Почти у каждой семьи есть скелеты в шкафу. Иногда раскрытие старых секретов бывает очень болезненным, а последствия непредсказуемыми.
День складывался удачно. Во-первых, меня не спросили на литературе читать наизусть отрывок про Данко и его сердце, который я и не выучила; во-вторых, я наконец-то выменяла у Ленки календарик с олимпийским Мишкой; в-третьих, нас отпустили с последнего урока, так как историчка заболела. К тому же сегодня суббота, значит, к обеду мама приготовит что-нибудь вкусненькое: пирог с яблоками, блинчики или оладьи. Мы с Ленкой шли не спеша по улице, щурясь от яркого апрельского солнышка. Ленка тараторила без умолку, рассказывая, как в прошлый выходной они с мамой простояли три часа в огромной очереди в Московском ГУМе, но купили потрясающие туфли на выпускной. У меня туфель еще не было, зато платье из нежно-голубого крепдешина было почти готово, осталась всего одна примерка, о чем я и похвасталась подруге.
Когда мы свернули на площадь Красных Строителей, то увидели на перекрестке Бабайку, местную сумасшедшую. Обычно она стоит, тихо бормочет что-то себе под нос, а тут вдруг повернулась к нам, вытянула руки и завыла. Ленка испугалась, завизжала и бросилась бежать между домами. Я – за ней. Еле догнала, так она мчалась! Пришлось идти домой в обход, делая большой круг. Около «Гастронома № 13» выпили по стакану трехкопеечной газировки с сиропом, чтобы успокоиться, и отправились по домам.
В прихожей я увидела два чужих женских плаща и две пары туфель огромного размера.
– Никак у нас гости, – подумала я и отправилась на кухню, откуда слышались голоса.
За столом сидели и пили чай мама и две незнакомые женщины. Одна – лет шестидесяти, седые волосы стянуты в тугой маленький пучок, брови нахмурены, губы поджаты. Вторая помоложе, лет сорока, с мелкой химической завивкой. Ее «барашковые» кудряшки были выкрашены хной в ужасный ненатуральный рыжий цвет, отчего прическа походила то ли на клоунский парик, то ли на кукольные волосы. Старшая женщина была довольно полная, а вторая так просто толстуха. В воздухе витало ощутимое напряжение. Мама и старшая женщина сидели напротив друг друга, перед ними стояли чашки с чуть отпитым чаем и блюдечки с нетронутыми кусками торта «Молодость». Толстуха же, как ни в чем не бывало, с аппетитом уплетала свою порцию, шумно прихлебывая чай.
– Здрасьте, – поздоровалась я.
– Здравствуй, – сладким голосом сказала старшая.
Толстуха кивнула с набитым ртом.
– Ты сегодня рано, – сказала мама.
– Историчка заболела.
– Это дочка твоя? – спросила старшая.
– Да. Старшая. Юля, – ответила мама.
Когда мама начинала говорить такими короткими рублеными фразами, это означало, что у нее плохое настроение и лучше к ней не приставать. Я взяла из вазочки на столе печенье и конфету и быстро ретировалась с кухни, на ходу бросив:
– Я к себе.
В комнате я первым делом сбросила с себя ненавистную форму. Какой изверг придумал одеть школьниц в эти ужасные коричневые платья и омерзительные черные фартуки? И некрасиво, и неудобно. Можно подумать, что в стране нет модельеров, способных разработать для школьников приличную одежду. Только я переоделась в домашний халатик, как в комнату вошла мама.
– Ты очень голодная? – спросила она.
– Да нет, не особо.
– Тогда подожди. Отец с Сережей из гаража придут, все вместе и пообедаем.
– Ладно. А эти? Кто они?
– Из Екатериновки. Скоро уходят.
Моя мама родом из деревни Екатериновка. К нам оттуда время от времени приезжают погостить родственники, так что я не удивилась. Мама вышла из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. А вот это меня насторожило. Я давно и безуспешно веду с родителями и братцем войну за то, чтобы они стучались, входя в мою комнату, и закрывали дверь, выходя. Но все мои просьбы и претензии по этому поводу воспринимаются ими как блажь и капризы. Мама удивляется, что, мол, тебе от нас скрывать, отец возмущается и начинает вспоминать, как они жили пять человек в одной комнате в коммуналке, а я, видите ли, зажралась, а Серый просто вредничает. И сейчас то, что мама закрыла дверь, означало только одно – она не хочет, чтобы я слышала, о чем она говорит с гостями. Разумеется, я тут же на цыпочках подбежала к двери и, затаив дыхание, тихонечко ее открыла. Моя комната и кухня расположены рядом, двери выходят в один коридор, поэтому я не могла видеть, что там у них происходит, но слышала все великолепно.
