© Аскельд А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

очь встретила Якоба криками и горьким дымом. Он окутывал задний двор, как наползающий на болота туман, и в нем мерцали такие же дикие огни. Якоб не до конца проснулся и сначала ничего не понял. «Глупый мальчик», – прошептал ветер и бросил под ноги кусок обгоревшего вороньего знамени.

Горт стонал. Красный зверь накинулся на замок – трещали дерево и раскаленный камень, повсюду сновали неясные тени. Якоб натужно закашлял и закрыл рот рукавом ночной рубашки. Помедлив, ступил босыми ногами на снег и тут же угодил во что-то скользкое и теплое. От запаха гари мутило, а голова кружилась – вечером лекарь давал сонное молоко. Якоб наклонился, протянул вперед растопыренные пальцы – и поднял с земли конец тонкой кишки. Такие же вываливались из нутра людей, которых крестьяне приводили в Горт на Урбон. Пар поднимался над свежей требухой, кровь собиралась в жертвенные чаши, и Якоб вспомнил солоноватый привкус на языке.

Вот только Урбон давно прошел.

Якоб взглядом проследовал за натянутой кишкой и, подойдя ближе, узнал в лежащем человеке одного из отцовских воинов. Рыжий Боред смотрел удивленно, будто не мог поверить, что кто-то его одолел. Когда Якоб перед сном выглядывал в окно, Боред стоял в карауле, отхлебывал из фляжки и хохотал, радуясь грядущей войне. «Весной, не раньше» – так сказал отец плачущей матери. Однако, судя по всему, тацианцы решили иначе. Кто-то распорол Бореда – от грудины до паха, и все внутренности оказались посреди снега и грязи.

Раздались цокот копыт и дребезжание сбруи – из клубящейся дымной завесы вырвалась перепуганная лошадь и понеслась прямо на Якоба. Он едва успел отступить, поскользнулся и упал, приложившись подбородком о камни. Рот тут же наполнился кровью. Грива у лошади горела, всадник, застрявший ногой в стремени, безвольно волочился по земле и бился головой о камни.

Следом показались двое: один бросился за лошадью, другой, заметив Якоба, приблизился и поднял его за ворот. Черные глаза мужчины обезумели, рот скривился, по серой одежде расползлись уродливые темные пятна.

– Поднимайся обратно в башню, запрись и никого не впускай. Живо! – и Вальд, один из двенадцати теневых воинов отца, толкнул Якоба в грудь и побежал дальше.

Якоб помотал головой, хотя никто на него уже не смотрел, и прикрыл глаза, пытаясь справиться с дурнотой.

Ветер плюнул в лицо снежной крупой и пробрался под тонкую ткань. Плащ и сапоги остались в комнате лекаря, но Якоб не хотел за ними возвращаться. Надо найти отца. Его знобило – лихорадка забрала все силы из хилого тела, и матушка велела не выходить на улицу еще несколько дней. Она сидела с ним весь вечер, рассказывала сказки – жуткие, такие ему всегда нравились. Но когда Якоб проснулся, стул ее пустовал, а очаг давно погас.

Предчувствие беды скрутилось внутри, вцепилось в кишки раззявленной пастью, и Якоба вырвало желчью.

Шатаясь, он с трудом двинулся вокруг башни. Руки тряслись от страха и холода. Раньше Якоб воображал себя воином, гордо несущим родной стяг над поверженными врагами. Рядом с ним были брат и отец, и они втроем, смеясь, праздновали множество побед. Он грезил битвами, хотя Норвол говорил, что его младший сын не создан для меча. Вероятно, говорил правду. На деле все оказалось хуже, чем в мечтах, и сейчас Якоб обмирал от ужаса.

Ему захотелось помочиться, но остановиться и сделать свое дело он не решился. Боялся, что так и упадет в снег со спущенными штанами, а подняться не сможет. От мысли, что его, замерзшего, найдут в таком виде, опять сделалось дурно. Якоб вспомнил вспоротое брюхо Бореда, и живот снова скрутило – пришлось согнуться и отплеваться. Лоб покрылся испариной и горел. Может, стоило послушаться Вальда? Но Якоб тут же отругал себя за трусость.

Отец говорил, что Горт возводили вороны сильнее их – настоящие исполины, чьи крылья закрывали половину неба, а крик разносился над лесами на многие мили. Люди уважали птиц, и те, в свою очередь, платили добром – защищали земли от неприятелей и воинов, порожденных семенем Слепого бога. Древние перевертыши приносили в когтях валуны, усыпающие склоны Трех сестер, и стены Горта росли, превращаясь в гладкий монолит. Надежный замок, воронья цитадель.

– Это наш дом, и ни одному врагу не взять его ни измором, ни мечом, – говорил Норвол, и Якоб верил ему – до сих пор. Но, вероятно, в мире существовали вещи более страшные, чем сталь, только отец об этом не знал.

Закричали в обожженной тьме колокола – Якоб знал их язык, и сейчас они сообщали о беде. Вслед за ними раздалось пение – высокий голос выводил один завет за другим, и Якоб зажмурился, услышав знакомый мотив. «Только не сейчас, – подумал он, – боги, только не сейчас». Призыв накатывал волной – жар окутывал ноги и руки, чтобы потом уступить место боли. Натягивались мышцы, скручивались суставы, ломались кости – и через минуту срастались вновь. Рвалась кожа, сердце стучало все быстрее, быстрее, разгоняя шумящую в ушах кровь. Он с трудом переносил это, будучи здоровым, а вместе с лихорадкой мог не выдержать.

Якоб всегда смотрел на свою тень, чтобы не потерять сознание, – так советовал Генрих, любивший полеты гораздо больше брата. Только не на руки и не за спину, чтобы не обделаться от ужаса. Тень обращалась первой, и ее безмолвный танец завораживал. Генрих всегда был рядом, держал за руку – по привычке Якоб протянул ладонь, но нащупал только скользкий камень. Его тень между тем растянулась, задергалась, сделалась шире, потом длиннее, ступни словно обожгло огнем – и все тут же оборвалось, схлынуло. Якоб повалился в снег, потряс головой – дан[1] продолжал петь, только ничего не изменилось. Он остался мальчишкой и не на шутку испугался – вдруг боги услышали его и отняли силу, которую сами же и подарили?

Надо найти отца.

Якоб вывалился из-за угла, снова упал и попытался встать на четвереньки. Пальцы на ногах онемели от холода, руки покраснели и опухли. Песня дана оборвалась, и Якоб поднял глаза.

Здесь было светлее: передний двор превратился в горящую каменную яму. Люди, еще стоявшие на ногах, боролись друг с другом в дымовой завесе – не понять, кто нападает, а кто защищается. Их смертельный танец сопровождали крики, лязг и кровь – ночь наполнилась ею, как чаша, и Якоб втянул носом железный запах. Дым окутывал фигуры призрачными плащами и не позволял рассмотреть нашивки. Те, кто проиграл, лежали в тающем снегу – их было куда больше. Якоб дополз до перевернутой на бок телеги и замер. Зубы стучали, язык распух и едва ворочался.

Ступени слева вели в винный погреб, и оттуда доносился жалобный детский плач. Справа ржали лошади, запертые в стойлах. Якоба затрясло, и он подумал, что сойдет с ума от страха.

Надо найти отца.

Отсюда виднелись колокола. Они высовывали длинные железные языки и продолжали молить о помощи. Но вокруг на многие мили были только снег, ночь и враждебные горы, а до ближайшего воеводства – два дня пути. Никто не придет. Зачерпнув пригоршню снега, Якоб обтер лицо. «Думай», – приказал он себе.

Ворота распахнуты, но через двор ему не перейти – и на ногах-то держался с трудом, – и первый, кто его увидит, сразу же узнает. Якоб мог ползти – он уже косился на погреб, откуда узкий коридор, петляя, вел в нутро Горта. Но ребенок продолжал плакать и мог выдать и себя, и Якоба. Башня над ним была захвачена в огненный плен, и деревянная обгоревшая труха сыпалась на землю. Оставался один путь.

Якоб нашарил под рубашкой перо и с трудом сжал замерзшими пальцами. Пусть боги решат его судьбу. Он уже собрался покинуть свое укрытие и двинуться вперед, но его остановил свирепый крик:

– Что ж вы делаете?

Якоб выглянул. Спиной к нему, занося шестопер для удара, стоял Тит Дага – вассал отца, его названый брат и друг. Алый плащ воеводы порвался и обгорел, но серебряный ворон уцелел. Тит приехал на встречу с кронпринцем среди прочих гостей, более того, именно он охранял его в пути от границы с Мегрией до самого Горта. Якоб пытался увязаться следом за ним – ему прежде никогда не приходилось бывать дальше Равнскёга, древней пущи. Но отец не пустил. Жена Тита, Вела, приехала на прием и была добра к Якобу – он помнил цветочный запах ее духов и мягкие руки. Она привезла с собой дочь – темноглазую кроху, человеческого детеныша. Отец говорил, что ребенок чудесный, но Якоб решил, что ему просто не хочется обижать давнего друга. На его взгляд, девочка была безобразной и чересчур крикливой.

Тит сражался с неприятелем в одиночку.

– Что ж вы делаете? – повторил он свой вопрос и шагнул вперед. Якоб закусил кулак, когда услышал хруст костей. Тяжелое дыхание со свистом вырвалось из проломленной грудины.

Тит отступил в сторону и покачнулся. Якоб испугался, что мужчина уйдет или, хуже того, ранен и умрет раньше, чем он найдет отца.

Он поспешно выполз на свет, вцепился в тележный борт и с трудом поднялся на ноги. Тит хрипло дышал и все вытирал рукой лицо, бормоча что-то невнятное.

– Где мой отец?

Тит вздрогнул и обернулся – Якоб увидел лицо, покрытое копотью и кровью. Темная борода Тита дымилась, и через голову тянулся безобразный, в палец шириной, ожог. Обычно приветливое, теперь выражение его лица сделалось звериным – сейчас Дага напоминал монстра больше, чем гравюры в книгах наставника Пельца. От неожиданности Якоб отшатнулся, и взгляд его сместился на умирающего. Тени скользили по бледному лицу, и пепел, кружась, осыпался на развороченную грудь. Но воин был еще жив. Скорее почувствовав, чем увидев Якоба, повернул к нему лицо – и пламя осветило зеленые глаза. Живот сделался тяжелым, будто в него разом насовали горячих камней. По ноге потекло что-то теплое, и Якоб со стыдом понял, что обмочился.

Он попятился, оскальзываясь в кровавом снегу. Но воевода, глянув ему за спину, поспешно шагнул вперед.

– Нет. – Тит сделал еще шаг и протянул испачканную в вороньей крови руку. – Якоб, нет! Идем со мной, Якоб!

Двор снова закружился, и Якоб упал. На этот раз он был уверен, что уже не сможет подняться. «Какая глупая смерть», – успел подумать он, и тут же раздался истошный крик. Тит остановился – его шестопер угрожающе блестел в отсветах пламени.

– Нет, – повторил он, – пожалуйста!

Лишь когда его рот закрыла грубая холодная рука, Якоб понял, что все это время кричал он сам.

– Нам пора.

Запахло требухой, кострами и хвоей – и мир Якоба погрузился во тьму.

Иногда Якоб приходил в себя и тогда видел, как мимо проносилось снежное поле. Мертвый багульник протягивал сухие руки-ветви к небу, по бокам темными полосами тянулся лес. Свистел в ушах ветер, но больше не кусался – руки согрелись под чужим плащом. Однако ноги ниже колена растворились в пустоте. Якоб успел испугаться прежде, чем лихорадка снова отобрала его сознание.

Сон был короткий и тревожный, но яркий: Якоб летел над землей и видел скользящую тень от гигантских крыльев, которых у него никогда не было. Он был исполином и мог сражаться. Якоб торопился – внизу мелькали пастбища и деревни, крепости, замки и горы, и почему-то очень важно было преодолеть Совиный перевал, а там…

Отец склонился над ним и сжал в руках лицо. Похлопал по щекам, довольно хмыкнул и ударил снова, только сильнее. Якоб моргнул раз, другой, и лицо отца исчезло, оставив вместо себя Вальда. Над ними не было огненных всполохов – лишь зимнее небо, усыпанное звездами. Колокольный звон смолк, только шумел растревоженный подлесок и журчал Нест. Увидев, что Якоб жив и дышит, пусть и с трудом, теневой воин улыбнулся.

– Самое страшное позади.

Якоб не согласился с ним – ноги по-прежнему не двигались, сколько ни пытайся. Он резко сел, отбросил плащ Вальда и с облегчением увидел, что они на месте – только несколько пальцев потемнели. Сглотнул вязкую слюну и снова запахнул ткань. С этим можно разобраться позже. Жадно втянул носом свежий воздух.

– Где мой отец? Что произошло?

Вальд сидел на поваленном дереве и хмуро разглядывал пылающее над Гортом небо. Казалось, что кто-то проделал дыру в небесной ткани и острые шпили башен окрасились в золото и багрянец. Багряная ночь. Кожаный камзол Вальда покрывали царапины и дыры, а пряди темно-русых волос слиплись от крови и грязи. Дрожащими пальцами Вальд вытянул из-за ворота цепочку и долго рассматривал ворона. Вращал его, после поцеловал и спрятал под рубашкой. Вальд молчал, и это молчание было громче любых слов. Мужчина запрокинул голову, словно пытался найти ответ среди далеких звезд. Потом обернулся к Якобу и положил руку на оголовье меча. Черный клинок Норвола – Вальд спас и его.

– Когда мы вернемся назад? И где… – Тут голос подвел Якоба и сорвался. – Где все?

– Горт пал, – ответ Вальда звучал слишком спокойно для такой новости, – мне очень жаль.

Якоб увидел слезы в глазах воина и разозлился.

– Что значит – пал? Жаль? Почему мы ушли оттуда? А как же мой отец? Мама и брат? Мы должны вернуться! Я вернусь сам, если ты трусишь, – лицо его вспыхнуло от гнева. – Где твой конь?

– Они умерли еще до того, как я нашел тебя, Якоб. Король Стеврон нас предал. Его сын напал ночью и сам открыл ворота подоспевшим войскам. Вот. – Вальд что-то достал из-за пазухи и развернул синее полотно. Рысь Мегрии равнодушно посмотрела на Якоба.

Якоб ударил Вальда по руке, и знамя, подхваченное ветром, ринулось прочь. Его семья была мертва, какое ему дело до жалкой тряпки! Его семья умерла. Якоб сжал голову, и гнев заклокотал в нем.

– Все равно мы должны вернуться, – упрямо повторил Вальду, который поднялся на ноги и теперь нервно озирался. Снег еле слышно хрустел под его осторожными шагами. – Мы должны защищать Горт – пусть даже умрем, не страшно. Ты обещал сражаться за меня, за всех нас! Ты давал клятву.

– Я давал клятву, – не стал спорить Вальд, – и я сдержу ее. Я буду защищать Шегеш, мой князь. Но наш дом утерян. Нас убьют сразу же, стоит покинуть этот лес. К счастью, у меня есть другой план.

Якоб не успокоился, но замолчал. Отец называл Вальда толковым и надежным парнем и поставил во главе дюжины теневых воинов, своей личной охраны. Он дал ему испить вороньей крови перед ликами богов и принял клятву под сенью Равнскёга. Если у Вальда есть план, значит, еще не все пропало.

Вальд еще раз огляделся по сторонам и присел рядом. От него пахло дымом и ржавчиной, а еще – страхом. Он пропитал Вальда так, как если бы был признаком тяжелой болезни – гноем, сочащимся из ран. Струпьями, отравляющей воздух вонью. Вальд молчал слишком долго, и Якоб всматривался в его искаженное мукой лицо. Воин словно боролся с чем-то, причинявшим ему страдания. А после, закрыв глаза, едва заметно кивнул, будто соглашаясь с самим собой.

Помедлив, Вальд достал фляжку, открутил крышку и поднес к губам Якоба. В нос ударил резкий запах забродивших ягод.

– Выпей. Вино согреет и уменьшит боль. Все будет хорошо. – Вальд криво улыбнулся, но взгляд его при этом остался колючим, как зимний ветер.

Якоб прежде никогда не пил – Норвол говорил, что он слишком мал для взрослого стола. Вино оказалось кислым и обожгло гортань, но Якоб послушно сделал пару глотков. Зажмурился, помотал головой и едва удержался от того, чтобы натолкать в рот снега. Выступили слезы, но в груди потеплело.

– Ну и гадость. – Голос осип, и Якоб закашлялся. – И куда мы отправимся дальше?

– Каждый своей дорогой.

Вальд ударил его так, что щека загорелась, а сам Якоб опрокинулся в сугроб. От неожиданности он не понял, что случилось, а когда захотел сесть, на грудь ему опустилась нога Вальда. Деревья шептали, полные злорадства, звезды равнодушно смотрели на него с холодного зимнего неба.

– Тсс. Полежи, юный княжич. Отдохни, соберись с мыслями. Посмотри вокруг и скажи мне, что ты видишь?

Якоба трясло от жара и гнева, он ощупал лицо и с ужасом понял, что по щекам текут слезы – не кровь. Неужели отец и Генрих тоже плакали перед смертью? Вряд ли. Они были воинами – настоящими мужчинами, достойными стали, и наверняка ушли в другой мир так же гордо, как держались при жизни. А он, Якоб, – слабый птенец, оставшийся без гнезда.

– Не хочешь говорить? Ну так я расскажу сам. – Вальд убрал ногу, наклонился и, сдавив лицо, заставил его смотреть в сторону Великаньих гор. Его пальцы пахли кровью – но не человеческой, а вороньей. Якоб ударил его по руке и получил еще одну пощечину. – Там – твои враги. Король Дамадар молод и горяч, но и он понимает, что против Мегрии и империи ему не выстоять. Да даже если бы он согласился пригреть тебя – горные племена сдерут с нас шкуры живьем еще по пути в Веребур. А их колдуны сделают из тебя чучело. – Видимо, Вальд увидел, что Якоб плачет, потому что голос его смягчился. – Куда ты пойдешь, мальчик? Одинокий и без магии.

– Ты принес клятву, – просипел Якоб. Ему казалось, что он еле шевелит опухшими губами. Тело горело, сознание готовилось соскользнуть во тьму. – Защищать меня и мой дом, пока ты жив.

Вместо ответа Вальд снова повернул его лицо, и на этот раз Якоб увидел зарево над черным замком. Колокола заголосили снова, только теперь язык их изменился – они говорили о победе.

– Твоего дома больше нет. Вальравны погибли. Можешь мне поверить, теперь вас будут преследовать везде – до самой Орракутты. Пойми, – Вальд пригладил его встопорщенные волосы отеческим жестом. – Если этого не сделаю я, смогут другие. Они надругаются над твоим телом, пока ты будешь еще жив. Генриху выкололи глаза, а сердце твоего отца вырвали, пока он дышал.

– Уж не ты ли это сделал? – Якоб вцепился ногтями в шероховатые пальцы Вальда. – Думаешь, они пощадят тебя?

– Я человек, – Вальд указал пальцем сначала на себя, а потом на него, – который принесет голову последнего наследника. Думаю, что к утру цена за тебя вырастет, но мне хватит помилования. Я буду защищать их, Якоб. – Вальд обвел руками поле, лес и даже уродливую громаду гор. – Я помогу им – всем, кто переживет эту ночь. Но для начала ты должен помочь мне. Пожертвуй собой – и ты спасешь тех, у кого еще есть надежда.

– Это кого? Тебя? Ты лгун, и ты знаешь, что бывает с теми, кто предает воронью кровь. – Якоб собрался и плюнул прямо в бледное лицо. – Ты будешь проклят навеки, Вальд Теодей.

Лицо Вальда потемнело, и его руки сдавили горло – сильнее и сильнее, и ночь сделалась еще чернее. Он пыхтел и все бормотал какие-то ненужные слова, в то время как мир Якоба вспыхивал, чтобы угаснуть навсегда. Якоб брыкался, но рубашка путалась и мешала ногам достать Вальда – да и какой вред мог причинить он, тщедушный ребенок, взрослому мужчине? Шершавые пальцы Вальда нащупали перо и сорвали его с груди. Якоб хотел закричать, но голос ему больше не принадлежал. Ногтями он вцепился в кожу Вальда, потом протянул руки к его лицу – белой точке, плавающей в темноте. Вальд громко всхлипнул – он что, решил рыдать? «Дохляк, – подумал Якоб с ненавистью. – Так долго возится. Лучше бы отрубил мне голову».

Видимо, такая же мысль посетила и Вальда, потому что он внезапно сполз, не говоря ни слова. Его пальцы больше не давили на горло, и все же Якобу казалось, что они навсегда остались висеть на его шее. Попытался втянуть воздух и захрипел.

И тут Вальд закричал – пронзительно, истошно, коротко. Что-то хрустнуло и забренчало, а потом так же внезапно затихло. Голова кружилась, и мир носился вокруг Якоба, слепившись в одно размытое пятно.

– Что… ты… что ты там… – с трудом выдавил Якоб. Задышал носом часто и глубоко и с удивлением различил запах мокрой шерсти. Что-то влажное уткнулось ему в лицо, обдав жарким дыханием.

«Волки, – подумал Якоб. – Или медведь – их много развелось здесь за последние годы».

– Ко мне, Туша, бегом!

Голос был глухой и говорил странно – понадобилось время, чтобы он узнал гортанный язык горцев. Снег захрустел под ногами незнакомца, и Якоб попытался отползти прочь. Сейчас смерть от руки Вальда казалась благословением.

– Куда ты торопишься, птенчик? – Огонь обжег его лицо, и Якоб с трудом разглядел темную грузную фигуру и меха, волочившиеся по снегу. И торопливо зажмурился. – Мы с тобой еще не познакомились.

В следующий раз, когда Якоб открыл глаза, на него пристально смотрел каменный наконечник стрелы.

лач ребенка сбросил оцепенение с Тита, и он удивленно посмотрел на сверток в своих руках. Посмотрел – и тут же зажмурился. Все плыло перед глазами. Сколько он простоял вот так, под замковой стеной, судорожно сжимая хрупкое тело, Тит сказать не мог. Не помнил, как добрел сюда через двор и почему его никто не тронул. Возможно, к тому времени все были мертвы. Тит оглядел двор – изгаженную мертвую утробу Горта. Кишки серыми змеями расползлись по красному от крови снегу, повсюду разбросало деревянные обломки и каменную крошку. Люди и вороны. Слишком много людей и воронов. На Тита с недоумением уставился Генрих: одной рукой княжич держал меч, другой тянулся к перерезанному горлу.

Так, оцепенев и глядя в темные провалы на месте вороньих глаз, Тит простоял до очередного боя колоколов.

Они сообщали о победе. Тит поднял голову – над двором, приветствуя мертвецов, взвился стяг Мегрии: рысь оскалилась на него с синего поля. Чуть помедлив, к нему присоединилось знамя императора Небры. Стены Горта высоки – отсюда Тит видел только мелкие темные фигуры, суетливо носящиеся взад-вперед. А они, без сомнений, видели его.

Девочка продолжала кричать, и Тит наконец решился взглянуть на нее. На черной ткани крови не было видно, зато она окрасила светлую рубашку дитя и крошечное лицо. Кровь уже запеклась, но вся правая сторона превратилась в один сплошной ожог. Из уцелевшего глаза текли слезы. Тит облизал горькие засохшие губы и помолился всем богам, которых знал. Его знобило.

«Надо найти лекаря», – подумал Тит, но заставить себя сдвинуться с места не смог. Отсюда был виден труп вороньего замка: обугленный, обглоданный, он походил на дикого зверя, загнанного в ловушку и скорчившегося в предсмертной агонии. Вороны были мертвы, и Горт сдался.

Темные окна выжидающе смотрели на Тита: «Ты тоже нарушишь свою клятву?» Титу нечего было ответить – ему, в отличие от Горта, теперь было ради чего жить.

– Моя Рунд… – Его пальцы оставили темную дорожку на влажной от слез и крови детской щеке. – Мое дорогое дитя. Прости меня, Рунд.

Едва ли девочка его слышала – один ее вопль тут же перерастал в другой, еще сильнее и громче. Она торопилась выдать их, и Тит уже сам хотел, чтобы его схватили.

В дыму сновали тени. Их осталось мало – Тит насчитал не больше двух десятков. Те, кого смерть пропустила в эту ночь, покидали Горт. Желание жить выталкивало их за распахнутые ворота, где они ныряли в предрассветный сумрак – и он не мог их винить. Нужно уметь проигрывать. Тит хотел последовать за ними, но Рунд требовался лекарь. Наклонившись, Тит подобрал шестопер.

Снег и мусор хрустели под ногами, чужие волосы цеплялись за сапоги, и со всех сторон за ним с укором следили глаза мертвецов. Он почти слышал шепот из раззявленных ртов. «Ты жив, а мы нет». Тит осторожно перешагивал через тела, хотя им было все равно – топчи не топчи. Воздух отяжелел. Слишком много крови – Титу казалось, что она просачивается внутрь и набухает там, как гнойник. Он прошел мимо тлеющего остова башни и с трудом подавил желание броситься туда на поиски костей, крепче прижал к себе Рунд и сжал зубы.

В дальнем конце двора, сгорбившись, голосила старуха – обнимала руками чью-то отрубленную голову и торопливо молилась. Титу захотелось подойти и сломать ей шею, затолкать в ее беззубый рот каменное крошево – что угодно, лишь бы она замолчала. Вместо этого он двинулся на задний двор. Охраняемые покойниками ворота так и остались распахнутыми. Тит поддел ногой чужой меч, и тот с дребезгом отлетел в сторону. Рыжий воин удивленно посмотрел на него остекленевшими глазами.

Нужная башня уцелела. Кто-то бросил дверь открытой, и пол покрылся тонким слоем снега. На нем отчетливо виднелись чужие следы – слишком большие для сухощавого старика-лекаря. К несчастью, они вели и внутрь, и наружу, и было непонятно, есть внутри кто-то или нет.

Тит боком протиснулся в коридор и остановился, прислушиваясь. Здесь пахло дымом, как и везде.

Спиной почувствовав чей-то взгляд, Тит резко обернулся и поймал на себе взгляд королевского воина. Синий плащ взлетал за его спиной, подхваченный ветром, и царапины змеились по позолоченным доспехам. Абнер привел с собой не больше сотни мечников, но среди них не было ни одного из золотой армии. Тит провел с ними пять дней и шесть ночей и точно мог сказать, что его окружали только собственные люди и мегрийцы в серебряной броне. Мужчине, стоявшему перед ним, неоткуда было взяться. И все же он находился здесь и терпеливо дожидался дальнейшей реакции Тита.

Заметив, что тот не торопится убегать, воин благожелательно улыбнулся. Снял шлем и не спеша обтер лицо. Невысокий, темноволосый и темноглазый, он годился Титу в отцы. Рунд закричала, а после затихла, впав в болезненное полузабытье.

– Если вы ищете лекаря, то мы отвели его в башню к королю. Его величество послал за вами, – спокойно сообщил мужчина и протянул ему широкую грязную ладонь. Меч при этом остался в ножнах, что совершенно сбило Тита с толку. – Ваша дочь? Наверное, пострадала в пожаре. Мне очень жаль.

И сукиному сыну правда было жаль – Тит видел искренность во взгляде. Он пошевелил губами, но так и не смог произнести ни слова в ответ. Может, вообще онемел и больше никогда ничего не скажет? Так было бы лучше. Тит крепче прижал к себе тщедушное детское тело – даже сквозь ткань плаща ощущался исходящий от него жар.

– Она обязательно поправится. Вам нечего бояться – тацианские лекари творят чудеса. Мы привезли одного из них с собой, чтобы помочь раненым. На тот случай, если замковый лекарь не справится, конечно.

Раненым? Тит решил, что воин сошел с ума. Сам он не видел во дворе раненых – только мертвых.

– Будет хорошо, если оружие вы оставите здесь, – вежливо, но настойчиво попросил воин. – Меня зовут Вигго Натал, я командир правой золотой руки. Пойдемте со мной. Пойдемте. Вашей дочери нужна помощь. Вы, должно быть, ничего не поняли – его величество объяснит все куда лучше меня.

Не понимая толком, что делает, Тит обронил шестопер и послушно последовал за Вигго. Во дворе живые торопливо собирали мертвый урожай: и воины, и уцелевшие в бойне слуги поднимали останки и сгружали их на носилки и тележки. Над стенами в серое рассветное небо устремлялись клубы черного дыма. Проходя мимо выломанных главных ворот, Тит увидел за стенами Горта огромные погребальные костры, испускающие запахи горелой плоти и паленого волоса.

– Нам сюда.

Вигго провел его знакомой дорогой к башне, в которой обычно останавливался Тит – обычно, но не в этот раз. Лучшие спальни – рядом со своими покоями – Норвол подготовил для высоких гостей, а Тита попросил разместиться в дальней деревянной пристройке. Воевода не возражал: в ней не так шумно, и Вела могла спокойно кормить и укладывать Рунд. Да и князю было важно получить благосклонность короля – его сын, кронпринц Абнер Стравой, ехал, чтобы закрепить договоренность. Весной ожидалась новая война. После нее король Стеврон обещал сдавить своими руками идунов и проложить путь на запад, к Трем сестрам. Когда Норвол рассказывал об этом Титу, глаза его лихорадочно блестели.

«Не к добру, – подумал тогда Тит. – Лишняя война – лишняя кровь».

Но вслух ничего не сказал. Может быть, зря.

В каменных коридорах не горели факелы, но чем выше поднимались воины, тем становилось светлее. Над Равнскёгом загорелась алая полоса. Она становилась все шире и шире, и к тому времени, как они дошли до княжеской спальни, кровь затопила полнеба и первые солнечные лучи заплясали по темному камню.

– Отдайте ее мне. Даю вам слово, с ней ничего дурного больше не произойдет.

Тит успел напрочь забыть о Вигго и удивленно посмотрел на протянутые руки. Рунд захныкала и, едва очнувшись от обморока, снова завопила.

Дверь позади них распахнулась.

– Его величество ждет вас.

Улучив момент, Вигго поспешно забрал у Тита дочь и тут же исчез за поворотом. Противный дребезжащий звук его доспехов становился все тише и тише, в то время как сам Тит рассматривал Гарольда, одного из ближайших воинов Норвола. На том был все тот же серый плащ, и вышитый серебряными нитями ворон расправлял свои крылья на широкой груди. Гарольд улыбнулся Титу и отступил в сторону, давая дорогу.

– Прошу.

Абнер сидел за массивным столом князя и перебирал бумаги. Часть из них лежала в беспорядке на полу, другие юноша сжигал в разведенном камине, и огонь жадно пожирал исписанные Норволом пергаменты. Ставни были плотно закрыты, и Титу понадобилось время, чтобы рассмотреть: здесь, в спальне Норвола, стояли все теневые воины. Все, кроме зарубленного им Неода и Вальда, уведшего с собой княжича. Если тот сохранил верность князю, то все будет хорошо. Но если поступился своими клятвами, как и его братья… Тит вновь увидел широко распахнутые зеленые глаза Якоба, страх и ненависть. Мальчик ничего не понял.

Тит оглянулся. Гарольд прикрыл дверь и стал рядом с ней, сложив руки на груди. Полог рядом с кроватью был плотно задернут.

– Да, Тит Дага. Проходи.

Абнер приглашающе указал на стул, но Тит остался на ногах. За те несколько часов, что они не виделись, кронпринц побледнел еще больше. Светлые глаза лихорадочно блестели на узком скуластом лице, темные вьющиеся волосы в беспорядке разметались по плечам, а вокруг рта запеклась кровь. Ему было плохо. Тит слышал, что недуг сразил сына короля Мегрии еще в раннем детстве. Стеврону не повезло с наследниками: королева умерла первыми и последними родами, и вся надежда оказалась в хилых руках младенца. Инге болезнь обошла стороной, но власть в Мегрии передавалась женщинам, только когда не оставалось другого выхода. Не в пример империи, где ценилась сила – и не важно, кто ею обладал.

Левая рука принца держала бумаги твердо, но правая мелко тряслась. Абнер заметил пристальный взгляд Тита и убрал ее под стол. Титу не понравилась кривая улыбка, которой он при этом его одарил.

– Ваше величество? – Голос Тита прозвучал сипло, и он попытался откашляться. – Мне сказали, что меня ждет король.

– Тебе не солгали. Я бы на твоем месте присел. – Абнер снова показал на стул. Тонкие пальцы его были перепачканы в засохшей крови. – Столько новостей ни одни ноги не выдержат.

Тит на стул даже не взглянул.

– Мою жену убили ваши люди. Они напали на Генриха на моих глазах. Где князь и княгиня? – Он почувствовал, как в нем закипает гнев, и его руки затряслись так же, как рука Абнера. Улыбка кронпринца тут же сползла, уступив место скучающей гримасе. – Что произошло?

– Что произошло, что произошло. Ты вроде бы умный человек, и покойный Норвол тебя хвалил-расхваливал. Лучший мечник, умнейший воевода! Может, ты и впрямь умный, но говоришь как тупой. – Абнер позволил себе смешок. – Эй, Гарольд, будь любезен, открой окно.

«Покойный Норвол».

Гарольд послушно подошел и снял со ставен тяжелый засов. Ветер осторожно прокрался в комнату – тут же запахло гарью, стали слышны крики и треск сучьев в огромных кострах. Мост был опущен, и по нему через ров мертвых отправляли в их последний путь. Над распахнутыми воротами, закручиваясь и сверкая в лучах рассвета, один над другим реяли стяги империи и Мегрии.

– Видишь, я даже похоронить их решил согласно дурацким обычаям. А ведь мог отрубить головы и украсить ими всю стену вокруг Горта – за предательство и пособничество в покушении на кронпринца, который – осмелюсь заметить! – явился сюда на переговоры. За жену извини, – принц прикрыл глаза и потер переносицу, – этого в моих планах не было. Мне жаль. Можешь не верить – действительно жаль. Я не хотел, чтобы она умерла. Но воины… – Абнер пошевелил пальцами и презрительно скривился, – любят насилие. Кому, как не тебе, это знать. Закрой окно, Гарольд. Холодно.

В спальне было душно, но Абнера трясло все сильнее – он сам подбросил в очаг дрова и выпрямился.

– Сядь на этот проклятый стул, или я распоряжусь приколотить к нему твою тощую задницу. Где твоя дочь? Она жива?

Тит стиснул челюсти, но взял верх над своей гордостью и осторожно опустился на черный бархат. Теперь их с Абнером лица оказались на одном уровне, и принц заметно успокоился.

– Она пострадала. В пожаре. Не знаю, выживет ли. Ее забрал ваш командир, Вигго…

– Натал, да. Я привез с собой лекарей, они сделают все, что потребуется.

– Он говорил об этом.

Повисла пауза. Тит оглянулся – эти теневые воины, лучшие из лучших, ловкие, текучие, словно вода, преклоняли колени вместе с ним в сыром осеннем лесу. Они пили из одной чаши, произносили одни и те же обеты. Многих он считал своими друзьями. Тит обратил внимание, что трое из них переместились ближе к укрытой за балдахином кровати. Абнер истолковал его взгляд по-своему.

– Гарольд, Хоук, Хед – останьтесь. Остальные могут уйти. Этот человек не опасен.

Тит и впрямь ослабел, таким уставшим он не чувствовал себя давно. Его руки лишились последней силы, как только у него забрали девочку, – и ярость, которую он испытывал, очень быстро погасла. Ему хотелось забиться подальше в угол. Пусть даже его отправят в темницу – без разницы. Вот только, закрыв глаза, Тит видел лицо Велы, страх в ее распахнутых глазах и кровь, смертельными узорами изрисовавшую бледную кожу.

– Я отправил на тот свет двоих воинов серебряной руки, – глухо сообщил он Абнеру. Тот не удивился.

– И поделом. Если бы не ты, их казнил бы я. Трогать женщин и детей – последнее дело. – Тит вздрогнул. – В конце концов, мы должны давать шанс всем, прежде чем их вешать. Конечно, исключения есть всегда. Честно говоря, Дага, я думал, что ты ринешься спасать этого вороненка – Якоба, самого младшего из Наитов. Куда он делся, ты не знаешь?

Светлые глаза принца смотрели пристально, и в них не было сомнений или неуверенности. Он точно знал, что делал. Тит покачал головой.

– Ладно. Я рассчитывал на другой ответ, но люди, отправленные в погоню, обязательно его отыщут. Шегеш не так велик, а через горы ему не перейти. Тени говорят, что среди них нет какого-то Вальда – возможно, он взял миссию по спасению на себя. В любом случае, Дага, как я уже и говорил, мы должны давать шанс всем. Это я о тебе. – Абнер снова улыбнулся окровавленным ртом. – Все очень просто.

– Вы говорили о предательстве.

– Вы говорили о предательстве, ваше величество, – пропел Абнер и постучал себя по голове. – Здесь нет короны, но – можешь на меня полностью положиться – перед тобой сидит сам король Мегрии. Видишь ли, за прошедшую ночь очень многое изменилось.

С этим Тит не мог не согласиться.

– А как же Стеврон?

Абнер поднял с пола два кубка и потянулся к кувшину – Тит заметил, что рука его перестала дрожать. Налив вина, Абнер придвинул один из кубков Титу.

– Думаю, что мой драгоценный отец почил еще вчера. Сам понимаешь, новости в эту глушь доходят с опозданием, но и тут можешь мне поверить – вчера, не сегодня. Стоило мне покинуть Амад, как люди взбунтовались против своего правителя. Я, конечно, ничего не видел, но готов биться об заклад: Совет Десяти снял голову моего отца и насадил ее на пику прямо над главными городскими воротами. Отвратительно, должно быть, – глядеть после смерти на страну, которая тебе больше не принадлежит, – пригубив из кубка, Абнер скривился. – Ужасное пойло. Вчера на ужине подавали куда лучше.

– Это подстроил ты, – Тит неприязненно посмотрел на юношу и решил отбросить незаслуженные титулы, – убил родного отца. – Может, он его даже казнит за дерзость.

Но Абнер сделал вид, что ничего не заметил, и удивленно округлил глаза.

– Да ты и в самом деле дурак. Я уже больше недели отсутствую в Амаде. Как бы я сумел одновременно и тут посидеть, и там бунтами руководить?

– Но ты убил Норвола и его семью. Этого-то ты отрицать не сможешь.

– Даже не собираюсь. Однако есть разница между «убил» и «защищал себя от нападения», ты не находишь?

Не дождавшись от Тита ответа, Абнер откинулся на спинку кресла и утер капли вина, оставшиеся на губах.

– Раз уж ты решил панибратствовать, давай говорить прямо – мой отец был дураком. Причем дураком в короне, а значит, дураком опасным. Это стало понятно, еще когда он пошел на Веребур. Помнится, все, чего он там добился, – это вид голого зада Дамадара да его загаженной юбки. Я слышал, он вывесил ее на самую высокую скалу вместо белого флага. – Абнер хохотнул. – Многое бы отдал, лишь бы увидеть выражение отцовского лица. Да что я тебе рассказываю? Дага, ты же ходил вместе с ним. Ну и как, скажи, тебе пришлось общение с веребурцами?

Тит помнил этот поход. Он состоялся еще до его свадьбы, но сразу после того, как Тит поклялся в верности Норволу и поцеловал его черный клинок. Князь поручил ему вести отряд под собственным знаменем: клинок-дага на черном фоне и рукоять – в когтях серебряного ворона. Как он собой гордился! Ему только исполнилось семнадцать, а он уже – командир войска, пусть и маленького. За верность Норвол подарил ему небольшой, но плодородный удел, а в жены отдал дочь старшего воеводы. Жизнь складывалась удачно, и война должна была принести славу. Но все получилось иначе.

– Ты знал, что твой князь и мой отец хотели объявить войну Тацианской империи? Можешь представить, что случилось бы, воплотись в жизнь хотя бы часть их грандиозных планов? Я спас всех. Ценой малой крови. Ее иногда нужно пролить во имя мира.

– Никто тебе не поверит.

– Никто? – Абнер прищурил глаза, выискивая что-то в бумажном хаосе. Его окровавленные пальцы сновали между пергаментов, пачкая все, к чему прикасались. – Старый подлец желал моей смерти. Он видел во мне угрозу – в своем собственном ребенке! Сначала хотел сослать меня на острова, чтобы я подох там среди вонючих дикарей. Но после ему пришло в голову куда более приятное и быстрое решение проблемы.

Абнер протянул бумагу, но Тит даже не пошевелился. Свечные блики танцевали на лице Абнера, лоб его покрылся каплями пота, крылья носа гневно раздулись. Кровь потекла изо рта по подбородку, но принц – или король, как он себя называл, – этого даже не заметил.

– Ты ел хлеб князя Норвола. А потом убил его. Разве так поступают честные люди?

– Честные люди, – фыркнул Абнер, – да кому они нужны? Открою тебе тайну, Дага: почти все они давно лежат в могилах. Честных людей хоронят чаще, чем лжецов и негодяев. Ты не знал?

Он нетерпеливо дернул рукой, но Тит сидел не двигаясь.

– Или ты хочешь к ним присоединиться? – Абнер щелкнул пальцами, и к ним приблизился Хед, выпучил свои рыбьи глаза на Тита и застыл в ожидании указаний. – Научи воеводу чтению.

Тит выхватил бумагу прежде, чем ладонь Хеда опустилась на его щеку. Абнер удовлетворенно кивнул. Тит придвинул к себе одну из свечей и нахмурился. Почерк был ему незнаком, но печать внизу принадлежала королю Стеврону – рысь с хищно раззявленной пастью. Слова бежали, бежали, бежали, и Титу казалось, будто он сходит с ума, потому что понимал все, о чем здесь говорилось. К большому сожалению. Закончив читать, Тит едва удержался от того, чтобы поджечь пергамент и позволить ему сгореть. Все это время Абнер сидел молча и наблюдал за ним – Тит чувствовал на себе его тяжелый немигающий взгляд.

– Это неправда.

Абнер пожал плечами.

– Отец был недалек от истины – его самодурство надоело многим. Я мог его сместить только одним способом, и я это сделал. Но, Дага, хочу, чтобы ты знал – я был верен ему до тех пор, пока он не решил, что зря породил меня на свет. Говорят, ты справедливый парень – так рассуди по справедливости. Если хочешь прочитать ответ своего князя, то вот он. – Юный король поднял другой пергамент, но Тит его не взял. Он, к своему стыду, верил Абнеру – отцеубийце, предателю и подонку. Но впервые ли Титу было падать так низко? – Если не хочешь, тогда перескажу коротко: Норвол согласился. Принять гостя под крышей своего дома, обогреть, накормить, а после предать смерти – каково? Честные люди! – Абнер фыркнул. Он хорохорился, и все же его волнение выдавали дрожащие губы и слезы – слезы! – блеснувшие в светлых глазах. Может, обман зрения и Титу почудилось?

Было во всем этом что-то такое знакомое – до щемящей боли в сердце, которое забилось чуточку быстрее при виде мук совести Абнера. Однажды Тит, связанный, сидел в похожей комнате, где под взглядом мятежного калахатского лорда ежился старший брат. Они договаривались о цене, которую брат все же решил заплатить. И Титу пришлось сделать свой выбор – так же, как Абнеру.

– Норвол никогда бы не стал убивать невиновного.

– Ну разумеется, – Абнер захохотал, – великий ворон, спаситель с чистыми руками, он не взял бы на себя мою смерть. Ах, ваше величество, какая трагическая случайность! Кронпринца на охоте распотрошил вепрь. Олень продел сквозь его высочество свои рога. Или он сам, напившись, неудачно выпал из седла. – Абнер, кривляясь, очень похоже изобразил голос Норвола. – К несчастью для моего папаши, мозгов от рождения мне было дано больше, чем ему. Император Небра решил, что дружба принесет ему большую выгоду, чем война. Сегодня ночью вороньи боги спали, и я воспользовался этим сном.

Тит подумал о дочери, которую унесли неизвестно куда. Возможно, к лекарю, а возможно – на костер. Он собственноручно отдал девочку Абнеру и тем самым вручил оружие в его окровавленные руки. Тит в упор посмотрел на своего нового короля и нахмурился.

– И что дальше? Почему я сижу здесь, а не копчу свои останки на костре вместе со всеми?

Его слова снова вызвали улыбку у Абнера. Он достал платок и утер им лицо, после чего глотнул вина и вздохнул.

– Я впервые в Шегеше и, признаться, не в восторге от этого языческого захолустья. Никогда не бывал здесь прежде и желал бы сделать это доброй традицией. Но оставлять завоеванные земли без присмотра не стоит, правда? Я хочу построить новый мир, Дага. Хочу изменить мир наших отцов, и для этого мне нужны хорошие мечники, все, кто принесет мне клятву верности. Они, – Абнер указал на теней, – уже согласились с предложением. Видишь ли, мертвые короли и князья имеют обыкновение забирать долги с собой в могилы. Живые платят куда охотнее. Да и клятвы – всего лишь ветер, сорвавшийся с губ. Боги не уберегут головы на их плечах. Как и твою.

– Хочешь купить мою верность? Или запугать?

Улыбка на бледном лице Абнера сделалась еще шире, обнажив окровавленные зубы.

– Я же неглупый человек, Дага. Ты честный малый, и таких, как ты, деньгами не купишь. К счастью, у меня имеются доводы посильнее монет – например, твоя дочь. Ты уже, конечно, понял, что я буду торговаться за ее счет. Убить не убью, но и увидеть ты ее не сможешь. Мне, знаешь ли, пришлись по душе воины-тахери – император любезно одолжил несколько десятков. Но этого слишком мало, чтобы остановить волну ненависти. И совершенно недостаточно, чтобы зачистить все земли. Ты же понимаешь, что моим первым указом станут не помилования? Так вот, – Абнер со стуком поставил на стол кубок, – Небра предложил мне обучать детей – наших детей. Настоящее войско из тахери – красота же, ну? Только подумай – третья рука! Ее не было ни у одного короля. Конечно, их набирают не в столь юном возрасте, но я могу вырастить твою дочь у себя под носом. Могу вложить в ее голову какие угодно мысли – и ты никак этому не помешаешь, потому что к тому времени станешь прахом. Но есть и другой вариант. Если хочешь знать, мне самому он больше по душе.

В горле пересохло, а язык прилип к нёбу, поэтому Тит не сразу смог вымолвить короткое:

– Говори.

– Я дам тебе семь лет – ни больше ни меньше. Семь лет твоя дочь будет жить в тени Горта и только потом отправится к тацианцам. Сам понимаешь, мне малышка нужна как гарант твоего повиновения. Но не переживай – там она вырастет умницей и красавицей, тебе на радость.

– И убийцей.

– Можно подумать, с тобой девочка станет придворной дамой.

– Я уже принес клятву воронам. Пусть Норвол мертв, но остальные живы – я буду проклят богами, если нарушу свои же обещания.

Абнер посмотрел на него так, будто Тит был несмышленым и капризным ребенком, не желающим понимать мудрость взрослых. А он, король, выступал в роли терпеливой няньки, вынужденной утирать сопливый нос и менять грязные пеленки.

– Дага – это ведь не родовое имя, а прозвище, так? Ты калахатец, даром что без косы – все равно видно. – Абнер ухмыльнулся, будто сказал что-то смешное. – Что калахатец делает в Шегеше, вдали от своей родины? Не можешь ответить? Ну так я скажу тебе. – Подперев голову рукой, новоявленный король продолжил, нарочито растягивая слова, которые, будто ножи, расковыривали застарелые раны на душе Тита: – Несколько лет назад в междоусобице, в сражении за лордство и корону, люди топили друг друга в крови. Отец шел на сыновей, сыновья – на отцов, а брат – на брата. Я тогда был еще дитя, а Стеврон замучился наводить порядки в ваших воинственных землях. И помню я, как один род исчез с лица Калахата. Весь – подумай только! – и за одну ночь! Замок сгорел, и все кости перемешались так, что никого и не узнать. Зато черепов оказалось на один меньше, чем должно было быть. Как думаешь, почему? Я считаю, клятвы нарушать проще, чем кажется. А у бумаг долгая память, Тит Дага.

Вне себя от злости и страха, Тит вскочил на ноги – следом за ним поднялся и Абнер. Он был ниже ростом и все же сильнее – за его спиной с клинками наготове стояли три клятвопреступника. «Погоди, – горько осадил себя Тит. – Вполне возможно, скоро ты к ним присоединишься. К их бесчестной братии». Абнер открыл было рот, но тут дверь распахнулась и на пороге показался щуплый слуга. Лицо его раскраснелось, он размахивал руками от волнения и разевал рот, как выброшенная на берег рыба.

– Ваше величество, там… Нест принес улов. Пойдите, поглядите сами!

Абнер снял со спинки кресла плащ и торопливо накинул его поверх камзола.

– Гарольд, Хед, давайте, за дело.

Полог отодвинули, явив Титу безмятежно лежащую чету воронов. Анели прижимала маленькие ладони к груди, ее черные густые волосы блестели на алых простынях. Порез на горле сочился черной кровью. Руки князя лежали вдоль тела, будто он и не думал сопротивляться – послушно открылся врагу, чтобы тот взрезал его грудь и раздвинул ребра. Отсюда Тит не мог видеть нутро Норвола, но представил, как внутри застыли змеиным клубком кишки, и его замутило. Почему не сработал ни один завет? Ответ лежал прямо перед ним, скрывался в пустой груди князя вальравнов – там, где когда-то билось его сердце.

Тит отвернулся и встретился взглядом с Абнером. Король коснулся пальцами губ.

– Вороны любили приносить жертвы, взывая к своим богам. Но они не одиноки – все мы чем-то жертвуем, не так ли? Совесть или ребенок, жизнь или смерть – выбирай. Я, со своей стороны, буду рад, если за спиной у меня будет такой человек, как ты. Подумай над моими словами, пока мы будем идти к реке.

На берегу столпились люди. Плотно прижимаясь друг к другу телами, одетыми в грязное тряпье, простолюдины без умолку переговаривались. Издалека они напоминали встревоженный пчелиный рой, и чем громче звучала их речь, тем шире становилась улыбка Абнера. Тит заметил, что многие ему кланялись: некоторые – учтиво, другие – неуверенно. Люди растерялись, и он растерялся вместе с ними.

Снег подтаял, солнце разогнало тучи и воцарилось на ярко-голубом небе, и Тит ощутил досаду. Разве может быть таким прекрасным день, следующий после кровавой ночи? Боги смеялись ему в лицо. Или спали, как сказал Абнер.

Они осторожно спустились с холма и подошли к зарослям, где на ветру засохшими стеблями тихо шуршал камыш. Он доставал Титу до пояса и все же не мог скрыть прибившийся к нему плот. Нест гневно шумел – злился то ли на них, то ли на мертвеца, посмевшего плыть по его бурным водам. И только самому покойнику было все равно – босой, он лежал, раскинув в стороны прибитые к бревнам руки, и спокойно смотрел на далекое небо. В груди его торчала стрела – там, где полагалось биться сердцу. Ее сестра-близнец подчеркивала смерть, сидя в животе. Красное оперение подсказывало, чьим рукам прежде принадлежали стрелы.

– Вот так сюрприз. – Абнер подошел к самой кромке воды, намочив подол тяжелого мехового плаща и сапоги. Грязь чавкала, хлюпала под его осторожными шагами. – Надо послать идунам подарок от моего имени, – и, обернувшись, внимательно посмотрел на Тита.

Тит ничего не ответил. Он сжал кулаки так, словно намеревался драться и отстаивать честь до последнего, хотя и не видел больше в этом смысла. Клятвы его осыпались сухой листвой, и сам он, замерев, надеялся пустить корни, стать деревом, символом бесчестья. «Ты позор, Тит Дага, – сказал он себе. – Трус, слабак. Никого ты не спас и всех погубил».

С ним соглашался, покачиваясь на плоту, последний из Наитов.

Тит посмотрел в глаза Абнеру – тот внимательно следил за ним. Гадал, когда же он, верный воевода, начнет плакать, стенать, умолять о пощаде или биться в истерике. Может, даже бросится обнимать мертвое щуплое тело и поливать его слезами. Может, вызовется лично сжечь на отдельном костре. Может, нападет на своего короля в припадке ярости. Может – и Абнер ждал этого.

Может – а может, и нет.

Ветер качнул плот, и глаза Якоба – зеленые, широко распахнутые – оказались направлены прямо ему в лицо.

Не говоря ни слова, Тит развернулся и пошел прочь.

им копался в одежде, снятой с мертвецов. Вороны часто гадили в штаны и блевали на рубахи до того, как их успевали раздеть догола и привязать к столбам. Но все это, по словам калахатца, беда небольшая. Можно отстирать, и не придется тратить лишнюю монету.

Рунд не возражала – последние хорошие сапоги растерзали зимние морозы, а в нынешних, снятых с разных ног, насчитывалось с десяток дыр. Шим насвистывал незатейливую мелодию, весеннее солнце проглядывало сквозь сизые тучи, а ветер удачно гнал смрад от костров в сторону деревни.

Жизнь ее, может, и была насмешкой Слепого бога, но в такие моменты Рунд чувствовала себя если не счастливой, то довольной. Как следует затянувшись трубкой, она выпустила облако дыма в сторону хибар и прищурила единственный глаз.

Деревня затаилась на холмах под тенью Великаньих гор, окруженная лесом. Ели взбирались по склонам так высоко, что пронзали лохматыми макушками плотный туман у самой вершины. Бёв говорил, что даже деревья боятся императора и отступают в горы. Но Рунд казалось, что они, наоборот, спускаются к ним, желая раздавить могучими древесными стволами и передушить колючими ветвями.

Тахери принесли поганую веру в старую землю – и разгневали ее. Весь путь до Ушака лил дождь – из тех, что приносят не радость, а болезни. Ни одной таверны по пути из Тротра они не встретили – только темные леса, выжженные поля и селения. Именно там, в последнем крупном городе между границей и Гортом, они и повстречали своего провожатого. Стражники сообщили, что какой-то сумасшедший ищет тахери, и с радостью спихнули заботу на их руки. Пришлось делать крюк, но Рунд даже обрадовалась. Всякий раз, когда она начинала думать о Горте, ноги ее поворачивали назад.

Щуплый, невзрачный, с бегающим взглядом и пропитым лицом, Дрозд, как он себя назвал, ежился под плащом и бормотал по ночам какие-то бессвязные слова. То ли договаривался с совестью, то ли молил бога о прощении. Может, даже жалел о содеянном. Устав от бесконечного шепота, на втором привале Шим остановил мужика крепким пинком под тощий зад, назвав это авансом и императорским благословением.

Грязь еще не высохла и не успела превратиться в дорогу – лошади брели, увязая и спотыкаясь, и путь занял куда больше времени, чем обычно. Шегеш их не любил – и Рунд отвечала ему взаимностью. Она бы не хотела сюда возвращаться. Но королевский указ был выше ее желаний – лежал в кармане и прожигал грудь. Рунд поперхнулась дымом и закашлялась – от одной мысли о гербовой бумаге становилось тошно. Столько шума, а писулька-то никчемная. Абнер мог сровнять княжество с землей, но боги и люди из этих мест никогда не склонили бы перед ним головы. Даже отрубленные.

Люди их ненавидели – и чем дальше они продвигались на север, тем сильнее становилась эта ненависть. Тахери испортили воздух – прежде здесь было свежо и приятно, пахло хвоей и первоцветами. Весна в Шегеше упоительно прекрасна. По крайней мере, такой ее запомнила Рунд. И сейчас – Рунд готова была поспорить на свою последнюю обувку – крестьяне стояли в домах на коленях и шептали проклятия, полные бессильной злобы. Они разбежались по своим конурам, едва завидев их на дороге. Как будто двери могли кого-то спасти.

Яграт вполголоса завел свою бормоталку, и Рунд скривилась, как от зубной боли. Хорошее настроение исчезло, как и не бывало. Хромая, она двинулась к одинокому дубу, невесть как выросшему в этом еловом царстве. Колено болело, но Рунд готова была уйти куда угодно, лишь бы не видеть тощую фигуру мольца.

Привалившись спиной к дереву и отвернувшись от коптящих столбов, Рунд стала наблюдать за Кацией. В отличие от Шима, та пела не песни, а молебны – но не такие, как яграт. Набожная тацианка считала своим долгом каждую спасенную душу отмечать шрамом на смуглом теле. И сейчас, нагрев над огнем нож, выводила кровавые узоры. Кация пришла в восторг от рубцов на лице Рунд: рассматривала их и так и этак – и называла «поцелуем бога». По ее мнению, огонь подарил Рунд свирепый дух. И пусть бог отобрал у нее часть мира, вторую он оставил нетронутой.

Рунд же считала, что сделка получилась несправедливой – ее полмира оказались худшей из двух частей.

Если другие тахери после первого года в Паучьей крепости отращивали волосы обратно, то Кация упорно оставалась лысой. Татуировки змеились по голове – ящерица касалась чернильным языком уголка глаза. Мегрия ей была не по душе, зато местные мужчины нравились куда больше тех, кто жил в империи.

– Есть в варварской крови что-то огненное, – мурлыкала девушка всякий раз, когда ее вытаскивали из чужих постелей.

Рунд не одобряла, но и не осуждала – у каждого свои слабости. Сама она предпочитала крепкую сивую воду и хороший табак. И то и другое дарило самое главное – покой. Напиваясь в конце жатвенного дня, она забывала обо всем, что делала. Бёв возражал и даже пару раз пытался отобрать выпивку. Но Рунд такого порыва не оценила и в непродолжительной борьбе щедро разукрасила лицо друга ссадинами.

– Теперь мы оба одинаково прекрасны. Если для меня и существует искупление, то оно находится на дне бутылки. Не мешай его искать. – И с тех пор Бёв молчал. Только иногда Рунд видела в его взгляде жалость, и это злило даже больше, чем его неуклюжая забота.

Запрокинув голову, Рунд подставила лицо под тусклый солнечный свет. Пение Кации убаюкивало, и Рунд впервые приснился короткий сон, в котором никто не умирал.

– Принес?

Вместо ответа Бёв фыркнул и уронил ей на колени тощий кошель. Присел рядом, отдуваясь, и Рунд увидела спекшуюся в рыжеватых волосах кровь. Была она и на бледных руках – кое-где еще застывала поверх вздутых от напряжения вен. Проследив за ее взглядом, Бёв мотнул головой:

– Не моя. Просто люди здесь не знают слова «дань» – пришлось преподать пару уроков. Как тебе удается слышать мои шаги даже во сне?

– У каждого калеки – свои скрытые таланты.

Кольца оказались потертыми, монеты – мелкими, но это было лучше, чем пустота в карманах. Осмотрев улов, Рунд оставила себе медную воронью печатку, остальное протянула обратно Бёву. Он с любопытством наблюдал за ней, но ни о чем не спрашивал. Вытер потное лицо и улыбнулся.

– Наш мужичок ждет награду. Говорит, что за каждого ворона назначают золотой дук – так ему сказали в городе.

Рунд хохотнула.

– Мозгов у него совсем, видимо, нет. Стали бы мы трясти их сундуки и отбирать эту мелочь, если бы корона так щедро разбрасывалась деньгами. – Она неохотно поднялась следом за напарником. – Скажи Шиму, пусть прекратит отковыривать чужое дерьмо с портков и поскорее приберется. Нам нужны еда и сухие постели, – сказала Рунд, пряча трубку в заплечный мешок. – Но не здесь. Я слишком устала, чтобы сражаться с крестьянами, которые придут ночью с топорами и вилами, жаждая мести.

– Ты всегда можешь обратиться за помощью к отцу. Он не откажет.

Рунд сделала вид, что не услышала Бёва, и, прихрамывая, пошла к столбам. Их установили наспех, недалеко от опушки и деревни – так, чтобы все живые видели мертвых, а мертвые – живых. Обугленные останки воронов выглядели жалко, воняло паленым волосом и пережаренным в очаге мясом. Этот запах давно стал для нее родным. Рунд остановилась совсем рядом с казненными. Скелеты желтели под слоями жирной копоти, ребра торчали из обгоревшей плоти, приглашающе распахивая свои костяные объятия. Мертвые, вороны и люди оказывались пугающе схожи. Смерть делает равными всех. Кто это сказал?

Когда Рунд подняла голову, чтобы рассмотреть черепа отца и дочери, солнце скрылось за тучами и пошел мелкий дождь. Нашарив под рубашкой сульд, Рунд приложила его к обветренным губам и опустилась на колени в жирную грязь. Яграт снова забормотал свои молитвы, но Рунд слушала не его, а ветер, свистящий в костях.

Напевая какую-то дикую песню, подошел Шим и воткнул в землю лопату. Высморкался, придирчиво осмотрел воронов и тяжело вздохнул. Рунд заметила, что он успел поменять свою дырявую рубашку на ту, которую прежде носил вальравн. Вышивка-оберег змеилась по вороту, местами розовела плохо отмытая кровь. Но Шима это не смущало. Рунд помнила, что тогда, десять лет назад, Шим привык к жизни в крепости гораздо быстрее ее. Смазливый, с лукавым взглядом, он любил шутки и песни почти так же сильно, как свои парные ножи. Но дураком был тот, кто верил в его веселый нрав.

Заметив ее пристальный взгляд, парень осклабился и почесал заросший щетиной подбородок.

– Ненавижу копать могилы, – доверительно сообщил он и поплевал на ладони. – В следующий раз будем бросать монету.

Мужик никуда не ушел вопреки надеждам Рунд. Смирно сидел на щербатом крыльце, всем видом выражая крайнюю усталость. Он не без удовольствия следил за тем, как воронов вытаскивали за волосы из его дома, как резали им глотки и как теплая кровь стекала на землю и руки Кации. А теперь, утомленный зрелищем, ловил блох в своей грязной одежде. Дом за его спиной был лучшим из всех, которые имелись в Ушаке – крепкий камень в стенах и добротная крыша. Остальные не могли похвастаться даже этим – жалкие лачуги из дерна и гнилого дерева. Наверняка мужик был прежде главой деревушки. А теперь… Дым курился над трубой. Рунд представила еду, которой он угощал воронов, то, как они его за это благодарили. И почувствовала подступающую дурноту.

Здесь, в глуши Шегеша, оборотни могли найти сочувствие. Им просто не повезло. Откуда они прибыли, человек не знал, но слышал, куда направляются – в Веребур. Рунд посчитала это ложью – всем известно, что идуны никогда не пропустят воронью кровь через свои перевалы. И все же с такими вопросами пусть разбирается король, а не его медная армия.

Рунд подошла и бросила бумагу мужику под ноги.

– Вот твоя плата. Бери и благодари.

– Это все? – Он тут же вскочил – усталости как не бывало. Расправил пергамент, наморщил лоб в поисках знакомых слов. – Бумажка? Да на что она мне? Кому я смогу ее предъявить? Что на нее куплю? До Тротра неделя езды!

Кация недовольно цокнула языком и хотела было слезть с лошади, но Рунд ее остановила. Доносчик смотрел с негодованием, которое готовилось уступить место ярости. Рунд обвела взглядом жалкие перекошенные дома. Оттуда за ними наблюдали плотно закрытые ставни, голос подал только одинокий петух. В их спор никто не собирался вмешиваться. Предателей здесь наверняка не любили. А мужик думал, что получит много денег и уедет отсюда, и плевать ему на недовольство деревни. Дурак.

– Это расписка с именем самого императора. Видишь, там, в углу, алая длань? – Рунд улыбнулась, но мужик даже не подумал рассматривать пергамент. – Можешь обратиться лично к Небре. В любое удобное для него время, разумеется. – Руки Дрозда затряслись от гнева, лицо покраснело, а водянистые глаза выпучились и увлажнились. – Но, думаю, и наш светлый король Абнер с радостью удовлетворит твою просьбу.

Лицо мужика пошло белыми пятнами. Он скомкал в кулаке бумагу и кинулся к Рунд:

– Да пошла ты, потаскуха! Ты и твой император! И короля отымейте в зад – от моего имени! Вы еще попляшете. – Подбородок его затрясся, и мужик криво ухмыльнулся. – Это не первые и не последние вороны в наших краях. А вы бегите, императорские шавки, и следите за шеей – как бы вас не вздернули первыми!

Мужик бахвалился, но было в его словах что-то такое, что не понравилось Рунд. Яграт тревожно покосился в его сторону, но Бёв расхохотался – громко и беспечно.

– Помнится, ты сам нас искал и пел тогда по-другому. Как-то слишком быстро меняешь сторону. – Он развернул коня, подавая другим пример. – И наверняка можешь рассказать еще много интересных вещей, но нам, к сожалению, пора.

Дрозд в бессильной злости плюнул несколько раз им вслед, но больше ничего поделать не мог.

Они ехали молча довольно долго, оставив мужика позади и даже ни разу не обернувшись. Лес темными стенами тянулся по обе стороны, и Великаньи горы возвышались над ними. Шим задумчиво теребил кончик короткой косицы.

– Что, мы даже не вырежем ему язык? – с явным разочарованием уточнил он у такой же кровожадной Кации. Та только дернула плечом.

– Брось. – Бёв усмехнулся. – Никогда не отнимай у охотника его дичь – крестьяне расправятся с ним с не меньшей радостью. Воронов здесь любят до сих пор – хранят верность мертвому Норволу и его сыновьям, хотя они уже давно стали князьями червей. Как по мне, несусветная глупость – мертвецы плохо платят за работу.

– Как будто нам платят хорошо, – пробормотал Шим.

Яграт услышал его тихие слова и решил вмешаться:

– Вера – вот что на самом деле важно. Мы спасаем заблудшие души от скверны и должны находить в этом высшую радость.

– Скажи это моему голодному желудку, служитель. – Усилившийся дождь укрепил дурные предчувствия Рунд. Оставлять за спиной врага было неразумно – кто знает, вправду ли крестьяне растерзают обманутого мужика? Может, они все были в сговоре. – Проповеди будешь читать в храме. Я достаточно наслушалась их за десять лет. Мы честно выполняем свое дело – что еще надо Слепому богу?

Яграт насупился и натянул на лысую голову капюшон татры, чтобы никого из них не видеть. Совсем еще юный, их ровесник. В крепости посчитали, что ему не повредят знания, полученные в боях. Но от парня, всю жизнь отбивавшего колени по храмам, оказалось мало толку. Свою палку он потерял в первой же стычке в таверне, крови не любил и блевал по кустам. Бёв пытался научить яграта защищаться, но Рунд сказала, что это не поможет. Для таких, как этот молец, лучшей защитой были быстрые ноги.

Шим презрительно косился на слабака – мужчин, не умеющих держать меч, в Калахате называли яйценосами. С ягратом говорила только Кация. Их объединяли набожность и любовь к своему делу – великой миссии. Тацианка выросла в семье, где бить детей начинали раньше, чем те делали первые шаги. Для нее крепость стала избавлением от пропойцы-отца. Надеждой.

Рунд представила лицо Тита, когда она приведет к его двору этот сброд, и расхохоталась.

– Митрим, лес теней, – кто его додумался так назвать? Сраное болото подошло бы куда лучше.

Рунд потягивала трубку и смотрела, как размытая дождями дорога, петляя, прячется в полумраке. Ближайшие деревья утопали в воде, и жухлая прошлогодняя трава вперемешку с весенней порослью тоскливо торчала из бочагов и луж. В самом лесу было по-вечернему темно. Хотя, по прикидкам Рунд, сейчас только-только перевалило за полдень. Но даже лишенные листвы, деревья плотно переплетались ветвями и хранили вечный сумрак в древней чащобе. Лошади, вышколенные на тацианских конюшнях, подозрительно прядали ушами, и Шим полностью разделял их сомнения.

Но другого пути не было – яграт в отчаянии вертел разложенную на коленях карту. Кация заглядывала ему через плечо, но ни в одиночку, ни вдвоем они никогда не смогли бы отыскать другой путь до Горта. Вороны были осторожны. Это их, конечно, не спасло, но Рунд прониклась к ним уважением еще в детстве, когда впервые заблудилась в Митриме. Равнскёг, древняя обитель духов, после падения Норвола превратился в мертвую пущу. Митрим – лес блуждающих в полумраке теней. Рунд вспомнила, как перепугалась тогда и как Тит утирал слезы большим шероховатым пальцем – и торопливо отогнала это воспоминание прочь, словно зудящую муху.

– Болота находятся южнее. Ты всегда можешь попытать счастья там. – Рунд оглянулась: яграт высматривал что-то в просветах между тучами. – Служитель пойдет первым. Зажжёт люмину, чтобы отогнать плотоядных тварей, духов и прочую пакость. Но не сегодня – завтра, на рассвете.

Лицо яграта вытянулось и побледнело. Он посмотрел в сторону Кации, но та нервно кусала заусеницу на пальце и явно не желала становиться первопроходцем. Бёв тихо посмеивался, и только Шим неожиданно коснулся руки яграта.

– Говорят, – калахатец подался вперед, так, чтобы молец видел испуг в его черных глазах, – раньше вороны собирались там вокруг жертвенников и пускали человеческую кровь. Они пили ее сами – из каменных чаш, а потом срезали мясо с костей, чтобы поджарить. И плясали вокруг священных черных деревьев. Из черепов они делали свои троны, а нагие лесные девы рожали им детей. – Убедившись, что яграт проникся рассказом, Шим радостно добавил: – Поэтому ты пойдешь первым – говорят, Слепой бог сильнее богов старой веры.

– Ну все, хватит. – Рунд прервала напарника, заметив, что яграт вот-вот поступится своими клятвами, развернет лошадь и понесется отсюда прочь. Или же просто свалится в обморок. А волочить его тощий зад хотелось меньше всего. – Все вороны, жившие в Митриме, давно сдохли, тебе нечего бояться.

– Кроме нагих дев, – вполголоса хохотнул Бёв.

Яграт согнулся, как будто на плечи ему взвалили непосильную ношу, и зашептал свои молитвы. Но после счел это недостаточным, слез с лошади, дрожащими пальцами зажег пучок трав, и едкий запах тут же заполз Рунд в ноздри. Она торопливо затянулась трубкой. Табак они раздобыли хороший, и как все хорошее, он спешил закончиться.

– Поворачиваем. Остановимся в придорожном трактире.

– Да здравствуют теплая постель и нормальный ужин! – просиял Шим и первым двинулся прочь, подальше от леса, сырости и сумрака. Кация и Бёв потянулись за ним. Но Рунд радоваться не спешила. Она пропустила вперед яграта и поплелась в хвосте. Ее лошадь все время оглядывалась, как будто заразилась тревогой хозяйки.

Погода наладилась – с утра на их головы не упало ни капли. Однако за несколько дней под ливнями им удалось уйти не так далеко, как хотелось. Рунд изводили кошмары, и вот уже пару ночей она провела без сна. Ушак остался позади, горы превратились в зубчатую линию на горизонте, и все же что-то не давало покоя. Им даже удалось подстрелить зайца, и перловая похлебка наконец стала походить на еду. После Ушака все было хорошо. Слишком хорошо – это-то Рунд и беспокоило. Она настояла на том, чтобы не заезжать в деревни – все равно этот край принадлежал нищим. С них нечего было взять, а искать воронов Рунд устала.

– Пусть они найдут меня сами, – сказала она Бёву.

Всю дорогу до Митрима по обеим сторонам тянулись плохо возделанные поля с темной россыпью домов, и теперь они снова поплыли мимо. Люди разместили свои жилища недалеко от леса, и узкие струйки дыма поднимались из печных труб в пасмурное небо. Трактир стоял на развилке: подальше от лесной глуши и поближе к деревне с незатейливым названием Гнездо, которая и на карте обозначалась только потому, что была последним пристанищем по дороге в Горт. Далее не было ничего, кроме Митрима.

– Как-то здесь… Тихо. – Бёв спешился и осмотрелся. Рунд последовала его примеру.

Трактир и пристройки окружал покосившийся плетень, на котором сидел взъерошенный облезлый петух. Он медленно ворочал головой, но при их приближении гневно закукарекал и угрожающе захлопал крыльями. Кация, проходя мимо, смахнула петуха на землю – спасибо, что не открутила голову. Протяжно замычала запертая в сарае корова, и вслед за ней затянули свое блеянье овцы.

Дранка на крыше поросла мхом, сырость ползла по бревенчатым стенам до самого второго этажа. Его надстроили над первым неумело, и он сидел криво, как съехавшая набок шляпа. Ставни были открыты, и дом смотрел на них окнами, забранными бычьим пузырем. Кация поморщилась.

На двери из темного дерева висел огромный амбарный замок. Рядом с ним, пришпиленная гвоздем, болталась бумажка с говорящим текстом: «Третью руку пришили дураку. Грош цена такой армии». Буквы напоминали детские каракули, но написать их мог кто угодно. Рунд вообще удивилась, что здешние крестьяне знают грамоту.

Она сорвала объявление и, повернувшись, сунула его под нос яграту. Парень послушно взял бумагу, и белесые брови поползли вверх.

– Похоже, нам здесь не рады. – Шима эта выходка повеселила, и он забарабанил в дверь сразу двумя кулаками. – Тем больше поводов остановиться именно здесь, – пояснил он Рунд. – Эй, эй, открывайте! Мы знаем, что вы тут.

Шим был прав – даже сквозь закрытые двери заманчиво пахло мясной похлебкой и выпечкой. Рот Рунд наполнился слюной, а живот требовательно заурчал.

– Ну что ты за дурак, – протянула Кация и ткнула татуированным пальцем в замок. – Как они тебе откроют? Стучать надо в задние двери.

Однако обходить трактир по кругу и искать черный ход им не пришлось – из-за угла показался дородный мужчина в заляпанном кровью фартуке. В одной руке он нес топор, в другой – куриную тушку. Рассмотрев как следует их одежду и мельком глянув на лошадей, мужик насупился, сведя густые брови к широкой переносице.

– Трактир закрыт. Для всех, – сказал он с вызовом.

Кация, привыкшая к страху мегрийцев, удивилась, но Рунд только пожала плечами.

– А мы не все. – Заметив, что мужик перевел взгляд на нее, Рунд улыбнулась – так, словно они с ним были старыми друзьями. Ее улыбка, если верить Бёву, внушала страх куда больший, чем все оружие мира. – Мы грошовое войско, которое пришло от дурака. Может быть, ты знаешь такого – императора Небру? Вряд ли вы виделись с ним лично, а в то, чего не видишь, как говорится, веришь с трудом. Но мы можем устроить встречу с ним для твоей головы. Как думаешь, не слишком ли высокая цена за простой ужин?

Мужчина с минуту стоял на месте, как будто слова Рунд, плутая, с трудом находили дорогу к его мозгу. Потом, смачно плюнув и отшвырнув топор, подошел и открыл замок. Не говоря ни слова, прошел внутрь. За ним тянулась узкая дорожка из куриной крови.

Черпак выпал из рук стоявшей у очага женщины и загремел по выскобленному полу. Одета она была в бедное, но чистое платье, и выбившиеся светлые пряди волос прилипли к ее потному лбу. С круглого бледного лица на них таращились огромные, как золотой дук, глаза. Рунд втянула запах еды и улыбнулась. С потолочных балок свисали пучки трав и соломенный паук-оберег, на который яграт покосился с неодобрением.

Хозяин трактира расположился за стойкой и сжал тряпку в толстых пальцах. Смотрел он при этом именно на Рунд – твердо и выжидающе.

– Нам нужны еда и четыре койки.

Мужик покосился на женщину, чье внимание целиком поглотила булькающая над огнем похлебка. Поправив чепец дрожащими руками, она предоставила ему самому решать вопрос с незваными гостями. Рунд терпеливо ждала, повернув голову так, чтобы трактирщик видел ее слепой глаз в буграх уродливых шрамов. Шим и Кация, не дожидаясь приглашения, облюбовали стол, на котором стоял забытый поднос с ломтями свежего хлеба. Его они поделили между собой. Яграт оглядывал комнату в поисках других языческих предметов и истово молился. Бёв наблюдал за ним, насмешливо изогнув рыжеватую бровь.

– У нас закрыто. И проблемы с едой. Мы давно не принимаем путников – разве вы не видели замок? – буркнул хозяин и сплюнул в сторону, выражая неприязнь.

– Видели. А вместе с ним и это, – Рунд положила на стол клочок бумаги и ткнула пальцем в каракули. – Может, нам отыскать написавшие эти слова руки и отрубить их, чтобы другие боялись?

Лицо мужчины побледнело. Он снова глянул в сторону печи, но помощи оттуда так и не поступило.

– Я могу забыть обо всем в обмен на еду. И теплые одеяла. Мы никого не тронем и останемся здесь только на одну ночь.

– У нас и в самом деле все плохо. – Мужик говорил нехотя, но презрения в его взгляде поубавилось. – Наши озимые сожгли разбойники месяц назад – мы ездили с прошениями в Тротр, а оттуда письма ушли лорду и королю.

– А про императора забыли? – усмехнулась Рунд. – Подотрись своими прошениями, мой тебе совет. Никто не поднимет свою жопу и не приедет в такую глушь спасать эту вонючую деревню и ваш погибший урожай. Уж точно не Железный Тит и не трясучка Абнер. Я сказала, что нам нужны еда и четыре койки. Я не спрашивала, из чьей задницы ты все это достанешь.

Их разговор прервал скрип ступеней. На лестнице, отчаянно труся, показалась молодая женщина. Светлые тяжелые косы лежали на высокой груди и огромном животе, который она, желая защитить от этого мира, прикрывала руками. Ее и без того большие глаза увеличились при виде тахери.

– Отец? – Она замерла на последней ступеньке и едва удержалась от того, чтобы кинуться обратно. Тонкий голос дрожал, выдавая страх. Рунд посмотрела на ее пальцы и не нашла обручального кольца. – Мама?

– Ступай наверх. Мы с матерью справимся сами. – Мужчина, к удивлению Рунд, изобразил на лице какое-то подобие улыбки. – Моя дочь. Приехала навестить нас. Иди в свою комнату. Не мешай господам.

«Так, мы уже господа», – подумала Рунд. Девушка еще раз осмотрела комнату и собравшихся в ней людей и, осторожно развернувшись, исчезла в полумраке.

– Твоя дочь на сносях и приехала к тебе в гости, в эту глушь, как же. Что за неуклюжее вранье. Да она не замужем – сразу видно, что принесла в подоле своим родителям нежданный подарок. Но это дело не мое. Еда. – Подумав немного, Рунд повернулась к Бёву: – Заплати за все.

– Но… – Бёв коснулся ее руки. – У нас и так мало денег. Может быть, стоит все же…

– Я сказала – заплати. – Рунд требовательно протянула ладонь, и друг нехотя положил на нее кошель. – А ты, – она повернулась к трактирщику и ухмыльнулась, заметив, как задрожали его губы, – сделай милость, запри двери и больше никого сюда не пускай. Трактир ведь не работает? Вот и прекрасно. Заодно покормите наших лошадей. И согрейте воды – мы давно в дороге. Если кто-нибудь из вас сунется в деревню, – обращенная к ней спина трактирщицы окаменела, – я лично спалю здесь все дотла. А наш славный яграт призовет сюда бога, которому не понравитесь ни вы, ни ваши обереги. Вспоминай мои слова, когда будешь готовить еду и в твою голову придет мысль ее отравить. Нас травили годами – и вряд ли ты найдешь яд, способный упокоить мою душу.

– А мужик ведь прав. Мы видели поля – озимые сожжены. И эта бумажка…

Рунд фыркнула и поудобнее устроила голову на плече Бёва. Кожа друга пахла дегтярным мылом, зато дыхание отдавало цветочной настойкой. Каждый раз, целуя его, Рунд оказывалась посреди медвяных лугов. И ни крови, ни гари – только солнце и дурманящий, приятный запах цветущих трав. Совсем как в полузабытом детстве.

– Может, и правда разбойники. Но что это меняет?

– Нам стоило бы все проверить. Ты ведь права – никто не поедет сюда разбираться. А вдруг это оборотни?

Огонь погас, и в темноте очага алела горстка углей – словно десятки глаз, наблюдавших за ними.

– Птицы не станут лишний раз выходить из своих укрытий. Подумай только: на них охотятся уже больше десяти лет. Их осталось слишком мало, и почти все – жалкие полукровки. – Рунд, не отрываясь, смотрела на тлеющие головешки и гладила Бёва по вытянутой руке. – Нет, они не будут рисковать. Скорее всего, это сделали сами люди. Или идуны. Да кто угодно – нам какая разница? Я напилась крови на долгие месяцы вперед. К тому же, ты слышал, они направили прошение королю. Вот пусть трясучка с ними и разбирается.

Нащупав во мраке лицо Бёва, Рунд приложила ладонь к мягким губам.

– Давай хотя бы на один вечер забудем обо всем.

С этими словами она уселась сверху, обхватив его ногами. Пальцы Бёва, лаская, пробежались по спине – неторопливо и нежно. Рунд любила тьму – в ней скрывалось ее уродство. Бёв говорил, что его нисколько не волнуют ни шрамы, ни слепой глаз, но Рунд все равно стеснялась. Ненавидела себя за эту слабость и ничего не могла поделать.

Теплые ладони мягко коснулись ее живота, и Рунд откинулась назад.

Следуя за движениями Бёва, Рунд постаралась, чтобы койка скрипела как можно громче. Представив пунцовое лицо яграта, подслушивающего за тонкой стенкой и бормочущего свои молитвы, она испытала ни с чем не сравнимое наслаждение.

сли бы у Абнера кто-нибудь спросил, что он ненавидит в жизни больше всего, он без сомнений назвал бы Залу. Привел бы этого человека, усадил рядом с собой на холодный каменный трон и заставил слушать нудное брюзжание выживших из ума стариков. Впрочем, иногда старцы так распалялись во время споров, что принимались драться: охаживали друг друга фолиантами, разбрасывали бумаги и чернила – это было единственным развлечением на Совете Десяти, и Абнер не торопился их разнимать. Смотрел, как почтенные мужи, кряхтя, позорят себя и государство на глазах у черни и послов, и смеялся. Но не вмешивался. Напротив, часто именно он доводил их до исступления своими глупостями – а потом веселился. Но так, чтобы не заметила королева.

Дурное настроение Брунны совпадало с заседаниями – меньше всего его супруга любила сидеть под пристальными взглядами людей, которых презирала. А презирала Брунна всех. Абнер попытался вспомнить, улыбнулась ли королева хоть раз за пятнадцать лет их странного брака. Наверное, нет. Возможно, Брунна вообще не умела улыбаться. Вот и сейчас она сидела и кривилась, куксилась и прижимала к лицу надушенный платок. С неудовольствием Абнер заметил, что королева нацепила на себя слишком много украшений. Тонкую шею оттягивало ожерелье из морского жемчуга, и даже в свой длинный нос Брунна умудрилась продеть цепочку. Будь у нее волосы, она бы и туда засунула драгоценные камни.

Стеврон тоже любил выставлять напоказ все, что имел. Поэтому в конце концов все и потерял.

Королева застыла неподвижно на своих бархатных подушках – уж ее-то задница не покроется синяками. «Зато, – подумал Абнер, – она наверняка сварится в своих тяжелых атласных накидках». Это его немного порадовало.

