Состояние, близкое к полусну, в котором он проводил большую часть времени, когда не случалось ничего любопытного, оказалось снова нарушено. Тени эмоций, испытанных когда-то живым телом и связанные с пришедшим воспоминанием, лишали равновесия. Эта вспышка была ярче, чем предыдущие. Время и место действия — все то же.

После Раскола. Окрестности поселка Навья гора к западу от Нодлута. Утро. Пустырь, который местные зачем-то звали Гнилое болото. Хоть тут и имелись лужи разного калибра, и трава росла самая что ни на есть болотная, но болота и в помине не было. Плоский холм, поросший вереском, с едва выпирающими наружу камнями, похожими на прыщи. Солнце в серой утренней мути. Встреченный на полпути к городу старший дознаватель Ворнан Пешта, выгуливающий свою беременную жену в столь странное время и в столь странном месте, напрочь отказавшийся что-либо объяснять. Грызущиеся Арен-Фес и Мартайн. Причем вампир натурально клыки щерил и заявлял владение по праву крови., что Светен оказался глазастее и шустрее и Питиво оставалось только молча досадовать. И все же он успел разглядеть находку до того, как кокон силовых нитей инквизитора спрятал живую кость. Ее даже сквозь барьер видно было. Чистый свет драл наждаком по темной сути. Свет такой силы, что перестает быть благом. А ведь, по идее, он, некромант, должен был заметить первым. Рядом стоял, едва не наступил…

За дверью склепа был кто-то живой. Светлый. Инквизитор.

Он уже как-то бывал в Нери-мар. Незадолго до своей трансформации. То ли на помолвке, но ли на свадьбе. Запомнилось торжество тем, что невеста (или новобрачная) была заметно на сносях и, к тому же, являлась жениху родственницей. Не слишком близкой, но достаточно, чтобы вызвать пересуды. У старых темных семей, владельцев первых даров Изначальной, подобное нет-нет, да и встречалось. Паре молодых людей было на сплетни явно все равно. Они смотрели друг в друга и были счастливы тем, что рядом. Видимо, старшие Нери сочли невесту годной для пополнения копилки сил рода, раз пошли на риск получить психические отклонения у одного из будущих внуков.

Новый облик фамильного гнезда исчезнувшего рода, побочные ветви не в счет, Питиво потряс. Эмоция оказалась неожиданно сильной, и лич какое-то время просто стоял, опершись на трость, скорее по давней привычке, чем по необходимости, и смотрел на замок, похожий на старый прогнивший зуб, расколовшийся, но еще цепко, из одного упрямства, держащийся за мир мертвыми корнями. Если дома старых темных и ведьм были не-живые, то этот был не-мертвый. За таким действительно нужен присмотр. Ведь зерно — у Нери это, как помнилось, изумрудная друза, почти как у Ливиу — все еще под замком.

Старенький магмобиль, который не-мертвый министр нанял в Нер-Ире, чтобы добраться до замка, скрипнул силовым полем по щебенке старой дороги и, подняв желтовато-серую пыль, умчался. Водитель не слишком горел желанием ехать сюда, но 20 чаров оказались сильнее предрассудков и местных россказней.

Не использовать иные средства передвижения, вроде хождений тенью и через грань, было условием договора о сотрудничестве, которое Питиво подписывал оттиском силы в присутствии трех высших сановников конгрегации, олицетворяющих триединство веры в Изначальный Свет, и скромного прокуратора Арен-Тана. Орден Арина в инквизиторской иерархии, как жемчужина в раковине: вроде и с ними, а суть иное. Сколько лич ни пробовал разобраться, так и не понял окончательно, кто в действительности там кем командует: Архисветлейший глава или вот такие незаметные типусы, вроде Арен-Тана.

Образ жемчужины потянул за собой другой — шарик для игры в сферы. «Бита», или, если угодно светену, «импульс», на самом деле шариком для игры не был, хоть походил и по весу, и по размеру. Разница была в сквозном отверстии для нитки. Занятная жемчужно-серая бусина попалась под руку в пустующем, глубоко спящем доме в Нодлуте, где раньше жил…

— Что же вы не входите? — старая дверь открылась совершенно бесшумно и только что поминаемый Арен-Тан появился в проеме и тут же отступил, сделав приглашающий жест рукой. — Вы не слишком торопились.

Питиво на всякий случай уплотнил экранирующий щит. Не нужно тревожить спящее не-мертвое своей сутью. Пятка трости стукнула о вросшие в землю ступеньки явно не парадного крыльца… Некрарх прислушался к дому — тихо, спит.