– Лида, – приторным до тошноты голосом говорила старшая гостья моей маме, – столько времени уже прошло, пора забыть все и простить.
– Забыть, простить. Конечно, – хмыкнула мама. – Жизнь не вам покорежили.
– Райка не хотела вам с Евдокией жизнь корежить. Она сама так переживала, так переживала.
– Не надо, Антонина Васильевна. Врать-то не надо.
– Да разве ж я вру, – липким медовым ручьем разливалась Антонина Васильевна, – я же помню все. Райка-то ночей не спала, плакала.
– Мы тоже не спали. Тоже плакали. И не одну ночь. И даже не один год.
– Она же хотела как лучше, она…
Мама не дала закончить, перебила гостью, повысила голос:
– Лучше? Она для себя хотела лучше. Она, видимо, тоже думала в Киев перебраться, да только шиш ей обломился. Про нас с матерью, как мы будем без отца да без мужа в послевоенной деревне мучиться, не подумала даже! А теперь что вам от нас надо? Какое еще прощение? Почему сейчас, почему у меня? Где вы были все со своим прощением почти сорок лет? Почему у матери не попросили, пока она жива была? Почему Раиса Васильевна сама не приехала, а сестру с дочерью послала прощение вымаливать? Что вы тут мне воду мутите? Или говорите все как есть, что вам от меня надо, или вон Бог, а вон порог!
Я похолодела. Так вот какие гостечки дорогие к нам пожаловали! Вот уж кого не ждали, так не ждали. Мне стало немного страшно, появилась противная слабость в коленях.
Папины родители, баба Надя и дед Петя, жили в маленьком городке Орловской области, а другая бабушка Дуня, жила с нами. Когда мне было лет пять, я спросила маму, почему у меня две бабушки, но только один дедушка. Мама ответила, что дед Ваня погиб на войне. Долгое время я пребывала в полной уверенности, что деда убили на фронте, но однажды, совершенно неожиданно, узнала правду.
Случилось так, что после шестого класса в самом начале летних каникул я умудрилась заболеть. С утра у меня поднялась температура, дико болело горло. В тот день мама принимала в школе выпускной экзамен по математике, и я оставалась дома с бабушкой. Бабушка взялась лечить меня народными средствами: полоскание горла отваром ромашки, чай с малиной, молоко с медом. Но когда температура зашкалила за 39,5 бабушка испугалась. Она не смогла дозвониться маме – в канцелярии никто не брал трубку – и вызвала мне скорую. Приехавшие врачи сообщили, что у меня гнойная ангина, и предложили лечь в больницу. Бабушка наотрез отказалась. Тогда они вкатили мне жаропонижающий укол и уехали. Я лежала вся больная и несчастная, бабушка сидела рядом и охала, перебирая варианты, где меня «могло просквозить», и сетуя, «куда же мать запропастилась». Чтобы избавить себя от этих причитаний, я попросила ее рассказать мне что-нибудь.
– Про что же я тебе расскажу?
– Да про что хочешь.
– Про деревню если только.
– Давай про деревню.
– Ладно, а ты глаза закрой, может, поспишь.
Я послушно закрыла глаза и стала слушать бабушку. Она тихим голосом начала рассказывать про свое детство, про деревенские обычаи, про тяжелую работу, про жизнь во время войны. Начало действовать лекарство, температура спадала, я стала задремывать, слушая бабушку вполуха. Она же, увлекшись воспоминаниями, рассказывала уже не столько мне, сколько самой себе. Неожиданно одна фраза резанула мне слух.
– Смотрим, Лизка Сёмина бежит и кричит: «Тетя Дуня, тетя Дуня, ваш муж вернулся!». Я так тяпку из рук и выронила.