Если бы у Брунны спросили, что она ненавидит в этой жизни больше всего, она без сомнений ткнула бы костлявым пальцем в карту Мегрии. А потом в своего супруга.

Имелись у Абнера и другие поклонники – взять хотя бы Сенну. Старый хрыч достался ему в наследство от отца и даже не скрывал своей неприязни. Отыскав покрытую пятнами голову советника, Абнер со злорадством отметил, что тот чувствует себя нехорошо. Сенна оттягивал ворот своей темной мантии и промакивал пот, обильно текущий по жирному лоснящемуся лицу. Остальные девять негодяев шуршали бумагами, сверяя между собой отчеты, и делали вид, что им не жарко. С тех пор как они здесь собрались, писарь успел дважды перевернуть песочные часы. А цифры у стариков все никак не желали сходиться – или они сидели так долго назло своему королю.

Зала гудела, как взбудораженный улей. Абнер скучал и потел. Весна приходила в Амад раньше, чем в другие земли Мегрии, и приносила с собой удушающий зной. Здесь, в стенах из белого камня, солнце светило особенно ярко – сквозь купол, изготовленный из тацианского стекла. Стеврон, должно быть, выжил из ума, когда решил построить эдакую нелепицу. Впрочем, насколько Абнер помнил, отец не утруждал себя посещениями советов. Отсюда и начались все его беды – предыдущий король был захвачен военными планами и хотел потешить самолюбие громкими победами. Ему не было дела до сплетен, цифр и простых людей.

– Писал ли отец-император Небра? – любезно обратился Абнер к Брунне. Ему хотелось отвлечься от жары, зуда на руках и судороги, захватившей в плен левую ногу. Королева в ответ одарила его холодным взглядом темно-серых глаз. – Мне интересно, как поживает моя сестра Инге. Не обижает ли ее ваш брат Нуций?

Брунна облизала губы – быстрое змеиное движение языка – и вздохнула.

– Новых писем не было. Но я уверена, что Инге живет гораздо лучше меня. Ей не приходится проводить дни среди дикарей. – Брунна выразительно посмотрела на верхние галереи, где толпились простолюдины. Тех, по обыкновению, помещали на самые неудобные места: жаркие летом, холодные – зимой.

«Тебя никто и не просил идти сюда», – хотел сказать ей Абнер, но промолчал. Судорога превратилась в жадного пса, который желал отхватить как можно больше мяса острыми зубами. Абнер запрокинул голову: пыль мошкарой толклась в солнечных лучах, чернь бранилась, им было тоскливо. Никто из них не понимал ни слова из докладов Десяти – едва ли они умели читать и писать. Однако Абнер твердо решил не идти дорогой отца, как и не собирался давать простолюдинам свободу, – но позволял верить, будто они свободны. Создавал видимость того, что любой человек имеет право знать о государственных делах. Даже если ничего в них не смыслит.

«Интересно: если я пущу пену изо рта прямо здесь, это хоть кого-нибудь взбодрит?»

Словно услышав его мысли, Брунна повернула голову. На бледном угловатом лице читалось неодобрение.

– Приступы стали чаще?

«Она знает меня хорошо. Даже слишком – для человека, который меня не любит».

– Не стоит беспокоиться. Я забыл принять отвар, только и всего.

Брунна покосилась на его левую руку. Она уже начала мелко трястись – Абнеру пришлось спрятать ее за спину.

– Тебе стоит съездить к моему отцу. В империи много хороших целителей. Можешь даже позвать их сюда.

«И дать им возможность отравить меня так искусно, что никто и доказать ничего не сможет».

– Благодарю за беспокойство, но мой лекарь отлично справляется. И будет просто великолепно, если император Небра не узнает о моих страданиях.

Глаза Брунны, и без того небольшие, превратились в сердитые щелки, а бледные щеки покрылись некрасивыми пятнами. Она уже открыла рот, чтобы высказать очередную тираду, но Абнера, сам того не зная, спас Сенна. Помилуй бог его плешивую голову!

– Ваше величество, мы готовы озвучить доклады. – Его толстые пальцы сминали стопку бумаг, которые он, если верить выражению лица, больше всего хотел швырнуть в своего короля.

– Чудесно. – Абнер поерзал, пытаясь найти удобное место на пыточном кресле. – Чудесно, – повторил и махнул рукой: – Приступайте.

Стражники разом грохнули о пол алебардами, давая понять придворным и крестьянам, что нужно соблюдать тишину. Важное заседание! Сейчас старики начнут соревноваться в недостачах и уличать друг друга во лжи. Может, даже подерутся. Впрочем, что бы они ни делали, Абнер вряд ли сможет вытерпеть это до конца. Время было его врагом, а черная кровь внимательно наблюдала за сыплющимися песчинками.

Абнер представил себя, в корчах извивающегося у подножия высоких столов, и лицо Сенны, который хоть и знал о недуге короля, но сам приступ никогда не видел. А Брунна, ходившая сюда за его позором, будет впервые счастлива. Может, даже скривит свои тонкие губы в улыбке.

Один за другим старики поднимались, кланялись и на удивление радостными и зычными голосами сообщали о скудной казне Мегрии. Абнер слушал цифры, но слышал за ними другое: нам пора расширять земли, нам нужна дань, нам пора отправиться на войну! Точно так же они морочили голову его отцу. А потом охотно помогли ее открутить. Абнер ощущал жадные взгляды старичья – они начинали примериваться и к его голове. Если бы не поддержка Небры, его шею давно насадили бы на пику.

– Следует подумать о Веребуре. Плодородные земли, выход к торговым путям между Тремя сестрами и Орракуттой – Мегрии нужна поддержка севера и запада. – Сенна зачитывал свои бумаги дольше прочих и все время посматривал на Абнера. Тот даже пошевелил ртом, но нет – проклятый пес еще не добрался до лица. Зато прочно обосновался в груди – каждый вздох приносил боль.

Абнер прикрыл веки и представил себе одутловатую голову Сенны, выставленную на крепостной стене Ройга. Подумал и добавил мух и вывалившийся синюшный язык. Изумительное зрелище.

– Вы были на севере, советник Ферт? – Старик по правую руку от Сенны поспешно помотал седой головой и вцепился в счетную доску. – Или, может быть, вы, советник Рид? – Тот даже не поднял взгляда. – А я был. Почему вы решили, что знаете больше меня? Конечно, я не добрался до легендарной юбки Дамадара, но охотно верю, что она до сих пор полощется на ветру. И потом, идуны – вы забываете о них.

Однако Сенну было не так просто смутить. Он крякнул и, к удивлению Абнера, издал какой-то писклявый смешок, будто все, только что прозвучавшее в Зале, было шуткой.

– Идуны – это всего лишь жалкая горстка дикарей.

Брунна хмыкнула – такого же мнения она придерживалась обо всей Мегрии.

– Великаньи горы остались неприступными для королей, которые были сильнее и богаче меня. Даже вороны боялись летать туда – у черог были к ним какие-то претензии. Вы знаете, кто такие чероги, Сенна?

Подбородки советника затряслись от возмущения.

– Ваше величество полагает, что в его совете сидят одни дураки. Тогда пусть он предложит другой способ пополнить казну. Наши долги растут вместе с количеством наших врагов. Орракутта…

На галереях зашумели – не часто при них королю осмеливались так неприкрыто грубить. «Это вы еще не бывали на закрытых заседаниях», – с тоской подумал Абнер. Уж там Сенна и вовсе не церемонился.

Однако Абнера люди терпели – не любили, но так даже лучше. Любовь слишком часто оборачивается ненавистью. А вот старики, которые никак не желали уступать насиженные места, особой популярностью не пользовались. Поэтому Сенна настороженно обвел взглядом Залу и даже хотел вернуться на свое место, но Абнер остановил его поднятой дрожащей рукой.

– Орракутта вот-вот развяжет войну сама с собой. Объединенным королевствам нет никакого дела до нас. Решать денежные вопросы – забота Десяти, не моя. Но я охотно покажу, как решаю вопросы с врагами. – Абнер почувствовал, как судорога скрутила вторую руку, и поспешно спрятал ее за спину. Дивное, должно быть, зрелище – король, скрюченный от страха под презрительным взглядом старого лжеца. – Дион, – Абнер повернулся к тахери, который стоял ближе прочих к его трону. Высокий смуглый воин равнодушно посмотрел на своего короля, – покажи почтенному собранию свой недавний улов.

Воин коротко поклонился и, обойдя кресло, двинулся к выходу по узкому проходу.

– Улов? – Лицом Сенна стал удивительно походить на раздувшегося борова. Абнер с удовольствием отметил, что руки старика затряслись так же сильно, как у него самого. – Что это значит? Наше заседание посвящено финансам… – Сенна проследил взглядом за Дионом, который неторопливо покинул Залу. – Я бы не хотел…

– Хотел, не хотел. Король приказывает. Вы повинуетесь. При дворе моего отца головы рубят и за меньшее неуважение. – Брунна зашуршала своими накидками и, к изумлению Абнера, поднялась, придерживая обеими руками огромный живот. – Позвольте мне лично проследить за приготовлениями.

Абнер обескураженно кивнул. Брунна дернула плечом, и шестеро тахери, став полукругом, двинулись за ней к выходу. Пока они шли по мраморным квадратам, Зала перешептывалась. Абнер почти физически ощущал нарастающее возбуждение и сам поддавался общему настроению. Если бы только приступ дал отсрочку! Абнер достал платок и промокнул им лицо. Сенна вопросительно смотрел на него, но впервые за всю жизнь Абнеру было нечего ему сказать.

Он прикрыл глаза и открыл их только тогда, когда люди, ставшие свидетелями необычного заседания, притихли. А потом загомонили еще сильнее. Кто-то даже закричал – но что именно, Абнер разобрать не смог.

Перед ним стоял Дион и держал в руках веревку, заканчивающуюся петлей. Она крепко удерживала шею мужчины, невысокого и худого, в неброской серой одежде и с волосами, заплетенными на калахатский манер. Он держался уверенно, даже расслабленно – и неторопливо рассматривал пестрое королевское собрание. Абнер наблюдал за ним с любопытством. Надо же, такая обыкновенная наружность – встретишь в толпе и тут же позабудешь. Если бы не зеленые мшистые глаза, нипочем бы не догадался. К счастью, воронья кровь всегда дает о себе знать – к счастью для него, Абнера, разумеется.

А вот ворону не повезло.

– Перед королем следует становиться на колени, – мягко объяснил пленнику Абнер и мотнул головой. Дион достал меч и поднял его для удара. Мужчина вздернул подбородок, коротко улыбнулся – ну, этому хотя бы весело. А вот Сенна, глядя на живого вальравна, оцепенел и даже позабыл, что уже может сесть обратно на свою скамью. Сжал кулаки и выпучился так, будто хотел облегчиться прямо здесь, но страдал запором. Прежде он видел такое только на гравюрах. Остальные едва сдерживали желание спрятаться под столы.

– Я сам. Благодарю.

Ворон неторопливо опустился на пол, но голову не склонил и посмотрел прямо на Абнера. В смелости ему не откажешь – и в наглости тоже. Собственно, подумал Абнер, разве одно не следует из другого? Особенно когда ты безумен.

Вальравна окружал запах чиоры – дурмана, усыпающего тацианские луга. Император Небра использовал настои перед всеми публичными допросами и часами развлекался, слушая, как развязываются языки даже у самых убежденных молчунов. Абнер решил, что именно такой традиции не хватает Мегрии, – и не прогадал.

– Ну, – Абнер подался вперед, и его нога протестующе возопила, – прошу любить и жаловать нашего гостя.

В Зале впервые за много лет сделалось так тихо, что Абнер, кажется, мог услышать даже биение собственного перепуганного сердца.

– Признаться, земли Амада не видели таких птиц уже больше пяти лет, а в Зале ваше племя и вовсе никогда не бывало. Ну и как тебе здесь, нравится?

Ворон задумался, лицо его при этом не отражало ни страха, ни сомнений. Вполне может быть, он и впрямь ничего не боялся.

– Воняет. – Мужчина улыбнулся, и Абнер расхохотался, на мгновение позабыв о надвигающемся припадке.

– Я думаю, твое присутствие делает желудки нашего Совета слабыми. Ты ведь знаешь этих уважаемых господ?

Дион вцепился в черную косу и с силой развернул ворона лицом к высокому столу. Советник Рид, не выдержав, осенил себя знамением Слепого бога и даже что-то забормотал. Остальные, включая Сенну, сделали вид, словно давно и безнадежно окаменели. Абнер с наслаждением откинулся обратно на спинку трона и незаметно помассировал дергающуюся ногу. К счастью, сейчас король остался без внимания.

– Да, – помедлив, ответил ворон. – Думаю, что с кем-то из них я точно знаком.

– Вот как. Очень интересно. Может быть, ты даже покажешь, с кем именно?

Сенна, как и рассчитывал Абнер, не выдержал первым.

– Что за представление? Кто это и почему он должен, как вы выразились, нас знать? – Советник задыхался, и его палец, указывающий на ворона, мелко трясся. – Как… как эта мерзость очутилась здесь, в самом сердце нашего государства?

– Очень интересный вопрос, который мучает меня уже две недели. Прямо спать не могу, весь извелся, – радостно поддержал его Абнер. – Для этого я сейчас сижу здесь, а он стоит перед вами – мы все ищем правду. Ведь сила именно в ней, не так ли, господа и дамы? – Абнер поднял голову, и слова его встретили одобрение – в основном у простонародья, но и это хороший знак. Придворные ответили жидкими аплодисментами – они еще не поняли, что к чему, и не хотели делать поспешных выводов. «Настоящий клубок змей», – восхитился Абнер.

– Кажется, его я и знаю. – Ворон указал на Сенну, который торопливо собирал свои бумаги. Советник тут же уронил все, что держал, и счета кипой полетели на пол. – Или нет, постойте! – Лицо Рида побледнело, едва не слившись со стенами. – А может быть, его. – Фитц проявил набожность вслед за Ридом и поспешно приложил к губам сульд. – Не знаю. На нем была черная мантия. Лица я не видел.

– Мантия! – презрительно фыркнул Сенна. – Мантия! Да кто угодно мог сшить такую одежду. Кто угодно! – повторил он и огляделся, ища поддержки. Но советники с подозрением и страхом косились друг на друга. Каждый видел предателя в другом, только не в себе.

– Разумеется, – не стал спорить Абнер, – но у нашего гостя обнаружили вот такую затейливую вещь.

Абнер сунул дрожащую руку в карман и достал массивную серебряную печать. В раскрытой пасти рыси вспыхнул огромный рубин. За него можно было безбедно жить далеко от Мегрии, империи и пеньковой веревки. Но ворон, конечно же, мечтал не об этом. Абнер сжал зубы, чтобы перетерпеть боль, и перебросил печать Диону.

– Ее мне дали как участнику заговора. – Вальравн дернулся, и Дион разрешил ему повернуться и посмотреть на короля. Бледное изможденное лицо ворона выражало неописуемый восторг. – Кажется, ваше величество ненавидят больше, чем я мог себе представить! – И он зашелся в приступе безумного смеха.

Смех этот улетел под своды и породил настоящий ураган. Люди затопали, засвистели и закричали все разом – впервые и придворные, и простолюдины проявили поразительное единодушие. Абнер не мог разобрать ни слова, но это было не важно. Он смотрел на беснующегося ворона, которому представление доставляло куда большее удовольствие. Молчали только советники – одни оторопело смотрели на короля, другие закрывали лица руками. Жалкие мешки с дерьмом, негодяи, порожденные слабостью старого короля.

– Какой ужас, – прошептал Лерой – самый молчаливый и тихий из всех советников. Этот старик докучал Абнеру меньше прочих, и он покосился на него с жалостью.

– Какая ложь! – возопил Сенна и попытался перебраться через стол, но был остановлен вернувшимся отрядом тахери. Королева больше не появилась. – Какая ложь… Ты, мальчишка, бессовестный предатель… Ты подлец! Позор крови Стравоев, отродье…

Один из тахери ударил Сенну по лицу, и железная перчатка разбила толстые губы. Но старик не сдавался.

– Вы ничего не докажете! Это все вранье, наглая ложь, неужели вы не видите? – Сенна хрипел, пытался вырваться, заваливался на стол, и тот, не выдержав, накренился и с грохотом упал на пол прямо под ноги вальравна. Бумаги осыпались вниз вместе со счетными досками. – Вы все ослепли?

Одного за другим советников поднимали на ноги, за шиворот, как нашкодивших котов, – и никто, кроме Сенны, не сопротивлялся. Абнер улыбался. Бешеный пес подкрадывался к его лицу, но Абнеру было все равно – сейчас он по-настоящему счастлив. С трудом засунув немеющую руку в другой карман, король достал оттуда вторую печать – сестру-близнеца первой.

– В нашем государстве только две такие прелестные вещи. Одна из них обычно находится в моей спальне, а вторая кочует по рукам Десяти мудрейших, которые на поверку оказались недостаточно мудрыми. – Абнер дернул плечом, и старичье подтащили к подножию высокого трона. Бумаги безжалостно сминались под сапогами, а у вальравна оказалась чудесная компания. Ученых мужей поставили рядом с ним, и было неизвестно, что их пугало больше – королевский гнев или соседство с чудовищем.

Советники казались тряпичными куклами в руках безжалостных артистов. Абнер вспомнил, что в его детстве отец часто принимал у себя всякий сброд – и кукольников, и певцов. Стеврон поистине владел даром окружать себя гнилью и падалью.

– Тогда вы должны найти виновника, – советник Рид, пытаясь вернуть утерянное достоинство, вступил в переговоры, – это ваша обязанность. Ваш отец так и поступил бы.

– Мой отец был справедливым и милосердным королем. Добрым, верным своим дурацким принципам. И глупым. Именно поэтому сейчас его голова гниет в земле, а моя все еще дышит воздухом. К моему счастью, я на него совершенно не похож. – Абнер почувствовал во рту металлический привкус. – Начнешь искать крайнего – и никогда не закончишь.

На него смотрели сотни глаз, спина его взмокла, и он сдерживал боль, впившись ногтями в ладони. «Вот будет потеха, если я обделаюсь прямо у них на глазах – король-трясучка, оказывается, еще и гадит под себя! Ну и дела. Не пора ли выбирать нового короля?» Гул Залы смешался с шумом крови в ушах, и голова Абнера закружилась.

– Вам плохо, ваше величество? – Сенна, стоявший напротив, улыбнулся, показав окровавленные зубы. Бой был проигран – и советник понял это самым первым. Абнер ожидал, что именно он скажет напоследок какую-нибудь гадость, но все равно удивился – в первую очередь беспечной улыбке. – Что ж, дышите воздухом, пока можете. Но он, – Сенна покосился на ворона – тот перестал смеяться и теперь что-то негромко насвистывал себе под нос, – не первый и не последний. Будут еще – безымянные тени, ваш оживший кошмар. Нам вынес приговор сам король Мегрии – пусть несправедливый, но мы всегда знали, что именно вас стоит бояться. А кто вынесет смертный приговор самому королю? – Сенна пожал плечами. – Никому не известный дикарь? Простой человек? Неведомый враг. – Советник прижал пухлую руку к сердцу и подмигнул: – Ваша жизнь – это страх перед тысячами лиц. Думаете, вы великий уравнитель?

Слова Сенны тонули в криках и проклятиях, которые на головы советников обильно сыпались с галерей. Его могли слышать только он сам, верные воины и те, чья жизнь уже была повенчана с петлей. Ему не было страшно. Но Абнер все равно пожалел, что рядом нет Брунны. Пусть они не любили друг друга, но тацианка всегда находила ответы там, где он терялся.

Судорога свела желудок, и Абнер представил, как скручиваются в спазмах его кишки. Черная кровь превратилась в жидкое пламя, пес восторженно заскулил и вцепился в легкие – со всей доступной ему силой. Невидимые руки душили его изнутри. Зала покачнулась вправо, потом влево, и медленно поплыла.

«Ну, вот и все, – подумал Абнер. – Почему каждый лучший день непременно оборачивается чем-то худшим?»

– Что вы, Сенна, – Абнер оттянул ворот камзола и заметил, что вены на его руке вспучились и почернели. Советники удивленно смотрели на короля, и Абнер молил всех богов о том, чтобы никто на галереях не сумел разглядеть его недуг. – Только смерть уравнивает всех. И это – последний урок, который вам предстоит выучить. Королева поможет – на языке насилия она изъясняется намного искуснее меня. Проводите. – Он поднялся на ноги и пошатнулся. – Проводите их. – Поймав насмешливый взгляд Сенны, Абнер добавил: – Всех повесить. Но перед этим – вырвать лживые языки. Мой тесть давно не получал никаких даров.

левок, не долетев, остался плавать в луже. Мужчина улыбнулся и показал Титу гнилые зубы.

– Старые боги, новые боги – все они хотят нашей крови. Скорее я поцелую милорда в зад, чем пойду в эту молельню. Прибей меня своей рукой, ты, королевский холуй. Предатель. – Последнее слово приговоренный сопроводил еще одним плевком – и на этот раз попал Титу на рукав. – Гниль. Мы помрем, но дождемся тебя в туманном краю Изнанки и спросим за все. Ты выкормыш ворон, не имперцев. Слепой бог закроет ворота перед твоим носом – так и знай.

Распятый между стражниками, мужчина не испытывал ни страха, ни сомнений. Жалкий сморчок в дырявых штанах, босой и вшивый, а сколько отваги! Тит ему даже позавидовал. И не позволил бить, когда Винке замахнулся – здоровенный кулак послушно застыл у оплывшего лица. Пальцы Тита заныли – прошедшая ночь была долгой, и пролитой крови хватило бы всем богам на этом свете.

– Сначала ему отпустят грехи.

– Грехи! – Крестьянин скрутил кукиши двумя руками. – Засунь в жопу свое прощение. Сдалось оно мне – так и передай этому паскуднику. Мои боги останутся со мной. – И, довольный своей речью, мужчина запрокинул голову к небу.

Тит посмотрел туда следом за ним, но никаких богов не обнаружил. Тучи клочьями наползали с севера – казалось, что это горы их выдыхают и отбирают у Шегеша скудное тепло. Сизый край – призрачный край. Тит обернулся: люди толпились у подножия холма, копошащийся ком грязных избитых тел. Стража то и дело награждала их тычками и посмеивалась над тихими рыданиями женщин и детей. Горт угрожающе возвышался над распахнутыми воротами и наблюдал за ними темными окнами. Тит глубже вдохнул воздух, напоенный влагой, и отвернулся. Щеки горели.

Камень, его соучастник, равнодушно наблюдал за тем, как Тит вынимал меч, обтирал его тряпкой и щурился, пытаясь разобрать свой же почерк. Буквы, насмехаясь, плясали перед его глазами.

– Грег, ты обвиняешься в государственной измене. Я, лорд Шегеша Тит Дага, от имени короля Мегрии, протектората Тацианской империи, Абнера Стравоя, обвиняю тебя в пособничестве воронам и вере в кровавых богов. Есть только одна вера – в Слепого бога, пусть его длань коснется тебя и спасет твою душу.

Грег пропустил эти слова мимо ушей – он закрыл глаза и шептал свои молитвы. Почему-то Тит был уверен, что те, к кому он обращался, его слышали.

– А как же яграт? – Второй стражник, Брен, мотнул головой в сторону храма.

– Обойдемся на этот раз без него.

Винке понятливо кивнул и дернул Грега, заставив того опуститься на колени. Мужчина не стал сопротивляться, но открыл глаза и уставился на Тита.

– До встречи, – сказал и подмигнул так, будто они были друзьями.

Меч опустился на грязную шею, подводя итог еще одной жизни. Голова Грега, подпрыгивая, скатилась вниз – первая из десяти.

Под конец казни дрожащие руки Тита свело судорогой. Молодая, по-весеннему яркая трава смялась и окрасилась в багровый цвет, а камень превратился в вороний алтарь. В выемках собралась кровь, и он долго не мог отвести от нее взгляд. Пошел дождь. Тит подставил потное лицо под холодные капли и высунул язык, пытаясь их поймать – хотелось пить.

– Соберите головы, сожгите тела. На сегодня все.

Оставив стражников топтаться на холме, Тит заскользил в грязи – спускаться было легче, чем подниматься, но ноги отказывались гнуться всякий раз, когда приходилось идти в храм. Черное дерево хранило внутри статую бога и того, чьими глазами он наблюдал на земле. Тит не знал, кого из них двоих он меньше всего желал бы видеть.

Меч оттягивал руку, скользил в высокой сухой траве. Ветер проносился по полю, вздымал полы плаща. «Предатель, – шептали стебли мертвыми голосами, – предатель, падальщик». – «Посмотри на себя, Тит Дага, – предлагали лужи и бочаги с черной водой. Рябь бежала, и казалось, что кто-то там, внутри, следит за каждым его шагом. – Посмотри, кем ты стал».

– Заткнитесь, – прошептал он и заторопился – на пороге храма, размахивая дымящей люминой, стоял яграт.

Годы сморщили кожу на обветренном лице, но взгляд синих глаз мольца остался острым. Он подозрительно сощурился, когда Тит остановился на тропе. Тахери, несшие вахту, равнодушно посмотрели на своего лорда.

– Сомнения? – Голос яграта, тихий и хриплый, был хуже любого крика.

– Нет.

Тит уставился на подол темной татры, вышитый потускневшими золотыми нитями. Нашарил под рубашкой сульд и прижал его к губам. Встал на колени.

– Разреши войти в дом моего господина, моего бога, отца всего живого и хранителя мертвых врат.

Над люминой курился дым, пахло разнотравьем и можжевельником. Шар продолжал покачиваться на длинной цепи, хотя руки яграта – бледные, с длинными цепкими пальцами – замерли. Мужчина молчал, и Титу подумалось, что он развернется и закроет двери, так и не впустив его внутрь. Дождь стал сильнее, плащ отяжелел, мокрая рукоять меча выскальзывала из ладони. Тит устал и готов был лечь прямо здесь, в грязи, лишь бы ему не пришлось идти дальше.

– Хорошо, – яграт положил ладонь ему на затылок, – отец тебя заждался. Ты редко навещаешь его, – и, повернувшись, исчез за приоткрытой дверью.

Тит, ничего не ответив, вошел следом. Сердце забилось быстрее – тысячи раз его ноги топтали земляной пол, но гнев никуда не делся. В полумраке скользили тени. Угли вспыхивали в жаровнях у ног высокой, в полтора человеческих роста, статуи из белого камня. Узкое лицо страдальчески кривило рот, из пустых глазниц текли нарисованные киноварью слезы. Слепой бог жался к задней стене храма, это были не его земли и не его дети – и все же он имел здесь власть, заключавшуюся в страхе. С тех пор как Шегеш перестал быть вороньим княжеством, а Тит превратился в лорда, прошло десять лет, но люди продолжали верить в богов, о которых нужно было позабыть. Души не так просто сломить – да Тит и не пытался. Палач при короле – вот кем он стал. Однако, отбирая жизнь у тела, никто не сможет получить власть над духом.

На протянутых к Титу ладонях горели, оплывая воском, свечи. Яграт ворошил угли и, казалось, потерял к гостю всякий интерес. Тит знал, что это, конечно, не так.

Здесь не было окон, но дневной свет проникал через узкое отверстие в центре шатровой крыши. Под ним, в глубокой каменной чаше, собирались земные слезы бога – дождь и снег. Тит опустил руки в холодную воду, обтер лицо, а после положил в чашу клинок.

«Все они хотят нашей крови».

Тит закрыл глаза и вспомнил, как вот так же, на коленях, стоял в кругу других богов. Тогда он, маленький чумазый калахатец, сбежал из королевства. Мегрия украла у него все – дом, родителей, громкое имя. Шегеш подарил новую жизнь. Князь Абелард позволил ему остаться в Горте и воспитал вместе со своим сыном. Тит был человеком, но воронья вера приняла его как родного – он до сих пор помнил вкус крови на языке и обеты, которые давал в Митриме еще тогда, когда тот был Равнскёгом. Пение дана, заветы и шелест перьев в огромных черных крыльях.

Тит посмотрел на статую, но лица Слепого бога не увидел. Ему чудились пустые глазницы Генриха, развороченная грудина Норвола, кровь, запекшаяся вокруг рта Абнера, тело Якоба, распятое на плоту. Люди, повенчанные со смертью его рукой. И, наконец, Рунд – самая большая жертва.

«Если ты и впрямь умеешь плакать, бог, поплачь заодно и обо мне». Тит прикрыл веки и сидел молча, не двигаясь и слушая, как падают в чашу редкие дождевые капли. Ему нечего было сказать Слепому богу.

– Сегодня казненные не прошли через мой храм.

Тит с трудом заставил себя подняться на ноги. Перед ним, спрятав ладони в широких рукавах, стоял яграт. Ростом он был ниже Тита, и лысая макушка блестела, как будто молец натер ее жиром. Тит взял меч, вытер его о штаны и вложил обратно в ножны.

– Да.

– И ты позволил умереть им как безбожникам.

– Да.

Татра сливалась с полумраком, и казалось, что в воздухе парит одна только голова яграта. Глаза, подведенные углем, не мигая, рассматривали Тита, и тот ответил таким же пристальным взглядом. Ноздри старика хищно раздулись, но лицо осталось бесстрастным.

– Ты ничего не боишься, Тит Дага. Человек, у которого нет страха, опасен. В первую очередь для самого себя, потому как не знает, что ему следует делать, а что нет. Ты понимаешь меня?

Вместо ответа Тит двинулся к жаровням и принялся растирать руки над углями. Пальцы свело в холодной воде, и теплый воздух медленно их отогревал. К тому же так яграт не мог увидеть улыбку на его лице. Угли мерцали – алые, оранжевые всполохи посреди человеческого и вороньего праха. Тит слышал, что чероги видят в огне будущее людей – но ему это не было нужно. Он и так знал, чем все закончится.

– Яграт угрожает мне перед лицом Слепого бога?

Когда Тит обернулся, то обнаружил служителя на том же месте, у чаши. Он набрал воду в пиалу и теперь шептал над ней священные слова. Закончив, протянул ее Титу:

– Не в этот раз. Пей.

Тит снова встал на колени, принял пиалу из сухих горячих рук. Когда она опустела, наклонил голову, чтобы получить благословение. Яграт заговаривал его душу – иди, Тит Дага, собирай кровавый урожай! Каждый человек нужен Слепому богу, даже такой, как ты.

Земля была твердой и холодной, молитва – долгой и тихой. Все это время Тит неотрывно смотрел на собственные ладони – мозолистые, короткопалые, покрытые шрамами и ссадинами. Люмина перед его носом качалась, окутывая дурманящим дымом. Когда яграт закончил, он снова поцеловал сульд и встал, чтобы поскорее выбраться отсюда. Но молец внезапно вцепился в него своей птичьей рукой.

– В первый и последний раз я простил твою оплошность. Ты сын нашего храма, и наш отец милосерден. – Яграт позволил себе снисходительную улыбку. – Но милосердие его не безгранично. Если тебя тревожит совесть, можешь рассказать обо всем мне. Исповедь – первый шаг к покою и спасению.

Тит покачал головой. Глаза заслезились от дыма, и лицо яграта расплылось, растеклось, превратилось в блеклое слепое пятно. Вот бы оно и вовсе исчезло.

– Совесть – это роскошь, которую не могут позволить себе убийцы и предатели. А когда человек является одновременно и тем и другим, она ему вовсе ни к чему. Спасибо за молитву, яграт. В следующем доносе королю ты уж постарайся подробно расписать все, что сегодня произошло. Так, чтобы у Абнера не осталось ко мне никаких вопросов.

Дорога до Горта отняла у Тита последние силы. Дождь прекратился, и посреди поля дымили костры. Стражники сгрудились вокруг них, как стервятники, и передавали по кругу бутыль с сивой водой. Заметив Тита, попытались ее спрятать, но тот даже не замедлил шага. Ублюдки есть ублюдки – другие у Тита не задерживались.

Горная гряда вгрызалась в небо кривыми зубами-вершинами. Из Митрима выехали разведчики, и Тит расслышал пение рога – значит, все спокойно. Спокойно было уже больше десяти лет. На смену вернувшимся от замковых ворот выдвинулись несколько всадников, и их кони понеслись сквозь туман. Солнце тускло светило в разрывах туч – еще пара часов, и начнет смеркаться. Тит подумывал о том, чтобы провести эту ночь вне стен замка, но усталость взяла верх. К тому же ему очень, до зубовного скрежета, хотелось напиться.

Во дворе толпились воины: расседлывали лошадей, перебрасывались шутками – но замолкли, едва показался Тит. Переглянулись между собой, и он привычно сделал вид, что ничего не заметил. Прошел нарочито медленно и остановился, только когда приблизился к кузнице. За спиной его снова раздался смех. Звуки кузнецкого молота странным образом пробуждали воспоминания, хотя именно сегодня Тит желал бы обо всем забыть – но нет же!

Здесь. Или там? Тит потер виски. Память, вытравленная вином, начинала играть с ним в дурные игры. Раньше Тит точно помнил, где именно стоял во дворе, когда передавал свою дочь королевским всадникам. Передавал – предавал. Он зажмурился, желая вернуться в тот момент.

На мгновение Титу показалось, что из его руки выскользнула маленькая потная ладошка. Он отступил на шаг – видение было слишком живым. Волосы Рунд взлетали с порывами ветра, и каждый раз, когда она оборачивалась, Тит вздрагивал. Заплаканное лицо дочери скривилось, покраснело. Рука на ее плече сжалась – пора.

– Тебе там будет хорошо.

Одна ложь сменяла другую. Рунд ему не верила – он видел это по взгляду единственного глаза. Хуже того – Рунд начинала его ненавидеть. Годы, проведенные в Паучьей крепости, должны были только укрепить это чувство.

За время лордства в Горте Тит так и не смог привыкнуть, что замок теперь принадлежит ему. Такого же мнения придерживался и сам вороний дом – он не любил Тита и не принимал его, как раньше. Крошились под ногами ступени, обваливались потолочные балки. Внутри расползлись гниль и плесень, и сырой воздух давил на грудь каменной плитой. Смех исчез, на его месте поселился страх. Не замок – могильник. Тит старался уходить в разведку чаще других, а летом ночевал на сеновале рядом с конюшнями. Однако призраки следовали за ним повсюду, куда бы он ни шел.

Горт привели в порядок – весь, кроме сгоревшей пристройки, – но Багрянец оставил на нем несмываемый след. Зло нашло дорогу в замок и не пожелало уходить. На Тита коротко глянула служанка, набиравшая воду из колодца, и тут же опустила голову. Они называли его милордом, когда он на них смотрел. И Падальщиком – стоило только отвернуться. Но Тит не обижался. На их месте он придумал бы себе худшее прозвище.

Тит выбрал для себя одну из гостевых комнат – спать там, где жил Норвол, оказалось отвратительно. Тит пробовал, но ему постоянно мерещились покойники, заползающие в постель, их холодные жадные руки и знакомые голоса. Здесь же окна выходили на пустошь и тракт, и ни один дух его не беспокоил. Тит подергал пыльный балдахин – никто без прямого указа не решался наводить порядок. Ну и пусть. Чаще всего между кроватью и полом Тит выбирал последнее.

Слуга разводил огонь в камине, пока Тит перебирал бутылки с выпивкой. Их у него имелось несколько десятков – каждая под особое настроение. Сегодня, когда казненный Грег так неудачно растревожил память, Титу потребовалась сивая вода.

Он сел на медвежью шкуру, стащил сапоги и вытянул ноги поближе к огню. Слуга, чьего имени Тит не помнил или вовсе не знал, неуверенно топтался рядом.

– Ужин, милорд?

Тит откупорил бутыль и сделал глоток. Мужичок под его пристальным взглядом скукожился и сделался еще меньше ростом. Тит хмыкнул.

– Почему ты не смотришь мне в глаза? – Слуга дернулся, будто Тит его ударил. – Скажи честно. Я ничего тебе не сделаю.

Мужчина застыл. Взгляд его скользнул по ножнам, которые Тит оставил висеть на поясе, и беспокойно вильнул в сторону.

– Милорд…

– Ну что ты блеешь, как баран. Скажи толком – почему?

Лицо несчастного побледнело – здесь, среди сумрака и теней, он походил на одно из привидений Горта.

– Ладно. Ужин не требуется. В такие дни я не ем, пора уже запомнить. Очищение души и тела, ла-ла-ла. Надо чаще бывать в храме – зря его, что ли, король построил? Пошел вон.

Приказывать дважды не пришлось – дверь поспешно захлопнулась за спиной слуги, оставив Тита в одиночестве. То есть в самой прекрасной компании. Он отпил еще сивухи и во весь рост растянулся в густой шерсти. Со стен на него безразлично глядели мертвые головы оленей и кабанов.

«Даже вы умерли. Не замок, а склеп, – подумал Тит. – Отчего же я остался жив?»

– Ты наверняка слышишь меня, старый ворон. – Тит облизал кислые от вина губы. – Слышишь и проклинаешь за себя, за своих сыновей. Смотришь на меня, как эти отрубленные головы. Осуждаешь, – подавив икоту, Тит засмеялся. – А вот вам всем мой ответ, вот! Иначе я не мог, понимаешь, ты, дурак? – Показав в темный потолок средний палец, он немного успокоился. – Сам виноват. Ты виноват сам. Я жертва, мать твою растак. Жертва! А вам повезло больше, вы умерли.

Они умерли – конечно, умерли, и все же остались в темных холодных коридорах. Их голосами говорил ветер, задувающий сквозь щели между камнями. Они смотрели глазами ночных птиц, гнездящихся в заброшенных башнях-близнецах. Иногда Титу казалось, что он сходит с ума – таким явным было присутствие тех, кого он не смог спасти. По его приказу слуги закрыли дальние коридоры и все спальни, в которых прежде жили вороны. Пока рядом с ним была Рунд, Титу было легче, но Рунд у него отняли.

Титу было жалко всех. Норвола и Анели, убитых в собственной постели. Генриха, чьи глаза выкололи, а шею разрезали от уха до уха, выпустив всю колдовскую кровь на грязную землю. Якоба, нашедшего свой конец в руках горцев. Рунд, которую лишили детства и надежды. Но больше всего Титу было жаль себя.

Тит остался жить в комнате, увешанной охотничьими трофеями. И каждый раз, глядя на головы убитых зверей, напоминал себе, что самый страшный зверь здесь он – не они.

Прежде чем в дверь постучали, Тит успел прикончить одну бутылку и откупорил другую – с добрым вином из вороньего погреба.

«Из моей пыточной», – мысленно поправил он себя. Тит выудил из-под кровати серебряную чашу, поплевал в нее, обтер рубашкой и наполнил до краев.

Стук повторился.

– Входи, чтоб тебя.

Через порог, поморщившись, переступил наместник – Джерди Той, присланный королем Абнером в помощь новому лорду семнадцать лет назад. Калахатец оказался умным и расторопным, и Тит даже мог назвать Джерди приятелем. Не другом, нет. Но так даже лучше, особенно для Джерди. Так уж получилось, что Тит поучаствовал в смерти всех своих друзей. «Опасная, гнусная мразь».

Темные глаза наместника обшарили комнату и не обнаружили ничего интересного.

– Притащил бы девку, что ли. Напиваешься один, выглядишь как бродяга – на лорда ты похож меньше, чем твой слуга Гореш.

– Так вот как его зовут. – Тит поднял чашу, приветствуя Джерди. – Присоединишься?

Сам-то Джерди выглядел как лорд – в своем черном камзоле, с серебряной цепью на груди и рысью, вышитой золотыми нитями. Если Тит оставался сухощавым и поджарым, как охотничий пес, то приятеля годы округлили, добавив к низкорослой фигуре небольшой пивной живот и бока. Волосы Джерди заплетал на калахатский манер, и смоляные косы доставали ему до пояса.

Воин – не простой человек.

– Не сегодня. – Джерди протянул Титу запечатанные сургучом письма. – Я прибыл из Амада, помнишь? – Тит кивнул. На самом деле он начисто забыл даже о том, что Джерди отправлялся в столицу Мегрии. – Представляешь, Абнер казнил весь свой Совет разом – сам видел! Старики теперь болтаются на веревках голышом и воняют, как твой горшок. Их потащили прямо с заседания. Должны были рассматривать финансовые вопросы, но вместо этого король притащил ворона – настоящего ворона! – в Залу и обвинил Десять пердунов в заговоре против короны. Каково, а?

Тит поболтал вином в чаше. Хорошо бы его подогреть, но сойдет и так.

– Такую новость надо запить, – сделав последний глоток, Тит отставил пустую чашу. – И желательно не одной бутылкой. Я так понимаю, у Абнера появились ко мне претензии?

Джерди пожал плечами. Отыскав единственный приличный стул, он подтащил его к камину.

– А ты почитай, милорд, вот и узнаешь.

Тит вскрыл первый конверт и фыркнул.

– Нет, сегодня вечером я обязательно напьюсь.

– Так ты уже. – Джерди указал на пустую бутылку из-под сивой воды и ее сестер, валявшихся неподалеку.

– Да брось, меня не так легко одолеть. – Тит пробежался еще раз по строкам и засмеялся. – Ну ты только послушай! Король Веребура обратился за помощью к Трем сестрам. Ему внезапно понадобились корабли. Боевые, а не торговые. И те сразу же побежали его сдавать Мегрии. Грядет война!

– Нашел чему радоваться. – Джерди кивнул на второй конверт. – Ну а там что?

Тит поднес письмо ближе к свету – на этот раз почерк оказался не королевский. Тацианская вязь, которую он не видел уже несколько лет. И рад бы не наблюдать еще столько же, но боги никогда не были милостивы к Титу. Ему понадобилось несколько минут, прежде чем он снова смог заговорить. Голос сел, и язык едва ворочался, касаясь пересохшего нёба.

– Это из Паучьей крепости.

Джерди, ковырявший столешницу, замер. Моргнул раз, другой, точно испуганная птица.

– Неужели?..

– Да. Отряд выехал два месяца назад с королевским поручением. И с моей дочерью.

Рунд едет сюда – Тит ждал и одновременно боялся этого так долго, а сейчас, когда она и вправду отправилась домой, ничего не почувствовал. «Домой, скажешь тоже».

Тит аккуратно сложил последнее послание и посмотрел на Джерди. Тот, поняв все без слов, встал и заторопился.

– Пожалуй, пойду. Посмотрю, сменился ли караул. Тревожные новости приходят со всех сторон, а я еще даже не ужинал.

Ходил Джерди забавно – вразвалку, точно медведь. Улыбался чаще, чем Тит, но из них двоих сердце было только у одного. Тит смотрел, как Джерди, отряхиваясь, торопился покинуть комнату. У двери, однако, он остановился и обернулся.

– Уверен, Рунд все поймет. Она выросла, Тит. Поймет и простит.

– Конечно. – Тит постарался, чтобы голос его звучал уверенно. – Она поймет.

«Да так, что придется запирать на ночь двери и спать в обнимку с боевым топором, ожидая прощения».

Когда Джерди ушел, Тит пнул ногой бутылку, и та, опрокинувшись, окрасила деревянные половицы в цвет крови.

орлинка отцветала, и красные лепестки осыпались с высохших стеблей. Пахло медом, пылью, кровью и потом. В воздухе кружились прекрасные белые птицы – в империи их звали воллы, что означало – «свободные». Свобода здесь и впрямь была только у тех, кто мог летать. Солнце ласково припекало в спину – еще один славный день позднего лета. Рунд лежала на песчаной земле, боясь дотронуться до перебитого колена. Ее мучители стояли рядом, выкрикивали насмешки и ждали, когда же она поползет прочь. Тогда они догонят ее и снова изобьют. Рунд глотала тихие злые слезы, но двигаться больше не могла, да и не хотела. Умереть в такой прекрасный день казалось не так уж и плохо. Отец бы ею не гордился, да и пошел он. Подумав про Тита, Рунд слабо пошевелила пальцами и поднесла их к глазу. Кожу с них местами содрали, в раны набились песок и мелкие камни.

– Вставай, маленькая леди. – Рослая темная фигура загородила солнце, и Рунд поспешно закрыла глаз. – Думаешь, раз на тебе дорогие цацки, а твоя одежда чище нашей, так ты лучше? Вставай!

Лысый курносый мальчишка с забавно оттопыренными ушами, чье имя Рунд не успела узнать, протянул к ней руку, и она вцепилась в нее зубами. Так сильно, что свело челюсть.

– Ах ты дрянь! – Он ударил ее укушенной рукой по лицу и поднял палку. У них у всех были палки – тяжелые, норовящие выскользнуть из неумелых рук. Рунд, никогда не учившаяся сражаться, свою сразу же уронила. Сдалась без боя, как любил говорить своим воинам отец.

– Может, она хочет, чтобы мы ее прикончили. Но так неинтересно. – Разочарованный голос принадлежал белобрысой девочке, на вид младше Рунд. Младше, но крепче, жилистее, и у нее было два глаза. Два целых глаза – вот где удача. – Уродка. Наша леди – уродка, – добавила девочка и плюнула в Рунд.

Остальным это показалось веселым, и плевки последовали один за другим. Некоторые оседали в пыли, но большинство из них все же достигали цели. Налетел ветер, и десятки алых, точно кровь, лепестков взвились в воздух. Несколько месяцев назад Рунд отрывала бутоны от подаренных ей роз, и вокруг толпились слуги, которые пожелали с ней проститься.

– Ты смелая девочка. Ты обязательно вернешься домой. – Тит положил руку на ее плечо и сжал до боли. Но его выдали глаза, полные страха. Отец в это не верил, и она бросила розы ему под ноги: «Ты трус!» Случилась беда, и никого не было с нею рядом.

Не выдержав, Рунд разрыдалась – громко, жалобно, под смех улюлюкающей детворы. Горе сосало под ложечкой, и сердце ныло не переставая. Боль в теле не могла сравниться с болью в душе.

– Эй, что это вы здесь устроили, недомерки?

Рядом выросла еще одна тень, выше других. Размазав кровь и грязь по лицу, Рунд посмотрела на надсмотрщика – мальчишку на пару лет старше, рыжего, как пламя, с покрасневшим от гнева лицом. Но даже краска на впалых щеках не могла скрыть миловидность и тонкость черт. Рунд стало стыдно за себя и то, что ее так просто одолели. И особенно стыдно за то, что она, раскорячившись, лежит и не может сама за себя постоять.

– Мы должны помогать один одному. Если нас будет мало, старые боги тьмы победят и скверна захватит мир. Мы не враги друг другу! А ну, – рыжий повернулся лицом к притихшим детям, – попробуйте выбить палку из моих рук!

Никто не сдвинулся с места. И девочка, первая плюнувшая в Рунд, хмыкнула.

– Кажется, у леди завелся преданный пес. Пойдемте. В следующий раз мы ее достанем. Не сможет же он все время бегать рядом с ней. – Последнюю фразу она произнесла громко, чтобы Рунд услышала сквозь гул в побитой голове.

Когда последний из оборванцев скрылся из виду, мальчик, неожиданно вставший на ее защиту, наклонился и, нахмурившись, потряс ее за плечо.

– Эй, меня зовут Бёв. Не бойся, вставай, нужно отвести тебя в лазарет. Да вставай же!

Рунд вздрогнула и очнулась в провонявшей кислым потом комнате. Пустошь исчезла, но рука на плече никуда не делась. Язык во сне прилип к засохшему нёбу. Горло саднило, и очень хотелось пить. Не поднимая века, Рунд протянула руку, пытаясь нащупать брошенную на пол флягу, но наткнулась на холодную босую ногу.

– Да просыпайся, ну!

Проморгавшись, Рунд увидела плавающую в полумраке свечу и бледное встревоженное лицо Кации. Оглянулась – Бёва рядом уже не было, осталось только смятое и еще теплое одеяло.

– Что происходит? – Дышалось с трудом, и тяжелый липкий сон никак не хотел ее отпускать. Во рту появился металлический привкус. Рунд провела ладонью под носом и с удивлением обнаружила на пальцах темные капли. – Что ты здесь делаешь?

Вместо ответа Кация подобрала разбросанную одежду и бросила ее на постель.

– Девка вздумала рожать и вот-вот отойдет к праотцам. Вставай.

Спросонья Рунд не поняла, о какой девке говорит Кация, а после скривилась.

«А мы здесь при чем?» – хотелось спросить Рунд, но Кация уже поспешила прочь, звучно шлепая по полу. Приоткрытая дверь впустила в комнату встревоженные голоса, всхлипы и далекий крик роженицы. Нога после сна одеревенела, и пришлось долго массировать мышцы, разминать их и договариваться с болью. Порывшись в мешке, Рунд отыскала ус. Один комок засунула под язык, другой взяла с собой. Подумав, прихватила еще один нож, побольше, и стянула с матраса серую простыню.

«Зачем мне все это?»

«Ты дала клятву, – сказала бы Дацин. – Помогать каждому человеческому существу – врагу или другу».

«Как мне надоели ваши клятвы».

Рунд принимала роды не один раз, но тогда рядом с ней находилась наставница Дацин. Эта молчаливая суровая женщина выбрала в помощницы только ее одну – из двадцати девочек, мечтавших стать ценотами, лекарями. Бросила на Рунд внимательный короткий взгляд и сдавила подбородок сильными пальцами.

– Подойдет эта. Смерть ее боится – видишь, отступилась и оставила напоследок отметину? Она сможет помогать появляться новой жизни в этом мире. – Наставник Гатру молча покивал и на прощанье отвесил Рунд затрещину.

«Помни, о чем я тебе говорил, – прошептал он ей, когда Рунд проходила мимо. – Заставь их поверить в твою слабость».

Дацин не была лысой, как прочие наставники, и, уж конечно, не обладала боевой сноровкой, но боялись ее куда сильнее, чем всех остальных в Паучьей крепости. Наверное, из-за глаз – настолько светлых, что зрачки казались черными тоннелями, прорытыми прямо в белках. А еще из-за тяжелого взгляда и ударов палкой, на которые Дацин никогда не скупилась.

Рунд она лупила как минимум дважды в неделю – за малейшую провинность.

«Я кую твою волю, девочка», – любила повторять наставница в перерывах между ударами.

В комнате было жарко от разведенного очага. В котле под пристальным взглядом Кации закипала вода. Девица, раскинув ноги, лежала на дощатой кровати и вопила в потолок. Оттуда на нее молча взирал оберег – соломенный паучок, и на каждом из его сочленений болталась связка перьев. Рыжеватые воробьиные, длинные вороньи, куриный пух, украшенный бусинами. Яграт подпирал стену и не сводил взгляда с языческой твари. Мать девушки опустилась на колени и держала в своих красноватых ладонях руку дочери. Отца Рунд встретила в коридоре – он истуканом стоял во тьме и при виде ее поспешно опустил глаза. Никто ни о чем ее не просил, но Рунд этого и не требовала.

Горели с десяток свечей – на широком столе, подоконнике и на полу. Тени нервно сновали по бревенчатым стенам, и комната казалась горнилом, в котором ковали страдания и боль.

Кация вылила в глубокий таз исходящую паром воду и взялась за нож. Чистое полотно трещало, расходясь на части.

– Где Бёв и Шим?

– Бёв внизу, успокаивает лошадей. А Шим отправился за травой – трактирщик сказал, что в этом лесу растет ус.

Рунд подошла к кровати и пощупала потный лоб. Ладонь обожгло лихорадочным жаром, девушка ошалела от боли, и взгляд голубых глаз бессознательно метался из угла в угол. Вряд ли она понимала, что происходит вокруг. Светлые пряди прилипли к мокрому лицу и шее, и в них запутался сульд, повешенный на кожаный шнурок. Слепой бог не торопился спасать ее душу.

– Дураки оба. Откуда в Митриме взяться усу? – Рунд достала из кармана мятый красный комок и, зажав пальцами нос, затолкала его в рот девушки. Ум и Шим – эти вещи никогда не пересекались. – Как зовут?

Женщина не сразу поняла, что Рунд обращается к ней, а после уставилась глазищами и пробормотала что-то себе под нос.

– Громче!

– Меня? Тея.

– Ее, тупица. Как зовут твою дочь?

Губы трактирщицы задрожали.

– Леда.

– Эй. – Рунд повернулась к яграту и показала на изголовье кровати. – Встань здесь и шепчи свои бестолковые заветы. Живее!

Яграт вздрогнул и еще сильнее вжался в бревенчатые стены своим щуплым телом.

– Они староверцы. Птичьи поклонники. Я не буду призывать сюда своего господина.

– Да чтоб тебе провалиться на этом самом месте! – Рунд коснулась шеи Леды, потом достала нож и наставила его на мольца. – Или подойдешь сам – или приволоку за шкирку. Ты видишь на ее груди сульд? Тогда встань здесь и бормочи все, что полагается. К утру девка испустит дух, но я попытаюсь спасти ребенка.

Услышав ее слова, женщина разразилась громким плачем и еще крепче вцепилась в тело своей дочери. Рунд мотнула головой, и Кация, подхватив под мышки трактирщицу, поволокла ее прочь. По пути Тея вырывалась и награждала тацианку ударами, а напоследок даже укусила за руку.

– Пусти! Пусти меня к дочери!

С трудом вытолкав женщину в темный коридор, Кация захлопнула дверь и подперла высоким табуретом. Яграт, не отводя взгляда от ножа, пробрался к кровати и вцепился в свою татру, как будто боялся, что ее с него стащат. Зажмурившись, он начал что-то напевать, и Леда на время вынырнула из забытья. Лихорадка путала ее сознание, и она явно приняла Рунд за кого-то другого.

– Нет, – тонкие пальцы крепко обхватили ее запястье, – пусть он замолчит. Пусть он замолчит. Позовите Мартина, пусть он придет! Позовите Мартина! Он поможет принять роды. Мой ребенок… Кровь от его крови…

– Молчи, дура. – Рунд вырвала руку, задрала подол ночной рубашки и положила руки на большой живот. Ее собственные волосы лезли в глаз, липли к щекам. Пот стекал по шее и щекотал ключицу. – Никакого Мартина здесь нет.

От воя у Рунд заложило уши, и она ввела руку в матку, чтобы проверить – да, все так и есть. Маленький убийца захотел появиться на свет задницей вперед. Рунд подумала, что на его месте попыталась бы умереть еще в материнской утробе. Ничего хорошего младенцам мир предложить не мог.

– Кация, помоги ее перевернуть.

Вдвоем они заставили девушку встать на четвереньки[2], но это нисколько не облегчило ее судьбу. Дацин говорила, что смерть многолика и узнать ее не так просто. К каждому она приходит в свой час и в том виде, который человеку более приятен. Смерть не пугает – она уговаривает, заманивает и уводит с собой за великую Стену.

К Леде она пришла давно, в ту самую минуту, когда та зачала ребенка.

– Не тужься! – приказала она Леде, но та наверняка ее не услышала. Ус взял боль под уздцы, но целиком вряд ли забрал. Слишком худая, слишком узкие бедра – такой и рожать-то нельзя. Рунд закусила губу и впервые искренне помолилась всем богам, которых знала.

Осторожно нащупала подмышку младенца и, уже заранее зная, что ее решение не принесет спасения, осторожно перевернула плод внутри. Не слишком умело – и по рукам тут же потекла кровь.

– Кация, положи ее на спину. Дай мне нож.

– Полить его горячим вином? – голос тацианки не дрожал, она с любопытством и неодобрением рассматривала стонущую девушку. Та скользила руками по кровати и не переставая шептала имя своего любовника.

– Не надо. Ты, – Рунд дернула дрожащего яграта за рукав, – начинай отмаливать ее грехи.

Плоть разошлась под клинком, и девушка закричала – так могли вопить темные духи, изгнанные с земли Слепым богом. Этот крик врезался в сердце и заглушил мысли Рунд. Она сжала зубы, и Дацин, которой уже не было в живых, одобрительно похлопала ее по плечу.

Ребенка Рунд вытащила трясущимися руками. Окровавленный, сморщенный комок поторопился сообщить миру о своем появлении и завопил так же громко, как до этого кричала его мать. Рунд даже не потребовалось его шлепать. Она торопливо поднесла тщедушное тело к материнскому лицу и прошептала:

– У тебя родился мальчик.

Но Леда не дождалась этой радостной новости: глаза ее смотрели, не мигая, на паука, перебирающего в воздухе соломенными лапками.

Кация подала тряпку, и Рунд осторожно положила на нее мальчика. Жидкие черные волосенки прилипли к испачканной в крови коже, он плакал не переставая, и сучил ногами. Рунд осторожно сняла с шеи мертвой девушки сульд и положила его на крошечное тело. Яграт опустился на колени и нехотя взял в руки ладонь покойницы.

– Эй! – Стул, приставленный к двери, содрогнулся от сильного удара. – Может, впустите меня?

Пока Рунд обтирала кровь с младенца, в комнату вошел Бёв и остановился под пауком. Лицо его исказилось от ярости, волосы встали дыбом, а вымаранная в грязи рубашка лишилась одного рукава.

– Этот трактирщик спятил. Накинулся на меня с кулаками прямо во дворе, а жена его выскочила на улицу и побежала в сторону деревни. Она что, умерла? – Бёв ткнул пальцем в распростертую Леду. Постель утонула в крови, и издалека казалось, что девушку выпотрошили. Кация подняла с пола простыню, принесенную Рунд, и набросила на девичье тело.

– Как ты догадался, ума не приложу. – Рунд подняла на руки захлебывающегося в плаче ребенка. – Надо искупать заморыша. Передвиньте воду ближе к огню и подайте еще один таз. Его надо помазать.

Теплая вода заставила ребенка на время затихнуть. Рунд обливала крохотную голову из ковша и бормотала молитвы, пока яграт сопровождал дух Леды за Стену. Рунд не любила детей. В замке Тита их было много – дочки и сыновья кухарок и конюхов, громкие, непослушные, они днями носились по двору. Рунд пряталась от них на стене или в саду – залезала на деревья и наблюдала, как мелкая свора наворачивает внизу круги. Видела она и младенцев – они выскальзывали из утроб в ее руки или руки Дацин. Не нравился Рунд и этот мальчик, рожденный вне брака. Сморщенный, крикливый уродец.

Интересно, кем был его отец?

Кация пошевелила кочергой дрова, и пламя потянулось вверх, как будто желая разгадать загадку и дать ответ на вопрос Рунд.

«Они могут принимать разные обличья…»

Рунд протерла глаз – вероятно, от усталости и недосыпа ей привиделось. А потом осторожно, так, чтобы Кация ничего не заметила, повернула голову мальчика ближе к свету. Ноги ее онемели, а руки, сжимавшие щуплое тельце, задрожали. Младенец доверчиво смотрел на нее крохотными глазами – голубым, доставшимся от матери. И зеленым, перешедшим с кровью отца.

– Какая редкая удача!

Рунд вздрогнула – голос Бёва, раздавшийся у самого уха, напугал ее. Младенец едва не выскользнул в таз, и она поспешно прижала его к себе. Дыхание сбилось, а в груди неистово заколотилось сердце. Полукровка. Жалкий пищащий комок – полукровка. Скверна. Как она могла скрываться в создании, не успевшем произнести ни слова? И в чем его вина?

«Они могут принимать разные обличья. Могут быть уродами и красавцами, невинными и распутными. Их колдовство – тьма, и за тьмой они скрывают истинные лица. Их сила – в человеческой крови. Они столетиями поедали нашу плоть, обгладывали кости, чтобы напитать себя и своих богов. Скверна находит разные пути, чтобы проникнуть в этот мир. Жалость и соблазн – ваши первые враги».

Слова Гатру скрипели в голове, как и перо, которым Рунд записывала их на пожелтевшем пергаменте. Тахери сшивали вместе листы с великими Речами. Писанием, согласно которому они, помазанники алой длани, дети двух солнц, должны были жить. И убивать. Это все казалось таким простым там, в сырой темной крепости. Но сейчас, когда тщедушное тело вороненка беспокойно дергало крохотными руками и ногами, Рунд не ощущала в себе никакой уверенности.

«Лицемерка». Недавно она вскрыла горло отцу и дочери, и кто знает, были ли они виновны в чем-то, кроме вороньей сущности? Милосердие для одного, смерть для другого. Так не бывает.

– Какая редкая удача! Нам благоволит сам Слепой бог. – Бёв обошел Рунд и остановился напротив. Теперь их разделял таз с розовой от крови водой, и пар поднимался, скрывая лицо друга за полупрозрачной пеленой. Но Рунд видела улыбку, скривившую тонкие губы Бёва. Ярость на его лице уступила место восторгу. – Полукровка, и такой невинный. Мы пришли сюда неспроста. Давай, – и Бёв протянул к Рунд руки.

Дрова трещали в камине, пот стекал по лицу Рунд, но, несмотря на духоту в комнате, ей стало холодно. Она замерла, не в силах выпустить младенца из плотно сплетенных рук. Бёв истолковал ее поведение по-своему и улыбнулся еще шире.

– Конечно, прости. Ты хочешь сделать это сама. Великая честь! Такого подношения Слепой бог еще не видел. Ты помогла ему родиться, тебе его и дарить. Я горжусь тобой. – Бёв приблизился, и его сухой поцелуй коснулся щеки Рунд. Лицо загорелось, как от удара. Впервые прикосновение друга вызвало у Рунд приступ дурноты. Мальчик, словно почувствовав ее смятение, снова закричал.

Бёв поморщился.

– Только быстрее. Нам еще надо отыскать Шима – он до сих пор не вернулся. И что-то мне подсказывает, что мать этой девки побежала в деревню не за гробовщиком.

Рунд обернулась – яграт прервал свою молитву и испуганно смотрел на нее. Чего он боялся? Что Рунд передаст почетное дело ему? Или того, что она может отказаться? Может, он усомнился в своей поганой вере? На мгновение Рунд показалось, что сейчас служитель подойдет и вырвет младенца у нее из рук. Но здесь, в пропитанной кровью и дымом комнате, не было места для милосердия. Рунд медлила. Кация удивленно приподняла бровь, а Бёв глядел с презрением – только не на нее, а на розовый пищащий комок.

«Чтоб у тебя, Тит Дага, отвалился хер, которым ты меня заделал».

Мальчик доверчиво протянул к ней руку, наверняка приняв ее за мать.

«Я тебе не мать, – со злостью подумала Рунд. – Мне никогда не стать чьей-то матерью. Ты ошиблась, тацианская шлюха Дацин: смерть не боится меня – она надо мной смеется. И пусть дикие псы по ту сторону Стены вечно глодают твои кости».

Младенец завопил, и этот крик вонзился в голову Рунд раскаленным прутом. Вонзился – и застрял там навеки.

Вода была обжигающе горячей.

Рунд вырвало прямо на выскобленный пол. Дрожащими пальцами она вытерла рот и, с трудом разогнув больную ногу, добрела до стойки. Смахнула на пол оставленные трактирщиком деньги и бумаги, подцепила кружку с остатками пива и прополоснула рот. Сплюнула и допила до дна. Зубы стучали о медный ободок, в глаз впивалась тупая боль.

Она это сделала. Она! Рунд затряслась, как при лихорадке, и ее снова скрутило пополам.

Трактирщик лежал на полу у дверей, покряхтывая и поджав под себя изувеченную ногу. Он даже не заметил, как они спустились вниз. Яграт неуверенно топтался рядом, впервые не бормоча под нос свои проклятые молитвы. Рунд подошла к окну и сорвала бычий пузырь – дохнуло свежестью, разгоряченное лицо окунулось в утреннюю прохладу. Дрожащими руками она убрала мокрые пряди волос с лица. Небо над зубчатой линией гор окрасилось в розовый, и звезды тускнели – светало. Рунд прислушалась к тишине, разлитой в рассветном воздухе, но со стороны деревни не доносилось ни звука. Только из труб поднимались дымовые завитки, и ветер шуршал прошлогодней листвой. Затишье. Не к добру.

Хотелось напиться, взять коня и бросить напарников разгребать разведенное ими дерьмо. Но Рунд не могла позволить себе такую роскошь. Она посмотрела на пальцы – чистые, без крови, они мелко тряслись, выдавая страх.

– Ты сын идиота, Бёв. Зачем нужно было его калечить?

– А что, я должен был позволить ему себя убить? – возмутился Бёв. – Он кинулся на меня с топором. А его девка понесла от ворона – да их всех здесь надо перевешать! – Парень подошел и пнул мужика по больной ноге. – И поджечь деревню со всеми, кто там живет. Неизвестно еще – может, они скрывают этого перевертыша, отца мелкого ублюдка, – услышав стоны трактирщика, Бёв осклабился, довольный собой.

Пощечина вышла достаточно сильной, и ладонь Рунд онемела. Она с удивлением уставилась на свою руку, а после – на покрасневшую щеку Бёва. Парень замер и удивленно посмотрел на Рунд. Сама не понимая, зачем ударила Бёва, она открыла рот, но не произнесла ни слова.

Куда, интересно, подевался тот деревенский добряк, никому не отказывавший в помощи и принимавший свое бремя как наказание, проклятие, а не честь? Рунд впервые поймала себя на том, что мальчик, которого она прежде знала, давно умер. Тот, кто стоял перед ней, никогда не подал бы руку девочке, наглотавшейся песка под ударами чужих палок. О нет. Он бы взял палку и умножил ее страдания.

– Да что на тебя нашло? – Слюна Бёва забрызгала ее щеку, и его красивые глаза превратились в свинячьи щелки. Он схватил Рунд за плечо и встряхнул. – Может, ты еще будешь оплакивать того мелкого сучонка?

– Это был ребенок. – Голос Рунд прозвучал неожиданно свирепо, и она замолчала, пытаясь удержать гнев. А после добавила: – Да, оскверненный. Но ребенок.

Кация хихикнула, как будто услышала хорошую шутку. Яграт сделал вид, что ничего не заметил, а Бёв потрясенно смотрел на Рунд, словно впервые ее видел.

«Да! – хотелось крикнуть ей. – Мы делили с тобой постель, но ты ничего обо мне не знаешь, как и все остальные. Ничего!»

– Что ты несешь?! Это была честь. Великое благо – для людей и даже для таких неблагодарных скотин, как этот, мать его, трактирщик со своей сраной женой. И дочерью-потаскухой, которой все равно, кого и от кого рожать. Ты тахери! Ты поклялась своей кровью и всем, что у тебя есть. Искоренять погань. Людоедов, язычников, безбожников. Они увели моих родителей, принесли в жертву младшего брата – а тому было три года! Он, – Бёв ткнул пальцем в мужика, который пытался выползти на улицу, – пригрел бы этого выродка. И вырастил чудовище!

Рука Бёва сжалась на запястье, причиняя боль, но Рунд не торопилась его высвобождать. Напротив – придвинулась ближе и усмехнулась, отчего лицо друга сморщилось от раздражения.

– Дурак ты, как есть дурак. Всем, что у меня есть, – да ничего у меня нет! Как и у тебя. И клясться мне было нечем. Что моя кровь – давай, пусти ее прямо здесь, я буду только рада!

– Хватит! – Кация протиснулась между ними и ударила Бёва по руке. – Прекратите! Вы понимаете, что Шим не вернулся? Нам надо его отыскать! И убираться отсюда. Не нравится мне здесь.

Не глядя на Рунд, Бёв отпустил ее и поднял с пола топор. Повел широкими плечами, неторопливо поправил съехавший набок ворот. Лезвие, испачканное в крови, качнулось туда-сюда, обещая выполнить любое поручение. Не в пример непослушной Рунд. Трактирщик обернулся и открыл рот, собираясь что-то сказать, но лезвие с хрустом вошло в спину, заставив передумать. Понадобилась всего пара ударов, чтобы утихомирить мужика, – Рунд считала. Не выпуская топорище, Бёв вышел наружу. Дверь, которую он с силой толкнул, с грохотом ударилась о стену. Кация цокнула языком и, достав из голенища широкий охотничий нож, подошла к раскоряченному, поломанному телу.

В ее коллекции еще не было голубых глаз.

Митрим впустил их в свое нутро, и дневной свет померк. Темные исполинские стволы неохотно расступились, давая им дорогу, и пуща заговорила сотней разных голосов. Одни заманивали, другие насмехались, прятались в высоких кустарниках, таились в плотно переплетенных друг с другом ветвях. Проклинали, жалели, уговаривали.

Рунд языка леса не знала, но его знал Тит. Знала его и Данута, полная диких историй и страшных сказок. Рунд верила в них, сидя в своей комнате, укрывшись мехами и глядя на пламя, гарцующее в камине. А после забыла. И теперь, стоя посреди вороньих угодий, ощущала легкое волнение, как будто встретила старого друга. Даже боль и отвращение отступили, стоило вдохнуть тягучий сырой воздух.

– Последний великан родился, когда на свете еще не было мегрийских богов, которых называют Праматерью и Праотцом людей, Старцем и Старицей, видевшими начало мира. Только старые духи владели пущей. Она покрывала землю, словно зеленое бескрайнее море, и волны ее бились о каменные великаньи ноги. В те времена она охватывала все княжество, и звали ее Грённ, – костяшки на нити стучали, сдвигая соседок, и Данута причмокивала губами, будто пробовала каждую сказку на вкус – и те оказывались невероятно вкусными. – Тучи здесь висели так низко, что ни один луч света не мог пробиться сквозь них. Но солнце в ладони мегрийских богов стало погибелью великанов и превратило их в камень, а вместе с ними уничтожило и дивов, живущих в пуще. Остались только вороны, и вся зелень пущи ушла в их черную кровь. Глянешь такому в глаза – и сразу поймешь, чем был мир до пришествия людей. Обманом они победили: вышли навстречу королевским воинам в человеческом облике и погубили их.

– Вороны пили человеческую кровь? – Рунд дождалась, когда Данута повернет голову к ней. Было страшно смотреть в подслеповатый, затянутый пленкой глаз, и Рунд поежилась. – Говорят, они ели сердца людей.

– О нет, – ответила нянька и улыбнулась, как будто в этом было что-то смешное. – Они поедали только свои сердца. Сила передавалась с кровью, но шла от сердца вожака. С тех самых пор, когда первый ворон выклевал его у великого воина и получил способность обращаться в человека. От деда к отцу, от отца к сыну шло воронье сердце – сильное, смелое, колдовское.

– Это как?

Данута посмотрела на нее, и Рунд сделалось жутко от молочного тумана, клубящегося в ее глазу. Казалось, что оттуда, из-за пелены, за Рунд наблюдает кто-то другой, не Данута.

– Вальравны поедали их, вырезав из груди своих умерших князей. Иногда те были еще живы, а ритуал уже начинался. У людей власть передается с короной, у воронов более надежно – с сердцем, – скрюченными пальцами Данута коснулась ее груди. – Любой дурак, надев любую корону, может возомнить себя королем. Но только тот, в ком течет воронья кровь и кто съест сердце, полное древней магии, сможет лететь во главе стаи.

Рунд нашарила под рубашкой сульд, который ей дал молчаливый яграт. Пластинка, ничем не примечательная вещь, но отец сказал ее никогда не снимать. «Она защитит тебя от зла», – сказал отец. А кем были вальравны-людоеды, если не злом?

– Последний из Наитов убит идунами, сброшен в реку и сожжен. А пепел, в который обратились князь Норвол и его старший сын, развеяли по ветру. Сердце исчезло, дитя. Тебе нечего бояться.

Идол плакал кровавыми слезами. Одинокий, потерянный, притворившийся огромным валуном, он стоял в окружении сорной травы и растерянно держал в руках каменную чашу. Кто-то счистил с него мох и сорвал стебли вьюнка, обнажив давно забытый лик. Подношения ему не принесли, однако же размазали краску под глазами и начертили на широком лбу символы, за которые король Абнер приказал отрубать руки по самые локти. Яграт застыл перед старым богом, и люмина, испускавшая сладковатый дым, тревожно замерцала.

– Я же говорил, что в этой деревне живут безбожники. – Бёв пнул сапогом каменный бок изваяния и насмешливо поглядел на Рунд. – Старую развалину надо бы разбить.

– По-моему, он сделан из гранита. – Кация осторожно коснулась раззявленного в безмолвном крике рта и тут же отдернула руку. – Какая гадость.

Но вороний бог не был страшен. Здесь, в глухом лесу, он был одинок и плакал по утраченным дням, когда ему поклонялись. Все хотят любви, даже такие страшные божества. Странное дело, но сейчас, в этом лесу, единственным близким созданием Рунд казался бог, лишенный имени.

– Пойдем. – Она отвернулась и потянула за собой лошадь. – Шим не мог уйти далеко. Найдем его и двинемся дальше.

– Ну уж нет. – Рука Бёва сдавила ее плечо – сильнее, чем обычно. – Мы повернем назад. Я не позволю, чтобы эти люди остались без наказания. А этот камень мы возьмем с собой, чтобы рубить на нем головы.

– Заманчивое предложение. – Кация провела рукой по узорам на голове и облизнулась. – Но дурацкое. Однако как ты себе это представляешь? Тацианские лошади, конечно, сильны, но не настолько, чтобы тащить эту махину до самой деревни. Поступим проще: сожжем вражьи языки, а пепел подарим яграту в Горте. Думаю, он обрадуется. Неловко приходить в гости с пустыми руками.

Яграт, стоявший рядом с ними, поглядел на Рунд. Его губы беззвучно шевелились, но, как всегда, он решил оставить свое мнение при себе. Светлые глаза блестели так, словно парень собирался заплакать. Он охотно отмолит души всех, кого положат в битве Бёв и Кация. А она сама, конечно же, внимательно проследит за тем, чтобы каждого предателя как следует поджарили на костре. Прожевав последний кусок уса, Рунд зло сплюнула его в пустую чашу.

– Хорошо. Тогда нам нужно идти быстрее.

– Это еще почему? – Бёв отпустил ее, но продолжал пристально следить за каждым движением. Что-то непоправимо изменилось, и Рунд теперь не внушала ему доверия.

«Да и пес с ним».

– Потому что ты сын идиота, а в этом лесу любой оборванец сможет перерезать нам глотки быстрее, чем ты пернешь. Посмотри вокруг. Здесь день равен ночи, и никто из нас не знает никакой другой дороги, кроме той, на которой мы стоим. А эти люди живут годами на этой земле. И знают все тропы куда лучше нас.

Оставив последнее слово за собой, Рунд пошла вперед, подавая другим пример. Кация спорить не стала, только проверила, легко ли выходит оружие из ножен. Яграт послушно отдал Рунд люмину и сложил пальцы в молитвенном жесте. Рунд сомневалась, что тацианский бог имеет здесь какую-то власть, но спорить не стала. Бёв фыркнул и двинулся самым последним, беспечно напевая старую мегрийскую песню.

– Тише! – Рунд обернулась, чтобы предупредить Бёва: в старой пуще не поют. Но опоздала.

Лес встревоженно зашумел. Зашуршал ядовитый копытник, начали перекликаться между собой говорливые птицы, выдавая их присутствие. Рунд остановилась и приподняла шар повыше, чтобы его погасить, но передумала. Кация же, потеряв терпение, оттолкнула ее и двинулась вперед.

– Шим! – громко окликнула она. – Где ты, Шим? Пора возвращаться. Мы знаем, что ты здесь! Шим!

В ответ на ее восклицание зашевелились лысые кустарники, и стая крошечных пищух, выпорхнув оттуда, расселась на ветвях осины, возмущенно чирикая.

– Да заткнетесь вы оба или нет? – разозлилась Рунд. – Если он все еще здесь, то и так нас не потеряет: дорога в Митриме одна – и туда, и обратно. Пойдем дальше, вдруг Шим попал в неприятности.

Тацианка насмешливо фыркнула.

– Какая беда может случиться с таким, как он? Разве что кого-то прирежет втихую и станет развешивать кишки по кустам. Дай сюда эту штуку. – Кация протянула руку за люминой. – Пойду в заросли и найду этого засранца.

«Нет, – хотела сказать Рунд, – нельзя расходиться, так будет только хуже».

– Плохая идея, – опередил ее Бёв, – нам нужно держаться вместе. По крайней мере, сейчас. – Последняя фраза, очевидно, относилась к Рунд.

– Да пошел ты… – начала она, но закончить фразу не успела.

С той стороны леса, откуда они пришли, раздался рев охотничьего рога. Оглушительно воя, он выводил странную мелодию, значения которой Рунд не знала. Лошади испуганно захрапели и начали в беспокойстве топтаться на месте.

– Это что еще такое? – Бёв нахмурился и торопливо достал из ножен широкий тесак. – А ну-ка, сейчас мы надерем задницу этому шутнику.

Но не успел он сделать и пары шагов, как к первому трубачу присоединился еще один – на этот раз из тех самых зарослей, куда так торопилась попасть Кация. Яграт прижал руки к груди, но Слепой бог не смог бы отыскать их в Митриме, сколько ни молись. Рунд покрепче вцепилась в уздцы коня, и тут следом за вторым рогом запел третий. Звуки множились, и птицы верещали, не понимая, что происходит в их тихих угодьях.

– Назад нам нельзя. – Рунд дернула Бёва за рукав. Тот напрягся, но не отмахнулся от нее. – Пойдем вперед.

Стоило ей сказать это, как из-за стволов в них полетели камни. Один из них угодил Рунд в висок, и кровь, щекоча, потекла по щеке. Еще несколько нашли свои цели в лошадиных боках. Конь яграта не выдержал и, гневно всхрапнув, наподдал мольцу задними копытами. А после, обезумев от испуга, понесся вперед – только земля взлетала из-под ног. Дорога, петляя, скрывалась за деревьями, и конь исчез, сопровождая свой побег испуганным ржанием.

– Вот же дерьмо! – Рунд опустила люмину ниже, наклонилась сама над упавшим ягратом и увидела, что татра на груди его потемнела. Конь подковами сломал ему по меньшей мере пару ребер, в худшем случае – отбил еще и все внутренности. Парень смотрел на нее, и в глазах его не было ничего, кроме ужаса. Рога пели – то все вместе, то по очереди – и Рунд казалось, что она вот-вот свихнется. – Вот дерьмо!

– Отойди-ка. – Бёв оттолкнул ее и внимательно осмотрел мольца. – Да, действительно, дерьмо. Неплохо он тебя задел, друг, – сочувственно вздохнул, погладил несчастного по лысой голове. Молец захрипел и показал рукой на свое сердце. – Да-да, твое сердце осталось при тебе, – согласился Бёв и полоснул клинком по обнажившемуся горлу яграта. Кровь полилась на землю, и молец, удивленно расширив глаза, вздохнул в последний раз.

Почуяв запах крови, оглушенные лошади окончательно разволновались и рванулись вслед за конем яграта. Рунд едва успела выпустить из руки уздцы, иначе бы ее протащило следом по земле.

– Ты что, ополоумел? – напустилась она на Бёва. – Зачем ты это сделал?

– Он все равно покойник, с такими-то переломами. – Парень вытер клинок о татру и, выпрямившись, спокойно поглядел прямо ей в глаза. – И задержал бы нас в пути. Пошевеливайтесь, и хватит трусить – это всего лишь деревенские мстят за поруганную честь. Нечего бояться.

Тут он ошибся – Рунд не испытывала страха, только ярость. Больше всего на свете ей хотелось сейчас броситься напролом через кустарник, и будь что будет. Лишь бы не видеть ни Кацию, ни Бёва, ни окровавленное тело яграта. Застывшими глазами он уставился на переплетенные ветви, и рот его был открыт, как будто он все еще пытался вызвать сюда своего бога. Кация присела и, поддев пальцем сульд, приложила его к обветренным губам покойника. Глядела при этом она безо всякого сожаления.

Бёв не стал их дожидаться и, когда они его наконец нагнали, успел приблизиться к просвету между скрюченными стволами. При этом он, не скрываясь, орал и посыпал невидимых противников смачными ругательствами.

– Если вы такие смелые, выйдите и отымейте меня в зад! – заявил он, и рога наконец смолкли. В наступившей тишине идти было еще хуже, к тому же у Рунд противно звенело в голове. – Так-то! – Довольно ухмыльнувшись, Бёв первым вышел из зарослей и сразу замер, не решаясь двигаться дальше. – Вот же дерьмо! Паскудники!

Лошади, сбежавшие от них, настороженно прядали ушами и не торопились приближаться, столпившись на другом конце поляны. Но Бёв глядел вовсе не на них. Деревья теснились, образуя круг из прошлогодней травы и дерна, в центре которого, не пытаясь укрыться мхом или сухой травой, возвышался каменный алтарь. Такие Рунд уже видела в детстве, когда их, следуя указаниям короля, свозили в Горт. Круглые плоские камни с выемками для крови, они служили воронам и их богам, а после были признаны скверной и утоплены в реках. Тит говорил, что они проделали большую работу, но еще большую проделали те, кто распял Шима.

– Они вконец охренели. Мы сейчас же вернемся назад. – Бёв огляделся по сторонам, но лес замер, и никого не было ни слышно, ни видно. – Я сожгу все дома до единого.

Рунд, не слушая его пустой треп, осторожно приблизилась к алтарю. Перед смертью Шима раздели, руки и ноги раскинули в стороны, а после вскрыли вены так, чтобы кровь стекала точно в каждую из четырех лунок. В темных глазах застыло удивление, а из раскрытого рта торчали пучки незнакомых Рунд трав. Волосы расплели и заботливо уложили вокруг головы. Распоротый живот явил свету толстые склизкие внутренности, которые после растащили вокруг камня. Кишки красноватыми клубками скрутились в сухой бурой траве.

Ни сульда, ни коня Шима нигде не было видно.

– Нам лучше уйти вперед. – Голос ее прозвучал тихо, и Рунд, прочистив горло, повторила: – Нам лучше уйти вперед!

– Вот уж нет. – Бёв широкими шагами двинулся в ее сторону, и на мгновение Рунд показалось, что сейчас на поляне вместо одного будут лежать два трупа. – Шим был нам другом.

– Я бы с этим поспорила, – вставила Кация. – Мы с ним из одной стаи, но дружить не дружили.

Рунд отвернулась от них и, помедлив, закрыла глаза Шима.

– Нам нужно его похоронить как полагается. Его и яграта.

– Боюсь, что вы уже ничего для них не сделаете, детки, – возразил ей чужой визгливый голос, и в тот же миг что-то ударило ее по голове.

«Снова камень», – мельком отметила Рунд. Она схватилась ладонью за затылок, и, отняв руку, поглядела на перепачканные в крови пальцы.

Пригнувшись, Рунд на четвереньках поползла вокруг алтаря, боясь обернуться, и угодила пальцами в скользкие кишки Шима. От них пахло совсем как от свиной требухи, и Рунд порадовалась, что не ела ничего со вчерашнего вечера.

– Ага! – радостно закричал Бёв. – Вот вы наконец и выбрались, поганцы! Ну, кто подойдет первым?

Рунд выглянула из-за камня и увидела, что Кация лежит в траве и непонятно, мертва она или нет. Бёв не струсил и не сбежал, и его с трех сторон обступало мужичье – простое деревенское отребье. Трава скрадывала их шаги, и они, несмотря на свой дикий лихой вид, двигались плавно, словно звери. Один из них, высокий и с всклокоченной бородой, держал в ручищах топор. Рядом с ним Бёв казался мальчишкой, впервые взявшим в руки меч.

