Черный столб дыма поднимался над желто-зеленой равниной высоко в опаловое небо. Несколько минут назад небо было чистейшим.

Первой его заметила Кира, скачущая на своем скакуне за мусоровозом вместе с заводной лошадью. Я крутил баранку и таращился на “железную дорогу” из блестящих шестиугольников, усеивающих равнину в виде бесконечного ряда через каждые десять метров. Обычной дороги не было вовсе, даже мало-мальской колеи. Мусоровоз тяжело пробирался по целине через разнотравье, естественные рытвины и кочки. Прямо по шестиугольникам ехать я поостерегся – неизвестно, чем они могут шарахнуть, – поэтому мы двигались вдоль. Вертеть башкой по сторонам – себе дороже, хотя, надо признаться, думал я совсем не о дороге...

Кира обогнала машину слева и поравнялась с кабиной. Крикнула:

– Олесь!

И махнула рукой направо.

Я посмотрел.

Дымный столб поднимался километрах в пяти-шести от нас к юго-западу. Дальше и левее в небе таял еще один столб, полупрозрачный и едва заметный.

Когда сумасшедший изобретатель Решетников показал нам – вечность назад! – путь к своему “дворцу” при помощи черного дыма, я подумал, что в Поганом поле это отличный способ общения. Так общались индейцы доколумбовой эпохи и прочие разные примитивные народы. В итоге мы пришли к тому, с чего начали.

Я не представлял, что значат эти костры. Призыв на войну или приглашение в гости? Как бы то ни было, эти костры сигнальные, иначе зачем привлекать к себе лишнее внимание?

Одновременно с мыслями о Решетникове и его костре снова, в миллионный раз за день, вспомнился Витька Смольянинов, которого я похоронил в Ведьмином круге, но тело которого чудесным образом исчезло в ту же ночь. Я искал его несколько дней по всей округе. То, что мы с Кирой при этом стояли лагерем посреди засушенной степи, создавало проблемы с едой и – прежде всего – водой. Кира терпеливо ждала, когда я завершу поиски. Не помогала искать, но и не мешала. Несколько раз уносилась прочь на лошади и привозила в бурдюках воду – мутноватую, с железистым привкусом, но воду, которая утоляла жажду. Она брала ее в слабеньком ручейке в нескольких километрах к востоку. Я полагал, что она совсем не верит в необыкновенное воскрешение Витьки, и позже выяснилось, что так оно и есть. Она видела рану от стрелы и количество пролитой крови, видела бездыханное тело. Как и я. И не верила. Но я верил. И не хотел думать, что тело вырыли Уроды или какие-нибудь иные омерзительные существа Поганого поля.

Конечно, это был идиотизм с моей стороны – хоронить друга в такой неглубокой могиле и не защитить ее от стервятников. Кира предлагала сжечь тело, но я отринул этот вариант. В то же время я не нашел никаких следов потенциальных стервятников и признаков того, что тело куда-то волокли и – подумать страшно! – пожирали. Могила просто была разрыта. И выглядело это при должной фантазии так, будто ее разрыли изнутри...

Поганое поле – это еще и поле чудес. Прав Решетников. Здесь есть магия и сверхъестественные явления. Настя (тоже покойная) говорила, что в Ведьминых кругах появляются и исчезают скелеты. Означало ли это, что тело Витьки когда-нибудь вновь появится в разрытой могиле?

Было неприятно об этом думать, и я старательно отгонял эти мысли.

Я подключил все допарты и возможности своего нейрочипа – субклеточного когнитивного нейромодулятора. Внимательно вслушивался в потоки энергии на этой огромной равнине. Гулял вокруг Ведьминого круга темными ночами, привязав к поясу мешочки с травами, отпугивающими Погань. Ждал, когда же над Ведьминым кругом засияет неземной свет и произойдет что-нибудь необыкновенное. Что-нибудь, что приоткроет завесу тайны этого места.

В конце концов я решил, что виноваты не стервятники и в исчезновении тела замешана некая волшба. Если бы могила находилась в дремучем лесу-джунглях, в котором живут Дети Морока, я бы усомнился и, наверное, допустил бы вариант со стервятниками. В лесу трудно найти следы и улики. Но на открытой всем ветрам равнине это затруднительно, а я обследовал каждый квадратный дециметр в радиусе километров трех, если не больше. С использованием магических способностей.

Я снова и снова отматывал с помощью нейрочипа все, что с нами – мной и Витькой – произошло с тех пор, как мы сбежали из Вечной Сиберии. Лежал в палатке и крутил в голове видео, опять и опять, то с ускорением, то с обычной скоростью. Настроения это не улучшало, но я не мог остановиться. Я будто хотел что-то исправить, повернуть время вспять силой воли, но в результате чуть не свихнулся. Вскоре мне стало казаться, что все происходящее – не действительность, а лишь запись в моем нейрочипе. Что я всего лишь кручу очередную запись. Я стал путаться между реальностью и записью реальности.

Однажды (не представляю, сколько времени прошло, а узнавать через апгрейд неохота) Кира сказала, что нам пора двигаться дальше. Я моментально сорвался и наорал на нее, упрекая в том, что ей наплевать на Витьку, что она сама толком не представляет, куда ехать и что книги она любит больше, чем настоящих людей. Кира ожгла меня пронзительным взглядом, но промолчала.

Видимо, она меня жалела, иначе высказалась бы или просто уехала одна, ей не привыкать быть одной. За короткое время на меня навалилось слишком многое. Я узнал, что вся моя прошлая жизнь – ложь и иллюзия, а настоящая стерта из памяти; что я гребанный Гарри Поттер без волшебной палочки, зато с чипом в башке; что у меня нет дома, куда можно было бы вернуться. И еще я потерял единственного друга.

Итак, Кира промолчала, а я пришел в себя от собственного бешенства. Оно меня отрезвило, и я вдруг осознал, что нахожусь в действительности, а не прокручиваю неизменную запись. Надо было двигаться дальше.

Мы отошли от прежнего плана прибиться к Отщепенцам, о которых почему-то до сих пор не слышали ни единого доброго слова, и поехали вдоль “железной дороги” Республики Росс на юго-запад, где, по слухам, и находилась эта загадочная и, судя по всему, высокотехнологичная страна.

Пока ехали-скакали вдоль шестиугольной дороги, которая казалась бесконечной, я немного пришел в норму. Насчет Витьки твердо решил: буду апгрейдить свои магические способности, собирать допарты, узнавать пределы и возможности своего СКН, а потом возьмусь за капитальные поиски Витьки. Исходить буду из веры в то, что он каким-то чудом выжил. Или трансформировался во что-то другое. Неважно. Я его найду, а потом будет ясно, что со всем этим делать.

Насчет себя тоже твердо решил: надо принять ситуацию такой, какая она есть, не сходить с ума, а выживать в этом мире. Неплохой, в сущности, мир. Делай, что хочешь, иди, куда пожелаешь. Если ты не в Вечной Сиберии, конечно. Плюс магия. Смущала мысль о тете Вере, которую я, получается, тупо бросил, но меня грела надежда, что я смогу вернуться в Сиберию могучим магом и забрать тетю с собой.

Так что вся моя жизненная стратегия упиралась в одно – саморазвитие. И не обычное саморазвитие, а магическое.

Для саморазвития сидеть на месте глупо, допарты и знания под лежачий камень не заберутся. Нужно активно путешествовать, узнавать мир, тренироваться, искать таких, как Морок.

Во время одной из стоянок я порылся в луте, собранном Витькой и мной в “до-глючные” времена. Нашел бутылочку клея и бумагу с чернилами. Нарисовал несколько десятков Знаков Морока на стикерах с клейкой задней стороной. Я их назвал М-стикеры. Если понадобиться, эти стикеры легко приклеить к одежде ничего не подозревающего человека и воздействовать на него магией. Пачку этих стикеров я носил за широким тряпичным поясом, который стал носить с некоторых пор поверх рубахи. Удобная штука. За нее можно засунуть все, что угодно, включая мою рапиру.

Я пытался восстановить память с помощью расширившихся возможностей, но ничего не вышло. Мне по-прежнему представлялось, что я с рождения жил в другом мире – мире, где и в помине нет Поганого поля. Вспоминались сотни и тысячи мелких подробностей этой жизни. Неужели всю эту инфу вливают в мозги в квест-камерах? Неужели настолько проработан виртуальный мир и биография аватара? А мой язык – старый добрый язык, полный жаргонизмов и сленговых англицизмов? Его тоже я почерпнул из квеста?

Невероятно.

Но возможно.

Возможно, что “квест к буржуям” создавался на основе реального периода истории человечества со всеми вытекающими. В том мире существовал интернет, и информации, закачанной в него, хватило бы на миллион таких квестов. И еще осталось бы. Возможно даже, что и интернет сохранился – в той же Республике Росс.

Я не вылезал из кабины, пока патруль о чем-то перетирал с Викентием. Затем патрульные подскакали к нам, но без агрессивных телодвижений.

– Хайло! – сказал я, высунувшись из окна.

– Хайло, – отозвались они.

От них тянуло потоком волшбы – сканировали меня, наверное. Их радар наткнулся на мой собранный в хвост “экран”, и Отщепенцы переглянулись. Развернувшись и крикнув “Хурр!”, они поскакали назад, к реке, на берегу которой раскинулось становище. Досматривать машину не стали, а зря: оружия там хватало. Видимо, Отщепенцы не особо страшатся оружия, им важнее способности самого ведуна.

Викентий махнул нам рукой, чтобы следовали на патрулем, и помчал к реке.

Я включил двигатели и нажал на акселератор. Индикатор чудо-батареи привычно показал сто процентов зарядки. Мусоровоз покатил вниз по пологому склону, переваливаясь на кочках и колдобинах и сминая траву с кустами, а Кира рысью двинулась рядом, как рыба-лоцман возле белой акулы.

Вблизи становища проявились разнообразные сельские звуки: блеяние, мычание, ржание, кукареканье, кряканье и гоготание. Загоны для скота и курятники располагались на отдалении, но запах оттуда долетал крепкий. Как ни странно, отвращения он не вызывал.

Между шатрами из какой-то плотной бесцветной ткани ходили люди – на вид обычные. Одеты все были в просторные штаны, удобные для верховой езды, рубахи, сапожки из мягкой кожи. Некоторые мужчины и женщины носили платки на манер пиратов Карибского моря. Сначала мне показалось, что у многих слишком темная для загара кожа, и решил, что здесь много мулатов вроде Франсуа, но ошибся. Правда несильно. Мулаты здесь были, так же как и азиаты и лица кавказской национальности, но смуглость объяснялась и густым узором тату прямо на лицах, руках и всех открытых участках кожи.

Не все были татуированы – я приметил людей с девственно чистой кожей.

Проводив меня до становища, патруль без лишних слов умчался назад, а Викентий остался. Я “припарковал” мусоровоз на просторном пустыре между загоном для коз и большим шатром с длинной коновязью.

Я вылез наконец из душной, несмотря на распахнутые окна, кабины и чуть не наступил на “бомбу”. Землю усеивало конское говно. Здесь его было выше крыши, а уборкой пустыря Отщепенцы себя не утруждали.

К моему недоумению, мусоровоз ажиотажа не вызвал. Я думал, что вокруг образуется толпа любопытных туземцев, которые будут щупать машину, тыкать пальцами в колеса и ковыряться во всех щелях. Но ничего подобного не случилось. Нас с Кирой будто игнорировали – бросали короткий взгляд и шли себе дальше по своим делам. В походках Отщепенцев и Отщепенок чувствовались кошачья грация и ленивая расслабленность. Этакий гордый народец, знающий себе цену.

Дети вели себя более раскованно и естественно, но тоже не приближались и подолгу не пялились.

Нетатуированные личности просто так не гуляли. Они трудились. Таскали корзины, мешки, мыли в корытах на деревянных козлах посуду и стирали белье. В общем, вкалывали. А татуированные прохлаждались. Максимум, что они делали, насколько я понял, это ухаживали за лошадьми.

Я и без СКН догадался, что татуированные – ведуны, а люди с чистой кожей – наложники и наложницы, прислуга и логистика. Одним словом, маглы.

Интересно, а как я выгляжу в их глазах? У меня нет ни одного самого задрипанного тату, но мое “ведунство” они чуют.

В одежде тоже бросилась в глаза одна особенность. Отщепенцы-ведуны одевались почти одинаково, без различий на пол, в шаровары и рубахи из тонкой ткани. Цвет был разный, но в целом не слишком яркий, пастельных тонов. Рубахи иногда заправлены за широкий пояс (как у меня), иногда висят навыпуск. И мужики, и бабы иногда носят серьги, причем не только в ушах, но и носу. Волосы у всех одинаково длинные, заплетенные в косы.

Отличия в прикидах все же были, но сразу их было не заметить. Женщины часто укладывали косы вокруг головы или сворачивали их в хитрые петли и не выбривали виски. Ну и бород, само собой, не носили. Зато носили бусы из ярких камешков, браслеты на руках и ногах и прочую бижутерию. Я был бы не прочь рассмотреть эти браслеты вблизи: нет ли на них Знаков...

Маглы же одевались иначе – более привычно для меня. Женщины красовались в сарафанах, платьях и юбках, мужики – в более узких штанах и рубахах, как правило, без рукавов. Наверное, маглам ездить верхом не полагалось, а полагалось стирать, убираться и вообще, вкалывать по-полной.

М-да, сословное неравноправие и здесь...

Зной шел на убыль, вечерело, солнце раскаленным подрагивающим в струях марева шаром заходило за сверкающий изгиб реки ниже по течению.

Кира спешилась и мрачно отмахивалась рукой от атаковавших ее мух. Ко мне они тоже лезли. Где скотина, там и мухи, слепни и оводы.

– Вот тот шатер – Гришана, – пояснил Викентий, пока я тщательно запирал машину. – Он теперь твой.

Я поглядел на большой, вытянутый вширь шатер из неприглядной зеленоватой ткани. Сбоку к нему притулилась палатка поменьше; кажется, между большим и малым шатрами был проход. Своего рода двухкомнатная квартира. Таких шатров в становище, судя по всему, было много, поэтому Гришана нельзя было назвать ни особо богатым, ни бедным. Или же все Отщепенцы жили примерно одинаково, не возвышаясь друг над другом.

Перед занавешенным входом в шатер стояли столики с посудой и солнечная печь, похожая на спутниковую антенну с зеркальной внутренней поверхностью с казаном вместо облучателя. Рефлектор собирал световую энергию и фокусировал на казане – готовь, что хочешь, и никакого костра не надо. В здешних краях недостатка в солнце не бывает.

Викентий уверенно пошел к шатру, и я последовал за ним. Кира идти не спешила, освобождала лошадей от уздечек, стреноживала ноги, гладила по шее.

Подойдя к солярной печи, я наклонился и прочитал на внешней стороне мелкую надпись: “Сделано в Республике Росс”.

Ничего удивительного. Не сами же дикие дотракийцы соорудили этот гаджет! За всеми мало-мальски сложными техническими штуками в этом мире стоит загадочная Республика Росс. Ну, или один чокнутый ученый с манией величия.

Из шатра выглянул мальчишка лет восьми и тут же пропал. Спустя пару секунд вышли две молодые женщины в просторных, скрывающих фигуры, сарафанах. Одна – смуглая азиатка с детским личиком и миндалевидными глазами. Другая – блондинка-европейка со светлыми, почти незаметными, бровями. Обе без признаков макияжа и без татух. Женщины глянули на нас исподлобья и дружно опустили глаза. Пацан выглядывал между ними, но не высовывался.

– Это твои наложницы, – сообщил Викентий, хотя я и так это понял.

Я перехватил взгляд азиатки, брошенный на кривой клинок Гришана, заткнутый за мой пояс. Викентий сказал что-то женщинам очень быстро на южном наречии. Что-то вроде: “Григорий закричинился, латере с йиим буде новий пано”.

Закричинился – это закручинился? Здесь так говорят, когда человек выбивает кинжалом себе мозг через глазницу?

Неважно. Главное, записывать на нейрочип все новые слова. Смысл разберем позже.

Если Викентий и поведал наложницам о смене хозяина, то реакция была более чем сдержанной. У азиатки дрогнули брови, а блондинка чуть вытянула губы – и только.

– Па́но! – хором, словно тренировались до этого, сказали они, обращаясь явно ко мне.

Я моргнул. В первый миг почудилось, что они назвали меня по фамилии – Панов. Но это было невозможно. Скорее всего слово значило “господин”.

А потом азиатка добавила, повернувшись к Викентию, но не поднимая глаз:

– Могу ас логос задавать?

– Задай, Азалия, – разрешил Викентий, добродушно глядя на нее с высоты своих двух метров.

– Ас мыслию, счо Григорий в ведовской ратьбе пал?

Я перевел взгляд с Азалии на блондинку и успел заметить, как она с интересом смотрит на меня. Поняв, что поймана с поличным, она снова опустила глазки, а уголок губ подняла. Она со мной уже кокетничает!

– Пал, – подтвердил Викентий без малейшей грусти. – Се была ратьба знатная и честная. Ви с Франсуа сами зрили. Допреж у йии Григорий был, латере – се новый ведун.

“Латере” – это “позже”, отметил я про себя, записывая лексику на СКН. От английского “later”, поди, происходит. Тут англицизмов видимо-невидимо. А “ви” – это вовсе не “вы”, как может показаться, а “we” – мы.

– Олесь, – представился я.

Мои новые наложницы синхронно поклонились. Хором повторили:

– Пано!

Я оглянулся на Киру – она поила лошадей у корыта с водой. На нас не смотрела, но что-то подсказывало, что за миг до того, как я обернулся, она прямо-таки сверлила нас взглядом. Хотя, возможно, это мои фантазии.

– Азалия, – назвалась азиатка. Это я уже знал.

– Катерина, – пролепетала блонди.

Няшками-милашками они притворялись профессионально. Я это чуял почти что без магии, и мне нравилось.

Наложницы снова заговорили хором:

– Благожелаем ви пану Олесю процветания и мощи ведовской и счоб с виим дюже полезно живился.

Тут я не совсем врубился и вопросительно глянул на Викентия. Тот пояснил:

– Так им положено говорить, наложницам-то. Желают тебе процветания, силы ведовской и чтобы с ними хорошо обращался.

– Я и не собирался их обижать! Гришан с ними плохо обращался, что ли?

Азалия и Катерина заметно вздрогнули при звуки имени Гришана. Или мастерски притворились, что испугались.

– Гришан когда не в духе был, громил все и всех подряд, – неохотно протянул Викентий.

Я откашлялся и обратился к наложницам, задействовав СКН с записанной лексикой:

– Ас с йиим жититься стану дюже полезно.

(“Я с вами обращаться буду очень хорошо”.)

Девушки заулыбались, но улыбки были немного дежурными, как у вышколенных официанток или администраторов гостиниц на ресепшене. Возможно, их тяжелый опыт подсказывал, что верить мужикам-Отщепенцам не стоит. Мне сразу захотелось доказать обратное, хотя я и не планировал задерживаться.

Викентий прервал поток моих размышлений:

– Сильно не балуй, не то на голову сядут. Если под бабские чары попадешь, ты больше не ведун. Ведун сам чары на всех насылает, а не под чарами живет. Потому у нас Отщепенец с Отщепенкой семьи не строит, как среди других племен. На сене помиловаться – это одно дело. А чтоб семья... Нет. А с наложницами или наложниками дело другое. Они как лошади – любим их, но и упряжь не снимаем, не то задуреют. Понял, бро?

– Понял, – машинально сказал я, пораженный внезапной лекцией по психологии рабовладения.

“А если я вот сейчас послушаюсь тебя, Викентий, то тогда я тоже не ведун?” – вертелось на языке, но я сдержался. Бро дает добрый совет другому бро, тут послушать не впадлу.

Я снова обернулся на Киру. Огнепоклонница закончила возиться с лошадьми и смотрела, поднеся ладонь козырьком ко лбу, вдаль, на речной простор, где качались лодки рыбаков.

– Со мной еще... моя спутница, Кира.

Девки ее срисовали, еще когда я оглядывался в первый раз. Никаких эмоций не показали, но я уловил неприязнь. Блин, мне теперь в этом балагане жить? Надо в срочном порядке избавляться от непрошенного сераля.

– Твоя наложница Кира будет жить в другой хате, – встрял Викентий. – Вместе с Азалией и Катериной.

И тыкнул пальцем на “пристройку” к основному шатру. Я мысленно сделал “фэйпалм”. Если я хоть заикнусь Кире об этом, то к утру тут будет три трупа. Четыре, если Викентий попадется по руку. И никакая волшба не поможет.

– У нее свой шатер есть, – равнодушно сказал я.

Викентий заржал, откинув голову назад, отчего стал похож на антропоморфного рыжего коня еще сильнее, чем прежде, хотя куда уж дальше.

– Да пусть хоть в твоем гарбовозе живет! Ты сам решаешь, бро.

“Гарбовозе”? Это от слова “garbage” – “мусор”? И как дикий степняк узнал, что это мусоровоз, а не что-то иное? Определенно Отщепенцы имеют сношения с Республикой Росс!

Отщепенец, видимо, устав со мной нянчится, похлопал меня по плечу, сказал:

– Сегодня отдыхай. Завтра перед Советом представишься.

И ушел широким шагом.

***

Я отодвинул занавеску и вошел в темный шатер не без опаски. Азалия и Катерина шмыгнули следом и засуетились, накрывая на круглый стол с короткими ножками, за которым полагалось не сидеть на стульях, а возлежать на матрасах, как это делали римские патриции.

В шатре было бы душно, если бы ткань на противоположных сторонах строения не подвернули на несколько сантиметров. Так что легкий сквознячок был весьма кстати. Свет закатного солнца просачивался сквозь узкие щели между полосами из ткани, образующими куполообразную крышу. Черт знает, как возвели эту “хату”, но явно не как обычную палатку и даже не как миниатюрный шатер Киры.

Слева от хаты под полупрозрачным балдахином раскинулось широкое спальное ложе на груде одеял. Невольно подумалось, что на этом сексодроме можно кувыркаться одновременно с тремя наложницами, и еще для четвертой место хватит. Представился рыхлый Гришан с Азалией и Катериной, и меня замутило. Фу, гадость!

Ребенок бесследно испарился, зато за ложем я увидел занавешенный проход, ведущий в “пристройку” – то есть сераль. Наверное, там спрятался, бедняга.

Справа стоял массивный деревянный сундук, на стенах развешаны луки и колчаны со стрелами – то ли настоящими, то ли декоративными.

Не зная, чем себя занять, я заглянул в сераль. Там все было очень тесно, но по-своему уютно. Свернутые в рулоны матрасы и простыни, на которых ночью спят мои наложницы и не мой ребенок, сундуки поменьше того, что был в основном шатре, большое зеркало с полками, аккуратные стопки тряпок и одежды.

Мальчишка сидел на коврике и тихонько играл в деревянные игрушки, изображающих лошадей и человечков. И ни тебе компа, ни завалящего тетриса. Деревянные игрушки – подумать только! Хорошо хоть, что к полу не прибиты, да и то потому, что пола нет, а коврик постелен прямо на землю. Даже в Вечной Сиберии условия для детишек и то лучше, чем здесь. С ума сойти!

Когда я заглянул, пацан вздрогнул и напрягся. Я улыбнулся ему и вышел, успев заметить, что мой интерес женской половиной здорово напряг и наложниц. С опозданием дошло: они реально боятся, что новый “пано” запросто зашибет чужое дите. На кой молодому льву конкуренты в виде львят от прежнего, убитого царя зверей?

– Дите порогу не преступит! – тонким голосом выдавила Азалия. Дескать, ребенок мешать не будет, не трогай его. Пацан, скорее всего, ее, судя по темным волосам и азиатским чертам.

Я подумал, что вздумай Гришан или другой Отщепенец, будучи не в духе, завалить пару детей или наложниц из категории “маглов”, ему за это не будет ровным счетом ничего. Здесь нет ни судов, ни омбудсменов. Все права у Отщепенца, а наложницы – его собственность, с которой он вправе поступать так, как приспичит его левой пятке.

В становище быть Отщепенцем хорошо. Но что тут держит этих несчастных маглов? Я бы на их месте просто ушел в Поганое поле.

Ладно, не все ведь как я. Значит, у них есть причина оставаться и терпеть сословную несправедливость.

Я вышел из шатра на свежий воздух и обнаружил, что Кира показывает местной ребятне, как кататься на скейте по утоптанному грунту. Зачем, кстати, она таскает доску с собой? Мы уже давно не на ровных улицах Князьграда-1.

– Ну и как там? – спокойно спросила она, когда я приблизился.

Возможно, я навыдумывал про ее эмоции по поводу моего нового статуса от избытка фантазии. Кире в общем-то плевать на такие мелочи. Она сама из дикого племени, поклоняющегося огню. У них традиции могут быть похлеще, чем у Отщепенцев.

– Варварство. У наложников без магических способностей нет никаких прав. Они как собственность.

– Люди всегда – чья-то собственность, – неожиданно выдала Кира. – Просто некоторые про это не подозревают и думают, что свободны.

– Откуда такая мысль?

– В книгах прочитала.

Я не нашел, что сказать. Кира молчала и смотрела, как трое ребят катаются по очереди на скейте. Колесики выдавливали на мягком дерне глубокие бороздки. Нормально не покатаешься, но детвору это не останавливало. Воздух наполнился синевой сумерек, а с реки потянуло прохладой.

– Пойми меня правильно, Кира... – начал я. – Я хочу получить новые допарты... То есть магические штуки, понимаешь? А потом мы уедем отсюда в Республику Росс. И дальше видно будет.

– Хорошо.

– Хорошо?

Кира посмотрела на меня.

– Я ведь говорила, что человек никогда не бывает полностью свободен. Он всегда – чья-то собственность. Своей семьи, Председателя, Президента, хозяина, работодателя, традиций, обычаев... или идеи – идеи вернуть того, кого не вернешь, как это в твоем случае, Олесь.

Я нахмурился.

– Это не навязчивая идея, Кира! Я поклялся! И это – моя цель.

– Допустим, ты вернешь Витьку, – серьезно сказала Кира, и у меня сердце пропустило удар. “Вернешь Витьку” – звучит-то как! – Что будешь делать дальше? Поставишь новую цель и будешь носиться за ней по всему Поганому полю?

– Видно будет, – буркнул я, подумав, что в глубине души не сильно-то и верю в возможность вернуть Витьку. Иначе прикидывал бы, что делать дальше. А я совсем не думал об этом. – Построим дом и будем жить. Или отправимся в путешествие. Или осядем в Республике Росс.

– Или здесь, – добавила Кира.

– Или здесь, – упрямо повторил я. – А что? Что плохого в целеполагании? У тебя тоже есть цель – найти библиотеку и зарыться в книги. Тоже мне...

– Это не цель, – перебила Кира. – Это самообман. Книги – способ убежать от реальности в выдуманные миры. Духовный эскапизм. Но сейчас я думаю, что пора принять мир таким, какой он есть, а не бегать кругами, как цепной пес вокруг будки. Это место ничуть не лучше и не хуже любого другого.

– Не для тебя.

– Зато для тебя это место лучше многих. Ты ведь ведун. И не самый слабый, раз победил Гришана.

– Я не понял: к чему ты клонишь?

– К тому, что ты не обязан идти в Республику Росс. Ты волен остаться.

Я смотрел на нее некоторое время. Дети вопили вдалеке.

– Ты что, хочешь меня покинуть?

Кира ответила не сразу. Смущенной она не выглядела, разговор ее не напрягал. Она обдумывала свои слова.

– Олесь, ты будто чувствуешь вину передо мной. А ты ни в чем не виноват. Я с тобой по своей воле, никто меня не заставлял. Если ты думаешь, что я буду ревновать к твоим наложницам...

Я скривился, как от зубной боли.

– ...то мне все равно. Мужчинам надо изливать избыток своей мужской силы... как, собственно, и женщинам, но мужчины хуже умеют терпеть неудобства, скажем так. Так что развлекайся как хочешь, я тебе не помешаю. Поставлю здесь шатер и заодно посторожу машину.

Не скажу, что ее “разрешение” и было тем, чего мне недоставало. Я подозревал, что это очень тонкий троллинг, на какой только способна начитанная женщина без особых комплексов цивилизованного человека. Мы ведь и не было парой, чего я заморочился с этими наложницами? С чего вообразил, что Кире это не понравится?

У женщин, насколько мне известно, вообще гипертрофирован инстинкт собственника. При виде потенциальной соперницы у них на бессознательном уровне поднимается шерсть на загривке, вылезают когти, и они начинают шипеть. Но я сужу по дамам из первой четверти двадцать первого века – точнее, по “квесту к буржуям”, после которого у меня амнезия и одновременно обширная ложная память.

Я почесал бороду и мотнул головой:

– Пойдем, поедим. Там на стол накрывают.

