— Вот продам старую квартиру, скоро стану на ноги, мы с тобой поженимся и уедем куда-нибудь на северный полюс, — любимый баритон лучисто ласкает слух, сбиваясь в красочную смесь восторга, трепета и возбуждения.

Я улыбаюсь.

— Это ты мне так предложение делаешь? А где же кольцо, цветы, романтический ужин на крыше? — поднявшись на локоть, я опираюсь ладонью в сильную грудь и озорно кошусь на Кейна.

В темно-синих, как водные глубины морей, глазах штурмует горячая преданность и обещание. Так смотрят рыцари, готовые луну с неба достать. Нет, не луну. Разбиться в лепешку готовы.

Как будто без этого я перестану его любить!

— Будет тебе кольцо. Самое дорогое, — с придыханием произносит. — И платье красивое, какое сама захочешь. Только разгребу весь этот бардак и весь мир брошу к твоим ногам.

Я неодобрительно расшатываю головой, улыбка сама по себе растягивается по лицу.

— Ну какой же ты дурачок, Кейн, — бью кулаком обтянутую белой майкой в ​​меру мускулистую грудь. Кейн перехватывает его, пряча в своем, и я обмякаю, добровольно утопая в вихре глубокого моря. — Ты же знаешь, деньги для меня ничего не значат. Я просто хочу тебя, а с деньгами или без, мне все равно.

Мой собственный голос оседает на кончиках губ низким, хрипловатым эхом. Это куда больше, чем слова, — я не хочу, чтобы в его глазах деньги выглядели важнее, чем есть на самом деле.

Шершавая ладонь Кейна зарывается в золотисто-каштановые кудри и притягивает для поцелуя. Мои веки замыкаются и трепещут, а душа сразу же вальсирует, одетая в белоснежную любовь. Его губы как ласковый шелк, они разнеживают, ласкают и лелеят. Они любят и берегут.

Когда я осторожно раскрываю глаза, Кейн бережно укладывает меня на свою грудь. Мне хочется остановить время, исчезнуть из реальности и остаться в нашей с ним. Я до последней секунды оттягиваю неизбежное расставание.

— Кейн, мне домой надо, — неохотно нарушаю нашу гармонию. — Мама будет ругаться, уже почти десять. Я сказала, что буду делать домашнее задание у Элайны, не хочу подрывать ее доверие.

Кроткие кончики пальцев, ласкающие мой затылок, останавливаются и застывают. Кейн всегда так поступает, когда думает. Его взгляд мгновенно становится далеким и отчужденным, он заслоняется от меня, словно пациент толстой ширмой в кабинете врача. В конце концов Кейн кивает и поднимается со старой решетчатой ​​кровати с жестким матрасом.

— Подожди, я сейчас только бейсболку возьму, чтоб не светиться.

— Кейн, — перехватываю его руку. Он застывает в замешательстве. — Не надо меня провожать. Я лучше сама… Мне ведь всего два квартала. Ты же знаешь, это безопасно, здесь даже бомжи не водятся.

Преувеличенно улыбаюсь, боюсь выдать волнение. Кейн хмурит ровные каштановые брови. Смотрит. Знает же, что будет очень плохо, если нас засекут вместе. А мне домой идти правда безопасно.

— Напиши мне, когда будешь дома, — немного сконфуженно провожает меня у двери.

— Хорошо, — на прощание целую его в щеку и заставляю себя идти.

— Ким, — горячие подушечки пальцев неожиданно захватывают мое запястье. Я оборачиваюсь и взволнованно облизываю губы, потому что вижу на дне ласковых глаз поднимающиеся бурные волны. — Ты же знаешь, так всегда не будет. Я скоро выбьюсь из этого дерьма и заберу тебя к себе. Мне плевать на одобрение твоих родителей, если нужно, я украду тебя и увезу.

Я с минуту смотрю на него. Думаю. Осознаю. Пока смех беззаботным звоночком не выкатывается из моей груди. Ну надо же!

— Украдешь? — нежно мурлычу, глядя из-под опущенных ресниц в благородные черты лица. — Кейн, что за глупости ты говоришь?

— Мы можем сбежать от них, — он и не думает смеяться. — От целого мира. Вдвоем. Только ты и я.

Пронзительный взгляд решительно раскачивается, как море перед штормом. Углы моих губ медленно опускаются и невольно нежная кожа щек загорается горячим румянцем. Не шутит же. Запястье печет там, где он сжимает его, и обвязанная цепями душа рвется навстречу, как дикий зверь из клетки.

Я так люблю его! Больше всего на свете…

— Скоро я поговорю с мамой, она должна меня понять, — слышу свой заглушенный, словно собственного двойника голос. — Рано или поздно я должна ей рассказать о нас.

Четко очерченные губы, которые всегда так сладко целуют меня, сейчас сардонически растягиваются. В глазах Кейна злой глум, на дне которого тихая обреченность. Он хорошо знает отношение к этому моих родителей.

Теплая ладонь разжимается и я мгновенно ощущаю дыхание холода. Хочу дотянуться назад, прижать ее к щеке, поцеловать каждый натруженный палец, но не смею.

— Пока, Кейн, — прощаюсь задушенным голосом. Я так хочу, чтобы он остановил меня, чтобы сгреб в объятия и никогда, никогда не отпускал. Как мне теперь дожить до следующей встречи?

Я не с первого раза попадаю ключом в замочную скважину, поскольку упавшие на улицу сумерки размывают зрение.

Дверь, как назло, громко скрипит. Я открываю их и бесшумно захожу в эркер, тихо выдыхаю и расслабляюсь, потому что домом царит непроглядная тьма.

По лицу бесконтрольно плывет улыбка, потому что я все еще вижу перед собой лицо Кейна. И даже если бы меня застукали и устроили скандал за позднее возвращение, я все равно буду ждать нашей следующей встречи. Но тут в гостиной эпически загорается свет и я вздрагиваю, поймав глазами изящную женскую фигурку.

Мама, как строгий смотритель, сидит на диване телесной обшивки, в затянутом на талии вечернем бежевом халате. Ее дневная укладка немного взъерошилась и тоненькие пряди выбиваются из ореола головы, губы плотно сжаты в тоненькие полоски. Желтый круг абажура освещает ее руку рядом с выключателем, нашу семейную фоторамку, сделанную два года назад, и отодвинутый на угол органайзер.

— Мама, — облегченно выпускаю из живота воздух. В самом деле же испугалась.

— Почему ты так поздно, Кимберли? — спрашивает мама.

Я стягиваю с плеча ремень сумки-почтальона и бросаю на пол, не уделяя внимания тону ее голоса. Опускаюсь, чтобы развязать шнуровки криперов и заодно объясняю:

— Мы с Элайной долго не могли решить задачу по геометрии. Она ведь с двумя звездочками, это уровень для первого курса колледжа. Понятия не имею, зачем ее поставили в школьную программу, но мы все решили и честное слово даже ни разу не подсмотрели в ГДЗ, — спокойно заканчиваю, складывая белые кроссовки рядом с мамиными бирюзовыми лодочками, замыкающими идеально ровный обувной ряд всего семейства.

Подхватываю ремешок на плечо и ставлю ногу в направлении вперед, но застываю, потому что не сразу понимаю, что вижу.

Мама расправляется во весь свой не больше моего роста и в ее руке волшебным образом вырастает размером с ладонь ручная открытка в виде красного сердца.

— Что это? — ее тон ледеет, как выброшенная в сорокаградусный мороз вода.

А у меня наоборот создается ощущение, словно кто-то одним выдохом раздул костер жаркого пламени внутри, прожигающий внутренности, потому что она держит открытку, которую мне подарил Кейн. Его самый первый подарок.

Наверное, я должна сейчас до конца догореть, захлебнуться в панике и ужасе, но чувство несправедливой обиды неожиданно берет верх.

— Зачем ты рылась в моей комнате, мама?

— Я спрашиваю, это от него? — Голос становится еще безжалостнее, он подавляет, и я сдаюсь:

— Да.

Мать разрывает пополам открытку, а будто сердце.

Я вскрикиваю, как от удара.

— Мама!

— К тебе Стэн заходил, — говорит обманчиво спокойно, с надрывом. — принес цветы, хотел пригласить тебя в кино. Он ждал тебя два часа, а я сказала, что ты задерживаешься у подруги.

— Ох… — застенчиво отвожу глаза. С ощущением взволнованного румянца, пробегающего щеками, начинаю поспешно оправдываться, наблюдая, как свет загорается теперь уже на кухне. — Мне жаль. Мы с Элайной не думали, что будем так долго возиться с домашним заданием. Но, мама, нам еще несколько таких задач, и с такими успехами мы скоро вообще не будем спать!

Мама останавливается за островком и упирается в него выпрямленными руками. Серые глаза даже не моргнули.

— Зачем ты мне врешь, Кимберли?

— Я не вру…

— Я звонила ее матери, они уже два дня как улетели на Аляску.

Мое сердце тревожно екает.

— Мама… Я все объясню…

Но она даже слушать не хочет.

— Ты была сним? — заводится с полуоборота, жестко вычитывая меня словно нерадивого ребенка. — Сколько это уже продолжается, Ким? Сколько ты скрываешь это от нас с отцом? Ты же мне говорила, что этого больше не повторится. Что он сделал с тобой? Вынудил? Угрожал? Соблазнил и обесчестил тебя?

— Мама! — сконфуженно восклицаю, чувствуя стыд и одновременно злость. Мне даже становится все равно, что я позволила себе повысить голос на родительницу. — Не говори так о нем! Кэйн ничего мне не сделал! Он уважает меня и пока даже пальцем не прикоснулся!

Ее лицо становится белым, как мел.

— Что значитпока? — в голосе матери дребезжит угроза, но я не чувствую страха. Именно поэтому, скинув подбородок, уверенно озвучиваю, глядя ей в глаза:

— Сегодня он сделал мне предложение, и я согласилась. Скоро я окончу школу, и как только мне исполнится восемнадцать, я выйду за него замуж, — тут я намеренно останавливаюсь, колеблясь, потому что знаю, что мое признание добьет ее. И все-таки произношу:

— Я люблю его, мама.

Губы матери белеют, словно ее точно схватил инфаркт. Ладонь жестко хлопает по столу, заставляя вздрогнуть.

— В комнату. Живо, — приказывает тоном, что на волоске от срыва. — Больше никаких посиделок с подружками. Ты под домашним арестом. Генри будет отвозить тебя и забирать из школы по расписанию. И чтобы я больше не слышала от тебя об этом нищеброде, — в полуразвороте высовывает из-под островка корзину, одним взмахом сметая разорванный подарок в мусор.

— Но мама!

— Завтра ты идешь со Стэном в кино. И это не обсуждается.

Глаза наливаются слезами и силуэт мамы размывается передо мной. Я всхлипываю от незаслуженной боли.

— Зачем ты так, мама? Чем лучше Стэн? Тем, что у него есть деньги? Мажорный сын богатых адвокатов, который тратит их куда попало?? Да он даже не заработал их сам и не понятия не имеет, как это делать!

Лицо матери даже не вздрагивает.

— Не испытывай мое терпение, Кимберли. Иди в свою комнату и ложись спать, пока я не позвала отца.

Отца… Конечно, отца. Я закусываю губу, бросая на нее взгляд, полный разочарования, обиды и непонимания. Как мы дошли до этого, мама? Ведь когда-то у нас все было совсем по-другому…

— Не в деньгах счастья, мама, — мой голос гаснет и в нем больше нет искры. — Жаль, что ты этого не понимаешь.

Я разворачиваюсь и быстро дубаю ногами по лестнице коричневого дуба на второй этаж, игнорируя падающие со щек бессильные слезы.

Захлопываю за собой дверь комнаты и подхватываю белого зайца, валяющегося на пышном персиковом коврике. Пушистый зверек ласкает кожу пальцев, сейчас это единственная вещь, способная меня хоть на каплю успокоить. Его подарил мне Кейн, но мама думает, что Элайна.

Впиваюсь пальцами в зайца и с досадой смотрю на в перекос выдвинутые ящики белой элегантной тумбочки, стоящей рядом с кроватью. Мама не упустила ни одной. Все вещи вывалены, тетради разбросаны по кровати, и мой тайник, в котором я хранила подарки Кейна, конечно же, пуст.

Я начинаю яростно рыскать за телефоном и, достав со дна сумки, швыряю ее на пол. Плюхаюсь бедрами на кровать, обтираю мокрые щеки и пишу Кейну.

Нас разоблачили.

Что? Как?

Мама обнаружила твои подарки в моей комнате.

Кейн молчит, и я начинаю паниковать. На глазах снова появляется тонкая ширма слез, и я не сразу замечаю, что он присылает ответ.

Я смотрю на его заботливое"Ты в порядке?" и чуть не вою вслух от волчьего отчаяния. Провожу ладонью по щеке и подвергаюсь эмоциям, отчаянно тыкая по кнопкам.

Я хочу к тебе, Кейн.

Не сдерживаюсь и отправляю, потому что это единственное, чего я хочу сейчас, так сильно, что возводит под ребрами. Притаив дыхание, я слежу за движением карандашика и немного успокаиваюсь, потому что он сразу же начинает печатать.

Завтра у меня перерыв на строительстве, ребята после обеда уедут ненадолго. Сможешь вырваться на полчаса?

Если бы!

Не выйдет. Мама поставила меня под домашний арест. Школа-дом, дом-школа.

Прочитано. Не отвечает.

А что тут еще сказать….

Кейн?

Да?

Скажи мне, что любишь меня.

Под округлой аватаркой с нашей общей фотографией всплывает карандашик с пометкой «пишет…». Исчезает на два мгновения, возвращая надпись «онлайн» и снова двигается. Так происходит несколько раз. Я извожу зубами все губы в ожидании.

Наконец на телефон приходит ответ.

Я люблю тебя, Ким, и тебе не надо просить меня говорить об этом, потому что я готов повторять тебе еще тысячи раз. Потерпи еще немного, скоро все изменится, обещаютебе.

Все будет хорошо, Кимберли.

Я представляю этот невообразимо мелодичный голос, говорящий мне эти слова, и успокаиваюсь. Улыбаюсь и даже уже ничуть не сержусь на мать. Он сказал потерпеть… Значит, я потерплю. Я сильная и справлюсь со всем.

Затхлый воздух, переполненные коридоры, громкие дубоны ботинок, беспорядок и крик учителя, бессмысленно утопающего в вересках и лошадином гоготе.

Перемена… Что еще говорить. Ничего нового.

Какой-то семиклассник толкает меня в плечо, и моя сумка падает об пол так, что из нее разлетаются во все стороны тетради. Я смущаюсь, но нахожусь в слишком приподнятом настроении, чтобы кто-то его сегодня испортил. Провожаю взглядом несчастного и тихонько смеюсь в ладонь, когда вижу, что карма его догнала в виде подножки старшеклассника, приложившей его лбом к стене.

Громкие ругательства, плач, улюлюканье и хаотическая беготня в соревновании за первые места перед унизительным зрелищем внушает мне мысль о диком стаде слонов. Вокруг собирается толпа, расталкивающаяся сморщенными руками учительницы с крючковым носом и пучком на седой голове, прозванной за глаза старой каргой.

Следующие секунды превращаются в пронзительные чтения нотаций и угроз отправить обоих к директору. Мне ее даже становится немного жаль, потому что всем просто плевать на чванливые сентенции «старой карги».

Я отключаюсь от этого дикого беспредела, спешно собираю свои вещи в сумку и выхожу из школы. Пестрота солнечных бликов проглядывает сквозь прорезь темных облаков и я довольно жмурюсь, чувствую тепло, тянущуеся вдоль лица, но тут проход мне загораживает узкая, обтянутая серой рубашкой поло грудь, ограждая меня от света беззвучной тенью. Прищурившись, я перевожу взгляд со сверкающих капельками влаги розовых пионов, насмешливо косящихся на меня, и встречаю до костей пронзительный взгляд.

Вот только этого не хватало…

— Чего ты хочешь, Стэн? — немного резко спрашиваю.

Парень тут же мило улыбается, и я чувствую шпильку вины из-за своей грубости.

— Я заезжал к тебе вчера, — немного скомканно говорит он и прочищает горло в кулак, после чего выструнивается и говорит звонче. — Твоя мама сказала, что вы с Элайной решаете примеры к поступлению. Я хотел дождаться тебя, но отец позвонил и дал мне поручение, так что я не мог его подвести. Надеюсь, твоя мама не подумает обо мне плохо.

Я чуть ли не выдаю себя неуместным фырканьем. Мама буквально на него молится, куда плохо? Стэн милый пай-мальчик, сам водит и даже имеет свою скромную серебристую Теслу — подарок родителей к недавнему восемнадцатилетию. Сын уважаемых людей, что тут скажешь. Но не впечатляет. Кейну двадцать один, и хоть у него этого всего нет, но я ни за что не променяю его на идеального в глазах родителей Стена, сейчас продолжающего бессмысленно передо мной оправдываться, рассказывая о своей кузине, которую пришлось срочно забирать с поезда. Я задираю глаза вверх, ожидая, когда он наконец догадается перейти к делу.

— …В общем, вот. Это тебе, — закончив свой скучный монолог, протягивает мне букет густых бутонов и перевязанную белым бантом коробку в виде сердца.

Я сморщиваю нос, чувствуя, как только усиливается неприятное пощипывание в обонятельных рецепторах.

— Я не люблю пионы. У меня на них аллергия.

Стэн неловко смотрит на цветы и мнется с ноги на ногу, и в итоге решает выбросить их вместе с конфетами в уличную урну. Я же успеваю за это время развернуться и с волнением ускориться к блестящей черной Шевроле, потому что боюсь не успеть.

Староватый верный Генри сидит за рулем с таким невозмутимым видом, что и в голову не придет разоблачить его в явном подглядывании. Но ведь я знаю, что он непременно доложит обо всем родителям, и даже в такой ситуации он сохраняет чувство собственного достоинства и выглядит человеком, в котором нельзя усомниться.

— Ким, Кимберли, постой.

Стэн хватает меня за руку и мне приходится остановиться. Я сокрушенно вздыхаю.

— Ну что еще?

Честное слово, две минуты общения с ним вымотали меня больше, чем полдня уроков.

Глаза теплого чайного оттенка тихо вспыхивают и на щеках с миниатюрными ямочками проглядывает милый румянец. Стэн хороший парень. Высокий, с густыми вороными волосами и стройным телосложением, он пошел полностью в отца, унаследовав от матери только карий цвет глаз и мягкотелость.

— Я хочу пригласить тебя на свидание, — радостно вещает он.

— Нет.

Стэн удивляется и, как оказывается, был совсем не готов услышать отказ.

— То есть…?

— Нет, это значит, я не пойду с тобой на свидание, Стэн, — категорически отказываю я. — У меня есть парень, я люблю его и скоро мы поженимся.

Стэн неловко улыбается и отпускает мою руку, смущенно потирая затылок.

— Странно… Твоя мама не говорила, что у тебя есть парень.

И вот здесь меня выбрасывает.

— Ну что ты заладил твоя мама и твоя мама?? А меня ты спросил, Стэн? Я не хочу ходить с тобой на свидания. И общаться тоже не хочу. Пожалуйста, просто отстань от меня.

Его выражение, наверное, запомнится мне надолго, но я слишком разозлена, чтобы подумать о последствиях. Стэн долго смотрит на меня и я представляю, как из его разжатых рук эпично выпадают цветы с конфетами, если бы он их не выбросил. Затем я поворачиваюсь, широким шагом пересекаю двор и зло хлопаю за собой дверцу машины, уверена, что он так и не сдвинулся с места, провожая рентгеновским взглядом уезжающий автомобиль.

— Кимберли, Стэн сказал, что ты отказалась от свидания. Могу я узнать почему?

Я даже прекращаю нанизывать на вилку брокколи и поднимаю взгляд, думая, а не послышалось ли мне. Мама, одетая сегодня в обычное домашнее платье и собранными в короткий хвостик волосами, накладывает себе на тарелку из стеклянной формы кусок разделенной на ровные квадратики запеканки. Ее вид настолько непринужденный, что еще больше сбивает меня с толку.

Я ожидала получить очередное наказание за свой отказ и честное слово была готова к этому. Мне даже кажется, что голос мамы всплывает каким-то снисхождением, и я понимаю, что это что-то далеко не похожее на нее. Возможно, она понимает, что вчера перегнула и вместо обычных извинений предпочитает сделать вид, что ничего не было. Ведь это гораздо проще, чем извиниться или не дай Бог снова затронуть тему о Кейне. Последняя мысль закипает у меня в голове и я сжимаю пальцами холодную вилку, закамуфлировав свое недовольство язвительностью.

— А Стэн что, как маленький мальчик, уже успел нажаловаться?

Я вижу, как недовольно она поджимает губы и жду очередного выговора, но удивляюсь, потому что мама спокойно отрезает кусочек курицы в своей тарелке и прожевывает, отвечая после этого спокойно, но твердо:

— Не паясничай, Кимберли. И отвечай на вопрос.

Кончик вилки врезается глубже в мою кожу и это дает мне толчок, спуская злобу по артериям. Я импульсивно откидываю ее на стол, от чего громкий звон неприятно прокатывается ушами.

— Да это же очевидно, мама! Он даже не знает, какие цветы я люблю! Притащил пионы и эти дурацкие конфеты! — Мама бросает на меня предостерегающий взгляд и я сбавляю громкость своего голоса, неохотно беря вилку обратно. — Для приличия мог бы поинтересоваться хотя бы у тебя, если не хватало духа спросить о моих предпочтениях прямо.

Мама жеманно вздыхает и откладывает приборы в сторону, отодвигает тарелку по дымчато-белой жаккардовой скатерти и сцепляет руки в замок на столе. Ее взгляд будто рентгеном полощет мою душу.

— Кимберли, мы же с папой лучше для тебя хотим.

Я фыркаю. Взгляд бросается на пустое место за обеденным столом, и я кривлю губы. О чем тут говорить, если он идет утром, когда яещёсплю, и возвращается, когда яужесплю?

— Закрыть в четырех стенах и сватать за нелюбимого — это ты считаешь лучше?

— Ну вот что ты в нем нашла, в этом Кейне? — мама слегка импульсивно взмахивает руками, задевая посуду, через что воздухом проносится легкий звон, и я понимаю, что не только я сегодня останусь с пустым желудком. Я опускаю взгляд в свой ужин и нервно ковыряю сырный квадратик, просто чтобы чем-нибудь занять руки.

— То, чего нет у других, мама. Я люблю его и никогда не откажусь от своих слов.

— Он использует тебя и бросит.

— Неправда! — подвергаюсь провокации и мгновенно затихаю, опуская взгляд обратно в тарелку. Почему-то мой голос начинает заикаться. — Он… Он сказал, что будет ждать сколько нужно.

Мама смотрит на меня, долго смотрит, и мне кажется, что в какой-то момент все меняется, а в ее глазах впервые проскальзывает что-то граничащее между теплым сочувствием и пониманием.

— Какая же ты у меня наивная…

Похоже, я действительно ничего не понимаю, потому что я вижу на ее лице улыбку, а в следующее мгновение она перетягивает стул поближе и прижимает меня к себе, гладя волосы. Я не сопротивляюсь, но и не жмусь в ответ, не даю возможности понять, что меня так легко размягчить.

— Совсем не наивная, — отбрыкиваюсь я, но почему-то мой голос звучит заглушенно и ослабленно. — Вот увидишь, скоро он станет богатым и утрет нос всем, в том числе твоему Стэну. А потом заберет меня с собой в Северную Флориду и вы с папой ничего не сможете сделать.

Мама продолжает меня гладить.

— Милая, я понимаю, ты увлеклась им. И сейчас тебе кажется, что это любовь всей твоей жизни. Он наверняка наговорил тебе всяких обещаний, но это только слова, Ким, — тут я отклоняюсь, чтобы посмотреть на нее. Мама продолжает: — Скажи мне, он уже сделал что-то, чтобы воплотить свои обещания?

Я чувствую, как мое сердце делает кульбит и теряюсь.

— Нет, он…

— Вот видишь, — не дослушивает, перекладывая прядь волос мне на плечо. — Такие парни, как он умеют только красиво говорить.

— Ты ничего не знаешь, мама, — возражаю я, но в моем голосе неожиданно куда больше растерянности, чем возмущения. — У него сейчас просто сложный период.

— А кому же сейчас легко?

— Нет, ты не понимаешь… — быстро раскачиваю головой, вдохновленная тем, чтобы донести ей. — Его сестренку забрали в детский приют, он работает на двух работах и ​​откладывает на обучение в солидной брокерской компании. Он делает все, чтобы вернуть свою сестру и обеспечить нам хорошее будущее.

— Хорошо, Ким, — неожиданно просто соглашается мама. — Пусть даже так. Допустим, он трудится, не покладая рук. Когда-нибудь сможет добиться успеха. Но там где успех, там есть власть, и там всегда женщины, понимаешь меня?

— Не совсем…

Я вижу, как ее рот разъезжаются в легкой улыбке, готовясь говорить, и я близка к тому, чтобы вот-вот понять ее посыл.

— Возможно, сейчас он клянется тебе в любви, но потом будут другие. Ты сейчас удобна. Потому что другие девушки не интересуются им. А тебе, наивной глупышке, он просто запудрил мозг, наобещав горы ради тебя свернуть.

Повисает затяжное молчание.

— Ты ничего о нем не знаешь, мама, — мое волнение пробивает трещину в голосе, из-за чего он становится нетвердым и дребезжащим. И я впервые не слышу в своем голосе убедительности и уверенности.

Понимая, что до сих пор сжимаю вилку в руке и она уже перегрелась от теплообмена, я отбрасываю ее и иду в свою комнату, заостряя внимание на том, как серебро зазвенело от удара по столу, лишь бы не думать о зерне сомнения, что предательски посеялось внутри.

По комнате плетется тусклое свечение вечернего сумрака, льющегося из открытого окна, легкий ветерок мягко колышет белый тюль, и от стен отражаются причудливые звуки проезжающих на улице машин. В углу на письменном столе тихо гудит не выключенный ноутбук. Я ставлю паузу и закрываю окно. Тишина вокруг сгущается, давя на меня тяжестью. Она тянется по стенам, карабкается на потолок и простирается дальше, запрыгивая на меня, как дикий зверек из пустоты.

Я чувствую неестественный холод в плечах и обнимаю себя, мне становится страшно из-за того, что мама может быть права. Я не знаю, каким витиеватым образом, но ей это удалось, — под моими ногами нет привычной твердости, пол размягчается, словно расплавленный на кузнечном горне металл, страх оказаться брошенной Кейном растет аморфной тенью надо мной, и я думаю: почему вдруг я чувствую себя так, будто это произошло? Мне ведь никогда раньше даже в голову это не приходило.

Металлическая окантовка дисплея с минуту холодит кожу пальцев, и я застываю в шатком шаге от того, чтобы вылить на Кейна свои страхи.

Кейн, ты ведь не бросишь меня?

Я знаю, что это неправильно. Жалко, да. Так не должно быть, но мне трудно утихомирить уже разбушевавшийся ветер. Я жду ответа долго, и когда он приходит, в нем нет ни грамма того Кейна, который мгновенно распылил бы эту растущую тень, которая все еще висит надо мной темной запыленной парой.

Почему ты так думаешь, Кимберли?

Сдержанно, сухо. Я закусываю губу, игнорируя каплю слезы, падающей на бедро.

Я говорила с мамой.

Теперь Кейн совсем не отвечает мне. Меня вдруг накрывает мини-паника, все мысли сбиваются и мамин голос сплетается в узелки где-то вокруг мозга, оседая на него невидимым слоем пепла.

Я не могу представить, чтобы он так смог поступить.

Я думаю о его длинных и нежных пальцах, заправляющих прядь, которая норовит упасть мне на глаза, вижу его улыбку и слышу ласковое «Ким», когда он оставляет пылающие следы поцелуев на моем лице.

У меня начинают дрожать руки, слезы застилают глаза, и я начинаю плакать. Поверить в то, что я на самом деле не нужна Кейну для меня что-то вроде апокалипсиса. Тихие слезы незаметно стекают на моем лице и капают на рубашку, промокая ее тонким слоем моей печали, но какая к чертям разница?

На улице дует резкий порыв ветра и капли дождя начинают заглушенно отстукивать по стеклу. Ветви старого дуба раскачиваются и сильно бьются в окно, подобно кнуту, наносящему жгучие удары по моей душе.

Кейна в сети нет, он был там пятнадцать минут назад. Ровно столько же висит без ответа мое прочитанное сообщение. Ветви колеблются сильнее и дождь бьет по стеклу все безжалостнее. Среди всего этого бурного хаоса я замечаю еще кое-что: стук в окно, плавно сливающийся с порывами ветра и тяжелых капель дождя, но он слишком настойчив и методичен, чтобы спутать его с погодными явлениями.

Я подхожу к окну, потому что вижу за ним чью-то тень. Поднимаю его вверх и с секунду наблюдаю, как через него пролезает высокая крепкая фигура, встряхивает каштановые волосы и резко опускает за собой окно, заглушая удары дождя по стеклу.

— Кейн! — радостно осознаю я и бросаюсь к нему. Он обнимает меня и я чувствую, как взволнованное сердце успокаивается, хотя и слышу в ответ горькое и осуждающее:

— Почему ты сомневаешься во мне, Кимберли?

Я растерянно разжимаю руки и отвожу взгляд.

— Я не хотела… Мама решила, что ты просто хочешь воспользоваться мной и я…

— Значит, вот как? Всего один разговор с мамой и ты решила, что мне нужно от тебя толькоэто?

— Кейн, прости меня…

— Ким, кажется, я уже говорил тебе, что буду ждать, и мне не важно сколько времени для этого понадобится. Я люблю тебя и мне никогда бы даже в голову не пришло давить на тебя. Похоже, ты даже близко не представляешь, что я к тебе чувствую и как в буквальном смысле схожу с ума по тебе.

— Я знаю, Кейн, пожалуйста, прости! — молюсь я. — Я не думала, что слова мамы так смогут задеть меня…

— Глупая, — он притягивает меня к себе, обнимает и кладет подбородок мне на макушку. — Когда ты уже поймешь, как много ты значишь для меня?

Я кутаюсь в его шею, вдыхаю мятный запах, перемешанный с запахом цементного раствора и закрываю глаза. Злюсь на себя, злюсь, злюсь.

Мы стоим в единении так долго, что я чувствую это по затекшим ступням и рукам, но какая к черту разница, если я нахожусь в объятиях Кейна.

— Ты сегодня еще работаешь? — мой голос утопает в мягкой тишине, потому что дождь за это время стих, и за окном время от времени лишь слабо расшатываются, застенчиво постукивая в стекло, ветки.

— Нет. На сегодня я свободен. Меня задержал производитель работ, поэтому я не мог тебе сразу ответить.

В этот момент я чувствую что-то смешанное со стыдом и облегчением, потому что он не собирался меня игнорировать. Я нахожу в мрачном полумраке его ладонь и нежно сжимаю ее.

— Кейн, не уходи. Останься со мной, — тихо молю я. Мой голос теплый и ласковый, я действительно этого хочу.

Пальцы Кейна осторожно сплетаются с моими. Я чувствую, как он поправляет мою норовящую упасть на глаза прядь и нежно целует в висок.

— В четыре утра я уйду, — шепчет он и я на мгновение закрываю глаза, оплетенная этим невероятно мелодичным голосом, а потому даже забываю о том, чтобы запереть дверь, хотя впрочем, нам это сейчас и не нужно.

Скребучий звук занавески, отодвигающейся по широкой балке карниза подобен наострённому мелу, который мимолетно царапает по доске и неприятно дерет перепонки ушей. Яркие лучи солнца сразу бьют в глаза, от чего мне приходится жмуриться, как слепой крот, вытянутый наружу.

— Кимберли, просыпайся. У нас сегодня запланирован поход по магазинам, ты забыла? Нам нужно поторопиться, потому что потом не из чего будет выбирать. Выпускной уже близко, а у нас еще полно дел. Если успеем купить сегодня хотя бы платье, так и быть, потом посидим с тобой в кафе.

Мамин голос слышится мне так, будто я смотрю сквозь белесую дымку тумана утром, которая неохотно рассеивается. Утро субботнего дня бьет по мне каким-то бессмысленным и оплетающим сердце ощущением. Я бросаю взгляд на бесспорно уже холодную половину кровати и сокрушаюсь от того, что она пуста.

Знала бы ты, мама, в чьих объятиях я спала этой ночью, ты не стала бы водить меня по кафе и тем более ходить со мной по магазинам. Но ты этого не знаешь и я ни за что тебе не признаюсь. Потому что легче и впрямь просто сбежать с Кейном, чем попытаться переубедить твою позицию, что он мне не пара. Конечно же, первое, что второе мнение кажутся через чур фантасмагорическими и они заставляют впрямь почувствовать себя в каком-то антиреальном мире…

Я неохотно разлепляю один глаз и, поняв, что это была ошибка, с отчаянным недовольством накрываю голову подушкой от солнца. Погода явно решила надо мной поиздеваться после такого обильного дождя.

— Я не пойду на выпускной. Только дай мне поспать.

Мой голос звучит почти глухо и беспомощно. Конечно, я сама понимаю, насколько это невозможно. К слову, мама сразу забирает у меня подушку и стягивает одеяло.

— Что значит, не пойдешь? Быстро поднимайся, завтрак уже на столе. Кимберли, если через десять минут ты не спустишься вниз, ты останешься на выходные без ноутбука. И не забывай, что у тебя сегодня еще дополнительные занятия по английскому. Ты ведь не собираешься завалить вступительные экзамены? Потому что я буду очень разочарована, Кимберли, — в ее голосе звучит предупреждение. — Это в твоих интересах.

Я все же неохотно поднимаюсь на локоть и недобро мружусь одним глазом на луч солнца, все еще чувствуя неприятную резь в глазах. Вдруг я понимаю, что вчерашнее снисхождение мамы, не более чем минутная слабость. Я тихо поворачиваю к ней лицо.

— А папа?

— Что папа? — мама останавливается в дверях, искренне не понимая моего вопроса.

— Папа уже ушел?

Я вижу, как она поджимает губы, с секунду колеблясь, и сухо бросает перед тем, как выйти за дверь:

— Да, Кимберли, папа ушел.

Мама исчезает за стянутой полоской двери, и я понимаю, что мне не нравится то, что я чувствую от ее ответа. К тому, что мне удается редко видеть отца даже в выходные, я привыкла, но холод мамы и плохо скрытое недовольство внушает мне не слишком утешительную мысль.

Пожалуйста, Господи, пусть только не очередная ссора. Я не хочу, чтобы это снова сказывалось на нашем общем настроении. К слову, папа уже несколько лет имеет свой малый бизнес, если честно, я до сих пор не знаю толком, с чем он связан, кроме того, что имеет дело с иностранцами, но меня наверное и не сильно планируют ставить в понимание. А еще они так отчаянно хотят породниться с семейством Дэвис, что уже даже составили список гостей на нашу со Стэном свадьбу.

Я резко падаю на кровать и с раздраженным звуком залепляю уши подушкой, уверена в том, что это только начало…

— Так какое? Красное? Или лавандовое? Первое все-таки слишком выделяет грудь, а вот второе весьма очаровательно подчеркивает твою фигуру. Подумай хорошо, Кимберли.

Я в замешательстве закусываю губу и скольжу взглядом по нежно-фиолетовому платью в пол, которое на мне. Лиф с вырезом «фигурное каре» украшают горизонтальные мелкие драпировки, верх платья дополняют короткие пышные рукава-фонарики, низ совсем чуть-чуть не достает пола, оставляя возможность открыть туфельки.

Я чувствую себя странно, стоя перед зеркалом открытой примерочной. Мне не нравится то, что среди прохаживающих ряды посетителей почти каждый мимолетом смотрит в нашу сторону. Мама держит в руках несколько платьев, которые не поместились на крючках примерочной и даже не замечает, как из соседней кабинки доносятся споры девушки с парнем, который уже час торчит за ширмой и наконец вылил свое раздражение. Похоже, маму действительно больше ничего не волнует, кроме как довести день до конца, чтобы потом спокойно вычеркнуть этот пункт из своего удлиненного списка дел.

— Не знаю, мам, — осторожно произношу я. — Если честно, мне больше всего понравилось то синее с корсетом на шелковой шнуровке. Мы меряли его во втором отделе.

— Которое с кружевными аппликациями и полупрозрачными вставками?

Я поворачиваю к ней лицо, чувствуя ободрение от того, что она запомнила.

— Оно красивое, Кимберли, но не для тебя, — вот так просто гасит надежду мама. — Давай лучше возьмем это?

Я снова смотрю на себя в отражении, замечаю выбившиеся из косы волосы, легкий румянец, слегка припухшие губы; скольжу глазами по скромному вырезу на груди, опускаюсь к прямому шелковому крою до самого низа…

— Да, давай.

— Вот и славно. Ты пока переодевайся, а я разнесу другие платья по местам.

Я помогаю маме снять наряды с крючков и прикрываю шторку, как только она поворачивается ко мне спиной. Любоваться выбранным платьем у меня нет желания, честно говоря, я устала и чувствую укол разочарования, а потому без малейшего сожаления снимаю с себя уже непонятно какое по счету за этот день платье и чувствую себя куда комфортнее в своих обычных кедах, джинсах и рубашке в клеточку. Когда выхожу из примерочной, мама забирает у меня платье и за руку ведет меня к кассе. Приветливая продавщица даже не смотрит на меня, механически пробивает покупку, складывает ее в твердый прямоугольный пакет и желает нам хорошего дня.

И мы выходим на улицу.

— Ну что, ты довольна, Ким? — спрашивает мама.

Я поднимаю на нее взгляд и вижу, как она копается в своей любимой сумке-сэдл за ключами, спрашивая скорее ее, чем меня.