«Крестьяне, надо же», – удивилась Рунд. Мужичье решило поднять на них руку!

– Ты посмотри, кто нам угрожает, – пропел тот, кто первым их окликнул, и визгливо засмеялся. Рыжий, тощий и нервный, он делал ложные выпады в сторону Бёва и хихикал, точно девка. – Очередной имперский вояка. Не наделай в штаны, мальчик, нам добрая одежда очень нужна.

Бёв заулыбался в ответ и, перебросив в другую руку меч, бахвалясь, прокрутил его в воздухе.

– Пусть первым подходит тот, кто раньше прочих хочет расстаться с жизнью.

Несмотря на твердый голос, слова прозвучали жалко. На этот раз засмеялись все трое.

– Слишком ты неказист, чтобы быть нашей смертью, – заявил другой мужик и поднял с земли палку. – Спорим, я смогу разделаться с тобой одной только веткой? Даже отымею тебя ею – мы слышали, как ты слезно просил об этой милости.

Немного в стороне Рунд заметила мужчину, который решил подкрасться к Бёву со спины.

«Сколько же их здесь?»

– Бёв, сзади!

Он начал оборачиваться, и тогда визгливый мужик резко подался вперед и ткнул рогатиной Бёву ниже пояса. Охнув, друг упал, и меч вылетел из его руки, затерявшись в траве. Рунд попыталась подняться, но не смогла – тяжелая нога ударила ее в спину, а горло захватила в плен удавка. На лицо опустился темный вонючий мешок. Кто-то навалился на нее, будто желая раздавить, и она нелепо дрыгнула ногами, пытаясь выползти из-под тяжелой туши. Ее метания прервал приставленный к горлу нож.

– Стой, Фед! Король заплатит нам больше, если она будет живой.

Лицо ее заливала кровь, а левое ухо растворилось в потоке жгучей боли, но Рунд все же нашла в себе силы удивиться. Абнер заказал их убийство? Его медная армия, грошики, как называли их в народе, славно пировала на вороньих могильниках – она же эти могильники и создавала. Шегеш обратился в пепел, который тахери сложили к королевскому трону. Без них Абнер никто. Они помазанники Великого, носители алой длани. Или трясучке захотелось поиграть в благородство и смыть кровь со своих рук вместе с ними? Рунд знала, как легко Абнер предавал тех, кого пригревал у своих ног. Следы от королевских пинков могли не сходить поколениями.

Где-то громко каркнула ворона, и тот, кто сжимал удавку, сплюнул в сторону.

– Пора.

Рунд пыталась нашарить что-то в поглотившей ее мгле, но пальцы все время хватали воздух. Ее подняли на ноги, встряхнули и еще раз ударили по лицу. Боль в голове вспыхнула раскаленным сгустком, и мысли спутались.

– Я пойду сама, – прошамкала она разбитыми губами, и ее слова встретил дружный гогот.

– Уж точно тебя никто из нас не понесет, паскуда. Скажи спасибо королю за то, что ему нужен живой грошик. Я бы заколол тебя прямо здесь, как свинью.

– Сколько Абнер заплатил вам? – Рунд постаралась вспомнить лицо отца, но Железный Тит упрямо отворачивался и скрывался в багровом тумане. На мгновение показалось, что ее лишили и второго глаза, и гнев придал ей сил. Или дурости – это как посмотреть. – Тит предложит больше. Он лорд…

– Висельник, как и все, кто участвовал в Багрянце. Дни его короче твоих, а смерть будет страшнее моей задницы. Вы отобрали наш дом, но мы нашли себе новый.

Кто-то снова засмеялся, и Рунд ощутила холодный укол лезвия у своего горла.

– Абнер обделается, когда увидит свой конец. Хотя, уверен, он не страшнее того, что прячется в королевских штанах. Говорят, его свалила лихорадка, но боги помогут, и он доживет до встречи с нами. Стяните ей руки и заткните рот.

Мешок приподняли и протолкали вонючую тряпку сквозь зубы. На шею ей накинули веревку, но душить не стали, только потянули вперед. Тот, кто держал ее за локоть, наконец отошел, и никто ее больше не бил, но впервые за все годы Рунд сделалось страшно. В паху стало мокро и холодно. Ветер хлестал по ободранным ладоням, а онемевшие ноги увязали в прелой листве и проваливались в бочаги. Она вспомнила глаза Шима – удивленные, будто ему наконец удалось увидеть лесную нагую деву. Но духов здесь не было, только птицы. Рунд задыхалась, и теплая влага стекала ей на грудь. К горлу подкатила тошнота, хромая нога истошно завопила, лишенная уса. Боль внезапно прояснила мысли Рунд, и она затряслась – от страха и от смеха.

Да.

Птицы были повсюду.

клоненная над бумагами вихрастая голова Рихара была такой же рыжей, как и у Дамадара. Поцелованные огнем, они оба несли на себе печать рода Акорна. И хотя мать Рихара была черноволосой горянкой, пламя победило в безумной схватке и расцвело у сына на голове. Будет жалко оставлять негодника одного. Но долг короля исполнен – остался только долг чести.

Крякнув от натуги, Дамадар поднял свой двуручник. Славный меч, испытанный в диких боях. Чего стоит одна только битва при Струнге, а если вспомнить о Синем Доле… Добротный меч. И добрые были времена! Дамадар вспомнил, как гонял с его помощью по поляне покойника Стеврона, и улыбнулся. Окровавленный убийца, выкованный в жерле старого погасшего вулкана, тогда не испил крови. Зато познал всю сладость чужого позора.

Да, сейчас все совсем иначе.

Эти мысли заставили Дамадара помрачнеть, и меч тут же неприятно оттянул руку. Тяжелый он уже для него, но не для Рихара. Сын в это время перевернул последний пергамент и нахмурился. Он сидел за столом напротив каменного балкона, солнечный свет золотил густые кудри. Совсем еще мальчишка, летний ребенок, а уже такой серьезный. В его годы Дамадар пил пиво, хватал и щипал трактирных девок за самые мягкие места. А этот, поди ж ты, закопался в книгах и свитках. Что с ним будет, если?..

Об этом Дамадар решил не думать раньше времени. Что-то да будет. Может, и не такое хорошее, как хотелось бы, но и не такое плохое, как кажется. Нечего себя тревожить раньше времени. Отец его, великий Маног, всегда говорил – убивай врагов, пришедших к твоему порогу, по очереди. И не торопись.

«Не торопись», – для верности повторил себе Дамадар и поцеловал оголовье меча. Клеймор был его первой игрушкой, и как кричала мать, боясь, что он порежется об острую сталь!

– Может, мы затеяли все это зря? – озвучил его сомнения Рихар и поднял глаза. Светлые, льдистые, они достались ему от матери вместе с острым любопытным носом. Хвала богам, силу он перенял у отца. Тонкие исписанные листы нелепо смотрелись в огромных руках горного принца. – Нам ее не выиграть.

Сердце Дамадара забилось гулко. Да, он думал о поражении чаще, чем о победе, и это было неправильно. «Не снимай юбку раньше времени», – Маног говорил это так же часто, как ходил воевать. А битв он пережил немало, и уж кому-кому, а старому горцу можно было довериться. Жаль, что Маног не дожил до этих дней. Хотя… Дамадар представил отца дряхлым, и его передернуло. Время не могло иметь власти над такими воинами. Умирать лучше молодыми, когда кровь горяча, а мысли – ясны. Нет участи худшей, чем ходить под себя и надоедать своими жалкими изречениями тем, кто прежде тобой восхищался.

У Дамадара было предчувствие, что сам он эту войну не переживет.

Но он, король семи холмов, пусть и самых красивых на свете, и одной юбки, до сих пор мотавшейся по ветру на скале, знал, за что, возможно, отдаст свою жизнь.

– Не снимай юбку раньше времени. – Дамадар подошел к Рихару и положил руку ему на плечо. – У нас есть войско. И союзники. И Три сестры, может, оторвут свои задницы и займутся чем-то, кроме контрабанды.

Рихар его словам не поверил. На то они и нужны, дети, чтобы заставлять родителей сомневаться в собственном рассудке.

– У нас всего пять тысяч воинов. У Абнера две руки и тахери, которые засели в Мегрии, как клопы, и так просто их оттуда не выдрать. Небра придет к нему на помощь, стоит только попросить. И лорд Дага… Ты писал ему?

Дамадар, конечно, писал и ему. Говорили, что Тит раньше приходился названым братом Норволу, да только мягкое сердце покойного князя не умело выбирать себе ни друзей, ни союзников. Горькую цену он заплатил за это, конечно. Ну да слабость никогда не была пороком. Дамадар же, далекий прежде от добродетелей, сейчас удивлялся самому себе. Наверное, годы все же берут свое и лишают остатков разума.

– Это не наша война, – повторил его же мысли Рихар.

Он смотрел на Дамадара, своего отца, и никак не мог понять, зачем ему вся эта возня. Веребур находится под защитой Великаньей гряды, колдовских туманов и песен черог. Что толку выходить на бой, если у тебя в руках не оружие, а ветки? Сила Абнера и сила империи плескались у подножия гор, как раззявленные рты со множеством острых зубов. Только и ждали, когда кто-нибудь сорвется и упадет прямо к ним в пасти.

– Лорд Дага оставил наше письмо без ответа. Зато нам написал несчастный хромоножка из Калахата. – Дамадар поморщился – старая рана на спине давала о себе знать всякий раз, когда менялась погода. – Но у лорда Калахата есть дочь и люди, готовые предать Абнера. Я слышал, тот подвесил за яйца свой старый Совет. Новости до нас доходят не так быстро, как хотелось бы. И все они обычно уже не смешны. Но над этим даже я хохотал, да так, что едва не обделал свою выходную юбку!

Дамадар похлопал сына по спине и отошел к окну. Отсюда была видна дубрава, раскачивающая лысыми макушками на ветру. Влажный воздух пах грозой, которая рокотала далеко на востоке. Скоро наступит праздник первого посева, когда землю нужно будет сдобрить и задобрить. Дамадар больше любил осень – время опадающей листвы, плясок вокруг костров. Тогда они зажигали свечи в яблоневых садах, и те мерцали, плавая в туманном мареве.

Хорошее время. Дадут боги, и все они доживут до зимы. Подумав так, Дамадар улыбнулся и погрозил кулаком клочковатым облакам.

– Тревор написал нам? – Рихар взволнованно подскочил, и стул опрокинулся на пол. – Когда?

– Да вот. – Дамадар засунул руку в карман балахона и нащупал там клочок пергамента. Осмотрел его и протянул сыну. – Жалкую писульку, однако сейчас нам все на руку, даже это.

Рихар вчитался в нацарапанные слова и нахмурился.

– Он что, и правда предлагает мне свою внучку? Ей только десять.

– Ей уже десять, – поправил его Дамадар, – и лорд Ибеней хочет пристроить ее как можно выгоднее. Говорят, король Абнер тяжко болен. А после его смерти земли перейдут королеве – сомневаюсь, что Брунна пойдет против воли своего отца. Ибеней рискует однажды проснуться в империи, под двумя солнцами. Будь у них даже тысяча лошадей, всем не убраться оттуда. Тревор спасает собственную задницу. Для него наш заговор – редкая удача.

– И ты ему веришь? Калахат огромен. Это земли табунщиков, лошадников. Дикий простор. Дикая кровь. Они ценны для Абнера. Им не получится просто так уйти из-под власти короны.

Дамадар улыбнулся.

– Неужели ты и в самом деле думаешь, что нам будет нужно чье-то разрешение? Грядет не одна война, а несколько. Мы свергнем не только Стравоев, полягут и ун Форца.

Рихар почесал заросший подбородок и пожал плечами.

– Так-то оно так. Но сколько времени займет все это? Годы? Десятилетия? И ради чего?

Ради чего? Этот вопрос Дамадар задал себе впервые семнадцать лет назад, сидя на камне и глядя, как горцы волокут к нему неожиданную добычу. Лучше бы они тогда поймали жирного кабана, в самом деле. «Что имеем, то имеем», – сказал бы Маног.

«Хорош цитировать покойников, – одернул себя Дамадар. – Пора думать о живых».

– Я устал от битв, Рихар, больше, чем ты можешь себе представить. Вся моя жизнь – это кровь и железо. Железо, кровь и огонь. Когда много сражаешься, то начинаешь думать, что в мире не осталось ничего хорошего. Ни цветов, ни восхода солнца, ни музыки, ни смеха. Ты забываешь тепло и вкус хлеба, потому что на зубах – земля и песок. Но когда битва выиграна, когда смотришь на первый тихий рассвет, пробуешь заново еду – теплую, домашнюю – начинаешь ценить то, ради чего проделал этот путь.

– Мир? – с сомнением уточнил Рихар.

Дамадар засмеялся, но так, чтобы сын не обиделся, и протянул ему свой меч.

– Свободу.

а закате они пришли в их дом, вытащили из постели сына и его жену, стянули с печи внука. Мальчонка плакал и лягался, но держали его крепко. Он был уже подслеповат, Гоц. Время выклевало глаза, как стервятник, лишило волос, сил в руках и ногах. Время – коварный враг. Однако Гоц сразу понял, что перед ним не люди короля.

По плечам их стекала не синяя, а черная ткань, и они молчали – не смеялись. Гвардия Абнера приходила сюда семнадцать лет назад, и Гоц тогда даже испугался. Не смерти – плена. Сейчас бы он выбрал первое. Мегрийцы принесли с собой огонь и кровь, позор и бесчестие. А чего хотели новые гости, Гоц не знал. Да и знать не хотел.

Весна в этом году оказалась холоднее обычной и намертво сцепилась с зимой. Снег не желал таять, напротив, падал сверху тогда, когда его меньше всего ждали. Озимые на полях скукожились – предвестники голода. Земля, когда-то дававшая большой урожай, теперь отвернулась от людей. Гоц знал, в чем дело. Знали это и другие, даже молились богам, ходили в Митрим, и не с пустыми руками. Сколько младенцев они перевели зазря! Гоц и сам носил туда детей – девочек, – желая угодить Керну. Но Керн, проклятый птицеед, отвернулся от них, и ничто – ни подарки, ни еда, ни молитвы – не могло вернуть его внимание.

Некогда процветающий Шегеш умер. Гоц это понимал умом, но сердце говорило обратное. В одном Гоц уверился – он хотел умереть вместе с родной землей. Но, будучи по жизни трусом, не мог устроить свою смерть сам. Богам старик был уже не нужен, а люди просто не хотели марать об него руки.

Чужаки вытащили всех во двор, и даже Гоца не оставили в пропахшей гарью и сыростью лачуге. Хохотнули при виде мосластых кривых ног, позволили накинуть плащ поверх сорочки. Руки Гоца тряслись и никак не могли попасть в рукава. Здоровяк, державший Гоца за шиворот, даже не подумал помочь. Пахло от человека лесом, дымом и прелыми листьями. Наверняка по пути в Горлянку ночевали на голой земле. Гоц хотел спросить, кто они такие, а потом подумал – все равно.

Никто не приходил в их деревню с добрыми намерениями.

Гоц семенил, оступался и продолжал путь. Лаяли псы. Скулили девки. День едва успел перетечь в вечер, и в сизых сумерках люди казались призраками. Всхрапывали лошади, вполголоса переговаривалось деревенское мужичье. Туман клубился в овраге, на горизонте над полем зажглась узкая золотая полоса. Последний зимний луч угасал, уступая место весне. Почему-то Гоц подумал, что солнца ему больше не видать. Он, шатаясь, шел вслед за ругающимся сыном и плачущей невесткой, и молчал. Внук, Зак, тоже не говорил, только шмыгал носом. Гоц изо всех сил старался удержать мочу – опростаться перед врагами было бы обиднее всего. В том, что незваные гости враги, Гоц нисколько не сомневался. Он чуял кровь на их руках, и много – можно затопить все окрестности.

Кровь продолжала бежать – единственное, что было постоянного в мире. И Гоц знал точно – этот бег никогда не остановится.

Камни впивались в босые ноги, пятки скользили в грязи и снегу, но Гоц не жаловался. Когда-то он стоял голыми коленями на углях, взывая к богам. Жрец из него получился неважный – Гоц не нашел в себе смелости умереть вместе с храмом. Хотя обещал. Он должен был сгореть там, внутри деревянного дома, где находили радость, покой и спасение все, кто за ними приходил. Мегрийцы назвали их поганью, а пламя, охватившее дома, – очищающей дланью Слепого бога. Что они могли знать, мальчишки с мечами в руках? Им удалось убить тех, кого называли врагами, это верно.

«Но мы умираем, чтобы родиться вновь».

Гоц засмеялся своим мыслям. Никто не обратил на смешок внимания – наверняка приняли за старческое безумие. Что ж, может, это и было правдой. Гоц давно ловил себя на ощущении, словно половина его сухих мощей уже находится в Изнанке, туманном бесплодном краю. Там ждали очень много людей – и врагов, и друзей. Старик подводил их, оставаясь в живых так долго.

Пелена перед глазами мешала рассмотреть собравшихся, но Гоц был уверен – не пропустили никого. Тяжелая рука на плече давила к земле, и он охотно лег бы, уснул вечным сном. И все же его разбирало любопытство: что будет дальше?

Гоц мечтал умереть с костяными бусами в руках. Их он получил от своего наставника, а тот – от своего, много лет назад. Говорили, будто бусы эти вырезали из великаньей кости, как и свирель Керна. Старик прятал их под подушкой, но не просить же незнакомцев принести их сюда? Гоц предал свою веру. Сорвал с себя белые одежды и скрылся в лесу. А потом стоял и наблюдал, как огонь пожирает прошлую жизнь. Старший сын умер достойно: после пожарища нашли его, обугленного и сжимающего в объятиях каменный алтарь. Гоц стал посмешищем для всех, кто выжил, и обузой для младшего Уолта, но тот ни разу ни в чем не обвинил своего отца. Потому что ни разу с тех пор с ним не заговорил.

И даже сейчас, когда старик нашарил в полутьме плечо сына, дернулся, сбросив отцовскую руку. Все правильно. Гоц должен был умереть вместо Курта, но не нашел в себе смелости.

Впрочем, скорее всего, Курт давно его простил. Рано или поздно Гоц сможет спросить об этом сам. Все прошедшие годы он верил, хоть и сам уже не понимал во что.

«Вера не свеча, и загасить ее не так просто».

– Ну что, все здесь? – пробасил голос над его головой. Гоца толкнули в спину, едва не повалив на землю, а после потянули вперед. Люди роптали, кого-то даже ударили – раздался звучный шлепок по телу. А затем – скорбный плач. Большинство шло самостоятельно, и только такие дряхлые развалины, как Гоц, нуждались в провожатых.

– Веди их сюда.

Этот голос оказался приятным и наверняка принадлежал молодому мужчине. Какая-то женщина заголосила, но ее плач тут же оборвали. Гоц, не выходивший из дома без надобности, давно забыл и лица, и имена соседей. Они делали вид, что его, Гоца, больше нет. Хотя и сами не могли сказать, чем его смерть помогла бы в борьбе с королем. У Абнера было три руки, одна другой ужаснее. А у Гоца – только две, и те безоружные.

«Ты должен был умереть, вот и все. Иногда, чтобы сделать людей счастливыми, нужно просто исчезнуть из их жизни».

Дорога, по которой они шли, помнила Гоца еще ребенком. Здесь он делал первые шаги, здесь падал и поднимался. Он гулял по ней с Тирен – слушал ее смех, любовался солнцем, играющим в золотых волосах. Но Тирен давно умерла, давая жизнь Уолту. Дыхание застыло на тонких губах вместе с кровью. Гоц никого не смог полюбить ни до, ни после Тирен – может, ему следовало умереть вместе с ней?

– Что происходит? – спросил он скорее самого себя, чем тех, кто шел рядом.

– Горцы пришли по наши души, – всхлипнул девичий голосок. – Будут насильничать и уводить в горы.

Гоц хотел сказать – нет, милая, идуны никогда не были нашими врагами. Ты просто была слишком мала, когда эту мысль, как семя, взрастили в твоей голове. Король Дамадар никогда не желал войны. Он не враг и не друг – он король Веребура, владыка семи холмов. Чужаков не любит, это верно, но да кто поступает иначе? Не ходи в горы – не сыщешь беды. Но вместо этого Гоц пошамкал беззубым ртом и замолк.

Что толку от его слов, когда правда больше никому не нужна?

Люди шли послушнее овец – загнанные, привычные к страху и побоям. Их никто не любил. Преданные и попранные боги бросили своих детей, лорд, гнида и стервятник, вытирал о них свои ноги. Гоц давно перестал молиться, потому что никто ему не отвечал. И сейчас, шлепая по лужам, подумал, что, может быть, зря.

Ведь молятся совсем не для того, чтобы получить ответ.

– Что вы хотите? – запричитала какая-то женщина, и голос ее Гоц не узнал. Может, это она швыряла в него гнилые яблоки, а может, ее дети. Может, она откуда-то приехала, по ошибке забрела в их мертвый край. Гоц постарался обидеться, расковырять старые шрамы, но передумал. К чему все это? Зачем? – У нас нечего брать. Только и есть, что скотина да остатки зимних запасов. У нас голод. Мы хороним детей…

– Тихо, женщина, – шикнул на нее тот, кто вел Гоца, и потряс его за шкирку, будто это он, а не глупая баба, собрался с ним спорить. – Жаловаться можешь королю-трясучке, не мне. Сказано тебе – иди.

Гоц еще помнил себя молодым. Вернуться бы сейчас в то тело – смог бы убежать. «Да, друг, ты всегда умел бегать. Никого не спасал, только мчался наперегонки со смертью. И вот обогнал. Рад ты этому, старая кляча?»

Они остановились, как будто и впрямь куда-то пришли. Но Гоц, завертев головой, понял, что они всего лишь подошли к концу дороги, где та, обрываясь в высокой траве, превращалась в лесную тропу. Ветер шумел и свистел в голых ветвях, и казалось, будто духи вышли из Митрима, чтобы на них посмотреть. Гоц поморгал, силясь разглядеть лица вокруг, но так и не смог. Только вдали, между головами толпившихся, слабо мерцали огни. Их ждали.

– Повезло вам, отребье, – хмыкнул мужик, который по-прежнему сжимал локоть Гоца и не торопился отходить прочь. – Будете первыми.

Пошел дождь. Сгустилась тьма, и Гоц уже не мог понять, куда ему следует ступать, но никто его больше не подгонял. Боги отобрали у него глаза, но нюх, сжалившись, оставили. И теперь старик, потянув носом и вдохнув поглубже, различил запахи, от которых старое измученное сердце застучало дробно и гулко. Он пошатнулся, повел руками, будто хотел снова коснуться жаровни, окунуться в знакомый горький дым. Очиститься, забыть, искупить.

– Стой смирно, старик. Еще успеешь.

Но Гоц уже не слушал, что ему говорили, не чувствовал, как сдавливает кости тяжелая ладонь. Перед его глазами, будто наяву, поднялись, отряхиваясь от пепла, статуи старых богов. Тем, кто выбрал для себя одного бога, не понять, как велико их число на самом деле. Не понять и того, что все они – отражения одного лица в разных глазах. Гоц, не удержавшись, сделал шаг вперед, и тогда щека его загорелась от пощечины.

– Что, не терпится? Хочешь стать первым? Как скажешь.

Внезапно Гоц понял, что действительно идет вперед, а люди по обе стороны от него расступаются. Или шарахаются, как от заразного. Для них он, старик, таким и был – трусость передается хуже мора. Известное дело: стоит испугаться одной овце, как другие побегут к обрыву вместе с ней, не разбирая дороги.

Капли барабанили по лысине Гоца, щекотали шею и спину, стекали под прохудившийся плащ. И все же жаль, что он не успел прихватить бусы. Дым курился над огромным костром, а перед ним, сложив руки на оголовье меча, возвышался темный силуэт. «Женщина», – подумал Гоц и тут же отругал себя. Длинные черные волосы обманули его. Мужчина, конечно же, – сощурившись, Гоц сумел разглядеть тяжелый подбородок, хищно изогнутый нос и глаза. С тяжелыми веками, округлые, они не мигая смотрели на Гоца.

– Тут у нас доброволец вызвался. Всю дорогу шептал про какой-то пожар, хныкал, а как увидел костер, так сразу и заволновался. Старик, совсем дряхлый. Облегчи его страдания.

«И ничего я не хныкал», – хотел возразить Гоц, но язык его от волнения прилип к нёбу и отказывался шевелиться. Шмыгнув носом, Гоц открыл рот, желая почувствовать вкус дыма. Травы сгорали в огне. Давно здесь не было таких костров. Он когда-то сам, своими руками разводил их, открывая ворота для тех, кто таился по ту сторону Изнанки. Но печать стояла крепко, ее было не разорвать – сожги хоть все окрестные луга, никто не пришел бы на его зов. Зов, ха! Сиплый старческий шепоток.

– Ты и впрямь хочешь умереть, старик?

Это оказался тот самый мужчина с приятным голосом, который приказал вести их сюда, и теперь он стоял и прямо, без улыбки, спрашивал у Гоца про самое заветное желание.

«Да, – хотел ответить он. – Да! – Закричал бы во всю мощь легких. – Это единственное, что мне нужно. Разве что хочу еще помолиться перед смертью».

– Ты наверняка родился под взором старых богов. Мать кормила тебя грудью, когда духи были свободны. Первый твой крик звучал музыкой для их ушей. Твоя кровь сослужит добрую службу, не сомневайся.

Гоца не надо было уговаривать. Дождь усилился, и дрова в костре зашипели, но огонь – такой огонь – непросто погасить. Костер рыгнул, выпустив в воздух сноп ярких искр. Они закружились в темноте мириадами звезд.

Не дожидаясь приказа, Гоц опустился на колени в холодную грязь и протянул к незнакомцу сложенные вместе руки. И тогда мужчина наклонился вперед, так близко, что даже Гоц смог рассмотреть зелень, застывшую в совиных глазах.

– Держись, старик. И не бойся – мы умираем, чтобы родиться вновь. Никто не уходит навсегда.

Из горла Гоца вырвалось сипение. Он подался вперед и вцепился в одежды ворона обеими руками, словно хотел умолять его о чем-то. Горький дым на языке казался слаще меда, а бледное лицо – самым прекрасным, что Гоц видел в своей долгой несчастной жизни. Мужчина поднял свой меч, и сталь – вся в черных прожилках, такую Гоц уже видел однажды – со свистом рассекла воздух. И тогда Гоц заплакал, и вместе со слезами, покатившимися по его щеке, на грудь потекла теплая кровь.

очему именно сейчас, ваше величество?

«Какой хороший вопрос», – подумал Абнер и посмотрел на свои руки, затянутые в перчатки из тонкой ткани. Портной уверял, что в них не жарко даже летом. И, конечно же, солгал – здесь, в душной комнате, сидеть можно было только нагишом. Голый король – интересно глянуть на их лица, вздумай он и в самом деле явиться на Совет без одежды.

Новый Совет – вместо десяти дураков перед Абнером сидело пять идиотов. Сегодня он выпил настойку и на всякий случай прихватил с собой ус. Бешеный пес вяло жевал левую ногу, но Абнер не обманывался – знал, что зверь ждет самой неподходящей минуты.

Почему, почему, почему…

Со двора доносились лязг мечей и крики, периодически заглушаемые голосом Брунны. Даже в солнцепек ей не сиделось в крепости – как бы не родила прямо на тренировках. Или не сбросила до срока – Абнер постоянно видел сны, один другого дурнее. В последнем с ним говорила отрубленная голова отца. Старый дурак изводил его своими нравоучениями даже после кончины, и если бы можно было убить его еще раз, Абнер не раздумывал бы ни секунды.

Почему, почему, почему…

«Потому что я умираю» – так мог бы ответить Абнер. Десять пердунов, заточенных под предательство, не помогли бы наследнику дорасти до короны. Смерть свела в могилы пятерых его детей, и Абнер готов был зажечь свечи по всем храмам Мегрии, если бы это сохранило новую жизнь в животе Брунны. Вот только до сих пор молитвы не помогали.

Норвол все же убьет его – не так быстро, как планировал, и тем не менее. Лекарь в последнее время все чаще прятал взгляд, и Абнер видел тень страха на сморщенном лице. При всем его мастерстве, Луций не способен справиться с проклятием. И с глупостью двадцатилетнего кронпринца, решившего, что нигде воронья кровь не сохранится надежнее, чем в его собственном теле. Может, даже исцелит от трясучки – какая глупость, скажите!

Абнер усмехнулся, притянув к себе взгляды советников.

– Мегрия давно нуждалась в переменах – и вот они наконец наступили. К тому же мне пора было сообразить: предавшие однажды вновь поддадутся искушению. Вот две причины. Но есть и третья – кажется, в недалеком будущем нас ожидает новая война. Я бы хотел, чтобы советы мне давали люди, способные думать.

«И люди, которые в случае моего падения или смерти пойдут ко дну вместе со мной».

Абнер еще раз оглядел свой новый Совет, собравшийся за круглым каменным столом в сердце Ройга. По правую руку сидел, скукожившись, мастер монетного двора Витар – сухопарый мужчина с редкими белесыми волосами, твердым взглядом и склонностью к взяткам. Рядом с ним постукивал по столу длинными пальцами Риг – после смерти Натала именно к нему перешла золотая рука Мегрии, а затем присоединилась и другая. Слева, обмахиваясь тонкой книжицей, расположился целитель Луций, выписанный Брунной из Тацианской империи. Человек, который смог принять последние тяжелые роды королевы и не отправить ее за Стену, был хладнокровен и умел собираться с мыслями там, где другие терялись. Рядом с ним расположился Эрих Теодей, прибывший из Шегеша десять лет назад, чтобы возглавить разведку. Его тени исправно служили короне и так же охотно тянули монеты из казны.

Все это сообщила Абнеру Брунна, когда он обратился к ней за советом. В делах, касавшихся политики и интриг, ей не было равных.

– Не набирай в совет слишком умных людей. Такие обязательно захотят тебя сместить. Бери тех, кто слишком крепко привязался к королевской титьке и привык высасывать оттуда золото, – и Абнер прислушался к ее словам.

Круг замыкал законник и советник Даль Хоуп из Калахата. Черная коса лежала поверх толстого фолианта, который Даль прижимал к груди, как дитя. Боялся, что его отберут. Прежде Даль служил лорду-хромоножке – и, судя по всему, служил хорошо. Калахат первым отрекся от воронов, люди охотно забыли о старых богах при виде императорского золота – так сообщил Хоуп. Но если бы Абнер верил одним только словам, его голова давно скатилась бы с плеч, на радость покойному Сенне. Поэтому глаза Слепого бога, тахери, пристально следили за восточными землями, истощая кошель Абнера.

Кое в чем советник был прав: долги короны росли. Небра дал дочери солидное приданое, но оно давно исчезло в чужих руках, превратилось в мечи и храмы. Выкормили грошиков опять же. Какое чудное название – грошики. Абнер лично читал все хулительные записки, посвященные тахери, и надрывал от смеха живот.

Но так, чтобы не видела королева.

– Война? – Риг обеспокоенно поерзал на кресле и недоверчиво покосился на Абнера. Брат Вигго совсем на того не походил и напоминал хорька, а не медведя. Правда, хорька проворного и ловкого – Абнер лично видел младшего Натала в деле. И даровал ему звание Первого меча Мегрии, хотя куда охотнее всадил бы ему этот самый меч в плоский тощий зад. Абнер знал, что верность солдат дорого стоит, и в ту минуту, когда он перестанет им платить, сможет найти у горла предательский клинок. – Я думал, что все войны остались позади. Настало мирное время. Вы не подумайте, ваше величество, – поспешно добавил он и побледнел. – Обе ваши руки готовы принять бой, защитить ваши земли и честь. И тахери, конечно же. За последние годы медная армия значительно выросла. Но… Этого недостаточно.

– Я обязательно сообщу это королю Дамадару, чтобы поднять его боевой дух. – Абнер позволил себе вежливую улыбку.

– Что? – Хоуп от неожиданности выронил книгу и, подскочив со стула, вцепился в свою хлипкую бороденку. Глаза его при этом забегали по всей комнате, словно не могли отыскать своего короля. – Этот вонючий трус смеет угрожать нам? Да будь я проклят, если позволю ему переступить через горы! По закону он не имеет права находиться на наших землях.

– Хм, как интересно. Предлагаете зачитать его армии постулаты из вашей книжицы? – Абнер дождался, пока законник смутится, поднимет с пола пыльный фолиант и вернется на место. – Я думаю, человек, который нассал на моего отца – в прямом смысле – сможет повторить тот же фокус и с вами. Эрих, будьте любезны, – начальник разведки кивнул, встретившись взглядом с Абнером, – объясните Совету, что происходит.

– Охотно, ваше величество. – Эрих похлопал себя по карманам старой куртки из выдубленной кожи. Вернувшись из очередной увеселительной поездки по кочкам и болотам, он пришел на Совет прямо в грязной одежде. Луций демонстративно поднес к носу тряпку – совсем как Брунна. – Мои ребята перехватили послание, адресованное королем Веребура Трем сестрам. Или, сказать точнее, их боевым кораблям, в которых Дамадар очень сильно нуждается. Я сообщил об этом королю две недели назад.

– Да зачем они ему. – Риг с презрением наблюдал за тем, как Теодей вынимал скомканные, усеянные пятнами бумаги из своих карманов. Вскоре его часть стола превратилась в свалку из пергамента, а Луций постарался как можно менее заметно отодвинуть от Эриха свой стул. – У старика нет прямого выхода к морю. Чтобы продраться через лесные дебри, ему понадобится не меньше месяца. Вести войско по глуши неразумно.

Разведчик скривил свои тонкие губы в снисходительной усмешке.

– Да, именно так подумал и сам Дамадар. Поэтому уже пару лет леса Тофы нещадно вырубаются. Ах, вот же он. – Разворошив кипу, Эрих выудил кусок пергамента и сунул его начальнику армий. – Полюбуйтесь.

Тот осторожно принял бумагу двумя пальцами и, внимательно изучив, передал законнику. Хоуп недовольно наморщил лоб, и темные глаза забегали по строчкам.

– Все равно. – Риг не пожелал сдаться и поморщился, как будто подобные новости вызывали у него несварение. – У Дамадара слишком маленькая армия. Если только, конечно, веребурцы не умеют размножаться, как кролики. Я слышал, красное поветрие пару лет назад прошлось по его народу – кого он отправит на войну? Крестьян, детей? Самого себя?

Эрих пожал плечами. Абнер наблюдал за завязавшейся перепалкой и ловил себя на мысли, что променял один болтливый и бестолковый Совет на другой. Слова, слова, слова… В конце концов они начинают надоедать, если не подкреплены делом.

– Если у вас есть какие-то толковые советы, можете ими поделиться. Но сейчас я слышу лишь перечисление очевидных вещей. – Спорить с королем Риг не решился, и Абнер успокоился, с наслаждением вытянув под столом больную ногу. Пес тихо скулил, но, одурманенный настойкой, вел себя прилежно. – Дамадар не глуп, и если он что-то замыслил, то неспроста. Кстати, не было нужды перехватывать их письма – кровники сами обо всем нам сообщили. Три сестры, по счастью, держат нейтралитет и любят золото. Которого, насколько мне известно, в захудалом королевстве Дамадара не так много. Однако до нас дошли другие тревожные сведения – в сговор с короной Веребура вступили идуны. Псы их знают, зачем им эта война. Потомки великанов – бедняки, однако на их стороне горы и чероги.

На Абнера посмотрели четыре пары удивленных глаз – только Теодей, который, собственно, и принес эту новость, гневно раздул ноздри. И Абнер знал почему – тело Вальда, его старшего брата, так и не было найдено. Только кровь на снегу, много крови – да серебряный ворон, втоптанный в грязь. Эрих жаждал мести больше, чем денег.

Луций закашлялся.

– Идуны? – Хоуп хохотнул. – Эти дикари и босяки? Да что они могут вдали от своих гор? У них-то и оружия приличного нет, кроме луков, топоров и камней. Чероги – жалкие старухи, засевшие в своих пещерах. Вы когда-нибудь видели хоть одну из них? – Советники покачали головами. – Вот! Может, это и вовсе сказки.

– Лично я их никогда не видел и предпочел бы, чтобы так дальше и оставалось. Сейчас рождаются дети, которые и вальравнов будут считать небылицами. Магия – вещь, с которой лучше не сталкиваться. И чем вам не угодили сказки? В знаниях – сила. – Абнер ткнул пальцем в алую императорскую длань на золотом поле. – А знания – в книгах. И в сказках в том числе.

– Простите, советник Хоуп, но я согласен с его величеством. Тацианская империя, протекторатом которой и является Мегрия, когда-то изгнала со своей территории богомерзких тварей. – Луция прервала вспышка мучительного кашля. Преодолев удушающий приступ, он промокнул покрасневшее лицо и вытер выступившие слезы. Лекарь, так искусно применяющий свои умения на других людях, не мог избавить самого себя от давнего недуга. – Это произошло задолго до моего рождения, но мы помним об этом до сих пор. Ведьмы свергли императора и захватили Иштац, повергнув всю страну в хаос. Тогда и был основан орден тахери, ваша медная рука. – Луций почтительно склонил голову в сторону Абнера. – Они разбежались по островам, заползли в Орракутту и затаились в Великаньих горах. Магия, обитавшая в Шегеше, подпитывала их, но сейчас, я думаю, они мало на что способны. Если только не нашли другой источник. И все же мало – больше, чем ничего. И горы на их стороне.

– А на нашей – тахери. – Риг отодвинул от себя бумаги разведчика. – Мы не можем сидеть и ждать, пока они явятся сюда и повторят то же, что когда-то натворили в империи.

– Разумеется. Но первое, что нужно сделать, – прогнать прочь панику и позволить разуму спокойно приняться за дело. Советник Хоуп, вы должны отправить в Горт еще одно письмо. Джерди Той, разумеется, уже прибыл в замок, поэтому лорд Дага осведомлен об угрозе.

Неожиданно Даль рассмеялся:

– Говорят, Дага совсем помешался. Целыми днями пьет и разговаривает с деревьями. Или стоит на балконе и, хохоча, плюет на головы людей. Последнее письмо яграта из Шегеша только подтверждает мои слова, ваше величество. Лорд расширил свои полномочия и теперь казнит и милует на свой манер, минуя храм и очищение. Думаю, что помощник из него выйдет дурной.

Абнер терпеливо дослушал законника и поморщился.

– Помилуйте, Хоуп, вы ведь взрослый человек. Избавьте меня от сплетен не в меру болтливого служителя. Напишите ему, чтобы меньше следил за Титом и больше молился. А еще лучше – пошлите яграта вглубь Шегеша лично убеждать крестьян, что вера в Слепого бога – благо, а не наказание. Мольцу давно пора растрясти свои старческие кости. В письме сообщите, что я отправляю лорду в помощники одну из теней Эриха Теодея. Собственно, тот сам отвезет это письмо и представит себя Титу. – Абнер осторожно помассировал ревущее колено и кивнул разведчику. – В замок был отправлен отряд тахери – небольшой, для того чтобы оценить обстановку. Позже сообщите, что они выяснили. Мне нужно знать, сколько воинов послать туда на подмогу. Пусть следят за лесами и ближайшими деревнями, допросят всех жителей. Но помнят: насилие – последний довод тех, у кого есть власть.

Витар, до сих пор хранивший молчание, начал деликатно покашливать. Абнер вопросительно приподнял бровь, и мастер сложил свои сухие костлявые руки поверх стопки счетов, принесенных на рассмотрение.

– Должен напомнить вам, ваше величество, что наша казна скудна. Необходимы новые поступления, и, если вы позволите, я напишу императору Небре. Думаю, он нам не откажет.

– Не откажет, – согласился Абнер, – но писать ему не позволю. Королева займется этим вопросом сама. Что-то еще?

Неугомонный Риг поднял палец.

– Я слышал, из Паучьей крепости выбралась дочь Тита. Рунд, если не ошибаюсь, – нам пришел отчет командования боевой императорской гвардией. Они пишут, что девушка проявила себя как верный подданный. Нет никаких причин для опасений.

Абнер усмехнулся. Он помнил Рунд – видел мельком, когда детей собирали в Амаде, чтобы после разделить и отвезти в разные крепости императора. Маленькая, перепуганная, она пряталась в тенях, и лицо ее, изуродованное огнем и не скрытое больше волосами, неприятно удивило Абнера. Он подумал было, что не стоило отбирать у Тита больную дочь, но после задушил в себе жалость. Какой бы ни была, оказавшись в руках Небры, Рунд стала гарантом верности Тита.

Девочка рассматривала Абнера единственным уцелевшим глазом, и в его темноте он видел страх – и ничего больше. Такой же, какой испытывал сам, будучи ребенком. Протянет ли она хоть месяц? Абнер распорядился, чтобы ее били меньше других и проследили за сохранностью головы, но слишком хорошо знал, что крепости для воспитания тахери сделаны из детских слез и криков. А что творит с людьми насилие, Абнер прекрасно мог сказать по своему опыту.

– Эрих, вы отправите одну из теней завтра на рассвете. Засвидетельствуйте лорду мое почтение, и пусть тень наблюдает за его дочерью – я хочу знать все, что заметит его зоркий глаз. – Теодей поклонился и улыбнулся уголком губ – он был счастлив. – Титу полезно знать, что мы о нем не забыли.

Лестниц в Ройге хватало с избытком, и Абнер каждый раз, направляясь в свои покои, боролся с желанием опуститься на четвереньки и позорно поползти вверх по грязному мрамору. Эти чудовища, желающие ему смерти, преследовали его повсюду. А в последние годы, кажется, их даже стало больше, чем прежде.

– Проклятие!

Абнер остановился и с тоской посмотрел на ступеньки, по спирали уходящие на третий этаж. Только бы никто здесь не появился – слишком велик шанс опозориться вновь.

Однажды пес вцепился в его кишки прямо на ступеньках, где Абнера, измазанного в блевотине и крови, и нашел Сенна. Хорошо, что это случилось ночью, но плохо, что ноги толстого борова не нашли для себя другой дороги. До той поры о болезни знали только Брунна, Абнер и покойный Санд, которому болтать мешало отсутствие языка. Сенна тоже решил не говорить лишнего – возможно, боялся за свою голову. Или, как считал Абнер, советник просто приберегал такие ценные знания для самого неудобного королю случая.

Нелюбовь Стеврона осталась жить и после его смерти, пропитала каждый камень в крепости и проникла в сердца всех, кто окружал Абнера.

Чахоточный мальчик, заморыш и крысеныш – так покойный Стеврон звал своего наследника. В раннем детстве Абнер находил это веселым. Ему казалось, что отец просто забыл его имя, а потому выдумал кучу забавных прозвищ. К тому же он и вправду был хилым и болезненным – рожденный для мук, со смертью за плечом.

Но Абнер перестал смеяться, когда Стеврон впервые его ударил, а после, найдя это развлечение подходящим, награждал сына тумаками за малейшие провинности. Добрый, мягкий король наедине с сыном превращался в свирепого монстра. Иногда лишал ужина и запирал в храме, где Абнер, обливаясь горькими от обиды слезами, всю ночь смотрел на статуи Старицы и Старца. Последний, творец всего сущего, вызывал страх – в мраморных чертах он видел лицо Стеврона. А в Старице, матери всех народов, находил утешение, поскольку своей был лишен с рождения.

Прошло больше тридцати лет, но Абнер до сих пор помнил, насколько холодным был пол в роскошном храме. Иногда священник, сжалившись, угощал его пресным хлебом и кипятком.

«Мой принц, – говорил он, – король просто расстроен вашим поведением. Нужно чаще молиться, и вам будут дарованы утешение и спасение».

Абнер верил и молился. Но умолял богов не о здоровье, а о том, чтобы те дали отцу сердце, полное любви.

Боги, свидетели его страданий, промолчали.

Маленький, наивный дурак.

– Позволь тебе помочь.

Абнер и сам не заметил, как присел на середине пролета, уставившись невидящим взглядом в белокаменный потолок. Узкие окна пропускали внутрь жару, но близился закат, и несколько ступенек сделались красными. Казалось, будто их щедро измазали в чьей-то крови.

Брунна протянула ему руку. Свободное светлое платье покрылось темными потными разводами, подол истрепался, испачкался в грязи, и уставшее лицо королевы не было красивым – наоборот. Но именно в этот момент Абнер испытал к ней самые теплые чувства, на которые был способен.

– Не такого мужа ты себе хотела, наверное.

Она взяла его под локоть и потянула за собой. Идти стало легче, и даже боль как будто сделалась терпимой.

«Это я должен поддерживать ее, ждущую моего ребенка. Я должен носить на руках свою жену, пусть даже мы не любим друг друга».

Но тацианки сделаны иначе, чем женщины Мегрии.

Когда они вошли в его покои, Брунна закрыла за собой дверь, оставшись внутри, не снаружи. Абнер с трудом доковылял до постели и растянулся на покрывале. Теперь можно и обгадиться.

Королева осторожно присела на стул, предварительно смахнув на пол вещи Абнера, и уставилась на супруга.

– Ты, должно быть, думаешь, что я тебя ненавижу, – внезапно сказала она, и Абнер удивленно приподнял голову. – Это не так. Да, не люблю. Нет необходимости притворяться, что наш брак построен на высоких чувствах. Я полководец, Абнер, а не прекрасная дама. Но я тебе друг, не враг. Конечно, поначалу хотелось тебя убить, но те времена давно прошли. И Небра, мой отец, поможет тебе, стоит только попросить.

– Может, проблема в том, что я устал просить?

– Что ж, такова жизнь. – Брунна поджала губы и кивнула на распахнутое окно. – Я пришла не утирать твои сопли. У каждого своя доля. На мою выпало рожать детей, хотя я всегда мечтала повенчаться с войной – не с тобой. И Мегрия с ее крестьянами, дикарями, безбожниками никогда не станет мне родной землей. Мы можем просидеть здесь до рассвета, поливая друг друга слезами. Но я хочу поговорить о другом – отец писал мне.

На памяти Абнера Брунна в последний раз охотно делилась с ним содержанием писем Небры только тогда, когда император напрямую к нему обращался.

– В столице назревает волнение. Отец болен, Абнер. Не смертельно, но достаточно серьезно для того, чтобы начать тревожиться. Если он сляжет, его не оставят при короне, как тебя. В нашем государстве император правит лишь до тех пор, пока крепко держится в седле и не выпускает из руки меч. Мой брат… – Брунна положила ладонь на выпирающий живот и поморщилась. – Не тот человек, с которым удастся договориться. А твоя драгоценная сестра Инге, получив в свои руки достаточно власти, перестанет с тобой считаться и начнет мстить. Вести одновременно две войны тоже не выйдет. Но я скоро рожу, и отправимся в Шегеш вместе – вдвоем справимся быстрее. И потом повернемся к империи. Мы сможем занять оба престола.

– В Шегеш? – Абнер с трудом согнул ноющую спину и опустился с кровати на пыльный ковер. – Думаешь, нам придется там побывать?

Брунна посмотрела на него как на дурака, и Абнер мгновенно им себя почувствовал.

– Знаешь, в чем твоя беда? Ты считаешь себя умнее других. Правда веришь, будто король Дамадар отправил свои послания Трем сестрам, не догадываясь, что очень скоро одно из них окажется у тебя на столе? – Королева отвернулась к окну, и солнце окрасило ее бледную кожу в золото. – Если у Веребура появилось так много отваги в штанах, значит, это неспроста. Что-то обязательно случится, уж можешь мне поверить.

Абнер внезапно вспомнил тот момент, когда впервые увидел Брунну. Жарким днем, под сенью крепости Ишца, принадлежавшей роду ун Форца уже больше трех столетий. Она сидела на высоком валуне, так же повернув голову в сторону, и смотрела на пустырь, с которого прибывали уже обученные тахери. Вместо мягких тканей на дочери императора были доспехи, и руки ее лежали не на животе, а на мече. Подбитая алым золотая накидка спускалась до самой земли, и Абнеру показалось, что перед ним сидит сам дух войны – торжествующий, напоенный кровью и чужими страданиями.

Сейчас перед ним сидела уставшая женщина, но Абнер не сомневался: руки ее сильны, как и раньше, – и даже многочисленные роды не лишили мощи ее тела. Брунна была смела и тверда, и Абнер ей завидовал. Он понимал, что ему никогда не стать таким, как его жена, – в этом-то и проблема.

– Это был Сенна?

Абнер вздрогнул. Воспоминания поглотили его, и он покраснел под взглядом Брунны как мальчишка.

– Ты имеешь в виду, желал ли старый кусок дерьма моей смерти? Разумеется. – Абнер достал из кармана скомканный ус и засунул его в рот. Слюна тут же сделалась вязкой и горькой. Подождав пару секунд, он все же рискнул переместиться поближе к подолу жены и сел у ее ног.

Теперь Брунна смотрела на него сверху вниз, и неожиданно взгляд ее смягчился. Она даже подняла руку, словно хотела коснуться Абнера, но, помедлив, вернула ее на живот.

– Не притворяйся дураком. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Кто организовал покушение? Уверена, ты докопался до правды.

Абнер пытался сдержаться, но не смог и расхохотался в голос.

– Это покушение на себя я организовал сам. Но другие, о которых тебе неизвестно, несомненно, дело его рук. Или рук других советников – Сенна обладал талантом устраивать всяческие заговоры. Я решил, что стаю волков нужно вырезать не по одному, а целиком – понимаешь?

Конечно, Брунна понимала, и все же поджала губы и промолчала, не высказав ни одобрения, ни осуждения. Абнер встал на колени и осторожно приложил ухо к ее животу. От королевы пахло потом, лавандой и розмарином, не кровью. И Абнер был этому рад.

– Трудное время ты выбрало для появления, дитя.

– Оно никогда не было легким, – возразила Брунна.

И ребенок, соглашаясь с ее словами, начал неистово толкаться в материнском чреве.

однимайся, скотина. Кому сказал!

Один из мужиков, которого звали Гориком, ткнул ее палкой между лопаток, будто Рунд не понимала слов. Препираться не имело смысла, разве что ей захотелось бы получить еще один удар. По голове или по ногам – как повезет. Два дня они шли через лес, и два дня Рунд получала тычки от каждого по очереди. Она выучила имена своих мучителей – Горик, Фед, Петра и Мушка. Нога, лишенная уса, вопила, Рунд хромала, чем раздражала крестьян. Бёву повезло больше – его избили прошлым вечером так, что идти сам он уже не мог. Тело друга связали и перебросили через круп лошади, как мешок. Иногда Бёв приходил в сознание, стонал и снова проваливался в полузабытье.

Милосерднее было его добить. Рунд так и сделала бы, если бы руки не стягивала веревка, а ножи не отобрали. Они перетрясли все вещи, с хмыканьем перебрали скудные деньги, порвали гербовую бумагу Абнера и сорвали с их шей сульды.

– Здесь не место Слепому богу, девка, – брызгая слюной, пояснил Петра. Тусклое солнце путалось в его рыжих волосах, и казалось, что голова северянина объята праведным огнем. Огромными ногами, обутыми в разношенные сапоги, Петра втоптал сульды в грязь.

Рунд, привязанная к луке, шла молча. Благословенные времена, когда она могла спорить и драться, давно прошли. Сейчас, бредя в сапогах с оторванными подметками, в штанах, пропахших мочой, и рубашке, кислой от пота, Рунд меньше всего напоминала себя прежнюю. Наставник Гатру, худой темнокожий старик, сказал бы, что это испытание верой: «Слепой бог страдал и призвал жить и страдать вместе с ним за правое дело». Но Рунд считала, что с нее хватило страданий – возможно, пришло время сдаться.

Незрячий глаз болел от удара, которым ее наградили сегодня утром, волосы прилипли к засохшей на лице крови. Рунд запыхалась и сейчас, стоя у подножия высокого холма, хотела упасть, чтобы больше никогда не вставать. Злая у нее судьба, ничего не скажешь. Однако у мужиков явно были другие планы. Они отвязали ее от лошади, сами слезли на землю и встали рядом, задрав головы и рассматривая опутанные сухим плющом руины.

Рунд тоже посмотрела, но не нашла в развалинах ничего интересного. Серый камень крошился под натиском времени, дождя, ветра и морозов. Высокие стебли колыхались и казались волосами на нелепо вытянутой голове. Огрызки стен возвышались короной, подпирали сизое вечернее небо и не обращали на путников никакого внимания.

– Каменный цветок, – подал голос Горик и начертил в воздухе витиеватый знак. – Да будут благословенны к нам старые боги.

Рунд засмеялась бы, останься у нее хоть какие-то силы для веселья. Кто-кто, а боги никогда не славились добром и милосердием. Жадные, нетерпеливые, они могли даровать только смерть. И сейчас, глядя на остатки капища, Рунд готова была принять этот дар.

Посовещавшись, мужики решили оставить одного из них внизу, не желая тащить наверх Бёва и лошадей. Разумно, конечно, если здесь не водятся звери. Весна в Шегеш приходила поздно, и в тени огромных падубов, сплетенных друг с другом ветвями, все еще лежал снег. С гор дул стылый ветер, обжигая кожу. Мороз сменялся оттепелью, а после снова кусался, как недовольный пес. Рунд не страдала – голод и холод сдружились с ней за долгие десять лет в Паучьей крепости. Крепче союза было не сыскать.

Крестьяне, привычные к бедной жизни, тоже не горевали. Иногда они давали ей еду – кормили с грязной ложки объедками, и Рунд не отказывалась. Но чаще всего делали вид, что ни ее, ни Бёва не существует. Это было понятно и не обидно. Окажись Рунд на их месте, она бы давно вырезала вражьи языки и обмотала кишками окрестные деревья.

В конце концов наверх двинулись все, кроме Феда. Тот остался недоволен, но молча принялся расседлывать лошадей. Бёва уложили между корней старого кряжистого вяза и даже пинать напоследок не стали, почти заботливо укрыв плащом. Все правильно. Нужно, чтобы они были живы, когда их приведут к королю – горному королю. Теперь Рунд знала, что Абнер ни при чем. Большой любовью к нему, конечно, не воспылала, но обрадовалась.

Рунд помнила правителя Мегрии. Его можно было даже назвать красивым, если бы в серых глазах таилось меньше холода и больше – приязни. Особенно ее интересовала королева, но та не пожелала выйти к маленьким пленникам. Брунну ун Форца называли богиней войны, и в свои лучшие годы она внушала ужас врагам. Сейчас, наверное, Брунна постарела, увяла, так и не разродившись наследником. Мегрия стояла у обрыва, и внизу вместо воды плескалась гражданская война за трон. Только дурак мог хранить верность короне, которая торгует детьми, а Рунд себя дурой не считала.

Болота остались позади, но туман нагнал отряд даже в сердце Равнскёга. Наползал клочьями, словно марево, и клубился между замшелыми влажными стволами. Пару раз Рунд оглянулась, едва не свалившись с узких ступеней. Лестница ползла вверх, как каменная змея, и извивалась в жухлой траве. Веревку в руках держал Горик и тянул Рунд за нее, как корову. Шла она так же – едва переставляя ноги, за что получала тычки в спину от Петры. Петра и Фед приходились друг другу братьями – оба рыжеволосые и светлоглазые. Однако из них двоих чаще палку в руки брал Петра.

Не бил Рунд только Мушка, но он больше молчал, чем говорил, и выглядел так, словно рассорился с головой. Мог часами стоять под ночным небом, раззявив рот и рассматривая звезды. Волосы свои, тусклые и длинные, он не расчесывал и не мыл, постоянно скреб голову и вылавливал вшей. Но все это Рунд готова была простить Мушке, поскольку он никогда не смотрел на нее как на кучу дерьма.

Хотя кем она была, если не дерьмом?

– Какая красотища! – Горик остановился так внезапно, что Рунд едва не уткнулась носом в его вонючую грязную куртку. Петра снова воспользовался палкой, и Рунд, пошатнувшись, упала на колени в траву. Веревка натянулась, сдавив исполосованную шею, и Горик, даже не оглядываясь, дернул за нее, заставив Рунд подняться. – Смотри! Небось в сраной империи такого ты никогда не видела.

Кое-как они доползли до вершины, и, хотя Рунд не могла понять, что им тут понадобилось, да еще с ней на поводу, спросить не осмелилась. Боялась, что следующим, что она потеряет, станут зубы. Может, они сбросят ее вниз, принеся в жертву богам? Или покинут здесь, привязанную к одной из статуй? Капище давно разрушили и забросили, оставив часть западной стены и несколько каменных идолов, призванных коротать вечность среди дикой глуши. Серый с черными прожилками камень выдержал огонь, хотя темные разводы остались на расколотых ликах вороньих богов. Они молчали, просительно протягивая вперед руки – с чашами и без. Тихая молитва, просьба без ответа.

Горик подтолкнул ее, пропуская вперед, и мелкие камни захрустели под ногами Рунд. Пол сохранился, и его покрывали причудливые письмена и узоры, выщербленные ударами меча. Прямо на нее из полумрака пустыми глазницами смотрел идол и хмурил высеченные из камня брови. Божок был недоволен – плоская чаша в ладонях давно опустела и поросла сорной травой. Никто ему больше не кланялся, никто не звал по имени. Истукан, забытый всеми в древних развалинах. Обреченный вечно стоять под дождем, снегом, в жару и холод. Древнее капище, некогда являвшееся местом силы воронов, разрушила королевская воля. Никому не было дела до развалин. Лишь солнце тускло освещало замшелые валуны, да уныло посвистывал ветер.

Рунд вздохнула. Будь она на месте старого бога и стой в этом лесу, ей бы тоже не хотелось смеяться.

Другой бог плакал нарисованными киноварью слезами. Третий лишился большей части головы и зарос травой по самую грудь. Еще двое идолов стояли, взявшись за руки – близнецы, и у каждого по одному глазу. Петра забормотал что-то себе под нос, а Мушка внезапно засмеялся.

– Сегодня дикая ночь. Ночь туманов и последнего луча зимнего солнца. Боги придут, чтобы взять жертву, и кровь врага придется им по вкусу.

Горик обернулся. В маленьких черных глазах застыло непонятное выражение, которое Рунд истолковала по-своему.

– Хотите убить меня? Ваш король, наверное, расстроится.

Мужик фыркнул:

– У нас есть еще твой дружок, девица. Но ты не трясись, никто убивать тебя не станет. Подаришь каплю крови, и хватит. Эй, Мушка, давай сюда нож! Он у него особенный, – Горик осклабился, показав в улыбке крупные желтые зубы. – Открывает ворота духам. Ты думаешь, отчего он такой чудной, наш Мушка? Он тигори, шаман. Одной ногой тут, другой там. Мы храним веру старым богам и князю Норволу. Его род всегда был к нам добр.

Рунд не удержалась от ответной улыбки.

– Так добр, что пил вашу кровь, а плоть дарил своим выдуманным богам?

Лицо Горика тут же помрачнело. Он наставил на Рунд указательный палец – толстый и грязный – и потряс им, как будто отчитывал ребенка.

– Ты это, девка, брось. Наши боги старше той вонючки, перед которой ты отбивала свои колени. Думаешь, кто выклевал его зенки? Вороны. Слишком многое хотел узнать тот дурак. У твоего бога раньше было имя. Об этом ваши паскудники не говорили?

Не говорили. Да Рунд и не спрашивала, считая выдумкой всех богов, которых ей подсовывали. Проще и надежнее казалась вера в меч и руку, которая его держала. Боги никогда не приходили к ней, сколько ни молись. Рунд поняла, пусть и не сразу, что рассчитывать нужно лишь на себя. Никто тебе не поможет, если только сам не раскорячишься как следует.

Тем временем Мушка достал нож – широкий, с костяной рукояткой, он удобно лег в ладонь Горика. Петра деловито очищал от травы чашу недовольного идола, обращенного лицом к западу. Завершив свое дело, он опустился на колени и, раскачиваясь взад-вперед, принялся что-то бормотать себе под нос. Все они тут сумасшедшие. Рунд скривилась.

– Боги давали нам плодородные земли в обмен на малые дары. Все мы пришли из земли, и все туда уйдем. Рано или поздно – так какая разница когда? – Горик провел пальцем по кромке лезвия и крякнул. – Хорош зверь. Пойдем?

Вопрос был лишним, поскольку мнения Рунд никто не спрашивал. Веревка, натиравшая шею до крови, потянула ее к богу, как овцу. Овца как есть, и будь у Рунд больше смелости, она бы нашла способ покончить со своей никчемной жизнью. Впереди наверняка ждут пытки, а после – мучительная смерть в сырых пещерах Великаньего хребта. Увлекательное приключение. Что до Бёва… Рунд оглянулась, но не смогла разглядеть ни Феда, ни лошадей, только воздетые к небу ветви. Стылый ветер, дувший с гор, отвешивал ей пощечины – одну за другой.

В конце концов, Бёва тоже можно убить. Вряд ли друг, будучи в сознании, предпочел бы пещеры свободе, пусть и посмертной.

Подумав о том, какое будет лицо у Тита, когда он не дождется дочь, Рунд рассмеялась. Петра занес палку, приготовившись ударить, но Горик поморщился и остановил его.

– Девка сошла с ума, такое бывает. Пусть смеется, это делу не мешает. – Горик дернул Рунд за связанные руки и закатал грязный рукав потрепанного плаща. Рунд посмотрела на голубые вены, извивавшиеся под бледной кожей, словно жуткие черви. Это тоже показалось ей смешным. Она не отвернулась, когда лезвие погрузилось в плоть, напротив – смотрела, не отрываясь, на кровь, текущую в чашу. Боль скользнула по телу – привычная подруга.

Закончив, Горик оторвал кусок от рубашки Рунд и перевязал рану. Мотнул головой, и Петра отвел ее к другому идолу, которому недоставало половины головы. Петра усадил девушку на пол и крепко привязал к холодной туше бога. Осмотрел ее и улыбнулся впервые за весь путь.

– Вот увидишь – боги будут на нашей стороне.

В ответ Рунд снова рассмеялась. «Наверное, я схожу с ума».

За это она получила увесистую оплеуху, и во рту тут же стало солоно от крови. Петра оглянулся, но Горик и Мушка, занятые разведением костра, не обращали на них никакого внимания.

– Придержи свой язык, паскуда. Нам велено доставить вас живыми, но никто не говорил, что все руки и ноги должны быть на месте.

Если Петра хотел ее напугать, то здорово просчитался. Рунд улыбнулась. Мужик поглядел на нее, выпрямился и плюнул, а после отошел в сторону. Избавившись от неприятной компании, Рунд прислонилась затылком к богу и прикрыла глаз. Тот, который ничего не видел, болел нестерпимо, будто на его место желал заново прорезаться из черепа другой, зрачий. Несмотря на это, Рунд даже удалось впасть в какое-то подобие сна, на грани полузабытья. Очнулась она от того, что ей в нос ударил запах вина.

– Пей. – Над ней нависал Горик. За его спиной закатное солнце пролило на небо кровь, испачкав синеву и сизые тучи. Костер, который мужчинам удалось развести, весело потрескивал, и Рунд отдала бы многое, чтобы подсесть к огню и отогреть окоченевшие руки. Словно прочитав ее мысли, Горик добавил: – Согреешься.

Пойло во фляге пахло медом и травами, и Рунд, поколебавшись, сделала пару глотков. Ничего хуже уже не будет, просто не может быть. Горечь во рту сменилась сладостью, гортань обожгло, и по нутру расползлось приятное тепло. Горик хмыкнул и отошел к остальным. Мушка, прежде молча разевавший рот, теперь что-то бормотал себе под нос.

Древнее капище молча наблюдало за Рунд, а она – за ним. Камни вспыхнули, озаренные последними солнечными лучами, и на мгновение Рунд показалось, что она сидит посреди огромного костра.

– …Ритуал, – громко сказал Петра и тут же обернулся, чтобы посмотреть – слышала его Рунд или нет. Она притворилась спящей и опустила голову, будто их разговор ее нисколько не интересовал. Так оно, собственно, и было. – Первая печать. Уговор был ждать здесь. Значит, будем ждать.

– А что, если не получится? – усомнился Горик. – Ведь… Такое дело. Я бы не смог. А он? У него получится? С живыми-то людьми.

– Цыц, – Петра прокашлялся и выругался. – Живые люди предали его. И подобных нам с тобой. Земля требует крови – значит, надо ее дать. Другого выхода-то и нет.

– Нет, – согласился Горик. – И все же… Страшно. Как подумаю, аж поджилки трясутся.

– А ты не трусь, – посоветовал Петра. – Эй, Мушка, ну, видишь что-то или нет?

Рунд, не выдержав, подняла голову. Мушка, которого они называли шаманом, сидел на голых камнях, скрестив ноги и разведя руки, будто готовился кого-то обнять. Никто, разумеется, к нему в объятия не шел, но видеть этого Мушка не мог – глаза его закатились, и в свете костра белки жутко выделялись на грязном лице. Из открытого рта капала слюна. Рунд дернулась от неожиданности и задела ногой камень. Булыжник покатился, но Петра и Горик не обратили внимания. Зато Мушка резко повернул голову и вперил свой незрячий взгляд в лик бога над ее головой.

– Вижу, – сказал он. Голос его скрипел, как несмазанные колеса, и походил на птичий клекот больше, чем на человеческую речь. – А как же. Бегут всадники, числом десять, среди них кровь, и кровь льется. – Договорив, Мушка поднял палец вверх. – Разве вы не чувствуете, как все изменилось?

Рунд проследила за его жестом – на нее в ответ уставилось бездонное хмурое небо. Солнце исчезло, и свет померк. Редкие легкие облака пробегали, то скрывая, то обнажая яркие звезды. Некоторые из них мигали, словно живые глаза. Подумав о том, что ей придется провести всю ночь, сидя на холодных камнях, Рунд разозлилась. И тут же вспомнила Тита. О, отец появлялся каждый раз, стоило произойти какой-то беде. Именно он был виновен во всех ее проблемах. Привычка ненавидеть его оказалась так сильна, что Рунд никак не могла от нее избавиться. Да и не хотела. Тит ее породил, Тит ее предал, и не было ему никакого прощения. Не подари он ей эту никчемную жизнь, Рунд не очутилась бы ни в крепости, ни в плену.

Мужики говорили о богах, видениях Мушки и чем-то еще, но она их больше не слушала.

«Сумасшедшие, и я среди них. Бредовый бесконечный сон».

Некстати навернулись злые слезы. Рунд никогда не верила в богов. Все они отвернулись от нее. Да и были ли они вообще, эти боги? А если были, то почему на долю Рунд пришлось больше страданий, чем радости? И, раз уж Тита не оказалось поблизости и нельзя дать отцу пощечину, Рунд обратилась к тем, кто, если верить дуракам, следил за ней с самого рождения.

– Тупые ублюдки, – прошептала она звездам. – Тупые ублюдки. Для вас все это – веселье, не так ли? Одна большая игрушечная битва. Дергаете нас за нитки в угоду своим прихотям. А спросите – хотела ли я такой судьбы? И зачем вы мне ее дали? Я убила дитя. Разве такой вы желали видеть мою душу?

Боги молчали. Звезды печально глядели на нее, и Рунд едва удержалась от того, чтобы зареветь в голос. Она давно уже не плакала – думала, ее иссушили имперцы. Она ошибалась. Одна за другой теплые капли катились по щекам, и Рунд раздраженно мотнула головой.

– Эта ночь станет первой, – провозгласил Мушка. Шаман смотрелся жалко и смешно в своих тряпках, когда шел сюда, но сейчас, в трансе, казался совершенно другим человеком. Пахло горечью. Рунд скривилась и помотала головой – наверняка мужики сожгли в костре дурман-траву, пока она дремала. И, надышавшись тем же дымом, Рунд теперь бредила наяву. – Первая печать.

Она собиралась снова закрыть глаз и попытаться уснуть под идиотское бормотание дикарей, как вдруг одна из звезд, сорвавшись с места, понеслась к земле.

«Всего лишь звездопад».

Имперцы говорили, что так плачет Слепой бог. Но в землях Шегеша ему не было места. Так кто же мог лить слезы здесь, на краю света?

– Вот бы они поторопились, – пожаловался Горик, – уж больно есть хочется.

Рунд тоже не отказалась бы от похлебки, пусть даже та будет вонять потными ногами. Каменный идол напротив укоризненно свел брови к переносице. «Легко тебе – ты же мертв. А я живая», – подумала Рунд.

– Что с ней? – Петра приподнялся, и Рунд с удивлением поняла, что они теперь смотрят не на Мушку – на нее. Горик замер, настороженно разглядывая ее из-под кустистых бровей. – Она башку себе разбила? Вся морда в крови.

Одновременно с этим Мушка издал громкий вопль, больше похожий на вскрик раненого животного, и Горик с Петрой повернулись к нему. Рунд открыла рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость, но челюсть ее отвисла и не пожелала шевелиться – будто кто-то налил между зубов расплавленный свинец. Язык перестал двигаться, и Рунд, замычав, дернулась, желая освободить от пут хотя бы одну руку.

«Не сегодня, девочка».

Невидимый кулак ударил под дых и вышиб из нее весь воздух. Кишки скрутились в спазмах, и вместо слов изо рта полилась кровь. Крупные темные капли расползлись по рубашке, растеклись по камню. В носу засвербело, и оттуда тоже потекла теплая солоноватая влага. Рунд запрокинула голову – небо равнодушно посмотрело на нее в ответ. Только вместо далеких звезд Рунд видела тысячи глаз, принадлежавших одному существу. Они с любопытством взирали на нее, а после закружились, замельтешили, размножились.

И затянули ее в свой круговорот.

У Рунд больше не было тела, но она могла видеть, слышать, осязать. Рунд стала водой, бегущей под землей, ручьями, встречающимися с бурной рекой. Морем, поглощающим суда и человеческие жизни так легко, словно это было забавой. Рунд сгорала в огне, и Рунд воскресала, неслась по воздуху вместе с ветром – легче пера, быстрее смерти. Вой шамана превратился в птичий свист, и сама Рунд тоже стала птицей. Наклонив голову, она клевала замерзшие в снегу ягоды и топорщила перья в надежде согреться. Закатное солнце пряталось в клочковатых облаках. Красные листья опадали на землю, и кровь – все еще горячая – с шипением растапливала ледяной наст.

Рунд стояла босиком среди пустоши – маленькая забытая девочка – и снег заметал алые следы, оставленные ее ногами. Завывала вьюга, неся голод и страдания. Погибель. И голос вьюги был голосом Рунд – они пели вместе, упиваясь своей силой.

Откуда-то издалека донесся смутно знакомый голос, и чьи-то руки сжали тело, которое больше Рунд не принадлежало.

Но она не волновалась – пустое.

– Держи ее, девка в припадке! Разобьет себе башку, и что потом будем делать? Не хватало еще ей откинуться здесь. А если тот хмырь, ее дружок, тоже помрет? Что мы скажем королю?

– Это же редкая удача, дурак! Мы нашли…

«Все равно».

Голоса смолкли – их стер ветер, плутающий в пустынных барханах. Солнце жгло с небес, плавило мир, превращая его в стекло. И солнце садилось, кутаясь в сумерки и вечерний туман. Высокий черноволосый мужчина взмахом клинка отрубил голову трясущемуся старику, и голова покатилась по траве, обагряя ее кровавой росой. В темноте сверкнули зеленые глаза на продолговатом лице. Рунд вцепилась руками в колючие кусты, и длинные шипы проткнули ладони. Кровь потекла по листьям – нет, не по листьям, по черным камням, по слезам давно погасшего вулкана. Рунд стояла на самом верху башни, и под ней плескалось, вздымая острые гребни, разноцветное море – черные и зеленые волны накатывали на алый песок, смывая его с берега. На небе, одно за другим, взошли, а после опустились два огромных солнца.

Молодой король в бумажной короне вгрызался в сырое окровавленное сердце. Рот его скривился, а глаза выдавали страх. Посмотрев на свои руки, Рунд обнаружила в них младенца. Ребенок зашелся в плаче, из его нутра полилась грязно-бурая вода. Рунд поспешно выпустила тщедушное тело, и оно исчезло, растворилось во тьме.

Звезды снова вынырнули из мрака, выпучилась огромная луна, и в ее свете Рунд увидела всадника с разорванной грудиной. Длинные черные пряди путались в костях, вывернутых наружу, и там, где было сердце, зияла огромная дыра. Вскинув голову, мужчина посмотрел на нее грустными зелеными глазами. Шея его, ужаленная клинком, раскрылась, как второй рот. Всадник пришпорил коня и понесся вперед, и его поглотил туман, подступающий к высоким стенам.

Смерть.

Смерти Рунд никогда не боялась.

Она боялась снов.

Они приходили к ней в детстве, когда, натянув на голые худые колени рубаху, Рунд лежала на койке в карательной комнате и глотала слезы обиды. Люди во сне менялись, а порой не появлялись вовсе. Одно оставалось прежним – лес был упоительно прекрасен.

Он походил на море, которым так грезили тацианцы. Вживую Рунд никогда его не видела, но часто представляла, как переплывает великую воду и оказывается в другом мире. Там, где нет места насилию, где руки и ноги не покрыты синяками. И ты сам выбираешь судьбу – шутка ли! Но до Заокраинного моря было не достать – Воющие пустоши еще никто не преодолел. Ничейная полоса. Обитель теней.

Рунд нравилось мечтать. Все, что у нее осталось, – жалкие крохи фантазии, остальное безжалостно отобрали. В том мире, лежащем по другую сторону моря, люди были другими. Счастливыми. Они не знали голода, болезней и уныния. Пока желудок сводило от боли, маленькая Рунд воображала, как у нее появятся силы, которые помогут убраться отсюда. Исчезнуть. Преодолеть любые расстояния.

Мечта исполнилась – теперь у нее были крылья. Огромные, черные, они уносили Рунд прочь от всего, что причиняло боль. Еловые, буковые, сосновые, дубовые вершины, шумя, проносились под ней зелено-коричневым потоком, прятались в тумане, выныривали из сизого марева, и ветер ласково перебирал ее перья. Древняя пуща говорила на своем языке.

Рунд глубже вдохнула напоенный влагой воздух. Вкус свободы на деле оказался горьким, как дым от коптящих сырых ветвей. Пахло смолой и можжевельником. Взглянув вниз, Рунд обнаружила, что лес закончился, сменившись вересковой пустошью. Костры распускались на серой земле, как огромные огненные цветы.

Вокруг них стояли люди и смеялись, пока в пламени сгорали обмотанные тряпьем тела. Вкусно пахло мертвечиной и жареным мясом. Рунд раззявила клюв, и из груди вырвалось хриплое карканье. Славный пир, славный.

Цепочка из костров вела к Горту. Рунд узнала замок сразу же и дернулась, желая повернуть назад. Хотелось оказаться как можно дальше от скрюченного черного чудовища. Горт не принадлежал ни ей, ни Титу. Высокие стены ограждали мир от призраков – Рунд видела их теперь, когда прозрела. Но не боялась – мертвые не причиняли ей зла.

Только живые.

Вереница всадников потянулась из распахнутых ворот, и Рунд опустилась ниже. Седобородый высокий воин возглавлял процессию и пошатывался в седле. То и дело мужчина прикладывался к фляге, и лицо его, искусанное годами, мог узнать не всякий.

Но Рунд узнала.

«Отец».

Тяжелое, вязкое слово. С тех пор как они расстались, Тит постарел – и волосы его, прежде черные, поседели и стали короче. Он больше не заплетал их, и пряди сбились в колтуны. Рунд помнила Тита грозным сильным воином. Сейчас Дага походил на жалкого пьянчугу или бездомного попрошайку. На кого угодно, только не на лорда. Вороньим глазом Рунд видела на нем кровь – слишком много крови. Темные разводы пачкали его руки, лицо и одежду. Воронья и человеческая, кровь принадлежала взрослым, старикам и даже детям. Их тени шлейфом тянулись следом за ним, не отставая ни на шаг. Десятки лиц, подернутых дрожащей дымкой.

«Теперь мы равны».

– Глянь, какая наглая ворона, – другой всадник, светловолосый и молодой, покачнулся в седле и махнул рукой, желая ее отогнать. Вместо этого едва не сверзился с коня и смачно выругался. – Подлетела близко и кружится, погань. Глаза выклевать хочет, что ли. Совсем не боится. Сколько мы их перестреляли – страшно вспомнить. Сейчас и эту подловим. Эй, Виг, проверь свою меткость!

Тот, к кому он обращался, засмеялся и вскинул арбалет. Сталь тускло блеснула, и на Рунд безжалостно уставился кончик болта. Она шарахнулась в сторону, крылья отчаянно захлопали, набирая высоту, но оружие оказалось быстрее. Рунд успела оглянуться и увидеть свою смерть – на этот раз та приняла облик воина с кривой улыбкой на безусом лице.

«Тебе не привыкать».

В боку кольнуло, и жар расползся по тщедушному птичьему телу. Кто-то закричал, а может, Рунд только почудилось. Мир сделался ярким до боли, до рези в глазу, закружился и тут же померк.

Рассвет наступал неумолимо, будто вражеская армия, и сотни лучей пронзали облака, точно раскаленные копья. Звезды отступали, гасли одна за другой, прятались во мраке, и деревья распрямляли ветви, освобожденные от ночных кошмаров. Безглазый идол кривил немой рот, а на его плоской выщербленной макушке сидел огромный ворон.

Птицы были повсюду – сотни ворон, разносящих карканье по лощине. Они слетались к капищу, вспарывая холодный утренний воздух глянцевыми крыльями. Маленькие воронята и взрослые вороны стремились занять свободные участки. Другие кружились в воздухе, выписывая причудливые фигуры.

Над Рунд нависло лицо Петры – так близко, что она могла рассмотреть поры на его коже и волосы, пучками торчащие из носа. И глаза, полные испуга. Испуга и… торжества?

– Девка пришла в себя, – сказал он, и впервые за все их знакомство Рунд услышала в голосе Петры страх. И волнение – так охотник радуется пойманной дичи. Пахло кровью, и она, липкая и горячая, не переставая текла изо рта и щекотала шею. Захотелось улыбнуться, но сил не осталось даже на такую малость. – Она жива!

«Я бы не была в этом так уверена», – успела подумать Рунд, прежде чем потерять сознание.

у, – в который раз за день повторил Джерди Той и, поерзав на лавке, скуксился. Видимо, задница его так и не нашла удобного положения. Как ни крутись, а седалище было придумано явно не для удовольствия. – С чем ты к нам пришел?

Тит украдкой зевнул. На рассвете его подняли с ковра, заставили оттереть блевотину, застрявшую в бороде, и притянули в холодный унылый зал. Рысь сочувственно поглядывала на него с одного гобелена, на соседнем, злорадствуя, восходили сразу два солнца. Напоминание о том, кому на самом деле теперь принадлежит эта земля. «Вот и разбирались бы с прошениями сами».

От усталости голова набухла, как спелый кочан, и готова была вот-вот лопнуть. Слуги успели зажечь свечи, но когда – Тит и не заметил. Перед ним лежали бумаги, в которых он ничего не смыслил. Слепо подписывал все, что ему подсовывал наместник.

Старый лекарь, невесть зачем пришедший на собрание, недовольно косился на Тита из-под кустистых седых бровей. По его лысой макушке пробегали блики, и он постоянно что-то жевал беззубым ртом. Давно пора заменить эту развалину, все равно толку от него мало. Даже прыщ на заду вылечить не может, зато если понадобится осуждать лорда, то – пожалуйста! – Берд будет в первых рядах.

Слуги развели огонь в камине, но зал прогревался медленно, и Тит плотнее закутался в плащ, подбитый волчьей шкурой. И как только Норвол справлялся с этой тяжкой повинностью? Тит, Джерди и Берд сидели за длинным столом, а перед ними, сменяя друг друга, топтали ковер крестьяне. И у каждого с десяток жалоб – то на собственную корову, то на соседа, эту корову укравшего. Тит готов был отдать все подворье замка, лишь бы от него отстали и дали спокойно предаться благостному пьянству.

Но Джерди, к сожалению, не искал легких решений. В очередной раз помирив спорщиков, он вызвал следующего. Тит икнул от неожиданности: перед столом лорда, гневно раздувая ноздри, возник Тиго Миш – землевладелец, торговавший лошадьми. В последнее время дела у него шли не то чтобы хорошо и, судя по красному дряблому лицу и сжатым кулакам, до сих пор не наладились. Тиго приходил недавно, прося денег с видом, словно все кругом ему обязаны. В прошлый раз он не получил ничего – и Тит не собирался менять свое решение. Хватило же мужику наглости прийти снова, второй раз за месяц! Да еще по такой дрянной погоде.

– Ну, – Джерди, потеряв терпение, подался вперед, едва не опрокинув стол вместе с бумагами. – Говори, чего хотел. Если пришел забрать закладные, то вот они, – наместник похлопал ладонью по стопке справа. – Если решил попросить еще денег, наш ответ – нет.

От гнева Миш надулся и стал походить на ядовитую жабу, обитавшую на болотах южной окраины Шегеша. Тит пару раз ловил таких – говорили, яд из их желез выходил превосходный. Многие, не полагаясь на одну только удачу, натирали ими клинки. Тит рассматривал вздутые жабьи животы, вглядывался в безобразные морды и отпускал. Честный бой он уважал куда больше мелкой подлости.

– Я пришел не за деньгами. Милорд, – добавил Миш, обратив свое перекошенное от гнева лицо к Титу. Прохудившийся камзол мешком висел на тощем теле мужчины, и он нервно дергал подол всякий раз, как начинал говорить. Мокрый, всклокоченный, он походил на жалкого гуся, который сам пришел умолять повара о смерти. – На мои конюшни совершили нападение. Увели лошадей – всех, даже хромых. И жеребят. Два дня назад, отряд наемников. Это были веребурцы.

Джерди засмеялся и откинулся на высокую спинку стула, похлопывая себя по животу. Тит зевнул украдкой в сжатый кулак. Опять отговорки, и одна нелепее другой, лишь бы только не возвращать вовремя долги.

– Н-да, Миш, спасибо, что повеселил. Первый срок твоего займа истекает как раз на днях – ловко ты это придумал, с похищением. Будь мы дураками, наверняка купились бы. А так… – Джерди посмотрел на Тита, но тому нечего было добавить. Похмелье еще не выветрилось из головы, и холодный зал покачивался из стороны в сторону, как будто и сам накануне перебрал сивой воды. Меньше всего Титу хотелось торчать здесь, слушая гнусавую речь Миша. Однако же дело требовало вмешательства лорда, и Тит вздохнул. Он постоянно забывал, какой груз висит на его плечах. Вот бы лордство означало только дармовое вино! – Милорд, что вы скажете?

– А что тут говорить. – Тит поежился и подавил приступ дурноты. – Придется отобрать твои владения, Миш. Поживешь при замке – тут и лошади есть, и конюшни. Работа вроде как для тебя знакомая, не тяжелая. Будешь заправлять делами у меня на подворье.