Кира особо не колебалась и не ломалась. Мы уселись по-турецки за низкий стол, заполненный тарелками с холодным вяленым мясом и жареной рыбой, деревянными чашами с кашей, пирогами и квашеной капустой. Вся эта еда была приготовлена, видимо, загодя, а сейчас просто выложена на стол без подогрева. Не знаю, где они хранили снедь на этой жаре – наверное, где-нибудь у воды или даже прямо в воде. Или у них есть холодильник с надписью: “Сделано в Республике Росс”.

Кира “официально” – моя наложница, но Азалия и Катерина не стали ее тянуть к себе в сераль, чтобы господин потрапезничал в гордом одиночестве. Сами эти двое ускользнули в “пристройку” и не давали о себе знать ни единым звуком. Гришан хорошо их выдрессировал. Появлялись они лишь для того, чтобы подлить чаю, убрать грязные тарелки и зажечь свечи, когда совсем стемнело. Причем мне чудилось, что они владеют телепатией: до того вовремя появлялись.

В этом тоже было что-то от вышколенного обслуживающего персонала эпохи буржуев.

После ужина Кира удалилась возводить свой маленький шатер возле “гарбовоза”, и меня снова на минуту охватило бесячее чувство вины. Но я сумел от него отбрыкаться, напомнив себе аргументы самой Киры. За нашу безопасность я тоже не особо волновался. Кодекс бусидо Отщепенцев, или как он у них называется, соблюдался железно, и мертвый Гришан обеспечил меня и всю мою собственность, в том числе живую, определенным иммунитетом.

Конечно, если я повздорю с кем-нибудь из местных татуированных магов, разговор приобретет новые нотки, но за весь вечер ко мне в шатер не пожаловал ни один гость, чтобы с ним можно было поругаться. Или тут не принято ходить в гости без приглашения, или я первым должен обойти соседей... Я решил повременить с хождением по гостям – по крайней мере, до завтра. Вот представлюсь Совету, заявлю о своих целях, и видно будет...

За шатром размещались “удобства” в виде обычного деревенского туалета с дырой в полу, но с камышовыми стенами, душ с нагретой водой в жестяной цистерне и простой рукомойник. Я почистил зубы и помылся в душе, где нашлись огромный кусок мыла, будто отрубленный от еще большего куска, и шампунь в стеклянном бутыле без наклеек. Мыло, несмотря на устрашающий вид, пахло приятно и не щипало глазки. И шампунь оказался достойным, чтобы привести мою растительность в порядок.

Я хотел предложить и Кире помыться, но она уже забралась в шатер.

Для помывочных процедур я распустил волосы и этим лишил свой волосяной допарт экранирующих свойств. Хрен пойми, как он работает, но от телепатических атак меня защищают собственные патлы, непременно собранные в хвост или (как я предполагал) заплетенные в косу. Для косы длины волос пока не хватало, но это вопрос времени. Сейчас волосы достигали плечей – еще пара месяцев, и я обзаведусь косой, как у Отщепенцев.

Кстати, недаром все они, как и мифические волшебники вроде Гэндальфа, Мерлина и Дамблдора, носили длинную растительность. Возьмем же пример с этих достойных мужей!

В те минут десять, что я мылся в душе голый и с распущенным допартом, моя уязвимость достигла максимума. Вздумай кто-нибудь напасть, я ничего не противопоставил бы, кроме кулаков и рапиры, которую прихватил с собой. Если обзаведусь врагами в становище, придется распрощаться с возможностью принимать душ – или, по крайней мере, мыть голову нормально. Судя по запаху, исходящему от Викентия, у него таких врагов полным-полно и ему приходится постоянно быть настороже.

После удара боевого коня на груди багровел отпечаток копыта в виде ущербной луны. Кожа вокруг пожелтела. В течении недели синяк будет пламенеть всеми цветами радуги...

Я вернулся в шатер со свечой в одной руке и зачехленной шпагой в другой. В шатре – никого. Из сераля – ни звука.

Ужасно интересовал вопрос: как должен поступать уважающий себя Отщепенец, вступивший в права владения имуществом? И что сказано в неписанных должностных инструкциях приличной и трудолюбивой наложницы?

Должны ли они врываться ко мне под покровом ночи и с жаркой страстью выполнять обязанности или это я должен проявлять инициативу?

Наверное, все-таки я. С чего рабыням стараться?

“Ну, хотя бы с того, чтобы обезопасить жизнь ребенка”, – ответил предельно циничный голос в голове, и я снова скривился, как от зубной боли. Быстро же я “порчусь” в роли “пано”. Что будет через неделю? Через месяц?

Устыдившись, я отбросил похотливые мысли. Я был без секса уже черт-те сколько времени, но это меня не оправдывает. Если у меня и будет секс, сказал я себе неуверенно, то по обоюдному согласию. Наложниц ни к чему принуждать не буду.

Не сегодня.

Поставив свечу на стол, я откинул кисейный полог вокруг ложа и обнаружил, что постель перестелили. От свежих простыней исходил запах солнца и ультрафиолета. Отлично! Я бы побрезговал спать на том же, на чем и Гришан.

Я разделся до трусов, приобретенных в князьградском магазине, и лег на постель. Она была мягкая и удобная. Даже слишком удобная – я от таких успел отвыкнуть. Свеча осталась гореть на специальной жестяной тарелочке, пламя временами трепетало, и по стенам шатра сновали тени. Пискнул и умолк комар. Я поплотней запахнул полог.

Мысли переключились на Гришана. Не далее чем сегодня днем я убил его особо жестоким образом. За такое у “буржуев” упекали в тюрьму на много-много лет... если бы суд доказал, что ударить себя клинком в глаз заставил Гришана именно я.

Этот клинок, кстати, лежит совсем рядом, под рукой, рядом со шпагой и автоматом.

Самое фантасмагорическое во всем этом то, что я совершенно не переживаю по этому поводу. Прикончил колдуна, который напал ни с того, ни с сего и, очевидно, завалил бы меня с помощью боевых замороченных коней? Ну и что? Никаких рефлексий.

Это было уже мое второе убийство колдунов в этом мире – из тех, что я помню. Жизнь до квеста мне известна только по рассказам других людей. Раньше я жил в Посаде, собирал мусор и лут (часто это одно и то же), был хмурым и нелюдимым, был любим тетей Верой и нелюбим подругой Катей. Колдунов и обычных людей я, судя по всему, не истреблял.

Тогда откуда такое равнодушие к смертям тех, кого я лично отправил на тот свет? Такое впечатление, словно убивать для меня – дело привычное.

Или я психопат без стыда и совести?

Но откуда в таком случае боль и страдания из-за смерти (смерти ли?) Витьки Смольянинова?

Нет, я не психопат. Но я убийца.

За тонкими стенами шатра раздавались разные звуки: короткое блеяние, топот, негромкие голоса, лай. Но постепенно шум затихал, становище засыпало. Деревенские жители ложатся рано.

Мои мысли начинали путаться и заплетаться. Меня тоже клонило в сон.

Вдруг подумалось: эй, а наложницы-то сами ели? Я как-то не заметил. Может, им нужно мое разрешение, а я его по незнанию не дал, и теперь они лежат в серали и слушают грустные вопли пустых желудков?

Совесть меня замучила настолько, что я решил их позвать (не врываться же в гарем среди ночи!), но имя азиатки напрочь вылетело из головы, а подключать СКН было неохота. Имя второй я-то помнил. Она – тезка моей бывшей, слинявшей в столицу Вечной Сиберии.

– Катерина?!

В серали зашуршало, послышались торопливые шаги. В свете огарка свечи из-за занавески показалась фигура в белом, с распущенными длинными светлыми волосами, совсем как привидение. Это была Катерина в длинном, до пола, халате... Нет, не в халате, а пеньюаре. Полупрозрачном, как марля!

Под пеньюаром, как нетрудно догадаться, была только сама Катерина.

– К йиим праву явилась, пано, – прошептала она.

Я подскочил на своем траходроме, челюсть отвалилась.

– Опачки! – вырвалось у меня. Я плохо понимал, что болтаю. – Я хотел спросить, вы с... с Азалией, да... кушали сегодня? И ребенок... не знаю, чей он...

Катерина подняла на меня прозрачные глаза со смесью легкого удивления и одобрения.

– Азалия?

– Да, Азалия. Вы с ней кушали?

Катерина промолчала, снова потупившись, зато спустя пару секунд из сераля вышла Азалия. Тоже в полупрозрачном пеньюаре на голое тело. Фигуры, надо сказать, у обеих были отменные. Я отметил, что у обеих начисто отсутствует растительность на теле. Женских станков я нигде не видел; не знаю, чем они эту растительность выщипывают в условиях кочевой жизни. Видимо, наложницы обязаны тщательнейшем образом следить за собой.

– К йиим праву явилась, пано, – выдохнула Азалия.

Что они бормочут? “К вашему праву явилась, господин?” Разве так говорят?

У Отщепенцев, похоже, говорят.

Пока я разевал рот и ворочал скрипящими мозгами, дамы отодвинули полог и на коленях подобрались ко мне. Я инстинктивно отпрянул, закрываясь простыней, но наложницы мягко толкнули меня в грудь, и я бухнулся на подушки. Катерина и Азалия улеглись, как кошечки, по обе стороны от меня и принялись гладить по животу и груди. Азалия зацокала языком, пальчиком проводя по полумесяцу синяка от копыта.

Довольно скоро их шаловливые ручки опустились ниже и взялись за дело всерьез.

“У жизни Отщепенца есть свои плюсы... – подумал я прежде, чем способность рассуждать меня не покинула. – Раньше я в групповушках-то не участвовал... Или участвовал? Не помню. Я даже не помню, был ли у меня вообще секс. Хотя у меня была девушка... Но это сейчас неважно...”

– Если б я был Гришан, – негромко пропел я, переиначив слова известной песни, – я б имел двух жен!

Совет становища состоялся в самом большом шатре в центре поселения. Его, собственно, и возвели специально для важных встреч. В остальное время, то есть большую часть времени, он стоял пустой, и в нем иногда играли дети. Внутри не было ничего особенного, только по кругу лежали толстые подушки для задниц заседающих особ, а перед каждой подушкой стоял маленький наклонный столик для того, чтобы делать записи. Отщепенцы, оказывается, делали конспекты заседаний!

Внутри шатер поддерживался тремя деревянными столбами с вырезанными на них на уровне головы лицами суровых бородачей и длинноволосых женщин с закрытыми глазами.

В этот шатер меня проводил после завтрака парень-магл без ведовских тату и ауры волшбы. Я не знал, чей он наложник и наложник ли вообще, и что с ним делают по ночам. Выглядел он вполне прилично, даже улыбался.

За бурную ночь мой СКН ухитрился записать немало слов южного наречия. В основном, слова из категории нежно-ласкательных и провоцирующе-грубых, но все же мой словарь пополнился. С посланцем я разговаривал уже без посторонней помощи. Прав оказался доктор Тарас Игнатьич Пономарев из моего виртуального квеста, когда уверял, что СКН поможет выучить новый язык за один день!

В целом, южное наречие относилось к славянским языкам, но с гигантским пластом лексики, пришедшим, насколько я понял, из английского и сильно трансформировавшемся под влиянием русской грамматики. “Йии”, означало “ты” или “вы” и происходило, наверное, от английского “you”, как бы дико это не звучало; “вам” или “тебе” на отщепенском языке соответствовало “йиим”. То есть окончание в виде буквы “м” в слова “вам” осталось в неприкосновенности.

Обращение Отщепенца к другому Отщепенцу в виде “бро” или Отщепенке – “сис” – и вовсе никак не изменилось и полностью перекочевало из английского. Видимо, это обращение стало международным давным-давно, еще во времена “буржуев”, так подробно отраженных в незабвенном квесте. К “маглам” так обращаться не полагалось. Зато “маглы” обращались к Отщепенцам-ведунам не иначе как “пано” (к мужчинам) или “панньё” (к женщинам). Причем обращение не имело множественного числа.

Ночь выдалась продуктивной и полезной во всех смыслах. Во-первых, был чрезвычайно доволен мой озабоченный гомункул – настолько, что впал в спячку на несколько дней. Во-вторых, я подтянул знания языка и продолжил обучение за завтраком, разговаривая с Кирой и записывая новые слова на нейрочип.

Меня сбивал с толку парадокс: Кира не знает сленговых словечек-англицизмов, но при этом свободно тарахтит на отщепенском, в котором этих самых англицизмов выше крыши. Как такое возможно?

И я нашел ответ: скорее всего, русско-славянская грамматика с ее гибкими изменчивыми окончаниями настолько исказила английские слова, что Кира просто никак не отождествляет их с моими словечками родом из “эпохи буржуев”.

Теперь, когда гомункул уснул и мое мышление очистилось от гормональных выбросов, я сподобился посмотреть на Киру не как на молодую женщину, а просто как на человека. И вспомнил одну особенность: я не смог подействовать на нее волшбой с помощью М-стикеров (тогда еще кусочков коры с нарисованным ножом Знаком Морока), но Викентий выбил ее из седла одним пассом...

Я делал что-то неправильно или Викентий был намного более мощным ведуном? Спрашивать Киру бессмысленно – она мало что смыслит в магии, как и я, собственно, но вот с Викентием поговорить стоит.

За завтраком же я узнал про судьбу детей, выросших в становищах. Азалия и Катерина поведали, что до пятнадцати лет дети – неважно, чьи они: ведуна или магла – воспитываются одинаково, без сословных различий. Их учат охотиться, сражаться, заниматься сельским хозяйством и прочими необходимыми для жизни в Поганом поле вещами. В пятнадцать же лет они проходят экзамен на владение волшбой. Если обнаружатся задатки мага, их учат Ведам Форм и принимают в ряды Отщепенцев. Если нет, то таким детям дорога в маглы.

Владение магией не передается по наследству, то есть магл может породить ведуна, а ведун – магла, как карта ляжет, поэтому насчет чистоты крови никто не заморачивается.

Отщепенцы-ведуны превыше всего ценят личную свободу и не создают семей, живя с наложниками или наложницами. А вот маглы семьи, как правило, создавали, хоть и не всегда. Они вкалывали на полях и в сералях, пасли скот, выполняли разную работу, но при этом получали и воинское “образование”. В становищах сражаться обязаны все поголовно, даже кони и собаки, не говоря уже о людях.

Если же человек не имеет никаких склонностей к воинскому искусству и не поддается никакой дрессировке, то его изгоняют из становищ. Говорят, таких бродяг принимают в Республике Росс, но это не точно. По мнению моих наложниц, такие бездари не нужны никому, даже странным россам.

Короче, в становищах как бы сосуществовало два образа жизни, и всех все устраивало.

– А откуда у детей нейрочип берется? – спросил я Киру. – Колдовство – это результат того, что в голове есть нейрочип, верно? В Вечной Сиберии этот чип вставляют всем подряд, у них... то есть у нас даже шрамы на затылке есть... Но здесь? Почему некоторые дети владеют волшбой, а некоторые – нет?

Кира пожала плечами.

– Им не вставляют нейрочипы. Они прирожденные ведуны.

Я задумался.

– А если у них врожденный апгрейд?.. Что-то вроде генетического изменения мозга...

Кира не встречала в литературе информации о “генетических нейрочипах”, но знала, что непосредственно перед появлением Поганого поля, навсегда изменившего мир, человеческая цивилизация сделала множество открытий в сфере генетики. Так что вполне возможно, что и изобрели ненароком генетический нейрочип. Тогда возникал вопрос, зачем в Вечной Сиберии парятся с обычными чипами, если есть генетические?

Ответов на эти вопросы не было...

Итак, когда я вошел в шатер, внутри на подушках по кругу восседало человек десять Отщепенцев – пять мужиков и пять женщин в возрасте от тридцати до шестидесяти. Все – сплошь в татухах в виде геометрических и разных абстрактных фигур. Тату покрывали лица, шеи, открытые участки рук. Я почуял укутывающую этих людей волшбу. У многих были серьги в ушах и носу, а у женщин вдобавок цветы в волосах.

Кое-кого я встречал вчера, но сейчас сильно не присматривался – позже перемотаю запись и, если понадобиться, рассмотрю так пристально, как захочется.

– Хайло! – сказал я.

Как и вчера, меня попытались просканировать, и, когда не получилось, попытки сразу прекратились. Несколько Отщепенцев выразительно переглянулось.

– Хайло, бро! Садись!

Они говорили, разумеется, на южном наречии, но мой СКН быстро все переводил. Если слово попадалось незнакомое, я его просто записывал и позже вычленял смысл по контексту. Я уселся со скрещенными ногами на одной из подушек спиной ко входу. Что-то мне подсказывало, что это не самое уважаемое место – место просителя, клиента или претендента на работу, если можно так выразиться.

Хотя работу надо было искать в эпоху буржуев. Сейчас все или трудоустроены, как в Сиберии, или по умолчанию при деле, как у Отщепенцев.

Советники представились. Я бы не запомнил имен, если бы не нейрочип. Мужчин звали Тимур, Алихан, Рубен, Джером и Мухаммед. Женщин – Алевтина, Томирис, Люция, Тамара и Нэнси. Как ясно из этих имен, в становище царило не только гендерное равенство, но и расовое. Они и выглядели как представители разных национальностей и рас, несмотря на одинаково смуглую кожу, которая казалась еще более темной из-за густой вязи тату. У чернокожей (скорее, даже лиловокожей) Нэнси вместо кос были зловещего вида дреды, похожие на шевелюру медузы Горгоны, и в них торчали полевые цветочки.

– А где, кстати, Миша и Варвара? – спохватился Рубен, поглядев на две пустые подушки. Говорил он на южном наречии, но я уже почти свободно понимал этот язык и автоматически переводил про себя на “тру-русский”.

Большинство советников понятия не имело, где Миша и Варвара. Чуть позже выяснилось, что Миша уехал на охоту в низовья реки, а Варвара неважно себя чувствует после вчерашних возлияний. Обоих предупредили, что сегодня состоится совет, но они по разным причинам решили его прогулять.

“Бардак, – подумал я. – Это не свобода, а анархия в самом дурном смысле этого слова”.

Быстро переговорив друг с другом, советники сошлись во мнении провести совет в неполном составе. Для начала попросили меня рассказать о себе все, что я посчитаю нужным. Я кратко поведал им о своем путешествии. В детали не вдавался – не рассказал ни про глючный квест, ни про побег из Вечной Сиберии, ни про Витьку. Сюда я прибыл просто потому, что захотел. Такой довод для Отщепенцев был вполне себе достаточным и резонным.

Меня спросили, желаю ли я быть в совете.

– Нет, – ответил я твердо. Этого мне еще не хватало!

Чего же я хочу сейчас, когда прибыл в становище?

– Хочу научиться вашей волшбе, – сказал я. – Ведам Форм.

Советники переглянулись. Люция, обнимая одной рукой колено, другой ковыряла травинкой в зубах и насмешливо-испытующе смотрела на меня. Точнее, лапала взглядом. Я явно был ей интересен. А вот она мне – нет. Здоровенная, широкоплечая пиратка в красной косынке, похожая на цыганку. Мои наложницы куда приятнее на вид.

– Для того, чтобы познать Веды Форм, – манерно протянула она хрипловатым низким голосом, – надобно как минимум год прожить в становище.

– Или поучаствовать в схватках, – добавил Алихан, квадратнолицый тип с густой монобровью на оба глаза. – И получить при этом хорошие отзывы от соратников. Тогда год ждать не надо.

– Вы же сейчас ни с кем не воюете? – удивился я. – Викентий сказал, что сейчас мирное время!

– Серьезной войны ни с кем у нас нынче нет. Но регулярные столкновения бывают с Прикордоньем.

– Прикордоньем?

– Это одна из Секций Россов.

Он так и сказал: “секций”, будто речь шла о секции бокса. Я не совсем понял, но не стал пока что углубляться.

Алихан усмехнулся, махнул широкой ладонью.

– Это договорная война. Для развлечения, чтобы форму не терять. Считай, сейчас мирное время и есть. Но для тебя и Прикордонья достаточно, чтобы показать себя.

Ожил Джером, самый пожилой из всех. У него были седые вислые усы, залысины и целых две седые косы чуть ли не до поясницы.

– Он может пройти Испытание. Тогда обойдемся без Прикордонья и года жизни в становище. Пусть сам добудет себе Форму.

Отщепенцы зашевелились, заговорили. Идея подвергнуть меня Испытанию пришлась им по душе. Наверное, это было долгожданное развлечение, не хуже полноценной войны.

– Какое еще Испытание? – мрачно спросил я.

– Ты должен, – сказал Джером, – добыть глаза Урода.

***

Близился вечер второго дня моего пребывания в становище Отщепенцев.

Люция, Джером, Алихан, Нэнси, трое маглов и я верхом на конях прибыли к заросшему рогозом и колючим кустарником озеру километрах в десяти ниже по течению Танаиса. Вокруг высились холмы, покрытые лесочком, состоящим из деревьев с плоскими вершинами. Среди деревьев белел раздутый мешок поганого гриба размером с трактор, не меньше. Его пульсирующую “плоть” покрывал розовый сосудистый рисунок.

– Уроды днем прячутся в грибе, – сказал Джером, подъехав ко мне вплотную. – Они там днюют. А с приходом ночи выбираются наружу.

Нечто подобное я и подозревал. Грибы, Уроды и прочая Погань образовывала специфический биогеоценоз под названием Поганое поле. В нем все было взаимосвязано.

– Мы дали тебе задание забрать у Урода глаза, потому что оно самое простое, – продолжал Джером. – Отщепенец, претендующий на звание советника, должен добыть тело Лего или зачаровать Пустого, но это не твой случай.

– У Лего есть тело? Мне говорили, что у них нет тел, поэтому они делают его из железок.

Джером хмыкнул и не ответил.

Люция, которая поставила коня с другой стороны, сказала:

– Для того, чтобы пересилить Лего или Пустого, нужны Веды Форм. Претендент уже должен быть полноправным Отщепенцем. Твоя волшба на них не подействует.

Меня пробрала мгновенная дрожь, и легкий прохладный ветерок от озера тут был ни при чем. И как только я сподобился победить Гришана, полноценного Отщепенца? Не иначе крупно повезло. А везение, как известно, долго не длится.

Монобровный Алихан поддакнул:

– С Пустым и самый умелый ведун не всегда справится. Тут нужна сила духа... И знания Форм. Но поскольку Олесь не претендует на место советника, сойдут и Уроды.

Я не обратил внимания на его пренебрежительный тон. Не до того было. Я пытался не показать, насколько напуган. Не подобает Отщепенцу показывать свой страх. Посему я выпятил грудь и принял максимально залихватский и пренебрежительный ко всему опасному вид, будто каждый день отбираю глаза у Уродов.

Никто не потрудился объяснить, каким именно образом я должен провернуть эту жуткую процедуру, так что я подготовился со всей тщательностью. Надел все перстни Морока, за пояс заткнул М-стикеры, рапиру и кривой клинок Гришана, повесил автомат и ведьмовские мешочки.

– Сними это, – сказал Джером, тыкнув узловатым пальцем на мешочки. – Ты этим Урода отпугнешь. А должен, наоборот, притянуть.

Поколебавшись, я снял мешочки и сунул их в переметную суму.

Джером, закряхтев, вытащил откуда-то из кармана стеклянную банку объемом в четверть литра с притертой пластиковой крышкой.

– Возьми, – сказал он.

– А зачем... – начал было я, но оборвал сам себя. – Понял.

Я не представлял, что и как делать. Сперва надеялся, что во фразе “добыть глаза Урода” нет какого-либо метафорического значения, но вскоре надежда испарилась. Добыть следовало именно глаза Урода в самом буквальном смысле. Отщепенцы не из тех, кто жонглирует тончайшими коннотациями и выражается идиоматично. Они говорят прямо и четко.

Маглы (кстати, ведуны называли их просто “симплы”) развели костерок и поставили навес. Судя по размеру костра, его разожгли вовсе не для отпугивания Погани, а чтобы разогреть прихваченную с собой еду. Ждать, пока я пройду испытание, приготовились долго. Погани Отщепенцы не боялись, имея какие-то магические способы их отгонять.

Когда стемнело, ведуны выжидательно уставились на меня. Я пожал плечами, развернулся и зашагал к привязанному к кусту коню, который раньше принадлежал незабвенному Гришану. Инструкций насчет того, как все-таки уговорить Урода одолжить глаза, я не дождался. Но мне и не запрещали брать любое оружие. Пожалуй, я просто пристрелю Урода и вырежу ему зенки. Звучит омерзительно, но придется потерпеть. Мне позарез нужны Веды Форм...

– Олесь! – позвала меня Люция, эта здоровенная мужеподобная Отщепенка-ведунья, ростом чуть ли не с меня и широченными татуированными плечами. Кажется, я ей нравился.

Я остановился.

Она подошла вплотную и положила твердую ладонь мне на плечо.

– Постарайся сразу его убить, – посоветовала она, – и вырежи глаза. Не мешкай. Подкарауль возле гриба. Иначе он убежит, и тебе придется ждать его возвращения до утра. Или бегать за ним всю ночь. Когда взойдет солнце, Урод станет ядовитым, и ты можешь пострадать...

Она улыбнулась. Наверное, она считала, что улыбается обворожительно, но, как по мне, от ее улыбки можно было бы обделаться. Если бы такая дама со свирепым татуированным лицом улыбнулась среднестатистическому жителю эпохи буржуев, он бы точно наложил в штаны. Люция понравилась бы разве что какому-нибудь людоеду с Соломоновых островов. Или любителю экстремального косплея.

– Так это не сказки? – вырвалось у меня. – То, что они становятся ядовитыми?

Люция помяла мое плечо. Ее мозолистые пальцы погладили мою шею.

– Любишь сказки? – проворковала свирепая викингша. – Я могу тебе рассказать...

Я аккуратно вывернулся из ее захвата и, улыбнувшись, сказал:

– Не сейчас. Я тут как бы занят...

Люция расхохоталась и пошла к костру, вокруг которого сновали “симплые люди” (то есть обычные; от английского “simple”) или просто "симплы", разнося закуску и напитки.

Джером крикнул вслед:

– Коня не бери! Он напугается и подведет. Ты ведь не умеешь управлять животными!

Естественно, не умею, зло подумал я. Для управления животиной нужны Веды Форм, ради получения которых я и пошел на это идиотское испытание. Нельзя было прояснить все эти нюансы заранее? У нас ведь было время. Зачем уведомлять обо всем этом в последний момент? Бардак у этих Отщепенцев, везде бардак!

“Не то что в Вечной Сиберии, – заговорил циничный голосок в голове. – Там у них жесткий порядок везде и всюду. Полная противоположность анархии этих Отщепенцев. Неудивительно, отчего сиберийцы не жалуют Отщепенцев – да и никто не жалует, если честно... Правда, если ты ведун, то жизнь в становище – настоящая сказка!”

Я сменил курс и вместо коня по щиколотку в густой траве потопал напрямик к поганому грибу в трехстах метрах от лагеря. В сумраке он казался бледным пятном в темной массе леса.

Постоянно “принюхиваясь” к потокам волшбы и прочих тонких энергий, природа которых была мне непонятна, я подошел к грибу и остановился в трех шагах. Звездное небо заслонили плоские кроны, но здесь они были не такими плотными и непроницаемыми, как в лесу Морока. Все же это небольшая чащоба на берегу озера. Мерещилось, что меня обступили невидимые и злобные тени, но чутье чипированного мага уверяло, что вокруг просто деревья. Гриб же окутывали тонкие поля (я их назвал про себя “В-токами” – от слов “волшебные потоки”), ничего мне не говорящие, кроме того, что гриб живой.

По закону подлости луны на небе не было. Новолуние. Ярко светили звезды, но от них не было никакого проку. Как и от тусклой точки костра позади. Ночного зрения нейрочип не давал – а жаль! Фонарей я с собой не взял – отпугну Урода, а мне в данном случае нужно его как раз таки подманить.

Становилось все темнее, и я начал переживать, что ничего не увижу, даже если Урод пройдется перед самым носом. Оставалось ориентировать только на В-токи. Они окружали не один гриб, но и деревья, и траву, если “присмотреться”. Неживая материя вроде земли и камней В-токи не излучала, но слабо-преслабо “фонила”. Это становилось заметно, если как следует сосредоточиться. Спустя минут десять я обнаружил, что, в принципе, могу ориентироваться даже в полном мраке, если стою неподвижно и настраиваюсь на В-токи. Стоит пошевелиться и отвлечься, “В-токовая” картина тут же испаряется без следа, и я вижу одну чернильную тьму.

Я оглянулся и не увидел костра. Его затушили или спрятали каким-то иным образом. Волшбы я не ощущал, морочить голову мне не могли. Не доносились и голоса. Мои спутники будто сквозь землю провалились.

“Видать, не хотят отпугнуть Урода”, – подумал я и вдруг почувствовал пульсацию гриба. Это был не звук, а что-то более неуловимое. Гриб при всей своей неподвижности бился, как гигантское сердце.