Вошел. Бывшая кладовка? Подсобка? Теперь уже точно не понять.

Арен-Тан указал на лестницу.

— Я немного подзабыл, что путешествия обычным способом занимают некоторое время, — сказал лич. — К тому же меня задержал дотошный до тошноты комиссар УМН Корре. Я пропустил свой аэростат, пришлось ждать следующего. Где вы только таких Есмалов берете… Исчерпать мое терпение это еще постараться нужно.

— Подобные педанты, скрупулезно следующие правилам, весьма полезны.

— Он же темный! А все темные…

— …нарушают. Да, это аксиома, но магистр Есмал даже под всякое свое противоправное действие подведет такой ворох поправок и допущений, что его еще хвалить придется, если поймают, — позволил себе улыбнуться инквизитор.

— Можно быть педантом, но не быть занудой. Хотя…

…доброй памяти ведан старший дознаватель, советник по магическим аномалиям, магистр природной магии вне категории Ворнан Пешта. Тот еще педант был и зануда, но умел разделять личное и служебное.

Воспоминания о хозяине дома, где Питиво нашел бусину-сферу, и его жене были тесно связаны с тем, что дрожит эхом на краешке сознания прибывшего инквизитора. Как светен ни старался, ЭТО оставило тени следов на руках, что касались живой кости, как сам некрарх сейчас ощущает под пальцами шарик из селенита. Лич точно знал, кто его «импульс». А кто тот, что в руках инквизитора? Похожий, но другой. Или другая.

— Здесь по лестнице и на этаж вверх, — комментировал Арен-Тан, изображая радушного хозяина, хотя был им лишь номинально, как представитель конгрегации, которой принадлежал огрызок родового гнезда Нери.

Вместе с дополнениями к договору, Питиво получил краткий конспект об истории Нери-мар. Ничего особенного, просто даты с пометками, но от руки. Знаки письма мелкие, ровные, никаких завитков и красивостей. Острые хвостики там, где должны быть острые, и округлые в положенных для округлостей местах. Будто магперо заговорили, а не живой писал. Но лич был уверен, Арен-Тан собственноручно подготовил все: и документы, и конспект.

— Все цокольные помещения нежилые, наверху из приличных комнат только совмещенная с гостиной спальня, которой никто не пользуется, и кухня-столовая. Есть еще лаборатория и ритуальный зал вверх через этаж. Подвал с зерном дома, думаю, найдете сами. Прошу.

В небольшой кухоньке-столовой был накрыт символический чай. Рядом у стола стояло… стояла…

— Исключительно, — изумился некрарх.

Сегодня день потрясений, не иначе. Никогда прежде Питиво не доводилось видеть ничего подобного. Он даже вообразить ничего подобного себе не мог. Существо из псевдоплоти, и живое, и нет… Оно… Она была прекрасна. Несмотря на шрамы, уродующие искусственно воссозданное тело, несмотря на рубцы, кракелюрной сеткой лежащие на энергетической оболочке, несмотря на кровавый повод, привязывающий к не-мертвому дому, и шлейф сути, тянущийся за порог. Она была прекрасна своим желанием жить. Алым и яростным, как свет, тлеющий в зрачках ее глаз.

— Хладна, — Питиво прищурился, разглядывая создание и осторожно прикоснулся к ее покреженной сути своей, — хладна… анАтрай. Из какой вы семьи, не разберу, Атрай, Феррато, Мартайн, Лодвейн, Халлейн?

— Халлейн, — глубоким хрипловатым голосом отозвалась та, — по крови, и Мартайн по договору. А у Феррато свой клан. Они вышли из анклава Атрай два столетия назад, да и по сути они анАтрай чужие. Всегда были. Пришлые, — вампирша покосилась на инквизитора и, будто в пику ему, добавила, — извне. Как исчезнувшие Драгул и некоторые из дивных. Фалмари, кажется, и Эфар.

— Это закрытая информация, я полагаю? — уточнил Питиво, оглядываясь на Арен-Тана. Тому даже не нужно было отвечать, по мелькнувшей по лицу досаде было видно, хотя светен и преуспел в искусстве владения мимикой.

— Кажется, мы быстро подружимся, хладна, — нарисовал на лице довольную улыбочку лич. — Можете звать меня Пеша.

— Вельта, — присела в книксене не-мертвая вампирша. — Подружимся. Здесь бывает довольно уныло. А заглядывающий светен не любит шуток.

— Вот и познакомились, — буркнул инквизитор. — А теперь будьте так любезны, хладна Мартайн…

— Исчезаю, — клыкасто улыбнулось создание и, поблекнув, исчезла в стене.