Наместник снова засмеялся, да так, что сполз под стол. Давно разорившийся род, Миши обладали непомерной гордостью, а потому измываться над Тиго было особым, изысканным удовольствием. Тит получил замок обманом, не честным трудом, и все об этом знали. Знал и Тиго – оттого злился еще больше всякий раз, когда он, Дага, указывал ему на место у своих ног.

Обычно Миш, поджав свой куцый бедняцкий хвост, уходил прочь, не смея возразить. Но сейчас, решившись на что-то, шагнул вперед. Волосы его, клочьями торчащие на голове, отступали подальше ото лба, а глубоко посаженные глаза блестели на изможденном лице. Время, конечно, никого не щадит, но с Тиго обошлось особенно жестоко.

– Извините, милорд, мою бедность. Да, я нищий, у меня нет денег, чтобы выучить всех своих детей, о внуках и говорить не стану. Лошади в последние годы перестали приносить доход. А крестьяне, вспухнув от голода, начали вымирать. Да еще эта болезнь, – Тиго поморщился, но не отступил. – И все же есть в моем роду две хорошие вещи, которыми мы гордимся, – правдивость и честь. Слова вам, наверное, незнакомые, милорд.

Смех Джерди стих, и он выпрямился, как будто готовился встать из-за стола или кликнуть стражу. Берд кашлянул и проскрипел:

– А вот при дворе императора такие вещи непозволительны. За них вырывали языки, и это самое меньшее, а дальше…

– Мы не при дворе императора, – резко оборвал старика Тит и положил руку на плечо Джерди. От упоминания о ненавистном Небре он мигом протрезвел. – И нечего ставить его в пример, будто дерьмо из тацианской задницы такое же золотое, как солнца на стяге. Ну, – Тит дернул подбородком, – если не врешь, то как докажешь свои слова? Верить я давно разучился, на это есть множество причин. Если воровали горцы – так, наверное, ты их опознал?

Миш, не ожидая, что с ним заговорят по-человечески, мигом стушевался. Потом, очнувшись, сунул руку во внутренний карман и вытянул оттуда какую-то скрученную бумажку. Тит поморщился. Если Тиго решил защитить свою честь никчемной писулькой, то, конечно, ошибся с выбором. Донесения полоумных крестьян, которые в каждой тени видели бороду Дамадара, Титу порядком надоели. Он уже подумывал ввести за них отдельную плату – разбирать сплетни и бредни было невмоготу. Деньги у крестьян – заезжие гости, а потому такое решение могло принести пользу и сохранить время. Которое он, Тит, желал бы провести с куда большей пользой.

Например, засесть в подвале в обнимку с винной бочкой и в пьяном сне, может быть, снова увидеть Велу.

Живую, не мертвую.

– Неси уж, раз пришел, – проворчал Тит и протянул руку за бумагой. Вместе с ним потянулся и Джерди. Даже нет, не так – он первым хотел взять послание. Заметив, что Тит в кои-то веки решил исполнить свой долг перед народом, наместник улыбнулся и одобрительно кивнул. – Живо, пока я не передумал.

Закорючки явно принадлежали кому-то из детей Тиго. Буквы прыгали по пергаменту как сумасшедшие и валились набок. Заметив удивление на его лице, Тиго торопливо пояснил:

– Негодяи устроили пожар, милорд. Сожгли пустые стойла, и пока я пытался погасить пожар, мой старший сын писал в город. Извините его, он единственный, кто обучен грамоте. Ведь старший…

– Тут сказано: на разбойниках были черные плащи. Черные, не зеленые, – оборвал блеяние Тит. – Ты же знаешь, Миш, цвета Дамадара. Конечно, только дурак поскачет грабить чужие земли под своим стягом. И вряд ли станет выкрикивать какие-то девизы. Так отчего же вы решили, что напали именно веребурцы?

Тиго округлил глаза и ткнул пальцем в бумагу в руках Тита.

– Так вы дочитайте, милорд. Они же сами и признались, даже не скрывались. К тому же среди них был… – Миш заозирался по сторонам, будто боялся, что его увидят ненужные глаза и услышат чужие уши. – Вальравн. А еще они оставили вам письмо.

– Ворон? – Джерди так резко подался вперед, что стол покачнулся. Бумаги посыпались на грязный пол, но наместник не торопился их поднимать. – Здесь, в Шегеше, у всех на виду? Да ты что, пьяный был?

– Нет, – Миш поджал губы, – я был трезв. И помереть мне на месте, если привиделось. Нет, я уверен, милорд, – всегда бегающий, взгляд Тиго был твердым – он действительно верил в то, что говорил. – Это был вальравн. Я видел его так близко, как вас сейчас. И даже ближе. Думал, захочет отрубить мне голову, но он только посмеялся. Сказал, якобы место не то. Им надо было попасть в другую деревню. И лошадей всех распустили – кого увели, кого погнали по лугам. Их же волки задерут!

– Ты сказал, они оставили письмо. Что же там написано?

Миш пожал плечами и достал другую бумагу, скрепленную черной сургучной печатью, передал заметно дрожащими руками – и тут же отер пальцы о камзол, будто боясь запачкаться.

– Я чужих писем не читаю, милорд. Сказано было передать вам, я и передал.

– Что, – Тит сощурился, – так и сказали: «Передайте лорду Даге»?

Тиго стушевался и на всякий случай отступил от стола как можно дальше.

– Н-нет. Не так. Сказали… Передайте Стервятнику. Помойному лорду. – Последнюю фразу Миш произнес едва слышно и прикрыл глаза в ожидании расплаты.

– И ты сразу подумал обо мне, – подытожил Тит и засмеялся. – Расслабь свой зад, Миш. Я знаю, как вы все зовете меня, стоит только повернуться к вам спиной.

То, что его ненавидят даже бродячие шегешские собаки, Тит знал и без донесений. Провел пальцами по шероховатой бумаге, но вскрывать письмо не торопился. И впрямь написано было – «Помойному лорду». Тит хмыкнул. Рассмотрел гербовый оттиск. Оттиски – два вместо одного. Ворон и желудь. Веребур и Наиты, от которых остались одни воспоминания. Джерди смотрел на письмо жадно, едва сдерживая желание выхватить его из пальцев Тита и вскрыть лично. Подумав немного, Тит спрятал послание во внутренний карман.

– И еще кое-что… – Миш быстро глянул на Тита и опустил глаза, словно тут же пожалел о сказанном. – Может, мне только почудилось, а может, и нет. Странности, конечно. Сущая нелепица! Но этот ворон… Он был точь-в-точь как покойный князь. Да простит меня бог.

Слова Тиго ударили Тита под дых. «Нет, – хотел засмеяться он. – Быть того не может». Князь, узнавший страшную смерть, так и остался жить в замке после. Они все остались – даже младший Якоб, которого Тит еще мог спасти. Не будь он трусом, мог хотя бы отомстить, но выбрал самый простой и безопасный путь. Горт стал их вечной обителью, братской могилой. Сожги останки на тысячах костров, тени изгнать не сможешь.

«Пустое. Я сделал то, что должен был сделать. Возможно, когда-нибудь мне воздастся не только за грехи, но и за добрые дела. Не так их много, конечно, и все же лучше, чем ничего».

– Ничего не понимаю, – вмешался Джерди. Непонимание и впрямь отразилось на его лице – даже рот открыл, будто удивление не могло поместиться внутри и просилось наружу. – С каких пор вороны и горцы действуют заодно? Они не были врагами. Но и друзьями тоже. Больше похоже на происки калахатцев, чем Дамадара. Лорд-хромоножка подозрительно затих. В последнее время от него никаких вестей. А отсутствие новостей – тоже новость.

– Думаешь, они смогли подделать печать? Даже две печати. – Тит похлопал себя по груди там, где лежало письмо. – Вряд ли. Да и почерк Дамадара узнать легко. Такими каракулями не пишет никто по эту сторону гор. – Подумав немного, добавил: – Оставьте меня. Пошли вон. Все, кроме тебя, Той.

– А как же… – начал было Миш, но, взглянув на Тита, тут же замолк, сгорбился и понес свое негодование прочь из зала.

Вслед за ним ушел и Берд. С любопытством взглянув на своего лорда, он пробормотал что-то себе под нос и поковылял к двери. На пороге застыл, обернулся и неодобрительно покачал головой. Если бы только Титу нужно было его одобрение!

Дождавшись, пока за лекарем закроется дверь, Джерди повернулся к Титу. Его лицо – от волнения или страха – покрылось красными пятнами. Пальцы в нетерпении сжимали воздух, как будто хотели проникнуть за пазуху Тита и вытащить оттуда сокровенное послание.

– Ну же, Тит. Не медли. Что там, внутри?

Тит передернул плечами и обвел взглядом сумрачный зал. Отсюда давно убрали все кости, сорвали со стен черные тряпки с серебряной вышивкой, уничтожили уродливый трон. Но ничто из этого не могло изгнать тени, копошащиеся по углам. Они поджидали момента, когда Тит останется наедине со своими мыслями. А потом атаковали – каждый раз с новой силой. Их было не убить, не сжечь, не повесить.

Потому что они уже мертвы.

«Я писал тебе много раз…»

Тит прикрыл глаза. Несчастный клочок пергамента затрясся в его пальцах, дурнота – теперь уже не из-за сивой воды – снова скрутилась в желудке. Горечь во рту казалась привкусом от пепла с погребальных костров, в которые Тит щедро подбрасывал все новые и новые тела. Дети, старики, женщины – их он тоже не щадил. Но самым страшным было то, что боль он чувствовал только поначалу.

«Я писал тебе много раз. И каждый – с новой надеждой. Все это время верил, что ты еще жив. Что где-то внутри тебя до сих пор горит огонь и живут обеты, которые ты принес, преклонив колено перед воронами. Думал, ты все еще друг Норвола. Однако я ошибался. Ты не тот Тит, который делил с ними хлеб. Ты не тот Тит, которого – оборванного мальчишку – приютил Абелард. Он подарил тебе дом, имя, любовь и честь, которыми ты так легко поступился. О нет. Тот Тит мертв. Он погиб в Багрянце, утонул в крови, сгорел в пожаре. Мне не о чем с тобой говорить. И нечего сказать, кроме как предупредить, что смерть твоя близка, Помойный лорд. Магия снова вернется – уж я об этом позабочусь. Пусть заплачу своей жизнью, но сорву печати – все до единой. Можешь убедиться сам – я приготовил для тебя подарок. Езжай в Горлянку – там уже заждались твои собратья.

Дамадар».

Джерди смотрел на него внимательно, как будто боялся пропустить хоть одну эмоцию, которая отразится на лице Тита. Однако тот лишь поджал губы и, скомкав письмо, засунул его обратно в карман. Долго смотрел в черные глаза Тоя, не зная, что наместник хочет услышать. И наконец вымолвил:

– Миш не соврал. Я выезжаю немедленно.

Тит равнодушно посмотрел на распластанную воронью тушку. Упав, птица сломала шею, и теперь голова ее нелепо повернулась и смотрела остекленевшими глазами на небо. Арбалетный болт остался торчать в брюхе. Виг хотел наклониться и выдернуть его, но, видимо, побрезговал. Плюнул на ворону, покосился на Тита и поехал дальше.

Ну и пусть. Всего лишь птица, какой от нее прок. Прежде здесь, в Горте, водилось много зверья, а теперь лес вокруг замка, отравленный человеческой злобой, опустел. Не гнездились славки, не пели соловьи. Пустота. Мертвое царство для мертвого лорда. Никто не прореживал эту часть Митрима, и колючие кустарники диких роз и шиповника расползлись между деревьями. Летом заросли еще казались приветливыми, но весной и осенью превращались в обитель призраков. Иногда Тит будто бы видел их мелькающие тени, иногда – глаза, глядящие на него сквозь сплетения ветвей. Царство мертвецов, гимн запустения. Огромный могильник.

Раньше лес звали Равнскёгом, обителью белого ворона. После Багрянца люди дали ему другое имя – Митрим. Пуща, полная призраков. Мертвецов, которых хоть и предали земле и огню, но не смогли выпроводить за великую Стену. Вера в старых богов была проста и в то же время тяжела. Ноша, сгибающая спины к земле. Абнер не просто уничтожил Горт с помощью тахери, одолженных Неброй ун Форца, – он запечатал магию.

И печати пытались сорвать. Подумав о том, что это может значить, Тит едва не вывернул на землю скудный завтрак.

Впрочем, дело могло быть и в вине. Тит наклонил флягу и встряхнул ее – пусто. Закашлялся, вытер слюну с подбородка и потянулся за бурдюком. Однажды Тит забыл в замке меч, да так и поехал на казнь с голыми руками. Вино же он не забывал никогда и всегда держал при себе в избытке.

Лучшее лекарство от боли из всех ему известных.

– Милорд. – Виг обернулся, и в его взгляде Титу почудилось что-то нахальное. Впрочем, они все так смотрели на него. Все, кроме Винке, – тот просто был тупой. Знали, какой ценой Тит купил свое лордство. Презирали за пьянство. Кругом враги и ни одного друга – Тит лично позаботился об этом. – Куда мы отправимся?

– В Горлянку. Дамадар сказал, что там нас ждет сюрприз. – Зуб, ноющий с ночи, прострелил до самого уха, и Тит поморщился. – Сволочь, как же он меня достал. – Виг вопросительно поднял бровь, и Тит добавил: – Зуб ноет, зараза. Но Дамадар достал не меньше. Старый рыжий пердун. И не сидится ему в горах?

Виг улыбнулся – молодой и прыткий, он нравился Титу меньше остальных гвардейцев. Из какого только отребья ему приходилось набирать воинов! Сыновья шлюх, бастарды мелких землевладельцев, младшие дети крестьян – все они носили синие цвета и свирепую рысь короля Абнера. Благородства им это, конечно, не прибавляло. Ублюдки, порожденные грешным семенем, дрались под золотыми знаменами Стравоя и двумя солнцами империи. Интересно было бы взглянуть на лицо Стеврона, если бы тот случайно дожил до такого чудесного момента.

– Да, милорд, горный король обнаглел.

«Не больше, чем ты».

– Ворон впредь не стреляй. Не переводи зря оружие. Мы не принадлежим рукам Абнера, и больше того, что у нас есть, никто нам не даст.

– Да, милорд.

Тит заметил, как Виг обменялся взглядами со своим братом-близнецом Доном. Их еще подростками доставили в Горт – к неудовольствию Тита. Тяжелее ложки с миской мальчишки ничего не держали, тряслись и по очереди болели. Тит помнил худые грязные колени, порванные штаны и мятые рубахи, сбитые костяшки и одинаково насупленные лица – бледные и вытянутые. Настоящие звереныши. Красный мор сделал их сиротами, и деревня отдала мальчишек лорду. Волчата выросли и превратились в чудовищ. Но поскольку Тит и сам был монстром, то другой армии для себя и не ожидал.

В этой злосчастной деревне Тит никогда не бывал. Горлянку с трудом можно было найти на карте – пятачок в глуши Митрима. Блоха на заднице Шегеша. Почему именно там? Тит нервничал – не столько из-за зуба, сколько из-за тяжелых мыслей. Дамадар – король хитрый и изворотливый, он никогда ничего не делал просто так. И обвинить его в глупости никто не мог. Напасть в лесу было проще простого – Тит долго думал, стоит ли ехать самому или отправить отряд во главе с командиром своего вшивого войска. Тэрви способен справиться и сам, а даже если и нет – о нем Тит стал скорбеть бы в последнюю очередь. Круглый, как бочонок, и такой же пустой, Тэрви годился только на громкие крики. Его зычный голос постоянно оглашал двор Горта, но толку от воина было мало. Верная примета: кто больше и громче других кричит, тот меньше из себя представляет.

Потом Тит ударил себя по лицу – отвесил пару пощечин, и это его отрезвило.

«Прекрати праздновать труса, Дага. Тебя и без того уже обрекли на мучения. Ну убьют, ну и ладно». – «А как же Рунд?» – «Да она первая плюнет на твою могилу. Если еще станет ее искать, конечно».

Джерди Той вышел проводить его и сейчас стоял в воротах – маленькая темная фигурка в окружении черных гигантских стен. Плащ его вздымался и хлопал на ветру, как дурное знамение.

«Замок невозможно взять силой. Горт получится победить только предательством», – говорил Абелард, те же слова повторял и Норвол.

Тит еще раз оглянулся – громадина смотрела на него десятками окон, все так же сурово и презрительно. Но кто и зачем будет брать Горт? Абнеру, конечно, понадобится много дней, чтобы пересечь Мегрию, и все же обе руки задавят врага, как муху. Дамадар скорее откусит себе руку, чем по доброй воле поселится в логове призраков.

К тому же Дамадар имел один большой недостаток – он был слишком честен. Слабость, которую люди никому не прощали. Честность погубила больше мужей, чем мечи.

Погода, и без того редко баловавшая Шегеш солнечными днями, окончательно испаскудилась. Второй весенний месяц тянулся медленно, как кишки из распотрошенной свиньи, и вонял так же – мертвечиной. Костры, на которых сгорали казненные и больные, испускали в воздух клубы горького дыма, от которого свербело в носу и горле и щипало в глазах.

Тит торопливо глотнул вина. Забродившая ежевика отогнала тошноту, но глаза себе выколоть Тит не мог. Огромные кучи хвороста кривились, тянули уродливые ветки-палки к небу. Небо хмурилось в ответ и посыпало окрестности огромными хлопьями снега. На этот раз зима никак не решалась отступить прочь и постоянно возвращалась – то с метелями, то с морозами.

В довершение всего в Шегеш прибыла бледная кобыла и принесла скорбь и смерть. Край вымирал, и Тит надеялся умереть вместе с ним. Скорее бы, в самом деле.

Рядом с огнем, выдерживая почтительное расстояние, толпились гвардейцы и крестьяне. Зажимали носы и закрывали лица – интересно, это кого-то когда-то спасало от мора?

Лекари разводили руками – крупь съедала людей, а они ничего не могли поделать. Крупь. Тит видел обескровленные губы мертвецов, синюшные ладони и ступни. Их привозили в последние две недели целыми возами. Скоро не только Горт и Митрим, но и весь Шегеш станет обителью теней и духов.

Данута сказала бы: боги мстят. Предвестники их – болезни, голод и боль – приходят первыми. И только потом старые идолы просыпаются, чтобы снова явить себя и свой гнев людям. Но Данута давно умерла. Тит жалел старуху: она выкормила и его, и Норвола, и заслуживала лучшей жизни. Рунд. Самое главное – она вырастила Рунд. Помнит ли девочка, что Данута говорила ей в детстве? Хорошо бы.

Среди толпы Тит, к своему неудовольствию, рассмотрел татру яграта. А тот, в свою очередь, заметил Тита и двинулся к нему, размахивая люминой. Ну да, ну да. Как будто его заветы могли уберечь тех, для кого уже не было спасения.

– Ах вот ты где, лорд Дага. – Узкие губы яграта побледнели, и Тит порадовался бы, найди крупь дорогу и в храм. Но, к сожалению, таких, как этот старик, непросто уничтожить. Тит сомневался, что в мире существовала болезнь, способная победить яграта. – Я тебя искал. Хорошо, что не опоздал.

– Опоздал? – Тит потер щеку – та распухала из-за зуба, и глаз нервно дергался, словно желал покинуть отведенное ему природой место. – Куда же?

Яграт улыбнулся.

– Я не говорил? Что же, вероятно, ты невнимательно читаешь свои письма, милорд. Я собираюсь ехать с вами.

«Вот кого мне не хватало, конечно, так это тебя», – с досадой подумал Тит и скривился.

– Не стоит себя утруждать. Полагаю, мы справимся сами. В конце концов, чем ты, молец, поможешь, если на нас нападут? Ты, прости меня, слишком стар для подвигов.

– Молитвой. – Глаза, обведенные углем, равнодушно смотрели на Тита. Мертвые, как у рыбы, они никогда и ничего не выражали – ни скорби, ни радости. – Молитвы – наша твердь и опора, милорд. Не стоит об этом забывать.

«Забудешь тут, как же».

Опаленные огнем кости сбрасывали в глубокую яму. Некоторые трупы прогорали не полностью, и суставы были облеплены горелым мясом. Мерзлая земля с трудом поддавалась лопатам, и крестьяне ругали мертвецов почем зря. Тем, казалось, происходящее доставляло удовольствие – зубы щерились в посмертной насмешке над миром. Тит с трудом заставил себя отвести взгляд и сосредоточился на вине.

– Кто я такой, чтобы запрещать посланнику самого Слепого бога ехать в глушь в такую чудесную погоду? – Икнув, Тит посмотрел на яграта – тот все так же спокойно наблюдал за ним, и дым курился над шаром, испуская кисловатый запах. – Но поторапливайся, святой человек. Дамадар обещал нам большой подарок. А король Веребура – человек слова, можешь не сомневаться.

Оставив яграта и костры позади, Тит двинулся по полю, и высохшие мертвые травы склоняли головы под порывами ветра и копытами коня. Нест шумел: бурная река, очнувшись от зимней спячки, гневно шипела и плевалась, завидев Тита. Раньше сюда приходили рыбаки, но теперь, когда рядом стоял храм Слепого бога, люди старались реже показываться у замка. В этом была и его, Тита, вина. Меч короля, палач Абнера, он приводил в исполнение самые нелепые приговоры. Человеком больше, человеком меньше – какая, в сущности, разница?

Равнодушие считалось грехом у старых богов. Они уважали страсти – и зло, и ярость, и любовь. Что угодно, только не черствость души. Тит нащупал под рубашкой сульд и сжал его. Металлическая пластинка с вырезанным глазом вгрызлась в ладонь. Титу захотелось сорвать шнурок, снова стать свободным. Бросить бы все, умчаться в Калахат, отыскать дом – тот, брошенный им много лет назад. Но минутная слабость прошла, и сульд вернулся на прежнее место.

Слабак и трус. Ну и пусть.

Гвардейцы нагнали его. Обернувшись, Тит заметил, что яграт не отступился от своего решения и, оседлав коня, двинулся вместе с ними. Паскудник, и никак от него не отвяжешься. Боги гневаются на Тита, раз одарили таким проклятием. Но что делать? Как все исправить? И Тит обратил свое лицо к небу, как будто то могло дать ему совет.

Вместо этого тучи разродились противной моросью.

– Твою мать.

Тита шатало в седле, и мир разъезжался перед глазами. Деревья то подступали ближе, то, вдруг сделавшись живыми, отодвигались. Дважды его рвало, один раз – на собственную одежду. Когда они остановились, чтобы дать коням отдохнуть, Тит с трудом доковылял до ручья и кое-как отмылся. Ледяная вода отрезвила его и прояснила спутанные мысли. Пуща насмехалась над ними, не желая признавать за хозяев и даже гостей. Несколько раз они прошли по кругу, и только потом нужная развилка на тропе, вильнув, выскочила из кустов прямо под ноги.

Яграт досаждал еще больше, чем проделки Митрима. Стоило им заблудиться, как он тут же падал на колени в грязь и истово молился своему богу. От этого мутило даже сильнее, чем от вина. Тит стискивал рукоять меча, едва удерживаясь от опасного шага. И наслаждался, представляя, как башка мольца, отделившись от тела, скачет вниз по склону. И остается в овраге на поругание и поедание волкам.

Чем дальше они отъезжали от Горта, тем оживленнее становился древний лес. Здесь водилась дичь – Виг подстрелил кролика, шнырявшего в палой прошлогодней листве. Тит, впрочем, похлебку попробовать так и не смог. Отчасти из-за тошноты. И потому что кролик смешно морщил нос и подергивал ушами до того, как стрела нашла свою цель. Тит вздрогнул тогда и ощутил себя скверной. Он и впрямь шагал по земле, уничтожая все живое вокруг. Не хуже тацианских псов или великанов из старых сказаний. Птицы возмущенно чирикали при виде всадников и, чуя опасность, торопились убраться как можно дальше.

Деревья скрипели, и в этом скрипе Тит слышал угрозу. Ветер сипел, тормошил одежду и заставлял повернуть назад. Чем бы ни был подарок Дамадара, Тит точно знал: ничего хорошего их впереди не ждет. Дождь сменился мокрым снегом, и оба ночлега стали мучением для его костей. Тит искал утешение в выпивке, но и она подходила к концу. Конечно, он мог выпросить сивую воду у своих воинов, но до такого унижения Тит еще не дошел. Да и помогало вино слабо. Титу было тошно смотреть на землю, которую он предал.

Надо же, выпивка, его лучшая подруга, и та от него отворачивалась.

Яграт неодобрительно поджимал губы и шептал какие-то бессвязные слова, но напрямую обращаться не решался. И хорошо. Не то бы Тит, вконец растерявший доброе расположение духа, задушил мольца подолом татры. Выцветшие глаза яграта следили за каждым его движением. И даже когда Тит отходил в кусты по нужде, в спину упирался неподвижный и недобрый взгляд.

Но как бы то ни было, они преодолели большую часть пути и теперь остановились у широкой дороги. Если верить карте – а Титу ничего иного не оставалось, – она должна была привести их прямиком к деревне. По обе стороны, склоняясь друг к другу и образуя арку из сплетенных между собой ветвей, росли медные деревья. Звали их так за красную листву и красный сок, сочившийся из древесного тела. Прежде жрецы воронов готовили из них напитки для тигори, чтобы те входили в транс и общались с духами. Тит сам пробовал такой – горькое молоко с красными прожилками. Голова становилась легче, а взгляд – яснее.

Но времена изменились, и теперь никто не вскрывал кору, чтобы достать живительную влагу. Высотой с десяток людей, забытые всеми деревья выпучивали из-под земли огромные корни, и кони спотыкались о них, брели медленно и настороженно прядали ушами. Может, боги и ушли, но недалеко. Тит ощущал их дыхание в порывах ветра, их глаза мерещились ему в сухостое. Они тянули к нему руки, ставшие скрюченными ветвями, и пытались вернуть назад.

– Отвратительное место. – Яграт достал люмину и попытался раскурить в ней травы, вот только огонь никак не желал загораться, и сухие стебли тлели, сражаясь с промозглым воздухом. – И наверняка здесь давно забыли божье слово.

– Я слышал, в этой деревне когда-то сожгли храм воронов. – Виг крутил головой, но испуганным не выглядел. Никто из гвардейцев не боялся теневой глуши – никто не верил, будто здесь водится что-то страшное. – И перебили жрецов. Кровищи было – жуть.

Эта история казалась правдивой: за поворотом в ровном строю деревьев виднелась проплешина. Даже спустя годы рана в лесу не смогла затянуться. А может, и не хотела, оставаясь напоминанием о людской гордыне.

«Почему наши боги не могут жить друг с другом?» – Норвол спрашивал об этом всерьез, а Тит, зная ответ, не мог ничего сказать.

Люди не умеют жить в мире, насилие – их суть. И от этого никуда не деться.

– Никуда не деться, – прошептал Тит, рассматривая поваленные и разломанные стволы. Желтые внутри, будто кости, снаружи они поросли лишайником и мхом. Камни, некогда служившие алтарями, растащили в стороны, и теперь их затянула в сизый плен осока. – Никуда.

Тит сказал это тихо, но яграт, ехавший по правую руку, все же услышал.

– Никуда не деться от длани пророка. Наш бог – справедлив и могуч. – Ноздри его тонкого носа расширились, словно хотели уловить запах предательства. – Он простил каждого, кто обернулся к нему с чистым сердцем. Лорд должен знать об этом лучше других.

Тит помнил, как впервые опустился на колени перед Слепым богом. У Калахата был один дух – дух матери-войны, порождающий воинов. Оружие калахатцы учились держать с тех пор, как отпускали материнскую титьку. Ядра, свирепая богиня, целовала всех младенцев – и хилых, и крепких. Ядра верила в каждое свое дитя.

Амад, присоединивший к себе чужие земли, навязал им и свой стяг. Но в сердце калахатцев никогда не было места для королевской рыси, пусть она и красовалась на каждом штандарте. У них было свое знамя, и лошадь – красная, опаленная в огне – неслась по черному полю. Свободная, лишенная всадника и седла, она воплощала в себе все, что так ценилось на родине Тита.

И все, чего он сам был лишен.

Короли сменяли друг друга, но ни один не решился отобрать у Калахата его наследие. Слишком свирепые и сильные, твердые там жили люди – десяток таких стоил тысячи жителей Амада. Тацианская империя, которой годами противостояла Мегрия, расползалась по континенту, но не решалась напасть на Калахат. Пророк, лишенный обоих глаз, боялся грозной Ядры, даже став богом-покровителем тацианцев. И даже после, когда Абнер-трясучка предал свою веру, Слепой бог не смог отыскать преданность в сердцах дикого народа.

Огонь, кровь и железо – в этом калахатцы были похожи на Веребур, скрывавшийся по ту сторону гор. Тит скучал по долинам с каждым годом все меньше и меньше. Но теперь, находясь в сердце Митрима, понимал, что он здесь чужой. Умереть бы на родной земле – и дело с концом. О нем там, конечно же, давно забыли. Его похоронили вместе с именем, оплакали и оставили в покое. Тит поклялся, что забудет о своем прошлом, но сейчас захотел вспомнить все.

Его праотец, великий Мерод, снискал себе славу в великой битве за морем, да так оттуда и не вернулся. Сложил голову в чужой войне и был похоронен в безымянной могиле. Тита, видимо, ждала та же участь. Правда, без внимания его могилу не оставят – желающих осквернить наберется сполна. Если только смогут ее отыскать.

Будто соглашаясь с его мыслями, заскрипели, застонали деревья. Или это боги, почуяв свежую кровь, очнулись от долгой дремы? В конце концов, смерти не существует. Все, что происходит с человеком после гибели, – это долгий сон.

Никто не уходит навсегда.

На последнем отрезке дороги пришлось спешиться и вести коней на поводу, осторожно обходя огромные лужи и переплетения корневищ. Сизое небо хмурилось тучами, едва виднеющимися в просветах между ветвями, которые напоминали паучью сеть. Тит подумал, что они сами идут на верную смерть, как мухи.

Яграту так и не удалось зажечь огонь в люмине. Вместо этого он гневно размахивал ею и бормотал под нос бессчетные молитвы на тацианском языке. Резкий, колючий, он не нравился ни Титу, ни обитавшим здесь духам. Ветер усилился и, налетев, швырнул им под ноги багровую листву. Сначала Тит подумал, что это прошлогодний урожай медностволов, а после пригляделся внимательнее и замер с нелепо протянутой за листьями рукой.

– Кровь. – Яграт опередил его, подцепил бледными пальцами испачканный листок, поднес ко рту и лизнул. – Человеческая кровь. Уже холодная. Почему ее не смыли дожди?

– Гвардейцы! – Голос предательски дрогнул, и Тит закашлялся, сделав вид, будто все из-за нехватки воздуха. Влажный и тяжелый, он и впрямь давил на грудь, как каменная плита. – Двое останутся здесь, еще четверо отправятся к деревне через лес. Здесь может быть засада.

– Король Дамадар говорил, что готовит нам подарок. Ты думаешь, он решил убить нас здесь, в этой глуши? – Яграт сморщился, отчего его лицо стало походить на печеное яблоко. – Дамадар хочет для лорда позорной смерти. Он человек чести и никогда не будет действовать за спиной. Лесного короля надо бояться, только когда он стоит напротив тебя.

– Он и твою башку утащит с собой, молец, – не выдержав, огрызнулся Тит. И, признаться, ради такого дела готов был сложить свою голову тоже.

Но яграт напуганным не выглядел. Напротив – выпрямился и, к изумлению Тита, улыбнулся. Ветер сбросил с его головы капюшон, и сейчас молец был похож на уставшего старика, а не на монстра, одним словом обрывавшего жизни десятков людей.

– Если моему богу угодно видеть меня мертвым, я возражать не стану. Уверен, мой хозяин, мой отец подарит мне честную смерть. О большем я просить не смею.

«Надеюсь, это будет не так». Тит стиснул зубы, сдерживая гнев, и пустил коня трусцой. Верная смерть, бесчестная смерть – какая разница. Трупу, как правило, все равно.

Оставшиеся воины, и среди них Виг и Винке, потянулись следом. Лесной лабиринт вывел их на опушку, спускавшуюся в глубокие, поросшие сухой травой овраги. Утренний туман только-только начинал стекаться к реке и клубился в низине. Отступая, он обнажил картину, от которой вино в желудке Тита забурлило и подступило к горлу. А подступив, ринулось дальше. И Тита вырвало в очередной раз – он едва успел наклониться в сторону, чтобы не загадить лошадиную гриву. Судорожно хватая ртом воздух, как полудохлая рыба, Тит зажмурился. Он бы с радостью отдал Слепому богу свои глаза.

«Как же не везет. Будет ли на моем счету еще хоть кто-то, кого я смогу сберечь?»

Но живые, видимо, устроили против Тита заговор. Люди умирали, единодушно выступая против того, чтобы делать Тита спасителем. И сейчас, лежа в зловонных кучах, с укором смотрели на своего лорда. Падальщик – так они называли его каждый раз, стоило повернуться к ним спиной. Вот Тит и прибыл насладиться торжеством смерти. Она скалилась на него десятками раскрытых ртов, смотрела сотней глаз, застывших на отрубленных головах. Сжимала пальцы в кулаки на отрубленных руках. Кривлялась, нелепо выгибаясь изувеченными телами. Гнилостный тягучий плод. Подарок. Виг, не выдержав, смачно выругался.

Горлянки больше не существовало. Ее название можно смело вымарать на всех картах и сделать вид, что никаких домов здесь никогда не было. Что здесь не бегали дети, не влюблялись мужчины и женщины, не жили люди – только умирали. Смерть заявила свои права на жалкий лоскуток земли – и выиграла. Тит снова остался в дураках. Он сорвался и мчался сюда, желая обогнать того, кому ноги не нужны вовсе. И опоздал – как обычно.

Теперь можно не спешить.

Обугленные, сожженные дома превратились в чудовищ, рассевшихся на пепелище в ожидании пищи. Раскорячившись почерневшими остовами, посыпав округу пеплом и трухой, эти жуткие существа замерли в нетерпении. И еду разложили перед ними – ровными кучами, как если бы кто-то, отступая, боялся оставить после себя беспорядок. Головы – отдельно, руки – отдельно, вымаранные в крови тела-обрубки – отдельно. Земля оказалась неспособна впитать в себя столько пролитой крови, и та тянулась в разные стороны, оставляя следы на светлой жухлой траве, на песке и камнях. Воздух пропитался сладковатым душком мертвечины, и Тит даже сделал шаг назад, словно это могло помочь.

Все напоминало…

– Алтарь. Кто-то превратил деревню в место для кровавого ритуала. – Подоспевший яграт спешился и встал рядом, едва касаясь Тита плечом. – Грешники. И псы пришли за ними. Вот что бывает с теми, кто обходит храмы стороной.

Здесь и впрямь жили поклонники старых богов. Язычники, гонимая отовсюду погань. Тит видел знаки, выдолбленные на придорожных валунах. Среди мертвецов были дети – и они удивленно глядели перед смертью на своего убийцу. Псы. Какая глупость.

– Я не думаю, что тут виноваты духи.

Яграт оторвался от созерцания мертвецов и повернулся к Титу. На бледном тощем лице промелькнуло удивление.

– В самом деле? Ну да. Кому, как не тебе, должно быть известно многое о ритуалах старых богов. Может, у лорда имеются еще и способности провидца? И лорд скажет нам, кто именно сделал такое с простыми смертными.

Тит хмыкнул. Он не заезжал в Горлянку, нет, но прежде, с Норволом, часто посещал другие деревни – маленькие уютные уголки, таящиеся в Митриме. Делянки, поселения лесовиков. Одинокие хижины, россыпи домов – всех их объединяла любовь к жизни. Между избами сновали люди в ярких одеждах – и девушки, и парни с длинными волосами, смелые духом и нравом. В последние годы под короной Абнера деревни пришли в запустение. Жизнь в них угасала. Боги, которых больше не жаловали на родной земле, мстили людям и отбирали у них каждый второй урожай.

Все это время Титу было все равно. Его мало заботила даже своя жизнь, не говоря уже о тех, кого он и вовсе не знал. И знать не хотел. Ни Джерди Той, ни кто-либо другой не изъявляли желания посещать глушь Шегеша. Города превратились в обители шлюх, пьяниц, воров и торговцев дурманом. А мелкие селения – в скопище нищих, больных и полуголодных людей. Тит был слеп.

И теперь, когда он наконец прозрел, все, что удалось застать – обугленные бревна и тела, порубленные на части. И копоть, горечью оседающую на языке.

Глаза яграта продолжали вопросительно смотреть на Тита, и тот, не сдержавшись, улыбнулся.

– Охотно скажу. Это сделали люди.

Будь у яграта брови, они поползли бы вверх, а так только кожа сморщилась на усыпанном старческими пятнами лбу.

– Разве живые способны на такие зверства?

Тит совершенно не к месту хохотнул, притянув к себе взгляды своих гвардейцев. Виг замер, удивленно глядя на него и впервые не решившись поддержать неуместную шутку.

– Только люди и способны.

ысь плыла по раскаленному воздуху и казалась Абнеру уродливой, как никогда прежде. Он ненавидел королевский символ с детства. Отец имел привычку совать под нос здоровенную печатку, надетую на раздутый палец, и заставлять смотреть на раззявленную пасть: «Гляди внимательнее, оболтус, и запоминай! Гордись своим знаком отличия!» Абнера передернуло. Ему показалось, будто он снова увидел одутловатое, багровое от гнева лицо Стеврона. Услышал тяжелое, с одышкой дыхание, почуял смрадный запах забродившего вина. Сестре доставалось меньше. От Инге не требовалось быть достойной – ее Стеврон препоручал нянькам, чтобы не отвлекаться от истязаний сына Однажды Абнера стошнило от запаха браги, которым пропитался отец, и рвота испортила роскошно вышитый халат. За это он провел ночь в холодном коридоре.

Впрочем, таких ночей было очень, очень много.

Но здесь, под слепящим солнцем, вспомнить холод было трудно. Доспехи тянули Абнера к земле, он потел, задыхался и злился. Только на самого себя или на других, пока понять не мог. Корона больно впивалась в лоб – для поездки по городу Абнер выбрал самую простую, и, как назло, она же оказалась самой тяжелой. Спина чесалась, голова гудела от настоя, а едва втиснутая в стремя левая нога вопила от боли. Мир, запертый в кирпичные стены Ройга, расплывался перед Абнером. Луций рассыпался в заверениях, что отвратительное пойло поможет его величеству. Но предупредил о возможных последствиях.

Говорил лекарь при этом тихо, словно боялся выдать какой-то страшный секрет. Однако каждый, кто имел глаза не на заднице, мог понять: что-то с королем не то.

– Как будто может быть хуже уже случившегося, – усмехнулся Абнер, а про себя добавил: «Вздернуть бы тебя вместе с изменниками, тацианская змея». Возможно, так бы он и поступил, если бы Брунна не готовилась разродиться.

Иногда Абнеру казалось, что его проклятие – быть окруженным лжецами, льстецами и обманщиками.

Ветер подул сильнее и принес с собой сладковатый запах разложившейся плоти.

Абнер и гвардия как раз подъезжали к храму Слепого бога – самому большому в Мегрии. Он нашел себе место в тени крепости и с годами разросся, захватив несколько городских кварталов. Люди, на удивление Абнеру, легко приняли чужую веру. Может, их подстегнули щедро раздаваемые деньги. Но, скорее всего, дело было в страхе. Стать вероотступником не хотелось никому, поэтому Праотец и Праматерь утратили спрос при новом короле.

Абнер посмотрел в сторону одинокого, почти забытого всеми красного дома. По сравнению с белокаменным, покрытым лепниной и позолотой обиталищем Слепого бога, храм старой веры казался жалким и ненужным. Туда продолжали ходить только самые ярые противники перемен. Вот и сейчас пара человек торопливо пересекала площадь. Мужчина и женщина, простолюдины, остались верны себе. Однако, увидев вдали конницу под королевским знаменем, прибавили шагу и поспешно скрылись внутри, за высокими, окрашенными в черный цвет дверями. В отличие от религии и богов, вещей эфемерных и незримых, тюрьмы Ройга очень даже реальны.

Абнер вздохнул. Та вера, которую он впитал с молоком матери, была проста. Тебя породил союз Старца и Старицы, ты служишь им, а после снова рождаешься, только в другом облике. Если хорошая вышла служба, ждет тебя в новой жизни участь везунчика и героя. Нет – придется прозябать в нищете и горестях. Преследовать тех, кто отказался носить сульд, Абнер не стал, хотя Брунна видела в них главных зачинщиков будущих мятежей и иногда отправляла своих шпионов на разведку: узнать, какие мысли сеются среди народа. Ни одного заговора, правда, они так и не раскрыли, но препятствовать жене Абнер не решился. Главный враг, докучающий императору, мертв, а об остальном можно не волноваться.

Советники, совсем недавно препиравшиеся с ним дурными голосами, молча подставляли свои туши весеннему солнцу. И мухам – полчища черных жужжащих тварей слетелись на лакомый пир. Виселица расположилась на другом конце квадратной площади, недалеко от статуи Великого Анода, прадеда Абнера, совершившего поистине ужасные вещи: раздавшего земли беднякам и пожелавшего избавить их от крепостного ига. Народу это, конечно, понравилось, а вот лордам и мелким землевладельцам – не очень. Анода вполне ожидаемо свергли, обезглавили, но среди простых людей он остался героем. Абнер считал его безумцем и дураком: только такие мечтают о равноправии для всех. Но решил, что облик Анода вдохновит народ и даст понять, на чьей стороне симпатии молодого короля. Делал для черни Абнер не так уж и много, зато много обещал.

А обещания, как известно, порой слаще меда.

– Остановитесь.

Абнер с интересом наблюдал за выражением лиц воинов, стоило им почуять неприятный запах смерти. Одно дело сидеть в казармах, упиваясь грядущими сражениями, и совсем другое – видеть, к чему эти самые сражения приводят. Брунна настаивала на том, чтобы стариков после выбросили за городские ворота, в овраги. Но Абнер решил похоронить их как следует, со всеми почестями.

В конце концов, они были невиновны.

– Ну так что, Риг? – Абнер с трудом повернул голову и посмотрел на командира. – Справедливое наказание?

Снулое лицо Натала побледнело. Такие вопросы не любил никто. Абнер это знал, а потому старался задавать их как можно чаще.

– Абсолютно, ваше величество. Следует упреждать заговоры, а искать виноватых – дело неблагодарное. – Под конец фразы голос подвел Рига и он закашлялся. – Прошу меня простить, ваше величество, – выдавил Натал, мучительно потея и краснея.

Абнер остался доволен. В конце концов, должны же быть у короля свои маленькие слабости? И не так уж и плохо, если они состоят в том, чтобы издеваться над негодяями. А Риг, без сомнения, негодяй. Абнеру регулярно докладывали: Натал в последние месяцы больше внимания уделяет девкам из розовых домов, чем подготовке армий. Но уважать чужие слабости – тоже умение, которым не обладал Стеврон. Абнер усмехнулся. Похоже, действовать исключительно вразрез с идеями отца уже вошло в привычку.

В конце концов, у него есть Брунна.

– Я дарю тебе не просто жену – дух войны, – сказал ему император Небра пятнадцать лет назад, и Абнер успел убедиться в правдивости этих слов. Меч Брунны во время битвы при Староброде отяжелел, напоенный кровью. Высокая, жилистая, закованная в простые легкие доспехи, она напоминала дивов из древних сказаний. Слепой бог расщедрился, одарив ее воинским талантом, но отнял самое дорогое – детей. Была ли Брунна по-настоящему счастлива? Абнер никогда не задумывался об этом всерьез. «А вдруг я стал таким же эгоистом, как мой отец?» Худшего проклятия и придумать нельзя.

Дома здесь, вблизи площади Анода, принадлежали купцам и торговцам, и Абнер помнил, что те первыми ринулись целовать подолы ягратских татр. Сейчас они стояли в длинной очереди, сползающей по каменным ступеням, окруженные такими же набожными детьми и слугами. При виде короля эти преданные подданные тут же склонились, и Абнер скривился. Никто из них его не любил – скорее, напротив, налоговая политика вызывала у каждого бурдюка несварение. Например, запрет роскошных одежд – чем не повод для ненависти? С удовольствием отметив, что все они, словно послушные овцы, носят простые одеяния, Абнер искренне улыбнулся и помахал рукой.

Огромный синий стяг хлопал на ветру над его головой, и вышитый золотом зверь недовольно кривил свою морду. Наверное, ему тоже не в радость служить мегрийской короне.

Праздник Прозрения превратил столицу Мегрии в украшенную цветами, располневшую от людей и торговых рядов старуху. Построенная многие столетия назад, крепость ни разу не поддалась натиску врага, но какой ценой! Каждый кусочек песчаной земли был напоен смертью и кровью тех, кто страдал от голода и жажды, подчиняясь прихоти королей. Глиняные и кирпичные дома помнили стоны мучимых болезнями людей. Ройг был проклят давно и надолго. И сейчас, глядя, как собирается толпа, Абнеру казалось, будто все сошли с ума, если ничего не видят. Впрочем, может, именно поэтому Слепой бог им так понравился?

Женщины, высовываясь из распахнутых окон, бросали под ноги лошадям цветы. Белые и алые, точно они кого-то победили. Ах да. Тьму. Абнер постарался, чтобы его улыбка не выглядела издевкой. Самое отвратительное – отовсюду на него скалилась мерзкая рысь. Ройг утопал в синеве, и голова Абнера закружилась. Ненавистный день, ненавистная жизнь. Лучше бы вместо него ехала Брунна. Но той внезапно стало плохо, и королева решила не покидать свою башню впервые за много лет. Компанию Абнеру составляли личная гвардия и воины серебряной руки. Из-за праздничных плюмажей было не рассмотреть торговые ряды.

Но Абнера и они волновали мало. Куда больше его заботила возможность выблевать съеденный завтрак прямо на лошадь. Отец бы позабавился, глядя, во что превратился его сын.

– Абнер Справедливый! Да здравствует Абнер Стравой! – неслось со всех сторон. Матери поднимали детей повыше, помогая им как следует рассмотреть своего короля. Пришлось махать рукой – той, которая не дергалась и не досталась еще черной крови. Пес внутри радостно скулил, предвещая потеху. Давай, свались с лошади, умолял он. Вот будет праздник!

– Вам плохо, ваше величество?

На него смотрело, расплываясь, лицо Хоупа. Сегодня советник вырядился в голубой плащ, отчего казался еще бледнее и синюшнее обычного. Ехал он по правую руку, совсем близко, и Абнер решил в случае, если его все-таки стошнит, постараться угодить на отвратительные одежды Даля.

– Пустое. Духота, немного кружится голова. Доберемся до трибуны, и в тени станет лучше.

– Понимаю, ваше величество, – часто закивал советник. – Мне тоже не нравится эта погода. Слишком жаркая выдалась весна.

Абнер собрался было ответить, но помешала наседающая со всех сторон толпа. Каждый протягивал в сторону короля какие-то вещи, и Абнер долго не мог понять зачем. Все вместе люди походили на кишащую червивую кучу, и их голоса звучали вороньим карканьем. Отвратительно.

– Благословение, ваше величество. Народ хочет получить ваше благословение. Вашими глазами смотрит сам бог, и им нужно, чтобы он обратил взоры и на них.

К нему, прокладывая в толпе широкую дорогу, двигался яграт. Безымянный, как все его собратья, он вычернил глаза и татру надел такую же – черную. Добавилась только узкая золотая тесьма по подолу и по краю широких рукавов. Молец, казалось, не чувствовал жары, и лицо его, добродушно улыбавшееся королю, даже не покрылось испариной. Люди почтительно затихали и норовили ухватить яграта за одежду. Стражники старались успокоить взволнованных прихожан, но, поскольку насилие в праздничный день было неприемлемо, удавалось им это с трудом.

– Спасибо. Я помню, – соврал яграту Абнер. Посмотрел на жрецов, устанавливающих каменную пиалу с водой, и содрогнулся. На мгновение ему захотелось пришпорить коня и ускакать отсюда далеко-далеко. Бросить корону, отказаться от трона, стать тенью без имени и отечества. Переплыть море и спрятаться в лесах Орракутты. Никто его там не знает, никто о нем не вспомнит. Представив себя заросшим длиннобородым старцем, сидящим с клюкой на пороге лесной избы, Абнер усмехнулся.

Ему помогли спуститься на землю и повели к пятидесяти ступеням храма, который всегда был Абнеру чужим. Риг шел слева и недовольно хмурил свои жидкие брови. Хоуп, напротив, наслаждался восторгами толпы, потрясал кулаками и даже произносил какие-то победоносные речи. Все это показалось Абнеру предвестником беды. Слишком много смеха – слишком много слез. Примета древняя. Любая калахатская ведьма согласилась бы. Да больше нет их, тех ведьм. Только бог – слепой и справедливый.

Каждый шаг Абнеру давался с трудом. Ступеньки были высокие, а сил – совсем мало. На середине пути ему понадобилось остановиться и отдохнуть. Гвардейцы делали вид, что все в порядке, но Абнеру казалось, будто все как один косо на него смотрят. «Не такого правителя они себе хотели. Какую надежду может внушить развалина, едва ползущая по храмовым ступеням? На поле боя мне конец». А где умирает король, там, как правило, гибнут и его подданные.

Огромные, высотой в два человеческих роста деревянные двери были приглашающе распахнуты. Но нет, сначала – речь перед любимым народом. Аромат зажженных трав заставил желудок Абнера сжаться, и пришлось прикрыть глаза и опереться рукой о край чаши, чтобы прогнать дурноту. Хоуп приблизился к нему, но Абнер помотал головой.

– Не надо. Все в порядке. Просто… день такой. Душный.

Кажется, советник ему не поверил, ну и не важно. Спорить с монархом Даль все равно не решится – не та порода.

В глубине храма, в полумраке, окруженные песнопениями, горели люмины и свечи. Десятки огней. Десятки глаз Слепого бога. Абнер посмотрел на воду, налитую в чашу служителями, и увидел свое замученное, осунувшееся лицо. Можно окунуться туда и держаться до тех пор, пока не задохнешься. Не самая скорая, зато и не самая плохая смерть. Король, утопившийся в божьих слезах, – чем не песня? Уж точно лучше той, которую, скорее всего, ему наверняка посвятят. «Тот, кто умер, наделав в штаны от боли».

Знатные получатся стихи, подарок для врагов.

Гвардейцы рассредоточились вокруг его сиятельной персоны, но народ больше не старался прорвать оборону. Храм – место священное, и в праздничные дни первыми туда обязательно входят особы королевской крови. Абнер постарался повернуться к ним лицом и не запутаться в длинном синем плаще, и у него почти получилось. Он неуклюже зацепился ногой за подол, но сделал вид, что так и задумано. И поднял руку в приветствии. Толпа радостно загудела.

Перед ним простиралось настоящее море из людских голов. Волосы самых разных оттенков, лысые макушки, покрытые платками и подставлявшие себя под палящее солнце, огибали торговые ряды и толпились даже у виселицы. Абнер старался не смотреть в глаза подданным, не желая обременять себя затаившимися в них ожиданиями. Что Абнер мог им дать? Слово всегда брала Брунна, а Абнер, некогда знаменитый своими речами, со временем привык больше молчать, чем говорить.

Все они ждали от него громких слов и поздравлений, но Абнеру было тошно, и поделиться он способен только тошнотой. Вот только народ требует веселья – людям нужен веселый король. Смелый, храбрый.

«Завопить бы да сбить чашу наземь», – Абнер представил себе, как люди в изумлении отступают, с недоверием глядя на своего обычно такого радушного правителя.

Решив, будто Абнеру нужна поддержка, кто-то в толпе принялся радостно скандировать:

– Слава королю, слава!

Крик подхватывали все новые и новые голоса и разносили по площади. Слова купались в густом душном мареве. Люди вопили, бесновались от радости и ликования, а Абнер слушал это и не испытывал ничего, кроме отвращения. Любовь толпы – вещь дешевая. Сегодня тебя превозносят, а завтра чем-то им не угодишь – и вот они уже на стороне врага помогают снять твою голову с плеч.

«Интересно, – подумал Абнер, – что сказал бы народ, узнав об огромной дыре в королевской казне?» Золото императора оказалось не вечным. И Небра, если верить Брунне, был не в состоянии им помочь.

Знать об этом людям, конечно, пока не стоит.

На минуту Абнеру показалось, что он забыл заготовленную речь. Мысли плавились и путались от жары и боли, горло пересохло, а сердце забилось чаще, будто собираясь вырваться из груди. Он боялся потерять сознание на глазах у тех, кто так верил в его силу.

С трудом Абнеру удалось откашляться, и он, стараясь смотреть одновременно на всех и ни на кого в отдельности, заговорил. Собственный голос казался чужим, ломким. Таким, который мог угаснуть даже от легкого порыва ветра.

Посреди толпы Абнер особенно остро ощущал одиночество. Яграт стоял рядом, и его присутствие наводило не страх, а тоску. Иногда Абнер задавался вопросом, поступил ли верно хоть раз за всю свою жизнь. Страшные мысли, пагубные. Лучше думать, что сделал все возможное, – по крайней мере, постарался.

– Праздник Прозрения важен для нас. В это самое время много лет назад бог был ослеплен своими врагами, но он не потерял нас, своих детей. – «Которые никогда ему не принадлежали». – Враги пытались украсть его жизнь, но для таких, каким был наш бог, не существует смерти. Он всегда будет возрождаться в нас, а мы всегда будем служить ему, отдавать свои сердца и жизни. Поклоняясь ему, мы дарим свое зрение и помогаем в Великой Битве. Помните: для нас нет места сомнениям! Все мы едины, и в единстве – наша сила. Мы… – Абнер заметил, как хвост толпы, заворачивающий за угол, начинает волноваться. – Мы должны противостоять искушениям… – «Каким, мать его, искушениям? Что происходит?»

Первой в голову пришла мысль о народном восстании, и гвардейцы, придерживаясь, очевидно, того же мнения, торопливо вытащили мечи. Но вопреки ожиданиям на площадь вырвался одинокий всадник верхом на лошади. И тут же застрял посреди людских тел. Абнер не сразу опознал в измученном взлохмаченном мужчине одного из королевских теней. Абнер не помнил его имени, и сейчас, глядя на взволнованное раскрасневшееся лицо, забыл даже свое собственное. Одной рукой теневой воин держал поводья, а другую прижимал к плечу. Кровь. Люди на площади увидели ее раньше Абнера и зароптали, расползаясь в стороны от всадника, словно от больного проказой или красной хворью.

– Распорядись отвести его в мою башню, – прошептал Абнер Ригу, и тот, коротко кивнув, угрем скользнул в толпу.

Чтобы вернуть внимание людей, Абнер снова заговорил, но еще менее уверенно. Сомнения подтачивали его душу, как черви – дерево. Небо, омерзительно голубое и ясное, беспощадно позволяло солнцу превращать улицу в пекло. И если это пекло, то все, стоящие перед ним, – псы из-за Стены, обитающие в великом пламени. Псы. А что Абнер мог сказать псам?

В конце концов он замолчал и с удивлением уставился на чашу, протянутую ягратом. Обведенные черным, светлые глаза мольца казались звериными, недобрыми. Кто вообще находит в этом храме хоть какое-то подобие покоя? Абнер поднял голову и увидел: стоя на самом верху красной лестницы и глядя поверх голов, за происходящим наблюдал священник старой веры, в которой он родился. Густав – так звали нынешнего главу – сложил руки на груди. Его белые одежды превратились в большое яркое пятно.

Наверняка сказать было нельзя, но Абнер чувствовал, с каким презрением Густав следит за ним. И не мог того упрекнуть. Будь хоть какой-то шанс, он повернул бы назад. Возможно. Хотя бы малейшая возможность…

– Ваше величество.

Абнер вздрогнул – он не заметил, как вернулся Риг, и теперь с удивлением рассматривал обеспокоенное лицо командира. Нижняя губа отвисла и дергалась, и в глазах застыло совершенно непонятное выражение. Но Абнеру оно не понравилось.

– Погоди, мне нужно закончить ритуал. Потом мы пройдем в храм, и там ты…

– Я понимаю, – торопливо оборвал его Риг и потер шею. – Понимаю, ваше величество. Но тень… Его отправил по вашему поручению Эрих. Однако… он вернулся. Мне доложили одну новость. Вы должны о ней узнать. Праздник…

– Что за новость? – Абнер принял чашу из рук яграта, и тот, услужливо поклонившись, отступил назад. – Говори же.

Риг сглотнул, и кадык его нервно дернулся вверх-вниз над воротом камзола. Отвратительная рысь ехидно скалилась с плоской груди Натала, и Абнеру хотелось плюнуть прямо в ее наглую морду.

– В Калахате восстание. Они объявили войну против короны, – прошептал Риг и округлил глаза, словно сам удивился сказанному.

Боль, смирно сидевшая в ноге, внезапно почувствовала свободу и ринулась вверх. Абнер дернулся и едва не выронил чашу. Народ наконец замолчал – на него выжидающе смотрели сотни глаз. Король должен первым испить священные слезы, которые пролил Слепой бог. А на самом деле – дождевые тучи: их капли собирали для праздника целый год. Потом вся эта толпа ринется внутрь, чтобы получить свою долю благословения. Каждый держал в руках какой-то один предмет, призванный вобрать в себя счастье.

Счастье.

Бешеный пес вцепился в желудок и заскулил. Абнер посмотрел на воду: яграт наполнил глубокую чашу до краев. Оставив слова Рига без ответа, он поднял двумя руками сосуд, постаравшись поднести его как можно ближе к солнечному свету. Благословение чужого бога ему было без надобности. Но играть нужно по заданным правилам, особенно если их писал ты сам.

– Да будут наши сердца очищены через страдания великого и мудрого повелителя душ!

В воздух полетели цветы. Лепестки кружились, оседая на головы, путались в волосах, и каждый смеялся. Бедняки, богачи, голодные, сытые, ночующие в подворотнях и на мягких перинах объединились. Сегодня они все равны перед Слепым богом, безразличным к их красоте или недостаткам и чувствующим только то, что таится внутри. Кто-то из музыкантов завел мотив, полный радости, и Абнер коснулся губами края чаши.

От холодной воды свело зубы, но из-за жажды на вкус она казалась сладкой, как мед. Он пил долго и жадно, и мысли его замерзали, замирали, не давая разыграться страху. «Позволишь ему укусить хоть один раз, и этот шакал будет изводить тебя до конца дней», – говорил Стеврон, потрясая перед лицом огромным волосатым кулаком.

Стеврон.

Абнер внезапно поперхнулся и закашлялся. Руки его, и прежде не желавшие слушаться, стали вялыми и слабыми, и чаша полетела вниз, заскользила по мрамору. Абнер ухватился за горло, захрипел и зацарапал кожу ногтями. Что-то поднималось изнутри, что-то жадное, ненасытное, обитавшее в нем все это время. «Слезы бога очищают», – вспомнил Абнер.

Люмина чадила – совсем как тогда, когда яграт принимал его, нового сына, в большую семью. Все мы здесь – дети Слепого бога, и все равны.

Но кто-то, согласно закону жизни, всегда равнее прочих.

Гул наполнил голову, собираясь ее взорвать. Что-то теплое и липкое потекло из носа, и Абнер посмотрел на перепачканную перчатку. Риг разинул рот, но Абнер ничего не слышал – все звуки разом исчезли, и свет, вспыхнув, начал медленно гаснуть.

Зрение подвело Абнера, и мир, помутнев, медленно растворялся перед глазами.

Вода поднялась из желудка и вылилась наружу. Ее было слишком много, гораздо больше, чем Абнер успел выпить. Она текла по ступеням, и гвардейцы, не выдержав, торопливо отскакивали прочь от раскорячившегося короля. Абнер закашлялся, но воздух никак не желал искать дорогу в легкие. Боль пронзила виски, и мир снова заголосил, забормотал, захрипел. Колени его ударились о камень, и кто-то закричал, но что именно – было не разобрать.

«Отрава. Меня убили», – успел подумать Абнер, прежде чем его мысли угасли.

 иссушенной солнцем траве стрекотали кузнечики. По блеклому небу сновали перистые облака, и птицы, гонимые зноем, улетали к темной полосе леса. Или в Мегрию – подальше от крепости из красного кирпича, детских слез и криков. Рунд представила, как сейчас должно быть прохладно в Митриме. Воспоминание о любимых тропках и ручьях, о ласковом прикосновении мха и травы к ногам полоснуло ножом по сердцу. Надо забыть обо всем, что было. Пустые мысли приносят много горя.

Прошлого не вернуть – так говорил и наставник Гатру. Сейчас он, заложив руки за спину, стоял перед ними и в нетерпении дергал подбородком. Смуглая кожа Гатру с годами покрылась старческими пятнами и сморщилась, отчего он напоминал черепаху. Рунд видела их – тацианцы держали таких при себе вместо котов и собак. Обожженную сторону лица наставника покрывала корка, сочащаяся сукровицей.

Говорили, этот подарок на прощанье оставили ему калахатцы. Гатру был при осаде замка лорда-хромоножки, когда тот еще крепко стоял на двух ногах. Кипящая смола обезобразила Гатру, а мечи Калахата отрубили половину ноги. Деревянная культя скрывалась под широким балахоном. Двух вещей у Гатру отнять не смогли: его силу и его дух.

Тонкие сандалии не спасали от раскаленного песчаника, но другой обуви им не давали. Солнце обжигало лысую макушку. Пот стекал по лицу, туника липла к спине. Трава тихо шелестела вокруг утоптанного пятачка, и Паучья крепость, воздев к небу четыре круглые башни, притаилась вдали, раскрывая на ветру огромное алое знамя. Ее можно было закрыть ладонью и представить, что крепости больше нет. Небольшое утешение, но лучше, чем ничего.

Губы потрескались и кровоточили, и Рунд постоянно облизывала их. Но от этого делалось только хуже. Во рту стало сухо – не только от жары, но и от волнения. Рунд сжимала в руке длинную палку с деревянным тупым наконечником. Тяжелую, гладко отполированную чужими руками. Такие же были и у других детей.

– Первое сражение – самое важное, – сказал им наставник Гатру. Рот его при разговоре съезжал набок, словно невидимый рыбак цеплял нижнюю губу на крючок и тянул вверх, как добычу. Но смеяться над Гатру не хотелось: светло-серые глаза таили в себе что угодно, только не добро.

– Именно здесь, во время первой битвы, вы обретаете первых друзей и первых врагов. И начинаете понимать, годитесь ли на что-то.

Голос у Гатру оказался неприятный, сухой, как и шершавые ладони, которыми старик щедро раздавал подзатыльники. Рунд за несколько дней получила не меньше трех десятков.

Рунд подняла палку. Она сражалась и раньше – в шутку с детьми конюхов и прачек, но тогда они просто играли. Сейчас те же самые дети – крепкие, привыкшие к труду с малых лет – повалили Рунд в песок и с наслаждением били по ногам. Наставник Гатру долго не вмешивался, а когда Рунд, лежа в лазарете на деревянной койке, заплакала, наградил пощечинами.

– За это тебя не будут кормить два дня.

– Но почему? – Голова у Рунд кружилась от обиды, одиночества и гнева. Слезы лились по грязному лицу, и, стирая их, Рунд пачкала белые повязки. Пахло едкой мазью, которую молчаливый лекарь наложил на ссадины. – У меня один глаз! – Лицо Гатру сморщилось в брезгливой гримасе. – Я не могу драться, как они. Я не вижу их всех. Мне неудобно!

– Ты думаешь, они этого не поняли? – резко оборвал ее стенания Гатру. Немного помолчав, старик внезапно задрал подол балахона до колен. Правая – волосатая, худая и кривая – нога нелепо торчала из-под светлой ткани. Левая же существовала только наполовину: плоть ниже колена заменяла искусно выточенная деревяшка, крепившаяся на ремнях. Но хоть нога и была ненастоящая, Гатру продолжал надевать на нее сандалию. – Калек считают мясом на любом поле боя, спроси кого хочешь. Так не дай им усомниться в этом – покажи, что ты жертва. А после нанеси удар. Вот в чем твое преимущество – в неожиданности. Никто не увидит в тебе ни врага, ни достойного соперника. Но имеет ли значение, какой тебя видят другие? У каждого калеки – свой талант.

Увидев, что Рунд все еще плачет, Гатру отвесил ей затрещину, от которой головная боль сделалась сильнее. Проверил бинты и ткнул в грудь длинным желтым ногтем.

– Два дня без еды.

Голод и впрямь изводил желудок, и Рунд зажмурилась, пытаясь унять дрожь в руках и ногах. Но это не помогло. В лицо дохнуло жаром, солоноватый пот покатился по губам. Рунд лихорадило. Озноб дрожью проходился по телу, и все внутри горело, изнемогая от жажды. Гатру скрипнул дверью, но звук увяз в сонном мареве, медленно поплыл, отдалился.

«Не уходите, – хотела прошептать Рунд, но губы не слушались и хранили молчание. – Не оставляйте меня». Рот словно наполнили горячим свинцом, не позволяющим языку шевельнуться. Вслепую Рунд протянула руки и нашарила чью-то косматую бороду.

– Ага, оставим мы тебя, как же. Откинешься тут – и что тогда делать? Да отцепись ты. – По ее ладони хлопнули, и Рунд открыла глаз. Над ней нависал Горик и гневно сопел, а сама она цеплялась за него трясущимися руками. – Эй, Мушка, принеси воды. Девка наконец очнулась.

«Наконец?» Мысли роились в голове так быстро, что невозможно было ухватиться ни за одну из них. В спину впивались острые камни, пахло хвоей и еловой смолой. А еще – дымом от разведенного костра. Рунд с трудом повернула голову и увидела небольшой, но весело пляшущий огонек, рядом с которым, повернув к ней одинаково бледные настороженные лица, сидели Фед и Петра. Горик отодвинулся, давая место Мушке, и Рунд заметила, что лежит ногами к выходу из пещеры. На улице, судя по звукам, бесновался ветер и колошматил мохнатые верхушки елей. Шел дождь и гулко барабанил по камням.

Зубы Рунд стучали об ободок медной кружки. Выпив все до капли, она вернула ее Мушке, и тот, к огромному удивлению, улыбнулся.

– Ну что, легче стало? – Мушка направился к костру, на ходу мурлыча под нос какую-то странную мелодию, и Горик снова опустился перед ней на колени. – Голова кружится? Видишь пальцы? – Мужик растопырил грязную пятерню и помахал ею перед носом Рунд. Она нерешительно кивнула. Голову и впрямь вело, и скошенный потолок пещеры насмешливо качался из стороны в сторону. – Ну, значит, жить будешь. Крови ты много потеряла. Лежала тут как сдыхоть два дня.

– Сколько? – Язык распух и будто вываливался изо рта, и у Рунд никак не получалось найти на него управу. – Два дня?

– Пять, считая дорогу. Думали, придется скинуть тебя в овраг и двинуться дальше налегке. – Горик усмехнулся, и Рунд нахмурилась. Никто не торопился ее бить, обзывать, и даже Петра сидел с пустыми руками, без привычной палки. Встретившись с Рунд взглядом, он сплюнул в сторону и отвернулся. Но даже это можно счесть за добрый знак. – Вся бледная, как ырка. Слыхала, бродят себе в полях ночами? – Рунд покачала головой. – Ну ладно. Невелика беда, раз не знаешь. Страшные они, но и ты была не краше.

– А где… Где… – Рунд пошевелила в воздухе пальцами, и Горик понятливо кивнул.

– Жив твой дружок. Только разговаривать отказывается. Не ест, не пьет. Ничего, у короля палачи такие – вмиг затарахтит. А лошадей мы ваших отпустили. Не пройти им через гору-то. Да ты лежи, лежи, – заметив, что Рунд пытается встать, Горик положил тяжелую ладонь на ее плечо. – Тебе нужно отдохнуть – нам завтра выдвигаться. И так уже опоздали. Ты это… – Мужик обернулся на своих друзей, но те увлеченно о чем-то шептались и не смотрели в их сторону. – Ты… Многое видела?

Рунд сглотнула вязкую слюну и уставилась в темные глаза Горика. Откуда он знал? Не читал же мысли, в самом деле. Тогда – откуда? Видимо, тревога на ее лице проступила настолько явно, что Горик нерешительно улыбнулся и покачал головой.

– Нет, не говори. Понятное дело, кто я, чтобы со мной делиться. Скажешь об этом королю, да. Ему в самый раз будет.

– Откуда ты вообще знаешь про видения? – Вопрос вырвался раньше, чем Рунд успела как следует его обдумать. – Я говорила, пока спала?

Горик приподнял в удивлении кустистые брови и коротко хохотнул.

– Да нет. Не говорила. Но что ж я, никогда об оракулах не слышал, что ли? Ты сидела, закатив глаза и пуская слюну, и кровищи с тебя натекло – жуть. Они через кровь говорят, боги-то. Странно, конечно, что они выбрали тебя, а не Мушку. Он всю жизнь, знаешь ли, мечтал получить от них весточку. Молился, пел песни, а без толку. Ты не подумай, – Горик похлопал Рунд по плечу, – он не обижается. Вестник богов есть вестник богов, кем бы он ни был. Даже если такая… – Тут мужик замялся, поднялся на ноги и махнул рукой. – В общем, отдыхай. Захочешь чего – сразу зови. Веревки я верну назад, уж извини: доверия к тебе нет, а цена возросла в несколько раз.

Шаркая по полу, Горик отошел к костру. Рунд медленно повернула голову, пытаясь взглядом отыскать Бёва. Друг нашелся не сразу. Он сидел, опустив подбородок на грудь, в стенной выемке, среди теней и бликов, и то ли спал, то ли рассматривал крепко связанные руки и ноги. Почувствовав взгляд Рунд, Бёв поглядел на нее в ответ – не спал, значит, слушал. Увидев, как Рунд продолжает на него смотреть, он поднял ладони и провел ими по горлу. И улыбнулся – белые зубы сверкнули в полумраке.

«Я все слышал», – безмолвно сообщили его губы.

Это был первый раз, когда Рунд обрадовалась не его улыбке, а тому, что они сейчас не одни.

С трудом перекатившись на левый бок, Рунд уставилась на влажные темные камни. Голод больше не мучил, зато сердце дергалось в груди, как бешеная собака на привязи. От всей души понадеявшись, что Бёв не найдет в пещере достаточно острого камня и не проломит ей во сне голову, Рунд решила последовать совету Горика и отдохнуть.

«Если выбор невелик, прими решение, приносящее меньше горя».

Это говорила Дацин, и раз уж старухе удалось прожить с такой философией больше семидесяти лет, то и у Рунд есть надежда.

– Ты пойдешь первым.

Петра ткнул палкой в спину Бёва, и тот едва не упал на пол, ускользающий в темноту узкого лаза. Неожиданная доброжелательность, которую снискала Рунд, не распространялась на другого пленника. Ночью Рунд постоянно просыпалась в тревоге – казалось, она слышит, как на четвереньках подбирается друг, как, примеряясь, заносит над ней булыжник. Сорванный сульд, видения – для Бёва все было очевидно: скверна, та самая, которой так пугали тацианцы, нашла себе новый сосуд. И Рунд, одержимая духами, нуждалась в спасении.

А спасали тахери только одним способом – даря свободу через смерть.

– На. – Горик сунул в руки Бёва зажженный факел и ткнул во мрак. – Иди.

– Почему я? – Голос друга шелестел, словно прошлогодняя засохшая листва. Слабый, едва слышный.

– Потому что я тебе не доверяю, – пояснил Петра и еще раз воспользовался палкой, на этот раз ударив Бёва по ногам. – Никто из нас не доверяет. Кроме, может быть, твоей подружки.

– Я могу сбежать, – Бёв оглянулся и посмотрел на Рунд, – как и она.

Горик расхохотался, и пещера раздробила его смех на десяток веселящихся голосов.

– Можешь попробовать. Но помни, что каменное брюхо великана ненасытно. – Фед подошел и встал рядом с братом. – А тьма коварна. Она заведет в такие места, откуда ты никогда не выберешься. Мертвые короли любят самонадеянных дураков.

– Фед у нас ученый, – пояснил Горик, – раньше служил в городе писарем. Даже читать умеет. Так что можешь ему поверить. Давай поторапливайся. Нечего зазря топтаться. И ты. – Горик повернулся к Рунд, и она едва пересилила желание вжать голову в плечи. Мужик возвышался над ней, огромный, как медведь. Но смотрел если не добродушно, то снисходительно. – И ты, костля, подтяни штаны и ступай за мной. И не сворачивай никуда, даже если что-то померещится или послышится. Древнее это место, злое. Пустое тело – тело без души. Все здесь передохли давно, еще до падения воронов. Сейчас мы стоим точно у заднего прохода, а попасть нам нужно в сердце. – Горик снова захохотал.

К поясу Бёва привязали веревку, и конец ее держал Горик. Другой рукой он сжимал оголовье короткого меча, раньше принадлежавшего Шиму. Рунд собирался вести в поводу Мушка, а Петра и Фед замыкали невеселую процессию. Сегодня Мушка меньше обычного кривлялся и не говорил сам с собой – наверное, дорога сквозь гору пугала и его.

– Вы раньше ходили этой тропой? – Рунд постаралась скрыть беспокойство, но голос все равно задрожал. Грозная воительница, конечно. Трусиха, каких поискать.

– Да не ссы, костля, – Горик неожиданно взлохматил ее короткие волосы, – ходили, и не раз. Только вот не все проходили от начала до конца. Бывало, войдут пятеро, а дойдут трое. Уж как повезет!

И, снова захохотав, Горик отвесил Бёву увесистый пинок, загоняя парня во мрак. Пламя дрогнуло, лизнуло стену и исчезло за первым поворотом. Мушка пинать Рунд не стал, только дернул за веревку, показывая – пора. «Да чего я боюсь, в самом деле», – рассердилась на себя Рунд и пошла вперед. Гора радостно дохнула в лицо сыростью и холодом и с хрустом камней под ногами пожрала их без остатка.

Идти во мраке оказалось не страшно, скорее тоскливо. Рунд никак не могла отделаться от мысли, что они двигаются по прямой кишке, как дерьмо, только в обратном направлении. И гора им была не рада, просто затаилась на время. Свет от факела в руках Бёва скользил по влажным стенам, отражался в кристаллах, острыми пиками торчащих из горной породы. Совсем как оскаленные зубы во рту. Рунд старалась идти, не касаясь боков узкого прохода. Петра же освещал негостеприимное нутро, плетясь в хвосте отряда, и беспрестанно ругался, когда ноги его находили во тьме камни и спотыкались о них. Мушка шептал какие-то стихи: или молился, или взывал к пробудившимся богам.

Рунд шла молча и больше всего боялась того, что к ней могут вернуться видения. Исходить слюной и кровью еще раз она была не готова. И особенно – здесь, где ничто не помешает Бёву втихую подобраться к ней и покончить со всеми ее страданиями. Вероятно, оно бы и к лучшему. Голову терзала тупая боль, и Рунд иногда вело из стороны в сторону, как пьяную. Сейчас не помешало бы напиться в самом деле.

Иногда они натыкались на развилки, и тогда Горик указывал Бёву – и пинками, и словами – в каком направлении надо идти дальше. Дорога уходила то вверх, то вниз, стены отодвигались и снова плотно подступали. Очень долго пришлось идти по столь узкому лазу, что Рунд, никогда прежде не боявшаяся закрытых комнат, испытала панику. Потолок скреб по макушке, а для преодоления отдельных участков и вовсе пришлось сгибаться пополам. Воздух застревал в горле, не желая идти в легкие. Сердце стучало, как барабан. Представив нависающую над ними громаду горы, которая без лишних усилий может раздавить их во время обвала, Рунд содрогнулась. Боги решили сполна отплатить ей за прежние поступки. Споткнувшись об очередной выступ, Рунд едва не улетела вперед головой.

И только тогда, ступая по нутру Великаньего хребта, Рунд поняла, что ее больше не мучает досадная боль в ноге.

Это открытие пришло к ней как раз в тот момент, когда закончился очередной коридор и выплюнул их в пещеру. Бёв поднял огонь выше, и свет замерцал на острых кончиках кристаллов. Здесь царил такой же холод, и сталактиты свисали с потолка десятками заточенных ножей. Великая кухня.

– Великанье брюхо, – сообщил Горик и, отобрав у Бёва факел, выставил руку вперед. Спустя несколько шагов он отыскал вмурованные в камень скобы, и свет стал ровным. Его было недостаточно, чтобы разогнать сгустившийся мрак, но глаз привыкал к сумраку, и Рунд различила темное пятно прямо посередине пещеры. Круглое и вогнутое, как чаша, оно скрывало застывшее во мраке горное озеро.

Петра пристроил свой факел на другой стороне и, открутив крышку фляги, надолго к ней присосался.

– Привал, – объявил Горик и первым опустился на мелкие камни, усыпающие пол.

Для отдыха это место подходило меньше всего. Была Рунд на самом деле оракулом или нет, но одно чувствовала точно: пещера никогда не служила обителью живых. Мушка послушно пошел вслед за ней, когда Рунд осторожно двинулась вдоль стены. Пальцы нашаривали выпуклости и гладили плохо различимые узоры и надписи. Пламя вздымалось вверх и трепетало, как будто тревожилось и не хотело здесь находиться.

– Брюхо?

Рунд обернулась и встретилась взглядом с Федом. Он наблюдал за ней, и в его глазах недоверия было даже больше, чем у брата. Рыжий и долговязый, Фед напоминал охотничьего пса – таких Тит держал у себя при замке. Вот только если псы легко позволяли Рунд себя гладить, то Фед, скорее всего, готовился отхватить руку, которая прикасалась к камню.

– Жертвенник. Короли древности приносили сюда еду для богов. А после смерти правителей погружали в воду, провожая в последний путь. Мы верим, что именно здесь начинается дорога на ту сторону. Поэтому, если решишь напиться из озера, хорошенько подумай. Не стоит тревожить покой мертвых.

Бёв что-то пробормотал, и Петра отвесил ему затрещину.

– Твоего мнения, щенок, никто не спрашивает. Не нравится – могу отправить тебя вслед за старыми королями. Говорят, у озера нет дна. Вот и проверишь заодно, правда это или брехня!

Не желая идти вслед за покойниками, Бёв замолчал, но взгляд, которым он наградил спину удаляющегося Петры, был недобрым. Впрочем, на Рунд он посмотрел так же – а после отвернулся, уставившись в исписанную рунами стену. Рунд все ждала, когда Бёв расскажет их спутникам о произошедшем там, в оставленной позади деревне. Но то ли Бёв не хотел говорить, то ли берег сведения для подходящего момента.

Интересно, что мужики сделают с ней, узнав, какую мерзость совершила она собственными руками? Ладони все еще ощущали тепло младенца. И запах крови, застоявшийся в темной комнате. Жар от огня. Плеск воды и крик, от которого закладывало уши.

«Искупление».

Рунд дернулась: ей почудилось, будто кто-то прошептал это слово прямо на ухо. Даже дыхание – холодное, чужое – защекотало кожу. Она обернулась – Мушка терпеливо ждал и всматривался в темную водную гладь.

– Да отпусти ты ее. Пусть походит сама, никуда не денется. – Горик махнул рукой, и веревка выскользнула из послушных пальцев шамана.

Тигори – Рунд никогда их не видела, но зато с ними встречалась Данута. Дар передавался вместе с кровью, и чужой овладеть им не мог. Дар богов – и их же проклятие. С тех пор как Наиты пали, шаманы скрывали свои способности. Многие из них сгорели на первых очистительных кострах. Но вот в чем загвоздка: невозможно уничтожить всех, потому что их питает природа. Земля, по которой они шагают, дает им силу вместо утраченных богов.

Небра ун Форца, хранитель печатей, знал слишком мало, как и его Слепое божество.

Рунд, слушая сказки, воображала шаманов высокими, сильными и красивыми. Пугающими. С окровавленными ртами и руками. На деле все оказалось иначе, но Рунд не удивилась. Если жизнь и научила ее чему-то, так это тому, что внешность человека – самая большая лгунья в мире. Сильный дух часто выбирает никчемные сосуды. Такие, как Рунд, например.

Оракул. Данута мало говорила о провидцах – наверное, считала подобные истории слишком страшными для маленькой Рунд. Боги любили человеческую кровь и выбирали оракулов только из числа людей. И питались ими, одаривая взамен видениями – прошлого и будущего. Рунд стало зябко, и она обхватила себя руками. Если запястья Бёва до сих пор скручивала бечева, то ее милостиво решили освободить.

«Я ведь могу их убить. Одного за другим, как меня учили. Взять хотя бы Мушку, – тигори как раз приблизился к воде и навис над ней, будто готовился окунуться, – столкнуть его в сраное озеро, схватить меч и отрубить пару голов. А дальше?» Обратной дороги Рунд не запомнила. Пещера имела сразу несколько выходов – и какой из них выбрать, Рунд, конечно же, понятия не имела. Да и Бёв – что с ним? Пришлось бы убить и его вместе с остальными. А после сдаться на милость каменной туши. Рунд представила себя блуждающей по темным коридорам, умирающей от голода и воющей в пустоте, и содрогнулась.

– Ничего не выйдет. Можешь даже не пытаться, только сделаешь свою смерть мучительной. А король, если повезет, тебя и пощадит. – Горик, оказывается, все это время внимательно за ней наблюдал и теперь усмехался в косматую бороду. С наслаждением почесав ее, мужик продолжил: – Он добрый, Дамадар. Грозный порой, да, но справедливый. Если ты пригодишься, даже бить не станут. Ну, не покалечат точно.

Рунд фыркнула. В заботу королей она верила слабо – как и в заботу людей в целом: большинство из них несли разрушение, боль и обиды, но никак не доброту и тепло. Даже Бёв. Возможно, конечно, Рунд с ними не везло. Но, скорее всего, хороших людей просто не осталось на свете. Боги забрали их, оставив гулять по земле дурное семя.

Никому не хочется окружать себя негодяями, и уж тем более – высшим силам.

– Припасы заканчиваются. Нужно двигаться быстрее. – Петра ворошил заплечные сумки и перемежал это нехитрое действо глотками из фляги, которую ему одолжил Горик. – Зря не прирезали хоть одного коня, сейчас бы нажарили мясца.

Рунд вспомнила тела, сжигаемые на кострах около Горта, и запах, источаемый мертвецами, и отвернулась, чтобы скрыть дурноту. Свет факелов плясал на стенах, и в этом танце виднелись выточенные в камне черепа и пустые глазницы. Неужели ее отец сам убил всех тех людей? Детей.

«Чем ты от него теперь отличаешься, милочка?» – Рунд посмотрела на свои дрожащие руки. Бледные, с тонкими паучьими пальцами, они должны были дарить жизнь, не смерть. Сколько Рунд их ни терла, ничто не помогало изгнать прикосновение теплого детского тела. Доверчивое, тихое, оно впиталось под кожу. Смерть лизнула ее руки, оставив навеки свою метку.