Я хотела было сказать, как же, мол, вернулся, он же погиб, но промолчала. Сон слетел, как и не было, я шестым чувством поняла, что сейчас смогу узнать то, что мне в обычной ситуации никогда не расскажут. Я затихла и навострила уши. То, что я услышала, поразило до глубины души. Все романтические истории Майн Рида и Дюма не шли ни в какое сравнение с простой драмой, разыгравшейся в российской глубинке. Те истории были ненастоящие, а эта, «взаправдашняя», произошла с близкими мне людьми. Бабушка рассказала почти всю историю, как раздался дверной звонок – вернулась мама.
– Вот разболталась, старая беда, наговорила лишнего – заворчала сама на себя бабушка, – девка-то спит уже. Ну, слава Богу, Лидка пришла.
И, потрогав мой влажный прохладный лоб, заспешила к двери. Когда вошла взволнованная мама, я сделала вид, что крепко сплю. К вечеру мне стало хуже, снова поднялась температура, я валялась в горячечном полусне и видела то, что рассказывала мне бабушка. Это были яркие достоверные сны, в них я была не Юлей Смирновой, ученицей шестого класса, а Евдокией Афониной из Екатериновки. Я чувствовала и переживала то, что переживала она, и в полной мере узнала ту боль, обиду и отчаяние, которые выпали на ее долю. Наверное, именно тогда я начала расставаться с наивным розовым детством. Эти сны я видела еще не раз и не два. Всегда неизменны, всегда одинаковы, являлись они ко мне по ночам. Иногда они снились целиком, иногда отрывками. Я помнила наизусть все детали, запахи, цвета. Вот и сейчас я закрыла глаза, и передо мной появились бесконечные грядки свеклы, нещадно поливаемые горячим июньским солнцем…
Бесконечные грядки свеклы, нещадно поливаемые горячим июньским солнцем. Мерно, неспешно взмахиваю тяпкой, взрыхляю и пропалываю ростки. Рядом со мной на соседней грядке работает Люба Кузьмина, наша бригадирша. Неожиданно она выпрямляется и, приложив руку ко лбу, смотрит на дорогу.
– Бежит к нам кто-то, – негромко говорит она.
Я тоже, прищурившись, смотрю на дорогу. К нам бежит девочка, кажется, Лизка Семина, что-то кричит, машет руками. Вот уже все женщины оставляют работу, глядят на дорогу. Лизка подбегает ближе, и слышно, как она кричит:
– Тетя Дуня, тетя Дуня, ваш муж вернулся!
Меня словно окатывает горячей волной. Женщины смотрят на меня, некоторые радостно, некоторые с горечью – не все дождались мужей с войны. Люба говорит:
– Иди уж, встречай мужика. Завтра тоже не выходи, разрешаю.
– Спасибо, Любаша.
– Ладно, что уж там, – вздыхает она.
Ей-то своего мужика не дождаться. Сгинул без вести еще в сорок первом.
– Что встали, бабоньки! За работу, кончай прохлаждаться, – зычно кричит Люба, женщины начинают работать, а я спешу в деревню.
Вот и наша избенка. На крыльце в выгоревшей гимнастерке сидит мой муж Иван, рядом с ним стоит дочка Лида. Смотрит на него настороженно, насупившись, она же его не помнит совсем, в сорок первом ей всего годик был. Увидев меня, Ваня поднимается, прихрамывая, идет навстречу. Я бросаюсь ему на шею, плачу и целую. Он как-то неуверенно, неловко обнимает меня.
– Ну что ты. Дунь, ну ладно тебе.
– Живой… Вернулся… Счастье-то какое… – рыдаю я.
– Вернулся, вернулся, – бормочет он.
Ночь. На печке сладко посапывает Лида. Рядом со мной, похрапывая, спит Иван. У меня нет сна ни в одном глазу. Я лежу и бессмысленно пялюсь в потолок. Мне плохо. Я еле сдерживаюсь, чтобы не зарыдать. Теперь я точно знаю, что у моего мужа есть другая женщина. Еще в день приезда, разбирая его вещи, я обратила внимание, что они все чистые, стиранные. А сегодня муж, засыпая, в полусне обнял меня и назвал Галей. И вот уже два часа я лежу без сна с комком слез в горле.