Инквизитор выдохнул, протянул вперед ладонь с растопыренными пальцами, резко опустил, собирая их щепотью, потом снова дернул вверх, раскрывая, будто подбросил на ладони что-то маленькое. Стены кухоньки-столовой покрылись сеткой растительного узора с завитками вьюнков, мигнули слепяще-белым. Узор впитался в стену, и Питиво ощутил, как сжалось пространство, будто комната вывалилась из реальности мира куда-то вовне.

— Хм… Двухсиловой? Свет-тень? Трех! Природная магия! На основе стазис-капсулы и стандарт-щита от не-живого, но вместо якоря — потоковый вектор… М-м-м, как вкусно… Прекрасные динамические связи. Да вы мастер, Арен-Тан. Я знаю одну особу, которая закапала бы слюной ваш порог, хоть вполглаза взглянув на подобное, — улыбаясь, проговорил лич, и ему хотелось улыбаться, как раньше.

— Я тоже знаю эту особу. И искренне рад, что она некоторое время была полностью поглощена своими отпрысками, а не разглядыванием механики заклятий. Универсалы-интуиты — стихийное бедствие. Присядем?

Питиво нравилось вести себя как живущий, не являясь им. В этом тоже было искусство. Он, при желании, мог бы даже имитировать процесс еды или питья, но светен знал, что он такое, и мог бы счесть подобное проявление вежливости насмешкой. Поэтому некрарх просто присел. Смотрел, как Арен-Тан устроился напротив и устроил свой саквояж, опутанный такой сеткой защиток, что кончики когтей зудели поковыряться в ней. Наблюдал, как светен налил себе чая в раритетный сервиз — черненое серебрение и алая глазурь. Подождал, пока сделает несколько глотков и только потом поинтересовался:

— К чему такие предосторожности? Набрасывать вуаль подобной мощности для беседы…

— Это весьма конфиденциальная беседа. Почти интимного характера.

— О музыке, — напомнил Питиво.

— В том числе, — дернул губами инквизитор.

— Тогда позвольте вопрос. О хладне Мартайн. Как такое возможно? Старшая кровь не восстает! Это…

— Восстает. Случается. Очень редко. Универсалы-интуиты как стихийное бедствие. Я уже говорил. — Немного раздражения и… гордость? самодовольство? Он явно сейчас подумал о ком-то конкретном. И следом шлейф разочарования. — Такой был способный молодой человек, жаль, его погубили непомерные амбиции и банальнейшая зависть. Тот редкий случай, когда темного сначала нечем прижать, а потом уже поздно.

— Разве есть что-то, чего вы не знаете, светен? Не лично вы, конгрегация.

— Есть. — прищурился Арен-Тан, и Питиво понял, что разговор, наконец, начался. — Например, что в действительности случилось с уникальной тростью с ручкой в виде вороньей головы работы мастера-артефактора Рома.

Если бы магистр Питиво все еще был живым, у него непременно бы что-нибудь екнуло внутри, а так — просто очередное воспоминание, что такое могло произойти. Такое же как и те, предыдущие, о лысом холме рядом с бывшим поселком Навья Гора, а теперь пригородом Нодлута Новигором. О ведане Пеште, его жене и доме, где они жили. И бусине-сфере, снова легшей под руку гладким бочком с едва ощутимой шероховатостью — отверстием для нити.

Дом, когда Питиво нашел шарик селенита, был уже давно оставлен, а сам Питиво — вечно-не-мертв. Небольшая комнатка у лестницы все еще хранила следы поспешного отъезда, будто собирались, второпях сгребая ценные вещи, а бусы зацепились за что-то и порвались. Лич не погнушался встать на четвереньки и излазить все углы в поисках других бусин, но была только эта, жемчужно-серая, мигнувшая бликом в щели у порожка.

— А что вам известно? — спросил Питиво, возвращаясь в настоящее.

— Только имя последнего владельца.

— Любитетакиевещи?

— Люблю точно знать, кудатакиевещи деваются, посколькутакиевещи имеют обыкновение появляться в самый неожиданный момент.

— Полагаю, у вас с собой что-то интересное, светен?

— Вам не понравится. Помните историю о пропавших детях?

А потом действительно была музыка. Два такта чистого света силой и голосом — так инквизитор разомкнул сеть защиты на саквояже. Еще два, чтобы снять такой же полог с узкого футляра выполненного… Тьма хранящая… Свернутая, сжатая до каменной твердости вода! А под ней… Тишина. Которая не должна звучать, но звучит.

