Повесть молодого исландского писателя рассказывает о жизни провинциального городка, все нити которой — экономические, политические и прочие — сосредоточены в руках человека честолюбивого, алчного, ловкого политикана, в совершенстве овладевшего приемами демагогии. Автор удачно соединяет реалистическое изображение будней исландской провинции с острой сатирой на буржуазную демократию, показывая, что порой за речами о мире, свободе, демократии, социальном прогрессе кроются самые низменные устремления.
1.0
Исландия — одна из самых удивительных стран нашей планеты, а исландцы — один из самых удивительных народов.
Как известно, национальный характер, духовный склад народа — производное прежде всего от его истории и географических условий обитания. Поскольку об Исландии и исландцах у нас — как, впрочем, и в других странах, кроме разве что Скандинавии, — знают немного, расскажем коротко об этой стране и ее людях. Это поможет читателю лучше представить себе тот мир, в котором разворачиваются события повести Ульвара Тормоудссона, предлагаемой его вниманию.
Остров площадью более ста тысяч квадратных километров и населенный всего 240 000 жителей, Исландия расположена в Атлантическом океане примерно посередине между Норвегией и Гренландией. Своим северным берегом она почти касается Полярного круга. Из всей этой обширной территории населена лишь сравнительно узкая кромка побережья шириной кое-где — чаще всего по долинам больших рек — в несколько десятков километров, а кое-где — даже меньше километра. Огромные пространства внутренней части страны — бескрайние лавовые поля, скалистые горы, внушительные ледники, бесплодные каменистые пустоши — едва ли когда-нибудь будут обжиты. Освоена человеком в лучшем случае пятая часть территории острова.
В Исландии самая низкая в Европе плотность населения.
Страна практически безлесна. Немногие небольшие лесочки — скорее, рощи — посажены человеком.
Исландия омывается теплым Гольфстримом, и потому зимы там сравнительно — для этих широт — мягкие, но лето холодное. Почти всегда дуют сильные ветры.
Люди живут в этой суровой стране уже более 11 веков. Заселение ее началось в эпоху викингов, в конце IX века, преимущественно выходцами из Западной Норвегии. Примерно за полвека первопоселенцы заняли все берега острова. В 930 году был создан альтинг — предок современного исландского парламента, сохраняющего и поныне древнее название. Несколько веков в Исландии длилась эпоха относительно демократического правления.
В континентальной Скандинавии в ту пору шло становление феодализма, крепла королевская власть. Вольные общинники, не желавшие подчиниться королю, предпочли с чадами и домочадцами покинуть родину и переселиться в Исландию — Страну льдов, чтобы сохранить свою свободу. Здесь на несколько веков как бы законсервировался родовой строй. Христианство, на Европейском континенте способствовавшее укреплению королевской власти, насаждавшейся огнем и мечом, и истреблявшее языческую культуру, было принято в Исландии мирным путем — решением альтинга в 1000 году, причем в быту, дома, позволялось исповедовать язычество, так что гонений на язычников и их культуру в Исландии не было.
Эти исторические обстоятельства создали условия для небывалого расцвета культуры в Исландии в X–XIII веках. Вклад небольшого — в те поры насчитывавшего всего несколько тысяч человек — исландского народа в сокровищницу мировой культуры огромен и неоценим. По мнению многих исследователей, древне-исландская литература — вершина литературы средневековья.
Литература маленького исландского народа в эпоху средних веков представлена несколькими жанрами. Это, во-первых, эддические песни о богах и героях («Старшая Эдда»). Особенно выделяется в ней «Прорицание вёльвы» — величественная картина создания всего сущего, гибели и нового возрождения мира. Во-вторых, это саги, прежде всего «саги об исландцах», или родовые саги, рассказывающие о судьбах исландцев, живших в «век саг» (930—1030). Своим напряженным повествованием, драматизмом и безыскусным стилем они близки и понятны также современному человеку. В-третьих, это поразительная по изощренности формы скальдическая поэзия.
Судьба исландского народа во многом была трагичной. В середине XIII века страна подпала под власть норвежского короля, затем вместе с Норвегией перешла к датской короне. В течение многих веков — с конца XIV по первую половину XIX — Исландия фактически была датской колонией, народ жил в исключительно тяжелых условиях. Особенно тяжким был период датской торговой монополии (1602–1787): страна, в которой из-за климатических условий не вызревает хлеб и нет лесов, не может существовать без внешней торговли, а вот она-то и находилась в этот период в руках датских купцов, беззастенчиво обиравших исландцев. Тяжелейшие испытания выпали на долю исландского народа в конце XVIII века: в 1779–1786 годах из-за землетрясений, извержений вулканов, голода и эпидемий вымерло около 80 % (!) населения страны. В XIX веке началась долгая и упорная борьба исландцев за независимость, но конец многовековому датскому владычеству приходит лишь в нашем веке: в 1918 году Исландия провозглашается самостоятельным государством, находящимся в личной унии с Данией, а полную независимость страна получает 17 июня 1944 года. Таким образом, современная Исландия — самое молодое государство на карте Европы.
До начала нынешнего столетия Исландия была исключительно крестьянской страной. К примеру, в столице Рейкьявике в 1900 году проживала всего тысяча человек. Народ жил на хуторах, разбросанных порой довольно далеко друг от друга. Строения были из дерна (лесов, как мы уже говорили, в стране нет). Типичный хутор представлял собою несколько таких сообщающихся островерхих домиков-землянок. Жилище не отапливалось, средняя температура в нем была зимой 5—10 градусов. В таких холодных, небольших и изолированных хуторах исландский народ прожил девять десятых своей многовековой истории.
Самое поразительное то, что, живя в этих, мягко говоря, спартанских условиях, исландцы уже шесть-семь веков — народ сплошной грамотности. Таким, видимо, не может похвастаться ни один народ в мире.
Исландский язык (по происхождению древне-норвежский) за тысячу лет своего существования очень мало изменился в орфографии и грамматике. По этой причине исландцы всегда читали и сейчас читают свою древнюю литературу с легкостью — так же как мы читаем русские тексты в дореволюционной орфографии. Излюбленным чтением исландского народа столетиями были «саги об исландцах». Народ не только ценил их выдающиеся художественные достоинства, но и черпал в них мужество в борьбе с природой и иноземным владычеством, поскольку они повествовали о «золотом веке» Исландии, когда независимая страна была населена свободными и сильными людьми. По сей день саги занимают верхние строки в списках бестселлеров. Их суммарный тираж огромен, они есть практически в каждой семье. Едва ли найдется исландец, не читавший хотя бы части саг, очень многие прочли их все. В одном учебнике исландского языка есть фраза: «Каждый год я перечитываю “Сагу о Ньяле”». Литературная традиция, идущая от средних веков, никогда не прерывалась в Исландии[1].
Исландцы — один из самых читающих народов мира. За год издательства этой страны выпускают около 500 наименований книг общим тиражом примерно в полмиллиона экземпляров. Это означает, что среднестатистический гражданин, включая грудных младенцев, покупает в год две книги, а за всю жизнь — около полутора сотен. Автор этих строк бывал во многих исландских семьях и всюду видел множество книг, как минимум один стеллаж. Добавлю, что каждая семья получает в среднем более двух ежедневных газет.
Естественно, что и пишут исландцы много. В маленькой стране сотни писателей и поэтов, хотя профессиональных литераторов считанные единицы. Дело в том, что тиражи книг в Исландии небольшие, а следовательно, и очень скромны писательские гонорары. Кстати, герой предлагаемой вниманию читателя повести «Ты здесь живешь?» Пьетюр Каурасон как раз пример такой комбинации писателя и служащего в одном лице.
Неотъемлемым элементом исландской культуры является язык. Для исландца родной язык нечто гораздо большее, чем просто средство общения. Он — национальное достояние, символ единства народа и его культуры, национальной независимости и свободы. Несмотря на многовековое датское господство, исландцам удалось сохранить родной язык в чистоте, в значительной мере благодаря своей литературе. И по сей день для подавляющего большинства новых понятий в области науки, техники и т. д. исландцы создают обозначения при помощи корней родного языка. Вот несколько примеров: программа (для ЭВМ) — «предписание», гомеопат — «мало-дозо-врач», инфляция — «ценовздутие», мутация — «скачко-развитие», электрокардиограмма — «сердце-линие-писание», система — «сноп» (то есть множество единиц, составляющих нечто цельное), радиоактивный — «лучедеятельный» и т. д. Такие термины, в массе своей обладающие прозрачным, ясным составом, чаще всего понятны человеку, который впервые с ними сталкивается. Поди догадайся, что значит «хлорофилл», а вот каково значение слова «листозелень», сообразишь сразу. Попутно обращаем внимание читателя на то, что все исландские имена — как вообще все слова в исландском языке — произносятся с ударением на первом слоге.
Исландцы — не только один из самых читающих народов в мире. Видимо, они также один из самых работящих народов.
Официально рабочая неделя в Исландии примерно такая же, что и в других странах. Однако, по свидетельству статистики, взрослый исландец трудится в среднем по 11 часов в день. Причин тому много, назову основные. Во-первых, очень многие работают сверхурочно: эта работа оплачивается значительно выше. Во-вторых, маленькая и небогатая страна не может позволить себе роскоши держать на целой ставке человека, если реальной работы всего на 2–3 часа в день, поэтому многие исландцы совмещают по две-три работы.
Небольшой исландский народ, еще сравнительно недавно состоявший почти целиком из крестьян, сохранил некоторые черты патриархального демократизма. Люди обычно обращаются друг к другу только по именам. Хотя в исландском языке есть вежливое местоимение «вы» (по отношению к одному человеку), оно используется в наши дни очень мало. На «ты» обращаются друг к другу директор и рабочий, профессор и студент, один депутат альтинга к другому, продавец и покупатель, незнакомые люди на улице и т. д. Это соблюдено в переводе, но следует иметь в виду, что такое исландское «ты» не столь фамильярно, как русское, оно более нейтрально.
По́лноте, возразит недоверчивый читатель, уж больно идеальная картина получается. Увы, идеальным обществом современную Исландию не назовешь. В стране множество нерешенных социальных и политических проблем.
Одно из самых частых слов на страницах исландской прессы — это слово «инфляция». Темпы у исландского «ценовздутия» одни из самых высоких в мире.
Трудящиеся массы страны ведут упорную, ожесточенную борьбу за свои права, за справедливую оплату труда, учитывающую непрерывный рост цен, за социальные гарантии.
Ежедневный тяжелый труд, порой на пределе человеческих сил и возможностей, влечет за собой множество нежелательных последствий: переутомление, стрессы, болезни, недостаточный контакт с семьей, особенно с детьми, и т. д.
За последние два десятилетия в Исландии резко поднялась кривая преступности. Многие правонарушения — результат роста наркомании, явления для Исландии нового.
Исландия — член НАТО. В Кеблавике, городе в 50 километрах к юго-западу от Рейкьявика, находится американская военно-воздушная база. Это обстоятельство, естественно, не может не влиять на внешнюю политику страны.
Наконец, у всех патриотически настроенных исландцев вызывает сильную тревогу усиливающееся влияние худших образцов западной, прежде всего американской, культуры на жизнь страны.
И вот вниманию советского читателя предлагается повесть современного исландского писателя о жизни современного исландского города. Написана она Ульваром Тормоудссоном и издана в 1978 году.
По случайному совпадению Ульвар Тормоудссон — ровесник молодого исландского государства. Он родился на третий день существования независимой республики Исландии — 19 июня 1944 года — на хуторе Лихтла-Брехка на побережье Скага-фьорда (Северная Исландия). После окончания школы стал работать, сменил несколько профессий, в частности плавал рыбаком на траулере. В 1966 году получил диплом учителя и несколько лет преподавал в школе в городе Ньярдвик на востоке страны. В 1971 году стал сотрудником газеты «Тьоудвильинн» («Народная воля») — органа Народного союза, политической партии, объединяющей в своих рядах левые силы страны. В настоящее время заведует картинной галереей «Борг» в Рейкьявике. Успешно совмещал и совмещает работу с литературным творчеством. Первый роман Ульвара Тормоудссона — «Содом — Гоморра» — был опубликован в 1966 году. Повесть «Ты здесь живешь?» — четвертая и, по мнению исландских критиков, лучшая книга писателя. Он работал над ней четыре года и трижды полностью переписывал ее. Это первое произведение автора, публикуемое в русском переводе.
Фабула повести довольно необычна, впрочем, необычность эта носит подчиненный характер и призвана ярче подчеркнуть основную идею произведения. Описание жизни провинциального исландского городка (в повести он именуется Городом), составляющее первую часть повести, оказывается содержанием книги, написанной героем повести почтовым служащим Пьетюром Каурасоном и носящей то же название, что и произведение Ульвара Тормоудссона — «Ты здесь живешь?». Весьма существенно то обстоятельство, что сам Пьетюр Каурасон в Городе никогда не бывал и, в общем, ничего конкретно о нем не знает: хотя жена его Вальгердюр оттуда родом, она почти ничего ему о Городе не рассказывала. Мысль автора повести У. Тормоудссона вполне прозрачна: писателю достаточно хорошо знать Исландию, жизнь ее провинции, чтобы точно угадать, каков любой из ее городков, кто в нем живет, что в нем происходит. Ведь символично и само название повести — «Ты здесь живешь?». С этим вопросом автор как бы обращается к исландскому читателю своей книги: «Узнаёшь ли ты в Городе свой родной город? Понимаешь ли ты, что за люди окружают тебя?»
В дальнейшем ходе повествования содержание книги Пьетюра Каурасона и авторское описание жизни Города как бы сливаются. Узнав осенью из газет, что в Городе вакантна должность библиотекаря, Пьетюр Каурасон посылает заявление, его кандидатура признается подходящей, и ему сообщают, что с начала нового года он может переехать в Город и приступить к работе.
Тем временем выходит уже давно отпечатанный тираж его книги «Ты здесь живешь?». (Тут следует сделать небольшое пояснение: в Исландии, как, впрочем, и в некоторых других странах, основная масса книг выпускается в продажу в ноябре — декабре, поскольку книги особенно хорошо раскупаются под рождество, когда люди делают друг другу множество подарков.) Первым в Городе с правдиво-реалистическим, во многом гротескно-сатирическим повествованием Пьетюра Каурасона знакомится самое влиятельное лицо — Сигюрдюр Сигюрдарсон, сосредоточивший в своих руках всю реальную власть в Городе: он одновременно председатель магистрата, председатель Городской рыбопромысловой компании, заместитель депутата альтинга, директор школы и библиотекарь. Увидев — и совершенно обоснованно — в разоблачительной книге Пьетюра Каурасона угрозу своей власти и своему авторитету, он скупает весь тираж книги, так что почти никто не успевает прочитать ее, а затем организует с помощью своих подручных кампанию протеста против книги, и более 99 % жителей Города, так и не видевших в глаза повесть, подписываются под негодующим обращением к автору. На общем собрании в связи с завершением кампании по сбору подписей Сигюрдюр Сигюрдарсон, лицемер и прожженный демагог, произносит полную христианского смирения речь, в которой убеждает горожан дружелюбно встретить автора книги — возлюбить врага, сотворить благо причинившему зло и излившему на них ненависть, ударившему по одной щеке подставить другую. Сам же ловко организует поджог дома, где должны жить Пьетюр Каурасон и его семья, и отбывает в Японию. Когда новый библиотекарь с женой и дочкой приезжают в Город, оказывается, что жить им негде.
Перед глазами читателя повести Ульвара Тормоудссона предстает жизнь исландской «глубинки» — небольшого провинциального городка. Ему открывается целая галерея лиц — рыбаков, рабочих, занятых на разделке рыбы, домохозяек, мастеров, продавщиц, мусорщиков и т. д. Людей открытых и скрытных, доверчивых и подозрительных, простых и заносчивых, добрых и злобных, мягких и грубых, правдивых и лживых, умных и недалеких.
Симпатии автора всецело на стороне простого народа, на стороне трудящихся, честных тружеников и порядочных людей. Чем выше по социальной лестнице читатель следует за автором, тем меньше встречается ему хороших людей, тем больше лжи, грязи и порока. Одним из многих примеров тому является небольшая главка, посвященная заседанию клуба «Ротари», где облик отцов Города предстает в крайне неприглядном свете.
На вершине социальной пирамиды Города прочно угнездился Сигюрдюр Сигюрдарсон. Этот зловещий и отталкивающий образ — большая удача автора. Сигюрдюр — безмерно честолюбивый и алчный человек, полностью лишенный каких-либо моральных принципов и этических устоев, занимает все ключевые позиции в Городе, полностью контролирует его жизнь — экономическую, социальную, политическую. Сущность свою он весьма успешно прикрывает личиной этакого бескорыстного слуги простого народа, радетеля общего блага, человека демократичного и доступного, доброго христианина и ревнителя гуманности. Своих корыстных целей он добивается самыми бессовестными средствами, не брезгуя ничем: ни прямым обманом, ни фальсификацией документов, ни самыми излюбленными своими приемами — шантажом и запугиванием. Будучи хорошим психологом и в совершенстве владея искусством демагогии, он, как правило, не только добивается всего, чего хочет, но сохраняет при этом видимость респектабельности, скромности и демократичности. Вот в левой столичной газете публикуется материал о том, что он за счет возглавляемой им рыболовной компании приобрел для своих сыновей верховых лошадей и провел эту покупку по бухгалтерским книгам как конину для экипажей траулеров, а седла, уздечки и прочее — как такелаж. Сигюрдюр Сигюрдарсон, негодующе отвергая это обвинение, представляет финансовую документацию — разумеется, сфальсифицированную, — из которой следует, что конина вообще компанией не закупалась. Стремясь стать членом альтинга, Сигюрдюр Сигюрдарсон, или, как его называют в народе, Сигги Страус, шантажирует депутата от Города, добиваясь, чтобы тот отказался от выдвижения своей кандидатуры и уступил свое место ему; в том, что народ его выберет, у Сигюрдюра Сигюрдарсона сомнений нет. Делает он это, собрав обширный материал, полностью компрометирующий нынешнего «избранника народа»: под предлогом контроля за строительством траулеров депутат неоднократно ездил за границу, но так ни разу и не добрался до верфей, проводя время в кабаках и публичных домах.
Кстати, в основе этих и некоторых других эпизодов повести лежат реальные факты. В одном из интервью в связи с выходом книги Ульвар Тормоудссон рассказал, что использовал в ней ряд материалов, собранных им как журналистом — сотрудником газеты «Тьоудвильинн», но ранее не опубликованных.
Вершиной лицемерия и ханжества является вышеупомянутая речь Сигги Страуса на собрании, служащая образчиком самой отвратительной демагогии, за которой кроется трезвый и циничный расчет: стремление обеспечить себе своего рода алиби, чтобы никому и в голову не пришло связывать с его именем задуманное им злодеяние (осуществят его, конечно, чужие руки).
Названная нами кампания сбора подписей под протестом жителей Города против «лживой и оскорбительной» книги Пьетюра Каурасона — одно из важнейших мест в повести Ульвара Тормоудссона. Автор очень убедительно, хотя и в слегка гротескной форме, показывает, как ловко беззастенчивые политиканы манипулируют общественным мнением, играя на патриотических чувствах населения, а во многих случаях просто-напросто запугивая и шантажируя. В этом контексте название повести — «Ты здесь живешь?» — звучит уже не только как вопрос, но и как предостережение, призыв: «Вдумайся, вникни, в чьих руках находится реальная власть в твоем городе!»
Характерно, что мотив манипулирования общественным мнением со стороны сильных мира сего давно занимает скандинавских писателей. Впервые механизм возникновения «спонтанного» протеста масс, ловко организованного теми, кому он на руку, блестяще показан в ибсеновском «Враге народа». Еще большее сходство с событиями повести Ульвара Тормоудссона можно увидеть в превосходном сатирическом романе норвежского писателя Сигурда Хуля «Сезам, откройся» (1938), где широкие слои населения, подогреваемые расчетливыми политиканами, энергично протестуют против пьесы анонимного автора, которая якобы представляет собой глумление над памятью великого драматурга (то есть Ибсена, хотя имя это ни разу не называется прямо), но которую ни один человек не читал, даже главный режиссер театра, куда поступила рукопись, поскольку он потерял ее, едва успев бегло перелистать перед тем, как дать интервью журналистам. Не берусь утверждать, что роман Хуля оказал влияние на повесть Ульвара Тормоудссона, да это и не так уж важно. Существенно, что тема эта, волновавшая Ибсена более ста лет тому назад («Враг народа» опубликован в 1882 году), и по сей день сохраняет актуальность.
Ближайшие сподвижники и послушные орудия Сигги Страуса, впрочем ненавидящие его, поскольку находятся в полной от него зависимости, — это пастор, называемый всеми не иначе как Преподобие, и комиссар полиции Оулавюр, сокращенно Оули, которого горожане прозвали Оулицейским.
Преподобие, пожалуй, самая неаппетитная фигура во всей повести. Создавая его облик, Ульвар Тормоудссон не поскупился на самые непривлекательные краски. Преподобие — полный антипод традиционному образу скандинавского пастыря человеческих душ. Неумный, трусоватый, неряшливый, патологически жадный, нечистый на руку, он бы едва ли когда-нибудь получил приход без помощи Сигюрдюра Сигюрдарсона. Вечерами, в свободное от работы время, он пьет в одиночестве и наслаждается порнографическими книжонками.
Под стать ему Оулицейский, также не блещущий интеллектом. Но если Преподобие труслив и нерешителен, то блюститель закона, этот вариант исландского Держиморды, груб, бесцеремонен и нагл. Развращенный своей властью, он уверен в собственной безнаказанности. Полная противоположность «святой троице», как прозвали в Городе Сигги Страуса, Преподобие и Оулицейского, — чудаковатый старик жестянщик Гисли, с утра до вечера мастерящий автомобильные глушители, но продающий их с очень большим разбором. У него своя цельная, продуманная концепция жизни, своя оригинальная философская система, конечно парадоксальная и с перехлестами. Он хорошо понимает цену свободы в буржуазной Исландии: у верхов своя свобода, у низов — своя, в чем он и убеждается, когда его пытаются запугать и шантажировать.
И все же противостоит Сигюрдюру Сигюрдарсону и компании не только и не столько старый мастер Гисли, сколько простой трудовой люд, те, кто с риском для жизни выходят на траулерах в штормовое море, кто по 10–15 часов в день, а порой и того больше, разделывают рыбу, кто своими руками создают реальные ценности. Трудовой народ показан автором с глубокой симпатией, однако без умильного сюсюканья и слащавой идеализации. Трогательна наивная парочка — Оули Кошелек и Элла Толстуха, вызывает добрую улыбку простодушный мусорщик с его обстоятельным повествованием о своем конфликте с профсоюзом, жизненны эпизодические образы трудолюбивых разделочников.
Хотя Сигги Страусу удается безнаказанно проворачивать свои нечистые дела и бессовестной демагогией, наигранным демократизмом и фальшивой религиозностью обманывать земляков, народ, в общем, давно раскусил его и понял его истинную цену. Многие из тех, кто действует по его указке, поступают так лишь из страха, из нежелания ссориться с самым могущественным человеком Города.
Повесть Ульвара Тормоудссона «Ты здесь живешь?» во многом гротескна. Автор явно кое-где сгустил краски. Но, написав книгу-разоблачение, он призвал соотечественников вглядеться в мирок, называемый Исландией, и понять, что не так уж все в нем идиллично и безоблачно, что «подгнило что-то в Датском государстве».
Говоря о художественной стороне повести, следует прежде всего отметить ее языковое богатство. Существует довольно широко распространенное мнение, будто язык тем богаче, чем больше народа на нем говорит, и наоборот. На деле это, конечно, не так, и исландский язык прекрасное тому доказательство. Древняя литература, в общем, хорошо знакома среднему исландцу; благородное искусство сочинения стихов, можно сказать, у исландцев в крови, и многие из них держат в памяти огромное количество стихотворных произведений (в чем автор этих строк неоднократно убеждался) — благодаря всему этому современный исландский язык исключительно богат. Щедрой палитрой средств родного языка У. Тормоудссон владеет превосходно. В очень удачных историях-бывальщинах, например о разделочнике Оули Йоу или о роковой оплошности мусорщика, в этих, в сущности, вставных новеллах, написанных раскованно, живо и весело, абсолютно достоверно передана интонация безыскусного народного рассказа. Напротив, публичные выступления Сигюрдюра Сигюрдарсона, высокопарные и патетические, отмечены лексикой «высокого штиля» и синтаксической усложненностью. Писатель очень хорошо владеет искусством речевой характеристики своих героев. Естественны многочисленные диалоги, зачастую с большим подтекстом.
Оригинален прием, с помощью которого Ульвар Тормоудссон передает истинные мысли Сигги Страуса: соединение слов в длинные, написанные без интервалов предложения — своего рода поток сознания.
Представляется, однако, что в этой интересной и хорошо написанной повести автору не вполне удалась концовка. Напряженная и динамичная интрига произведения, по сути, как бы обрывается на неопределенной ноте. Конечно, подобный прием — пусть читатель сам решит, что́ станется с героями дальше, — отнюдь не столь уж редок в литературе, но думается, он уместен там, где для читательской мысли дано достаточно пищи. Впрочем, дело, разумеется, не в том, вернутся ли Пьетюр Каурасон, его жена и дочка в Рейкьявик или начнут борьбу с Сигги Страусом и его приспешниками. Ясно одно: Сигюрдюр Сигюрдарсон — это реальная и грозная сила, пока что безнаказанно творящая свои темные дела. Такие люди, как он, словно спрут опутавшие своими грязными, цепкими щупальцами трудовой народ, угрожают Городу, угрожают другим городам Исландии, угрожают жизни исландского общества. Вопрос «Ты здесь живешь?», который писатель задает читателю, в сущности, не вопрос, а утверждение: «Вот где ты живешь».
Хочется надеяться, что повесть одаренного писателя Ульвара Тормоудссона, написанная живо и оригинально, открывающая новые стороны жизни современной Исландии, будет с интересом прочитана нашими читателями.
Я жду тебя.
Жду.
Отрываю взгляд от страницы. Сосредоточься, внушаю я себе и смотрю в окно. Ищу слово.
Порой легко обмануться.
А вдруг!
— Привет!
Так звучит лишь один-единственный голос, говорю я себе, вскакиваю, опрокидываю стул, наталкиваюсь на стол и выбегаю, радостный и счастливый. Все во мне поет:
Она пришла,
пришла ко мне,
ко мне!
На дворе играют дети.
Мне горько. Мне тяжко.
В доме темно и холодно.
Фьорд длинный, у моря он широк, но постепенно сужается. К воде подступают высокие и крутые горы, нет даже узкой ленточки берега. Лишь кое-где между подножием гор и крупными камнями, обнажающимися при отливе, протянулась кромка суши.
За вершиной фьорда лежит небольшая низменность. От нее вдается вглубь узкая долина. По долине и выше в горы проложено шоссе, ведущее к другим фьордам, другим долинам и дальше по стране. Шоссе это опоясывает всю Исландию и представляет собой миллиарды выбоин, связанных воедино глинистыми перемычками и острыми камнями.
От вершины фьорда, в быту называемой просто Вершиной, по обоим берегам протянулись две дороги. Одна — к бухте, другая — к горной террасе.
У бухты расположен город, который и устно, и на письме принято называть Городом.
Терраса находится на склоне очень красивой голой конической горы. На ней видны развалины военной базы. Развалины эти в народе величают Базой.
Город и База лежат напротив друг друга.
Возле дороги к Городу, немного дальше в глубь фьорда, от былых времен остался аэродром: ржавые ангары, разрушающаяся контрольная вышка да плешивые взлетно-посадочные полосы.
Главная улица Города — это прямое продолжение шоссе со всеми его атрибутами, в том числе рытвинами, полными бурой жижи. Правда, последние сто метров представляют собой исключение: в мае, перед последними выборами, их забетонировали.
От главной улицы, которая так и называется Главной, под прямым углом отходят другие улицы и улочки, параллельно ей пролегло еще несколько улиц. Эти улицы не столь примечательны, как Главная: они поуже, колдобин на них поменьше, ездят по ним реже, и бетонировать их в мае никому в голову не пришло.
У Города есть большая гавань с множеством причалов. Она досталась ему в наследство от того же времени, что и аэродром, а поскольку большое наследство штука дорогостоящая, то часть причалов разрушилась, на тех же, что уцелели, во многих местах нет настилов. А кое-где вообще сохранились только ржавые, искореженные балки или неровные ряды свай, источенных червями и обросших зелеными водорослями.
Город, хотя и без четких границ, делится на три части.
Внутреннее его ядро, самая старая часть, состоит из обшитых гофрированным железом островерхих домишек на бетонных или каменных фундаментах.
Дома в средней части выросли, когда Город был на подъеме, когда здания на противоположном берегу фьорда еще стояли целехонькими и были Базой. Они иные, чем в старом городе: повыше, побольше, от них веет холодом. Впрочем, несколько таких домов есть как в старой части города, так и в новой.
Наружный пояс — самая молодая часть города и во время действия нашей повести продолжает расти. Здесь дома солидные, но низкие, с большими окнами, красиво покрашенные — те, что достроены. Они окружены садами, как и в старом городе. Однако сады тут другие: в новом городе разводят цветы, декоративные кусты, и только кое-кто выращивает овощи. А в старом городе у людей огороды, здесь растут картошка, тмин, свекла, ревень, и лишь немногие разводят цветы и декоративные кусты. В центре садики вокруг домов совсем крохотные.
И живет в Городе несколько тысяч человек: продавцы, директора банков и судьи, соперники, мошенники, трусы, шлюхи, работницы и девицы, коммерсанты, юристы и маляры, скупцы, пьяницы и горлопаны, письмоносцы, хвастуньи и портнихи, столяры, изобретатели и часовщики, неплательщики, вруны и упрямцы, молодежь и дряхлые старики.
Названа, конечно, лишь небольшая часть жителей.
Осеннее утро.
Ледяной ветер швыряет из серой мглы крупные капли дождя вперемешку с мокрым снегом. Почти все глинистые перемычки и острые камни, связывающие воедино уличные рытвины, скрылись под водой. Порой и не скажешь, есть здесь улица или нет.
В такое утро никто в Городе не встает до положенного часа — никто, кроме старого Гисли с Главной улицы, дом 5. Каждое утро он неизменно просыпается в одно и то же время, мгновенно садится на край кровати и опускает старые кривоватые ноги на цветной коврик. В шерстяных носках, резиновых сапогах и широких бумажных брюках, голый по пояс, держа в одной руке клок шерсти, в другой — майку и рубашку, он выходит на крылечко. В любое время года, будь то зима, весна, лето или промозглое осеннее утро.
На улице он огляделся, втянул в себя воздух, стал спиной к ветру, с шумом выпустил газы, помочился на кустик щавеля у стены, что-то пробормотал. Быстро вернулся в дом, ощупал грудь, натянул майку, растер замерзшие места клоком шерсти и завершил туалет.
Гисли довольно высок ростом, сутул, худощав, тело довольно туго обтянуто кожей. Редкие, бесцветные волосы растут, не зная ножниц. Большие навыкате глаза как бы плавают по обе стороны острого, тонкого орлиного носа. Рот впалый, зубов уже сильно поубавилось. Нрав его отличается эксцентричностью.
По профессии Гисли мастер по изготовлению котлов. В прошлом его дело процветало: ему принадлежала самая большая котельная мастерская в этой половине Исландии. Но вот появилось центральное отопление от горячих источников, и всем расхотелось возиться с котлами, работающими на мазуте. Гисли свернул предприятие, остался в мастерской один и переключился на изготовление автомобильных глушителей.