Я сдвинул предохранитель автомата на стрельбу очередями и стал осторожно обходить гриб. Что же это такое? Симбиоз? Но как целая экосистема единомоментно зародилась вместе с Поганым полем? Для обычной эволюции нужны миллионы и миллиарды лет.

И как в поганую экосистему вписываются Лего? Где днюют эти непонятные роботы?

Если расстрелять, сжечь, раскурочить нафиг все грибы, подохнут ли Уроды внутри и куда пойдут с рассветом те, кто выживет? Растут ли эти грибы как, собственно, грибы после дождя?

Мое сердце стучало едва ли не громче гриба. Напряжение достигло апогея. Еще мгновение, и я начну стрелять по грибу, не дождавшись выхода Урода.

Конечно, это тоже вариант: расстрелять в хлам гриб и Урода заодно, потом долго рыться в жидких внутренностях и того, и другого в поисках глаз. И надеяться, что шальные пули не превратили глазные яблоки в жидкое дерьмо.

Что-то подсказывало, что поступи я так, Отщепенцы посчитают Испытание проваленным.

Эти соображение сдерживали меня нажать на спусковой крючок. Но никак не успокаивали. Меня начинало натуральным образом трясти.

И тут неслышная, но ощутимая пульсация разом стихла.

Гриб (я видел его в виде В-токов) с чавканьем раскрылся, как огромный мясистый и невероятно уродливый бутон. И сразу же, без паузы, из его влажных глубин выскочили сразу три Урода. Этакая монструозная тройня из великаньей матки...

Я не ждал тройни. А потому растерялся и промедлил долю секунды. Этого времени хватило одному из Уродов – он прыгнул на меня, обрызгав маслянистой жидкостью без запаха, которая напомнила мне тот момент, когда я сам выбрался (давным-давно) из квест-камеры.

Я нажал на спуск, когда под тяжестью Урода падал на спину. Очередь болезненно резанула по барабанным перепонкам, вспышки выстрелов осветили искаженную, с оскаленной пастью, бледную рожу, отдаленно похожую на человеческую. Пули все благополучно ушли в небо.

“Включить боевой режим!” – с запозданием скомандовал я. Боевой режим – штука энергозатратная; включишь раньше времени, посадишь “батарейки”.

БОЕВОЙ РЕЖИМ ПОДКЛЮЧЕН

Что бы я делал в этом мире без боевого режима?

Урод сидел на мне и рвался к глотке треугольными зубами, а я отталкивал, упираясь в его шею автоматом, который сжимал, как палку, двумя руками. Перехватить оружие и применить по назначению не удавалось: расслабишь руки – и Урод вырвет кадык.

Я все же перехватил холодную шею Урода левой рукой, а правой выдернул из-за пояса кинжал и несколько раз в режиме швейной машинки всадил в бок чудищу.

Урод, казалось, от ударов стал еще сильнее. Его скользкое холодное тело напряглось, налилось стальной силой... И обмякло. Захрипев, Урод мазнул когтями по моей левой щеке и завалился набок.

Сбросив Урода, я вскочил на автомате с такой скоростью, что заныли все мускулы и суставы. По лицу и шее текло теплое и липкое. Щека онемела от боли.

Сзади зашуршало. Я развернулся на каблуке и нажал на спуск. Автомат затрясся, выплевывая пули. В темноте не разберешь, но судя по В-токам и звукам, я попал в одного из Уродов. Он затих в траве, но где-то оставался третий, которого я не чувствовал.

Проклятие! Знали ли Отщепенцы, что в одном грибе днюют сразу три Урода?! Будь там один, я бы уже победоносно возвращался в лагерь.

Свободной рукой я наощупь выхватил из-за пояса М-стикер и налепил прямо на гриб. Он был упругим и теплым – в отличие от своих детишек. Затем я в ускоренном режиме опустился на одно колено перед зарезанным первым Уродом и взялся за кривой кинжал...

Ориентироваться в темнотище было сложно, поэтому я постарался захватить клинком побольше мяса вокруг глаз, чтобы не проткнуть яблоки. Клинок то и дело скрежетал о края орбит, и меня передергивало. Иногда подступала тошнота, но я сказал себе, что не оторвусь от процедуры, даже если меня будет выворачивать наизнанку.

Урод не вонял и вовсе почти ничем не пах, разве очень слабо – чем-то пряным, с кислинкой. Запах мог показаться приятным, если не знать, от кого он исходит. Люди куда зловоннее...

Я подхватил пальцами мокрый и склизский комок и положил в банку, затем второй. Тщательно закрыл крышку.

“И как такая мерзость могла породить ребенка от человеческой женщины?” – подумалось мне.

Третий Урод напал, когда я выпрямился. Я срезал его очередью и, выдохнув, вышел из боевого режима.

Некоторое время стоял, прислушиваясь к тишине и всматриваясь в В-токи. Три Урода превратились в три трупа, а глаза лежат в банке. Можно и передохнуть.

Сзади зашелестели стебли травы – если бы не обостренные в край чувства, я бы в жизни ничего не услышал.

Я обернулся и “увидел”, как безглазый медленно, отрывистыми движениями поднимается на ноги. Из бока с ножевыми отверстиями стекала жижа, шаги его были неуверенными и неловкими, как у вдрызг пьяного человека, но он шел прямо на меня!

Тот, которого я застрелил сразу после первого, тоже поднимался. Из раззявленной пасти (это было мое воображение или обострившееся восприятие В-токов?) вырывалось тихое хрипение. Третий пока еще лежал в траве бесформенной грудой, но начинал шевелиться.

– Олесь? – раздался позади хрипловатый женский голос. Это была Люция.

Я словно проснулся. Сорвавшись с места, я огромными скачками понесся назад в лагерь, рискуя сломать себе ноги или шею.

Когда я был совсем рядом от лагеря, с гулом вспыхнул костер, которого до этого совсем не было видно. В него будто солярки подлили. Языки пламени вознеслись выше человеческого роста в звездную высь, озарив круг в несколько метров в диаметре.

Я зажмурился, потом оглянулся. Уроды (или зомби?) пропали из виду.

Отщепенцы как ни в чем не бывало сидели на поваленном стволе дерева возле костра и что-то жевали, запивая из деревянных кружек.

Только Люция стояла и оглядывала меня с жалостью.

– Бедный Олесь... Как тебя порезали-то...

Я опустил взор. Рубашка насквозь пропиталась моей и чужой кровью. В свете костра она выглядела как черные пятна с маслянистым блеском. Щека у меня была изрядно исполосована когтями, но я пока не мог оценить степень урона. На нетвердых ногах я подошел к Джерому и протянул заляпанную банку. Смотреть внутрь не хотелось.

Седой Отщепенец взял банку без малейшей брезгливости, поглядел на нее и покачал головой.

– Чего ты ждал, когда забрал глаза? Не знал, что Урода просто так не убить в ночи?

Ноги у меня все-таки подогнулись, и я опустился прямо на траву. Усевшись по-турецки, я положил на колени автомат и нервно хихикнул:

– Они что, бля, зомби?

Отщепенцы переглянулись. Не поняли, что я имею в виду на тру-русском. Джером объяснил:

– Их убивает только яркий свет. Это Погань, нежить, что обитает на земле по своим законам. Законам потустороннего мира, а не нашего. Твой безглазый вновь отрастит глаза и... может быть, придет за ними!

Он заржал, как лошадь, остальные подхватили смех, в том числе и я. От пережитого меня колбасило так, что надо было срочно выплеснуть эмоции. Я не представлял, шутит он или говорит серьезно. Раньше и не представлял, что Уроды – это что-то вроде нежити, которая регенерирует после сильных ран.

– Уроды, между прочим, самые слабые из всей Погани, – заявил Алихан, отбросив в сторону обглоданную косточку, поковыряв пальцем в зубах, а потом – этим же пальцем – в носу.

Его перебила Люция, которая стояла за моей спиной и, вероятно, сдерживалась, чтобы не сделать мне массаж плечей:

– Однако Испытание он прошел.

***

С посвящением меня в таинства Вед Форм проволочек не последовало. Скорее, наоборот. Медленные и несобранные Отщепенцы ускорились так, что я не успевал за событиями и при помощи апгрейда.

В становище мы примчались с такой скоростью, будто за нами гнались все Уроды Поганого поля. После слов Джерома, что Урод явится за своими глазами, я и впрямь постоянно озирался, хотя и понимал, что это глупая шуточка. Я еще не отошел от битвы, в жилах бурлил адреналин, и ни о каком спокойствии речи не шло.

В становище всюду горели факелы, и слуги зажигали еще. Видимо, кто-то из советников приказал это сделать хитрым магическим способом, на расстоянии. Иначе откуда им знать, что мы возвращаемся?

Когда меня провели в шатер Совета, я сообразил, что посвящать меня намерены прямо сию минуту, не дав возможности умыться.

Судя по взглядам слуг, я выглядел так себе. Весь в крови, своей и чужой, с распоротой щекой, которую жгло болью после того, как исчезло онемение, с болтающимся на груди автоматом и диким выражением лица. Если у Уродов ядовитые когти, или достаточно грязные, чтобы заразить меня какой-нибудь гадостью, мне хана в этом краю, где не слыхали об антибиотиках. Но советники, включая Люцию, не беспокоились, а я был слишком возбужден, чтобы серьезно задуматься о такой вещи.

В шатре горели свечи – много свечей. Было светло, как если бы пространство освещала мощная лампа.

Меня, плохо соображающего, посадили на подушку у столика, Джером сел напротив. Слуги принесли бутыль с прозрачной жидкостью, запах которой не оставлял сомнений: алкоголь и очень крепкий, почти спирт. Поставили возле бутыля и банки с глазами Урода деревянную шкатулку с изящным узором в виде ромбовидных глаз. Похожий Знак я уже видел на ладони Викентия. Джером открыл шкатулку и вынул деревянный стилус с несколькими иглами. Вероятно, такими приборами набивали татухи в далекой древности.

– Когда будешь колдовать, что выставляешь вперед? – спросил Джером.

До меня не сразу дошло, что он имеет в виду. Потом понял и выставил вперед кулак с перстнями.

– Сюда? – указал стилусом (или как эта штука называется?) на костяшки пальцев Джером.

Тату на пальцах в эпоху буржуев, если верить моей ложной памяти после квеста, ассоциировалось с паханами на зоне и прочей им подобной братией. Но в начале двадцать первого века стало модным набивать художественное тату и на пальцах, и это не означало, что человек побывал в местах не столь отдаленных. Я где-то читал (или мне приглючилось, что читал?), что тату на пальцах быстро стираются, и закатал рукав на левой руке, подставив Джерому внешнюю сторону предплечья.

Старый Отщепенец кивнул и без лишних разговоров взялся за дело. Алихан, молчаливая Нэнси и Люция не уходили, развалившись на подушках, слуги-маглы вышли из шатра, но были где-то рядом – я их чувствовал.

Джером открыл банку с глазами Урода. Я только сейчас при ярком свете их рассмотрел как следует. Два желто-красных слизистых комка с вытянутым ромбовидным зрачком серого цвета с одной стороны и пучком нервов, сосудов и мышц на другом. К ним прилипли куски плоти и, кажется, даже бледной шкуры с пушком. Глаза лежали в черно-красной густой крови и вызывали тошноту. Джером достал один глаз пальцами и шлепнул прямо на стол. Я отодвинулся назад. Джером усмехнулся в усы, взял другой рукой бутыль и окропил мою руку, затем – стилус. Завоняло сивухой. Отщепенец достал из кармана блестящую коробочку, чем-то щелкнул, и сивуха на моей руке, столе и стилусе вспыхнула синеватым пламенем.

Прежде чем я испугался, Джером щелкнул пальцами, и огонь погас. Не знаю, был ли это фокус и огонь погас сам по себе, или Джером владел какой-то огненной волшбой. Судя по тому, как исчез костер у озера, а после вспыхнул снова, не обошлось без волшбы. Я осмотрел предплечье, чуточку обожженное пламенем – волосы сгорели напрочь, а кожа покраснела. Джером взял меня за левую кисть, положил мою руку поперек маленького стола, обмакнул стилус в черную кровь Урода и принялся набивать мне волшебную татуху.

Возможно, я все же слегка рехнулся на почве всей этой магии, иначе сразу бы отдернул руку и выскочил из шатра, чтобы свалить из становища навсегда. Набивать тату чужой кровью – это надо же до такого додуматься! И не просто чужой, а уродской! У меня воображения не хватало, чтобы представить всех микробов, которые переедут жить ко мне.

Я знал, что в норме любая кровь стерильна – но это у нормальных существ, а не потусторонних поганых тварей, невесть как очутившихся на нашей земле.

Однако я изменился. Или, может быть, вернулся в норму – снова стал человеком эпохи не буржуев, а Поганого поля, с его верой в сверхъестественное. Поэтому не отдернул руку и вообще не шевельнулся все то время, пока Джером работал. Адреналин еще полностью не выветрился из организма, поэтому боль была терпима. Да и работал Джером умело и быстро, поглядывая на ромбовидный зрачок и сверяясь с рисунком на моей коже. Я обратил внимание, что зрачок, в целом, ромбовидный, имеет мелкие извивы по контуру, и Джером копировал каждый такой изгиб. Видимо, для магии это было важно.

– Глаза Уродов уникальны, – сказал Джером, не отрываясь от работы. Он будто подслушал мои мысли, но вот как раз таки в это я не мог поверить – волосяной допарт работал как надо, защищая мой разум от вторжения. – Как, собственно, и любые другие глаза... Но человеческие очи имеют круглую роговицу, разница в цвете и текстуре... А у Уродов имеет значение Форма. Форма того Урода, чей кровью будет сделано тату, даст тебе силу, Олесь. И ты познаешь эту Форму, станешь ведать ее. Посему наша волшба и зовется Ведами Форм.

Прояснилось наконец, почему мы так спешили вернуться в становище, чтобы приступить к ритуалу. Кровь быстро испортится, а узор на глазах Урода расплывется.

Я был впечатлен этой краткой лекцией. Оставалось надеяться, что я не сдохну от заражения крови, не превращусь в Урода и тату не сотрется со временем, растеряв попутно всю магию.

Но в этом шатре, освещенном красноватым светом многочисленных свечей, среди ночи, в окружении волосатых и диковатых Отщепенцев почему-то совсем не думалось о таких мелочах. Сейчас творилось нечто чудесное; то, что должно изменить меня навсегда.

Джером еще не завершил рисунок, когда мой внутренний интерфейс объявил:

ПОДКЛЮЧЕН ДОПАРТ

ПРОСМОТРЕТЬ СПИСОК ДОПАРТОВ

ДА / НЕТ

– Да, – произнес я вслух, не обращая внимания на присутствующих.

В сущности, я знал все свои допарты: волосы, перстни и теперь вот эта магическая татушка.

Интерфейс высветил на виртуальном “экране” перед глазами три Знака. Первый – хорошо известный мне Знак Морока в виде ромба с вылезающими за края фигуры двумя противоположными сторонами и полукружиями на внешних углах. Второй – более узкий ромб со “зрачком” посередине. Это был Глаз Урода. Третий я не узнал, но догадался о его сути: Знак напоминал большую букву “Ж”, но горизонтальная перекладина была двойная. Словно сноп сена.

Или пучок волос.

“Показать опции каждого допарта!” – велел я мысленно.

Нейрочип приказа не понял, как я не пытался перефразировать команду. Придется, похоже, исследовать опции допартов методом тыка. Мой СКН показывает допарты в виде Знаков. На “экране” они выстроились сверху и слева, как слова в обычном тексте, и свободного места оставалось с избытком. Мой интерфейс в кои-то веки напомнил мне экран смартфона с иконками приложений. Если верить тому, что я пережил как личный опыт в квест-камере, то обычно экраны телефонов пестрели десятками иконок. Мой же СКН был гол и лыс с тремя несчастными Знаками. Это как если бы на моем смартфоне были установлены Ватсап, Телеграм и мобильный ВК – и все. Курам на смех! Такими “лысыми” экранами могли похвастать весьма пожилые граждане, да и то не все.

Моя цель – заполнить экран. Скачивать придется не с Плей Маркета, а непосредственно с просторов Поганого поля и всего нынешнего мира. И не для красоты интерфейса, а для поисков Витьки. А когда я его найду, мы будем жить не как маглы, а как самые мощные ведуны.

– Узор с глаза Урода, – продолжал объяснять Джером, нанося последние штрихи на мою первую в жизни татуху, – это узор, который есть на коже или внутренностях любого человека. И не только человека. Порой он такой маленький, что и не разглядишь. Не сама форма глаза, а вот эти крохотные изгибы, видишь? Но их достаточно, чтобы наслать волшбу.

Я кивнул, но смотреть не стал. Кожа, которую беспощадно колол стилусом Джером, распухла, покраснела и сочилась кровью. Не хотелось смотреть на такую красоту. И я жутко устал, раны на щеке пульсировали от боли, а кожу стянуло коростой. Я уже не беспокоился о заражении – кровь Урода попала в мой организм не только через рану, но и тату. Беспокоиться нет смысла.

Джером со стуком положил стилус на столик и внезапно плеснул сивухой из бутыли прямо на мою руку. Я подскочил и зашипел от боли. Сонливость как рукой сняло.

– А ну, попробуй! – ухмыльнулся старый Отщепенец.

– Что попробовать?

– Испробуй Веды Форм. Во дворе несколько непривязанных лошадей. Заставь их прийти сюда.

Я с трудом поднялся с подушки – отсидел с непривычки ноги. В глазах на несколько секунд потемнело, в ушах зашумело, но вскоре слабость прошла, и я под пристальными взорами повернулся к выходу, закрытому пологом.

Я поднял левую руку, согнув ее в локте и поднеся ладонь к лицу, как боксер в защите. Предплечье с Глазом Урода направлялось в сторону прохода.

Я сразу почувствовал присутствие животных – их было три. Еще я почуял людей, который ждали снаружи приказов советников. В-токи стали интенсивнее, ярче, зримее. Я видел все это не так, как видят глазами – я словно воспринимал картину каждой клеткой.

– А ну сюда, коняшка! – сказал я на тру-русском (или, как я назвал его про себя, “тру-ру”).

Кажется, импульс был слишком силен. Я не рассчитал сил и перестарался. Померещилось, что новая магическая тату сверкнула каким-то невыносимым ультрафиолетовым светом – хотя я понятия не имел, как воспринимается зрением ультрафиолет, ощущение было именно такое. В шатер, свалив с ног двоих маглов, ворвались все три скакуна, вращая глазами и грызя удила.

– Тихо-тихо, – засмеялась Люция, вскочившая на ноги. Она остановила коней взглядом, и вовремя – еще немного, и животные снесли бы шатер, задев один из несущих столбов. Кони встали в ряд, их бока судорожно поднимались и опускались. Вот так надо управлять животными, а не как я! Ну, ничего, научусь.

– Молодец, – одобрил Джером, который не сдвинулся с места, будто ничего не произошло. – Олесь, отныне ты не просто Отщепенец, но и ведун Вед Форм.

Той ночью, когда я обрел Веды Форм и научился управлять лошадьми, а свирепая Отщепенка Люция остановила коня на скаку одним взглядом, Кира не попалась мне на глаза ни разу. Видимо, она и не подозревала, что я прошел испытание. Спала себе спокойно на окраине становища в собственном маленьком шатре, пока я дрался с Уродами и обменивался с ними кровушкой.

Зато не спали мои новые наложницы – Катерина и Азалия. То ли им полагалось дожидаться своего “пано”, как бы поздно он не возвращался в шатер, то ли знали, что со мной происходит. Или же – и эта мысль была наиболее для меня лестной – воспылали ко мне... нет, не любовью, но хотя бы признательностью за хорошее обхождение на контрасте с рыхлым и вредным покойным Гришаном.

Наложницы помогли мне снять окровавленную и порванную одежду, омыли раны и смазали пахучими (если не сказать “вонючими”) мазями. В серали я впервые увидел в зеркале свою рожу после того, как Урод угостил меня когтистой лапой. Зрелище было не для слабонервных. Правда, в становище Отщепенцев из слабонервных не было никого, кроме меня. Левая щека у меня опухла и посинела, на ней чернели три параллельные рваные раны, заполненные спекшейся кровью. Сантиметром правее, и я бы стал вылитым одноглазым пиратом. Хотя и с двумя глазами мое лицо мало чем отличалось от отщепенских физиономий – разве что я не мог похвастать татуировками прямо на фейсе. Длинные волосы, собранные в хвост, неаккуратно подстриженная борода и усы, дочерна обгоревшая на солнце кожа, на фоне которой серо-голубые глаза выглядели неуместно, и с недавних пор – чудовищные шрамы.

Поганое поле постепенно превращало меня не пойми во что.

Спал я неважно. Вначале долго не мог уснуть из-за боли и впечатлений, затем мне поплохело, и вроде бы поднялась температура. Начал бить озноб, и ласковые наложницы укрыли меня меховым одеялом, под которым было то жарко, то холодно. Наутро, впрочем, полегчало, и я убедился, что помирать от заражения крови не собираюсь.

Утром, когда я поднялся с постели, невыспавшийся, мрачный и опухший, Кира встретила меня у входа в шатер и остановилась как вкопанная.

– Олесь?

Я усмехнулся, отчего левая щека снова заболела. Улыбка получилась кривоватая. Наложницы не стали бинтовать, сказав, что такие раны должны “дышать”, чтобы заживление прошло быстро и гладко. В итоге я измазал мазями простыни и наволочки, но девчонки умастили раны лекарством еще раз.

– Неужели меня нельзя узнать?

– Что произошло?

Я коротко пересказал события, случившиеся во время испытания, и в заключение похвастался новеньким тату на предплечье. Кира была впечатлена.

– Ты ведь мог запросто умереть!

– Но не умер же.

Кира сморщила нос, отчего очки в пластиковой оправе подскочили вверх. Глаза за стеклами сверкнули.

– Они тебя не предупредили, что в одном грибе прячутся три Урода! Вот... уроды!

– Действительно, – не стал я спорить. Настроение, несмотря ни на что, было великолепным. – Уроды патлатые и есть. Хотя мы и сами должны знать про эти особенности Погани. Пора бы уже. Столько времени путешествуем по Поганому полю! Или же Отщепенцы сами не представляли, что в грибе засело три Урода.

Кира поджала губы и покачала головой, продолжая пристально разглядывать мои боевые ранения. Я подумал, что она, судя по всему, восхищена моей отвагой. И ошибся.

– Ты так сильно хочешь вернуть Витьку? – тихо сказала она после продолжительной паузы. – Раз рискуешь здоровьем и жизнью ради волшбы?

– Я... поклялся, – сказал я растерянно. Не ожидал, что речь зайдет о пацане.

Кира поглядела мне прямо в глаза, задрав голову вверх.

– А если его невозможно вернуть? Вот прямо совсем?

– Это я выясню, совсем или не совсем. А пока не выяснил, буду прилагать все усилия... Если честно, я верю, что вернуть его можно. Могила опустела через несколько минут, не забыла? И никто никуда его тело не тащил. Оно просто испарилось в этом Ведьмином круге, в котором, как говорят, то появляются, то исчезают разные вещи.

– Какие?

– Скелеты людей, – неохотно сказал я. – Фишка в том, что они появляются и исчезают, понимаешь? А не в том, что это именно скелеты. Я верю, что в Поганом поле возможно все. В том числе и... воскрешение.

– Что теперь? – спросила Кира. – Веды Форм ты добыл. Что дальше?

– Как “что дальше”? – удивился я. – Действуем по плану. Едем в Республику Росс, если ты не передумала.

– Я-то не передумала, – усмехнулась Кира. – А вот ты...

– И я не передумал, – откашлявшись, внушительно заверил я. – Не ведунское это дело – планы каждый день менять. А если ты намекаешь, что меня тянет пожить здесь подольше, в окружении наложниц, то хорошего помаленьку.

Кира дернула подбородком.

– Я не про наложниц! В Республике Росс высокие технологии. Но мы не слышали, чтобы там жили маги.

– Это мы узнаем. Рано или поздно я найду ту волшбу, которая вернет Витьку. Или же получу нужные знания – они могут вовсе не касаться волшбы... Пора понять, что такое это Поганое поле с Ведьмиными кругами, и как вся эта хрень работает. В Республике Росс мы что-нибудь да разузнаем.

Я прикрыл глаза, но не от бьющих в лицо утренних лучей солнца, а чтобы просмотреть интерфейс. Иконки Знаков никуда не пропали.

– Волшба – это система, – сказал я. – Не разрозненные знания, не небесная и земная магия, как мне втирала эта бабка Марина, а целая наука. Каждой магической технике соответствует определенный Знак. Я буду собирать эти Знаки. Как в игре.

Уловив насмешку в выражении лица Киры, я поспешно добавил:

– Я, конечно, понимаю, что это не игра. Это жизнь, но игровые моменты в ней никто не отменял. Что наша жизнь? – фальшиво пропел я строчку (нейрочип неожиданно подсказал: это – ария Германа, Чайковский). – Игра!

Я вытянул из нагрудного кармана темные очки и нацепил на нос. Спросил шутливо:

– Ну что, Кира, пойдешь со мной собирать Знаки, знания и книги?

На самом деле я хотел знать, пойдет ли она со мной после того, как мы навестим Республику Росс. Не застрянет ли она в этой стране, наткнувшись на первую попавшуюся библиотеку? Прямо спросить было как-то неудобно. Она-то по сути не обязана следовать всюду за мной, как собачка или наложница... Кира – спутник не такой идеальный, как Витька, но тоже ничего. Я к ней привык и не горел желанием потерять ее – пусть и по менее трагичным причинам.

В глубине души я испытывал вину перед ней. Кайфую тут, общаюсь с привилегированным классом, холят и лелеют меня, а она предоставлена сама себе, и всем на нее начихать. Де-юре она – моя наложница, что само по себе для нормального человека звучит как оскорбление, а де-факто – вообще пустое место.

Никто ее, понятное дело, не держит, но...

Короче, основная проблема между мной и Кирой – неясность наших взаимоотношений. Кто мы друг для друга? Витька и я – друзья-товарищи. А Кира? Будь она парнем или старой бабкой, было бы проще. Легко было говорить феминисткам в эпоху буржуев, что мужчина должен смотреть на женщину в первую очередь как на человека, а потом уже различать некоторые половые различия.

А что если эти различия постоянно лезут на глаза?

Да и не виноваты мы, мужики, что родились похотливыми самцами. Нас, между прочим, женщины рожали. И природа такими сделала – вините и ругайте самих себя и природу.

Я никогда (насколько помню по жизни в эпохе буржуев), в сущности, не страдал излишней похотливостью. И, судя по рассказам сиберийцев, в реальной жизни тоже чрезмерную “самцовость” не демонстрировал. Был, скорее, замкнутым социофобом, нежели сексуально озабоченным донжуаном со слюнявым ртом и шаловливыми ручками.

Но когда долго путешествуешь по совершенно необитаемым местам с молодой девушкой наедине, а ближайшая полиция нравов осталась в далеком прошлом, ситуация становится неоднозначной.

Будь на месте Киры Аня-комбайнерша, мы бы давно определились со статусом по отношению друг к другу.

А вот Кира – совсем другой фрукт.

Она не кокетничает, не заигрывает, не допускает ни малейших двусмысленных намеков. Зато отлично владеет ятаганом, которым отрубит все, что потянется к ней без ее ведома и согласия...

Естественно, было бы странно, начни она заигрывать со мной в присутствии Витьки. Или сразу после его гибели. Так что у нас не было времени и возможности определиться. Отсюда возникало много неясностей.

Поэтому я и задал этот вроде бы прямой вопрос, который, тем не менее, заключал в себе больше, чем представлялось на первый взгляд.

Я думал, что она ответит коротко – “да” или “нет”, – и на этом разговор закончится. Но Кира отошла на шаг и с непривычной торжественностью заявила:

– Олесь Панов, я вижу, что ты человек слова и чести. Ты – настоящий верный друг. Тебя не останавливает даже сама смерть. Ты поклялся вернуть Витьку и вернешь его. Я считаю, что это благородная цель. Я не знала Витьку так хорошо, как ты, но успела к нему привязаться. Если есть хоть малейшая возможность вернуть его, мы должны ею воспользоваться. Я тоже клянусь – тебе, Олесь, что буду помогать в этом деле.

Я бы пошутил в ответ на эту речь, но вид у Киры был самый что ни на есть серьезный. Она не прикалывалась. И не понимала, каким наивным пафосом разит от каждого слова. Она была абсолютно искренна. Поэтому я протянул руку, и она пожала ее.

***

Ведуны-Отщепенцы явно обладали еще какими-то магическими фокусами, кроме управления животными и людьми без М-стикеров. Стоит вспомнить хотя бы трюки с огнем. Но оставаться в становище в поисках новых “колдунств” у меня не было желания. Не терпелось рвануть в Республику Росс и этим поставить очередную жирную галочку в списке под названием “Что я должен знать о Поганом поле”.