— Отомрите, маджен Андрзедж, это всего лишь копия. Деревянная болванка и эхо оригинала. Ваш изумительно реалистичный морок поплыл и суть просвечивает. Что вы слышите?

— Ничего не… Тишину. Я слышу тишину. Целую бездну тишины, — ответил некрарх, в замешательстве крутнул трость между костистыми ладонями. И правда — поплыл. Давно не доводилось терять контроль, и это тоже приводило в замешательство. Любопытный эффект.

— Все верно. Вы антагонистичны. Вы воплощенная не-жизнь. Душа, поглощенная тьмой порога. А то, что питало оргинал — жизнь-вопреки. У грани света тоже есть свой порог, и он куда беспощаднее того, что знаете вы, маджен темный.

— Позволите мне снять копию образа?

— Даже дам подержать. При одном условии, — невозмутимо отозвался светен. — С вас подробный рассказ. Под запись. Для протокола. Вы ведь помните, как все началось? Тогда, когда вы еще были живы.

— Последние дни только об этом и помню… вспоминаю. Уже?

— Скоро.

— А у нас только две «биты», светен. Хотя вы обещали, что я смогу расставить и другие фигуры.

— Время еще есть. И вот вам для начала парочка занятных штучек.

Инквизитор взял блюдце под пустующей чашкой, и одну за другой, как леденцы, уронил на него цветные бусины, опаловую и янтарную. Опаловая была прохладная, чуть потертая, но яркая, приплюснутая с одной стороны и явно прежде была не на нитке, а какой-нибудь броши, кольце или в кулоне. Янтарная — неровная, будто оплавившаяся, тусклая и теплая, от нее до сих пор било смертной болью и отчаянным желанием выжить. Рядом с блюдцем легла пробирка из закаленного магстекла с бисеринкой крови. Алый шарик качнулся и распался дымкой, которая обволокла стенки, а потом снова собралась в алую каплю.

— Я должен об этом хорошенько поразмыслить, — проговорил Питиво, следя, как алое снова размазалось по стеклу.

— Непременно, маджен Андрзедж, непременно.

Ливиу торчала на крыльце управления и, как кошка, щурилась на солнце. Такая довольная, что Арен-Тан краем ощутил нечто похожее на зависть. Все-таки женщины — удивительные, а удивительные женщины удивительны бесконечно. Столько пережить и остаться собой — не каждому под силу. А еще Дары. Пусть она их больше не носит, но связь сохранилась. Тем более, один из ключей — ее ритуальный клинок. Кем нужно быть, чтобы пустить себе кровь за гранью, где связь энергетического тела с физическим весьма неустойчива? Гением или сумасшедшим?

Фактически, за грань выходит проекция, которую принято называть некроформой или боевой формой, а живое остается на пороге. Но эта — умудрилась. И вытащила обратно суть обожаемого куратора по практике, начхав на его привратную ленту и невозможное. Именно тогда спящий дар Крево и кровь носителя сути огневрана заявили о себе. Так что ее «я черномаг, я все могу» невероятно близко к истине. Главное, ей самой об этом не знать. Так еще одного Ясена Холина можно получить. Вседозволенность и универсал вне категории — слишком опасный коктейль.

Был момент, когда Арен-Тан сомневался, что Ливиу удастся выйти из метаморфозы цельной, восстановить раздробившееся сознание, совладать с мешаной кровью, принять наследие Крево и обуздать вечное пламя. Именно младший Холин должен был стать для нее резонатором, он подходил идеально, но как показала и продолжает показывать практика, слишком часто идеалы не выдерживают столкновения с реальностью, и тогда решает случай: взгляд, жест, встреча не в то время и не в том месте, мимобеглый эльф (эти везде лезут!) и чувства. Чувства всегда вмешиваются. Арин говорит это постоянно и постоянно велит учитывать, а как их учесть, если вот — стоит, жмурится и… Хочется обычного.

Арен-тан прикрыл глаза на мгновение, чтобы тоже уловить тепло сквозь веки, но шебутную темную (ведьму ни одна трансформа не исправит) будто Мор в темечко клюнул выбрать именно эту секунду, чтоб ломануться со ступенек.

— Светен Арен-Тан! — не то поздоровалась, не то попыталась извиниться нахалка и бросилась помогать собирать раскатившееся добро.

А прокуратор конгрегации узнал и узрел очередную аксиому: ни одно, даже самое-самое, охранное заклятие не работает, если нарушить целостность предмета, на который оно наложено, и ни один предмет не устоит, если на него бросается такой ходячий триггер, как пламенная тварь в черномагической упаковке.