Лидка не уследила за козой, и Чернушка, оборвав веревку, улизнула куда-то к реке. Вреднюка наверняка убежала на зады огородов, там кусты, трава по пояс. Я не спеша иду по высокой траве, пытаясь разглядеть Чернушку в этих зарослях. Вдруг за кустами мелькает белый платочек, слышится женский голос. Кажется, это Раиса. С чего вдруг ее понесло в эти места? Слышится мужской голос. Да это же Ваня! О чем это они тут секретничают? Не обо мне ли? Я тихо подкрадываюсь поближе и опускаюсь на колени за густым кустом. Листва и высокая трава скрывают меня.
– Ну Вань, хватит, завел меня в какие-то буераки, – говорит Райка, – и что дома тебе не говорилось?
– Да не хотел я, чтобы услышал кто-нибудь. Совет мне твой нужен, Рай.
– Ну выкладывай, не тяни.
– Такое дело-то… В конце апреля меня ранило, и я попал в госпиталь. Само ранение пустяковое было, да что-то пошло не так, загноилось, лихорадка началась. Так мне полступни-то и отхватили. А ухаживала за мной там одна сестричка, Галя. Она на Дуньку очень похожа, только смешливая очень, и ямочки у нее на щеках. Я в бреду ее поначалу за Дуньку принял. А потом…
Ваня замялся.
– А потом ты с ней сошелся, – сказала Рая.
– Да. Сошелся. Галя на днях должна домой к себе возвратиться, в Киев. Я-то сюда ехал, хотел Дуне сказать, что ухожу от нее, да не смог сразу… Она как меня увидела, на шею бросилась, плачет, да и Лида большая такая стала, красавица. Я на фронт уходил, она же совсем кроха была.
– А у меня какой совет просишь?
– Рая, веришь, нет, не знаю, что мне делать. Чем дольше я тут живу, тем тяжелее мне решиться Дуне все сказать. Не могу, и все тут. Да и Галя уж забываться стала. Словно сон какой-то. Не могу решиться Дуньку с Лидкой оставить. Что делать-то мне?
– Откуда Галя-то твоя?
– Из Киева.
– Хохлушка, значит.
– Она самая.
Рая молчит. Я замираю, каменею. Я понимаю, что сейчас моя судьба решается. Как старшая сестрица скажет, так Ваня и поступит. Хоть и моложе он всего на два года, да все с оглядкой на сестру делает. Их мать умерла рано, так Райка ему и мать, и сестра. Молчание затягивается. Еще немного и я не выдержу, закричу в голос.
– Вот что, Ваня, я тебе скажу, – говорит Раиса.
Говорит медленно, слова падают как тяжелые камни.
– Уезжай отсюдова, Ваня, уезжай из этой чертовой деревни. Киев – город большой, будешь жить по-городскому, хватит тебе тут в земле ковыряться. На завод пойдешь, на стройку или шофером, а тут так и сгниешь в навозе нашем. Когда тебе еще такой случай представится. А бабы, они, Ваня, все одинаково устроены, что Дунька, что Галька. Так что беги отсюдова, даже не думай.
– А как же Лидка?
– А что Лидка? Вона сколько у нас детей без отцов осталось в деревне. И Дунька переживет, не она первая, не она последняя. Оклемается, не смертельно это. И Лидку подымет, никуда не денется. Да и мы тут ведь будем, не дадим уж девке твоей пропасть. И ты не помираешь ведь, алименты слать будешь. Так что не думай об этом.
– Так значит советуешь, – тихо говорит Ваня.
– Так, Ваня, так. И никак иначе. А теперь пойдем домой, там дел еще немеряно у меня.
Они уходят, а я остаюсь под кустом на коленях в высокой траве.
Я сижу в комнате за столом, передо мной лежит лоскут красной тряпки, фотография молодой женщины и листок бумаги. Листок в клеточку, с кривым краем, явно вырван из школьной тетрадки. На нем корявым почерком что-то написано. Я вижу только слово «заговор», остальное неразборчиво. У меня дрожат руки, мне страшно. На улице кто-то кричит:
– Дунька! Ты дома?
Я быстро складываю листок, потом заворачиваю его и лоскут в белую тряпицу с ярко-синими цветочками и прячу на дно сундука.
– Дома я, дома, – кричу в ответ, подходя к двери.