Мы с Кирой договорились уехать прямо сегодня. Доедем до гравитационной дороги и двинем на запад. Чего тянуть?

Но наш план-экспромт нарушил Викентий, который подъехал на коне в компании Франсуа. Эти два приятеля сообщили, что в честь нового бро (то есть меня) сегодня вечером состоится праздник, на котором мою скромную персону официально представят всем жителям становища. Будут обильное угощение, танцы, магия, турниры и прочие развлечения.

Если я уеду до праздника, то меня, разумеется, поймут. Отщепенец волен идти куда и когда хочет. Но делать это нужно, только если у меня действительно очень важные и суперсрочные дела. Иначе получается, что новый бро не уважает общество.

“Всеми этими уважениями здорово сковывается свобода человека, – мрачно подумал я. – Недаром алкаши, эти природные манипуляторы и энергетические вампиры, постоянно твердят об уважении. Отщепенцы вроде бы – вольный люд, но настоящая свобода – она только в книгах. То есть в сказках, в воображении. Права Кира!”

Когда Викентий все это нам выложил, сидя на коне, я подглядел на Киру, но тут же спохватился и поднял взгляд в небо. Негоже Отщепенцу спрашивать мнение у наложницы, пусть даже невербально. Правда, на мне были темные очки – вряд ли Викентий углядел, на кого я смотрю. У Киры было сумрачное выражение лица.

– Сколько времени длится празднество? – спросил я Викентия. – Я бы уехал по делам завтра.

Вполне может статься, что празднество затянется на три дня. А то и неделю, кто их знает. На работу им спешить не надо.

Официально-ритуальная часть длится один вечер, успокоил меня Викентий. А дальше – по желанию. Но совет не приветствует долгие возлияния, поскольку настоящий Отщепенец всегда должен быть готов к нападению врага. А какая готовность, если ты в многодневном запое?

Я кивнул, и приятели ускакали.

– Задержимся на день, – сказал я тихо Кире. – Церемонии надо соблюсти – вдруг придется обратиться за помощью к бро и сис?

Кира без раздражения пожала плечами.

– Я не против. Я тут познакомилась с некоторыми симплами – хорошими людьми. Они позвали меня на свой небольшой праздник. Думала пропустить, но раз такое дело...

Мне не получилось скрыть изумление. Кира успела обзавестись знакомствами? Я постоянно видел ее в одиночестве, нелюдимую и недружелюбную. Собственно, бо́льшую часть времени она находилась вне поля моего зрения – чего удивляться?

– Что за праздник?

– Кажется, что-то языческое. Просят природу быть снисходительной этой зимой.

Да, начитанная Кира отличает язычество от монотеизма.

– Разве в этой местности бывают зимы?

– Бывают, но не холодные, а ветренные. Ураганы иногда очень сильные. Этот праздник – чистое суеверие, конечно, никакой волшбой и не пахнет. Но будут танцы, угощение и купание ночью в реке. И никаких ведунов.

Кто-то позвал Киру издали по имени. Она обернулась. Между шатрами вдали прошел молодой паренек – довольно высокий и широкоплечий, с умеренно длинными волосами и чистой кожей, без татуировок. Лицо этого симпла я не разглядел как следует, только широкую белоснежную улыбку. Он помахал рукой, Кира ответила тем же.

Мда, она действительно обзавелась как минимум одним знакомым. Высоким и белозубым маглом, с которым планирует купаться ночью в Танаисе.

– Ну что ж... – сказал я с натугой. – Отдохни как следует. Не утони ненароком.

Последняя фраза вырвалась сама собой, без задней мысли, но прозвучала двусмысленно. Если не сказать – злобно.

Кира неожиданно весело улыбнулась. И не без насмешки сказала:

– Спасибо!

На этом и разошлись.

Днем я завалился спать – ночью-то не выспался. Озноб и лихорадка отпустили, зато навалились усталость и сонливость. Проснулся ближе к вечеру. Никто не потревожил мой сон.

Некоторое время я просто лежал в постели, глядя на колышущуюся от слабого сквознячка противомоскитную сетку. Самое приятное время суток – лежать сразу после пробуждения и вот так валяться, думая обо всем подряд.

Ассоциативные цепочки привели к внезапному соображению.

Я приподнялся на локте и позвал:

– Азалия! Катерина!

Первая появилась из серали, вторая вошла с улицы – была занята хозяйственными делами. Они у меня честно и по-товарищески делили обязанности и время от времени менялись ими. Например, Азалия готовила, а Катерина убиралась и стиралась. Потом они менялись местами.

В постели они тоже, кстати, отлично умели делить обязанности и меняться местами...

– К йиим праву явились, пано! – одновременно проговорили обе.

Я немного смутился. Эту формулу они выдали, когда я их позвал для утех, а сейчас на повестке стоял другой вопрос.

– Э-э-э... – протянул я. – Я не для этого вас звал... То есть... Блин! Садитесь-ка!

Они переглянулись, отодвинули полог и аккуратно уселись на самый краешек траходрома. Вероятно, Гришан звал их в постель исключительно по одному и тому же вопросу.

Я тоже уселся, сбив подушки и оперевшись о них спиной. Секунду размышлял, с чего начать. Затем сказал:

– Я вас покину. Не знаю, надолго ли. Но, думаю, что надолго.

Я ожидал шока, грусти, радости, скрытого злорадства – чего угодно. Любой эмоциональной реакции. Но наложницы не шевельнули ни единой мимической мышцей.

Азалия задала странный вопрос:

– Пано оставляет нас за собой?

– В смысле – не отдам ли кому-нибудь другому? – догадался я. – А вы хотите?

Они хором вскрикнули:

– Нет!

Было отрадно слышать и видеть, что по отношению к моей персоне у них все же есть эмоции, а не одно служебное подобострастие и вышколенность.

– Тогда оставляю вас за собой, – сказал я, чувствуя себя добрым барином. – Надеюсь, вас никто не тронет.

– Никто не тронет собственность Отщепенца, – заверила Катерина, счастливо улыбаясь.

Слово “собственность” меня покоробило. Но то, что их никто не тронет из-за уважения к собственности, несомненно радовало.

Азалия и Катерина вели себя сдержанно, но от моего внимания не укрылась искренняя радость оттого, что пано уезжает и при этом оставляет их за собой. Позже я подумал, что эти двое прекрасно выживут и без пано. Никто их не тронет, а они будут вести хозяйство и растить общего сына в ожидании господина.

Катерина сказала:

– Мы будем всегда ждать вас!

Если не дождуться, подумалось мне, – для них же и хорошо; дождуться – тоже неплохо. Я очень удобной пано, если так посмотреть.

Что касается самого пано, то у меня в кои-то веки появился дом – настоящий дом. Не комната в бараке пополам с престарелой тетей и не виртуальная съемная квартира, а реальное место, где я – полноправный хозяин. И где меня будут ждать.

Становище не стоит на месте, вспомнилось мне. В следующий раз оно вместе с мои шатром, сералем и загоном для скота и коней будет находиться выше или ниже по течению. А то и в горах. Но ничего страшного – понадобиться, я найду этот свой передвижной дом с прислугой, которая никогда не предъявит права на владение.

В ведунократии все же есть свои плюсы.

***

Вечерний ивент в честь нового бро состоялся в нескольких сотнях метров выше по течению от становища, на небольшом аккуратном мысе, далеко выдающемся в водное пространство большой реки. Земля мыса заросла низкой густой травой, наподобие подстриженной газонной, у самой воды протянулась лента мелкой гальки. Длинный пирс, освещенный рядом фонарей со свечами внутри, уходил в темнеющее туманное пространство. Такие же фонари озаряли несколько длинных деревянных столов, накрытых на лужайке. Стемнело, и их рассеянный свет создавал романтическую атмосферу неплохого кафе на реке. Я прикинул, что было бы еще круче, если б столы стояли на площадке, установленной на сваях прямо над водой, но для Отщепенцев это было непрактично. Они же кочевники – на хрена им строить площадки на сваях?

Когда я явился, столы уже ломились от явств в виде жареной баранины, запеченной свинины, разных овощей и даже фруктов. Несмотря на кочевой стиль жизни, Отщепенцы занимались и земледелием, о чем свидетельствовал комбайн, виденный мной в первый день. По всей видимости, становище засевало поля и собирало урожай, а в промежутках между этими действиями перемещалось по округе, перегоняя свои стада. Не совсем они кочевники, стало быть. Они ведут полукочевой-полуоседлый образ жизни.

Советники сидели за отдельным столом, расположенном дальше всего от воды. Наверное, это что-нибудь значило. Что-то вроде того, что уважаемый человек должен быть защищен от мокрой воды и брызг.

Меня усадили между Джеромом и Люцией. Насчет Джерома я не возражал, а вот Люция меня, если честно, напрягала. Чувствовалось в ней стремление к абьюзу...

Застолье началось без долгой раскачки. Никто не опаздывал, отвлекая внимание на себя. Пришли, сели и начали есть без всяких церемоний. Симплы-маглы бегали туда-сюда, разливая напитки и ухаживая, как официанты и сомелье в одном лице.

Джером толкнул короткую речь о новом бро и в завершении поднял бокал. Остальные тоже подняли деревянные кубки. Чокаться здесь не полагалось. Я отпил глоток – сивуха с пряностями – и отставил бокал.

За все время застолья никто и не подумал меня напоить. Отщепенцы реально уважали личные желания соседа по столу и улице. В эпоху буржуев в России, кажется, дела обстояли совершенно иначе. На любом мероприятии с распитием спиртного, на непьющих обязательно наезжали – грубо или тонко, но тем не менее. Непьющий человек в таком обществе воспринимался, как чуждый элемент, полный угрозы и неуважения. Как шпион и мерзкий “зожевец”.

Поганое поле изменило многое к худшему, но немалое и к лучшему.

Все стало проще. И отношения людей друг к другу тоже.

Я все-таки захмелел от крохотного глотка. Расслабился, размечтался и совсем забыл, что в Вечной Сиберии порядки совсем другие. И неизвестно еще, что творится в Республики Росс, какие у них загоны. Простота отношений – это к Отщепенцам. Зря их ругают – наверняка из-за “ведунократии”. Ругают-то те, кто не владеет волшбой. Вот владели бы, запели б иначе.

У Отщепенцев нет дедовщины, никто не пытался на меня наехать и показать, что у него писюн длиннее и толще. И что я – пустое место. Да, стан Отщепенцев – отличное место! Вернусь сюда, пожалуй, после того, как навещу Республику Росс и найду Витьку.

Симплы обслуживали нас по-очереди. Бо́льшая их часть сидела за своими столами по краям мыса. Насколько я разглядел в красноватом свете фонарей, угощений у них было не меньше. Дети бегали везде без разбора на ведунскую или симплую половины. За столом симплов сидела и Кира, но высокого широкоплечего красавца рядом не наблюдалось. И то хорошо.

Люция придвинулась ко мне вплотную и зашептала на самое ухо о том, что после угощения будут магические поединки среди желающих поразмяться. Понятное дело, поединки будут не на полном серьезе. Затем – танцы. Вон, вижу ли я оркестр из барабанщика, флейтиста и гитариста? Да, я видел. А в конце праздника будет купание в реке, чтобы сбить хмель. Вдруг завтра нагрянет враг, а все пьяные?

Я вспомнил, что у симплов готовится такое же купание а ля день Ивана Купала. Что-то мне подсказывало, что купаться здешний люд намерен без купальных костюмов и купание это приведет к последующему демографическому взрыву.

– Вода теплая как молоко, – жарко шептала Люция. За столом становилось шумно, и я бы ничего не услышал, не придвинься викингша ко мне вплотную – и М-стикер между нами не просунешь. – А купаемся мы в чем мать родила... Это так естественно, будто возвращаешься в лоно матушки-природы...

Вопреки ожиданиям нарисованная ею картина меня возбудила. Ярко представилось, как это все будет происходить.

Между тем Люция, тоже, судя по всему, изрядно возбудившись, продолжала нашептывать:

– Если хочешь, займемся любовью прямо в воде... Но сразу скажу: дело это неудобное. В воде лучше поначалу целоваться-миловаться, а уж потом на бережку браться за дело всерьез... Я тебя сама на ручках на берег вынесу и одновременно...

Пока я воображал, как буду выглядеть на руках этой мощной дамы, она в деталях обрисовала, какие еще действия она совершит во время таскания моей тушки. Я подзавис. Сильно сбивало с мысли и то, что Люция, столь агрессивно пристающая к бедному новичку, параллельно с нашептыванием гладила меня по бедру, залезая иногда очень далеко.

Не знаю, чем все закончилось бы – наверное, преждевременным купанием в Танаисе, – если бы не внезапный шум. Со стороны холмов заорали, загикали, в сумраке замельтешили факелы и затопали кони.

На территорию нашего уютного речного кафе ворвался отряд из пяти патрульных. Кажется, один человек бежал за конями на своих двоих, но из-за голов празднующих я не разглядел. Становище не расслаблялось даже в вечер праздника, и патрульные несли службу.

– Советники! – хрипло гаркнул один из них. – К вашему совету явились!

Люция мгновенно потеряла ко мне интерес, подобралась, под кожей вздулись нешуточные мускулы. Разом наступила тишина.

– Что такое? – раздался твердый и со всей определенностью трезвый голос Алевтины. Она, видимо, не пила сивуху. – Враг напал?

– Видать, что и враг! – насмешливо отозвался другой патрульный. Я встречал его раньше только раз и не знал имени. Пока я старался понять, откуда такая неуважительная насмешливость в отношении советников, оказалось, что ирония патрульного направлена на иного адресата. Конный страж дернул за веревку, и из-за корпуса коня выскочил взлохмаченный, грязный и окровавленный человек с обгоревшей половиной лица. – Шпионил за станом! Крутился на коне в округе, позже за холмы ушел и костер развел на ночь. Тут мы его и прихватили. Дружка его навсегда успокоили. А этот больно злобен и дерется хорошо! Решили советникам показать – что с ним делать?

Я поднялся с места и автоматически схватился за рукоять “гришана” – так я назвал кинжал. За столом многие сидели с кинжалами – это не моветон, а очень даже комильфо.

Избитый, со связанными руками Борис Огнепоклонник, убийца Витьки, затравленно окидывал нас диким взором. Меня он пока не узнал – мы для него были сплошной массой длинноволосых бандитов, жрущих и бухающих за длинными столами. Убедившись, что это именно Борис, а не похожий на него другой человек, я перевел взор на Киру. Она смотрела на меня молча, закусив губу.

***

Багровый плащ Огнепоклонников с Бориса содрали, вероятно, при схватке. Он был в обыкновенных на вид рваных джинсах, коротких сапогах и грязной рваной безрукавке, вылезшей из-за пояса. Наручи или перчатки с крагами, которые я видел при нашей самой первой встрече, исчезли вместе с плащом. Волосы на обожженной половине головы сгорели начисто, лишь кое-где торчали некрасивые пучки, а один глаз стянуло высохшей пергаментной кожей. Глаз на здоровой стороне налился фингалом, но смотрел злобно и неукротимо.

Все советники находились здесь, иначе пленника в плановом порядке провели бы в становище или зарубили на месте. Но на сей раз, на счастье Бориса или на его горе, весь совет праздновал, а патрульные решили над пойманным ворогом покуражиться.

Патрульный продолжил – громко, зычным баритоном, чтобы все слышали:

– Ну что, советники, будем с ним делать? Голову его уродливую с плеч или колодки надеть да к симплам отправить?

Тот патрульный, что заговорил первым, возразил:

– Да не станет он честным Отщепенцам служить! Разве по взгляду его волчьему не видно? Дождется ночи и перережет глотки всем, до кого дотянется.

Я внимательно следил за этим неожиданным представлением. Как по мне, так патрульные вели себя с советниками немного развязнее и наглее, чем следовало бы в этой ситуации. Они вроде спрашивали мнение и ждали, что решит совет, но при этом делали это чуть ли не вызывающе, куражась и много болтая. То, что у Отщепенцев нет строгой иерархии и дисциплины, я уже понял. И это в высшей степени необычно для военизированного общества. Во время боевых действий они тоже так себя ведут перед начальством?

Заговорил Джером, не вставая из-за стола:

– Волю его подавить не проблема. Будет, как щенок, следом ходить да руки лизать.

У Бориса дернулось изуродованное лицо. Испугался! Он понимал речь Отщепенцев, и неудивительно – Кира-то тоже понимает. Раньше, впрочем, я считал, что она научилась южному диалекту по книгам.

Тут впервые на моей памяти развезла уста чернокожая и дредоносная Нэнси. Судя по голосу и тому, как она раскачивалась, было понятно, что она изрядно пьяна.

– Лизать не только руки заставим!

И громогласно захохотала. Смех подхватили другие Отщепенцы и Отщепенки.

– Ты, Рик, не хитри! – сказал Джером светловолосому патрульному. Повернулся к темноволосому: – И ты, Ворон, тоже! Вижу я, зачем вы его в плен взяли и сюда привели! Скучно на посту стоять, небось? Захотели душу порадовать хорошей схваткой? По кругу пленного пустить?

Патрульные неловко заулыбались. Джером попал в точку.

Рик оглянулся на оставшихся троих патрульных и рявкнул:

– Ну? Чего уставились? Галопом на пост! Мы позже подъедем. Хурр!

– Хурр! – эхом отозвались трое патрульных. Стегнули лошадей и с грохотом унеслись в ночь, держа факелы высоко над головами.

Джером легко поднялся из-за стола, вытер вислые усы и подошел к Борису, ничуть не страшась возможного нападения. Старый Отщепенец медленно поднял руку и положил пальцы на лоб пленника. Борис попытался увернуться, но патрульный дернул за веревку, которая связывала его кисти. Когда Джером все же коснулся Бориса, тот застыл и закрыл глаза.

– Хм-м-м... – пробурчал Джером. – Злобы много... Но не к нашему народу и какому-либо еще... К человеку... Разглядеть не могу, туман красный затмевает...

Он убрал руку, и Борис, словно проснувшись, отшатнулся, захлопал зенками.

Джером спокойно поинтересовался у него:

– Кого преследуешь, симплый дорожник?

Борис сглотнул и хрипло прорычал:

– Не твое дело, старый ты выродок! Вели казнить меня и кончай болтать!

Джером одобрительно поцокал языком.

– Сколько силы в тебе, да не той стороной она к тебе повернута! Попался бы ты мне, когда моложе был, научил бы я тебя волшбе великой... Поздно уже.

Борис приподнял единственную бровь:

– Какой еще волшбе, дурень ты патлатый? Я человек, а не колдун, разве не видишь?

– Вижу, что стал бы ты колдуном, если бы нашел учителя в нужное время. Говорю же: поздно уже... Ладно.

Потеряв интерес к пленнику, он поворотился к Рику и Ворону:

– Не шпион он, а человек, местью одержимый. Есть такие личности среди человеческого рода. Кто его обидел и за что, не скажет, да и неважно это для нас.

Затем снова обратился к Борису:

– Раз не держишь на нас зла, дорожник, есть у тебя выбор. Прямо сейчас умереть без боли или сразиться за свободу. Победишь нашего – отпустим на все шесть сторон света. Но возвращаться не смей – смерти тяжкой предадим! Проиграешь – пожалеешь, что не выбрал быструю гибель. Ну как, согласен?

Борис не мешкал ни секунды, чем произвел впечатление не только на меня, но и на всех без исключения присутствовавших:

– Сражение! Но – без волшбы!

– Само собой, – усмехнулся Джером. – Биться будете без волшбы, одним своим умением и силой, по-симплому. Но иных правил не будет!

Ночной воздух наполнил одобрительный гул голосов.

Джером обратился ко всем присутствующим:

– Бро и сис! Дорогие мои! Кто из вас размяться не против? Сегодня собирались и без того бои устроить, но бои-то шуточные, без кровопролития и смерти, а тут вишь как получается? Поганое поле на нашу потеху развлечение послало! Ты, Олесь, хороший человек, раз такая оказия вышла!

При этих словах Борис глянул на меня, и рожа его перекосилась еще пуще. Узнал! Киру он, судя по всему, пока еще не заметил.

– А почему меня не спрашиваешь, старик? – просипел он своим сорванным басом. – Или испугался, что слабого Отщепенца выберу? Что опозорит он вашу славу хваленую? Или боишься, что тебя выберу?

– Среди Отщепенцев нет слабаков, – спокойно парировал советник. – Будь по-твоему, выбирай. Я и сам разомнусь, если на то твоя последняя воля.

Но я уже знал, кого выберет Огнепоклонник. Улыбка, похожая на гримасу, растянула губы пленника, и Борис тыкнул обеими связанными руками в меня. Люция, Нэнси и другие с любопытством уставились на меня, потом снова на Бориса.

– Вот его выбираю! Без волшбы, но и без других правил! Бой до смерти. Если поломаю его, уйду на все четыре стороны.

– Не на шесть? – удивился Джером. – Сторон-то у света шесть, а не четыре. Ну да ладно...

Он всем телом развернулся ко мне.

– Уж извиняй, бро Олесь, но таковы наши традиции. Отщепенец не бежит от схватки.

Люция схватила меня за локоть и зашептала:

– Быстрей убей его, не тяни! Вырви ему хоть глаза, хоть яйца! Я не хочу, чтоб ты сильно устал до нашего купания!

– Нет! – вдруг звонко крикнул кто-то. Я рывком повернул голову – так и есть: Кира вышла из-за стола симплов и шла к нам. – Борис, выбери меня! Я тебя убью собственными руками! За библиотеку, за мальчика, за твою ненависть!

– Моя ненависть не на пустом месте выросла и взлелеялась, – огрызнулся Огнепоклонник. Он почти не удивился появлению сестрицы – то ли все-таки успел ее засечь, то ли умело скрыл чувства. – Или забыла, за что тебя ненавижу?

В красноватом свете фонарей было видно, как побагровела Кира. Ранее она сняла плащ, иначе цвет щек сравнялся бы с цветом плаща.

“Что за новости! – подумал я. – За что он ее ненавидит? Что она наделала?”

Встряла Нэнси:

– Все интереснее и витиеватей! Семейная драма симплов! Твоя наложница, Олесь, знает этого человека? Не у него ли увел ты невесту?

Я не успел ответить. Борис пролаял, глядя на Киру:

– Так ты еще и наложница этого выскочки? Шлюха!

Кира поджала губы. Ноздри ее раздулись. Она обратилась к Джерому:

– Дозволь, пано, сразиться с этим человеком!

Я снова не успел вмешаться – на сей раз мне не дала раскрыть рта нетрезвая Нэнси:

– Нет-нет-нет, сис и бро! Так не пойдет! Коли эти два симпла – бывшие любовнички, доброй схватки не получится! Пусть сражается Олесь – уверена, он победит.

Публика зашумела, загомонила. Они были согласны, чтобы дрался с Борисом я.

Что ж, я не против. Во мне не было страха, когда я вышел из-за стола навстречу грязному и злому Борису. Меня переполняли злорадство и удовлетворение. Поганое поле – это поле чудес, и сейчас оно сотворило очередное чудо – подало мне Бориса готовенького на блюдечке.

– Никому не позволю с ним сразиться, бро и сис! – торжественно, подыгрывая остальным, заорал я. – Он меня выбрал – так быть посему!

Но, подойдя к Борису вплотную, шепнул ему так, чтобы больше никто не услышал:

– Ты мне за Витьку заплатишь по полной программе, сука.

***

Симплы споро (явно имелся опыт) организовали ринг – свободное место между столами. Край его выходил к воде. Принесли еще факелов, чтобы не пропустить чего интересного. Угощение и выпивка на время забылись. Некоторые Отщепенцы, правда, были намерены наслаждаться боем с попкорном и колой, то бишь с куском жирного мяса и кубком сивухи.

Борису развязали руки, и он стоял на краю “ринга” с мрачным видом, растирая окровавленные запястья. У него хватило ума не пытаться прорваться на волю, выхватив у кого-нибудь кинжал. Ведуны быстренько бы вывернули его наизнанку в самом буквальном смысле.

Патрульные Рик и Ворон, которым советники дозволили остаться, слезли с коней и присоединились к зрителям. Рты до ушей, в глазах – мальчишеский азарт.

Я вынул “гришана” из-за пояса вместе с ножнами и положил на стол. Шпаги со мной не было – так же, как и автомата. Про М-стикеры никто не знал, но я и их тоже вынул и шлепнул рядом с кинжалом под озадаченным взглядом Люции.

Арбитром вызвалась быть неугомонная Нэнси. Она чувствовала себя в своей тарелке, прямо-таки наслаждаясь ситуацией.

Я тоже вышел на ринг – с противоположной стороны, как и полагается во время боксерских поединков. Впрочем, я совсем не был уверен, что бой развернется по правилам кулачного боя. Возможно, имело резон снять рубашку – это даст преимущество перед соперником, который не владеет приемами вольной борьбы. И рубашку сохраню... даже если сам сдохну.

Позже подумал, что снимать рубашку не буду – вряд ли будет борьба. Вырубать Бориса надо быстро, и не ради Люции, которая не хочет, чтобы я утомился перед купанием, а ради самого себя и Бориса. Я человек не мстительный, но урок преподать этому гандону обязан.

Я размял руки, попрыгал на месте. Борис же стоял на месте и с кривой (из-за ожога) ухмылкой глядел на меня. Меня эта усмешка разозлила, хотя я старался не подать виду.

– Начали! – крикнула Нэнси и шустро отскочила в сторону, чтобы не попасть под раздачу.

Я стремительно пошел в атаку, но в последний момент свернул влево, одновременно выбросив резкий джеб. Виталий Михайлович Фольц, мой тренер по боксу, учил не пороть горячку и сперва как следует разведать противника, прощупать его джебами и размять от души.

Вообще-то, получалось, что никакого тренера Фольца не существовало в природе, и был это виртуальный бот в квесте, но, как бы то ни было, боксировать я научился. И доказал это на Модераторе Вечной Сиберии и Игоре из деревни Замороченных. Странно было лишь то, что я почему-то очень хорошо помнил этого Фольца, в то время как лица родителей расплывались, и я даже их имен не мог назвать.

Джеб достиг цели, а именно – скулы Бориса. Он пошатнулся. Его уже хорошенько отделали, и мне, несмотря ни на что, колотить его было как-то неудобно. Борис, однако, оказался парнем крепким. Он пригнулся, поднял кулаки и принял почти классическую стойку боксера – правда, кулаки держал тыльными сторонами вперед, как в древнем кулачном бою.

Некоторое время мы скакали по кругу, выбрасывая удары левой. Аудитория завыла и заулюлюкала, кто-то несколько раз выкрикнул “Хурр!” с определенно неодобрительными интонациями. Борис также не спешил кидаться в атаку, на которой я его, несомненно, подловил бы, как несостоявшегося регбиста Игоря. Бил Борис хлестко, но не прямыми, а чуть боковыми. Непонятно было, борец он все-таки или ударник.

После очередного “колхозного” джеба он внезапно вошел в клинч. А я прозевал нужный момент для хука, который отправил бы Огнепоклонника в глубокий нокаут. Вцепившись в меня, Борис попытался бросить меня наземь, но я устоял, вспомнив кое-что из дзюдо.

Восстановив равновесие, я ударил коленом, потом локтем и сразу же сделал апперкот правой. Кулак попал точнехонько в бородатую челюсть. Зубы у Бориса лязгнули, и он рухнул на траву.

Раздался рев на “трибунах”.

– Убей! Убей! Убей! – скандировали Отщепенцы.

– Давай же! – рявкнула Нэнси кровожадно, сверкая белками глаз на черном лице. – Бой до смерти! Если он выживет, ты не победитель!

И тут до меня дошло, что у меня нет выбора – я должен прикончить Бориса на глазах у Киры. Без оружия, голыми руками!

Да, он – убийца Витьки, но валить его сейчас, пока он лежит на земле? Как? Горло ему перегрызть?

В кино так обычно подставляется главный герой, пока рефлексирует над упавшим злодеем. А потом злодей вскакивает и побеждает.

Нет уж. Я, может быть, и не герой, но Борис – точно злодей. Пощадить его сейчас – предать память о Витьке. Или самого Витьку, если он все еще жив и блуждает по Поганому полю...

Я подскочил к лежащему и обрушил на него град ударов. Обычный человек должен был давным-давно вырубиться, но Огнепоклонник оказался выносливым, как мул. Я не заметил, как он захватил к пригоршню песок с проплешины среди “газона” и швырнул его мне в лицо. Я отвернулся на миг, зажмурившись, но Борису этого хватило, чтобы угостить меня ударом ноги в сапоге и, когда я свалился, усесться сверху – в “маунт”, как принято было говорить в ММА.

– Никаких правил, кроме волшбы, да? – прохрипел он. – Ну так получай, Урод! Гори в адском пламени!