Триггер… Модное словечко… Импульс привычнее. Нужно меньше общаться с мозгоправами. А как меньше с ними общаться, если у двоих из трех от всей массы внекатегорийных темных крышки хлопают?

Момент инквизиторского замешательства Ливиу использовала для того, чтобы руки распустить. Кажется, ничто на свете не научит эту юлу не лезть наобум в непонятные места и хватать голыми руками странные штуки.

Узкий футляр, где пряталась копия с эхом костяной флейты, тут же полыхнул острыми иглами света. Светен выдернул его из-под пальцев дев… молодой женщины буквально за долю мгновения до…

И-и-и-и-и… — резонансом ударило по нервам, итам, извне и под кожей, спирали нитей сжали/врезались/стянули/впились.

…до контакта.

Успел. Охранка, настроенная на магмаркеры, успокоилась, и пока Арен-Тан приводил в равновесие вздыбленные нервы и прочие внутренние аспекты сущности, Ливиу подобрала остальное, что вывалилось из саквояжа на мостовую. Холин. Она теперь Холин. Приличная замужняя дама. С шилом в… И загребущими ручонками. На ту свою, которой едва футляр не цапнула, она смотрела с чувством брезгливого отвращения и будто тожеслышала.

От приветствия скривилась, словно Арен-Тан ее в бездну послал, а не назвал фамилией обожаемого супруга. А упоминание о детях вызвало закономерную реакцию: черты лица хищно заострились, в глазах полыхнуло. Руки Митика спрятала в карманы, чтоб не видно было полезших наружу когтей. Самоконтроль, как всегда, провисает, стоит задеть все ее разномастное «свое». А это не только члены собственной семьи. Туда входит и странное семейство агента Валар, вездесущего пронырливого тьена, чтоб его приблудным предкам в посмертии икалось, Эфара.

Мальчишку своего при всяком удобном случае прячет в восстановленном с нуля Эфар-мар вопреки всем доводам разума. Знает ведь, что просто оттягивает момент и что быть Найниэ поющим конгрегации, такой голос не скроешь. А сам носится со своими бесконечными проектами. Генетиков на уши поставил, денег прорву извел, комитет по этике скопом прячется от него по углам, потому что по всем законам, то, что глава Эфар задумал, категорически нельзя, а ему — надо!

Если копнуть как следует, наверняка выяснится, что он уже и попробовал. Тесное общение с темными сказывается на отношении к законам, да и сами долгоживущие больше руководствуются собственными понятиями дозволенного, виртуозно находя компромисс между «своим» и «прочим». Но в тех масштабах, что Эфарель планирует, требуется не подпольная лаборатория репликации, а как минимум медцентр. Вроде того, что у Мартайнов. И самое главное — положительный вердикт.

Вот все и топчутся на грани, как студент некрофака на первой практике. Комитет изо всех сил тормозит с ответом, Эфарель нудит и долбит дятлом. Нужное ему решение создаст прецедент, а конгрегация не любит прецеденты, которые, как крысиные ходы, ослабляют законодательную основу, внушая гражданам мысли об излишней свободе действий.

Золотисто-карие ведьмачьи глаза Ливиу, в одном из которых нет-нет да и пробивало лазурью, лучились. Натура подзуживала на радостные гадости, но Митика держалась. И Арен-Тан подумал, что наверняка выглядит кошмарно занудным, скучным и неприятным, и потому не удержался и сам ее за хвост подергал, напомнив о лицензии и почти проваленном экзамене. Магфон, чудо техномагической мысли, вышедший, кажется, из-под легкой руки основателя клана Феррато и претерпевший бесчисленное число модификация с момента создания, не переставал радовать прокуратора конгрегации. Неограниченный доступ к глобальной информ-базе позволил настроить оповещения так, что любые телодвижения подопечных, хоть как-то отметившиеся в системе, тут же становились известны. Куратор не следит, куратор присматривает и направляет.

В Управление светену было не нужно, просто здание надзора длинное и проще пройти его насквозь, чем обходить. И… темные так забавно реагируют, будто он лично по их злодейскую душу явился. Делать ему больше нечего, ему и семейства Холинов, богатого на разнообразные таланты выше макушки, хватает. А еще партия, в которой он кто? Владелец расчерченного поля? Служка, подающий набор для очередной игры и собирающий отыгранные сферы после? Такой же импульс, только в иной плоскости? Можно гадать до бесконечности и все равно иначе выйдет. Значит, и поступить стоит иначе.