Продукцию свою Гисли, однако, продавал не всякому желающему, а, напротив, немногим, да и то неохотно и после длительных уговоров. Во время действия нашей повести вся мастерская была поэтому забита штабелями глушителей, заполнен был ими также подвал дома, и даже на чердаке места оставалось совсем немного.
Каждое утро жена, невысокая, плотная женщина, приносила в мастерскую кувшинчик кофе, кусок ржаного хлеба с бараньим паштетом, две палочки хвороста и два кусочка сахара. Она молча глядела, как он ест, тайком посматривала на штабеля глушителей, забирала остатки трапезы и кувшинчик и, не проронив ни слова, удалялась.
Так же безмолвно она приносила обед и вечерний кофе. Ужинал он дома на кухне с этой молчаливой женщиной, от которой за двадцать лет не слышал ничего, кроме ругани по адресу центрального отопления.
Вечерами Гисли записывал в книгу, сколько глушителей он изготовил за день, выкуривал трубку, ложился в кровать, прикрывал лицо платком и начинал из-под него что-то говорить жене. Говорил, пока не засыпал.
Жена, как и всегда, молчала.
Хотя Гисли был уже на ногах, Город еще не подавал признаков жизни: птицы не покидали своих гнезд и на улицах не было ни души. В гавани у причала стоял один из двух городских траулеров, другие суда тоже не вышли на лов, и лес мачт закрывал жителям вид на развалины по другую сторону фьорда.
Гисли уже успел поработать в своей мастерской, когда на улицах начали появляться первые быстро шагающие мужчины в сапогах, затем их стало больше, к ним прибавились женщины, занятые на разделке рыбы. Следом на улицу высыпали школьники, за ними продавцы, банковские служащие и чиновники в начищенных до блеска ботинках. Они скакали по залитой водой улице с сухого островка на островок, проносящиеся на бешеной скорости машины окатывали их грязью, так что и скакать-то было ни к чему.
И вот уже начался рабочий день.
Далеко-далеко, в другом городе, сидят за столом молодой человек и его жена. Завтракают. Она с еще распущенными волосами и в дешевеньком халатике, он причесан, одет и читает газету. У нее волосы рыжие и курчавые, у него — светлые и прямые. У нее нежная белая кожа, зеленые глаза, прямой, но толстый нос, маленький рот и тонкие губы, у него кожа землистая, небольшие голубые глаза, широкий и плоский нос, большой рот почти без верхней губы и с изогнутой нижней. У нее шея тонкая, у него толстая. Она худенькая, с маленькой грудью и тонкими молочно-белыми ногами, виднеющимися из-под халатика, он широк в плечах и узок в талии, одет в рыжую шерстяную кофту и коричневые брюки, без ботинок, из дыры в носке торчит палец. Ее зовут Вальгердюр Йоунсдоухтир, его — Пьетюр Каурасон.
Она откусывает кусочек аккуратно намазанного хрустящего хлебца и царапает себе десну, он не глядя протягивает под газетой руку за чашкой кофе и произносит:
— В Городе требуется библиотекарь.
Она издает неясный звук, стремясь быстрее прожевать, но он, не дожидаясь ответа, добавляет:
— Как тебе это нравится?
— Мне? — переспрашивает она, глотая. — О чем ты?
— Мне это нравится. — Он складывает газету и уже всерьез принимается за завтрак. — Зачем торчать здесь? Книжка вышла, а на почте мне скучно.
— Ты и в Городе можешь заскучать.
— Почему это?
— Знаю. Я ведь оттуда. Прожила там, как ты знаешь, пятнадцать лет.
— Не уверен, — говорит он и добавляет: — Совсем не обязательно, что там теперь скучно, а работа безусловно интересная.
— Конечно, — соглашается она. — Конечно, это так. Когда я там жила, библиотекарем был Сигги Страус.
— Сигги Страус, — повторяет он. — А я думал, он был тогда директором школы.
— И директором тоже был, да и сейчас, наверное, директорствует. А еще он был членом магистрата, сейчас он к тому же заместитель депутата альтинга[2], и я где-то вычитала, что он вдобавок председатель Городской рыбопромысловой компании.
— Ну и ну. Надо надеяться, что кое от каких обязанностей он освободился. А то просто жалко бедняжку.
— Никакой он не бедняжка, Страус этот. — Тряхнув головой, она встает.
— Чем это он тебе не угодил? — спрашивает он и допивает кофе.
— Да лживый он. И кроме как для своей выгоды никогда ничегошеньки не делает.
Пьетюр Каурасон встает из-за стола, вытирает тыльной стороной руки нижнюю губу, шмыгает носом и уже на пороге кухни спрашивает:
— Почему же тогда они объявляют, что им требуется библиотекарь?
— Вот этого я не знаю, — отвечает она, собирая грязную посуду и ставя ее в раковину. — Но он-то знает.
— Н-да, дела, — произносит он уже в коридоре и надевает меховую куртку. — Пора бы тебе порассказать о жизни в Городе. Ведь и о тебе, и об этом городе я знаю немного, да и то лишь со слов твоего дяди Йоуи. Милый он человек, но из него все клещами вытягивать надо.
— А ты спрашивал? — Она открывает горячий кран.
— Разве нет? — задает он встречный вопрос, зашнуровывая ботинки.
— Очень может быть, — отвечает она.
— Поцелуй меня на прощанье. — Он всовывает голову в кухонную дверь.
— Всего! — Она целует его. Обняв мужа за шею, смотрит своими зелеными глазами в его голубые и спрашивает: — Ты уже что-нибудь надумал?
— Пока не знаю. А позвонить и расспросить ничего не стоит.
— Конечно. — Ответ звучит как стон. Она отводит взгляд своих зеленых глаз.
— Ну, я пошел. Поцелуй за меня малышку.
Вальгердюр принимается за посуду, Пьетюр идет на почту.
Дождь в Городе прекратился в половине десятого. И сразу же Главная улица заполнилась людьми — бегущими, идущими и едущими людьми; людьми, выполняющими чужие поручения; людьми, занятыми своими делами; людьми, обслуживающими других людей.
По улицам заспешили домохозяйки с сумками и сетками, с детскими колясками, с тележками, а кое-кто безо всего. Они заполнили продовольственные магазины, стали покупать мясо и капусту, молоко и хлеб, а кое-кто даже конфеты.
В магазин «Цветы и ювелирные изделия» в это утро ни один посетитель не заглянул. Продавщица сидела одна, наводила красоту, подмазывалась и лакировала ногти. До полудня никто не зашел ни в «Косметику», ни в книжный магазин, ни в «Модную одежду», ни в «Электроприборы», ни в гриль-бар.
А вот на почту заходили многие. Одним надо было получить деньги по переводу, другим — отправить письмо, третьим — забрать посылку, четвертым — оплатить счета.
У окошка стоит дама в кроличьей шубке — спрашивает, можно ли заказать из Рейкьявика несколько бутылок хереса. Выясняется, что херес из Рейкьявика заказывается не почтой, а по телефону, на почте же его только получают. И дама в кроличьей шубке возвращается домой, чтобы заказать в Рейкьявике херес, досадуя, что зря выходила в осенний, дождливый мир.
В глаза никто Сигюрдюра Сигюрдссона Страусом не называл. Однако считалось, что об этом прозвище он знает, только вот никто не мог сказать, нравится оно ему или не очень. В момент, о котором рассказывается в нашей повести, он писал свое отчество уже иначе — Сигюрдарсон[3].
Роста Сигюрдюр довольно высокого. Шея у него невероятно длинная, а голова напоминает шар. Лоб высокий, в морщинах, волосы темно-каштановые, вьющиеся, плотно прилегающие к голове. Глаза крупные, с маленькой желтовато-коричневой радужкой и большими белками. Нос короткий и кривой, свернутый к левой щеке. Щеки пухлые, словно надутые, и синеватые. Губы толстые, в трещинах. Зубы мелкие, коричневатые.
Тело у Сигюрдюра массивное, руки и ноги короткие и толстые. Считалось, что он человек невероятной силы, о которой ходили легенды. При этом добавлялось, что полного представления о ней никто не имеет.
Сигюрдюр был человеком хитрым, из-за этой хитрости люди его страшились, а от страха старались ему угодить. Никто не хотел с ним ссориться. Держался он, однако, приветливо, охотно оказывал услуги и считался добрым христианином, богобоязненным и хорошо знающим Священное писание.
Иногда он напивался, и это был, пожалуй, главный его порок.
Родом Сигюрдюр был из восточной части страны, а в Город переехал после окончания гимназии работать директором школы. Тогда Город был всего-навсего неприметной деревушкой — несколько десятков беспорядочно разбросанных домиков, обшитых гофрированным железом, а в стране в те поры царила безработица.
Вскоре после его приезда на горе, что напротив Города, обосновались иностранные войска. Прошло еще немного времени, и для жителей нашлась хорошая постоянная работа, у людей появились деньги, теперь их благополучие уже не зависело ни от капризов рыбьих косяков, ни от погоды.
Однако с появлением иностранных войск возникли свои проблемы. Одна из них заключалась в том, что народ не понимал языка своих благодетелей. Помог тут новый директор школы, став переводчиком при общении своих земляков с иностранцами. Сигюрдюр решил в эти годы также немало других сложных вопросов, и едва ли была хоть одна проблема, для разрешения которой его бы не приглашали. И снискал он себе на этом большой авторитет.
С появлением на горе Базы в поселок начали стекаться люди. Вскоре оказалось, что этот хрепп — сельская коммуна — достоин возведения в ранг города. Сигюрдюра избрали в первый же состав магистрата. Он трудился на этой ниве, не щадя сил, и сделал много добрых дел. Со временем стало как-то само собой подразумеваться, что во главе всех благих начинаний должен стоять именно он.
Сигюрдюр выстроил себе двухэтажный дом, что теперь красуется в центре Города, и одновременно с избранием на пост председателя магистрата женился. Жена была местная уроженка, предки ее уже много поколений жили на берегу этого фьорда.
Тот, кто ее видел, не запоминал ее внешности. Тот, кто с ней встречался, не запоминал ее манер. Она была всего-навсего женой Сигюрдюра Сигюрдарсона. И казалось, нет у нее в жизни иного предназначения, кроме как находиться в его доме, быть, если угодно, как бы его частью, если угодно, как бы мебелью, а скорее всего, если угодно, как бы бытовым прибором, который мыл, высасывал пыль, чистил, готовил еду и стирал.
Она родила мужу троих детей: двух сыновей, которые в момент действия повести учились в гимназии в Рейкьявике, и дочь, которая умерла при рождении.
Как уже говорилось, дом у Сигюрдюра Сигюрдарсона был большой, с множеством комнат. На верхнем этаже помещалась квартира Сигюрдюра, а внизу находилась городская библиотека и проживал съемщик — девица Бьяднхейдюр.
В описываемое утро Сигюрдюр Сигюрдарсон, директор школы, председатель магистрата, председатель Городской рыбопромысловой компании, заместитель депутата альтинга и библиотекарь, был по обыкновению разбужен женой в половине восьмого.
— Пора вставать, милый.
Через пять минут он уже был на кухне и завтракал. За столом сидела также девица Бьяднхейдюр: она не только жила в доме, но и столовалась у хозяев. Она была также и подчиненной хозяина: преподавала в школе труд, а когда Сигюрдюр Сигюрдарсон был занят, выдавала книги в библиотеке.
Быстро и молча покончив с завтраком, девица покинула кухню. Сигюрдюр Сигюрдарсон продолжал заправляться перед длинным рабочим днем.
— Отлично, дорогая, — сказал он наконец и рыгнул. — Я пошел. В полдень в Компании собрание. Там и пообедаю.
— Хорошо, милый.
— А вечером собрание в клубе «Ротари»[4], так что ужинать я не приду. О черт. Забыл попросить Хей… Бьяднхейдюр подежурить вечером в библиотеке. Напомнишь ей, если я не увижу ее в школе.
— Хорошо, милый.
— Вот и все, — сказал Сигюрдюр Сигюрдарсон, быстро надевая пальто. — Вернусь, видимо, поздно, — добавил он уже в дверях.
— Хорошо, милый, — повторила жена, продолжая работу.
Сигюрдюр Сигюрдарсон степенно спустился с крыльца собственного дома номер 48 по Главной улице и направился к своему «ситро» (так все называли «ситроен»).
Сигюрдюр Сигюрдарсон, едущий в школу, расхохотался, и прохожие увидели, что директор — человек веселый и не дает хмурому осеннему утру испортить себе настроение.
Спустя два часа, закончив на сегодня директорские дела в школе, Сигюрдюр уже сидел за массивным письменным столом в отдельном председательском кабинете Рыбопромыслового совета Города и сражался с проблемами, которые еще очень не скоро будут решены в нашей стране.
На причалах толклись люди. Носы у них покраснели, как и положено на пронизывающем осеннем ветру. Рыбаки с небольших ботов курили трубки, жевали или нюхали табак и говорили, что пора ставиться на зиму. Старшие с судов побольше коротали время в своих машинах, собравшись на одном из причалов, либо сидели в портовом кабаке и глядели на пришвартованные суда, словно не узнавая их.
Всякая деятельность в гавани прекратилась, движение наблюдалось лишь вокруг траулера, прибывшего ночью. Большой кран выхватывал из трюма ящики с рыбой, поднимал их, переносил по воздуху и опускал в кузова автомашин. Раздавались пронзительные крики «вира», «майна», а иногда — «идиот, что делаешь».
На источенных червями сваях рухнувших причалов сидело несколько чаек. Поодаль покачивались на волнах жалкого вида буревестники-глупыши. Мальчишкам лень было закинуть удочку, чтобы поймать подкаменщика, или забросить сеть, чтобы отловить пинагора. Они просто стояли, запрокинув головы и подняв плечи, им было лень даже бросить камнем в чайку.
Во всем чувствовалась осень.
Вдруг мальчишки оживились, завидев, что по трапу с траулера сходит долговязый парень с растрепанными светлыми волосами. Когда он поравнялся с ними, они окликнули его:
— Оули Кошелек!
Однако Оули Кошелек сделал вид, будто не слышит. Он был теперь выше их. Он стал настоящим моряком на траулере и не слышал прозвищ, какие на причале выкрикивали малыши, неработающие сопляки, для которых высший героизм — прогулять урок.
В прихожей дома номер 101 по Главной улице висит кроличья шубка, несколько волосков упало на темно-красную дорожку. Дом большой, новый, построенный по индивидуальному проекту. Внутри все подобрано и размещено архитектором; мебель, ковры, шторы, цвет стен и потолков, картины и украшения — все прекрасно гармонирует друг с другом.
Ни одного диссонанса.
Хотя…
Хозяйка дома сидит на кухне, облокотившись на стол и обхватив лицо белыми, ухоженными ладонями. Она сидит неподвижно, расслабленно, синее платье подчеркивает светлые тона кухни.
Она высока и стройна, но не худа, шея у нее длинная, продолговатую голову окаймляют темные волосы. Глаза черные, совсем черные. Нос немножко вздернутый, губы пухлые и изогнутые. Лицо это покоряет, в нем есть что-то таинственное.
Вдруг она отнимает от лица ладони, как бы удивленно оглядывается, встает и что-то произносит грустным голосом. Двигается она мягко и плавно, останавливается, чуть откинувшись назад, перед высоким зеркалом, приподнимает руками груди, снова что-то произносит, усаживается рядом с зеркалом и набирает номер.
— Магазин «Цветы и ювелирные изделия». — В ответе слышна легкая аффектация.
— Привет. — Голос у хозяйки дома не высокий и не низкий. — Узнаёшь?
— Уна?
— Да. Что скажешь?
— Привет, дорогая. Что скажу? Да ничего. Тут никогда ничего не происходит.
— Мюнди не приходил?
— Нет-нет. А вообще-то он тут недавно топтался перед магазином.
— Вон оно что!
— Однако, к счастью, не зашел, будь он неладен.
— Ты только так говоришь. Ладно, послушай-ка меня. Не забежишь ли ко мне в обед?
— Ладно, хорошо. А в чем дело?
— Просто поболтаем. Я приготовлю поесть.
— Что-нибудь случилось?
— Нет, почему ты так думаешь?
— Голос у тебя какой-то невеселый.
— Видишь ли, я ходила на почту… Потом расскажу. Придешь к двенадцати?
Едва положив трубку, Уна встает, зевает, потягивается, поднимает руки вверх, выше, выше, встает на носки, застывает в этом положении на какое-то время, опускается, плавно, словно падающее покрывало.
Она не успевает вернуться в свое одиночество, как раздается телефонный звонок.
— Привет! — Голос наполняет дом, воздух вибрирует.
— Слушаю, — отвечает Уна слегка дрогнувшим, слегка напряженным голосом.
— Ты одна?
— А что?
— Я одна.
Голос на миг умолкает — в молчании этом чувствуется не смущение, а как бы легкий вызов — и затем шепчет:
— Придешь?
— Сейчас?
— Да. Сейчас же.
— Но ведь мы совсем недавно…
— Знаю, знаю. Но я очень хочу…
— Говори осторожнее, ведь телефон.
— Придешь?
— Не могу. Надеюсь, что…
— Муж возвращается?
— Нет, но…
— У тебя только что было занято.
— Я говорила с Эрдлой из цветочного магазина.
— Понятно, — медленно и тяжело произносит голос. — Понятно.
— Да это все ерунда… — быстро говорит Уна. — Я приглашала ее на обед.
— Пусть придет попозже. — От горечи в голосе не осталось и следа.
— Я ведь уже пригласила ее.
— Скажешь, что не выходит. Пожалуйста. Я так одинока, мне так отчаянно одиноко.
Воцаряется недолгое молчание. Атмосфера наэлектризована.
— У меня для тебя кое-что есть.
— Я приду.
Уна звонит в цветочный магазин и говорит, что совсем раскисла, сидеть дома и готовить не в силах, она пройдется, может быть, холодный ветер приободрит ее.
Серая шапка горы по другую сторону фьорда надвинута на террасу — ту самую, на которую кое-кто из жителей Города порой бросает грустный взгляд; некоторые при этом даже краснеют: для них развалины на террасе — это База.
Парень, работающий на рыборазделочной машине в холодильнике, толкает соседа и говорит:
— Элла Толстуха высматривает Оули Кошелька.
И действительно, в упаковочном цехе Элла Толстуха ищет взглядом своего Оули. Она тщетно пытается подняться на цыпочки: слишком уж много в ней килограммов, ей едва удается оторвать пятки от пола. Но и этого достаточно. Она видит его и снова опускается на всю ступню.
Дальнейшие ее действия изящными не назовешь, но они быстры, энергичны и эффективны: миг — передник сорван и брошен на штабель коробов, миг — поверх легли нарукавники и резиновые перчатки, миг — она уже бежит к выходу, и вслед ей улыбаются работницы — одни снисходительно, другие надменно, что-то бурча себе под нос.
А вот парни у разделочной машины, мимо которых она пробегает, не бурчат. Они орут:
— Бежишь отдаться, Толстуха? Давай-давай, Оули у нас парень здоровый!
И хохочут во все горло. Кое-кто из упаковщиц тоже смеется.
Но девушка не слышит вопроса, не слышит реплики, не слышит смеха: там, на дворе, ее Оули.
Рассказывают, что как-то один приезжий спросил жителя Города, чему учит здешний пастор. Спрошенный ответил:
— Он учит, что не хлебом единым жив человек.
— А сам он живет согласно этому учению?
— Во всяком случае, хочет, чтоб хлеба этого было у него побольше, — ответил житель Города и закончил разговор.
Большинство жителей величают пастора Преподобием.
Преподобие высок, грузен и пузат. Свои длинные серо-бурые волосы он зачесывает назад. Лицо круглое, сизое, в прожилках, нос картошкой, глаза на редкость широко расставленные, рот большой, подбородок выступающий. Руки маленькие, ладони влажные, ногти длинные и желтые. Бросались в глаза его толстенные ляжки.
Преподобие был родом из Восточной Исландии, из тех же мест, что и Сигюрдюр Сигюрдарсон. В сан он был рукоположен тридцати лет. К сорока, однако, несмотря на неоднократные попытки, так и не добился пастората. Поэтому для канцелярии епископа оказалось полной неожиданностью, что, когда в Городе выбирали пастора, Преподобие собрал 73,2 % действительных голосов и на законном основании получил желанную должность. Всего же претендентов было пять. Вот тогда-то епископ и поднял вопрос об отмене выборности пасторов.
Преподобие был холост. Злые языки утверждали, что он импотент, и величали его скопцом божьим. Хотя чужие интересы волновали его мало, он входил в состав магистрата, а также был членом клуба «Ротари».
Преподобие во всем старался быть не как все люди. К примеру, он всегда, в любую погоду, носил кеды, не имел ни машины, ни телевизора. В сухую погоду ходил по городу пешком, в дождь ездил на велосипеде.
Разное рассказывали о Преподобии. Так, говорили, что все свои сбережения он хранит дома и обыкновенно поздним вечером пересчитывает их, словно Шейлок или Гарпагон.
О святости его ничего не рассказывалось.
В то утро Преподобие петлял на велосипеде по Главной улице, стараясь следовать глинистым перемычкам и объезжая самые глубокие лужи.
У почты ему повстречался коллега по магистрату, комиссар полиции Оулавюр, Оули Полицейский, или, как его обычно называли, Оулицейский. Говорили, что пастор и полицейский отлично ладят, а вместе с Сигюрдюром Сигюрдарсоном их называли святой троицей, поскольку во всех трудных делах они выступали единым фронтом.
— Привет, Преподобие. — Оулицейский схватился за руль пасторского велосипеда. — Куда это ты?
— Здоро́во, здоро́во, — ответил Преподобие, не снимая ног с педалей, ибо могучая рука полицейского твердо держала велосипед. — К Сигюрдюру думаю заглянуть.
— Что-нибудь случилось?
Преподобие прищелкнул языком.
— Мне нужна новая купель.
— Лужи тебе мало? — спросил полицейский и отпустил руль. Преподобие едва успел соскочить, и велосипед повалился на землю.
— Хам, — вырвалось у Преподобия. Он поднял велосипед.
— Увидимся, — произнес Оулицейский и, улыбаясь, направился к своей машине. — Вечером в «Ротари» будешь?
Проклятия пастора потонули в реве полицейской машины, которая ринулась в водяные объятья улицы, окатывая грязной водой зазевавшихся прохожих.
Преподобие остался сухим.
— Тут всегда так спокойно? — спросил худощавый парнишка, по виду недавно конфирмованный. Он сидел за грязным, грубо сколоченным обеденным столом в наживочной — сарае, примыкавшем к разделочному цеху, — и обводил взглядом коллег — двух разделочников, занятых на пластовке, третьего, отсекавшего рыбинам головы, и засольщика. Лицо его выражало явную надежду на положительный ответ.
— Спокойно?! В разделочной, приятель, совсем не спокойно, понял? — ответил третий разделочник. — Не суди по пересолке. Она-то идет чертовски медленно.
— Ты тут всего второй день, — сказал первый разделочник. — Разделки еще не было. Вот подожди.
Надежда в глазах парня угасла.
— Несколько лет назад мы были на сдельщине, — произнес засольщик. — В те времена ты бы, милок, таких вопросов не задавал.
— Или когда они высчитывали нормативы или как их там называют, — подхватил третий разделочник. — Тогда я был, слышь, на путине на юге. Работал за четверых. Вкалывал будь здоров, доложу я тебе.
Как-то вечером стояли мы на разделке. Вдруг входят два мужика в шикарных костюмах и с ними управляющий. Стоят себе, значит, и глазеют на нас — долго-долго, словно никогда не видали, как люди работают.
Потом поворачиваются к Палли Рыбьей Челюсти, а такого проворного разделочника я в жизни не встречал, и просят разрешения захронометрировать. Ну ладно, он не против. Вытаскивают, значит, они секундомер и засекают. И пошло дело, доложу я тебе. У меня был полный ящик рыбы с отрезанными головами, так я моргнуть не успел, как Рыбья Челюсть с ним расправился. Такого еще на моей памяти не бывало, а уж парни на разделке работать умели, доложу я тебе.
Вот после этих-то замеров они и придумали сдельщину.
Так что если ты не хотел остаться после разделки грязным и опозоренным, то надо было, дорогой мой, поворачиваться. Да, спокойно тогда не было, доложу я тебе.
— Ну и ну, — сказал паренек и откусил от булочки.
— Это еще что, — начал один из разделочников. — Я раз ходил в море с мужиком, который, чтоб мне провалиться, не спал три недели кряду, три каторжные недели. Все время разделывал рыбу. А ее просто прорва была. И солил. Ни минуты передышки. Старшой на мостике знай орет и матерится. Вкалывали по двадцать часов, по двадцать два без перерыва, ну, потом, может, часика два кемарили. Так он, сукин сын, не уходил с палубы с момента, как вытащат первый невод, и до тех пор, пока не разделают последнюю рыбешку. Когда была его вахта, его подменяли, и он все время гнал двойную норму. А знаешь, что он, мерзавец, сказал после трех недель такой работенки? «Ну, ребята. Вроде теперь моя очередь у руля постоять на вахте?»
— Неужто правда? — Паренек даже рот открыл.
— Правда? Такая же истинная правда, как то, что у тебя в мороз сопли замерзают, — оскорбленно ответил рассказчик.
— Правда там или неправда, — вступил в разговор засольщик, — а я вам вот что расскажу, и это совершенно точно. В одном фьорде к югу живет Оули Йоу, так вот другого такого разделочника я не видал. Не хотел бы я, приятель, солить за ним, а уж мне-то приходилось солить за такими разделочниками, что я крутился весь рабочий день да еще и все перерывы в придачу, и никто про меня не скажет, что засольщик я неважный. Но Оули Йоу, он любого за пояс заткнет. И вот что приключилось несколько лет назад, когда Гейрова рыбопромысловая компания была на гребне в Южных фьордах. Хозяин жадина был, каких свет не видывал, и никогда не платил, если его за бока не взять, да покрепче. Вот так-то! Подходит однажды Оули к берегу, а он рыбачил на одной из этих жутких Гейровых посудин, деньги ему нужны позарез, потому что детишек у него куча и всем есть подавай. Хозяин, ясное дело, вышел на причал, как обычно, когда мы возвращались с уловом. Спрыгивает Оули на причал и кидается к хозяину: так, мол, и так, ему нужны деньги. «Деньги, — говорит хозяин, — да нету их у меня ни хрена», он всегда грубо говорил, особенно когда к нему насчет денег обращались. «Да есть у тебя деньги», — отвечает Оули и сует ему кулак под нос: они всю дорогу друг друга недолюбливали, Гейр и он, хотя Оули больше, чем кто другой, сделал, чтобы Гейр разбогател, потому что уловы у него были огромные, пока он у Гейра служил. Вот так-то. «Нету у меня ни хрена», — повторяет хозяин и велит нам спускаться в трюм выгружать улов. А надо сказать, не его это дело, ведь шкипер-то Оули Йоу, и команды давать своим людям может он, и только он. Вот так-то. А Оули Йоу, значит, и говорит: «Почему это у тебя денег нет?» Тот отвечает: «Ты что же, дурачок, думаешь, что все это ничего не стоит? Думаешь, ничего не стоит содержать все эти сейнеры, платить за разделку на берегу, покупать переметы, наживку и все такое? Откуда прикажешь взять деньги, когда вы, рыбаки, стали столько заколачивать, что весь доход почти что сжираете? А тут еще вся сволочь из разделочной каждый божий день разевает пасть да прибавки к зарплате требует, а потом еще прибавки, и ежели ты не желаешь, чтобы вся твоя рыба протухла, то как миленький заплатишь им, сколько они требуют». Ему надо было вывести Оули Йоу из себя, я это тоже знал, служил у него штурманом: хозяин добивался, чтобы его ударили или еще что-нибудь, ведь тогда он не стал бы платить. Но не на таковского он напал, доложу я тебе, приятель. Вот так-то. Оули был начеку. «Вон, значит, сколько все это стоит! А сколько стоит разделать эту хреновину?» — спрашивает он и показывает на трюм. «Примерно тысчонку, — отвечает хозяин, — теперь ты понимаешь, что это не игрушки — держать столько судов и вам всем работу давать. Больше половины селения у меня кормится». — «Тысчонку, — повторяет Оули Йоу. — Да врешь ты как сивый мерин». — «Это я-то вру? — Хозяина даже перекосило от злости. — Если по правде, так мне это, пожалуй, в тысячу сто встанет». Тут Оули Йоу бросается в трюм, выгоняет всех нас — а мы только собирались перекидывать рыбу, хватает нож, что всегда спрятан в трюме, и берется за разделку. Да как берется! Никогда, ни до, ни после, я ничего похожего не видывал. Два часа он работал — выхватывал рыбину, отсекал ей голову, надрезал, выдергивал хребет, и все одним взмахом ножа! И не спрашивай меня, приятель, как это у него получалось. Многие пытались потом повторить, да ни черта у них не выходило, более того, кое-кто себе палец оттяпал, к примеру Кларин Йоуи, да и не он один. Оули Йоу с такой скоростью работал, что, ей-богу, средний человек за это время только успел бы перекидать из трюма рыбу без разделки. Да, вот так-то. А хозяин все это время стоит на причале. Стоит, не шелохнется. Только смотрит, как из трюма одна за другой вылетают рыбины, распластанные, готовые для засолки. И вдруг все кончается, Оули Йоу выбирается из трюма, идет к хозяину, причем даже не запыхавшись, провалиться мне на этом месте, протягивает руку и говорит: «Гони тысячу сто». Хозяин только глянул на него, совершенно ошалело, отдал бумажник и пошел прочь. И поверь мне, приятель, никогда нашему Оули Йоу, пока он работал у Гейра, больше не приходилось просить денег, ни для себя, ни для своих друзей.
Парнишка смотрел на засольщика недоверчиво и восхищенно. Взрослые ели, а он сидел с открытым ртом, не жуя и не глотая. Потом наконец произнес:
— А может, это россказни?
— Россказни? Нет, приятель, — ответил засольщик. — В жизни я правдивее историй не рассказывал.
— Ну и ну, — сказал паренек и проглотил непрожеванный кусок. — Потрясающе.
Однако другие в этой истории ничего потрясающего не нашли и стали рассказывать о новых, абсолютно достоверных и все более удивительных событиях и об иных подвигах этого поразительного народа. Но вот перерыв кончился, старшой велел парнишке отнести в дальний угол наживочной размоченные в молоке хлебные крошки и воду для мыши, которая там поселилась: если ее не подкормить хлебом в молоке, то она, мол, злится и грызет из вредности рыбу.
Парнишка понес крошки, размоченные в молоке, в угол, а взрослые, улыбаясь, допили последние капли кофе.
Сигюрдюр Сигюрдарсон сидел в конторе Городской рыбопромысловой компании и читал «Тьоудвильинн»[5]. На столе перед ним размещалась сероватая пластмассовая коробка с нумерованными кнопками и разноцветными квадратными окошечками. Он сердито отшвырнул газету, нажал одну из нумерованных кнопок. При этом загорелся красный квадратик.
— Дуна, — сказал он в коробку. — Принеси-ка ксерокопию письма Рыболовного фонда и бухгалтерские книги по траулерам за последние два месяца.
— Сейчас, — послышалось из коробки.