Я никак не могла понять, про что последний сон с листком и красным лоскутом, бабушка об этом не рассказывала. При слове «заговор» вспоминались какие-то таинственные заговорщики в черных плащах и масках, плетущие интриги против короля Франции. Какие могут быть заговорщики в Екатериновке? Разгадку я узнала через три года, когда умерла бабушка.
В тот день мама вытащила из стенного шкафа бабушкин чемодан. Старый, фанерный, с блестящими металлическими уголками. Несмотря на все уговоры, бабушка отказывалась его выбрасывать. В нем она хранила какие-то свои старые вещи, документы и одежду «на смерть». Эту одежду и достала мама, чтобы обрядить покойницу для похорон. Когда заплаканная мама вынимала аккуратно сложенные бабушкой вещи, на дне чемодана я увидела что-то завернутое в белую тряпочку с ярко-синими цветочками, точь-в-точь как в моем сне. Улучив момент, я стащила сверток и спрятала в ящик своего письменного стола. Только через сорок дней после похорон я посмотрела, что было завернуто в тряпочке. До этого я боялась, ведь говорят, что душа умершего человека еще сорок дней летает по свету и только потом успокаивается окончательно. В эти дни бабушка снилась мне несколько раз, печально смотрела на меня и качала головой. Мне казалось, что она знает, что я утащила узелок и не хочет, чтобы я его разворачивала. Но любопытство оказалось сильнее страха.
На сорок первый день после бабушкиной смерти я заперлась в ванной, пустила воду и, сидя на полу на коврике, развернула тряпицу. В моих руках оказались свернутый пожелтелый листок в клеточку, красный лоскуток и фотография женщины с надписью на обороте: «Брату Ване от сестры Раи». В те времена Рая наверняка считалась красавицей. Крепко сбитая, круглолицая, с большой грудью она строго смотрела с черно-белого снимка. В ее взгляде, в надменно поджатых губах чувствовался сильный и властный характер.
Наверху листка было крупно написано «Заговор на черную немочь». Так вот оно в чем дело! Не заговор против короля, а колдовской заговор. Я стала читать, с трудом разбирая каракули на листочке.
«Стану я не благословясь, пойду не перекрестясь, не дверьми, не воротами, а дымным окном, да подвальным бревном, положу шапку под пяту, не на сыру землю, а в черный чобот, а в том чоботу побегу я в темный лес…»
– Что за бред, – удивилась я, но дочитала все до конца.
Страшная вещь оказалась написана на этом листочке: заговор на «черную» болезнь и подробные указания, как его осуществить. Надо было сжечь какой-то предмет, принадлежащий человеку, на которого насылалась порча, при этом успеть три раза прочитать над огнем заговор, пепел собрать и в полночь, желательно на кладбище, развеять по ветру, опять же с трехкратным чтением заговора. Судя по всему, красный лоскут был от какой-то Раисиной одежды, и бабушка когда-то хотела наслать на Раису порчу, разузнала у кого-то заговор, но осуществлять его не стала. То ли побоялась, то ли пожалела Раю. Я еще раз прочитала заговор, но уже не про себя, а вслух. По коже побежали мурашки. Древняя магия жила в этих словах. Я поежилась, аккуратно завернула все в тряпицу, положила в целлофановый пакет и спрятала, приклеив скотчем снаружи ко дну гардероба. Уж там-то никто на него не натолкнется!
– Хорошо, Лидия, – тихо сказала Антонина Васильевна, вернув меня из прошлого в настоящее. – Раз так, скажу тебе всю правду, таить мне нечего.
Ее голос утратил свою медоточивость, стал жестким и усталым.
– Невелика тайна-то, все равно узнаешь. Помирает Райка-то.
– Как умирает? Отчего? – удивилась мама.
– Ну не помирает еще, – встряла толстуха, – что уж вы, теть Тонь, так мамку-то хороните!
– Рак у нее, Лидия, – продолжила Антонина Васильевна, словно не слыша племянницу. – Рак желудка. На той неделе назначена операция. Райка криком кричит, мол, не выживу, это бог меня наказал за Дуньку. Уперлась, не лягу на операцию, пока Лидка меня не простит.
– Боится, что под ножом умрет, – добавила толстуха.
– Так вот в чем дело, – протянула мама. – Что же сразу не сказали все как есть?