Рунд обернулась. Озеро застывшей кляксой темнело позади нее, и Мушка больше не стоял рядом. Он помогал Петре перебирать вещи, ссутулив плечи так, словно еды у них не осталось по его вине. Фед затянулся трубкой и выпускал во тьму призрачные дымовые кольца – Рунд наблюдала за тем, как они растворялись в холодном воздухе, и думала, что многое отдала бы за щепотку табака. Но просить не решалась. Бёв шевелился и украдкой растирал шею связанными руками, делая вид, что ему ни до кого нет дела.

Камни шуршали под сапогами, но никто не обращал на Рунд внимания. Как и сказал Горик, бежать ей некуда, если только она не была дурой или сумасшедшей.

«У озера нет дна», – прошептал Фед.

Вход в Изнанку, и его сторожат мертвые короли – тяжкое посмертное бремя. Даже покойникам приходится несладко – живые продолжают докучать им своими глупыми просьбами. Одна такая имелась и у Рунд.

Подойдя к самой кромке, Рунд присела на корточки и вгляделась в темную спокойную воду, как смотрел Мушка незадолго до нее. Попыталась поймать собственное отражение, но зеркальная гладь отталкивала ее, оставаясь надменно-невозмутимой.

«Ты нам не нужна, – говорило оно. – Твой час еще не настал».

Клеймо, оставленное наставником Гатру на лопатке, зачесалось. Метка, которую любой, знающий тацианскую вязь, мог прочитать. «Собственность империи». Рунд вспомнила свою первую ночь в Паучьей крепости, когда все они – дети, принесенные в жертву императору, – стояли нагишом в общем зале. Там оказалось так же холодно, и нечем было укрыться. Пальцы на ногах и руках онемели, и кто-то, не выдержав, плакал или просился домой. Рунд молчала, стиснув зубы. Дом ее предал и, сколько бы она его ни любила, не ждал обратно.

– Мы приходим в наш мир голыми. Потерявшими все, что имели в прошлой жизни. Мы рождаемся под сенью разных богов, но все они ложны. Это не боги, а монстры, прорвавшиеся из теневой завесы, из туманного края. Обманом они заняли умы и сердца легковерных людей. Есть только один бог. И поскольку вам повезло появиться в его руках, он вас простит, если попросите. Но предстать перед ним вы должны свободными – от старых мыслей, верований и вещей. Нагими, чтобы избавиться от скверны.

После речи служители разожгли громадный очаг, из которого, как оголовье меча, торчала длинная железная палка. Рунд не сводила с нее глаз до тех пор, пока та не оказалась за спиной и не причинила боль. Сейчас, спустя годы, Рунд могла позволить себе улыбнуться и увидеть во всем этом какой-то злой рок. Огонь стремился уничтожить ее с самого рождения, вот досада.

Рунд задумалась, и озеро затуманилось перед глазами, окутанное давними воспоминаниями. И потому она не сразу заметила замерцавший в воде огонек. Рунд оглянулась, ожидая увидеть позади кого-то с факелом в руках. Но нет – все по-прежнему занимались своими делами и даже не смотрели в ее сторону.

А вода поблескивала уже не одной, а несколькими искорками.

Тусклые, они плавали под темной толщей, как зажженные свечи, и манили за собой не хуже болотных обманок. Рунд наклонилась ниже, но так, чтобы лицо ее не коснулось озерной глади. Провела ладонью – ни вода не дрогнула, ни пламя. Огоньки походили на танцующие звезды. Они то приближались, то отдалялись и безмолвно звали за собой. На мгновение Рунд захотелось последовать за ними – чем не выход? Утонуть, отправиться за Стену. Встретиться с матерью – вдруг она окажется лучше отца? Представив, как ее обнимают незнакомые, но родные и теплые руки, Рунд улыбнулась и закрыла глаз.

«Правильно, – сказала смерть и ласково погладила ее по встрепанным волосам. – Умная девочка, ты делаешь верный выбор. Они тебя ждут».

Что-то с силой ударило Рунд по спине, и она покачнулась вперед, судорожно вцепившись в острые камни. Не упала, но встать не смогла. Из порезанных ладоней в темное озеро потекла, заклубившись, кровь. Шею сдавили руки – сильные, холодные, – и не успела Рунд ударить в ответ, как голова ее очутилась под водой. Смерть гнусно захихикала и открыла молочно-белые глаза.

И глаза эти принадлежали мертвым королям. Они мерцали здесь, в темной воде, точно сотканные из звездного света призраки. Их лица остались нетронутыми, и на голове у каждого красовалась высокая корона с самоцветами. Могучие руки сжимали мечи, и губы их кривились в улыбках. Ледяная вода кусалась не хуже собаки, и Рунд открыла рот в немом крике. Вода тут же забилась в гортань, лишая ее голоса. Короли захохотали и все одновременно указали на нее пальцами.

«Ты должна была умереть много лет назад. Ты должница у смерти. Потому и плата так высока, и жизнь твоя коротка и несчастна».

Один из мертвецов потянулся к ее лицу. Рунд изо всех сил дернулась назад, но держали ее крепко. Легкие загорелись, и от боли потемнело в глазу. Отчего-то Рунд знала точно, что прикосновение древнего короля погубит ее, заманит под воду и сделает таким же бесплотным духом.

– Щенок!

Внезапно Рунд снова очутилась снаружи и отчаянно, жадно стала хватать ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба. Волосы прилипли к лицу, глаз пульсировал от боли, словно хотел взорваться. Отталкиваясь от скользких камней изрезанными ладонями, Рунд поспешно отползла подальше от озера – тихого и безмятежного. Как будто ничего не случилось. Как будто оно не скрывало никаких тайн.

Бёв, скрутившись на полу, молча принимал удары, которыми его награждал Горик. Петра наблюдал за ними, сжав в побелевших руках палку, и крылья его носа возбужденно расширялись. Фед осмотрел Рунд и, придя к выводу, что она будет жить и без его заботы, вернулся на свое место и занялся чисткой трубки. Мушка не сводил глаз с притихшей воды, будто оттуда вот-вот выскочит кто-то опасный.

– Стой! – Рунд сначала поднялась на четвереньки, а после, шатаясь, двинулась к Горику и повисла на его руке. – Стой, не бей его! Оставь.

Горик обратил к ней красное злое лицо, и на мгновение Рунд показалось, что и она сейчас получит свою порцию ударов.

– Да ты с ума сошла, девка. Он же хотел тебя утопить! И веревки разрезал о камни, паскуда. Набросился так быстро – я ничего не понял поначалу. Держал твою башку под водой и хохотал!

– Я знаю. – От страха и холода Рунд колотило, но она еще крепче сжала пальцами куртку Горика. Бёв молчал, рыжие волосы упали на его грязное лицо, и было непонятно, дышит он еще или уже нет. – Знаю. Но он не может иначе. Понимаешь, нас учили… Он думает, что я осквернена. Что во мне духи, что я одержима. Так он пытается меня спасти.

– Спасти? – Горик брезгливо поморщился. – Убив? Да вы там тронутые все, что ли? Конченые люди. Утоплю подонка, и дело с концом. Я думал, вы друзья.

«Мы даем клятву прикончить даже собственную мать, если скверна просочится в нее. Это не убийство – освобождение».

– Просто оставь его. – Сердце трепыхалось в груди, как перепуганная птица. Смерть оказалась снова так близко – слишком близко. Костлявая старуха гналась за ней, и Рунд чувствовала, что очень скоро ее погоня закончится. – Мы дали клятву.

– И что, – Горик свел брови к переносице, и Рунд отступила под его тяжелым взглядом, – ты тоже убила бы его, стань он оракулом? Вот так взяла б и утопила, наплевав на дружбу?

Рунд тяжело дышала, смотрела в темные глаза Горика и не знала, что сказать. Не потому, что не была уверена в ответе – просто не испытывала никакого желания снова очутиться под водой. Впрочем, лгать не хотелось, и Рунд, утерев окровавленной рукой подбородок, вскинула голову:

– Да.

Горик открыл рот, сделал шаг навстречу Рунд и, может быть, ударил бы ее за такое простое и горькое слово. Но тут в одной из темных каменных кишок раздался скребущийся звук. «Скрррвам, скрррвм, скрррррр», – говорила тьма.

«Скрррррвам».

– Вот дерьмо. – Петра засуетился, подхватил сумку и начал поспешно забрасывать в нее вещи. – Дерьмо. Об этом мы не подумали.

– О чем? – Рунд, поняв, что казнь ее отсрочена, отвернулась от Горика. – О чем не подумали?

Фед переглянулся с Мушкой и, не говоря ни слова, отцепил оба факела от скоб. Один из них оставил себе, другой сунул Петре.

– Поднимайся, мешок говна. – Горик подцепил Бёва за шиворот и, встряхнув, как нашкодившего щенка, поставил на ноги. – Сейчас я тебя свяжу, и – боги свидетели моих слов – убью, если снова освободишься.

– Да пожалуйста. – Бёв плюнул в Горика кровью, как ядом, и улыбнулся разбитыми губами. – Все равно не оставите меня в живых. Вам нужна только эта. – Друг дернул подбородком в сторону Рунд и одарил ее таким же кровавым оскалом. – Потому что вы еще не знаете, на что она способна. И что она сделала.

– Надо будет – сами спросим. Иди давай. – Горик протиснулся мимо Рунд, оттолкнув ее в сторону. Подошедший Мушка, пряча глаза, протянул ей веревку, и Рунд послушно подняла руку.

«Скррррвам».

– Проснулась, значит. – Когда они встали один за другим и двинулись в прежнем порядке, Фед снова заговорил: – Первая печать не самая сильная. Да и мать давно уже ослабла. Не думал, что очнется от такого долгого сна. Ну да поворачивать назад нет смысла. Мать уже нас чует.

Голос Феда гулко звучал под каменными сводами, и Рунд понятия не имела, о какой матери он говорит, но все равно почувствовала, как волосы ее шевелятся на затылке. Шли они не прочь от странных звуков – к ним навстречу. Рунд представила, как во тьме, поджидая их, прячется монстр с коварно раззявленной пастью. И они покорно идут к нему на заклание. В лицо подул легкий ветер. Пещера поднималась вверх, а после сменилась лестницей с узкими, в один шаг, ступенями, утекающими во мрак.

– Тихо.

Они остановились, и даже Бёв, когда-то бахвалившийся тем, что не боится тьмы, беспокойно озирался по сторонам. Пламя трепетало, почуяв воздух, – но, сколько Рунд ни всматривалась в плотный кокон из мрака, так ничего и не увидела. Слепая глазница продолжала болеть, как будто кто-то упрямо выталкивал в нее новый глаз из черепа.

– Теперь иди прямо, не отступая в сторону. Просто иди. – Горик, к удивлению Рунд, протянул руку и осторожно коснулся плеча Бёва. – И не смотри под ноги. Иначе упадешь.

Бёв сделал первый шаг, и мелкое крошево покатилось из-под его ноги. Камни дробно стучали, перепрыгивая во тьме по ступенькам, а после сорвались в пустоту. Рунд обернулась – Фед стоял, чуть наклонившись вперед, и освещал пропасть, ожидавшую их по обе стороны от лестницы.

– Каменный лабиринт Мадрих. – Петра осклабился, заметив, как переменилось ее лицо. – Вернее, то, что от него осталось. Другого пути нет.

«Нет, нет, нет», – возразило ему эхо. «Скрррррв, скрррррв, скррввв», – согласилось нечто, скребущееся в туше горы.

Руки похолодели, и Рунд едва удержалась от желания шагнуть за край. Высота пугала и манила – прыгай, девочка, в мои добрые объятия. Я подарю тебе вечный сон, страшно и больно будет совсем недолго. А после – покой. Ты ведь этого хотела?

Продвигались они медленно, неторопливо – даже крестьяне боялись этой дороги. Пусть мужики и бывали здесь не раз, бахвалились своей смелостью, но Рунд уверена – не по своей воле. Она никогда не понимала, как можно искренне желать отдать свою жизнь за кого-то? Тем более – за короля. Да и зачем они понадобились Дамадару, если на то пошло? Король семи холмов никогда не перебирался за горы. Единственным разом стала трепка, которую он задал Стеврону. Но когда это было! Что же он задумал сейчас?

– Дамадар решил объявить войну Мегрии?

Горик едва не оступился – настолько неожиданным оказался ее вопрос. Замер, а после двинулся дальше.

– У трясучки три руки. У Дамадара одна. Ты вроде умная девка, так посчитай – сможет ли однорукий победить трехрукого?

Но Рунд, лихорадочно соображая, уже отбросила этот вариант и нашла другой, получше.

– Дамадар хочет выяснить слабые места не Абнера, а императора. Его цель – Тацианская империя и печати, не так ли? Небра хранит их под своей задницей и в портках. Надежнее места в мире не сыскать.

– Ты его видела? – Горик обернулся, и во взгляде его мелькнуло искреннее любопытство.

Рунд хмыкнула. Однажды и мельком – Небра приезжал в каждую из четырех крепостей, прочно обосновавшихся на границах с другими государствами. Каждый правитель мог полюбоваться, насколько сильной была дисциплина в войсках императора. Каждый правитель мог понять, насколько опасен был ун Форца. Рунд запомнила подол красной туники, вышитый золотом, и запах лаванды. Небра не обратил на них внимания и не запомнил лица – зачем? Примерно так же мясника интересовал его товар, разложенный на прилавке.

– Да.

– И как он? На кого похож?

– На деревянную маску. – Горик недоверчиво нахмурился, и Рунд добавила: – Я не вру. Император скрывает свое лицо, так прописано в законах старой империи. Никто не должен видеть его, кроме самых близких людей. В другое время Небра носит маски. Я видела красную, расписанную золотыми завитками. Она улыбалась.

Кто-то из детей, помнится, позорно разревелся, узрев императорское величество. Рунд же было и страшно, и смешно одновременно. И любопытно – сорвать бы эту деревянную скорлупку и увидеть… А вдруг он тоже скрывает какие-то уродства? Рунд коснулась обожженной щеки и поморщилась. Вряд ли. Императоры в ее воображении были прекрасны и смелы, и Небра не мог ее подвести.

– Да и насрать, – отозвался Петра, – и на него, и на маски. Пусть носит что хочет, однажды мы сорвем их все и покажем миру настоящее лицо его сраного величества. Вот будет потеха, я уверен!

– Главное – дожить до того счастливого момента, – откликнулся побледневший Фед. Видимо, гора ему нравилась еще меньше, чем Рунд. Изрытая червоточинами, мертвая каменная туша давила со всех сторон.

Некоторое время их сопровождала тишина, и даже неизвестная тварь затихла. Мать. Данута никогда не упоминала в сказках матерей – разве что богиню, которой раньше поклонялись старики Амада. Праотец и Праматерь – просто и бесхитростно амадцы называли своих богов. Прародители, давшие жизнь всему сущему. Абнер предал не только Наитов, но и своих людей. Он попрал веру – и этого ему многие до сих пор не могли простить.

Даже тацианцы смеялись над ним и называли за спиной «кукольным королем». А себя, разумеется, они считали кукловодами.

– Здесь ступеньки ведут вверх, – глухо отозвался Бёв. – Мне ползти?

– А сам как думаешь? – фыркнул Горик. – Считаешь, тебя кто-то потащит на своей спине? Нет уж. Давай вставай на четвереньки, и вперед. Хочешь – иди, хочешь – ползи. Как больше нравится. Только никуда не сворачивай.

Рунд заметила, что Горик отпустил веревку, – разумно. Бёв вполне способен, не жалея своей жизни, шагнуть в темноту и утянуть за собой мужика в последний полет. Подлым Бёв не был, только если дело касалось друзей.

А сейчас его окружали одни враги.

Идти вверх оказалось куда страшнее. К тому же ступеньки здесь были крутые, разрушились и коварно крошились под ногами. Сколько им нужно еще идти, Рунд не знала, а спрашивать не хотела. Боялась услышать, что впереди их ждут долгие часы в холодной колючей тьме.

«Скррррррррывааааааа».

Звук раздался прямо впереди – резкий, стрекочущий. Вслед за ним существо завыло, и в этом протяжном звуке угадывалась тоскливая песня. Рунд она напомнила волчий клич, когда звери, сбившись в стаи, подходили в жестокие зимы к Горту. И если погасить в комнате все огни и выйти на балкон, в темноте отчетливо различались десятки горящих глаз. Волки были голодны. И мать, пробудившаяся от долгого сна, вероятно, тоже.

Чем же питалось древнее создание, бредущее внутри горы?

– Кто это? – Вопрос вырвался сам собой, и Рунд сразу о нем пожалела.

С минуту никто не решался ей ответить, потом неожиданно раздался голос Петры:

– Сказано же – мать. Страж. Мать и страж.

Яснее Рунд не стало, но выпытывать подробности она не решилась. В конце концов, кем бы та мать ни была, шли они прямо к ней. А значит, скоро Рунд сама обо всем узнает.

О завершении подъема сообщило длинное ругательство, которым поделился Бёв. Взобравшись наверх, он выпрямился во весь рост и ударился о низкий потолок. Пламя затрепетало и едва не погасло – Горик успел выхватить факел из руки Бёва и втолкнуть того в новую дыру.

– А если она сидит прямо здесь? – Рунд выглянула из-за плеча Горика, пытаясь что-нибудь рассмотреть, но безуспешно. Впереди полыхала тьма, и Бёв растворился в ней, как будто его никогда и не существовало.

Петра визгливо рассмеялся, совершенно не таясь.

– Дура ты, пусть боги и выбрали твой рот для своих слов. Я же сказал: она страж. Значит, что-то сторожит. И не двинется с места без надобности. Лучше собери жопу в кулак и иди. Теперь тебе есть чего бояться. – Помолчав, Петра кашлянул и добавил: – Как и всем нам.

Последнее заявление прозвучало так неожиданно, что Рунд, подавшись назад, едва не сверзилась с лестницы. Мушка подхватил ее под руку и коротко улыбнулся. Рунд хотела поблагодарить его, но, подумав, отвернулась. Пусть тигори и не бил ее, но никогда и не вмешивался, когда били другие. Они враги, и не стоит обманываться.

Пришлось ползти – Рунд перебирала коленями, сбитыми о камни, и смачно ругалась. По краям прохода клочьями висела паутина, и мелкие твари горстями посыпались за шиворот, а после засеменили скрюченными лапками под одеждой. Пару раз Рунд саданулась затылком о низкий потолок. Она ничего не видела – даже зад Горика, ползущего впереди. Иногда пальцы натыкались на твердую поверхность, иногда – на отвратительную застаревшую слизь. Ходили сюда, видимо, нечасто – оно и понятно. Рунд прикинула, за какие деньги смогла бы сунуться в эту клоаку по доброй воле. И призналась себе, что такой суммы на свете нет.

Разило гнильем и прелыми тряпками, словно кто-то годами носил их на потных ногах, а после скинул, как вторую кожу.

– Да чтоб тебя!

Впереди раздался шлепок, после – стук, и перед Рунд наконец открылся зев, выводящий наружу из вонючей кишки. Воздух показался сладким и свежим, словно дождь после долгой засухи. Только утеревшись рваным рукавом и отплевавшись, Рунд поняла: она видит свет.

Глаз, привыкший к тьме, разболелся даже от тусклой серости, но Рунд, ошалевшая от радости, проворно поползла вперед. Приблизившись к краю, посмотрела вниз – до пола было не больше человеческого роста, и Горик, неудачно упавший, теперь медленно поднимался на ноги. Бёв встал первым и растерянно замер, вертя головой из стороны в сторону.

Рунд посмотрела наверх, и пальцы ее вцепились в неровный каменный край тоннеля. Зажмурилась, плотно-плотно смежив веко, а после снова его открыла.

Но ничего не изменилось – на нее по-прежнему смотрело ночное небо, усыпанное звездами. Облака тянулись серой бесплотной стаей и цеплялись за острые черные шпили, венчавшие десятки крыш. Со всех сторон квадратную площадь обступали высокие, в несколько этажей, дома. Давно заброшенные, с пустыми черными окнами. А может, в них вообще никто никогда не жил.

– Сердце горы, – сказал Горик.

Из центра площади, искривленная, будто дерево, вырастала огромная безобразная статуя, изображавшая близнецов, деливших одно тело, одну пару ног, но имевших отдельные головы и по две руки на каждого. Скрюченные, с острыми пальцами, они протягивали вперед чаши, прося подаяния. Безглазые лица разевали рты на вытянутых головах.

Выщербленная колдовская луна насмешливо наблюдала за Рунд, раскорячившейся у края лаза и пытавшейся понять, что происходит.

– Это каменный город. Его возвели древние короли, которым боги даровали магию. – Голос Феда донесся из-за спины, и Рунд, вздрогнув, обернулась. – Они царствовали во тьме, лишенные солнца. Давай прыгай. Долго мы тут будем торчать?

Неуклюже приземлившись, Рунд придвинулась ближе к Горику. Тот снова держал Бёва в поводу и хохотал, вскинув бородатую голову к звездам.

– Ну, ведьмы. Знают свое дело, такой праздник нам устроили – загляденье. Что, девка? Страшно?

Но Рунд не боялась. Скверна обитала в горе, гора стала ее прибежищем. Об этом знали все дети в Шегеше, и Данута говорила, что могучая магия закончилась вместе со смертью Наитов – в глазах няньки блестели слезы, словно она продолжала убиваться по мертвым вальравнам.

«Скверна обманчива и коварна. Нередко она принимает облики страшные, но чаще – прекрасные, способные сбить с пути даже истинного тахери. Вот почему вы никогда не должны снимать с груди сульд. Он не только оберег, но и надежный щит в борьбе с черной кровью», – Гатру стучал длинным желтым ногтем по столу, пока дети послушно записывали его слова в свои книги. Такая была у каждого – свою Рунд выбросила тайком от других. Закопала в одном из лесов. Может, именно тогда начались ее несчастья?

– Скрррррывва!

Скрежещущий звук доносился из безобразных статуй, и казалось, что это они сами говорят на каком-то неизвестном языке. Бёв напрягся и отступил подальше, вызвав у Горика новый приступ смеха.

– Так ваш страж – каменная уродина? – Рунд, напротив, шагнула вперед, пытаясь рассмотреть страшные морды в тусклом лунном свете. На колдовское небо набежали облака, скрывая звезды и ночное око от человеческих глаз. – На мать она похожа меньше всего.

– Дурная твоя башка. – Петра достал охотничий тесак и кивнул Мушке. Тот покрепче вцепился в свой ритуальный нож и сделал знак Феду. Вздохнув так, словно его отправили на виселицу, Фед двинулся вдоль правого края площади. – Мать – она мать и есть. А это всего лишь ее дети. Проголодалась, вот и орет. Да где же они, в самом деле. Фед! – Его брат обернулся. – Приведи их скорее. Надолго мы ее не задержим.

– Я постараюсь, – проворчал Фед и махнул рукой.

Но тут же раздался грохот, словно что-то большое и тяжелое упало на камни. Луна выглянула из-за туч и осветила рыжую макушку Феда, его бледное лицо и кинжал, который он запоздало вытащил из-за пояса. Мужик был проворен, но существо, приближавшееся к нему, оказалось куда быстрее. Рунд потянулась к груди, но там, где раньше висел сульд, была пустота.

– Это еще что за дерьмо? – Бёв дернулся, как будто пытался удрать, но Горик перехватил его и удержал за шкирку.

– Мадрих, – коротко ответил Петра и бросился вперед на выручку брату.

– Стой, мать твою растак! – заорал Горик и, встряхнув Бёва, потянулся было следом. Но Мушка, подойдя, приложил к своим губам палец, а к горлу – нож, который однажды испил крови Рунд. А после заторопился, пытаясь догнать Петру. – Стойте оба, куда вы прете, она схарчит вас!

«Схарчит», – подумала Рунд. Туда им и дорога, конечно, вот только что-то подсказывало: Мадрих, кем бы она ни была, не остановится, пока не съест всех. Хуже участи, чем быть переваренной желудком непонятной вонючей твари, Рунд представить не могла. Заметив, что она решила идти вслед за остальными, Горик сплюнул и пробормотал пару нелестных слов о тахери.

– Нужно мне твое одобрение, – фыркнула Рунд. – Подотрись им, обосранец, – и, улыбнувшись, протянула руку. Горик, поколебавшись, свирепо выругался и достал из ножен меч Шима.

– Попробуй только напасть на одного из наших – тебе несдобровать, – угроза прозвучала жалко и нелепо. Бёв сопел, но вырваться не пытался, только смотрел на Рунд с плохо скрываемым отвращением.

Рунд засмеялась в ответ.

У твари было четыре ноги и две пары рук – ими она проворно перебирала, передвигаясь по полу, словно гигантский безобразный паук. Две бледные головы, лысые, со вспученными под тонкой кожей венами, громко верещали. Петра, некстати споткнувшись, растянулся на земле, и Фед коротко вскрикнул. Рунд увидела, как он схватился за лицо и вслепую махнул ножом. Не попал, конечно, и тварь, победоносно вскинув две руки, оставшимися сдавила Феда в смертельных объятиях.

– Стой! – Мушка опаздывал, но вскинул пустую ладонь и начал что-то напевать.

Мадрих, впрочем, не обратила на тигори никакого внимания – обе головы склонились над орущим Федом, а после вцепились в его тело. Кровь мерцала в лунном свете, словно волшебная пыльца. Крик Феда становился тише, пока не растворился окончательно. Петра, поднявшийся на ноги, опоздал – и мать, разгневанная нанесенным им подлым ударом в спину, отшвырнула прочь – с такой силой, что мужик, приложившись головой о камни, потерял сознание. А может, и жизнь.

Мушка с разбегу ударил тварь, и она, не ожидав такой подлости, выронила свою еду и оскалилась на шамана. Но на ногах устояла, заверещала громче прежнего и застыла, не зная, как лучше напасть на нового противника. И стоит ли. Мушка что-то бессвязно бормотал, перемежая слова тоскливым пением, и Рунд решила: лучшего времени не найти. Крадучись, она принялась обходить безобразную статую и, приблизившись к пустым чашам, не удержалась и плюнула туда. Какие боги, такое и подношение.

Если тварь и уважала скудную магию тигори, то недолго – позабавившись нелепым видом тощего мужика, Мадрих посчитала его неплохой добычей. И бросилась на Мушку, растопырив четыре руки. Каждый палец ее заканчивался острым когтем, и Рунд готова была поспорить, что он способен разрезать даже кости.

Одна из голов резко повернулась в сторону Рунд, и она замерла в тени, переводя дух. Спустя несколько томительных мгновений вниманием Мадрих снова полностью завладел несчастный Мушка. Она не торопилась его убивать – схватив, рассматривала кости и бусины, нанизанные на тонкую шею. Тупая сука. Рунд закрыла глаз и вслушалась в ритм сердца. Как всегда перед боем, он замедлялся – страх уходил, уступая место холодному рассудку.

– Будешь бояться – умрешь прежде, чем замахнешься мечом. Страх может убить раньше вражеского клинка. – Гатру говорил это тогда, на ристалище, говорил то же и сейчас. Рунд будто бы наяву услышала строгий голос тацианца. Засранцем он был, конечно, но советы давал дельные.

Прискорбно, что умер. Рунд даже сожалела, когда именно ей выпала честь принести отраву преступнику. Гатру заслуживал другой участи, а она – лучшей, чем быть смертью в чужих руках. Наставник улыбался, принимая яд, и даже подмигнул ей – так, чтобы не заметили стражники. Человека, покусившегося на жизнь командира крепости, охраняло два десятка лучших тахери. Все они стояли с каменными лицами, и Рунд подумала, что настанет время, и ее лицо тоже сделается таким же бесстрастным.

– Не плачь, – сказал Гатру, но глаз Рунд и без того оставался сухим.

Истерзанное тело Феда, разбросав руки и ноги, лежало на полу в луже крови. Мадрих отбросила его, как ребенок – наскучившую игрушку. Нелепо вывернутые конечности застыли, рот раскрылся в последнем вопле. Взгляд Феда остановился на Рунд – он был еще жив и моргнул. Рунд двигалась тихим скользящим шагом, и тварь, увлекшаяся Мушкой, не обратила на нее внимания. Фед следил за ней, и рука его дергалась, как будто подзывая ее ближе.

– Не повезло тебе, – одними губами произнесла Рунд, глядя, во что превратился Фед. Потом, едва удержавшись от начертания знака Слепого бога, опустила меч на располосованную шею. Еще одна жизнь стала принадлежать ей. Фед даже не пискнул. Только в последний раз дернулся и затих, теперь уже навсегда.

Горик будет недоволен. А впрочем, все равно. Рунд выглянула из-за огромных ног статуи. Отсюда открывался вид на тощую спину твари – гребнем торчал позвоночник, под синюшной кожей бугрились уродливые мышцы. Только теперь Рунд заметила хвост, которым Мадрих подметала пол. Лысый, он заканчивался искривленным жалом, стучавшим по камням. Головы близнецов оказались полые внутри – видимо, именно там обитала их мать, погруженная в сон. Осталось радоваться тому, что дети ее, похоже, умерли давно и навсегда.

Небо смотрело на Рунд тысячью глаз многоликого бога. Бесчисленное количество лиц, отражений, осколков в чужих сердцах. Что с ней будет, если она выступит против Мадрих? Может, Рунд суждено умереть здесь, в великаньей утробе. Отлично, пусть так и случится – не самая худшая участь для подобной ей.

Сражение двух тварей, надо же!

«Не бойся. Мы умираем, чтобы родиться вновь. Никто не уходит навсегда».

Кто это сказал? Рунд обернулась, но в спину глядели только темные оконные провалы давно покинутых домов. Искусно вырезанные из горного хрусталя листья и цветы расползались по стенам, сплетались и сверкали в лунном свете. Черный камень хранил молчание. «Наверное, я просто схожу с ума. Давно пора».

– Эй, паскуда! А ну-ка, попробуй сразиться со мной, растряси свои старые кости! – и, чтобы Мадрих не пропустила ее слова мимо ушей, Рунд швырнула в нее камень. Угодив точно в центр скрюченной спины, он отлетел и покатился по полу. Мадрих мгновенно обернулась и наотмашь хлестнула Рунд хвостом, который оказался гораздо длиннее, чем та рассчитывала.

Воздух разом вышел из груди, и Рунд упала, ударившись затылком об одну из гигантских ступней безобразных близнецов. Ладонь разжалась, и меч отскочил в сторону. Но, к счастью, не слишком далеко. Мадрих завопила, завыла, и от этих безумных звуков Рунд едва не оглохла. Они ввинчивались в мозг, как остро заточенные гвозди, и буравили голову. Наконец тварь, устав от собственных воплей, захлопнула пасти и, потащив за собой вялого Мушку, устремилась к Рунд.

С трудом поднявшись, та схватила меч и замерла. Мадрих подошла так близко, что Рунд уже чуяла невыносимое зловоние ее ртов. Мушка смотрел на нее не мигая, и в темных глазах не было страха. Она могла убить его – распластанного на полу, с зажатой в когтях Мадрих рукой. Рубануть по шее – и дело с концом. Кровь из разрубленного горла Феда текла по полу и промочила ее ноги. Мадрих подняла одну из бледных голов и хищно оскалилась. Каждый зуб – тонкий, как игла. Суставчатые ноги гнулись в разные стороны, и сражаться с тварью казалось делом заранее проигрышным. Рунд взвесила в руке клинок Шима – неподходящий, неповоротливый. И как только он с ним управлялся?

«Одноглазая сучонка, – раздался в ее голове свистящий шепот, – одноглазая человечка. Пришла не по своей воле. Чую на тебе след божьей длани, вижу горящее око Слепого бога. Падаль, падаль, кровь черна. Кровь черна?!»

Голос у Мадрих оказался отвратный – шепелявый, старушечий, он впивался в мозги и раздирал их на части. Древнее существо, но какое глупое! Рунд видела, как жадно буравят ее белые глаза Мадрих – она потеряла интерес к Мушке, выронила его руку и отступила в сторону. Нелепо перебирая в воздухе тонкими пальцами, она закружила вокруг Рунд, как гигантская паучиха.

– Ну, что ты смотришь? Нападай, тварь! Ну и страшные же у тебя морды. Древняя уродка. Не мать, а шлюха.

Мадрих, видимо, понимала человеческую речь хорошо и тут же замахнулась на Рунд. Кровь стучала в висках, немели ноги, и Рунд больше всего жалела о том, что у нее в запасе только один глаз. Тварь остановилась в двух шагах и, раскрыв пасть на одной из голов, плюнула в Рунд какой-то вонючей черной слизью. Попала прямо в лицо, и ослепшая Рунд пошатнулась и торопливо отступила. Меч, дребезжа о камни, улетел во тьму.

«Человечка, наглая человечка, украла черную кровь, украла, убила, испила. Черная кровь, родная кровь».

Объятия Мадрих оказались крепкие и холодные. Когти коснулись шеи, и Рунд от души пнула мерзкое создание. Мадрих коротко вскрикнула и сжала Рунд еще крепче. Сдавила ребра, и Рунд открыла рот в попытке глотнуть воздуха. Слизь щипалась и пахла мертвечиной – сладко, тошнотворно. В ушах шумело, но Рунд услышала сквозь плотную пелену незнакомый голос. Мадрих тем временем коснулась ее шеи шершавым языком и издала победный клич.

Голос снова прокричал что-то, громче и сильнее. Рунд дернулась в ответ, но звали не ее.

– Мадрих!

Что-то полыхнуло – яркое, как солнце, – и мать отступила, послушно отпустив Рунд. Не бросила, как других, а бережно уложила на камни, будто дитя. Рунд хотела подняться, и ей показалось, что она уже сидит, тряся головой. На деле же Рунд продолжала лежать, лишь вслепую шарила в темноте в поисках оброненного меча. Почему-то казалось очень важным найти его, хотя мертвый Шим никак не мог заявить право на свое оружие.

Раздались шаги – кто-то остановился рядом, но из-за слизи глаз отек и не мог рассмотреть ничего, кроме неясных теней.

– Это еще что за костля? – недовольно пробасил незнакомец и поднес к лицу Рунд огромный раскаленный шар. – Другого поймать не могли?

«Факел, – пробормотала она и улыбнулась, сама не зная чему. – Просто огонь».

– У нас есть и второй, ваше величество.

«Это уже Горик. Надо же, вспомнил о манерах, вонючий крестьянин».

Мысли казались вязкими, как сопли, и неторопливо шевелились в голове, мешая Рунд прийти в себя.

– Тоже доходяга. А тут еще и девка. – В голосе слышалось разочарование. – Одноглазая калека. Ты уверен, что она тахери? С каких пор они решили брать к себе подобную голь?

– Совершенно уверен, ваше величество.

– А звать как?

Горик ненадолго замолчал, и Рунд улыбнулась, не в силах скрыть злорадство. Помятые Мадрих бока саднили, и каждый вздох давался с трудом. Может, полоумная тварь переломала ей ребра?

– Парня зовут Бёвом, девка не раз упоминала в бреду. Ее имени не знаю. Но, если устроить допрос, уверен, что она скажет, кто такая и откуда.

– В этом нет надобности.

К ним, осторожно ступая, приблизился еще один мужчина. Запахло хвоей и кровью, а голос казался моложе первого.

– Как забавно, – насмешливо сообщил незнакомец, – как забавно поворачивается ко мне жизнь. Удача следует за удачей. Цена высока, но как же хорош товар! Вы поймали не просто тахери, мои дорогие друзья. – Факел снова приблизили к ее лицу, и Рунд ощутила жар, кусающий щеки. – Вы поймали дочь Железного Тита.

рясучке из рода Стравоев, чтоб вас отымели все псы на том свете.

Получил я твое говенное письмецо. Едва не задохнулся от смеха.

Знавал я твоего отца, а он знавал запах моей мочи. Все, чего он добился, – это позора. «И так будет с каждым, – сказал я ему. – С каждым, кто заявится, желая забрать мою землю». Не думал, что его хер заделает такую тварь, как ты, которая только и умеет прикрываться чужим богом. Ты, трясучка, предал князя, угощавшего тебя со своего стола. Ты предал свой народ и титьки своей матери, не успевшей тебя выкормить. Ты продал родную сестру тацианцам, как дешевую шлюху. Если ты думаешь, что все это – достойная цена за холодное каменное кресло для твоего зада, то я с радостью обоссу и тебя, как до этого обоссал твоего папашу. Еще одно письмо с просьбой о том, чтобы я держался в стороне и не совался куда не следует, – и я повешу свою юбку над твоими воротами, а ты и не заметишь.

Без уважения и с великим презрением, король Веребура Дамадар из славного рода Акорна. Мы рождены, чтобы показывать южанам голый зад. Приезжай, если хочешь его поцеловать».

Под конец письма Абнера трясло, почти как во время очередного приступа. Отложив скрученный пергамент, он закрыл лицо и захохотал во всю мощь своих больных легких. Смеялся долго, пока слезы не потекли из глаз, а потом утерся и, пошатываясь, поднялся на ноги.

Спальня стала его обителью после позора, испытанного на празднике, и Абнер даже прекратил посещать нудные заседания своего скорбного Совета. Отчасти из-за острого нежелания видеть фальшивые улыбки на их лицах и трусливо опущенные к полу глаза. Но в целом – из-за пса, не на шутку разошедшегося в его тщедушном теле.

Абнер оперся на палку, которую невесть откуда приволок ему лекарь. Очевидно, желая помочь, но так сделалось только хуже. Абнер напоминал сам себе отца – грузный и одутловатый, в свои последние дни Стеврон не обходился без костылей. Ими он гонял слуг и пинал сына, стоило только подойти поближе. Мерзкий характер старого короля с возрастом сделался только гаже. И теперь, ступая по тем же коврам в точно таком же бессилии, Абнер чувствовал, как его слабое сердце заходится в ужасе.

Огромное, в полтора роста зеркало показало тощего мужчину, который не был Абнеру знаком. Побелевшими от напряжения пальцами он цеплялся за палку, другой рукой ощупывал впалые заросшие щеки. Густая шапка нестриженых волос спадала на плечи, и их приходилось откидывать назад. Абнер подался вперед и коснулся гладкой холодной поверхности кончиками пальцев. Отражение повторило его движение, хмыкнуло и поправило съехавший с узких плеч халат.

Кровать стояла недалеко, однако каждый шаг давался Абнеру с трудом. Оставалось пройти всего ничего, когда нога предательски согнулась и, дрогнув, заставила Абнера упасть на пыльный ковер. Слуги не прибирались здесь: он гонял их, не желая видеть лишний раз. Но заставлял пробовать каждое блюдо, которое ему приносили. Кто его предал на этот раз? Брунна? О ней он не слышал уже много дней. Может, жена даже успела разродиться и подарить королевству наследника.

«Ну уж, – одернул себя Абнер, – о таком мне бы точно сообщили».

«Или нет?» – ехидный голос отца раздался в голове и открыл двери сомнениям.

Вдруг советники, которых он своими руками усадил на высокие кресла, бросили его? В надежде, что король, скрутившись на ледяных простынях, подохнет, освободив их вероломные шеи от ярма.

Кто его предал на этот раз?

Брунна не стала оспаривать обвинение. Только посмотрела на Абнера своими равнодушными глазами и пошла прочь, не оказав никакого сопротивления. Так же отреагировал и яграт: молчал, пока его волокли по уходящим во тьму ступеням. Драгоценную супругу заперли в одной из башен, приставив охрану из его личной гвардии. А для мольца приготовили подвал, набитый винными бочками и крысами. Риг, правда, настаивал на скорой казни. Но Абнер решил повременить.

Мейдж, новый лекарь, обещал, что его настойка поможет Абнеру прийти в себя за неделю. Однако Абнер не знал, существует ли в мире лекарство, способное заставить тысячи людей забыть о том, как обделался их король прямо в праздничные одежды.

– Вот сука.

Абнер хлопнул ладонью по ковру и поднес ее, почерневшую, сморщенную, к лицу. «Скверна», – сказал бы яграт. Они бы отрубили Абнеру конечности, эти фанатичные мольцы. Вот почему он постоянно носил перчатки – и все равно не смог утаить свой секрет. Да и секрет ли? Слишком многие знали о его беде, а даже двое – это на один болтливый рот больше.

Хорошо бы напиться, но лекарь запретил. Отобрал последнюю радость, и Абнер снова ругнулся. Теперь-то он хорошо понимал Тита и причины, по которым Дага топил свою тоску в вине. В его же, Абнера, чаше плескалось одно только горе.

Вечером собирался военный совет, а Абнер собирался с духом, чтобы на него попасть. С трудом заставив себя подняться, вынул из кармана перчатки и, скрыв под ними скверну, направился к выходу из покоев. В коридоре, неся одинокую вахту, стоял гвардеец, закутанный в синий плащ. Заметив, что на него в приоткрытую дверь смотрит сам король, парень встрепенулся, и на лице его застыло испуганное выражение.

– Вели натаскать мне воды. И позови Мейджа. Старый пердун должен сейчас сидеть в своей клетушке, так что долго искать не придется. Живо.

Убедившись, что охранник отправился выполнять его поручения, Абнер запер дверь и заложил ее засовом. Прежде королевскую спальню стерегли двое, но Абнер велел оставить только одного. Если сторож решит напасть, с одним справиться Абнеру удастся, а вот с двумя – вряд ли.

«Я схожу с ума».

Абнер приучился спать с мечом. Клинок дарил ему столько же тепла и нежности, сколько и Брунна, а потому разница почти не ощущалась.

Даже целителя он взял другого – того, кто недолюбливал королеву.

Сидя за столом и делая вид, что разбирает бумаги, Абнер украдкой наблюдал за снующими слугами. В центре комнаты они водрузили ванну и теперь бегали туда-сюда с ведрами. Часть воды выплескивалась на пол, и тогда на Абнера смотрели перепуганные глаза. Но вообще они старались его не замечать. Невидимка – вот кем он стал после своего позора. Интересно, что они говорят о нем, когда остаются по ту сторону двери? То же, что говорили о Стевроне?

Однажды Абнер, еще будучи мальчишкой, подслушал разговор двух кухарок. И узнал чуть больше, чем рассчитывал: оказалось, обсуждали дородные тетки королевское достоинство. Да так, что под конец их разговора и уши, и щеки Абнера горели не хуже угольев. Тогда Абнер поклялся никогда не спать со служанками. Думал, наивный, это убережет от сплетен!

– Довольно. Подите прочь.

Одна из девушек, самая хорошенькая, застыла с охапкой тряпок в одной руке и куском мыла – в другой. Растерянно хлопая глазами, девица смотрела на Абнера так, будто перед ней сидел не человек, а чудовище из детских сказок.

– Но… а как же… омовение… Вы справитесь? Ваше величество, – под конец фразы лицо служанки сделалось алым, и Абнер, смягчившись, улыбнулся.

– Да. Ступай.

Его добродушный оскал напугал девицу посильнее гневного окрика, и она, поспешно сложив свою ношу на пол, бросилась к двери. Тук, тук, тук. Абнер снова закрыл свои покои и только тогда сбросил с себя одежду.

Горячая вода обжигала тело, покрытое струпьями. Под кожей змеились черные вены, разгоняя дурную кровь. Гнойники лопались и воняли, но Абнер к этому уже привык. Часть проклятия, расплата за гордыню, – оказывается, он отличался от отца меньше, чем хотелось бы. Стеврон бы посмеялся над сыном. Старый дурак любил позубоскалить, упившись вином. Для увеселения его сраного величества при дворе содержали шутов, актеров и прочий сброд.

Абнер избавился от них, выставив за ворота. Но сейчас, когда чужое сердце в груди сжималось от страха, отчаянно хотел бы их вернуть.

Дегтярное мыло воняло еще сильнее гноя, однако Мейдж утверждал, что с ним раны заживут быстрее. Каждый раз, рассматривая себя в зеркале, Абнер убеждался: более искусного лжеца, чем лекарь, ему не сыскать на всем свете. Абнер умирал, и это стало бы понятно любому, взгляни он на его дрожащие и гниющие конечности. Черная кровь и так надолго задержалась в теле, но в последние дни торопилась убить Абнера с куда большей скоростью. Что-то изменилось – и к докучавшей боли присоединилась ползучка, красная болезненная сыпь. Смерть дышала Абнеру в затылок, и по ночам он почти физически ощущал, как она гладит его по голове, словно несмышленого ребенка.

Что-то изменилось. Но что?

Тихий стук оборвал мысли Абнера. Пришлось вылезти из ванны и проковылять к двери, оставляя на грязном полу мокрые следы. Увидев голого короля, Мейдж нисколько не удивился. Нахмурился, коротко поклонился и, не дожидаясь разрешения, прошел в комнату. В руках он нес холщовый мешок, внутри которого что-то многозначительно гремело.

Мазь, которую он принес с собой, пахла приятно, однако после нее раны болели в несколько раз сильнее. Абнер сжал зубы, приготовившись терпеть, но Мейдж осмотрел его и покачал головой.

– Его величеству следует знать, что мазь эта изготовлена по рецепту черог. Однако силы полной она не имеет, поскольку я не знаю ни одного завета, способного залечить раны его величества. Мне придется вскрыть нарывы и срезать зараженную плоть. Если его величество не против.

Абнер пожал плечами и вздохнул.

– Разве мой ответ что-то изменит?

Голубые глаза Мейджа спокойно выдержали его взгляд.

– Нет.

Приспособления, которые с собой принес лекарь, больше напоминали орудия пыток, которые Брунна привезла из империи в качестве приданого. Мейдж зажег свечу и, взяв острое узкое лезвие, начал раскалять его на огне.

От первого прикосновения Абнер взвыл. Кровь, смешиваясь с гноем, потекла по руке – Мейдж смочил тряпку пахучей жидкостью и приложил к дырке, в которую мог уместиться ноготь большого пальца. Абнера трясло, и он боялся обмочиться прямо на глазах у своего лекаря. Мейдж, конечно, видел и не такое в своей жизни, и все же. Хватило с Абнера и того, что он стал потехой для простонародья.

– Скажи… – Стараясь удержать слезы, Абнер отвернулся и смотрел на приоткрытое окно. Оттуда приятно дул ветер, жара наконец отступила, сменившись благостными свежими днями. Может, броситься из него – и дело с концом? – Сколько мне осталось? На самом деле. Скажи правду. Стоит ли терпеть, ведь все равно скоро подохну? Скажи правду, Мейдж. Видит бог, я не стану тебя ругать.

Мейдж медлил с ответом. Отняв от раны тряпку, он зачерпнул густую зеленоватую мазь и положил ее прямо на очищенное мясо. Кишки Абнера скрутились в тугой узел, и он закричал бы, если бы мог себе это позволить.

«Я король, – напомнил он себе. – Все еще король».

В воздухе плавали запахи хвои, вина и того дерьма, которое лилось из него вместе с кровью. Абнер почувствовал, как по щеке, лениво сползая, покатилась одинокая слеза.

– Месяц. Может, два. – Голос Мейджа звучал спокойно, словно он не раскрывал перед Абнером страшную истину, а отсчитывал время до лета. – Летом его величество умрет. Или раньше, если перестанет слушаться моих советов.

– Два месяца. – Абнер помолчал, стараясь осознать услышанное. – Слишком мало, Мейдж. Мне надо больше.

– В таком случае его величеству лучше обратиться к богу, а не к простому лекарю. Мои руки делают все возможное. Я слышал, его величество заковал яграта в кандалы. Отпусти его величество служителя, обратил бы бог на него свое внимание?

– Я не могу. Я еще не выяснил, кто хотел моей смерти. Хотя иногда мне кажется, что по этому вопросу у всех единое мнение. Но, раз уж мне отведено всего ничего, я хочу прожить это время не зря. У меня есть долги, которые нужно успеть раздать.

Мейдж пожал плечами.

– Тогда его величеству следует помолиться.

– Помолиться, – повторил Абнер и стиснул зубы, пытаясь перетерпеть жгучую боль. – Что ж, если ты не против, я начну прямо сейчас.

Лекарь кивнул и, деловито повернув Абнера лицом к зеркалу, приступил к спине.

Стук его костыля разделил собрание на до и после. Увидев своего короля, советники умолкли, и каждый из них застыл в причудливой позе. Риг Натал замер над бумагами, которые ему, перегнувшись через весь стол, передавал Даль Хоуп. Последний скукожился под взглядом Абнера и наверняка сполз бы со стула, позволь ему гордость. Оно и понятно – Калахат предал корону и ударил если не в спину, то под дых. Эрих Теодей смотрел на него волком. Сам предательской и жидкой крови, он почему-то особенно не жаловал слабаков. Занятно. Занятным было и то, что Эрих двно не приходил к нему с докладами. Снова предательство? Или его подводит память? Абнер наморщил лоб, пытаясь понять, когда видел Эриха в последний раз. Но события ускользали из памяти.

Поднялся с места только Витар и прижал к груди счетную доску. Его обыкновенно всклокоченные волосы сегодня пребывали в еще большем беспорядке.

– Ваше величество, – проблеял мастер монетного двора, – мы вас не ожидали увидеть сегодня. – «Живым», – добавил про себя Абнер. – Извините, – и, склонив голову, указал на пустующее во главе стола кресло.

Они выбрали самый холодный и маленький зал и даже забыли растопить камин. Здесь, в этой части крепости, одинаково – и зимой, и летом – отмерзал зад. Внизу, на первых этажах, располагались кладовые с припасами. Абнер огляделся – стены из темного камня увешали гобеленами в тщетной надежде сохранить тепло. С потолка свисали канделябры, половина свечей погасла. Значит, собрание началось уже давно. Интересно, к каким выводам это дурачье успело прийти, пока Мейдж мучил его наверху?

Абнер двинулся нарочито медленно. Даже медленнее, чем мог бы, несмотря на то, что все тело, по ощущениям, превратилось в одну гигантскую открытую рану. Мазь лишь слегка приглушила боль, но не сняла. Сейчас Абнер даже ненавидел тацианцев, изгнавших ведьм со своих земель. Будь чероги рядом, не пришлось бы так страдать.

Тук, тук, тук. Смотреть прямо отваживался только Теодей – откинулся на спинку побитого молью и временем стула и выковыривал что-то из своих зубов. Остальные опустили головы и молчали. В тишине было слышно, как завывает за плотно закрытыми ставнями буря. Тени ползли по стенам вслед за Абнером, и ему казалось, что среди них затаился невидимый убийца. Гвардейца он оставил снаружи, но теперь начинал жалеть о том, что не позвал его с собой.

С усилием отодвинув кресло, Абнер опустился на обшитое тканью мягкое сиденье и прикрыл веки. Уняв дрожь в ногах и собравшись с мыслями, он открыл глаза и кашлянул.

– Ну, – его руки, обтянутые темными перчатками, легли на столешницу, – продолжайте, не стесняйтесь.

Риг обменялся с Далем быстрыми взглядами, и Абнер повернул голову в его сторону.

– Мы как раз обсуждали вероятность того, что Калахат вступил в сговор с Веребуром, ваше величество. Она есть, пусть и небольшая.

– И до чего вы додумались? – Абнер выпрямил ногу, которую старательный Мейдж обмотал несколькими слоями бинтов, пытаясь удержать текущую кровь.

– Я считаю, лорд не мог так поступить, – вмешался Хоуп. – Я считаю, его свергли. Вспомните, какие у него вышли неудачные дети.

– Да, – согласился Абнер, – дети имеют обыкновение свергать своих родителей. Кому, как не мне, знать об этом.

В комнате повисла неловкая тишина. Абнер почувствовал себя так, словно явился на чужую свадьбу в качестве жениха. Вероятно, советники списали его со счетов быстрее, чем ему хотелось бы.

– Тревор Ибеней давно собирался умереть. Может, он решил, будто его время настало, и сам вложил меч в руки старшего сына. Почем нам знать. Но то, что Калахат объединился с Веребуром, – неоспоримо. Я недавно получил от короля Дамадара письмо… – Даже сейчас, кусаемый диким разъяренным псом, Абнер не сумел удержаться от улыбки. – Весьма интересное, скажем прямо. – Он предлагает мне явиться на север и поцеловать его голый зад. Также Дамадар предложил повесить свою юбку над нашими воротами – думаю, смотрелась бы она забавно. Поминает моего отца, конечно. И называет меня тварью. Согласитесь, довольно мило, если учесть, что именно я сделал семнадцать лет назад.

– Неслыханная дерзость! – Луций, так и не избавившийся от своего кашля, зашелся в очередном приступе, отчего лицо его побагровело. – Да как он смеет так обращаться к самому королю Мегрии! Он знает, что его вшивое войско не способно нам противостоять?

Абнер улыбнулся снова, но на этот раз губы его задрожали, и пришлось прикрыться ладонью, чтобы незаметно утереть слюну.

– Я думаю, что Дамадара не остановила бы даже императорская конница, не то что мои руки. Отсутствие ума и воспитания горцы с лихвой компенсируют отвагой. К тому же, готов отдать собственную голову на отсечение, сейчас он уже не одинок. Лорд-хромоножка или его потомство – не важно – дали ему клятву. И теперь дело за малым: осталось создать союз и пойти на нас войной. Думаю, первым они захватят Горт. – «Если уже этого не сделали». – А потом двинутся на Ройг. Я полагаю, Три сестры не ответили на наше последнее послание?

Хоуп покачал головой. Лицо его сделалось белым, и теперь он походил на больного старика так же, как сам Абнер.

– Значит, нам нужно стянуть войска и держать оборону. – Риг решительно собрал бумаги и повернул свое хорьковое лицо к Абнеру. – Королева сможет попросить императора о помощи. Нам нечего бояться здесь, под защитой двух солнц. Даже если поганые Три сестры отдадут свой флот Дамадару, перевес все равно на нашей стороне. Отдать распоряжения?

– Да, конечно. – Абнер сжал рукой трость и, сделав над собой усилие, поднялся на ноги. – Отдавайте. Собирайте обе руки, созывайте всех, кого можно призвать под стяги, и сообщите, что началась война. И мы отправляемся на нее не позже чем через два дня.

– Что? – Вставший было Даль тут же сел, увидев выражение королевского лица. – Мы пойдем на Калахат?

«Вот же дурак».

– Нет, – мягко поправил его Абнер. – Мы пойдем на Шегеш.

Наградой за сказанное ему стали несколько пар изумленных глаз. Эрих Теодей дернулся, будто слова Абнера пробудили его от долгого сна, и улыбнулся каким-то своим мыслям. Месть – вот чего ему недоставало. Риг снова открыл рот, собираясь выдать очередную глупость, но его вовремя остановил настойчивый стук в двери.

– Войдите. – Абнер оперся о стол, едва сдерживая рвущийся изнутри смех.

На пороге стоял Мейдж. Гвардеец выглядывал из-за его спины. Если у лекаря лицо было, как обычно, спокойное, то парня, судя по виду, вот-вот должен был хватить удар.

– Извините, что прервал. Ваше величество. – Голубые глаза остановились на Абнере, и тому показалось, что уголки тонких губ Мейджа дрогнули, пытаясь выпустить улыбку. – Ваша супруга рожает.

Брунна лежала на кровати, и на сбившихся в кучу простынях распускались огромные алые цветы. Окна открыли настежь, и все равно запах крови не смог выветриться. Как будто намертво въелся в обшитые золотом и бархатом подушки и кресла. Служанки сновали из покоев и обратно, и в тазах плескалась розовая вода. Луций, кудахча, словно курица, ковылял вокруг кровати и всплескивал руками, не переставая упоминать в молитвах Слепого бога. Абнер наблюдал за всеми, сидя на стуле, и боялся лишний раз взглянуть на жену.

Хотелось бы ему, чтобы Брунна выглядела такой умиротворенной каждый день, а не только сегодня.

– Ну же, посмотри на меня, крошка.

Дитя завопило, да так громко, что у Абнера заложило сразу оба уха. Все дети такие крикливые? Его нянька говорила, что они с сестрой упрямо молчали, только следили за окружающими огромными, как плошки, глазами. Но этот ребенок решил заявить о своем появлении и намертво ухватился за материнскую титьку. Абнер вздохнул. Одним делом меньше, и то радость.

Мейдж ушел, как только Луций появился в королевской спальне. Лекари не ладили друг с другом, хотя явно этого не показывали. Луций верил только в знания империи, а Мейдж не брезговал и магией. По крайней мере, теми жалкими крохами, что были ему доступны. Повитуха, помогавшая Луцию, неторопливо мыла руки и сосредоточенно выскребала кровь из-под ногтей. Под ее ногами собралась кипа ржаво-коричневых тряпок.

– Не бойтесь, ваше величество. – Женщина наклонилась, явив Абнеру огромный, обтянутый серым платьем зад. – Королева хорошо перенесла роды. Девочка родилась здоровой, всем на радость. – И повитуха начертила в воздухе божественный знак.

Абнер повторил его, но рука двигалась медленно и лениво. Девочку нужно отнести в храм, а яграт заперт в подполье. Конечно, можно обойтись и мелкими служками, но это все же королевское дитя. Гости могут не оценить и не понять такой поступок.

Даже здесь ему нет покоя.

– Эй! – Гвардеец, видя, что его зовет король, нерешительно перешагнул через порог и отвернулся, стараясь не глядеть на Брунну даже краем глаза. – Распорядись, чтобы эту орясину выпустили из заточения. Скажи ему, что суд состоится, когда я вернусь из Шегеша. И прикажи, чтобы за ним следили. Пусть приготовит все, что нужно, для посвящения и наречения ребенка. И передай от меня лично – если с девочкой что-то случится, я сожгу его храм дотла.

Юноша побледнел, и шлем едва не свалился с курчавой головы. Придерживая его и кланяясь, гвардеец поспешно покинул комнату. Абнер вздохнул и встретился взглядом с Брунной.

– Что, ты и в самом деле способен на такое? Отец не одобрит.

«Срать я хотел на твоего отца».

– Это он еще не знает, что его дочь пыталась меня отравить. – «Правда, он не знает и о новорожденной внучке. Зачем ему теперь я? Дни мои сочтены, как ни крути. Теперь убийцы будут множиться, только успевай уворачиваться. У меня и темниц столько нет!»

– Если кто тебя и травил, то не я.

Брунна снова посмотрела на сверток в своих руках. Сейчас, отягченная материнством, она выглядела даже красивой. Могло ли все сложиться иначе, если бы она любила Абнера? Нет, наверное, нет. Брунна была рождена из соли, песка и огня, для меча и битв. Чудо, что им удалось породить на свет хотя бы одного ребенка.

Постукивая палкой, Абнер приблизился к кровати. Сердце его забилось быстрее от волнения, и ему внезапно стало страшно смотреть на собственное дитя. Вдруг девочка родилась некрасивой? Или слабой? Другого шанса оставить свое семя на земле у него не будет. Абнер наклонился и жестом попросил Брунну передать ему орущий комок. Он думал, что жена испугается – вдруг он, калека, уронит девочку? Но она смело протянула ребенка и откинулась на подушки. Бледное лицо ее покрывала испарина.

– Тебе нехорошо? – спросил Абнер и почувствовал себя глупо. Ну конечно, ей нехорошо. Она только что вытолкнула из чрева на свет нового человека. – Прости. Нелепый вопрос.

– Другого я от тебя и не ждала.

Рукой, обтянутой в черный шелк, Абнер отодвинул край пеленки и всмотрелся в крошечные детские черты. Страх, засасывающий душу, как гигантская воронка, отступил – дитя было прекрасным. Темные редкие волосинки липли к мокрому лбу, и девочка как будто бы узнала в нем своего отца. Абнер пошевелил пальцами, желая, чтобы она ухватилась за его руку, но девочка продолжала смешно перебирать ручками и не проявляла к его пальцам никакого интереса.

Абнер поднял голову и увидел то, на что никогда не надеялся. Брунна улыбалась – вероятно, впервые за всю их совместную жизнь.

– Луций, – стараясь говорить как можно спокойнее, Абнер повернулся к лекарю, – помогите мне подойти к окну.

Улыбка тут же сползла с узких губ Брунны.

– Что ты задумал? – Королева села на подушках, забыв про усталость. Луций, помедлив, подошел к Абнеру и повел его, как больного старика, к каменному широкому подоконнику.

Весна через месяц должна была смениться летом, и солнце припекало еще сильнее. Зацветали сады, и отсюда виднелись узкие коричневые полосы полей и зеленые – лугов. Абнер вздохнул поглубже и прикрыл глаза. Хоть раз в жизни, но боги должны были услышать его молитвы. Не Слепой тацианский пророк, а те, под чьими взглядами некогда родился он сам.

Праотец и Праматерь.

Абнер прошептал их имена и посмотрел на ребенка. Солнечный луч, играясь, скользнул по сморщенному лицу, но девочка даже не прикрыла глаза, словно яркий свет ее нисколько не тревожил. Луций издал какой-то сдавленный мышиный писк, и его руки, покрытые пятнами, затряслись.

– Брунна, наша дочь слепа.

И тут же Ройг заревел, загудел, словно потревоженное древнее чудовище. Не сразу Абнер понял, что это звонят колокола – четыре огромных железных зверя роптали, чем-то недовольные. Он едва не выронил дитя и прижал сверток покрепче к своей израненной груди. Будто хотел защитить от мира, в котором вынужден будет ее бросить.

– Что происходит? – Брунна выглядела жалко. Сорочка сползла с ее плеча, обнажив тощую грудь, и без украшений, без тяжелых дорогих одежд королева выглядела обычной уставшей женщиной. Абнеру захотелось плакать – вот оно, его наследие. Но он мотнул головой и повернулся на звук, идущий в распахнутые двери.

Гвардеец, которого он отправлял за ягратом, снова появился на пороге. Волосы топорщились над головой как разворошенное гнездо, а бледное лицо пошло безобразными красными пятнами.

– Ну, – поторопил его Абнер, – что произошло? Яграт упился в хлам, умер и теперь нам нужен новый служитель? Отчего переполох и колокольный звон?

Вместо ответа парень посмотрел на Брунну и даже не отвел взгляд, хотя перед ним, вцепившись в измочаленные одеяла, сидела полуголая королева. Сглотнув, он отступил назад и, решившись, выпалил:

– Император Небра умер.

ода капала с низкого потолка и действовала на нервы. Поначалу Рунд считала капли, пытаясь отвлечься и занять себя хоть чем-то. Но потом, когда время стерлось, а за ними так никто и не пришел, монотонный стук стал раздражать.

Еще больше Рунд бесил звук попадающих в стену камней. Он доносился из камеры напротив, где заперли Бёва. Пару раз она просила его остановиться, но Бёв сделал вид, что не услышал. Казалось, будто он вообще не спит. Когда Рунд, обессилев, приваливалась к холодной стене и задремывала, игра Бёва прорывалась даже в скудные блеклые сны.

«Что за паскудник».

Ко всем проблемам у Рунд началась страдалица. Скрутившись от боли на гнилой соломе, Рунд жалела о том, что в брюхе ее нет дитя. Хотя и считала, что приводить его в этот мир – жестоко и несправедливо. Вот бы и ее никто не рожал – и тогда не пришлось бы горевать.

Камера, в которую поместили Рунд, оказалась маленькой, темной и сырой. Но такими, наверное, были и другие. Голову Рунд перевязали и даже позволили помыться. Женщины, низкорослые, с темными волосами и янтарными глазами, притащили прямо сюда бадью и ведра с горячей водой. Та отдавала тухлятиной, но выбирать Рунд не приходилось. После ей выдали длинную сорочку, мужские порты и штаны, которые пришлось подвязать веревкой. И даже сапоги – правда, ее собственные, дырявые и с надорванными подметками.

Все это принес Горик и, наклонившись, положил перед Рунд. Из-за пара, поднимающегося над водой, Рунд смутно видела крестьянина, и он походил на призрака – грузного и неповоротливого.

– Ты это… Спасибо за Мушку. Он хотел прийти сам, но не пустили. Ты вот… Я сказал Дамадару, что ты видишь всякое. Жди, он после за тобой придет, – сказав это, Горик замолчал. Рунд хотела поблагодарить его в ответ, но слова комом стали поперек горла. Подождав немного, здоровяк вышел, и с тех пор ни он, ни король, ни кто-либо другой сюда не приходил.

Скудная еда, которую ей выдали, давно закончилась. Хлеб, вода и склизкая каша. Совсем как в старые времена, когда ее хозяевами были тацианцы. Рунд обгрызла все пальцы на руках – привычка, от которой отучили в Паучьей крепости. Как видно, ненадолго.

В пещере было темно. Пару раз Рунд подходила и трясла решетку, но на ее крики так никто и не появился. Не будь здесь Бёва, она бы сошла с ума. Тот, конечно, не разговаривал, но от мысли, что рядом с ней находится кто-то живой, Рунд становилось спокойнее.

Падая в расщелину между сном и явью, Рунд видела кошмары. Кровь на снегу под сумрачным небом, огни горящих в тумане свечей и тени, мелькающие среди деревьев. Митрим не жаловал Рунд как наяву, так и в дреме, где старые боги, обретя плоть, распинали ее на алтарях. Камни, давно поросшие мхом, в видениях были чисты и покрыты старыми письменами. Но самым мерзким было то, что Рунд сама шла к ним. Ощупывала пальцами каждый каменный выступ, каждую трещину, худые лопатки упирались в скользкую плиту, пока чужие холодные руки вырезали узоры на ее теле. Рунд давно привыкла к боли, но здесь та была особенной – жгучей, острой, выедающей плоть.

Зато там, во снах, Рунд видела мир двумя глазами.

Дернувшись, Рунд вынырнула из сонного марева и на ощупь отыскала сгинувшее во тьме одеяло. Тонкое, оно с трудом согревало, но Рунд решила – лучше такое, чем совсем ничего. За время, проведенное в пещере, она пообвыклась и даже запомнила, где находится отхожее ведро. Воняло – аж слезилось в глазу. Но опять же куда хуже пришлось бы вовсе без него.

Бёв продолжал бросать камни в стену, и Рунд закричала, заранее зная, что не получит ответа:

– Лучше ударься своей головой, раз и навсегда!

Внезапно стук прекратился. Вместо этого раздалось шарканье, как будто Бёв поднялся и теперь ходил туда-сюда по камере.

– Надо же, как ты запела. – Голос у Бёва от долгого молчания сел и охрип, но говорил он спокойно и даже весело. – Думаешь, они тебя пощадили, а меня будут пытать? Как бы не так. Что случится, если им станет известно, на что ты способна? Оракул, как же. Ха-ха-ха! – Бёв зашелся в припадке лающего смеха. – Ты убила невинного ребенка. Что будет с тобой, когда они об этом узнают?

– И откуда, интересно? – Рунд старалась голосом не выдать страха и сжала дрожащие руки. – Ты расскажешь им, верно?

– Ну, не сразу. Я подумаю, что смогу получить за такие ценные сведения.

– Ты сам заставил меня утопить младенца. – Рунд закусила губу, сдерживая гнев. – А теперь хочешь отделаться и оставить свои руки чистыми?

Видимо, решив, что сказал достаточно, Бёв замолчал. Шарк-шарк, шарк-шарк. Ему досталось, конечно, куда больше, чем Рунд, и вряд ли кто-то позаботился о его одежде и еде. Поймав себя на мысли, что ей жаль Бёва, Рунд отвесила самой себе пощечину и, натянув на продрогшие плечи одеяло, свернулась на соломенной подстилке.

На этот раз ей привиделось ристалище. Осень, короткая и дождливая, в том году пришла раньше срока. И сразу же разразилась ливнями – от дурной погоды болела голова, сырость проникла в крепость, вода затопила подвалы с припасами. Но худшим, конечно же, казалось Наниц – испытание, которого Рунд боялась, приближалось с каждым днем. Наступало, стирая последние крохи радости. В казарме поселился сумрак, и свечи, выданные на месяц, разошлись за две недели. Гатру поколотил их палками, а Дацин, всегда сварливая, внезапно расщедрилась и позволила Рунд ночевать в лекарской башне. Засыпалось среди запахов разнотравья тяжело, и поутру голову водило, как от макового дурмана. Дацин обитала в окружении склянок с плавающими в них пальцами, глазами и зародышами. Спать пришлось на сундуке, укрывшись застиранной простыней. Зато старуха всегда растапливала камин и позволяла читать по ночам.

– Хороший лекарь может уснуть когда угодно, а лучший – когда угодно проснуться, – говорила Дацин.

Кто-то постоянно стенал и вскрикивал во сне – здесь, в Паучьей крепости, обитали два гарнизона войск императора. Наемники, они участвовали во множестве битв на чужой земле, а на свою приносили только кровоточащие раны. Здесь разрешались от бремени женщины из окрестных поселений. Робкие, молчаливые, они даже во время родов старались мало шуметь. Рунд, помогавшая им и утопавшая в чужой крови, поначалу пугалась больше рожениц. А потом привыкла.

Дацин спасла ее от сырости, но не могла укрыть от Наниц. Поэтому, когда назначенный день настал, старуха на рассвете растолкала ее клюкой и подгоняла до тех пор, пока Рунд не оказалась под моросящим осенним дождем.

Глинистую почву развезло, и она противно чавкала под ногами. Вместо сандалий им выдали ботинки из жесткой свиной кожи, но радости от этого было мало. Пальцы из-за обувки опухли и стерлись до мяса. Хромая и пытаясь удержать как палку, так и бьющееся от страха сердце, Рунд поплелась на поле. Идти пришлось долго, и плащ отяжелел от влаги, а отросшие волосы прилипли ко лбу. Там, среди жухлой травы, ее ждали другие подростки – встав в круг, они тихо переговаривались. На Рунд не обратили никакого внимания. Только Бёв улыбнулся и подвинулся, уступая свое место. Они сдружились, хотя Рунд и не понимала, чем могла привлечь парня-надзирателя. Тощая, с изувеченным лицом, нелюдимая и молчаливая, Рунд не нравилась даже самой себе.

Четырнадцать будущих тахери, и один из них – лишний. Во рту Рунд пересохло, к горлу подкатила тошнота. Тусклое небо хмурилось неповоротливыми тучами. Ветер, бушевавший ночью, стих, только примял всклокоченный мертвый ковыль. Изредка над их головами проносились птицы, и Рунд все казалось ненастоящим. Словно она очутилась в одном из своих бредовых снов.

Кто-то схватил ее за локоть и, обернувшись, Рунд увидела Гатру. Наставник вцепился в нее пальцами, и на обгоревшем лице его блуждала улыбка.

– Ну что, боишься?

Лгать не имело смысла, и Рунд просто кивнула. Гатру удовлетворенно хмыкнул и похромал в центр круга. Сегодня вместо палки он нес меч – настоящий, выкованный в кузнечном дворе. Хотя ученикам запрещалось туда заглядывать, Рунд порой прокрадывалась и наблюдала за тем, как раздувались мехи, слушала, как вскрикивало раскаленное железо под тяжелым молотом. Из кузницы веяло жаром, и Рунд думала, что она похожа на пекло, где обитают темные духи, побежденные первым императором.

Этот меч Рунд видела впервые. С рукояткой, выкованной в виде женской головы, он казался тяжелым, и поднять такой наверняка было трудно. Только не ее худыми руками. Впрочем, вероятно, ей и не придется этого делать.

Все знали: обратно в крепость один из них не вернется. И Рунд подозревала, что никто не сомневался в имени жертвы. Или, говоря языком тацианцев, наниц.

– Ну… – Гатру осмотрел каждого по очереди, и, когда повернул голову в сторону Рунд, она не отвела взгляд. – Будущий позор империи, вы, надеюсь, понимаете, для чего собрались здесь?

Кто-то засмеялся коротко и громко. Остальные молчали. К этому дню их готовили давно. С первой боли, с клейма, означавшего, что их, как товар, продали императору. Каждый из них носил на спине знак – цифру вместо рабского ошейника. И метку Слепого бога, мученика, отдавшего жизнь за борьбу с колдовством.

Сказки вытравливались из Рунд – она вместе с другими ходила в храм, становилась на колени и читала заветы с протершихся страниц. Шегеш, деревья и шепчущий голос Дануты сменились нудным бормотанием яграта, запахом крови и болью. Служить короне оказалось куда труднее, чем могло показаться.

– Ну. – Голос Гатру вернул Рунд на ристалище, и она поежилась от холода. – Кто будет первым тянуть жребий?

Наставник протянул другую руку, в которой держал зажатыми четырнадцать палочек. Две из них, короче остальных, вытянут будущий наниц и его палач. И только сама судьба распределит между ними роли.

Докажи верность, докажи честность, докажи безжалостность. Столько требований, а Рунд ощущала себя маленькой девочкой, неспособной принимать решения. Дацин утверждала, что смерть – ее подруга. Настало время проверить, так ли это на самом деле.

Десять палочек уже вытащили, и все оказались длинными. Одиннадцатая досталась самому пухлому мальчишке со смешным именем Фек, и рука его дрожала, когда вытаскивала деревяшку из зажатого кулака Гатру. Длинная – Фек выдохнул и, встретившись с Рунд взглядом, торопливо опустил глаза.

Страх считался здесь единственным, а потому самым большим грехом.

Гатру остановился напротив Вельги. Когда-то она плевала на Рунд и обзывала ее благородной дамой, как будто находила в этом оскорблении особое удовольствие. Вельга выросла за прошедшие пять лет, светлые волосы отросли, и ее даже можно было назвать симпатичной. В отличие от заморыша Рунд, Вельга походила больше на девушку, чем на ребенка.

Фыркнув, она смело протянула руку и, вытянув палочку, презрительно скривилась. Короткая.

– Иди, – Гатру дернул подбородком, и Вельга, бросив свою метку в грязь, двинулась в центр круга.

Рунд затрясло. Стоило разжать зубы, как они тут же принялись стучать друг о друга. Выбивали похоронную дробь. Гатру заметил это и ударил ее по ногам мечом. Плашмя и не сильно, но Рунд все равно ойкнула.

– Страх делает тебя еще большей калекой, чем ты есть на самом деле. Быть палачом или наниц – большая честь. Тяни.

Рунд зажмурилась, постаралась представить себе длину оставшихся двух палочек. Бёв был сильнее и старше – он мог победить Вельгу даже с завязанными глазами. И все же… Рунд представила, как Вельга умирает – истекает кровью в грязи, чтобы после лечь в безымянную могилу. Ей настанет конец, но убита она будет другой рукой.

Когда Рунд открыла глаза, оказалось, что Гатру смотрит на нее не мигая.

– Тяни.

Рунд подцепила кончиками пальцев одну из палочек и потянула. Выбор сделан, каким бы он ни был.

Сердце ухнуло вниз и внезапно усмирило свой бег, когда Рунд, замерев, уставилась на короткую деревяшку.

– Нет, – тут же сказал Бёв, – она поменялась со мной местами в круге. Я должен был вытянуть эту палку, не она!

Вместо ответа Гатру ударил и его, только сильнее. Потом добавил:

– Не место определяет наше будущее, а мы сами. Рунд вытянула метку своей рукой, а значит, такова ее участь. Иди.

Рунд обернулась – Бёв сжал кулаки, словно хотел опустить их на голову Гатру. Наставник бесстрашно повернулся к нему спиной, прекрасно понимая, что ни один ученик не отважится на него напасть. В конце концов, Бёв стоял безоружный, а бывший лучший мечник императора держал в руках огромный клинок. Рунд на нетвердых ногах подошла к одиноко лежащему гладу – он походил на тренировочные палки, но имел железное оголовье и тупой наконечник. Крепко сжала его, но уверенности не ощутила.

– Что, не повезло? – Вельга стояла напротив нее, насмешливо вздернув белесую бровь. – Папочка не дождется свою малютку в гнезде. Будет плакать и страдать, что ты встретишься со своей мамашей раньше, чем он. Если, конечно, такую падаль, как твой отец, вообще пустят за Стену.

Сделав вид, что болтовня Вельги никак ее не задевает, Рунд крепче вцепилась в свой глад. Хорошо, что Дацин посоветовала ничего не есть перед боем – иначе ее бы точно стошнило от волнения. Соперница подобралась что надо: высокая, сильная, и глад в ее руках казался тростинкой. Рунд обернулась снова, но теперь посмотрела на наставника. Гатру стоял спокойно, и по его изборожденному морщинами лицу невозможно было понять, о чем он думает.

«Покажи, что ты жертва. Не дай им в этом усомниться. Каждый плохой воин – калека. Но не каждый калека – плохой воин».

Эти слова ободрили бы Рунд, если бы она, оскальзываясь в грязи, не стояла напротив Вельги, мечтавшей расправиться с ней с первой встречи. Дождь усилился и заливал лицо, мешая видеть противницу. С тех пор как Рунд впервые уронила палку, немногое изменилось. Лекарское дело пришлось ей по душе, а потому тренировки оказались заброшены. К тому же Дацин помогала овладеть другим оружием – ядами, утверждая, что для Рунд оно придется в самый раз.

Гатру же, напротив, постоянно упоминал о Наниц, как будто знал, что именно Рунд придется войти в проклятый круг. Слепой бог испытывал своих воинов. Это честь – быть первым убийцей или убитым. Но Рунд считала, что тацианский бог жесток и ничем не лучше старых богов, против которых боролся.

– Тебе нужно уметь драться. Однажды это спасет твою жизнь. – Гатру поднимал ее на рассвете, когда другие дети еще спали. Давал палку и изводил до тех пор, пока Рунд не начинала огрызаться. – Вот так. Кусай и бей первая – и тогда, может быть, тебе повезет.

Но Рунд не верила в везение. Удача отворачивала от нее свое лицо, исчезала, стоило только увидеть ее мелькнувшую тень. Если и приходилось на что-то надеяться, так это на свои собственные силы. Гатру научил Рунд не сдаваться – но выигрывать она должна была научиться сама.

– Одноглазая сучонка, вот ты кто. Дочь вонючего пса. Может, даже лучше, если род оборвется на тебе.

Вельга шагнула вперед, и Рунд тут же отступила. Этот танец был ей знаком – смерть плясала между ними, не зная, кому протянуть свою бледную костлявую ладонь. Густая грязь под ногами чавкала, пытаясь засосать ступни, и налипала на подошву. Каждый шаг будет тяжелее предыдущего.

– Я тебя не боюсь, – сказала Рунд, но к кому она обращалась – к Вельге или смерти – до конца не понимала. Однако противница приняла эту фразу на свой счет и довольно осклабилась:

– И зря.

Первый удар пришелся по ногам, вторым Вельга вышибла воздух из нутра Рунд. Она упала на колени, но глад из рук не выпустила – напротив, сжала пальцы так, что побелели костяшки. Гатру говорил, что внутри воина должен гореть огонь – и зажигается он во время битвы, когда на кону стоит жизнь. Но в Рунд не было огня. Только сумрак, разъедающий кишки не хуже ядовитых настоек старухи Дацин.

Вельга приблизилась и отвесила Рунд пощечину. Потом присела рядом и заглянула ей в лицо. От Вельги пахло потом и рыбой, которую подавали на ужин.

– Я могу убить тебя сразу, могу гонять часами по кругу, пока ты не захлебнешься в крови и блевотине. Но гораздо интереснее, если ты начнешь сопротивляться. Ну же, сучка, – толстыми пальцами Вельга больно сжала подбородок Рунд и заставила смотреть прямо в свои глаза, – ну же. Сыграешь по моим правилам – и я подарю тебе скорую смерть.

Слепой бог забрал у Рунд глаз, а вместе с ним отобрал возможность видеть все хорошее в этом мире. Оставил только самое плохое – и Рунд всегда принимала это как данность. Гатру стоял за спиной Вельги, по-прежнему спокойно наблюдая за происходящим. Меч, воткнутый в землю, должен достаться одной из них. Рунд представила, как руки Вельги обхватывают рукоять, как поднимают клинок, чтобы после вонзить в ее сердце. Самый легкий способ – сдаться. Умереть здесь. Рано или поздно смерть настигнет ее, так почему бы не сегодня?

– Ну? Вставай. – Не дождавшись ответа, Вельга схватила Рунд за руку и поставила на ноги. – Сражайся.

Усилившийся ветер хлестал Рунд по щекам мокрыми ладонями и понемногу приводил в чувство. Никто не проронил ни звука: обряд считался священным, и ничто не должно отвлекать дерущихся. Рунд махнула гладом – не попала, конечно, и Вельга засмеялась.

– Твой папаша, говорят, сражается так же. Еще говорят, что он тебя продал в обмен на власть. – Полные губы Вельги скривились в насмешливой улыбке. – Несчастная, покинутая всеми девочка. Ради чего тебе жить?

Это было правдой или, по крайней мере, не являлось ложью. Тит действительно отдал ее – передал из рук в руки посланникам Абнера. Не заступился, когда Рунд схватили, как щенка, и швырнули в повозку к другим детям. Но и не отвернулся – наблюдал за тем, как она плачет и трясет решетку, пока ворота не закрылись. Наверное, таким образом Тит хотел примириться с собственной совестью. Или пытался запомнить, как выглядит Рунд, потому что мог никогда ее больше не увидеть.

Тит наверняка радовался этому, ведь Рунд была символом его позора, предательства и поражения.

И ее смерть облегчила бы нелегкую отцовскую долю.

– Чтобы мстить.

Только когда слова слетели с языка, Рунд поняла, что улыбается. На мгновение Вельга растерялась, но очень быстро взяла себя в руки и приняла боевую стойку. Сучка, щенок, мелкая вошь – эти слова Рунд слышала чаще, чем свое имя. Раньше они ее обижали и заставляли плакать по ночам, проглатывая со слезами горькие обиды. Но теперь Рунд поняла, что, в сущности, спорить с ними незачем. Что, если она и в самом деле станет той, кем ее так хотели видеть?

Рунд сделала вид, что бежит прямо на Вельгу, и, когда та замахнулась, чтобы отбить удар, упала в грязь и наподдала Вельге по лодыжкам. Не дожидаясь ответа, проворно отползла в сторону. Но Вельгу было не так просто одолеть – в отличие от Рунд, она не занималась ничем, кроме боев. Вскрикнув, она, вероятно, удержалась на ногах, потому что вскоре нагнала Рунд и пинком повалила ее в грязь. Запахло сырой землей, прелой листвой и кровью.

Рунд перекатилась на спину, и ее тут же оседлала Вельга. Глад она, будучи вне себя от гнева, отложила в сторону, но Рунд по-прежнему сжимала свое бесполезное оружие. Остаться без ничего означало проиграть. Глаз слезился, а рубцы с другой стороны болели так, будто в них вгоняли раскаленный прут. Мир двоился, и иногда Рунд мерещилось лицо отца. Ох, как бы она сейчас хотела в него плюнуть! Не будь Тита, не валялась бы она, как свинья, в грязи.

Вельга сдавила пальцами ее шею.

– Тупая сука! Вздумала всерьез сражаться со мной? Ну, давай. Давай же! – От ярости в глазах Вельги полопались сосуды, и они стали красными, безумными.

Рунд захрипела: хватка у противницы оказалась сильная. Тит исчез, растворился в мутной пелене, и на его место пришла призрачная Дацин. Старуха всегда приносила с собой запахи трав, горькие и сладкие – и клюку. Ею она стукнула Рунд по голове и зацокала языком.

– Я же тебя учила силе. И она не в руках, не в ногах. Она здесь, – скрюченным пальцем Дацин указала на свой лоб и гнусно захихикала. – Ты знаешь все, что нужно. И точно больше этой тупой девахи, только и умеющей махать руками.