— Дуна, — обратился он к коробке через некоторое время. — Найди Сигги С Нефтебазы, пусть придет сюда поскорее.
Тотчас же открылась дверь, и Дуна, невысокая, полненькая миловидная девица, вихляющей походкой прошла по мягкой ковровой дорожке.
— Ты звонил? — спросила она поверх кипы бухгалтерских книг, которую прижимала к груди.
— Я хотел, чтобы ты нашла Сигги С Нефтебазы и прислала ко мне.
— Будет сделано. Вот книги. Ксерокс испортился. Вот оригинал письма.
— Что с ним?
— Понятия не имею, — ответила секретарша, повернулась к шефу спиной и, покачиваясь, пошла к двери.
— Распорядись, чтобы тотчас починили. Мне потребуются ксерокопии к собранию в полдень.
— Знаю, — обронила девица уходя. Уже в дверях она повернулась и добавила: — Пришел Преподобие. Впустить?
— Если я ему нужен, пожалуйста.
И в комнату вошел Преподобие. На нем был распахнутый длинный, до пят, дождевик, расстегнутый широченный твидовый пиджак, желто-коричневая рубашка, съехавший набок красный галстук, жеваные темно-синие брюки и мокрые кеды.
— Привет, Преподобие. Что новенького?
— Здравствуй, — тихо ответил пастор и опустился в глубокое кресло.
— Грустный ты что-то. Взял бы в дом шлюху какую-нибудь, чтобы хозяйство вела, друг милый. — Последние слова председатель Рыбопромысловой компании произнес врастяжку. — Бабы на многое годны.
— Брось свои шуточки, уважаемый, не то у меня сегодня настроение.
— Я только пытался помочь тебе…
— Так вот о деле, — перебил Преподобие, не слушая юмористических высказываний председателя Рыбопромысловой компании. — Мне нужна купель.
— Нужно что?
— Купель.
— Купель?
— Да, и ты знаешь, для чего ее используют.
— А старая уже не годится?
— Она течет.
— Ванна, что ли?
— Сосуд.
— И это существенно?
— Иначе мне бы не понадобилась другая.
— А зачем ты мне это рассказываешь? Хочешь, чтобы я купил тебе купель? Сам можешь купить. На свои деньги. Все купели, какие пожелаешь. Тебе это по карману.
— У церкви нет денег.
— У церкви, возможно, и нет. А у тебя есть.
— Я — не церковь, так же как ты — не Рыбопромысловая компания.
— Ладно, ладно, чего же ты от меня хочешь? Чтобы Рыбопромысловая компания купила купель? Мы же посмешищем станем.
— Я собирался попросить тебя намекнуть насчет этого на вечернем собрании «Ротари»: чтобы клуб подарил церкви новую купель. Им сам бог велел собрать деньги.
— Дело говоришь, — ответил председатель и встал. — Только почему бы тебе самому не сказать?
— Мне это неприятно. А вот тебе, напротив, легко намекнуть им, что надо сделать для нас что-то благое. С тех пор как в позапрошлом году собрали деньги на пылесос для дома престарелых, мы никаких добрых дел не совершили. Ты мог бы спросить меня, не нуждается ли церковь в чем-нибудь. Было бы вполне уместно.
— Хорошо, договорились. — Председатель прошелся по комнате.
— Стало быть, ты согласен? — спросил Преподобие и поднялся.
— Посмотрим, — рассеянно ответил председатель. — Посмотрим, Преподобие.
Он замолчал. Снова заходил по комнате, время от времени поглядывая на пастора. Подошел к письменному столу, взял «Тьоудвильинн» и протянул собеседнику.
— Прочти-ка.
— Что прочесть? — спросил пастор, разворачивая газету.
— «Как конина превращается в рысака».
— «Как конина превращается в рысака», — повторил пастор и углубился в чтение.
— Вслух, — сказал председатель.
— Вслух, — эхом отозвался пастор и прочитал: — «Остроумцы перекрестили рыбопромышленников и называют их теперь профессиональными плакальщиками: все они, как один, рыдают в голос и жалуются на…» Чушь какая-то. — Пастор поднял взгляд.
— Дальше давай.
— «Всюду, мол, застой, у рыболовства в Исландии нет никакой основы и т. д. и т. п. Песню эту исландцы слышат каждый год, уже очень давно, даже старики…» На кой черт мне это читать?
— Дальше.
— «Недавно люди узнали, что один из этих профессиональных плакальщиков купил своим сыновьям рысаков. Событие это не вызвало бы никаких комментариев, если бы не один любопытный штрих: рыбопромышленник заплатил за лошадей не из собственного кармана, а предоставил платить за них своей Рыбопромысловой компании и провел их по книгам как питание — конину — для одного из судов, находящихся в ведении данного рыбопромышленника. А детки рыбопромышленников нынче без седел не скачут. Поскольку же седла, уздечки и прочее как питание для рыбаков по книгам не запишешь, их решено было провести как судовой такелаж[6].
В заключение следует упомянуть, что данный рыбопромышленник является заместителем депутата альтинга, председателем магистрата в своем городе и что Рыбопромысловая компания принадлежит не ему, а городу, он же лишь руководит ею». Черт знает что. — Преподобие отложил газету. — Влип ты.
— Бесстыдная ложь, коммунисты выдумали, — ответил председатель, пристально глядя на пастора.
— Разумеется, — кивнул тот и немножко подвинулся. — Разумеется.
— Придешь днем на заседание совета Компании, — жестко сказал председатель, уселся за стол и принялся писать.
— Меня не приглашали. Я член-заместитель.
— Финнюр Карл не придет. — Председатель продолжал писать.
— Вот как, — усмехнулся пастор.
— Прочитай, — предложил председатель, помолчав. — Ты так прекрасно читаешь, — добавил он, протягивая пастору листок, на котором только что писал.
— Вслух?
— Разумеется, Преподобие.
— «В связи с наглыми намеками в газете правление Рыбопромысловой компании Города заявляет, что полностью доверяет своему председателю. Собравшиеся выражают свое презрение к подобным писакам, единственной целью которых является дискредитация людей, самоотверженно служащих народу».
— Внесешь на собрании это решение, — сказал председатель и посмотрел пастору в глаза.
— Ладно, — ответил тот, пожав плечами.
— Предлагаешь своего рода разделение труда?
— Восхищен твоей проницательностью.
— Купель и предложение. Нет предложения — нет купели.
— Точно.
— А если откажусь?
— Где твоя проницательность, Преподобие? Где она?
— По-твоему, у меня нет выбора?
— Конечно, можешь отказаться. — Председатель понизил голос. — Хотя бы для того, чтобы узнать, какая у меня превосходная память.
Преподобие молча смотрел на свои руки. Председатель с неприступным видом сидел за письменным столом и мерил взглядом священнослужителя.
— Пожалуй, я согласен, — проговорил пастор после длительного молчания.
— Даже больше.
— Не понял.
— Я не стану говорить о купели в «Ротари».
— Как же это? — Пастор даже рот открыл.
— Мы купим ее за счет компании.
— С ума сошел.
— Проведем по отчетности как умывальник.
— Ты с ума сошел. — Пастор встал.
— Я не шучу, — сказал председатель. — Ничуть. Мне не хочется устраивать подписку по такому незначительному поводу, как одна-единственная купель, если ее можно достать иным способом. С подпиской подождем до лучших времен. Ты, может, забыл, что весной выборы?
Председатель Рыбопромысловой компании нажал нумерованную кнопку своего великолепного аппарата и спросил секретаршу, нашла ли она Сигги С Нефтебазы.
— Он здесь, — ответила девушка.
— У меня дела, — сказал председатель священнослужителю и получающему государственное жалованье пастырю душ человеческих. — Заседание совета начнется в четверть первого в помещении правления. Пока, Преподобие, не забудь переписать резолюцию.
Тяжело ступая, Преподобие покинул кабинет. Он так задумался, что не кивнул ни Сигги С Нефтебазы, с которым столкнулся в дверях, ни Дуне, сидевшей за своим секретарским столом и сказавшей «до свидания», когда он проходил мимо нее.
Председатель сразу же набросился на Сигги: какого черта он написал его имя на нескольких счетах за нефть, которые должна оплатить Компания?
Сигги С Нефтебазы было муторно, он стоял посреди кабинета и смотрел себе под ноги. Председатель кругами бегал вокруг него, остывая после вспышки, потом бормоча себе под нос, что лучше, пожалуй, было бы доверить это дело Палли С Нефтебазы, уж он-то наверняка оценил бы доверие и провернул все в наилучшем виде.
Наконец председатель сел, скрестил на груди свои лапищи и устремил серьезный взгляд на неподвижного ссутулившегося человека, который даже не пытался оправдаться.
— Подними глаза, — нарушил председатель долгое молчание. — Слушай, Сигюрдюр, тебе этот приработок нужен, не так ли?
Несмотря на участие, прозвучавшее в голосе начальника, служащий нефтебазы промолчал, но поднял голову и посмотрел на председателя.
— Ну как, можешь обещать, что такое больше не повторится? Или тебе деньги не нужны, а?
— Могу. Нужны.
— Тогда, милый тезка, раскинем мозгами, — бодро произнес председатель и вышел из-за стола. — Подумай, — продолжал он, похлопывая тезку по плечу, — ты мог бы раздобыть бланки счетов, верно?
— Да. — Сигги воспрянул духом. — Сколько угодно.
— Нам нужно всего четыре, — сухо сказал председатель и прекратил похлопывание. — Неверных счетов было четыре, поэтому нам нужно четыре бланка. И ступай за ними сразу же. Они мне потребуются до двенадцати. О денежной стороне поговорим позднее. Шевелись!
Сигги С Нефтебазы радостно испарился. Его тезка остался в кабинете. Началась неравная борьба одиночки с проблемами исландского рыбного промысла.
Даже если бы Пьетюр и Паудль[7] были апостолами, как в древние времена на Востоке, то и тогда бы Преподобие не заметил их и не ответил на оклик Паудля. В столь глубокие он был погружен раздумья, ведя велосипед мимо мусорщиков (такая была должность у Пьетюра и Паудля).
Пьетюр поселился в Городе недавно, а Паудль работал мусорщиком уже давно, причем много лет один. Теперь они трудятся на пару — возят баки с мусором. Пьетюр делится с Паудлем своим жизненным опытом.
— Я уехал из Рейкьявика после постановления, — сообщает он. — Не могу работать при таком руководстве. Лучше уж жить здесь, подальше от этой публики. Но давай я тебе расскажу, как все получилось, чтобы ты себе верно все представил.
Один вывозчик — так мы называем нашу должность только в Рейкьявике, — мой товарищ, неважно, как его зовут, ты все равно его не знаешь, так вот он, вывозчик этот, значит, в один погожий день работал себе в городе. Он, конечно, состоял в профсоюзе, как все вывозчики с классовым самосознанием в то время.
Ладно. Погода отличная, он возит мусор. И вот у одного из сборных баков — мы такое название употребляем в Рейкьявике — видит здоровенный мешок. Ты, возможно, знаешь, что после того, как был основан профсоюз, мы перестали забирать все, что не опущено в баки. Но тут день был хороший, товарищ мой — человек покладистый, вот он и забери мешок-то. А вскоре почуял, что от мешка пахнет копченым мясом, но, поскольку он был такой тяжелый — мешок, стало быть, — товарищ решил, что владелец просто не смог его в бак спустить. Ему, разумеется, даже в голову не могло прийти, что мясо не тухлое, поэтому он взял да и сволок мешок в говновоз — такое у нас есть рейкьявикское словечко, ты его, разумеется, не знаешь.
Ну хорошо, день проходит.
На следующее утро старший вывозчик мрачен как туча. Владелец копченого мяса обвинил моего товарища. Понимаешь, обвинил. В том, что тот, дескать, украл мясо. И что ты думаешь, старший вывозчик встал на сторону этого любителя копченого мяса, этой заразы, а он, между прочим, коммунальный служащий и немалые денежки гребет. Да ты и сам знаешь.
Ладно. Обвинил. Старший вывозчик сказал, что товарищ мой должен заплатить за мясо, потому что не имел права брать его. Ему положено только баки вывозить. Но не мешки. А зараза эта, ну, этот любитель мяса копченого, просто поставил там мешок, а сам зашел за женой, ей укладку делали, правда, другие говорят, что она стриглась у парикмахера, но это не играет роли.
Вот такие дела. Старший вывозчик сказал: «Заплати, приятель, и не вздумай спорить. А не заплатишь на месте, так из жалованья вычтут». Хамски эти люди разговаривают, когда им кажется, будто они в начальники выбились. Могли бы, скажу я тебе, кое-чему поучиться у здешнего народа, к примеру у Сигюрдюра Сигюрдарсона. Никогда он своим подчиненным не хамит, хотя и начальник.
Да, вот так-то. Товарищ мой, понятное дело, платить не захотел. Я бы тоже не захотел. Поэтому мы оба двинули прямо в профсоюз. Там, конечно, всё на замке: час, как я уже сказал, был ранний. Но нас это не смутило. Сели мы на ступеньки и стали ждать. Целых три часа ждали, наконец явился председатель.
Знаешь председателя? Нет, конечно. Пока он баки возил, отличный был, доложу я тебе, мужик, и мы не сомневались, что в этой истории он встанет на защиту моего товарища, иначе на кой тогда вообще профсоюз?
Товарищ рассказал председателю все как есть. Тот молча выслушал его, ни разу не перебил, не сделал ни одного замечания.
Ладно. Кончил мой товарищ рассказывать. Тот молчит, а потом задает вопрос, который я не понял и до сих пор не понимаю: «На каком расстоянии мешок был от бака?»
После этого я вышел из профсоюза, уволился и уехал из Рейкьявика.
— Вот тебе и великий лидер рабочего движения, — изрек Паудль, вкатывая бак в кузов мусоровоза. Как и положено, повествование закончилось в ту минуту, когда рассказчик и слушатель занялись делом.
— Междугородная, — раздался голос Дуны в переговорном устройстве.
— Буду говорить по третьей линии, — ответил председатель, поднял трубку, уселся поудобнее и положил ноги на стол. — Алло. Да, это я. Да. Да. Да, да. Да нет. Да. Да нет же. Да. Да нет. Да, да. Да нет же. Да, да, да, да. Да нет же. Угу. Да нет. Да. Да, да. Да нет, ерунда. Угу.
Когда управляющий орет «о-обе-е-ед», молодцы из приемочной холодильника уже смотались. Едва раздается этот сигнал, как все цехи пустеют, только на столах и транспортерах валяются передники, нарукавники, резиновые перчатки.
Улица оживает.
По городу едут на машинах, катят на велосипедах, вышагивают, несутся люди. Они движутся в разных направлениях, но все спешат к своей пикше да каше. Обеденный перерыв короткий, надо пошевеливаться.
Промозглый воздух приглушает выкрики, оклики, стоны, свист дыхания и гудки машин.
Однако птицы хранят спокойствие, гора напротив Города — свое величие, а База — свое запустение.
Пьетюр Каурасон пришел домой на обед. Снимая меховую куртку, он принюхивается и говорит:
— Соленая рыба!
— Папа! — слышится серебристый голосок, и маленькая девчушка кидается в его объятья.
— Папина малышка! — восклицает он, подхватывая ее на руки. — Ты сегодня много шалила?
— Не шалила. Спроси маму.
— Не угадал, — слышится из кухни голос жены.
— Что не угадал? — спрашивает муж.
— Не соленая рыба.
— Вот как. А что же?
— Отгадай.
— Папа, я скажу.
— Тресковые подбородки[8]?
— Нет.
— Ще… — шепчет девочка на ухо отцу. Он несет ее на кухню.
— Щеки тресковые, — торжествующе объявляет он. — Где ты их раздобыла?
— Малышка у нас болтушка? — говорит Вальгердюр и целует мужа.
— Нет, — отвечает девочка. — Спроси папу.
— У нас на углу. — Хозяйка наливает в стаканы ледяную воду. — Прошу. Садись в свой стульчик, болтушка. Папа тебе положит.
— Я по крайней мере не все сказала, — оправдывается ребенок.
— Ну-с, посмотрим. — Отец садится. — Тебе, малышка, побольше, не так ли?
— Без костей.
— Без костей, — повторяет отец, счищая с костей кожу и мякоть.
— Без кожи!
— Что? Ты не ешь кожи? Это ведь самое вкусное.
— Уй! Не хочу.
— Мне больше останется. Прекрасно. А где жир?
— Ай! — Хозяйка встает. — Забыла жир. Сейчас распущу.
— А бараньего жира нет?
— Нет, — отвечает жена и кладет в кастрюлю кусочек маргарина. — Он заплесневел.
— Дай-ка мне масла, — распоряжается супруг.
И семья принимается за еду. Все грызут, жуют, сосут и чавкают, как и положено, когда едят соленые тресковые щеки.
Вдруг Пьетюр говорит:
— Доброжелательный человек этот Сигюрдюр.
— Какой Сигюрдюр?
— Как это ты его назвала? Страус, что ли?
— Стало быть, ты звонил ему?
— Да. Я же говорил, что собираюсь.
— И что он сказал?
— Немного. Но был очень доброжелателен.
— Ты просил о должности?
— Нет.
— Слава богу, — облегченно отвечает Вальгердюр и кладет кость на край тарелки.
— Требуется письменное заявление. — Пьетюр отпивает глоток холодной воды.
— Подашь? — спрашивает она безразличным голосом.
— Не знаю. А твое мнение?
— Мое мнение ты знаешь, — отвечает она и начинает сражение со следующей тресковой щекой.
— Место превосходное.
— Конечно.
— Хороший оклад. Рабочий день короткий, так что я смог бы еще и преподавать. Об этом я тоже спросил. Ты говорила, он директор школы.
Молчание.
— Срок истекает в середине месяца.
Молчание.
— Приступать с Нового года.
Молчание.
— Ты не в восторге, — говорит он, вытирая рот тыльной стороной руки. — А малышка хочет уехать в другой город?
— Куда?
— Туда, где когда-то жила мама. Когда была такая же маленькая, как ты.
— А мама не хочет?
Молчание.
— А мама не хочет? — повторяет девочка, и вновь за столом воцаряется молчание.
— Кофе есть? — спрашивает муж.
— Горячая вода в кофейнике. Порошок на своем месте.
— Ты не в духе?
— Не в духе? Нет, я просто немножко удивлена.
— Я ведь еще заявления не подал. — Он встает и идет за растворимым кофе и кипятком. — Ты могла бы бросить работу.
— А ты уверен, что я этого хочу?
— Ну, я был бы рад.
— Мама не хочет? — повторяет девочка.
— Пока еще никто никуда не уехал. Включи-ка папе радио.
Они молча слушают последние известия — Пьетюр Каурасон и Вальгердюр Йоунсдоухтир. Затем так же молча моют посуду, и молчание продолжается, когда он надевает меховую куртку, собираясь на почту, а она пальто, чтобы идти в банк.
— Выше нос! — говорит он, целует жену и дочь и торопливо уходит на работу.
Город просыпается после короткого обеденного сна. Из домов поодиночке выходят люди, и улицы вновь оживают. Двигается народ, однако, не так быстро, как до обеда. Тогда в спешке ощущалось предвкушение, теперь же, скорее, обреченность. Головы подняты не так высоко, попадаются даже грустные и отрешенные лица. И все тот же промозглый воздух, и все та же гора на другом берегу фьорда. Все так же мозолит глаза База напротив. Кое-кто из женщин бросает на нее косой взгляд и краснеет.
В прихожей дома на Главной улице стоит женщина. Напротив нее Уна в своей кроличьей шубке.
Женщина обрадована, щеки у нее раскраснелись.
Возраст дает о себе знать: тело у женщины полное и слегка дряблое, голые руки выше локтя голубоваты, на икрах венозные узлы. Однако талия тонкая, грудь под блузкой тугая. Бёдра широкие, округлые, но зад отвислый.
Раскрасневшиеся щеки и радостный блеск больших темных глаз придают ее небольшому лицу, обычно безжизненному, особое выражение, которое усиливают черные с проседью волосы, тонкий нос с трепещущими ноздрями, толстые, чуть бледноватые и беловатые, чуть синеватые и красноватые губы.
— Как хорошо, что ты пришла, — говорит она. — Как хорошо, как хорошо.
— Ты просил слова, Преподобие? — В вопрошающем взгляде Сигюрдюра Сигюрдарсона читался приказ.
— Я? — переспросил пастор. — Ну да, конечно. Да, да.
— Мне так показалось. Прошу.
Преподобие еще колебался. Но тут он поднял взгляд на Сигюрдюра Сигюрдарсона и увидел, что у того в глазах сверкнула молния. Сверкнула и погасла.
— Гм. Ну. Да. Мне представляется, что у Рыбопромыслового совета есть основания решительно выразить свое отношение к совершенно непристойной акции, — начал Преподобие. — Я редко читаю газету, в которую сегодня заглянул по чистой случайности. Но поскольку…
— …у Рыбопромыслового совета есть все основания одобрить недвусмысленную резолюцию, выражающую полное доверие.
— Поэтому я предлагаю следующий проект резолюции.
Преподобие закончил выступление.
Члены совета сначала молчали, но когда председатель спросил, есть ли желающие выступить по проекту резолюции, то словно плотину прорвало:
— И чего только эти прихвостни русских себе не позволяют! Подумать только! Нападать на Сигюрдюра Сигюрдарсона! Лить на него грязь! На нашего-то Сигюрдюра! Подумать только! Сволочи какие! Правду о них говорят, они такие. Взять бы их всех да в Сибирь отправить, правильно «Газета» уже не раз призывала. Там им и место. Туда их тянет. Это их земля обетованная. Подумать только! Написать такое о Сигюрдюре, которого наверняка выберут весной в альтинг, если все пойдет по плану. Неслыханная наглость!
— Не будем распаляться, — говорит Сигюрдюр Сигюрдарсон, директор школы, председатель магистрата, библиотекарь, заместитель депутата альтинга и председатель Рыбопромысловой компании. — Как всегда, творящие несправедливость сами же от нее и пострадают. Ибо, как учит величайший из пророков, сам Моисей, в своих книгах: «Проклят, кто тайно убивает ближнего своего!» А в другом месте он говорит: «Проклят, кто берет подкуп, чтобы убить душу и пролить кровь невинную».
Ставлю на голосование проект резолюции, который внес Преподобие, заместитель члена совета. Будем голосовать персонально, по очереди? Желающих нет. Тогда прошу тех, кто за внесенный проект, поднять руку. Четверо. Я не голосую. Проект принимается единогласно и считается резолюцией заседания.
Наше заседание подходит к концу, — продолжал председатель Рыбопромыслового совета и председатель Рыбопромысловой компании. — Повестка дня исчерпана. Однако мне хотелось бы сказать несколько слов в связи с резолюцией, а потом мы попьем кофейку. Дуна! Убери со стола и принеси кофе!
Так что́ я хотел сказать.
Да, о резолюции.
Она показывает, какое это благо — в трудную минуту жизни иметь друзей.
Конечно, когда проработаешь столько лет, найдется, за что покритиковать, это вполне естественно. И действительно, конструктивная критика необходима для успешного развития того демократического общества, в котором мы живем и которое желаем сохранить. Однако я ожидал чего угодно, но только не этого.
Я потрясен.
Я тотчас же велел секретарше принести мне всю отчетность по нашим траулерам и все накладные, которые в данный момент не подвергаются проверке. И не нашел никаких оснований для подобных утверждений. Никогда для наших рыбаков не покупалась конина, хотя они ее вполне заслужили[9]. В этом вы можете сами убедиться, поскольку я принес сюда бухгалтерские книги. Они вон там, на столе у окна. Я, правда, еще не проверил все накладные конца прошлого года, но вы можете, если захотите, просмотреть их у меня дома.
Но у этой истории есть еще одна сторона, и над ней нам следует задуматься: кто же занимается подобными делами? Кто сочиняет такие небылицы? Этот человек определенно живет здесь, в этом нам надо отдавать себе отчет. Но он затаился и добровольно себя не раскроет. Они боятся дневного света — клеветники и пасквилянты. Да, именно, вот оно, это слово — пасквилянты.
Мы должны найти этого пасквилянта, чтобы он не мог больше изрыгать свой яд на этот город, на наш город. Но действовать нужно осторожно и умно, а ума вам не занимать стать. Мы выведем его из себя, а что говорит Иов: «Глупца убивает гневливость, и несмысленного губит раздражительность».
Мы будем действовать всеми доступными, но, конечно же, демократическими способами, чтобы выяснить, кто этот человек. А потом извлечем его на свет божий, вытащим из норы, и пусть народ судит его, ибо сила наша в народе, в молчаливом большинстве. Народ сам вынесет заслуженный приговор этому исчадию тьмы. Сам я, правда, сразу же заподозрил одно лицо. Но не будем торопиться, подождем. Главное — не делать опрометчивых шагов.
Однако, уважаемые друзья, хотя я надолго задержался на этой стороне дела, я все же хотел поговорить в первую очередь о дружбе. Я… поставь кофе на стол у окна, Дуна. Спасибо.
Итак.
Вот что я хотел сказать.
Никогда раньше я не ощущал с такой отчетливостью, как только что, во время речи Преподобия, а затем во время ваших выступлений, что я живу здесь. Здесь я и хочу жить. Я хочу жить здесь все время, пока у вас будет желание пользоваться моими силами и моим скромным вес… моей гирей на чаше весов свободы и инициативы, характерных для вас, свободных индивидов. И хотя может статься, что вы пошлете меня в альтинг, в Рейкьявик, душа моя всегда пребудет здесь, в этом городе, здесь, с вами. Там вдали, на юге, я буду с той же энергией, что и здесь, стараться по мере сил быть полезным нашим местам.
Это все, что у меня было на душе.
Благодарю вас, друзья мои.
Пейте кофе. Хворост жарила моя жена. А если за кофе вас станет томить безделье, можете просмотреть отчетность, ха-ха!
Кто такой Йоуи На Деревяшках?
Сведений о нем мало. Известно, правда, что полное его имя Йоуханн Йоунссон и что он брат Йоуна, отца Вальгердюр Йоунсдоухтир, жены Пьетюра Каурасона. Родом братья из Западных фьордов[10].
Йоуханн Йоунссон переехал в Город вместе с братом и его женой. Было ему тогда восемнадцать лет, брату — двадцать. Йоуханн прожил всю жизнь холостяком, и, насколько известно, детей на стороне у него тоже не было.
Много лет Йоуханн проплавал судовым механиком. Зимой он обычно работал в рыбацких селениях на юге страны, а в летние месяцы выходил с братом из Города в море на открытом боте.
Когда Йоуханну шел четвертый десяток и он по обыкновению плавал на траулерах на юге Исландии, произошел несчастный случай, в результате которого он лишился обеих ног ниже колена. После этого он стал работать механиком на холодильнике Рыбопромысловой компании.
Йоуханн невысок ростом и широкоплеч. Шея у него толстая, в руках невероятная сила. Волосы рыжие, под густыми бровями живые, быстрые глаза. Лицо словно испещрено руническими знаками. Ходит он медленно, с костылем и палкой. По натуре замкнут и нелюдим.
Имущества у Йоуханна, похоже, было немного: видавший виды «москвич» да обшитый гофрированным железом одноэтажный дом на бетонном фундаменте и с высокой крышей. В Городе поговаривали, что у него куча денег: ведь он не пьет, не курит, не знается с женщинами и, стало быть, нет у него обычных мужских расходов.
В этот день Элин Сигюрдардоухтир взяла себе с обеда отгул.
Они шли по Главной улице — она и ее Оулавюр Йоунссон, качая сплетенными руками, слегка ссутулившиеся, смущенные. У витрины «Цветов и ювелирных изделий» они надолго задержались: разглядывали, тыкали пальцами, размахивали руками, улыбались, снова тыкали и смеялись.
А по ту сторону витрины стояла Эрдла, глядела на парочку на улице, и груди у нее колыхались, как буи при волнении на море. Однако, когда Элла Толстуха и Оули Кошелек вошли в магазин, она перестала смеяться и груди ее уподобились буям при легкой зыби.
Парочка попросила показать обручальные кольца.
— Тут Страус что-то вынюхивает, — говорит молодой матрос с траулера, торопливо пробираясь с товарищем на палубу. — Давай-ка назад, в столовую.
Сигюрдюр Сигюрдарсон прощается с капитаном и собирается уходить.
— Сегодня же постараюсь прислать тебе бумагу, — говорит он, уже наполовину спустившись с мостика.
— Бумагу? — переспрашивает капитан и бросает взгляд вниз на лицо председателя Рыбопромысловой компании, находящееся где-то в районе его паха.
— Для гидролокатора, — поясняет председатель.
— Понятно. Было бы прекрасно. Но у меня хватит на этот рейс и, разумеется, на следующий тоже.
— Доставят сегодня же. Посмотрим. Пока.
В проходе по правому борту председатель сталкивается с двумя молодыми людьми, только что перелезшими через фальшборт.
— Привет, ребята. Как дела?
— Да так, неважнецки, — отвечает рыбак.
— А ты не из команды. — Председатель смотрит на его товарища.
— Я? Нет. Просто зашел поглядеть. — Парень явно смущен.
— Все ли в порядке, ха-ха? — шутит Сигюрдюр Сигюрдарсон, проходя мимо. Он похлопывает приятеля рыбака по спине, тот начинает пыхтеть. — Дело полезное. Но ребята тут все отличные, доложу я тебе, разумные. — Он заливается блеющим смехом и выходит на палубу.
— Страус, — одновременно произносят парни, глядя из полутьмы прохода вслед председателю. В просвете его фигура приобрела еще большее сходство с птицей.
«Ситро» председателя Рыбопромысловой компании, тихо урча мотором, катит по улице от причала к холодильнику. Сигюрдюр Сигюрдарсон ведет машину осторожно, стараясь не забрызгать грязью пешеходов. Если прохожие смотрят в его сторону, он кивает головой, а некоторых приветствует взмахом руки.
Внезапно белый «ситро» резко дергается, урчание мотора сменяется грохотом, уличная грязь веером летит из-под колес. В струю грязи попадает человек с костылем и палкой. Удивленный Сигюрдюр резко тормозит, опускает боковое стекло, высовывает голову и говорит:
— Неприятность какая!
— Бывает, — отвечает насквозь мокрый прохожий. — Раньше у тебя такого не бывало?
— Неприятность какая, — уверяет Сигюрдюр, поднимает стекло и трогается.
С ревом и грохотом белый «ситро» подкатывает к холодильнику. Сигюрдюр твердой поступью входит в помещение.
— Здоро́во, парни! Рыбы сегодня достаточно? — обращается он к рабочим приемного цеха. Те отвечают утвердительно и, пока он шагает мимо них, работают с удвоенной энергией.
— Добрый день, — звучит его голос в упаковочном цехе.
— Добрый день, — эхом откликается цех. Темп работы возрастает, все операции теперь выполняются более тщательно, налицо общий трудовой порыв.
— Здравствуй, — говорит управляющий, подходя к Сигюрдюру Сигюрдарсону.
— Здравствуй. Что нового?
— Да ничего. — Управляющий задумывается. — Насколько я знаю, ничего.
— Все вышли на работу? Никто не бастует? — Председатель Рыбопромысловой компании добродушно улыбается.
— Разве только вот Элин…
— С векселем все в порядке? — Председатель, уже не слушая управляющего, обращается к молодой работнице, с энтузиазмом вырезающей червя из куска трески.
— Да, — отвечает девушка, розовея от радости и устремляя на председателя ясный, благодарный взгляд. — Мы его оплатили полностью.