Антонина Васильевна молчала.
– Что? Опять что-то не договариваете? – сердито спросила мама. – Какие там у вас еще тайны Мадридского двора?
– Дело такое, только правильно пойми, Лид, – нерешительно начала Антонина. – Поговаривали в деревне, что мать твоя к Куделихе в Требухино ходила. За серебряное кольцо та ей заговор какой-то на смерть дала. Райка так перепугалась, что даже бегала к Куделихе, в ноги падала, просила сказать правду да отвести напасть, коли правда, что люди говорят.
– А что Куделиха?
– А та рассмеялась ей в лицо да выгнала.
– Сказки это все. Чушь и чепуха.
– Ну не скажи…
– А сейчас к чему вы все это говорите?
Антонина замялась, и тут снова в разговор влезла толстуха.
– Мы подумали, что если она не решилась, может, вы нашли заговор, да и наколдовали, – брякнула она.
У меня глаза вылезли на лоб. Сказать такое моей маме! Материалистке до мозга костей! Общественной деятельнице! Завучу! Кандидату в члены КПСС! Сейчас что-то будет…
– Что? Что вы сказали?
– Ой, Лид, не слушай ты эту дуру, – попыталась исправить ситуацию Антонина Васильевна. – Вечно ты, Валька, брякнешь все да не к месту.
– Все понятно, – ледяным тоном сказала мама. – Вы подумали, что моя мать хранила этот заговор, а я после ее смерти его нашла и наслала на Раису Васильевну черную порчу.
– Лид, – начала было Антонина Васильевна.
– Не перебивайте меня, – строго осадила ее мама. – Выслушайте, что я скажу, потом будете говорить. Значит так, заговора никакого не было, ничего я не находила и ни на кого не насылала. Ясно вам?
– Ясно.
– Раисе Васильевне можете передать, пусть спокойно ложится на операцию. Жизнь, или, как она говорит, бог, ее и без меня наказал, так что я ее прощаю и желаю скорейшего выздоровления. Больше мне сказать вам нечего.
– Что ж, спасибо вам, Лидия Ивановна, – медленно произнесла Антонина. – Я Раисе так все и передам. Господь с вами, а нам пора.
– Я вас не задерживаю, – сухо ответила мама.
Скрипнули отодвигаемые от стола табуретки. Я плотно прикрыла дверь комнаты и прислонилась спиной к косяку. Бог наказал… Как бы не так. Бога вообще нет, а если и есть, то ему не до наших мелких делишек. Из коридора донесся звук открываемой входной двери. Гостьи получили то, за чем пришли и уходили, может, и не совсем довольные, но успокоенные. Внутри меня вдруг словно что-то взорвалось. Я быстро надела ободок для волос, убрав под него длинную, лезущую на глаза челку. Сдернув с телевизора большую белую кружевную салфетку, сложила ее треугольником и повязала на голову на манер деревенского платка. Подскочила к окну и, отодвинув занавеску, выглянула из-за нее. Я успела вовремя. Женщины вышли из подъезда и чинно направились к остановке автобуса.
– Стану я не благословясь, пойду не перекрестясь, – тихо зашептала я.
Антонина Васильевна вдруг остановилась, повернулась и посмотрела на наш дом. В окне второго этажа она увидела меня с убранной челкой, в белом платочке, что-то шепчущую. Мне всегда говорили, что я очень похожа на бабушку. Антонина Васильевна охнула, схватилась за сердце и тяжело оперлась на невысокий заборчик палисадника. Тупая толстуха ничего не поняла и глупо уставилась на тетку. Я рассмеялась, глядя на испуганную Антонину, и задернула занавеску. В одну секунду сдернув с головы импровизированный платок и ободок, я вернула салфетку на место и, схватив первую попавшуюся под руку книжку, с невинным видом села на диван.
– Теть Тонь, вы чего? – донесся с улицы испуганный голос Вали.
Я усмехнулась. Что, толстуха, страшно? Фигня! Вот когда я, притворившись приболевшей, спровадила родителей с братом на дачу, а сама ночью, пробежав, как заяц, два квартала, развеивала пепел от сожженного лоскута на старом городском кладбище и читала жуткие слова древнего заговора – вот тогда было действительно страшно! Тогда надо было бояться.
А сейчас уже поздно.