Как тебе сказать, мама. Мне нет дела до того, как я буду выглядеть в глазах одноклассников, учителей и, тем более, Стэна, потому что если быть уж совсем откровенными, ты больше стараешься для него, чем для всех остальных, и чего уж греха таить, для меня. Я сейчас нахожусь здесь и молча иду с тобой только по одной причине: там будет Кейн. Он обещал, что придет на выпускной. Мне не важно, что весь вечер я буду в ореоле внимания учителей, других одноклассников и родителей, потому что я хотела быть красивой только для него. А там мы найдем способ уединиться. Главное, он придет.

— Да, вполне.

Вот так до повседневности просто.

Мама идет впереди меня, она подносит к лицу левую руку, в которой держит пакет с платьем, чтобы посмотреть на часы, и устало вздыхает.

— Милая, мне нужно сейчас отлучиться, но я обещала тебе сегодня кафе, значит, оно будет. Попрошу Генри присмотреть за тобой.

Она открывает передо мной черную дверцу Шевроле и ждет. Я же смотрю на ее решительное, непроницаемое лицо и с недоверием произношу:

— Но мама, надо мной в школе все смеяться, если увидят.

Тонкая бровь мамы изящно изгибается дугой.

— А они что невежды какие-нибудь, чтобы смеяться? По-моему, у тебя был дружный класс, ты ни разу не жаловалась, что-то успело измениться?

— Нет, но…

— Кимберли, я не вижу никаких поводов для споров. Если ты думаешь, что я закрыла глаза на твою выходку, то ты сильно ошибаешься, юная леди. Я сказала, гулять ты сама не будешь Еще не хватало, чтобы ты снова пересекалась с этим изгоем.

Значит, теперь Кейн изгой…

Я смотрю себе под ноги и закусываю губу, пряча до безобразия перекошенную улыбку. Меня даже не смущает то, что рандомные прохожие стали свидетелями нашего позорного разговора. Мне ужасно хочется упрекнуть ее, осветить Кейна в ее глазах, но я знаю, что ничего не добьюсь. Проще проломить бетонную стену игрушечным молотком, чем достучаться до тебя. Я сжимаю губы, чтобы не ляпнуть лишнего и молча забираюсь на сиденье, от меня не скрывается, что дверца за мной закрывается громче, чем следует. Я молчу и когда в салоне звучит бряцание ключей и цокот в замке зажигания. И только когда разливается утробное рычание автомобиля, я скрещиваю руки на груди и поворачиваюсь боком к ней.

— Знаешь, я не хочу ни в какое кафе, мама. Отвези меня домой, я лучше почитаю материал перед английским.

Мама равнодушно пожимает плечами и вжимает ногу в педаль, поворачивая руль. Она так ничего и не поняла.

— Кимберли, Стэн уже пригласил тебя на выпускной?

Я забрызгиваю соком скатерть и начинаю громко кашлять. Пока я давлюсь и откашливаюсь, похлопывая себя ладонью по грудной клетке, на меня устремляются две пары глаз.

Это спрашивает отец. Я поднимаю на него осторожный взгляд и вижу, как он спокойно отрезает кусок стейка, будто выдал что-то столь повседневное, как "Ким, ты сегодня завтракала?" или: "А давайте устроим пикник на выходных". Последнее, понятно, что из разряда фантастики, но все равно я бы предпочла в очередной раз выслушивать папины обещания собраться всем вместе, чемэто.

— А должен? — я откладываю стакан на стол, все еще не отрывая ладонь от груди. — Я лучше выберу себе в пару этого выскочку Адама из параллельного класса, чем пойду на выпускной с ним.

Внезапный шлепок руки по столу, подобно кнуту рассекает воздух, заставляя и меня и маму замереть. Отец смотрит на меня с непробиваемым холодным гневом. Его суровый серый костюм, в котором он и сидит сейчас, даже не успев переодеться перед ужином, придает ему еще большую строгость.

— Прекрати дерзить, Кимберли. Мама мне рассказала о твоей выходке.

Отец откидывает галстук на плечо и зло скребет ножом по тарелке, даже не замечая, что бедный кусочек стейка уже отрезан.

Я украдкой кошусь на маму. Она начинает елозить на стуле, поджимает тонкие губы и отводит глаза, в конце концов сосредотачиваясь на еде. Ей неловко, я это понимаю. Потому что я знаю, что она видит в моих глазах.

Предательница.

Я резко возвращаюсь к отцу:

— И что вы сделаете? Может, поставите меня под домашний арест и заставите бедного Генри дышать мне в затылок? — прозорливо произношу я.

Скулы отца напрягаются и в глазах вырастает зловещее предупреждение. Ему явно не нравится моя отважность.

— Что-то ты слишком избаловала ее, Джулия, — он обращается к маме. — Нужно забрать у нее гаджеты на неделю, может тогда мозги станут на место, — это уже ко мне.

Я замолкаю и втыкаюсь носом в свою тарелку, делая вид, что у меня внезапно проснулся волчий аппетит, потому что шантаж более чем значительный. Без ноутбука и других средств я как-то обойдусь, а вот переписка с Кейном это мое единственное утешение, не считая встреч. Ополчиться больше я не решаюсь, поэтому остаток ужина мы проводим в гробовом молчании, не считая звуков кухонных приборов, щелкающих о тарелки. В конце концов, угнетенная мрачной тишиной, я не выдерживаю ее давления и встаю из-за стола.

— Сядь и доешь свой ужин, — рявкает отец.

Я поворачиваю лицо, обращаясь исключительно к нему:

— Я очень устала и хочу спать. Сегодняшние курсы были очень утомительными… Я наелась. С вашего позволения я пойду в свою комнату.

В глазах мамы загорается одобрение, стоит мне вспомнить курсы. Сегодняшнее занятие прошло отлично, миссис Гандс очень нахваливала меня и отпустила несколько благодарностей маме за такую ​​умную и воспитанную дочь. Поэтому я не удивляюсь подобной снисходительности мамы:

— Да, конечно, дорогая, иди отдыхай. Завтра воскресенье, почему бы тебе не погулять со своей подругой Элайной? Она как раз возвращается с Аляски.

Я бросаю на нее настороженный взгляд.

— А Генри тоже будет с нами?

Мама отпивает маленький глоток сока, промачивает губы салфеткой и снова берется за приборы. Она не замечает в моем голосе нить сарказма.

— Ох, дорогая, если он тебя смущает, я скажу ему, чтобы держал расстояние и не мешал вам.

Все ясно.

Я с шумом засовываю за собой стул и окидываю родителей отстраненным взглядом:

— Доброй ночи.

Они не отвечают мне и даже не подводят взгляда, словно работы продолжая нарезать и прожевывать свой ужин. Я позволяю себе отпустить в их адрес сардоническую улыбку и быстрым шагом пересекаю столовую. Размашистыми шагами поднимаюсь на второй этаж и тяну ручку двери.

В спальне светло, потому что я оставила лампу включенной. Я осторожно закрываю за собой дверь и, кроме тишины, вдруг слышу мягкое отстукивание камешка о закрытое стекло. Взволнованно оглядевшись, я быстро спешу к окну и поднимаю его. Кейн пролезает через отверстие и, спрыгнув на пол, укладывает меня в тесные, отчаянные объятия.

Я чувствую, что мне тяжело дышать, но не отстраняюсь ни на миллиметр. Напротив, жмусь еще сильнее, чтобы он понимал всю степень отчаяния, как сильно я соскучилась. Спустя какое-то время Кейн сам ослабляет руки и позволяет мне взглянуть на его лицо.

— Кейн, я очень рада тебя видеть, но в следующий раз лучше предупреди меня, — сконфуженно произношу я. — Кто знает, кому вздумается зайти в мою комнату. Это мог быть кто-то другой вместо меня.

— Они даже здесь не дают тебе свободы, — Кейн отпускает меня и оборачивается, чтобы закрыть окно. В его голосе звучит недовольство и злоба.

Я подхожу к двери и закрываю на замок, прежде чем подоспеть навстречу и оказаться снова заключенной в его руках. Я оставляю его комментарий без ответа, потому что мне попросту не хочется тратить наше время на моих родителей. Кейн целует меня в губы и все мысли вместе выветриваются из моей головы. Мое волнение куда-то улетучивается, туман повседневной тревожности рассеивается, и я чувствую, как мое напряженное тело постепенно оттаивает и расслабляется. Мы забираемся на кровать вместе и просто лежим в объятиях друг друга. Молчим. Потому что это редкие моменты — мы оба наслаждаемся тем, что у нас пытаются отобрать. О том, что моей парой на выпускной будет Стэн, я решаю не говорить, отложу этот разговор на потом. До выпускного еще почти месяц, и честно говоря, я не вижу сильной катастрофы в том, чтобы потерпеть Стэна один вечер. Меня волнует и в то же время радует совсем другое, от чего кровь в венах бурно льется и вскакивает… Уже скоро мне исполнится восемнадцать.

— На той стене скоро дыра прожжется, я серьезно, Ким. Он уже полчаса не двигается.

Я оборачиваюсь через плечо и вижу Генри за пустым деревянным столиком, который непрерывно смотрит на противоположную стену, рыцарно делая вид, будто он статуя и не имеет никакого отношения к нам с Элайной.

Бедный Генри! В моем понимании все это до такой дикости нелепо, что я даже не нахожусь со словами. Я чувствую себя так, будто меня просто похитили инопланетяне, которые имеют вид папы и мамы, а мои настоящие родители в каком-то забытом всеми уголке мира сейчас сходят с ума от горя, но я настолько беспомощна и дезориентирована, что вот уже несколько лет не могу придумать, как послать им малейший сигнал о спасении. Я закрываю пол лица ладонью и опускаю глаза в фаянсовую тарелку, списанную причудливыми орнаментами, мрачно тыкая в нее вилкой.

— Просто сделай вид, что его нет, — я невнятно бормочу в стол и тщательно давлю квадратные макарошки.

Элайна обращает на меня встревоженные глаза светло-карамельного цвета. Ее взгляд становится более мягким:

— Хорошо, я постараюсь.

Маленькое немноголюдное кафе утопает в умеренном гуле, ароматах пищи и цветов, за окном горизонт неба начинает медленно становиться оранжевым. Стены в помещении окрашены в мягких пастельных оттенках, окна увешаны ахроматически-белой тканью, на потолке тихим светом сверкают выстроенные рядами споты. Компания справа от нас разражается какафонией неприятного хохота, — слишком чопорно и невоспитанно, можно подумать, это не кафе, а забегаловка какая-то. Мы с Элайной сидим за столиком на двоих у окна: я заказала себе сытный мясной салат и большую порцию равиоли с грибами, потратив на это половину карманных денег, — мама предупредила, что у нее сегодня появилась незапланированная подготовка к выставке работ на следующей неделе, а папа снова батрачит без выходных, так что общий ужин, усыпанный пеплом притворной семейной идиллии в этот вечер отменяется. Но это не значит, что мне повезло — Генри получил внятный приказ дышать мне в затылок, и я имею в виду отнюдь не метафорический смысл этой фразы. Данное понимание настолько меня опоясывает отчаянием, что я отбрасываю вилку на стол и со стоном закрываю лицо ладонями. Заметив перемену, Элайна скидывает голову и застывает с телефоном над только что оказавшимся на ее половине стола блюдом, которое она собиралась сфотографировать.

— Ким, — ее взгляд плавно наливается осторожностью. — Хочешь, я попрошу свою маму поговорить с твоей?

— Ну что за ерунда, Эл! — восклицаю я, резко вскидывая взгляд. Она удивленно двигает бровями вверх.

— Прости, — я качаю головой и поддеваю вилку, впиваясь зубцами в один из грибных квадратиков, сплотившихся на тарелке. — Вряд ли это как-то поможет изменить ее мнение.

— Тогда может поговорим о чем-нибудь более приятном? Она сказала, что ты уже выбрала себе платье на выпускной. Я слышала, как они с моей мамой вчера обсуждали это по телефону. Надо же, твой день рождения выпадает прямо в день выпускного! Это же такая удача, Ким!

— Да, только не для меня, — я грустно улыбаюсь. — Родители уже решили, что моей парой будет Стэн, и я не совсем уверена, придет ли Кейн. А если придет, то я без малейшей мысли, как сделать так, чтобы он не пересекся ни с кем из них.

Элайна бросает на меня участливый взгляд, но ни слова не решается сказать. Это же не ее родители пытаются выдать свою дочь замуж за богатенького маминого сынка. Что бы Элайна ни говорила, я знаю, что она не поймет меня так, как мне хотелось бы. Все же есть разница в том, когда это происходит с тобой, и в том, когда ты наблюдаешь за всем со стороны, как зритель, ненавязчиво втянутый в разворачивающийся перед тобой фильм. Впрочем, хватит уже.

— Эл, я ужасно голодна, — устало выдыхаю я. — Давай просто поедим? А потом вернемся ко мне домой и посмотрим какой-нибудь фильм. Заодно поделишься со мной своими впечатлениями от поездки.

Элайна отбрасывает волнистый завиток светлых волос назад и ведет плечом, легко соглашаясь:

— Хорошо, давай.

И я отпускаю мысли, утопая в пчелином гуле посетителей и звуках щелкающих кухонных приборов.

На следующее утро мама поднимает меня раньше на полчаса, я плохо понимаю сквозь сон, что она говорит мне и неохотно выползаю из своей теплого, но одинокого кокона кровати. Быстро умываюсь, быстро надеваю клетчатую школьную форму на короткий галстук и заплетаю косу. Вяло зевая, плетусь в тихую и пустую столовую, придерживая болтающуюся на плече сумку.

Проходя по коридору, я слышу, как мама собирается на работу, стуча невысокими каблуками в поисках ключей, кошелька и телефона. На ней сегодня серый юбочный костюм, волосы собраны в элегантный пучок, а на лице застыло выражение легкой рассеянности и замешательства, словно она пытается решить логарифмическое уравнение в уме. Я делаю вид, что не обращаю внимания на ее метания по дому, дотягиваюсь до наспех сделанных бутербродов на стойке и замираю, неуверенно косясь на маму:

— Мам, а можно я сегодня после уроков пойду с Элайной в торговый центр? Мы только посмотреть, я уроки потом сделаю.

Мама застегивает молнию кошелька и бросает его в сумку, стоя в эркере. Она на время застывает, прижимая кончики пальцев к вискам. Кажется, ее мысли витают где-то далеко, но, тем не менее, я получаю твердый ответ:

— Нет, Кимберли, нельзя.

— Но почему? — разочарованно тяну я. — Пусть с нами пойдет Генри, что здесь такого?

Я сочувственно представляю, как бедный Генри теряет сознание среди обильности женских платьев, но сейчас я готова даже на это, чтобы получить кусочек запретной свободы.

Мама сгребает с тумбочки ключи и наконец обращает на меня свой пронзительный взгляд, скручивая губы в тонкую полоску.

— Видишь ли, Кимберли, Элайну, в отличие от тебя, не особенно беспокоит ее успеваемость. Она может даже сегодня прогулять все уроки, и никто на это не обратит должного внимания. А вот ты, вместо того, чтобы бесцельно просиживать время, могла бы, например, подтянуть свой французский.

— Но мама, мы с Элайной дружим с девятого класса! — восклицаю я. Щеки возбужденно горят. — Да и ты с ее мамой, по-моему, неплохо общаешься.

Я сконфуженно ковыряю пальцем бугорок на керамогранитном островке, растерянная тем, что мама не очень приятно отзывается об Элайне.

— И что? Платье мы тебе купили, что ты собралась там делать?

— Ну, я хотела бы помочь Элайне выбрать наряды…

— Прекрати тратить время на глупости, Кимберли, и подумай лучше о предстоящих экзаменах, — мама не замечает моего поникшего настроения и переключается, снова начиная суетиться. — Так, деньги я тебе положила в пенал, пообедаешь в школьной столовой. Генри будет ждать тебя после занятий, чтобы не задерживалась. Я предупрежу его, что у тебя сегодня семь уроков. Ох, кажется, я забыла свою записную книжку.

Пока каблуки мамы стучат в обратную сторону дома, я уже просто давлюсь своим вдруг утратившим вкус бутербродом и вылетаю из дома быстрее, чем она снова появляется в моем кругозоре. Знаю, глупо, ведь нам еще предстоит ехать в одной машине в школу, но моей бунтарской сущности как-то все равно.

Мама выходит минутой позже, быстро проверяет содержимое сумки, по дороге достает из почтового ящика письмо и поднимает руку, в которой держит белый конверт, чтобы взглянуть на часы, идя к машине.

Я отворачиваюсь к боковому окну, когда напротив хлопаео дверца. Дом смотрит на меня недавно отремонтированным фасадом с верандой кремового цвета, чистой лестницей и деревянной входной дверью, уже вскоре сдвигаясь перед глазами. Мимо нас со скоростью пролетают ряды одинаковых симпатично сделанных домиков, бесконечные аллеи и пешеходы, которые сливаются в смазанные пятна красок.

… - Я, когда пойду в школу, буду лучше всех учиться. Честно-честно! Так, чтобы ты гордился мной и видел в тетрадях только хорошие оценки.

— Конечно я буду тобой гордиться в любом случае. Как сегодня прошёл твой день?

— Хорошо, правда! Только воспитательница вовсе не позволяет нам сладости. Миссис Мэй говорит, что от них в животе появятся лягушки.

— Нет конечно, не появятся. Но если быть неосторожным, можно и заболеть.

— Я знаю. Мама тоже много ела сладостей, поэтому заболела и теперь лечится. Мне так сказала миссис Мэй, но я знаю, что она обманывает. Мама не любит сладкое, это все потому что она пила много бурбона. А я, когда вырасту, стану врачом и буду лечить людей от таких болезней.

Я слушаю размеренный звук детского голоска и думаю, надо же. До чего же она умная девочка, Оливия. А ей ведь всего пять лет, ребенок совсем.

— Кимми! — Оливия первая замечает меня, Кейн тоже поворачивается в мою сторону, и на его лице застывает что-то среднее между потрясением и искренним непониманием. Я только что толкнула дверь в комнату.

— Привет, — мягко здороваюсь я.

— Кимми, ты пришла! — Оливия спрыгивает с колен брата на пол, от чего ее юбочка задирается на белых колготках, и бежит ко мне.

Я вытягиваю руки и обнимаю ее, когда она теплым облачком толкается в мой живот. Я скольжу пальцами по хрупким плечикам, перебираю кроткие золотистые кудри и улыбаюсь, мягко произнося:

— Прости, малышка, я не знала, что мы сегодня увидимся, так что ничего тебе не купила. Ты не обижаешься на меня?

Оливия вскидывает голову вверх и отрицательно мотает головой, совсем не огорчаясь. Я смотрю, как она улыбается, оголяя рот, полный молочных зубов, и чувствую, как в груди становится легче. Я опускаюсь на корточки и крепко обнимаю маленькую сестренку Кейна, сильно закрыв глаза. Боже, как мне хочется, чтобы она была по-настоящему счастлива!

— Кимми, Кимми, — зовет малыш, немного отстраняясь. — Кейн мне подарил кукольный домик и акварельные краски. Я уже разукрасила несколько новых букв, а теперь пойду знакомить свои куклы с их новым домом. Хочешь посмотреть?

Я киваю в ответ и немного наклоняюсь, убрав от ее лба непослушные волосики:

— Только давай сначала мы тебя умоем.

Я осторожно беру ее сначала за одну запачканную мороженым руку, а затем другую, но Оливия решительно выдергивает их.

— Я сама могу.

Я смотрю на то, как она ответственно идет в ванную, открывает дверь и придвигает к раковине низкую табуреточку. Залезает на нее и включает кран, а потом бросает на меня смешной косой взгляд и спрыгивает на пол, чтобы запереть за собой дверь. И это в свои пять лет! Когда шум воды притупляется за прикрытой дверью, я перевожу взгляд на Кейна, он все еще сидит на кровати. Его глаза не отрываются и сейчас, и мне кажется, что он не прекращал на меня смотреть с тех пор, как я вошла в дом. В нем столько настороженности и сомнений, что я начинаю чувствовать ускоренный бег сердца. Есть что-то еще в его взгляде, но я настолько взволнована, что не могу понять.

— Должен ли я быть напуган или смущен тем, что ты здесь? — наконец подает голос Кейн. — Твои родители уже наверняка хватились тебя и, черт его побери, я не боюсь за себя, но Ким, ты же понимаешь, чем это может закончиться для тебя?

Мои ноги как раз останавливаются перед ним, я кладу ладони на теплое родное лицо и поднимаю его. Кейн смотрит на меня снизу вверх из-под ровной линии его густых ресниц, отбрасывающих маленькие тени на скулы, в невероятных синих глазах застыла тревога и обожание. Боже, знал бы ты, насколько ты сейчас красив…

— Ты можешь просто послушать меня? — прошу я и чувствую, как мой рот растягивается в нежной улыбке, но я стараюсь держать лицо. — Мистеру Томасу нездоровится и нас отпустили с последнего урока. Я вышла через запасной ход из школы, а Генри еще даже нет, так что никто ни о чем не догадывается. Признаться, я ненавижу уроки мистера Томаса, у меня создается такое ощущение, будто кто-то скручивает меня в тугую спираль, у него такой неприятный голос и он вечно ко мне докапывается… Наверное, я слишком много болтаю.

— Вечность бы слушал. Я просто любуюсь, — Кейн своим любимым жестом заправляет прядь волос мне за ухо, он пытается улыбнуться, но его улыбка получается натянутой.

— Ким. — Взгляд Кейна меняется и я начинаю нервничать, видя в нем очень много осторожности. — Я не смогу прийти на твой выпускной. Замдиректора будет собственной персоной и парни не смогут прикрыть меня. Ты расстроилась?

Я чувствую, как мое сердце пропускает удар. Этот день действительно важен для меня, но не потому, что в нем будет выпускной. Я готовила себя и к этому тоже, и честно говоря, мне казалось, что я не сильно расстроюсь, если Кейн все-таки не придет, однако внутри шевелится непонятное чувство. Я хотела бы сказать ему, что ничего страшного, что я понимаю, как ему тяжело и, пожалуйста, пусть он только не волнуется из-за этого. Могу ли я обижаться? Нет! Но в душе созревает что-то другое, оно разливается по груди горячим потоком, наносит сильный дискомфорт и мне почему-то тяжело дышать. Вот только вместо всего этого я произношу только одно слово:

— Нет.

Вот так просто, оказывается, лгать. Ты бессовестная лгунья, Кимберли.

— Ким, — я слышу голос Кейна. — Ану посмотри на меня.

Я молчу, но Кейн сам вздергивает пальцами мой подбородок. Здесь я не могу больше скрыть свои налившиеся слезами глаза и жую нижнюю губу, спасая ее от жалкого дрожания. Я вижу в его взгляде тонкую брешь, передаваемую мне, и сама сдаюсь.

— Выпускной только через три недели, — мой надломленный отчаянием голос звучит на октаву выше. — Почему ты говоришь мне уже сейчас, что не сможешь прийти?

— Ким… Кимми, — с горечью выдыхает он, и она в его голосе становится все более ощутимой. Теперь его взгляд блуждает по моему лицу с какой-то мучительной грустью, и по его виду я могу догадываться, что ему досадно не меньше, чем мне. Но эмоции уже бушуют внутри меня, они неукротимо выливаются через край и я не могу себя остановить.

— Это был наш единственный шанс. Больше нет ничего, Кейн, — в отчаянии шепчу я. — Они контролируют меня и ни шагу не позволяют ступить в одиночк. Что, если они узнают о наших встречах и мы больше не увидимся? Я же не выдержу этого, Кейн.

И тут его рука резко тянется вверх, он мгновенно притягивает меня к себе, положив руку на мой затылок, и целует с такой безумной страстью, что у меня подкашиваются ноги, и я падаю на его колени, но быстро ориентируюсь, оседлав его бедра и затягиваю руки вокруг шеи. Поцелуй выходит слишком агрессивным: почти до потери памяти, на грани боли и удовольствия. Так же резко он испускает меня, и в его глазах сияет пламя, жаркое буйство из расплавленного неба.

— Не смей и думать об этом, — крепким голосом говорит он. — Они ничего не сделают. И даже если попробуют, я пройду через девятый круг ада, но не позволю им отнять тебя у меня.

Господи. Мои губы все еще горят пламенем, но куда сильнее пылает сердце. Оно стучит так быстро и захватывающе, и я сама не замечаю, как рот расплывается в улыбке. Тогда я тем более не вижу смысла говорить ему, что буду на этом дурацком выпускном со Стэном. Я не хочу, чтобы он расстраивался, и если у меня нет возможности что-то изменить, то пусть я просто переживу этот день и он скорее закончится.

— Почему ты не пришел вчера вечером? — спрашиваю я, немного успокоившись и перебирая пальцами его каштановые волосы. — У тебя было много работы?

— Да, Кимберли, но не совсем.

Я собираюсь спросить, в чем тогда причина, когда ручка двери размашисто дергается и из ванной появляется довольный ребенок.

— Ну все, я умылась!

Я смотрю, как она искренне улыбается, тайно ожидая одобрения от брата, и хохочу. Кейн тоже смеется, но быстро маскируется, прочищая горло, давая понять, что она сделала все правильно. И неважно, что ее рубашечка немного взмокла и пропиталась влагой сверху и в рукавах. Она старалась.

— Умница, Оливия, — голос Кейна спокоен и кроток. Я сползаю с его колен и сажусь рядом, наблюдая за малышкой. — Смотри, как тепло на улице. Хочешь, мы втроем пойдем сейчас гулять?

Малышка неуверенно косится на окно, откуда бьет солнечный свет, но плохо сдерживает радостную улыбку.

— А мы успеем?

— Конечно, успеем, у нас еще есть время. Иди, пока переоденься в маминой комнате, я уже приготовил тебе платье и босоножки.

Кейн так говорит не потому, что он не хочет ей в этом помочь, а потому что она хочет делать все сама и обижается, когда брат предлагает помощь. Оливия знает, что брат тяжело работает и считает, что своей самостоятельностью будет его радовать. Маленькое солнышко. Я улыбаюсь, провожая взглядом Оливию, когда она радостно убегает в другую комнату.

— Ты купил ей кукольный домик? Но ведь это так дорого, Кейн.

Я не могу не заметить в углу комнаты огромную завораживающую конструкцию и мое сердце сжимается, стоит только представить эмоции малышки, когда Кейн вручил ей этот подарок. Я бы сама не пожалела для нее всех богатств, которые есть. Хотя и владею я не слишком большими богатствами.

— Я знаю, — Кейн со вздохом встает и подходит к домику, задумчиво касается его, на мгновение отвлекаясь мыслями. — И это будет еще одним поводом видеть ее счастливую улыбку всякий раз, когда мне разрешают забрать ее к себе… Она давно его хотела. Пусть играет. Я буду знать, что все не зря, даже если ей не позволят забрать его с собой в… в… — губы Кейна с усилием сгибаются, пытаясь произнести эти слова. Затем он отворачивается и болезненно чертыхается, толкая ногой незаметно упавший на пол степлер.

Я чувствую, как тугие шнуры стягивают мою грудь заново.

В детский приют. Вот, что он хотел сказать.

Я встаю и подхожу сзади, провожу ладонями по обтянутым футболкой крепким плечам, целую между лопаток и тихо обнимаю, прижимаясь к нему.

— Скоро ты сможешь забрать Оливию и будешь ей хорошим братом. Ты уже хороший брат, самый лучший на свете. Если бы у меня в детстве был такой же, я была бы самым счастливым ребенком на планете.

В моем горле образуется гигантский ком и я отодвигаюсь, чувствуя, как мышцы Кейна напрягаются. Он поворачивается ко мне, задирает голову к потолку и прикрывает глаза, дыша через рот.

— Зачем тебе я, Ким?

Я даже отступаю на шаг, застывая столбом. Мой тихий, ошеломленный шепот доносится до меня слабым выдохом:

— Прости?

— Нищий и лишен элементарных вещей, — теперь Кейн смотрит на меня, его прямой взгляд и искривленная улыбка почти парализует меня. — Я не могу покупать тебе цветы или другие подарки, водить тебя в кафе и рестораны, как обычные парни, хотя видит Бог, как мне хочется коснуться этих проклятых денег, отложенных на обучение. Я ведь даже не знаю, получится ли у меня. Что, если я завалю экзамен и меня не примут в эту компанию? — Кейн выдает совсем не привычный для него горький сумасшедший смешок. — Как я должен себя чувствовать, когда ты тыкнешь пальчиком в какую-нибудь вещь, а я попросту не смогу тебе ее купить? Кем я буду в твоих глазах? А в своих? Иногда я думаю, что правильнее было бы оставить тебя в покое и позволить этому Стэну добиваться тебя. С ним тебе не придется думать о том, что ты будешь есть завтра, как справиться со счетами и где искать еще одну работу, чтобы погасить долги, но Ким, — здесь он останавливается, одаривая меня совсем другим, новым взглядом. — В тот раз, когда ты вернулась ко мне в слезах, наплевав на обещания родителям прекратить наши отношения, и говорила мне о том, что тебе нужен толькоя, я кажется окончательно слетел с тормозов. У тебя был выбор и, возможно, ты совершила самую большую ошибку в своей жизни, но теперь уже поздно. Я никуда тебя не отпущу и сделаю все, чтобы быть рядом, даже если мне придется лезть в самое пекло, потому что я слишком сильно люблю тебя, чтобы просто сдаться и отдать другому.

Боже! Воздух разорвался, сжался и сузился в одну нагретую его голосом точку пространства. Я не могу заставить себя остановиться, бросаюсь в его объятия и крепко прижимаюсь. Кейн притягивает меня к себе, нежно целует в лоб и кладет подбородок на мою макушку.

— Когда-нибудь все будет по-другому, — доносится до меня тихий, охрипший голос Кейна. — Я куплю нам домик на берегу моря, привезу тебя туда с Оливией. Мы с тобой поженимся, а через два года у нас появится малыш. Неважно, мальчик или девочка, хотя Оливия так сильно хочет еще одного брата… Скажи, Ким, ты согласна на все это?

Я поднимаю глаза, смотрю в его прекрасное лицо и чувствую, что мое сердце начинает биться, как заведенное. И я выпаливаю единственную существующую для меня истину:

— С тобой я согласна на что угодно.

— Господи, Ким, что с тобой случилось?

Мамин голос растерянно рассекает воздух, в нем слышится нотка беспокойства и упрека. Она любопытно оценивает мой внешний вид и смотрит на меня во все глаза: на мои грязные рукава, запятнанный болотной лужей галстук, промокшую рубашку, мои ботинки… Я смотрю вниз и вижу, что они все в грязи.

— Ким, я тебя спрашиваю.

Я продолжаю молчать, но какими-то реверсивными составляющими мозга узнаю знакомую настороженность в мамином голосе, плавно перетекающую в угрозу. Ей явно не понравилось мое молчание.

— Ким, ты слушаешь, что я тебе говорю? Что ты стоишь и улыбаешься?

Голос мамы опасно близок к крику и мне приходится включиться, потому что я даже не сразу понимаю, что действительно улыбаюсь, как дурочка. Мой спокойный голос мягко утопает в тишине холла:

— Мы играли футбол в школьном дворе, и я случайно упала в лужу.

— Господи, ну что за цирк, — мама качает головой с недовольным видом, но кажется облегченно вздыхает. Теперь я замечаю, как она раздвигает стеклянной салатницей мясные тарелки на столе и ставит ее между ними. — Выпускной класс, а ведете себя хуже детей. Иди быстро приведи себя в порядок, поможешь мне накрыть на стол.

Я недоверчиво кошусь на все это праздничное великолепие и только сейчас начинаю понимать, что здесь происходит. От моих глаз не прячется новое платье в горошек, спрятанное под тефлоновым фартуком, мамины волосы распущены и завиты от лица, на шее презентабельно блестит украшение из больших малахитовых бусин… Я настороженно интересуюсь:

— У нас будут гости? Кто они? Я знаю их?

— Вместо того, чтобы задавать глупые вопросы, лучше иди умойся и помоги мне. Бегом, Кимберли.

Да пожалуйста. Я поднимаю свою запачканную сумку с пола, размашисто закидываю на плечи и иду к себе, громко переступая через лестницу. Закрываю за собой дверь комнаты, тут же рюкзак падает с моего плеча на пол и я прижимаюсь к ней спиной, на несколько минут закрыв глаза. Я мечтаю о том, чтобы вернуться в эту безумную лесную прогулку. Вот я уже снова там. В моих ушах проносится вереск малышки, ее восторженный смех и голос Кейна, игриво шепчущий на ухо «догоняй». Вот уже наоборот, я убегаю от него, поскальзываюсь и с визгом лечу вниз, потянув за собой Кейна прямо в лужу…

Кейн, Кейн, Кейн. Он повсюду, он заполнил все мои артерии, питающие сердце, мой мозг и даже дыхание. Впереди меня ждет ужин с загадочными важными гостями, где, наверное, надо держать лицо, а я не могу перестать думать о том самом чистом поцелуе, который мог со мной случиться посреди грязной лужи. Но тем не менее, телесный дискомфорт и прилипшая к одежде грязь не оставляют мне выбора. Я достаточно тщательно принимаю душ, переодеваюсь в синие джинсы и рубашку и спускаюсь вниз.

Я уже догадываюсь, что это кто-то из партнеров отца, который, возможно, даже посетил нас всей семьей. Но кто бы там ни был, я слишком поглощена им одним, чтобы заботиться о людях, которых увижу в первый и наверняка последний раз, но чем ближе я подхожу по лестнице, тем сильнее ко мне закрадываются невнятные сомнения, потому что я начинаю слышать довольно знакомые голоса…

Повернув в холл, я вижу, как гостя, занявшая все сиденье, слегка отклоняется на стуле, зависает на несколько мгновений, а потом поворачивается в мою сторону. И тут меня накрывает ударной волной.

— Добрый день, миссис Дэвис, — и даже голос не дрогнул.

Я подхожу к столу и высовываю стул, старательно не поднимая взгляда напротив, словно как только я это сделаю, произойдет что-то ужасное.

— А со Стэном ты поздороваться не хочешь? — словно молнией рассекает воздух упрек мамы. Черт, черт, черт!

Моя рука застывает на спинке стула и я буквально слышу, как громким громом раскалывается надо мной пространство. Сделав быстрый вдох, я поднимаю лицо и, стирая бурные волны беспокойства, вежливо растягиваю уголки губ.

— Привет, Стэн.

Он кивает мне в ответ и чешет немного колючий подбородок, потом смотрит в свою ладонь, странно улыбаясь чему-то своему.

Не сказать, что я не узнаю его, но такое поведение вряд ли походит на желание добить меня рассекречиванием моей тайны. Наши взгляды встречаются, и я знаю, что он видит в моих глазах.

Пожалуйста, молчи. Я согласна пойти с тобой на этот чертовой выпускной, но пожалуйста, пожалуйста, только не болтай лишнего.

Он молчит. Пока родители начинают новый разговор, обсуждая, как дорого нынче обходится выпускной, я не могу избавиться от пронзительного взгляда Стэна, который смотрит на меня весь ужин, и мне почему-то начинает казаться, что он видит гораздо больше, чем я хочу показать. На какой-то безумный миг я думаю, что он знает совсем обо всем и уже сожалею, что так грубо обошлась с ним на школьном дворе. Нет, в том, что отшила его, я не жалею… А вот о Кейне говорить было лишним. Как многое об этом он мог рассказать своей матери? Как далеко зайдет ее разговор с моей матерью?

— Ох, и все равно, это того стоило, — плавно следует откуда-то из самых глухих недр моего сознания голос миссис Дэвис. — Наши дети будут лучшей парой на этом главном школьном празднике.

Кусок огурца застревает в моем горле, и я отчаянно закашливаюсь. Размашисто схватив стакан сока, я большими, нетерпеливыми глотками осушаю его.

— Боюсь, что это невозможно, — подаю я охрипший от кашля голос. — Меня уже пригласил Коул.

В воздухе зависает невозможная тишина.

— Что ты такое говоришь, Кимберли? — очевидно, осознав мою реплику, наконец спрашивает мама. В ее глазах искусственное удивление. Я сбрасываю брови:

— Ну как же, мама. Коул славный парень, ты сама говорила, что он тебе очень нравится.

Второй раз эта тишина кажется мне до смешного нелепой.

— Прошу прощения, — мама отмирает, обращаясь к миссис Дэвис. Коротко бросает на меня взгляд, говорящий о том, что мы позже вернемся к этому разговору, и вежливо улыбается ей. — Кимберли очень нервничает из-за предстоящего… м-м… экзамена по экономике, поэтому несет всякую чушь.

— Понимаю, понимаю… — миссис Дэвис откидывается на спинку, ее обычно мягкие глаза сейчас пристально оценивают меня, но что-то в ее голосе дает мне понять, что ей не совсем нравится то, что она видит.

Дальше все снова закручивается по новой, тяжелый взгляд миссис Дэвис, поднявшийся на мою грудь, быстро освобождает меня, мама отвлекает гостью разговором о моем платье на выпускной, обещая позже показать, затем рассказывает о моей успеваемости и обожании меня преподавателями, на что получает весьма увлекательный ответ, который «ненавязчиво» приплетает ко мне со всех сторон идеального Стэна.

И я не выдерживаю. Резко встав, я с шумом отодвигаю стул, тут же привлекая внимание всех.

— Простите меня, мне что-то нехорошо. Я пойду к себе.

Я вижу, как мама недовольно складывает губы в полоски, обещая этим жестом мне потом хороший выговор, вижу молчание миссис Дэвис, которая до этого непрерывно тараторила, и с усердием игнорирую реакцию Стэна, зная заранее, что там увижу.

Я со скрипом засовываю стул и быстрым шагом пересекаю холл. Краем глаза я замечаю, как за мной поднимается Стэн, прозорливо наблюдавший за мной весь ужин, и слышу вслед облегченные вздохи родителей, говорящих о том, как заботливый у меня жених. Лучше не сыскать.