— Вот и хорошо. — Его голова дергается на длинной шее, словно боксерская груша после хорошего удара. — Сразу же дайте мне знать, если что-нибудь окажется не так, — вполголоса добавляет он, подмигивает и несется дальше, продолжая вместе с управляющим инспекционный обход.
— Спасибо, — тихо шепчет девушка и краснеет сильнее, чем допустимо при таком количестве народу вокруг.
— Вроде бы никто не бастует, — как бы рассеянно замечает председатель, но, прежде чем управляющий успевает ответить, начинает расспрашивать немолодую работницу о здоровье ее мужа и советует отправить его лечиться на юг: Кверагерди[11] — самое подходящее место для людей с его болезнью, это он точно знает.
— Прекрасно, — говорит Сигюрдюр Сигюрдарсон управляющему, когда они оба шагают к выходу. Тот даже не пытается понять, к чему относится это замечание. Он молча кивает головой.
— А, привет, тезка, — обращается Сигюрдюр Сигюрдарсон к рыжему краснолицему парню, с которым сталкивается в нескольких шагах от выхода из упаковочного цеха. — Что нового?
— Да, пожалуй, ничего, — отвечает рыжий Сигюрдюр.
— Ой ли? — Председатель останавливается. — А может быть, ты хочешь со мной поговорить? Так сказать, лично, с глазу на глаз? — Он ободряюще смотрит на тезку.
— Да я, собственно говоря, и собирался, — отвечает застенчивый Сигюрдюр.
— Давай пройдем, — говорит Сигюрдюр Сигюрдарсон, кивком прощается с управляющим и вместе с тезкой выходит в приемный цех. Любопытный управляющий разочарованно отворачивается и буравит сверкающим взглядом работниц упаковочного цеха.
— Слушай, тезка, выйдем-ка на двор, — предлагает Сигюрдюр Сигюрдарсон и покидает цех. Рыжий Сигюрдюр выходит вслед за своим тезкой в осень.
— Ну, что тебя беспокоит? Деньги нужны?
— Нет. Видишь ли, — выдавливает парень, глядя на носок своего ботинка, ковыряющий осеннюю грязь у стены холодильника. — Я, это, строиться собираюсь. То есть собирался, я хочу сказать.
— Подай заявление.
— Знаю. Я так и сделал. Еще летом.
— И что-то не в порядке? — спрашивает председатель магистрата. — Ты ведь до зимы собираешься начать? Стоит. Проклятая инфляция сожрет твою ссуду, если ты ее не вложишь в цемент.
— Знаю. Знаю. Но видишь ли. Ну, это, я из строительной комиссии никакого ответа не получил.
— Да что ты? Странно, — с начальствен-ним апломбом произносит председатель магистрата. — Странно.
— Я хотел узнать, не сможешь ли ты…
— О чем речь, милый мой тезка! Я их подтолкну. Как ты, возможно, знаешь, я не вхожу в строительную комиссию, но потороплю их. Тебе надо было сказать мне об этом раньше.
— Не хотелось тебя беспокоить. — Рыжий Сигюрдюр поднимает взгляд. — Ну, это. У тебя и так дел полно.
— Что верно, то верно. Но я, разумеется, подгоняю городские комиссии, когда требуется. Заходи ко мне в магистрат, но не завтра, а послезавтра, разрешение будет готово. Я велю им собраться завтра вечером.
— Наверное, не надо такой спешки ради меня, ну, собрание особое проводить. — От смущения рыжий Сигюрдюр снова опустил голову.
— Как это не надо? — резко возражает председатель магистрата. — Ошибаешься, молодой человек. Городские комиссии для того и существуют, чтобы делать свое дело для таких людей, как ты и я, и делать быстро и хорошо. Более того, я им поставлю это на вид.
Он протягивает тезке руку и садится в свою белую машину. Его тезка еще долго стоит с пылающими щеками у стены холодильника, потом наконец решается вернуться в цех и рассказать товарищам, чем все кончилось.
Люди на улицах города с удивлением прислушиваются к грохоту белого «ситро», но смекают, в чем дело, когда машина останавливается у дома номер 5 по Главной улице.
— Это что-то новенькое, — говорит Гисли, когда на пороге его мастерской появляется председатель Рыбопромысловой компании, директор школы, председатель магистрата, библиотекарь и заместитель депутата альтинга.
— Ты это о чем, Гисли? — спрашивает Сигюрдюр.
— Неужто выборы начинаются?
— Весной будут.
— Тогда в чем дело?
— В чем дело? Не понял.
— Зачем тогда пожаловал?
— Жизнь наша — это не только выборы, хотя они — штука важная, — отвечает председатель магистрата. — Кроме них, есть еще кое-что.
— Начинаю догадываться, Сигюрдюр Сигюрдарсон.
— Я думал купить у тебя глушитель.
— Ты всегда был рисковым парнем.
— Мне позарез нужен глушитель.
— Я это услышал, когда ты подъехал. Скакал с колокольчиком, как в старину говаривали.
— Чего ж тут опасного?
— Ничего, — отвечает Гисли. Он сидит на табуретке, зажав тонкими ногами недоделанный глушитель. — Ничего.
— Так что скажешь?
— Насчет чего?
— Продашь мне глушитель?
— Глушитель — хорошее капиталовложение. Вот что я скажу.
— Ты продашь мне глушитель, чтобы я, как ты выразился, с колокольчиком не ездил? Долгая история — выписывать глушитель из Рейкьявика.
— Говорят «скакать с колокольчиком».
— Да, конечно, «скакать с колокольчиком».
— Когда верно, тогда верно.
— Там, в столице, народ неторопливый. Неделя пройдет, пока глушителя дождешься.
— Знаю.
— Так продашь мне один?
— До сих пор ты для меня палец о палец не ударил. Не знаю, стоит ли мне с тобой дела затевать.
— Ты же мастеришь, чтобы заработать, не так ли?
— Хорошо, когда запас есть.
— Люди производят, чтобы продавать.
— Знаешь, что́ я тебе скажу, Сигюрдюр ты мой Сигюрдарсон. Я всегда своей дорогой шел, и плевать мне, что другие обо мне думают.
— Тогда я пошел, — торопливо говорит Сигюрдюр Сигюрдарсон, — поскачу с колокольчиком, к чести единственного в городе мастера по глушителям.
— А глушитель разве тебе не нужен? Не будешь брать?
— Продашь?
— А на что, по-твоему, на свете глушители? Чтобы ими комнаты украшать? Нет, батенька, нет. Конечно, они — хорошее помещение капитала, но красоты от них ни на грош. Возьми вон тот, верхний, в правом штабеле.
— Этот? — Сигюрдюр тянется за глушителем.
— Точно, точно.
— Сколько он стоит?
— А тачка твоя сколько стоит?
— «Ситро»? При чем тут это?
— Сколько она стоит?
— Ну, теперь, наверное, миллиона четыре.
— Прекрасно. Значит, глушитель будет стоить в пять раз дороже того, что я продал Йоуи На Деревяшках. В пять раз дороже. Должна быть пропорциональность.
— Грабеж средь бела дня, — говорит Сигюрдюр Сигюрдарсон, впервые за день переминаясь с ноги на ногу.
— Я беру дорого. Теперь.
— Грабеж, — ворчит покупатель.
— Ну, берешь или нет? — Сделка явно не интересует старика. — Хочешь — бери, не хочешь — положи на место. Все очень просто.
— Беру, мать твою, — говорит председатель и щурится на мастера. — Вынужден.
— Тут никто никого ни к чему не принуждает, — возражает Гисли и встает. — Здесь люди сами решают. Значит, так. Тебе будет нужен счет. Счета необходимы, чтобы можно было высчитать налог с оборота, тогда каждый получит, сколько ему причитается. А еще счета можно использовать для разных целей в отчетности, но это ты, конечно, знаешь лучше меня. Очень полезная штука эти счета, Сигюрдюр ты мой Сигюрдарсон, очень полезная штука.
Несмотря на пронизывающую сырость и изморось, этот день, как и все предыдущие, подходит к концу. И вот уже вдруг вечереет, воздух делается совсем промозглым.
После дневного затишья улицы Города снова оживают: возвращаются домой из контор служащие, домохозяйки в последний раз выходят за покупками.
— Ты читала «Тьоудвильинн»? — спрашивает кассирша в кооперативном магазине полную женщину в толстом зимнем пальто, выкладывающую из корзинки кофе, печенье и говядину.
— «Тьоудвильинн»? Никогда не читаю. У нас в семье эту газету не покупают и покупать не будут.
— Я тоже не покупаю, — отвечает кассирша, складывая покупки. — Да, собственно говоря, и не читаю. Я просто видела ее у Магги и у этих, ну, ты знаешь.
— И что же? — спрашивает толстуха.
— А? Ну так вот, там, по-моему, написано про Сигги Страуса. Во всяком случае, Магга и эти считают, что про него.
— Так ведь он не их круга человек. — Голос толстухи звучит надменно. — Сколько?
— Тысяча триста восемьдесят. Конечно, нет. В «Могги»[12] было иначе. А тут сказано, что он обжуливал Рыбопромысловую компанию.
— Мне-то что. Пожалуйста.
— Спасибо. Написано, что он купил сыновьям лошадей и провел по отчетности как конину для рыбаков на траулерах, а седла записал в накладную как такелаж.
— Сигюрдюр-то?
— Ну да, хотя по имени его не называют. Но ясно, кого они имеют в виду.
— А что еще они придумали?
— Там еще кое-что вокруг этого дела. Сто двадцать, пожалуйста.
— И ты веришь?
— Гм, Магга и другие говорят, что это вполне возможно. Сама-то я ничего не знаю. В политике не разбираюсь.
— Ложь, как и все в этой газете. Они свои новости из Москвы получают. Я-то думала, это всем известно. Им русские так велели написать. И где бы это Сигюрдюр мог у нас в городе купить седла? Можешь мне сказать? Мешочек дашь?
— Пожалуйста. Ну, этого я не знаю.
— Вот видишь.
Часы тикают. Уже шесть. Магазины закрываются. Говядина отправляется на сковородку. Кофе пересыпается в банку. Печенье остается в полиэтиленовом мешочке.
В небольшом уютном боковом зале Дома собраний за уставленными яствами столами сидят отцы Города. Заседание клуба «Ротари», разговор идет о благе и нуждах страны.
Отцы Города — это, конечно, председатель Рыбопромысловой компании, председатель магистрата, директор школы, библиотекарь и заместитель депутата альтинга в одном лице. Далее следуют: судья, мэр, управляющий канцелярией магистрата, секретарь и казначей, комиссар полиции, пастор, три врача, девять коммерсантов, два рыбопромышленника, другой директор школы, редактор городской газеты, все выборные члены магистрата, пять директоров банков, заведующий сберегательной кассой плюс несколько других видных светских и духовных деятелей Города.
Благо и нужды страны?
А как же.
За первой рюмкой: погода, политика, финансы.
За второй рюмкой: политика, финансы. За третьей рюмкой: финансы.
За четвертой и последующей рюмками:
— Слыхал, Клара, жена Йоуи, забеременела от Хёйкюра, мужа Биа? Выдувать ежедневно по бутылке виски — это не подвиг, но бутылку «Черной смерти»[13] каждый божий день — это уже подвиг. Такие люди и становятся алкоголиками. У Фрисси недавно был запой, так он полмесяца из кровати не вылезал и потому не набедокурил. А знаешь, что он пытался изнасиловать губернаторскую жену и дочку и начал с того, что огрел старуху, мамашу губернаторскую, пучком ревеня по башке? Знаешь, сколько Калли загреб на переработке рыбы? Пятнадцать миллионов, и ни кроны налога. Чертовски ловкий мужик! А чего Гвендюр молчит? Может, его Йоуи подкупил? Сигги сейчас непросто. А ты что, без бабы? Недельку пропьянствовать да с бабой хорошей побаловаться — и как заново родился.
Эти серьезные проблемы подвергаются, естественно, основательному анализу — в той мере, в какой они вообще поддаются анализу.
Затем начинается пение. Исландское хоровое пение.
Запевает директор школы. Пастор ведет партию первого тенора.
Это — финал.
Благотворительные дела подождут до лучших времен. Но заняться ими придется: в больнице до сих пор нет электрополотера.
Молодежь не пугает пронизывающий осенний ветер. Уж лучше мерзнуть, чем сидеть дома, где папаша устроился в углу гостиной, а семейство, расположившись вокруг неправильным полукольцом, тупо молчит, неотрывно смотрит на него и слушает.
А осень — это еще и темень, плотная, как крестьянский сыр, и загадочная, как список налогообложения.
И никто не знает, никто не знает…
Молодежь не выказывает столпам Города никакого уважения. Она проходит мимо святилища «Ротари» со смехом и шутками, ни на секунду не задумываясь о важности обсуждаемых в его стенах проблем.
«Собственно говоря, это не письмо, хотя, может статься, я тебе его когда-нибудь вручу. Это, скорее, облегчение души в форме беседы, записанное, чтобы не разговаривать вслух с самим собой.
Ты сказала, чтобы я писал тебе, если у меня возникнет потребность. И вот ты мне теперь нужна потому, что я так сильно к тебе привязан. К тому же я люблю тебя. Наверное, такое не следует ни говорить, ни писать: звучит это слащаво, а слащавость может вызвать отвращение. Тогда дело плохо.
Я не поэт, а конторский служащий. Я не способен создавать поэтические картины. Не умею говорить метафорами. И все же я хочу слегка обрисовать тебе образ любви, как я ее вижу, чтобы тебе легче было понять меня.
Любовь как ветер. Она может быть легкой, она может быть сильной, она может прийти и уйти. Что ты можешь рассказать другому человеку о ветре? Только что он сильный или тихий, жаркий или холодный. Но каким ты его ощущаешь — хлещет ли он тебя или ласкает, пронизывает холодом или греет, как он меняет твое настроение — этого ты не можешь рассказать так, чтобы другой человек почувствовал то же, что чувствуешь ты. Твой слушатель может лишь услышать, представить себе, но не ощутить. Точно так же никто другой не может с твоих слов почувствовать, как тебя переполняет любовь, как она тебя возносит, как она струится по твоим жилам, обновляет мысли, обостряет и притупляет чувства. Стоит тебе описать эти чувства, и слова твои подхватит ветер, они сольются с ним и утратят всякий смысл.
Таков мой образ любви.
Но я собирался написать о разлуке, о попытке забыть друг друга.
Я явственно ощущаю, что эта попытка потерпела неудачу.
Ты помнишь тот дождь.
Когда мы лежали…»
— Пьетюр!
«…на газоне перед родильным отделением и прощались под ливнем. Молчали. Держались за руки, лежали на боку и сквозь капли дождя смотрели друг другу в глаза.
Под конец ты произнесла это странное «ну вот что» и стала говорить, что нам надо порвать ради наших детей, ради тех, с кем мы в браке, и посмотреть, не удастся ли нам забыть нашу любовь.
Нелепая идея!
Мне казалось, ты сама понимаешь бессмысленность, несуразность этих слов. И все же продолжала говорить. Говорила и говорила, чтобы успокоить это удивительное чувство — совесть. Я это ощутил и…»
— Пьетюр! Хочешь чаю и гренков?
— Безусловно.
— Тогда приходи.
— Сейчас.
— Приходи, пока гренки не остыли.
— Ага.
«…я увидел это сквозь дождь. Это светилось в твоих синих, глубоких глазах. Это светилось на твоем лице, на этом волевом загорелом лице, которое порой бывает непреклонным, но чаще мечтательным, а иногда бессильным.
И я сказал тебе: Это дождь, нужный природе. Пройдет время…»
— Ты идешь или нет?
— Иду. Сейчас.
Пьетюр Каурасон оставил пишущую машинку и пошел на кухню к жене. Она, прихлебывая чай, рассеянно грызла гренок.
— Как пишется?
— Трудно сказать. Брошу, наверное.
— Что ты делал?
— Сам не знаю. Возможно… из этого что-нибудь другое получится.
Он молча сел, задумчиво намазал маслом остывший гренок.
— Я думала об этом и, пожалуй, буду рада, если оно тебе достанется.
— Что достанется? — спросил Пьетюр и налил чашку чая.
— Место.
— Ты о месте библиотекаря?
— Ага.
— Почему?
— Ну, — Вальгердюр помешала в своей чашке, — меня всегда, несмотря ни на что, тянуло в родной город. Так, в глубине души. Я только не хотела признаваться в этом. Кто знает, быть может, мне там еще предстоит кое-что довести до конца.
— По-твоему, стоит подать заявление?
— Если хочешь.
— Хочу.
— Тогда подавай.
— А если я получу это место?
— Я поеду с тобой.
— Ты замечательная женщина, — высказался Пьетюр Каурасон, встал, перегнулся через стол, поцеловал жену в масленый рот, опрокинув при этом термос, стоявший на середине стола.
— Увалень, — шутливо упрекнула жена. — Явно хотел меня ошпарить.
Он сел и принялся за гренки. Некоторое время супруги молча жевали. Потом он попросил:
— Расскажи-ка об этом Сигюрдюре Страусе или как его там. Он что, как бы единовластный правитель в Городе?
— Он держит в руках все, что хочет держать в руках, — быстро ответила она. — Он делает то, чего желает, а желает он только собственной выгоды! — Она помолчала, затем заговорила, уже не так лапидарно: — Власть свою он строит на потрясающей доброте, которую всячески проявляет, демонстрирует и рекламирует. Похоже, он поставил себе целью присутствовать на каждом собрании или заседании, которое проводится в Городе или в окрестностях, и мне думается, он состоит во всех обществах, какие только есть в Городе и в округе, если не как активный участник, то как почетный член, либо помогает взносами. Не было крещения, конфирмации, обручения или похорон, куда бы он не явился собственной персоной либо не прислал телеграмму на красивом бланке, открытку или анонимное денежное пожертвование. Разумеется, он был и в церковном хоре и пел громче всех. Но если ты спросишь меня, как мне хочется его назвать, я отвечу: прожженным мерзавцем и сукиным сыном.
— Однако, фру Вальгердюр Йоунсдоухтир. Выдала ты ему по первое число. И вот в лапы к этому чудовищу ты собираешься отправиться вместе со мною и говоришь, что тебя уже потянуло туда. Не сгустила ли ты краски? — Пьетюр улыбнулся жене.
Та попыталась улыбнуться в ответ, покрутила чашку, но не ответила.
— Что́, ты сказала, тебе предстоит там довести до конца? — спросил он, помолчав.
— Довести до конца? — переспросила она. — Я так сказала? Как-то само получилось.
Новая пауза. Пьетюр задумчиво посмотрел на жену и быстро спросил:
— Это связано со смертью твоих родителей?
— Что? — спокойно спросила она.
— То, что ты собираешься довести до конца?
— Как ты знаешь, они погибли при пожаре, — уклончиво ответила она тихим голосом. — Это единственное, что я могу сказать с определенностью.
Ее темно-зеленые глаза всматриваются в голубые глаза мужа. Взгляд светлеет. С лукавой улыбкой она уже громко спрашивает:
— Что новенького на почте?
Темнота — это не только черный или серый цвет. У темноты есть плотность, и плотность эта меняется от места к месту. Так, темнота за окнами дома Пьетюра и Вальгердюр совсем не такая густая, как в Городе. Там она плотная, несмотря на ветер и холод, она проникает повсюду.
В темноте отдыхают чайки. А когда холодно, то отдыхают и кошки. В такой темноте могут наглеть крысы.
Они и наглеют.
Они снуют между мусорными баками — поодиночке, по две, а то и целыми стаями. Они жирные и лоснящиеся, потому что им живется хорошо.
Заседание клуба «Ротари» закончилось.
В дверях Дома собраний стоит Сигюрдюр Сигюрдарсон и, заливаясь слезами, жалуется Преподобию на людскую злобу. Но Преподобию весело, у него нет желания слушать иеремиады, он пользуется случаем улизнуть от своего лидера и мирского начальника, когда тот в безутешном горе обнимает его своими медвежьими лапами, так что у пастыря перехватывает дыхание. А когда Сигюрдюр Сигюрдарсон превозмогает скорбь, то обнаруживает, что остался один. Один-одинешенек. Это новое доказательство человеческой неблагодарности наваливается на него столь тяжким грузом, что, не в силах совладать с ним, он садится на порог Дома собраний, закрывает лицо руками и заливается слезами так, как еще не плакал в этот вечер поучительных бесед и развлечений.
Но хотя председатель Рыбопромысловой компании, равно как директор школы и библиотекарь, вдребезги пьян, председатель магистрата, превозмогши тоску, садится в свой «ситро» и при умелой поддержке заместителя депутата альтинга едет домой.
Хотя уже ночь, Сигюрдюр Сигюрдарсон не поднимается к себе на второй этаж, чтобы лечь спать. Он входит в первый этаж, но отнюдь не затем, чтобы выполнить свои обязанности перед книголюбами Города.
Он стучится в дверь девицы Бьяднхейдюр.
Проходит немало времени, пока круглое, красное, заспанное лицо девицы появляется в приоткрывшейся двери. Увидев, кто пришел, она отворяет дверь шире, и Сигюрдюр Сигюрдарсон входит в комнату. Мелькнув светлой ночной сорочкой, девица прыгает в постель и накрывается периной, а председатель магистрата садится на край кровати.
— Наверху свет горит, — сообщает он и икает.
— Ага. На столе лежит носовой платок. Возьми и вытри лицо.
— Зачем? — Язык у него заплетается. — Вытирать лицо? Почему я должен вытирать лицо? Что я, по-твоему, пришел к тебе лицо вытирать? О нет, Сигюрдюр Сигюрдарсон не таков. Не за этим он пришел.
— У тебя сопля на щеке, — равнодушно констатирует девица.
— Сопля! На мне сопля! — восклицает председатель магистрата и подносит к щеке толстую ладонь. — Сволочи, высморкались мне в лицо. Вот она, благодарность. Все делаю для них, всем ради них жертвую, а они в меня сморкаются. В их глазах я всего лишь носовой платок.
Плечи председателя начинают трястись. Длинная шея безвольно наклоняется, голова падает на грудь. Он плачет.
— Хватит скулить! — приказывает девица и вылезает из постели. — Все ты придумал. Это, ясное дело, твоя собственная сопля. Сейчас вытру тебе лицо.
Девица берет платок, бежит в ванную, смачивает его и тут же возвращается. Моет председателю лицо, затем прикладывает мокрый платок ему ко лбу, садится рядом на край кровати и принимается утешать. Постепенно он успокаивается, прижимается головой к ее груди. Долго сидит в этой позе.
— А сейчас займемся любовью, — вдруг произносит он, обвивая рукой тучное тело девицы.
— Сигюрдюр, милый, не сейчас. — Она пытается высвободиться из его медвежьих объятий.
— Почему не сейчас? — спрашивает он и валит ее на постель.
— Ты пьян, — отвечает она.
— Вино и женщины, вино и женщины — всегда вместе, — часто дыша, говорит председатель.
— Не у всех. — Девица натягивает подол рубашки на колени.
— Зато у меня, — отвечает председатель и ложится рядом. — Смотри-ка, — продолжает он, — по-твоему, он не справится?
— Да мы уже вроде бы пытались раньше, — говорит девица и перемещает линию обороны к середине бедер.
— И что, плохо было? — спрашивает он, целуя ей губы и шею, стягивает рубашку с плеча и начинает ласкать грудь. — Девичья грудь, — бормочет он. — С красными сосками.
— Ты же знаешь, ничего не выйдет, — отвечает она на комплимент, однако уже не столь твердо.
Что-то бормоча, председатель пробивает брешь в обороне девицы. После дальнейшей борьбы, невнятных звуков и нескольких «не надо» оборона девицы оказывается смятой, медвежьи лапы председателя беспрепятственно ласкают ее. Она легко примиряется со своим поражением.
— Возьми меня, — вдруг произносит девица. — Возьми меня. Быстро. Но только не усни.
И председатель берет ее. И председатель засыпает.
Девица будит его. Председатель снова засыпает.
Девица выбирается из постели, встает, напряженная, раздосадованная, задыхающаяся, обильно смачивает платок и выжимает воду председателю на лицо. Его большие глаза раскрываются и тупо останавливаются на ней.
— Одевайся. Тебе надо к себе наверх, — говорит она и выскальзывает в туалет.
— Наверх, — ворчит председатель, приподнимаясь на локте. — Наверх, наверх.
Когда девица возвращается, он уже одет.
— Завтра придешь? — спрашивает она. — Утром, конечно.
— Будто я не знаю.
— Хорошо. У меня нет первых двух уроков. — Голос ее звучит дружелюбнее и теплее, чем когда она его будила.
Председатель идет к двери, прощаться он явно не собирается.
— Слушай, — останавливает она его в дверях. — Я кончила письмо.
— Письмо? — переспрашивает он.
— Ну то, что ты просил перепечатать с пленки. Сейчас возьмешь?
— Да, да. Нет, завтра утром, — отвечает председатель, закрывая за собой дверь.
— Длинное было собрание, — заметила супруга председателя магистрата, когда тот открыл дверь второго этажа. — Длинное и утомительное.
— Мне надо было еще заглянуть в библиотеку, — ответил председатель, разуваясь.
— Конечно. Разумеется.
Полночь. Тишина. Облачное небо. Густая тьма. Бездонное море. Черная, как деготь, гора смутно угадывается на другом берегу фьорда. База слилась с ней, ее больше нет.
Оулицейский и его люди патрулируют Город. Нужен неусыпный надзор, чтобы в темноте не попирались закон и право. Но Оули — власть мощная и справедливая, так что закон нарушается редко. К примеру, прошло уже семь лет с тех пор, как в Городе была совершена последняя кража. Тогда из Рыбопромысловой компании выкрали сейф с деньгами и документами. Сейф нашли — разумеется, пустым, но никаких сомнений, что сейф был именно тот, не возникло.
В этот вечер комиссар сам ведет патрульную машину. Боковое стекло опущено, он часто высовывается.
В некоторых окнах горит свет. Шторы задернуты. Однако в пасторском доме одно окно не зашторено. За стеклом виден Преподобие, сидящий в глубоком старом кресле. На подлокотнике стоит бокал. В одной руке он держит восьмой том “Kjærlighedens billedbog”[14], другой руки не видно. На лице у него умиротворенность.
В небольшом мансардном окошке загорается свет. У стены в одних трусах стоит Оулавюр Йоунссон, держит руку на выключателе. Он смотрит на Элин Сигюрдардоухтир, лежащую на кровати поверх перины, закрыв лицо рукой. Какое у нее восхитительно пышное белое тело, думает он, груди большие и полные, на боках по три ровные складки, складочка на животе, бедра широкие и мощные.
— Хватит, — говорит она и отворачивается к стене. Оули гасит свет и неуверенными шагами идет к ней.
— Вот и я. — Он ложится рядом, но не прикасается к ней. — Какая ты красивая, — шепчет он.
— Я толстая, — отвечает она, поворачиваясь к нему, раскрасневшаяся и счастливая.
— Совсем не плохо быть толстой, — отвечает он, очень осторожно кладет руку ей на живот и тут же спрашивает: — Можно?
— Да, — шепчет она.
Наступает долгое молчание. Его рука неподвижно лежит на ее горячем, полном животе. Вдруг она спрашивает:
— Тебе уже приходилось?
— Что приходилось? — задает он встречный вопрос. Его рука непроизвольно делает легкое движение.
— Приходилось, ну, знаешь, делать это?
— Собственно говоря, нет, — отвечает он, чуть помедлив.
— Как это? — быстро спрашивает она.
— Видишь ли. Мне это снилось.
— Снилось, — повторяет она. — А с кем?
— Не знаю. Собственно говоря, ни с кем. Я ее никогда не видел. Может, никого и не было. — Его рука больше не двигается. Он растерян, смущен своим признанием. Затем спрашивает: — А ты? Тебе приходилось?
— Мне? Нет, никогда.
Снова воцаряется молчание. Он собирается с духом, шевелит рукой, неожиданно касается ее груди и в темноте заливается краской. Рука замирает.
— Еще, — шепчет она.
— Так? — спрашивает он и легко гладит ее грудь.
— Ага.
Он смелеет. Кладет всю ладонь ей на грудь и ласкает, берет в свою сильную, грубую руку рыбака и поражается собственной дерзости.
— Хорошо, — шепчет она.
— Да.
Оба молчат. Наслаждаются, ощущая друг друга. Он шепчет ей на ухо:
— Решимся?
— А ты знаешь как? — не сразу спрашивает она.
— Конечно.
Они снова замолкают. Он еще больше смелеет, проводит рукой по ее животу, гладит бедра. Она замирает, испуганная и смущенная.
— Мы ведь помолвлены, — говорит он.
— Знаю, но…
— Но что?
— Я так… я боюсь. — Она поворачивается на бок, обнимает его за шею и прижимается к нему. Потом, внезапно приподнявшись на локте, говорит: — Хочу посмотреть на тебя!
Он огорошенно молчит.
— Пожалуйста, — настаивает она.
Он не отвечает. Кладет обе руки под голову и продолжает лежать.
— Так будет справедливо. Ты ведь смотрел на меня.
Он по-прежнему молчит. Наконец садится на край кровати, встает, идет к выключателю, зажигает свет, спокойно поворачивается к ней, ссутуливается, заливается краской. Затем гасит свет, но не двигается с места.
— Ты идешь ко мне? — спрашивает она.
— Идти?
— Конечно.
— Ты хочешь?.. — В его вопросе звучит удивление.
— Хочу чего? — спрашивает она, поскольку он явно не собирается закончить предложение.
— У меня сейчас не… — шепчет он.
— В этом я ничего не понимаю, — отвечает она. — Зато я себя понимаю. Хочу тебя.
Его глаза осваиваются с темнотой, он решительными шагами приближается к постели, наклоняется над своей Эллой и целует ее в губы.
— Я люблю тебя, — шепчет она. — Теперь нам можно!
Господину депутату альтинга и
председателю Рыбопромысловой компании
Сверриру X. Лайтнессу[15]
ул. Безвкусная, 11
Рейкьявик
Уважаемый друг и коллега!
Тебя, несомненно, удивит тот факт, что я обращаюсь к тебе с письмом. Однако полагаю, что, начав читать, ты вскоре поймешь причины этого нового способа общения.
Весною предстоят выборы.
В прошлый раз они прошли прекрасно, хотя поначалу, как ты помнишь, виды были неблестящие: наши избиратели, когда ты пожелал стать у нас политическим лидером, не приняли тебя. Им не по душе люди со стороны на таких ролях. К тому же твоя позиция в отношении бунтарей и фракционеров в партии была нечеткой. Минусом было и то, что незадолго до этого ты состоял в другой партии. Но тебя поддержало наше партийное руководство.
И тогда затрубили боевые трубы. Были проведены групповые совещания. Агитаторы стали ходить по домам и порочить тебя. Были организованы общие собрания, на которых тебя чернили. Против тебя был проведен сбор подписей. Короче говоря, ты стал главной темой разговоров на сельских сходах, на рабочих местах, в кафе, в домах, на собраниях и в швейных клубах[16].
Однако у тебя был могущественный покровитель, и именно его хотели избиратели выдвинуть кандидатом вместо тебя. Это было совершенно ясно. Поэтому тебе наверняка запомнился тот вечер, когда председатели местных партийных организаций пригласили тебя на собрание, намереваясь сообщить, что не хотят иметь с тобою дела. И ты сыграл свою роль хорошо, в полном соответствии с результатами нашего тщательного анализа ситуации.
Все произошло, как мы намечали.