Арен-Тан так и не вошел в здание, взял на стоянке служебный магмобиль и отправился в Восточный район Нодлута. Поделка в футляре осталась при нем. Именно при нем, а не в пострадавшем саквояже, ручку которого пришлось по-быстрому чинить магией. Мантия широкая, карманы вместительные, а неприятную ауру вещи можно потерпеть. Лучше навестить еще одного подопечного прямо сейчас, пока копия флейты не доставлена обратно в хранилище, чтобы быть уничтоженной.

Раритетная газетная будка приткнулась у входа в скверик. В Нодлуте вообще было множество вот таких сквериков не потому, что планировщики городской застройки являлись ярыми поклонниками зеленых насаждений. Просто в силу специфики Нодлута вообще, дома не везде строить можно было, а деревья и всякое прочее на таких «дурных» местах росли хорошо.

Арен-Тан отослал мобиль, шагнул на затертые сотнями подошв камни дорожки и вдруг подумал, что тоже в некотором роде коллекционер. И если не-мертвый магистр Питиво коллекционирует магические аномалии, то он — уникальных подопечных.

Работник газетной будки бил все рекорды уникальности одним фактом своего существования. У непреложных магически заклятых законов не бывает исключений, однако это самое исключение сначала высунулось из окошка и приветственно замахало рукой, а потом явило себя целиком из будки, не особенно прячась в тени, как бывало раньше.

— Светен! — сиял острозубой улыбкой продавец не слишком востребованных печатных газет и журналов и поэт-энтузиаст по совместительству. — Вы очынь вовремя! Я только чай жасминовый заварил, прямо как вы любите. — Приподнятые к вискам кошачьи гляделки прищурились. — У меня и мороженое есть.

Вот чудо… Единственное в мире существо, радующееся визиту инквизитора, — эльфир.

Уничтожить до рождения без условий и оговорок — так гласит закон о вечных. Чтобы такое родилось, должно совпасть неисчислимое множество обстоятельств, потому что у чистокровных эльфов и вампировэтогомира не бывает общих детей, они бывают только у пришлых Эфар и Фалмари, Феррато и Драгул. Но это закрытая информация. Может и зря закрытая, раз даже среди вампирьего и эльфячьего молодняка о древнем законе теперь мало кто знает.

Салатовая бандана в малиновые гусенички плотно облегала чуть вытянутую голову. Заостренные лопушистые уши просвечивали розовым на солнце, вишневые гляделки радушно сверкали. Оранжевый комбинезон был застегнут на одну лямку. Видимо, специально, чтоб была видна изображенная на неожиданно белой футболке дурноватая карикатурная рожица пупырчатого синего ящерка с зубами враскорячку. Примерно как у Арен-Тана глаза сейчас. Любая встреча с эльфиром — шок для зрительных нервов, так что жасминовый чай сейчас весьма пригодится. А еще веки прикрыть. И мороженого.

Официально Видь принадлежал клану ан Артай, а конкретно — семье Мартайн, но возился с ним всегда Дантер Лодвейн. Как в Корре изловил, так и возился, будто тоже в семью принял. Помнится, глава ан Атрай едва не поседел, когда осознал, какого гуля ему в подпол посадил покойный Гарвер Мартайн, пригрев в своей лаборатории это создание. Уж генетик точно бы разобрал, откуда у приблудившегося чуда такие дивные характеристики. И наверняка разобрал. И взаперти держал, чтоб чудо в мир не просочилось, хоть телесно, хоть туманом. Знал о законе? Одно другого не отменяет, но теперь не доказать. А за свою условную непричастность ан Атрай стали крепко должны конгрегации.

Эльфир воодушевленно цитировал очередную нетленку в честь «прыкрасной» дамы, а потом безропотно дал на себяпосмотретьи мужественно перетерпел прикосновение «когтей». Светену тоже было не особенно комфортно, но «когти» работали как переходник, позволяя взаимодействовать с неконтактными видами сил, так что в момент использования наследия предков Эйш Арен-Тан и сам становился своего рода универсалом.

Когда обязательное было закончено, чтобы утешить беззлобное, наивное до абсурда существо, светен попросил почитать еще что-нибудь из нового. Эльфир закатил глаза, набирая воздуха в тощую грудь, а потом передумал. Выдохнул и жалобно посмотрел на инквизитора.

— А нового нет ничего. Только секреты. Вы же мне друг? Приходите вот. Дан приходит тоже. А больше у меня друзей нет.

— Как же Митика Холин?