Меня начинает тошнить. От их разговоров, от навязанного на вечер спутника, от этих дурацких духов, которыми надушилась миссис Дэвис, от своего присутствия здесь и вообще от всего этого тупого сборища.

Я не оборачиваюсь на лестнице, когда слышу за собой тонкий звук шагов, я ускоряюсь, когда наконец подхожу к своей комнате, и я не реагирую нанего, когда во весь рост просто плюхаюсь на свою кровать. И только когда в моих руках оказывается телефон, я поднимаю взгляд и вижу Стэна, стоящего в дверном проеме, не сводящего с меня взгляда.

— Чего тебе, Стэн? — с открытой налюбезностью бросаю я. Да, вот такая я невоспитанная хамка.

Стэн окидывает меня беспокойным, даже мягким взглядом:

— Тебе действительно нехорошо?

Нет, я просто хочу, чтобы ты свалил и наконец оставил меня в покое.

— Да, что-то голова разболелась. Я хочу поспать.

И тут же, зная тактичность и правильность этого парня, триумфально жду от него пожеланий хороших снов и закрытую по ту сторону дверь комнаты, но он меня удивляет.

Стэн вдруг уверенно ступает внутрь и хлопает за собой дверью. Я даже отвожу в сторону экран телефона, где маячит сообщение, успевшее отправиться Кейну, и вопросительно приподнимаю брови. Мне хочется бросить ему что-то вроде «Эй, парень, попридержи коней!», но он меня перебивает:

— Знаешь, я слышал, как твоя мама рассказывала там о твоем сегодняшнем приключении в школе… Но я знаю, что случилось на самом деле. Ты с ним была.

Его вдруг зазвеневший льдом голос, словно отсекается ножом. Меня как будто ударяет высоковольтной проволокой, я застываю парализованная, не в силах шевельнуть ни одной частью тела. Мне нет дела до того, что я, скорее всего, настолько летала в своих мыслях, что пропустила часть маминых разговоров, потому что сейчас мое горло сковывает в железные тиски и единственная мысль, одиноко бьющаяся в опустевшем сознании, — это безмолвный вопрос: Как? Как он узнал?

Я сглатываю, пытаясь успокоить ускоренный пульс, тяжелыми усилиями заставляя себя держать лицо, и пока я судорожно ищу ответ на этот вопрос, я вижу еще кое-что. В его скользящих по мне глазах появляется тонкая брешь. Он ищет. Ищет хоть что-то, пытаясь найти подтверждение своих слов. И я понимаю: он ничего не знает. Он блефует, надеясь заставить меня расколоться, что я сама признаюсь во всем.

— Да ну, — я неискренне улыбаюсь, хотя такая улыбка больше напоминает мне нервный смех на изорванном выдохе. Стэн не сводит с меня кристально холодных глаз. Просто удивительно, как еще минуту назад в них было столько тепла и заботы.

— Ну ты же не глупая, Ким, — и снова это ледяное чувство заполняет меня до краев. — Разве не знаешь, что таким, как он, надо от таких, как ты? Могу поспорить, что твоя мама и не подозревает, как ты ее обманываешь. Он же старше тебя, Ким. Сколько ты его знаешь?

Меня охватывает нездоровая дрожь.

— Господи, что ты хочешь от меня? Может, ты собираешься занять место Генри, чтобы дышать мне в затылок и заглядывать в рот? Я не должна перед тобой отчитываться! Это вообще не твое дело, понял? Отстань от меня, Стэн!

Я умолкаю, тяжело дыша. Бурный крик, за которым на самом деле скрывается дикая паника, сейчас кажется мне совсем плохой идеей. Но страх заставляет меня защищаться и защищать себя со всех сторон.

Стэн просто смотрит на меня, совсем не реагируя, а потом делает еще одну странную вещь, которая совсем сбивает меня с толку. Он спокойно сдвигается по комнате и смотрит прямо на меня, не сводя взгляда. Я немного съезжаю по спинке и оглядываюсь по сторонам, растерявшись, но на самом деле Стэн проходит мимо кровати и останавливается у окна. Он цепляется пальцами в узкий подоконник и смотрит в окно, коротко раскачиваясь на пятках. Стэн вцепился в его грани так сильно, что я вижу, как побелели косточки его пальцев и понимаю, что своей вспыльчивостью только подтолкнула его к верному ответу.

— Я все равно докопаюсь до правды, Кимберли, — отстраненно говорит он, глядя в окно. Уж слишком глубок его взгляд для этого возраста… — Как говорил твой отец еще полгода назад — это всего лишь детское увлечение.

Кажется, я окончательно теряюсь, потому что не нахожу слов. Я смотрю на него и вдруг понимаю, что действительно даже не знала Стэна, несмотря на то, что мы знакомы с детства. Сама не замечаю, как губ касается легкая искривленная улыбка.

— Считаешь меня ребенком? — До моих ушей доносится тихий голос, он будто принадлежит мне и в то же время кажется чужим. Стэн поворачивает ко мне лицо:

— Считаю тебя влюбленной по уши дурочкой… неспособной видеть очевидные вещи. Он еще немало горя тебе принесет, увидишь, Ким. И вот когда он сделает тебе больно, по-настоящему больно, так, что тебе жить не захочется… — а вот это мне уже не нравится, очень не нравится. — Ким, вот тогда ты придешь ко мне. И ты знаешь, я не отвергну тебя. Я дам тебе поддержку и утешение, которое ты будешь просить у меня. Вот тогда я покажу тебе, что такое настоящая, взрослая любовь.

В его уверенно поставленном голосе звенит твердость, способная пробить металл. Я настолько поражена, что молчу, где-то у обмякшей руки я чувствую тонкое щекотание в кожу и не сразу сознаю, что это за звук. Стэн неискренне улыбается, кивая куда-то в район моей ладони.

— Давай, ответь ему. Скажи, что тебя отвлек твой нерадивый ухажёр, который слишком туповат для того, чтобы понять, что ты на дух его не переносишь.

До меня доносится мой резкий вдох, и я вдруг вижу его в совершенно ином свете. И мне становится его безумно жаль.

— Стэн…

Он неохотно кривится:

— Да нет, Ким, не надо. Лучше возьми трубку, не заставляй парня ждать.

И когда он уходит, отцепляясь от подоконника, я провожаю его взглядом и бросаю последний расфокусированный взгляд на закрытую дверь. Моя грудь вздымается, когда я делаю быстрый глубокий вдох, чтобы собраться, после чего я на мгновение закрываю глаза и снимаю трубку…

Позже вечером, когда я сижу, прислонившись к спинке кровати, и переписываю примеры из учебника на коленях, ко мне без стука заходит мама. Я молча смотрю, как она проходит между столом и шкафом, поднимает ноутбук, шуршит моими тетрадями и учебниками, и закусив губу обводит глазами комнату. Затем ее взгляд с подозрением падает на приоткрытое окно. Мама подходит к нему и открывает так широко, что в комнату прорывается ветерок. Я морщусь от легкого холода. Она выглядывает сначала вдаль, потом смотрит вниз с длинным, молчаливым выжиданием, словно оттуда сейчас выпрыгнет инопланетянин, чтобы похитить меня.

Что ты ожидала там увидеть, мама? Кейна, скрывающегося между ветвями, или голубя, приносящего мне письма от него?

Мама, вздохнув, закрывает окно, делает глазами еще один круг по моей комнате и останавливает их на мне, будто до сих пор меня здесь не существовало, а теперь вдруг я стала центром комнаты. На меня находит непонятное чувство, и в глубине души я ожидаю услышать упреки о том, что для писанины существует письменный столик, но мама выдает что-то вроде того, чего я подчас боялась, но старательно пыталась этот страх игнорировать.

— Дай сюда свой телефон.

— Зачем? — пугаюсь я.

— Сегодня останешься без своих игрушек. Отдам утром, когда пойдешь в школу.

Меня внезапно обдаёт холодом, и я сама понимаю, что моя невольная пауза выглядит несколько подозрительной. Она ставит руку ладонью вверх и я только безразлично пожимаю плечами, протягивая ей свой гаджет. Слава Богу, это лишь очередное наказание и она не поняла истинную причину моего волнения. Хорошо, что мы уже с Кейном поговорили. И сегодня он не придет…

— Ты уроки сделала?

Мамин вопрос заставляет меня искренне удивиться. Я сбрасываю бровь и демонстрирую ей тетрадь на своих коленях. Она одобрительно кивает и уходит. У двери она останавливается и картинно вздыхает, разворачиваясь ко мне.

— Ким, скажи, что мы делаем не так?

Неожиданное изменение разговора ненадолго вгоняет меня в ступор. На меня ложится потрясение. Я дважды моргаю, прежде чем понимаю, что этот вопрос был задан не для общего фона и она действительно, правда ждет от меня ответа.

— Э-э-э… Не знаю, мам.

— Кимберли, мы же с папой стараемся для тебя, — говорит мама, почти перебивая меня. Она сконфуженно трет лоб и продолжает: — Я просто не понимаю… Где я так ошиблась? Скажи мне, может я действительно плохая мать? Я хочу тебя понять. Я действительно хочу.

В ее глазах застывает искреннее желание и мольба, в моих, ярче всего, вспыхивает надежда. И вызов.

— Тогда снимите с меня домашний арест.

— Нет, это исключено.

И снова этот жесткий, властный тон. Мама сжимает губы, и ее лицо принимает обычное холодно-агрессивное выражение. Только мы с ней оказываемся на этой границе, только мы нащупываем ту тонкую грань, которая, возможно, привела бы нас от бесконечных противоречий к пониманию, как небо между нами снова раскалывает громкая молния. Поэтому надежда в моих глазах гаснет и превращается в пепел, который плавно оседает глубоко в сердце, дополняя уже насыпанную там золу.

— Ясно, — сухо отвечаю я, удивляясь собственному спокойствию. — Ладно, я…

— Ким, — неожиданно прерывает меня мама. — Я хочу, чтобы ты поняла. Я не для того затеваю все эти застолья и посиделки, чтобы ты вот так наплевающе, без уважения относилась ко мне и, тем более, к нашим гостям. Ты думаешь, мне доставляет удовольствие торчать на кухне юга и бегать вокруг Дэвисов так, будто у меня больше нет забот?

Я тихо проглатываю. Обида и гнев глубоко закипают во мне, но они пока тихо трутся друг о друга на дне моей души. Я знаю, что мы вполне можем позволить себе домработницу, но мои родители слишком придирчивые и недоверчивые, чтобы нанимать в наш дом третьих лиц.

— Но я это делаю, Кимберли, потому что думаю о твоем будущем, и вместо благодарности снова получаю твое недовольство. Ты бы хоть спросила, как дела у Стэна. Бедный, он сидел с таким лицом, будто ты завтра собираешься ехать на другой конец планеты. Зачем ты соврала о Коуле? Кимберли, не мучай бедного парня.

— И это я его мучаю?? — Мои учебники улетают в сторону, я срываюсь на крик. — Да если бы я знала, что за гости у нас будут, я бы в жизни к ним не вышла! Не хочу я проводить с ним время, мама!

— А с кем ты хочешь, с Кейном? — резко осекает меня мама.

Я дубаюсь спиной в спинку кровати и скрещиваю руки на груди, бросая ей полный обиды и вызова взгляд. Его имя прозвучало, как что ни настоящий плевок мне в лицо.

— Хочешь работать посудомойкой и заштопывать изорванную одежду своим детям? Так ты себе представляешь будущее с ним? Так?! — мамин голос с каждым предложением становится громче, ее крики даже глухой услышал бы.

— Я тебе говорила, что Кейн работает, — поразительно притихшим голосом огрызаюсь я. — Он собирает деньги для учебы и скоро устроится…

— В брокерскую компанию. Да, Ким, я это уже слышала.

Она устало вздыхает. В глазах мамы застывает такое выражение, которое можно смело отнести к разочарованию года. Да, она не верит в Кейна. И пусть. Мне достаточно того, что в него верюя.

— Заканчивай с уроками и ложись спать, — мама дергает ручку и открывает дверь.

— Мама, — тихо зову я. Мой голос безнадежно утопает в тишине комнаты. Она останавливается и оборачивается ко мне.

— Что?

— Я задам тебе один вопрос, только пожалуйста, дай мне честный ответ.

Она кивает, я же стараюсь держать взгляд.

— Если бы Кейн был богатым, ты бы изменила о нем мнение?

Мама еще некоторое время смотрит на меня, на ее лице застывает необъяснимое выражение, и она решает не отвечать. Она выходит за дверь, эхо стука мягко растворяется в воздухе.

И я понимаю ее немой ответ. Да, такого Кейна она, возможно, приняла бы.

Еще один обычный школьный день.

Может, он действительно был бы обычным, если бы я сейчас сидела за своей партой, развернула учебники и внимала каждому слову учителя. Но отступать слишком поздно, да и по правде, даже если бы я хотела остаться в школе, я просто не смогла бы сосредоточиться на занятиях. В носу стоит запах постройки, доски и цементного раствора, и потому чувство необычности от того, что я делаю, усиливается. Я вижу гору мешков у залитого фундамента, вижу большие горки песка, огромные конструкции и вышки, которые в своем каком-то таинственном строении и постановке наводят на меня легкий страх, толкаю пыльную полустеклянную дверь и словно оказываюсь в другом мире. Я чувствую себя на мгновение здесь чужой. И это казалось бы мне странным, если бы мне хотелось заниматься самобичеванием вместо того, чтобы просто наслаждаться моментом.

Я попадаю в помещение под офисный образец, абсолютно пустой за исключением сложенных в углу инструментов и несколько растянутых по периметру мешков. Мой взгляд безошибочно находит Кейна, сидящего в окружении своих напарников в оранжевых комбинезонах и защитных шлемах на импровизированных сиденьях, его стройную линию приопущенных век, ровный ряд белоснежных зубов и милую ямку на подбородке, когда он низко смеется. Их спокойные голоса отдаются мягким эхом по просторныму помещению, они разговаривают, шутя друг над другом и обсуждая план строительства.

— Ким!

Звенящий голос Кейна обрывается так резко, словно мечом обрубили. Он смотрит на меня во все глаза; вокруг на мгновение повисает тишина, но только на мгновение. Кейн поднимается, сконфуженно оглядывается на своих напарников и быстро, встревоженно уходит ко мне. Я замечаю то, что для других малозаметно — дрожь его ресниц, легкую нескоординированность и бегающий по мне взгляд: он не понимает, что происходит. Он плавно, на ходу подхватывает меня под локоть и упорно уводит подальше от своих напарников; я одариваю их глупой улыбкой, безропотно перебирая ногами за Кейном. Свернув за угол, он бросает взгляд назад и, совершив неопределенное движение плечами, отпускает меня.

— Что ты на этот раз сделала? — голос Кейна удивительно суров, в ярких глазах текут неспокойные реки. — Подсыпала своему водителю снотворного или подожгла школу? Господи, Ким, только не говори мне, что ты сбежала…

Я закрываю ладонью его рот и смотрю Кейну в глаза. Мои губы мягко расходятся, я не могу удержаться от улыбки, когда вижу нежную встревоженность в ярком взгляде.

— Я сказала, что плохо себя чувствую и отпросилась с уроков. Классный руководитель хотел позвонить моей маме, но я убедила его не делать этого.

— Кимберли, — Кейн досадно стонет, сбрасывая мою ладонь. Я резко убираю руку и хмурюсь:

— Хочешь, чтобы я пошла домой?

— Ну уж нет, — Кейн берет обе мои ладони в свои. В светлых глазах теперь танцуют огоньки. — Раз уж ты здесь, идем, поможешь мне кое с чем. Я только переоденусь быстро.

Кейн отклоняется и повышает голос, он зовет ребят, говоря о том, что отлучится ненадолго, при этом каким-то неосознанно-трепетным жестом поглаживая пальцами мои ладони. Потом отпускает одну мою ладонь и, молча подмигнув мне, заводит меня в подсобку.

Она напоминает маленькую тесную каморку, в которой без дискомфорта поместилось бы максимум три человека. Со стороны я вижу маленький умывальник с округлым зеркалом, рядом крючок, на котором висит полотенце, в углу швабра с ведром и всевозможными моющими средствами, напротив общий узкий и удлиненный шкафчик для хранения личных вещей.

Я наблюдаю, как Кейн быстро снимает с себя комбинезон, наблюдаю, краснея и нервно перебирая ногами. Со мной что-то делается. Я чувствую, как мне становится горячо и стыдно, волны жара хлюпают и поднимаются изнутри моей груди. Но под оранжевым снаряжением виднеется обычная футболка и брюки, и на этом он останавливается. Я выдыхаю и одновременно пугаюсь того разочарования, которое плавно оседает на мою грудь. А что ты ожидала там увидеть, Ким?

Вытерев помытые руки полотенцем, Кейн делает то же самое с лицом. Мне хочется протянуть руку и коснуться легкой щетины, провести по его скулам пальцами, но я не успеваю: Кейн откидывает полотенце, резко припечатывает меня к стенке и с жаром целует. Он не устраняется и целует меня снова и снова, пока мой разум не превращается в расплавленный снег, а тело не наливается блаженным изнеможением. И мне плевать, что против нас даже время. Наплевать, что это усложняет нам обоим жизни. У меня перехватывает дыхание и я в секунде от того, чтобы потерять сознание от его пылких губ, но это чувство резко перекрывается и я морщусь, когда мне в живот давит и больно упирается пластмассовый край ланч-бокса, который я успела вытащить минутой раньше. Он тоже это замечает, потому неохотно прерывает поцелуй и сводит брови, глядя вниз.

— Что это?

— Ничего такого… Пара сырных сэндвичей, кусочек черничной запеканки, термос с чаем и яблоко, — немного смущенно отчитываюсь я. Кейн удивленно выгибает бровь:

— Ты сама приготовила?

— Нет, я попросила маму завернуть мне с собой обед, потому что в школьной столовой просто отвратительно кормят.

Да, я специально это сделала, чтобы накормить его вкусным обедом. Больше еды взять я не могла, тогда мама точно бы что-нибудь заподозрила.

Кейн отступает на полшага и надевает на лицо маску холодной отстраненности.

— Я не голоден.

— Кейн, — ласково зову я, касаясь кончиками пальцев линии его скул. — Прошу, не надо сейчас включать гордость. Я же знаю, что ты устал и проголодался.

В его маске просматривает осторожная прорезь, он несколько секунд колеблется и не знает, какую сторону выбрать.

— Только если ты поешь со мной, — тихо соглашается он.

Я улыбаюсь:

— Хорошо.

Солнце мягко нагревает воздух, заливая засаженную ивами лужайку золотым сиянием. Верхний слой озера искрится, он спокойно и уютно колышется, отражая в сияющей воде блики лучей, словно маленькие разбросанные алмазы. Одинокий белый лебедь величественно и важно плывет, рассекая водную гладь, и при этом его движения полны надменной неторопливости. Он держится на безопасном расстоянии от берега, но размеренно подплывает все ближе, собирая с поверхности падающее лакомство. Возможно, он отбился от стаи, а может, птица все еще ждет свою вторую половинку.

Я отламываю кусочек хлеба и бросаю в воду, косясь на Кейна. Он держит в руке термочашку и смотрит на меня, давая мне уверенность в том, что все это время не сводил с меня глаз.

— Тебе еще не нужно домой?

— У меня еще есть время, — мурлычу я, глядя на него из-под ресниц и едва сдерживая улыбку. Я на миг отвлекаюсь, разламывая последний кусочек надвое и бросая их лебедю. — И к тому же ты хотел, чтобы я тебе помогла с кое чем.

— Действительно, — теперь уже на лице Кейна прорезается улыбка. Что-то меняется, когда он откладывает чашку на другой край деревянных прутьев скамьи и хищно возвращается. Он вдруг поднимает ко мне голову, и я вижу его глаза. Ярко-синие, они искрятся внеземным сиянием, и у меня перехватывает дыхание. Кейн резко хватает мое запястье и дергает на себя, я коротко пугаюсь, спотыкаясь своим телом о него. Кейн придерживает мою поясницу и сажает меня на себя, теперь мы смотрим глаза в глаза. Его рука медленно поднимается к моей шее, пальцы плавно и нежно пробегают по затылку, а затем он приближается и целует меня. Нежно. Тепло. Сладко…

Я совсем теряю голову, мое тело мгновенно реагирует на поцелуй, отзываясь острым покалыванием по всей коже. Кровь моментально ударяет в голову, сердце взволнованно бегает, внутри все пульсирует. Я упираюсь ладонями в деревянную спинку скамейки и закрываю глаза, обмякая, мои ноги разъезжаются в стороны и сгибаются в коленях, оказываясь плотной ловушкой для его бедер. Я чувствую Кейна каждой клеткой своего тела и не могу контролировать плавно опускающиеся куда-то ниже мысли. Мое сердце стучит, как безумное. Кажется, вот-вот и оно откроет мне нечто большее, что-то, находящееся за пределом моего осознания, что-то запрещенное, желаемое… Кейн отодвигается первым и внимательно смотрит на меня.

— Кто бы сомневался, — смеюсь я, одаривая его насмешливым взглядом, но это скорее из-за волнения. — У тебя только одно на уме.

Он отчетливо смотрит на меня, не меняя лицо. Что-то тянет меня посмотреть вниз и я теряю улыбку, озадачившись тем, что в его руке.

— Это браслет Оливии, — просто объясняет Кейн. — Она потеряла его дома, хотя никогда с ним не расстается. Это мой подарок на ее прошлый день рождения… Для нее он очень важен, а меня к ней больше не пустят на этой неделе. Сможешь передать ей?

Мне становится стыдно за свой неуместный флирт и я отчаянно краснею. Я тянусь к браслету и сжимаю хрупкое серебряное украшение со свисающей белочкой.

— Смогу конечно.

— Спасибо, Ким.

Голос Кейна мягко утихает в моих ушах. Это непростая благодарность — я чувствую, что она выходит откуда-то из глубин души, и когда понимаю это, сердце мое падает вниз. Это отчаянное осознание того, что надежда есть. Он вытащит малышку из этого ада. А я помогу ему всем, чем только смогу.

Я крепко сжимаю браслет в ладони и льну к нему всем телом, он прижимает меня к себе, целует в висок и снова выдыхает:

— Спасибо, — шепчет он.

Я улыбаюсь. Не знаю как. Губы сами расходятся в осторожной, ласковой улыбке. Кейн медленно оглаживает линию моего лица, внимательно изучает его, затем отпускает меня и оглядывается в сторону объекта.

— Мне уже пора, Ким. Парни будут негодовать.

Я с трудом узнаю его внезапно притихший голос. Я смотрю на его припущенную линию ресниц и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Кейн снова поднимает на меня взгляд и я не могу не заметить скрытую печаль на дне его прекрасных глаз. И почему же время так быстро пролетает, когда он рядом…

Мне не остается ничего, кроме как безропотно согласиться.

Да, я знаю его напарников. Их пятеро, и все они гораздо старше Кейна за исключением одного парня, которому на вид не больше двадцати, но я не помню, как его зовут.

Я киваю и мы поднимаемся со скамьи, Кейн закрывает мой бокс, закручивает колпачком термос и аккуратно складывает их в сумку. Я молча ожидаю, когда он застегивает молнию моего рюкзака, а потом протягивает мне.

Я снова киваю и беру ее, сжимая ремешок немного сильнее пальцами. Сделав вдох-выдох, я легонько прикусываю губу, сдерживая за этим легкую грусть:

— Хорошо. Люблю тебя.

Кейн немного приподнимает уголки губ и я робко ему отвечаю. Я замечаю оживленный блеск в синих глазах, но больше ничего, и я оборачиваюсь, уже не дожидаясь ответа, но меня неожиданно останавливает его рука.

— Ким, — его голос, тихий и мягкий, утопает в местной тишине. — Сегодня вечером я приду.

Кейн отпускает меня и несколько секунд смотрит, но до меня доходит смысл его слов уже когда он прячется за углом.

Я стою и улыбаюсь, как дура. Потому что да. Я буду ждать его.

Передний двор приюта переполнен детьми: одни бегают на детской площадке, галдят, стоя в стайках, другие играют в догонялки, визжа от восторга. Все они разного возраста; есть и старшие дети, одни играют мячом, другие болтают, сбившись небольшими кучками. Дверь главного корпуса открывается и оттуда вываливается еще одна толпа детворы. Они такие забавные в своей суматохе, щебечут как маленькие птички. Я стою в тени высокой айвы, у невысокого забора с задней стороны двора. Отсюда меня вряд ли хорошо видно, поэтому я подхожу к нему вплотную и хватаюсь за металлические секционные поручни. Воспитателей я не могу найти, хоть и знаю, что они не оставляют детей одних. Возможно, они смешались во всей этой пестрой толкотне, охватывающей площадку перед входом, поэтому я просто их не вижу. Среди толпы мне даже не сразу удается рассмотреть знакомую золотистую шевелюру, разгуливающую на детском стадионе.

— Оливия! — зову я.

Пятилетняя сестренка Кейна останавливается на бегу и растерянно осматривает двор. Я подпрыгиваю и машу ей рукой. Она замечает меня и становится светлее, что-то бросая своим подружкам. Мчится ко мне, солнышко. Волосы развеваются, на лице сияет улыбка.

— Кимми!

Врезается в сетку с разбега, как бы ни ударилась. Я мягко улыбаюсь и тянусь сквозь металлические прутья, поглаживая упругие солнечные кудри.

— Привет, зайчонок. Ну как у тебя дела?

— Получила по лбу сложенной в трубочку тетрадкой.

— За что?

Она кривится:

— За невкусную кашу!

— Вот как… Смотри, что у меня есть.

— Ты нашла мой браслетик! Ура! Спасибо, Кимми!

Маленькая ручка уже тянется между металлическими прутьями, я легко защелкиваю браслетик на запястье и сжимаю ее в своей ладони.

— А вот это тоже тебе.

Маленькие пальчики робко касаются жесткой фиолетовой плитки и она не сразу понимает, зато когда понимает! Ее губы разъезжаются к ушам. Ей-богу, я готова скупить все сладости мира ради этой солнечной улыбки. Я даже не сразу реагирую на возмущенный ор, метание молний и стук каблуков, прорезывающий визги детей. Когда я поднимаю взгляд, я вижу разъяренную темноволосую женщину, которая приближается к нам. Не успела…

— Это еще что такое? — возмущенно шипит она, вырывая у Оливии шоколад. Малыш мгновенно мрачнеет и я почти физически слышу, как в этот момент разбивается хрупкое детское сердечко. — Оливия, сколько раз тебе повторять, что нельзя подходить к забору и брать от посторонних всякие гадости?! — орет она. Оливия стоит и обнимает себя руками, голова опущена вниз. — Быстро возвращайся в классную комнату и подумай над своим поведением.

Зайченок еще больше опускает голову и не сдвигается с места.

— Я сказала, иди в класс.

Мое сердце уже трещит по швам. Мне хочется утешить ее, коснуться, ободрить взглядом. Все будет хорошо. Ну-ка, просто посмотри на меня. Но она не поднимает головы. Оливия уходит в корпус, от веселья не остается и следа. Мне кажется, я успела увидеть слезы, сверкавшие на ресницах… И тут мне безжалостно преграждают вид.

— Кимберли, — тяжело вздыхает темноволосая миссис Мэй.

Я неохотно перевожу глаза на нее. Она пытается прожечь во мне дыру своим злобным рентгеновским взглядом. Я не очень ей нравлюсь, она невзлюбила меня еще с первой встречи.

— Здравствуйте, миссис Мэй, — я намеренно улыбаюсь, и мне плевать, что эта улыбка ни капли не искренняя и выглядит быстрее как оскал.

— Не надоело тебе еще приходить сюда? — говорит она, сверкая широким стеклом очков в красной оправе. И в это же время меня переполняет раздраженная ярость, она собирается где-то внутри и ищет повода вырваться наружу. Меня передергивает, но снаружи я сохраняю покой.

— Как у вас вообще дела, миссис Мэй? — спрашиваю я. — Не надоело ещё отбирать у детей сладости?

Мэй сжимает в руке шоколад, врезаясь овальными ногтями, так что я даже слышу треск фольги, и топает ногой в ядовито-красных туфлях. Она холодно улыбается мне. Мне кажется, я даже слышу, как скрипят ее неестественно-белые зубы. Грымза.

— Ты напрасно теряешь время, Кимберли. Оливию в скором времени заберет к себе новая семья, приказ уже на подписи. Может быть, они даже захотят удочерить ее, увидим. Поэтому вот что, Кимберли: не привязывай к себе ребенка.

Как бы я ни хотела казаться неуязвимой, она попадает в самое сердце: Оливию уже отдавали в одну семью. Я реагирую ей такой же "любовью" и продолжаю сверлить миссис Мэй в ответ полным желчи взглядом.

— У нее естьродной брат, — цежу сквозь зубы. — Они не виноваты, что у них такая ​​мать.

— Виноваты или нет… Это дело уже не твое. Пока их нерадивая мать лечится от алкоголизма, родной брат Оливии оставляет ее одну с утра до ночи. Ребенок сам дома, где нет ни света, ни газа, ни тепла, ни даже нормальной еды. У него был шанс и мы даже закрыли глаза на крайне неприемлемые условия, но это уже перебор. Спасибо соседям, которые вовремя сообщили об этом безобразии в социальную службу.

Я слышу, как скрипнули мои зубы. Он работает, работает, вашу мать. Не покладает рук днем ​​и ночью, и никогда, никогда не позволял Оливии голодать. Последний кусок хлеба отдаст, если нужно, всю землю перегрызет ради нее.

— Иди лучше домой, Кимберли.

Здесь другой вид.

Совершенно другой.

Пение птиц мягко летает по опушке леса: вьется вокруг вечнозеленых сосен, свистит легким ветерком в воздухе, отстукивается негромким эхом в дуплах стройных тополей и редких еловых рощиц, нарушая неприкосновенность лесной тишины.

Мы оказались на самой красивой лужайке мира, вокруг стоит густой, девственный лес. Сквозь деревья прорезается мягкий просвет, птенцы порхают с ветки на ветку, вспенивая зеленые листья.

Мы с Кейном находимся среди разнообразия сиреневых, желтых и белых цветов, неподалеку журчит ручеек. Я лежу на его груди и довольно жмурюсь, подставляя подбородок мирному сиянию неба. Солнце стоит высоко, освещая лужайку ярким и уютным светом. Вокруг нас бескрайний лес, в котором нет никого, кроме нас двоих. Честно говоря, я никогда никого еще не встречала на этой полянке.

— Не хочу никуда идти, — мой голос мягко утопает в безлюдной тишине леса. Ветерок лениво трепает наши волосы, шевелит листья на ветках, наполняя воздух тягучими древесными ароматами.

Кейн мягко перебирает мои золотисто-каштановые кудри, теплое дыхание ласкает мою кожу, наши вдохи тихие и умиротворенные. Я понимаю, почему Кейн захотел встретиться именно здесь: кругом ни души, ни построек, и только природа.

— Я тоже, — говорит он тихо.

Я улыбаюсь.

Кейн убирает руку, отстраняясь с такой осторожностью, какой я и не думала у него обнаружить.

Я смотрю, как он тянется к учебнику, одиноко брошенному в яркую подушку цветов.

— Оставь, — перебиваю его, сбрасывая назад.

Кейн неодобрительно качает головой, но не возражает, он снова притягивает меня к себе и обнимает за плечи.

— Мне не нравится, что из-за меня ты стала небрежно относиться к учебе, — нежно упрекает он.

Я втыкаюсь лицом в его грудь, вдыхаю его запах и качаю головой. Я ничего не могу сделать с глупой улыбкой, растянувшейся по лицу.

Да, я снова прогуляла последний урок. Это было совсем несложно, я сказала, что маме нужна моя помощь в предстоящей выставке.

— Ты виделся с Оливией? — осторожно спрашиваю я. Я стараюсь, чтобы голос не выдал моего волнения, но не знаю, выходит ли у меня.

— Мне разрешили забрать ее завтра.

— Кейн… — я сомневаюсь всего миг. — Мэй сказала, что ее отдают в новую семью. Это правда?

В воздухе зависает невозможная тишина. Я знаю, что ему больно это слышать, но не могу с собой ничего поделать.

Я никак не могу перестать об этом думать.

— Они не заберут ее, — говорит Кейн вдруг затвердевшим голосом. — Я буду бороться за нее до последнего. За вас обоих. Клянусь, я буду пытаться. Потому что я люблю вас обоих сильнее, чем что-либо в этом поганом мире.

Я встаю и смотрю в его глаза. Я вижу в них синий огонь и думаю — почему мое сердце снова начинает танцевать чечетку? Мне казалось, я научилась контролировать свое тело, но всякий раз, когда он говорит мне такие вещи, у меня один за другим идут сбои в системе: сбивается дыхание, учащается сердце, кружится голова и отмирает мозг.

Мгновение — и мы сливаемся в таком безумном поцелуе, что у меня отказывают легкие. Кейн притягивает меня к себе так сильно, что нам обоим не хватает воздуха.

Его запах, знакомое чувство необъяснимого комфорта от одной мысли, что он рядом, — это все, что наполняет меня сейчас. Я верю ему от первого до последнего слова. А затом я едва узнаю его низко поставленный голос, в котором пробивается тонкая брешь:

— Знаешь, Ким, я постараюсь, — он берет паузу. — Прийти на твой выпускной.

Я с минуту осознаю, и если бы не эндорфины счастья, внезапно ударившие в голову, я бы серьезно забеспокоилась о своей способности мыслить.

Я радостно бросаюсь на него, целую лоб, щеки, нос, глаза…

Кейн смеется.

— Да постой же, — мягко бросает он, глядя мне в глаза. — Я действительно ничего не обещаю, Ким.

— Мне и этого достаточно, — моя улыбка растягивается до ушей. — Я буду ждать, Кейн.

И меня наполняет ни с чем не сравнимое ощущение: ты словно расправляешь свои крылья, о которых давно забыл, и вздымаешься в небо. Медленно и плавно отрываешься от земли, возвышаясь над уменьшающимися в размерах деревьями. Туда, где листья ласково шелестят в ответ, нашептывая выцарапанные на столетнем дубе-исполине инициалы, соединенные знаком вечной любви.

День за днём. Вот уже больше недели всё идёт своим чередом. Я стараюсь вникать в суть школьных курсов, я правда стараюсь. Я учусь. Не могу сказать, что моя успеваемость по прежнему занимает самое главное место в моей жизни, но учёба помогает мне держаться на плаву, когда приходится молча сидеть в комнате со знанием, что сегодня Кейн не придет, или за ужином с родителями, от речей которых меня откровенно тошнит.

Учеба помогает мне, когда в голову лезут мысли, от которых меня саму передёргивает. Она помогает мне не сойти с ума, когда я сижу на уроке физики и думаю о том, что увижуеготолько через два дня.

Я не расстаюсь с телефоном. Я недосыпаю. Каждую ночь я боюсь уснуть, до последнего наслаждаясь объятиями Кейна, а утром я просыпаюсь в кровати одна. Меня не интересует позавчерашняя четверка по химии или недоделаный по астрономии реферат.

В присутствии родителей я натягиваю на лицо улыбку и делаю вид, что у меня всё, как обычно. Каждый вечер я неспешно встаю из-за стола и равнодушно поднимаюсь наверх, изо всех сил пытаясь не сорваться на бег, пока переступаю эти длинные ступеньки, потому что так я выдам себя с головой. Я просто иду в свою комнату, и как только моя дверь оказывается заперта изнутри, я на всех парах подбегаю к окну, где меня уже ждёт Кейн.

Однажды мы едва не попались. Мама зашла ко мне поздно вечером, но, благо, дверь была заперта. Я аргументировала это тем, что делала важный доклад по астрономии и не хотела, чтобы кто-то меня отвлекал. Кажется, мама поверила.

Мир словно покрасился в такие яркие цвета, о которых я раньше и не подозревала. Мы с Кейном видимся почти каждый день. Несколько раз я оставалась гостить у него дома, и возвращалась в школу под стать прибывшему Генри.

В следующую субботу мы с мамой снова идем вместе в торговый центр, где смотрим остальные "реквизиты" для выпускного, покупаем туфли, клатч и украшения, наведываемся в салон красоты.

Это воодушевляет меня ещё больше: я представляю себя с нежной прической и макияжем, и даже мое платье уже не кажется мне столь блеклым. А причина всему одна: Кейн. Он будет на выпускном, а все остальное уже неважно.

Разумеется, проблемы никуда не делись. А когда начинаешь понимать, чем чревато непослушание, ты просто начинаешь мыслить по-другому.

И я нашла способ.

Если бы ещё год назад мне кто-то сказал, что я — прилежная ученица школы, отличница на доске почета и девочка, которая занимает призовые места на олимпиадах, станет прогуливать уроки, я бы посмеялась до коликов в животе и покрутила пальцем у виска.

Вот уже больше недели я иду против всех правил. Я, которая за всю свою жизнь пропустила уроков столько, сколько на пальцах одной руки пересчитать, которая ужаснулась бы от одной только мысли о том, чтобы пропустить урок, теперь систематически это делаю. Другаяя бы ужаснулась.

И меня бы это правда насторожило, признаться честно, иногда меня накрывает волна вины и стыда, но этого слишком мало, чтобы заглушить мое порхающее бабочкой сердце.

Я нахожу причину уйти с уроков. Это оказалось довольно просто — прикрыться курсами, мамиными выставками, да хоть ужином с папиными партнёрами, которые кстати наведывались к нам уже дважды за последнюю неделю.

Учителя, в глазах которых я занимаю почетное место среди остальных ребят, которые заглядывают мне в рот и боготворят меня, и предметы которых не играют роли для моего поступления, смягчаются и отпускают меня.

И все было бы хорошо. Если бы не очередной, казалось бы совсем обычный школьный день.

— Боже, Стэн! — мой голос обрывается так резко, словно топором отсекли.