Его твердые мозолистые пальцы сдавили мне горло. Я ухватился за скользкие от крови запястья, но Борис словно окаменел и прибавил в весе. У меня сам собой изо рта вылез язык, глаза закатились. Черное небо, факелы и лица зрителей подернулись дымкой, закружились. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Олесь! – донесся до меня голос Киры.

“Вырви ему хоть глаза, хоть яйца!” – прозвучал в памяти жаркий шепот Люции. Я отцепился от запястий и обеими руками схватился за гульфик Бориса. Гульфика, ясное дело, у него на джинсах не имелось, и джинсовая ткань была довольно плотной, но яйца находились на месте.

В кино обычно такими подлянками пользуется злодей, но в реальности все неоднозначно. Если на то пошло, Борис первым прибегнул к подлости, ослепив меня песком.

Результат моих манипуляций последовал немедленно. Борис заорал и убрал руки.

Поскольку он привстал, я повернулся на бок, потом – на четвереньки и выскочил из-под супостата. Ладонь нащупала камень размером с кулак, я развернулся и, не глядя, размашисто ударил Бориса. Камень попал куда-то в район виска.

Но и тогда этот тип не потерял сознание! Он был в нокдауне, качался, как пьяный, взгляд расфокусировался, но по-прежнему держался на ногах и даже шел. Впрочем, не вперед, а назад. По виску сгоревшей половины текла черная в свете факелов и фонарных свечей кровь. Рот был разинут.

– Ты... ты... будешь гореть... в огне!!! – прохрипел он.

– Добей его! – взвизгнула вдруг Кира, и я вздрогнул.

Я тупо взглянул на камень в руке, шагнул вслед за пятившимся Борисом, но двигался неуверенно. Все же убить рапирой получеловека-полуурода, секунду назад перерезавшего горло маленькой девочки, – это одно, а забить человека камнем на глазах у кучи народа, среди которого родная сестра твоей жертвы, – это совсем другое.

Грязная получилась схватка, и не было в ней ничего благородного и красивого... Но чего я ожидал? Вот Отщепенцы ничего другого и не ждали, подначивая меня поскорей подбежать и расколотить Борису его крепкую башку. Но я медлил.

И Борис рухнул с закатившимися глазами и побелевшим лицом в воду. Берег здесь выступал над водой примерно на метр, течение было быстрым, а река глубокой. Бориса моментально унесло в темноту.

Болельщики издали разочарованный вопль, кто-то засвистел.

Плохо соображая, я повернулся и посмотрел на Киру.

Она молча отвернулась.

Витька был отомщен, но на душе у меня было погано, как никогда.

Мы с Кирой отчалили из становища Отщепенцев наутро следующего дня, поднявшись затемно и перекусив на скорую руку. Никто нас больше не задерживал.

От купания голышом в обществе Люции и прочих Отщепенцев я отказался, сославшись на усталость. Кира, насколько мне известно, тоже ушла в свой шатер задолго до окончания пирушки. Люция проводила меня укоризненным взором, но уже через минуту заливисто смеялась и хлопала по колену какого-то молодого ведуна с заплетенной в косички бородой.

После потасовки с Борисом у меня разболелись старые раны и появились новые – далеко не такие жуткие, как после свидания с Уродами. Однако плохо мне было не от ран, а от самой схватки и ее завершения. Не так я представлял себе месть Борису, ох, не так! В моем воображении у нас состоялась встреча в чистом поле, и я всаживал в него пулю, а после того, как он падал с лошади, я успевал сказать пару слов насчет Витьки... В реальности же получилось так, что я лупил его камнем по черепу на потеху массе людей и лупил-то как-то совсем хреново, раз он никак не вырубался... И все это ко всему прочему лицезрела Кира.

Она, конечно, ни единым жестом не показала, что хоть в чем-то меня винит. Борис сам выбрал меня в качестве противника. И он убил Витьку, хотя собирался пришить саму Киру. Она ненавидела брата, но чужие семейные дела – потемки...

Пока Викентий или кто-нибудь другой не объявил, что я должен присутствовать на очередном мероприятии ведунов, мы в спешном порядке забросили шмотки в мусоровоз (включая скейт, который чудом остался в целости и сохранности после того, как его поюзала толпа детишек). Разговаривать было некогда.

Кира оседлала гнедую лошадь, рыжая была в заводе. Я сел за руль мусоровоза (или гарбовоза, как его называли Отщепенцы) и понял, что соскучился по кабине, сидению и рулю. Наверное, так же чувствует себя дальнобойщик, который засиделся на одном месте и вот, наконец, снова забирается в родную фуру.

Неловкость перед Кирой, несмотря на все попытки урезонить собственную не в меру разошедшуюся совесть, возросла оттого, что Огнепоклонница-библиофилка ехала чуть позади, а не вровень с кабиной. Возможно, она это делала, чтобы не мешать мне лавировать между сопок. А может быть, и нет. Как бы то ни было, когда мы отъехали от Танаиса километров на десять, я нажал на тормоза.

Кира сразу же подъехала к кабине.

– Кира, я должен с тобой поговорить... – начал я, выглядывая в окно.

Она приподняла брови и почему-то обернулась назад, словно желая выяснить, не преследует ли нас кто. День выдался солнечный и жаркий – как, впрочем, и всегда в этих краях, – и Кира накинула на голову капюшон, который отбрасывал на лицо густую тень. Выражение лица трудно было прочесть, но вроде бы оно оставалось совершенно бесстрастным.

– Ты не держишь на меня зла? – бухнул я напрямик. – За то, что убил твоего брата? Если намерена высказаться, выскажись сейчас. Между нами не должно быть недомолвок – у нас впереди долгий путь вместе...

Кажется, неплохо изложил суть вопроса, подумал я, против воли вцепившись в руль. Все же нервничал, хотя, по сути, был прав во всем.

Секунду Кира пристально смотрела на меня. Потом резко выпалила:

– Ты его не убил!

Наступила моя очередь вздымать брови.

– Прости?

– Мой брат – живучий ублюдок. Мы не видели его смерть – его унесло течением.

– После удара камнем в висок и быстрого течения не выживешь...

– Ты сам говорил, что в Поганом поле возможно все.

Я прикусил язык. Верно, говорил – по поводу Витьки. А тело пацана мы как раз таки видели, и в нем не было признаков жизни. Что касается Бориса, то его хладным трупом полюбоваться не довелось.

– Все Отщепенцы сочли, что он мертв, – возразил я не совсем уверенно.

– Им просто плевать. А я не Отщепенка.

Я помолчал. Знойный ветерок обдувал раны на щеке, чувство было приятным и одновременно чуть болезненным. До этого момента я не сомневался, что Борис склеил ласты окончательно и бесповоротно. И задавался вопросом в стиле сопливой интеллигенции: испытываю ли я удовлетворение от мести? Нет, удовлетворения я не испытывал, но и подтачивающий со дня смерти Витьки гнев пропал без следа. Оставались лишь вина и тоска по другу.

– Ты серьезно считаешь, что он выжил? – спросил я.

– Рано считать его мертвым. Его уже не раз пытались убить. У нашего племени были враги – племя тех, кто поклонялся духу воды. Мы прозвали их Речными людьми и воевали с ними. Потом наши победили, истребив каждого представителя Речных людей... кроме двух, которые успели скрыться. Это был геноцид, если такой термин применим к одному крохотному племени, который, по сути, относится к тому же этносу, что и Огнепоклонники, но имеет другую религию. Эти два выживших напали на дружину, в которой был Борис, и сумели убить из засады почти каждого. Бориса сильно ранили – настолько сильно, что его сочли мертвым. Но он выжил, дошел пешком до наших деревень, а через год выследил и предал этих двух бедолаг страшной смерти на Вечном огне...

Я против воли поежился.

– Это они его обожгли, когда напали на дружину?

Кира поморщилась, будто вспомнив что-то омерзительное, и покачала головой.

– Нет, ожог у него с раннего детства. Может, он потому такой бешеный и неукротимый, что испытал страшную боль в юном возрасте...

Она снова поморщилась и уверенно добавила:

– Я его не оправдываю. Если копаться в детских травмах, то оправдаешь кого угодно, вплоть до полного морального урода. А это неправильно. У каждого человека есть выбор – стать Уродом или... собственно человеком.

Я одобрительно кашлянул, а Кира шумно выдохнула и коротко рассмеялась:

– Это я прочитала, конечно, не сама придумала. Но согласна с мыслью автора книги. А тебя я, Олесь, не виню. Ты не сделал ничего такого, за что тебя надо ненавидеть. Не бойся – я не ударю в спину.

Я начинал широко улыбаться, но от последних слов подавился воздухом.

– Да я не об этом! Я не боюсь удара в спину! В смысле, не потому, что я такой храбрый, а потому, что ты не ударишь!

– Я поняла. Но все-таки, Олесь... – Она помолчала, теребя в руках поводья. Лошадь под ней нервно потряхивала гривой, отгоняя мелких мушек. – Надо было его убить. В следующий раз не упусти шанс. Не повтори ошибку, которую допустили те двое Речных людей.

На другой день россы умотали на лодочную экскурсию. Поплыли на противоположный берег озера, где располагались, по всей видимости, другие селения с жителями, обожествляющими россов, которым, кажется, преклонение нравилось.

У меня же это поклонение и челобитие не вызывали ничего, кроме раздражения.

Возвращение в Республику Росс планировалось завтра, и у нас с Кирой в распоряжении оказались целые сутки ничегонеделания.

Для меня ничегонеделание – суровое испытание. В последнее время я привык постоянно чем-то заниматься и куда-то двигаться. Но охотиться на Лего вторую ночь подряд вместе с россами не было ни малейшего настроения. Я уже узнал, что из себя представляют эти чудовища (вовсе не роботы, а биотехнические симбионты), и мне было неинтересно носиться по свалкам бывшей промышленной зоны на квадроцикле, поливая градом пуль все вокруг и вопя от восторга, как это делали наши туристы.

Меня больше интересовало, куда Габриэль дел сферу-ловушку с внутренним телом Лего и что он с ней намерен делать.

Эксперименты?

Или он выпустит Лего в Секцию Буфер (сиречь Прикордонье), чтобы оно собрало себе внешнее тело из чего попало и сражалось с Отщепенцами на потеху россам? От этих разноцветных извращенцев всего можно ожидать.

Днем мы с Кирой надумали скоротать время просто катаясь по жидкому лесочку на квадроцикле. Никто не запрещал пользоваться этим непопулярным среди экстремалов четырехколесным байком.

Я учил ее управлять этим транспортом. Дело нехитрое, и Кира быстро им овладела. Теперь я сидел сзади, обхватив ее тонкую и упругую талию (что незаметно за теми просторными одеждами, которые она предпочитает), а она носилась по бездорожью с восторженным видом.

Езда на квадроцикле понравилась ей даже больше, чем я ожидал. Наверное потому, что сиденье напоминало седло на лошади и сидели мы под открытым небом. В кабине мусоровоза кататься-то она отказывалась.

Неожиданно для меня (и наверняка для нее тоже) эта совместная прогулка удивительным образом нас сблизила. Давненько ни с кем я так тепло не общался. Прежде между нами всегда была некая дистанция.

Точнее, призрак Витьки.

И сейчас, под искренний смех Киры (я впервые слышал, чтобы она так смеялась) этот призрак уплывал в серую хмарь забвения...

Ближе к обеду, когда дисциплинированный желудок напомнил о том, что пора возвращаться в купе, где есть еда, мы наткнулись в нескольких километрах от места остановки поезда на Ведьмин круг с дольменом в центре. Вокруг него торчали хилые деревца, свойственные этой местности, но в выложенном камнями круге не рос ни один кустик – только мелкая пожелтевшая трава. Полутораметровые камни дольмена глубоко ушли в почву и обросли мхом.

И тут на горизонте снова замаячил призрак Витьки.

И почему я так зациклен на нем?

В какой-то момент я потерял и дом, и память – нехилый такой стресс для, в сущности, обыкновенного парня. У меня были чужие воспоминания – и Витька. Он был моим якорем и опорой. И без него кажется, будто я схожу с ума.

Мы слезли с квадроцикла и молча встали на самом краю Ведьминого круга. Смотрели на тяжеленные камни, которые кто-то поставил буквой “П”. И поставил, судя по всему, без использования техники, как это делали наши древние предки из мегалитической культуры. Даже мысленно представлять такое тяжело.

И вдруг меня, как говорится, пробило на инсайт.

Я развернулся к Кире и сказал:

– Мне нужно здесь переночевать.

Она с изумлением воззрилась на меня.

– Что?

– Именно здесь, в Ведьмином круге, – кивнул я.

Я отчетливо воспринимал В-ауру этого места. Она отличалась от той, что разлита в лесу. Воспринимались потоки энергии, но очень слабые, ни на что не похожие. Словно совсем рядом была дыра в пространстве, и в нее просачивался сквозняк из иного мира. А еще чудилось, словно эта энергия хочет мне что-то сказать – но что?

– Зачем? – спросила Кира, хмурясь и снова напоминая себя прежнюю, а не новую, смеющуюся и беззаботную.

– По ночам здесь происходит волшба, – постарался я объяснить словами то, что ощущалось на уровне интуиции. – Я должен понять...

– А Погань? Ты разведешь огонь?

Она обо мне беспокоилась. Сегодняшняя поездка что-то изменила в ее отношение ко мне... и в моем – к ней.

– У меня ведьмины мешочки, – напомнил я мягко. А сам подумал, что пользоваться ими не буду. Нельзя отгонять Погань. Погань – часть Поганого поля. А именно с ним я должен сегодня подружиться, не отгораживаясь световой гирляндой или иными методами. Образно выражаясь, сегодня мне предстоит секс с Поганым полем без средств предохранения.

Возможно, я свихнулся. Но – рискнем.

***

Вечером, после ужина, когда начало темнеть (а темнеет здесь рано), я сел за руль квадроцикла и поехал к Ведьмином кругу. Прихватил с собой автомат, который россы оставили пока что в моем распоряжении вместе с байком, и рапиру, к которой успел привыкнуть. Киру не приглашал, а она и не напрашивалась.

Сказала только:

– Будь осторожен...

При этом особое беспокойство не высказывала, если не считать немного нахмуренных бровей. Хотя это могло быть из-за заходящего солнца, светящего в лицо.

Я проехал немного вдоль берега, пока не уперся в забор вокруг зоны. Остановившись на заросшем кустами берегу, я заглушил мотор и некоторое время всматривался в озеро и вслушивался в окружающую природу. Со стороны островов доносились приглушенные крики и хохот. Россы вовсю забавлялись с местными красотками. Или красавцами.

Или – и теми, и другими одновременно.

А как иначе? За помощь благодетелям надо платить натурой, если больше нечем.

Довольно скоро я добрался до Ведьминого круга. С собой у меня не было никаких вещей, кроме тех, что находились прямо на мне. Все мои шмотки остались в овраге – в мусоровозе и палатке. Наверняка в них сейчас щеголяют религиозные фанатики.

Я сгреб прямо руками палые листья и соорудил постель возле дольмена внутри колдовского круга. Климат тут теплый, если не сказать – жаркий, земля за день нехило прогревается, и от ночевки на голой земле почки у меня, надеюсь, не отвалятся. Когда я углубился в лес, чтобы насобирать побольше листвы, налетел ветерок и разнес мою постель. Чертыхаясь, я нашел на земле ржавую железку размером с ладонь взрослого человека и с ее помощью вырыл длинное, но мелкое углубление. Издали оно смахивало на могилу, которую забросили, едва начав копать. Я заполнил углубление листвой. Теперь ветер мою постель не раскидает...

Между тем смеркалось. Солнце исчезло за горизонтом, наступил полный штиль, дневная жара спала.

Я выложил вокруг “могилы” кольцо из ведьминых мешочков. Пользы от них, скорее всего, будет мало. Но лучше это, чем ничего.

В сгущающихся сумерках я лег на “постель” – мягкую, но источавшую сильнейшие ароматы перепревшей листвы. Лежа на спине, я сложил руки на груди, как настоящий покойник.

Стало совсем стремно.

Что я делаю?

Зачем?

Я что, совсем свихнулся?

В то же время на самом дне бессознательного таилась уверенность в том, что я все делаю правильно. Откуда взялась эта уверенность? Не представляю.

Опять начал поддувать ветерок – на сей раз не знойный, а прохладный. Ночной, вкрадчивый, как шепот мертвецов...

Я смотрел на звездное небо, по которому плыли рваные облачка. Они то и дело наползали на молодую луну, которая взошла совсем недавно. Если повернуть голову чуть вправо, то становятся видны очертания квадроцикла. Если посмотреть налево, то не увидишь ничего, кроме чернильной стены леса. В темноте ночи он казался густым, дремучим и монолитным, хотя я прекрасно помнил, что на самом деле это довольно жиденькие заросли.

Было страшновато, но я твердо решил провести здесь время до самого утра. Если не удастся уснуть, то так тому и быть. Я должен доверять интуиции. В Поганом поле действуют законы волшбы, и нужно играть по этим правилам. Дневной инсайт был слишком ярким и сильным, чтобы его игнорировать.

За первый час или около того я укрепился во мнении, что не усну всю ночь. Постоянно мерещилось, что кто-то подкрадывается, и я выворачивал голову, не жалея шейных позвонков. В-токов вращалось в воздухе слишком много, чтобы как-то в них ориентироваться. Я был уверен лишь в том, что ко мне не подходит большой дикий зверь; что касается Погани, то тут уверенности не было никакой.

Ближе к полуночи ветерок полностью затих, и ветви деревьев перестали зловеще скрипеть. На меня накатила волна сонливости, но я не закрывал глаза, продолжая пялиться на нависающую прямо надо мной молодую луну.

Луна медленно истончалась, и ко мне поворачивалась ее ставшая объемной, почти осязаемой темная сторона. Она выпирала из бархатного неба, как гигантский волдырь, готовый прорваться водопадом гноя. Ее темная сторона подмигивала мне заплывшими глазками и щерилась в широченной ухмылке.

– Тинна? – сказал я, не особо удивляясь. – Не такая уж ты и страшная!

– А с чего ты решил, что темная сторона бытия должна быть страшной? Уродам вы сами представляетесь уродами.

Потрясающая мысль, серьезно подумал я. И как я до этого не додумался раньше?

– Красота в глазах смотрящего?

– Именно! – обрадовалась Тинна моей догадливости. Она заулыбалась еще шире и неожиданно стала почти красивой. – В обычном мире красоты не существует вовсе! Это лишь точка зрения большинства. Но ведь и меньшинство имеет право на свою точку зрения, верно?

Да, мысленно ответил я, слова Тинны абсолютно верны и точны. Она вещает истину. Религия селенофилов – правильная и хорошая, просто я не понял этого сразу.

– Тинна, – сказал я, – ты – богиня меньшинства?

– Кто тебе сказал, что в меня верит меньшинство? Я – богиня Погани, и нас – легион! Намного больше, чем людей. Сейчас ты это поймешь. Но для начала узри мой лик!

Я подумал, что сейчас увижу нечто красивое, но ее темное лицо исказилось, глаза уплыли куда-то в сторону, рот искривился до невозможности. На то, что свисало на меня с низкого плотного неба, было невозможно смотреть – до того омерзительным оно стало.

Я хотел вскочить на ноги и убежать, уползти, укатиться, но тело лишилось сил, придавленное к земле. Отвратительный лик Тинны падал на меня, увеличиваясь в размерах, заслоняя все небо.

Я застонал, замычал дурным голосом, но не смог пошевелить и пальцем.

...И проснулся, весь мокрый от пота. Мускулы одеревенели, но уже наливались привычной силой. Это был ночной кошмар.

Луна – самая обычная – светила с неба, сдвинувшись к западной половине небосклона, ее прикрывала вуаль легкой тучки. Черная костистая ветвь дерева упиралась в серебряный серп.

Я сел, зашелестев листвой, и потер шею. В лунном свете блестели гладкие поверхности квадроцикла. В-аура местности не изменилась. Все вроде бы оставалось в порядке.

Я “прокрутил” время назад с помощью СКН, но он показывал только темноту. Значит, я реально спал. Нейрочип не записывает сны.

Вздохнув, я с силой потер лицо. И вдруг ощутил чье-то присутствие позади, возле монолитных камней дольмена.

Руки сами собой ухватились за автомат. Я прыжком поднялся на ноги и развернулся.

У дольмена стояла темная фигура. Прямая, а не согнутая, как у Уродов. И не чудовищно-огромная, как внешнее тело Лего.

В первый момент захотелось прошить ее очередью. Во второй – подскочить к квадроциклу и врубить фары. В Поганом поле вначале надо стрелять, а потом спрашивать – совсем как на Диком Западе.

Я передернул затвор. Магазин был наполовину полон патронов – или наполовину пуст, смотря как оценивать.

Но не выстрелил, потому что услышал знакомый голос:

– Олесь...

У меня подогнулись колени.

– Витька? – не своим голосом спросил я.

– Ага, – ответил он.

– Я все еще сплю?

И, не дожидаясь ответа, ущипнул себя за запястье. Было больно. Но это ничего не значило... Если ты спишь, мозг все равно тебя обманет. Обнадеживало то, что я только что спал, и это было совсем другое ощущение.

– Вроде нет... – неуверенно сказал Витька. Если это был он...

– Ты жив? – заволновался я. – Дай, я свет зажгу!

И шагнул к байку, чтобы включить фары.

– Лучше не надо, Олесь... Вдруг я исчезну?

Я ожидал чего-то подобного. Остановился и поднял автомат.

В-аура вокруг фигуры была сумбурная, дрожащая, как марево, ненадежная.

– Слушай, – заговорил я, понемногу приходя в себя. – Если ты порождение Поганого поля и морочишь мне голову, я тебя заставлю пожалеть!

Надеюсь, в голосе у меня не прозвучала дрожь – та самая, что овладела коленями.

До меня донесся вздох. Так вздыхал настоящий Витька, когда я, по его мнению, нес пургу.

– Я Витька Смольянинов. Мы с тобой с Тридцать Седьмого Посада сбежали... Меня подстрелили из лука... А потом я сознание потерял... И очнулся в странном месте. Темном и совсем пустом. Я себя ощущаю как-то не так, как раньше, и сам не понимаю, что стряслось...

– Где это место? Кто тебя утащил из могилы? То есть... кто тебя увел?

Пауза. Кажется, Витька усиленно напрягал память.

– Какие-то добрые люди...

– Люди?

– Да, они увели меня через эти камни... Дольмен... Это врата.

Конец фразы прозвучал совсем тихо и невнятно. Фигура Витьки отодвинулась вглубь леса, хотя я был уверен, что пацан не двигается.

– Витька! – заорал я.

– Силы кончаются, – словно бы издали донесся голос. – Ты, Олесь, найди меня, хорошо? Пожалуйста!

– Где искать-то?!!

– На другой стороне...

Плюнув на предосторожности, я подбежал к призраку, чтобы схватить и не дать исчезнуть. И схватил – но не живого человека и не призрак, а нечто холодное и твердое, как камень.

Последовал страшный удар в живот, и я повалился на землю. Сознание на секунду помутилось, но я быстро пришел в себя и вскочил.

На меня надвигалась тень – огромная, громоздкая, нечеловеческая.

Лего?

Когда она выдвинулась из тени, на нее упали лунные лучи, и я увидел шероховатую поверхность камня. На меня пер гранитный голем с карикатурными руками и ногами.

Переключив автомат на стрельбу очередями, я открыл огонь. Ночную тишину разорвал грохот выстрелов. Пули рикошетили, выбивая искры, от Голема, но ничуть его не замедляли. Тяжело ступая, он продолжал приближаться.

И когда эта тварь успела подкрасться? Из-за Витьки я потерял бдительность.

Я продолжал жать на спуск до тех пор, пока не кончились патроны, хотя с самого начала и последнему идиоту было понятно, что толку от пальбы не будет. Видимо, я изрядно перепугался и сам этого не понял. Слишком многое навалилось за эти последние минуты: появление Витьки или его призрака, воспоминания о том, как меня укусил Вампир в кратере, а после из воды вылезли Големы, которых я тогда впервые видел и здорово струхнул... Способность мыслить пропала начисто. Я просто стоял, как дебил, и стрелял, пока автомат не заглох, а Голем уже стоял прямо передо мной, подобный двухметровой статуе, вытесанной скульптором, не представлявшем, как должно выглядеть человеческое тело.

На мою голову опустилась каменная рука – опустилась почти ласково, иначе мой череп запросто треснул бы, как переспелая тыква. Но тем не менее я почувствовал боль от удара.

Боль отрезвила и привела в чувство. Я выставил Знак Глаза на предплечье и завопил:

– Рассыпься!

Сам не знаю, почему я произнес именно это слово. Но Голем отшатнулся, просел и принялся рассыпаться на куски. То ли зрением, то ли своим волшебным шестым чувством я уловил, как из груды камней выскользнула живая слизь, похожая на ту, что выскочила из внешнего тела Лего. Она сразу распалась на капли, которые растворились в траве.

Я подбежал к квадроциклу и дрожащими руками врубил фары. Раскаленный автомат бил меня по груди, живот и спина болели – живот от апперкота Голема, а спина от удара о землю при падении. Вспыхнувшие фары осветили весь Ведьмин круг, П-образные камни, мое “могильное” ложе и груду ноздреватых камней, которые совсем недавно являли собой внешнее тело Голема. Я успел приметить, как капли слизи растворяются в траве; возможно, немного позже эти капли снова сольются в единое целое.

Так, еще одна загадка Поганого поля разгадана – частично разгадана, но хоть что-то. Големы и Лего – это почти одно и то же, симбионты, конструирующие себе внешние экзоскелеты из природного камня или антропогенного металлолома.

Ну и какая польза мне от этого знания?

Я стоял возле квадроцикла несколько минут и лихорадочно озирался. Яркий свет фар разгонял темноту. Было тихо и мирно, никто больше не пытался напасть. Витька (или какое-то другое существо, которое пыталось морочить мне голову) не возвращался.

Я больше не усну. Ну какой еще сон после этаких страстей?

При свете фар я обошел дольмен, протиснулся сквозь узкий проход, образованный камнями. В-аура была иной, и – больше я ничего не сумел выяснить. Если врата и вели в иное измерение, то я не нажал на соответствующую кнопку, активирующие портал.

Осмотрел траву там, где находился Витька. Следов нет. Но следопыт из меня никакой, а трава жесткая – пройдись по ней, и не останется ни следа.

Больше всего меня пробрало поведение Витьки: оно было таким естественным! Он не вещал замогильным голосом о мести, не порол невнятицу, не издавал жуткие звуки, как призраки из фильмов ужасов. Он говорил то, что и следовало в такой ситуации обычному человеку. Он и сам не понимал, куда попал и что с ним стряслось. И просил меня помочь...

Я залез на квадроцикл и поехал назад. Шок постепенно сошел на нет, зато нахлынуло радостное возбуждение. Инсайт оказался верным: я увидел Витьку. Не совсем прежнего, живого, но интуиция подсказывала, что это именно он, пусть и изменившийся, перешедший в какую-то призрачную форму или пытающийся докричаться до меня из другого измерения.

Он хотел вернуться!

Внезапно сам собой включился интерфейс моего нейрочипа:

ОБНАРУЖЕН НОВЫЙ ДОПАРТ

ФУНКЦИИ НЕ ОПРЕДЕЛЕНЫ

Почти весь день я провел на свежем воздухе и в поезд не возвращался. Не стремился видеть ни Киру, ни Габриэля, ни остальных россов или карго-аборигенов. По сути, Кира ничего дурного мне не сделала, даже наоборот, поговорила максимально откровенно, без женских намеков и уловок, но Габриэль знатно испортил мне настроение своими предположениями насчет истинных намерений огнепоклонницы.

От нечего делать я снова смотался к Ведьминому кругу – на сей раз пешком, что заняло изрядно времени, зато долгая прогулка вернула мне душевное равновесие. На месте моей ночевки ничего не изменилось. Ямка с листвой была на месте, так же, как и многотонные камни дольмена и камешки поменьше, обрисовывающие круг.

Я побродил вокруг, несколько раз прошелся сквозь портал дольмена, прислушиваясь к В-токам. Внимательно осмотрел дерн – Голем оставил немало следов, идущих из глубины леса, а Витька, как и положено призраку, исчез без следа.

Я полежал в ямке с закрытыми глазами.

Интерфейс показывал три иконки допартов: Знак Морока, Знак Глаза Урода и третий, мутный символ неопределенных очертаний. Как я ни изощрялся, ничего с ним сделать не получалось. Прога не запускалась, иными словами.

Установленный допарт, если это вообще был допарт, а не магический “троян”, на моих ощущениях и способностях никак не отражался.

Но после бурной ночи меня переполняла какая-то ненатуральная энергия, и я не находил ей другого объяснения, кроме этого невнятного допарта. Каким-то образом он, видимо, влиял на мой организм, и я пока не понимал, как именно. А может быть, допарт ни при чем, и я перевозбудился после общения с “Витькой”, внезапно откровенной Кирой и противным циничным Габриэлем.