— Оооо, — простонал эльфир и покрылся пупырышками, — она не друг, она мне в сердце пульс. Стучит — не выбьешь. И гладит так тепло. Я как увижу, так хочу сожр… — уши вспыхнули, сделавшись цветом с гусеничек на бандане, а в будке словно светлее стало. — Она прыкрасная! Прыкрасные не могут другом быть, только сиять. Я вижу ее свет, рассеянный во тьме, он вкуссс…

— Ты голодный? — поинтересовался Арен-Тан.

Видь покачал малиновыми ушами и признался, что если раньше ему все время кровь хотелось, то теперь совсем нет, и что он уже вылечился давно, и ест что положено, и на солнце ему теперь нормально, почти не жжется.

— Это твой секрет?

— Нет, светен, — прошептал Видь. Кошачьи глаза сделались круглыми, как плошки. Он потянулся, будто за руку хотел взять, но смутился и передумал, а вместо этого стянул с головы бандану. — У меня вот. Волосы растут. — И потрогал пробивающийся серебристый ежик, кожу на макушке будто стеклянной крошкой присыпало. — А еще музыка.

— Какая музыка? — насторожился Арен-Тан.

— Срыпка, — будто бы одними губами просипел эльфир, и у инквизитора в ушах зазудело. Еще неголос, так, отголоски, но тенденция вырисовывалась настораживающе нехорошая.

— У меня плохо получается, однако жэ я стараюсь, — продолжил Видь и сбежал глазами под прилавок, где скромненько приткнулся старый футляр. — Дан сказал, что у него от такого музыцырывания зубы ломит, и что у меня слухов нет. Велел за этим в подвал ходить, чтоб соседи не нажаловались. Но я же слышу получше Дана и уши вон какие. Поэтому я просто глушилку купил в лавке. Сильную!

— Откуда знаешь, что сильную?

— Я… Ну… — промямлил эльфир, отчаянно краснея. — Молния заела неудачно очынь. Я дурными словами громко орал, но не прибежал никто, а так, когда у меня посуда падала, всегда соседка-троллька прибегала, и ругалась, что я ей с ночной спать мешаю.

— Покажи, — велел Арен-Тан, перешел в самую низкую из доступных тональность и мягко добавил: — Хочу послушать. Как друг.

И на всякий случай пустил изнутри по периметру будки завесу безмолвия. Мало ли…

Лучше бы Арен-Тан еще глушилок себе на уши навесил гроздьями. Хотя глушилки противголоса, все равно что сачок против призрака. Но и обычный, весьма чувствительный почти что эльфийский слух поющего светом пострадал. И страдал изрядное, как инквизитору показалось, количество времени. Причем дважды. Сначала, когда подопечный по его же просьбе «показал», а потом показал еще раз, только повторил свое показательное выступление под запись на кристалл.

Скрипка была обычная совершенно. Не до конца веря в произошедшее, Арен-Тан самолично взял в руки инструмент и памятью из далекого далека вполне пристойно сыграл гаммы. Видь приуныл, осознавая чужое превосходство в технике владения полюбившимся инструментом, и печально сложил наметившиеся серебристые бровки шалашиком. Но инквизитору было не до утешения скорбящих, ему бы вдрызг раскоряченные нервы пригладить и взъерошенный дыбом мозг на место уложить, а еще сделать что-то с мерзким зудом. Все чесалось изнутри: череп, уши, глазницы, носовые пазухи, подреберье, в коленных чашечках тоже чесалось, чесался каждый сустав и косточка так, что хотелось в прорубь нырнуть или вывернуться наизнанку и по щебенке покататься. Несмотря на блоки и собственные способности поющего, что уже сами по себе являлись защитой от влияния чужого воздействия голосом. Но. Это все проза и физика, а у него тут музыка и лирика.

Засим Арен-Тан отложил в сторонку невиновный инструмент и, призадумавшись встряхнутым до основания мозгом, все же дал юному дарованию сначала потрогать копию флейты, а потом и подуть попросил. Так и сказал — подуть.

Начать с того, что Видь упирался, как мог, и трогатьэтони в какую не желал, пульсируя зрачками, и порождая новые волны зуда. Арен-Тан даже за руку себя поймал, что скребет под коленкой пустым футляром. Почесывания помогали разве что психологически, и инквизитор, уговаривая эльфира потерпеть чуточку ради мира и света, и себя заодно уговаривал.

Дело закончилось тем, что Арен-Тан снова напустил в голос дружественных ноток и погладил дивное создание по подрагивающей тощеватой кисти, немножко жалея, что нет рядом Мики Холин, которая уговорила бы Видя на «все любое» (цитата из шедевра прочитанного как-то лично автором). Тот почти сразу успокоился, словно перепуганный кот, попавший в хозяйские руки, только глаза, тлеющие золотым ободком по краю, таращил. А потом, передергиваясь от омерзения, поднес деревяшку с образом к губам и дунул.