Я стою посреди школьного коридора и растерянно хлопаю ресницами, даже не обращая внимания на выпавшие из рук учебники. А всё потому, что дорогу мне загораживает парень в белой рубашке поло.

Стэн смотрит на меня слишком уж проницательно. Как-то серьезно и даже мрачновато. Мне кажется, что сейчас он угрюмо заговорит, слова подкатываются к его горлу, вот-вот готовясь угрюмо сорваться с губ, но в последний момент он всего лишь одаривает меня своей привычной милой улыбкой.

— Привет, Ким, — дружелюбно подаёт голос Стэн. — Давно не виделись.

Да, это правда. С того самого ужина мы ни разу не разговаривали. Иногда пересекались глазами: на переменах, в столовой или на школьном дворе. Я изредка ловила на себе его взгляды, один раз мы столкнулись в дверях класса, оба застыли, как истуканы, и мне показалось, что в его глазах я тогда впервые увидела что-то смешанное с болью, предательством и разочарованием, но в итоге он вежливо пропустил меня и не обронил ни слова. Так и оставил озадаченную меня, вылетев мимо по коридору, в мгновение ока преодолевнесколько лестничных пролётов. Я стояла с открытым ртом, смотря, как он исчезает в бесконечности коридора. Наверное, меня бы это и вправду покоробило, и возможно, я бы даже пошла за ним, но через минуту мне написал Кейн.

— Слышал, ты вчера ушла с последних уроков, — снова подаёт голос Стэн. — Помочь маме с выставкой.

— И что?

— Да так, ничего… — он качает головой. — Что-то ты часто в последнее время пропускаешь уроки.

— Да, у меня каждый вечер курсы и дополнительные занятия, папины партнёры зачастили к нам в гости, а у мамы на носу очередная выставка, поэтому не всегда получается уложиться в график, — зачем-то оправдываюсь я.

Он внимательно меня слушает и не перебивает, а затем выпаливает:

— А может дело вовсе не в этом?

Я выгибаю бровь:

— Прости?

— Как-то раз я пошел за тобой…

— Ты что следил за мной? Господи, Стэн!

— …И увидел весьма интересную картину, — заканчивает он, перекрывая своим голосом мой. — Его ведь Кейн зовут, правильно?

Мое сердце обрывается вниз. Я стою на месте, не в силах пошевелиться.

— Обещаю, я ничего не скажу твоей маме, — спокойно продолжает Стэн. — Но при одном условии.

Меня словно окунают в вакуум и я с трудом узнаю свой заглушенный голос:

— Каком?

— Поцелуй.

— Что?

— Всего один поцелуй, Ким. И я обещаю, твоя мама ничего не узнает.

Стэн не сводит с меня кристально-холодных глаз. Я понимаю: он не шутит. Мне кажется, что я вижу в его глазах искорку боли. Он вновь улыбается, но улыбка Стэна больше не кажется мне тёплой и дружелюбной, скорее напоминает защитный звериный оскал.

В моей груди случается мини взрыв и я выхожу из-под контроля, потому что моя рука вылетает вверх и я даю ему пощечину. Я сама в шоке от того, что сделала.

Стэн отшатывается и издает прерывистый вдох. Он прикладывает ладонь к щеке и округляет глаза, смотря на меня в чистом удивлении.

Я же одариваю его ответным оскалом.

Мне нечего больше сказать. Поэтому я просто разворачиваюсь и иду прочь.

— Тогда я расскажу твоей маме, гдеты каждый день проводишь время вместо уроков, — раздается его негромкий, но убедительный голос и я резко торможу. — И о том, что он приходит к тебе в комнату через окно, — я разворачиваюсь назад и вижу Стэна с победной кривой улыбкой, так и держащего ладонь на покрасневшей щеке. — Сомневаюсь, что она обрадуется, узнав, с кем ты по ночам делишь постель…

— Что? Что ты сказал? — мой ровный голос, сухой и лишенный эмоций, словно отсекает от меня воздух.

Стэн убирает руку от лица. Теперь он смотрит на меня с вызовом.

— Я хочу, чтобы ты поцеловала меня здесь.

У меня переворачивается весь мир. Он искажается, сужаясь до этого суетливого школьного коридора, я забываю о своих разбросанных книгах, о толпе и об Элайне, ожидающей меня на школьном дворе.

Моё тело застыло, заморозилось в маленьком промежутке настоящего. Он хочет, чтобы я поцеловала его на глазах у толпы. Понятное дело, речь не о детском поцелуйчике в щёчку.

Стэн слишком хороший и правильный для такого.

А затем реальность бьёт по мне ужасом вдвойне: ему мама поверит скорее, чем мне.

— Всего лишь один поцелуй. Иначе твоя мама обо всем узнает. Решайся, Ким.

— Всего один поцелуй. Иначе твоя мама обо всем узнает. Решайся, Ким.

Коридор давит со всех сторон. Стены сужаются, теснят меня, зарывая в жуткой тахикардии.

— Она тебе не поверит, — мой голос доносится глухо, словно я нахожусь в доме и разговариваю с человеком по ту сторону закрытого окна, я понимаю, до чего же это абсурдно. Да что там. Я самой себе не верю.

Стэн небрежно смахивает пальцем по дисплею телефона и протягивает его лицом ко мне.

— Поверит, — уверено и как-то уж слишком зловеще отражается его голос. — И ты хорошо это знаешь.

Картинка расплывается, мне чудится знакомые очертания, и я никак не могу понять, что вижу. А затем она сливается в одно целое.

Мое сердце ухает куда-то вниз, дыхание перехватывает. На всё-про-всё уходит не больше пяти секунд.

Я вижу на фотографии себя и Кейна.

Мы сидим на лавочке, его ладонь закрывает мою, покоясь на его бедре. Он целует меня в макушку, а я прижимаюсь к его плечу, я довольно жмурюсь, подставляя подбородок солнцу, и умиротворенно улыбаюсь.

Фотография немного смазанная, видно, что она сделана исподтишка.

Приступ паники заставляет на время потерять чувство ориентации в пространстве. Мое сердце заходится в жуткой скорости.

Это было вчера. Я отпросилась с физкультуры и пошла на стройку. Мы с Кейном пообедали, а затем больше часа сидели на скамье, нежась в объятиях друг друга. Я закрываю глаза и на миг становлюсь так далеко от всей этой суматохи. Словно чья-то огромная рука схватила меня за шиворот поднесла вверх и натянула, как стрелу на тетиву. Всего один поцелуй.

Прицел. Рука разжимается и я лечу вниз этой стрелой, громко шлепаясь о пол.

Удар. Я представляю боль в глазах Кейна, гнев и отторжение, когда я расскажу это ему. Удар. Я представляю маму, ее бледное лицо и немой шок, когда она узнае́т правду. Удар. Я вижу налитые кровью глаза отца, грозящего убить Кейна.

Удар. Удар. Удар.

Я наклоняюсь ближе, с моих губ срывается непроизвольный вздох, и я медленно приближаюсь к его лицу…

Стэн издает прерывистый вдох и наклоняется в ответ.

Время замирает…

Я останавливаюсь возле его губ, мысли в моей голове на короткий миг ставятся на паузу, а затем я твердо выдаю:

— Я бы не поцеловала тебя, даже если бы ты был единственным парнем на этой планете.

Я не сразу понимаю, что вокруг стало как-то слишком уж тихо. Где-то в недрах школьного коридора звенит глухой звонок. Шум возобновляется и школьники суетливо активизируются, спеша по кабинетам.

Я отстраняюсь, лицо Стэна вытягивается и бледнеет, словно сзади ему воткнули нож между лопаток. Между нас резвой тенью проскальзывает школьник, я быстро наклоняюсь, кое-как запихиваю учебники в сумку и распрямляюсь, бросив последний взгляд на него. Поворачиваюсь и вылетаю на улицу, так и оставив посреди суетливого коридора до глубины души пораженного парня.

Прости, сегодня мы не сможем увидеться. Мне нужно готовиться к экзамену. Не приходи вечером. Извини.

Я быстро набираю сообщение на мобильном, стремительным шагом пересекая школьный двор.

Руки аж трясет. Внутри меня волны гнева набирают силу и с грохотом вливаются в вены, смешиваясь с ледянящим страхом, кровь яростно стучит в висках, ноги громко топают по асфальту, пока меня не перехватывает чья-то рука и дергает к себе, заставив прийти в себя.

— Ким, — в мой кругозор немедленно попадают встревоженные глаза Элайны. — Ким, что произошло? Ты бледная, как смерть.

Я делаю большой глоток воздуха и закрываю глаза, стараясь отвлечь себя от мыслей о бессмысленных угрозах Стэна, но передо мной снова выныривает его перекошенное в оскале лицо, и я бросаю свои неудачные попытки самоконтроля.

Я яростно качаю головой.

— Стэн видел меня с Кейном вместе. Он угрожает рассказать все родителям.

Элайна ахает и резко отпускает мою руку, приложив кончики пальцев к губам. На лице ее отражается смесь шока и растерянности. Я читаю в ее глазах реакцию, еще недавно отражавшуюся в моих: да, ты не ослышалась, это сделал Стэн.

Я задираю голову к небу и выдыхаю облачко полупрозрачного воздуха. Мои губы сами по себе разъезжаются в какой-то бессознательно-мазохистической улыбке.

— А знаешь, плевать. Я просто сбегу с Кейном и они ничего больше не смогут нам сделать.

В ответ тишина. Я отрываю глаза от неба, опускаясь ниже.

Элайна смотрит на меня настороженным взглядом.

— Ким, ты пугаешь меня.

Где-то неподалеку доносится глухой грохот, и какая-то компания школьников разражается какафонией смеха и свиста.

Я качаю головой в яростной беспомощности, издаю раздраженный стон и пинаю ногой брошенный кем-то мяч, тупо уставившись в телефон. Что с этим днем ​​не так?

Я хочу побыть с Элайной.

Я тупо смотрю на отправленное сообщение, как будто это не мои руки его набирали. Мама в сети. И, исходя из ее ответа, это не удивительно.

О, милая, Генри уже подъехал, он только что звонил, сказал что тебя нигде нет.

Меня задержали из-за доклада по экономике.

Конечно, дорогая, отдохни немного. Тебе не мешает немного развеяться перед курсами. Генри отвезет вас, куда скажете.

Мама отвечает так, будто не заметила мою реплику о докладе. Но я хорошо знаю: она все заметила. Наверное, поэтому проявила такое великодушие в виде разрешения на прогулку.

Я сухо усмехаюсь. Очень благосклонно с ее стороны.

А затем на мой телефон падает еще одно сообщение.

Что случилось?

Это от Кейна.

Мое сердце отдает заглушенным ударом в грудь. У меня такое чувство, будто его нашпиговали льдом и оно потеряло пределы чувствительности. Может поэтому я сухо выдаю:

Ничего. У меня завтра экзамен.

Прочитал. Ответа нет. Наверное, так даже лучше…

— Ким! Ты вообще слушаешь, что я говорю?

Мамин голос резонирует так, словно кто-то исподтишка лопнул шариком возле моего уха.

— А? Да…

Папа смотрит на меня искоса, лениво прищурив глаза, в его руках застыла вилка и нож. Он как обычно, в костюме, и с угрюмым выражением лица.

— У тебя все в порядке, дочь? — спрашивает отец.

— Да, папа.

— Что-то ты бледная сегодня, — замечает он. Карие глаза смотрят на меня, словно рентген, так что мне становится не по себе. — У тебя точно все хорошо?

Я мысленно морщусь и опускаю глаза в тарелку, вспоминая, что последний раз ела утром, потому что в школьной столовке на обед была просто отвратительная каша. Хотя, наверное, проблема во мне, потому что я чувствую, что мне кусок в горло не лезет.

Нет, папа, я не в порядке. Сегодня на перемене меня остановил Стэн и угрожал выдать мою тайну. Я не чувствую под ногами привычной твердости, мне страшно и я не знаю, что будет завтра. И я бы сама обо всем тебе рассказала, честно. Я бы прижалась к тебе, заплакала и поговорила с тобой, как дочь со своим отцом.

Но ты не поймёшь.

— Конечно, папа, — я растягиваю губы в улыбке, вот так до обыденности просто. — Я просто плохо спала, на носу экзамены, выпускной, сам понимаешь…

— Хм, ну ладно.

Отец встаёт из-за стола, выдвигая по полу стул.

Ну наконец-то!

Он коротко целует маму, прижимается губами к моей макушке и прощается.

Из моей груди вырывается вздох облегчения, когда родитель уходит, и я ощущаю, что мне стало легче дышать. До чего же абсурдно и иронично. Я встаю, с воспрянувшим энтузиазмом задвигая за собой стул, но тут меня останавливает мамин голос.

— Ким, — мама вздыхает, и я замечаю тень усталости под ее глазами, — я не хотела говорить при отце.

Ее лицо меняется и горло быстро дёргается. Подозрительное чувство бьёт по мне зародышами паники и я на короткую секунду теряюсь. Она кивает на мой стул, но я коротко качаю головой, становясь в закрытую позу. Я надеюсь, что за скрещенными на груди руками не видно, как они начинают дрожать. В моей голове успевает пролететь один за другим варианты, от угроз Стэна до моих прогулов.

— Вчера я говорила с твоим учителем, — начинает мама холодно-уставшим голосом. Она поднимает на меня глаза и меня захлёстывает от этого бездушного взгляда.

Я стою без движения, ощущая сковавшее мои руки и ноги ледяное оцепенение, ровно глядя на маму. Внутри у меня буйствует настоящий ураган, я не знаю, что услышу и оттого не могу выбрать траекторию поведения.

— Мы встретились в торговом центре, он покупал ребенку подарок на день рождения, в общем, неважно, — сбивчиво объясняет мама, что на нее не похоже и это странно вдвойне.

— Ким, я все понимаю, где-то недосмотрела, что-то упустила, в конце концов, тебе важно сейчас сосредоточиться на поступлении и курсах, но двойка… Как ты умудрилась отхватить двойку по истории? Господи, какой позор.

Мама разочарованно вздыхает и трет лоб, неодобрительно расшатывая головой.

— Он приставал ко мне, — тихо подаю голос я.

— Учитель приставал к тебе? — ее брови взлетают вверх. — Ты в своем уме?

— А чего он докопался до меня? — тут я уже вспыхиваю, переходя на крик. — Как будто я единственный человек в классе! Ким сделай то, Ким реши это! Всезнающая Ким!

Мама спокойно смотрит на меня, выслушивая мою истерику, ее лицо с каждым моим словом становится холоднее.

— Завтра после урока ты подойдёшь к нему и извинишься. Двойку он тебе исправит, я договорилась.

Я фыркаю, собираясь вставить слово, но и тут она опережает меня:

— Иди к себе и подумай над своим поведением.

Мама вытягивает по столу руку ладонью вверх и я повторно фыркаю. Да пожалуйста! Я импульсивно вкладываю свой телефон ее в ладонь, делаю резкий разворот и взбегаю по лестнице наверх.

Дверь, захлопнувшись, резко стучит.

В комнате темно, хоть глаза выколи.

Я упираюсь в нее ладошками, закрываю глаза и не шевелюсь. Ушные рецепторы откуда-то улавливают легкий шум ветерка и качающихся листьев, только я слишком зациклена на своих мыслях, чтобы сосредотачивать на этом внимание. Мне не хочется включать свет, но рука зачем-то сама тянется, щёлкая выключатель. Я поворачиваюсь и тут же вздрагиваю, потому что вижу рядом с окном неподвижный, словно высеченный из твердого камня силуэт.

— Кейн! — мой голос звучит громче, чем захлопнувшаяся дверь.

— Ты оставила окно открытым, — не сводя с меня пристально-цепких глаз, низко говорит он.

— Да? Надо же, — я нервно посмеиваюсь и кусаю нижнюю губу, убегая взглядом куда угодно. Я сама в шоке от того, что действительно забыла закрыть окно.

— Ким, что происходит?

Его голос до неузнаваемости серьёзен. Я осторожно поднимаю глаза и вижу, что взгляд Кейна изменился. Всё такой же холодный и пристальный, он стал острее бритвы.

— Я же говорила тебе, у меня завтра итоговый экзамен, он очень важный и от него зависит оценка в аттестате, а ты будешь меня только отвлекать, — я невнятно бормочу, глядя на свои ладони.

— Ты не отвечала на мои звонки.

— Мама забрала у меня телефон.

Глупая, это очень глупая пауза.

— Я тебя понял.

У окна раздается движение и я поднимаю глаза, успев испугаться, что сейчас он просто уйдет. Но Кейн всего лишь протягивает окно вниз, закрывая его. И я сдаюсь. Выпустив из груди просящийся выдох, я отворачиваюсь и закрываю на ключ дверь.

Я слышу его шаги. Быстрые, торопливые, они смешанные с нетерпеливой злостью. Я прикрываю глаза и издаю прерывистый вздох, когда рука дёргает меня, словно куклу, разворачивая к себе.

Теплые губы настойчиво впиваются в мои и я мгновенно отвечаю, запустив левую руку в его волосы, с жаром впившись в его рот. Поцелуй выходит такой силы, что мои лёгкие попадают в нокаут.

Я скучала. Я так, так скучала.

— Что случилось? — разорвав поцелуй, Кейн переводит дыхание, его голос становится мягким и податливым, словно шелк.

Синие глаза теперь с нежностью смотрят на меня.

— Я получила двойку по геометрии и мама об этом узнала.

Я не лгу, говорю правду. Но в воздухе все равно повисает недосказанность. Наверное, поэтому Кейн молчит. Мой внутренний голос так и подмывает сказать ему, карабкаясь противными царапающими коготками по стенке души.

Бог ты мой, да кого я обманываю?

Я издаю дрожащий выдох и отстраняюсь.

— Стэн знает о нас. Он сказал, что ничего не расскажет родителям, но взамен я должна поцеловать его, — выпаливаю на одном дыхании.

Тишина. Кейн молчит.

Я затаиваю дыхание и испуганно вглядываюсь в его лицо, ожидая увидеть всплеск чего-нибудь. Но вместо этого он с холодным спокойствием спрашивает, и при этом его голос звучит как-то закрыто:

— И что ты сделала?

— Я сказала, что не поцелую его, даже если он будет единственным парнем на планете.

Кейн снова молчит. Он медленно ко мне наклоняется, нежно касаясь пальцем моей щеки, и я затаиваю дыхание.

— Я поговорю с ним, — выпаливает он, решительно отстраняясь.

— Нет! — я хватаю его запястье, испуганно вцепившись пальцами.

Кейн останавливается, смотря мне в глаза, и теперь я вижу это в его взгляде. Буйство чувств, жаркое пламя из гнева и ревности.

Я уже начинаю жалеть, что рассказала ему, мой голос дрожит и я начинаю заикаться:

— Он… Он ничего не сделает. Я знаю его… с пелёнок. Блефует… Он не способен… Я сама с ним поговорю. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста…

Из горла выдирается жалкий всхлип.

— Ким, — Кейн хватает мои руки, что начали дрожать. — Ким, успокойся. Хорошо, я не буду.

И меня отпускает. Я чувствую, как напряжение, гудящее в моих мышцах, внезапно слабеет. Кейн целует меня в лоб и обнимает, крепко прижимая к себе.

Я закрываю глаза, топясь в его теплых объятиях, концентрируюсь на запахе мяты и его кожи, но в голове все равно помимо воли всплывает перекошенное лицо Стэна и его пылкие угрозы. Где-то из недр моей груди поднимается вкрадчивый ехидный голосок:

Ты сама то веришь в свои слова?

Весь следующий день проходит с некой долей тревожности, бьющейся где-то на задних стенках моего сердца. Я стараюсь сосредоточиться на уроках, стараюсь вникать в суть разнообразных заданий, я не могу дать себе право расклеиться, думая о Стэне Дэвисе, думая о том, что моя жизнь была бы в десять раз спокойнее, если бы не его подлый шантаж и если бы в этот чертовый день он просто пришел в школу.

Мне нужно найти его срочно.

К четвертому уроку я не выдерживаю и со звонком, едва раздавшимся на перерыв, я выпрыгиваю из надоедливого душного класса, притаившись в мучительной тишине в углу коридора.

Дверь толкается и оттуда вываливается толпа учеников, моих ровесников, которые учатся в параллельном классе. Я стою и жду, когда из этой серой массы выплывет Стэн.

Мне нужно поговорить с ним. Я готовилась и даже запаслась достойными аргументами, у нас был один общий урок, но он так и не пришел.

И сейчас его тоже нет.

Я дважды ошиблась на контрольной по биологии, опрокинула стакан компота в столовой и разодрала атлас по географии, случайно, зацепившись за крючок парты. Все это ужасно выбивает меня из колеи.

Ближе к окончанию уроков это призрачное чувство усмиряется. Оно не оставляет меня, возможно, перекочевало в более глубинные места моей души, притаившись там сгустком отрицательной энергии под шкуркой из страха и тревожности, но я чувствую, что его стало поменьше.

Повисает молчание, когда за Стэном хлопает входная дверь. Мама нервно ковыряет нижнюю губу, хмуро разглядывая меня. Немного нестандартно для начала громкой ссоры, как я считаю. Не похоже на то, если бы она действительно собиралась напасть на меня с упреками. Честно говоря, это настораживает куда больше, чем любой допрос или неконтролируемая вспышка ярости. Я не знаю, какая сторона перевешивает в чаше маминого настроения и мне хочется уйти, прежде чем я это выясню. Что я и делаю, и надо сказать, у меня это почти получается.

— Кимберли, подожди, — спокойный серый голос вырывает меня из моего маленького ненадёжного, хрупкого кокона. — Нужно поговорить.

Я оборачиваюсь в арочном проеме и становлюсь в закрытую позу, скрещивая руки на груди. Вопреки моему спокойному внешнему виду, у меня начинает буйно тарабанить сердце.

— Стэн тебе уже всё объяснил, что ты хочешь услышать?

Наглая дерзость, за которой скрывается страх и растерянность. На самом деле, я все ещё потрясена и мне не верится, что все обошлось. Где-то позади грудной клетки екает глупое предупреждение. Все слишком гладко для того, чтобы казаться правдой.

— Дочка, — обычно мама не называет меня так, и оттого необъяснимое дурацкое чувство внутри усиливается. — Я не хотела при Стэне отчитывать тебя. Но ты ведь отличница, пример для других школьников, в конце концов ты тянешь на золотую медаль. Если уж на то пошло, — она делает глубокий вдох, — вы могли бы договориться встречаться после уроков.

Я вскидываю брови.

— В какое время из, мама? После уроков у меня обычно домашние курсы и дополнительные занятия по профильным предметам. Ах да, ещё подготовка к всевозможным олимпиадам и итоговым экзаменам. Да не так уж и много я пропустила, подумаешь… Так, пару занятий по физкультуре. Зачем они мне вообще?

Мама внимательно меня слушает.

— Хорошо, — неожиданно кивает она. — Я тебя услышала. Завтра я поговорю с учителем, чтобы освободил тебя от занятий.

— Нет! — испуганно вскрикиваю я. Она удивлённо вскидывает брови, застывая, и я мгновенно трезвею. Так, мне следует быть внимательней. Я уже начинаю забываться, а в присутствии мамы это очень опасно. Будь осторожнее, Ким. Не дай Бог, мама узнает, что так я прикрываюсь встречами с Кейном…

— Не надо, мам. Это лишнее, — спокойно добавляю я.

Мама сжимает губы в полоску и коротко стучит пальцами по столу. В выражении ее лица колебание, мне кажется, в ее голове созревает какое-то решение, но я не могу понять, о чем она думает.

— Я тогда пойду к себе? — осторожно произношу я.

Когда я не получаю ответа, я решаю молча уйти в свою комнату.

— Ким, — спокойно зовёт меня мама.

И я останавливаюсь.

— Что такое?

— Я рада, что вы со Стэном подружились. Ты должна понять, что я не желаю тебе зла. Он хороший парень. Сейчас таких мало, поверь мне. Присмотрись к нему.

Каких таких? Которые цинично изворачивают твою тайну, а потом шантажируют тебя родителями? Но вслух я, конечно, сказала другое.

— Да, мама.

Между нами вырастает неловкая пауза. Мне кажется, мама удивлена моим безропотным ответом, оттого и молчит. Ее брови коротко вздергиваются, на лице читается лёгкое изумление. Это происходит в считанные секунды, но я все равно успеваю считать ее реакцию.

Что такое, мама? Ты ожидала, что я воспротивлюсь? Начну кричать, плакать, устрою скандал? Ты хотела, чтобы я больше никогда не упоминала при тебе Кейна, вот пожалуйста, получите и распишитесь.

— Хочешь есть? — она кивает в сторону противня с выпечкой и я уже собираюсь отказаться, но в последний момент улавливаю запах черничной запеканки, который до этого каким-то образом не доходил до моих обонятельных рецепторов, и соглашаюсь. Да, я действительно проголодалась, но за всеми этими переживаниями совсем об этом забыла. А теперь чувствую, что мои нервы немного успокоились и ко мне вернулась моя природная жажда наполнить пустующий резервуар желудка. Мама накладывает мне салат с курицей и большой кусок запеканки, наливает сок и пододвигает ко мне оставшуюся часть пирога. Я не возражаю, думая о том, что вполне способна всё это поглотить.

— Как у тебя дела в школе, милая? — спрашивает мама, пока я ем. — Тебя никто не обижает?

— Нет, мама. У меня всё хорошо.

— А как насчёт этого учителя? — допытывается она. — Он больше не пристает к тебе?

Я опускаю вилку и недоверчиво кошусь на нее.

— Сегодня у меня не было его урока…

Мама подгибает губы и кивает. Она уже явно жалеет, что спросила. Её неуёмная настойчивость объясняется тем, что она пытается скрыть неловкость, которая висит между нами с тех пор, как ушел Стэн. Я вижу, что она старается, она хочет завязать разговор, возможно, подступить ко мне с другой стороны, но, увы, уже поздно. Мне жаль, мама, но нам действительно не о чем с тобой разговаривать.

Так и не доев кусочек пирога, вдруг потеряв аппетит, я встаю из-за стола.

— Ты куда? — спрашивает ничего не понявшая мама.

— Пойду немного проветрюсь.

Я с шумом отодвигаю стул и быстрым шагом пересекаю комнату. Как ни странно, мама не бросается меня останавливать, я не собираюсь никуда сбегать, конечно же, она это понимает. Я просто хочу немного посидеть на заднем дворе. Свернув в восточную часть дома, я выхожу на улицу через задний выход и опускаюсь на ступени крыльца. Ещё светло. Холодный солнечный свет заливает лужайку и виднеющийся лес за чередой соседских домов. Вид с заднего крыльца не такой живописный, как со стороны главного входа: здесь нет ни цветочных клумб, ни экзотических кустов, ни садовых гномов, ни выложенных камнями дорожек. Перед глазами расстилается пустошь, покрытая густой травой и скрываемая в тени великанских сосен и вязов. И, признаться, эта часть участка всегда нравилась мне больше всего. Она естественная и живая — поэтому я так люблю оставаться здесь наедине с собой. Прохладный воздух отрезвляет сознание, и я делаю глубокий вдох, закрыв глаза.

Я слышу свое дыхание.

Я слышу перекликающееся пение птиц в лесу.

Я вспоминаю нашу с Кейном безумную лесную прогулку, восторженный вереск малышки рядом и меня куда-то не туда уносит. Его улыбка, такая тёплая и добрая, заразительный смех, открытое лицо, притягательный взгляд синих глаз, его мягкий мелодичный голос и тонкий аромат мяты кружат мне голову. На какой-то момент мир для меня останавливается и весь сосредотачивается на нём одном. Я будто вновь оказалась там, и пусть это ощущение слишком призрачное и далёкое, мне до ужаса хочется запечатлеть этот момент, чтобы он остался в моей памяти навсегда, сохранился таким живым и ярким, как я вспоминаю его сейчас.

Я не выдерживаю, лезу во внутренний карман, вытаскиваю мобильник и открываю переписку. Я вижу его последнее сообщение.

02:16"Спокойной ночи, принцесса. Только не вздумай снова слушать допоздна музыку, ладно? Ты мне нужна бодрая и выспавшаяся. В общем, увидимся завтра."

Был в сети 02:17.

Я закусываю губу, до ужаса желая оказаться сейчас рядом с Кейном. Мы попрощались в два часа ночи, он ушел и я уснула, так и не увидев его сообщение. Мы не виделись сегодня. Ни разу не разговаривали, хотя я мечтала об этом с самого утра.

Я нажимаю до боли знакомый номер и нетерпеливо замираю, слушая гудки. Я насчитываю два, прежде чем он снимает трубку.

— Привет, Ким, — Кейн отзывается сразу.

При звуке его голоса по моей груди растекается тепло и я чувствую, как рот расплывается в улыбке.

— Привет, — выдыхаю я. — Ты сейчас сильно занят?

Я слышу на заднем фоне какие-то помехи, а затем он отвечает:

— Да, немного. Что-то случилось?

— Нет, я просто хотела услышать твой голос, — моя улыбка тает, когда до меня доносится страшный грохот и чья-то ругань на заднем фоне. — Кейн, у тебя все хорошо?

Грохот повторяется, но он звучит заглушенно, как будто сквозь толстый слой ваты, и после этого в динамике снова звучит голос Кейна.

— Прости, я не услышал.

— Я спросила, все ли у тебя хорошо, — на том конце теперь повисает тишина. Я слышу прерывистый вздох. — Кейн?

Я закусываю внутренню часть щеки, не сумев скрыть тревожности в голосе.

— Оливию завтра отпустят ко мне, — осторожно проговаривает он. — Ты… Сможешь прийти?

Я болезненно прикрываю глаза, чувствуя, как невидимые путы на моей груди стали туже. Оливия, маленькое теплое солнышко. Как же я по ней соскучилась…

— Я не знаю, Кейн. Мама узнала о моих прогулах. Я просто не знаю, насколько это теперь безопасно и…

— Я понял.

— Кейн, прости, я…

— Ким, — он прерывает меня. — Ким, всё в порядке.

Мы молчим.

Но это больше, чем просто молчание. Оно вдруг появляется из ниоткуда — призрачный мираж, глубокое чувство чего-то большого и стремительно надвигающегося, как горная лавина, давно ждущая своего часа, чтобы обрушиться вниз. Молчание внезапно становится мрачным, и я чувствую, как надо мной вырастает странная аморфная тень, — какой-то знак, какое-то предупреждение.

— Оливию забирают в новую семью, да? — дрогнувшим голосом шепчу я. Он не отвечает. Я тревожно прикусываю внутреннюю часть щеки. — Кейн! — в отчаянии кричу я.

— Я не знаю, Ким, — спокойным серым голосом говорит он. — Мне ничего не говорят. Они просто… Они разрешили мне ее забрать. На всю неделю.

А это значит только одно… Из моего горла выдирается всхлип отчаяния.

— Ким, не плачь, — ласково просит он. — Я что-то придумаю, слышишь?

— Я не хочу вас терять, — я отчаянно мотаю головой, я уже не слышу его, слёзы катятся по моим щекам и отчаянные всхлипы наполняют горло.

— Ты не потеряешь, — отвечает он и я слышу, как парни его зовут. Мое сердце ломается, оно надтрескивается, понимая, что это значит. — Ким, — его безутешный голос прерывается моим судорожным всхлипом. — Ким, мне нужно идти. Пожалуйста, не плачь. Все будет хорошо. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — тихо выдыхаю я, но он уже сбросил трубку.

Яркие косые лучи солнца бьют мне прямо в глаза, из-за чего весь остаток урока мне приходится жмуриться. От раскаленных окон выходят такие жар и удушье, что я чуть не сбрасываю руки в победном жесте, когда звенит звонок на перерыв.

Беспорядочная суета уставших одноклассников тут же сопровождается шумом из скрипучих деревянных стульев, разъезжающихся на сумках и рюкзаках молний и тихих переругиваний за первое место у выхода на свободу.

Я чувствую, как гудят мои мышцы от усталости, как стучат мысли по черепной коробке, больно отдаваясь в висках. Мне кажется, будто мне в голову заложили тяжелый кирпичный камень, он давит, вывинчивая и без того уставший мозг.

Реферат по астрономии сдан, контрольный тест по математике написан на отлично, впереди одна из важнейших годовых форм контроля — защита курсового проекта. Что ж, я смело могу начать обратный отсчет: до выпускного осталось всего десять дней. И я бы недовольно закатила глаза, сетуя на настойчивость учителей и слишком быстрый темп, но не сегодня. Сегодня я готова учиться непрерывно, лишь бы не думать о том, что Оливию забирают. Знаю, способ так себе, но это единственное, что спасает меня от удрученных мыслей. И, тем не менее, у меня осталось еще одно незавершенное дело, которое маленьким червячком подгрызает уголок моей души.

Половина одноклассников уже покинули кабинет, и я поднимаюсь с места, закидываю сумку на плечо и, медленно толкаясь с остальными в проходе, направляюсь вдоль по коридору между партами. Элайна сегодня не пришла в школу и мне даже не с кем поделиться переживаниями.

Я не выискивала его специально, по правде, я даже не уверена, хватит ли меня на то, чтобы найти его среди густой серой массы учеников, но удача сама повернулась ко мне лицом, когда в конце коридора неожиданно пронеслась знакомая рубашка.

— Стэн! — громко кричу я.

Парень резко тормозит и я ускоряю шаг, видя, как он с неохотой оборачивается.

— Чего тебе, Кимберли?

Почему-то мне этот тон не нравится, я чувствую, как руки начинает неприятно холодить.

— Я хотела поблагодарить тебя… О Боже! — вскрикиваю я, когда он полностью разворачивается ко мне, и я вижу его лицо. На нем красные ссадины с левой стороны, подбит глаз, на котором сформировался светло-фиолетовый синяк, и треснувшая губа. — Откуда это?

Стэн неохотно отмахивается.

— Ниоткуда. Просто поспорил с ребятами.

— Стэн.

— Да ничего не случилось, чего привязалась?

Я неверяще отсахиваюсь. В глазах Стэна появляется осознание.

— Ким, — зовет он, теперь в его взгляде теплое сожаление. Я вижу, что он хочет высказаться, хочет мне что-то объяснить, и я почти близка к тому, чтобы принять его правду. — Ким, прости. Я был не прав. Я просто, когда увидел вас вместе, во мне что-то перегорело. Я знаю, что повел себя как большой кусок дерьма, но ничего с этим не могу поделать. Мир?

Я просто стою, не в состоянии сделать что-нибудь.

Я слышу, о чем он говорит, осознаю это какими-то дальними частями мозга, но в моей голове попросту бьется один-единственный вопрос, вгоняющий меня в искренний ступор.

— Стэн, откуда у тебя синяки?

— Да ерунда, говорю же, поспорил с ребятами.

— Ладно… — я потерянно отвечаю, не сдвигаясь с места.

Стэн сдержанно улыбается кончиками губ.

— Мир?

— Мир, — киваю я, очевидно все еще не до конца придя в себя.

Стэн закидывает кожаный ремешок сумки на другое плечо.

— До встречи, Ким. Пока, — он улыбается немного шире и я скорее на автомате подношу уголки губ в ответ.

Когда он исчезает за углом коридора, я вытаскиваю телефон, чтобы написать Кейну, потому что за это время ко мне полностью пришло осознание.

Кэйн, это ты избил Стена?

Я успеваю спуститься по лестнице, по дороге заскочить в учительскую, чтобы забрать свою тетрадь и когда я выхожу на улицу, двигаясь к ждущему меня черному Шевроле, на мой телефон приходит ответ.

Сегодня меня не жди.

Кейн!

Да, это я.

Я чувствую, как меня затапливает чувствами, их много, я не могу понять, какое из них больше всего, но среди них не менее яркое — гнев.

Да, я злюсь, и, быстро набрав знакомый номер, я выпаливаю, как только в трубке раздается сдержанное "алло":

— Зачем?

— Кимберли… — Кейн устало выдыхает. — Я не собирался с ним драться. Он сам ко мне пришел. Сам набросился и принялся размахивать кулаками. Прости, но я далеко не самый терпеливый человек и уж точно не святой, чтобы подставлять другую щеку.

Я так и стою, не двигаясь, все еще поражена.

— Он… Он извинился и сказал, что сожалеет о своем поведении.

— Да, примерно это я и услышал от него.

Я удивленно сбрасываю брови.

— Вы что… Подрались, а потом поговорили по душам?

— Типа того. Только не мы, а он.

Я с минуту прихожу в себя, расшатываю головой и чувствую, как стальные прутья, оплетающие мою грудь, медленно слабеют. Я все еще чуть-чуть взволнована, Кейн говорит мне о том, что Оливия уже у него и сегодня он не сможет прийти. Мы прощаемся, придя к нежному проявлению чувств, я чувствую огорчение из-за того, что сегодня мне не удастся увидеть малышку, прошу поцеловать ее за меня, и с тяжелым осадком на сердце иду в машину. Но, несмотря на досаду, я чувствую, как невидимый тугой узелок, стягивающий уголок моей души, невольно развязывается.

Стэн Дэвис. Потерявшийся мальчик, запутавшийся в себе. Мы все ошибаемся. Но по желанию можно найти оправдание любому человеку и любому поступку. Я могу понять Стэна, ведь я действительно не представляю, что он чувствовал, когда увидел меня с Кейном. Главное, уметь признать свою ошибку. И он с этим справился на отлично.

И когда я уже подъезжаю к дому, настраиваясь на допрос матери о школе, на мой телефон поступает сообщение.

Ким, прости. Мне очень стыдно за свое поведение. Знаешь, тебе очень повезло с парнем. Теперь-то я знаю, что он никому не даст тебя обидеть. Я хочу начать всё сначала. Друзья?

Я перечитываю снова и снова, прежде чем чувствую, как губы невольно расплываются в улыбке. Да, с таким Стэном я совсем не протиа дружить. А потому без всяких колебаний отправляю ему ответное сообщение.

Друзья.