Чтобы сбросить напряжение, я принялся поднимать и бросать камни, как ядра, отжиматься и подтягиваться на горизонтальных ветвях. Казалось, дай мне штангу, я гриф голыми руками согну! Хватит полагаться на автомат и волшбу, надо и собственным физическим состоянием заняться!

После этого полубезумного моциона я вернулся в родную “хату” уставшим, вспотевшим и голодным. Выгреб из самопополняющегося холодильника все съедобное и набросился на хавку.

Кира сидела на своей койке и читала спасенную мной из горящей библиотеки книгу, иногда поглядывая на меня из-под полуопущенных ресниц. Ее густая шевелюра распушилась еще сильнее, и от нее пахло чем-то цветочным. Она нашла душ, встроенный в стену, и приняла его, пока я маялся дурью в лесу.

Позже я и сам помылся. Причем обнаружил, что в душевой кабинке есть нечто вроде стиральной машинки. Суешь туда грязную одежду, и через считанные минуты – домыться не успеешь – машина выдаст выстиранную и высушенную одежду. Разве что не выглаженную, но наши шмотки в глажке не нуждались.

После душа меня потянуло в сон, и я проспал на своей койке до сумерек.

Проснулся аккурат за мгновение до того, как поезд тронулся в обратный путь.

Кира ушла в “гостиную” и сидела на стульчике у окна, наблюдая за тем, как ландшафт со все возрастающей скоростью убегает в другую сторону. Я сел рядом, потирая глаза и зевая.

Через минуту мы летели с нереальной скоростью в полной тишине. Пейзаж за окном смазался в горизонтальные полосы, солнце зашло, и спустились густые синие сумерки. Равнина превратилась в темное озеро, над которым поблескивали неподвижные звезды.

Ближе к ночи поезд сбросил крейсерскую скорость, о чем мы с Кирой поняли не сразу. Вагоны испустили яркие лучи, осветившие траву и желтую высушенную землю, которая убегала в сторону все медленнее.

Открылась дверь в нашу хату, и заглянул Габриэль.

– Это то самое место, откуда мы вас забрали, – сообщил он. – Вы хотели забрать свои вещи. Возьмите симботов и принесите ваше имущество. Никто не вправе отнимать его у вас. Мы, россы, очень ценим право на собственность... Только не увлекайтесь: наш поезд пассажирский, а не товарный!

Это был приятный сюрприз. Я свыкся с мыслью, что россы не удосужатся сделать лишнюю остановку. Мы с Кирой переглянулись и вскочили.

– Наши вещи, наверное, уже разграбили... – неуверенно проговорила Кира.

– Кто? – удивился Габриэль. – Те жалкие фанатики? Они не посмеют, я вас заверяю! Там, где пролегает дорога Республики Росс, царит порядок.

Это было слишком хорошо, чтобы с ходу поверить.

Мы с Кирой вышли в ветренную ночь, спустившись по развернувшейся как мятая фольга лестнице. Следом за нами чеканным шагом выступили два симбота.

Вдоль верхней кромки вагонов сияли шестиугольные прожектора, заливающие светом окружающее пространство на сотню метров. Но наш лагерь в овраге располагался немного дальше. Когда мы вышли из освещенной зоны, симботы врубили собственные прожектора на груди.

Если селенофилы где-то здесь, они здорово струхнут...

Но они ушли. Не слышались голоса, не вспыхивали отблески костра – лишь шумел легкий степной ветер.

Мусоровоз стоял на месте, и – вот чудеса! – его не тронули, хоть я не запер ни кабину, ни кузов. Моей палатки и шатра Киры также никто не коснулся. В палатке на спальном мешке лежал автомат с патронами.

Габриэль прав: вдоль гравитационной дороги царит идеальный порядок.

Настроение значительно улучшилось. Мы удивились и обрадовались.

Кира пошла вдоль ручья за поворот, где стояли лагерем поклонники Аннит.

– Никого, – сказала она, вернувшись. – Ушли, кажется, недавно. Кострище еще тлеет.

– Спасибо им за уважение наших прав на собственность, – заявил я, сворачивая палатку и засовывая в кузов мусоровоза. Кира ловко сложила шатер и тоже положила в кузов.

– Но они плохо затушили костер, – произнесла она через пару минут.

– И что?

– Не знаю. Но это странно. Они давно живут в Поганом поле и должны понимать, как важно тщательно тушить огонь после себя.

– Да психанули просто, – отмахнулся я. – В Росс не попали, наши шмотки разворовать боязно, вот и не затушили огонь в надежде, что поднимется степной пожар и сожжет тут все.

– И все же это необычное поведение.

Я махнул рукой и заглянул в кабину. Все на месте. Я запер кузов и кабину ключом-перфокартой, схватил рюкзак с одеждой и вручил его симботу – пусть тащит. Не зря же они с нами сюда приперлись.

Кира отдала другому симботу переметную суму со своими небогатыми пожитками и поднялась по склону. Она заливисто засвистела, подзывая лошадей, но никто не прискакал из темноты.

Я не чуял лошадей. И Погань тоже. С симботами Погани бояться нет смысла, но я по привычке просканировал местность на предмет ночных страшилищ.

– Все-таки фанатики увели лошадей! – сказал я, когда Кира спустилась. Она немного погрустнела.

– Или они сами ушли... стреноженные.

Я промолчал. Лошадей быстро укокошат и сожрут Уроды. У стреноженных лошадей ночью в Поганом поле вдали от людей нет шансов.

– Я запомнил их ауры, – заверил я Киру. – Позже найду их, если они живы. И если их увели фанатики, кое-кто получит по щам!

Мы зашагали обратно к поезду. Симботы следовали за нами.

Мусоровоз оставим здесь, иного выхода нет, подумал я. Будем надеяться, что авторитет Республики Росс чересчур высок в здешних краях, и ни один бродяга не покусится на чужое имущество у гравитационной дороги.

Когда мы подходили к купающемуся в свете прожекторов поезду, мне на ум внезапно пришла любопытная мысль. У вездехода Решетникова тоже была шестиугольная дверь. Что если Решетников – вовсе не изобретатель, а один из многих в Поганом поле, кто пользуется технологиями Росс? Надо бы в будущем прояснить этот вопрос.

Раздражение на Габриэля как рукой сняло. Я даже улыбнулся ему в коридоре, когда за нами беззвучно стянулась дверь и поезд понесся во мраке. Правда, язык не повернулся сказать “спасибо” – уж слишком насмешливо он ухмыльнулся в ответ.

Или мне это мерещится?

Может, россы не такие и сволочи?

***

Поезд не гасил свои мощные прожектора, и мы с Кирой видели, как меняется ландшафт. Степь закончилась, сменившись покрытыми лесами и высоким разнотравьем долинами с торчащими из земли древними валунами, невысокими горами, отвесными живописными скалами и пропастями.

Иногда поезд нырял в длинные тоннели в недрах гор.

Ближе к полуночи (судя по ощущениям) мы пролетели мимо огромного озера – почти моря – с лайнером, залитом огнями. Подробно рассмотреть его не удалось.

Еще через час впереди среди гор выплыла циклопическая решетчатая стена почти до небес, подсвеченная мощными прожекторами. Зрелище было завораживающее.

В мире квеста я видел фото “Дуги” – советской радиолокационной станции. Она поражала воображение. Но стена вокруг Республики Росс просто сносила крышу, потому что была выше и массивнее раз в десять.

– Святой пепел! – прошептала Кира. Несмотря на то, что она порвала со своим племенем, верящим в Вечный огонь, присказки у нее сохранились из прежней жизни. – Что это?

– Великая росская стена, надо полагать, – ответил я и вспомнил хилый и позорный забор вокруг Посада. – Она, по ходу, уходит в стратосферу...

– Но от кого она защищает? От Поганого поля?

– Больше не от чего.

– Россы так его боятся?

– Выходит, так. Но ее могли построить для другого.

– Для чего же?

– Радар... Это может быть радар. Огромный. Это такая штука...

– Знаю, читала. Но из каких далей они получают сигналы при таких размерах?

– Из космоса, – брякнул я первое, что пришло на ум.

“Экселлент во имя нашей расы!” – прогрохотал нечеловеческий голос Димона в ушах.

Неужели в этом мире замешаны инопланетяне?

Иначе зачем пихать в квест эту странную фразу?

Или я ищу черную кошку в темной комнате, а кошки никакой и нет? Парейдолия, способность находить смысл там, где его и не было никогда, – это ведь признаки небольшой шизы! В последнее время я постоянно ищу (и нахожу) какие сигналы и знаки. Возможно, что их и нет вовсе, и я их выдумываю?

Вдоль дороги возникли искусственные постройки наподобие прозрачных минималистичных будок, в которых стояли симботы. Дежурили, судя по всему. Яркие, но не слепящие источники света множились как по волшебству, и ночь постепенно превращалась в день.

– Смотри! – показала Кира наверх, прижавшись щекой к прозрачной перегородке.

В темном небе носились чечевицеобразные летательные аппараты, подсвеченные снизу прожекторами и сами испускающие свет. Они совершали немыслимые пируэты, будто на них не распространялась сила инерции. Наблюдать за ними было странно – все это казалось безумным футуристическим сном, где физические законы не всегда соблюдаются.

– Что и говорить, – пробормотал я. – Цивилизация!..

Республика Росс впечатляла своими технологиями – на первый взгляд простыми, но если задуматься, как все это работает, то начинают закипать мозги. Особенно после нескольких месяцев в Поганом поле. Князьград-1, который в свое время поразил мое воображение, теперь представлялся нагромождением понтов, как Дубаи в Эру Тельца. По-настоящему богатое и высокотехнологичное государство не строит городов. Если у тебя есть машина, способная за секунды вознестись в стратосферу и опуститься на другом полушарии, будешь ли ты ютиться в тесных и шумных городах? Транспорт решает проблему плотной застройки. Люди же, если дать им выбор, никогда не выберут муравейник, они будут жить на просторе.

Поезд нырнул в тоннель, пронизывающий горную твердь, и спустя два удара сердца вынырнул в чудесной местности.

Мы с Кирой, затаив дыхание, смотрели на залитые светом сады из невиданных деревьев, пешие ажурные дорожки-мосты, соединяющие башни, с которых ниспадали водопады. Здания были настолько органично встроены в ландшафт, что их нельзя было вообразить отдельно от сада.

Пролетая над долиной с рекой, мы увидели вдали обширную равнину, где тоже горели огни.

“Вот чего мне не хватало в Поганом поле ночью! – подумал я. – Света!”

Дикие равнины ночью – это всегда непроглядная темень, особенно когда нет луны.

Я обратил внимание, что нигде нет голографических тумб, которые попадались на глаза в Князьграде на каждом шагу. Наверное, для Росс это что-то архаичное и давно вышедшее из употребления, как паровые трактора и телеграф в Эру Тельца.

Наконец, уже за полночь, поезд начал торможение. За окнами город так и не появился. Моя догадка оказалась верной: в Республике Росс нет городов. Во всяком случае, в этой Секции.

В стене протаяла дверь, и к нам заглянул Габриэль.

– На выход с вещами! – хохотнул он. – Приехали. Так, кажется, шутят сиберийцы? Шутки тюремного свойства, надо подчеркнуть.

Движение освещенного пейзажа за окном полностью остановилось.

Мы с Кирой схватили пожитки и пошли на выход.

На “вокзале” нас, разумеется, не встретили ни бомбилы, ни торгаши, ни попрошайки. Вокзал вообще не походил на вокзал, а был просто частью бесконечного сада, в котором кое-где торчали здания самых причудливых форм. Вдоль гравитационной дороги протянулась полоса свободной земли шириной в десяток метров, ее покрывала пружинистая короткая трава, по которой хотелось пройтись босиком.

Габриэль вышел с нами. Вещей у него не было вовсе. Поезд сразу тронулся дальше.

– Это Секция Прикордонье? – осведомилась Кира в полной тишине.

– Да. Это Буфер, моя вотчина. Она ближе всего к ПоПо, а потому сильнее остальных Секций похожа на ПоПо.

Я огляделся. Вокруг были идеально подстриженные кусты, аллеи, аккуратные деревья, мягкая подсветка от висящих в воздухе дисков, смахивающих на НЛО. Они нависали над аллеями и открытыми участками земли. Было такое впечатление, словно у фонарей кто-то забрал столбы, а лампы забыли упасть, приклеенные к небу. По обе стороны от аллей внизу свет давали продолговатые фонари.

– Это похоже на Поганое поле? – удивился я.

– Пошли к тачкам! – предложил Габриэль.

Так и сказал: “К тачкам”. И подразумевал не садовые тачки, а средства перемещения. Раньше я не замечал за ним использование сленга. На тру-ру он разговаривал как сиберийцы – без жаргона.

Среди деревьев на границе свободного пространства у гравитационной дороги под навесами стояли матово поблескивающие в свете левитирующих фонарей устройства, похожие на автомобили без колес. Формы у них различались, но в целом повторялась тема вытянутого и приплюснутого снаряда со стремительным очертаниями.

При нашем приближении в ближайшей тачке протаяла дверь. Я подумал, что это какая-то молекулярная технология, оперирующая материей на уровне молекул и атомов. Если задуматься, то в технологиях россов я еще не встречал подвижных или крутящихся частей. В поезде – и вот теперь в “тачках” – нет колес. У симботов нет шарниров на месте суставов; вещество, из которого сделан бот, изгибается подобно резине. Хотя это далеко не резина.

В тачке были установлены друг напротив друга два мягких диванчика, между ними находился низкий и узкий столик с “брайлевскими” пупырышками.

Когда мы уселись, Габриэль провел рукой над столиком. Дверь заросла, и тачка без инерции поднялась на метр над землей. Она плавно (мы ничего не ощутили) выдвинулась из-под навеса и косо поднялась в ночное небо. Озаренные светом кущи за прозрачными стенками с пугающей скоростью унеслись вниз.

– Ваши линзы... – сказал я. – Это дополненная реальность, правильно?

Росс, сидящий напротив нас с Кирой спиной к направлению полета, хмыкнул:

– Догадливый!

– И элементы этой реальности “прикреплены” к этим вот шишечкам? Везде, где эти шишечки, вы что-то видите? Интерфейс, надписи, объявления, кнопки и рычаги?

– Да, это маркеры дополненной реальности. Ты понял это из опыта своего квеста?

Я молча кивнул и поглядел сквозь “окно”. Под нами расстилалось темное пространство, похожее на озаренное звездами и туманностями перевернутое небо. Светящиеся линии, точки и пятна складывались в причудливые абстрактные узоры.

Рядом со мной Кира испустила восхищенно-завороженный вздох. Она уже без ума от Республики Росс. Да, она тут останется, что бы ни решил некий парень по имени Олесь Панов.

– Эта штука так и называется – “тачка”? – спросил я, чтобы перестать думать о глупостях.

– Да. А что?

– Ничего, – сказал я.

Язык развивается очень странно, размышлял я. Хатами здесь называют все жилые дома и даже купе. В Эру Тельца слово “хата” широко использовалась где-то в Украине, Белоруссии и Польше. А еще зэки так называли тюремные камеры. Сейчас же, видимо, это слово широко распространилось и не вызывало ненужных ассоциаций с тюрягой или деревянной избой под соломенной кровлей. Со словом “тачка” произошла та же история. Жаргонный термин прочно вошел в “официальный” обиход.

На росский язык сильнейшее влияние оказал английский и популярные жаргонизмы. Вероятно, россы не слишком переживали за воображаемую чистоту языка, и поэтому случилось то, что случилось.

В сущности, чистых языков не существует в природе – так же, как и “чистых” национальностей. Любой язык на протяжении всей своей истории менялся и вбирал термины из другой языковой среды.

В Вечной Сиберии разговаривали так же, как и пару веков назад – речь тут больше не о чистоте, а незыблемости языка.

Мы летели над равниной, окаймленной с трех сторон холмами, которые утопали в зелени и огнях. С четвертой стороны равнину ограничивала широкая река. Не Танаис ли это, впадающий в Мутное море? И не по ней ли Отщепенцы сплавляются в Секцию Буфер, чтобы получать адреналин и шрамы в договорной войне?

Равнина освещалась гораздо скуднее холмов, но я сумел различить, что она изрядно пересечена скалами, сопками и каньонами. Отличная площадка для шутинга...

– А тачками управляет искусственный интеллект? – снова нарушил я молчание.

Кира и вовсе не могла говорить, полностью поглощенная видами внизу. Она буквально прилипла к окну.

– Умботы, – поправил Габриэль. – Это и есть искусственный интеллект. Но он не один, их много. Никакой разум – ни искусственный, ни естественный – не способен развиваться в отрыве от себе подобных. Разум рождается не в мозгу, а между мозгами. Непонимание этого элементарного факта мешало ученым Эры Тельца создать настоящего умбота... Да, ты прав, Олесь, в каждой тачке и хате есть свой умбот. И все они постоянно общаются, образуя сеть.

“Тачка” и “хата” все же резали слух. Интересно, а туалет у россов называется “параша”? Спросить страшно.

Наш летающий аппарат начал снижение, о чем я догадался по приближающимся огням и слегка завалившемуся горизонту.

– Вот моя усадьба, – сказал Габриэль.

Среди деревьев, к которым мы приближались, торчали белые шестиугольные бочонки. Они увеличивались, и стало ясно, что это здания.

– Живу без изысков, – скромно произнес росс, – по-простому.

Между зданиями обнаружилась площадка. Конечно же, шестиугольная. Тачка приземлилась без единого толчка. От полета у меня остался привкус фальши – именно из-за полного отсутствия ощущений. Такое чувство, будто мы сели в машину, а она никуда и не перемещалась, просто на экранах изнутри нам показали объемный фильм.

Но из протаявших дверей мы выбрались именно на площадку, а не на полосу вдоль гравитационной дороги, откуда начался наш полет.

Я снова проявил сообразительность, оглядев двух- и трехэтажные шестиугольные здания:

– Это модульный дом?

На сей раз Габриэль удивился:

– Ну да! Его можно перестраивать, как угодно. Шестиугольники – одна из самых совершенных форм в природе. Недаром у пчел шестиугольные соты, и у снежинок шесть лучей. Скучно жить в доме, форма которого не меняется.

Скука – основная проблема россов, подумал я. Уровень жизни такой высокий, что им ничего не остается, как беситься с жиру. Устраивать договорные войны, ездить к карго-аборигенам, газовать на байках, охотиться на Лего...

Над площадкой и вокруг зданий левитировали фонари. Когда мы вышли из тачки, они засияли ярче.

На краю площадки стояли два симбота белого цвета.

– Ну что ж, – улыбнулся Габриэль, – добро пожаловать ко мне домой! Мы, россы, ведем преимущественно ночной образ жизни, потому что днем банально жарко... И с этой жарой иногда не справляются уличные кондиционеры... Надеюсь, вы не устали? Я хотел бы с вами поговорить.

Мы промолчали. Нет, мы не устали. А поговорить я хотел тоже – причем очень сильно.

***

Мы расположились в садике за овальным столом у самой стены одного из зданий среди цветов и декоративных кустов. Кира и я положили свои неуместно выглядящие баулы прямо на газон и сели на упругие эргономичные кресла.

Наверное, не только баулы, но и мы сами выглядели здесь неуместно, как масаи с копьями и в набедренных повязках в торгово-развлекательном центре.

Я, правда, не взял с собой “копья”, то есть любимый автомат и не менее любимую шпагу, но своим диким видом мало чем отличался по сути от масая.

Габриэль же скинул накидку и швырнул, не глядя, прямо на газон. Симботы приберут, зачем париться в поисках вешалки?

Когда мы уселись, стена дома рядом стала прозрачной, и я увидел внутри минималистично устроенное помещение со столом, диваном, стульями. Больше не было ничего. Вероятно, дополненная реальность превращала этот скудный интерьер в нечто более привлекательное, а изменчивые стены с молекулярными технологиями предоставляли все необходимые удобства.

И стены, по всей видимости, меняли прозрачность в зависимости от желания Габриэля.

Росс, возможно, уже отдал умботу дома не одну команду, пользуясь невидимым для нас с Кирой интерфейсом.

Мое предположение подтвердилось, когда один белый симбот принес поднос с тремя высокими бокалами, наполненными прохладительными напитками. Напитки оказались не сладкими, но имели чудесный свежий вкус, который трудно описать.

Попивая напиток, я поглядел на вальяжно развалившегося в кресле Габриэля и подумал, что одолеть его в собственном доме практически невозможно. Он постоянно на связи с умботом, а умбот управляет всей техникой, включая симботов.

В поезде, поди, тоже сидел умбот, управляющий движением и многочисленными сервисами, поэтому россы никого и ничего не боялись. Умбот, судя по всему, встроен даже в их хамелеоны-комбинезоны и прочие нейроинтерфейсы.

То есть у них у всех есть свой СКН, только намного круче моего.

Эй, а почему я думаю о том, чтобы напасть на Габриэля? На хрена мне это?

С чего я вообще взял, что россы – враги?

Потому что они высокомерные и противные?

Но не с лица воду пить.

Пора расслабиться. Это место – не постапокалиптические руины, а футуристическое будущее. Не заброшенный Князьград, а современный мир, где за счет летающих тачек люди обрели возможность не жить плотно, а расселяться привольно, в усадьбах вроде этой.

Мне бы стоило задуматься о том, чтобы здесь остаться насовсем.

А Витьку я спасу во время временной вылазки в Поганое поле с туристами...

– Итак, – проговорил Габриэль, – я обещал рассказать здесь, на территории Росс, зачем ты мне, Олесь, понадобился. А понадобился мне не совсем ты, а то, что у тебя в черепной коробке. И я совсем не про твой мозг, при всем к нему уважении.

– Вы про СКН! – выдохнул я. – Про нейрочип!

– Верно. Я увидел его через линзы еще тогда, в поле. Но не беспокойся. Делать тебе лоботомию в моих планах нет. Твоему здоровью мы не навредим... Пока ты странствовал по ПоПо, то собирал доапрты. Две штуки, правильно?

– Да, – на сей раз соврал я. Допартов накопилось уже три. Правда, третий “лагал”. – Что это такое – допарты?

– А ты не разобрался? Это магические приложения для твоего внутреннего компьютера.

Говорил он абсолютно серьезно.

– Магические? – веско переспросил я.

– Именно. Магия существует объективно. Она объясняется физическими законами, но законы эти не из нашего мира.

– В смысле?

Я напрягся. Выходит, сказанное “призраком” Витьки правда? Он действительно застрял в ином измерении, в которое можно попасть через дольмен-портал? В этом измерении живут мертвые?

Габриэль закряхтел и отпил из бокала. Похоже, он затруднялся в объяснениями.

– Пожалуй, начну с появления ПоПо... – сказал он.

Его перебила Кира:

– Оно возникло из-за субквантовых инфо-бомб, которые превращали материю в ничто.

Габриэль кивнул:

– Да, но как из этого “ничто” появилось само поле? Откуда взялись Уроды и прочая парабиота?

– И Ведьмины круги, – присовокупил я.

– В ПоПо много вещей, которые предполагают уменьшение энтропии, то есть хаоса, а не увеличение, как после применения инфо-бомб. Бомбы уменьшают сложность и упорядоченность мира, а не увеличивают, знаете ли... После того, как сиберийцы неудачно взорвали свои инфо-бомбы в двух шагах от своей первой столицы, в наш мир просочилось нечто чуждое. Природа этой сущности до сих пор не известна, но, по некоторым данным, она обладает неким подобием разума. Она породила Поганое поле во всей красе со всеми его существами и артефактами. И, что гораздо важнее, с магией из иного пространства.

– Погодите! – Я не успевал переварить поток поступающих сведений. – Сиберийцы сами взорвали инфо-бомбы? Я считал, на них напали враги.

– Нет и не было у Вечной Сиберии никаких врагов, – брюзгливо сказал Габриэль, скривив губы, – кроме их собственной номенклатуры и глупости. Вертикальная власть всегда создает образ кольца врагов, ты и без меня это прекрасно знаешь. Всеобщая паранойя позволяет править как взбредет в голову, позволяет ставить всюду камеры, завинчивать гайки, осуждать за любой нечаянный пук... Технология стара как мир. В отсутствие других Секций... то есть партий и оппозиции не на кого вешать собак. Только на таинственных врагов, что клацают клыками у самого порога... И на них якобы эмиссаров. Сиберия возникла после Третьей Мировой на основе гигантской тюрьмы в Сибири – был такой регион когда-то давно. После Войны Всех Против Всех страна укрепилась, а весь мир сильно изменился. Вечная Сиберия стала государством с тоталитарным стилем правления, идеологией чистоты языка, собственной богоизбранности и вечности... Любят такие диктатуры всякие пафосные и пышные формулировки, которыми можно загадить мозги народу.

“Вот почему в Вечной Сиберии сохранился тру-ру! – подумал я. – Но почему Сиберия – бывшая тюрьма, а тюремный жаргон у Росса? Хотя это совпадение. Неважно”.

– А вы как развивались? – спросила Кира.

– Мы развивались в тесной связи с остальным миром, – ответил Габриэль. – И не страшились перемен. Я говорил, что интеллект возникает при наличии постоянных коммуникаций с себе подобными. Сидя, как сыч, за Поганым Занавесом, цивилизацию не построить.

– Сиберийцы ведь построили! – возразил я.

Габриэль изумленно уставился на меня.

– Ты называешь это цивилизацией?

– И вы помогаете им ее поддерживать! Даете технологии вроде комбайнов и квест-камер. А... мой нейрочип тоже сделан в Республике Росс? И мой глюк – он тоже запланирован вами?

– Да, – не стал юлить росс. – Это все наше. Но прежде, чем ты вспыхнешь, как сверхновая, пойми: ты на территории Республики Росс, где запрещено физическое насилие. Я ни к чему тебя не принуждаю и не удерживаю здесь. А у тебя нет никаких возможностей – тех, что были у тебя в ПоПо.

– Ты все-таки боишься, что я на тебя нападу? – усмехнулся я. – Поэтому тянул время с объяснениями, пока мы не приедем сюда?

– Я беспокоился, что ты нестабилен. В Росс я могу тебе помочь, если тебя вдруг переклинит.

Я опешил:

– Что значит “нестабилен”?

– Ты что-то сделал с нейрочипом, и он работает не по протоколу. Ты его чем-то облучил?

Я замолк на несколько секунд. Да, я облучил чип. Дважды. И это изменило “заводские настройки”? Чип не выключился, как я хотел, а перезагрузился.

– Зачем я вам понадобился? – тихо спросил я.

– Ты – результат эксперимента, запрещенного на территории Росс. Но мы проводим эти эксперименты над людьми в Вечной Сиберии. Они не против. У них правами граждан принято подтираться. Мы им – технологии, а они для нас – материал для экспериментов. Инфо-бомбы они также должны были испытывать для нас, но сделали это криво.

– О каком эксперименте речь? – пролепетал я. Силы меня покинули.

– Об эксперименте по созданию человека, способного собирать допарты, что разбросаны по Поганому полю. Мы хотели создать такой нейрочип и найти под него идеального реципиента, чтобы в итоге появился совершенный магический собиратель...

Я открыл рот, но не выдавил ни звука.

Габриэль продолжал:

– Как ты, вероятно, догадался, нужного реципиента с такой нервной системой, которая идеально интегрировалась бы с нейрочипом, мы разыскивали с помощью виртуальных квестов. Каждый гражданин Вечной Сиберии обязан проходить квест раз в неделю...

– Детинец гарантирует, – онемевшими губами проговорил я.

– Да, это гарант со стороны Детинца, верховной власти Вечной Сиберии. Детинец во время квестов промывает мозги граждан пропагандой – в частности, Эра Тельца показывается преимущественно в негативном ключе. Безработица, погоня за деньгами, дорогая аренда жилья... Но и мы, россы, извлекаем пользу из квестов. Во время виртуального путешествия каждому сиберийцу является бот, предлагающий разглядеть специальную картинку. Эта картинка – программа для отбора человека с необходимыми для нейрочипа параметрами нервной системы... Ты разглядел.

Димон дал мне посмотреть на визитку... На ней был Знак Вечной Сиберии... Он еще удивился, что я ее увидел. И сразу потащил в лабораторию...

– Значит, я прошел отбор, – сказал я.

– Прошел. А потом отправился к нам.

– Не к вам. К Отщепенцам.

– Рано или поздно ты все равно прибыл бы к нам, Олесь. Такова твоя программа. Ты ничего сам не контролировал, а следовал заложенным в тебе алгоритмам. Мы придумали очень грамотно: все происходило само собой, без нашего прямого вмешательства. Сначала отбирался нужный человек, затем этот человек своим ходом двигался к нам, экономя наши ресурсы и собирая допарты.

Я выдавил усмешку.