Рунд мотнула головой и открыла глаз: оказалось, что хихикала Вельга. Уверенная в победе, она не обращала внимания ни на стискиваемое Рунд оружие, ни на выбившийся из-за ворота шнурок с сульдом, который свисал, покачиваясь и дразня Рунд.

Слепой бог, старые боги – все они бросили ее на растерзание людей, отказались от нее, отвернулись. Значит, и Рунд им ничего не должна.

Так же, как и отцу.

Это слово горчило на языке, и Рунд собрала слюну во рту и выплюнула его, угодив прямо на нос Вельге. Та отвлеклась, чтобы утереться рукой, и выругалась:

– Какая мерзость!

Рунд поймала болтающийся сульд и, собрав всю силу, резко дернула его на себя. Шнурок выдержал, и лицо Вельги внезапно оказалось близко-близко. Можно было рассмотреть редкие веснушки и пару прыщей на вздернутом носу. Темные глаза, доставшиеся ей от калахатской крови. Мать Вельги была шлюхой и обрадовалась, когда дочку выкупили какие-то проходимцы. Может, Вельга завидовала Рунд, а может, узнавала в ней себя? В конце концов, их обеих предали, и они обе были одиноки.

– Мерзость – это ты, – прошипела Рунд и вцепилась зубами во вражеский нос.

Вельга заверещала и попыталась оттолкнуть Рунд, но та держала крепко. Что-то хрустнуло – коротко и противно. Кровь, теплая и соленая, растеклась во рту, и, когда Рунд разжала зубы, Вельга уже лишилась куска носа. Лицо ее обагрилось, и она нелепо зажала ладонями рану. Рунд, собравшись с силами, спихнула Вельгу с себя, и та торопливо попятилась. Теперь Вельга выглядела жалкой безоружной плаксой. Ее глад так и остался лежать в грязи, омываемый дождем.

Рунд выплюнула чужую плоть и, поднявшись на ноги, двинулась за Вельгой. Ее шатало, и ноги казались чужими, набитыми старым тряпьем. Непослушными.

– Стой!

Гатру, прихрамывая, торопился к ней. Кончик меча волочился по грязи, и черная сталь тускло блестела в сумрачном дневном свете. Рунд послушно остановилась и, как только холодная рукоятка коснулась пальцев, выпустила ненужный глад. Ладонь Гатру, сухая и теплая, легла на ее плечо. Рунд даже померещилась улыбка на лице наставника, но ручаться за это она бы не стала.

– Я же ее не победила, – прошептала она, но Гатру покачал головой.

– Ты ее обезоружила. Это главное и единственное правило поединка. Остальное не имеет значения.

– Она меня просто ненавидит. С первого дня.

– Ненависть хороша только для тех, кто умеет ею правильно распоряжаться.

Вельга ждала ее на другом конце круга. Сбежать не решалась, да и не могла. Подростки, еще несколько минут назад бывшие товарищами, теперь нипочем бы ее не пропустили. Но Рунд было все равно. Дело есть дело, долг есть долг. Только бредя по лужам, Рунд поняла, что на самом деле она должна убить не Вельгу.

Она должна убить в себе себя – человека.

Девочка, пожелавшая стать ее врагом, встала на колени. На месте носа торчал безобразный кусок мяса, но если Рунд и сожалела о содеянном, то недолго. Меч действительно оказался тяжелым и холодным, как кусок льда. Кровь стучала в висках, шумела, и Рунд хотелось, чтобы все поскорее закончилось, – никак не получалось осознать, что она выиграла эту битву.

Но выиграла ли?

В глазах Вельги не было ничего, кроме ужаса, когда меч, с трудом поднятый Рунд, коснулся оголенной шеи. Змеиное жало, не знающее пощады. Жизнь Вельги перешла в ее руки, и она могла распоряжаться ею. Какая сладость, какая власть! Рунд замерла, упиваясь новыми ощущениями. Тит говорил, что она должна жить по совести. Быть добрее, чем от нее ожидает мир. Справедливее и милосерднее. Прощать врагов, не тянуть на себе груз из чужих смертей.

Вот только сам он себя не слушал. Так почему же его должна была слушать Рунд?

Кровь потекла сначала медленно, потом все быстрее, быстрее. Вельга захрипела и вцепилась пальцами в грязь, как будто просила землю удержать в теле уходящий дух. И тогда Рунд, решившись, одним махом отсекла ей голову. Меч оказался острым, как бритва. Покачнувшись, тело Вельги упало к ее ногам, как подношение для богини.

На мгновение Рунд ощутила себя ею – богиней смерти, и это чувство теплом растеклось по жилам. Нет, Дацин ошибалась. Дарить жизнь было куда менее сладко, чем отнимать.

Первым к ней приблизился не Гатру, это была девочка, чью лысую голову покрывали татуировки. Тацианка, по своей воле пришедшая в крепость. «Кация», – вспомнила ее имя Рунд.

– Бог наделил тебя метками, – сказала Кация, прикоснувшись к шрамам на лице Рунд. – И силой духа. Когда мы закончим обучение, ты поведешь меня за собой.

– И меня, – подхватил долговязый мальчик, Шим из Калахата. Прежде он издевался над Рунд вместе с другими, а теперь смотрел так, словно видел перед собой некое божество.

– Я тоже пойду с тобой. – Бёв подошел последним, но это не имело значения – в тот момент Рунд ощутила себя по-настоящему счастливой. Ее признали! Она стала частью стаи!

И гордость в глазах Бёва стала для Рунд лучшей наградой.

– Какие трогательные у тебя сны.

Рунд вскочила, и рука ее привычно потянулась к поясу, чтобы достать нож. Но пальцы нащупали пустоту.

Перед ней на полу, окружив себя зажженными свечами и скрестив босые ноги, сидела женщина. Старая, со сморщенным лицом, покрытым витиеватыми узорами, она не сводила янтарных глаз с Рунд. Свечные блики танцевали по впалым щекам, узловатым пальцам, в которых старуха сжимала ступку и пестик. Такие же были и у Дацин – и Рунд сама растирала в них целебные травы. Заметив, что Рунд смотрит на нее в ответ, старуха улыбнулась, показав вычерненные зубы.

– Что вы здесь делаете? Кто вы?

– Это я должна у тебя спросить, детка. Ты здесь гостья, не я. – Подумав с минуту, незнакомка продолжила: – Человеческое племя зовет таких, как я, ведьмами. Ты тоже можешь меня так называть.

Рунд медленно опустилась на соломенную подстилку и натянула на плечи одеяло.

– Черога. Ну конечно. Что, будете накачивать дурманящей настойкой и выпытывать нужные сведения? А Бёва, стало быть, отведут к настоящему палачу? Мило.

Черога еще некоторое время смотрела на Рунд, после пожала плечами, закутанными в черную хламиду, и вернулась к своему занятию. Пахло хвойным маслом, можжевельником и рябиной. Рунд настороженно следила за каждым движением старухи, но та и не думала на нее нападать.

– Мне сказали, что у тебя остались раны после Мадрих. Их надо обработать и заговорить. Видишь ли, детка, – голос чероги звучал высоко и мог принадлежать молодой женщине, – Мадрих давно не пила человеческой крови. И сошла с ума от радости, когда увидела вас. Для таких древних существ, как мать, нет значения, свой ты или чужак. Повезло, что я подоспела вовремя. Кажется, она собиралась иссушить тебя до капли.

– Откуда мне знать, что вы готовите не отраву?

Ведьма вскинула на нее глаза, и Рунд почудился огонь, горящий в глубине зрачков.

– А не все ли равно? Мне кажется, тебе нечего терять, и нет того, ради кого хотелось бы отсрочить смерть. Так зачем попусту волноваться, от моих рук ты умрешь или от других? Смерть есть смерть. И это не конец.

«Мы умираем, чтобы родиться вновь».

– Тебя учили, наверное, совсем другому. – Старуха засунула руку в карман и, выудив оттуда сушеную веточку алой изабеллы, бросила ее в ступку к другим травам. – И ты легко поверила. Понимаю, детка. Слепой бог умеет подольститься. Славный был мальчишка при жизни – поначалу. Только жадный – это его и сгубило. И пророк из него получился неважный, скажу я тебе по секрету.

Рунд подумала, что ослышалась, но нет – карга продолжала бормотать про тацианского бога так, словно они вместе играли в детстве, а после их пути неожиданно разошлись. «Наверное, она сумасшедшая. Такое бывает со стариками». Но острый взгляд, которым ее время от времени награждала черога, не мог принадлежать умалишенной.

– Вы… – Голос от волнения сел, и Рунд прокашлялась. – Вы знали… Слепого бога?

Ведьма ответила не сразу. Сначала она закончила толочь травы, затем, удовлетворенно осмотрев полученную густую кашицу, поднялась на ноги, оказавшиись ростом ниже Рунд. Браслеты, зазвенев, скатились на запястья. Медленно черога подошла к Рунд и кивнула той в сторону головы – мол, разматывай повязку.

– Н-да, хорошо тебя приложила наша зверушка. Но ты не бойся, заживет, и глазом моргнуть не успеешь. Смотрю, он у тебя только один, а ты его не бережешь. – Окунув пальцы в смесь, черога принялась осторожно смазывать ссадины, которые тут же стало щипать. – Ничего, ничего, потерпи. Боль можно победить только через другую боль. А бог… Я не просто его знала. Я была той, кто его ослепил.

Черога сказала это с гордостью. От нее пахло древесным углем и мясной похлебкой, а еще – свежим ветром и хлебом. Рунд, давно ничего не евшая, прижала руки к урчащему животу. От запаха трав кружилась голова – или, может быть, от голода. Закончив с головой, старуха перешла к спине – пришлось поднять рубашку. Рунд колотило, а черога, напротив, будто и не чувствовала холода.

– Занятная цифра у тебя на спине.

Рунд дернула плечом. Ее нанесли сразу после того, как выжгли клеймо, и Рунд не знала, что вызывает у нее большее отвращение.

– Мамерк остался жаден даже после своей кончины. Какая жалость. Видишь ли, детка, воронам долгое время запрещалось переправляться через Великаний хребет не просто так. Вальравны якшались с людьми, почитая их за своих друзей. А от человеческого племени ничего хорошего ждать не приходится – кому, как не нам, это понимать. Завистливые, алчные сердца их хотели похитить воронью магию и отнести ее на юг. Тацианцы готовы были дорого заплатить за тайные знания. То, что не удавалось взрослым, почти сумел сделать мелкий воришка. Пройдоха втерся в доверие к вальравнам. А когда те подпустили его ближе некуда, нанес удар. Люди умеют так делать, тебе ли не знать.

– Зачем же тогда тацианцы изгнали ведьм, если им была нужна волшба? – Черога задела один из глубоких порезов на шее, и Рунд ойкнула. – Могли бы выпытать у вас.

Старуха засмеялась – как будто камни внутри горы пришли в движение.

– Они изгнали нас, когда тень проникла в их сердца. Раньше эти люди обращались с нами уважительно: почитали, оберегали и приходили за помощью. А потом мы стали им не нужны. Превратились в монстров. Запомни, милая, – люди всегда видят только то, что хотят видеть, и ничего больше. Вальравнов тень победить не могла – и мы спрятались здесь, за вороньей спиной. И чтобы добраться до нас, тацианцам нужно было уничтожить воронью кровь.

– И мальчишка пришел, чтобы победить их всех? Какая глупость. – Рунд фыркнула и повернулась к чероге другим боком. – Это невозможно.

– Все в этом мире возможно, если знать, что и как делать, – возразила черога. Ее шероховатые пальцы касались воспаленной кожи бережно, как будто ведьма боялась нанести Рунд еще больший вред. – Мальчишка убил вороньего князя, вырезал его сердце и собирался унести. Будь он поумнее, то съел бы его там же, но нет. Всем известно: покуда человек, поглотивший сердце вороньего князя, будет жив, вальравнам не видать своей магии. Мальчишку поймали, сердце отобрали, лишили зрения и отправили обратно к тацианцам. И он стал проповедовать свои бредни, хех. Кто ж знал, что люди окажутся идиотами и возвеличат этого полудурка?

– Но почему вы его не убили? – Рунд повернулась, и черога снова улыбнулась. – Он не смог бы рассказать ничего, если бы был мертв.

– Конечно. Но вместо него пришел бы другой, и непонятно, чем бы закончилась эта история в следующий раз. К тому же, милая моя, иная жизнь куда хуже смерти.

Рунд задумалась. Что-то в этой простой истории настораживало и не сходилось, но что, она понять не могла. Ведьма смотрела на нее своими кошачьими глазами и молчала, не желая помогать.

– А если бы ему удалось съесть сердце? Что бы тогда случилось? Это можно как-то исправить?

– У всего в мире есть решение. И даже у этой проблемы. – Черога снова коротко рассмеялась, будто сказала что-то смешное. – Тот, в ком течет воронья кровь, должен съесть сердце человека, отобравшего волшбу. Видишь – все очень просто.

– Любой ворон? – Рунд нахмурилась. – Даже полукровка?

Черога кивнула:

– Потому надежда все еще жива. Ну-ка, хватит разговоров. Мне надо еще поколдовать над твоими ранами.

Рунд напряглась, не зная, чего ожидать, но все оказалось не так страшно – черога запела. Ее голос красиво переливался, выводя мелодию из незнакомых слов. Странная, местами пугающе громкая, она становилась тише, тише, пока не исчезла вовсе. И зуд, и жжение прекратились. Рунд повела плечами и впервые за несколько дней не ощутила боли.

Черога снова присела на пол, и свечное пламя качнулось.

– Говорят, твоим ртом вещают боги. – Под пристальным взглядом Рунд сделалось жутко. – Странный выбор, ничего не скажешь.

– А вы, говорят, способны видеть будущее.

– Хочешь узнать свое?

Ведьма, не дожидаясь ответа, достала из недр своей накидки мешочек. Распустила завязки и высыпала оттуда кости. Человеческие, детские – Рунд насмотрелась на них в комнате Дацин. Были там и зубы – гнилые и чистые, без единого изъяна. Пальцы чероги проворно двигались, раскладывая ее драгоценности причудливыми узорами. Наконец, закончив, она вновь взглянула на Рунд.

– Будущее – тяжелое бремя. Каждый хочет его узнать, но не каждый сможет унести с собой эти знания.

– Думаю, хуже со мной уже ничего не случится.

Но ведьма, вероятно, так не считала, потому что пещера снова наполнилась звуками ее смеха.

– От моей мази ты не умерла. Но кто сказал, что страшное уже позади? Не каждому уготована достойная смерть. – Подняв одну из костей, черога вгляделась в нее, словно искала ответ в пористых суставах. – Но тебя смерть любит. Ходит с тобой с детства. И ты, возрожденная в огне, среди дыма, крови и печали, награждена ее взглядом. Ты выскользнула у нее из рук, но она никогда тебя не теряла. Когда ты спала на холодных тацианских лавках, когда твой желудок скручивался от голода, когда ты лишилась глаза и была предана – она всегда была рядом. И говорит, что ты, ее любимица, можешь уйти достойно. Если захочешь.

Рунд, помедлив, взяла одну из свечей в руку. Черога не возражала. Горячий воск капал, словно слезы, и тут же застывал на ладони. Пламя трепетало и тянулось вверх, завораживало, приковывало взгляд. Согревало.

– Абнер убил князя Норвола, ведь так? – Ведьма молчала, только ворошила разбросанные кости и хмурилась, отчего узоры на ее лице приходили в движение. – Тит говорил, что он совершил подлость. Предал доверие. – Рунд всматривалась в огонь, но он отказывался показывать ей картины прошлого. В конце концов, оракул – это не черога. – Абнер приехал в гости, ел за столом чужой хлеб, а после уничтожил весь род Наитов.

– Ну, не совсем.

От неожиданности Рунд уронила свечу, и та, мигнув, погасла. Черога обернулась и тут же почтительно склонила голову. У входа, подперев решетку, стоял высокий мужчина – весь в темном, только белый мех на плечах сверкал, словно снег. Длинные черные волосы украшали бусины и перья, как будто пришел незнакомец из дикого племени. На узком угловатом лице мигали большие глаза.

Рунд узнала его голос: он звучал там, во время битвы с Мадрих. И ей показалось – всего лишь показалось, – что она видела мужчину прежде. Вот только когда?

Ведьма неторопливо собрала свои вещи, кости и, плотно затянув горловину мешочка, повернулась к Рунд. Снова одарила ее улыбкой – на этот раз радостной.

– Она готова, Якоб.

олнце играло на востоке. Сотни лучей переливались всеми оттенками радуги, и Тит подумал, что никогда прежде не видел ничего подобного. Мерцая и вспыхивая, свет сочился сквозь перистые облака. Над озером Давош клубился туман, расползался по летнему лугу, и в нем виднелись неясные силуэты людей и воронов. Все они смотрели, как побежденная тьма отступает на запад. Новый день дарил надежду.

– В Калахате, наверное, таких праздников нет.

Норвол обернулся, и на бледном лице его Тит увидел улыбку. Они не были связаны кровью, но приходились друг другу братьями. Так решил не Абелард – так решила судьба. Отбросив смоляные пряди с глаз, Норвол указал рукой на небо.

– Боги приветствуют свет. Разве это не чудо?

Утренний воздух оседал влагой на волосах, и Тит продрог, пока стоял в высокой траве. Но то, что он увидел, было и вправду прекрасно.

– Многие в Мегрии думают, что мы варвары, – продолжал Норвол, – и что вера наша – кровава и дика. Не бойся, свои мысли ты не осквернишь. И не думай, будто храмы, в которых ты побывал, построены на человеческих костях и крови. Они – воплощение жизни и смерти. Верховенство природы. Ведь и мегрийцы проливают кровь. И смысла в этом еще меньше, чем в наших ритуалах. Люди не понимают, что все мы – едины. И боги – и их, и наши – имеют одни и те же лица. Мы смотрим на них разными глазами, поэтому и видим их по-разному. Понимаешь?

Тит обиженно поджал губы.

– Я же не дурак. Стоял бы я здесь, если бы думал иначе.

Наит негромко засмеялся. Свои темные бархатные одежды он сменил на простые рубашку и штаны, покрытые причудливой вышивкой. Один за другим по льняному полю бежали волки, и руны-обереги алели на вороте и широких рукавах. Норвол снял сапоги, и теперь стоял в росистой траве, с наслаждением перебирая пальцами ног.

– Как скажешь, братишка. Днем мы пойдем в храм Апсол, а после – к кострам, где будем плясать от заката и до нового рассвета. Бешеные пляски во имя богов. – И Норвол протянул ему руку, которую Тит охотно принял. – Природа нас породила, природа дает нам жизнь. Не важно, кто мы и откуда. Мы едины, и в этом наша сила.

Прошло столько лет, но Тит все еще помнил каменных богов – со множеством глаз, жадно или благосклонно глядящих на его склоненную голову. Помнил он кровь, льющуюся на жертвенники, и людей, улыбающихся перед смертью. Это благо – быть принесенным в дар богам. От такого никто не отказывался.

Мужчины и женщины, обряженные в длинные льняные сорочки, стояли друг за другом. В их глазах не было страха – ничего, что привык видеть Тит. Когда его семья умирала, они боялись – все до единого. Руки Тита задрожали, и он сжал пальцы в кулаки. Сложно видеть смерть так близко, но еще сложнее – верить, что это не конец, а начало нового пути.

– Мы умираем, чтобы родиться вновь, – пояснил ему Норвол, но Тит так и не смог это принять. Ему хотелось думать, что однажды он умрет раз и навсегда.

Сломает колесо.

Огромные костры, выше человеческого роста, выбрасывали в воздух сотни искр, и жар от огня целовал Тита в обе щеки, как свое дитя. Хихикая, вокруг него носились девушки, и подолы их платьев вздымались от легкого вечернего ветра. Его губ касалось чужое горячее дыхание, и Тит был живым настолько, насколько это возможно.

«Мы умираем, чтобы родиться вновь».

Тит моргнул, и пламя померкло, сменившись сизым предвечерним светом. Что-то мокрое коснулось его щеки. Поздний снег. Здесь, в Шегеше, он был обычным весенним явлением. Редкие засохшие листья трепетали на лысых ветвях кустарников, по которым, недовольно чирикая, прыгали воробьи. Небо ровного серого цвета утекало на восток, откуда из-за лесной полосы с любопытством выглядывала гора – макушка Великана Бальда.

Из подлеска, оглушительно каркая, вырвалась стая ворон. Птицы закружились, выписывая в воздухе невообразимые петли, и двинулись в сторону свежевспаханных полей. Пахло весной – и дымом. Горели костры – но костры другие. Калахат действительно не радовал праздниками, а богиня Ядра была скупа на веселье. Не говоря уже о Слепом боге, который брал много, а взамен не давал ничего.

– Готово, милорд. Мы собрали всех: мужчин и женщин, детей и стариков. Ждут только вас. – Капитан гвардии Тэрви появился так внезапно, что Тит, вздрогнув, пролил вино себе на грудь. Подбородки Тэрви встревоженно тряслись, он постоянно озирался, как будто готовился увидеть Дамадара, выскакивающего из придорожных зарослей. – По вашему приказу пятеро отправились на разведку. В деревне тихо.

Тит с неохотой оторвался от бурдюка, с трудом подавил отрыжку и вздохнул. Совы, одно из самых дальних поселений, когда-то входило в его воеводство. Все эти годы он старался объезжать его стороной, отправляя вместо себя то яграта, то наместника. Но судьба оказалась злее и все же привела его сюда. Возможно, здесь еще жили люди, которые знали молодого воеводу Дагу, храброго и смешливого. Но лучше бы, конечно, у них у всех отшибло память. Сейчас, сгорбившийся, полупьяный и заросший косматой бородой, Тит показался бы им именно тем, кого они так боялись.

От волнения Тит не спал двое суток перехода. Хотел, но не мог. Пытался напиться до потери сознания, но разум отказывал даже в этой милости. Гвардейцы с неодобрением и насмешкой смотрели, как их лорд топит себя в вине. В каждом взгляде Титу чудился упрек. И он понимал, что заслужил его сполна. «Да и хрен с вами».

Шегеш расцвел при воронах – сердце языческого края билось мощно. Но при короле Абнере превратился в захудалую королевскую провинцию. Многие поля поросли ковылем и кустарниками, обгоревшие, покрытые мхом и дерном дома укоризненно провожали их взглядами косых окон, забранных бычьими пузырями. Покинутые хижины врастали в землю – или это земля затягивала их в свое лоно. Здесь обитали призраки. Тит слышал, как они ходили неподалеку от разожженного костра и ждали, пока он выйдет из освещенного круга. Когда переполненный мочевой пузырь заставлял его отойти в кусты, Тит покрывался холодным липким потом.

У многих из призраков были зеленые глаза.

«Какая же я тварь».

– Что ж, раньше начнем, раньше умрем, – усмехнулся Тит и кивнул на гнездящиеся у подлеска дома. – Веди нас.

Яграт последовал за ними – всю дорогу до Сов он перемежал молитву с молчанием, и Тит не знал, чего от него ожидать. Последнее королевское письмо явно указывало на гнев Абнера, и Тит даже порадовался, что в кои-то веки недовольство короны направлено не на него. «Твоя дочь едет. Я направил ее домой, как и обещал». Обещал, конечно же. Абнер сдержал свое слово, правда, легче от этого не стало. Тит напился прямо перед отъездом, да так, что все тело трясло. Поэтому гвардейцев для похода в глушь Джерди отбирал без него. Протрезвев, Тит решил: будь что будет. Рунд или примет его, или возненавидит – но сам он был рад уже тому, что девочка осталась жива. Иногда он сомневался, что когда-нибудь снова ее увидит. Но теперь – теперь надежда вернулась.

«Все будет хорошо. И, может быть, мы доживем до рассвета».

В загонах блеяли овцы, петух с общипанным хвостом взлетел на косой плетень и возмущенно закукарекал. Жалкая кучка крестьян молча стояла посреди единственной улицы и наблюдала за их приближением десятками глаз. Вдоль ухабистой дороги тянулись развалины, с трудом называемые домами. Покосившиеся заборы, тощие птицы и лачуги, созданные для выживания – не для жизни. На празднике Лигуры воздух был напоен летним солнцем, ароматами цветов и жареного мяса. И смотрели на него иначе, с радостью и симпатией. Здесь Тит впервые познал женскую любовь. И здесь получил свое звание, которое впоследствии опозорил.

Теперь людские лица кривились от ненависти и страха. Стяг с золотой рысью обмахрившейся тряпкой свисал с древка в руке Винке. И все же на полотнище обращали даже больше внимания, чем на самого Тита. Взглянув на стариков, он понял, что память, вопреки его надеждам, все сохранила. Дикие люди. Чудной народ.

Остановившись перед ними, Тит почувствовал себя преступником перед обвинителями. Никто его не приветствовал. Насупившись или опустив взгляды, люди молча стояли и даже не двигались. Покорные, несвободные. Тита затошнило, и он с трудом проглотил горькую вязкую слюну.

– Нам стало известно, что в этих краях промышляют мародеры. Соседнюю деревню уже ограбили, увезли все припасы и увели коней. Люди тоже исчезли, и мы не знаем, что с ними сталось, – солгал Тит. – Поля выжжены. Вода отравлена. Мы пришли, чтобы поймать и наказать грабителей. Вы на своей земле, и вас никто не обидит. Мы… – Голос Тита сорвался, и он поспешил откашляться. – Мы вернули вам право жить наравне с другими людьми. И никто у вас это право не отнимет.

Ложь. Тит даже не нашел в себе смелости, чтобы рассказать правду.

Крестьяне молчали. Все вместе они напоминали волчью стаю, и Тит подумал, что сам он выглядит как та блеющая овца. Даже голос похож. Ребенок, которого худая, вся в рябых пятнах женщина прижимала к себе, засунул в рот палец и смотрел на своего лорда без особого интереса. Одна из старух поправила засаленный передник и сплюнула под ноги.

– Вы должны поблагодарить своего лорда за заботу, – прошелестел яграт. Он снял капюшон – сегодня лицо его украшали ритуальные узоры, и густо подведенные черным глаза внимательно следили за каждым. Искали жертву. Молец явно хотел произвести неблагоприятное впечатление. Тит хмыкнул. Кто-то испуганно отвел взгляд, другие потянулись к сульдам на своей груди. И только чернявый высокий мужчина, стоявший чуть поодаль, усмехнулся и поправил пояс. Лицо его, красное и обветренное, исказилось от презрения.

– А чего это за забота такая? Ты посмотри, лорд, во что превратился наш дом. Пусть приходит, кто хочет. У нас и отбирать-то нечего. Гляньте-ка, ваше благородие, – он указал на свои босые грязные ноги, – сапог и тех нет.

Пара человек из толпы хохотнула, и даже несколько гвардейцев неуверенно улыбнулись. Тит и сам представлял, насколько странно все выглядело со стороны: они, спрятанные в вареной коже и броне, сытые и не знающие жизни под дырявыми крышами, стояли перед голодными нищими людьми и пугали их неизвестными врагами.

Что можно отобрать у того, у кого ничего нет?

– Вашу землю, например, – терпеливо пояснил Тит. В висках стучала кровь, и выпитое вино просилось наружу то из штанов, то изо рта. На языке сохранился неприятный кислый привкус. Надо было отправить сюда Джерди – тому переговоры всегда удавались намного лучше. – Ваши жизни. Враги решили напасть на королевство, и наш долг – защитить каждого из вас.

– Так кто враг-то? – присоединился к первому мужику второй, лысый и с косматой светлой бородой. – Имперцы?

– Император наш союзник. А нападает король Веребура и горные племена.

– Да зачем мы им нужны? – Женщина, державшая ребенка, нахмурилась и принялась нервно трясти свою ношу. Ребенок захныкал. – Всегда ж спокойно жили рядом. Что, у них своей земли мало?

– Думаю, у них имеются вопросы к короне, – пояснил Тит, но женщину его слова, кажется, совсем не убедили. Она поудобнее перехватила дитя и пожала костлявыми плечами.

– Корона не очень-то интересовалась нами все это время. Посмотрите, милорд, на что стал похож наш край.

Тит это видел и без нее. Запустение там, где раньше стояли добротные дома, разруха, вместо песен – хрюканье грязных свиней. Жалкие обноски вместо цветастых платьев, волосы редкие и остриженные коротко даже у молодых женщин. И, самое главное – взгляд. Настороженный, неприветливый. Где та свобода духа? Корона признала ее грехом и запретила людям радость. Вот уж действительно благие времена.

– Разве это вина короля? – Яграт выдвинулся вперед на своей кобыле, и женщина тут же испуганно осенила себя знамением бога и отступила прочь. – Вороны годами высасывали вашу кровь, безбожники разжигали костры и призывали сюда темных духов, которые плясали вместе с вами на человеческих костях. Слепой бог приветствует скромность потребностей и мыслей. В смирении – сила. Вороны испоганили и прокляли ваш край. Мы призваны спасти его.

В одном из дворов завизжала свинья, и лошадь Винке, испугавшись, облегчилась прямо перед носом Тита. Ему стоило больших усилий удержаться от смеха. Слова яграта не встретили ни одобрения, ни порицания – слишком многие здесь лишились родственников во время казней. Казней, призванных остановить жертвы. Но человеческая кровь продолжала литься и после вальравнов. Иногда Титу казалось, что конца этому видно не будет до тех пор, пока весь мир в ней не утонет.

– В общем, – кашлянув, Тит махнул рукой в сторону жалких лачуг, – вам нужно запереть скотину в хлевах и остаться дома на всю ночь. Для вашего же блага.

– В прошлый раз, когда нас защищали, погибли простые люди. Меня зовут Дарка, милорд. – Чернявый бородач насмешливо поклонился, показав Титу проплешину на голове. – Надо ли нам бояться за свои жизни?

– Цыц. – Вперед, растолкав прочих, выступил старик, закутанный в какую-то неимоверную хламиду, полную дырок. Она все время норовила сползти с его плеч, и ему приходилось поправлять ее дрожащими, покрытыми пятнами руками. Ноги его оказались босы, все в струпьях и ранах. – Милорд нас не обидит. Но милорд не знает этих мест. С тех пор как вы здесь жили, слишком многое изменилось. Берегите себя, лорд Дага.

– Это – угроза? – вскинулся яграт, и Титу захотелось ударить его по макушке. – Вы смеете угрожать нам?!

– Пустое. – Тит вяло отмахнулся. Блеклые глаза старика глядели на него внимательно, и сам он говорил мягко, но во взгляде его сочувствия не было. – Посчитаем это предупреждение заботой о моем здоровье. Спасибо, добрый человек. Есть у вас какие-то пожелания? – Вопрос показался Титу жалобным, как будто он хотел заново завоевать доверие этих людей. Ответом ему было молчание. – Тогда прошу последовать моему совету. У вас дети. – Он указал на малышей, затравленно глядящих на своего лорда. – Подумайте в первую очередь о них. Яграт, прошу, отпустите грехи этим бедным людям. Убедите в том, что мы их единственная защита.

«Какой же ты лжец, Тит Дага».

Оставив гвардейцев и мольца, Тит спешился и привязал коня к высохшему старому дереву. Животное посмотрело на него с тоской и покорно принялось щипать жухлую траву. Хлопья снега покачивались на тонких стеблях. Тит не давал имен лошадям: в ту ночь, когда потерял своего верного друга, он решил, что с него хватит. Не привязываться ни к кому – самый лучший способ выжить в этом безумном мире.

– Вы куда, милорд?

Винке догнал его уже на опушке, когда Тит, наклонившись к земле, выискивал одному ему знакомую тропу. Но та давно затерялась, заросла сорной травой, спряталась в колючих кустарниках. С трудом разогнув спину, Тит оперся ладонью о ствол дуба. Годы брали свое. Да и зачем искать ту поляну? В конце концов, не собирался же он и в самом деле плясать посреди Митрима. Яграт может неправильно понять. Представив лицо мольца, который застанет его, нарезающего круги по смятой траве, Тит улыбнулся.

Да и Норвола больше нет. Нет Велы. А что за веселье без них?

– Не обращай внимания. Хотел поискать следы, вдруг здесь уже кто-то бывал. Как там наш святой человек? Общается с народом?

Винке криво улыбнулся.

– Сказать по правде, милорд, я бы его с собой не брал. Чую, испортит нам все дело. Война не для таких, как яграт.

– Не забывай: даже в отрядах тахери состоит по одному мольцу. Толку от них, конечно, немного, но божья помощь лишней не бывает.

Гвардеец скептически изогнул бровь.

– А вы-то сами в это верите, лорд Дага?

Кровь стекала по его рукам, окрашивала длинную, до пят, рубаху, в алый цвет, подсыхала на губах и в волосах, пока Тит подносил свою жертву каждому из богов. Скольких он сменил за всю свою жизнь? Подменыш, найденыш, чужой и там, и тут. Он потерял дом, имя и семью дважды. Потерял все, и себя в том числе. Тит поморщился.

– Не так важно, во что мы верим, Винке. Значение имеет лишь то, что мы при этом делаем. А сейчас мне надо отлить, ты уж прости.

Парень смутился и послушно отступил. Пожалуй, Винке, разделявший с ним каждую казнь, был самым верным малым из всех гвардейцев. Преданность – вот то, что было у Винке и не было у него самого. Тит наблюдал за ним, вышагивающим к Совам, и не мог избавиться от чувства, что ему самому здесь не место. Больше – нет. Но где же он должен быть? Он, погибший сын рода Меродов, самый младший из наследников калахатского лордства? Абнер знал – конечно же, знал. Мог доказать, но этого Тит не боялся. Бесчестное имя Дага летело по землям быстрее иной птицы. И гадило с такой же скоростью.

А вот Рунд…

Неохотно, но крестьяне все же послушались доброго совета. С наступлением вечера в Совах оказалось тихо, как будто поселение вымерло много лет назад. В это верилось тем охотнее, чем дольше Тит рассматривал опустевшие дворы и закрытые выщербленные ставни. Нищий, скудный край. Ко всему этому он приложил свои руки и меч – и готов был ответить перед богами. Что бы сказал ему Норвол?

Снег превратился в дождь, и Тит подставил лицо под прохладные прикосновения капель.

Пора.

Его сморил сон, пусть недолгий, но яркий. Снова звучала свирель, и под ее волшебные звуки Тит кружился по лугу, сжимая в руках хорошенькую девицу. Она пахла медовухой и приторно-сладкими травами, от которых кружилась голова. Длинные золотистые волосы распущены, разноцветные ленты развевались, повязанные на руках. Музыка ускорялась, и лицо каменного идола размывалось, искажалось. Иногда казалось, что бог Керн улыбается ему. Тит запрокинул голову, чтобы всмотреться в ночное небо. Оттуда глазами-звездами за его танцем наблюдали сотни духов. Тит засмеялся.

Босые ноги щекотала трава, в пятки больно вонзались мелкие камни, воздух наполняли дым, кровь и аромат жареного мяса. Девушка наклонилась к нему, и горячее дыхание защекотало ухо. Губы на поверку оказались у нее сладкими, словно мед.

Они кружились до тех пор, пока не упали в траву, и тогда Тит засмеялся вновь. Свобода – вот чего ему не хватало. Все это время Тит брел во мраке, но теперь огонь, танцы и объятия подарили то, что он потерял.

Норвол сказал, что в эту ночь он сможет заново родиться, а Норвол никогда ему не врал.

Девушка поцеловала его снова – россыпь веснушек на курносом носу стала четче, когда она приблизила к нему свое лицо. Тит прикрыл глаза – и тут же кровь, горячая и соленая, наполнила его рот. Он поднял веки и увидел на груди не деву, а волка – зверь держал в зубах его язык. Мокрая серая шерсть воняла гнилью, капала слюна и прожигала в плоти дыры. Нога взорвалась от боли, острые зубы вгрызались в его мясистую плоть. Тит закричал, захрипел, схватился пальцами за горло.

Они окружали его, целая стая с горящими от голода глазами. «Я свободен, – хотел крикнуть им Тит, – я все вспомнил! Теперь я свободен!»

«Нет, – печальным голосом прошептал Норвол. – Пока еще нет».

Вместо звезд в небе кружились десятки разъяренных птиц, и каждая норовила выклевать его глаза.

Тит проснулся и схватился за меч. Прохладная рукоять отрезвила, но все же он продолжил судорожно ощупывать грудь. На камзоле не было никаких следов, и Тит утер холодный липкий пот со лба. Туман клубился вокруг них, густой и желтоватый. Земля отморозила зад даже сквозь толстый, подбитый мехом плащ.

– Волки, – прошептал Тит, не до конца понимая, спит он еще или уже нет.

– Волки, – согласился Винке, сидевший рядом, и натянул на голову капюшон. – Обычное дело в этих краях.

Они и правда выли, да так проникновенно, что впору заслушаться. Тит поежился. Вокруг Горта уже многие годы не было зверья – за дичью приходилось уезжать в самую глушь. В последний раз на охоте волк отобрал у них добычу, и что это был за волк! Таких огромных зверей он никогда прежде не встречал и хотел бы, чтобы впредь их дороги расходились. Болота порождали туман, с вечера пошла морось, и плащи отяжелели. Сейчас бы развести костер, сварить похлебку – что угодно, только не сидеть в зарослях в ожидании непонятно кого. Тит проверил бурдюк еще раз, но вопреки вере в чудо вино в нем так и не появилось.

Напротив него расположился яграт, и хоть лица его в темноте было не видно, Тит мог поспорить на что угодно: тот косился на него с осуждением. Бледные руки перебирали деревянные бусины, но вмешиваться в разговор молец не спешил.

Вой повторился, на этот раз ближе. Волки часто подступали к деревням. Зима заставляла зверей покидать безопасные леса в поисках еды. Здесь их ждали вилы и огонь, но голод всегда побеждал страх.

Тит вытащил клинок из ножен. Прежде этот меч принадлежал Абеларду, а теперь так удобно лежал в его руке. «Проклятие. Прости меня, старик». Туман был плотным и казался сотканным из колдовства. Но Тит давно перестал чего-либо бояться. Вино прекрасно справлялось со всеми его бедами.

Поднялся ветер. Ветви раскачивались над их головами, как огромные руки великанов, и казалось, будто сам лес восстает против них. Вот сейчас деревья шагнут вперед, как в давние времена, и будут топтать их одного за другим. Тит подумал, что уж его-то затопчут первым. Шегеш помнил предательство и ничего не прощал.

Волчья песня прозвучала совсем рядом, и Тит вздрогнул от неожиданности. План вот-вот развалится, стоит им выскочить из кустов и затеять драку с диким зверем.

– Это не волки, – Винке вдруг поднялся на ноги и подался вперед, – это люди.

Тит встал так резко, что едва не завалился набок, и от удивления раззявил рот. Даже дергающий щеку зуб и тот затих.

И вправду: из тумана, мерцающего в лунном свете, один за другим выныривали всадники. Их было больше десятка, и каждый выглядел как оживший кошмар из старой сказки. Черные плащи развевались за спинами, и из горла у них вылетали звериные звуки. Они захлебывались криками, улюлюкали и неслись мимо них. Каждый держал факел – пламя трепетало на ветру, готовясь уничтожить все на своем пути. Не было ни гербов, ни стягов – безымянное войско безумных воинов.

Всадники под знаменем короля Абнера ждали их в деревне и вокруг нее, а Тит должен был подать им знак. Но он, как дурак, замер и не мог пошевелиться. Впрочем, только слепой не заметил бы такую громкую топочущую ораву. Земля дрожала, и Титу казалось, что он вот-вот потеряет не то сознание, не то опору. Выпитое вино явно пришлось не к добру.

– Стоять, – рявкнул он, когда яграт, поднявшись, начал решительно продираться сквозь кусты. Татра его зловеще развевалась и цеплялась за колючки. – Стоять, я сказал!

Но тот и не подумал его слушаться. Только повернулся, сбросил капюшон и показал себе на грудь.

– Со мною бог. Он не даст меня в обиду, – и пошел дальше, не обращая больше на окрики никакого внимания. Вскоре темные одежды яграта слились с мраком.

– Дерьмо. – Тит сплюнул под ноги и двинулся в обход. Неведомые разбойники рассредоточились и двигались к Совам ровным полумесяцем. – Настоящее дерьмо.

– Я же говорил, – прошептал Винке, и Тит едва удержался от того, чтобы дать ему по зубам. – Он все испортит.

«Или умрет, и туда ему дорога».

– Нам лучше поторопиться.

Вдвоем они – Тит и Винке – начали спускаться с низкого холма и пошли вдоль лесной полосы. Деревья, при дневном свете угрюмо скрючившиеся, сейчас казались настоящими монстрами. Эта земля будет защищать себя сама – так всегда говорил старый Абелард, то же повторял Титу и Норвол. И Тит не в первый раз поймал себя на мысли, что охотно им верит.

Однако туман был не на его стороне – клочковатый и клубящийся, он скрыл дорогу, лес, и казалось, что с каждой минутой марево становилось гуще. Страшнее. Тит бежал вслепую и очень скоро потерял из виду Винке. Страх колотился в горле и душил его. Со стороны деревни раздались крики и тут же увязли в тумане. Тит рубанул мечом по воздуху, как будто мог его победить, однако уж этот враг точно был ему не по силам.

Улюлюканье смешалось с воплями, безумным ржанием лошадей. Тит замер. Меч выскальзывал из липкой ладони, и Тит цеплялся за него, как за свою последнюю надежду. Без клинка он будет все равно что голый.

Внезапно туман разрезала черная тень. Она мелькнула справа от Тита и, громко засвистев, исчезла. Но вслед за ней пришла другая – пронеслась прямо перед ним и растворилась в желтой дымке. Страх. Тит думал, что забыл о нем давно, вытравил его вином – но нет. Он прочно засел в груди вместе с малодушием. И они сейчас, соревнуясь между собой, пытались взять первенство в его душе.

Кто-то затянул песню, тоскливую, жалостливую. Она дико звучала здесь, среди воя и криков. Еще кто-то взмолился о помощи, но Тит не мог помочь даже самому себе, не говоря уж о других.

Впрочем, как и всегда.

Лошади захрапели, туман расступился и выпустил тех, кто пришел за ним. Призраки обрели тела и оказались людьми, но так стало даже хуже, потому что ничего человеческого в них не было. Они завывали, словно спятившие звери, улюлюкали и свистели, и земля дрожала под копытами их лошадей. Тит прошептал бессвязные слова полузабытой молитвы. Всадники не походили на разбойников, еще меньше они напоминали существ, которых можно победить. Черные, словно сгустки мрака, тени, снующие между деревьями, звери, почуявшие свежую кровь.

Готовые умирать.

Такие вещи Тит, старый убийца, чуял и знал лучше прочих. Он и сам когда-то мог отдать жизнь за важное дело, да вот только время то давно прошло. Не было больше воеводы Тита Даги, не было больше и младшего сына из рода Меродов. Остался только Помойный лорд и оскверненная честь. И Рунд, конечно же, она осталась тоже.

Если богам угодно, он умрет здесь, в своей последней битве, но с мечом, всаженным во вражеское сердце.

– Тит Дага.

Это имя прозвучало в чужом горле как приговор. Тит медленно повернулся и не поверил своим глазам.

Перед ним, сидя на черном фыркающем коне, возвышался Норвол. Молодой – такой, каким Тит запомнил его, когда они хоронили князя Абеларда и в тронном зале рассматривали каменную корону. Ее разбили, князя Наита выпотрошили, как свинью, и сожгли на костре вместе с его супругой. Тит сам стал тому свидетелем. И тем не менее вальравн сидел перед ним и улыбался Титу, как будто скучал по нему все время разлуки.

– Норвол, – прошептал Тит, но тут же отругал себя за глупость. Мертвецы приходили к нему за данью во сне, но никогда не показывались наяву. Кем бы ни был молодой мужчина, это не старый друг. И все же, все же…

Всадник легко соскочил с лошади, но не торопился вынимать оружие. Тит подумал, что это хорошо – он не смог бы поднять руку на того, кто так похож на Наита. Кукушонок, подброшенный в воронье гнездо, Тит никогда не ощущал себя чужим среди вальравнов. А теперь ощутил.

Крестьяне обрадуются ворону больше, чем ему. Даже если он спалит их дома дотла, они умрут с улыбками на губах. С улыбками, которые никогда не подарили бы Помойному лорду, предателю и осквернителю. Насколько проще было бы погибнуть в Багрянце и никогда не видеть того, что настанет после той жуткой ночи!

Вальравн сделал шаг вперед, еще один, и лунный свет обрисовал тонкие черты на бледном лице, округлые темно-зеленые глаза, кривоватую улыбку, скользнули по горбатому носу. Тит пытался заставить себя двигаться, но ничего не выходило. Он лишь дернулся, и меч предательски выскользнул из дрожащей руки. Вино, так долго просившееся наружу, потекло по штанинам. Ворон раздул ноздри и засмеялся.

– Как долго я ждал нашей встречи, Тит Дага. Так долго, что ты успел стать стариком, который ходит под себя. Жалкое зрелище.

Тит не мог с ним спорить. Помедлив, мужчина приблизился и, протянув руку, сдавил его горло.

Ветер зашуршал высокими стеблями, и в этом шорохе Титу почудилось собственное имя. Настоящее, от которого он так удачно бежал всю жизнь. Нащупав холодную рукоять короткого ножа, Тит сжал ее, как будто уверился в своей безопасности. Эта земля была ему чужой. И она об этом знала.

Тит вспомнил, как пробирался через Митрим и Совы много лет назад. Тогда он, голодный мальчишка, своровал курицу в соседней деревне и унес ее, кудахчущую, в ближайший лес. Жалкая, растрепанная птица отчаянно трепыхалась в руках. Ее глаза, прежде казавшиеся Титу глупыми, теперь были удивительно разумными. Курица хотела жить, а Тит хотел есть. Голод всегда побеждает, что ни говори. Теплая, живая птица. Нащупав тощую шею, Тит осторожно сдавил ее на пробу. Раз – и жизнь оборвется. Он видел, как обращалась с птицами кухарка Тина и то, как безжалостно она рубила головенки топором. Вряд ли птичья смерть могла ее растрогать.

Желудок сводило – тогда он, перемазанный сажей и копотью, бежал напрямик, плохо соображая от страха. После Титу удалось стащить штаны и рубаху, а в старую одежду завернуть камень и утопить на дне озера. Того самого, которое сейчас, покрытое туманом, застыло среди камышей. Курица бешено поводила глазом и хлопала крыльями. Раз – и все. Ну же! Тит облизнул губы. Почему поджечь дом оказалось проще, чем свернуть птичью шею? Там горели люди, а здесь – всего лишь жалкий комок перьев. Все равно убьют рано или поздно. Так почему бы ее жизнь не может достаться тому, кто в ней так нуждается?

Сейчас этой курицей был он сам. И шею его сдавливала не просто рука – возмездие.

Но возмездие не Норвола.

– Якоб, – прохрипел Тит, сам себе не веря. Якоб, распятый, всплыл в его памяти, как утопленник, и, покачиваясь на речных волнах, отправился вниз по течению. Якоб сгорел давно на погребальном костре. Наитов уничтожили. Но тогда кто же сейчас его душил? – Якоб.

Глаза ворона смотрели открыто, прямо, и страха в них не было – как и жалости. «У смерти твоей будут глаза зелены, как дикий сумрачный лес». Старая калахатская ведьма не ошиблась и тут. Плоть ее давно сгнила в земле, а кости пожелтели и проросли цветами, и все же она стояла рядом. И хохотала, в безумии раскрыв беззубый рот.

– Якоб, – снова прохрипел Тит. Так похож на отца: то же вытянутое бледное лицо и скошенный подбородок. Тот же росчерк бровей. Но сердце, без сомнения, не такое доброе, какое было у Норвола. Этот наверняка не знает жалости. Может, оно и к лучшему. – Якоб, послушай…

– Нет, – спокойно возразил ворон и скривил тонкие губы в усмешке. – Это ты меня послушай. Твоя дочь у нас. Схватил ее не я, но эта дева преклонит колени перед Дамадаром в Костяном замке. Ее жизнь в моих руках, как и твоя. Но я могу подарить ей милость, если ты исполнишь мое желание, старик.

Титу стало смешно. В самом деле, он свихнулся. Вино ли тому причина или холодный поцелуй ножа, упирающегося в живот, сказать Тит не мог. Рунд попалась. Этого следовало ожидать. Судьба петляла, порой причудливо и непредсказуемо, но вела к одному и тому же.

– Послушай, Якоб. – Тит мотнул головой, пытаясь отбросить мешающие глазам пряди волос. – Раз Рунд у тебя, следует знать, что…

– С остальными покончено, – отчитался подоспевший мужчина. Под мышкой он зажал какую-то большую круглую вещь, поразительно смахивающую на голову яграта. Только голову, лишенную глаз – отблески огня тонули в темных дырах. – Дамадар сказал не задерживаться. Пора домой.

– С удовольствием. – Якоб сдавил шею Тита, и тот снова вспомнил о курице. Тогда, отпуская ее на свободу, он думал, что когда-нибудь так же поступят и с ним. Смерть – это ведь тоже свобода, правда? Пусть она и не доблестная, в грязи и собственной моче, но все же. Свобода! – Я подарю милость твоей дочери, если ты окажешь мне ответную услугу, лорд Дага.

Окончание фразы Якоб произнес с издевкой. Но Тит все же улыбнулся ему в ответ.

– Мальчик мой, ты прости меня.

– Твоим прощением займутся старые боги. Помнишь, как ты кланялся им? Клятвы не успели обсохнуть на губах, а ты уже нас предал. Отдай мне по доброй воле свою жизнь взамен ее – и будем квиты.

Тит зашелся в безумном хохоте.

– Это все, чего ты требуешь? Да я готов сам насадиться на твой нож своим брюхом. Только, прошу, сделай это быстро. И береги Рунд, она…

Договорить Тит не успел. Боль, острая и всегда такая внезапная, сколько ни готовься, вцепилась в его тело. Теплая кровь полилась по животу, и Якоб, отняв нож, медленно облизал лезвие.

– Участь предателя – участь бешеной собаки, – и это стало последним, что услышал Тит, погружаясь в благословенную тьму.

се равно костля.

Король семи холмов, попыхивая трубкой, глядел на Рунд сверху вниз и хмурился. Всклокоченная борода топорщилась, а голова Дамадара горела огнем. Слухи не врали: горец и в самом деле оказался огромным, как медведь, и шагал так же, вперевалку, громко топая ногами, кружился вокруг трона, на котором застыл Якоб. Хорошая обманка для врага. Рунд видела таких воинов, как Дамадар, в империи – неуклюжие в обычной жизни, в бою они стоили десятка подтянутых и юрких парней.

Якоб же на Рунд не смотрел вовсе – взгляд его бродил по залу, иногда останавливаясь на ведьме и на собственных руках. Сомнительную честь говорить с Рунд он предоставил королю Веребура. Дамадар не проигрывал ни одного сражения и, вероятно, гордился этим. По лицу не понять, но глаза ощупывали Рунд с презрением. И она тут же ощутила себя грязной, негодной, паршивой и блохастой шавкой. Кучей дерьма, раскатанной по костяному полу. Сама же Рунд, сидя у подножия старого вороньего трона, думала только об одном – как бы набраться наглости и попросить табака у горного короля. Трубка ее, конечно, сгинула вместе с вещами, и вряд ли они снова свидятся. Но, может, у Дамадара есть запасная?

– Ну, нам же не суп из нее варить. – Черога положила на плечо Рунд сухую теплую ладонь. Говорила ведьма так, словно нахваливала скотину, которую притащила на ярмарку. Притащила издалека, а потому хотела сбыть с рук за большую цену. – Боги сами выбирают для себя сосуд. И ни ты, ни я помешать им не можем, сын Акорна. Твой предок был великим и мудрым человеком. Не срами его своей глупостью.

В зале, набитом человеческими костями, воздух был застоявшимся и холодным. Очень скоро Рунд замерзла и прятала трясущиеся руки за спиной. Жаль, не захватила с собой из камеры одеяло. Затянувшись покрепче, Дамадар выпустил кольцо едкого дыма прямо в лицо Рунд и недовольно крякнул.

– Но почему они выбрали именно тацианскую потаскуху?

– Эй, – Рунд дернула плечом, не обращая внимания на щипки чероги, – вы что, держали свечки у всех постелей, в которых я спала?

Король Веребура закашлялся. А потом загоготал – точь-в-точь как гусь. Громко, от всей души, и трубка выпала из широко открытого рта. Вцепившись ручищами в желтые скалящиеся черепа, Дамадар смеялся, и смех его обезумевшим духом носился в стенах, сложенных из тысяч костей. Сюда Рунд привели, чтобы… Что? Напугать? Показать величие древних вороньих королей? Если так, то прогадали. Века не обошли стороной костницу и превратили ее из, вероятно, некогда ужасающей обители в обычный затхлый склеп. Ничего примечательного, кроме уродливой кучи останков, здесь не было. Мертвецы – ну и что? Рунд была знакома со смертью и не боялась ее.

Со всех сторон за Рунд наблюдали черепа – тени и блики от огня в жаровнях наделяли их жизнью. Спина зудела от взглядов давно умерших людей. Глядели они на Рунд и с безобразного трона, где, не шевелясь, сидел последний из Наитов.

Какая нелепица.

Теперь, когда бледное вытянутое лицо не скрывала темнота, Рунд могла поставить последние штаны на то, что именно его видела в бреду. Там, в окружении склоненных людских голов, Якоб выглядел иначе – и его почитали как бога. Но здесь, в утробе горы, ворон превратился в обычного мужчину.

Мертвого вот уже семнадцать лет.

Рунд водила дружбу с покойниками: вместе с Дацин она вскрывала людей и воронов, одного за другим, взвешивала органы и знала, что происходит с телами после кончины. Через ее руки прошли десятки стариков и молодых, детей и даже зародышей, от которых торопились избавиться шлюхи из ближайших поселений. Но никогда прежде Рунд не доводилось видеть настолько неубедительно мертвых вальравнов. Якоб, вопреки расхожим убеждениям, чувствовал себя прекрасно и, судя по всему, провел последние годы не в могиле.

«Так как же ты выжил, чтобы тебя псы побрали?»

Псы тоже не пожелали явиться за Якобом. Одни говорили, что мальчишку давно сожгли на огромном костре, а прах развеяли над Нестом. Другие шептались о сокрытой от чужих глаз могиле, куда поместили останки вороненка. Обсуждали многое, но сходились в одном: младший Наит был давным-давно и надежно мертв.

Но и это оказалось ложью.

«Это сделали ведьмы».

Рунд обернулась – черога держала цепь в скрюченных руках и хмурилась. Их магия, рожденная в Долине теней, не угасла даже после победы над воронами. Но как?.. Как им удалось обмануть Абнера, тахери, Слепого бога? Тело Якоба, распятое стрелами, видело слишком много людей – такое не утаить.

Тогда как?

«Как ты выжил, чтоб ты провалился?»

– А она начинает мне нравиться. Смелая девка. Языкастая! Ну-ка, – Дамадар обошел вокруг трона и поманил Рунд толстым кривым пальцем, – подведи ее ближе, Нандо. Да не бойся, не стану откручивать ее головенку. По крайней мере, не сегодня.

Черога подтолкнула Рунд, и та, поднявшись, неохотно шагнула вперед. Кости впивались в тонкие подошвы сапог. Дамадар наклонился, и Рунд рассмотрела мелкие прыщи на красных щеках, поры и волосы, торчащие из широких ноздрей горбатого носа. Пахло от короля так же, как от простолюдина – луковой похлебкой, потом и… старостью. Век Дамадара давно прошел. Сила осталась при нем, но Рунд знала: еще пара лет, и время отберет все, что когда-то Дамадару подарила судьба.

Мир жесток, и особенно жесток он с великими людьми. Терять власть и мощь всегда очень обидно. Рунд утешилась этой мыслью и одарила короля кривой улыбкой. Если боги и в самом деле ее слышат, пусть они заберут всех королей на тот свет – лучший подарок.

– Язык мне в жопу, если она и в самом деле что-то видела. Одноглазая бестия. Как только не померла в тацианских говнах. Может, все это брехня?

– Горик сказал, что она истекала кровью и билась в припадке совсем как Истар. Только сердце ее оказалось крепче. – Ведьма встала рядом с Рунд и поудобнее перехватила цепь. – Железо защитит девочку от новых видений. Она не умеет с ними управляться и может умереть. Странно, что этого не произошло в первый раз. Люди слабы. А боги слишком долго молчали.

Ошейник, которым Рунд наградили несколько дней назад, оттягивал шею, стирал кожу до крови, и та пачкала светлую рубаху. Но впервые Рунд расхотелось жаловаться. Надо же, какая забота. К Бёву такого почтения не проявили – даже еды не принесли. Когда они уходили прочь, Бёв перестал бросать камни – подслушивал весь разговор между Рунд и черогой. Нехорошее предчувствие скорой беды скрутилось змеей в животе, и Рунд отодвинулась подальше от Дамадара.

– Нравится тебе это или нет, Дамадар, но другого оракула мы не получим, пока девочка жива, – добавила черога.

– Вот именно. – Дамадар шагнул вперед и обхватил лицо Рунд ладонью, пропахшей терпким табаком. Сдавил так, словно хотел и в самом деле открутить ей голову, как куренку. – Что мешает нам убить ее и дождаться другого вестника?

– Ты совсем дурак, горный король. – Рунд хмыкнула: тут они с ведьмой наконец сошлись во мнениях. – Пока мы его отыщем, пройдет много времени. Оракул – редкая удача. У нас нет даже дана, а ты хочешь лишить нас последней связи с богами. Якоб, вразуми своего друга.

Вынырнув из сонного оцепенения, ворон повернул голову. Точно так же, много лет назад, на Рунд смотрел Абнер – со смесью жалости, отвращения и алчного блеска в глазах. Король Мегрии и вороний князь, желавший ему смерти, оказались удивительно похожи. Черепа злорадно скалились щербатыми челюстями. Бледные кисти Якоба, похожие на огромных пауков, вцепились в трон, как будто сдерживали его гнев. Ну да, напомнила себе Рунд, я же дочь Тита. Проклятого лорда, Падальщика, предателя. Клятвопреступника. «Не сносить мне головы».

– Я согласен с Нандо, – наконец выдавил из себя Якоб, когда ему надоело рассматривать Рунд. – Нам пригодится любая помощь, даже такая неказистая.

– Все это, конечно, здорово и очень мило, – голос Рунд дрогнул, выдавая волнение, – но с чего вы решили, что я буду вам помогать? Особенно ты. – Рунд дернула подбородком, указывая на Якоба. – Или самому страшно выйти против Трясучки один на один? Прячешься тут, как норная крыса. А твой народ больше десяти лет проливает кровь. Их вешают, сжигают, пытают. Изучают, как скотину. И все, что ты сделал, когда выбрался из горы, это перерезал им глотки, одному за другим. Я видела. – Рунд улыбнулась шире, но Якоб, внимательно на нее смотревший, нисколько не поменялся в лице. Огромные глаза сверкали, как драгоценные камни, и в них не было ничего: ни гнева, ни радости, ни любопытства. – Так ты поступаешь с теми, кто хранил тебе верность, кто ждал тебя и верил тебе? И чем после этого ты лучше Абнера? Или императора Небры?

– Хочешь сказать, ты на их стороне? Тех, кто сломал твою жизнь? – Якоб подался вперед, как будто хотел лучше расслышать ее слова. В длинных черных прядях запутались перья, мелкие монеты и бусины, и каждый раз, когда Якоб двигал головой, они принимались звенеть. – Или ты полоумная?

Рунд захохотала так громко и безумно, что даже Дамадар, стоявший рядом, вздрогнул от неожиданности.

– Да срать я хотела на вас всех. На все ваши разборки, престолы, короны. – Слова ее вылетали изо рта, как ядовитые плевки, и впервые в жизни Рунд чувствовала себя счастливой. Оказывается, ругаться с королями и князьями – вполне неплохое удовольствие. Пусть и опасное. – Мне абсолютно безразлично, что вы делаете и с кем. И кто из вас победит, мне начхать. Можете перебить друг друга, я буду только рада.

– Отчего же ты тогда не убежала прочь? – Дамадар опустился на пол рядом с ней, и впервые в его голосе не прозвучала издевка – искренний интерес. – После того, как покинула крепость. Если тебе все равно, почему не ушла? Мир большой, а клеймо свести гораздо легче, чем вешать воронов. Хоть ты и приметная, могла сойти за бандитку, уйти к контрабандистам – Три сестры принимают таких охотнее, чем тебе кажется.

В ответ Рунд фыркнула:

– Что, даже не вырвете мне язык за мои слова?

Якоб ответил ей ухмылкой:

– Я уважаю правду. А ты говоришь прямо и честно. Иметь такого врага уже само по себе неплохо. Ну, так почему же ты не убежала, куда глаза глядят, раз клятвы для тебя – ничто?

– У каждого из нас своя цель. Я хотела вернуть долг – только и всего.

– А-а-а-а, – понятливо протянул ворон и скривился, – долг. Слишком громко. Наверняка месть, я угадал? Да тут и думать нечего. Чего может желать девочка, преданная собственным отцом, отданная на поругание в чужую страну, где все – враги и ни одного друга вокруг? Но, видишь ли, мой счет к Титу более давний и покрупнее твоего. – Сообщив это, Якоб провел пальцем по сколу на одном из черепов. – Его подлая душа задолжала мне слишком многое. Надеюсь, ты не очень огорчишься, что я погасил оба наших долга разом? Считай это моим подарком. Залогом будущего удачного союза.

– Что?

Дамадар закашлялся и принял вид человека, невероятно увлеченного чисткой трубки. Он начал ковырять чубук пальцем, а Нандо вернула ладонь на плечо Рунд. Якоб наблюдал за ней исподлобья, и взгляд его преисполнился злорадства. Высокий и тощий, ворон походил на долговязую цаплю чрезвычайно некрасивого вида. Огромные глаза смотрелись чудно на узком лице. Ноздри загнутого носа хищно раздувались, как будто Якоб постоянно вынюхивал своих врагов.

С такой постной высокомерной рожей только нужники чистить, а не править княжеством. «Королевством», – поправила саму себя Рунд. Сместив Абнера, Якоб получит две короны вместо одной. Вот только скорее она сама спляшет голышом, чем это случится.

– Мы встретились недавно. Тит притащил свой железный зад в деревню, собираясь спасти людей от моего меча. Жалкое зрелище. Я возненавидел молодого и сильного воеводу, а мстить пришлось слабому старому лорду. Пьяный, и воняло от него блевотиной. – Якоб медленно скривил губы в улыбке. На впалых щеках проступили красные пятна. – Узнал, что ты у меня в плену. Страшно огорчился, заплакал, встал на колени. Бормотал какую-то ересь, просил прощения. – Издав короткий смешок, Якоб добавил: – Просил обменять свою жизнь на твою.

Сердце Рунд забилось медленнее, как будто желало остановиться. Тит вынырнул из глубин памяти – несчастный человек, уничтоженный самим собою. В ее видении он выезжал из ворот Горта – одинокий, побитый временем и невзгодами. Похожий больше на бездомного скитальца, чем на самого себя много лет назад. Крепко сдружившийся с вином, Тит утратил вслед за честью силу и красоту. Он ехал в западню – вряд ли их с Якобом встреча оказалась простым совпадением. Нет. Рунд был знаком взгляд Якоба: точно так же на нее из зеркала смотрело собственное отражение. Из года в год, мучаясь в Паучьей крепости, Рунд мечтала о мести и представляла ее свершенной.

Того же жаждал и Якоб, лишившийся дома и семьи.

– И… – Рунд сжала кулаки, и отросшие ногти впились в кожу. – Что ты ему ответил?

Якоб некоторое время молча буравил ее своими глазищами. После поднялся, отряхнул длинный плащ и, подойдя, присел на корточки напротив. От него пахло смолисто-дымным можжевельником и хвоей. Он сам как будто был костром – жертвенником, поглощавшим человеческие жизни.

Ледяное, опасное прикосновение его пальцев заставило Рунд оцепенеть. Она сомневалась в богах даже после того, как они говорили с ней. Но сейчас, глядя в колдовские глаза Якоба, понимала, что не может двинуться с места. От него исходила сила – не магия, нет. Власть. Власть – вот настоящий бог этого мира. И он был в крови Якоба, в его словах, в его взгляде. Тьма, которая надвигалась, не бушевала – неумолимая, как течение времени, она поглощала все, чего касалась. И после нее ветер кружился, разнося пепел над сгоревшими остовами.

Станет ли мир при Якобе хуже? Вряд ли. Но и лучше тоже не будет.

– Ты права. Я убил тех людей. – Якоб улыбнулся и обвел слепую глазницу кончиками пальцев. Осторожно, как будто боялся потревожить давно зажившие раны. – Но кто сказал, что я спаситель? Я убью всех, если это поможет вернуть то, что у меня отняли. Большая цена за большую награду. Все мы платим. И идем разными дорогами, но на любой из них встречаем трех противников – Неведомого врага, Неведомую опасность, Неведомую боль. Такова участь. Всех нас, не только моя. За все надо платить, девочка.

– Что ты ответил Титу? – Голос Рунд осип, ей хотелось ударить Якоба по лицу, вцепиться в него голыми руками и сдавливать хлипкую шею до тех пор, пока не хрустнут позвонки. Она умела это делать, пусть и не так хорошо, как другие тахери. – Что ты ему сказал?

С ужасом Рунд поняла, что боится услышать ответ. Ее месть, тяжелая, опасная, ярая, тягучая, словно расплавленный металл, – с шипением остыла. Она кипела внутри Рунд и казалась вечным огнем. Но на деле выяснилось, что жар ее ненависти погасить так же просто, как свечу.

По костяным стенам расползались уродливые тени, и они наблюдали за Рунд, упивались ее страхом.

– А разве непонятно? – Якоб улыбнулся еще шире, показав кривой верхний ряд зубов. И похлопал Рунд по голове, как несмышленого ребенка. – Ты же до сих пор жива. А теперь, будь добра, расскажи все сама, пока я не позвал сюда Костолома. Можешь поверить, он заслужил это прозвище – на его счету столько развязанных языков, ты и представить себе не можешь.

Когда Рунд снова очутилась в камере, то поняла, что успела соскучиться по вонючей соломе, ведру с дерьмом и влажному холодному прикосновению стен. Последнее было очень кстати: спина горела, и пальцы переставали ныть, лишь когда Рунд прижимала их к ледяному камню. Кряхтя, словно древняя старуха, она уселась у входа и втянула носом мерзкий запах.

Смешно сказать, но сейчас зловоние радовало подобно запаху родного дома.

Решетка захлопнулась с протяжным визгом старых петель. Загремел тяжелый замок. Цепь волочилась за Рунд, дребезжа по каменному полу, но боль от ошейника уже не казалась такой сильной.

Всегда бывает хуже – этот урок она усвоила в империи самым первым.

– Возможно, тишина и отдых пойдут тебе на пользу.

Прижав к груди раненую руку, Рунд ощерилась. Она не помнила, как потеряла во младенчестве свой глаз. Но была уверена: с той болью могла поспорить только боль от сорванных Костоломом ногтей. Палач, огромный горец с тупым лицом и бычьей шеей, оказался милосерден. И оставил ей по три ногтя на каждой руке.

Рунд подумала, что он просто решил сберечь самые сладкие страдания на потом. Костолом наслаждался ее болью, как изысканным блюдом. Его тяжелое смердящее дыхание касалось щеки, а под конец бесполезного допроса на его лбу выступили капли пота.

Якоб все время был рядом, но бесстрастное лицо его ни разу не исказилось.

Кровь испачкала одежду, но Рунд знала и худшие муки. С трудом разлепив распухшие от встречи с кулаком Костолома губы, она улыбнулась Якобу. Ворон привел ее сам, потому что бояться ему было нечего. Уже нечего.

– В следующий раз он переломает тебе ноги. Нам не нужен мертвый оракул, но ведь безногие как-то живут на этом свете, – и Якоб усмехнулся, довольный своими мыслями. – По лицу больше бить не станет. Это было лишним, согласен. Язык тебе нужен, чтобы разбалтывать мне послания богов.

Рунд всхлипнула – не от слез, а от смеха. Сложно было поверить, что именно эту мразь так сильно ждали там, по ту сторону Великаньего хребта. Люди мечтали, что многолетние страдания окупятся – и великий прекрасный освободитель изгонит с их земель чужаков.

Люди мечтали. Воистину, воображение и ложные надежды – главные враги любого человека.

– Думаешь, мои видения что-то изменят? – Рунд ощупала языком щеку изнутри. Зубы уцелели, но кровь из разбитой губы затопила весь рот. – Ты собираешься выйти против Абнера с кучкой дикарей и вонючих горцев за плечами. Ах да, не забудь про полоумный ковен, который годится только на то, чтобы чесать твою жопу. Если у Абнера три руки, то у тебя – одна культя. Никто не придет к тебе больше. И никто не пойдет за тобой. Твои боги кровавы и жестоки. Можешь переломать мне все руки и ноги, но ты проиграешь.

В правой руке Якоб держал факел, и пламя освещало его равнодушное лицо. Бесстрастное, как будто годы высосали из ворона все эмоции. Такое безразличие – корка на зажившей ране. Рунд ковыряла ее, усердно ковыряла. Ей казалось, что где-то там, под показным спокойствием, скрывается ярость – любопытно узнать, что будет, если ее выпустить наружу.

Но все, чего пока смогла добиться Рунд, – короткой усмешки.

– Ты такая же дура, как и твой покойный отец. Он решил, что выбрал сторону победителя, а на самом деле шагнул за край собственной могилы. Нас, конечно, мало. Но сила тех, кто сражается за правду, гораздо больше тех, кто бьется ради золота. – Якоб наклонился вперед, и Рунд впервые увидела в вороне что-то человеческое – гнев. Он исказил и без того некрасивые черты лица, и нос Якоба хищно заострился. – Мы отрубим Абнеру все его руки и сожжем города, присягнувшие лживой короне. Все, кто не преклонит передо мной колено, будут мертвы.

– Отрадно слышать, что, загнав в могилу безумца, ты тут же займешь его место.

Тонкие губы скривились.

– Когда погибла моя семья, я верил, что кто-нибудь возьмется за них отомстить. Абнер убил собственного отца, и все это знали. И все приняли это. Я ждал, что мне помогут. Но никто не восстал против отцеубийцы, ни одна живая душа. Королевство Абнера процветало на костях.

– Ты безумен, как большинство королей.

– Что ж, – Якоб выпрямился и переложил факел из правой руки в левую, – тогда тебе будет приятно знать, что именно ты поможешь безумцу завоевать трон. Скажи мне, дочь Тита, неужели ты пришла сюда без греха? Неужели нет такого поступка, за который не хотелось бы себя удавить? И спишь по ночам ты крепко, без кошмаров?

Руку жгло огнем. Боль рвала на части окровавленные пальцы, но слова Якоба, хлестнувшие по лицу, как пощечина, были куда страшнее. Рунд открыла и закрыла рот. Что она скажет? Признается? И тогда ее распнут, и никакие разговоры с богами не помогут.

Вальравн застыл, как карающее изваяние. Факел трещал в тишине, созданной вопросами Якоба.

– Ну? Почему молчишь? Скажи ему. Ты должна гордиться тем, что сделала.

Якоб обернулся, и свет вырвал из тьмы грязное заросшее лицо Бёва. Он едва стоял на ногах – за время, проведенное им в плену, еду ему приносили только трижды. Выглядел Бёв жалко, и руки, которыми он цеплялся за решетку, мелко тряслись. Борода торчала нечесаными клоками.

– И что же она натворила? – Помедлив, Якоб подошел к камере, наклонился, и их с Бёвом лица оказались наравне. Рунд осталось наблюдать тощий княжеский зад. – Ну же, парень. Выдай свою подружку – получишь еду. Смотрю, о тебе тут вообще позабыли. Воняешь, как свинья.

Рунд зажмурилась. Бёв молчал так долго, что она понадеялась на уход Якоба. Однако вальравн стоял не двигаясь – выжидал, как ядовитая гадюка. Бёв не скажет – конечно же, не скажет. Они были друзьями. Они были любовниками – пусть и не любили друг друга. Рунд боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть удачу. Во тьме ей уже мерещился надвигающийся Костолом, занесший молот над ее головой. Хотя, возможно, так будет лучше. Куда ей идти?

Больше у Рунд не было дома. У тахери его не было никогда – каждый из них отказывался от того, что могло привязать к месту. От земель, семьи и детей – всего, что могло уязвить жадного бога. Жрецы смерти, его глаза, они не могли принадлежать кому-то другому.

– Она должна гордиться, – упрямо повторил Бёв. – Ее одолела скверна. Она должна быть наказана.

– Ну-ну, – мягко, как к ребенку, обратился Якоб. – Нам же надо знать, за что наказывать. Ты скажи, и, возможно, мы позволим тебе это сделать. За нас. Как видишь, она и впрямь провинилась.

– Я не буду помогать вам, – злобно прошипел Бёв. – Ты сдохнешь, сукин сын. Тебе не выстоять перед войском короля. Вы все – жалкое отребье. Кто ты? Хрен без магии.

Рунд думала, что Якоб разозлится и, может быть, отступится. Однако ворон, помедлив, хрипло рассмеялся.

– Заключим пари, если хочешь. Но ты меня не понял – я не прошу о помощи. Я предлагаю тебе свою. Расскажи, что такого совершила твоя подружка, и я проведу вас к палачу. Сможешь вырвать ей оставшиеся ногти. Мне все равно, а тебе – радость.

– Она сделала великое дело во имя Слепого бога. Но она стыдится этого. Мы караем таких, как ты, и убить перевертыша – большая честь.

– А-а-а, – скучающе протянул Якоб и выпрямился, разом утратив к Бёву интерес. – Ну, ничего удивительного. Я и без того знал, что вы не ромашки на моей земле собираете. Разве ж это великое дело? По-моему, привычная работенка для таких засранцев, как вы.

– Ты не понял, вонючий заморыш. Она принесла в жертву младенца – полукровку. Не дала вырасти гнилому семени. И его мать – ее она убила тоже. Это – честь. И это – благо. – Голос Бёва охрип и сипел, но в нем все равно слышалось злорадное удовольствие. – Тебе не понять. Не оценить.

Якоб снова замолчал, но на этот раз тишина казалась вязкой, топкой, как болотная жижа. И Рунд увязла в ней, и помочь выбраться – некому.

– Она правда это сделала? Ты уверен?

– Я был там. Все видел, можешь не сомневаться. Что бы вы ни говорили, она всегда будет тахери. Ваши боги завладели ее ртом, но переделать душу им не под силу. Ты обосрался, князь.

И Бёв захохотал. От этого жуткого, натужного смеха Рунд сделалось страшно. Бёв походил на безумца. Но разве не были они все безумны – все, кто жаждал чужой крови?

– Ты прав, парень. Она заслуживает наказания. Пойдем. – Якоб зазвенел связкой ключей, и ржавый замок, удерживающий Бёва внутри, тоскливо щелкнул. – Придумаем пытку, которая удовлетворит нас обоих.

С силой, совершенно неуместной для такого худого тела, Якоб выволок Бёва в коридор и, не взглянув на Рунд, не сказав ей больше ни слова, потащил его прочь. Тот не упирался – не осталось сил. Только клокотал в глубинах горы его смех, и бессвязные слова, слетевшие с предательского языка, гудели в ушах Рунд.

Время расплавилось, растеклось, исчезло. Рунд лежала в полузабытьи, тряслась под тонким одеялом, вдыхала вонь собственного дерьма и прислушивалась к боли в израненной руке. Она не давала уснуть, но спать Рунд и сама боялась. Что, если ведьма ошиблась, и припадок все равно случится? Здесь, во тьме, ей никто не поможет.

Ей теперь вообще никто не поможет.

С ужасом Рунд прислушивалась к любому шороху, но ни один из них не походил на человеческий шаг. Якоб уже придумал подходящую пытку. Ожидание – худшее наказание.

И тогда Рунд явился Тит. Как обычно, отец наблюдал за ней с тоской во взгляде. Рунд еще в детстве казалось, что Тит смотрит на нее так, будто уже потерял. Жалел ли он о своем решении? Ждал ли ее возвращения? Тит знал – конечно знал, – что Рунд ненавидит его. И вряд ли выслушает. Империя укусила ее, как ядовитая змея. Искалечила, сломала. Рунд выжила, но потеряла что-то, чему не знала названия.

И это что-то было очень важным и дорогим.

– Ты умер. – Опухшие губы едва шевелились, но Рунд была уверена – Тит услышит даже жалкий тихий шепот. – Ты умер. Так мне сказали. Оставь меня в покое хотя бы после своей кончины. Ты предатель. Ты не заслуживаешь моего прощения, и мне насрать на то, что ты меня спас. Слишком поздно.

Тит стоял рядом с ней – бесплотный дух, порождение воспаленного мозга. Он казался настоящим – настолько, что можно было коснуться его руки. Рунд невольно протянула ладонь вперед, и тогда Тит, словно испугавшись прикосновения, исчез.

Отец всегда оставлял ее именно тогда, когда она больше всего в нем нуждалась.

Солома превратилась в труху и пропускала холод каменного пола. Рунд переворачивалась с боку на бок осторожно и все равно каждый раз тревожила ушибы. Костолом знал свое дело – там, в пещере, наполненной пламенем, он ковал чужую боль. И ковал искусно.

Когда во тьме зашаркали, приближаясь, чьи-то ноги, Рунд плыла между сном и явью. Тело горело, как будто собиралось вытолкнуть наружу ее душу. И Рунд была не против подчиниться этому желанию. Во рту пересохло, пальцы, лишенные ногтей, опухли и дергали – каждый на свой лад. Поверх полученного от тацианцев клейма у Рунд теперь горела руническая вязь – Костолом, высунув язык, долго нагревал железную кочергу. Рунд пошевелила лопатками, и боль тут же вернулась с новой силой.

Свет от факела медленно прокрадывался во тьму, скопившуюся под пещерными сводами. Кто-то из идущих хрипел, другой посмеивался и напевал под нос песню-бормоталку. Голова Рунд отяжелела, а веко на глазу никак не желало открываться. Почему она не успела умереть до того, как вернулся Якоб?

Путь до решетки показался долгим. Рунд, шатаясь, двигалась вдоль стены – медленно, покачиваясь, как с перепоя. Если уж там, за ржавыми прутьями, ее ждет смерть – пусть. Они давно не виделись.

В узком коридоре действительно стоял Якоб. Почувствовав взгляд Рунд, ворон обернулся и неожиданно улыбнулся.

– Твой друг оказался разговорчивым. Даже слишком. Мы обошлись без палача – просто поговорили по душам. Могу обрадовать – ваши свидания с Костоломом больше не понадобятся. Правда, Бёв? Подтверди мои слова своей подружке.

Якоб развернул парня, и на Рунд посмотрели выкатившиеся из орбит безумные глаза. Из них текли слезы и смешивались с кровью, текущей из раскрытого рта по бороде. Бёв постоянно подносил к лицу окровавленные руки, словно хотел сжать челюсти, но Якоб ему мешал, ударяя по ладоням. Выглядел вальравн при этом донельзя счастливым. И сумасшедшим – куда подевались его показное безразличие и спокойствие? Рунд оказалась права.

– Что ты с ним сделал? – Рунд подползла к решетке, прижалась к ледяному металлу щекой. – Что с ним?

– О! – радостно воскликнул Якоб. – Ничего такого, чего бы он не заслужил. – Бёв захныкал, как малое дитя, и повис в руках Якоба. Ворон брезгливо оттолкнул парня, и тот кулем осел на пол. – Твой друг просил еды. Я накормил его – сполна. Но, видишь ли, девочка, я считаю, что лучшая еда для предателя – его лживый язык. Предпочитаю иметь дело с честными врагами.

Бёв издал странный гортанный звук и заплакал уже в голос. Рунд, оцепенев, наблюдала за этой безобразной картиной. Не существовало больше гордого и заносчивого Бёва. Друг, поневоле выдавший ее, был мертв. Не сразу, но чуть позже от него избавятся. Или оставят догнивать в пещере. Она осталась одна – теперь совсем, по-настоящему. Одного за другим ворон отбирал у нее тех, кого Рунд могла назвать родными. Но… Вместо ярости Рунд, к собственному стыду, ощутила облегчение. Тит ее предал, Бёв последовал его примеру. Так ли уж они были ей нужны?

«Какая же я тварь. Действительно – настоящая скотина, предательское семя».

Якоб, заметив ее замешательство, подошел ближе и указал на израненную трясущуюся руку.

– Нандо придет к тебе позже. Мы выступаем через три дня на рассвете, но прежде ты окажешь мне ответную услугу, Рунд Дага. – Якоб оскалил в улыбке желтоватые зубы. – Скажи мне снова: что же ты хочешь? Ты сама. Что?

От Якоба пахло копотью и кровью. Он сам как будто был создан из дыма, огня и чужих страданий. Спаситель, как же.

Ворон шагнул вперед, и теперь его узкое бледное лицо было обманчиво близко: казалось, Рунд могла протянуть руку и коснуться впалых щек. Одна из них нервно дергалась – Якоб волновался. Глаза навыкате, округлые, точно совиные плошки, не мигали и выворачивали душу наизнанку. Разве сможет свихнувшийся князь построить что-то хорошее на этой земле? Якоб продолжал смотреть на нее, и Рунд на мгновение испугалась, что он теперь знает все ее постыдные мысли, все, даже самые маленькие тайны. Ей хотелось упасть перед ним на колени, подчиниться, отдать в его руки свою жалкую слабую волю.

Магия просыпалась.

– Что ты хочешь, Рунд Дага?

«Чтобы император умер. Чтобы детей больше не превращали в убийц. Чтобы я больше никогда не ощущала, как в моих руках захлебывается водой младенец, родившийся не в том месте и не в то время».

– Может быть, ты хочешь не мести, а искупления?

«Может, я хочу, чтобы мне больше никогда не снился детский плач».

ёв стонал во тьме. Эхо, бродящее под высокими сводами, множило его страдания и вливало их в уши Рунд, как раскаленный металл. Наверное, так оно и задумывалось Якобом: одного искалечить, а другого свести с ума? Как бы то ни было, очень скоро Рунд перестала проваливаться даже в вязкую полудрему. Хотелось пить и есть, но больше всего – чтобы Бёв наконец заткнулся.

Однако смерть не торопилась к нему приходить. Рунд вспомнила об ильшад – жрецах тайного культа, которые освобождали тацианцев от предсмертных мук. Как жаль, что их не было в этой вонючей дыре. Впрочем, кто бы здесь раскошелился за тахери?

Словно услышав ее мысли, Бёв застонал особенно громко и захныкал, как дитя. Он казался привидением, заплутавшим в отсыревшей тьме. Невольно Рунд почувствовала раздражение: ему все равно не жить, а у нее еще есть надежда, пусть и малая – так почему бы Бёву уже не сдохнуть и не дать ей спокойно посидеть в тишине?