— Кимберли, детка, ты что-то поздно, — в мамином голосе слышится укоризна и лёгкое беспокойство. Она уже суетится за обеденным столом, я по привычке бросаю сумку на пол и наклоняюсь, чтобы стянуть кеды.

— Да, меня задержал мистер Томас в учительской, чтобы решить пару вопросов итоговой контрольной по алгебре. — О разговоре со Стэном я решаю промолчать. — Разве Генри тебя не предупредил об этом?

Мама тактично промолчала. Конечно же, предупредил. Я вообще не понимаю, к чему весь этот спектакль с разыгрыванием очевидных вопросов.

— А что не так с твоей контрольной? — искренне не понимает мама. — Ты допустила ошибку?

— Нет, я просто перепутала поочередность вариантов. Ничего страшного, мы уже все решили. И кстати, итоговая оценка по алгебре пять.

— Что ж, в следующий раз будь внимательней, — мама сегодня явно не в духе. — К тебе тут пришли. Твоя подруга.

— Элайна? — я удивляюсь.

Мама недовольно поджимает губы.

— У тебя появилась какая-то другая подруга? Или может есть ещё кто-то, кто может так нагло ворваться в твою комнату, не дождавшись разрешения?

Я тихо посмеиваюсь, красочно представляя себе беспардонность Элайны.

— Я что-то не то сказала? — мама изящно изгибает бровь. О да, она злится.

— Нет, мам. Всё в порядке, — я изо всех сил давлю улыбку, вешая тоненькую школьную курточку на крючок, краем глаза отметив пустое место за обеденным столом. — Папа скоро вернется?

— Только ушел. Он кстати тоже не в восторге от того, что в последнее время редко тебя видит. Мы собираемся на выходных устроить пикник на природе. Заодно отдохнёшь от учебы. Как тебе такая идея?

Мне хочется фыркнуть вслух, потому что я знаю, чем обычно заканчиваются такие обещания. Ничем.

— Хорошо, мам, — безразлично соглашаюсь я. — Я к себе.

— Подожди, а как же ужин?

— Я не голодна! — отзываюсь я уже наверху лестницы, быстро перешагивая последние ступеньки.

Мамины сетования обрываются на полуслове, когда я заворачиваю за угол второго этажа. Я тяну ручку двери и попадаю в свою комнату. И тут же атмосфера вокруг в корне меняется. Я ощущаю явное присутствие другого человека, и на меня устремляется одна пара сияющих карамельных глаз.

— Привет, Ким, — сидя на стуле, повернутом передом к двери, сложив ноги по-турецки, Элайна лучезарно улыбается мне.

Я неодобрительно расшатываю головой, небрежно бросая сумку на пол, прикрывая за собой дверь.

— Мама сетует на твое поведение. У нее явно сегодня плохое настроение… — проговариваю я, смотря ей в глаза, идя к ней. — Ты почему сегодня не пришла в школу?

— Да так, — Элайна жуёт нижнюю губу, накручивая прядь волос между пальцами и загадочно глядя из-под ресниц. — Были кое-какие дела.

Я вздыхаю, уже зная, что это значит. Зуб даю, это по-любому как-то связано с ее нынешним отсутствием в школе.

— Ладно, выкладывай.

Элайна даже немного подпрыгивает.

— В общем, Ким, я вчера познакомилась с парнем. Его зовут Шелдон. Ему двадцать пять.

— Сколько?? — тут уже я едва не подпрыгиваю.

— Тише ты, — сетует не меня подруга, бросив взгляд на дверь, быстро об этом забыв. — Мы всю ночь зависали вместе, представляешь? Он такой классный!

— Что? — мои глаза едва не выкатывается из орбит. — Вы… Всю ночь?

Элайна округляет глаза.

— За кого ты меня принимаешь! — возмутившись, она тут же смягчается, качая головой. — Ничего не было. Мы просто гуляли по городу, а потом долго целовались в его машине.

— Да он же старше тебя! — выкрикиваю я.

— А Кейн твой разве не старше? — резко осаждает меня подруга. Я вздрагиваю.

— Но Кейну всего двадцать один! — почему-то я ощущаю беспомощность. — Эл, ты же понимаешь, что это неправильно? Ты ведь совсем его не знаешь!

— Понятно всё с тобой, — лицо Элайны гаснет, я слышу огорчение в ее голосе. — А я-то думала, что мы подруги.

Я открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыба.

— Я просто волнуюсь за тебя.

— Спасибо, не стоит, — буркает подруга, слезая со стула, обиженно направляясь к двери. — Лучше волнуйся о своем Кейне.

— Эл, — я останавливаю её, перехватывая за руку чуть выше запястья. Сердце кольнула маленькая обида, но я не подаю виду. — Ну прости меня, — я мимолётно морщусь, чувствуя себя не в своей тарелке, озвучивая вопрос: — Давай, расскажи мне лучше, он хотя бы хорошо целуется?

Но это действует моментально. Элайна чуть не прыжком разворачивается обратно.

— Ещё как! — её глаза снова загораются, как яркие светлячки. — Мы полночи не могли отлипнуть друг от друга, — Эл мечтательно вздыхает. — Эх, вот бы сегодня опять встретиться… Но это вряд ли, родители возвращаются из командировки. Мы друг другу понравились с первого взгляда. Он записал мой номер, обещал вечером позвонить. Как же это называется… О! Взаимное притяжение, точно! Это же так здорово, скажи?

Я чувствую, как по моей спине бегут мурашки. Я не знаю, что ей ответить. Меня напрягает такая легкомысленность и слепое доверие подруги. Слишком уж идеально всё, чтобы казаться правдой. Как бы не обломал он ей потом крылья… Я не хочу, чтобы моя подруга пострадала. А с другой стороны, я же не знаю всего. Вдруг не все так плохо и этот парень вправду хороший? Да и родители всецело доверяют ей. Может, они даже не будут против. Хотя, кого я обманываю?

Мы с Элайной болтаем примерно час. За это время я узнаю, что у Шелдона поразительные карие глаза, шикарные темные волосы и довольно высокий рост, а из-за левой ключицы у него тянется к шее затейливаятатуировка. Они банально познакомились в клубе, этот парень спас ее от пьяных отморозков и угостил выпивкой. Ну а дальше закрутилось… Элайна сказала, что ей девятнадцать. За что сама уже побивается, но минутой позже напрочь об этом забывает, оправдываясь тем, что через пару месяцев ей так или иначе стукнет восемнадцать. Навряд ли он продолжил бы общение, зная, что его спутница ему солгала. Я не осуждаю её, хотя и считаю, что любая ложь чревата последствиями… И мне искренне хочется, чтобы этот парень действительно оказался нормальным. Возможно, они даже начнут встречаться, когда-то поженятся и родят детей.

Я улыбаюсь своим мыслям. Все это кажется слишком фантасмогорическим. Родители Элайны более снисходительны, чем мои, хотя вряд ли им понравится перспектива получить двадцатипятилетнего зятя, набивающегося в мужья к их несовершеннолетней дочери. Мой папа меня бы убил за такое… Да что там. Если бы он узнал о моих тайных переписках и встречах с Кейном, как минимум выгнал бы меня из дома, или сделал кое-что ещё похуже, о чем я даже не могу представить, не говоря уже о том, чтобы сказать это вслух.

Кейн… Что же будет с нами дальше? Через десять дней мне исполнится восемнадцать, но разве это что-то изменит? И я всё жду чего-то, порой на меня наваливается ощущение чего-то очень большого и неизбежного, что вот-вот настанет и изменит жизни каждого, кого я знаю, но что-то подсказывает мне — это "что-то" не принесёт с собой ничего хорошего.

В кармане слабо вибрирует телефон. Наверное, учитель звонит с назначением очередной задачки, никак не меньше… А может, Элайне что-то понадобилось? Да уж, подруга, умеешь ты удивить…

Я отсидела себе ноги на ступенях крыльца, вытягиваю затёкшие ноги вперёд и лезу в карман за мобильником. Достав его, некоторое время смотрю на дисплей. Номер незнакомый. Я сомневаюсь пару секунд и всё-таки принимаю вызов.

— Алло? — произношу я в тишине.

На том конце слышится неглубокий выдох.

— Привет, Ким.

— Э-э… Стэн?

— Да, это я. Прости, что беспокою тебя.

Я поспешно прокашливаюсь:

— Нет-нет, всё в порядке. Ты изменил номер?

— Да, тот был завален спамом, в общем, неважно. Ты сейчас сильно занята?

— Нет, Стэн, а что случилось?

— У меня тут есть маленькая проблемка… — Стэн неловко откашливается. — Ты же знаешь, что я поступаю на адвоката.

Я молчу.

— В общем, — он продолжает. — Я тут на днях немного повздорил с учителем… — Стэн негромко вздыхает. — Я завалил итоговую оценку.

— Подожди, это с мистером Персом?

— Ну да, с ним.

Меня передергивает. Скользкий тип.

— И я… э-э… Я подумал, может ты мне поможешь? Ничего личного, Ким. Просто небольшая помощь с итоговым проектом для твоего безмозглого друга.

Я смеюсь.

— Ну раз надо… Тогда ладно.

— Я тогда завтра подъеду после уроков?

— Подожди, — я запинаюсь. — Ты хочешь приехать ко мне домой?

— Ну да… — Стэн быстро поправляет, понимая мое замешательство: — Но если тебе неудобно, мы можем позаниматься в библиотеке или же…

— Нет-нет, всё в порядке, — я в смятении жую нижнюю губу. — Можешь приезжать. Мама будет только рада.

— Пожалуй, — Стэн издает короткий смешок. — Ким, спасай. Одна надежда на тебя.

Теперь уже я издаю смешок.

И, сидя позже на нагретых солнцем ступенях крыльца, слушая заливистое пение птиц в лесу, вертя телефон в руке, я думаю о том, а правильно ли я поступила. И прихожу к выводу, что да, наверное правильно. Мы же теперь друзья. А друзей не бросают в беде.

На следующее утро я поднимаюсь в приподнятом состоянии духа. Ласковые солнечные лучи игриво заливают лужайку, за которой вдаль простирается загадочный лес, нежно стучат в окно, пробиваясь в комнату сквозь стекло, птицы поют из приоткрытой форточки, лаская самые чувственные струны души.

Как будто что-то вокруг изменилось. Я не могу объяснить, что именно, но я чувствую себя по-другому. Я более спокойная, уверенная в себе и, без всякого сомнения, умиротворенная.

Вчера мы с Кейном долго общались, и пришли к выводу, что все не так плохо. Я рассказала ему о Стэне, о том, что я намерена помочь парню исправить годовую оценку, потому что считаю, что это справедливо. Я не привыкла скрывать правду, за исключением возможно родителей, которым я даже под дулом пистолета не призналась бы в том, что продолжаю встречаться с Кейном. А иначе бы огромного скандала мне не избежать…

Кейн говорил о работе, в основном об Оливии, и с каждой минутой нашего разговора меня все больше охватывало это непонятное чувство, зародыш чего-то большего, чего-то, что силой своей способно изменить жизнь всего и всех.

Я вижу надежду. Она есть, она всегда ходит рядом, возможно, порой мы настолько убиты печалью и горем, что сами не хотим ее замечать.

И мне хочется верить в то, что все наладится.

День проходит так же отлично. На уроках я максимально концентрируюсь на материале, за что получаю заслуженную похвалу учителя и две годовые пятерки по предметам. Несколько раз я пересекаюсь взглядом со Стэном и даже пугаюсь увидеть в нем прежний гнев и разочарование, но он больше не излучает неприязнь или глубокую обиду. Он просто тянет губы в ленивой улыбке и все, что я могу — потому что мне правда этого хочется — дать ему улыбку в ответ.

Когда густая масса учеников плавно рассеивается в коллективной гонке всем стадом до выхода, я чувствую, как кто-то тянет меня за рукав.

— Ким. Ким, да постой же ты! — голос Стэна заставляет затормозить, я чувствую, как он резко выпускает рукав и оборачиваюсь.

Я вижу, что он ускоренно дышит, его грудная клетка быстро вздымается, между бровями озадаченная складка. Он бежал за мной, а я даже не слышала.

И словно осознав, что цель достигнута и я никуда не убегу, Стэн заметно расслабляет напряженное тело и сглаживает складку на лице. На губах его вырастает спокойная улыбка.

— Привет, — ласково говорит он.

И я ловлю себя на мысли, что за весь день у нас даже не было возможности перекинуться парой слов, и мы так и не поздоровались.

— Привет, — я тяну улыбку в ответ.

— У тебя все хорошо? — Он окидывает меня быстрым обеспокоенным взглядом. — Ты сегодня как будто не здесь, витаешь где-то в розовых облаках, — мы оба смеемся, потому что я понимаю — он попал в яблочко. — Я надеюсь, всё в силе?

Я вопросительно выгибаю брови. Стэн сразу же мрачнеет.

— Ну как же… мы вчера говорили… Теория государства… Проект…

Я сдвигаю брови еще больше и Стэн заметно бледнеет. Меня забавляет его реакция, но когда я вижу, что он не на шутку взволновался, я решаю сжалиться над ним.

Я захожусь хохотом и шутливо толкаю его в бок.

— Ладно тебе, я пошутила. Конечно, всё в силе. Вообще-то, в пять у меня пробный тест онлайн по литературе, но я не думаю, что мама сильно расстроится, если я его пропущу.

Да, а еще онлайн-лекция для абитуриентов Кембриджского колледжа. Но сейчас даже идея пропустить ее не кажется мне катастрофой. Все потихоньку налаживается. Да, именно так.

Мы выходим на улицу и когда я предлагаю Стэну оставить свою "Теслу" и поехать вместе со мной, он закатывает глаза, что-то бормочет себе под нос, но не возражает. Ближе к машине ускоряет шаг, обгоняя меня, и сам открывает передо мной дверцу, пытаясь проявить галантность. Я залезаю внутрь и сразу же передвигаюсь к крайнему окну, чтобы освободить Стэну место.

— Это мой друг, — объясняю я, поймав на себе внимательный взгляд водителя в зеркале заднего вида. — Он поедет со мной, все в порядке.

Но пожилой верный Генри в фуражке водителя уже держит в руке свой кнопочный телефон, нажимая на кнопку вызова.

— Я все равно должен предупредить ваших родителей.

Стэн смотрит на меня и весьма недвусмысленно закатывает глаза, бросает на меня свирепый взгляд утопающего и выставляет вперед нижнюю челюсть.

Я смеюсь.

И когда раздается голос Генри, дозвонившегося до моей матери, я резко прерываю смех, сдерживая зов улыбки за напускной серьезностью. Я пожимаю плечами, расправляю грудную клетку и с самым что ни есть невозмутимым видом устремляю глаза вперед.

— Ребятки, как у вас дела в школе? У меня тут обалденно вкусное кокосовое печенье с джемом, я подумала, вам не помешает как следует подкрепиться перед учебой, но придется подождать минут десять, я только поставила его в духовку, — мама быстро объясняет и улыбается так, как ни разу в жизни не улыбалась мне.

Стэн смущенно поправляет небольшой аккуратный узелок галстука на шее, стоя в чёрных деловых брюках, белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, классической черной жилетке и с черным портфелем под мышкой, — ну вылитый Мэн мачо девяностых годов на современный лад. Он явно чувствует себя неловко.

— Спасибо, Джулия, вы очень любезны.

Мама отмахивается рукой, как будто выпекает кокосовое печенье килограммами каждый день и в этом ничего такого нет. Затем она легенько прищуривается и подозрительно останавливает взгляд на лице парня.

— Стэн, откуда у тебя синяки?

Я затаиваю дыхание. Я совсем забыла об этом. Не смотря на ровный спокойный мамин голос, я слышу в нем лёгкую встревоженность. Мое сердце отчего-то начинает стучать быстрее, я начинаю волноваться, чтобы она не узнала правду, и когда Стэн открывает рот, собираясь ответить, я быстро выпаливаю, прежде чем он успевает сказать:

— Он просто защитил меня от местных хулиганов.

— Да, ерунда, — Стэн сглатывает и немного прокашливается, чуть агрессивней поправляя узелок галстука, ставшего ему вдруг тесным. Он явно не был готов к моей наглой лжи.

Мама на миг застывает, словно поражена таким ответом, но быстро оттаивает. Она немного расслабляется и возвращается к кухонному столу. Нож в ее руке заметно оживает, стуча по разделочной доске.

— Дорогая, ты запомнила их лица? Возможно, это уже не первый такой случай, нужно подать на них заявление в полицию.

— Не нужно, мам. Родители Стэна уже обо всем позаботились.

— Что ж, ладно.

Я даже облегчённо выдыхаю, потому как меня все же радует, что привычная неуемная настойчивость мамы сейчас куда-то подевалась. Спустя пару секунд она взволнованно обращается ко мне:

— Ким, что же ты не предупредила меня раньше? Я бы что-то да приготовила…

Под "что-то" подразумевается праздничный ужин-обед, обязательно украшен любимым холодным блюдом Стэна — сырными тарталетками с маринованными грибами.

— Не волнуйтесь, я все равно ненадолго. Ким согласилась помочь мне с теорией государства. Нам лучше поторопиться…

Тут я киваю, потому что полностью согласна со Стэном:

— Мам, правда, тебе не стоит переживать.

Я вижу, как мамина сдержанная улыбка тает, превращаясь в вежливо приподнятые уголки губ. Она едва заметно кивает, и когда я уже облегчённо выдыхаю, беря Стэна за запястье и уводя за собой на второй этаж, до меня доносится ее ровный спокойный голос:

— Ким, останься на минуту.

Я замираю на секунду, осмысляя просьбу, встречаюсь с вопросительным взглядом Стэна и киваю ему на лестницу. Мама внимательно наблюдает, как он поднимается на второй этаж, и даже когда звуки его шагов исчезают и сам он тоже, она не отводит глаза. Я все это время смотрю на нее, прекрасно зная, что она ощущает на себе мой пристальный взгляд, но отчего-то медлит, и мне это не нравится.

Проходит ещё несколько секунд и мама наконец издает длинный выдох. Она переводит на меня взгляд. Я почему-то начинаю нервничать.

- ​​​​​​Мам, — начинаю я, радуясь тому, что голос меня не подводит. — Если ты переживаешь, что мы со Стэном будем заниматься в моей комнате наедине, то могу тебя заверить, что мы ничего такого не собираемся делать. Мы будем повторять исторический и сравнительно-правовой анализ, а затем разбирать варианты контрольной. Я могу оставить дверь приоткрытой, чтобы ты была спокойна и…

— Ким, — мама спокойно обрывает меня и тут я ловлю на себе ее отстраненный взгляд. Я резко прекращаю тараторить, понимая, что вряд ли мама вообще слышала, о чем я говорю, и скорее всего дело вовсе не в этом. — Папа звонил. У него возникла проблема с одним иностранцем. Его отправляют в срочную командировку, так что в эти выходные устроить пикник не получится. Выбирай любой другой день, мы с папой постараемся к этому времени уладить все дела и подстроиться под тебя.

И вот, о чем я говорила?

Я кривлю губы в дежурной улыбке.

— Да ладно, мам, мне сейчас все равно не до пикников. Скоро выпускной, вступительные экзамены… Сама понимаешь, — я как можно небрежней пожимаю плечами.

Мама кивает и хоть это не то, что я бы хотела услышать в ответ, меня вполне удовлетворяет такой поворот событий. Понимая, что на этом разговор закончен, я делаю разворот к лестнице, и когда я уже становлюсь на первую ступеньку, положив руку на перила, до меня доносится спокойный голос мамы.

— Ким, — я останавливаюсь, а затем оборачиваю к ней лицо. — Ты умница.

Теперь ее губы тянутся в намеке на улыбку.

Это не обычная похвала. Я чувствую это, — несмотря на обычный будничный тон, я замечаю поднимающуюся гордость в маминых глазах. Наверняка, мама уже напридумывала себе всякого, успев мысленно составить список гостей на нашу со Стэном свадьбу, выбрать цвет своего платья и посчитать во сколько им с папой обойдется это праздничное торжество. А я не решаюсь сказать, что мы с ним просто друзья, у нас никогда ничего не будет и Кейн по прежнему центр моей души. Да, это очень очень неправильно, и возможно, я сама себе рою яму, но я подумаю об этом позже. Сейчас мне хорошо, у нас с Кейном все в порядке и Стэн больше не пытается изгадить мне жизнь. Судьба предоставила мне подарок в виде любимого парня и неплохого друга, так кто я такая, чтобы отказываться от этого? И, думая о том, как бы всё сложилось, если бы Стэн не признал свою ошибку, я поднимаюсь на второй этаж, находя его в коридоре, держащего руки в карманах брюк и рассматривающего коллекцию керамических бюстиков с милыми лесными зверьками, повешенных на противоположной моей комнате стене со встроенным стеллажом. Когда-то я очень любила сказки, особенно про лесных животных и просто не давала проходу маме, пока не получала новую фигурку. Не понимаю, почему родители до сих пор не убрали их.

Стэн, слыша мои шаги, поворачивает лицо и бросает на меня равнодушный взгляд. Я прохожу к своей комнате, тяну ручку двери и захожу первая, открывая ее шире.

— Так что вы не поделили с мистером Персом? — спрашиваю я и поворачиваюсь обратно, видя, что Стэн пошел за мной, находясь уже на пороге. Я закрываю за ним дверь и шутливо играю бровями, толкая его в бок. — Давай, колись, я никому не расскажу.

Несмотря на мое игривое настроение, Стэн даже не шелохнулся в ответ. Он внимательно на меня смотрит.

— Помнишь, как он пристал к тебе на уроке из-за якобы твоей невнимательности и неуважении к его предмету?

Да, тогда был очень загруженный день, история была последним уроком и я уже буквально валилась с ног от усталости. А потому не расслышала его вопрос, обращённый ко мне дважды. Он одарил меня презрительным взглядом, вызвал к доске и начал валить всевозможными вопросами по предмету, а когда я растерялась, понимая, что некоторые из них даже не предусмотрены школьной программой, он влепил мне неуд. И мама мне не поверила…

— Да, — я растерянно отвечаю, совершенно не зная, к чему всё идёт.

— Ну, я просто напомнил ему о том, что ты отличница, и в некоторых вопросах можешь сама его переплюнуть кстати, в отличие от его дочери, которая кроме походов в клубы и тусовок, больше ничем не интересуется. Он был в таком шоке, видела бы ты. Мне казалось, что он собирается меня задушить прямо там, но в итоге он от злости покраснел как рак и вылетел из кабинета, хлопнув дверью.

— Стэн… Это… Очень самоотверженно… я… Спасибо, — выдыхаю я, поражённая до глубины души.

Стэн перемещается взглядом по моему лицу, как будто что-то там ищет, а затем вдруг останавливается на моих глазах. Мне кажется, он на миг задержал дыхание.

— Ерунда, — наконец выдыхает он.

— Тебе же нужна история для поступления, — я взволнованно качаю головой и сама не замечаю, как хватаю его за запястье.

Стэн резко останавливается и наши взгляды встречаются.

— Говорю же, Ким, все хорошо, — он сглотнул или мне показалось? А затем его рука резко выскальзывает из моей. — Так, ладно. Ну что, начнем? Где же я подевал эту чёртову тетрадь… А, вот она.

Стэн демонстративно вытягивает тетрадь вверх и улыбается, при этом уголок его губ как-то нервно подрагивает. Он правда сейчас взволнован? Ответить самой себе и понять, права ли, я не успеваю, потому что до меня доносится звук оповещения. Я беру в руки телефон и вижу одно входящее сообщение.

Мне пишет Кейн.

Я тут же зависаю, позабыв о том, где нахожусь.

— Хочешь поговорить с ним?

Тихий голос Стэна доносится до меня не сразу и только спустя время я осознаю, что слишком долго не отвечала. Я быстро-быстро моргаю и порывисто откладываю телефон на тумбочку.

— Нет, я просто, — я обрываюсь на полуфразе, потому что и сама не знаю, что "просто".

Стэн закатывает глаза.

— Да ладно, Ким, не обманывай, я же вижу, что хочешь. Даже хорошо, что мы ещё не начали заниматься. Твоя мама что-то там говорила о печенье… Не буду мешать, — он подмигивает мне.

Я стою, не в силах осознать сразу. До меня доходит, чтоСтэн сказал мне, только когда он уже у двери. Он спокойно дёргает ручку и закрывает ее за собой, а я смотрю ему вслед, прикусив губу, чувствуя, как меня переполняют эмоции благодарности, и думаю, что да. Я всё сделала правильно.

— Кимберли, детка, Генри сегодня не сможет тебя забрать со школы. У него появились проблемы с собакой, и он срочно поехал в ветеринарную клинику. Давай как-нибудь сама, хорошо? Только обязательно мне позвони, как доберешься домой, чтобы я не волновалась.

Я стою посреди школьного коридора, держа в руке телефон с открытым ртом и распахнутыми от удивления глазами, все ещё слыша доносящиеся из трубки короткие гудки.

Мама, моя мама только что разрешила мне идти домой самостоятельно. И хотя это с учётом обязательного фотоотчёта или видеозвонка, но это явно последнее, чего я от нее ожидала. Я уже настолько привыкла к другому положению вещей, что обычная прогулка домой после уроков кажется чем-то из рода вон выходящим. А потому, чувствуя внезапный прилив энергии, я бодро выхожу из школы, жадно вдыхая глоток свежего воздуха. Наконец-то свобода.

Где-то вдалеке мелькает знакомая фигура. Стэн, облакачиваясь на перила невысокого школьного ограждения, разговаривает с Сэмом, который держит в руке брелок с ключами, перекатывая его между пальцами. Увидев меня, Стэн быстро выпрямляется, прощается с одноклассником крепким рукопожатием и подходит ко мне. От него пахнет одеколоном и немножко кофе. Я ощущаю на себе ещё какое-то время пристальный взгляд Сэма, намеренно игнорируя его, а затем он забрасывает на плечо ремень своего рюкзака и уходит.

— Я ждал тебя, — объявляет Стэн, голос его мягкий, на лице приветливая улыбка.

Сегодня на нем обычная светлая рубашка поло и коричневые брюки, на плече у него свисает кожаный ремень сумки.

— Ну что, поехали?

— Погоди, — выдыхаю я. Я жестом останавливаю его.

Стэн хмурится, наверное, только сейчас замечая мое необычное состояние, потому как я все ещё не могу отойти от шока.

— Генри сегодня не приедет, — я повторно выдыхаю.

Стэн задерживает на мне взгляд, ненадолго замолчав. Он пожимает плечами.

— Поедем тогда на моей машине, не проблема.

Я набираю в рот воздух, собираюсь сказать, но он уже обернулся и идёт напрямую к парковочному месту. Мне не остаётся ничего, кроме как последовать за ним.

На парковке он уже ждёт меня, распахнув для меня переднюю дверцу "Теслы". Я чуть ускоряюсь, чтобы не ставить его в неловкое положение, залезаю внутрь и, когда Стэн оказывается в салоне, захлопнув дверцу, он поднимает взгляд и останавливает его на мне, задержавшись на секунду дольше, чем следовало. Мне кажется, он собирался что-то сказать, но почему-то передумал. Он тут же тянется к замку зажигания и кладет руки на руль, сосредотачиваясь на главной сейчас задаче. Я ловлю себя на мысли, что я впервые в его машине и мне необычно видеть его за рулём. И только когда двигатель заурчал, а автомобиль тронулся с места, выезжая на дорогу, Стэн наконец подаёт голос.

— Я хотел пригласить тебя ко мне домой, чтобы нас никто не отвлекал. Но если тебе неудобно, то можно в другой раз.

Я знаю, почему он так сказал и даже не удивляюсь подобному предложению. Я чувствую себя немного виноватой из-за того, что вчера мы так и не смогли толком позаниматься. Сначала из-за Кейна, который решил, что нам оказалось мало десятиминутного разговора, и продолжал писать мне сообщения, в частности, касающихся его неодобрения моих занятий со Стэном, а затем из-за мамы, которая буквально самым наглым образом вытащила Стэна на кухню, сетуя на то, что он редко к нам заходит.

— Я только позвоню маме, чтобы она не волновалась, — я искоса бросаю взгляд на Стэна, прикладывая телефон к уху, пытаясь тайно счесть его реакцию, пока мне в ухо раздаются длинные гудки. Но он продолжает спокойно вести автомобиль, ничем себя не выдавая. Мама поднимает трубку только с четвертого гудка.

— Да, Ким, только говори быстро, я сейчас занята.

Я даже ненадолго теряюсь, не находясь с ответом. Я слышу на заднем фоне шум и суматоху, и понимаю, что действительно не вовремя. Наверняка, у мамы подготовка к предстоящей выставке.

— Я сейчас еду к Стэну, мы собираемся позаниматься историей пару часов. Ты не против?

И, не дождавшись ответа, я отвожу телефон от уха и чуть приближаю к Стэну, поворачивая динамиком в его сторону. Он чуть отклоняется ко мне, не отрываясь от дороги и громко говорит:

— Здравствуйте, Джулия.

Я прижимаю телефон обратно к уху.

— Хорошо, Ким, — раздается ровный мамин голос, обозначающий то, что она прекрасно слышала Стэна. — Это всё?

Меня удивляет такая безоговорочность мамы, а потому я даже немного запинаюсь.

— Да.

— Хорошо, — повторяет мама. Она выдыхает. — Ведите себя прилично.

И она вешает трубку.

— Так, давай ещё раз. Значит, существует три основных концепции происхождения государства.

— Четыре.

— Что?

— Четыре вида, — повторяю я. — Обычно четвертый вид считается самым противоречивым и его принято называть неофициальным. Он так же разделяется на три подвида, каждый из которых несёт ещё по несколько важных разветвлений и имеет ряд особенностей, из-за которых эта теория считается самой сложной.

Стэн яростно стонет.

— Господи, Ким, я не могу больше! У меня скоро мозг расплавится, мне нужна передышка, — Стэн, сидящий за своим рабочим столом, в сердцах захлопывает книгу и бросает ее на стол, столкнув при этом стопку тетрадей, потянувших за собой целую вереницу из книг и органайзера с миллионом разноцветных ручек и карандашей.

Он выставляет нижнюю челюсть вперед и бросает на меня свирепый взгляд, после чего все же наклоняется, собирая весь этот устроенный хаос.

Я сижу, завернутая в лёгкий сатиновый плед на его кровати, сложив ноги по-турецки, держу на коленках миску с орешками и наблюдаю за всей этой картиной, спокойно поедая их. В отличие от Стэна, я ничуть не устала. У меня эта тема от зубов отскакивает.

— Ладно, — я откладываю тарелку с вкусняшками, понимая, что это надолго, и хватаюсь за телефон. — Я пока напишу Кейну.

— Мне вот знаешь, что интересно, Ким? — Стэн вырастает прямо передо мной и смотрит на меня застеклёнными глазами. В руках у него целая стопка макулатуры.

— Куда подевалась моя мать и кто эта женщина, которая сегодня вместо нее? — я хохочу, не глядя на Стэна, на автомате печатая знакомые буквы на сенсоре. Когда я не получаю ответ, я понимаю, что он явно не оценил шутку. — Ладно, я шучу. Валяй, — я набираю ещё одну горсть орешков, любезно предложенных миссис Дэвис, закидываю их в рот и залипаю в телефоне, печатая свое сообщение. Стэн кладет на стол тяжёлую стопку, явно чувствуя от этого облегчение, и поворачивается ко мне.

— Вот я вижу, что ты со своим парнем каждый день переписываешься. Разве твоя мама ни разу не заметила? Это ведь несложно, сложить что к чему. По любому, она бы уже давно спалила.

Я улыбаюсь. Почему-то я даже не удивляюсь, будто и правда ждала этого вопроса.

— Я просто всегда при ней выключаю звук, это раз. Блокирую нашу с Кейном переписку, это два. И потом, мне ничего не стоит одним нажатием быстренько отправить в блэкаут сим-карту, когда она забирает у меня телефон.

Стэн округляет глаза.

— Она забирает у тебя телефон?

Я просто пожимаю плечами, мол, это уже привычное дело. Если честно, раньше меня это очень огорчало, я сильно переживала и боялась, что мама и вправду обо всем узнает. Вспомнить даже, как мама выглядывала из окна моей комнаты. Она явно что-то подозревала… Но мое ничем не выдающееся поведение и дружба со Стэном, кажется, окончательно убедили ее в обратном. Главное, чтобы мамины подозрения не вернулись и мы с Кейном продолжили спокойно общаться. Пока я думаю о том, что мне жутко интересно узнать, что же всё-таки творится в голове у моей мамы, на мой телефон приходит сообщение от Кейна.

"38.2. Я уже вызвал врача."

Я хмурюсь, вглядываясь в телефон, потому что правда, всей душой надеялась на лучшее. И пока я судорожно пытаюсь понять, что ответить, сама не замечаю, как из груди вырывается тяжёлый вздох. До меня тут же доносится низковатый, чуть вкрадчивый голос Стэна:

— Хочешь к нему?

Я поднимаю голову в замешательстве и свожу на переносице брови.

— Что? — и только теперь ко мне приходит осознание услышанного. Я судорожно мотаю головой. — Неважно, что я хочу. Это все равно невозможно.

— А что, если нет? — в голосе Стэна появляется какая-то новая интонация, в глазах вызов.

— В смысле? — я смотрю на него так, будто он только что признался мне в том, что он нетрадиционной ориентации. — Ты предлагаешь мне прямо сейчас удрать к Кейну и навлечь на себя очередной родительский гнев? — я тихо посмеиваюсь.

— Почему бы и нет, — на лице Стэна ни капли веселья, он смотрит на меня с любопытством и чем-то ещё. Моя улыбка сходит на нет, и вот тут я уже начинаю понимать, что он не шутит.

— Ты… Ты правда сделаешь это? — я осторожно проговариваю, плохо скрыв дрожь в голосе.

Потому что да, я почти уверена, что Стэн сейчас согнется пополам от смеха, осуждающе покачает головой и ткнет в меня пальцем, сказав, что я просто набитая дура. Но ничего из этого не происходит, теперь на лице Стэна играет безмятежное выражение, его губы слегка приподняты в улыбке, руки он держит в карманах брюк. Он легко пожимает плечами.

— Ну мы же друзья. А друзья помогают друг другу.

Я смотрю на него во все глаза, хлопая ресницами, пытаясь счесть на лице какой-нибудь тайный заговор, самый малюсенький намек на одну большую шутку, но кроме сдержанной улыбки и одобрения в мягких карих глазах я больше ничего не нахожу.

— Спасибо! — я тут же все бросаю и буквально сдавливаю его в объятиях. — Ты просто замечательный друг!

— Ладно, Ким, я понял. Ты сейчас задушишь меня.

Я тут же отпускаю его и отчаянно краснею, издав смущённый смешок.

— Прости, — я чувствую, как помимо воли мои щеки все больше рдеют.

Кажется, Стэна только забавляет мое смущение, потому как его улыбка становится шире.

— У тебя два часа. Если что, я прикрою. Я бы не против больше, но боюсь, твоя мама уже сама начнет что-то подозревать.

Я улыбаюсь и с готовностью киваю.

— Два часа в самый раз.

Так странно снова оказаться на этом крыльце. И так волнительно.

Я переступаю с ноги на ногу, всматриваясь в светящееся окно пустой прихожей и кусаю губы, предвкушая, принесёт ли удивление Кейну мой визит. Я специально ничего ему не сказала: желание сделать ему сюрприз приятно сдавливает грудную клетку, распространяясь по телу искрящимся теплом, никак не связанным с погодой.

С тех пор, как я была здесь в последний раз, ничего не успело измениться: череда однотипных одноэтажных таунхаусов из серого кирпича, молча глядящих на меня небольшими аккуратными окнами, выстроилась вдоль квартала, зеркально похожие друг на друга домики тянутся по всей длине тихой невзрачной улицы, создавая прямую линию. И все же, несмотря на однотипность, дом Кейна чем-то отличается. Он светлее и немного выше других, наверное, я бы даже с закрытыми глазами узнала, где он. Дом смотрит на меня недавно отремонтированным фасадом и крыльцом с чистыми ступенями и деревянной входной дверью, несколькими фонарями, один из которых разбит, с левой стороны дома стоит пустующий симпатичный собачий домик.

Мой палец плавно нажимает на дверной звонок. Сердце бьётся как сумасшедшее, когда изнутри дома раздаётся переливчатое звучание дверного звонка. Его Кейн починил сам, починкой фасада и крыши он тоже занялся самостоятельно.

Спустя полминуты дверь открывается, и я вижу мило растрёпанного Кейна в домашней одежде. Вопросительное выражение на его лице в считанные секунды сменяется широко распахнутым взглядом. Что ж, сюрприз безусловно удался: он явно не ожидал увидеть меня. Я успеваю запомнить это выражение его лица перед тем, как расплываюсь в улыбке и изо всех сил бросаюсь в его объятия. От него пахнет мятой, кофе и Кейном, удивительное сочетание, которое сводит меня с ума. Мне кажется, что мы уже целую вечность не виделись. А ведь прошло всего несколько дней…

— Кимберли, — выдыхает Кейн, обнимая меня, ласковым дыханием трепля мои волосы. Он притягивает меня к себе, жадно втягивает носом воздух и целует волосы, раз за разом оставляя пламенеющие следы своих губ. Я жмусь к нему крепче и прячу лицо на его плече, позволяю себе ненадолго раствориться в моменте, чувствуя себя до краёв наполненной счастьем. Мой любимый здесь, а я в его теплых объятиях. Все хорошо. Почти…

Я целую его в плечо, в знак поддержки, того что я рядом и через силу отстраняюсь, обеспокоенно всматриваясь в его лицо.

— Как она? — тихо спрашиваю я.

Руки Кейна все ещё покоятся на моей талии, его взгляд немного хаотичен и слегка подуставший. Только сейчас я замечаю ярко выраженные темные круги под глазами — он не спал всю ночь. И даже несмотря на это, его глаза искрят яркой небесной синевой, меня до сих пор поражает их удивительная глубина.