Своей раскованной манерой держаться, простотой, дружелюбием, любознательностью и естественно проистекающим от нее потоком вопросов обо всем, что было перед глазами: о названиях холмов, пригорков, улиц и даже камней, расспросами о родословной и происхождении избирателей, о здоровье их отца и матери, деда, бабки или других родственников и не в последнюю очередь своей многозначительной решительностью — всем этим ты выбил оружие из рук собравшихся и, произнеся превосходную речь, покорил всех.
Это было здорово!
Но вернемся к предстоящей весне. Что будем делать? Новые времена — новые песни.
Уверен, тебе знакома старинная пословица: тот друг, кто предостерегает. Поэтому я должен со всей откровенностью сказать, что ты не оправдал надежд, которые связывались с твоим избранием в альтинг. Ты должен знать это, а также то, что теперь, больше чем когда-либо, народ склонен избрать в альтинг местного кандидата.
Ты понимаешь, что это означает, и должен отдавать себе отчет, что от того, насколько верно ты сейчас поведешь себя, зависит вся твоя будущая политическая карьера.
Эту линию поведения одному человеку не определить и не осуществить. Во всяком случае, человеку нездешнему. И, уж конечно, выступая против тех, кто может построить свою защиту, используя приобретенный опыт.
Теперь ты стал рыбопромышленником. На твоих избирателей сильное впечатление произвел тот факт, что ты стал владельцем двух больших траулеров: они плохо разбираются в рыбном промысле и еще хуже — в современных формах собственности.
Кто в здешних краях становится рыбопромышленником, прежде всего обеспечивает тем самым занятость себе и своим людям. Так считалось повсюду в нашей стране еще сравнительно недавно.
Теперь же настали другие времена, и, по принятому мнению, люди делаются рыбопромышленниками, чтобы быстро нажиться за счет простого народа.
А ты депутат альтинга от этого самого простого народа.
Я же, напротив, председатель Рыбопромысловой компании, находящийся на жалованье у этого самого простого народа, и, по правде говоря, сыт по горло таким ведением дел. Меня влекут новые формы. Приобретенный опыт может мне пригодиться, а накопленные знания позволят войти в курс новых форм организации промысла.
Надеюсь, ты согласишься со мной.
Что только не попадает человеку в руки!
Мне в руки недавно попала рукопись весьма научного исследования — отчета, посвященного приобретению нами, исландцами, траулеров. Интересное сочинение, и ниже я подробнее познакомлю тебя с ним.
В этом исследовании, в частности, говорится: «Способов наживать капитал на рыбном промысле существует множество. Некоторые из них узаконены альтингом, другие являются изобретениями отдельных рыбопромышленников. Среди последних можно назвать различного рода льготные выплаты рыбопромышленникам со стороны компаний: оплата их личных счетов, займы, которые они делают от имени компании, списание задолженности и т. д. и т. п.».
О покупке траулеров там пишут следующее: «Разные фонды дают займы в сумме от 90 до 99 % покупной цены траулера, а один рыбопромышленник, о котором подробнее говорится в другом месте данного отчета, ухитрился получить заем, равный 110 % названной им покупной цены траулера, и проделал этот трюк дважды. Он же сумел получить ссуду на часть названной суммы из рыбацкого пенсионного фонда. По его словам, цена траулера равнялась ста пятидесяти миллионам крон, для покупки он получил сто шестьдесят пять, тогда как истинная цена составляла сто двадцать пять миллионов. Покупка эта, как и прочие, была официально проведена через банки, которые взяли на себя все оформление, выплаты представителям за границей, дополнительные вознаграждения работникам верфи, жалованье агентам, хотя ни сами эти лица, ни размеры этих расходов нигде не названы. Эти же банки выдали рыбопромышленникам валюту на две-четыре поездки в разные страны, совершенные якобы для подписания контрактов на постройку траулеров, их покупку и передачу, а также для оформления прочих документов, которые уже лежали аккуратно подписанными в банковских сейфах».
Подобного рода обвинения мы оба фактически уже слыхали и, более того, читали о них в газетах. Но они еще никогда не публиковались как результаты «научных исследований».
Я уже сообщил тебе, что меня в последнее время привлекают новые задачи. Но я еще не решил, можно ли, не потеряв лица, поддаться этому искушению.
По крайней мере пока.
Время дорого. Особенно для нас, не щадящих своих сил на ниве политики и рыбного промысла. Чтобы максимально сберечь его, когда мы встретимся в следующий раз, я намерен привести здесь выдержки из того примечательного отчета, на который ссылался выше. Чем меньше нам придется обсуждать эти аспекты, тем больше времени у нас будет для рассмотрения новых ходов на большой шахматной доске в весенней игре.
Дело в том, что на днях ко мне заходил один молодой человек. Он передал мне исключительное право на этот отчет, на который я неоднократно ссылался и который уже цитировал.
Кое-что из этого отчета я пока что приводить не буду, подожду до встречи: рачительный хозяин всегда кое-что приберегает про запас.
Поскольку возможно, что следующий ниже рассказ окажется для тебя не совсем незнакомым, я не вижу оснований добавлять что-либо. Отмечу лишь, что стиль и манера письма автора сохранены без изменения, т. е. мною дается точная копия.
Итак, взглянем.
«Отчет
Прежде всего отметим следующее.
До сих пор еще ни один ученый не изучал, как исландцы приобретают траулеры. Поэтому ни специалисты, ни широкие слои населения не знают, как совершаются удивительные акции, в результате которых неимущие прогрессивные личности становятся обладателями могучих орудий труда с единственной целью нажить капитал.
В нашей стране сведения об этих акциях труднодоступны: служащим запрещено разглашать их и все договоры должны держаться в тайне.
По этой причине я написал и отправил из Исландии два письма. Одно — дону Хесусу в Уэльву (Испания), другое — пану Карскому в Гдыню (Польша). Оба эти человека связаны в своих странах с судостроением. Ответы пришли, можно сказать, сразу же. У меня нет никаких оснований подвергать сомнению содержание этих весьма интересных писем, в которых многое объясняется.
(Здесь я кое-что опускаю, в частности ту часть отчета, которую цитировал выше. —
В газетах того времени, когда приобреталось всего больше траулеров, напечатано множество статей о том, как коммерсанты ездили за границу покупать траулеры, и интервью с ними до и после поездки. Это обстоятельство, равно как и ответы дона Хесуса и пана Карского навели на мысль, что интересующие меня сведения было бы легче получить за границей.
План поездки я составил, вычитав в газетах, что один из самых примечательных покупателей ради приобретения двух траулеров четырежды ездил за границу и все эти поездки были освещены в прессе. Трижды — в Испанию по линии туристской фирмы «Сюнна», один раз — в Польшу на судне исландской Пароходной компании.
Совет по делам туризма отказался финансово поддержать мою поездку по следам упомянутого приобретателя траулеров, но Совет по делам культуры благосклонно удовлетворил мое ходатайство о стипендии, поскольку дело касалось научного изучения исландской натуры.
Всего приятнее мне было бы поименно назвать всех тех многочисленных лиц, которые оказали мне поддержку в поисках по Европе следов названного коммерсанта, а также всех тех, кто описывал мне его поведение и действия. Однако подобный перечень составил бы материал для целой брошюры, и я позволю себе поэтому ограничиться выражением моей глубокой благодарности всем этим людям, исландцам и иностранцам.
Та приобретавшая траулеры личность, о которой идет речь, будет далее, чтобы скрыть ее истинное имя, называться Лер. Подлинное же ее имя можно найти в именном указателе, приложенном к настоящей рукописи.
Имя Лер является сокращением слова «траулер».
Ниже следует отчет о первой поездке Лера на юг.
В легком подпитии от беспошлинного вина Лер поднимается на борт самолета «Эйр Вайкинг» в кеблавикском аэропорту. Из насквозь пронизывающей сырости его путь лежит в Уэльву, где для него строится большой кормовой траулер. Местоназначение самолета — Малага, город на южном побережье Испании, на Коста-дель-Соль. Немного западнее Малаги расположен курортный город Торремолинос. Там Лер будет жить во время этой поездки. Планирует тем или иным образом добраться оттуда до Уэльвы.
(Здесь я опускаю длинную главу, в которой описывается природа Испании, особенности жизни в различных городах, народ, его антропологический тип и поведение, государственное устройство, полиция, суды, казни и прочее.
Мы продолжим с того места, где в краткой форме освещаются основные этапы путешествия упомянутого лица. —
Первый день.
40 градусов по Цельсию в тени, как, впрочем, и во все последующие дни во время первого пребывания Лера в Испании. Встал около полудня. Поев, отведал беспошлинного вина, купленного в самолете. Пил «сангрию» в тени деревьев. Спросил, как проехать в Уэльву. Ответ обещали дать позднее. Пил до полуночи.
Второй день.
Проснулся в десять. Пил беспошлинное до полудня. Поспал. «Сангрия» вторую половину дня в гостиничном саду. Бар до часу ночи.
Третий день.
Просыпался в три, пять, семь и девять. Жара дает себя знать. Сбилось ощущение времени. Допил беспошлинное. Сидел весь день в тени. Пил. Получил расписание движения на Уэльву. Ни самолетов, ни поездов. Только рейсовые автобусы или такси. День езды. Около 300 километров. Маршрут: Торремолинос, Альхесирас, Кадис, Уэльва. Решил поехать на такси попозже. Пил в гостиничном баре до двух ночи.
Четвертый день.
Кошмары. Галлюцинации. Прошелся пешком в полвосьмого утра. Завтрак. Пил. Обед. Пил в тени. Вздремнул. Вечером отправился в ночной клуб «Эль-Мадригал». Пил, танцевал, пел. Ночь и жара пробудили мужскую силу. Заигрывал с женщинами. Шофер такси свел за плату с проституткой. Лет за тридцать, толстобокая. Час возвращения в гостиницу «Эль-Гриэго» неизвестен.
Пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый дни: все, в общем, как четвертый день.
Четырнадцатый день: в середине дня вернулось сознание. Слишком поздно ехать в Уэльву. Пил до отлета. Домой. Назад.
Эпилог первой поездки.
Во время пребывания в Торремолиносе Лер не общался со своими земляками. Почти все сведения о его поведении на юге были получены от служащих гостиниц и портье ночных клубов.
По словам испанцев, Лер никогда не высказывал недовольства, а потому был желанным клиентом. Такие исландцы редкость, и испанцы его хорошо запомнили.
По возвращении на родину Лер дал интервью, из которого явствовало, что строительство его траулера протекает успешно: рабочие добросовестны, бригадиры внимательны, а государственный порядок в стране столь надежен, что нет оснований опасаться задержек по причине забастовок или других затей рабочего класса. Получится хороший корабль.
Вторая поездка.
Лер снова отправляется в Испанию, и опять по линии компании «Сюнна». Повторяется — с небольшими отклонениями — схема первой поездки. Правда, он преодолел первый этап маршрута Торремолинос — Уэльва. В Альхесирасе он провел три последних дня этого путешествия.
В одной исландской газете этой поры можно было прочитать, что строительство траулера продвигается хорошо: графики соблюдаются, сборка идет точно по чертежам. Так сообщил газете владелец траулера.
Третья поездка.
В третий раз Лер летит на Коста-дель-Соль.
Следует отметить, что на сей раз Лер пробыл в Торремолиносе всего восемь дней. Когда жара активизировала его мужскую силу, он стал ходить в танцзал «Пато-Пато». На девятый день он отправился в Кадис. Там он задержался. В аэропорт Малаги добрался из Кадиса за несколько минут до отправления исландского самолета.
По его возвращении исландские читатели были информированы газетами и радио, что во время этой поездки Лер спустил свой траулер со стапеля и окрестил его в соответствии с традицией.
На этом заканчивается повествование о его вояжах в Испанию.
(У меня нет желания давать тебе общий итог второй и третьей поездок. Если получится, я мог бы представить его позже. В нем есть кое-какие примеры и рассуждения, сделаны выводы и излагаются некоторые положения.
Но молодой автор отчета продолжает. —
Проходит еще тринадцать месяцев. В исландских газетах сообщается, что рыбопромышленник Лер собирается увеличить свою флотилию траулеров. В интервью он утверждает, что Рыбопромысловой компании лучше иметь два траулера, нежели один. Это практичнее, а практичность в Исландии ценится.
Нет нужды распространяться о том, что, преисполненный оптимизма в отношении результатов исландской предприимчивости, Лер задумывает новое заграничное путешествие, чтобы заключить контракт на строительство нового большого траулера. На сей раз он намерен отправиться за железный занавес, в Польшу, потому что, как ни странно, несмотря на неусыпный и тщательный контроль за строительством траулера в Испании, у последнего обнаружились различные дефекты. По этой причине естественно попытать счастья в другом месте. Именно эти дефекты и навели на мысль о том, что практичнее иметь два траулера: выйдет из строя один, другой будет на ходу.
И Лер снова пускается в дальнее путешествие. В этот раз морем, на корабле «Лагарфосс», принадлежащем Пароходной компании, в числе одиннадцати пассажиров.
В этой поездке Леру уже не избежать общения с соотечественниками. Манеры у него прекрасные, человек он общительный и веселый, с удовольствием проводит время в компании пассажиров и корабельного начальства, играя до поздней ночи в карты и шахматы. Во время плавания он не был замечен ни в пьянстве, ни в связях с женщинами.
И вот рейс заканчивается, в один прекрасный день в начале августа корабль незадолго до полуночи швартуется в Гамбурге. Все пассажиры без исключения сходят на берег. Происходит знакомство со знаменитыми улицами в квартале Санкт-Паули, где женщины предлагают свою благосклонность.
В ту пору в Германии стояла убийственная жара.
Закончив свой ночной поход, пассажиры расположились в курительном салоне и стали обмениваться впечатлениями. Время от времени они делали крохотные, как обычно, глотки коньяка. Шла непринужденная беседа. Рыбопромышленник Лер задумчиво молчал, глядел на свою рюмку коньяку, но почти не прикасался к ней.
И вот на этом-то бдении Лер попросил слова и произнес краткую речь. Он сообщил спутникам о цели своего путешествия. Настал тот час, когда их пути на время должны разойтись: пока они будут наслаждаться прелестями гамбургской жизни, ему необходимо совершить небольшую поездку в Польшу. Через четыре дня он рассчитывает вернуться на пароход в Гамбург, подписав, хочется надеяться, контракт на покупку траулера. В заключение он пожелал присутствующим всяческих благ.
Энергия и трудовой энтузиазм Лера произвели на пассажиров сильное впечатление. Были высказаны теплые слова поддержки и выпит тост за образцового, полного больших замыслов предпринимателя.
Лер собрал вещи, необходимые для поездки на восток, и ночью же сошел на берег, поскольку путь предстоял неблизкий, а времени было в обрез.
Потекли дни гамбургской жизни.
В один из этих дней среди матросов пошел шепоток. Оказалось, кое-кто из них повстречал в самых злачных местах города человека, донельзя похожего на рыбопромышленника Лера. Одному показалось, будто он видал его на Хербертштрассе, другому — в «эрос-центре», третьему — в «Плас д’Амур». Еще несколько вроде бы заметили его в «Лидо», другие — в «Рыжей кошке». Каждый ставил под сомнение рассказ товарища, поскольку все они, когда видели этого человека, были изрядно под газом.
Никто из корабельного начальства, а также никто из пассажиров Лера в городе не видел и ничего о нем не слышал. На то есть вполне естественное объяснение.
И вот близится к концу четвертый день.
Пароход уже готов к отплытию, когда Лер поднимается на борт. На лице его лежит печать усталости и бессонных ночей, что неудивительно: человек только что вернулся из поездки за железный занавес.
На следующий день после того, как корабль покинул Гамбург, к Леру полностью возвращается доброе расположение духа: он ест и пьет, играет в карты и шахматы, как любой хорошо отдохнувший турист.
Сама по себе эта поездка не заслуживала бы упоминания, если бы у нее не было эпилога.
«Лагарфосс» ходил в Гамбург неоднократно. Во время одного из этих рейсов матросы направились в квартал Санкт-Паули. И вдруг видят двухметровое цветное рекламное фото. На нем снят в «Рыжей кошке», как им представилось, рыбопромышленник Лер, дующий пиво «Лёвенброй». В углах его рта обильная белая пена. На переднем плане несколько пустых бутылок, рядом с рыбопромышленником стоит кельнер с подносом, уставленным шампанским и пивом. По другую сторону от Лера сидят две девицы и любуются страдающей от жажды личностью.
Матросы посовещались и решили попытаться купить фотографию, так как им не хотелось, чтобы исландский рыбопромышленник использовался в качестве эмблемы гамбургского секс-кабака. Им удалось приобрести фотографию.
Это фото недавно перешло ко мне. Нет ни малейшего сомнения в том, кто на нем изображен. Сильно уменьшенную черно-белую ксерокопию этого снимка я прилагаю к настоящему отчету.
Мне хотелось бы упомянуть еще кое-что. В письме пана Карского сообщается, что он навел справки у себя в отделе регистрации иностранцев и выяснил следующее: в тот год, когда Лер плавал на «Лагарфоссе», с 20 июля по 8 сентября в Польшу не въезжал ни один гражданин Исландии.
Аналогичные сведения можно получить в польском посольстве в Рейкьявике.
Следует добавить, что вскоре после возвращения рыбопромышленника Лера из неоднократно упоминавшегося плаванья на «Лагарфоссе», точнее, через восемь дней после того, как пароход отшвартовался в Рейкьявике, в газетах можно было прочитать, что Лер недавно вернулся в Исландию, подписав в Польше контракт на постройку кормового траулера водоизмещением в тысячу тонн».
(Эпилог и именной указатель я пока опускаю. Можно ознакомиться с ними позднее. —
Такие вот дела.
Как тебе это понравится?
Попутно я хотел бы упомянуть, что молодой человек, который составил этот отчет, — близкий родственник моей жены. А передал он мне этот документ потому, что когда-то учился у меня и к тому же снова покинул Исландию. На этот раз он отправился в Чили, где собирается вступить добровольцем в ряды движения Сопротивления, поставившего своей целью свергнуть тамошнюю военную клику. Да, у нынешней молодежи бывают необычные идеи.
Передавая мне отчет, он преследовал еще одну цель.
По его мнению, он должен отчитаться в стипендии, предоставленной ему Советом по делам культуры. Для этого-то он и написал этот труд, собираясь направить его либо в Совет, либо в газеты. Мне он поручил сделать это и получить гонорар.
Как я поступлю — дело другое. Пока еще не решил.
Ты снискал бы благодарность, если бы к весне в нашем избирательном округе можно было ожидать появления нового траулера.
По моему разумению, зарегистрированная цена траулера типа твоего — минимум шестьсот миллионов. Истинная же цена его около пятисот миллионов.
Для его приобретения ты, видимо, получил заем в шестьсот шестьдесят миллионов.
Стало быть, остаются еще, слава богу, увлекательные проблемы.
Чего же ждать?
Добро пожаловать к нам. Самолет летает сюда три раза в неделю, если погода летная, да ты, наверное, помнишь это с прошлой предвыборной кампании.
Думается, здесь я могу поставить точку. Еще раз приглашаю тебя сюда.
Желаю всяческих благ. Искренне твой
Сигюрдюр Сигюрдарсон.
Р. S. Когда поедешь, захвати это письмо. Извини, что я не подписал его собственноручно. Ты понимаешь причину, да и все остальное. —
Кончается осень. Стали длиннее ночи. Надвигается зима. Декабрь.
За огромными тучами не видно солнца. Ураганный ветер выдирает клочья из моря, в горах вокруг фьорда слышится грохот.
Все укутано снегом, лишь улицы Города и дорога к Вершине извиваются коричневыми змеями.
На том берегу фьорда чернеют развалины Базы, зияют пустыми проемами и кажутся огромными на сероватом фоне горы.
Между домами быстрыми шагами или бегом двигаются люди — из дома на работу или в школу. Они нещадно мерзнут в своей легкой модной одежонке. Кое-кто, плюнув на моду, облачается в толстые, теплые доспехи. Такие двигаются медленнее остальных.
— Тебе его дали! — крикнула Вальгердюр Йоунсдоухтир мужу, едва он, закутанный, с красным от мороза носом, влетел в дом. — Тебе его дали! — повторила она, бросилась к Пьетюру Каурасону и повисла у него на шее.
— Что дали? — спросил он, растерявшись от столь бурного проявления чувств.
— Работу! — Она поцеловала мужа. — Место! — добавила она и снова поцеловала мужа.
— Все равно не понимаю, — ответил он, уклоняясь от ее поцелуев. — Присядем. — Он сел и усадил ее к себе на колени. — Давай сначала. Что мне дали?
— Место, братец, место.
— Какое место, милая? — спросил он, теребя мочку ее уха. — О чем это ты?
— Ну и тупой же ты у меня! — Она провела пальцами по его затылку.
— Непонятно как-то говоришь. — Он куснул ее за мочку, так что она вздрогнула и слегка вскрикнула.
— Ты что, много заявлений посылал?
— Да о чем ты?
— Сообразил?
— Пришло письмо?
— Точно!
— Из Города?
— Именно!
— Ну и?
— Опять неясно?
— Мне дают место!
— И как это ты угадал? — спросила она, вставая. — Ты просто гений.
Теперь он звонко поцеловал ее.
Когда Пьетюр снял с себя старую и безобразную меховую куртку, перчатки, шарф, шерстяную кофту, сапоги и шерстяные носки, Вальгердюр спросила:
— Хочешь кофе?
— Где малышка?
— Внизу у соседей. Хочешь кофе?
— Лучше бы водки. Найдется?
— Кто его знает, — ответила она, снова принимаясь на кухне за свои дела.
— Прекрасно. — Он опустился на просиженный диван.
— А где письмо?
— Тут, — отозвалась она из кухни. — Если господин библиотекарь немножко потерпит, то в скором времени я появлюсь с письмом, кофе и водкой.
— Ну и ну! Ты вскрыла письмо! Разве ты не знаешь, что читать чужие письма безнравственно?
— Это в тебе говорит почтовый служащий. — Вальгердюр появилась в дверях со стареньким подносом, на котором размещались чашка с вложенным в нее письмом, кофейник с горячей водой, банка растворимого кофе, рюмки и заиндевевшая бутылка водки. — Я вообще безнравственная женщина.
— Придется, старушка, взяться за тебя как следует, — заметил он, пробегая письмо. — Нам дадут отдельный дом! — воскликнул он.
— Не кричи так, — сказала Вальгердюр и села рядом. — Дом деревянный, — добавила она, наполняя рюмки.
— Это хуже? — спросил он и сложил письмо.
— Лучше. Стены дышат. Твое здоровье!
— Твое здоровье. — Он выпил. — Приятная. Холодная, крепкая и приятная.
— И в голову ударяет. Вторую?
— Да. А что нам делать со всеми этими комнатами?
— Какими комнатами?
— Ну, в новом доме. Пять комнат. А нас только трое.
— Жуткая проблема, — улыбнулась она. — Решай ее сам. А я пока выпью… Мне уже захотелось переехать, — помолчав, снова заговорила она. — Когда я сегодня вернулась домой и на коврике перед дверью увидела письмо, я едва не задохнулась от волнения. Посмотри, как я открыла конверт. Весь разодран. Посмотри!
— В сегодняшней «Могги» напечатали рецензию, — вдруг сообщил он, не слушая жену.
— Рецензию?
— На книгу.
— Ну и какая она? — взволнованно спросила Вальгердюр.
— Плохая.
— Как это?
— Стиль, мол, плохой. Текст сырой, корявый. Образы не убеждают, хотя за ними легко угадываются реальные лица. Недопустимо так изображать живых людей.
— Н-да, — протянула Вальгердюр. — А чего ты, собственно говоря, ожидал?
— Не знаю, — задумчиво ответил он. — Я написал аллегорию… Они же ее не поняли.
— Я в ней кое-кого узнаю.
— Так и было задумано. Но я вовсе не стремился, чтобы какой-нибудь тип из «Могги» понял роман так, будто действующие в нем лица — это госпожа такая-то и господин такой-то, живущие в некоем захолустном городишке на востоке нашей страны.
— Ты устал.
— Да, пожалуй.
Некоторое время они молча пили кофе, изредка делая глоточек водки.
Затем она встала, притянула его к себе, тряхнула рыжими волосами, отчего ее белое лицо показалось еще белее, и в ее зеленых глазах блеснул огонь.
— Забудь про это, и я буду очень нежна с тобой. Иди ко мне!
Угол на кухне. Стол покрыт скатертью в красную и белую клетку. Три прибора. На блюде квашеный скат. В соуснике растопленный жир. В тарелке исландская картошка. В миске молочный суп. В сахарнице желтый сахар. В кувшине вода. Три человека обедают. Один из них налегает на еду особенно энергично.
— Хороший скат, — обращается Сигюрдюр Сигюрдарсон к жене, обсасывая жаберный хрящ. — А лед в воду не забыла положить? Да, кстати, — продолжает он и вытирает пальцы о носок. — Вчера я купил новый исландский роман.
— Не бог весть какое событие, — говорит жена-служанка, всыпая кубики льда в графин. — Тебе налить?
— Угу. — Сигюрдюр протягивает стакан. — Как сказать — событие или нет. Говорят, что в нем мы, здешние, описаны.
— А тебе, йомфру Бьяднхейдюр, положить льда в стакан? — Служанка делает на слове «йомфру» особое ударение.
— Да, спасибо, — отвечает девица, и ее лицо покрывается красными пятнами.
— Книга о нас, жителях Города, — повторяет Сигюрдюр и набрасывается на новую порцию рыбы, картошки и жира.
— Кому бы это могло прийти в голову написать о нас книгу? — удивляется хозяйка. — Здесь никто ничего не пишет.
— Автор нездешний, — произносит Сигюрдюр с набитым ртом.
— Тогда понятно. Дать тебе тарелку под кости?
— Это не кости, а хрящи. — Сигюрдюр ожесточенно обсасывает хрящик. — Автор — молодой человек из Рейкьявика. Переедет сюда после Нового года.
— Ясно. Так дать тебе, милый, тарелку?
— Нет. Я взял его на работу в библиотеку.
— Кого, милый? — спрашивает жена, снимая мундир с картошки.
— Автора. Его зовут Пьетюр Каурасон. Он приступит со второго января, — сообщает Сигюрдюр и аккуратно выплевывает обсосанные хрящи на край тарелки.
— Понятно, милый, — отвечает хозяйка, отделяя хрящи. — А кто он такой, этот… этот…
— Пьетюр, — подсказывает Сигюрдюр и делает глоток воды со льдом. — Этого я не знаю. Но, говорят, жена его — племянница Йоуи На Деревяшках, дочь Йоуна, погибшего несколько лет назад. Так мне вчера сказали.
— Ясно, — говорит хозяйка, отправляя в рот кусок рыбы. — Хочешь еще ската, милый?
— Тебя, жена, эта книжка, похоже, не заинтересовала, — замечает Сигюрдюр, проводит по губам тыльной стороной правой руки, а затем вытирает ее о носок.
— Я теперь мало читаю, а уж нынешнюю молодежь и подавно. Еще ската, милый?
— Но роман-то про нас. Нет, больше не хочу, — отвечает Сигюрдюр и рыгает. — Про меня и многих других из нашего Города.
— Ну а супа-то ты, конечно, хочешь, милый? — спрашивает хозяйка, явно собираясь вновь принять обличье служанки.
— Поешь сама сначала, — говорит Сигюрдюр. Супруга приостанавливает смену обличий и берется за ската.
— Ты прочитал книжку? — спрашивает девица Бьяднхейдюр. Ее круглое лицо, подпертое ладонью, застывает над пустой грязной тарелкой.
— Нет, у меня нет времени. Однако перелистал. И мне про нее рассказали. Потом прочитал рецензию в «Газете». Очень дошлый мужик, этот критик из «Газеты», так что, скорее всего, рецензия справедливая.
— Представляю себе, — произносит служанка, встает и убирает со стола грязные тарелки.
— Мне, правда, говорили, что люди в романе без имен. Или не свои настоящие носят, во всяком случае, не все.
— И неудивительно, — замечает служанка, раздавая глубокие тарелки. — Как же он мог бы угадать наши имена?
— Есть немало способов. — Сигюрдюр подставляет тарелку под половник служанки.
— Наверное. Еще добавить?
— Гм, — хмыкает глава семьи. — Там немало вранья.
— Вранья? — переспрашивает служанка. — Еще?
— Нет. Вранья, да, я так сказал. К примеру, утверждается, будто герой, который вроде бы с меня списан…
— Добавить, йомфру Бьяднхейдюр?
— Нет, спасибо.
— …напившись, дерется. Это я-то дерусь! В жизни не слыхал такой чуши!
— Ты не всегда помнишь, что делаешь, когда выпьешь, милый мой, — говорит супруга и берет желтый сахар. — Йомфру Бьяднхейдюр, молока?
— Спасибо. — Девица отводит взгляд.
— Помню там или не помню. Все равно это вранье, как и то, что там насчет йомфру Бьяднхейдюр понаписано!
— А что же, интересно? — спрашивает хозяйка дома и с ложечкой у рта косится на девицу, залившуюся краской.
— Да уж написано кое-что, — отвечает Сигюрдюр, с шумом всасывая суп. — А кровяной колбаски у нас нет?
— К сожалению, милый. Кончилась.
— Ладно. — Сигюрдюр продолжает шумно хлебать.
— Есть ливерная. Хочешь?
— Нет. Там и про тебя говорится, — продолжает он и смотрит на жену. — И, надо сказать, написано все как есть. Вот такие дела. Хочу вас предупредить: на следующей неделе эта книжка попадет к здешней публике.
— Понятно, — равнодушно отвечает хозяйка. — Мне хотелось бы, милый, полистать ее. Где она у тебя?
— На работе. — Сигюрдюр стучит ложкой по тарелке. — Там и останется.
— Почему? — спрашивает супруга, глядя в глаза мужу.
— Ни к чему она здесь. И в библиотеку тоже не попадет.
— Ясно, — кивает хозяйка. — Ты, кажется, говорил, что пригласил автора сюда на работу. В библиотеку, не так ли?
— Это была ошибка, — признается Сигюрдюр и встает. — Когда я приглашал его, я не знал о книжке.
— Вот оно что. — Хозяйка пытается зевком скрыть улыбку. — И что ты собираешься делать?
— Что делать? А что тут сделаешь? — отвечает Сигюрдюр Сигюрдарсон, удаляясь от стола и поглаживая живот. — Дело сделано, придется расхлебывать. Да, между прочим, ужинать дома не буду. Дуна приготовит мне что-нибудь перекусить. У меня совещание в городе.
— Хорошо. Делай, милый, как тебе удобнее, — говорит кухарка. — А ты, йомфру Бьяднхейдюр, ты как, придешь ужинать?
— Я-то? — переспрашивает девица, возвращаясь к действительности. — Нет, едва ли. — Она встает. — Спасибо.
— На здоровье. — Хозяйка изображает подобие улыбки. — А кофе? — вспомнив, спрашивает она. — Кофе пить придете?
— Нет, — уже в дверях отвечает Сигюрдюр. — Я нет. Скорее всего, вернусь поздно.
— Хорошо, милый. — Хозяйка переводит взгляд на девицу, направляющуюся к себе на первый этаж. Та качает головой. Хозяйка остается одна.
Разговор по телефону.
Принимаются за работу бытовые приборы в образе безликой хозяйки дома: на кухне машина моет посуду, в комнатах и коридорах жужжит пылесос, тряпка стирает пыль со статуэток и безделушек.