– Почему бы тебе не сдохнуть? – Эту фразу Рунд произнесла вслух, но Бёв, если и услышал ее, был не в состоянии ответить. Только замычал, но Рунд не разговаривала на языке немых. И ей вполне хватало собственных мучений.

Руки горели, объятые невидимым пламенем. Распухли – еще пару дней и, вероятно, отвалятся вовсе. Тит прогадал, ошибся, как всегда. Лучшим подарком для Рунд стала бы быстрая смерть. Но глупый лорд решил под конец своей никчемной жизни проявить благородство – и, как всегда, не вовремя.

Рунд вспомнила жар пещеры, отведенной для пыток. Огонь, бушующий в горниле. Сильные руки кузнеца, по своей воле ставшего палачом. Запах горящей плоти, дразнящий ноздри. Всю жизнь люди рвали ее на части, терзали, а смерть стояла рядом и наблюдала за этим. Иногда Рунд казалось, что она видит богиню – та поочередно примеряла на себя разные лица. Дацин, Тит, Гатру, Кация, Шим. Расплывчатые черты матери, которой Рунд не помнила.

«Хватит себя жалеть».

Но, с другой стороны, жалость к себе – все, что у нее осталось.

Стенания Бёва затихли – то ли скончался, то ли потерял сознание. Такое часто случалось, но боль была немилосердна к Бёву и быстро выдергивала его из полузабытья. Рунд охотно довершила бы начатое Якобом собственными руками. Бёв сделал бы для нее то же самое. Возможно, он даже любил ее – по-своему. Какая теперь разница?

Бёв заставил ее убить младенца. Но так ли это на самом деле? А если внутри нее всегда зрело зло – ненасытное, жадное, яростное чудовище? И сейчас она получала по заслугам.

«А ты еще в этом сомневаешься?»

Рунд, дрожа, завернулась в хлипкое одеяло и прислонилась к стене щекой, покрытой рубцами. На этот раз обморок Бёва затянулся, и Рунд не заметила, как уснула. Из болезненной кровавой дремы ее вырвали скрип несмазанных петель и пламя, вторгшееся в пещеру. Рунд прикрыла глаз дрожащей рукой и едва удержалась от того, чтобы не отползти подальше. Звенья цепи змеиными кольцами заскользили по камням.

– Ты жива? – В голосе, окликнувшем ее, слышались сомнение и тревога. Надо же, хоть кому-то на нее не плевать. Тяжело ступая, гость прошел вперед и выставил перед собой факел вместо меча.

Рунд понадобилось время, чтобы узнать в пришедшем Горика. И Рунд обрадовалась при виде знакомого лица. Здесь, в застенках, легко было соскучиться даже по такому отребью. С тех пор как они не виделись, Горик успел избавиться от бороды и побриться налысо. Выглядел он неважно – бледный, осунувшийся, – а в левой руке держал что-то, завернутое в тряпку. Бёв, услышав голос, очнулся и заскулил, как пес.

Горик, впрочем, не обратил на эти звуки никакого внимания. Осторожно ступая, он подошел к Рунд и бесцеремонно ткнул в ее сторону факелом. Жар едва не опалил волосы, Рунд выругалась и отшатнулась, гремя цепью.

– Странно. Костолом оставил зубы целыми, – помедлив, Горик протянул Рунд свою ношу. – На вот, козлятина. Тебе надо поесть.

– Я не хочу, – просипела Рунд. Это было правдой: все ее тело сжималось от боли в тугую пружину, она устала и хотела умереть больше, чем есть. Хорошо бы Горик вместо мяса принес топор и отсек ей голову. Но, видимо, в его планы не входило великодушие. А жаль.

– Я не спрашивал. Я сказал – надо. Ведьма передала. Она придет позже, а я… – Горик оглянулся, как будто за его плечом мог стоять кто-то еще. – Слушай. Ты хоть и тахери, но теперь на нашей стороне. Я хочу сказать… Неплохо ведь, что ты с нами, верно? Так вот. Сказать хочу: не верь никому, даже Якобу. Поняла?

Рунд не торопилась брать сверток из рук Горика. Прищурив глаз, она рассматривала его, высокого, обманчиво неуклюжего, свирепого и смелого. Ведь это смелость заставила Горика предупредить ее, не так ли?

– Предаешь своего князя? – дернув подбородком, Рунд указала на тряпку. – Подкармливаешь меня втайне от его сраного благомордия?

Помедлив, Горик опустился на пол, и только тогда Рунд увидела, что вместо штанов под длинным меховым плащом у мужика – просторная серая сорочка. Какая нелепица. Кое-как умостившись на камнях, он поморщился – то ли от холода, впившегося в зад, то ли от вони, которой щедро одаривало их помойное ведро. Пламя заманчиво трепетало перед Рунд. Ей хотелось придвинуться ближе, протянуть к нему раненые замерзшие руки. Но Рунд, отругав себя за слабость, осталась дрожать на месте.

– Я же сказал: ведьма передала. Это часть ритуала. И никого я не предаю – просто советую быть осторожнее.

– Ритуала?

Горик положил сверток на пол и развернул ткань. Его огромные пальцы были испачканы чем-то темным, и Рунд, продираясь сквозь дурман головной боли, не сразу поняла, что это кровь. Ею была пропитана и тряпица, скрывавшая внутри шмат сырого жилистого мяса. Свежее, парное и срезанное с кости, оно блестело в свете факела. Горик подтолкнул сомнительное угощение к Рунд, словно боялся, что ему самому придется им полакомиться.

– Только не говори, что оно должно оказаться внутри меня.

– Сегодня вечером проведут Посвящение. Если не подготовишься к нему сейчас, там тебе станет худо. Или хочешь блевать на глазах у горцев и ворон?

– Да срать я на них хотела. – Рунд сунула под нос Горику истерзанные пальцы. – Думаешь, это страшнее свидания с палачом?

Однако ее увечья не произвели на крестьянина никакого впечатления.

– Они заставят тебя, если сама не захочешь. – Горик достал из-за пояса охотничий тесак в кожаных ножнах. – Будешь рыгать тут – отвернись, не попади на меня.

Ловко напластав мясо, Горик подцепил кусок кончиком ножа и принюхался. Пахла козлятина отвратно, и пустой желудок Рунд сжался в страхе. Вместо того чтобы взять мясо, Рунд прижала к себе ноющую руку и нахмурилась.

– Я никого не предаю. Я говорю, чтобы ты никому не верила – это другое. Твой ошейник, – Горик потер свою шею, – я видел такие. У старика Ога была внучка – мне рассказали, что боги пытались говорить через нее в ту же ночь, когда отыскали тебя. Девчушка умерла, в припадке размозжив голову. – Рунд дернула плечом – она видела и худшие кончины. – Вороньи князья всегда держали оракулов при себе – и век их был короткий. Боги иссушают людей, потому как говорят через кровь. Ты теперь – цепная собака на службе у Якоба. Большая удача сама пришла к нему в руки. И тебя не отпустят, пока не сдохнешь. Так понятно?

Рунд не отводила взгляда от козлятины. Вороны ели человечину – не часто, а лишь в особые дни. Вдруг от нее тоже отрежут кусок и раздадут, как лакомое угощение? Рассказ Горика вовсе не ошеломил – век таких, как она, яркий, но короткий. Удивило другое – то, что горец вообще решил рассказать эту трогательную историю.

– Какое тебе-то дело до моих страданий? Сам же меня сюда и привел. Если участь оракулов так страшна, почему ты меня не отпустил?

– Ты бы все равно сдохла. – Горик пожал широкими плечами. В его глазах плясали огни, и мужчина походил на темного духа, присланного за Рунд с того света. – Свалилась в припадке в кусты или овраг. Или истекла кровью. Просто знай, что у твоей жизни нет цены. Ты сосуд – добротный, но временный. Кто бы что тебе ни обещал. На, – Горик снял с ножа мясо и сунул ей под нос, – жуй.

– Почему ты говоришь мне это? – Рунд нехотя взяла кусок, но кусать не торопилась. – Зачем?

– Все дело в сердце, – в подтверждение своих слов Горик приложил ладонь к груди. – А оно у тебя доброе.

Тут Рунд не удержалась и захохотала – так громко, как только могли позволить ее ноющие ребра. Смех растревожил Бёва, и он застонал, пытаясь оборвать ее припадочное веселье.

«Я утопила младенца, сожгла двух воронов – отца и дочь. Я убила девчонку, встала на колени под дождем, чтобы лакать из лужи ее кровь, как собака. Доброе сердце!»

– Дурак ты, Горик. Наивный, как девка на сеновале. Меня воспитали в пустоши, я поклялась служить вечно голодному богу. Я бы показала тебе его метку, но Костолом выжег ее вместе с кожей. Придется поверить моим словам.

Горик спорить не стал, только ударил по руке и показал на рот.

– Ешь, времени мало. Скоро придет Нандо, и уж она не станет уговаривать. Ты добрая, дочь Помойного лорда, пусть и не понимаешь этого. Ты бросилась в бой с этой старой сукой Мадрих, которая ошалела от голода за семнадцать лет.

– Я защищала себя.

Неожиданно Горик улыбнулся – криво и быстро, словно боялся, что улыбка, единожды появившись, навсегда застынет на его лице.

– Когда-нибудь ты вспомнишь мои слова. Думаю, слишком поздно, когда твое доброе сердце тебя погубит.

От козлятины Рунд тошнило еще долго после ухода Горика.

Холодная вода стекала на грудь и живот, и Рунд дрожала. Нандо, не обращая на это внимания, продолжала обтирать ее тело травяным отваром и что-то вполголоса напевала. Очередной завет? Молитву? Простые стишки без особого смысла? Зубы стучали, грозясь лишить языка, и Рунд отгоняла от себя ненужные вопросы. Ошейник Нандо не сняла – аккуратно омыла шею, а после наложила густую пахучую мазь на раны и пальцы, лишившиеся ногтей. Деловито осмотрела каждый и, прикрыв янтарные глаза, завела песню, которую пела для Рунд в их первую встречу. Боль, поборовшись, нехотя отступила.

Впервые за несколько дней Рунд облегченно выдохнула. Как, оказывается, мало человеку надо для счастья – всего-то не ощущать, что твою руку словно разрывают на части бешеные собаки.

Когда омовение закончилось, Нандо протянула ей серую рубаху – точно в такой же приходил Горик. В такой стояла и сама ведьма. Ворот и широкие рукава украшала рунная вязь – оберег или призыв, псы его знают. Рунд не понимала языка воронов, да и знать его не хотела.

– Меня принесут в жертву, как свинью?

Нандо улыбнулась. Грустно, как показалось Рунд, и на дряблой коже шеи вспыхнули рубины. С собой черога притащила с десяток свечей и расставила их по всей пещере. Девушки-горянки принесли ушат с водой, в которой плавали алые лепестки и хвоя, покосились на Рунд – и тут же ушли, не сказав ни слова. Оракул или нет, Рунд оставалась для многих врагом. Императорской подстилкой. В глазах идунов читался вопрос: почему именно она, а не мы?

– Ты оракул. Единственная за последние семнадцать лет. Думаешь, что Якоб захочет расстаться с тобой так просто? Нет, девочка. Пока боги не выпьют твою кровь, тебе не обрести свободу.

«Только через смерть».

– Я скоро умру. – Рунд не спрашивала – утверждала, и Нандо, помедлив, кивнула.

– Да. Жизнь оракулов коротка. Я помню, – ведьма отложила тряпку и опустилась на грязный пол, – что вороньи князья всегда держали их при себе. Быть оракулом считалось великой честью. Боги всегда выбирали одного проводника – старика или ребенка, мужчину или женщину. Но только того, кто родился на древней земле – и никогда чужеземца. В тебе течет кровь Шегеша, кровь прежних людей. Мальчишка, назвавший себя Пророком, не имеет власти над старыми богами, – кривым желтым ногтем Нандо коснулась щеки Рунд, – император глуп. Однажды это станет его погибелью.

Слова Нандо напомнили Рунд то, о чем говорил Горик. «Доброе сердце».

– Не нужна мне такая честь. Пусть боги выберут себе другой рот. – Рунд постаралась вложить в эти слова всю накопившуюся злость. Но черога усмехнулась, как будто нашла в услышанном что-то забавное. Глаза под нависшими веками сверкали, ясные, прозрачные – и могли принадлежать девушке, не старухе. «Сколько же тебе на самом деле лет?»

– Мы не указываем богам. Иногда спрашиваем, но не получаем ответа. Например, ты, девочка. Ты же спрашиваешь у темноты, как так получилось, что последний из Наитов выжил, но никто не может тебе рассказать.

Рунд растерялась. Она не делилась своими мыслями ни с кем, не произносила вслух даже шепотом. Заметив ее замешательство, Нандо засмеялась – как будто зазвенели серебряные колокольца.

– У этой горы много тайн, сразу и не разгадаешь. Ну, так что же, еще интересен ответ на твой вопрос? Может статься, что ты не переживешь эту ночь. Боги будут рыться в твоей голове, и ты лишишься рассудка. Якобу нужен от них совет, и он его получит. Ну, – черога ткнула пальцем в рубцы на лице Рунд, – спрашивай. Ты мне нравишься, девочка-калека, и я дам тебе ответ. В конце концов, скорее всего, ты умрешь вместе с этим знанием. А если и нет – недолго ему оставаться секретом. Скоро вся Мегрия заговорит о том, что кровь Наитов все еще жива и ходит по земле.

Хотелось огрызнуться, подобрать с пола мокрую тряпку и хлестнуть ею по лицу чероги. Выцарапать ей глаза, как это сделала бы Кация. Выпустить кишки и мозги тупой ведьмы. Рунд трясло – теперь уже от гнева. Она потеряла все – отца, друзей, Бёва. Друг все еще изредка стенал в своей камере, но уже не убедительно – силы были на исходе, и парень просто медленно отходил за Стену.

Знать бы наверняка, кто его встретит – Слепой бог или псы? Кто встречает таких, как они?

Этого Рунд уже не узнает. Она предала свою веру, нарушила данную клятву – старые боги забрали ее, стоило засомневаться в своей силе. Если бы не этот ребенок, все могло сложиться иначе. Сомнения – о них говорил Гатру, но Рунд его не слушала. Не верила.

Вперив свой единственный зрячий глаз в черогу, Рунд одарила ведьму кривой улыбкой.

– Скажи, как так получилось, что сожженный мальчишка теперь готовится к войне с самим императором? Как так получилось, что Якоб Наит выжил?

Черога вернула улыбку Рунд и наклонила голову набок, напомнив диковинную птицу. Распущенные волосы серебряной рекой стекали по ее спине и мерцали сродни звездному свету.

– Вы с ним похожи, – внезапно сказала Нандо. – Ты и Якоб. Вы оба должны были умереть в ту ночь, но остались живы. Вас вырвали из рук смерти, но она о вас не забыла. Якоба притащил Ог – тот самый Ог, чью внучку так неудачно призвали боги. Заморыш, посиневший от холода, Якоб не мог сказать ни слова. Впрочем, этого и не требовалось. Но так получилось, что Ог поймал вместо одной дичи две – вместе с Якобом шла его тень. Тень назвалась Вальдом, и именно его тело бурная горная река принесла Абнеру. Предатель и убийца, он оказался полезен. Вальда Теодея сожгли под личиной Якоба, ветер разнес его прах, а я поплатилась своей молодостью. Мой последний прекрасный ритуал, – мечтательно добавила Нандо. – Они так обрадовались смерти младшего Наита, что забыли о втором покойнике.

– Что? – вырвалось у Рунд. – Вы пожертвовали всем ради… Якоба? Он ничем не лучше Абнера. Он утопит всех в крови. Люди ждут его – вшивое отребье молится на того, кто придет и вернет прежние времена. Якоб убьет их. Так, по-вашему, решаются великие дела?

Нандо дернула плечом, как будто слова Рунд не вызывали у нее ничего, кроме досады.

– Боги ничего не дают просто так. Вместо Якоба с тобой говорил его гнев. У него доброе сердце – такое же было и у Норвола, – но железная воля. Этот мальчик переступит через свою жалость и заберет все, что принадлежит ему по праву. Будь ты на его месте, ты бы сделала то же самое.

– Будь я на его месте, – ядовито проговорила Рунд, – я бы не пряталась под юбкой Дамадара семнадцать лет, а отомстила за свою семью, как только научилась крепко держать меч.

Морщинистое лицо Нандо снова пришло в движение – на этот раз Нандо не улыбнулась, а скривилась, словно услышала несусветную глупость.

– Семнадцать лет… Большой срок по человеческим меркам. Для меня эти годы стали мгновением – черным, горьким, как уголь. В ту ночь пал не только Горт – все боги оказались заточены в Изнанке. И только человеческая кровь могла сорвать с них печати. Но не раньше, чем зацветет черное древо. Ты думаешь, – Нандо снова протянула руку, и на этот раз Рунд увидела на ее ладони осколок горного хрусталя, – что все происходит впервые. Но мы, чероги, видели подобное не раз. Мир многогранен, но тем не менее един, как этот камень. Абнер, маленький король, тоже получил свое предсказание. Он знает о нем – о неведомом с зелеными глазами, который придет за его сердцем. А теперь о нем знаешь и ты.

– Почему ты добра ко мне?

– Это не доброта. – Нандо поправила тяжелый пояс из медных медальонов и отбросила на спину длинные пряди. Мелкие монеты и бусины тихо зазвенели. – Это жалость. Я прожила столько времени и пережила стольких королей, что научилась смотреть на добро и зло не так, как другие. Ты вспомнишь мои слова. Возможно, даже скорее, чем думаешь.

– Я ненавижу их всех. И себя тоже. – Рунд посмотрела на обезображенные руки. Песни Нандо остановили кровь, запечатали боль, но шрамы останутся навсегда. И не только на теле. – Я хочу, чтобы они все пали. Тацианцы, уводящие в плен детей. Трясучка, так легко их отдающий. Твой князь, который собирается утопить всех в крови.

– Он не мой князь. – Нандо криво улыбнулась. – У черог нет королей, князей и императоров. Над нами стоят только боги – и лишь им мы подчиняемся. Наша поступь – это поступь богов. Послушай меня, девочка. – Нандо наклонилась и коснулась щеки Рунд шершавыми пальцами. – Мир не состоит из одной только боли. Те, кого предали, конечно, думают иначе.

– А ты сама видела хоть что-то, кроме горя?

На вопрос Рунд вместо Нандо ответил скрип решетки. В коридоре загорелись огни – факелы в руках горцев. Впереди шагал Горик – он первым вошел в пещеру. Нандо тут же поднялась на ноги, резко, словно сидеть и говорить с Рунд было запрещено. Свечи погасли, хотя Рунд не видела, чтобы ведьма притрагивалась к какому-либо фитилю. Взгляд Горика метнулся сначала к Нандо, потом отыскал Рунд, и мужчина кивнул.

– Пора.

Рунд вывели в коридор, и она тут же очутилась в толпе одетых в кожу и меха людей. Все они направлялись прочь, во тьму, по извилистой горной кишке – узкая цепочка огней, которые несли мужчины, женщины и дети.

– Здесь проходит тропа наружу, – пояснила Нандо Рунд и подтолкнула ее в спину. – К Веребуру.

Цепь оказалась в руках у идуна, который чуть раньше отпер решетку в камеру Бёва. Заглянув туда, он сморщил разукрашенное киноварью лицо и оставил замок незакрытым болтаться в петлях. Рунд сглотнула. Пусть Бёв предал ее, ему она была обязана многим. В первую очередь – верой в себя. Оставлять его тело здесь, в сырой, пропахшей дерьмом тьме, казалось худшим из предательств.

«Дурная кровь».

Рунд трясло. От гнева, боли, но больше – от страха. Хотя зачем ей дальше жить, она тоже не представляла. Тита убили – пусть не ее руки, чужие, но отца больше нет. Месть, сладкая в мечтах, оказалась на поверку горше полыни. Почему-то сейчас, когда его не стало, в голову лезли самые лучшие воспоминания. О том, как он сам, никому не доверяя, заплетал ей в детстве тугие косы. О том, как приносил собранную в лесу землянику. И взгляд его, прежде оставшийся в памяти злым, холодным, теперь почему-то потеплел…

Идун дернул за звенья, приказывая идти, и Рунд послушно сделала пару шагов. Холодный камень целовал ноги сквозь прохудившиеся подметки, и Рунд медлила, едва переставляя ноги.

– Что такое? – Идун окинул ее недовольным взглядом. – Что, девка, не можешь идти?

– Все в порядке, – отозвалась Рунд. Пошевелила пальцами, чтобы ноги чуть согрелись, и побрела дальше.

Смерть насмешливо дышала ей в затылок.

Говорливая пуща шумела. Ветер гулял между голыми стволами, и молодая листва трепетала от встречи с ним. Веребур начинался здесь: деревья перетекали с холма на холм, устремляясь в Килик. Казалось, что древесное море, вздыбив волны, навеки застыло по эту сторону горной гряды. Рунд слышала, что крепость рода Акорна – самая древняя в Лютых землях. Даже старше вороньего гнезда. Люди жили здесь с тех пор, как отыскали новый берег, приплыв с далеких островов. Великаньи пики защищали их вместе с магией черог – вдали от Воющей пустоши ведьмы были не так сильны, но преодолеть горы без их позволения не мог никто.

Ни одной птице не перелететь через хребет спящего Великана.

Сказка или правда – никто наверняка не знал. Но и желающих проверить эти слова тоже не находилось. Разумеется, пока на свет не появился Якоб.

Деревья перешептывались под кучевыми облаками. Прохладный ветер разносил их слова по округе. Воздух полнился звуками, но громче всех рокотал водопад. Рунд застыла, глядя на воду, в лучах заходящего солнца превратившуюся в пламя.

Так великан говорил со своими детьми.

Вода вспенивалась и искрилась в закатном свете, обрушиваясь в горное ущелье. Шумела, как громовой раскат, и неслась под узким каменным мостом табуном непокорных водяных лошадей.

Солнце скрылось, и пылающая на горизонте линия казалась шрамом, из которого лилась огненная кровь на иссиня-черное небо, тянущее звездный шлейф. В сумраке горело пламя, похожее на глаза диких зверей.

Рунд недолго простояла на выступе, любуясь красотами Веребура – идун, которому поручили ее вести, оказался немногословным и явно не испытывал уважения к оракулу. Бить не бил, но поторапливал болезненными щипками. Вот и сейчас, заметив, что Рунд медлит, мужчина ткнул пальцем в ее бок.

– Вперед. Нам нельзя опаздывать.

«Опаздывать на собственную смерть и впрямь никуда не годится».

Оставив эти слова внутри своей головы, Рунд поплелась вниз, стараясь ступать осторожно, чтобы не скатиться кубарем по крутому склону. Подметки цеплялись за камни, норовя столкнуть ее в последний полет.

Цепочка огней, похожая на юркую ящерицу, извивалась, спускаясь по выщербленным каменным ступеням. Дальше дорога вела на холм, поросший низким скрюченным кустарником, – один из семи, принадлежавших Дамадару. Огромные валуны торчали из зарослей изабеллы и драгунки, как лысеющие головы. Великан дышал, и туман окутывал макушки вечнозеленых сосен, прятал в мареве тусклый вечерний свет.

Лишь одно дерево стояло, не тронутое призрачными пальцами. Невесть как выросший здесь угольник подставлял свои бока угасающему солнцу и гордо вздымал тонкие ветви. Рунд была знакома с ним по сказкам Дануты, но никогда не видела вживую. Их, сердца древнего леса, сожгли вместе с храмами староверцев, выкорчевали, утопили в вороньей крови. Они росли только в Равнскёге, утратившем свое название. Теперь люди называли пущу Митрим – лес мертвецов. Крестьяне верили, что духи принесенных в жертву людей и убитых ворон остались бродить меж замшелых стволов.

Никто не ходил туда в одиночку.

И все же дерево выжило всем назло. Ему больше не было места в подлунном мире, но угольник упрямо шелестел черной листвой. Императора хватил бы удар, увидь он эту картину. Да и Абнера, впрочем, тоже. Жаль, что ни одного из них здесь не оказалось – вот была бы удача!

– Снимай сапоги.

Рунд вздрогнула – она успела забыть, что находится здесь не одна. Идун недовольно скривился и указал на ее ноги, как будто она совсем дура и не понимала простых слов.

– Снимай.

– Здесь холодно, – возражение прозвучало жалко и нелепо – и явно не нашло сочувствия у горца.

– Или ты снимешь их сама, или я тебе помогу. – Идун помахал перед ее носом коротким кинжалом, показывая, что может легко пустить его в ход.

Трава, мягкая и мокрая, холодными липкими пальцами обхватывала ступни. Поляна перед лесом мерцала в свете десятка костров. Вокруг них толпились люди – и вороны наверняка тоже. Полумрак и белая краска скрывали их лица, но Рунд могла поклясться, что все смотрят на нее с брезгливостью и ненавистью. Оракул или нет, в первую очередь она была тахери императора – человека, отнявшего у них дом. На их месте Рунд тоже не испытывала бы к себе приязни.

Впрочем, вальравнам Рунд не сочувствовала. И меньше всего – Якобу, который приближался к ним, закутанный в выгоревшие меха. Рядом с ним, цепляясь за княжеский локоть, семенила девушка-горянка. Густые черные волосы скользили по тонкой ткани сорочки, а светлые глаза с обожанием рассматривали его некрасивое лицо. Рунд испытала раздражение. И какое-то неприятное чувство – сама она выглядела неказисто, если не сказать страшно: уродина с всклокоченными волосами, тощая, в нелепой рубашке и поношенном плаще, который сердобольная Нандо накинула на ее плечи еще в пещере.

Но кому здесь было дело до ее вида?

– Вы едва не опоздали, – сообщил Якоб, лениво растягивая слова. Девица хихикнула, как будто сочла его высказывание забавной шуткой. Рунд скривилась.

– Простите, господин. Прикажете начинать?

Оставив вопрос идуна без ответа, Якоб приблизился к Рунд. Горянка посмотрела на нее и сморщила проколотый нос, словно учуяла что-то несвежее. Тонкие холодные пальцы ворона сдавили челюсть Рунд и покрутили ее голову из стороны в сторону.

– Это великая честь – говорить с богами, – сообщил Якоб. – Странно, что они выбрали именно тебя.

Сказав это, Якоб отпустил ее и, приобняв девушку, пошел прочь, к самому высокому костру. Рунд думала, что они двинутся следом, но идун нетерпеливо потянул ее в другую сторону. Они шли мимо толпившихся людей и воронов, и Рунд вздернула подбородок повыше, чтобы никто не подумал, будто она напугана.

Именно так поступают все по-настоящему испуганные люди.

Черный ствол покрывали белые рунические письмена, рисунки, значения которых Рунд не знала. Огромный, в два человеческих обхвата, он цеплялся за землю перекрученными корнями и приглашающе шелестел листьями. Идун грубо толкнул Рунд вперед, а после, подобрав с земли моток веревки, подтащил за шиворот к дереву и начал привязывать – так крепко, что дыхание застряло в легких. Рунд не сопротивлялась. Здесь, на чужой земле, где каждый желает ей смерти, нет спасения. Кто-то смеялся, кто-то затянул длинную красивую песню – слов Рунд не понимала, но сердце щемило, как от чего-то до боли знакомого и даже родного. В воздухе запахло жареным мясом, и козлятина снова попросилась наружу.

– Готово.

Якоб шел к ней, сопровождаемый теперь двумя вальравнами – мужчиной и женщиной, которые волочили по траве какой-то всхлипывающий куль. Высокий и худой, вороний князь казался выточенной из белого камня статуей. Ни радости, ни горя не было на его лице – только спокойствие, ледяное, как талая вода.

Снова маска.

– Мы принесли подарок для оракула. – Якоб указал на копошащееся существо. – Твой друг подарит свою кровь, чтобы боги не иссушили тебя до дна.

Бёв походил на скрюченного от боли старика. И меньше всего – на самого себя. Если бы Рунд не сказали, что перед ней ее друг, Рунд никогда не узнала бы этого окровавленного калеку. Его глаза опухли и не открывались, рыжие волосы сбились в грязные колтуны. Исхудавшие руки заломили Бёву за спину, а самого его поставили на колени перед Якобом. Из кровавого месива, в которое превратился рот Бёва, доносилось жалобное мычание.

Однако никого, кроме Рунд, вид Бёва не смущал. Напротив – на лицах обступивших их воронов читались радость вперемешку с удовлетворением. И именно они, а не их боги, жаждали свежей крови больше всего.

Один только Якоб оставался невозмутимым и безмятежным. Он держал в руках широкий нож и наблюдал, как перед ним корчится от боли живое существо. Не человек – о нет! – вряд ли Якоб воспринимал их как равных себе. Вальравны всегда находились на ступень выше и не забывали об этом напоминать. Рунд, вопреки своему желанию, никак не могла отвести взгляд от изуродованного лица Бёва. Когда-то она прикасалась к нему – и ладонями, и губами. И он дарил ей покой.

– У него сильное сердце и молодая кровь. – Якоб коснулся ножа кончиком языка и кивнул, подтверждая собственные слова. Длинные засаленные пряди путались в светлом меху наброшенного на плечи плаща. Кто-то вплел в черные волосы ворона еще больше бусин и перьев, и он теперь походил на пугало, угловатое, жестокое и, к сожалению, живое. В другое время Рунд рассмеялась бы, но не сейчас. – Богам понравится такая жертва. И они сразу заговорят.

Рунд попыталась высвободить хотя бы одну руку, но куда там! Ее замотали – крепче не бывает. Да и что она стала бы делать, даже если б освободилась? Отсюда ей не убежать. Дамадар, король гостеприимных гор, смотрел на нее, нахмурив рыжие кустистые брови. Он лично выпустит ей кишки, если Рунд оступится. Нандо, напротив, глядела только на дерево, раскинувшее ветви над головой Рунд. Черные листья шелестели, и Рунд казалось, что только угольник не желает ей смерти. И, напротив, пытается прошептать что-то утешительное.

Когда Якоб повернулся к ней, Рунд увидела жадный блеск в совиных глазах. И без того большие и округлые, они едва не вылезали из орбит, как будто Якоб все никак не мог поверить в свою удачу.

– Боги выбрали тебя, наверное, не случайно. Оракул – всегда неведомый человек. Боги любят только ваши плоть и кровь. Говорят только вашими голосами. Интересно, почему?

– Вы забирали жизни у детей. – Во рту Рунд пересохло от страха и волнения, а руки, замотанные веревками, тряслись. И все же гнев был сильнее. – Люди ни в чем не виноваты перед вами. Вы все, – Рунд дернула подбородком в сторону застывших вальравнов, – жестокие убийцы, лишенные милосердия. Когда-нибудь люди поймут, за кем пошли, но будет уже поздно.

– Мой отец был милосерден к вашему племени, и что вы с ним сделали? – Якоб говорил спокойно, и ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Должно быть, его страх сгорел тогда, в ту страшную зимнюю ночь. Чего боялся тот, кто потерял все? – Вы убили его. Украли сердце, думая, что украли магию. Годами вороны защищали ваши земли. Дарили вам еду, тепло и кров. Безопасность. Но люди не ценят хорошее к себе отношение. Вы – глупцы, лишенные глаз и мозгов. Но ничего, – тонкие губы Якоба скривились в улыбке, – я научу вас смотреть и думать. Держите его крепче.

Последняя фраза была явно лишней, потому что Бёв при всем своем желании никуда не мог убежать. Парень громко всхлипнул, когда Якоб сдавил его шею. А потом Бёв завопил, и страшный гортанный крик разнесся над поляной. Рунд зажмурила глаз, однако уши заткнуть не могла. Запели чероги. Песня смерти звучала не так, как песня жизни, – Рунд теперь знала обе. Забренчали колокольчики, и дерево, неподвластное ни зиме, ни лету, растревоженно зашумело.

Песня ведьм и крик Бёва причудливо переплетались, становясь единой мелодией. Кто-то приблизился к Рунд и разомкнул ошейник. Без железа стало легче, но боль по-прежнему осталась с ней. Рунд хотелось заплакать – вместе со слезами легче пережить что угодно. Но ни одна слеза так и не скатилась по ее щеке.

Кто-то что-то говорил ей, но Рунд не могла разобрать ни слова. Как не могла открыть глаз – не хотела видеть, не хотела знать. Как будто если она не посмотрит на нагое раскуроченное тело Бёва, то он навсегда останется жив. Навсегда останется с ней.

– Пей.

В губы уперлась холодная посудина. Рунд упрямо мотнула головой, и тогда на ее затылок легла тяжелая ладонь. Силой лицо наклонили и макнули прямо в кровь – это была она, теплая и солоноватая. Кровь Бёва. Желудок скрутило, но он помнил сырую козлятину, а потому волна тошноты ушла, уступив место брезгливости.

– Или ты выпьешь сама, или я волью ее тебе в глотку. Выбирай.

Якоб прошептал эти слова на ухо, и его дыхание неприятно щекотало кожу. Рунд сглотнула и решилась открыть глаз. Однако тело Бёва не увидела: его куда-то унесли, оставив на большом блюде лежать кусок мяса, в котором Рунд не сразу опознала сердце.

Кровь Бёва горячей змеей свернулась внутри нее, но ничего не произошло. Якоб стоял напротив, и тонкие пальцы, сжимавшие посудину, белели в полумраке. Тени плясали на впалых щеках, скользили по высокому лбу, тонкому хищному носу. Помедлив, Якоб поднес чашу с кровью ко рту и сделал несколько частых глотков. Смотрел он при этом ей в глаза, и от этого пристального взгляда Рунд сделалось не по себе. Песня черог оборвалась, и люди вперемешку с воронами растянулись цепочкой, окружив ее, Якоба и дерево молчаливым кольцом. Пламя факелов трепетало на усилившемся ветру.

Когда чаша опустела, Якоб осторожно поставил ее в траву. Шагнул вперед, протянул ладонь и неожиданно мягко коснулся лица Рунд. Казалось, ворон медлил, не решаясь сделать что-то, и Рунд внутренне сжалась, приготовившись принять смерть вслед за Бёвом. Возможно, там, по ту сторону Стены, они снова встретятся и на этот раз будут счастливы.

Если, конечно, в том мире есть место для счастья.

Внезапно Якоб дернулся и, наклонившись, коснулся губами ее лба. Сухой и теплый, поцелуй вышел отеческим, заботливым, словно ворон жаждал не убить, а утешить Рунд, успокоить. Она хотела съязвить, сказать что-то обидное, но как только холодные ладони сдавили ее шею, виски сразу пронзила острая боль. Мир вспыхнул так ярко, точно, разом взорвавшись, желал рассыпаться на мириады звезд. Голову наполнил гул – он походил на яростное жужжание пчел, каждая из которых торопилась что-то сообщить соседке.

Это было похоже на произошедшее с Рунд на заброшенном капище – и в то же время чем-то другим, потому что беспорядочный гул голосов выровнялся. Факелы превратились в мутные горящие точки, и тьма, поджидавшая ее, радостно распахнула объятия.

«Мы скучали по тебе».

Горячие капли потекли по щекам, подбородку, и Рунд попыталась вымолвить хоть одно слово, но голос ей больше не принадлежал. Изо рта вырывалось только сдавленное сипение. Якоб замер, и Рунд втянула носом запах хвои, которым пропитались его волосы. Голова закружилась, как будто Рунд напилась сивой воды, и боль схлынула. От облегчения Рунд выдохнула и тут же погрузилась в ледяной мрак.

«Говори».

Голос прозвучал глухо, словно его от Рунд отделяла плотная пелена. Сказал это Якоб или кто-то из старых богов – неизвестно. Тьма забрала Рунд с собой и превратила в птицу – глянцево-черные крылья подняли ее над землей и понесли навстречу восходящему солнцу. В небе, усыпанном перистыми розовато-золотистыми облаками, кружили десятки воронов, и они, увидев ее, приветственно закаркали, затянули в свой водоворот.

«Мы по тебе скучали».

В видении они не были обычными птицами – огромные, вороны носились взад-вперед, и в их глазах читались спутанные мысли. Они увлекали Рунд за собой – туда, где, покачиваясь на волнах, вставало вспученное солнце. Пахло морской солью, и на гребнях волн курчавилась пена.

Вот она – свобода, которую Рунд так искала всю жизнь. А теперь, разинув клюв, жадно дышала ею. Собратья рядом перекликались. Они говорили на одном языке – старом, появившемся раньше дубрав, раньше крика первого человеческого детеныша.

Рунд прикрыла глаза и позволила ветру перебирать ее перья, нести вперед, вслед за стаей. Но ветер переменился. Из теплого и ласкового он сделался холодным и колючим. Ударил наотмашь, а после отбросил назад, и, когда Рунд разлепила веко, она уже не была птицей. Высокий трон, сложенный из человеческих костей, был окружен грязными, заросшими и оборванными созданиями, в которых Рунд с трудом узнала мужчин и женщин.

Некоторые, совсем юные, сидели у подножия костяного трона. Тонкая пергаментная кожа обтягивала выступающие кости, под веками темнели круги, тени скользили по изможденным лицам. Один только их вид мог напугать кого угодно.

Среди них были старики и дети – совсем крохотные, не прожившие и восьми зим. И те и другие умирали слишком быстро, боги выпивали их, как сладкое вино.

Каждого из них приковывали цепью, и каждый с обожанием смотрел на князя, не обращавшего на людей никакого внимания. Они походили больше на мертвецов, чем на живых.

Боги тревожно заворочались в голове Рунд. Вечно голодным, им никогда не хватало крови.

Когда-нибудь они поглотят и ворон.

Видение померкло и сменилось подвалом, пропахшим кислым вином. Чья-то сгорбленная фигура склонилась над бочками, и пламя факела, лежащего на полу, затрепетало.

С черного неба падал снег. Крупные снежинки танцевали на ветру, заметая кровавые следы. Смрад горящих тел забивался в ноздри и глотку, и Рунд закашлялась. Битва закончилась, и живые собирали мертвых. Интересно, кому из них повезло больше?

«Это все не то».

Рунд пошатнулась – даже там, в Изнанке, ей было тяжело. В мире живых ее тело страдало, отдавая кровь. Участь оракула, чревовещателя богов, незавидна. Детей пугали россказнями о том, что за ними тоже могут прийти, если станут плохо себя вести. Прикуют к подножию вороньего трона, заставят забыть свое прошлое, настоящее и будущее. Сделают покорными и молчаливыми сосудами.

Рунд никогда не боялась этих сказок. Они казались ей странной и корявой выдумкой. Потехой, призванной испугать глупцов. Но теперь – теперь ей не было смешно.

В полумраке комнаты плавились свечи, и уродливые изогнутые тени сновали по стенам, путались в тяжелом балдахине. Абнер был немного моложе того человека, которого Рунд видела в Амаде. И все же это был он. Хищно раздув ноздри, Абнер рассматривал распластанные на окровавленных простынях тела. Мужчина и женщина, и оба мертвы. В одной руке Абнер сжимал потемневший клинок, а в другой – кусок плоти. Сердце. Кудри прилипли к потному лбу, и самого короля трясло – от страха или от волнения?

Абнер медлил, совсем как Якоб, а потом сжал сердце, и кровь потекла по бледным трясущимся пальцам. Когда он поднес его ко рту, Рунд захотела отвернуться, чтобы не видеть, но тот, кто сидел в ее голове, разделял с нею мысли, упрямо заставлял смотреть, как Абнер, скривившись, поедает свою добычу. Ему это не доставляло никакого удовольствия, однако он продолжал жевать то, что, вероятно, с большой радостью бы выплюнул.

Словно почувствовав чужое присутствие, Абнер поднял голову, и глаза его, большие и страдальческие, уставились прямо на Рунд. Та, забыв, что ее никак не могут видеть, отступила и, запутавшись в гобелене, упала. И снова очутилась в небе – только теперь, уносимая черными крыльями, Рунд делила тело вороны с кем-то еще.

Якоб.

Их мысли сплелись воедино, как русла одной реки. Все, что видела Рунд, видел и Якоб. Все, что чувствовала она, ощущал и он. И наоборот. И сейчас Якоб был в ярости.

В ярость пришли и боги. Голоса теснились в ее голове. Они пытались опередить друг друга, звучали то тише, то громче. Одни визжали, другие шептали, но Рунд видела только закатившееся за горизонт солнце. Оно остужало раскаленные бока в темной морской воде. По небу сновали птицы и взволнованно перекрикивались друг с другом. Где-то там, далеко, ее прикованное к дереву тело истекало кровью, и та, горячая, сбегала по шее, катилась крупными каплями из глаза. Сухие обветренные губы прикасались к ее лбу. Но когда Рунд открыла глаз, то обнаружила, что это она сама держит себя за шею. И сама же отпускает, отталкивает, тяжело дышит и отходит прочь от черного ствола.

Связанное веревками тело так и осталось болтаться без сознания. Перепачканный в крови рот был раззявлен в безмолвном крике.

«Уходи».

Якоб сдавил руками виски, и Рунд, вытиснутая из его головы, снова очутилась во мраке.

то был его дом.

Якоб много раз представлял, как возвращается в Шегеш. Как ноги снова ступают по земле, принадлежавшей его отцу, деду, прадеду… И ему самому. Семнадцать лет Якоб видел сны о Горте. В них он брел темными коридорами, касался влажных камней, слушал тихий, вкрадчивый свист ветра в прохудившихся ставнях. Он всегда любил замок, а замок всегда любил его. И все же Якоб мечтал о том, чтобы увидеть другие земли. Древние книги обещали приключения, далекие странствия и верных друзей. Якоб проводил вечера в библиотеке, не желая браться за клинок. Одурманенный чужими словами, он забыл о своем предназначении.

Якоб жил грезами о далеком, неизвестном ему мире.

Однако библиотека сгорела. Сгорели все книги, которые он любил. Багряная ночь преподала ему самый важный урок: мир не такой, каким Якоб его себе представлял. И она же вложила в руки меч.

Каждый должен знать свое место.

– Горик, напомни, почему нам нельзя зажигать костры.

Идун поднял голову и тут же опустил взгляд на кресало, зажатое в толстых пальцах. Неловко завернул в тряпицу и засунул в карман. Недовольно засопел, подул на покрасневшие от холода ладони и крякнул.

– Дым могут увидеть из замка. Нас могут найти разведчики. – Помолчав немного, Горик добавил, как будто желал оправдаться: – Так ведь еще и дождь идет.

Это было правдой: три дня в пути их сопровождала непогода. Однако Нандо говорила, что дожди – хорошая примета. Конечно, ее слова мало спасали и совсем не согревали длинными промозглыми вечерами. Если вслушаться, можно было различить в ночном воздухе дружный перестук зубов. Якоб хмыкнул. Провести полсотни горцев и десяток воронов через горы оказалось непростой задачей. Остальные должны подойти позже – и все же, все же их было мало. Если лорд-хромоножка из Калахата отступится от своего слова, план, вероятно, обречен.

Но попытаться стоит.

Конечно, Якоб и не думал, что будет легко, но… В мечтах он возвращался домой во главе огромного войска. Под родным стягом. Не боясь никого и не прячась в отсыревшем Митриме. Отсюда, из лесной глуши, замок до сих пор ощущался чем-то неимоверно далеким. Якоб так сильно мечтал о Горте и столь отчаянно жаждал туда попасть, что сейчас думал, будто все еще бредет в одном из своих снов.

Вдруг он опять очнется в Килике, в замке Дамадара, снова оставив Горт среди грез?

Сны – жестокая ловушка для мечтателей.

– Дождь – это всего лишь капли, падающие с неба. Ты же не хочешь, чтобы вместо нее на землю лилась наша кровь?

Горик засопел, но возражать не посмел. Храбрости в нем было много, но уважения к Якобу – еще больше. Люди всегда считали их божествами. Боялись, любили. Иногда ненавидели, но терпели. А как иначе? Оборотни столетиями разоряли человеческие дома. Слава о вальравнах летела впереди них. Они, конечно, платили за кровь – оберегали жизни тех, кто был слабее. Но, как говорил Норвол, платили недостаточно щедро.

С такими мыслями Якоб подошел к телеге, которую, за неимением лучшего места, оставили под открытым небом, на радость всем ветрам и ливням. Пленницу никто не охранял, да это было и незачем. Рунд приковали цепями к решетке. Большую клеть закрепили на скособоченной телеге, и пегая лошадь покорно тянула скрипучие колеса по вздыбившейся и заросшей травой колее. Якоб всю дорогу ехал позади и смотрел, как Рунд, одурманенная видениями, покачивается из стороны в сторону. Раскинув руки, как будто готовясь подняться в небо, Рунд пребывала в забытьи. Из отвисшей челюсти стекала слюна и капала на дощатый пол клети вместе с кровью, бегущей из носа. Она не умерла – пока что. Но Якоб знал, что следующий раз станет для нее последним.

Человеческое тело хрупко. Но хрупка ли Рунд?

Якоб прикоснулся к прутьям. Здоровый глаз пленницы закатился и смотрелся жутковато в полумраке. Второй – выжженный, давно был утрачен, но только здесь, в подлунном мире. Факел протестующе затрещал, зашипел – дождь усиливался и, затекая за шиворот, щекотал спину. Якоб должен был пойти дальше – ему следовало собрать отряд, с которым на рассвете он выдвинется в сторону Горта. Тайно, разумеется, – в открытую идти к замку было бы ошибкой. Глупо пытаться взять замок силой. Пусть там теперь на два десятка воинов меньше, стены Горта непросто одолеть.

Только предательство способно это сделать.

Нет. Нандо сказала, что сердце вернулось в Шегеш спустя долгие семнадцать лет. И если Якоб не возьмет его сейчас… При мысли о поражении у Якоба перехватило дыхание. Нандо обещала, что сердце снова перейдет к воронам. Но вдруг она ошиблась?

Видения, которые Якоб разделил с Рунд, были короткими, обрывочными. Боги показали ему намного меньше, чем он желал, но это лучше, чем ничего. Девица не оправилась после первого транса – нечего требовать больше. И вряд ли восстановится перед последним – вполне возможно, умрет еще в дороге. Значит, такова ее судьба. И все же Якоб цеплялся за прутья и ощущал смутную тревогу. Что это? Неужели его волнует жизнь жалкой калеки?

Рунд покачнулась, но в сознание не вернулась. Цепи лязгнули, и все снова затихло. Слышен был только тихий говор – его войско готовилось ко сну. Не к такому глубокому, в который погрузилась Рунд. Изнанка крепко вцепилась в нее. Богов не остановил даже железный ошейник: долгие годы они жили в изгнании и теперь никак не могли утолить жажду. Интересно, что она видит? Якоб прижался щекой к клети и прикрыл глаза. И наконец понял, что не давало ему покоя все эти дни.

В видениях они делили сознание – одно на двоих. Рунд видела мир глазами Якоба, а Якоб – глазами Рунд. Они были вместе на земле, в Горте. И в небе. Полет походил на настоящий – Якобу до сих пор казалось, что он забрал оттуда крылья, и теперь ветер перебирает его вздыбленные перья. В последний раз он летал, повинуясь зову дана. Это было давно – семнадцать лет назад, и со временем последний полет превратился в далекое воспоминание. Якобу никогда не снились вороньи сны, оттого он испытал волнение, снова расправив крылья. Пусть и не наяву, а в другом, сумрачном мире теней. Однако от Рунд, которая никогда прежде не летала, он скорее ожидал удивления. Потрясения. Для человека мир, каким его видели птицы, должен был стать открытием.

Но Рунд не удивилась. Напротив – обрадовалась, как будто вернулась туда, где ей было хорошо. Спокойно.

«Свобода».

Это слово проносилось в ее голове чаще других. Якоб взглянул на бледное изуродованное лицо, и смутная тревога снова кольнула сердце. «А что, если…»

– Якоб!

Дамадар появился словно из ниоткуда. Лес скрывал его от глаз, хотя такую дородную фигуру трудно потерять среди стволов. Огромный, точно медведь, с пылающими волосами и бородой, Дамадар выглядел как истинный потомок старых великанов. Горячая кровь бежала в его жилах. А в груди билось преданное сердце. Якоб улыбнулся – вспомнил, как мальчишкой прибыл в Килик, думая, что тут его и похоронят. Но нет – король Веребура не любил мегрийцев куда больше, чем воронов. Так сказал сам Дамадар. Якоб же считал, что он просто жалостливый и чересчур добрый.

Таким же был и его отец.

– Я ищу твою задницу уже два часа. Что ты тут делаешь? – Дамадар с любопытством заглянул в клеть и хмыкнул. – Надо же. Так и не очнулась. Как думаешь, околеет?

Якоб помолчал. Распятая, Рунд вызывала в нем все меньше неприязни и все больше – сочувствия.

– Вероятно, умрет. Во второй раз – наверняка. И почему боги выбрали ее?

– Да какая разница? – Дамадар походя постучал кулаком по телеге, и сонная лошадь испуганно встрепенулась. – Главное, что они послали ее прямо в наши руки. Ты же узнал все, что хотел?

Абнер с окровавленным лицом мигом стер все добрые чувства и оставил только ярость. Неведомый – вот он, вор. Тот, кто украл отцовское сердце, унес в себе магию Шегеша. Абнер скрывал в себе тайну много лет и мог прятать ее дальше – так зачем он приехал сюда? В столице, конечно, прослышали про бесчинства Якоба. Он посмотрел на свои руки – они до сих пор болели, как будто продолжали отрубать головы ни в чем не повинным людям. Хотя… так уж и неповинным? Многие из них наверняка радовались падению вальравнов и тому, что больше не нужно платить кровавую дань.

Был, конечно, среди них старик, который обрадовался Якобу как родному и охотно принял смерть от его меча. Но многие ли могли похвалиться тем же?

– Да. Абнер за все заплатит, уж поверь мне. Только ты должен помочь.

Дамадар улыбнулся и похлопал Якоба по плечу огромной пятерней.

– В этом можешь не сомневаться, мой друг. Наш план все такой же? Или в твою голову пришли новые идеи?

– Нет. – Якоб усмехнулся, представив себе вытянутое лицо Абнера, взятого в плен. Эта картина ненадолго согрела сердце. – Пойдем. Нужно все еще раз обговорить, пока есть время. Видишь ли, я подумал…

Однако закончить фразу Якоб не успел. Запыхавшись от быстрого бега и испуганно выпучив глаза, к нему приближался Тиндо – мальчишка, напросившийся в разведчики. Юркий и ловкий, он лазал по деревьям, точно белка, – и его так же трудно было отыскать в Митриме. Русые кудри разлохматились, острый нос покраснел от холода, а во взгляде читался неприкрытый ужас. Не добежав до них пары шагов, Тиндо, запутавшись в собственных ногах, упал в траву.

– П-простите… П-простите меня, ваше сиятельство…

– Перестань. – Якоб подошел и, подхватив тощего мальчугана под мышки, поставил его на ноги. – Я еще не князь. Чего ты так испугался? Увидел дикого зверя?

Зубы Тиндо дробно стучали, как будто пытались вывалиться изо рта вместо слов. Зажмурившись, он помотал головой.

– Н-нет, в-ваше… Якоб. Сюда движется конница под двумя флагами – солнцами и рысью. Все в черном, а впереди них – пузатый мужик. Я задремал… И не заметил.

– Что, даже более пузатый, чем я? – хохотнул Дамадар. – Хватит выдумывать. Люди из Горта не посмеют сунуться в Митрим, особенно после того, как их лорд умер. Или это Абнер наконец нашел у себя в штанах яйца?

Якоб дернул плечом, отгоняя, словно мух, слова Дамадара.

– Может, ты что-то перепутал? Или тебе привиделось во сне?

От возмущения рот Тиндо перекосился, а ноздри гневно расширились. Однако, прежде чем он успел ответить, тишину Митрима пронзил вопль рога. От звука, знакомого Якобу с детства, сердце пустилось в тревожный галоп. Огонь снова взвился в темное небо, и запахи, эти ужасные запахи, сопровождающие смерть, повисли в воздухе, застряли в ноздрях, запутались в волосах.

Багряная ночь восстала. Или она просто никогда не заканчивалась?

– Нет. Это не королевская разведка. Это Горт.

И верно – из мрака донеслись лошадиный топот, поскрипывание сбруи, а после на просеку, обгоняя других, выехал тот самый пузатый мужчина, о котором говорил Тиндо. Якоб его не знал – да и неоткуда было – и все же сразу понял, что перед ним воин. Смоляные волосы, заплетенные на калахатский манер, свисали до пояса. Черный – не синий – плащ покрывал его плечи, но дородную фигуру было непросто скрыть под тканью. Он держал два стяга, алый и синий, однако слезать с коня или обнажать клинок не торопился. Его конь храпел, и из ноздрей вырывался пар. Остальные люди, подоспевшие вслед за ним, остановились за его спиной, не делая попыток обогнать или напасть.

Якоб поднял факел выше, и всадник со стягами зажмурился. Дамадар прокричал что-то бессвязное, отчего люди и вороны за их спинами поднялись, похватав оружие.

– Нет.

Голос Якоба остановил всех, включая Дамадара, который уставился на него так, словно видел перед собой ожившего мертвеца. Кустистые рыжие брови сошлись на переносице, выдавая недоумение.

– Что ж, нам так и стоять, пока нас тут всех не перережут, как свиней?

– Об этом не стоит беспокоиться. – Мужчина, возглавлявший отряд, проворно слез с коня и, отряхнувшись, вразвалку и не спеша двинулся к Якобу. Полотнища развевались на ветру, и мужчина походил на воина, сошедшего с гобелена про давние битвы. – Вас никто не тронет, – обратился он к Дамадару, а после повернулся к Якобу: – И тем более вас. – Помолчав немного, продолжил: – Меня зовут Джерди Той, я наместник в замке Горт. Он теперь принадлежит вам, ваше сиятельство. Над ним снова реет ворон, как в старые времена. Ваше наследие.

бнер закашлял и перепачкал кровью вышитый золотом платок. Ненавистная морда рыси сделалась красной, и в этом был некий символизм. Все его правление держалось на страхе и чужих смертях. А ведь он когда-то мечтал стать доблестным королем! И вот, пожалуйста, что из этого вышло. Абнер нахмурился и посмотрел на лекаря, притаившегося в углу кареты. Мейдж держал наготове чистые тряпки и снадобье из уса, однако взгляд его не выражал сочувствия. Осуждения, впрочем, тоже, что Абнера более чем устраивало.

Отправляться в последний путь под слезливые завывания или под звуки гневного сопения ему хотелось меньше всего.

Абнер провел в лихорадке большую часть пути. Но, может, оно и к лучшему – смотреть на Шегеш две недели и вспоминать, как он ехал когда-то этими дорогами, чтобы совершить самую страшную в жизни ошибку, было бы тяжело. Когда он вырвался из цепких лап недуга, войско уже подступало к Горту. Все, кого успели собрать в столь сжатые сроки. Главное – ни одного тахери. Эти мрази пугали Абнера больше, чем вернувшийся с того света Норвол.

В полузабытьи Абнер просил о смерти. Хватал кого-то за руки, звал Старца и Старицу и даже тацианского пророка. Стоит ли говорить о том, что никто из них к нему не пришел? Так получилось, что Абнер за свою жизнь успел посетить много храмов и помолиться разным богам, но в тот момент, когда ему была нужна их помощь, никто не отозвался. Он остался один – окруженный дураками, под проклятым дождем, с болью в изувеченном теле.

– Вашему величеству следовало бы поберечь себя. Разве Горт настолько ценен? Ценнее короны? – Голос Мейджа звучал ровно, даже скучающе. Со стороны могло показаться, что они выясняют, какие блюда будут поданы на обед. Абнер хмыкнул. Его слепая дочь, вероятно, была недостаточно хороша для короны. Лишенная поддержки отца, Брунна недолго просидит на троне. Ее брат Нуций – та еще скотина. Это известно всем. И в первую очередь – Инге, которую он, Абнер, продал самодовольному тацианскому отпрыску. Нет, не так. Императрице Инге – теперь в ее руках окажутся сразу два тацианских жезла.

Абнер хрюкнул от смеха в платок, и Мейдж протяжно и тоскливо вздохнул. Север его не привлекал, и шторы на своем окне лекарь задернул. Абнер же, придя в себя, следил за всем, что проплывало мимо них, и старался запомнить. Они двигались медленно – и в то же время гораздо быстрее, чем ему бы хотелось.

Наверняка менестрели когда-нибудь сложат о нем песню, и Абнер уже сейчас мог подарить им для нее название – «Гимн позора». Представив, как ее будут исполнять в трактирах среди потного мужичья, и те, проливая пиво на бороды, станут хохотать и хулить его имя, Абнер не на шутку развеселился. Мейдж дернул головой, словно хотел что-то сказать, но передумал. И правильно. Приступ смеха длился недолго и сменился натужным кашлем. Абнер сначала уставился на платок, но после поспешно свернул его.

Меньше всего свои последние дни ему хотелось провести, раскачиваясь в карете посреди мертвых земель и выкашливая легкие. Но, если задуматься, где для будущего покойника можно найти место лучше гиблого севера? Вдруг старые боги охотнее отзовутся на его молитвы и примут как родного? Эти мысли снова развеселили Абнера – так, что он едва не упал на пол в приступе веселья.

Слуги положили им под ноги горячие камни, укрыли Абнера мехами, и все же настоящего хозяина Шегеша – холод – было не так просто одолеть. Он подкрадывался, используя каждую щель, и коварно кусал то за лицо, то за шею. Мейдж ежился в своем углу, пытаясь по очереди отогреть то правую, то левую руку. Однако Абнер не расстраивался. Все страдания, выпавшие на его долю, он заслужил.

Они двигались Вороньим трактом, которому после падения вальравнов так и не придумали другого названия. Да и зачем? Абнер был уверен, что северяне продолжали называть вещи своими именами и после смерти Норвола. Король им был не указ, и никакой меч не способен вытравить память крови. То тут, то там виднелись покосившиеся хибары, сбившиеся в кучи, как стаи перепуганных воробьев. Из труб в темнеющее небо поднимались редкие завитки. Но еще больше встречалось заброшенных домов. Они смотрелись жалко даже издалека – с выщербленными стенами, выбитыми окнами. А вблизи, наверное, и того хуже.

Он, Абнер, украл у Шегеша жизнь. Он – и больше никто.

Мир не стал лучше – едва ли вообще мог меняться. Иногда Абнер думал, что хорошие времена действительно остались позади. И он сам, своими руками, все испортил.

Сердце стремилось домой с тех пор, как он по глупости его забрал. Абнер думал, что колдовские плоть и кровь дадут ему силу. Излечат от болезни. Но воронья магия оказалась хитрее. Коварнее, чем он мог себе представить.

Они все тогда погибли: и сам Абнер, и Норвол, цепляющийся за подол его бархатного костюма, и его жена, тонкая и хрупкая, словно тростинка. Вышитая золотом рысь перепачкалась в вороньей крови. О чем он тогда думал? О мести. Конечно, о мести – Абнер не видел ничего, кроме кровавой пелены перед глазами.

Если уж родился дураком, то дураком придется и умереть.

– Мы почти приехали, ваше величество, – сообщил кучер. У Абнера не хватило сил ни подтвердить, ни опровергнуть его слова. Он судорожно вцепился в штору и вглядывался в Шегеш, пытаясь его запомнить, унести с собой. Туманный край. Марево, вспоротое острыми пиками далеких елей. Абнер вдохнул поглубже. Пахло прелыми листьями и дымом. Да, здесь и вправду многое изменилось – он ощущал воздух, испачканный дурными мыслями. И кровь – здесь пролилось ее немало.

Одно осталось прежним: Шегеш не любил Абнера. Они не были друзьями раньше и никогда ими не станут.

Когда карета остановилась, Абнер едва удержался от всхлипа. Ему не хотелось выходить наружу – все равно что переступать порог того света. «Обратного пути уже не будет», – сказал он себе. Абнер медлил, и Мейдж недоуменно смотрел на него, не смея выйти раньше короля. Наверняка думал, что боль снова сковала его тело. Однако на этот раз дело было в душевных страданиях – и в том, что черная кровь, которую Абнер унес с собой семнадцать лет назад, нужно было вернуть. Но как?

Абнер покосился на Мейджа. Попросить лекаря? В конце концов, кто лучше его сможет справиться с этой задачей? Представив себе выражение его лица, Абнер улыбнулся. Нет. Он приехал, куда следовало, – дальше все должно произойти само собой.

Не стоит волноваться о том, чего нельзя изменить.

Пора.

Абнер зажмурился, помотал головой, стараясь отогнать дурные мысли, и, открыв глаза, поднялся, цепляясь за стены. Нашарил трость, вдохнул поглубже, как перед нырком, – и вышел наружу.

Выполз – постукивая злосчастной палкой, Абнер с трудом вытянул свое тело из чрева кареты и остановился, переводя дух. Весна на севере больше походила на осень: серая, тусклая и холодная, она как будто предвещала не лето, а зиму. Поле, поросшее вереском, уныло тянулось до самой кромки проклятого леса. За ним, окутанная туманами, дремала горная гряда. Низко над головой проносились тусклые тучи, роняя редкие дождевые капли. Тьма наползала с востока, воруя и без того скудный вечерний свет.

Горт стоял на месте.

Переживший страшное испытание, замок не дрогнул и не рухнул. Нет, черные камни уродливой громадины было видно даже отсюда. Абнер, подняв руку, накрыл дрожащей ладонью Горт, и тот исчез. Увы, только на время. И только в его мечтах.

Расправиться с чудовищем невозможно – Абнер был уверен. Замок построили на крови и костях, скрепленных магией и заветами. Об этом ему говорил сам Небра, когда они впервые встретились в Тацианской империи. Император прятал свое лицо под красной маской, расписанной золотыми узорами, и голос его, низкий и гулкий, рассказывал о том, как победить их общего врага.

Его врага.

«Только предательство сможет одолеть вальравнов».

Предатель – да, вот кем был Абнер. Собравшиеся вокруг гвардейцы смотрели на него, ожидая приказа. И они тоже знали, кем всегда был их король. Норвол принял его в гостях, Абнер ел его еду и пил вино. Смеялся над его шутками и даже станцевал с Анели – хрупкая княгиня робко улыбалась в ответ на теплые слова.

А после Абнер украл их жизни. Нет, он был не предателем – он был вором.

Стеврон желал его смерти. Но стал бы выполнять прихоти пьяного дурака вороний князь? Тогда, семнадцать лет назад, Абнер в этом нисколько не сомневался. Но теперь…

Королевское войско замерло. Две руки снова пришли под стены Горта. Однако теперь Абнеру ничего не хотелось оттуда уносить – только вернуть. Мегрийская рысь плясала на ветру с двумя тацианскими солнцами. Алые и синие стяги закручивались вокруг древков, хлопали над головой, точно крылья гигантской птицы. Абнеру вдруг захотелось очутиться в Амаде и прижать к себе крохотный пищащий сверток. Свою дочь. Он так долго ждал ее появления, но не успел толком порадоваться.

«Такова судьба».

Его мысли оборвал топот лошадей – разведка, которую они пустили впереди себя, возвращалась – и возвращалась чересчур торопливо. Риг Натал, спешившись, двинулся вперед, желая встретить теней, но Абнер окликнул его и, хромая, двинулся следом. Он больше никому не доверял, даже самому себе. Иногда ловил себя на мысли, что зря затеял дурацкий поход. Но тут же себя и останавливал – нет, не зря. Все эти годы он провел, прячась в страхе от тех, кого обокрал.

Настало время платить по счетам.

Эрих Теодей спрыгнул с коня и торопливо поклонился Абнеру. Тот с отвращением поглядел на темноволосую макушку тени и покрепче вцепился в свою трость. Дать бы Эриху этой палкой по голове, и дело с концом. Соблазн был велик. Вместо этого Абнер, как и полагается королю, благосклонно улыбнулся Эриху. Тот, однако, улыбку не вернул – его лицо перекосилось от ярости. Левая щека нервно дергалась, а темные глаза превратились в две гневные щелки.

– Только не говори, что ты добрался до Горта и Тит наплевал на тебя с замковой стены.

Казалось, шутка Абнера разозлила Эриха еще больше.

– Нет, – сказал он и, помедлив, нехотя добавил: – Ваше величество. У нас имеются проблемы посерьезнее.

Абнер наклонил голову набок. Боль в его теле, убаюканная настоем Мейджа, снова начала просыпаться. Дикие сонные псы поднимали свои головы, чтобы взяться за любимую работу с новой силой. Корона, которую Абнер нацепил на голову, сдавила виски. Ее он тоже украл, не стоит об этом забывать. Каким же жалким, должно быть, Абнер выглядел в чужих глазах!

Стеврон наверняка надрывает живот от смеха на том свете. Все его предсказания и опасения сбылись – и вот он, Абнер, жалкое скрученное подобие человека, стоит посреди поля и готовится нагадить от боли в красивые парадные штаны.

– Ну так говори.

Эрих облизал губы и посмотрел Абнеру прямо в глаза.

– Над Гортом развевается черное воронье знамя.

– Что?! – Натал закричал так громко, что у Абнера зазвенело в левом ухе. – Когда? Кто? Кто посмел?

– Если вы заорете еще громче, Риг, то вам ответят из самого Горта. – Абнер переложил трость в другую руку и с наслаждением выпрямил ногу. Псов это ухищрение, конечно, не сдержит. От мысли о том, что он наделает кучу прямо на глазах у своего же войска, у Абнера закружилась голова. – Вы не ошиблись, Эрих?

– Ну уж нет. – Теневой воин зловеще улыбнулся. – Их поганую тряпку я помню с детства. Вальд постоянно совал мне ее под нос, гордясь тем, что пресмыкается перед чудовищами. И чем они отплатили ему за службу? Смертью. Я должен вернуть долги.

«Не ты один».

– А я говорил вам, ваше величество. – Изо рта Натала дурно пахло, но Абнер никак не мог собраться с силами, чтобы отодвинуться от командира. Что это отребье ело в пути? Дохлых полевых мышей? – Тит – предатель. Может, он и присягнул вам на верность, да только в венах его продолжает течь все та же гнилая кровь. А сами клятвы для него ничего не значат. Что мы будем делать?

На Абнера в ожидании уставилось сразу несколько глаз. Пехота и кавалерия нестройными молчаливыми рядами замерли, как будто боялись пропустить приказ. Абнер огляделся. Тоскливо завывал в лысом колючем кустарнике ветер. Темнели редкие дома, и на небе появились первые звезды. Смеркалось, и ночь обещала быть долгой, муторной. Несчастливой. Слуги разбирали вещи и ставили шатры – его, самый большой, из синей с позолотой ткани, уродливо возвышался посреди поля. Как насмешка над нищетой ограбленного края.

Мегрийский стяг развернулся, и рысь огорченно скривила морду, словно не понимала, как ее угораздило снова здесь оказаться. Абнер даже проникся к ней симпатией и сочувствием.

– Я устал.

Удивленное молчание было ему ответом. Никто не сдвинулся с места – все стояли и смотрели на своего короля, который, вероятно, утратил рассудок. Даже Эрих Теодей впервые в своей жизни выглядел изумленным. Один только Мейдж не обращал на их разговор никакого внимания и смотрел на Абнера спокойно и равнодушно. Абнеру до ужаса захотелось рассмеяться. Он пошевелил правой рукой и вздохнул.

Тупицы.

– П-простите, ваше величество… – Натал оглядел воинов в поисках поддержки, но никто не решался спорить с королем. – Наверное, мы вас не так поняли. Но… Что нам делать?

– Я устал, – терпеливо повторил Абнер. – Вокруг замка замечены войска? Нет. Значит, нам следует выставить патруль по периметру лагеря. Точнее, не нам – вам. А мне нужно отдохнуть. Эта ночь будет долгой. И уже на рассвете мы пойдем к замку. Если это дело рук лорда Даги, то беда небольшая. Если же… – Тут сердце Абнера сжалось в дурном предчувствии. – Если же причина в другом, мы… Мы решим и ее. Позвольте. – Постаравшись сделать так, чтобы его походка не выглядела болезненным ковылянием, Абнер двинулся в сторону огромного шатра, в который слуги торопливо заносили его сундуки. И зачем они вообще нужны ему, эти вещи? Что он с ними будет делать? Заберет за Стену? – Мне нужно отдохнуть.

– Ваше величество.

Абнер обернулся. Истосковавшиеся по его страданиям псы уже вовсю пировали в груди, в голове, и Эрих Теодей двоился в его глазах, расплывался, превращался в настоящую тень. Было не понять выражение его лица, но Абнер почему-то был уверен, что Эрих смотрит на него с ненавистью.

– Ваше промедление может стать роковой ошибкой.

«Очень на это надеюсь».

Оставив замечание Эриха без ответа, Абнер, повернувшись к ним спиной, продолжил свой неспешный путь.

«Очень».

Ведьма, увидев своего короля, захохотала.

Эту женщину, обвиненную в скверне, притащили в Амад из Калахата для публичной казни. Молодая, красивая, она не боялась смерти, как ее предшественники. Абнер привык, что свои последние минуты они проводят у подножия его трона, в слезах и с мольбами на губах. Но эта ведьма была другой. Когда ее ввели в Залу, она не растерялась. И не сопротивлялась – спокойно шла к королю, чтобы получить смертный приговор.

Яркие одежды ее подметали пол, и волосы, темные и вьющиеся, были увешаны каким-то мусором. Босая и грязная, она не боялась – никого и ничего. Ее смех взвился вверх, под стеклянный купол, и чернь зароптала, испуганно заохала. Жрец, ожидавший своего часа по правую руку, даже шагнул вперед, однако Абнер его остановил.

– Потерпите, ваше величество. Остался один нарыв.

Голос Мейджа доносился как будто издалека – и Абнер попытался дернуть подбородком, отгоняя назойливого лекаря. Даже умереть ему не давали спокойно. Однако тело, лениво плавающее в сонном дурмане, его не слушалось. Боль разрушала все оковы и кусала его сотней острых клыков. Как там Брунна? Кто поможет ей? Когда Абнер видел ее в последний раз, она держала на руках маленькую принцессу и даже не подняла на него взгляда.

Не попрощалась.

Впрочем, Абнер мог ее понять: он бросил Брунну, обрек на страдания, если не на смерть. Мало кто смог бы такое простить – и уж точно не его жена. Небра умер. Надо же – почему-то сама мысль об этом казалась Абнеру нелепицей. Вероятно, потому что такие люди никогда по-настоящему не умирают? И остаются жить в чужих воспоминаниях, словах. Или, как в случае с Неброй, – в проклятиях.

– Почему ты смеешься, ведьма? – Абнеру действительно было интересно, отчего женщина, которую он одним словом мог лишить жизни, так развеселилась.

– Ох, милый юный король, – ведьма улыбнулась, – ты же совсем ничего не понял. Ты слишком добр и слишком невнимателен. Ты отдал смерти большой урожай – и все же кое-что ты упустил из своего вида. Бедный слепой король.

Один из тахери размахнулся и ударил женщину по лицу. Она на мгновение замолкла, а потом опять захохотала – еще громче. Парень снова поднял руку – на его бледном лице не читалось ни злости, ни ненависти. Только отвращение, как будто вместо красотки он держал мешок навоза.

Верные Слепому богу и императору, тахери напоминали Абнеру одурманенных рабов, которыми славились Три сестры. Он сам никогда их не видел – но слышал, что эти люди, обращенные то ли магией, то ли каким-то другим способом в безмолвных и послушных призраков, готовы выполнить любую волю хозяина.

– Постой. – Тахери искоса посмотрел на своего короля и разжал кулак. – Говори. Почему же я слепой?

Кровь из разбитого носа перепачкала лицо ведьмы, но она по-прежнему улыбалась. Позже, когда на ее шею надевали петлю, беспечная улыбка продолжала кривить полные губы. Не было в мире вещи, способной погасить горящий внутри нее огонь. Абнер даже позавидовал ей – всего на минуту, до того, как позвонки ее сломались, а ноги безжизненно повисли в воздухе.

Тогда он еще не знал, что есть вещи страшнее смерти.

– Ах, бедный, несчастный король. Ты пропустил его. Тебе стоило сжечь всех и все дотла. Но ты, ослепленный ненавистью и местью, так ничего и не понял. Когда уничтожаешь стаю, нужно быть осторожным – стоит одной птице выжить, как она обязательно вернется, чтобы выклевать твои глаза за своих собратьев. Мягкое сердце – твоя погибель. Однажды ты вспомнишь меня, когда придет твой черед расплачиваться за доброту.

Слова ведьмы тогда взволновали Абнера, и его улыбка дрогнула. Она говорила полную бессмыслицу, и это могло быть бредом, порожденным страхом. И все же… все же…

– Я думал, за доброту полагается награда. – Абнер попытался превратить свой ответ в шутку, хотя внутри него зашевелился неприятный холодок. Калахатские ведьмы видели будущее – вдруг эта безумица знала что-то и о нем? – И когда же, по-твоему, он придет за мной?

– Доброе сердце – погибель всех глупых королей. Ты пытался закалить свое в огне и крови, но ничего не получилось. Он придет за тобой – неведомый с зеленью в глазах, которого чужие руки украли у смерти. На рассвете, которого ты не увидишь. Обреченный умереть в ту ночь, он выжил. Прямо у тебя под носом! – Ведьма покачала головой, отчего монеты в ее длинных волосах зазвенели. – Когда-нибудь ты вспомнишь мои слова, несчастный Абнер Стравой. Можешь закрыть все рты, уничтожить всех, в ком течет колдовская кровь, но мои сны всегда сбываются. Ты вспомнишь мои слова, когда будет слишком поздно. Когда лютые псы станут раздирать твою плоть, ты сам будешь молить всех богов, чтобы он пришел и освободил тебя.

Абнер вспоминал их, лежа под мехами, израненный руками Мейджа и проклятой хворью. Лекарь ушел, выполнив свое дело. Вероятно, в последний раз. Ни псы, ни боги не торопились забрать душу Абнера – черная, грязная, она никому не была нужна. Зажженный в жаровнях огонь порождал тени. Уродливые, скрученные, они ползали по стенам. И Абнеру казалось, что они подбираются к нему все ближе и ближе с каждой минутой.

Он бы предпочел, чтобы тени обрели плоть и задушили его здесь, на этом самом месте. Время ползло медленно – в ожидании оно всегда будто стоит на месте. Мазь дурно пахла, и все тело то болело, то чесалось – и непонятно, что хуже. Абнеру захотелось пить, и, хотя кувшин с водой стоял рядом, у него не было сил даже взять его в руки.

Знал ли об этом император, когда подговаривал Абнера забрать сердце Норвола себе? Черная кровь, текущая в его жилах с той самой ночи, не давала собственному сердцу Абнера остановиться. И не позволит – до тех пор, пока его не заберут руки неведомого.

Только что-то он запаздывал на свидание.

Едва Абнер подумал об этом, как в его шатер, низко склонив голову, протиснулся один из гвардейцев. Мужчина снял шлем и выставил его перед собой, как будто пытался им защититься от Абнера. При виде короля, лежащего, будто живой труп на промокших от крови и гноя простынях, воин даже отступил назад. После покраснел и торопливо подошел ближе. Поклонился еще раз и зачем-то обернулся, хотя вслед за ним никто не зашел.

– Ну, – поторопил его Абнер, – что случилось? Уже светает?

– Нет… ваше величество. Но к вам прибыл… Просит принять его… Король Веребура. Дамадар Акорн. Он ждет снаружи, мы… Взяли его в плен, – последнюю фразу гвардеец произнес неуверенно. И Абнер невольно улыбнулся, представив, как они связывают руки свирепому горцу. – Прикажете его впустить?

– Да уж, почему бы и нет. Я вроде ничем особенным не занят. Приводите.

«Надо же! В плен. Самого Дамадара?» Абнер хотел удивиться, но боль вытесняла собой все остальные чувства и эмоции. Гвардеец, поклонившись, ушел, и Абнер поерзал на сбившихся вонючих простынях. Да, не в таком виде он мечтал предстать перед Дамадаром, но выбора нет. Абнер думал, что будет волноваться, но на деле не чувствовал ничего. Наверное, его слишком измучили страдания тела, чтобы осталось место для страданий душевных.

Дамадар предстал перед ним обычным стариком, пусть и гигантского роста, и с самодовольной ухмылкой на вытянутом обветренном лице. Он выглядел уставшим. От сражений, крови, от самой жизни. Та потрепала его не так, как Абнера, но тоже не обошла стороной, отсыпав немало страданий. Они оставили морщинистый след, сделали взгляд тусклым. Только волосы Дамадара, густые и рыжие, время пощадило.

Однако эпоха Дамадара тоже подходила к концу – тень смерти притаилась за плечом короля. Так странно. Они никогда не видели друг друга прежде, и все же Абнеру казалось, что встретил старого приятеля. Он не испытывал к Дамадару ненависти, да и тот, несмотря на свои хулительные письма, глядел на Абнера добродушно. И даже с сочувствием.

Гвардейцы, которые привели его, стояли по бокам и казались до смешного маленькими по сравнению с потомком великанов. Абнер мог поставить на кон что угодно: если бы Дамадар захотел, скрутил бы их обоих одной своей гигантской рукой.

– Извините, что не могу подобающе вас встретить. – Абнер повел в воздухе дрожащей забинтованной рукой. – Я несколько не в форме.

– Пустяки. Меня никогда не заботили ваши расшаркивания. У нас при дворе даже кланяться не принято. Достаточно и того, что вы не сняли мою голову – и на том спасибо.

В тишине было слышно потрескивание угольев, и Абнеру стало душно, как будто из легких разом вышел весь воздух. Дамадар пристально рассматривал его, жалкого калеку, остановил свой взгляд на короне и кашлянул.

– Думаю, вы, Дамадар, пришли просить не о своей казни. – Абнер улыбнулся, и Дамадар осклабился ему в ответ. – Чего же вам тогда надо? Не верю, что мои бойцы смогли так просто вас одолеть. Вы сами пришли в мой лагерь. Сами сдались в плен. Зачем?

– Вас предали. – Дамадар сказал это с удовольствием, словно эта новость согревала его всю стылую дорогу до королевского шатра. – Горт вам больше не принадлежит.

– Тит Дага вспомнил свои старые клятвы и вывесил воронью тряпку на стену?

– О нет, – горный король хмыкнул, – Помойный лорд здесь ни при чем. Он мертв, и его наместник, Джерди Той, решил, что это подходящий повод для предательства. Не так давно прибыл в наш лагерь и передал оба стяга – мегрийский и тацианский в наши руки. Горт снова пал.

«Горт не взять ничем, кроме предательства человеческой души».

Абнер замолчал, не зная, что ответить Дамадару. Тит мертв? Но как? И где же Рунд, которую он отправил к нему? Тоже умерла? Абнер снова вспомнил худую девочку, неуверенно семенившую в ряду с другими детьми. Слишком много вопросов – и ни одного ответа.

– Вы сказали, в ваш лагерь. В ваши руки. Что вы делаете здесь, в Шегеше? И почему Джерди отнес стяги именно вам? Насколько я помню, земли Веребура и без того велики, и Горт вас никогда не привлекал. Что же изменилось? Мне докладывали, будто крестьяне видели воскресшего Норвола верхом на лошади в сопровождении черных всадников. Я бы поверил, если бы не убил его – надежнее не бывает – много лет назад собственными руками.

Дамадар снова улыбнулся, и на этот раз лицо его приобрело зловещее выражение. Гвардейцы переминались с ноги на ногу и на всякий случай не отпускали рукояти своих мечей. Хотя справиться с Дамадаром им все равно было не под силу.

Впрочем, пока король Веребура не выказывал никакого желания убить Абнера.

– Вам докладывали верно. Вот только крестьяне – с перепугу или от скудоумия – поняли все не совсем правильно. Они видели Наита, но только не старшего. Младшего.

Тело мальчишки, привязанное к плоту, застряло в камышах, и понадобилось пять человек, чтобы вытащить мертвеца из воды. В остекленевших глазах отражалось небо, и Абнер лично стал свидетелем его сожжения. Не мог же пепел собраться вновь, чтобы превратиться в ворона.

– Но как… – Дамадар насмешливо хмыкнул, и Абнер ощутил себя дураком, каким и вправду был. «Бедный слепой король». Страх заворочался внутри, пробужденный словами Дамадара, и Абнер даже приподнялся на постели, превозмогая боль. – Чероги помогли ему. И ты – ты сам привел его на эту землю.

– Да, – не стал отрицать король. Он сказал это спокойно, как будто не видел смысла что-то утаивать. – Это сделал я.

– Но почему тогда ты здесь? – У Абнера голова пошла кругом от волнения. Столько новостей он уже не мог выдержать без настоя Мейджа, а тот, как назло, куда-то запропастился. В шатре разом стало темнее – даже у огня больше не получалось противостоять надвигающейся тьме.

– Я хочу передать его тебе, Абнер. – Дамадар сделал резкий шаг вперед, и гвардейцы запоздало и нелепо наставили на него клинки. Однако Дамадар не собирался нападать – только приблизил свое лицо к лицу Абнера и усмехнулся. – Если он заберет то, зачем пришел сюда, весь мир утонет в крови. Он ослеп от жажды власти и мести. И если магия вернется, никто его не остановит. Ни ты, ни я. На рассвете, когда Якоб прибудет сюда с моими людьми, они нападут на него и передадут тебе.

Очередное предательство. Абнер устало опустился на подушки. Это колесо из человеческого дерьма, вращаясь, всю жизнь засасывало его все глубже и глубже. Вероятно, ему не будет конца.

– Но что ты попросишь взамен, Дамадар? – Голос Абнера сипел, и звучал он жалко, как площадная побирушка. – Ведь не бывает так, чтобы кто-то помогал за простую благодарность. Тем более ты должен знать, что я и сам предатель. Многого просить и ожидать от меня глупо.

– О, – Дамадар выпрямился, – пустое. Я прошу у тебя всего лишь одного – чтобы больше ни один Стравой не показывал свой жалкий зад у подножия Великаньего хребта. Слышал, ты хотел вступить в сговор с Тремя сестрами, чтобы подавить Веребур. Этого ты тоже делать не будешь. Но главное, чего я хочу – мира. У меня есть сын. Смышленый парнишка. Я не хочу, чтобы он получил в наследство королевство сплошь из костей и праха. И я знаю, как справиться с твоим недугом. Чероги умеют лечить и не такое, уж поверь мне.

Абнер молчал долго, и все мысли его, прыгая с одной на другую, никак не позволяли дать верный ответ. Да и был ли он? Дамадар не торопил, только глядел, изредка моргая, и в его проницательном взгляде Абнеру чудился алчный огонек. Он то вспыхивал, то разгорался с новой силой.

Абнер приехал сюда с твердым намерением вернуть то, что когда-то украл. Спасти свою загубленную душу, выплатить долг совести. Но вдруг есть способ обойти это, найти другую дорогу? Остаться в живых? Абнер представил Брунну. И дочь, которая осталась там, в, казалось бы, другой, давно забытой жизни. Перед ними у Абнера тоже был долг, а долги надо отдавать сполна.

Но какой из них важнее?

«Мои сны всегда сбываются».

Но вдруг ведьма ошиблась?