— Лучше, — Кейн едва приподнимает уголки губ, ласково убирая прядь волос от моего лба. — Врач только что уехал. Выписал ей жаропонижающее и ещё какие-то таблетки, оставил инструкцию, померил температуру, только я… — Кейн сглатывает, в глазах его неподдельная обеспокоенность. — Кажется, я не уверен, что все делаю правильно.

Это не удивительно. Неоткуда ему знать такие вещи. Их мать вместо того, чтобы интересоваться своими детьми, днями напролет таскала в дом бутылки. Кейн не знал, что такое игра в баскетбол с мальчишками во дворе, или обычная беззаботная прогулка с друзьями. Он сознательно предпочел друзьям малышку.

Потому что кроме него о ней некому было позаботиться.

— Эй, малышка, привет, — я осторожно наклоняюсь над кроватью, присев на самый краешек, отодвинув кусочек одеяла, и глажу влажную от пота щечку. — Это я, Кимберли.

— Кимми! — ребенок быстро спохватывается вверх, ее дыхание получается тяжелым и с хрипом. — Ой, — малышка запинается и тут же заходится тяжелым кашлем, от чего мою грудь больно сдавливает. Видеть это маленькое невинное создание бледным, как мел, и измученным болезнью просто невыносимо для меня, но я стараюсь не подавать виду, держа положительное настроение.

— Ну-ка давай, залезай обратно под одеяло, — бодро командую я, помогая ей лечь назад.

Я тянусь к своей сумке и раскладываю все нужные мне средства, купленные дорогой в аптеке, и заодно объясняю:

— Мне мама, когда я болела в детстве, делала вот такие компрессы на грудь, кашель проходил на ура, не сразу конечно, но к вечеру должно стать легче. Мы сейчас быстренько сделаем компресс и измерим температуру, а ты иди пока завари травяной чай, я оставила его на тумбочке в эркере.

Я осторожно вкладываю в ротик малышки леденец от горла в виде конфеты, которые тоже купила по дороге, и поднимаю лицо, замечая, что Кейн все еще стоит. Вид у него слегка потерян, он словно застыл в каком-то отрезке времени и никак не может понять, как он туда попал.

— Ну же, иди, Кейн, — ласково произношу я, улыбаясь ему. Зайченок опять начинает слабо хрипеть, заставляя обратить к ней внимание. Через несколько секунд я слышу плавную поступь шагов и осторожный стук двери.

Когда Кейн возвращается с кружкой горячего травяного чая через минут пять, малыш уже мирно сопит. Я успокаивающе поглаживаю ее животик, возможно, это тоже подействовало, как и теплый компресс. Заметив Кейна, я прикладываю палец к губам, укрываю Оливию плотнее и бесшумно иду к выходу, потянув его по пути за ладонь. Выходя из комнаты, я осторожно прикрываю за собой дверь, Кейн тут же выдает болезненный выдох и качает головой, в его руках кружки больше нет.

— Это я виноват, — журит себя он. — Не надо было ей давать то мороженое. Но она так просила, что я не смог устоять…

Я легонько провожу кончиками пальцев по его щеке.

— Милый, не кори себя, твоей вины здесь нет. Я дала Оливии лекарство, ей уже немного полегчало. Не волнуйся так, это обычная простуда, она скоро поправится.

Кейн ласково ловит мою ладонь, он держит кончики моих пальцев в своей теплой руке, и теперь я вижу в его глазах искрящуюся любовь, а на губах искреннюю улыбку.

— Знаешь, Ким, теперь я уверен, что наши будущие дети в надежных руках. С такой мамой они точно никогда не будут болеть. Извини, я не хотел тебя смущать.

Он говорит это, потому что видит, как стремительно разрумянились мои щеки, я качаю головой и смущенно отвожу взгляд, задавливая улыбку. Мне хочется провалиться сквозь землю от стыда, я не хочу, чтобы он видел меня такой. Но он не дает мне уйти, Кейн находит своим лбом мой лоб и притягивает меня вплотную к себе.

— Я скучал, Кимберли, — ласковый шепот в губы растекается горячим пламенем по моему телу. — Ты скучала?

— Да. Я очень, очень скучала, — я хватаюсь за эти слова, меня мгновенно уносит куда-то ввысь, и я тянусь к нему навстречу, ловя короткие, нежные поцелуи губ. Мне становится так хорошо, тепло и уютно, кажется, что лучше в этом мире не бывает и не может быть. А затем Кейн отстраняется и я резко спускаюсь с небес на землю, слыша его недовольный, покрытый легкой укоризной голос.

— Ты сегодня снова с этим хлюпиком занималась?

Я тяжело вздыхаю и неодобрительно раскачиваю головой. Ну зачем же он так?

— Кейн, во-первых, он не хлюпик, а во-вторых, мы просто друзья. И в третьих, это благодаря ему я сейчас здесь.

— Так я его еще должен поблагодарить или как? — удивление в его голосе просто поражает меня.

— Кейн, тебе обязательно сейчас всё портить? Мы в последнее время и так редко видимся, я не хочу растрачивать наши встречи на ненужные ссоры.

— Прости, — выдыхает он, перехватывая меня, делая еще одну попытку, когда я не поддаюсь. — Ну прости меня, Ким. Я просто не могу справиться со своей глупой ревностью. Твоей вины здесь нет. Ну не верю я ему, Ким, хоть убей. Откуда мне знать, что завтра он не побежит сдавать тебя твоим родителям или ещё чего-то похуже?

— Не преувеличивай. Стэн не такой.

— Как знать.

— Кейн, хватит уже, мне нужен только ты! — чуть не выкрикиваю я. — Неужели ты этого не видишь? Почему ты мне не веришь? — в отчаянии проговариваю я.

— Дело не в этом, — голос Кейна становится тише, он ласково втирает слезинку, побежавшую по моей щеке. Он бережно сжимает мои ладони у своих, глядя мне в глаза. — Я верю тебе, Ким. Верю от первого до последнего слова. Но не ему. Вдруг он начнет к тебе приставать, а меня рядом не будет…

Мои губы разъезжаются в нежной улыбке. Дурак, ну какой же он дурак.

— Ты напрасно боишься, Кейн. Стэн на такое не способен, я знаю его с пелёнок. Да, он горазд на громкие слова, но на деле… В общем, нам не о чем волноваться, уверяю тебя.

Кейн не отвечает мне, он молчит долгое время и я не могу понять, что он решил в своей голове.

— Иди сюда, — наконец звучным, низким голосом произносит он. И этого уже хватает, чтобы мне начисто снесло крышу. Я подаюсь вперед и тону в его крепких руках. Мы стоим и обнимаемся, слушая стук наших сердец, я сцепляю руки у него за спиной и утыкаюсь головой ему в плечо.

— Совсем скоро мы будем так же танцевать на моем выпускном, — не знаю, зачем я это ляпнула. Ведь мы даже не танцуем сейчас, хотя да, выпускной действительно вызывает у меня улыбку. Потому что я знаю, верю всей душой, что скоро все изменится и обязательно к лучшему. Грудь Кейна сотрясается от короткого смеха.

— Первый танец за мной, — он подхватывает пальцами мой подбородок, поднимая вверх, и озорно подмигивает мне. — И все последующие тоже.

И я плыву. Его голос, его крепкие мужские объятия, его запах и губы, нежно касающиеся моего лба, несут меня куда-то в неизведанную даль. Я разрешаю себе отпустить время, отпустить страхи и переживания, расслабить все тревоги. И утонуть внем.

Последующие несколько дней проходят на удивление спокойно. Всё складывается даже лучше, чем я могла подумать; у нас со Стэном как бы сложился обоюдный договор: он отпускает меня на какое-то время к Кейну, а затем я возвращаюсь к нему и мы занимаемся, стараясь уложиться в оставшееся на учебу время. Надо сказать, он неплохо усвоил материал; не знаю, как насчёт пятерки, но твердая четверка ему бессомненно гарантирована.

С Элайной мы стали реже видеться. А вина тому — Шелдон, с которым она дни напролет пропадает после школы. Несколько раз на дню мы созваниваемся; подруга порхает и цветет от счастья, и я понимаю, что та хрупкая грань между влюбленностью и любовью опасно стирается. Сегодня Элайна огорошила меня новостью: она собирается познакомить Шелдона с родителями. Не знаю, он сам изъявил такое желание или это сугубо ее решение, этого я так и не поняла. Но факт остаётся фактом: влюбляясь, мы становимся до дурости легкомысленными, иногда до такой степени, что тебе напрочь отбивает память и ты забываешь о том, что родители могут очень легко, а иногда слишком жестоко спустить тебя с небес на землю.

— …И таким образом, определяя взаимодействие тех или иных положений права, мы акцентируем внимание на их самостоятельном характере, соотношении, а также непрерывном взаимодействии между собой.

Я переворачиваю страницу, взглянув на Стэна.

— Выделение составляющих объекта теории государства предоставляет нам перечень определенных возможностей, — тихо произношу, глядя уже не в книгу. Я склоняю голову набок.

Стэн смотрит куда-то через меня, и я невольно отмечаю, что они с Кейном почти одного роста. У него усталый взгляд, и под глазами пролегли тени, Стэн кажется похудевшим и почему-то таким ранимым.

— Стэн, ты вообще слушаешь меня?

— Что?

Он озадаченно приподнимает голову, будто только вынырнул из сеанса гипноза, и не понимает, что вообще делается вокруг него. Поняв, что безбожно пропустил половину моих объяснений, он досадно качает головой.

Я окидываю его внимательным взглядом.

— Стэн, у тебя все хорошо? Ты сегодня какой-нибудь рассеянный.

— Прости, — он проводит рукой по лбу, откинув волосы назад и извиняюще улыбается. — Никак не могу сосредоточиться. Пересдача уже завтра, а мистер Перс по-прежнему грозит мне провалом на экзамене и годовым неудом.

— Не накручивай себя, мы уже почти всё прошли. Нам осталось всего два параграфа, мы как раз успеем сегодня.

— Я уже как-нибудь сам.

— Ты уверен?

— Да, Ким, я уверен. Ты мне здорово помогла, — он улыбается мне. — Спасибо тебе.

Стэн улыбается, но я вижу на дне этой улыбки еще что-то. Какая-то недосказанность, горечь, тоска смешанная с отчаянием. Я смотрю на него и мне кажется, что я упустила кое-что важное. Но признаться честно, я сегодня чертовски устала, чтобы разбираться, что значит эта улыбка.

— Хорошо, я тогда домой пойду.

— Ты сегодня очень красивая, Ким, — произносит Стэн, и его голос мягко утопает в атмосфере комнаты.

Мои ноги замирают на ровном месте, я останавливаюсь, словно передо мной вдруг появилась невидимая стена. Воздух выходит из моих легких с глупым, неловким и немного истерическим смешком. Да, меня охватывает легкое изумление, и я почти уверена, что он вообще не слышал, что я ему сказала.

И как, извините, я должна реагировать на это?

— Спасибо, — сдержанно произношу я.

Стэн внимательно наблюдает за мной.

— Ты в последнее время словно расцвела, я давно тебя такой не видел, — он продолжает, наблюдая за тем, как я помимо воли стыжусь, заливаясь румянцем. — По-моему, ты не привыкла к комплиментам. Твой парень тебя совсем ими не балует?

Я не знаю, что ему ответить. Говорит ли Кейн мне о том, что я красивая? Да постоянно. Но слышать это от Стэна, парня, который сам предложил мне дружить, в котором я так и не смогла рассмотреть того самого идеального мужчину, которым он видится моим родителям, — как минимум странно и до смешного нелепо.

— Ким, Кимми, — с какой-то странной горечью выдыхает Стэн.

Он подходит на шаг поближе и здесь происходит неожиданное. Он смотрит мне в глаза. Смотрит с такой болезненной решительностью, будто от этого зависит вся его жизнь. И дальше все идет по наклонной. Стэн хватает меня за локти и приближает к себе, я едва понимаю его горячий шепот, едва слышный из-за стука крови в моих ушах.

— Кимберли, — хватка его усиливается и болезненный блеск в глазах умножается.

А потом он целует меня.

Темнота.

Этот короткий миг безумия окутан темнотой. Мои глаза закрыты, я не могу понять, что происходит, почему я не могу взять контроль над этим. Мои мысли отчаянно взывают, пытаясь выбраться из тесной черепной коробки. Нет, нет, нет! Да нет же! Господи, почему? Я ничего не чувствую. Я не чувствую ничего, кроме прикосновения горячих полуоткрытых губ Стэна к моим губам. Мое спокойствие, хоть и заторможенное, по-видимому, заставляет его верить, что мне это нравится. По моим венам льются медленные реки крови, но это как заторможенная реакция сонного человека: бессмысленный покой, не приносящий ни облегчения, ни радости, ни-че-го.

Стэн отрывается от меня, глядя с бессилием. Карие глаза смотрят на меня с невозможной пыткой. И из всех возможных моментов именно в этот дверь с той стороны открывается и в комнату проталкивается миссис Дэвис с тарелкой эклеров.

— Деточки, я здесь вам приготовила сладкое для настроения…

Я смотрю на Стэна, а взгляд мой просачивается сквозь. Мои глаза медленно наливаются слезами. Я срываюсь с места и убегаю.

— Господи, мама, знала бы ты, как ты не вовремя! — я слышу отчаянный крик Стэна, слышу приглушенный шумом в ушах голос его матери, слышу его быстрые, сорванные на бег шаги по лестнице.

— Ким! Кимберли, постой!

Он бежит за мной.

Я добираюсь до прихожей, бросаю свою сумку на пол и с молниеносной быстротой надеваю кеды. Мои руки дрожат от спешки, шнуровки ускользают из пальцев и не слушаются, сплетаясь в один отчаянный клубок.

Он здесь. Он рядом, я чувствую спиной его дыхание, его встревоженное биение сердца и леденящий душу взгляд. Я с больным порывом выпрямляюсь и разворачиваюсь. В моих глазах стоят слезы.

Взгляд Стэна беспокойно ищет на моем лице. Я знаю, что он пытается. Он пытается найти что-нибудь, увидеть, схватиться за маленькую зацепку. Найти ответ.

В какой-то момент мне кажется, что он вот-вот готов обнять меня. Просто обнять, утешить, сказать, что это была глупая ошибка. Что мы решим любые проблемы, даже эту, потому что мы друзья. И мы обязательно найдем способ остаться друзьями… Но рывок Стэна остается без продолжения. Я отчаянно качаю головой, хватаясь пальцами за ремешок своей сумки. Большой ком слез теперь снова встал в глотке, перекрывая доступ кислороду.

— Прости, — голос его заглушен, он на грани дрожания и отчаяния. — Я не хотел тебя пугать.

— Ты не напугал меня.

— Тогда в чем причина? Ты ведь не оттолкнула меня. Почему ты не оттолкнула меня, Кимберли?

— Дело не в этом, Стэн, — я яростно качаю головой. Ком, вставший в горле, казалось, начал еще и пульсировать. — Как ты не понимаешь? — слова выплескиваются из моего разгоряченного горла отчаянным порывом. — Я же поверила тебе, я поверила, что ты действительно будешь мне хорошим другом!

Стэн с трудом проглатывает, глядя на меня с бессилием.

— Мне очень жаль, Ким, но мы не можем быть друзьями, — он в отчаянии кусает губы, и потом я слышу его голос с привкусом горечи и безысходности: — Я люблю тебя, Кимберли Уильямс.

Не бывает счастья без черных пятен. Со мной не бывает.

Из дома я почти вылетела. Мои ноги дрожали и тело почти не слушалось, пока я бежала, отчаянно молясь и роняя слезы от непонятной боли…

Все случается через четыре дня.

И я не знаю… Может быть, я чего-то в этой жизни действительно не понимаю, или же все эти убеждения про выбор и человеческие решения являются ничем иным, как навеянным самообманом. Мы вольны делать выбор, идти дорогой, которую выбираем по жизни, но что если это всего лишь иллюзия, и каждый раз, делая выбор, мы все равно приходим к тому, что было решено в нашей судьбе за нас еще задолго до нашего существования. И этот выбор является ничем иным как просто-напросто запрограммированными в нашем мозгу установками ещё до нашего рождения. Потому что куда бы мы не забрели и как бы не складывалась наша жизнь, но если тебе суждено умереть завтра от сердечного приступа или нелепого стечения обстоятельств, то даже каким-то образом узнав об этом наперед, обезопасив себя и отдав все деньги мира, мы все равно не сможем предотвратить неизбежное.

От судьбы не уйти. Фраза, ставшая для многих просто до дыр заезженной и тошнотворно серой.

Все экзамены сданы, табель заполнен, модули закрыты. И если бы я могла вернуться обратно, перемотать пленку своей жизни всего на один день и изменить сложившийся ход вещей, я бы несомненно это сделала. Порой я ощущаю его внутри, голос, который шепчет мне откуда-то из самых древних глубин души. Он словно лёгкий порыв ветра, а в следующий миг грозный громовой удар. Он налетает словно порывистый морозный ветер, вспенивает беспокойное море моих мыслей, приподнимает и взъерошивает мои чувства. Голос, который долгое время скребся по стенкам моей души, задевая каждую чувствительную терцию, и теперь он выкарабкался из гремучей ямы, распластавшись надо мной могучим бесформенным призраком, шепчущим грубым навевающим голосом у самого основания моих управляющих мозгом рецепторов:

«Час настал.»

Голос, который звучит слишком вкрадчиво и приторно и как-то зловеще. И смех его отражается насмешливым эхом в моей голове, с каждой секундой все больше и больше отдаляясь.

Час настал…

***

Резкий скрежет занавески по карнизу скребёт по ушам в разы противнее, чем острые ноготки по доске. Пестрые лучи солнца бьют слишком яро, они заставляют меня морщиться, как новорожденный ребенок, который, только появившись на свет, ещё не познал всей прелести нашего мира, но каким-то странным образом уже предчувствует всю подноготную этой вечной игры без правил под названием жизнь.

Почему дети, рождаясь, плачут? Может быть, они уже знают, что их ждет в этой жизни. Стирая им память, Ангелы запечатывают воспоминания, и когда приходит час, они дотрагиваются до твоей души, озаряя тебя вспышкой света. С первого твоего вдоха, первого взгляда и биения сердца они уже знают обо всех болях и горестях, которые с тобой непременно случатся…

От судьбы не уйти.

— Милая, ты в порядке?

Я словно очнулась от странного сна.

Передо мной миска с хлопьями, недоеденный манго и кофе. Мама, находящаяся в центре барной стойки в легком сатиновом платье и аккуратно завитыми локонами, уже полностью готовая к сегоднешнему торжеству, стоит ко мне вполоборота, ее кристально-серые глаза внимательно за мной наблюдают. У меня было какое-то странное ощущение все утро, никак не связанное с самочувствием или настроением. Это что-то аморфное, далёкое, что-то, находящееся за пределами нашего сознания. Серые облака, заполонившие всё небо, едва пропускают солнечный свет, но несмотря на это, утро всё равно светлое… И все же, я не могу найти этому объяснение.

— Да, мам, прости, я просто нервничаю, — я сглатываю и несмело улыбаюсь.

— Понимаю, — мамины глаза улыбаются. — Я, когда за твоего отца замуж выходила, тоже не знала куда себя деть от нервов.

Я поднимаю на нее настороженный взгляд, хмуря брови.

— Мам, это выпускной. Я не собираюсь замуж.

— Да, точно, — мама накрывает мою ладонь на столе и легонько похлопывает её, прежде чем устраняется, начиная заниматься уборкой посуды со стола. Я внимательно считываю эти движения, её странную улыбку, лёгкое дрожание в руках, когда она забирает мою миску с хлопьями, и я не знаю, может со мной действительно что-то не так, но у меня ощущение, будто что-то было за ними, какие-то тайные мысли, какая-то недосказанность. Мне не нравится это невесть откуда появившееся чувство, как будто она знает о чем-то, о чем не знаю я. Мне кажется, что оно где-то рядом, близко, прямо перед моим носом. Я упускаю что-то очень, очень важное, от чего зависит вся моя жизнь.

— Ладно, дорогая, — предсказуемо не став мыть посуду, мама оставляет ее в раковине. — Ты всё проверила? Вещи…

— Да, мама, все вещи на месте, платье в коробке.

— А туфли, туфли мы не забыли?

— Нет, мама, ты сама же их и складывала в сумку.

— Охх… Ладно, дорогая, а то я что-то сама уже начинаю нервничать, — она натянуто улыбается, поскольку явно нервничает, я вижу это. — Ты не видела, где я оставила своей кошелек? Ох, вот же он. У нас после салона красоты ещё останется время, заедем ненадолго в галерею, мне нужно пересчитать картины.

Я молча киваю, сжимая пальцами краешек стакана.

— Давай, милая, скорее допивай свой сок, нам уже пора. Думаю, Стэн будет приятно удивлен, когда увидит тебя. Ты уже ему сказала, когда приедешь в школу?

Вот тут я едва не давлюсь глотком, потому что я действительно, правда не знаю, что ей ответить. Как бы это так помягче сказать… Проблема в том, что моя мама не знает о произошедшем между мной и Стэном. Она продолжает думать, что мы на легке общаемся, а я так и не осмелилась развеять ее радужные иллюзии на наш счёт. После того поцелуя мы с ним ни разу не виделись. Он больше не звонит и не пишет. И только от его друзей одноклассников я узнала, что историю он сдал. Твердая четверка. Ну хоть что-то из наших встреч оказалось полезным. Я только хочу надеяться, что он не воспринял всё слишком близко к сердцу. Хотя признаться, я до сих пор не могу забыть его взгляд, смотрящий на меня с бессилием и отчаянный, покрытый горечью голос, признающийся мне в любви…

Для итоговой подготовки перед церемонией нашему классу выделили большое помещение рядом с актовым залом, но прежде чем там оказаться, нужно привести себя в порядок. Кто-то приехал уже полностью готов, а кто-то переодевается в пустых классах. Когда мы с мамой пересекаем школьный двор, я вижу множество людей на парковке, у входа, у кирпичных корпусов школы и библиотеки. Приехало по меньшей мере около двадцати автомобилей, семьи и их родственники, и все эти незнакомые люди, громко веселящиеся на улице перед зданием школы, весь этот шум и пустые разговоры заставляют меня еще больше волноваться.

Мама сопровождает меня в пустую аудиторию, чтобы помочь одеть платье и подправить макияж. Стоит сказать, салонные мастера постарались во славу: не мне волшебный вечерний макияж и завитые в нежную прическу локоны, и это придает мне больше уверенности в сегодняшнем вечере, но все же больше всего не могу насладиться своим платьем. Я до сих пор под впечатлением от маминого подарка.

Когда мы заходим в класс, отведенный для последних приготовлений, я вижу здесь несколько своих одноклассников. Отовсюду раздаются тихие перешептывания, ребята, непривычно притихшие, спешно повторяют свои заученные реплики. Элайна, судя по всему приехавшая гораздо быстрее меня, широко улыбается и машет мне с левой стороны класса. Упершись ладонью в парту, она стоит, слегка покачиваясь, пока ее мама туго затягивает шнуровки корсета на талии и крутится вокруг нее со всех сторон, расправляя складки юбки под пышным кольцом выпускного платья.

— Мам, — тихо шепчу я, приподнимая лицо.

Мама оставляет на свободной парте наши вещи и легко кивает, реагируя с проникновенным пониманием.

— Ладно, дорогая, я отойду позвонить отцу, он что-то задерживается.

Я провожаю ее взглядом и выдыхаю, чувствуя облегчение от благосклонности мамы. В конце концов, что сегодня вообще может быть не так? Повернув лицо, я вижу, как Элайна уже приближается ко мне. Она выглядит будто невеста в своем пышном кремовом платье, нюдовым макияжем и роскошными кудрями, на ее лице все такая же сияющая улыбка.

— Ким, привет, — подруга лезет ко мне обниматься и целует в щеку. — C Днем рождения.

Она протягивает мне подарок, перевязанный розовым бантиком.

— Что там? — интересуюсь я, приподняв бровь, охватывая достаточно большую я бы сказала коробку.

— Ну, сюрпризы именно созданы для того, чтобы ты сама узнала, — Элайна молча подмигивает мне, а потом хмурится и начинает очень внимательно сканировать взглядом класс. Вернее, его пол. Я с удивлением вытягиваю брови, осторожно произнося:

— Эм… Что ты делаешь?

— Ищу челюсть Стэна. Он, должно быть, потерял ее где-то здесь, когда увидел тебя.

Я смеюсь. Элайна все еще держит образ, но потом ее рот тоже расплывается в улыбке:

— Ладно, подруга, просто ты потрясающе выглядишь.

— Ты тоже, — я чувствую легкий румянец на щеках, ничего не могу с этим поделать. — Как у тебя дела с Шелдоном? Ты пригласила его на выпускной?

— Не-а. Мы решили отложить знакомство с родителями до лучших времен. Кто знает, как все пройдет. В общем, нам нужно подготовиться. Ну, и где он? — спрашивая уже немного громче, Элайна снова переключает внимание на класс, только теперь уже действительно кого-то ища.

— Кто?

— Кейн, конечно! — Она чуть не восклицает это с такой очевидностью, что я боюсь, как бы ни услышала мама.

Моими щеками пробегает волнующий жар. Я отвожу взгляд, кусая губы, и тихо произношу:

— Скоро придет. Он сказал, что будет в черном смокинге с бабочкой.

Элайна присвистывает и наклоняется чуть ближе.

— Если что, зови, подстрахую, — она толкает меня локтем в бок и отстраняется на полшага, повысив голос: — Ну что, встретимся на вручении? Только никуда не убегай после церемонии, я хочу сфотографироваться с тобой на память. Ну и, я надеюсь, ты одолжишь мне свою золотую медаль для парочки индивидуальных фотографий.

Мы обе смеемся, но потом я слышу, как Элайну зовет ее мама. Подруга закатывает глаза и, многообещающе сжав мою руку, убегает обратно. Меньше через минуту возвращается моя мать и я с настороженностью замечаю, что ее брови немного мрачны, а на лице застыла легкая гримаса недовольства.

— Все хорошо? — осторожно интересуюсь я. — Папа скоро приедет?

Мама торопливо расправляет лицо, улыбаясь кончиками губ.

— Милая, папа немного задерживается, но не волнуйся, он обещал, что успеет к началу церемонии.

Да, утешение такое себе, учитывая, что церемония уже совсем скоро… Но так или иначе огорчаться мне некогда.

Мама уводит меня немного дальше, где помогает мне навести последние штрихи моего образа. Когда она отходит на несколько шагов, чтобы достать лак для волос из своей сумочки, лежащей на свободной парте, я вижу, как в аудиторию заходит, нет, влетает раздраженный Стэн.

— Мама, да отстань ты от меня, ей-богу, достала ты уже со своими галстуками!

Следом в дверях показывается миссис Дэвис с двумя разными галстуками в руках. Я не могу не согласиться, что Стэн выглядит несравненно: на ногах синие брюки английского кроя, низкие черные туфли, сверху идеально белая рубашка с взлохмаченным воротником и пиджак в тон брюкам. Черные волосы несколькими прядями изящно падают на лоб. Истинный джентльмен удачи… И мы с ним сегодня будем парой.

Я поворачиваюсь к маме.

— Дальше я сама, — тихо шепчу я.

Мама все же сбрызгивает небольшим количеством лака мою прическу, после чего переставляет завитый локон волос мне на плечо, целует меня в лоб и ободряюще улыбается.

— Ладно, дорогая, если что, я буду во втором ряду посередине.

И она уходит, пожелав мне удачи.

Стэн озадаченно провожает взглядом мою маму, а потом поворачивает голову и видит меня. Его лицо мгновенно бледнеет.

— Боже, — растерянно выдыхает он. Я замечаю, как его мама снова пытается вручить ему галстук, но Стэн раздраженно отмахивается, выдернув из ее руки первый попавшийся. На ходу протягивая его через голову, он, не обращая внимания на мамины нарекания, подходит ко мне.

— Привет, — я слабо улыбаюсь.

— Привет, Ким, — Стэн осторожно берет меня за локоть и немного наклоняется, целуя в щеку. От него веет запахом одеколона и жвачки. — C Днем рождения.

— Спасибо, — я осторожно высвобождаю руку и отвожу взгляд, смущенная подобным проявлением с его стороны. Меня все еще мучает его признание. Дыхание Стена на секунду запинается. Когда я снова смотрю на него, я вижу, что в нем не осталось никакого следа от недавнего раздражения. Напротив, он словно в мгновение ока переключился, избавившись от груза негативных эмоций.

— Ты удивительно выглядишь, — он окидывает меня оценивающим взглядом и подмигивает. — Прибереги для меня танец, ладно?

Я виновато улыбаюсь:

— Извини, но я уже обещала Кейну.

— Значит, он все-таки придет, — вздох. Стэн засовывает руки в карманы брюк, легко поджав губы. Я не могу не уловить невеселого подтекста в его голосе.

— Да, — я сдержанно киваю и тянусь, продевая свободно болтающийся галстук у него под воротничком. Делаю петлю и протягиваю через нее язычок галстука. Затягиваю узелок. Вуаля.

Я отстраняюсь на полшага и Стэн проводит рукой по длине галстука. Он поднимает лицо и я вижу легкое удивление и приподнятую бровь.

— Спасибо, — говорит он, выдыхая. И все же мне показалось, что он собирался сказать что-то другое, но я успеваю об этом только подумать.

Стэн делает шаг и равняется со мной, подставляя мне свой локоть. Пора.

— Ну что, ты готова покорить их всех? — он поворачивает ко мне лицо и ослепительно улыбается.

Я с вызовом приподнимаю брови, хватаясь за по-джентельменски подставленный мне локоть.

— А ты готов навсегда попрощаться со школой?

Стэн наклоняется чуть ближе ко мне, вытягивая угол рта в улыбке, и накрывает ладонью мою протянутую в его локоть руку. Я вижу, как его глаза вспыхивают игривым, решительным блеском.

— Как никогда, Ким. Как никогда.

Банальные разноцветные ленточки, белые прозрачные ткани и конфетти украшают актовый зал. Мне даже жалко того, кто должен будет навести здесь порядок. На сцене, где в начале церемонии нам вручали аттестаты, сидит диджей. Отовсюду гремит музыка, свет мерцает, разбрасывая белые шары по всему полу и стенам. В разгар вечера класс заметно расслабляется, ребята уже оккупировали танцпол, покачиваясь и двигаясь в такт музыки. Для родителей выделили отдельную аудиторию, где им накрыли на стол, чтобы дать нам возможность повеселиться сполна. Разумеется, учителя все равно не спускают с нас глаз.

Сгруппировавшись, одноклассники уже вовсю влились в праздничную атмосферу; с одной стороны показывается фигура Адама, любителя взрывоопасных авантюр и приключений, охмуривающего девчонку из параллельного класса, неподалеку возле края сцены находится Стэн, держа руки в карманах брюк, и его верный приятель Сэм, опираясь рядом на колонну, молчаливо крутит в руках новый брелок и бросает на меня весьма хмурые взгляды.

Я смотрю, как Элайна веселится в самом центре зала, слегка подвыпившая и на весёле. Ее щеки порозовели, в глазах радостный блеск. Завидев меня, она машет мне, подзывая к девчонкам. Я одними губами отказываюсь, качая головой. Она хмурится, делая ещё одну попытку, но я непреклонна. Несколько одноклассников уже приглашали меня сегодня на танец и мне пришлось согласиться, чтобы не казаться слишком надменной. Я же весь вечер пытаюсь игнорировать Стэна. Я даже специально отошла в самый краешек, чтобы не сильно выделяться. Не дай Бог, он пригласит меня на танец. А я не смогу. Потому что я обещала…

— И где же твой парень, Ким? — голос Стэна вырастает словно из-под земли. Я резко разворачиваюсь, потому что даже не успеваю понять, как он так быстро подошёл ко мне.

Стэн, стоя в белоснежной рубашке, расстегнутой сверху, и расслабленном галстуке, держит руки в карманах брюк. Брови чуть нахмурены, взгляд его ясный и серьезный и до ужаса проницательный — он единственный из парней, кто отказался от громыхающего веселья.

— Я думал, он захочет разделить с тобой этот праздник.

Я нервно сглатываю. Желудок скручивает в узел. На лёгких оседает нехорошая тяжесть и мне сразу становится трудно говорить.

— Он… Он придет.

Стэн внимательно смотрит мне в глаза.

— Вечер близится к концу… Я не думаю, что тебе есть смысл его ждать.

Я поспешно отвожу взгляд и жую нижнюю губу. Мне хочется сказать, что он есть, смысл, и Кейн обязательно придет, потому что он обещал и не поступил бы так со мной. Но дело в том, что я об этом уже думаю. Я просто боюсь себе признаться в этом. Даже медаль, которую все мои одноклассники успели потрогать, померять и даже попробовать на вкус, сейчас стала неподъемным грузом, висящим на моей шее. Эйфория от праздника притупилась и теперь мне все кажется каким-то пустым и бессмысленным, все эти наряды и подготовка, волнение и ожидание, ведь Кейн не пришел. Я знала, знала, что он может не успеть на церемонию, он честно предупредил меня об этом, и я была к этому готова, правда. Но церемония давно закончилась… Хотя бы на полчаса. Мне бы этого хватило. Малюсенькой возможности. Самую малость. Рядом проходит чопорно наряженный официант с подносом и я успеваю выхватить с подноса бокал чего-то и залпом его выпиваю, едва не пролив на себя.

— Ого, — Стэн даже переводит дыхание. — Полегче, Ким. Твоя мама где-то тут рядом ходила, сомневаюсь, что она сильно обрадуется, если ты испортишь соком свое выпускное платье.

— Какая к черту разница? — раздражённо выпаливаю. — У меня сегодня чёртово день рождения, мне восемнадцать, так что имею право даже на это.

Стэн слегка склоняет голову набок и я вижу сверкающие золотые крапинки в его коричневых глазах. Почему я раньше их не замечала?

— Может, всё-таки потанцуешь со мной? — предлагает он.

И честное слово, не знаю, что мной руководило в этом момент. Просто желание отвлечься или обида на Кейна?

— А знаешь, плевать, — я отворачиваюсь, ставя бокал прямо на пол и хватаю Стэна за руку. — Пойдем.

На полпути Стэн перехватывает инициативу на себя и легонько дёргает меня, разворачивая к себе, остановившись недалеко от центра зала. Притянув меня ближе, он кладет руку на мою талию, я ставлю руку на его плечо, и Стэн начинает вести танец. Я ощущаю его слегка неровное дыхание на своей макушке и то, как близко мы находимся друг к другу. Он отлично двигается и ведёт, мне не составляет особого труда подстраиваться под него.

— Ты так резко изменила свое мнение… Он не достоин тебя, Ким.

— Что? — я в замешательстве подношу лицо, потому что безбожно всё прослушала.

— Твой парень, — Стэн выдыхает. Его пальцы чуть крепче сжимают мои. — Я бы ни за что не пропустил такое важное для моей девушки событие. Тем более, сегодня твой день рождения… Скажи, он хоть раз подарил тебе цветы, Ким?

Я отвожу взгляд в сторону и сконфуженно кусаю губу, чувствуя себя не в своей тарелке. Мы плавно покачивается в медленном танце. Мне нечего сказать. Но потом я смотрю за его спину и замечаю, что тяжёлая драпированная портьера, ведущая в закулисье, возле которой мы начинали танец, теперь находится в другом конце зала.

— Стэн, мне кажется, мы слишком далеко отошли.

— Тш… Так и должно быть, Ким.

— Что происходит?

Я слабо дергаюсь, но Стэн сжимает крепче мою талию, не позволяя обернуться, и берет меня за плечи, прекращая вести этот занудный медляк. Я направляю на него взгляд, полный непонимания и растерянности.

— Ким, прошу тебя, выслушай меня сейчас внимательно. Пообещай мне, что хорошо подумаешь, прежде чем пороть горячку. Обещаешь?

А в глазах его полыхает столько мольбы, что слова, сформировавшиеся в моем горле, заталкиваются вглубь и поэтому я просто киваю, молча сглатывая.

— Ким, — Стэн вздыхает, беря обе мои ладони в свои руки. Мне это не нравится, очень не нравится, и когда я понимаю это, мое сердце уходит в пятки. — Ты знаешь меня очень давно и знаешь, что несмотря ни на что я не способен причинить тебе боль. А сколько ты знаешь Кейна? Пойми же, он не тот, кто тебе нужен, ты будешь несчастна с ним. Я дам тебе всё, что только захочешь. Я буду любить тебя, Ким, как никто другой и ради твоего счастья готов на всё. Я люблю тебя, Кимберли, очень сильно.

Стэн сжимает мои ладони и отступает в полшага, создавая между нами короткую дистанцию. Я не знаю почему, но я не двигаюсь, мои мысли роем пчёл витают мимо моего сознания, неспособные осесть в мозгу и сформироваться в понятные мне ощущения. Наверное, мой мозг испытал слишком большой шок, поэтому я не сразу осознаю, что тут вообще происходит и зачем он повел меня к сцене. Краем уха я улавливаю, что в зале стало как-то слишком тихо. Откуда-то доносятся слабые перешептывания и присвистывания, но я слышу их будто сквозь толстый слой ваты. И словно сквозь замедленную съёмку наблюдаю, как Стэн отпускает мои руки и улыбается. В глазах его убийственная и пламенеющая решимость. Он опускается на одно колено и раскрывает передо мной красную коробочку с кольцом.

А я ведь, оказывается, даже не подозревала раньше, что такое настоящий ступор. Я стою на месте, не в состоянии сдвинуться. Воздух закончился, здесь совсем его нет, я не могу, не могу, не могу дышать. В голове бьет колокол, ком в горле достиг таких размеров, что мне трудно дышать.