— Ей-богу, сущая правда, — сказал разделочник и всадил нож в стол. — Вряд ли она фригидна, баба эта. Ну, давайте кофе пить.
— Значит, по-твоему, Страус с ней это сделал? — спросил подросток, выдирая внутренности из последней перед перерывом на кофе рыбины.
— Уж как пить дать, милый ты мой, — вступил в разговор засольщик и сдернул через голову передник. — И не раз, и не два. Бабники они жуткие, многие из этих конторщиков, вот что я тебе скажу.
— Мало ли что пишут, не всему, молодой человек, надо верить, я так считаю, — возразил третий разделочник, воткнув нож в ящик с рыбой. — На Сигюрдюра немало напраслины возвели, и вот, пожалуйте, еще одна небылица.
— Это ж кем надо быть, чтобы сочинить такое, — проговорил подросток, направляясь в комнату, где пьют кофе. — Что Оулицейский… и что Преподобие… и что Страусова жена… и что… и что Уна…
— Язык у тебя, парень, без костей, — подал голос третий разделочник. — Ты бы прислушался к моим словам: все это вранье и чушь собачья. Не знаю я жены Сигюрдюра, но его-то знаю, и притом с очень хорошей стороны, вот что я тебе скажу. У таких людей непорядочных жен не бывает.
— Все-то ты знаешь! — воскликнул первый разделочник. — А жена заведующего сберкассой разве не бросалась на всех мужиков подряд? А брата пасторова разве не отправили в Рейкьявик за то, что он тут у нас в старых конюшнях баловался?
— Ну, было, — неохотно согласился третий разделочник, наливая кофе в крышку от термоса. — Однако…
— Какие тут, к чертовой матери, «однако», — возразил первый разделочник. — Сущая все это правда, что об этих сволочах говорят.
— Да и придумывать ничего не надо, вот что я тебе скажу, — снова заговорил засольщик и сунул в рот сладкую оладью. — Я всю жизнь прожил в Городе и, доложу тебе, много чего слышал и повидал. Подумаешь, Страус с девицей развлекается. Это что еще. Вот, к примеру, очень темная история — смерть Йоуна, брата Йоуи На Деревяшках. И его жены. Ну, ясное дело, много тогда разговоров шло, приятель, и я бы не сказал, что все сплошь вранье. И не сказал бы, что история красивая.
— А что произошло? — спросил подросток, жуя конфету.
— Об этом, приятель, лучше помалкивать, — отвечал засольщик. — Йоун политикой занимался, а я от нее держался подальше.
— Ну расскажи, — попросил подросток.
Однако засольщик уже набил себе рот оладьей и не ответил.
— Да расскажи несмышленышу, как все было, — вступился первый разделочник. — Ему будет полезно.
Засольщик продолжал молча жевать.
— Строит тут из себя, а сам ничего не знает, — сказал подросток.
— Знаю не хуже других, — возразил засольщик. — И я не я буду, если не впутался в эту историю больше всех.
— А как? — спросил подросток. — Каким образом?
— Да расскажи ты, — повторил первый разделочник.
— Расскажи, расскажи. Сам все знаешь не хуже меня.
— Не я разговор завел. — Первый разделочник обмакнул сахар в кофе и принялся сосать его. — Видишь, парнишка ждет.
— Ничего больше не скажу, — заупрямился засольщик и стал копаться в своем ящичке с едой.
— И правильно, — снова вмешался третий разделочник. — Нечего потчевать паренька сплетнями. Ведь ничего не было доказано. Даже следствия не было.
— Точно, — подтвердил первый разделочник. — Слышь, парень? По делу даже следствия не было. А знаешь почему? Нет, этого ты, конечно, не знаешь.
— Его кокнули? — спросил подросток. Он даже про еду забыл.
— Придержи язык, голубчик, — посоветовал первый разделочник с важной миной. Подросток смутился.
Воцарилось молчание.
Взрослые допили кофе, подросток — кока-колу. Шумно рыгнув, он опять задал вопрос:
— По-вашему, это правда?
— Что именно? — переспросил третий разделочник.
— Про Страуса и про все это?
— Нет, — ответил третий разделочник.
— Истинная правда, голову на отсечение даю, — ответил первый разделочник.
— Очень может быть, — ответил засольщик. — Очень может быть, приятель.
— А вы ее читали?
— Что читали? — спросил засольщик.
— Книжку.
— А зачем читать? — сказал засольщик. — Известно, что все это враки. От начала до конца. Я-то по крайней мере не собираюсь тратить на нее время, вот что я скажу.
— Откуда ты, черт подери, знаешь, вранье это или нет? — воскликнул первый разделочник. — Я вот всему этому верю. Может, ты еще назовешь враньем, что у нашего сислюмадюра[17] двадцать три ребеночка и ни одного из них он не прижил со своей бабой?
— Ну, этому-то я как раз поверить могу, — отвечал засольщик. — Все они одним миром мазаны, конторщики эти. А слыхали про одного конторщика в Риме, который всякий раз, как свою бабу поимеет, ходил в бардак? А вернувшись, спрашивал: как, старуха, дышишь еще?
— Вот это мужик! — восхитился подросток.
— Мало ли где и что может приключиться, — гнул свое третий разделочник. — Только у нас такое невозможно. И уж во всяком случае, с нашим Сигюрдюром. Не таковский он, я точно знаю. И думается, не к лицу нам про него сплетничать, ведь он так много сделал для нас. К примеру, комнату эту, где мы кофе пьем, разве не по его настоянию устроили? Людей называли «друзьями рабочих» за дела помельче. И не надо нам забывать…
— …что он твои сверхурочные от налогов укрывает, — ввернул первый разделочник.
— Заткнись, — тотчас оборвал его третий разделочник. — Вместо того чтобы на своих благодетелей помои лить, ты бы лучше рассказал нашему молокососу, во что вам с папашей обошлось упечь маманю твою покойную в сумасшедший дом в Норвегии. А свихнулась-то она отчего? Вы же ее и довели: ты — тем, что бесперечь шпынял ее, да жизнью своей беспутной, он — тем, что колотил ее да всю дорогу врал. Всё, перерыв кончился.
Первый разделочник ухмыльнулся, а подросток как ни в чем не бывало быстро произнес:
— Мне говорили, в книжке и про нас есть. Верно?
— Не слыхал, — ответил засольщик. — Не думаю.
— А почему бы и не написать про нас? — Первый разделочник продолжал ухмыляться. — О ком только книг не писали!
— Кто станет писать о нас, — возразил третий разделочник. — Парнишке наврали.
— Не знаю, мне так сказали, — настаивал подросток.
— Хватит спорить, — сказал третий разделочник.
— Зря ты уши развесил. Скверное это дело — верить всему, что тебе говорят, вот так-то. Отучайся.
Подросток хмыкнул и принялся за работу. Выдирая печень из рыбины, он раздавил желчный пузырь, и зеленая жидкость брызнула ему в глаз. Однако он не подал виду: разделка шла уже полным ходом, а за разделкой можно думать только о разделке.
Вечереет.
Холодный северный ветер. Облака расходятся, проглядывает луна. Резче обозначаются тени. Движение на улицах Города затихает. На лужах корочка льда.
Когда Гисли вышел из мастерской, мимо проезжал на велосипеде Преподобие.
— Вечер добрый, Преподобие, — поздоровался старик. В руках он нес охапку глушителей. — Ветер вроде бы все еще северный.
— Вечер добрый, милый Гисли, — ответил пастор, привстав на педалях. — Брр, да, холодно.
— И это после такой-то осени! Но мы выдюжим. Не сдадимся, как раньше не сдавались.
— Безусловно. — Преподобие не слез с велосипеда. Одной ногой он упирался в, землю, другую не снял с педали.
— Может быть, Преподобию угодно навестить мою супругу? Ей, бедняжке, очень одиноко.
— В другой раз, милый Гисли. Очень тороплюсь.
— Ничего страшного не случится, если заглянешь на минутку. У старухи наверняка кофейник на огне.
— Не сейчас. Никак не могу. Еду на собрание.
— Конечно, конечно. — Гисли опустил глушители на землю. — У вашего брата, начальства, много собраний.
— Да. — Преподобие приготовился ехать дальше. — Мне пора.
— Дело терпит, Преподобие. — Гисли приблизился к пастору. — А что это за собрание такое на ночь глядя? Заседание приходской комиссии?
— Нет. Хотя вполне могло бы быть. Я собираюсь встретиться с Сигюрдюром и с Оулавюром из полиции. Такая, видишь ли, неофициальная встреча.
— Вы с Сигюрдюром по-прежнему друг за дружку держитесь. Что-нибудь стряслось?
— Очень может быть. Однако мне надо двигаться, милый Гисли. Привет жене. Скажи, что на днях загляну.
— Какая-нибудь славная историйка? — спросил старик, преграждая дорогу пастору, который уже совсем собрался катить дальше.
— Так оно и есть. И притом малоприятная. Ну, мне надо поторапливаться.
— А что такое? Расскажи, Преподобие, не таись.
— Нет времени, милый Гисли. Опаздываю.
— Незачем пороть горячку. Что приключилось-то?
— Пожалуй, нет нужды скрывать. Все равно всплывет рано или поздно, как всякая гадость и мерзость. О нас книжку написали.
— Батюшки мои! Но что же тут малоприятного?
— Не скажи, история малоприятная. О нас, жителях Города, там много вранья понаписано. Оскорблений и вранья.
— Ну и ну. Историческая работа?
— Роман.
— Тогда не так страшно. Писатели чего только не сочиняли.
— Верно. Однако шутка ли, когда публично нападают на людей и позорят их.
— Человека нельзя оболгать, ибо в конечном счете правда всегда побеждает. И ты, Преподобие, знаешь это лучше других.
— Конечно. Однако мне надо ехать.
— Ты сказал, что книжка про нас. Мы в ней названы своими настоящими именами?
— Да нет.
— А Город?
— Тоже нет, насколько я знаю.
— А не может быть, что в ней рассказывается про людей из совсем другого города?
— В ней, это точно, говорится про нас и про жизнь в этом городе, в нашем. Лганье, как я сказал.
— Сдается мне, не читал ты этой книжки.
— Не читал. Но надежные люди пересказали мне содержание, отдельные эпизоды, а «Газета» дала недавно понять, что описан в ней наш город, и притом непристойно, а уж она без причин не стала бы писать такое. Ну ладно. Я уже опоздал, милый Гисли, поеду. Мы позже об этом поговорим. С тобой и с твоей женой. Передай ей привет. Будь здоров.
— Будь здоров. — Гисли проводил взглядом пастора, поднял с земли глушители и проворчал: — Судят обо всем, как им в голову взбредет.
Преподобие быстро катил по Главной улице. В кабинет председателя Рыбопромысловой компании он вошел запыхавшись. Там его уже ждали Сигюрдюр Сигюрдарсон и Оулавюр из полиции.
— Извините, — сказал он и закрыл за собою дверь.
Сигюрдюр и Оули не ответили.
— Заговорился со старым Гисли. Никак было от него не отделаться.
Никакого ответа.
— Вы, наверное, уже начали? — спросил он, повесил плащ и шляпу и, потирая руки, направился к низкому столику, за которым в глубоком кресле с высокой спинкой сидел председатель, а на диване полицейский. Оба хранили молчание.
Пастор вопросительно хмыкнул и поочередно взглянул на коллег.
— Садись, — вдруг резко сказал председатель. — На собрания надо приходить вовремя.
— Куда? — спросил Преподобие, пропустив замечание председателя мимо ушей. — Сяду-ка я здесь, — ответил он себе и сел на диван.
— Не обязательно прижиматься ко мне, — заметил полицейский и отодвинулся.
— Ну и настроеньице у вас. — Преподобие откинулся на спинку дивана. — Больше ничего не скажу.
— Разве странно? — спросил полицейский.
— Да нет, пожалуй. Но не надо срывать злость на мне. Я-то вам ничего не сделал.
— Ты опоздал, — сказал полицейский.
— Замолчите, — оборвал их председатель, протянул назад, к письменному столу, правую руку, нащупал книжку и швырнул ее на столик. — Вот, пожалуйста. Та самая книжка.
Преподобие и полицейский, не шевельнувшись, впились взглядом в книжку, словно перед ними стоял ящик фокусника, который вдруг сам по себе может выделывать разные номера.
Немного погодя Преподобие потянулся за ней.
— Не трогай, — приказал председатель. — Книга моя. И никто, кроме меня, ее не прочтет. Никто. Понятно?
— Мне это не нравится, — сказал Преподобие. — Я и не знал, что ты насчет книг прижимист.
— На этот раз будет так.
— Тогда какого черта ты нас собрал? — злобно спросил Оулавюр Полицейский. — Разве она не о нас — так же как о тебе?
— И как мы узнаем, о чем в ней говорится, если не прочитаем ее?
— Попробуйте заказать ее за свой счет в Рейкьявике, — ответил Сигюрдюр Сигюрдарсон. — А эта книга моя, и я ее из рук не выпущу. Точка.
— Тогда я сбегаю к Лалли, в книжный магазин, и куплю там книжку, — сказал Оулицейский и встал.
— Там ты ее не купишь. Мой экземпляр единственный в Городе.
— Тогда придется выписать, — упрямо заявил полицейский.
— Попробуй.
— Другим, конечно, тоже придется, — сказал Преподобие.
— Это роли не играет, — ответил Сигюрдюр, что-то в нем заклокотало, и голова задвигалась.
Воцарилось молчание.
Полицейский снова сел.
— Перекусить хотите? — весело спросил председатель. Грубость его как рукой сняло.
— Я нет, — подал голос пастор.
— А ты, милый комиссар Оулавюр? — спросил председатель, обнажая в ухмылке мелкие коричневые зубы.
— Да.
Сигюрдюр встал, нажал кнопку переговорного устройства и обратился к пастору:
— Так ты, Преподобие, ничего не хочешь? А вот я лично думаю подкрепиться. Трудно совещаться на пустой желудок, разные странные чувства мешают. Не так ли, полиция?
Полицейский не ответил. Пастор выразил согласие поесть, и переговорное устройство отправило указание за пределы кабинета.
В скором времени фрёкен Дуна внесла столовые приборы, тарелки, бутылку красного вина, рюмки, говяжье филе под соусом, с овощами и прочим гарниром.
— Ты свободна, милая Дуна, — сказал председатель секретарше, когда та накрыла стол. — Дам-ка я тебе отгул завтра до обеда. Устраивает?
— Очень. Приятного аппетита. — И она, покачивая бедрами, удалилась.
— Хорошо, когда есть секретарша, — заметил Оулицейский, принимаясь за еду.
— Ты хочешь сказать — хорошая секретарша, — поправил председатель и разлил вино по рюмкам.
— А она хорошая? — поддразнил полицейский.
— Угощайтесь, друзья, угощайтесь, — произнес Сигюрдюр вместо ответа. — Еда поднимает настроение и облегчает мышление. А именно это нам сейчас и нужно.
Лица собеседников помрачнели. Однако постепенно мрачность сменилась выражением сосредоточенности и воли к победе в сраженье с говядиной, овощами, соусом и вином.
Но вот пастор отрыгался, отдышался, вытер рот и сказал:
— Итак, милый Сигюрдюр, о чем речь?
— Н-да, — протянул Сигюрдюр, — вот какое дело. Книжку вы не читали, нет. Ну, взглянем.
Он принялся листать книгу. Полицмейстер и пастор следили за ним сначала разочарованно, затем со все возрастающим интересом.
— Убери-ка со стола, Преподобие. Не трудно будет? А я тем временем главку хорошую подыщу.
Когда пастор уже почти справился с поручением, Сигюрдюр задал ему прямой вопрос:
— У тебя есть “Kjærlighedens billedbog”?
— Есть что? — переспросил пастор.
— «Иллюстрированная книга любви».
— Ничего себе вопрос, — сухо заметил пастор и сел.
— Ну так есть?
— При чем тут это?
— Есть или нет?
— Может быть, и есть несколько выпусков. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к делу.
— Восьмой том. Есть он у тебя?
— Восьмой том? Это, видимо, тот, где… Да, возможно.
— Та-ак, — произнес председатель и обратился к полицейскому: — Оулавюр, ты садишься за руль пьяным?
— Да ты что? — ответил комиссар полиции Города, дернув головой. — Только этого мне еще не хватало!
— Ты уверен?
— Такими глупостями я не занимаюсь. К чему ты это все?
— Помнишь собрание клуба «Ротари» в сентябре?
— Нн-н-да.
— Ты приехал тогда на полицейской машине.
— Да, помню. Прямо с дежурства.
— А домой как уехал?
— Домой? Взял да и поехал, когда собрание кончилось.
— А как?
— Вот этого не помню. По-моему, я…
— По-твоему, что?
— Какое это имеет отношение к делу?
— Как ты уехал?
— К чему эти расспросы? Спятил ты, что ли? При чем тут как я уехал с собрания? Да и не твое это дело.
— Это довольно важно — для тебя. Если откроется, что ты ездил на полицейской машине пьяным, ты запросто можешь потерять должность, право на социальное обеспечение и, следовательно, пенсию.
— А кто сказал, что я ездил пьяным?
— Такие дела, ребята. Такие дела.
Сигюрдюр Сигюрдарсон встал и прошелся по кабинету. Вытянул длинную шею, поднял круглую голову, сложил огромные медвежьи лапы за спиной. Прохаживался он долго.
Преподобие и Оулицейский оставались на местах. Неподвижные и растерянные, они больше походили на телят, нежели на государственных служащих, но все же больше на государственных служащих, нежели на людей.
Находившись, председатель остановился перед собеседниками, наклонил голову, выпятил живот и засунул большие пальцы в жилетные карманы. Некоторое время он молча раскачивался, словно стоял на палубе корабля, попавшего в открытом море в сильную качку: пузо вперед — задница назад, пузо вперед — задница назад.
Наконец он заговорил.
— Об этом говорится в книжке.
— О чем говорится в книжке? — спросил полицейский.
— Что у меня есть “Kjærlighedens billedbog”? — спросил священник.
— Вот именно, — ответил Сигюрдюр. — И о том, что наш милый Оулавюр вдребезги пьяный ехал домой с собрания «Ротари», и о многом-многом другом. Видите ли, книжка эта несколько странная. Ее словно кто-то из вас написал. Или же я. Хотя от этого ничего бы не изменилось. Да и никто из нас ее не писал. Это ясно как божий день. Однако книжка существует — к великому сожалению. Потому-то мы и собрались.
— Кто автор? — спросил Преподобие.
— Сволочь какая-то. Наверное… — полицейский не договорил.
— Автор книжки не из Города, — сказал Сигюрдюр. — Зато его можно вскоре ожидать здесь, и вы знаете, как его зовут. И думается мне, написал он ее не без чьей-то помощи.
— Немыслимое дело, — высказался пастор. — Совершенно немыслимое. Живет отсюда за тридевять земель и, насколько известно, никогда здесь не бывал.
— Не понимаю, — покачал головой полицмейстер.
— Это, друзья, еще не все, — продолжал председатель. — Далеко не все. В книжке рассказывается о наших личных делах. О собрании в клубе «Ротари» и о заседании правления Рыбопромысловой компании. И о многом другом, что происходит у нас в Городе — о важном и о пустяках. Например, об Оулавюре, парнишке с траулера, по кличке Оули Кошелек. Почти ничего автор не пропустил, и, похоже, все правда. По крайней мере в основном, хотя кое с чем, естественно, можно поспорить.
Мало того. В ней и предсказания есть.
Не ухмыляйтесь.
Я выяснил, что набирали книжку примерно в это время в прошлом году, хотя выпустили нынешней осенью или зимой. Однако, как я уже говорил, в ней рассказывается, как ты в сентябре ехал пьяный домой с собрания «Ротари» и о заседании правления Рыбопромысловой компании, которое состоялось в тот же день. Более того, в ней рассказывается о вот этой нашей сегодняшней встрече. Слово в слово. О том, что ты, Преподобие, опоздал, что приехал ты на велосипеде, что разговаривал с Гисли, что не пожелал побеседовать с его женой, что рассказал ему о книжке, а он сказал, будто бы каждый получает по заслугам или что-то в этом духе. Неслыханное дело.
— Он так и сказал! — воскликнул пастор и воздел руки к небу. — Он так и сказал, Сигюрдюр. Чтоб мне провалиться, так и сказал.
— Да не горячись, Преподобие, не горячись же. — Сигюрдюр сделал успокаивающий жест. — Я знаю, что он так и сказал. А еще он воскликнул «Батюшки мои!», когда ты ему рассказал про книжку, ну-ну, да не волнуйся ты так. Я запомнил это выражение, так как частенько слышал его в молодости, когда сообщались важные новости. Друзья, этот писатель — ни много ни мало пророк.
Полицейский фыркнул.
— Вот ты фыркаешь, Оулавюр, — продолжал Сигюрдюр. — Твое право. Но вот послушайте, что я вам скажу. Нынешней осенью я начитал на пленку текст одного письма. Месяца два назад один человек в нашем городе напечатал это письмо на машинке. Письмо было частное. Знаю, что никто его не читал. Однако, когда я составлял его, точная его копия, которую, очевидно, следовало бы назвать оригиналом, уже была напечатана и переплетена в книжке, изданной в Рейкьявике и пролежавшей к тому времени несколько месяцев на складе. Несколько месяцев, ребята! Более того, дата на нем та же, что и на письме, которое я отправил осенью. Как прикажете это называть?
— Неужто правда? — прошептал пастор.
— У тебя нет чего-нибудь покрепче, чем это паршивое красное винцо? — спросил комиссар полиции.
— Сейчас не время пить, — отрезал Сигюрдюр. — Сейчас головой надо работать.
Пастор и полицейский, безмолвные и сникшие, прилипли к дивану, словно комки жевательной резинки.
— Предлагаю обсудить, что делать, — заговорил Сигюрдюр. — Преподобие. Твои предложения?
— Ей-богу, не знаю, — ответил пастор и сцепил пальцы. — Ничего похожего в моей жизни не бывало. Среди нас объявился пророк. Вы такое слыхали?
— Ты, Оулавюр?
— Я? Черт возьми, не знаю.
— Так я и думал. — Сигюрдюр ухмыльнулся. — Просто уверен был. Но хватит об этом. У меня есть план. Предлагаю начать сбор подписей против автора, написавшего такую книжку. Нам надо постараться закончить это до рождества и устроить общее собрание жителей Города в Доме собраний. Что скажете?
— Зачем собирать подписи, ежели все, что он написал, правда? — глухим голосом спросил Преподобие.
— Мы будем, разумеется, утверждать, что все это от начала до конца ложь. И, как я вам только что дал понять, ложь оскорбительная. Не забывайте, никто в Городе эту книжку еще не читал.
— Народ в нашем городе без труда достанет ее. Постараются, как пить дать: еще бы, такой лакомый кусочек — целая книжка, набитая сплетнями о ближнем. Уж я-то своих людей знаю, — сказал пастор.
— Об этом мы позаботимся, — ответил Сигюрдюр. — Ладно. Позже мы решим, что делать с подписями, а также как нам принять автора, когда он к нам приедет. Вы ведь не забыли, что он приезжает к Новому году?
— Еще не легче, — заметил полицейский.
Преподобие пошевелил губами. Никто ничего не услышал.
— Ты что-то сказал? — спросил сосед.
— Он хотел спросить, как это возможно, — ответил Сигюрдюр Сигюрдарсон и улыбнулся широкой, от уха до уха, улыбкой. Он прикрыл от удовольствия глаза, из кривого носа с побелевшим кончиком послышались свистящие звуки.
— Что-то я не слышал, — сказал полицейский, удивленно следя за мимикой товарища.
— Я тоже, но знал это, — отвечал Сигюрдюр. — Я даже знаю, что ты сейчас скажешь: «А ты врешь»…
— А ты врешь, — произнес полицейский как по заказу и вскочил.
Сигюрдюру стало весело. Тело его затряслось от смеха — сначала утробного, затем вырвавшегося наружу, голова закачалась, словно маятник. Смеялся он громко и долго.
Наконец он простонал:
— Не правда ли, Преподобие? — И шепнул неподвижному полицейскому: — Сейчас он скажет: «А? Чего?»
— А? Чего? — Преподобие поднял голову и посмотрел на Сигюрдюра, который снова зашелся в хохоте. — Что это с ним? — спросил он полицейского.
— Все правильно! — ответило полицейское начальство, глядя на своего товарища, который корчился и задыхался от смеха. — Ему невмоготу.
Однако Сигюрдюр Сигюрдарсон недаром был человеком уважаемым. Он выбрался из самого длительного в жизни приступа смеха, как выбирался из других периодов своей биографии. Отсмеявшись, он обратился к товарищам со следующими словами:
— Ну вот что, ребята. Сейчас я вам объясню, откуда моя прозорливость. Садитесь-ка. Я прочитаю вам главу из книжки, о которой мы говорили.
После этого Сигюрдюр начал читать главу, которая сейчас заканчивается. Он следил, чтобы товарищи не заглядывали в книжку, и очень веселился, чего никак нельзя сказать о его слушателях, по крайней мере если судить по выражению их физиономий на протяжении чтения: они сидели неподвижно и все время менялись в лице — чернели, краснели, бледнели или белели как полотно. Когда чтение закончилось, они произнесли приводимые ниже реплики:
Преподобие[18]. С меня хватит.
Оулицейский. По-моему, надо тяпнуть чего-нибудь покрепче этого поганого красного вина.
Когда они произнесли эти слова, руководитель зачитал их реплики из книги. Это их доконало.
Прибыл херес из Рейкьявика.
Его налили в хрустальные рюмки, изготовленные, проданные и купленные исключительно для того, чтобы из них пился херес.
— Хорошо. Не провозгласить ли нам тост за юбилей клуба?
Семь хрустальных рюмок поднимаются, звенят. Их пригубляют, снова ставят на стол. Слышится причмокивание. Вздохи.
Семь женщин.
Они тесно сидят вокруг стола. Белая мраморная столешница, темная каменная нога. На столе две посеребренные пепельницы, настольная зажигалка в виде мраморного Аполлона, бутылка хереса с белым бумажным жабо на горлышке и другая наготове в плетеной корзинке, подставки для рюмок из китовой кости и семь хрустальных рюмок. Четыре женщины сидят на слегка изогнутом угловом диване, обтянутом желтым плюшем. Напротив них, на стульях, — три другие.
Люстра, висящая примерно в метре над столом, отбрасывает неверный свет на убранство и на присутствующих, на желто-зеленые стены под зеленым потолком, который от этого кажется еще более зеленым — можно сказать, бесконечно зеленым и далеким.
Картины в больших резных золоченых рамах, проданные как творения старых мастеров, продуманно развешаны на стенах. На окнах плюшевые шторы. У фасадной стены, почти возле окна, стоит рояль. Между окном и роялем торшер с выпуклым стеклянным абажуром. На фасадной стене ковер, подсвеченный с двух сторон. В углу белая статуя Афродиты. Ничего лишнего. Никаких пустот. Научно рассчитанная гостиная.
— А какого, собственно говоря, цвета ковер, милая Уна? — спрашивает женщина № 2.— Когда зажжена эта великолепная, так и хочется сказать, божественная люстра, цвет ковра не разглядишь. Откуда она у тебя?
— Ковер некрашеный, он только протравлен, милая моя номер два. Мне не нравятся ковры с узорами, — произносит Уна и для вящей убедительности вздергивает свой курносый нос. — А у тебя, кажется, ковер с узором, милая моя номер пять?
— Муж во что бы то ни стало хотел именно тот, что у нас, и никакой другой, — отвечает № 5.— Черт, пришлось уступить. А мне он не нравится. Ни капельки.
— Ни капельки не нравится, — говорит женщина № 1.
— Понимаю, — кивает № 2.— Однако, милая Уна, откуда у тебя эта люстра? Тебе задают сразу столько вопросов, что ты не успеваешь отвечать, а? Ха-ха-ха.
— Спроси Эрдлу, — отвечает Уна. — Это она мне купила.
— Надо же, — произносит № 2.— У тебя такой хороший вкус, Эрдла? Да? Ха-ха-ха.
— Конечно, хороший. Вот взгляни. — Эрдла показывает кружево на груди.
— Боже, какая красота! — восклицает № 2. — Поразительно красиво. Неужели сама сплела?
— Честно скажу, — отвечает Эрдла, — целый вечер на это ушел.
— Один вечер! Немного, — говорит женщина № 1.
— Девочки, ваше здоровье, — произносит Уна.
Еще шесть раз звучит «ваше здоровье».
— К нам в Город вроде бы приезжает новый библиотекарь, — сообщает женщина № 3.— Писатель.
— Вот как, номер три? — замечает Уна.
— Номер три, не хочешь закурить? — спрашивает Эрдла из магазина «Цветы и ювелирные изделия» и делает гримасу. — Курение продлевает жизнь.
— Эрдла, у тебя новое кольцо? Позволь-ка взглянуть. Потрясающе красивое, — говорит № 2.
— Скорее, оригинальное, — выражает свое мнение № 5.
— Пожалуй, — соглашается № 2. — Я вот только не припомню, чтобы мне встречалось такое оригинальное кольцо. Оно, верно, немало стоило, а? Или, может, ты кольца напрокат из магазина берешь? Ха-ха-ха.
— Да, оно мне дорого встало, — подтверждает Эрдла.
— Сколько же? — спрашивает женщина № 5.
— Отгадай-ка, милая номер пять, — отвечает обладательница кольца.
— Десять тысяч?
— Десять тысяч! Слыхали? Десять тысяч!
— Ну, вот это стоило десять тысяч, и муж счел, что это совсем немало. — Женщина № 5 демонстрирует гладкое золотое кольцо с красным камнем. — Он, по правде говоря, был в бешенстве.
— Сто тысяч? — высказывает предположение № 2.
— Сто восемьдесят три тысячи, — сообщает владелица, наклоняет голову набок, выставляет кольцо на свет, крутит его на пальце.
— Сто восемьдесят три тысячи, вот это да, — произносит № 1. — Не скажешь, что у нее денег нет.
— У меня всегда есть деньги, — заявляет Эрдла, краснея от радости и счастья. — И всегда будут. Выпьем за это.
Пьют за это.
— Говорят, его жена — дочь той четы, что несколько лет назад погибла такой ужасной смертью, — говорит № 3.— Отец ведь был братом Йоуи На Деревяшках? Так мне смутно помнится.
— Совершенно верно, — подтверждает Уна. — А что ты все молчишь, милая моя номер четыре? Что-нибудь не так?
— Жутко голова болит. У меня вечно так при этих делах, — невесело отвечает № 4.
— Выпей еще хереса, — советует Уна. — Вино снимает головную боль.
— Именно, снимает головную боль. Наверняка, — соглашается № 1 и спешит воспользоваться приобретенным знанием.
— Да я вижу, у тебя новый настенный ковер, — с интересом замечает женщина № 2. — Аусгердюр ткала? Великолепный. Настоящие, естественные цвета овечьей шерсти. А узор! Магические знаки, не так ли? Уж не увлеклась ли ты магией? Ха-ха-ха.
— Он из южноамериканской шерсти. Купила несколько лет назад в Каструпе[19]. Просто раньше не вешала. А называется он «Морозные узоры», — отвечает хозяйка. — Под стать времени года, вам не кажется?
— Вполне, — поддакивает № 2.
— Занятно, — произносит № 5.
— Да, под стать времени года, — поддерживает № 1. — Да, точно. Мне тоже так представляется.