– Я должен подумать, – наконец сказал он. Псы, на время затихшие, снова пробудились и начали прогрызать себе путь наружу, минуя все ухищрения Мейджа. – Я позову тебя, когда будет готов ответ.

Если Дамадар и удивился, услышав слова Абнера, то виду не подал. Только коротко, без издевки, поклонился и двинулся к выходу сам, без понукания. Однако у самого полога застыл и обернулся. Тени лихорадочно скользили по его лицу, свет от жаровни вспыхивал в огненных волосах. Дамадар казался богом огня, сошедшим с гор, чтобы спасти всех, кого мог.

Но так ли это было на самом деле?

– Только не затягивайте, ваше величество. До рассвета осталась всего пара часов. А время никогда не было на вашей стороне.

ногда дурман отпускал ее, и тогда Рунд видела проплывающие мимо скрюченные деревья, хребты талого снега, перепачканные в крови доски под ногами. Слушала птичий клекот, редкие смешки людей, звон мечей. Лай охотничьих псов. Охота? Они едут на кого-то охотиться? Распятая между боковыми решетками, она тряслась в телеге, но не чувствовала страха. Может, он покинул ее вместе с кровью. А может, Рунд просто устала бояться.

Кто-то сердобольный набросил на нее подбитый мехом плащ и обул, но северный холод трудно обмануть – стылый ветер пробирался под одежду, сжимал затекшие и распухшие руки в ледяных оковах. Обветренные губы едва шевелились. Но не беда – Рунд нечего было больше сказать.

В ушах шумело, а когда Изнанка снова призывала Рунд, голова полнилась голосами. Мгновения пробуждения длились недолго. Рунд снова и снова проваливалась в забытье. Сон стал бы спасением, если бы его не тревожили. Ошейник оттягивал шею, но видения не оставили Рунд – напротив, врывались в дрему, как непрошеные гости.

Кто-то приносил воду и еду, и Рунд просыпалась от того, что ее зубы стучали о края кружки или жевали сухой хлеб.

– Ты умрешь, – повторял голос, в котором не было заботы и жалости. Кому он принадлежал, Рунд не могла понять. Как только она пыталась рассмотреть лицо говорившего, тьма затягивала в новый круговорот дурного марева.

«Ты умрешь» – так говорили и призраки, тени, снующие в коридорах Горта. Кишки ненасытного черного чудовища принимали в себя десятки, сотни людей. Там, на обратной стороне мира, Рунд свободно передвигалась, невидимая и безымянная. Она вглядывалась в лицо каждого, кого вороны приводили на убой. Праздники – кровавое пиршество. Человеческая кровь – плата за знания, подаренные богами.

Были среди оракулов и полукровки. Они смотрели на мир разными глазами, один из которых всегда был зеленого цвета. А на своих мучителей – с благодарностью.

Люди покорно отдавали своих сыновей и дочерей, матерей и отцов. Несколько человеческих жизней в обмен на покой и достаток – невысокая цена.

Рунд не знала имен вороньих князей. Их забыли, стерли, сожгли вместе со страницами старых книг. Но здесь они были еще живы – смеялись, плакали, кричали. Горт сменил множество хозяев, и все они были разными – и одинаково жестокими. Уродливый костяной трон, который отыскал для себя в недрах горы Якоб, был старшим братом седалища вальравнов в Горте. Черепа стояли один на одном и равнодушно рассматривали сидящих у трона людей. Словно собак, их приковывали цепями, и они, как звери, жадно ели еду, которую подбирали с пола трясущимися тощими руками. Одежда висела на них лохмотьями, немытые волосы сбились в колтуны. Но глаза…

Рунд никогда не любила этот зал. Тит перенес туда большой стол, медвежьи шкуры и половину винного погреба. Пламя в огромном камине, прежде согревавшее воронов, лизало пятки пропойцы и предателя – так звали за спиной отца те, кто кланялся перед его лицом.

Дурная кровь. И она была ее семенем.

Черное знамя сорвали, и серебряный ворон превратился в пепел. Как будто его никогда и не было. Вместо него на стенах растянулись гобелены с солнцами и золотой рысью. Герб, выкованный из железа, переплавили, и он породил десятки мечей-убийц вальравнов. Но клинок покойного князя найти так и не смогли. Тит в пьяном угаре орал на слуг и угрожал им смертью. Кого-то даже вздернул в жалкой попытке запугать. Но люди молчали. И меч, если он и был в Горте, стал одной из его тайн.

Призраком.

Однако здесь, в видениях Рунд, меч был на месте и лежал на коленях одного из князей. Без ножен, и свечные отблески сновали по стали, плутали по черным прожилкам, отчего меч казался живым существом. Жив был и вороний князь – который из них? Длинные черные волосы, прижатые железной короной, спадали на узкую грудь. На некрасивом вытянутом лице застыла страдальческая гримаса. Не было жестокости – только сострадание.

В окровавленных руках ворон сжимал голову ребенка. Мальчик стоял на коленях, и из носа его капала темная кровь. Она перепачкала серую, расшитую птицами рубаху и светлые пряди курчавых волос. Но ребенок не плакал – смиренно терпел боль и то, что в его голове копошились сотни старых богов, жадно лакающих молодую кровь.

За спиной костяного трона нерешительно переминался мальчишка чуть постарше. Рядом, выпрямив спину и нахмурившись, на высоком деревянном стуле сидела молодая женщина. Ребенок, которого она прижимала к скрытой под черным бархатом груди, тревожно пищал. Худая, тонкая, похожая на тростинку, женщина смотрела на жертвенного мальчика… с жалостью?

– Наденьте на него ошейник и распорядитесь отвезти домой, советник Линд, – наконец сказал ворон и опустил ладони на пожелтевшие от времени черепа, перепачкав их кровью.

– Но, Норвол… – Из полумрака выступил кряжистый мужчина и остановился, заметив, как изменилось выражение лица князя. Огляделся и принялся нервно поглаживать седую бороду. – Мы так долго искали оракула… Это наша последняя надежда. Боги так давно не говорили с нами! Мы не можем просить о помощи, когда прячемся от их глаз. Они будут в гневе и отвернутся от нас! Дан просит, чтобы ты его принял. Ты доверяешь Стеврону, но люди вероломны. Они опасны. Император Небра может предложить ему золото… – От волнения советник начал задыхаться и в конце концов замолчал.

Норвол мягко оттолкнул от себя мальчика, и тот растерянно отошел в сторону.

– Мне кажется, ты не расслышал, Линд. Сейчас я не прошу и не жду твоего совета. Я приказываю.

– Они были не против. Наоборот… – предпринял еще одну робкую попытку Линд. Серебряная цепь с толстыми звеньями пряталась в складках плаща, но Рунд увидела ворона, распластавшего крылья на красной ткани. – Гордились. Это всегда честь для людей – служить нам. Боги не говорят с нами через нашу кровь. Им нужны они – не мы. Ты это знаешь не хуже меня.

– Это дитя. Оно должно играть, смеяться. Расти, а не умирать в оковах у моих ног.

– Но другого оракула у нас нет.

– Значит, не будет никакого. Разговор окончен, Линд. Якоб устал, моя дорогая Анели, – Норвол повернулся и кивнул женщине, которая не сводила глаз с белокурого малыша, – тебе пора в покои. Я подойду позже, когда…

– Твои сыновья! – Линд закричал, и голос его, помноженный бродившим эхом, громом прозвучал над их головами. Покрасневший, он тыкал пальцем то себе в грудь, то в сторону притихшего князя. – Кто пожалеет их, Норвол? У Стравоев жидкая кровь трусов и предателей. Однажды ты вспомнишь этот момент и пожалеешь о том, что отказался от такого шанса. Мы можем не успеть. Твой покойный дед, великий Вермер, не понял бы тебя. Он сохранял наследие воронов. А теперь, когда империя вырастила собственную армию… Они больше не жалкие степные крысы. У них есть Пророк, и этот Пророк объединил под своей дланью тысячи жестоких убийц. Они придут за тобой и твоими детьми. И никто тебе не поможет.

Норвол откинулся на спинку трона и устало прикрыл глаза ладонью. Младенец, которого его жена пыталась убаюкать, завопил так громко, как будто тацианцы и в самом деле стояли у ворот Горта.

– Мой дед наслаждался болью и страданиями людей. Он считал их скотом – тебе ли не знать? – Последняя фраза хлестнула Линда, будто пощечина, и тот даже схватился рукой за лицо. – Он приучал моего отца к тому же. Но Абелард сломал старый порядок. Остановил колесо. И я не отступлюсь от его пути. Мы сможем сохранить мир иначе. Правда, Генрих?

Черноволосый мальчик, прятавшийся за троном, неуверенно проговорил:

– Да, мой отец.

– Какой позор… – Линд дрожащими руками уцепился за серебряного ворона и потянул цепь вниз, словно желая сорвать ее с себя. – Раньше твой дом был великим, Норвол. Вспомни истории обо всех подвигах, о том, какими доблестными были твои предки…

– Если доблесть состоит в том, чтобы издеваться над детьми, что ж… Я согласен стать первым трусливым князем. Это ты хочешь сказать, Линд? Не стесняйся. Говори еще.

В запале и от гнева, застилавшего глаза, советник не видел того, что видела Рунд. Прежде мягкий, сочувственный, теперь взгляд Норвола стал холодным, цепким. Так смотрел Тит, когда готовился к казни. Так смотрел наставник Гатру, прежде чем поднять и опустить палку на провинившуюся спину. Так смотрели Шим и Кация… Так смотрел Бёв. Тонкие бледные пальцы Норвола сжали рукоять меча, но князь медлил. Рунд усмехнулась – он и впрямь не был сторонником насилия.

Какая непростительная для короны слабость.

– Не сможешь использовать ты – смогут другие. – Лицо исказилось от гнева. Он выпрямился, и мольба в его зеленых глазах сменилась яростью. Шагнув вперед, Линд схватил человеческого ребенка за руку, но тот даже не думал сопротивляться – только утер кровь из-под носа. – Я отведу его к дану. И пусть боги иссушат этого щенка, но скажут, что нам делать дальше. – Помедлив, Линд глубоко вздохнул и продолжил уже тише: – Норвол… Ты мне как сын. Позволь дать отеческий совет. Разреши принести сотню жертв, и былая сила, сила древних воронов-исполинов, будет в твоих руках. Ни одна империя не справится с тобой, потому что вальравны – хозяева не только земли, но и неба. А древние вороны были огромны, их мощь может вернуться к тебе. Норвол…

– Довольно.

Князь поднялся. Ростом он едва уступал Якобу, и они были очень похожи друг на друга. И только глаза – огромные, совиные – последнему достались от матери. Меч острием коснулся пола, и Норвол медленно сошел вниз по ступеням. Линд замер, но руки мальчика не выпустил.

– Ты послушаешься меня. Отдай мальчика и уходи, Линд, – мягко попросил Норвол и протянул свободную руку ладонью вверх. – Пожалуйста. Ты ведь хороший, Линд. Кровь должна остановить свой бег.

Выслушав Норвола, Линд сделал то, что от него ожидали меньше всего – запрокинув голову, разразился истерическим хохотом. От его визгливого звука у Рунд зашлось сердце.

– Кровь! Безумный мальчишка. Ты недостоин носить эту корону. Кровь никогда не перестанет проливаться. А Горт падет из-за тебя.

Кинжал, который Линд выхватил из ножен, оказался сделан из той же стали, что и меч Норвола. Мгновение – и советник приставил лезвие к горлу мальчика. Срезанные светлые локоны кольцами упали на пол.

– Он умрет – здесь или на алтаре. Ты ведешь нас к падению, а не к возвышению. Попираешь свои корни, свою честь. Хочешь продать нас людям. Хочешь, чтобы мы пресмыкались перед ними, умоляя о помощи, как последние побирушки. Но пока я жив, не позволю тебе так поступить.

– Как скажешь.

Голова Линда в последний раз удивленно раскрыла рот и, отскакивая и являя то расширенные глаза, то аккуратный срез, покатилась к ногам Норвола. Тот стоял спокойно, будто ничего не произошло, и наблюдал за тем, как оседает на пол тело бывшего советника. Потом медленно вложил меч в ножны и передернул плечами. Встреть его Рунд в другом месте и без короны, ни за что бы не подумала, что перед ней стоит один из великих воронов-оборотней. Норвол выглядел как обычный уставший мужчина, не желающий больше ничего решать.

Возможно, так оно и было на самом деле.

– Не стоило, Тит. Я уверен, что мы с Линдом смогли бы договориться. Он неплохой ворон… был.

Рунд вздрогнула – слова Норвола ударили под дых. Боги сыграли с ней злую шутку и показали того, кого она меньше всего хотела бы видеть. Рунд даже зажмурилась в надежде очнуться под дождем, в холодной отсыревшей телеге. Где угодно, хоть посреди погребального костра, лишь бы не видеть, не слышать…

– Он оскорбил тебя, друг. Такое прощать нельзя.

– Здесь не было чужих ушей, – возразил вальравн. Он исподлобья наблюдал за тем, как отец Рунд – молодой, веселый – успокаивающе похлопывает ребенка по плечу. В свои лучшие годы, не отравленные вином и скорбью, Тит был красив. Темноглазый и темноволосый, как все калахатцы, он улыбался, не подозревая, что скоро разучится это делать. – Ты знаешь, что он был хорошим советником.

– Хорошие советники имеют короткие языки и знают, когда следует замолчать. Здесь твои жена и сын. Зачем при них говорить такое? Да брось. Забудь, найдешь себе другого, более послушного. А вот как там поживает мой любимчик Якоб?

Младенец, заслышав знакомый голос, разразился приветственным плачем. Тит прошел совсем близко от того места, где стояла Рунд. Пахнуло мокрой псиной, лошадьми и пивом. Он приобнял Норвола – так, словно они были братьями. Друзьями. Ворон и человек. Какая странная дружба для нынешнего времени.

«Отпустите меня отсюда. Отпустите. Я не хочу… Я хочу…»

Рунд закрыла глаз, и тьма снова радушно приняла ее в свои объятия. Ей хотелось, чтобы она никогда не заканчивалась – пустота, тишина, холод погасших звезд. Люди и вороны верили в то, что после смерти на той стороне их ждут боги, которым они молились при жизни.

Но что, если там, за порогом, не было ничего и никого?

Рунд затрясла головой, и боль, сжимавшая виски, отступила. Боги замолчали, и тьма выплюнула ее на деревянный занозистый пол, под ночной дождь. Цепи, которыми Рунд приковали к клети, не позволяли сесть, а потому она стояла на коленях, и крупные капли барабанили по затылку. Раз, два, три, четыре, пять. Раз, два, три…

Разгоряченного лица коснулась приятная прохлада. Поначалу Рунд подумала, что это ветер, но потом ощутила, как ее гладит по щеке чужая шершавая рука. Рунд дернулась, будто боялась удара. Но куда она могла убежать? Ее посадили на цепь, как собаку. Как сажали всех оракулов до нее.

И как посадят всех, кто придет после.

Язык распух и с трудом шевелился, а единственный глаз заплыл так, что Рунд почти ничего не видела. Кровь засохла под носом и стянула кожу. Рунд со стыдом осознала, что плачет, и громко всхлипнула. Интересно, что сказала бы старуха Дацин. Какой позор.

– Тихо, пташка. Тсссс. Это всего лишь я. Я не причиню тебе зла.

«Нандо», – хотела вымолвить Рунд, но у нее ничего не вышло. Она потеряла слишком много крови. И все же слишком мало для того, чтобы умереть.

– Сейчас ночь, и все спят. Тебя даже никто не сторожил. Да и куда ты сможешь подеваться из такого плена? – Нандо подцепила ошейник и бережно опустила его обратно. – Ты умираешь, девочка.

«Знаю. Но почему-то делаю это гораздо медленнее, чем мне хотелось бы».

Что-то лязгнуло, и в нос ударил резкий запах вина и лекарств – так же пахло в Паучьей крепости, когда Дацин пересыпала сухие травы из одной склянки в другую. Они шуршали, и этот звук, их запах почему-то всегда успокаивали Рунд. Всегда, но не сейчас.

Осторожно касаясь щек, Нандо утерла ее слезы.

– Я видела тебя в своих снах, моя дорогая, – зашептала черога. – И каждый раз у тебя было разное лицо. Я не ведала, кем ты будешь – мужчиной, женщиной или ребенком. Много лиц, и они постоянно менялись. Ты могла родиться кем угодно и где угодно. Могла и вовсе никогда не появиться на свет. Но я сразу тебя узнала, когда увидела. На вот, – Нандо приставила к ее губам холодный обод кружки, – выпей.

«Не хочу».

– Пей. Иначе мне придется сжигать твое мертвое тело, а нам обеим это не нужно.

Питье обжигало и с трудом проталкивалось в горло. Рунд поперхнулась и закашлялась.

– Тссс. Все спят, убаюканные моей песнью, но на ворон моя магия здесь, на их земле, действует не так, как хотелось бы. – Нандо коротко хохотнула. – Пора.

– Куда? – Рунд выдавила из себя короткое слово, но сил ушло столько, будто она произнесла целую речь.

– Домой, куда же еще.

Опухоль начала спадать, и Рунд с трудом открыла глаз. Дождь усилился, и ветер раскачивал верхушки деревьев. Тысячи скрюченных рук раздирали в клочья темно-серые тучи. В ночном сумраке казалось, что лес ожил, как в сказках, и готовится пойти в бой вместе с Якобом.

В бой. Они идут на битву. Они идут в Горт.

Освобожденная рука плетью повисла вдоль левого бока, и Нандо тут же принялась ковыряться во втором замке.

– Стой. – Рунд мутило, она заваливалась набок, однако понемногу приходила в себя. Чем ведьма опоила ее? Во рту горчило, и вязкая слюна текла, не переставая, по подбородку, но говорить стало легче. – Я не вернусь в Горт. Только не туда.

Нандо промолчала. Правая рука безвольным куском плоти шлепнулась на пол. Рунд попыталась встать, но ноги, подкашиваясь, отказывались признавать в ней свою хозяйку. Ведьма – растрепанная, раскрасневшаяся – казалось, стала моложе с тех пор, как Рунд видела ее во время ритуала. Бёв…

– Но-но! – Нандо схватила пальцами за подбородок и больно сдавила челюсть. – Не вздумай мне блевать. Я с трудом пронесла эту склянку под носом Якоба. Мальчишка ослеп от ненависти и желания все уничтожить, он утопит в крови всех без разбора. Кто-то должен ему помешать. Ты знаешь, что я верила в него всем сердцем. И ты знаешь, что будет, если он взойдет на трон. Горт перешел к нему без сопротивления: наместник твоего отца прибыл вечером, чтобы спасти свою шкуру. Тит Дага больше не хозяин этого замка – над ним реет воронье знамя.

– Предлагаешь мне его снять? – Рунд попыталась улыбнуться, но губы задрожали, и вместо улыбки лицо скривила судорога. Нандо сдвинула белесые брови и выпустила ее лицо из цепкой хватки. Осмотрев Рунд так, будто собиралась разделить ту на удобные части, Нандо вздохнула и, подхватив ее под мышки, потянула из телеги. – Зачем мне идти туда, где соберутся те, от кого я бегу?

– Затем, что вокруг Митрима рыщут королевские всадники. Абнер тебя ждет.

– Абнер?

Рунд запрокинула лицо, чтобы дождь омыл его от крови. Боги молчали – Нандо оставила ошейник болтаться, хотя надобности в нем не было никакой. Рунд хотела сказать об этом, но передумала. Ведьма кряхтела, шептала проклятия, но кому – неизвестно.

Сбросив Рунд в траву, Нандо согнулась пополам, переводя дух. Лагерь и правда погрузился в сон – даже лошадей и псов сразило колдовским духом. Рунд тоже захотелось спать, а еще больше – есть. Голод свел желудок, но вряд ли Нандо собиралась покормить ее перед долгой дорогой.

– Вставай. Мое снадобье действует всего несколько часов, а до рассвета ты должна уйти как можно дальше отсюда. Иначе они поймают тебя, и Якоб не пощадит – можешь мне поверить.

Рунд с трудом приподнялась, размяла затекшие ноги. Снадобье Нандо вернуло мышцам силу, и, покачавшись, Рунд удалось встать сначала на четвереньки, а после – выпрямиться, ухватившись за скользкую влажную кору. Обняв дерево, она наблюдала за тем, как черога, воровато оглядевшись, захлопывает дверцу клети.

– Он убьет тебя.

– И окажет этим большую услугу. Видишь ли, птичка, я пережила так много войн, что наблюдать еще одну мне хочется меньше всего на свете. В Изнанке меня ждет гораздо больше людей, чем здесь. Пора их навестить.

Митрим замер. Туман стелился над землей – первый вестник приближающегося восхода солнца. Рунд обхватила себя руками. Слепая глазница снова болела, как будто там собирался вот-вот прорезаться новый глаз. Люди верили, что здесь, в древней пуще, остались жить призраки тех, кого подверг казни Абнер. И ее отец. Потому за последние годы Митрим посещали только самые отчаянные.

Рунд представила, как там, впереди, ее встречают погибшие Кация и Шим, как восстает из мертвых Бёв, и мотнула головой. Нет. Лес, конечно, воскрешал мертвецов, но только потому, что здесь, в Митриме, человек оставался наедине с собой и своей совестью. И вот уже она показывала то, чего каждый боялся больше всего.

Кровь проступала на руках убийц.

– Что мне делать?

– Не сопротивляйся. Не сражайся. Не оставайся на месте. И все получится.

«Тупее совета ты дать не могла, старая ведьма».

Вслух Рунд не произнесла ничего и, спотыкаясь, двинулась вперед. Помедлив, обернулась – Нандо стояла на том месте, откуда Рунд только что отошла. Тень скользнула по лицу ведьмы, и на короткое мгновение Рунд увидела девушку, которой Нандо была много лет назад. Пустоши, где когда-то правили чероги, были далеко отсюда. Кто похоронит ведьму? Или ее кровь тоже пустят на благое дело, а тело оставят лесному зверью?

– Спасибо.

Нандо оставила благодарность висеть в воздухе без ответа. Рунд передернула плечами, поправила сползший с плеч плащ и пошла дальше. Мох и гниющая листва пружинили под ногами, колючки-кустарники цеплялись за одежду. Ведьма сказала ерунду – и Рунд не собиралась ее слушаться. Одно знала точно – в Горт она никогда не вернется. А Абнер… Даже если он и вправду там, чем он лучше Тита? Рунд сплюнула горечь и вдохнула поглубже тяжелый влажный воздух. Дождь прекратился, но туман стал гуще и клубился у самой земли.

Ноги сами вели ее куда-то, и Рунд было безразлично куда. Весна, всегда поздняя в Шегеше, на этот раз и вовсе решила обойти север стороной. И все же…

Рунд остановилась у бочага. Руки онемели в черной ледяной воде, но Рунд жадно напилась и умылась. Тяжелые звенья цепи мешали, и Рунд, подумав, сняла ошейник. Боги найдут ее, с ним или без него. А Рунд слишком долго не ощущала себя свободной, чтобы и дальше тянуть с собой это ярмо. Рунд пнула ошейник и оставила скрученной железной змеей валяться в грязи. Если утром двинутся по ее следам, обязательно его найдут. Поймут.

Свобода.

Это слово Рунд было незнакомо. С детства она принадлежала кому-то: отцовской руке, палке наставника, дрожащим пальцам Дацин. А теперь, стоя посреди замершей пущи, слушая далекое карканье ворон, Рунд поняла, что наконец обрела то, чего желала больше всего на свете.

И теперь – теперь она может пойти куда угодно.

Мысль эта придала ей сил, и Рунд ускорила шаг. Нандо сказала, что королевская разведка охраняет границу с Митримом. Значит, следует идти вдоль нее. Рунд могла скрыться в любой деревне, а после… От волнения губы пересохли, а сердце пустилось в радостный галоп. Вдруг, когда Рунд окажется далеко от Шегеша – например, пересечет море, – старые кровожадные боги оставят ее в покое? Было бы славно. Воображение Рунд нарисовало корабль, пьяных моряков и шум высоких волн. Море отрежет от нее старую жизнь и все грехи. Говорят, тот, кто пересекает соленую воду, очищается от прошлого – и это ей, Рунд, подходило.

Можно отправиться в Орракутту. Или отплыть к Трем сестрам – говорят, там радушно встречают всех людей. И нелюдей – а Рунд, изуродованная как снаружи, так и внутри, больше не считала себя человеком.

Надо добраться до ближайшего жилья. Постучаться, попросить еды. Но что предложить взамен? Рунд сглотнула.

Даже если море и заберет у нее старую жизнь, упрек, застывший в глазах Бёва, она не забудет никогда.

Как и убитого ею ребенка.

Нарисованное будущее, вспыхнув, погасло. Рунд затрясло. Куда бы она ни побежала, от себя ей уйти не удастся. Но кто сказал, что она не сможет искупить все дурное чем-то хорошим? Там, в других землях, тоже наверняка есть болезни, которые она способна излечить. Несчастные люди, ждущие помощи. Рунд посмотрела на ладони – испещренные ссадинами, царапинами, узкие и бледные. Если они смогли даровать смерть, то наверняка смогут кого-то спасти, подарив жизнь.

Задумавшись, Рунд шла вперед, не разбирая дороги, и теперь, оглядевшись, поняла, что не знает, в какой части Митрима находится. Питье Нандо начало ослабевать, и жар, согревающий внутренности, медленно затухал. Лес обступил ее со всех сторон, не стволы – вражеские колонны. Чужая, пришлая. Боги затихли, и эта тишина больше настораживала, чем радовала.

Рунд привыкла к тому, что все хорошее в ее жизни – начало плохого.

Где-то громко ухнула сова, и Рунд вздрогнула, напуганная этим внезапным звуком. Вслед за ним безмолвие, царившее в Митриме, взрезало карканье одинокого ворона. Отбился ли он от стаи и искал ли своих собратьев? Рунд казалось, что он предвещает беду. Приближался рассвет, ночная мгла сгустилась, дождь сменился снегом. Мокрые пряди лезли в глаз, и Рунд раздраженно смахнула их с лица. Было трудно разглядеть что-то дальше собственных ног, но Рунд, зажмурившись, заметила кое-что странное.

Между дальними стволами мерцал крохотный огонь.

 сам.

Тит уперся руками в мерзлую землю. «Давай же, скотина! Давай!» Он сжал зубы, чтобы не закричать, но в глазах потемнело, и Тит кулем осел в жухлую траву. Какая нелепость – куда он, скажите, идет? К кому? Рунд вряд ли вернется живой из плена. Якоб, может, и сдержит данное слово. Но жажда крови очень часто заглушает разум. Найдутся другие – те, кто захочет расправиться с тахери. Император далеко – но Рунд гораздо ближе.

Остановит ли Якоб чужую руку?

Тит повернулся, и боль от раны прострелила тело до самого плеча. Дурная рана. Такие не заживают. Он облизал пересохшие искусанные губы и поглядел вверх, на небо, спрятанное за паутиной голых ветвей. Подумать только, скоро лето. А он, Тит, его никогда не увидит.

«Расселся и жалуешься, как нытик. Вставай».

– Милорд, давайте, я помогу.

Винке снова протянул руку, и на этот раз Тит, скрипнув зубами, ее принял. В светлой бороде сурового воина запеклась кровь, широкий, в два пальца, шрам тянулся через всю голову. Кто-то хотел лишить Винке жизни, но не преуспел. И вот они, случайно сохранившие тела и разум, бредут вдвоем… куда? В Горт. Надо предупредить, если еще не слишком поздно.

Митрим наблюдал за страданиями Тита без всякого сочувствия. Слишком хорошо здешние боги помнили, как легко Тит отказался от данных клятв. Прощали суровые духи севера еще менее охотно, чем Якоб. Якоб…

Изморозь покрыла траву, ночь наступала, стирая тусклые краски и пожирая блеклый дневной свет. Редкие лучи спрятались в облаках. Кричали птицы, и в каждом крике Титу слышались упрек и обвинения. Он предал свою веру дважды. Однако кровь, которую он дал попробовать богам, все еще текла в его жилах. И Тит чувствовал, что Митрим изменился. Лес мертвецов и теней оживал, вздыхал, полнился силой. Винке наверняка не замечал перемен – для него скрюченные деревья оставались просто деревьями.

Тит же повсюду видел глаза.

Тысячи жадных взглядов ощупывали его. Примерялись, не зная, как бы половчее куснуть. Они помнили его слова, прикосновения теплой руки к талому снегу. А Тит помнил их голоса – они шептали ему что-то на своем языке. И сейчас, свободные, боги снова пытались о чем-то сказать. Но Тит не понимал их – ни тогда, ни теперь.

Сколько они шли, Тит вспомнить не мог. Последний день он провел в лихорадке, и верный Винке собирал какие-то травы, пытаясь заглушить боль. Кровь перестала идти, но Тит чуял запах, идущий от раны, и понимал: долго ему не прожить.

– Винке, тебе нужно оставить меня и идти вперед одному. Ты должен сказать Джерди… Сообщить ему, что Якоб жив и что на Горт вот-вот нападут. Пусть он отправит вестников в Амад. – Тита трясло, и слова выходили дрожащими, неуверенными. Чужими. Тит, которым он был когда-то, покончил бы с собой еще в той деревне, не сражаясь со смертью. И не обременяя никого своей жизнью. – Скажи им, что Якоб ищет сердце. Скажи им… Он ищет того, кто его украл.

Винке нахмурился, отчего рассеченные брови стали напоминать искривленные птичьи крылья. Широкие ноздри согнутого крючком носа шумно втягивали воздух. Казалось, что слова Тита злят Винке.

– Вы снова бредите, милорд. Какое сердце? Осталось недолго идти. Два перехода – и мы на месте.

Тит хохотнул, и распоротый бок тут же мстительно отозвался болью.

– Два перехода для меня сейчас – бесконечная дорога. Винке, оставь меня здесь, мне не выжить. Главное – удержать Горт. Не дать Якобу… Если он сядет на трон…

Кашель оборвал Тита. На перепачканных грязью ладонях осталась кровь – Тит сплюнул ее в траву и утер набежавшие слезы. Потоптавшись немного, Винке все же забросил руку Тита себе за шею и, пошатываясь, пошел дальше. Голова кружилась, и дождь раздражающе барабанил по затылку, но больше всего Тит злился на самого себя. Не прожил достойную жизнь – и умереть достойно не может. Ветви хрустели, ломаясь, под их ногами, и лесное зверье давно должно было сбежаться на этот звук и на запах крови. Но, видимо, даже они не хотели лакомиться такой падалью, как он, Тит.

Дага.

Какое смешное, жалкое прозвище вместо утраченного имени.

В лесу темнело быстро, и уже спустя сотни две шагов мрак, сгустившийся между замшелыми стволами, скрыл и тропу, и бурелом, и кучи талого снега. Митрим таил в себе старую силу и множество тайн. Титу захотелось стать одной из них. Умереть здесь, под зловещее перешептывание ветра, вслушиваясь в прощальное биение собственного сердца.

Будто прочитав его мысли, где-то высоко над ними насмешливо закаркал ворон.

– Все. – Тит остановился и решительно оттолкнул от себя воина. Винке отступил, но тут же протянул руки, готовясь поймать своего немощного лорда. – Дальше я не пойду. Или оставь меня, или добей. Но с места я больше не сдвинусь.

Винке пожевал губами. Наверняка совесть и верность боролись внутри него с желанием послушаться и бросить Тита здесь, в копошащейся тьме. Верность – вот главное богатство человеческой души. Получается, в чужих глазах Тит был бедняком. «Боги приберут меня», – хотел сказать воину Тит. Нужно предстать перед их судом: сколько ни бегай, все равно они окажутся быстрее. У человека только два глаза – на стороне богов весь мир, наблюдающий за каждой душой.

– Ступай. – Тит осторожно присел у корней старого вяза, потер переносицу и с наслаждением растянулся на сырой земле. Даже такой короткий путь отнял последние силы. Дождь перешел в морось, но ветер стих, и в наступившей тишине Тит слышал, как стучит в висках кровь. Страх. Тит думал, что победил его много лет назад. Но нет, этот соперник никому не под силу. – Иди, Винке. Отправишь сюда подмогу с лошадьми. Я буду ждать тут, недалеко от тропы. Ты быстрый, успеешь.

Бледное лицо Винке скрывалось во мраке, и Тит не мог видеть, обрадовался парень или огорчился. Последнее – вряд ли. Никто в Горте не любил своего лорда – и Тит полностью разделял их к себе презрение. Сейчас, должно быть, он выглядел особенно жалко: одной ногой в Изнанке, одной – здесь, в гниющей листве. На короткое мгновение Титу захотелось попросить Винке добить его. Достать кинжал, перерезать горло – отомстить за все жизни, которые Тит когда-то забрал. Стоило ему так подумать, как Винке шагнул к нему и остановился в нерешительности. Тит сжал в пригоршне влажную мертвую траву. Вот, значит, как оно будет. Сейчас он отважится, сейчас…

– Хорошо, милорд. Я разведу костер.

Сырые ветви долго не желали разгораться, коптили, выпуская клубы дыма. Но в конце концов огонь победил, и пламя, весело приплясывая, дружелюбно подмигнуло Титу. Винке, помедлив, снял с себя тяжелый плащ и расстелил на земле. Высокий, дородный, он был настолько же смелым, насколько и тупым. Костер мог выдать Тита врагам. Друзей у него здесь не было. Но возражать он не стал – напротив, улыбнулся и протянул скрюченные холодом пальцы к пламени.

Когда Винке устроил его на воняющем потом меху, Тит похлопал своего спасителя по голенищу сапога.

– Ступай. Чем быстрее ты пойдешь, тем быстрее поможешь и мне.

Наконец Винке послушался. Еще раз оглядев сомнительное лежбище, которое он устроил для своего лорда, мужчина, пригнувшись, заторопился прочь. Тьма проглотила его и злорадно оскалилась в лицо Титу. «Теперь ты один.» Вскоре затих, отдаляясь, звук шагов, и лес обратил все взгляды на Тита.

Но он, вместо того чтобы грустить, рассмеялся – так беззаботно, как будто не лежал при смерти, а собирался снова забраться в седло и отправиться на охоту вместе с Норволом. Титу даже почудился перезвон украшающих сбрую колокольчиков и нетерпеливый топот лошадиных копыт. Но Норвол умер – как и все, кого Тит успел полюбить. Он лежал и тяжело дышал, и боль ядом растекалась по телу. Сейчас ему отчаянно хотелось оказаться дома. Не в Горте – но там, где он когда-то был счастлив. Нарвать в пути цветы для Велы. Снова увидеть восходящее над лесом солнце, ощутить вкус медовой настойки и запах жареной дичи.

У него были друзья – и много. Они вместе пировали и хохотали, радуясь силе и молодости. Тит познал любовь. Держал на руках собственное дитя. Его жизнь не была хуже прочих – и уж точно сложилась лучше, чем у людей и воронов, которых он приговорил к смерти. Однако Тит давно все потерял и в глубине души всегда чувствовал себя одиноким. У Митрима не было против него оружия.

Нечего отбирать.

Застоявшуюся тишину разрезало карканье. Ворон не нашел места лучше, чем ветка над головой Тита, и теперь разевал клюв, сообщая всем, кто мог услышать, о своей находке. Тит не видел птицу, но почему-то был уверен, что глаза-бусинки рыщут по земле в поисках лорда-предателя. Якоб тоже ищет – сердце своего отца, то, что питает воронью силу. И обязательно найдет. Большие зеленые глаза все еще смотрели на Тита – и в них не было ничего, кроме ненависти. Безумие отравило Якоба. И ему, уставшему старику, не хотелось бы жить в том мире, который из крови и костей построит молодой ворон.

Тит громко всхлипнул и только тогда понял, что плачет. Холод просачивался даже сквозь мех – пока огонь согревал один бок, второй тем временем промерзал. Кое-как завернувшись в плащ Винке, Тит повернулся лицом к костру. Ощупал рану – вместе с сукровицей на пальцах остался гной, а кожа вокруг воспалилась и горела. Уходя, Винке оставил собранный хворост, но Тит понял, что не в силах встать и подбросить его в огонь. Тело трясло и сжимало в судорогах. Сейчас бы хорошего вина… Вино стало лучшим другом Тита в последние годы. И не было дружбы крепче. Но последние капли из фляги ушли на жалкие попытки Винке очистить рану своего лорда. Лучше бы они разделили вино между собой и умерли там, в Совах, – на две жертвы больше для кровожадных божеств.

Пламя убаюкивало, Тит вглядывался в оранжево-красные всполохи до тех пор, пока не погрузился в лихорадочную дрему. Она вела его по длинным коридорам памяти, и лица всплывали одно за другим – Митрим прокрался в сны Тита и пробудил то, о чем он так усердно пытался забыть.

Багряная ночь вопила в ночное морозное небо звоном колоколов. Тит допоздна сидел с Норволом, а после, когда князь отправился спать, взял лошадь и поехал к Митриму, чтобы обратиться к богам. Напрасно. И мольба Горта о помощи застала Тита стоящим на коленях перед древней пущей.

В этом сне повсюду был огонь – и уже не вороны, а сам Тит сгорал в нем, но никак не мог превратиться в пепел. Сознание плавилось, растекалось внутри пылающей головы, но безжалостно подбрасывало одно воспоминание за другим.

«Пожалуйста, – взмолился Тит. – Пожалуйста, не надо».

Но его просьбы остались без ответа.

Тит снова, как и семнадцать лет назад, поднимался по лестнице, и ступени множились под его ногами. Башня горела, и Тит брел в дыму, сам себя не помня от страха. Дерево злорадно скрипело, отзываясь на его шаги: «Опоздал, опоздал, опоздал». Огонь жарко дышал со всех сторон, и Титу казалось, что он уже умер. Но жестокие боги приберегли для него другой удел.

Вон тот, усатый и черноглазый, с серебряной рысью на синем плаще, делил с ним вино у костра. Королевский гвардеец, доблестный муж. Он рассказывал веселые истории, и Тит надрывал живот, хохоча над его шутками громче всех. Сейчас воин наклонился над детской кроваткой, хмурясь и пристально рассматривая в ней ребенка.

Его собрат по мечу, насиловавший жену Тита, громко застонал, дернулся раз, другой и отодвинулся, явив раскоряченное тело Велы. Она еще дышала, и кровь змеилась, стекая по бледным ляжкам. Задранный подол платья открыл живот и рану, которую ей нанесли чужие руки. Вела безумно шарила взглядом по комнате, и рука ее, согнувшись, отчаянно скребла ногтями по полу. Но смерть оказалась милосердна и забрала душу Велы до того, как она отыскала глазами его, замершего на пороге.

Кровь шумела в ушах, жар от огня душил Тита, и он не помнил, совсем не помнил, как убивал тех, кого сам же сюда и привел. Очнулся, лишь когда в комнате не осталось живых. И подошел к кроватке, боясь заглянуть туда, боясь увидеть, боясь узнать.

Ребенок спал самым крепким и долгим сном, безмятежно раскинув в стороны крохотные руки и ноги. Норвол отдал им колыбель Якоба и подушку, которую тот каждый раз, засыпая, держал в руках. Этой же подушкой – из черного бархата, с богатой вышивкой – задушили то, что Тит любил больше всего в своей жизни.

Его девочка, милая Рунд, была мертва.

Прекрасная как в жизни, так и в смерти, она смотрела прямо на Тита. И в темных глазах читался немой упрек. Не спас, не уберег, не успел.

Опоздал.

Ноги сами вывели его на улицу, и Тит очнулся только посреди двора. Он хватал ртом воздух, но все равно задыхался. Горячий и горький дым обжигал гортань. Легкие горели так, словно превратились в печные угли, воняло паленым волосом, гарью и требухой. Люди и вороны лежали, разделанные, словно свиньи. Те же, кто еще стоял на ногах, упорно сражались за право умереть. Дан молчал, зато колокола продолжали вопить, пытаясь воззвать к помощи и милосердию.

Кто-то набросился на него со спины, и Тит с удивлением узнал в напавшем Неода – одного из двенадцати теневых воинов Норвола. Поначалу Тит подумал, что тот, одурев от крови и в пылу битвы, перепутал его с врагами, но после, заметив в левой руке Неода алое тацианское знамя, поднял свой шестопер.

Тит мало что унес в памяти из Багряной ночи, но боги услужливо подсказали ему, метущемуся в лихорадке, все, о чем он случайно забыл. Удивление и страх в глазах Якоба; Вальда, лишившего Тита сознания, и торжество в его темных глазах. Они давали обет вместе, вместе склоняли головы перед помазанием, пили кровь из одной жертвенной чаши. Только предательство, засевшее в сердце, невозможно изгнать молитвой.

Настало время людей, и Вальд торжествовал. Правда, недолго – его тело так и не нашли, и Тит не думал, что тень-предатель пережил ту страшную ночь.

Тит помнил, что очнулся, когда битва была окончена, а смерть бродила по двору под руку с крестьянами и собирала щедрый урожай. Он долго не мог подняться – не из-за удара, нанесенного Вальдом, – просто не хотел. Боги пощадили его в эту страшную ночь. Одной рукой одарили, другой – обобрали.

Возможно, так, в снегу и грязи, Тит лежал бы долго, до тех пор, пока его не подняли бы силой. Дым клубился, закрывая тучи, и снег сыпался мелкой крошкой с предрассветного сумрачного неба. Тихие разговоры людей едва достигали его сознания. Стоило покончить с собой – Тит не хотел знать, что случилось, потому что его жизнь была утрачена. Сломлена, изнасилована, сожжена. Еще вечером он пировал за длинным столом, а утром уже наблюдал за тем, как рушилось все, что было ему дорого. Это казалось дурным сном, колдовским маревом, застилающим глаза.

Стоило умереть, и точка.

Тит нащупал рукоять кинжала, подаренного Норволом. Князь простит его и поймет. Стал бы он жить, если бы умерли его жена и сыновья? Когда лезвие коснулось шеи, Тит подумал, что они, должно быть, и вправду мертвы. Абнер предал их. Его отец, король Стеврон, никогда не собирался им помогать. Советник Норвола был прав, зря его не послушали. Может, стоит отомстить? Тит задумался, и кинжал нетерпеливо задрожал, царапая кожу острым кончиком.

Из круговорота беспокойных мыслей Тита вырвал детский плач. Внезапный и громкий, он доносился из винного погреба. Младенец вопил громко и с надрывом, но никто, кроме Тита, не обращал на это внимания.

Теперь он спускался по лестнице вниз. Скользкие ступени вели в темноту, надрезанную тусклыми полосами света из оконцев под высоким потолком. И горящим факелом, который несчастная девица зачем-то прихватила с собой. Языки пламени лизали каменный пол, и отблески плясали по бледному лицу воронихи. Ступни девушки были грязными, и она не успела как следует одеться – сидела в одной сорочке между винными бочками. Черные волосы спутались, и тяжелое дыхание вырывалось изо рта клубами пара. Но зеленые глаза смотрели твердо – воронов было непросто сломать. Ребенок, которого она прижимала к груди, хныкал. Ему было холодно, голодно и страшно.

Тит медленно положил шестопер на пол и прижал к губам палец. Девчонка должна его помнить, а вот он ее – едва ли. Сколько их – служанок, поварих и прачек – обитает в Горте? Ему удалось приблизиться к девице, не испугав ее. Тит присел на корточки. От него пахло дымом, и сам он, перепачканный в крови, походил на чудовище, сошедшее со страниц старых сказок. Однако девушка не боялась.

– Отдай мне ребенка. Нам надо уходить отсюда.

Бледное лицо воронихи смазывалось, плясало перед ним, словно сошло с ума. Нет, это он, Тит, обезумел от горя.

Не сразу, но она протянула ему орущий сверток. Девочка. Недовольно заворочалась в лохмотьях, затихла, но после захныкала от прикосновений к сморщенному от плача личику: огрубевшие, мозолистые руки Тита мало походили на материнские.

Тит поднял голову – девушка смотрела на него не мигая и молчала. Замерла, будто каменное изваяние в древней крипте. Ребенок всхлипнул и завопил с новой силой, как только Тит, укутав его в свой опаленный плащ, положил сверток на пол. И протянул руку – он вспомнил, что видел ее во дворе, эту птаху. Марта, Магра? Боги знают, как ее могли звать. «Пусть будет Марта», – решил Тит.

Худые пальцы вцепились в его локоть, и брови Марты поползли вверх – в зеленых глазах он увидел упрек, и кровь полилась на грязно-белый ворот ее сорочки. Девочка на полу, будто почувствовав смерть матери, захныкала и заворочалась в его плаще. Света от огня хватило, чтобы Тит рассмотрел оба глаза, зеленый и темный, и со вздохом потянулся к липкому от крови ножу.

Перед уходом Тит опрокинул бочку с вином и поджег ее – огонь взвился, и лицо его обдало жаром. «Очищающий огонь, – решил он, – уничтожит все следы». Его обман. Его предательство. Его прошлое.

Снова.

Сейчас он сам горел в этом огне. Может, он очистит и его. Смоет его грехи, опалит их, как прижигают открытые раны. И, забрав с собой, наконец подарит покой.

– Отец?

Ресницы слиплись от замерзших слез, и Тит с трудом открыл глаза. Дождь сменился снегом: словно белый тополиный пух, он кружился в воздухе и путался в коротких прядях черных волос. В плаще с чужого плеча, с лицом, лилово-желтым от ссадин и синяков и изуродованным его руками, перед ним сидела Рунд. Они не виделись так долго, и Тит задохнулся от волнения. Лихорадка ушла, оставив слабость, но молчал Тит не поэтому. Ему столько хотелось ей сказать, что ничего не могло прийти на ум первым, и Тит растерялся. И таким явным было воспоминание, в котором он, словно тать, украл эту безымянную девочку у родной матери.

Сколько же невинной крови на его руках!

Уцелевший темный глаз смотрел на Тита с неожиданным беспокойством. Жива. Значит, Якоб сдержал слово. Может быть, его мир будет не так уж и плох.

Как хорошо, что Тит никогда не получит ответ на этот вопрос.

– Отец, что ты здесь делаешь? В лесу? Совсем один?

Тит открыл рот и честно попытался выдавить из себя хоть слово, но не сумел. Рунд нахмурилась, поднялась и стала ворошить остывающие угли длинной палкой. Близился рассвет. Туман белесым призраком крался по земле, касался Тита и манил за собой туда, где его уже заждались. Стоит ли их расстраивать, задерживаясь на этом свете?

– Я не твой отец.

Рунд обернулась – сутулая худая фигурка жалко смотрелась в сизых сумерках. Казалось, ее можно было сломать одной рукой. Или это и не Рунд вовсе – а тень Митрима, блуждающая вокруг Тита? Пришедшая, чтобы свести его с ума?

– За десять лет ты успел от меня отречься?

Ответ Рунд прозвучал резко, но Тит не обиделся. Он ожидал, что первым делом она его ударит, а после – зарежет тайком, когда Горт погрузится в сон. Но почему-то Рунд не торопилась этого делать. Напротив – страдальчески скривила тонкие губы, словно хотела заплакать. Длинные бледные пальцы сжали ветку, как будто этим оружием она могла защититься от правды.

– Я… не отец тебе. Ты не Рунд.

Замешательство, отразившееся на узком лице, причинило Титу боль. Странно, но ее, худого заморыша-полукровку, он всегда считал родной. Может, испытывал вину за содеянное. А может, просто хотел заполнить пустоту в своем сердце.

«Ты продал ее, бессовестная свинья. А теперь хочешь использовать – снова».

– Я… – Язык засох во рту и поначалу едва ворочался, но желание поскорее избавиться от старой тайны придало Титу сил. Он трусливо зажмурился, чтобы не видеть Рунд, не видеть, как она на него смотрит. – Я убил твою мать. Твоего отца я не знал, но он был… человеком.

Лес молчал. Молчала и Рунд. Тит ожидал услышать крик, гневную брань и топот, но нет. Он слышал только треск дерева в огне, свист ветра, заблудившегося в лысых кронах. Молчание длилось так долго – Тит подумал, что Рунд ушла, бросила его на растерзание Митрима. И, собравшись с духом, открыл глаза.

Рунд стояла на том же месте, и даже ветку не выпустила из рук. Коротко остриженные волосы торчали во все стороны, и когда Рунд поворачивала голову набок, то походила на встрепанную птаху. Вороненка, выпавшего из гнезда. Тит так долго носил в себе этот груз и теперь, когда избавился от него, ощутил облегчение.

– Ты пропил последние мозги, – отбросив ветку в сторону, Рунд подошла к нему и опустилась на корточки. – Тебя что, выгнали за пьянство из Горта? И почему так воняешь?

Ловко развернув кокон, в который Тит сам себя замотал, Рунд расстегнула охотничий камзол и с шумом втянула носом гнилостный смрад. Не поморщилась. Тит рассматривал ее лицо – упрямо выдвинутый вперед подбородок, темный глаз и сгусток рубцов, оставленных его раскаленным ножом. Обожженные брови, которые придавали Рунд ошибочно жалостливый вид. Холодные пальцы прикоснулись к его воспаленной коже, и Тит вздрогнул.

– Я убил твою мать, – повторил он, но Рунд продолжала рассматривать рану, оставленную рукой Якоба, и не обращала на его слова никакого внимания. – В ту ночь… Они убили мою жену. Мою настоящую дочь – такую же малютку, какой была и ты. Я нашел тебя в погребе случайно, твоя мать… Служанка в грязной сорочке, я располосовал ей горло от уха до уха. Ее бы все равно казнили. И тебя… Я спас тебя. Я… – Рунд нажала ему на живот, и Тит охнул от боли. В глазах потемнело, и он едва не утратил сознание. – Постой… – просипел Тит и, собравшись с силами, схватил Рунд за запястье. Попытался поймать ее взгляд, но тот все время ускользал. – Я говорю правду. Абнер… Я был его палачом так долго, слишком долго. Его грязными руками. Сердце…

Рунд замерла, а потом встряхнула головой, будто хотела избавиться от услышанного.

– Тебе нужна помощь. Иначе ты умрешь, – голос ее звучал глухо, пусто.

– Думаешь, я боюсь смерти?

Тит всегда представлял себе их встречу. В том, что Рунд вернется, он почему-то никогда не сомневался. Он прокручивал этот момент много раз в своем воображении. Представлял, как она беспощадным ураганом врывается в замок. Плюет ему в лицо. Обливает вином или мочой из ночного горшка. Тит представлял Рунд в ярости и злости. Абнеру она была нужна живой – это правда. Но он слышал и о том, что делают с детьми в тацианских крепостях, и знал, что Рунд не вернется к нему прежней. Однако также Тит знал, сколько сил скрывается в тщедушном теле тощей птахи.

Но Тит ошибался.

Когда Рунд наконец посмотрела прямо ему в лицо, в ее взгляде не было ненависти – только боль. Глухая, тупая, давняя, как застарелая рана. Такой же взгляд у нее был в замковом дворе, когда ее уводили прочь. И она, конечно, ничего не забыла.

Рунд медленно поднялась и отошла от Тита, словно хотела, чтобы он оказался как можно дальше от нее. Ветер шевелил волосы на ее голове, но взгляд прятался в тени, и Тит не мог понять, о чем она думает. Девочка, которую он некогда назвал своей дочерью, выросла. Теперь ей не нужна его защита. А ему, напротив, требовалась ее помощь.

– Знаю, ты сейчас ненавидишь меня. Я заслужил это. Ты хочешь мести, да? Я могу ее предложить. Там, – Тит дернул подбородком в сторону своих ног, – припрятан нож. Покончи со мной.

Но Рунд стояла, и руки ее повисли вдоль тела, точно ослабли. Подол плаща промок и обтрепался, и сапоги Рунд порвались. Наверное, ей было холодно. Однако, казалось, Рунд сможет стоять так вечно – не двигаясь, как немая статуя. Укор для Тита.

И все же Рунд заговорила. Каждое слово она произносила медленно, как будто долго думала и взвешивала, стоит это говорить или нет. Сердце Тита отчаянно забилось в груди.

– Долгими ночами я представляла, как убиваю тебя. Я перебрала все способы, которые мне были известны. Даже спросила у Дацин, этой старой шлюхи, какой яд вызывает большие страдания. Мне хотелось, чтобы перед смертью ты прочувствовал каждый удар, который я получила. Мысль о мести придавала мне сил, когда я голодала и корчилась от жажды в горячем карцере. Знаешь, что это такое? Одной из стен в нем была раскаленная печь. Пара минут – и ты уже готов процарапать выход сквозь кирпич, или откусить себе язык, или выколоть глаза. Что угодно, лишь бы не мучиться.

– Мне очень жаль.

Рунд дернула плечом.

– Кому нужны твоя сраная жалость и твоя гребаная правда? Никому. И мне – меньше, чем другим. Они не вернут ничего и ничего не изменят. Я никогда не была твоей дочерью. Я – твоя отложенная месть.

– Ты можешь меня убить.

– Да, – Рунд вскинула подбородок, – могу.

Над их головами ворон прокаркал что-то на своем языке и, взмахнув крыльями, полетел ввысь, к светлеющему небу.

Рунд приблизилась и наклонилась так резко, что Тит вздрогнул – от испуга? Он ждал этого. Ждал – и все же надеялся, что его в очередной раз пощадят. Однако Рунд послушно стянула с него сапог и вытряхнула из голенища каменку – нож-обманку, который легко было спрятать. Покрутила, нажала там и сям, и лезвие-бритва выскочило, едва не срезав ей кончики пальцев. Холод тут же сковал ногу Тита – обратно надевать на нее сапог Рунд не торопилась. Стояла и рассматривала нож, как будто пыталась разобраться, что с ним делать дальше. А после улыбнулась и, протянув руку, похлопала Тита по плечу – почти дружески.

– Могу. Но не буду. Я хотела, чтобы твоя смерть стала твоим наказанием. Но теперь, когда это твое единственное и самое сильное желание, я его не исполню. Мучайся дальше, Тит Дага. Тацианцы верят, что через страдания мы очищаемся и находим дорогу к истине. Желаю удачи на этом пути. Надеюсь, ты познаешь перед смертью все, на что обрек других.

Сказав это, Рунд спрятала лезвие ножа и засунула его в карман. И после, уже не глядя на Тита, двинулась дальше. Брошенный сапог остался валяться в траве, и костер угасал, унося с собой остатки тепла.

Точно так же Рунд уносила с собой последнюю надежду Тита.

– Что? Ты бросишь меня здесь умирать? Я знаю, как хороша на вкус месть. Я знаю! Рунд! Вернись, помоги мне! За тобой долг. Ты должна была умереть много лет назад, а я спас тебя!

Тит кричал снова и снова. Он с трудом повернул голову и мог видеть, как щуплая фигура растворяется в лесном полумраке. Когда силы его покинули, Тит замолчал и снова лег на меха. Утро грозилось морозом и вьюгой. Снежинки кружились все быстрее и быстрее, унося сознание Тита в круговорот.

Рунд ни разу не обернулась.

лова Тита стреножили Рунд, и она едва переставляла ноги. Лес шумел и насмехался над ней. За каждым стволом ей мерещились тени – множество призраков, поджидавших ее в Митриме. И сейчас они кружили, как стервятники, не решаясь напасть.

Шим, разделанный на алтарном камне, виднелся в просвете между деревьями. Тянул к ней бледные мертвые руки, желая схватить, скрутить, утащить с собой в Изнанку.

Рядом с ним стоял на коленях Бёв – жалкое подобие того парня, которого когда-то знала Рунд. Он мог бы позвать ее по имени, если бы у него не отняли язык. Но Бёв продолжал раскачиваться и завывать, уговаривая не уходить, остаться с ним.

Здесь, в Митриме. Навеки.

Леда, чья жизнь оборвалась напрасно и слишком рано, – девушка появилась рядом с высоким буком и скорбно смотрела на Рунд, которая пыталась убежать от самой себя. Самый тяжелый и самый безнадежный бег. В руках Леда держала ребенка – мальчика-полукровку, обреченного на смерть много месяцев назад. Его бы убили рано или поздно – никто не позволил бы шагать по земле поганой крови.

И все же приговор ему вынесла именно Рунд.

Гонимая тенями и призрачными воспоминаниями, она долго кружила на одном месте. Ей хотелось кричать, но воздух, который Рунд жадно хватала ртом, сжимал горло. Встревоженно каркали вороны, хлюпала вода в прохудившихся сапогах. Рунд потеряла плащ – он, запутавшись в колючках, остался висеть на одном из кустарников. Дорога, которую Рунд проложила для себя, исчезла. И будущее, казавшееся таким счастливым и полным надежд, лопнуло, стерлось, сгорело.

«Ты должна была умереть много лет назад. А я тебя спас».

Слова Тита снова нагнали ее. Теперь они всегда будут с ней, куда бы Рунд ни отправилась. Призраки, обступившие Рунд, тоже услышали их и засмеялись – все разом. Она бросилась прочь, не помня себя от страха. Да, он никуда не делся. Дождался своего часа и теперь пускал яд по венам. Сердце стучало так громко, что, казалось, могло перебудить всех окрестных птиц.

Призраки не отставали и мелькали в полумраке, сводя с ума.

Но больше всего страданий причиняла пустая глазница.

Она пылала, словно все это время выращивала здоровый глаз, который теперь пытался прорваться сквозь шрамы и показать миру настоящее лицо Рунд. Тит ослепил ее, полукровку, чтобы никто не узнал правду. Ловко придумал, но лучше бы покончил с ней тогда, среди крови и дыма. За это Рунд была бы ему благодарна.

Толстый старый бук подставил ей под ноги торчащий из-под земли корень, и Рунд растянулась на листве. Она больно ударилась подбородком, и кровь из прокушенного языка наполнила рот. Рунд хотела подняться, ей даже показалось, что она встала и мчится дальше, оставляя позади Митрим, никому не нужную правду, Тита, умирающего в сердце пущи, – все, что она желала бы никогда не знать. Однако на самом деле Рунд, выбившись из сил, лежала, вдыхая сырой запах влажной земли. И хотела только одного – скорой смерти.

Поздний снег припорошил гнилую прошлогоднюю траву – пушистый, легкий, нежеланный. Лишний. Такой же, как Рунд. Холод вцепился в дрожащее тело, сдавил, и Рунд решила лежать до тех пор, пока не умрет. Пусть вьюга заметет ее, а волки растащат по норам мясо, сорванное с костей. Рунд облизала губы, и земляной привкус осел на языке. Боги молчали, не желая с ней разговаривать.

«Я ваше дитя. Во мне течет ваша дерьмовая кровь. И теперь, когда я об этом знаю, вы впервые заткнули свои паскудные рты».

Боги молчали, но Митрим оживал. Рунд могла поклясться, что слышит тихое дыхание пробуждающейся земли. Журчание Неста, едва различимые шаги зверей, возвращающихся к Горту. Шегеш залечивал свои раны. Рунд хотела бы обладать силой, способной затянуть ее собственные – но они были слишком глубоки. И ни одной магии не под силу с ними справиться.

Рунд думала, что Паучья крепость давно и надежно высушила все ее слезы. Но ошибалась – и вот они снова текли по лицу, теплые, соленые. Свидетели того, что Рунд все еще жива. Тени вернулись и обступили кругом, не зная, как поделить несчастное тело. Несуществующий глаз – тот самый, вороний – запылал, словно в него вонзили горячее лезвие и хорошенько прокрутили. Рунд вцепилась в глазницу руками. Будь у нее больше храбрости, она бы покончила с собой прямо здесь. Зачем тянуть? Ей больше некуда идти. Воронья кровь всегда даст о себе знать.

Якоб заберет сердце и призовет ее, где бы Рунд ни находилась.

Холодные пальцы мертвецов перебирали пряди волос, касались оголенной шеи, ощупывали ступни сквозь сапоги. Тени примеривались, спорили между собой о том, кто из них заберет Рунд и утащит в край вечного сна.

«Да и плевать на вас всех. Я просто хотела быть свободной. Мне не нужно ваше прощение – только покой».

Кто-то захихикал над левым ухом – дыхание мертвого рта обожгло кожу и оставило на ней отпечаток. Очередное клеймо. Захныкал младенец. Зашептал Шим – он уговаривал пойти с ними туда, где Рунд наконец станет свободной. От людей, от всех клятв и обетов.

Там хорошо.

Голоса призраков не пугали – убаюкивали. А может, это Рунд замерзла насмерть и вместо дремы погружалась в царство теней, и боги ждали ее там, распахнув окровавленные бездонные пасти.

– Эй! Ты кто такой?

Рунд нехотя разлепила глаз и увидела прямо перед лицом лошадиные копыта. Они нетерпеливо переступали, приминая палую листву, и лошадь, наклонив голову, ткнула мордой в спину Рунд. Обдала теплым, живым дыханием. Недовольно всхрапнула, зафырчала, но бить копытом или кусать не стала.

– Посмотри-ка, Густав. Что тут за парень? Околел он или как?

Мужские сильные руки подхватили Рунд под мышки и поставили на ноги. Мир кружился, расплывался, как будто уже попрощался с Рунд и не хотел пускать обратно. Сумрак сменился сизым светом – скоро должно было взойти солнце. Рунд тряслась и обхватывала себя руками. Угловатая, коротко остриженная, она и впрямь могла сойти за парня.

– Ты кто такой? – повторил свой вопрос всадник. Он настороженно следил за Рунд и даже ухватился за рукоять меча. Темные волосы, примятые шлемом, спадали на плечи. Золотая рысь ехидно скалила пасть с серебряной брони – королевская гвардия. Проклятая Нандо, как всегда, оказалась права. – Ты из мятежников? Из Веребура?

– Я… – Во рту пересохло, а губы онемели от холода, но медлила Рунд не поэтому. Теперь она сама не знала, кем являлась, и не было вопроса сложнее. Вся ее жизнь превратилась в ложь. Много разных историй, и все оказались масками, прячущими уродство. «Я вальравн. Полукровка, изгнанница. Пленница князя Якоба Наита. Я оракул, призванный говорить с богами. Шегеш просыпается, магия оживает. Неужели вы слепы?» – Я тахери императора Небры. Я… Меня направил в Горт король Абнер. Но разбойники напали на наш отряд. Все погибли, – Рунд сглотнула, – и только я остался жив.

Гвардеец снял шлем – его густые брови недоверчиво хмурились, а глаза цепким взглядом осматривали дрожащую Рунд. Мужчина поморщился, разглядев как следует ее изуродованное лицо. Побитая, несчастная, она и впрямь могла сойти за жертву нападения. Видимо, к такому же выводу пришел и воин.

– Допустим. А чем докажешь?

– Они срезали клеймо с моей спины. Но оставили цифры.

Помедлив, мужчина кивнул.

– Покажи.

Рунд обернулась. Густав, державший ее, достал нож и, поддев край рубашки, ловко разрезал ее до середины спины. Потом повернул Рунд так, чтобы напарник смог увидеть раны, подаренные палачом Якоба. И тацианскую вязь, навеки въевшуюся в кожу.

– Простите. – Когда Рунд снова посмотрела на гвардейца, он уже улыбался ей, смущенно и с некой долей страха. – Простите мне мое сомнение. Времена сейчас неспокойные – приходится запасаться недоверием, чтобы однажды не проснуться за Стеной. Густав, помоги ему. Как тебя зовут?

– Рондо.

Густав снял тяжелый синий плащ и накинул ей на плечи.

– На, согрейся. – На молодом безусом лице воина испуг мешался с плохо скрываемой неприязнью. Надо же, тахери недолюбливали даже в рядах Абнера. Интересно, как к ним на самом деле относился сам король? – Дану, нам пора возвращаться в лагерь. Скоро мы выступаем на Горт.

– Да, верно. – Дану вернул шлем на голову и кивнул Рунд. – Вам нужно знать, что Горт захвачен. Нас предали, и теперь замок перешел на сторону неприятеля. Куда вас доставить?

– Мне…

«Не сопротивляйся. Не сражайся. Не оставайся на месте».

Рунд посмотрела прямо в прорези на шлеме Дану и поплотнее запахнулась в плащ. Нож Тита оттягивал карман брюк.

«Мальчишка ослеп от ненависти и желания все уничтожить, он утопит в крови всех без разбора. Кто-то должен ему помешать».

Что, если искупление можно получить не только добрыми делами?

– Доставьте меня к королю Абнеру. Для него есть важная информация.

Дану не стал спорить. Коротко поклонился и махнул рукой, подзывая Рунд к себе. Его лошадь, огромная, с лоснящейся черной шкурой, безрадостно фыркнула, принимая на свою спину второго всадника. Но у нее, как и у Рунд, не было выбора.

Тени залегли во впалых щеках короля. Изможденное лицо Абнера вытянулось, черты заострились, а кожа пожелтела и напоминала ветхий пергамент, способный рассыпаться от малейшего прикосновения. Только волосы, темные и вьющиеся, и ясные светлые глаза остались на память от того Абнера, которого впервые увидела Рунд. Красота его увяла – время вцепилось в хлипкое тело и истерзало так, что теперь король походил на доходящего старика. Когда они вошли в шатер, Абнер лежал в полузабытьи. Его руки поверх мехов были забинтованы и нервно дергались, будто Абнер видел дурные сны. В десятке жаровен горел огонь и, несмотря на утренний холод, здесь, в шатре, было тепло – даже душно.

Ни Дану, ни Густав даже не проверили одежду Рунд – тахери считались верными не только своему слову, но и тому, кому служили. Не было среди них ни одного отступника – до сих пор, разумеется. Густав оставил ей свой плащ – то ли из великодушия, то ли из брезгливости. Рунд склонялась в пользу последнего.

Абнер, разбуженный их появлением, с трудом приподнялся и сел на подушках. Смотрел он на них удивленно, как будто вовсе позабыл, где и зачем находится. По-детски неуклюже протер глаза и оглядел каждого по очереди. Взгляд его вначале скользнул по Рунд и двинулся дальше, но тут же вернулся – и уже не отпускал.

«Узнал».

– Ваше величество, извините за беспокойство. Мы нашли этого парня, тахери, в Митриме. Он говорит, что направлялся в Горт по вашему поручению. На его отряд напали веребурцы, ограбили, сам он чудом остался жив. Просил доставить его сюда, прямо к вам. Вы знаете этого человека по имени Рондо, ваше величество?

Абнер осоловело глядел на Рунд и молчал. Голова у нее кружилась от волнения, и сердце стучало быстро-быстро. Совершенно неуверенная в своей дурацкой затее, Рунд ожидала, что Абнер вот-вот ее обличит, назовет настоящее имя, заставит заковать в кандалы, отправит на допрос. Или, может быть, сразу повесит – и дело с концом. По лицу Абнера можно было понять только одно – он очень болен и умирает.

– Сейчас час петуха? – внезапно спросил Абнер.

– Рассвет, ваше величество, – немного удивленно ответил Густав. – Так вы…

– Да, – оборвал его Абнер и тепло, по-отечески улыбнулся Рунд. Почему-то взгляд его при этом сделался странным, словно Абнер встретил не дочь Тита, а старого доброго друга, по которому успел соскучиться. – Я знаю этого парня и давно его жду. Так давно, что вы и представить себе не можете. Ступайте.

Дану низко поклонился и пошел прочь. Густав, покосившись на Рунд, помедлил, потоптался немного, но в конце концов последовал за напарником. Дождавшись, пока полог опустится за их спинами, Абнер вздохнул с облегчением и опустился на простыни. Рунд успела заметить, что они перепачканы гноем и кровью.

Абнер действительно умирал.

– Если тебе не составит труда, пожалуйста, налей мне воды. Эти недоумки приходят один за другим всю ночь, и хоть бы кто спросил, не хочет ли король есть, пить или справить нужду. Сегодня, к слову, я особенно популярен.

Голос Абнера, мягкий и вкрадчивый, совершенно сбил Рунд с толку. Словно во сне, она неторопливо подошла к столику, взяла кувшин и наполнила медный кубок. Повернулась к кровати и замерла, не решаясь подойти ближе. Абнер, заметив ее промедление, коротко и сипло хохотнул.

– Ну что ты, думаешь, будто я, калека, опасен для тебя? Увы, но теперь меня боится только Мейдж, поскольку то количество дерьма, которое он вытаскивает из моего тела, способно напугать кого угодно. Я и сам, признаться, иногда теряю сознание. Проклятие – это тяжкая ноша, Рунд Дага.

Абнер не смог взять кубок в руки, и ей пришлось наклониться и напоить короля самой. Он глотал воду жадно, зубы его дробно стучали о края кубка. Рунд вспомнила, как точно так же ее, распятую в клети, кто-то поил, пока она медленно, но верно умирала. Закончив с питьем, король осторожно устроил голову на мятых подушках и прикрыл глаза.

– Тит мертв, – не спрашивал – утверждал.

Рунд пожала плечами и поставила кубок на место. Ноги ее отогрелись, и тело, соскучившееся по теплу, разомлело. Рунд казалось, что она двигается во сне – настолько все казалось нереальным, выдуманным. Полуживой Абнер, теперь такой же калека, как и она сама. Смерть, духота, нож, прячущийся в кармане. Зачем она с ним разговаривает? Нужно сделать дело – и чем быстрее, тем лучше. Якоб уже наверняка близко.

Так почему же она, утопившая невинного младенца в грязной бадье, сейчас медлит, не в силах вынести приговор предателю, изменнику и убийце?

«Может быть, – прошептали ей боги, – потому что вы с ним похожи».

– Когда я видела его в последний раз, он подыхал в Митриме от смертельных ран. Вы меня запомнили?

Глаза Абнера, ровного серого цвета, снова печально поглядели на Рунд.

– В мире не так уж много одноглазых девушек-тахери, которые могут волком смотреть на своего короля.

– Шансы лишиться глаза в Тацианской империи намного выше, чем может себе представить его величество.

Абнер засмеялся. Но очень быстро смех его перешел в натужный кашель, отчего по щетинистому подбородку потекла кровь вперемешку со слюной. Утершись рукой, Абнер скривился.

– Я не буду умолять тебя простить меня. Тому, что я делал, прощения быть не может. Но так было нужно. А твой отец… Любил тебя. Он не хотел отдавать тебя мне. У него не было выбора.

– У всех есть выбор. – Рунд сказала это не настолько резко, как планировала, и замолчала, озадаченная своей мягкостью. Но после злорадно добавила: – И Тит мне не отец. Тут вы ошибаетесь.

К удивлению Рунд, Абнер захихикал, словно маленькая девочка, которой удалось одурачить глупого взрослого.

– Я знаю.

– Что? – Рунд нависла над Абнером, как будто примеривалась, как лучше его ударить. – Вы все это время знали, что я… кто я?

– Ну нет. – Абнер, нисколько не испугавшись, остался спокойно лежать и даже не дернулся в сторону. Вокруг его глаз залегли тени – предвестники скорой кончины. – Я понял только сегодня, когда ты зашла сюда в сопровождении моих прекрасных гвардейцев. Причудливо переплелись наши судьбы, не так ли, Рунд? Я ведь сам приехал сюда. Сам – и я ждал тебя как никого прежде. Хотя нет, вру, – король наморщил лоб, – свою дочь – все-таки немного больше. Надеюсь, ты не в обиде.

Растерявшись, Рунд замолчала. Она воображала их встречу по-другому и даже не особо надеялась на успех своего плана. Абнер должен был поступить так, как поступал всегда, – жестоко, беспощадно. Он не мог вот так просто довериться ей, не мог… Рунд даже обернулась, ожидая увидеть за своей спиной толпу гвардейцев с мечами наготове. Но там никого не было.

Абнер наблюдал за ней с любопытством и сочувствием, от которого неприятно засосало под ложечкой. Нож-обманка, который Рунд сжимала в кармане, сделался скользким из-за вспотевшей от волнения руки. Такого короля – жалкого, поверженного, несчастного – Рунд бояться не могла. Но это полбеды.

Не могла Рунд его и ненавидеть.

– Видишь ли, милая птичка, я натворил слишком много ужасных дел. Я не раскаиваюсь, ты не подумай, – короткая улыбка мелькнула на королевских губах и тут же исчезла. – Смерть моего отца была необходимостью. Дуралей втянул бы нас в войну длиной в несколько десятилетий. Тщеславие погубило его. Беда в том, что я считал, будто, принеся жертву, смогу кого-то спасти. Стать лучше! Я так долго обвинял старого пьяницу в гордыне, что не заметил, как сам заразился ею. Черная кровь не может принадлежать людям – и теперь ты знаешь, что происходит с теми, кто думает иначе. Но, – Абнер повернул голову, однако сквозь плотную ткань шатра ничего не было видно, – вероятно, вот-вот взойдет солнце. Нам стоит поторопиться. Знаешь, что старый пердун Дамадар предал вас? Повесьте его на ближайшем дереве за лживый язык. – Абнер скривился, как будто само упоминание о короле Веребура причиняло боль. – А Якоб… Не отдавай ему мое сердце.

Рунд молчала. Дамадар заботил ее меньше других, а в преданность людей Рунд давно не верила. Их слова всегда звучали по-разному, но значили одинаково мало. Нож скользил в кармане, и у Рунд не получалось заставить себя его достать. Много раз она представляла, как убивает Тита. Как разрезает ему горло – от уха до уха – и оставляет истекать кровью на одной из темных лестниц Горта.

Представляла Рунд и месть королю: как вспарывает его нутро, выкалывает глаза, отрезает руки, которыми Абнер передавал сотни, тысячи детей тацианцам. Она видела это так ясно, словно все уже произошло. И кровь Абнера, липкая и горячая, стекала по ее ладоням.

Однако в Митриме, глядя на умирающего Тита, и сейчас, при виде едва живого короля, Рунд ощутила… Жалость. Горик был прав: доброе сердце. Оно мешало сделать то, что следовало, – убить призрака, обитающего в мыслях, оказалось гораздо проще, чем живого человека.

Абнер, видя ее терзания, понимающе кивнул и откинул с себя меха. Тощее тело короля было затянуто в парадный камзол, и рысь настороженно следила за Рунд с узкой груди. Пальцы обхватили нож и, зажмурившись, Рунд вытащила его. Абнер с интересом взглянул на оружие и хмыкнул.

– Клинок вальравнов. Что ж, по крайней мере, это будет символично. – Встретившись с Рунд взглядом, Абнер подмигнул ей и ободряюще улыбнулся. – Если тебя не затруднит, я бы сначала хотел умереть.

Снаружи кто-то закричал, и истошному воплю вторил лязг мечей. Заржали лошади, кто-то пронесся мимо шатра, запел рог, зазвонили далекие колокола. Эти звуки вырвали Рунд из дурмана, из полузабытья. Сытые боги снова зашептали что-то бессвязное, и Рунд поднялась с колен. Перепачканные липкие ладони мелко дрожали, и нож, напоенный чужой кровью, упал на землю. Абнер лежал на спине, умиротворенно глядя куда-то вверх и вцепившись околевшими руками в алые простыни и окровавленные меха. Разрезанное горло превратилось во второй рот. Развороченная грудь раззявилась черным провалом, в котором когда-то билось живое сердце. Пустота. Рунд попятилась, силясь одолеть приступ тошноты, удержать то, что с трудом в себя затолкала. Шатер закачался из стороны в сторону, замелькали огни.

Ее бил озноб. Она тряслась от страха и отвращения, и мысли – ее собственные и чужие – путались, теснились в голове. Где-то там далеко, за горным перевалом, черное дерево торжествующе воздело вверх ветви-руки и восторженно зашумело на ветру.

«Будь с нами».

Голоса обгоняли один другого, шумели, как морской прибой в видениях Рунд, шипели, злорадствовали. Казалось, сама земля задрожала, выпуская наружу тех, кто так долго томился в плену.

Шегеш пробуждался от долгого сна.

Они хватали Рунд за руки сотней призрачных пальцев, лизали кожу невидимыми языками, плясали вокруг – духи, тени. Боги. Кланялись и щипались, пробовали ее плоть на вкус. Кто-то из них запел на странном трескучем языке, и Рунд почудилось, что в лицо ей дышит сама смерть. Та, некогда выпустившая Рунд из своей цепкой жадной хватки, пришла сюда вслед за богами. Чтобы поклониться? Темная тень дрожала, то исчезая, то появляясь, и сила, которую давала черная кровь, сдавила легкие.

«Повелители смерти. Дети природы. Странники».

Столько имен – и ни одно из них Рунд не подходило. Она вдохнула поглубже, и Шегеш вздохнул вместе с ней.

«Пойдем со мной».

Одна из теней протянула ей призрачную ладонь – и Рунд испуганно отшатнулась. Руки ее, слепо шарившие за спиной, ухватились за обожженный металл. Коротко вскрикнув, Рунд выпустила жаровню, и та упала на ковер, рассыпав янтарные угли. Пламя радостно поползло по короткому ворсу, подбираясь к телу Абнера. Теней стало больше – и все они теснили Рунд к стене шатра, не позволяя обойти или убежать.

«Мы так долго тебя ждали. Мы должны отомстить».

Разрушительная сила, та, что была у Рунд с рождения, но прежде спала, теперь подняла безобразную голову. Смерть ликовала – здесь для нее был уготован новый дивный пир. Урожай обещал быть щедрым. Лошади снаружи хрипели, люди кричали что-то неразборчивое, но среди прочих слов Рунд услышала, как кто-то упоминает короля Абнера.

Вот только он уже ничем не мог им помочь.

Рунд сжала зубы и двинулась сквозь клубящиеся тени. Отсыревший ковер чадил, и в дыму было трудно найти оброненный нож. Пальцы обжигал жар, глаз слезился, и Рунд уже хотела бросить все, как вдруг рукоять наконец отыскалась, удобно и покорно легла в руку. Боги продолжали уговаривать ее, теснились внутри головы: угрожали, обещали награду, пытались свести с ума мелькающими ужасными картинами.

– Уйдите прочь! – закричала Рунд, но боги только посмеялись над ее нелепыми словами.

Ткань трещала, повинуясь черной стали, и в лицо Рунд наконец дохнул свежий утренний воздух.

Лагерь превратился в месиво из лошадей, человеческих тел и стягов. Над сражающимися вздымала лапы мегрийская рысь, переплетаясь с алым императорским знаменем. Рунд отыскала черный вороний стяг – серебряная птица развернула крылья впервые за семнадцать долгих лет и обещала суровое наказание своим врагам. Топор в окружении дубовых листьев – символ Веребура – говорил о том, что Дамадар тоже не остался в стороне.

Но были здесь и другие.

По черному полю неслась алая калахатская лошадь со вздыбленной гривой. Три женских лица – слепое, глухое и немое – надменно кривились над орущей толпой.

«Они пришли, – изумилась Рунд. – Но на чью сторону встали?»

Будто отвечая на ее вопрос, в волосы Рунд вцепилась сильная рука. Кулак мазнул по лицу – удар повалил Рунд на землю, и нога в тяжелом сапоге опустилась ей на живот. Не вздохнуть и не пошевелиться. Синий стяг развевался за спиной Густава, а на Рунд безжалостно глядел наконечник стрелы с золотистым оперением. Почему-то она показалась Рунд невероятно красивой.

– Ты, мерзавец, убил короля?

Густав убрал ногу, и Рунд попыталась отползти обратно к шатру. Тетива коротко цвиркнула, и боль клюнула совсем рядом с сердцем, открывая врата для смерти. Густав тут же достал вторую стрелу. Однако стоило ему прицелиться, как пробегающий мимо воин в зеленом плаще рубанул королевского гвардейца топором. Густав открыл рот – то ли желая что-то сказать, то ли удивляясь подлому удару в спину. И растянулся на траве рядом с Рунд.

Грудь горела, как будто от стрелы расползался жар. Нащупав древко, Рунд сжала его, но вынимать не решилась. Мимо нее пробегали десятки ног, гневно стучали копыта, и воздух наполнялся запахом свежей крови – ничего в этом мире не менялось.

И даже при смерти Рунд по-прежнему оставалась одна.

Только боги никуда не делись – спокойно стояли рядом, и солнечный свет проходил сквозь тени. Одна из них наклонилась и обхватила голову Рунд ледяными руками. Лицо, текучее, словно дым, каждый раз принимало новый облик.

Тит, Бёв, Кация, Шим, Леда и безымянное дитя. Вороны, повешенные в глухой, забытой всеми деревне.

Абнер.

«Нет. Смотри».

Руки приподняли ее голову, и Рунд увидела небо и гаснущие звезды. Долгожданный рассвет растекся по облакам, омывая их кровью и золотом. Рунд лежала на земле и слышала, как текут подземные воды. Как проклевываются стебли молодой травы. Весна, не желавшая приходить в мертвый край, робко ступила на проклятую землю. Теперь здесь повсюду снова распустятся цветы, вырастут новые деревья, запоют птицы, воздух наполнится весельем и смехом.

Рунд не было места в этой половине мира.

Гомон людей и звуки сражения отдалились, уступив место тихим шагам давних мертвецов. Они обступили ее – молчаливые призраки, коронованные тени, простолюдины. Все, кого она видела, все, кого желала бы увидеть. Рунд даже отыскала среди них мать, которой никогда не знала, – она, простоволосая и босая, держалась за разрезанное горло, и кровь текла и текла по ее грязно-белой сорочке.

«Мама».

Тьма, сотканная из вороньих крыльев, затопила ее сознание, и Рунд тонула в шелесте перьев, вслушивалась в громкое радостное карканье. Они были счастливы видеть ее. Они скучали.

Внезапно, разрывая убаюкивающий птичий клекот, зазвучала песня Нандо – старая ведьма пела ее для Рунд в пещере, и не было на свете песни прекраснее. Старые слова давно забытого языка ухватились за Рунд, потянули вперед, прочь из края теней.

«Еще не время», – говорил ей тот, чей голос, выводя ноту за нотой, избавлял ее от боли.

Рунд снова открыла глаз. Клубился дым, пряча тонкие облака. Тени мертвецов по-прежнему были рядом – пришли вслед за ней из Изнанки, из края мертвых, и теперь стояли полукругом, наблюдая за ее смертью. Лица дрожали, как будто собирались вот-вот исчезнуть.

Все, кроме одного.

Эта тень казалась выше и плотнее остальных. Округлые совиные глаза, не мигая, глядели на нее, и ветер играючи трепал длинные черные пряди. Рунд пошевелила рукой и указала себе на грудь, а потом ткнула в его сторону. Он не двигался, точно врос в землю. Понял или нет? Наконец наклонился – пахнуло сырой землей и требухой. Зелень в его глазах лихорадочно блестела. Боль – острая, резкая – пронзила грудину, и Рунд закричала.

А потом улыбнулась: впервые за долгое время она ощутила облегчение, словно невидимые руки сняли с нее непомерную ношу. Рунд думала, что в этом мире все устроено сложно, и сойти с пути, намеченного богами, нелегко.

Но она была глупа, и песня Нандо, звучавшая в воздухе, твердила ей об этом.

Чтобы стать свободной, нужно родиться заново. Чтобы родиться заново, нужно умереть.

Узкие губы то смыкались, то размыкались, и Рунд прикрыла глаз, вслушиваясь в удивительную мелодию.

Завет звучал тихо и нежно, словно колыбельная.