Я едва слышу, что мне говорит Стэн, я смотрю на него и понимаю только одно — он делает мне предложение. Прямо сейчас, в эту секунду. Ужас захлестывает меня гигантскими волнами, кажется, я вот-вот потеряю сознание. Мои собственные вдохи и выдохи грохочут в сознании с силой летящего с горы камня, бешеный пульс и ритм сердца подобны неистовой барабанной дроби.

Я смотрю в зал и вижу маму и папу, вижу робкие улыбки на их лицах, замерших в ожидании моего согласия. Откуда они здесь появились? Я вижу необычно притихших одноклассников, которые вытягивают друг за другом шеи, чтобы увидеть нас со Стэном, вижу шокированную Элайну с широко открытым ртом и миссис Робертс, трогательно смахивающую платком подступившие на глаза слёзы.

Я перевожу взгляд и наконец вижуего. Красивого, неземного. В черном смокинге с бабочкой, как и обещал… Застыв в дверном проеме с широким букетом красных роз, Кейн выглядит бледнее смерти. И в этой болезненном миге вечности я могу видеть всё: его убийственный шок, боль, растерянность и молчаливое, необъятное в размерах осознание.

Мои глаза закрываются и меня начинает бить истерика. К горлу подкатывает тошнота. Я вдруг понимаю, что не смогу это вынести. Сердце отстукивает сверхбыстрое дрожание по разорванным в клочья артериям. Я не хочу открывать глаза, потому что мне страшно. Я хочу провалиться под землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, что угодно только бы всё это оказалось лишь сном. А если нет, я хочу умереть.

Стэн держит передо мной кольцо, ожидая ответа. Я медленно поднимаю голову, стоя к залу боком, с моих глаз вот-вот готовы сорваться слезы. Мои руки дрожат, обнажая лишь верхушку айсберга моей паники, которая волнами обрушивается на все мое тело. Но никто не обращает внимания, вероятно, они расценивают это как волнение перед решающим шагом.

Я смотрю на все сквозь туман. Я вижу, как пальцы Кейна, словно выстрелом в сердце, разжимаются и красные розы падают на пол, тряхнув влажными головками. А затем он просто уходит. И я рассыпаюсь на мелкие кусочки.

— Нет.

Мой ошеломленный голос.

Я тяжело дышу, глядя в опустевшее дверное отверстие, содрогаясь от беззвучного плача. Протестующий шок детонирует взрыв в моей душе. Я не могу поверить в то, что это происходит.

— Нет-нет-нет, да нет же!

Я вижу растерянность Стэна, как переглядываются озадаченные гости, вижу, как он неуверенно поднимается с колена, но не вижу выражения его лица. Потому что я мгновенно разворачиваюсь и покидаю сцену, исчезая за Кейном. Коридор давит со всех сторон. Стены сужаются, теснят меня, слезы заливают глаза и приступ паники заставляет на время потерять чувство ориентации. Мои туфли стучат по школьному паркету, эхо отражается от пустых стен, заполняя все пространство дрожащим воздухом. Теперь я ненавижу свое шикарное платье, в котором так неудобно бежать. Но как только мне удается различить вдали фигуру быстро удаляющегося Кейна, поворачивающего за угол, я перехожу на ускоренный бег.

— Кейн! — в отчаянии кричу я ему вслед. Он не оборачивается.

Тогда я бросаю болтающийся на плече клатч, собираю мешающий низ платья и ускоряюсь. Толкаю дверь выхода и вылетаю во двор. Но его уже нет.

— Кейн! — кричу я в пустоту. Тишина.

Слабый порыв ветра дует из пустого ряда автомобилей в ответ на мое отчаяние. Я проглатываю прохладный ночной воздух, бессилие обрушивается на меня снежной лавиной, мои колени подгибаются и я падаю на асфальт, сжав кулаками края смятого платья. Меня накрывает приступ истерики и я начинаю раскачиваться, заливаясь слезами. Я с трудом слышу позади себя торопливый топот ног, невнятные встревоженные перекрикивания между собой и хаотический шум. Чьи-то руки пытаются подхватить меня с асфальта, но я отчаянно отбиваюсь от них. От этих неприятных, холодных, чужих рук.

— Что ты наделал, Стэн? — я рыдаю, захлебываясь в собственных слезах, срывая в волчьем отчаянии горло. — Что ты наделал??

Откуда-то из серой массы показывается моя мама, она выходит вперед, подобравшая мою брошенную где-то внутри коридора сумочку, и поднимает меня на ноги. Она приближает меня к себе за плечи и прижимает ладонь к моей влажной от слез щеке. Меня трясет, как в лихорадке, я не могу контролировать судорожные всхлипы и слезы и осознать свое состояние. Затем она поворачивает лицо в сторону.

— Стэн, возвращайся в школу, дальше мы сами. Джордж, заводи машину. Мы едем домой.

Когда мы оказываемся на подъездной площадке у дома, все мне кажется каким-то туманным и смазанным, словно в плохо воображаемом сне: и серые каменные ступеньки, ведущие ко входу и изящные черные створки на окнах, и кованые перила, обрамляющие лестницу острыми завитками. Я смотрю на все это как сквозь тонкую пленку кинофильма, и не могу понять, как так случилось, что я в нем оказалась.

Истерика прекратилась ещё в машине. Из меня словно выжали всю силу и высосали кровь, осталась только пустая кожная оболочка. Я опустошена и совсем раздавлена, как никогда в жизни. Мое тело со мной не согласно, оно не слушается меня и словно живёт своей жизнью, и только тихий мамин голос через закрывшуюся дверь дома заставляет меня вынырнуть из толщи невыносимой прострации:

— Кимберли, мы с отцом ждем, когда ты нам всё объяснишь. Стэн бедняга не знал, куда деваться от позора. Что за спектакль ты там устроила? Кто ж так реагирует на предложение руки и сердца?

Пока мама отчитывает меня, я ещё долго смотрю в белую стену, невидящим взглядом созерцая прозрачные точки и пылинки, которые в привычном свете кажутся невидимыми. Я плохо понимаю, что родители взаправду не увидели Кейна, все, что творилось за их спинами, когда он стоял на входе, глядя на меня безумными от неверия глазами. Иначе скандал был бы гораздо более грандиозным. Но даже на это мне плевать.

— Оставь меня в покое, мама. Оставь меня в покое.

Мой серый голос с трудом узнаю даже я. Мама растерянно разжимает скрещенные на груди руки, моргая так, словно видит меня впервые. Наверное, я действительно выгляжу настолько раздавленной, что не получаю в ответ никаких упреков. Я убита, морально, физически, как хотите, а потому у родителей просто не остается чем меня добить.

Я просто иду вверх. Как робот, механически передвигая одеревеневшими ногами с этой бессмысленной сумочкой, нелепо болтающейся на плече. Мама делает рывок за мной, но отец останавливает ее за локоть.

— Оставь. Пусть перебесится, поговорим с ней завтра. Может быть, к утру мозги встанут на место.

В ином случае я бы может и возмутилась, развернулась и одарила его парочкой гневных взглядов и фраз, но сейчас мне нет дела до папиных нареканий. Пусть хоть назовет меня долбанной истеричкой, мне все равно.

Слишком тихо. Я слишком тихо захожу в свою комнату, слишком тихо дышу, слишком тихо слёзы стекают на мой подбородок и капают на платье. Я даже не вытираю их, зачем?

Я очень долго сижу на своей кровати и немигающим взглядом смотрю в телефон. На часах пол одиннадцатого. За пустынным окном полнолуние. Я раз за разом набираю номер Кейна, слушая длинные пронзительные гудки, которые всегда в конце затихают, когда оживает его бодрый голос: "Привет, это Кейн! Оставьте свое сообщение после сигнала".

С бессильным отчаянием я снова и снова сбрасываю вызов и набираю, вслушиваясь в его голос на автоответчике, слёзы продолжают градом катиться из глаз. Я не знаю, как мне еще достучаться до него. Мне плевать на родителей, на их недовольство и гнев. Я не могу потерять Кейна. Все остальное не важно. И пока я тихо схожу с ума в своей темной тесной комнатушке, все больше всхлипывая от отчаяния, я вдруг слышу, как в окно раздаются слабые, до боли знакомые постукивания.

Я затихаю, поначалу решив, что мне показалось. Но нет, они продолжаются, осторожные звуки маленького камешка по стеклу, слишком выразительные и ощутимые, чтобы спутать их с игрой моего больного воображения.

Мое сердце ухает куда-то в живот. Ни на мгновение не задумываясь, я вскакиваю с постели и подлетаю к окну. Дрожащими пальцами со второго раза поднимаю окно и неверящим взглядом наблюдаю, как через него пролезает до боли знакомая мне фигура. Вскочив на пол, он засовывает окно и разворачивается ко мне. Немного запыхавшийся, все в том же костюме, со взъерошенными волосами и рубашкой, только уже без бабочки, будто ее одним рывком содрали, оставив белую ткань небрежно торчать во все стороны.

Я стою, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Кейн! — я бросаюсь на его шею и отчаянно обнимаю, несмотря на отстраненность и веющий от него арктический холод:

— Клянусь, я ничего не знала. Между нами ничего не было!

— И я должен в это поверить после того, что увидел?

Его ледяной, покрытый горечью голос ломит меня. Я отрываюсь от него и отчаянно мотаю головой. Слезы душат меня, подкатывая новой волной бессильного отчаяния, и это чуть ли не заставляет меня умереть.

— Я не люблю его. Кейн, услышь меня, пожалуйста, мне нужен только ты!

Он поднимает ладонь к моей щеке и его горящий синий взгляд смотрит на меня. Его взгляд плавит меня. Кейн выдает глубокий выдох и убирает ладонь от меня, словно резко о чем-то подумал, и качает головой.

— Что ж ты не согласилась выйти за него, Кимберли? — а в голосе его столько тихого бессилия и тоски. — Жила бы роскоши и ни в чем не нуждалась. Каждый день получала бы цветы да ни в чем себе не отказывала.

— Мне плевать на его деньги. Мне плевать, есть ли деньги у тебя, и сколько раз ты подаришь мне цветы. Неужели ты этого не понимаешь? После всего, что ты знаешь обо мне!

Как он может так ошибаться? Как он может так говорить, если я умираю от своей любви? Неужели он не видит, не чувствует, что происходит у меня внутри? Почему он думает, что я способна променять его на деньги, неужели не видит, как я его люблю? Нет, конечно. Не видит. Сейчасне видит. Я не могу определить чувство, которое разгорается во мне изнутри. Не сразу я понимаю, что это за чувство, которое я ошибочно восприняла сначала за бессильную ярость. Страсть. Она вливается в жилы, бьет меня током, сжигает и пожирает мои внутренности, поглощает душу. Она вживляет в кровь мощный адреналин, и здесь смешанновсё: тоска, ярость, тревога, страх потерять Кейна и безумное, дикое, неукротимое желание. Он думает, я к нему ничего не чувствую, он мне не нужен.

Паника колет меня во все вены. Я дышу слишком часто, сердце будто прыгает через скакалку. Одержимость клокочет во мне, что-то происходит со мной. Я готова. Это чувство переполняет меня до краев, выплескивается через душу и изливается в отчаянных рыданиях, сжигающих душу:

— Клянусь, я твоя! Только твоя!

Что-то меняется. Я не сразу понимаю, что он целует меня. Дико, страстно, неукротимо. Я покачиваюсь назад от его силы, мое сердце готово выскочить из груди, когда с его губ срывается затяжной стон, переходящий в рык. Я никогда еще не знала Кейна таким, и это пугает и одновременно пьянит и волнует, волнует воображение. Я хватаюсь ладошками за его шею, и отчаянно целую в ответ. Его рот теплый и властный, он ведет этот поцелуй в жаркую пропасть, в сладкий, губительный дурман, завлекающий соблазном… Как сопротивляться ему?

Но дело в том, что я не хочу сопротивляться.

Всего слишком много: эмоций, гнева, страха, тревоги, я дезориентирована и потерялась в этой груде чувств, и не способна дальше мыслить. Но, несмотря на это, я очень отчетливо чувствую все происходящее. Дыхание Кейна учащается, становится сбивчивым, тяжелым; я никогда не видела его таким зависимым, таким хрупким, таким уязвимым. Я никогда не думала, что он может смотреть на менятак. Теплое дыхание Кейна щекочет мою кожу, и я до глубины души поражаюсь тому, сколько в нем страсти и одновременно нежности: чувственные мягкие губы снова безумно накрывают мои, не причиняя мне боли, но взрывая меня, превращая в россыпь фейерверков, утешая, лаская. Моё сознание заполняется блаженной пустотой, внутри царит гармония и порядок. Всё расставлено по своим местам. Возможно, поэтому у меня не кружится голова и не подкашиваются колени — я очень ясно чувствую все, что происходит и готова к этому. Это не только страсть, но и любовь, утешение и бесконечное доверие. Я полностью отдаюсь этому чувству, яростно отвечая на поцелуй, и когда я почти полностью растворяюсь в нем, как в воздушном покрывале, Кейн опускает руки на мои бедра и резко притягивает меня к себе.

Я вслепую пытаюсь стянуть с него пиджак, и когда у меня не выходит, он сам себе помогает, не разрывая поцелуй. Мои руки нащупывают пуговицы рубашки, расстегивая одну за другой дрожащими пальцами. Он яростно стягивает с себя рубашку, бросая ее на пол, к пиджаку, и его губы становятся более требовательными, дыхание — сбивчивым, объятия — жадными, пламенными. Его запах сводит меня с ума, мое тело мгновенно наливается тяжелым желанием. Его руки крепче сжимают меня, тянут за одежду, у меня уже не хватает дыхания, чтобы продолжать поцелуй, но Кейн резко отрывается от меня. Его дыхание действительно как пламя. Мои руки скользят вверх по его обнаженному торсу, кончики пальцев горят от прикосновения к его бархатной загорелой коже, ощупывают рельеф напряженных мышц на животе, груди и плечах, мои пальцы сцепляются у него за шеей, а мое тело само подаётся вперёд. Я чувствую, как его горячие ладони опускаются мне на бедра. Проводя ими вверх, он охватывает меня за талию и притягивает еще ближе к себе, хотя, казалось бы, ближе уже некуда. Наше дыхание сливается в унисон; сердца безумно сражаются друг напротив друга. Кейн почти трогает меня губами, в ярких аквамариновых глазах горит огонь.

— Ты же понимаешь, что только сама подтолкнула меня к этому? — ревностно шепчет он мне в губы, прожигая меня взглядом. — Ты… — он тяжело проглатывает, будто ему трудно говорить. — Ты понимаешь, что я уже не остановлюсь?

Все мои нервы словно обнажились до предела, и я чувствую то, чего раньше, казалось, была неспособна почувствовать: сумасшедшее биение своего сердца, стук крови по жилам, удивительную чувствительность в груди и нарастающий жар внизу живота. И это не описать словами.

— Да, — твержу я ему в губы и улыбаюсь, накрывая ладонью его щеку. Это гораздо больше, чем ответ. И судя по его глазам, вспыхнувшим огнем, он это понимает. Воздух в комнате становится тяжелым и плотным. Кейн выдает пламенный выдох и в неукротимой страсти разрывает на мне верх платья. Да, обратной дороги нет. Подхватив меня под бедра над полом, легко, как пушинку, он с жаром впивается в мой рот и забирает в постель.

Большая луна таинственно смотрит на нас, отсвечивая лучами в комнату сквозь незашторенные окна. Сегодня она единственная, кто станет свидетелем нашей маленькой тайны. Всё исчезло. Вокруг никого. Только Вселенная, и мы, и ночь.

Вселенная, и мы, и ночь.

Сначала я ощущаю приятную тяжесть на своем животе. А ещё мне жарко. Низ живота налитый приятной ноющей болью, а шея, кажется уже просто горит от горячего дыхания. С заторможенным опозданием понимаю, что я все ещё нахожусь в крепких объятиях любимого. Но окончательно просыпаюсь от чьего-то тихого вздоха. Нет, серьезно.

Затем — осознание.

Распахиваю глаза и стрелой подлетаю вверх. Руки сами подтягивают одеяло до самой шеи. Под ним — я полностью голая. На пороге — стоит моя мама.

А взгляд не её.

— Мама? — мой голос вздрагивает на октаву, и я запоздало осознаю, что Кейн тоже подорвался следом, приходя в быстрое движение. — Господи, мама, тебя не учили стучаться?

Гневная дерзость, за которой на самом деле скрывается дикая паника. Вчера я настолько была преисполнена происходящим, что забыла запереть дверь. Боже, о нет. Мама смотрит на меня, а глаза будто не её. В них какое-то безумство, глубокий шок, осознание, транс, называйте, как хотите. Это как медленный отходняк от наркоза, который потом бьёт по тебе резкими последствиями после тяжёлой операции.

— Я хотела поговорить с тобой, извиниться за то, что надавила вчера, вот, испекла пирог… — мама с заторможенным осознанием смотрит на свой пирог, который только чудом не вываливается из ее рук. — ОГосподи. Джордж!

Теперь она всё поняла. И когда я это осознаю, ужас захлестывает меня вдвойне больше. Я не могу сдвинуться с места. Не могу даже встать или просто взглянуть нанего. Не могу подойти и просто взять его за руку, потому что они у меня дрожат, как у больного старика. Кейн, который почти сразу же подорвался с кровати, на ходу собирает разбросанные вещи; сначала он продевает ноги в штаны, схватил с пола белую рубашку и успевает только просунуть в нее руки, взявшись за болтающийся на брюках ремень, когда в комнату встревоженно влетает на мамин крик папа. Он начинает бешено выискивать глазами, раздувая ноздри, как дикий буйвол, который не с первого раза замечает жертву перед носом, но потом его взгляд останавливается на Кейне. Отец мгновенно меняется в лице. Никогда ещё я не видела его таким.

— Ты, — выплевывает он. — Ты что здесь забыл?

— Мистер Уильям, позвольте объяснить вам…

— Убирайся! Живо!

От одного этого крика хочется уже вжаться в стенку. Даже я бы трусливо поджала хвост, но Кейн не сдается:

— Дело в том, что я люблю вашу дочь и я готов взять на себя ответственность за всё, что происходило в этой комнате.

И тогда я делаю решающую ошибку. Я резко подскакиваю на ноги, поддерживая на себе одеяло, с желанием высказать свое мнение, и вдруг понимаю, что оба родителя как-то странно застыли. Я даже не сразу понимаю, почему папа больше не кричит на Кейна. Я чувствую между ног слипшиеся помазы чего-то, медленно поворачиваю лицо и ужасаюсь. На белой простыне высохшее размазанное пятнышко крови. Доказательства нашей вчерашней близости. И это понимаю не только я. Лицо отца багровеет от злости. Сейчас он поистине страшен в своем гневе.

— Я убью тебя, сукин сын.

— Папа, не трогай его!

Но я не успеваю сделать ровным счётом ничегошеньки, как отец грубо хватает Кейна за заднюю поверхность шеи и со всей силы выталкивает его из комнаты. Я вскрикиваю, только крик мой глушится в дикой, разрывающей горло грудке. На пороге отец останавливается и, все ещё держа согнутого Кейна, наклоняется к нему ближе. Я вижу, как живот Кейна вздымается от быстрого дыхания, как раздуваются его ноздри, вижу поджатые губы, пальцы, впивающиеся в дверную раму и лёгкое дрожание плеч. Но это не от страха, нет.

— Готов взять ответственность? — шипит отец, нажимая сильнее. — За то, что испортил мне дочь? Вон отсюда и чтоб я тебя больше здесь не видел, нищеброд сраный!

— Папа!

На этот раз звук собственного голоса бьёт меня прямо в солнечное сплетение, выбивая дух. Может быть, мой отец и сильнее, но я знаю, что Кейн может за себя постоять. Он просто не хочет. Потому что это мои родители. Я выбегаю из комнаты; на пороге, словно из воздуха, появляется мама в переднике, но уже без своего пирога, преграждая мне путь. Она предупредительно мотает головой. Я пытаюсь пройти, но мама пресекает мои попытки, делая шаг вперёд.

— Пропусти меня!

— Нет, Ким, тебе нельзя туда.

Я бессильно заливаюсь слезами, слыша, как отец что-то ещё кричит, слышу голос Кейна, звуки борьбы, а затем жесткий хлопок входной двери.

Я всё-таки выскальзываю из маминых рук и выбегаю в коридор. Отец находится возле входной двери, гневно вздымая грудную клетку. Он смотрит на нас с мамой снизу вверх. Между нами расстояние размером в лестницу.

— Оставляй свои пироги, Джулия, и иди собирайся, поедешь с ней к гинекологу, что смотришь?

Мама что-то невнятно бормочет, всхлипывая, и ласково гладит меня по плечу, а затем удаляется. Отец поднимается на второй этаж. Я же так и не могу сдвинуться с места.

— А ты чего ревешь, дура? Не дорослаещё ноги перед мужиками раздвигать!

— Но мне уже восемнадцать!

— И что? Восемнадцать ей уже, вы посмотрите на нее! — взрывается отец. — Не для того я тебя растил, чтобы ты ложилась под первого встречного! Что теперь я скажу Дэвисам, извините, у меня дочь потаскуха? — отец грубо подталкивает меня в сторону комнаты. — Быстро одевайся, поедешь сейчас с мамой в клинику. Что так смотришь? И телефон мне отдай свой. Живо!

Я всхлипываю, безропотно перебирая ногами в комнату, удерживаемая за локоть отцом. Дрожащей рукой поднимаю с пола брошенную сумочку. У меня перед глазами пелена, в пальцах совсем нет силы, потому я не сразу вспоминаю, что телефон я вчера поставила в тумбочку. Высунув верхний ящик, я только успеваю поднять мобильный, как отец выхватывает его у меня из рук.

— Это теперь будет лежать у меня, — он показушно бросает телефон в карман своих брюк, похлопывая по нему. — Вдруг этот ублюдок захочет связаться с тобой, — зубы отца заскрипели. — Вы уже достаточно "наобщались".

Решив, что этого недостаточно, чтобы добить меня, он решает ещё раз оглянуть мою комнату, и в итоге останавливает взгляд на окне. Он смотрит туда явно дольше, чем следовало, но потом я и сама замечаю. Небольшая выемка между подоконником и оконной рамой. Кейн, закрывая вчера окно, не досунул его до конца.

— Так он через окно к тебе приходил? Ясно теперь. Собирай вещи.

— Что?

Я заторможенно поднимаю голову, никак не найдя способ собраться. Я не поняла, он собирается выгнать меня из дома?

— Вещи свои забирай, говорю, теперь ты будешь спать в другой комнате. И даже не надейся, что он к тебе сможет залезть через окно, я уж об этом позабочусь, поверь, — я слышу, как скрипнула его челюсть. Папа отходит на пару шагов и поднимает с пола пиджак Кейна. Мое сердце улетает в живот. Что он собрался делать?

— Замуж за Дэвиса ты выйдешь. Он парень нормальный, закроет глаза на твое бесстыдство, — отец бросает пиджак в мусор, а затем забирает мусорный пакет из корзины, завязывая его. Он поднимает на меня глаза.

— Это я выброшу. Даю тебе ровно три минуты, чтобы ты оделась. После этого хочешь не хочешь, я зайду. И учти, если запрешься, мне ничего не стоит выбить эту чертову дверь. Через окно тоже не советую, как минимум поскользнешься и сломаешь себе ногу.

Папа выходит из комнаты, без хлопка закрыв за собой дверь. Я чувствую, как глаза начинает колоть. Гигантская тяжесть осознания наваливается на меня горой, меня пробирает и я начинаю бессильно скулить. И я понимаю только одно: лучше бы он и правда выгнал меня из дома.

Барабанный стук дождевых капель стучит по стеклу, когда я закрываю дверь маминой машины, сев на переднее сиденье. Я рассматриваю скачкообразные узоры слезных дорожек, оставшихся на стекле от дождя. Погода в точности подходит моему внутреннему состоянию: пасмурная, холодная и бесцветная. Я вижу, как мама спускается по лестнице из магазина, роясь в своей сумке, а затем быстрым шагом идет под зонтиком мокрой от ливня дорожкой к автомобилю. Когда она садится и закрывает дверь, меня обдает холодным потоком воздуха с улицы. Мама бросает зонтик и сумку на задний ряд сидений и заводит двигатель. Не глядя на меня, она протягивает мне маленькую бутылку чистой негазированной воды.

— Вот, я купила тебе, чтобы запить таблетки.

— Мне незачем это делать.

— Ты же слышала, что сказала врач, — мама прокручивает рулем, плавно выруливая со стоянки. — В течение двадцати четырех часов ты должна принять таблетки, чтобы избежать нежелательных последствий. Не будь дурой, Ким.

— Мама, я НЕ беременна!

— Конечно. Беременность проявляется не сходу.

Я отчаянно роняю голову в ладони. Мне хочется зарычать от бессилия.

— Мама, я прошу тебя, не надо. Мы… Мы предохранялись.

Мой голос в конце неестественно надламывается. Не могу поверить, что мы об этом говорим. В моей семье, где подобные вещи никогда вслух не произносились, в моей семье, где мама с папой по-настоящему даже не целуются при мне, сейчас мама говорит со мной о таких вещах. Моя мама. О нет.

— Мама, подумай сама, я не хочу беременеть так рано. Мне еще учиться, я хочу поступить на журналиста и построить карьеру. Зачем мне ребёнок в восемнадцать?

— Вот именно, Ким.

— Господи, мама. Я не буду пить эти сраные таблетки!

Мама поворачивает лицо и смотрит на меня долгим пронзительным взглядом. Сзади раздается слабый автомобильный сигнал, и ей приходится вернуться к дороге. Она вздыхает.

— Ну хорошо, Ким, если ты уверена, то ладно.

Я настолько была готова к тому, что дальше последует, что даже не сразу могу понять, почему мама не отчитывает меня.

— Правда?

— Да, Ким, я тебе верю. Скажем отцу, что ты их приняла, ему так будет спокойнее. Я надеюсь, что у тебя было достаточно ума, чтобы понять возможные последствия, — мама нажимает на рычаг и вжимает ногу в педаль. Я смотрю, как мы плавно набираем скорость и думаю о том, что я солгала маме. А значит, вероятность забеременеть есть.

Я сама не знаю, хочу ли этого. Мне остается только надеяться, что в любом случае судьба будет благосклонна ко мне. А надежда, как обычно, в моем доме задерживается ненадолго…

Утро следующего дня бьет в виски неумолкающей болью, безысходностью и каким-то нелепым отрицанием — бессмысленным нежеланием признать, что все случившееся вчера, действительно произошло, а не приснилось мне в очередном кошмаре. Всю ночь я лежала в постели с закрытыми глазами и размышляла, можно ли называть жизнью подобное состояние, когда ты не чувствуешь себя живой, но просто существуешь.

Утром, разлепив глаза, я даже не нахожу в себе силы подняться. За окном небо кажется серым и холодным. Я морщусь от липкого холода, мое тело не в силах согреть меня. Комната кажется мне мертвой и пустой: вчера отец перенес некоторые мои вещи сюда и закрыл мою предыдущую комнату на ключ, чтобы, как он сказал, "обезопасить меня от всяких озабоченных маньяков". Он сказал, что я еще скажу ему потом спасибо.

Бедный мой папа… Он был уверен, что Кейн — это лишь временное подростковое увлечение. А теперь он говорит, что поставит на окна решетки. Сюр… Но я даже не уверена, что папа не способен воплотить эту сумасшедшую мысль в жизнь. Он не понимает, что собственноручно лишил меня главного смысла жизни. Я больше не могу видеть Кейна. Я не могу слышать его голоса, говорить с ним, даже элементарно узнать, как он и что с Оливией. Я должна что-то придумать. Иначе я этого просто не вынесу. И только бодрый мамин голос из-за двери заставляет мое сознание пробиться сквозь толщу бессильной, сжигающей душу апатии:

— Кимберли, поднимайся, пора завтракать.

За ней почти сразу же открывается дверь и на пороге появляется моя мама. Я перевожу на нее совершенно безразличный взгляд, вижу, как резко опускаются ее плечи и легко покачивается голова. Было очевидно, что ей не нравится видеть меня такой разбитой и безразличной ко всему, ее это волнует, но при таких обстоятельствах она никак не может исправить ситуацию. Прости, мама, но ты правда не можешь помочь мне.

Дверь за ней тихо закрывается, а я еще долго смотрю в белую стену, лежа на животе, затем переворачиваю лицо на другую сторону и накрываю голову подушкой. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и медленно их открываю. Кажется, я была жива так давно — несколько жизней назад.

— Доброе утро, — невнятно буркаю я, высовывая свободный стул. Мое сердце глухо бьется в груди, в ногах усталость, от былой бодрости не осталось и следа: во мне как будто лопнул большой мыльный пузырь, когда-то наполненный радостью и надеждами. Мне не хочется здесь находиться, есть тоже. Просто встать с кровати и выйти к родителям для меня оказалось самым настоящим подвигом. Все вокруг кажется мне серым и пустым, даже воздух, которым я дышу, отчаянно жмет на грудную клетку.

Я ничего не хочу и просто страшно вымотана изнутри. Меня словно прокрутили через мясорубку, как эти куриные котлеты на тарелке; я на грани отчаяния, но оно какое-то глухое, будто не может пробиться через толстый слой апатии, насевший на меня сверху густым слоем.

Все семейство уже собралось за столом. Папа бросает на меня недобрый взгляд и разрезает куриные котлеты в своей тарелке.

— Садись, Кимберли, — он забрасывает в рот кусочек мяса, привычным жестом откинув галстук на плечо. Я опускаюсь на стул, вяло приподнимая приборы. — Мама сказала, ваш поход к гинекологу вчера прошел вполне сносно. Ты приняла таблетку, молодец. Но в ближайшее время можешь забыть о прогулках и встречах с друзьями.

— Что? — я так и застываю с приборами в руках, едва подняв их. — Вы же не собираетесь запереть меня в четырех стенах?

— Именно.

Я чуть не задыхаюсь от такой несправедливости.

— Но папа, мне уже восемнадцать! Вы серьезно хотите держать меня здесь силой, как пленницу?

— Никто тебя не держит силой, не преувеличивай, — жестко отрезает отец. Его взгляд давит на меня. Я не выдерживаю и опускаю глаза. Отец возвращается к своей еде. — Ты всего лишь отсидишься несколько дней, пока все не утихнет. А дальше посмотрим.

Если у меня и появляется желание возразить, встать на свою защиту и яро отстоять свои границы, то оно быстро гаснет и я понимаю, что я полностью опустошена. У меня совсем не осталось сил, даже на злость. Может, действительно, мне стоит вести себя тихо и таким образом усыпить бдительность родителей… Хотя, я уже ни во что не верю.

— Можно, ко мне хотя бы Элайна придет? — я тихо спрашиваю отца, исподтишка бросив взгляд на маму. Она сегодня необычно молчалива.

— Чтобы ты воспользовалась шансом и связаласьсним? — я буквально слышу, как зубы отца скрипнули. — Нет уж, Кимберли, это исключено.

Отец срывает с шеи салфетку, бросив ее на стол, и подносит стакан с соком, отпив. Я не свожу с него взгляда.

— Что мне тогда прикажешь делать? — В моих глазах все же загоряется искорка гнева. — Хочешь, чтобы я здесь совсем одичала?

— Ну почему же. У тебя есть книги и телевизор. Кажется, ты как-то жаловалась из-за больших нагрузок в школе. Вот, отдохнешь, как следует, наберешься сил. А мама за тобой приглянет, — сложив приборы на тарелке, папа встает из-за стола, высунув стул. — Прости, Кимберли, но придется немного потерпеть. Это для твоего же блага.

— Для моего блага? Да что ты вообще знаешь об этом, папа! — кричу я ему в спину, только он меня уже не слышит.

Я в бессилии выдыхаю, когда за отцом закрывается входная дверь.

— Мам! — мой голос тут же звонким отчаянием отбивается от стен. — Ну скажи хотя бы ты!

Я в какой-то болезненной надежде впиваюсь в нее взглядом, ища малейший намек на брешь в ее тщательно построенной обороне. Чтобы скрыть, что меня трясет, как от озноба, я откидываю вилку и прячу руки под столом. Собирая остатки еды в одну общую тарелку, мама даже не смотрит на меня. Она молча встает из-за стола и начинает собирать грязную посуду. Мне начинает казаться, что мама намеренно избегает смотреть на меня и с каждой секундой ожидания моя надежда гаснет и превращается в пепел, оседая где-то глубоко в сердце, когда она все же отвечает. Ее голос тихий и холодный:

— Папа прав, Кимберли.

Внутри меня что-то обрывается. Хотя, с другой стороны, примерно такого ответа я и ожидала. Мама поднимает небольшую горку посуды и идет в направлении кухни. Я иду за ней, чувствуя, как переполняется кипящий отчаянием котел в груди, изливаясь через края.

— Почему, почему вы слушаете кого угодно, но только не меня? Все дело в том, что Кейн не богатый, да? В этом причина?

Я торможу прямо перед ее плечами, когда мама останавливается. Застыв на несколько секунд, словно упала в оцепенение, мама открывает дверцу и немного наклоняется, быстро высыпая остатки в мусор.

— Дело не только в деньгах, Ким, — опустив посуду в раковину, мама разворачивается ко мне. Ее серый спокойный голос кажется холодным, но я вижу где-то на самом дне ее глаз смесь грусти, неуверенности и сомнений. Некоторое время я с замиранием сердца рассматриваю ее, надеясь прочесть в маминых глазах хоть что-то, что подскажет мне, что это не шутка, и я действительно увидела в ее глазах сопереживание, но в результате она отворачивает взгляд в сторону.

— А в чем тогда?

Мама одаривает меня долгим непроницаемым взглядом, от чего я начинаю думать, что мне все показалось, после чего идет обратно к столу, чтобы забрать оставшуюся чистую посуду. Я остаюсь на месте.

— Тебе Стэн звонил, — при упоминании этого имени у меня внутри все сжимается. Мама холоднодушно продолжает: — Спрашивал, как ты. Хотел заехать к тебе сегодня, но я сказала, что ты плохо себя чувствуешь. Я думаю, вам со Стэном следует поговорить, но позже. Вам обоим нужно остыть.

Остыть… Я уже и так остыла, мама. Закоченела, заморозилась, законсервировалась в этом временном промежутке ужаса.

Я холодно улыбаюсь, когда мама подходит, опуская рядом со мной оставшуюся посуду у раковины. Словно со стороны я наблюдаю как мама идет к входной двери, запирая ее на ключ. Серебристый металл злорадно сверкнул в комнатном свете. Мои ключи забрали вчера утром, когда мы ехали к гинекологу. Я замечаю, как начинает дрожать моя губа. Я смотрю на это и не верю, что все происходит взаправду. По щеке бежит немая слеза. Прикусив губу, которая так и не перестала дрожать, я поворачиваюсь и иду вверх.

— Если хочешь, можешь взять еду в свою комнату, — предлагает мама, но я уже далеко.

Обычно у меня нет привычки бродить ночью по дому. Это занятие кажется мне предназначено для тех окутанных вечной бессонницей безумцев, моя же собственная голова всегда была настолько забита усталостью после учебы, что засыпала я без особых сложностей. Поэтому обычно я не разгуливаю тихой походкой по темным коридорам, отбрасывая жуткие длинные тени на стены.

Обычно.

Но не сегодня.

Эта ночь какая-то притихшая и необычная. Через несколько недейственных попыток уснуть я сажусь на кровати, подтянув колени к груди. Поднимаю голову. Безлунное и беззвездное небо похоже на темно-фиолетовое покрывало с быстро пролетающими бесформенными пятнами черных облаков. Ветер немного качает ветки ильма на заднем дворе, играет с его листьями, выворачивая его во все стороны.

Я начинаю слоняться по дому, когда понимаю, что не могу больше лежать в постели и безуспешно пытаться уснуть. Моя голова гудит от переполняющих ее мыслей, в большинстве своем совсем не веселых, сердце работает как заведенное, невольно выстраивая самые плохие варианты развития событий, увеличивая мои тревоги за Кейна и наше будущее, мои переживания через родителей и образование. Я планировала просто побродить недолго по коридорам, но спускаюсь на первый этаж, прохожу в темную гостиную и, когда слышу невнятные приглушенные звуки из кухни, откуда бьет слабый ночной свет, то не сразу понимаю, в чем дело. Голоса мамы и папы становятся слышнее и отчетливее.

— Погоди, Джордж, не горячись так, — мамин голос встревожен, он звучит почти с надрывом.

— Ну? И что ты мне предлагаешь? — недовольный папин голос.

Поддавшись непонятному порыву, вместо того чтобы вернуться назад в свою комнату, я быстро передвигаюсь на противоположный край арки и прячусь в удачно расположенной нише в стене. Слышится, как засовывается штора по балке карниза.

— Не вижу причин, чтобы обсуждать это снова, Джулия, — устало проговаривает отец. — Мы уже все решили и договорились, что ты хочешь от меня услышать, я не пойму?

Я слышу тихие мамины шаги, — она возвращается и, судя по шелесту ее ночной рубашки где-то неподалеку, останавливается у обеденного стола. Я уже не знаю, стоит ли слышать дальше то, что, очевидно, для моих ушей не предназначалось. Но ведь еще не поздно уйти…

— Я просто подумала… — неуверенно начинает мама и до меня пока не доходит, о чем они говорят. — Только не горячись сразу, но может стоит дать парню шанс?

— Ты сейчас о чем вообще, Джулия?

— Я об этом мальчике. Кейне.

Кажется, на мгновение у меня случается остановка сердца.

— Ты посмотри на Ким, она же на свою тень стала похожа, — продолжает мама. — Вспомни, когда они познакомились только. Ведь прошло гораздо больше, чем полгода, Джордж. Я понимаю, что это не так много, но посмотри, они делают все, чтобы быть вместе, несмотря на преграды. Да, мы застукали их вместе, в не совсем приличном виде. Но он не убежал, не испугался, а сказал, что любит ее и готов нести ответственность. Мне кажется, он действительно настроен серьезно. Он даже предложение нашей Ким сделал.