— Вы что-нибудь об этом новом библиотекаре знаете? — спрашивает № 3.
— Еще хереса, милая номер четыре? — задает вопрос Уна.
— Пожалуй. Только капельку.
— Херес капельками не пьют, — говорит Уна, наполняя рюмку № 4. — Кому еще? Кто еще хочет хереса? Я потом найду еще кое-что для вас.
Пять женщин хотят еще столичного хереса.
— Пойду поставлю кофейник, — говорит Уна. — Я быстро. Пейте пока херес, не стесняйтесь.
И хозяйка дома встает — высокая, стройная, статная — и покидает комнату походкой, обладать которой хотели бы все женщины, но обучиться ей невозможно.
И словно прорвало шлюз.
Шесть голов вытягиваются над мраморным столом под хрустальной люстрой. Слышится шесть вариантов шепота.
— Как ты могла? Зачем ты все время заговаривала об этом новом библиотекаре? Здесь это абсолютно неуместно. Я просто не понимаю тебя.
— А что тут плохого? Разве к нам не приезжает новый библиотекарь? Я так слышала. А еще слышала, что жена его — племянница Йоуи На Деревяшках. И что новый библиотекарь написал книгу. Что же тут такого?
— Как, ты ничего не слыхала? Не знаешь, что он написал книжку кое о ком из нашего Города? Между прочим, и про Уну тоже. Говорят, написал, будто она «такая» — ну, ты понимаешь, о чем я, — и будто она встречается с одной из здешних дам каждый божий день, а порой и несколько раз на дню. Кое-кто утверждает, что с женой Сигги Страуса.
— Да что вы такое говорите? Этого я не слыхала. Надо же! Просто поразительно! Но какое бесстыдство! И ничего-то я не знала. Почему же вы мне не рассказали? Могли подать знак.
— Я думала, это любому известно. Все говорят. Я пыталась дать тебе знак. Потом решила, что вы как-то не поладили. Да, не поладили, раз ты все возвращалась к этой теме. И ты не заметила ее реакции? Она же, бедняжечка, все время переводила разговор на другое. Еще бы. Не дай бог влипнуть в такую историю.
— Что мне делать? Боже милостивый, что же мне делать? Она, наверное, считает, что я это неспроста. Попросить у нее прощения? Поговорить с ней наедине?
— Да что ты, милая, ни в коем случае. Только хуже сделаешь. Держись как ни в чем не бывало. Уладится. Не девочка она, Уна наша. Не девочка. Да и незлопамятна.
— Да, незлопамятна, ты права. Ой, как нехорошо.
— Не убивайся. Уладится. Нельзя ведь все знать. Я, к примеру, узнала про это только сегодня. А? Ха-ха-ха. Там много всего. Другой вопрос — правда ли это? Например, что наш скопец божий, когда уезжает куда, водит к себе шлюх. Не зря говорят в народе: коли скверно, значит, верно. А по вечерам он будто бы читает порнографические журналы и водку хлещет. А что девица, если разобраться, и не девица вовсе. Известно, что она не только со Страусом одним спала. Фантастика, не правда ли?
— А вот это, насчет Уны? Неужели правда? Взгляд у нее какой-то странный! А походка! Ни у кого такой нет. Нет, не может быть. Нет, нет, не говори!
— Как по-вашему, верно это? Вот бы выяснить! Ненароком. Или хоть увидеть.
— Да ну тебя. Совсем спятила. Да-да, спятила.
— Правда ли это? Не знаю, так говорят. Муж утверждает, что быть этого не может. Будь это правда, Сигюрдюр позаботился бы, чтоб книжка не вышла. А как бы он смог помешать? Он ведь не господь бог, наш Страус. А? Ха-ха-ха. По-моему, Сигюрдюр выпутается, он привычный. Да, он к такому привычный, наш Сигюрдюр.
— А вам действительно не хотелось бы взглянуть хотя бы разок…
— Прошу, девочки, кофе подан.
Шесть женщин гуськом переходят из гостиной в столовую. Раскрасневшиеся — разумеется, от хереса, — улыбающиеся, они ободряюще кивают хозяйке.
— Садитесь, пожалуйста. Ты не сядешь здесь, с этого конца, милая моя номер четыре? Мне будет тогда лучше видно, как ты себя чувствуешь.
— И проследи, чтобы она фигуру сохранила, — говорит № 2. — То, что еще сохранилось. А? Ха-ха-ха.
— Ой! — вскрикивает Эрдла, оглядывая накрытый стол. — Скажу, как та баба из сказки: хотелось бы проснуться, снова уснуть и наесться[20].
— Да тут только меренги! — отвечает женщина № 5.
— Именно, меренги, — вступает в разговор № 1. — Они самые и ничто другое.
— В жизни не видала такого красивого кофейного стола, — говорит № 3. — Уна, дорогая, ты просто гений.
— Спасибо тебе, милая моя номер три. Прошу вас, угощайтесь. Пожалуйста, отведай вот этого, милая номер три. Древнеримский рецепт. Привезла его с Крита в позапрошлом году. Ну, пожалуйста. Не отрежешь ли себе кусок меренгового торта, милая моя номер один? Ты ведь так любишь меренги.
— Последний день. Удивительно приятное чувство, — говорит Вальгердюр Йоунсдоухтир, тщательно моя посуду. — Мне хотят устроить прощальный ужин.
Пьетюр Каурасон молча вытирает посуду.
— Будет шампанское.
Пьетюр молчит.
— А потом, может быть, куда-нибудь поедем.
Молчание.
— Ты заберешь Малышку?
— Я сама приду, — говорит ребенок. — Мама, можно? Можно?
— Жди меня поздно.
— Мама, можно?
Молчание.
— Заберешь?
— Посмотрим, милая.
— Ну, можно?
— Будет видно.
Молчание.
— Пьетюр, ты словно язык проглотил. В чем дело?
Молчание.
— Тебе неприятно, что я одна иду со своими? Ревнуешь?
— Странно как-то это.
— Что же тут странного, если я посижу со своими? Они ведь хотят попрощаться со мной.
— Не в этом дело. Иди, конечно.
— В чем же тогда? — спрашивает она, выпуская воду и обмывая раковину.
— В книжке, — отвечает он, вытирая ножи и вилки.
— А что с ней?
— Похоже, распродана.
— Распродана?
— Да, ее нет ни в одном книжном магазине.
— А в издательстве? Ты Гюннара спрашивал?
— Говорит, распродана.
— А допечатку дать он не собирается?
— Утверждает, что набор рассыпан. Литер, мол, не хватает.
— Распродана, — задумчиво повторяет Вальгердюр, вытирая стол. — Чем же ты недоволен? Не часто бывает, чтобы весь тираж разошелся за две недели до рождества.
— В том-то и дело. Так книги не расходятся. Особенно у дебютантов.
— Что же могло случиться?
— Не знаю. — Пьетюр перетер ножи и вилки и вешает полотенце. — Странная история.
— Ну, бывает. Радоваться надо.
— Радоваться! Ты говоришь, радоваться. А я вот не знаю, радоваться ли. Я вчера спросил ребят у нас на почте, читали ли они книжку. Ни один не читал. Я еще поспрашивал народ, и оказалось, никто ее даже в глаза не видел. Ты кого-нибудь спрашивала?
— Да. Конечно.
— Ну и?
— Из тех, с кем я говорила, никто ее не читал.
Пауза.
— Странно, тебе не кажется?
— Да, безусловно странновато.
В Доме собраний кипит работа. Там обосновался Преподобие, оттуда он руководит сбором подписей. Помогает ему отряд добровольцев из клуба «Ротари», из Женского союза, из общины моравских братьев[21].
Дел невпроворот.
Сначала читается список избирателей. Затем — список всех жителей Города. Под конец заглядывают в церковные книги. После этого список избирателей сличается со списком жителей, список жителей — с церковными книгами, церковные книги — со списком жителей и списком избирателей.
Все найдены.
Затем грамотных жителей Города отделяют от неграмотных Это проделывается быстро и без затруднений.
На следующем этапе всех грамотных жителей Города расписывают по улицам и номерам домов. После этого их разбивают на три категории: тех, кто, вероятно, подпишется («возможных»), тех, о ком что-либо сказать трудно («неясных»), и тех, кто едва ли подпишется («невозможных»).
Потом начинается распечатка на пишущей машинке. Имена[22] лиц первой категории печатаются по восемь-двенадцать на странице, предпочтительно по двенадцать, если удается уместить. Этот список печатается в трех экземплярах. Вторая категория печатается таким же образом. Имена лиц третьей категории располагаются в алфавитном порядке — сколько умещается на странице. После имени указывается адрес. Списки последних двух категорий печатаются в десяти экземплярах.
Затем за дело берутся рабочие группы.
Первая группа получает два экземпляра списков всех «возможных». Один экземпляр остается в правлении движения по сбору подписей: у пастора (представителя «Ротари»), председателя Женского союза и председателя общины моравских братьев. Задача этой первой группы — решить, кто пойдет за подписями к лицам, значащимся в списках, распределить списки и вручить их сборщикам. Для каждой улицы группа назначает ответственного сборщика. Он следит, чтобы списки не затерялись, и должен вернуть их в первую группу после того, как сборщики отметят крестиком имена тех, кто поставил свою подпись на самом подписном листе. Списки с такими отметками поступают затем в правление, которое переносит пометки сборщиков в свой собственный список. Хороший сборщик записывает замечания против имен тех, кто выразил несогласие, и эти замечания, естественно, вносятся в список правления.
У второй группы задача сходная, но потруднее. Ей надо особо тщательно подобрать сборщиков: они будут иметь дело с людьми, реакция которых заранее неизвестна, и потому их отношение и результат работы почти целиком определяются тем, окажется ли сборщик кем надо, когда надо и где надо. Крайне важно также отобрать таких сборщиков, которые смогли бы кратко и четко изложить реакцию «неясных», потому что место, отведенное для пометок в списках, весьма ограниченно и должно быть использовано наилучшим образом. По возвращении в центр списки обрабатываются так же, как и списки первой группы.
Третья группа выполняет самую сложную задачу и работает в тесном контакте с правлением. Группа эта состоит из лиц, давно занятых благотворительной деятельностью в Городе и потому знающих его лучше, чем другие. Прежде всего группа изучает списки «невозможных» и убеждается в их «невозможности». Затем берется список избирателей: с его помощью при повторном анализе перечня имен выбираются лица, которые явно поддерживали большинство на последних выборах в магистрат. По окончании этой работы снова просматриваются списки, но на сей раз для сопоставления берутся предыдущие списки избирателей. Затем на таких же листах, на каких напечатаны имена «возможных» и «неясных», распечатываются имена тех «невозможных», которые по рассмотрении стали «неясными» либо же «возможными». Эти списки передаются в первую и вторую группу. После этого в распоряжении третьей группы оказывается уточненный список грамотных лиц, которые и после обсуждения остаются «невозможными». Теперь берутся церковные книги. По ним устанавливаются родственные и иные узы, и в списке имен вносятся соответствующие знаки. Вновь берутся списки избирателей, и обдумывается, как на последних выборах могли голосовать родные и близкие данного «невозможного». Количество знаков в списках для сбора подписей при этом возрастает. Затем список снова Перепечатывается в уже несколько подчищенном виде, то есть происходит аналогичное тому, что происходило при первом рассмотрении. Когда группа получает третий вариант списка «невозможных», начинается то, что участники кампании по сбору подписей между собой называют — в шутку, разумеется, — «поисками покойника». Заключаются эти поиски в подробном и всестороннем обсуждении личных качеств каждого оставшегося в списке. Как легко догадаться, обсуждение это зачастую бывает достаточно долгим. Обсуждаются также личные качества родственников «невозможного», его имущественное положение и отыскиваются уязвимые места в его личной жизни, если таковые имеются. Таким образом, число «невозможных» снова сокращается, ибо почти в каждом человеке всегда можно что-нибудь найти. Имена тех, кто при «поисках покойника» оказался не столь уж «невозможным», включаются в особые списки, которые передаются непосредственно правлению. Оно само отбирает людей для бесед с лицами из этого списка. Обычно эта задача поручается кому-либо из правления. По окончании «поисков покойника» третья группа со списками тех, кого до сих пор не удалось перевести даже в «неясные», встречается с правлением. Группа и правление совместно проводят еще один, окончательный поиск, который остряки называют «потрошением». Все садятся за круглый стол, и потрошение осуществляется методом «мозговой атаки»[23], широко известным в западном мире и дающим хорошие результаты.
Компьютер? Нет, нам этой чепухи не надо!
На подписном листе помещен следующий текст:
«Мы, нижеподписавшиеся, настоящим выражаем решительный протест против писаний, которые вы позволили себе издать в виде книги под заглавием «Ты здесь живешь?».
Эта книга лжива и оскорбительна для людей, живущих в данном Городе, она пробуждает в человеке самые низменные инстинкты.
Нам известно, что тот единственный контакт, который у вас был со здешними жителями, обернулся для вас большим благом, и поэтому мы не понимаем, как вы могли унизиться до такой клеветы.
Настоятельно рекомендуем вам прекратить писать подобные грязные сочинения, ибо они ставят под угрозу свободу в нашей стране, а именно на свободе зиждется наша культура.
Терять свободу мы не желаем. За нее мы будем биться, ради нее мы ничего не пожалеем».
Предполагается, что большая часть грамотных жителей Города подпишет это обращение.
Работа группы.
— Кто такие Оулавюр Йоунссон и Элин Сигюрдардоухтир?
— Не знаю. А ты?
— В чем дело?
— Они подписали.
— Слушай, это, наверное, Оули Кошелек и Элла Толстуха.
— Конечно, что́ это я? Постой-ка. Хреггвидюр! Поди сюда!
— Что такое?
— Что это значит? Ты пометил после имен Оули Кошелька и Эллы Толстухи… Эй, послушайте, какие пометки ставит Хреггвидюр: «Т.к.и.п.п.о. — сс»! По-вашему, так можно работать? Что же это, сукин ты сын, должно означать? Ты, может, считаешь, мы тут загадочки друг другу загадываем?
— Да неужели, милый ты мой, непонятно? А я-то думал, у тебя котелок варит. Ладно, прочитаю тебе: «Только когда им передали привет от СС». Кто́ это, надеюсь, соображаешь, если, конечно, после всего этого совсем идиотом не стал. Не хотели подписывать, пока я не сказал, что шеф им привет передает. Теперь понял? А после имен разве не надо ставить пометки?
Метод «мозговой атаки».
Йоуханн Йоунссон. Это Йоуи На Деревяшках, не так ли? Так. Говорить с ним без толку. Да, абсолютно. Вычеркните его.
Гисли Гвюдмюндссон, Главная улица, 5. Старик Гисли. С ним вроде бы ясно? Как по-твоему? Не знаю. Всегда голосовал. Это я и без тебя знаю, а вот за кого он голосовал? Попытка не пытка. Вот только кто с ним поговорит? Когда имеешь дело с таким чудаком, это вопрос важный. А еще надо, чтоб баба его подписалась. Чокнутая она, но, черт, грамотная. Да, наверное. Ну-ну, так кто пойдет? Что ты говоришь, Преподобие? Считаешь, что тебе идти не следует. Нет так нет. А Сигюрдюр? Твое мнение? Согласно избирательному списку он всегда ходил к нему. Да. Да. Нет. Почему ты это говоришь? Я считаю, на этот раз лучше послать Оулицейского. Оулицейского? Почему ты так считаешь? Вот увидишь! Ты это серьезно? Предчувствие, предчувствие — вот что я тебе скажу. Так и порешили? Тогда я записываю.
Обычный сбор подписей.
Сборщик. Здравствуйте, ребята.
Пьетюр. Мы с Паудлем уже не ребята. Может, по виду и не скажешь, но что правда, то правда — обоим за пятьдесят. Здравствуй.
Сборщик. Да, по виду не скажешь, ни об одном из вас.
Пьетюр. Давай без лести, приятель, этого мы не любим. Что у тебя к нам за дело? Мы не привыкли, чтобы хорошо одетые господа беседовали с нами. Кроме как перед выборами. Итак, я уже спросил: что у тебя за дело, приятель?
Сборщик. Я собираю подписи.
Пьетюр. Подписи! Я никогда ничего не подписываю. Никогда в жизни. Подписал однажды. Вексель, понял. Больше такого не сделаю. А что за подписи ты собираешь?
Сборщик. Под протестом против клеветнических писаний о нас, жителях Города.
Пьетюр. Ага. Знаю я это. Хитрое дело. Народ не должен привыкать писать о чем угодно, хотя бы ему и было кое-что известно. Не все сразу берут это в толк. Как сказал в прошлом году у нас на собрании союза председатель о похожем деле: Рим спалили не за одну ночь. Да, именно так он и сказал. Так что там у тебя на твоей бумаге?
Сборщик. Прочитать?
Пьетюр. Непременно. Для того и пишут, чтобы читать. Ну-ка, послушаем, как говаривали старики.
Сборщик читает.
Пьетюр. По-моему, вы перестарались. Нет, не подпишу. Никогда ничего не подписываю. Никогда.
Сборщик. Вам не кажется, что он получил по заслугам?
Пьетюр. У меня не было и нет привычки учить других уму-разуму. Если мне что-нибудь не по душе, я молчу или ухожу. Так я поступил в прошлом году, и в позапрошлом, и в позапозапрошлом и так буду поступать дальше. Не подпишу. Точка.
Паудль. Мне нравится, что здесь про свободу говорится. Дай-ка ручку.
Сбор подписей специалистов.
Гисли. Свобода, милый Оулавюр, странное слово. В одних странах говорят, что у них есть свобода, а сами людей в сумасшедший дом сажают. В Америке говорят, у них, мол, есть свобода, и стреляют президенту в башку, а потом обзаводятся другим, у которого есть свобода руководить взломами. В Аравии тоже якобы есть свобода, а множество молодых, красивых женщин заперто в четырех стенах, так что мужчинам, которые провели день, измываясь над другими, с ятаганом в пасти и Кораном на коленях, есть из чего выбирать, чтобы потешить свою плоть. И у нас тоже вроде бы есть гарантированная свобода. А где она? В пушечных жерлах в Кеблавике[24]? В Рыцарских крестах и орденах Сокола у проповедников, которые непрестанно мелют языком, ничего не говоря по существу, или у избранников народа, которые изображают деятельность, но ни хрена не делают? Или, быть может, великая свобода в том, что народ в нашей стране не голодает, вкалывая часов по двенадцать в сутки? Разве это свобода, если наш дряхлый земляк не может уехать в другое место, потому что у него нет на дорогу денег, а продать свой дом, построив который он надорвался, он по каким-то причинам не может? Разве это свобода, если молодые люди, что были здесь в прошлом году и тихо жили себе в сторонке, работали до тех пор, пока им не на что стало еду покупать, и только за это их отсюда выселили по решению властей. И что это за свобода, если весь город собирается навалиться на одного человека и отравить ему жизнь? Это свобода личности? Это свобода говорить и писать то, что думаешь? Нет, дорогой мой. В гробу я видал такую свободу. Свобода — это как подштанники. Никогда весь народ не оденешь в одни подштанники. Каждому нужны свои, и свобода точно так же каждому нужна своя. Свободу нужно время от времени прополаскивать точно так же, как иногда надо простирывать подштанники. Боюсь, эти ваши подштанники свободы нуждаются в стирке. Очень боюсь.
Оулицейский. Однако именно свобода не давала нашему народу погибнуть тысячу лет. И стремление к свободе.
Гисли. Нет, дорогой мой. Нет народа, которому свобода не дала бы погибнуть. Даже нашему. Напротив, свобода губила народы, а в прошлые века чуть не загубила наш народ, и сейчас она второй раз на пути к этому. Опять же, напротив, неволя и тот факт, что лишь крохотная часть нашего народа до последних десятилетий презирала труд, не давали народу погибнуть, а вовсе не свобода и стремление к свободе.
Оулицейский. Но ведь ты свободный человек, Гисли. Разве ты не мастеришь свои глушители и свободен, поскольку ты их в основном не продаешь?
Гисли. Это не свобода, милейший Оулавюр, а причуда хорошо обеспеченного старика.
Оулицейский. Однако ты не против свободы?
Гисли. И против, и за. По моему скромному разумению, мы не обретем свободы, вступив в заговор против одного человека и его свободы. Ваш поход против него — как бы подтверждение слов одного злосчастного политика, который полагал, что лучший способ сохранить свободу — это подавить ее.
Оулицейский. Так ты, стало быть, не подпишешь?
Гисли. Не могу я судить об этой книжке. Не читал ее и потому не знаю, правда в ней или ложь, даже не знаю, существует ли она. У меня свои взгляды, и я их не изменю, что бы там ни говорили.
Оулицейский. И я ее не читал. Но от хороших, надежных людей знаю: это грязная клевета. Поэтому я подписал этот документ, поэтому я стараюсь, чтобы и другие могли сделать то же самое.
Гисли. Мы с тобой разные люди, милый Оулавюр.
Оулицейский. А жена? Ты, милая, подпишешь?
Гисли. Оулавюр, она же ненормальная. Оставь ее в покое. Тронутая, дальше некуда.
Оулицейский. Но читать-то она умеет.
Гисли. Конечно.
Оулицейский. Предполагается, что подпишутся все грамотные, нормальные они там или нет.
Гисли. Да, ума у вас палата. Спроси, однако, ее. Она человек свободный.
Оулицейский. Поставишь свое имя, милая? Здесь. Видишь? Здесь. Да, вот здесь.
Милая. Проклятое центральное отопление. Это все оно виновато.
Гисли. Не удивляйся, Оулавюр. Это ее свобода. Ей ее достаточно.
Оулицейский. Тогда у меня все. Печально, что такой добрый гражданин, как ты, Гисли Гвюдмюндссон, ушел в кусты в столь важном деле. Не ждал, откровенно говоря.
Гисли. И на старуху бывает проруха. Спасибо, что пришел. Нас с женой теперь редко кто навещает.
Оулицейский. Да, пока не забыл. В строительной комиссии лежит бумага насчет твоей мастерской. Общее мнение комиссии, что ее надо бы снести. У тебя есть возражения?
Гисли. Это входит в твою свободу, Оулавюр? Так сказать, шах объявляете? Но нет, не одолеть тебе меня, дорогой мой.
Оулицейский. Мне хотелось, Гисли, чтобы ты знал об этом.
Гисли. Мне разжевывать не надо, и так все понимаю. Мастерская стоит сегодня и будет стоять завтра.
Оулицейский. Когда большинство в строительной комиссии примет решение о ее сносе, она простоит недолго. В демократической стране решает большинство.
Гисли. У вас, Оулавюр, своя свобода, и держитесь себе за нее. Вам она подходит. А я буду сражаться с вами своей свободой. Она мне поможет. И не надейся понапрасну, знай, я не останусь без куска хлеба, если вы и снесете мою мастерскую. Конечно, снести ее не фокус. Но меня вы не сломали. Еще не сломали.
А в связи с тем, что мы так много с тобой толковали о свободе и ты ее здесь представляешь, мне хочется воспользоваться сейчас той свободой, которую дает закон о неприкосновенности жилища, и предложить тебе выйти отсюда. Погода прекрасная: безветрие, снежок. Прошу.
Запоздалые опасения подписавших.
Элла. Не надо нам было подписывать.
Оули. Надо. Поделом ему.
Элла. Но мы не знаем, что он сделал.
Оули. Знаем.
Элла. А что он сделал?
Оули. Он опорочил меня и тебя.
Элла. Что он написал?
Оули. Он… ну. Я точно не знаю что. Но опорочил.
Элла. Вот видишь. Не знаешь.
Оули. Знаю.
Элла. Ладно, тогда скажи.
Молчание.
Элла. Так что же?
Оули. Он… Ты считаешь, про него наврали?
Элла. Ну, что я говорила? Ничего ты не знаешь. Ничего. А велишь мне подписать.
Оули. Ничего я тебе не велел. Сама подписала.
Элла. Ты не сказал мне, что это такое.
Оули. Что же, по-твоему, надо подписывать то, о чем ничего не знаешь? Так, что ли?
Элла. Вот ты какой. Велишь мне подписать, а потом говоришь, надо, мол, знать, что подписываешь. Значит, по-твоему, нельзя полагаться на своего жениха? Так?
Молчание.
Элла. Вот ты какой.
Оули. Ты не знаешь, почему я подписал.
Элла. Ай-яй-яй. Бедненький женишок.
Оули. Знаешь, что сказал Хреггвидюр? Нет. Не знаешь, а сама, сама, сама…
Элла. Что сама? Ну, говори.
Оули. Хреггвидюр сказал, что будет сокращено число траулеров и рабочих в холодильнике.
Элла. Врет.
Оули. Хреггвидюр? Нет. Он в конторе у Сигюрдюра работает.
Элла. Так он и сказал?
Оули. Угу.
Элла. Ну и?
Молчание.
Элла. Он сказал, что ты и… я должны?..
Оули. Угу.
Элла. Поэтому ты и велел мне подписать?
Оули. Да.
Молчание.
Элла. Прости меня за то, что я сказала. Ладно?
Оули. Угу.
Молчание.
Оули. Правильно сделали, что подписали. Хреггвидюр сказал, что все подписывают. Сигюрдюр тоже.
Элла. Хватит об этом. Пойдем в кино или еще куда-нибудь.
Оули. И поделом ему. Зачем порочил нас?
Элла. Пошли в кино, хорошо?
Оули. Не имел права.
Элла. Конечно. Пошли!
И продолжается сбор подписей под твердым руководством Преподобия — доброго пастыря, знающего свою паству, сеятеля, отличающего добрую землю от мест каменистых, хозяина, видящего плевелы между пшеницею и с корнем их вырывающего.
Не зря ест работник свой хлеб, ибо результаты налицо.
На почте, в витринах магазинов и на телефонных столбах можно прочесть цифры, сообщающие об участии горожан в кампании по сбору подписей в защиту свободы. 99,3 % — прописью девяносто девять и три десятых процента — грамотных жителей Города добровольно заявили о своей готовности ничего не пожалеть во имя свободы.
— Устал, милый? — Жена Сигюрдюра Сигюрдарсона стоит в дверях его домашнего кабинета.
Сигюрдюр не отвечает. Он лежит на диване, одна рука у него под головой, другая вытянута, ладонь покоится на животе. Он в костюме и ботинках. Лицо бледное, веки опущены, вокруг глаз морщинки.
— Устал, милый? — повторяет она, разглядывая мужа, потому что за все время их супружества он никогда не ложился средь бела дня.
Внезапно Сигюрдюр вскакивает и направляется к дверям. Жена делает шаг в сторону, пропуская его.
— Ты что-то сказала? — спрашивает он.
— Я спрашивала, устал ли ты, милый.
— Разве со мной такое бывает? — задает он встречный вопрос, проворно надевает пальто и уже в дверях отвечает: — Я думал. Думал.
22 декабря. В большом зале Дома собраний идет митинг. Зал полон до отказа — заняты многие сотни сидячих мест, масса народу стоит. Председательствует Преподобие.
Выступило множество ораторов. Все единодушно осудили книгу, которая ославила, оклеветала и оболгала жителей Города. Некоторые предложили отрядить к автору между рождеством и Новым годом делегацию, которая бы без обиняков передала, что лучше ему не приезжать в Город. По мнению других, следовало позволить негодяю прибыть на место — пусть потратится на дорогу да помучается в пути, а затем, когда доберется до Города, отправить его вместе с семейкой обратно. Выдвигались и иные предложения: разрешить автору беспрепятственно поселиться в Городе, но ни один житель не должен разговаривать ни с ним, ни с членами его семьи и не оказывать им никакой помощи.
Различные предложения вызвали жаркие дебаты, хотя накал страстей не вышел за разумные рамки. С жаром выступали ораторы, подбадриваемые слушателями, способными оценить по достоинству богатство высказываемых идей.
Наконец, как и на других собраниях в Городе, слово попросил председатель магистрата. Сразу же в зале воцарилась мертвая тишина.
Он поднялся на сцену, обхватил кафедру руками, выставил вперед одну ногу и, то и дело встряхивая головой, начал речь. Речь была длинная и яркая.
Рассказав, почему была предпринята кампания по сбору подписей, как она готовилась и проводилась, он обратился к присутствующим со следующими словами:
— Едва ли кто испытывает сегодня более глубокое чувство благодарности, нежели я. Ведь в книжке, о которой идет речь, я упоминаюсь чаще, чем кто-либо из нашего Города, и ославлен больше. И я преисполнен благодарности, видя, сколь все единодушны и солидарны в желании пресечь поток клеветы, который вылит на наш Город, на нас, на вас и меня. Не менее рад я и тому, сколь многие из вас готовы пожертвовать всем ради свободы, этой основы основ демократических государств. Все, да, все, готовы отдать всё ради нее. Я говорю «все», хотя знаю, что кое-кто ушел в кусты. Но этого следовало ожидать. Радость моя велика еще и потому, что обнаружилось, как мало в нашем прекрасном Городе апостолов неволи. Не знаю, известно ли вам, сколь велико число подписавших обращение: девяносто девять и три десятых процента. Цифра колоссальная. Никогда еще с благословенного часа основания нашей республики ни по одному делу не образовывалось такое огромное большинство. Эта колоссальная цифра означает, что лишь семеро, повторяю, лишь семеро из каждой тысячи грамотных жителей Города не поставили свое имя под документом, призванным защитить свободу — свободу личности жить своею жизнью в мире, свободу следовать высшей путеводной звезде — истине.
Дорогие сограждане! Я совершенно искренне восхищен вами. Восхищен тем трудом, который проделан при сборе подписей. Восхищен прекрасной организацией, энергией, непреклонной волей, давшими за столь краткий срок столь замечательный результат. Это учит нас, что, когда человека пытаются попрать, силы его, силы доброго начала в нем почти безграничны. Я выражаю вам самую сердечную благодарность за великолепно выполненную работу, вам, положившим много труда, — как руководству, так и рядовым исполнителям. Ибо что может высший без низшего и что может низший без руководства высшего? И что можем мы все без свободы? Что можем мы в оковах неволи? Я снова и снова благодарю вас всех, друзья мои.
Как я обнаружил, у собравшихся нет единого мнения насчет того, что должно явиться продолжением нашей великой победы, как следует развить ее. Для свободных людей это вполне естественно, ибо свобода дарует нам право выражать свои мысли, обмениваться мнениями и спорить, иметь несхожие взгляды и отстаивать их.
Хотя я полностью отдаю себе отчет, что у меня меньше прав вносить предложения по этому делу, чем у вас, трудившихся на сборе подписей, ибо мой вклад состоял лишь в том, что я поставил свое имя на одном из бесчисленных списков, я все же позволю себе сделать это, поскольку давно знаю вас, ваше мужество и ваш ум. Трудясь на протяжении десятилетий среди вас, я знаю, что вы всегда готовы выслушать добрый совет, от кого бы он ни исходил, и последовать рекомендациям, которые могут оказаться полезными. И хотя я был всего лишь участником — скромным и незначительным участником — этого великого начинания, я позволю себе изложить свою идею, ибо, как я уже сказал, что может высший без низшего?
Однако я подчеркиваю, что вам, а не мне решать, как нам развить одержанную победу. Вам, а не мне, лишь одному из вас, принимать окончательное решение.
Сегодня у нас двадцать второе декабря. Завтра день святого Торлаукюра. Послезавтра — сочельник. Решая наше дело, мы должны твердо помнить об этом.