– Нейрочип я облучил тоже по вашим алгоритмам?

– Это досадное недоразумение, – процедил Габриэль.

– И меня задержали Модераторы...

– А позже отпустили по воле Председателя, не так ли? Он узнал, что ты в плену, и приказал отпустить. Товар должен быть доставлен заказчику.

– То есть если б я покрошил Модераторов в мелкую капусту, меня отпустили бы все равно?

– Или устроили бы побег. Так или иначе ты оказался бы на свободе.

Я перевел дух. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие – все эти состояния психики сменили друг друга во мне со скоростью гравитационного поезда. Что ж, раз мы – результат научного опыта, так тому и быть. Мы люди не гордые, сильно от этого не ущемимся. Зато жизнь у меня интересная.

Кира смотрела на меня с плохо скрываемым ужасом. Словно увидела во мне чудовище Франкенштейна, а не простого парня. И этот взгляд подействовал на меня сильнее, чем слова Габриэля. Я почувствовал себя уродцем похуже настоящих Уродов Поганого поля.

– Ну и ладно, – почти весело произнес я. – Вот я перед вами. Добрался. Что будете со мной делать?

– Повторяю: теперь ты в Республике Росс, где насилие запрещено. Я откладывал объяснение до нашего прибытия еще и потому, что сейчас у тебя есть гарантии. Никто не станет силой что-либо с тобой делать. Все должно быть честно. Я хочу исследовать то, что записал твой нейрочип, особенно магические приложения – допарты. Процедура будет добровольной и безболезненной.

– Я могу отказаться?

– В любой момент, – без улыбки сказал Габриэль. Он или говорил правду, или был великолепным вруном. – Правда, я уже не обязан буду за тобой ухаживать, как за гостем, и тем более куда-то везти. Это будет насилием по отношению ко мне. Но если ты пожелаешь покинуть мой дом или Росс в целом, никто не станет тебя держать. Однако, Олесь, я прошу тебя остаться добровольно. Твои магические способности после процедуры никуда не денутся, и ты останешься жить в моей усадьбе несколько дней, пока продлится процедура. После этого тебе предоставят усадьбу в той Секции, в какой пожелаешь. Это большая... нет, невероятно большая удача для мигранта.

Он покосился на Киру.

– И в качестве жеста доброй воли мы оставим здесь Киру, как новую гражданку Республики.

– Если я откажусь, вы и ее прогоните?

Габриэль сухо рассмеялся.

– У меня есть такое право. Но я им не воспользуюсь, иначе это было бы своего рода шантажом. Не совсем физическое насилие, но что-то близко. Секуляры при желании придерутся... Секуляры – это защитники нашей секулярной этики, кто-то вроде древних омбудсменов и адвокатов. Но дело не в них. Просто я не бесстыжая тварь. Киру мы оставим при любом раскладе, тебе не нужно действовать с оглядкой на нее.

Последовала долгая пауза. Я размышлял. Сказанное Габриэлем выглядело слишком гладким... я бы сказал, скользким...

Именно сейчас надо расставить все приоритеты, уточнить все детали, высказать то, что рвется наружу. Позже будет поздно.

– И все же вы лицемеры, – заговорил я. – Говорите о ненасилии и этике, но сами проводите эксперименты над людьми другой страны. Без их ведома! Вы поддерживаете Вечную Сиберию, потому что вам выгодно сотрудничество. На чьих костях вы построили этот рай?

Прозвучало пафосно, но Габриэль отреагировал с искренней горячностью, как если б я задел потайную струну его души:

– Мы не лицемеры! Когда речь идет о ненасилии, то имеется в виду всегда только Республика Росс! Мы не распространяем и не навязываем свои законы и представления о мире на все земли, как это пытались и пытаются делать почти все прочие социальные структуры. Возьмите хотя бы этих ваших религиозных фанатиков! Ценой собственной крови и на своих костях наши предки обустроили эту землю истинной свободы, а мы, их потомки, защищаем ее от посягательств! Мы не можем впускать сюда кого попало – иначе Республика Росс превратиться в стойбище Отщепенцев или вторую Сиберию. Мы не хотим нападать на другие страны и обращать их в свою веру, потому что это противоречит нашим собственным законам. В наших силах, Олесь, осушить океаны и сжечь небеса, уж поверь мне! И то, что вселенная еще цела – и есть доказательство нашей честности. Мы не лицемеры! Я честно сказал тебе, что мы делаем и где.

Я не нашел, что возразить. Зато Кира проговорила:

– Вы творите зло.

– В строго отведенных для этого местах, – подхватил Габриэль. – Такова психика человека, мы все агрессивны по своей природе, и эту агрессию нужно грамотно сублимировать. В Секции Содом разрешено насилие при обоюдном согласии сторон, выраженном в юридической форме. В Секции Буфер разрешена договорная война. В Вечной Сиберии мы проводим эксперименты на людях, иначе прогресс в изучении человеческих возможностей остановится. Этика нужна для жизни, но не должна мешать жизни!

– Вечная Сиберия – не ваша Секция! – выпалил я, а сам подумал: “Какого черта лысого я с ним спорю? Не наплевать ли мне на Сиберию с высоченной стены Росс? Я спорю, потому что обиделся и разозлился за то, что меня использовали втемную, вот и все”.

– Ваш Председатель не против, чтобы она стала Секцией.

– А народ? Вы его используете без согласия и ведома!

– О, боги! – закатил желтые глаза Габриэль. – Когда же вы все, наивные люди, поймете, что раз народ в дерьме, значит, это его устраивает! Если народ что-то не устраивает, он меняет ситуацию, иначе быть не может. Пролив мало или много крови, при желании он всегда находит выход. Например, создает страну вроде нашей Республики. Сиберийский же народ слишком занят собственным величием и чисткой деревянных сортиров возле своих гнилых бараков, чтобы вникать в нюансы секулярной этики.

– Ему постоянно промывают мозги с помощью ваших квест-камер. Именно из-за этого он и занят величием... и сортирами!

Габриэль поморщился:

– Ты истинный сибериец. Как и любой другой житель с несправедливой и подавляющей системой управления, ты обладаешь болезненным чувством справедливости. Но критиковать умеешь только другие страны, куда более справедливые и не подавляющие свой народ. Как раньше говорили? “Свое говно не воняет”? А еще у таких, как ты, совсем нет практичности. Что случилось – уже случилось, какой толк от твоего возмущения? Не смотри в прошлое, будущее и через забор к соседям; смотри на себя здесь и ныне. Ты добрался до Росс, и это хорошо. Поживи тут, а потом отправляйся в любую другую Секцию жить в свое удовольствие. Или возвращайся в Поганое поле, если есть на то твоя воля.

Конец фразы он произнес усталым тоном.

Кира положила ладонь на мою руку. Лишь сейчас я заметил, что мои пальцы сжимают рукоять “гришана”. Я разозлился, но понимал, что Габриэль по-своему прав. Спор не имеет смысла.

– Он верно говорит, – сказала Кира, – случившегося не отмотаешь назад, как в твоем нейрочипе. А будущего не знает никто. Такова реальность. Тебя использовали, но зато ты здесь, ты – ведун... и мы встретили друг друга.

Мой гнев от этих слов моментально испарился. Я убрал руку с кинжала и сказал россу:

– Мы устали... Если вы не против, мы бы отдохнули.

– Вам предоставят спальню, – сразу же оживился Габриэль, поняв, что дискуссия закончена.

– Две разные, – с тяжелым сердцем сказал я. Кажется, я снова веду себя как сраный рыцарь – в то время, как дама, очевидно, ждет решительного дикаря. Такова, видимо, моя дурацкая натура. Да и не было у меня настроения предаваться любовным утехам. Хотелось остаться одному и как следует переварить информацию.

– Чтоб мне Эдема не видать! – театрально всплеснул руками Габриэль БуфСпик. – Хорошо. Пусть будут две разные спальни. А завтра мы продолжим наше общение.

Габриэль “распределил” нас с Кирой не просто в разные спальни, но и в разные корпуса своей усадьбы. Из вредности он это сделал или случайно – неизвестно.

Я об этом не парился. Слишком устал от переизбытка новых впечатлений и новостей. Моя спальня оказалась крохотным узким помещением на втором уровне с окном во всю стену и одноместной койкой в нише. Вероятно, ее можно расширить через интерфейс дополненной реальности, но мне такая опция сейчас была без надобности.

В другой нише располагался туалет и душ.

В помещении было прохладно, кондиционер не давал о себе знать ни звуком, ни дуновением, но, судя по всему, работал исправно. Я улегся на койку, сняв только ботинки, носки и холодное оружие. Во мне разлилось странное состояние: я был и возбужден и спокоен одновременно.

Видимо, тревога зарождается от незнания, размышлял я при тусклом свете из окна. Знание же приносит успокоение. Вот узнал я о том, кто я такой, и успокоился. Ну и что из того, что я – жертва экспериментов? Всякое бывает. Да и как сожалеть о чем-то, если твоя память отредактирована?

Вот Катю, умотавшую в Князьград, я, к примеру, вовсе не помню. И никакие воспоминания о ней меня не беспокоят.

О том, что пришлось покинуть Вечную Сиберию, тоже во мне нет никакого сожаления. Сто лет бы мои глаза ее не видели...

Глупец тот, кто сказал, что большие знания – большие печали. Недостаточно большие знания – вот это печаль и тревога. Когда кое-что знаешь, но не все. И прекрасно осознаешь, что какая-то часть правды – быть может, важная, – находится за рамками твоего поля зрения.

Так что лучше либо вообще ничего не знать, либо знать по максимуму.

Вот сейчас я, считай, знал достаточно для того, чтобы успокоиться. Родом я из Сиберии, но со встроенной способностью собирать допарты.

Зачем допарты сдались россам, догадаться несложно – они жаждут овладеть магией Поганого поля.

Я собрал всего два полноценных допарта. Интересно, а на сколько рассчитывали россы? На двадцать? А вот обломитесь!

Кроме того, интересно, сколько таких, как я, с СКН в башке бродит по полю? Сколько подобных мне нашли россы с помощью квестов? Точно можно утверждать, что из 37-го Посада я один-единственный, иначе услышал бы о других ушедших в поле.

Хотя... посадским могли промыть мозги и стереть память о других ушедших.

Вот и обо мне в Посаде сейчас никто не помнит, наверное...

На меня накатила сонливость, но мозг продолжал работать.

...Два допарта – это в любом случае маловато. Точнее, три. Во время “процедуры” (что бы это ни было) россы наверняка обнаружат третий, чья иконка на моем внутреннем дисплее до сих пор не проявилась как следует. Я притворюсь, что не распознал Знак и не посчитал за допарт. Вот такой я глупый. Не следует бежать впереди паровоза и докладывать Габриэлю о третьем допарте раньше времени.

Габриэлю будут нужны еще допарты. Значит, я ему понадоблюсь как собиратель магических прог. И значит, что меня рано или поздно снова отправят в Поганое поле. Не резон такому идеальному реципиенту нейрочипов, как я, просиживать штаны в Секциях Росс. Реципиент должен вкалывать.

Но Габриэль как-то слишком легко пообещал меня оставить в Секции, да еще и усадьбой оснастить. Что если я уже сделал все, что от меня требовалось?

Все сказанное им складывалось в логическую цепочку и походило на правду. Он был честен, я не мог его ни в чем упрекнуть. В конце концов, у него имелась возможность вырубить меня еще в поезде и сотворить с моими мозгами все, что заблагорассудится.

Но он дождался прибытия в Росс, чтобы и у него, и у меня были гарантии.

Нет, непохоже, что он врет.

Я окончательно успокоился и уснул.

***

ОБНАРУЖЕНА ПОПЫТКА ДОСТУПА

РАЗРЕШИТЬ

ДА/НЕТ

Я привык, что СКН лишний раз не дает о себе знать и не будит по ночам и долго не врубался, что происходит.

Наконец полностью проснулся и сел в постели в нише. За окном светало, левитирующие фонари светили еле-еле, и бесконечный росский сад потерял изрядную часть своей таинственности, хоть и не перестал выглядеть в высшей степени экзотично. В нескольких десятках метров из желто-красно-зеленой массы деревьев вырастала шестиугольная масса соседнего здания, где обосновалась Кира. Стены его обвивал плющ – я не заметил его ночью.

Из неприметных щелей под потолком сочился свежий кондиционированный воздух.

Я снова закрыл глаза и сосредоточился.

Внутренний дисплей проявился очень четко. Сверху и слева – два знакомых Знака и один неопределенный, мутный.

А в центре – большой белый овал.

Я сконцентрировал внимание на этом овале, и он трансформировался в лицо. Женское, молодое. С огромными сиреневыми глазами и пепельно-белыми длинными волосами, из которых выглядывали острые эльфийские ушки. На бровях, губе и крыле носа блестел пирсинг. Губы выкрашены в синий цвет.

Несмотря на дикую внешность, лицо производило приятное впечатление. Словно оживший персонаж манги или аниме. Если Габриэль, Лиин и Моник прямо-таки излучали снобизм и насмешливую агрессию, то эта неведомая девица была милой и обаятельной.

“Прошу, не бойся, Олесь! – прозвучал мягкий голос. Но при этом я понимал, что голос этот звучит исключительно в моей голове. – Я не причиню тебе вреда!”

“Хм”, – подумал я и так же мысленно спросил:

“Ты кто?”

“Меня зовут Ива Серте́к. Я подключилась к твоему нейрочипу удаленно”.

“Как это ты сделала? И зачем?”

“Есть у меня такая возможность... Совсем недавно я узнала, что ты прибыл в Росс. Тебе грозит опасность”.

“Какая?” – насторожился я.

“Человек, у которого ты гостишь, тебе не друг. Ему нужны допарты в твоем нейрочипе, но их не извлечь без вреда для носителя. Это ведь магия, а не технология, и эта магия уже стала частью тебя!”

Я ощутил, как вспотела спина, несмотря на прохладу.

“Но... Он не оглушил меня и не вырубил вчера! Он предпочел поговорить по-хорошему, объяснить все, как есть...”

“Если б он оглушил тебя и попытался извлечь допарты силой, без твоего волевого согласия, у него ничего не получилось бы. Их можно скопировать только с помощью самого носителя – и не без вреда, повторяю. Носитель должен не только помогать в процессе, но и находится в уравновешенном состоянии. Поэтому Габриэль и был с тобой так честен. И дал выспаться”.

“Откуда мне знать, что враг – именно он, а не ты?”

“Я тут кое-что узнала, подключившись к умботу дома Буфспика. Ты приехал в наши края на мусоровозе, верно?”

“Да”.

“А ты видел надпись внутри машины? “Поганое поле – не весь мир”?”

“Да. И что?”

“Буфспик про это не упоминал, правильно? Он не в курсе. Это мы сделали надпись”.

“Мы – это кто?”

“Мы – это Либерахьюмы, противники Кураторов. Габриэль Буфспик – твой Куратор, он делает опыты над людьми”.

“Рептилоид, ага, – стараясь говорить весело-равнодушно, поддакнул я. – Он про это прямым текстом сообщил”.

“А он говорил, что такие, как он, желают овладеть магией ПоПо, что они идут против прав и свобод людей, что они делят человечество на Кураторов и подопытных? Мы хотим это пресечь, Олесь, и уже давно ведем с ними борьбу. Бороться с ними сложно, поскольку деятельность Кураторов поддерживается Сюзеренами”.

Честно признаться, анимешная внешность моей виртуальной собеседницы сбивала с толку. Такие, как она, в Эру Тельца умели только прохаживаться по сцене на косплей-фестивалях и кричать “Ня!” тонкими девочкиными голосками.

“Чего вам надо?” – грубовато спросил я.

“Я подключу тебя к нашему умботу, – заговорила Ива Сертек быстрее и деловитей, – и он покажет тебе маршрут. Просто следуй инструкциям, которые увидишь в своем интерфейсе. Ничего сложного. Ты должен немедленно бежать”.

“Ну и с какого перепугу мне вам верить?”

“Некогда объяснять. К тебе прямо сию секунду идет Буфспик с двумя симботами. Они собираются начать процедуру извлечения допартов немедленно, пока ты в расслабленном состоянии и доверяешь хозяину усадьбы. А когда процедура наберет обороты, ты уже будешь в недееспособном состоянии”.

Я навострил уши, но ничего не услышал. Здесь всюду звуконепроницаемые стены, как в поезде. Я просканировал пространство и уловил слабую В-ауру. Приближающуюся!

“Со мной... друг”, – произнес я мысленно.

“Знаю, – отозвалась Ива. – Забери ее тоже. Умбот покажет маршрут. Ну, все, действуй! Встретимся позже”.

“Подожди!..”

“Когда они явятся, – перебила Ива, – я на восемь минут и двадцать четыре секунды заглушу усадебного умбота. Это один квантовый макси-цикл искусственного интеллекта такого уровня. Дальше он перезагрузится и попытается тебя остановить. На это время ты останешься с Буфспиком один на один. Имей в виду, он очень силен! Победи его, затем беги к твоей спутнице и следуй указаниям нашего умбота!”

“Но...” – начал я, плохо понимая, что собираюсь сказать дальше. И снова Ива перебила:

“Они уже здесь! Включаю обратный отсчет до перезагрузки здешнего умбота”.

Лицо с сиреневыми глазами исчезло, и появились крупные цифры:

15... 14...

Я открыл глаза.

В тот же миг стена в спальне протаяла в виде сильно вытянутого шестиугольника, и вошел Габриэль. Позади него маячили фигуры белых симботов.

Габриэль расплылся в улыбке при виде меня:

– Доброе утро! Уже проснулся?

Я не стал отвечать на этот идиотский вопрос, который никуда не делся за века. Встал с постели и выпрямился во весь рост, глянув на Габриэля сверху вниз.

– У вас не принято стучаться или звонить? – вежливо полюбопытствовал я.

– Прости, – сказал Габриэль, – мы прибегаем в таких случаях к помощи дополненной реальности. Извещаем о прибытии дистанционно. В теории можно подключиться к твоему модулятору, но зачем тебе лишний стресс? Я забываю, что у тебя нет доступа к допвирту, извини еще раз.

9... 8...

Я улыбнулся такой искусственной, нарочитой улыбкой, что она, наверное, сделала бы мне честь на любом званом ужине у россов.

Пора было принимать решение: послушаться неизвестную Иву или остаться сидеть на заднице ровно, доверившись Габриэлю. Вероятно, я бы и доверился, приди он один и постучи в дверь.

– Ну, вот он – я. Что-то случилось? А зачем вам симботы?

Габриэль смутился, и я окончательно убедился в том, что Ива права. Он приперся скрутить меня сонного и расслабленного и вытянуть допарты до того, как я соображу, что да как.

– Не обессудь, – сказал Габриэль внезапно проникновенным тоном, – но мне придется это сделать.

– Что?

Я отступил в угол, где лежали шпага и “гришан”.

– Вот это... – Габриэль кивнул симботам.

Очевидно, этот жест в большей степени предназначался мне, а не симботам, с которыми он общался через собственный виртуальный интерфейс. Чтобы приказывать симботам, ему не нужны жесты.

2... 1...

ОТКЛЮЧЕНИЕ УМБОТА /ГАБРИЭЛЬ БУФСПИК-0.1/

ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ 7:59 ИЗ 8:00

Вместо того, чтобы ринуться на меня, симботы осели и мягко повалились на пол. У Габриэля вытянулась рожа, он уставился на них выпученными желтыми глазами.

А я размахнулся и от души врезал ему кулаком в челюсть, благо он стоял ко мне в профиль, подставив свою хлеборезку. Росс отлетел в сторону, врезался в прозрачную стену и замер. Стена, ясное дело, выдержала, даже не дрогнула. Сознание Габриэль не потерял, хотя от такого удара любой боксер “уснул” бы на несколько долгих минут.

– Что, хотел меня выпотрошить? – прошипел я. – Зачем тебе допарты? Зачем Лего? Что вы замышляете, сволочи?

И шагнул к нему.

Я не собирался вести с ним долгие беседы. Но кое-какие вопросы задать обязан.

– И сколько таких собирателей, как я? Отвечай быстро!

Габриэль сморщился от боли. На его щеке вздувался желвак.

Я направил на него Знак глаза Урода, согнув левую руку и поднеся кулак к голове, как будто прикрывался боксерским блоком.

– Отвечай! – рявкнул я, глядя на росса и одновременно – на обратный отсчет на интерфейсе.

– Из выживших ты один такой... – процедил с трудом Габриэль, не в силах сопротивляться волшбе.

– А остальные куда делись?

– Ушли...

– Куда ушли?

Лежащий у окна Габриэль затрясся всем телом. Его лицо перекосилось сильнее, глаза вразнобой заморгали, и выглядело это достаточно крипово. Им словно демон овладел. Или его собственный нейрочип закоротило...

– Куда они ушли? – повторил я, не опуская предплечье со Знаком, направленным на росса.

– К Единому... Единому...

– Единому чему?!!

Габриэля колбасило не по-детски. Он зажмурился и схватился за виски.

– У меня пси-блок стоит на этот вопрос! – неестественно высоким голосом провизжал он. – Ты меня убиваешь!

– Да ты что? Ну, так считай это досадным недоразумением! Из них и состоит наша жизнь, не правда ли? А ты разве не готовился меня прикончить? Отвечай!

Некоторое время он боролся со своим пси-блоком, содрогаясь так, словно его било током на электрическом стуле. Затем внезапно перекошенное лицо расслабилось, а желтые глаза налились чернотой. Я и не подозревал, что его линзы способны на такое.

Через секунду он подскочил и налетел на меня, как берсерк, осыпая градом ударов. От неожиданности я не успел приказать нейрочипу включить боевой режим, но он активировался сам. Очевидно, я отдал приказ на подсознательном уровне.

Я отпрыгнул и, быстро наклонившись, поднял шпагу. Не раздумывая, нанес серию колющих ударов в корпус, но хамелеонья накидка была как металл. Лезвие рапиры сгибалось и не пробивало на вид тонкую и мягкую ткань.

Возможно, она блокировала быстрые удары, и зарезать Габриэля можно только медленно, в ритме вальса, как в цикле романов “Дюна”. Но у меня не было времени осваивать искусство медленных ударов.

6:48... 6:47...

Габриэль с тем же умиротворенным выражением лица и абсолютно черными глазами, не отражающими свет из окна, взмахнул рукой, отбивая очередной автоматический тычок рапирой, и в свою очередь нанес удар. Я успел уклониться, но не полностью – костяшки противника чиркнули по черепу, и я еле устоял на ногах.

Действительно, силен...

Пока я приходил в себя, держась свободной рукой о стену, он дернул другой рукой, и из широкого рукава выскользнула длинная штука, напоминающая телескопическую дубинку. Но это была не дубинка, а самая настоящая складная шпага. Не знал, что такие бывают... Лезвие разворачивалось небольшими, с ладонь длиной, фрагментами и приобретало литую форму.

Я перестал страдать ерундой и начал бить всерьез, целя в глаза и шею, не защищенные его “хамелеоном”. Но у росса, видимо, тоже подключился боевой режим, потому что двигался он не медленней меня. Его вообще каким-то образом перезагрузило, и он превратился в машину для убийства. Это пугало и завораживало.

Несколько долгих секунд мы фехтовали, нанося и отражая стремительные выпады, потом Габриэль ухитрился врезать мне гардой по лбу после того, как отвлек ложной атакой.

От удара у меня зазвенело в ушах. Боевой режим опять-таки самостоятельно отключился, а Знаки на “дисплее” перед глазами разом потускнели.

Чтобы выиграть время, я отскочил за лежащих симботов, схватил одного и с удивившей меня самого силой швырнул в Габриэля. Он уклонился, но на крохотный миг рассредоточился.

Я воспользовался этой заминкой и со всей дури пнул росса по яйцам – если они у него вообще имелись. Вероятно, от срочного приготовления омлета Габриэля спасли штаны, в которых тоже был интегрирован защитный механизм, поскольку росс не потерял сознание. Сила удара заставила его подпрыгнуть на полметра вверх, и он инстинктивно опустил руки.

Несмотря на выключенный боевой режим, в моей крови бушевал адреналин. Я действовал очень быстро. Снова воспользовавшись заминкой, я нанес сильнейший прямой удар по морде рукой с печатками Морока. Ударил три раза в режиме отбойного молотка.

Когда-то я такими же ударами угостил незабвенного Отщепенца Гришана.

Габриэль наконец вырубился. Глаза у него закатились, он постоял немного, качаясь, потом рухнул.

Сражение заняло считанные секунды. Тем не менее, таймер обратного отсчета показывал, что стоит поторапливаться.

Передо мной на внутреннем интерфейсе возникла красная стрелка, которая двигалась в пустоте, объемная и почти осязаемая. Она указывала на все еще открытый проем.

Я сунул шпагу и “гришана” за пояс, подхватил баул с нераспакованными шмотками и выскочил в коридор, ведущий к спиральной лестнице. Вслед за плавающей впереди стрелкой я вылетел в сад и помчался к соседнему зданию.

Спальня Киры располагалась на первом этаже.

Мелькнула мысль: “А если двери будут заперты?”

Но нет, все двери были нараспашку. Вероятно, не обошлось без Ивы, хакнувшей умбот усадьбы.

Из открытой двери спальни выглядывала удивленная Кира. Она была полностью одета, даже про багровый плащ не забыла.

Она, как правило, рано просыпалась. Сегодняшний день не исключение. К счастью.

– Быстро валим! – выкрикнул я, вращая глазами.

– Что произо...

Она не договорила. Схватила переметную сумку и побежала за мной.

Голографическая стрелка, которую видел лишь я, вывела нас на взлетно-посадочную площадку между зданиями.

3:15...

Вчерашняя тачка стояла на старом месте. Ее двери открылись сами по себе, без нашего вмешательства. Мы запрыгнули внутрь.

Тачка тут же взмыла в утренние небеса, заращивая двери. Когда все три здания усадьбы очутились внизу и чуть левее, я перевел дух.

***

Я понятия не имел, который сейчас час. Сто лет не имел дела с часами, ориентируясь по солнцу, луне, звездам и собственному шестому чувству. Было бы неплохо, если б встроить в СКН часы...

Солнце взошло совсем недавно, судя по положению низко над горизонтом. Его застилала легкая розовая дымка. Воздух был неподвижен и прозрачен, без намека на смог. Похоже, россы справились с экологическими проблемами.

Других тачек в небе по сравнению с ночью было всего ничего. Два-три блестящих чечевицеобразных тела пролетели вдали над мешаниной деревьев и куполов – и все.

По всей видимости, россы – совы, ложатся поздно, чуть ли не под утро. И вообще ведут ночной образ жизни, о чем обмолвился Габриэль.

Что же случилось с моим “гостеприимным” хозяином? Его здорово перемкнуло, словно ему удаленно подключили боевой режим и заставили замолчать. Куда все-таки ушли мои предшественники? Раз я один такой на сегодняшний день, то, стало быть, Габриэль и его коллеги просто так не отстанут. Все очень сложно и опасно.

Мне вдруг захотелось вернуться в Поганое поле. Там все просто и, как это ни звучит безумно, безопасно. Уроды, по крайней мере, предсказуемы, а вот от россов можно ожидать чего угодно.

Без искусственной иллюминации сад внизу уже не казался таким волшебным, как ночью, но все же поражал воображение гармоничностью структуры. Все строения настолько естественно “вплетались” в пейзаж, что представлялись чем-то природным и естественным.

Оторвавшись от окна, я поглядел на столик с квазибрайлевскими пупырышками и обнаружил, что над ним в воздухе висит голографическая панель управления. Она смахивала на дерево правильных геометрических форм. Или на трехмерную карту Бьюзена. Но ни один рычажок и клавиша на мои попытки потыкать на них не реагировали. Тачка управлялась умботом.

– Так что случилось? – заговорила Кира. – Куда мы бежим?

Я принялся путано объяснять:

– Габриэль нас обманул. То есть меня обманул... Он напал на меня. Сегодня утром. От его процедуры я умру или сойду с ума, и он об этом не сказал. Но меня предупредили и сейчас помогают бежать.

– Кто предупредил? Кто помогает бежать?

– Они называют себя Либерахьюмами. Не знаю, кто они такие. Но то, что они сказали, сбылось в точности. Габриэль ворвался в мою спальню с двумя симботами и собирался скрутить, но мне удалось вырваться.

– Уверен, что этим Либерахьюмам можно доверять?

Я без раздумий помотал головой.

– Нет. Никому нельзя доверять.

На моем интерфейсе снова возникла голова Ивы Сертек.

– А ты молодец! – одобрила она. – Оторвался и с Буфспиком справился! Умбот усадьбы уже перезагрузился, но контроль над тачкой потерял. А умбот тачки под нашим управлением... Подожди-ка секундочку...

Ива исчезла, зато в виде голограммы появилась над столиком. Теперь ее видела-слышала и Кира.