Да, я это помню. Месяц назад. Я же сама рассказала маме о том, что Кейн предложил мне выйти за него замуж… Закусываю губу до острой боли. Господи, если бы я вернула время вспять! Я бы многое изменила, чтобы не допустить того, что происходит сейчас.

— И ты повелась? — в голосе отца проскальзывают металлические нотки. Он заметно увеличивает тон. — Да от этого Кейна одни сплошные проблемы! Не будет у них будущего, как ты не поймешь! Господи, неужели я один это понимаю? А эта дура сама не знает, что делает. Навешал ей лапши на уши, заманил хорошими словцами и всё, рыбка клюнула! Да он сам сейчас в таком болоте, что вряд ли выпутается из этого раньше, чем через несколько лет, а в результате еще нашу дочь потянет за собой ко дну. Поверь, уж я то хорошо знаю, как у него сейчас обстоят дела. Вряд ли у него вообще найдется время на любовные похождения. Потом она ещё скажет, что это мы во всем виноваты, потому что не открыли ей вовремя глаза.

— По-моему, она уже так считает.

— Мозгов у нее нет потому что. Не повзрослела еще. В общем, я больше не собираюсь поднимать эту тему. Ким выйдет за Стэна и точка.

Некоторое время они молчат и судя по наступившей тишине отец смог убедить маму и она примирилась с его отказом. Ожившая в моей груди надежда тут же обрушивается вниз, разбиваясь под моими ногами, как тоненькое некачественное стекло.

— Мне нужно уехать завтра утром, — примирительно сообщает отец. Дальше разговор перетекает в другое, более спокойное русло.

— Опять? — слышится мамин вздох. — На сколько?

— Дня три. Если я не поеду, то могу лишиться лакомых клиентов, а это нам сейчас не нужно, у нас и так туго с деньгами, — это меня напрягает, потому что я всегда считала, что у нас достаточно денег. Но поскольку меня не посвящают в финансовые вопросы, меня это даже не удивляет. — Но я уже сомневаюсь, стоит ли ехать, вдруг ты передумаешь и сделаешь по-своему, пока меня не будет.

Мама некоторое время молчит.

— Можешь не беспокоиться, Джордж, я не передумаю.

Твердо, решительно.

Вот и всё. Точка.

Дальнейший разговор плавно перетекает в бытовые вопросы, обсуждение финансовых проблем и командировки папы, а я еще какое-то время стою, осмысливая услышанное, после чего тихонько возвращаюсь наверх в свою комнату. Оказавшись в постели, я еще больше не могу уснуть. Я еще долго думаю над этим и цепляюсь за мамины слова, как за последнюю ниточку, несмотря на столь неутешительное для меня завершение разговора. Я не привыкла считать маму своим другом, однако, как бы то ни было, в моей груди снова воспаряет маленький проблеск надежды.

На следующее утро я просыпаюсь рано, полная мыслей о предстоящем разговоре с мамой. Я готова поддержать любую мамину идею об общении с Кейном. Я готова пойти на уступки и любые условия. Я даже согласна возобновить дружбу со Стэном, чтобы достучаться до нее, а потом мы с Кейном найдем способ убедить и моего отца. Мы ведь всегда раньше находили выход…

На кухне мама готовит бутерброды. Громко стуча ножом по нарезной доске, она обрабатывает филе индейки для сэндвичей. Несмотря на то, что рядом нет отца, я все равно продолжаю испытывать страх перед грядущим разговором с мамой.

— Мама, привет, — я захожу на кухню. Она оборачивается:

— Доброе утро. Ты рано проснулась, Ким.

— Выспалась, — я пожимаю плечами с горькой ухмылкой. Моему телу, должно быть, еще никто не сказал, что ему больше не нужно вставать рано в школу.

— Ты будешь завтракать? Я приготовила вкусные сандвичи.

— Нет, спасибо.

— Тебе нужно поесть, Ким, — мама одаривает меня проницательным взглядом.

— Я не хочу, — бормочу я, избегая встречаться с ней взглядом. — На самом деле… На самом деле я хочу поговорить с тобой, — я слегка отклоняюсь назад и дрожащим голосом произношу, подняв глаза: — На счет Кейна.

Мама поджимает губы и очень красноречиво поворачивается спиной, начиная в том же темпе стучать ножом по доске.

— Мама, — я зову ее, пока не представляя, что можно сказать.

Она не реагирует.

— Мам!

Строгое молчание. Она меня не слышит.

Стук ножа резко прекращается. До меня доносится ее скорбный вздох.

— Как так случилось, Ким? — обессиленно выдыхает она. Ее глаза, полные боли и непонимания обращаются ко мне и этого оказывается достаточно, чтобы заставить мое сердце снова биться. Теперь, когда мои руки развязаны, теперь, когда отец уехал и я знаю об этом ночном разговоре, я наконец-то могу поговорить с мамой откровенно и без страха.

— Я люблю его.

Но мама об этом и так знает. Она болезненно закрывает глаза.

— Кто он вообще такой, Кимберли? Что ты знаешь о нем?

— Достаточно. Он тоже любит меня. Мама, тебе нечего бояться. Пойми это не то, о чем показывают в фильмах. Это другой случай. Почему вы не хотите посмотреть на это другими глазами?

На этот раз разговор мне дается легче, хотя внутри меня словно скрутили и выжали, как мокрую простыню.

Она молчит. Долго и проникновенно, и я ловлю себя на мысли, что мне страх как хочется узнать, что творится у нее в голове.

— Мама, я прошу тебя, — тихо произношу я. Моя маска окончательно пала, пробивая брешь в моем голосе. — Прошу, дай мне увидеться с ним.

— Нет.

Сухо, категорично.

Я чувствую, как к горлу подкатывает ком слез.

— Это твое последнее слово?

— Да, Кимберли.

Я смотрю, как она поворачивается спиной, тонко нарезая хлеб, смотрю сквозь толстую пелену слез, и понимаю, что сегодня мой мир окончательно упал. Мама, моя мама, которая вселила в меня последнюю надежду, теперь безжалостно разбила ее вдребезги.

— Что ж, — я едва узнаю свой замерзший голос. — Тогда я хочу, чтобы ко мне пришла Элайна. Пожалуйста, мама. Вы не можете забрать у меня еще и подругу, — мои губы разъезжаются в холодной, почти маниакальной улыбке. — Я не буду пытаться с ним связаться, можешь не переживать.

Мама рассуждает секунду-другую. Затем выдыхает.

— Ну хорошо, Кимберли. Она как раз названивала с самого утра, хотела услышать тебя. Я перезвоню ей и скажу, чтобы она пришла навестить тебя. Но перед тем, как вы увидитесь, она оставит мне свой телефон, — говорит мама, сделав небольшую паузу. Голос ее понижается. — Я хочу, чтобы ты поняла. Он не тот человек. Пойми, Кимберли, так будет лучше для вас обоих. Что он тебе даст? А у Стэна есть все, что тебе нужно. Когда-то ты нас с папой поймешь и поймешь, что мы были правы.

Дальнейшие слова я воспринимаю как размытое пятно перед глазами. Мама меня не услышала. И я понимаю, что это упала капля, которая стала последней и решающей в чаше моего душевного состояния, переполняя и изливая через края ее содержимое.

Элайна негромко присвистывает, оглядывая мою комнату.

— Боже, да твои родители реально не шутили, — она подходит к окну и выглядывает вниз. Да, знаю, подруга, здесь наши мысли сходятся. Она прикладывает руку к груди, создавая видимость приглушения звука своего скачущего галопом сердца, коротко качает головой и поворачивается, глядя на меня. — Ладно, что ты собираешься делать?

И я даю самый честный ответ, который только может существовать в этой ситуации.

— Не знаю, Эл, — я жму плечами. — Я пока не представляю, что можно вообще сделать.

— Хочешь подскажу?

Ее глаза сверкают подобно неогранённому алмазу, на губах появляется лисья улыбка, и, пока мало что понимая, я перевожу взгляд вниз, видя как блеснув металлом из бокового кармана сумки, ее пальцы вытягивают что-то. Мне понадобилось пару секунд, чтобы понять.

— Телефон, — осознаю я. У меня перехватывает дух. — Но разве ты не оставила его моей маме, прежде чем подняться ко мне? Погоди… — тут меня осеняет. — Это же твой старый телефон. Ты еще хотела продать его, но покупатель вернул его спустя три дня, сказав, что цена не совсем отвечает качеству, — как в толстой прострации проговариваю я, кажется только теперь в полной мере выйдя из нее.

На моём лице читается полная растерянность. Ещё ярче — надежда.

— Но как ты догадалась?

— Мне позвонил Кейн.

Она отвечает так просто, словно это было что-то вроде "Эй, твой парень звонит мне каждый день и мы болтаем с ним по два часа обо всем на свете".

Я обессиленно опускаю плечи.

— Ладно, теперь у меня вопросов ещё больше.

Элайна коротко смеётся, бросает сумку на кровать и подходит ко мне, взяв меня за руку.

— Помнишь как-то раз твоя мама забрала у тебя телефон и ты пришла в школу расстроенная? Вы еще тогда поссорились из-за того, что ты не хочешь общаться со Стэном, — взгляд ее улыбается и при этом полон мягкого понимания.

Я хоть и сбитая с толку, киваю, хорошо вспоминая тот день, когда я единственный раз попросила у Элайны телефон, чтобы связаться с Кейном. Похоже, я начинаю понимать, к чему она клонит. Видимо номер Элайны сохранился в его журнале звонков, тем более, что это было не так уж давно.

— Вчера Кейн позвонил мне и поверхностно рассказал о вашей… Ситуации. Он хочет поговорить с тобой.

Едва она шевелит рукой вверх, я без всякого терпения выхватываю у нее телефон и судорожно нажимаю цифры, выбитые в моей памяти наизусть.

— Да, конечно, не за что, обращайся, — язвит Элайна, только голос ее звучит, словно из-под скафандра. — Я тогда выйду на пару минут в уборную, а вы тут общайтесь.

Я слышу длинные гудки в телефоне, на какой-то момент они становятся единственным звуковым фоном в комнате, и чувствую, что мое сердце стучит громче, чем дедушкины часы. Проходит целая вечность, целая жизнь в ожидании, и гудки наконец обрываются.

— Алло, — втрубке раздается его голос.

Всё вокруг стопнулось. И мое сердце тоже. Я закусываю губу до боли и чувствую, как глаза наливаются слезами. Мне хочется закричать от радости, выплеснуть эмоции и эйфорию, бегущую по жилам, но я сдерживаю порыв.

— Это я, — мой тихий выдох.

Молчание. Долгое. Я перестаю дышать в прямом и переносном смысле.

— Кимберли, — выдыхает Кейн с явным облегчением. Я начинаю вновь дышать и не могу контролировать горькую улыбку, ползущую по губам. — Как ты? Они ничего тебе не сделали? Они… Не трогали тебя?

— Нет. Боже, все хорошо, — говорю я сквозь слёзы и понимаю, что я правда не лгу, потому что услышать его голос — это всё, что нужно, чтобы снова почувствовать себя хорошо. — Кейн, я люблю тебя.

— И я тебя, — тихо отзывается он.

Но несмотря на ласковый, полный любви тон, шестым чувством я ощущаю липкое, вязкое напряжение, повисшее в воздухе. Каким-то образом я сразу понимаю, кого или чего оно касается.

— Что с Оливией? — с тревогой озвучиваю я. — Кейн, скажи мне, где она?

— Ким. Ким, постой. Я не могу тебе сказать.

Мое тело застывает, потому что такой ответ для меня совсем неожиданный.

— Не можешь? Что значит не можешь? У тебя проблемы? — скороговоркой выпаливаю, пока не понимаю, что чувствую что-то действительно нехорошее. — Кейн… Что происходит?

— Ким, — как-то грустно говорит он и я удивляюсь, как же я сразу этого не услышала. — Помнишь, о чем я тебе говорил месяц назад?

Я пока смутно понимаю, что он имеет в виду, мои мысли путаются и гудят роем пчел в тесной черепной коробке.

— Только ты и я. Вдвоем. Против целого мира.

Я замираю. Губы трогает до боли трогательная улыбка и с них срывается одно единственное слово:

— Помню.

— Ким, послушай…

Дверь комнаты внезапно рывком открывается. Я опускаю телефон вниз и стрелой прокручиваюсь вокруг своей оси, пряча его за бедром. Успеваю нажать на отбой. И не зря. На пороге мама.

Задержав ладонь на ручке двери, она пристально оглядывает комнату. В конце ее глаза останавливаются на мне.

— У вас тут всё хорошо? — с подозрением спрашивает мама. — Я слышала, ты с кем-то говорила. Но Элайна вышла в уборную, я только что ее видела.

— Да это я сама с собой, — мои зубы почти что скрипят в неестественной улыбке. — Видишь ли, мама, ваш домашний арест никак не положительно влияет на мою психику. Ещё немного, и у меня в самом деле появятся воображаемые друзья.

Мама поджимает губы, красноречиво давая понять, что разговор на этом не закончен, и мы вернёмся к нему позже. Желательно, когда уйдет Элайна.

— Ладно. Если что, я внизу, — холодно сообщает мама, закрыв за собой дверь.

А я смотрю в коричневую дубовую древесину и вижу, как она медленно расплавляется перед моими глазами, заменяясь на окутанное белесой дымкой воспоминание.

— Мы можем убежать от них, — ласковый голос волнительно вспенивает память. Кейн и не думает смеяться. — От всего мира. Вдвоем. Только ты и я.

Пронзительный взгляд решительно раскачивается, как море перед штормом. Углы моих губ медленно опускаются и невольно нежная кожа щек вспыхивает горячим румянцем. Не шутит же. Запястье начинает печь там, где он сжимает его, и обвязанная цепями душа рвется к нему, как дикий зверь из клетки. Мое сердце бьется ему навстречу.

Только что скажет мама?

Я ведь так люблю его! Больше всего на свете…

Я люблю его. Больше всего на свете.

Металлическая окантовка дисплея яростно впивается в кожу, и вспышка боли возвращает мое сознание. Я стираю кулаком побежавшие по щекам слёзы и решительно нажимаю на экран.

«Я согласна. Кейн, давай сделаем это.»

Небеса не взрываются над моей головой и пол не проваливается под ногами. Пальцы не задрожали, не отступили.

Я отважилась.

Телефон загорается почти немедленно:

«Завтра, в полдень. На нашем месте. Я буду ждать тебя, Ким.»

«Я приду.»

Удары сердца бойко отдают в грудь. Завтра все поменяется. Я знаю, что навсегда. Потому что я только твоя, Кейн. Клянусь, я твоя.

Я словно на краю пропасти.

У меня такое чувство, будто я заблудилась в лесу и на меня напали дикие звери. Они подогнали меня к краю обрыва и ставят передо мной выбор: либо броситься самой, либо стать их жертвой. Да, именно так.

Я выбираю первое.

"Завтра в полдень на нашем месте"…

"Я буду ждать тебя, Ким"…

Я просто умру, если мне не удастся прийти.

Господи, дай мне хоть один малюсенький шанс! Пожалуйста, не заставляй меня сомневаться в том, что ты существуешь!

Я включаюсь и начинаю различать перед собой неясные строчки мелким печатным шрифтом. Перед глазами предстает учебник, который я держу в руках, сидя в гостиной в кресле. Мне ничего не остается, кроме как развлекать себя чтением, потому что мои родители забрали у меня и ноутбук.

Мне нужно собраться. Иначе я скоро совсем сойду с ума. Я должна что-то придумать.

Я с характерным шелестом переворачиваю страницу. Мои пальцы дрожат, как в лихорадке. Мама стоит посреди комнаты и гладит свою блузку. Помещение пропитано нашим тягучим молчанием, электризируя воздух вокруг нас. Мне почти физически тяжело находиться здесь, но я понимаю, что если сейчас пойду наверх, другого шанса у меня просто не будет.

Выключив утюг, мама ставит его вертикально на подставку и отлепляет от гладильной доски гладкую рубашку.

— Ты куда-то идешь? — я отрываюсь от чтения, глядя на то, как мама быстро собирается, заменяя свою домашнюю футболку на выглаженную одежду. Она переводит на меня кристально-серый взгляд, застегивая пуговицы сверху вниз.

— Да, мне позвонили из галереи, у нас появился новый заказчик.

Я перевожу глаза, глядя в большое окно гостиной, откуда бьет вечерний сумрак. Я бы вылезла через окно. Но я не могу.

Соберись, Ким. Давай же, сейчас.

— Мам, я хочу тебя кое-что попросить, — тихо произношу я, поворачивая лицо к ней. Ну всё, обратного пути нет.

— Телефон я тебе не отдам, даже не думай, что ты сможешь связаться с этим мальчиком, — быстро выпаливает мама, наспех надевая вторую серьгу на ухо в зеркале прихожей.

— Я уже поняла, что просить о чем-то у вас бесполезно. Все равно, что горохом о стену, — говорю я почти сквозь зубы. Мама бросает на меня красноречивый взгляд, но вычитывать меня не спешит, явно из-за своего опоздания. Я серо продолжаю: — Мне нужно подписать в школе обходной лист. Элайна сказала, что завтра крайний срок.

— Хорошо, я завтра заеду и подпишу, — мама берет сумочку и цокает по гостиной каблуками, останавливаясь у двери, чтобы еще раз проверить, все ли взяла.

Я бледнею. К такому ответу я никак не была готова.

— Но… Я думала, что я поеду с тобой. Там нужна моя подпись.

— Насколько я помню, это не обязательно. Я поставлю подпись за тебя. Еще что-нибудь?

Мама на мгновение останавливается, с явным нетерпением, подсказывающим мне, что я ничего не добьюсь.

— Нет, — севшим голосом отвечаю я.

— Хорошо. Если проголодаешься, в холодильнике остались котлеты и макароны с ужина, только запеканку не бери, она испортилась, как приеду, выброшу. Я туда и обратно.

Через несколько секунд за ней хлопает дверь и я слышу, как замок с той стороны проворачивается трижды. Теперь мне не перед кем держаться, и вся тяжесть и горесть происходящего наваливаются на меня, давя на плечи, оседая на дне души; вены становятся тяжелыми, словно кровь в них загустела, превратившись в вязкое желе. Я удивляюсь своей способности удержать слезы, хотя отчаяние обрушивается на меня десятикратно.

Как же мне вырваться из этого плена?

Я совсем не успеваю ничего понять, в доме раздается резкий хлопок входной двери и по гостиной разносится взволнованный голос мамы:

— Кимберли, собирайся, мы едем в школу решать вопросы по поводу твоей учебы. Я говорила с директором, он давно хотел записать тебя к своему знакомому журналисту на летние подготовительные курсы. Почему ты мне сразу не сказала?

Вид у нее при этом такой взволнованный и на губах несвойственна ей наигранная улыбка, которой она обычно награждает только посторонних.

Я так и застываю за барной стойкой со стаканом бананового сока в руках, не успев толком ничего понять.

— Э-э… Я пыталась тебе сказать, но разве ты меня когда-нибудь слушаешь? — я недовольно кривлю губы, стараясь быть правдоподобной. То, что и для меня это оказалось неожиданной новостью, маме лучше не знать. У меня это совсем вылетело из головы. Оно даже не удивительно с таким накалом страстей…

— Давай поторапливайся. Кимберли, смотри, я даю тебе на сборы десять минут. Одень что-то теплее и не забудь взять те две книги, которые ты забыла отдать в библиотеку. Без них миссис Джоббс отказывается подписывать обходной лист. Я уже и так опаздываю на встречу с заказчиком, не заставляй меня нервничать еще и из-за своей медлительности.

— Тогда пусть меня отвезет Генри, в чем проблема? — немного раздражительно предлагаю я. — И ты успеешь к своему заказчику и я наконец-то смогу хоть спокойно подышать. Все останутся довольны.

На моем лице появляется что-то похожее на выдавленную улыбку. Мамино лицо, напротив, каменеет.

— Нет, ты поедешь со мной, — холодно заявляет она.

— Боишься, что сбегу к Кейну? — я улыбаюсь, как золотая рыбка, выдавливающая в ответ улыбку, но внезапно обезумевшую. — Не беспокойся, мама, он уже понял, что это бесполезно.

Я допиваю свой сок до конца, ставлю стакан на стол и вытираю губы, выходя из-за стойки.

Тонкая выщипанная бровь мамы изящно взлетает вверх.

— Откуда такая уверенность?

— Он бы пришел за мной, — просто пожимаю плечами я с умным видом, скрестив руки на груди. — Я знаю его, как облупленного. Кейн пришел бы и попытался убедить вас, но поскольку он ни разу не явился с того дня, он с этим уже смирился. Тебе больше не о чем волноваться, мама.

В конце я стараюсь придать своему голосу как можно больше серости, сделав сокрушенное лицо, говорящее о том, что меня это сильно ранит. Не знаю, насколько я выглядела убедительно, но мама ничего не сказала. Коротко поджав губы, она бросила, что будет ждать меня в машине, потом вышла из дома и тихо захлопнула дверь, оставив ее для меня незапертой.

Я не помню, как добралась до дома. Последующая за шоком лихорадка больше не сотрясает мое тело, мне кажется, оно задеревенело, законсервировалось, разучилось что-либо чувствовать.

На улице льет, как из ведра. Я стою, поражаясь этой неестественной неподвижности своего тела и долго-долго смотрю на дверь. Мое лицо залито ливнем из слез и дождя.

Мама вернулась домой. Я знаю, я видела ее машину у гаража. Может быть, в другом случае я бы переживала, как раньше, ожидая очередных нотаций и нравоучений, но сейчас мне попросту все равно. Внутри меня серая пустота; я словно разбита на крохотные кусочки, неспособные более собраться в единое целое: то, что некогда составляло мою сущность.

С заторможенным движением нажимая на кнопку, я слышу изнутри дома переливчатое звучание дверного звонка. С той стороны замок проворачивается с каким-то волнующим трепетом, дверь распахивается и на пороге появляется моя встревоженная мама.

— Ким, Господи, — в её лёгких вдруг резко кончается воздух, как у рыбы, попавшей на берег, и голос даёт осечку. — Детка, где ты была? Я чуть с ума не сошла, зачем же ты сбежала?

И впервые она смотрит на меня снастоящимстрахом, видя, в каком я состоянии.

— Мама, он не пришел, — я с трудом слышу свой собственный голос, некогда наполненный радостью и надеждами. Он настолько слабый и неживой, что едва перекрывает шум дождя.

— Я ждала его… На нашем месте… А он… не пришел.

Телефон Элайны выскальзывает из вялых пальцев и с грохотом падает на пол. Вся моя одежда промокла до каждой нитки, волосы свисают сосульками и из них льется ручьями вода. Я вижу, как на лице мамы застывает такое выражение, что я не узнаю ее. И вся слабость во мне со всей мощью прорывается сквозь тело.

— Мама, — мое лицо искажается в плаче, я наваливаюсь на нее со всеми остатками сил обнимая и начинаю плакать, как маленький ребенок, впервые за долгие годы так сильно нуждаясь в маминой поддержке, как никогда в жизни. Мне не было так больно, даже когда я сломала руку в пятом классе.

— Девочка моя, — мама встревоженно прижимает меня к себе и гладит мои волосы. Я всхлипываю и рыдаю, меня уже не остановить. Закрыв дверь, мама ведёт меня за собой, заставляя переступать деревянными от холода ногами, она гладит мои плечи и убирает с лица прилипшие волосы. — Идем со мной, сейчас мы переоденемся, высушим волосы и выпьем горячего чаю. Мы же не хотим заболеть, правда?

Голос ее звучит так ласково, мама улыбается мне той самой неуверенной защитной улыбкой, совсем как было в детстве, когда я болела или разбивала коленку. Словно ничего хуже не случилось и вовсе не существует никакой другой проблемы.

— Я ничего не хочу, мама. Он обещал мне… Он говорил, что будет ждать меня. Он… Обманул меня.

Впервые мне становится плевать на то, что обо мне подумает мама, с моей груди слетают путы и я рыдаю в голос, выплескивая свои чувства так сильно, как только умею.

Я не хочу принимать то, что мама была права. Это же мой Кейн. Человек, который любит меня больше всех… Даже больше, чем мои родители. И несмотря на то, что я никогда не смогу простить его, я не хочу верить, что он сделал этот выбор осознанно, а не под дулом пистолета, приставленным к его виску.

Я не хочу верить, что Кейн Тернер намеренно меня предал.

Это начинается примерно через неделю. В голове сильно кружится уже третий день, меня тошнит с такой силой, что я едва успеваю добежать до туалета. Меня жутко выворачивает по утрам. Не успев подняться с постели, я уже чувствую её, как она поднимается вверх, она проникает в мою голову, заставляя горло сжаться от рвотного позыва. Поэтому мне приходится включать рефлексы быстрее сознания. Это быстро входит в привычку.

Склоняясь над включенной раковиной, я едва прихожу в себя от холодной воды, рвота устраняется и в голове светлеет, но что-то настойчиво раздражает мое сознание. Я понимаю, что происходит.

Родители ругаются.

— …Ты же сказала, что она приняла таблетку!

— Не кричи так, Джордж, Ким услышит.

— Ты мне скажи, она приняла таблетку или нет??

— Нет, — побежденный выдох. — Это не может быть беременность, Кимберли мне сказала, что они предохранялись.

— И ты поверила? Господи, Джулия, тебе ничего нельзя доверить!

Оставив кран шуметь включенным, я подхожу ближе и, закусив губу, осторожно прикладываю ладошку к двери.

— …за элементарным уследить не можешь! Что теперь, скажи на милость, нам делать? Значит так, немедленно звони своему гинекологу и запиши её на прием. Мы должны знать, что этот ублюдок не принес нам беду! Если, не дай Бог, она беременна… Я придушу этого мерзавца своими руками.

— Джордж!

— Не теряй зря время, Джулия. Мы итак его потеряли слишком много. Иди, скажи нашей безмозглой дочери, чтобы поторапливалась. Не заставляй меня самому вмешиваться в эти дела. И поедем мы на моей машине.

Не успев перевести дух, я быстро отскакиваю от двери, когда сюда приближаются шаги. Я оказываюсь возле раковины и закрываю кран как раз тогда, когда дверь широко распахивается и на пороге появляется моя мама. На губах ее неуверенная защитная улыбка.

— Кимберли, детка, пожалуйста, собирайся. Нам нужно поехать к врачу.

Голос у нее мягкий и ласковый, хотя я знаю, что она потрясена и наверное очень расстроена. Мне самой не по себе от папиных криков, но я пытаюсь сделать вид, что ничего не слышала.

— Зачем? — я очень стараюсь, чтобы моя улыбка выглядела искренней. — Кажется, я вчера съела тот йогурт, наверняка, он был несвежим.

— Ким, — тихий мамин выдох почему-то заставляет мои внутренности сжаться от напряжения. — Ты ведь солгала мне? И вы с Кейном вовсе не предохранялись.

Я опускаю глаза, чувствуя, как слой неискренности даёт трещину, и едва слышно признаюсь:

— Да.

До меня доносится тихий всхлип. Я поднимаю взгляд на ее лицо. Мама собиралась было ответить, и вдруг из её груди вырвался ещё один надрывный всхлип, от которого она окончательно расстроилась, потеряв надежду на то, что она сможет сдержаться. Вид плачущей мамы настолько потрясает меня своей непривычной неправильностью, что я не сразу осознаю, что это взаправду.

— Почему ты плачешь, мама?

Она смотрит на меня и я вижу в ее глазах всё. Сожаление, бессилие и какое-то болезненное отчаяние. Что-то остро кольнуло меня в грудь, и где-то на уровне сердца начала расползаться рваная дыра, на месте которой образовалась бездонная воронка. Моя мама, она никогда не смотрела на меня так.

— Милая, прошу тебя, просто собирайся. Мы должны… Мы должны поехать к врачу.

До дома нас с мамой подвозит Стэн. После того, как отцу сообщили результаты анализов, он уехал по делам, сказав, что это ненадолго, но я все равно чувствую нездоровое облегчение, радуясь хотя бы тому, что у меня есть чуть времени, чтобы подготовить себя к тому апокалипсису, который ждёт меня дома.

А он несомненно меня ждёт.

Когда отцу сообщили, что я беременна, он помрачнел до такой степени, что я всерьез испугалась. Я ещё никогда не видела его таким. Его лицо исказилось ужасом, смешанным со звериной яростью и шоком. Мне казалось, что он меня прямо сейчас при всех ударит, но к счастью, мои опасения не оправдались…

Тихий хлопок двери заставляет меня включиться и я понимаю, что мы уже дома. Мама бросает сумочку на комод, снимает с себя каблуки и молча идёт внутрь дома. Я так и остаюсь заторможенно стоять на месте.

— Мам, — тихо зову я.

— Кимберли, лучше иди к себе, — серо отвечает она, не оборачиваясь.

Я качаю головой.

— Нет, не пойду.

Мама внезапно останавливается посреди гостиной, делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, а затем произносит:

— Хорошо, иди пока на кухню и поставь чай, мне нужна минута, — мамин голос серый, тихий и какой-то уставший, и я вдруг понимаю, что лучше бы она на меня кричала.

Я молча киваю, хотя и мама этого уже не видит, снимаю обувь и надеваю комнатные тапочки, шлепая на кухню. Набираю в чайник воду, и открываю верхнюю полку, доставая упаковку индийского чая. Автоматически выверенные движения, в которых на самом деле мало реальности. Все мои движения это как будто декорация, просто фон, отвлекающий маневр, за которым прячется настоящая реальность.

Из глубины дома вдруг доносится грохот, я тут же бросаю чайник и бегу в направлении ванной. Я застаю маму всю в слезах. Мое сердце обрывается куда-то вниз, я настолько потрясена и чувствую, что вся тяжесть осознания теперь наваливается на меня десятикратно.

Она впервые по-настоящему, не сдерживаясь, плачет при мне.

— Как же так случилось, дочка? — всхлипывает мама, не в силах сдержать эмоции. — Ты хоть понимаешь, что вы наделали?..

Я сглатываю.

— Да, мама. У меня будет ребенок от Кейна.

Мой голос получается неестественно спокойным. Я то уже примирилась со своей новой жестокой реальностью и приняла ее, а вот мама видимо нет. Она делает ещё один надрывный всхлип, словно эти слова окончательно добили ее.

— Господи, — она пытается вдохнуть, чтобы успокоиться, только на этот раз ей получается это с трудом.

— Мам, — я чувствую, как в моем горле застревает что-то огромное, задавливая голос. — Мам, прошу, ну не плачь. Я справлюсь. Обещаю, что этот ребенок никак не повлияет на мою учебу. Я могу воспитывать его и учиться на дому. Я буду стараться, правда.

Мама поднимает на меня глаза, одаривая долгим пронзительным взглядом и я не могу понять, о чем она думает. В этот момент раздается хлопок входной двери. Она быстро моргает, стирая слёзы, делает пару глубоких вдохов и выходит из ванной. Я выхожу за ней.

На пороге отец.

— Ты быстро, — мамин голос обманчиво спокойный и собранный, но срывается на каждой гласной, говоря о том, что она ещё не пришла в себя.

Отец разувается и снимает пиджак, вешая его на вешалку в прихожей. В руках у него какие-то бумаги, похожие на документ.

— Да, мне удалось перенести встречу с клиентами на другой день, — тут его глаза с какой-то пугающей проницательностью обращаются на меня. — Ну что, Кимберли, ты все ещё ждёшь, что он прибежит к тебе, как доблестный рыцарь в доспехах? Теперь ты убедилась, что твой Кейн окончательно тебя бросил?

Из моего горла выдирается протестующий всхлип. Да, возможно в глубине души я уже смирилась с тем, что он не вернётся, но вслух это произнести я не была готова.

— Нет, он не мог меня бросить! — мой голос звучит отчаянно жалко и беспомощно. Губы папы расползаются чуть ли не в злорадной улыбке.

— Мог и ещё как. Он забрал свою сестру и счастливо укатил в закат, а тебе даже привет не передал.

Из меня весь разом выбивается дух.

— Откуда ты знаешь про Оливию? — едва выдыхаю я.

Я провожаю отца изумлёнными глазами, когда он проходит в гостиную, неспешно ослабляет галстук, бросает его на спинку и только затем смотрит на меня. Он вытягивается, в мгновение ока став больше и грознее, и долго смотрит мне в глаза, пока у меняне начинают дрожать руки.

— Кажется, я уже говорил, дочка, что сделаю всё ради твоего счастья. Грош цена такой любви, — ледяным тоном чеканит отец. Он решительно бросает на стол бумаги со скрепкой, и они негромко шлепаются о поверхность.

— Вот.

Я смотрю на бумаги с недоверием.

— Что это?

— То, что убило его "любовь".

Я сглатываю и очень медленно подхожу к столу, теперь видя его вблизи. Что-то внутри меня протестует и тянет назад, как будто оттуда сейчас выскочит огромный монстр, чтобы проглотить мою душу. Я чувствую, что мне не нужно это смотреть. Но мой внутренний мазохист почти что с сардоническим рвением тянется к этим бумагам.

Да, это документ. Подтверждающий то, что Кейн отказывается от меня взамен на деньги.

Отказывается. За деньги.

Все мое сознание переворачивается, в горле перекрывается дыхание, я чувствую, будто лёгкие залили свинцом. Крупные градинки слёз бесконтрольно скатываются по щекам и меня начинает трясти, как в лихорадке.

— Нет, — я в неверящем поражении мотаю головой. — Этого не может быть.

У меня срываются тормоза. Мое горло прорывает болью, я отпускаю себя и начинаю рыдать в голос.

— Чего ты ревешь, дура?? — отец вырывает у меня бумаги и трясет их перед моим лицом. — Смотри! Смотри, чего стоит ваша любовь!

Я отталкиваю его от себя со всей силы, но папа оставляет без ответа мой выброс и снова бросает бумаги на стол.

— Это его подпись. И его никто не заставлял ее ставить, — голос отца сухой, как пустыня летом. — Я предложил, он согласился. Вот о чем мы с мамой пытались тебе сказать, но разве ты слушаешь нас? — раздражённо говорит он. — У тебя же летают мотыльки в голове вместо мозгов! Проворонила хорошего парня и принесла в подоле, ты как нам с мамой теперь в глаза будешь смотреть?

Гнев в перемешку в болью и адреналином берут надо мной контроль. Я не выдерживаю и хватаю со стола бумаги, а затем книгу, и швыряю ею отцу в голову. Он на автомате уворачивается и книга с громким звоном попадает в стеллаж, что-то разбив.

— Джордж, не надо, — осторожно вмешивается мама, сжав его плечо. — Ты же видишь, в каком она состоянии.

Отец смотрит на меня неотрывно.

— Ты не на меня злись, дочка. Я тебе не враг. Всё это время врагом для тебя был он и я надеюсь, что ты это наконец поняла.

Я швыряю бумаги на стол и бросаюсь к маме, отчаянно вцепившись в нее, как в единственную свою защиту.

— Мама, я хочу уехать отсюда. Пожалуйста, давай уедем отсюда, — мой голос срывается на каждой гласной, с моих губ чуть ли не срывается крик боли.

Мама обнимает меня и успокаивающе гладит по спине. Она не отвечает. Я крепко вжимаюсь лицом в ее плечо, не в состоянии взять себя в руки, и только тяжёлое пронизывающее покалывание между лопаток говорит мне о том, что он смотрит на меня.

— Уедем, — раздается твердый, уверенный голос отца. — Но перед этим нужно закончить одно маленькое дело.

Последняя коробка.

Я оборачиваюсь и осматриваю свою пустую комнату, ставшую невероятно чужой в этом холодном сером свете туманного и мертвого утра. Окно кажется необычно большим без занавесок, рассеянный свет опускается на голый пол. Здесь даже звуки резонируют, отскакивая эхом от стен, хотя добрая половина мебели все же остается в доме. Моя кровать выглядит особо сиротливо с этим пустым серым матрацом и железными перекладинами под ним, стол никогда не был таким пустым, белый шкаф смотрит на меня изнутри своим темным одиночеством, выглядывающим из-за открытых створок.

Несмотря на то, что комната больше не кажется мне родной, мне трудно поверить, что я оставляю ее, возможно, навсегда. За долгие годы я успела привыкнуть к этому дому и прониклась к нему особой симпатией, вид моей небольшой комнатки всегда напоминал мне о множестве спокойных вечеров, проведенных за выполнением домашних заданий, однако почему-то сейчас на ум приходит другое. С появлением его в моей жизни все изменилось. Он пришел, растоптал мое сердце и ушел, даже не попрощавшись.

Нет, все это очень невыносимо даже для меня.

— Ким, — звук маминого голоса с порога резонирует в пустой комнате. — Пора.

Я не оборачиваюсь, в последний раз глядя из сиротливо пустынного окна. Легкий ветер колышет листья старого дуба, сегодня погода тоскливая и полна запахом осени. Одиноко разветвленный дуб прощается со мной легким шелестом ветвей. Вон там, пробираясь им, Кейн пробирался ко мне в окно и мы проводили с ним теплые, уютные ночи в объятиях друг друга.

Руки сами тянутся к животу, я обнимаю его и чувствую, как по щеке скатывается одна слеза. На большее меня не хватает. Внутри меня пустота, в прямом и переносном смысле, там настолько пусто, что кажется, издай какой-то звук, и по мне прокатится эхо. У меня нет больше слез, голос заглох в глубинах горла, подавленное сознание медленно покидает меня. Меня учили не сдаваться, бороться до конца за свое счастье… Но как бороться, если знаешь, что счастье умерло?

— Ким, — это мама, она еще не ушла. — Ты не должна так убиваться. Он не вернется за тобой, смирись с этим. Папа прав, так было нужно. Ким, идем.

Мама никуда не уходит, ожидая меня. Я поднимаю последнюю коробку с вещами и покидаю комнату и дом, не оглядываясь.