Что возвещает нам рождество? Уверен, ни у кого из вас нет на этот счет сомнений. Это — мир. Мир между людьми. Мир между народами. Мир — союзник свободы, ее причина и ее следствие. Об этом мы должны твердо помнить. И, обращаясь к вам, я повторяю, что никто, подчеркиваю, никто не опечален происшедшим так, как я. Об этом я также прошу вас твердо помнить, когда вы станете обдумывать предложение, которое я собираюсь вам изложить.
Но мы говорим о мире. О мире и рождестве. О мире, о котором мы так часто забываем в повседневной суете, о рождестве, о котором мы, к сожалению, вспоминаем лишь ненадолго каждый год, хотя оно должно занимать наши мысли всегда. Об этом я и собираюсь говорить. Отсюда и мое предложение.
Молодой человек в далеком городе пишет о нас книгу. Книгу ужасную и отвратительную. От этого никуда не уйти. Совершивший такое, в том числе и он, не вправе ждать ничего хорошего. Совершившего такое должно наказать. Знаю, об этом у всех нас единое мнение.
Но каким должно быть это наказание?
Оно должно быть суровым, но гуманным. Негуманное наказание в конечном счете оборачивается против наказывающего, однако гуманное наказание карает того, кого следует покарать. Поэтому я не могу согласиться с теми, кто предлагает не пускать сюда этого молодого человека. Не могу я и согласиться с теми, кто предлагает разрешить ему приехать сюда, а затем подвергнуть остракизму. Такие наказания негуманны. Наказания подобного рода могут вступить в противоречие с самой идеей наказания. Разумеется, я прекрасно понимаю, отчего возникают такие идеи, и с уважением отношусь к ним как к таковым, поскольку всем нам думается о мести.
Но что сказал нам Иисус Христос, научивший людей заповедям счастья, которые вы, я знаю, все помните и храните в своих сердцах. Вот его слова, и пусть Преподобие меня поправит, если я ошибусь: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас… Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».
Великие это слова и мудрые, недаром они принадлежат Христу. Они учат нас, что есть наказание человечное, наказание мирное. Смысл этих слов я и кладу в основу своего предложения.
Поясню подробнее.
Если мы вдумаемся в слова Христа, смиренные и полные глубокой мудрости, и приложим их к нашей ситуации, то вот что должно стать во главу угла.
Человек, написавший эту многократно упомянутую книгу, — наш враг. Мы должны возлюбить его.
Он причинил нам зло и излил на нас ненависть. Мы должны сотворить ему благо.
Он проклял нас. Мы должны благословить его.
Он нанес нам обиду, и мы должны молиться за него все это рождество.
Он ударил нас, всех нас, по щеке, и нам следует подставить ему другую.
Вот какое наказание приличествует нам, людям образованным и свободным, применить к нему, вот что возвысит нас. Наказание человечное и мирное, наказание рождественское, наказание христианское, наказание справедливое.
Потому я говорю вам, дорогие мои друзья: не дадим на пороге торжества света и мира жажде мести руководить нашими поступками. Пусть добро возобладает в наших уязвленных сердцах. Проявим человечность. А сделаем мы это так: вручим автору хулы, когда он к нам приедет, подписной лист и станем обращаться с ним так, словно он ничего дурного не совершил, словно он один из нас.
Сам я, как председатель библиотечной комиссии, принял решение, которое согласуется с тем, что я сказал, исходя из заветов нашего Спасителя. Я решил, что этот человек получит обещанную ему должность, невзирая на зло, которое он нам причинил. Он ударил меня по щеке. Я подставляю ему другую.
Надеюсь, вы тоже сможете поступить по-христиански: скажете «добро пожаловать» этому молодому человеку, приехавшему работать в наш Город, тепло встретите его и его семью, помянете их в своих рождественских молитвах.
Вижу, вы удивлены. Но подумайте как следует, загляните вперед. Как удивится этот молодой человек, когда обнаружит, какой мы ему оказываем прием! Какие он испытает чувства? Не охватит ли его душу ощущение вины? Не станет ли червь сомнения глодать его? Не подействует ли наше поведение на него как наказание, человечное наказание, которым мы можем гордиться? И кто знает, кто знает, может быть, именно эта наша гуманность заставит его свернуть с неверного пути? Кто знает, может быть, дух его очистится от грязи и скверны злобности и распадутся оковы ненависти? И что за человек предстанет тогда перед нами? Возможно, прекрасный человек: верный, честный и правдивый. И мы спасем заблудшую овцу, наставим грешника на путь истинный, совершим благое дело перед ликом господним.
Об этом я прошу вас поду… поразмыслить.
Я вновь приношу вам свою благодарность и желаю хорошего счастливого рождественского праздника.
Благодарю за внимание. Да благословит вас господь.
Больше речей не произносилось. Из зала раздались возгласы: «Правильно, так и надо обойтись с ними!», послышались слова «богобоязненность», «великолепно», «сердечность»; снова раздались аплодисменты, зазвучали крики «ура». На том собрание закрылось.
На ступеньках у входа в Дом собраний стояли Сигюрдюр Сигюрдарсон и Преподобие, провожая взглядом последних участников митинга. Они встали там, когда народ начал расходиться, прощались с каждым за руку, принимали благодарности, желали счастья и хорошего рождества.
— Ты бесподобен, милый Сигюрдюр, — робко проговорил Преподобие.
— Не надо, — оборвал его Сигюрдюр. — Ты на велосипеде?
— Нет. — Преподобие слегка растерялся.
— Хорошо. Я провожу тебя. — Они молча двинулись по украшенной к рождеству Главной улице, ярко освещенной фонарями и рождественской рекламой всех цветов радуги.
— Тебе никогда не приходило в голову, что можно продавать рождество в упаковке? — вдруг спросил Сигюрдюр.
— Продавать рождество? Никогда не думал об этом.
— Ну конечно, — отозвался Сигюрдюр, ускоряя шаг.
Преподобие не нашел что сказать, и они молча продолжили путь. У своего дома Сигюрдюр остановился.
— Хочу попросить тебя о небольшой услуге, — сказал он.
— До конца праздников я занят по горло, сейчас самая горячая пора.
— Услуга-то пустяковая, времени отнимет мало.
— Тогда зачем тебе помощь? В эти дни ты свободен.
— Я лицо заинтересованное.
— Тем более.
— Это — деяние во имя человечности.
— В таких делах ты, похоже, толк понимаешь.
— Во имя человечности и любви.
— Мне и без твоих поручений есть чем в эти дни заниматься: сочинять проповеди, крестить, венчать. А дела во имя любви — это твоя специальность.
— Да уж, проповеди сочинять! А тот сборник проповедей, что я тебе в позапрошлом году подарил, ты уже целиком использовал? Ладно, поговорим послезавтра.
Сигюрдюр отвернулся от своего пастыря и товарища и, не прощаясь, вошел в дом. В подвал.
— Пьетюр, возьми трубку. У меня все руки в муке.
— Что? — Пьетюр выключил пылесос.
— Телефон. Возьмешь трубку?
— Слушаюсь, начальница.
— Пьетюр Каурасон? — спросил голос в телефоне.
— Я.
— Междугородная. Алло, алло. Город. Пьетюр Каурасон у телефона.
Треск.
— Пьетюр Каурасон?
— Да, я. С кем я, прошу прощения, говорю?
— Я звоню тебе, Пьетюр Каурасон, не затем, чтобы представляться, — ответил голос. — Я звоню тебе, чтобы сообщить: здешние жители в ужасе от той клеветы, которую ты ни за что ни про что возвел на них. Многие приняли твои писания так близко к сердцу, что боятся выходить на улицу, вот как ты их ославил. Мне, видимо, надо бы тебя с этим поздравить. Надеюсь, что гонорары за твои опусы пойдут тебе и твоему семейству впрок. Порочить людей ты мастер.
И отбой. Пьетюр еще какое-то время прижимал трубку к уху, словно ожидая продолжения разговора, но слышался только треск.
— Кто это звонил? — крикнула из кухни Вальгердюр.
— По-моему, я уже это слышал, — сказал Пьетюр и положил трубку.
— Кто это был? — повторила она.
— Какой-то идиот паршивый, — тихо ответил он.
— Кто-кто?
— Какой-то осел из Города, — произнес он и включил пылесос.
— Откуда ты знаешь, что он из Города? — спросила она, но вопрос потонул в шуме пылесоса или был всосан им.
— Вспомнил! — через некоторое время воскликнул Пьетюр и выключил пылесос. — Вспомнил.
— Что вспомнил? — спросила Вальгердюр, меся тесто.
— Это глава из моей книги, — ответил он и направился на кухню.
— О чем ты? — Она оторвала взгляд от теста.
— Тот, что звонил, прочитал мне главу из книги.
— Кто это был?
— Не знаю. Он не назвался. Прочитал главу почти слово в слово и повесил трубку. В точности как в книге сказано.
— Н-да, — вздохнула она, продолжая месить тесто. — А зачем ему это понадобилось?
Он не ответил. Присел на краешек кухонного стола, уперся одной ногой в пол и принялся качать другой. Отщипнул кусочек теста и сунул в рот.
— Не ешь сырое. Вредно.
— Ты скоро кончишь?
— Надо еще все пожарить. Который час?
— Четыре, — ответил он и снова отщипнул кусочек теста.
— Прекрати сейчас же. — Она ударила его по пальцам. — Сходи-ка лучше за малышкой. Она у соседей внизу.
В этот момент опять зазвонил телефон. Снова междугородная, снова тот же голос. На этот раз он сказал:
— Хочу подтвердить то, что сказал тебе раньше, Пьетюр Каурасон. И заруби себе на носу: может быть, мои слова показались тебе знакомыми, но я не книжку вслух читал — новую мерзкую книжку, слова эти сказаны всерьез и по суровой необходимости. Да, Пьетюр Каурасон, гнусное дело у тебя на совести.
После того как телефон зазвенел в третий раз и передал высказывания, похожие на предыдущие, Пьетюр сел на диван и уставился на елку в углу.
— Вальгердюр! — громко окликнул он жену.
— Что? — донеслось из кухни. — Опять он?
Пьетюр не ответил. Жена вошла в гостиную, села рядом и потянулась.
— Не принимай близко к сердцу, — сказала она, зевая.
— Он сказал, что, когда я приеду в Город, мне надо остерегаться. Оберегать тебя и малышку.
— Чушь.
— «Получишь по заслугам» — вот его слова.
— Пьетюр, милый. Плюнь. В таких городах всегда есть несчастные люди — слабоумные или ненормальные. Тебе звонил ненормальный. Какие у этой публики могут быть с тобой счеты? Ты им ничего не сделал.
— Тревожно как-то.
— Брось. Лучше поцелуй меня, — весело сказала она, встала, наклонила огненно-рыжую голову и поцеловала его в губы. — Вот так-то. А теперь займемся делами. Мы ведь будем праздновать рождество?
— Ты помнишь рецензию? — продолжал он. Ее веселье ему не передалось.
— Помню, ты рассказывал.
— Будто бы роман о людях из Города. Будто…
— Чепуха, — перебила она. — Ты же не знаешь людей из Города. Вставай. — Она подошла к нему, взяла за руки и попыталась поднять.
— Почему он звонит? — произнес он, вставая.
— Наверняка какой-то ненормальный, сам не знает, что делает. Сходи-ка за малышкой.
Он послушался. Вернувшись, он застал жену в ванной. Она стояла в неглиже перед зеркалом и причесывалась. Он сказал:
— Конечно, и такое могло случиться.
— Ты все о том же.
— Случайности часто бывают странными.
— Однако не странная случайность, что мне сейчас надо остаться одной, — сказала она, заканчивая причесываться. — Закрой-ка дверь.
Он закрыл дверь. Прошелся по квартире. Сел на диван. Встал. Снова прошелся. Опять сел.
— Готовься, Дед-Мороз, — произнесла она, выходя из ванной в самом нарядном своем платье.
— Вальгердюр, — начал он, не двигаясь с места. — Если сравнивать разные места из моего романа с действительностью, то могло оказаться, что все совпадает и что он — точный пересказ реальной жизни и…
— Ты совсем спятил, — резко оборвала она. — Хватит фантазировать. Переодевайся. Через десять минут к столу.
Она отнесла на кухню утюг, разложила по тарелкам копченое мясо, и вскоре ее улыбающееся лицо показалось в дверях спальни.
— Уже время. С рождеством тебя, малышка, с рождеством тебя, большой дядя. — Она поцеловала обоих, и вся семья принялась за мясо.
— Это — рождество? — спросил ребенок, обводя взглядом свечи в подсвечниках, мясо на блюде, пиво в стаканах, лепешки, бобы и красную капусту.
— Конечно, малышка, если тебе так нравится, — сказала мать и погладила девочку по голове. И семья стала поглощать малышкино рождество.
— Хватит, наверное, — сказал Пьетюр, кладя нож и вилку на пустую тарелку.
— Как же это? У нас еще каша с миндалем.
— Чего хватит? — спросил ребенок. — Рождества?
— Нет, малышка, папа дурачится.
И они стали дальше поглощать рождество.
Потом перешли в гостиную и принялись распаковывать рождество, восхищались подарками, смеялись, иногда даже чуть-чуть плакали от радости, играли, пели, и девочка, усталая и счастливая от всего этого рождества, легла спать, забыв про все остальное на свете.
Уже пробило полночь. Пьетюр и Вальгердюр сидят в своей скромной гостиной. Перед ними бокалы с красным вином и сыр. Он спрашивает:
— Скажи, пожалуйста, почему ты никогда не хотела говорить со мной о том, как не стало твоих родителей? Я знаю только, что они погибли в Городе во время пожара. Твое молчание всегда казалось мне, мягко говоря, труднообъяснимым. Теперь же, когда мы переезжаем в Город, ты должна рассказать мне, как все произошло.
На ее зеленые глаза навернулись слезы.
— Ничего удивительного, что мне не хотелось говорить об этой ужасной истории. Единственное, что я знаю: они заживо сгорели в доме. Почему? Как? Ничего об этом не знаю. — Она помолчала. Потом добавила: — Пока я ничего точно не знаю, а лишь подозреваю, мне представляется, я не вправе делиться с кем-нибудь своими мыслями. Даже с тобой. Не могу из-за родителей, а еще из-за того, что человеческая жизнь — это всегда человеческая жизнь, даже если…
Она снова умолкла. Они долго сидели молча.
— Оулавюр?
— Да.
— Привет. Сигюрдюр.
— Привет.
— Приятного отдыха.
— Спасибо.
— Что нового?
— Вроде бы ничего.
— Сегодня двадцать восьмое.
— Ну и что?
— Скоро Новый год.
— Чего-то недоговариваешь.
— А ведь под Новый год, Оулавюр, многое случается.
— Знаешь что, Сигюрдюр Сигюрдарсон, если ты не перестанешь темнить, я повешу трубку.
— Спокойно, милый Оулавюр, спокойно.
— Тогда выкладывай, что у тебя на уме.
— Сколько костров запалят нынче под Новый год?
— Два. А в чем дело?
— А где?
— Ну, как обычно — в конце и в начале Главной улицы. Да ты и сам знаешь. Ты отвечаешь за тот, что в начале, я — за тот, что в конце.
— Вот именно, милый Оулавюр, вот именно.
— Ну и что? Не понимаю.
— Ты отвечаешь за тот костер, что в конце улицы, милый Оулавюр, не так ли?
— Дорогой мой, я уже говорил. Вешаю трубку.
— Спокойнее, спокойнее. Я много раз убеждался, что чем спокойнее я думаю, тем более интересные мысли приходят в голову. Ты не пробовал? Попробуй обязательно.
— У меня нет времени болтать. Будь здоров.
— Нет, погоди. Не пожалеешь. Чей крайний дом по Главной улице?
— Мой.
— А кому он принадлежит?
— Тебе или библиотеке.
— И он деревянный?
— Сам знаешь. Кончаю разговор.
— Так. А ведь под Новый год, Оулавюр, частенько случались пожары.
— Вот как…
— В позапрошлом году сгорел дом номер один по Главной улице. Помнишь? Самовозгорание. А чей это был дом — Главная, один? А, Оулавюр?
— Зачем спрашивать?
— Со страховкой ведь все уладилось.
Молчание.
— Ты меня слушаешь, Оулавюр?
— Давно надо было повесить трубку.
— Я тебе задал вопрос…
— По-твоему, я буду отвечать на такие дурацкие вопросы? Ответы известны тебе не хуже, чем мне. Недосуг мне в рабочее время играть в слова. Я не председатель.
— Вот теперь я тебя узнаю. Вот таким я люблю своего старого товарища и друга. Загляни ко мне сейчас же. Надо подыскать других ответственных за костры вместо нас. Ты ведь помнишь, я председатель пожарной комиссии, поэтому никак не могу допустить безответственного обращения с огнем. Однако поторопись, я, как ты знаешь, уезжаю за границу. Буду ждать тебя в своем кабинете.
— К столу, — позвала стюардесса, появившаяся в дверях каюты. — Пожалуйста, к столу.
— Спасибо, — в один голос ответили Пьетюр Каурасон и Вальгердюр Йоунсдоухтир, а чуть позже и их дочка.
— Когда закончим обед, пароход уже войдет во фьорд, — сообщила Вальгердюр.
Они ели долго, с удовольствием. Их не укачало, моря они не боялись, и все было им в радость: вкусная пища, движение корабля, морской воздух.
— Неприятные новости с места следующей стоянки, — сказал капитан. Как раз в это время подали десерт.
— Что такое? — спросил один из пассажиров.
— В новогоднюю ночь сгорел жилой дом. К великому счастью, в нем никого не было.
— Слава богу, — заметил кто-то.
— Дом этот стоял неподалеку от новогоднего костра, — продолжал капитан. — И, как передали утром по радио, в бочке с мазутом, что стояла между костром и домом, видимо, оказалась дыра. Очевидно, огонь перекинулся на растекшийся мазут и по одному из его рукавов добрался до дома, который мгновенно вспыхнул.
— Жуть, — сказал кто-то. — И ничего было не сделать?
— Ничего, — ответил капитан. — Сильный ветер был.
— На кой черт тут нужен мазут? Будто без него костры не пылают за милую душу, — заметил один из собеседников.
— Таков обычай, — ответил капитан. — Ужасное невезение. Вероятно, никто ничего не заметил, пока не понадобилось набрать мазута из бочки, а тогда оказалось уже поздно.
— Дикий обычай, — произнес кто-то.
— А дом был застрахован? — спросил другой.
— Думаю, да. Впрочем, не знаю, — сказал капитан. — Наверное.
— Хорошо бы.
— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — философски заметил капитан. — На здоровье, — добавил он вставая.
Пассажиры последовали его примеру, одни отправились в курительный салон пить кофе, другие — на палубу, полюбоваться своей страной.
Они стояли на палубе, опершись на поручни. Пьетюр держал дочку на руках. Вальгердюр, указывая рукой, читала целую лекцию по географии и истории Города и его окрестностей.
— А пожар вон там был, — сказала она, вытягивая руку. — До сих пор дымится.
— Да, — ответил он. — Пожарища часто долго дымятся.
— А это что за дом? — спросил он и указал на центр Города.
Она не ответила. Он повторил вопрос и получил ответ. И пока пароход не подошел к причалу, она продолжала свою лекцию, сопровождая ее движениями руки.
Ярко светило солнце, было тепло. На причале собралось множество людей. Одни были в рабочей одежде, другие принарядились. Лица у всех были радостные.
— А вот дядя Йоуи, — сказала Вальгердюр, увидев в толпе своего родственника, и замахала ему.
— Что-то духового оркестра нет, — пошутил Пьетюр и улыбнулся жене. — Могли бы и пригласить по такому торжественному случаю.
— Вот тебе уже и не страшно, — ответила она тоже с улыбкой. — Да и чего бояться: на причале масса народу, все улыбаются и машут.
— Приятное прибытие, — сказал он и обнял жену за талию. — И запоминающееся.
— Трап уже спущен, — заметила она, мягко высвобождаясь из его объятий.
Они осторожно сошли по трапу на берег. Он нес девочку на руках.
Стоящие на причале рассматривали их. Одни кивали им, другие что-то невнятно бормотали, третьи говорили «добро пожаловать».
Им преградил дорогу полицейский в форме. Осведомившись, имеет ли он дело с Пьетюром Каурасоном, и получив утвердительный ответ, он вручил ему толстый прямоугольный пакет.
— От жителей Города, — сказал он. — И еще телеграмма, которую я вам и вручаю.
Йоуханн Йоунссон крепко пожал Пьетюру руку и долго не выпускал ее, погладил девочку по голове и поцеловал племянницу. Все это он проделал, не говоря ни слова. Затем пригласил их в свой «москвич».
— А багаж? — спросила Вальгердюр, видя, что Йоуханн собирается трогать.
— Позже заберем, быть может, — ответил дядя.
— Быть может? Ты что имеешь в виду?
Йоуханн промолчал, подал машину назад, потом вперед, снова осадил, развернувшись к выезду с причала.
— Какой народ дружелюбный, — поделился своими мыслями Пьетюр. Он сидел на заднем сиденье, держа на коленях пакет, а в руке телеграмму.
— Да, народ здесь, пожалуй, не хуже, чем в других местах, — отозвался Йоуханн.
— Никак не хуже, по-моему, — сказал Пьетюр. — Вот уж не думал, что нам сразу по приезде поднесут подарок.
— Есть подарки, которые не надо принимать, — произнес Йоуханн, не отрывая глаз от дороги.
— К чему ты это? — спросил Пьетюр. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Послушайте. Телеграмма из Токио. В ней говорится: «Наилучшие пожелания. Ожидаю многого от вашего приезда. Сигюрдюр».
Молчание.
— Что же вы ничего не скажете? Очень любезно с его стороны.
— Любезности и впрямь не отнимешь, — согласился Йоуханн.
— Странно ты, дядя, как-то говоришь сегодня, — сказала Вальгердюр и пристально посмотрела на него, как бы стараясь прочесть его мысли. — Что-нибудь случилось?
Он ничего не ответил, только прибавил газу. Внезапно он затормозил. Перед ними были развалины сгоревшего дома. Йоуханн опустил стекло и указал рукой:
— Взгляните.
— Мы видели это с парохода, — ответила Вальгердюр.
— А вы догадались, что этот дом предназначался для вас? — спросил он, открыл дверцу и выбрался из машины.
Пьетюр и Вальгердюр несколько минут молча сидели в машине, глядя на легкие струйки дыма, поднимающиеся над пепелищем и тающие в ясном воздухе.
Наконец она вышла из машины.
За ней он.
Девочку он оставил на сиденье, но пакет, который ему вручил полицейский, из рук не выпустил.
Они подошли к Йоуханну, стоявшему в двух шагах от пожарища. Остановились, вглядываясь в черно-серый пепел.
— Ничего не осталось, — тихо произнес Пьетюр. — Все сгорело дотла. — И вдруг, словно его осенило, добавил неожиданно громко: — Значит, это был ненормальный.
— И да, и нет, — только и ответила Вальгердюр.
Они долго стояли у пожарища, не произнося ни слова.
Наконец Вальгердюр нарушила молчание. Ни к кому не обращаясь, она сказала:
— Ничего здесь не изменилось.
— Неверно, — возразил Йоуханн. — Изменилось.
— Может быть, — ответила она. — Однако, дядя, домá здесь и раньше горели.
— Стало хуже, Вальгердюр, — сказал он ледяным голосом.
Вдруг он выпустил костыль из правой руки, молниеносно выхватил у Пьетюра пакет и бросил на тлеющие угли. На мгновение взвился столбик дыма и пепла, затем дым стал гуще, слабые языки пламени охватили коричневую бумагу. Вскоре уже весело трещал огонь, пожирая пакет.
— Зачем? — спросил Пьетюр, не зная, сердиться или нет. — Это подарок нам с Вальгердюр.
— Это не подарок, — резко возразил Йоуханн.
— Вот как, — сказал Пьетюр, проводя рукой по волосам. — Странно все это.
— А Страус? — поинтересовалась Вальгердюр.
— Под Новый год улетел в Японию покупать траулер.
— Все по тому же рецепту, не правда ли? — спросила Вальгердюр. — Но почему сейчас? Именно сейчас? — Не дожидаясь ответа, она отвернулась и пошла к машине.
— А почему тогда? — пробормотал Йоуханн. — И почему бы не сейчас? — Он пошел за племянницей. — Откуда у нас возьмутся великие люди, если всегда находятся сомневающиеся? — громко спросил он.
Пьетюр вплотную подошел к пожарищу, наклонился и набрал пригоршню пепла. Пропустил пепел сквозь пальцы, по брюкам, на ботинки. Пробормотал:
— Слышал ли я это раньше? Испытал ли? Видел ли? Разве мне это незнакомо?
— Пьетюр, милый, иди сюда. Замерзнешь, — крикнула Вальгердюр. Он послушался.
— Вала, — сказал он, усевшись в машину и наклоняясь к ней. — Вала! Твои подозрения… — Он замолчал.
Она обернулась к нему, посмотрела своими зелеными глазами в его голубые глаза и тихо ответила:
— Подозрения надо держать при себе. Зато когда они перешли в уверенность, вот тогда уже молчать нельзя. А до тех пор…
Какое-то время они сидели не двигаясь. Молчание нарушила девочка, заявив, что хочет домой.
— Желаете, чтобы я забрал ваш багаж? — спросил Йоуханн, кашлянул и тронул машину с места. — Можете пожить у меня, пока у вас наладится. — Он помолчал, снова кашлянул и добавил: — Если у вас здесь наладится.
— Многое здесь изменилось, дядя, — сказала Вальгердюр и выпрямилась. — Когда-то ты запретил мне говорить в таком духе. И сам так не говори. Никогда.
Что сталось с тем, кто уехал?
Что сталось с теми, кто приехал?
Что сталось с остальными?
Приедет ли уехавший?
Уедут ли приехавшие?
Что это за люди?
Что это за народ?
О чем ты, в сущности, говоришь?
Сам не знаешь?
Ты тоже здесь?
Если так, мне придется
пригласить тебя войти.
Но помни: Здесь темно и холодно.
Как следует приготовься к этому.
В СЕРИИ «СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ПОВЕСТЬ»
Енё Й. Тершанский. Приключения карандаша. Приключения тележки (Венгрия)
A. Бундестам. Пропасть (Финляндия)
У. Бехер. В начале пятого (ФРГ)
Р. Прайс. Долгая и счастливая жизнь (США)
Д. Бруномантини. Небо над трибунами (Италия)
B. Кубацкий. Грустная Венеция (Польша)
Ж. К. Пирес. Гость Иова (Португалия)
П. Себерг. Пастыри (Дания)
Г. Маркес. Полковнику никто не пишет. Палая листва (Колумбия)
Э. Галгоци. На полпути к луне (Венгрия)
Т. Стиген. На пути к границе (Норвегия)
Ф. Бебей. Сын Агаты Модно (Камерун)
М. Коссио Вудворд. Земля Сахария (Куба)
Р. Клысь. Какаду (Польша)
А. Ла Гума. В конце сезона туманов (ЮАР)
Я. Сигурдардоттир. Песнь одного дня (Исландия)
Г. Саэди. Страх (Иран)
Т. Недреос. В следующее новолуние (Норвегия)
Д. Болдуин. Если Бийл-стрит могла бы заговорить (США)
Ф. Сэборг. Свободный торговец (Дания)
К. Схуман. В родную страну (ЮАР)
М. Сюзини. Такой была наша любовь (Франция)
П. Вежинов. Барьер (Болгария)
Мо Мо Инья. Кто мне поможет? (Бирма)
Э. Базен. И огонь пожирает огонь (Франция)
К. Нёстлингер. Ильза Янда, лет — четырнадцать (Австрия)
М. Абдель-Вали. Сана — открытый город (Йемен)
Т. Дери. Милый бо-пэр!.. (Венгрия)
С. Мукерджи. Куда ведут дороги… (Индия)
Г. Фукс. Мужчина на всю жизнь (ФРГ)
Э. Урикару. Антония (Румыния)
Д. Мфуйу. Унижение (Конго)
Г. Гёрлих. Извещение в газете (ГДР)
И. Умару. Крупным планом (Нигер)
Р. Буджедра. Идеальное место для убийства (Алжир)
Б. Фришмут. Лунные женщины (Австрия)
И. Кршенек. Жаворонок и сова (ЧССР)
Б. Ногейл. Я жду инженера (ЧССР)
С. Ойянен. С гарантией — на небо (Финляндия)
П. Павлик. Река (ЧССР)
Ш. Раффаи. Горы слагаются из песчинок (Венгрия)
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Читателю, которого заинтересует литература древней Исландии, можно порекомендовать превосходные книги покойного профессора Ленинградского университета М. И. Стеблина-Каменского «Культура Исландии» (Л., 1967), «Древнескандинавская литература» (М., 1979) и «Мир саги. Становление литературы» (Л., 1984). В этих книгах читатель найдет также сведения о переводах древнеисландской литературы на русский язык.
Альтинг — исландский парламент. Заместитель депутата — лицо, собравшее следующее после депутата количество голосов. Замещает депутата, когда тот по каким-либо причинам не может принимать участие в работе альтинга. —
У исландцев, как правило, фамилии не употребляются, только имена и отчества, например, детей Йоуна — Гвюдмюндюра и Анну — зовут соответственно Гвюдмюндюр Йоунссон и Анна Йоунсдоухтир. Обычная форма отчества от Сигюрдюр — Сигюрдссон. Форма Сигюрдарсон — более старинная, более редкая и потому «более престижная».
Клубы «Ротари», объединяющие деловых людей, широко распространены в странах Западной Европы и Америки.
Левая газета, сейчас орган Народного союза Исландии.
Исландское слово «reiði» (такелаж) имеет устаревшее значение «седло и уздечка».
Исландские формы имен Петр и Павел.
У исландцев, народа, в значительной мере живущего рыболовством, существует множество блюд из рыбы. Здесь имеются в виду мускулы нижней части тресковой головы.
С древних времен конина считается в Исландии лакомством.
Западные фьорды — область на северо-западе Исландии.
Кверагерди — небольшой город в 46 километрах от Рейкьявика. В нем есть санаторий.
«Могги» — разговорное название консервативной газеты «Моргюнбладид» («Утренней газеты»), издающейся самым крупным в Исландии тиражом.
«Черная смерть» — шутливое название исландской водки.
«Иллюстрированная книга любви»
Как упоминалось выше, исландцы обычно имеют только имя и отчество. Однако кое-кто — часто из тщеславия или снобизма — берет себе фамилию. Особенно неестественны иностранные фамилии вроде Лайтнесс.
Швейный клуб — группа женщин, регулярно собирающихся с шитьем в доме кого-либо из членов.
Сислюмадюр — высшее должностное (административное, судебное и налоговое) лицо в сисле, то есть в о́круге, уезде.
По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)
Каструп — аэродром под Копенгагеном.
Неточная цитата из романа Й. Тороддсена «Юноша и девушка», где герой, большой любитель поесть, видя, что ему не отведать всех яств, которыми уставлен стол, говорит: «Мне бы хотелось уснуть, проснуться и снова приняться за еду».
Моравские братья — протестантская секта.
Списки лиц в Исландии, в частности телефонные книги, составляются в алфавитном порядке имен (к примеру, Йоун Адальбергссон, Йоун Адальбрандссон и т. д.).
«Мозговая атака» («брейнсторминг») — обсуждение проблемы, при котором каждый выдвигает любые, в том числе самые нелепые, предложения.
В городе Кеблавике, к юго-западу от Рейкьявика, находится американская военная база.