– Понимаю, что у вас проблемы с доверием, – сказала Ива, – но позвольте все объяснить, когда вы прибудете к нам. Вам придется пересесть в другую тачку, чтобы запутать следы.

– Где мы пересядем? – спросил я.

Вместо ответа тачка пошла на крутое снижение, а голова Ивы исчезла отовсюду.

Мы на бреющем полете пронеслись над красочной многоуровневой площадью. Она занимала огромную территорию до самого горизонта и была испещрена провалами в виде футбольных полей, выстроенных в шахматном порядке. В этих провалах виднелись нижние уровни в виде мостовых, застроенных домами широких улиц и вовсе непонятных сооружений. Я насчитал три уровня, сквозь которые проходил провал.

Тачка, замедляясь, опускалась в один такой гигантский провал, окруженная мелкими летающими дронами и нечастыми другими тачками.

На втором уровне шел дождь – он капал с внутренней поверхности верхнего уровня. И, судя по самым натуральным клубящимся тучам под верхним уровнем, это не водопровод протекал. Редкие прохожие на втором уровне разгуливали под зонтиками без ручек. Эти прозрачные зонтики в виде куполов левитировали над людьми, двигаясь туда, куда надо.

Видимо, дождь создавал романтическое настроение, потому что у парапетов над провалом терлись парочки под зонтами. Загулялась молодежь аж до наступления дня...

Наша тачка плавно опустилась на парковке у самого провала. Неподалеку ярко-красный симбот тащил корзину с мусором. Чуть дальше под самым “потолком”, освещенный невидимыми лампами, висел самый настоящий огромный и прозрачный бассейн, напоминающий рыбий пузырь. В нем плавали три тушки: две женские, одна мужская. Я, правда, не сразу разобрался, кто есть кто. Гениталии у всех прикрывались чем-то типа разноцветных ракушек, которые держались не пойми на чем, потому что не было тесемок. Но еще скрывались крохотными дисками и соски – и у женщин, и у мужчин.

Пол пловцов я распознал по размеру ракушек и фигурам – очень спортивным, кстати, – но полной уверенности не было.

Лица всех троих закрывала прозрачная маска. Причем волосы свободно (у всех троих они были длинные и разноцветные) колыхались в воде. Неизвестно, на чем держалась маска – ремней и тесемок опять-таки не было видно.

Собственно, это могли быть и не люди вовсе, а симботы, плавающие в бассейне целыми днями на потеху публике.

– Выходите из тачки, – велела Ива, вновь материализуясь на моем внутреннем дисплее, – и следуйте указаниям.

Я взял Киру за руку и повел вслед за стрелкой, что болталась передо мной в пространстве. Мы пробежали под бассейном. На нас сыпался теплый дождь. Парочки у парапета бросили на нас недоуменные взгляды, но быстро потеряли интерес. В принципе, здесь бродили настолько экзотические личности, что мы особо не привлекали внимание.

За бассейном на верхний уровень, расположенный чуть ли не в двадцати метрах наверху, тянулась вертикальная лестница. По ней прогулочным шагом шествовало несколько россов – и шли они по вертикальной поверхности, как по ровной земле.

Или голограммы, подумал я, или локальное изменение гравитации. Собственно, менять гравитацию в тачках и поездах они умеют совершенно определенно: иначе мы ощущали бы инерцию и движение транспорта.

Нам навстречу попалась крупная пестрая дама без зонта, с промокшими седыми волосами и сплошь татуированным (так мне показалось) лицом. Рядом с ней плыл в воздухе вертикальный зеркальный овал, в котором виднелось лицо – но не ее отражение, а совсем другой человек.

Окинув нас взором, дама одобрительно причмокнула и сказала чужому отражению в “зеркале”:

– Натур-стайл. Лайк-то ПоПо.

Отражение кивнуло и фыркнуло.

Да, мы приверженцы натур-стайла, усмехнулся я про себя, стараясь успокоить бешено стучащее сердце. И мы из Поганого поля.

Вслед за стрелкой мы бежали по открытому пространству минут пять. Если бы не баулы, бьющие по спине, эта пробежка под дождем под ручку смотрелась бы дико романтично. Затем дождь внезапно прекратился, и мы выскочили на залитый солнцем луг. Над нами открылось исполинское отверстие в верхнем уровне.

Из этого отверстия плавно опускалась тачка. Стрелка передо мной вдруг задрожала и исчезла.

– Что происходит, Ива? – тотчас сказал я вслух.

“Секунду”, – отозвалась та, не появляясь на дисплее.

Тачка приземлилась на лугу, открылась дверь, и оттуда выскочил Габриэль Буфспик собственной персоной. Следом за ним из кабины выбрались оба белых симбота. Габриэль сразу побежал к нам; походка у него была странная, враскоряку, – видать, я хорошо его угостил по яйцам. Впрочем, я засомневался, что яйца у него все-таки имеются, иначе он не бегал бы.

Все же недаром он говорил что-то про бинаров...

Кира тихо вскрикнула.

Появилась стрелка, но показывала она в сторону. Ну, разумеется! Бежать навстречу преследователю как-то глупо.

“Он как-то вас выследил, – сообщила Ива встревоженно. – У него доступ к Сети выше, чем должен быть у Спикера. Ах он лжец старый!”

Мы припустили за стрелкой (которую видел только я) во весь дух. Я подумал, что симботы догонят нас в два счета, но они не обгоняли Габриэля, а он бежал с естественной для обычного человека скоростью. Вероятно, не хотел отставать от своих кибернетических защитников, или симботы не действовали самостоятельно вдали от хозяина.

В здешних симботов могли быть встроены три закона робототехники или их аналоги.

Как бы то ни было, то, что симботы не обгоняли Габриэля, играло нам с Кирой на руку.

Мы заскочили на круглую площадку, возвышающуюся над лугом, на которой выстроились устройства, напоминающие сегвеи, но без колес. Шестиугольник около полуметра в диаметре и торчащий из него шест с Т-образной рукояткой вверху, на уровне моей груди.

Когда мы взбежали на площадку, пара детишек встала на один такой сегвей и унеслась прочь. Повинуясь стрелке, я встал на другой севгей, Кира привычно примостилась позади, обхватив меня за корпус и отодвинув баул. Никаких кнопок и рычагов, включая виртуальные, я не видел, но доверился Иве. И действительно, сегвей взмыл ввысь, причем я впервые ощутил движение.

Сегвей не поднимался выше метра над поверхностью земли, но перемещался с нехилой скоростью. Я оглянулся: Габриэль с симботами замешкались на площадке с антиграв-самокатами.

Мы летели, лавируя между разнообразными строениями и людьми, ветер бил в лицо, шумел в ушах, и в целом ощущения были обалденными. На микроскопическую долю секунды я даже забыл, что мы убегаем.

Сегвей затормозил и опустился на землю за кущей невысоких деревьев с шевелящимися ветвями. Мне было некогда присматриваться, но, кажется, они шевелились сами по себе, а листочки сморщивались и расслаблялись, как глянцево-зеленые рты. К тому времени дождь прекратился, и откуда-то мощно потянуло сухим кондиционированным воздухом. Земля быстро высыхала.

Возле кущи находилась стоянка тачек. Стрелка вывела нас к одной из них, в ней при нашем приближении открылась дверь. Когда мы забрались внутрь, она сразу же взлетела.

Я успел увидеть сверху, за кущей, Габриэля с двумя симботами, смахивающими на штурмовиков-телохранителей. Он растерянно озирался.

“Кажется, оторвались”, – непринужденно сказала Ива, появляясь на дисплее.

Я не ответил. Время покажет, оторвались мы или нет...

Тачка поднялась через другое огромное отверстие в верхнем уровне и продолжала набирать высоту. Скоро земля под нами превратилась в сплошное пестрое полотно, а сверкающее солнце поднялось высоко в прозрачное небо, подернутое жемчужной дымкой.

Летели довольно долго в полном молчании. Успокаивали дыхание.

Я неожиданно почувствовал боль в голове после удара Габриэля. Заморгал, и все три Знака вдруг одинаково прояснились.

Третий Знак состоял из трех жирных полос: двух параллельных и вертикальных, а третья, вертикальная, нависала над ними, не касаясь. В целом Знак напоминал букву “П”.

“Знак Дольмена”, – догадался я.

Амнезия – крутая штука. Если чего-то не помнишь, то этого для тебя и не существует. В сущности, ты и есть – твоя память.

Я не помнил, как тетя Вера растила меня, заменив родителей (которых я не помнил вообще). И этого для меня как бы не было вовсе.

Но я помнил ее отношение ко мне в те несколько дней после того, когда я вылез из квест-камеры, голый и мокрый, как из матки, словно бы родившись заново, и до того, когда мы с Витькой, не попрощавшись, покинули Вечную Сиберию.

Она была ко мне очень добра и терпелива.

Однако для меня это доброта и терпение совершенно незнакомого человека.

Когда я уезжал, то оставлял малознакомую тетю Веру в ее бараке, на иждивении государства, в котором нет бездомных и безработных. Но каторга – нечто совсем иное; это ситуация, от которой невозможно отмахнуться.

Я вспомнил противного крысеныша Модератора, упивающегося своей крохотной властью над людьми, страх поварихи Даши перед этим никчемным человечишкой, свою ночевку в одиночной камере...

И встал из-за стола. Кира и Ива настороженно вскинули на меня глаза.

– Поеду, – кратко сказал я, слыша себя как бы со стороны. – И немедленно.

“День промедления – день для тети на каторге”, – чуть было не добавил я, но в последний миг воздержался. Слишком пафосно, аж самому противно.

– Останься хотя бы до завтра, – заговорила Кира. – Один день погоды не сделает.

– Если погоды не сделает, то зачем оставаться? – буркнул я. – Не все ли равно, когда ехать? Чем быстрее помогу тете, тем лучше. Каторга не санаторий, знаешь ли.

– Ты в любом случае не попадешь в Вечную Сиберию к сегодняшнему вечеру... А у меня есть к тебе... разговор.

Она не отвела взгляда, но немного покраснела. Я научился распознавать румянец на ее сильно загорелом лице.

Если у нее ко мне разговор, то, учитывая ее прямолинейность и практичность, меня действительно ждет нечто из ряда вон выходящее. Какие-такие разговоры она со мной намерена вести? Я предполагал, что, будь рядом Габриэль, его желтоглазая физиономия озарилась бы циничной ухмылкой.

– Я поеду один, Кира, – сказал я. – Это мое дело. Ты можешь остаться.

Подумал: лучше самому попросить ее остаться в Росс, чем слушать отказ составить мне компанию. И вообще, ехать одному проще, хоть и скучно. А требовать от Киры, чтобы она хвостиком всюду таскалась за мной, у меня нет морального права.

– С чего ты решил, что я собираюсь оставаться? – искренне удивилась Кира.

Я не нашел, что ответить. Некоторое время мы таращились друг на друга, будто желая просверлить взглядом черепа и прочитать мысли.

Воображаемый Габриэль перестал ухмыляться и испарился без следа.

Нет, проклятый росс неправ, и никакая Кира не любительница шикарной жизни и манящих огней больших городов. А я не дурачок, с помощью которого она попала в желанный Росс!

Это было очень приятное открытие. Я, правда, не совсем верил Габриэлю, уж слишком темными красками он мажет мир, но человеку свойственно уделять больше внимания негативному, нежели позитивному или даже нейтральному.

Одновременно выяснилось, что разговор с Кирой будет вовсе не о ее планах непременно остаться в Республике Росс.

О чем же мы поговорим?

Я оторвался от нее и поглядел на Иву, молча наблюдавшую за нами с другой стороны стола. Времени у меня, оказывается, не так и много. Пора определиться с важными вещами.

– Этим утром ты следила за Габриэлем?.. Через меня?

Она сразу поняла, о чем речь.

– Да, я наблюдала через твой СКН.

– О чем он болтал? Куда делись мои предшественники, которых до меня отобрала квест-камера? Он говорил про что-то “единое”, потом включился тот блок. Что он имел в виду?

Ива как бы задумалась, взгляд сиреневых глаз потускнел. Она с кем-то общалась через собственный нейрочип – советовалась. Или копалась в базе данных.

– У меня нет такой информации. Возможно, он употребил некий термин, известный только Кураторам.

Я разочарованно поджал губы и оперся кулаками в столешницу. Больше не сиделось, тело жаждало движения.

Ива продолжила:

– Если ты сделал окончательный выбор и вернешься в Вечную Сиберию, я дам тебе допарт для постоянной связи с умботом на орбите. Мы не можем дать тебе особенный транспорт и переместить быстро, но с навигацией проблем не будет.

– Подключите к мозгам гугл-карты? – уточнил я. – А я не свихнусь?

– Ты прошел отбор. Твой разум вместит большое количество допартов – больше, чем ты думаешь.

Она не сделала ни одного жеста, но из глубин экохаты, отодвинув полог дверного проема, вышел симбот с женской фигурой, затянутый в черный облегающий комбинезон. Вместо лица – блестящий щиток шлема. Симбот (или симботка?) приблизился ко мне, покачивая синтетическими бедрами, и мягко положила ладонь на затылок.

Я напрягся. Но нападения отчего-то не ожидал. Ива выбрала бы более простой способ захватить меня врасплох. И не вела бы долгие разговоры на тему этики и морали.

– Не беспокойся, – сказала она. – Это будет быстро и безболезненно. Просто расслабься и дай допуск.

Прежде чем я спросил, о каком допуске речь, сознание помутилось, и я “поплыл”, но в целом ощущение было приятное. На внутреннем дисплее проступили строки:

ПОПЫТКА ПОДКЛЮЧЕНИЯ

НЕИЗВЕСТНЫЙ ДОПАРТ

РАЗРЕШИТЬ ПОДКЛЮЧЕНИЕ

ДА/НЕТ

Я мысленно произнес “да!” – и щекотка в извилинах усилилась. Показалось, что на долю секунды меня вырубило. Когда сознание прояснилось, на моем интерфейсе светился четвертый Знак. Шестиугольник, разделенный на темную и светлую половины.

Утром я с трудом вытащил машину из грязи. Для этого понадобилось засунуть под колеса камни, ветки и куски раскрошившегося асфальта, а потом долго раскачивать машину взад-вперед, выжимая из двигателей все соки.

Измазался я при этом в грязи с пяток до макушки. После ночной грозы кругом все заливала вода, а когда взошло солнце, над землей поплыл туман и стало душно.

Я переоделся в чистое, достав пакет с одеждой, добытой из магазинов Князьграда-1, а грязное шмотье зашвырнул в кузов.

Настроение после бурной ночи и интенсивных упражнений было неважное. Проклятый Борис со своими новыми неведомыми дружками спутал все карты. Мне не улыбалось спасать тетю в злобной стране, попутно ожидая в любой момент получить удар в спину от неугомонного Огнепоклонника.

Позже, перекусив и отправившись в дальнейший путь, я пришел к утешительному выводу, что Пустые – просто бесплотные призраки и не причинят мне вред. Борис привел их, чтобы навести на меня жути, и всего-то. Иными словами, поколотить передо мной понты.

Помимо этого, Борис боится выстрела в упор. Убить его можно, он не превратился в лича или пуленепробиваемого колдуна. При первой подвернувшейся оказии я завершу начатое и отправлю его туда, откуда он гарантированно не вернется никогда...

Солнце возносилось в чистое небо все выше, его ослепительные лучи отражались в лужах, росе, мокром разбитом асфальте. Я прищурился и нацепил темные очки, найденные в одном из заброшенных Посадов.

Вскоре дорога расширилась, стала гладкой и удобной. Я ускорился.

Впереди над горизонтом поднимались башни и здания Князьграда-1.

В опустевшем городе, который медленно разрушала плесень, я не останавливался – нельзя терять времени. Да и делать здесь нечего. Я проехал его насквозь по центральным проспектам, миновал два кратера с озерами на дне, и двинулся дальше на север, в леса, где затерялись остатки Посадов.

Красоты Князьграда-1 больше не представлялись мне футуристичными и восхитительными. Видали и получше. В Республике Росс, например.

Спустя два дня я добрался до “дворца” изобретателя Решетникова, перебравшись через реку по одному из более-менее целых мостов и немного проехав вдоль ржавой железной дороги. Дворец – сложенный из чего попало трехэтажный сарай – возвышался на своем месте без заметных изменений. Под навесом стоял вездеход изобретателя с шестиугольной дверью. Эта форма, признаться, изрядно намозолила мне глаза.

Самого повелителя Поганого поля нигде не было видно.

Я выбрался из кабины и размял затекшую спину, глядя снизу вверх на уродливый дворец. Меня пробрала дрожь – цель путешествия совсем рядом! Вечная Сиберия – место, где я впервые осознал себя в этом мире, и откуда начался мой поиск. Это место – как нелюбимый дом, из которого ты вырвался, но в который вынужден вернуться. И вот ты стоишь на пороге, и тебя захлестывает странное чувство опаски и неуверенности. Ну и что, что я стал ведуном? Представлялось: стоит переступить порог этой страны, как все мои допарты и скиллы разом испарятся.

Ибо нет пророка в своем отечестве.

Недаром в Вечной Сиберии никто слыхом не слыхивал о волшбе.

Захотелось посигналить, но я удержался от этого опрометчивого поступка. С Решетникова станется жахнуть в меня из какого-нибудь свежеизобретенного бомбометателя.

Поэтому я настроился на восприятие В-токов.

Полоумный изобретатель находился дома на втором этаже – я отчетливо воспринимал ауру одного немолодого человека без каких-либо магических способностей. Он был и здоров, что не могло не радовать. Старик оказал нам с Витькой гигантскую услугу, подарив “бесконечную” батарею.

Больше живых существ в доме не ощущалось. Это тоже хорошо.

Я прогулялся до навеса – глянуть, не изобрел ли Решетников еще что-нибудь занятное. И, действительно, наткнулся на странный аппарат на трех суставчатых ногах и с граненным телом. Что-то подсказало, что, несмотря на ноги, аппарат должен летать, а не ходить или бегать по земле. Ноги были оснащены крюками и захватами, чтобы хватать и перетаскивать грузы.

Грани тоже были шестиугольными.

Я нахмурился.

Отчетливо представилось, как эта штука взмывает в воздух, наподобие тачек или сегвеев Росс, а “ногами” перевозит грузы.

В корпус аппарата взрослому человеку не забраться – это явно автоматический дрон. Для перевозки товаров?

Да, подумал я, обходя аппарат вокруг, это дрон. И не просто дрон, а дрон из Республики Росс, который привез Решетникову некий груз.

– Ива? – мысленно обратился я к умботу. – Скажи мне, что это не дрон из Росс.

Даже в моем мысленном голосе отчетливо прозвучало раздражение и неудовольствие. Почему умбот не соблаговолила мне поведать, что дроны залетают так далеко? И почему Ива твердила, что транспорт Росс летает только над территорией Республики и шестиугольной дорогой?

– Это дрон, – виновато сказала Ива. – И, судя по конструкции, он создан в Росс. Но я не знала о существовании таких приборов. И как он долетел сюда?

– В смысле, не знала? Ты же всезнающий умбот!

– Пожалуй, не такой уж и всезнающий. Я и раньше подозревала, что россы многое не доверяют искусственным интеллектам, а сейчас вижу, что “многое” – это еще слабо сказано...

– Так ты не знала? – повторил я.

– Нет, Олесь. Наши летающие аппараты используют силу отталкивания от специальных контуров, которые должны находиться на земле под летательным аппаратом. Наш транспорт не способен перемещаться по воздуху просто над землей или водой. Поэтому мы и построили ту “железную” дорогу. А на территории Республики Росс такие контуры имеются повсеместно, поэтому тачки и прочие флайеры летают свободно, где угодно. Почти.

– А вертолетов и самолетов у вас нет, что ли?

– Это слишком опасный способ перемещения. Это зависимость от плотности воздуха, турбулентности и подвижных частей турбин и винтов. Чем больше в приборе подвижных частей, тем он ненадежнее. Наши контурные средства перемещения не имеют подвижных частей и потому риск падения равен нулю. Минус в том, что...

– Без контуров под брюхом никуда, – договорил я. – Понятно. Но этот дрон как-то ведь долетел, правильно? И контуров тут нет?

– Насколько мне известно, нет. Но я убедилась, что мне многое неизвестно.

– Ты наблюдаешь за Поганым полем с орбиты. И ни разу не видела, что тут летают дроны?

– Я наблюдаю только там, где требуется согласно поставленной задаче. Я не смотрю на Поле просто так, от нечего делать, Олесь. А пути перемещения дронов и вовсе могли быть записаны в моей памяти так, что я не увидела бы их при всем желании. Они могли быть стерты. Я ведь не человек, а очень умный компьютер, меня можно программировать.

Последнюю фразу она произнесла с грустью.

– Хорошо, – после паузы сказал я. – Получается, некоторые россы – скорее всего, Кураторы, – втихую проложили контурную дорогу до Вечной Сиберии. Точнее, до этого так называемого дворца. Но что-то мне подсказывает, что дорога ведет до самой Вечной Сиберии. Ведь Росс предоставляет Сиберии комбайны и прочую технику вроде квест-камер.

– Считалось, что всю эту технику везут по земле на колесном транспорте. Раньше такой транспорт назывался фурами.

– Ага, дальнобойщики по Поганому полю рассекают, – протянул я. – Не зря их на дороге столько, что не протолкнуться...

– По моим сведениям, такие перемещения происходят крайне редко.

– Тебя дурили по-черному, Ива. Есть тут дорога... А я перся на мусоровозе столько дней! Не удивлюсь, если в Вечной Сиберии меня встретит Габриэль или кто-нибудь из Кураторов.

Я с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Ругательные слова, тем не менее, расцвели, как поганый цветок, в моем сознании, и Ива их считала.

Борис Огнепоклонник жив и точит на меня зуб... Габриэль где-то рядом... А мне еще и тетку спасать!

Миссия становится реально невыполнимой. И Том Круз спасовал бы!

– Поспрашиваю Решетникова, – заключил я. – Попытаюсь выведать, что знает этот старый прохиндей.

Я вошел в дом, беспрестанно сканя окружающее пространство. Дверь была нараспашку, никаких активированных ловушек.

На первом этаже меня встретил привычный бардак. Я поднялся по узкой лесенке на второй этаж, набитый разным изобретательско-шизоидным хламом.

Дед был здесь – возился в длинном рваном халате, из-под которого выглядывали худые голые ноги, в дальнем конце полутемного помещения.

– Владимир Степанович? – кашлянул я.

Он вздрогнул и поспешно накрыл грязной простыней продолговатый предмет, лежащий на столе.

– Кто это? – близоруко сощурился Решетников, обернувшись. – Вы?

Кажется, он меня узнал и немного расслабился.

Я приблизился к нему, лавируя между ящиками, столами, комодами и грудами металлолома.

– Это я, Олесь. Вы забыли запереть дверь.

Простыня за спиной деда соскользнула на пол, и я с изумлением разглядел в полумраке лежащую на столе обнаженную женщину. Она была белая, с черными волосами, свисающими со стола, идеальных пропорций. И она не дышала.

Чокнутый дед где-то – очевидно, в Вечной Сиберии – поймал женщину и прикончил ее?

Он что, маньяк?

– Эт-то еще что такое? – громыхнул я и вытянул из-за пояса “гришана”.

– Это... это Наташа, – промямлил Решетников, с испугом косясь на кинжал.

– Какая еще Наташа? Рехнулся вконец, да? Маньячишь помаленьку? Да я тебя щас в бараний рог...

Голая мертвая женщина на столе вдруг открыла глаза. Причем сделала это резко, как кукла.

– Пора обзавестись телом, дорогой Володя, – произнесла она с великолепной дикцией. Так же разговаривала в Эру Тельца Алиса – голосовой помощник. – Мальчики, не ссорьтесь.

Я уставился на нее.

– Это биобот, – пояснил Решетников более уверенно, заметив мое замешательство. – Тело для моей Наташи... Вы слышали ее голос в прошлый визит. Не помните? Я недавно закончил конструировать его... в смысле, тело.

Он суетливо наклонился и снова накрыл Наташу простыней, оставив открытыми головы и плечи.

– Конструировать? – фыркнул я. – Хотите сказать, что вы сами сделали биобота в этом сарае? Хватит врать! Биобота вам прислали из Республики Росс. Я видел под навесом дрона, который привез этот подарочек!

– Что? Какие глупости...

– У вас постоянная связь с Кураторами из Росс? Я прав?

Решетников пожевал губами и выпрямился.

– Как вы смеете так разговаривать с Повелителем Поганого поля? – сурово вопросил он. Но глаза его бегали. – Прочь из моего дворца! Я вас помню, вы были воспитанным юношей, а сейчас изменились! Отрастили эту ужасную бороду и волосы и обзавелись крайне дурными наклонностями... Я дал вам батарею… И вот ваша благодарность? Как, кстати, она? И где тот мальчик, что был с вами?

– Мальчика больше нет со мной. А батарея сослужила мне добрую службу. За что спасибо. Но – не юлите, я не отстану! Отвечайте на вопрос!

– Вы недостаточно вежливы, – заявил старик и надул губы. – На колени, и, возможно, я снизойду до вас.

Я вздохнул. Решетников – псих, хоть и безобидный. С психами надо либо очень нежно, либо очень жестко, середины они не разумеют. В прошлый раз, когда мы с Витькой были с ним нежными и культурными, он дал нам вечную батарею. Но сейчас мне некогда, тетя томится на каторге.

Я согнул руку в локте, направив на него Глаз Урода.

– Отвечай! И говори правду! У тебя тайные сношения с росскими Кураторами?

Откуда вылезло это слово – “сношения”? Дурацкое и навевает на ненужные ассоциации. Видимо, вид голого гиноида подействовал. Приди я чуть позже, застал бы старикашку за интересным занятием – мечтой любого задрота.

Или на меня повлияла манера речи самого Решетникова – выспренная и пафосная.

Наташа села на столе. Простыня снова свалилась, открыв идеальную грудь. Если бы не безмятежно-кукольное выражение лица, биобота не отличишь от настоящей живой девушки.

– Не ссорьтесь, – сказала она ровным и приветливым голосом, – ссора контрпродуктивна.

Но волшба уже подмяла волю Решетникова. Его физиономия вытянулась и расслабилась, глаза потускнели.

– Да, мы общаемся с россами Кураторами, – признал он.

– Это они сделали все твои ништяки? Вездеход? Подъемный кран?

– Не все... Дворец я построил сам... И кран смастерил из запчастей, найденных на заводе... Россы дали мне вездеход, но он прибыл по частям, мне пришлось заниматься сборкой самостоятельно...

Что ж, Решетников – какой-никакой, но изобретатель. Правда, в одиночку и в условиях Поганого поля столь продвинутый вездеход не построишь. Равно как и антенну, управляющую Уродами.

– Что вы даете Кураторам? – спросил я. – Зачем вы им сдались? Для чего они вас снабжают технологиями?

– Я приглядываю за Вечной Сиберией! – сказал Решетников. – Ненавистной Вечной Сиберией, которая отторгла такого гения, как я! – Он посмотрел на меня. – Я знал, что вы вернетесь, юноша! Все возвращаются туда, где их ненавидели и унижали! Стокгольмский синдром – слышали о таком? Жертва привязывается к насильнику!

– Это у тебя синдром, – сказал я. – И это ты – жертва. А я пришел спасти одного человека. Если бы не это, ноги моей здесь не было бы.

– Вас привела сюда судьба! – заверил меня сумасшедший старик. – Так или иначе, вы вернулись бы...

Я промолчал – не было желания спорить. Смысла нет. Подумав, сказал:

– Вы в курсе, как попасть на территорию Вечной Сиберии незаметно... Верно?

Решетников самодовольно улыбнулся. Даже под действием волшбы его карикатурная мания величия никуда не делась.

– Обходные пути есть всегда! Существует дорога в Князьград... Не совсем в саму столицу, но на ее, так сказать, нижние этажи...

О каких этажах он мелет, мне было некогда разбираться.

– Оттуда можно попасть в сам Князьград?

– Да.

– Вы меня туда проведете.

И опустил руку со Знаком. Я не чуял сопротивления. Решетников был не прочь мне помочь – ради того, чтобы выпендриться лишний раз.

– Почему бы и нет… – пробормотал он, думая о чем-то другом.

– Знаете, как отключить все квест-камеры? Чтобы разом?

Дед оживился. Даже перестал поглаживать морщинистой ладонью голое колено неподвижно сидящей и глядящей сквозь нас Наташи.

– Надо взорвать квест-башню в центре города…

– Что это за башня?

– Центр управления всеми квест-камерами в государстве. Оттуда идет трансляция всех квестов. Вы ее увидите издали, – заверил Решетников, заискивающе улыбаясь. – И сделаете все, как надо.

Чокнутый, а хитрый, подумал я. Понял, что я собираюсь напакостить Сиберии. Это в интересах Решетникова. У самого изобретателя кишка тонка, но сейчас есть шанс достать каштаны из огня чужими руками.