Звук вышел. Не слишком музыкальный. Но не в музыкальности, в общем-то, дело. Просто звук был пустой, никакой. Должен был бы получиться хоть какой-то, учитывая метаморфозы, происходящие с изрядно подотставшим во взрослении эльфиром, но даже не зачесалось нигде. Будто не копия артефакта с частичкой сути предмета у Видя в руках была, а палка с улицы.

— Можно хватит, светен? — взмолился Видь. — Оно скользкое и не звучит. У меня от него дыра внутри, будто пальцем проткнуто вот тут, — и в солнечное сплетение себе потыкал, настойчиво суя флейту обратно.

— Можно, — согласился Арен-Тан. Забрал не оправдавший надежд артефакт, спрятал в футляр, пару раз шкрябнул углом под коленкой и в карман спрятал. — А скрипка, значит звучит…

Последнее было просто размышлением вслух и вслух быть произнесенным не планировалось, однако же…

— А скрыпка звучит, — вздохнув, ответил Видь. — У меня когда запело, я долго думал, как это выпустить, чтоб не ныло, а тут лавка музыкальная попалась нечаянно. Я зашел посмотреть. Многое нравилось, а зазвучала только скрыпка. И мне ее прямо так отдали. Сказали брать и идти, раз мне нужно. Но я все равно пять чаров оставил, у меня не было больше, и спасибо.

Арен-Тан представил реакцию продавца на зазвучавшую «скрыпку» и даже немножко посочувствовал. Попросил Видя дома больше не играть, и в подвале тоже, пока не придет светен от него и не поставит действительно хорошую глушилку. А потом — только дома и больше нигде.

— Так может вообще не играть? — печально заглядывая в глаза спросил Видь.

— Теперь у тебя вообще не играть не выйдет, раз уж начал, будет, как ты сказал, ныть. Ты играй, по чуточке, чтоб звучало. Я буду приходить и учить, как звучать с согласии с миром. Попробую учить, — сам для себя добавил Арен-Тан. — Голос должен звучать. И должен быть услышан. Иначе во всем этом нет никакого смысла…

— Я вас не понимаю, светен, — с жалостью прошептал эльфир и потянулся к руке — погладить, будто Арен-Тан сейчас именно в сочувствии нуждался от того, что вот такой непонятный, — но если надо немножко поучить, я буду. Мне нравится новое. Дан мне все время что-то красивое дарит. Платок вот, футболку. — Помолчал и снова коснулся руки. — Уже пойдете?

Арен-Тан кивнул. Поблагодарил за чай и мороженое, к которому не притронулся, и оно так и таяло на столе, рядом с недопитым чаем.

У выхода из скверика светен вызвал такси, хотя изначально собирался пройтись. Нечего народ пугать. К темным с нервами дыбом все привыкли, а инквизитор в подобном образе — это будет слишком сильно. Примерно такое же, какое сегодняшний визит к подопечному на самого Арен-Тана произвел. Обо всем этом следовало очень хорошо подумать, желательно в тишине. Но одно было ясно — расклад придется пересмотреть.

Впрочем, можно (и даже нужно!) было переложить часть «подумать» с живой головы на вечно-не-мертвую, во всяком случае, болеть оная точно не станет, нечему там болеть, а для затравки — кристалл с показательным выступлением. Жаль, первую реакцию увидеть не удастся, но можно под это дело пригласить любителя аномалий на целый концерт.

Все устроилось как нельзя лучше. Лич был не прочь прогуляться по местам былой славы, только транспорт попросил организовать поприятнее.

Выбирался из служебного магмобиля франтом: элегантный черный костюм, шляпа, неизменная трость. Морок… Но какой! Его даже потрогать можно было. А под мороком — щиты, прячущие суть, наслаивающиеся друг на дружку, как капустные листья, и не разобрать, где один замкнулся, а где следующий начинается. Однако щиты-щитами, а особенное, с годами вырабатывающееся у нодлутцев чутье, заставляло оббегать прибывшего господина десятой дорогой. Потому прогуливался некрарх спокойно, локтями его никто не пинал и ног не оттаптывал. Но особо гулять Арен-Тан ему не позволил, дал пройтись по прилегающей к храмовому комплексу улице до сквера и обратно, со стороны поглазеть на Управление магнадзора и конгрегацию, и попросил отправиться к месту временного нахождения, которое, кстати, сам Питиво и предложил — полигон при отделении повышения квалификации Нодлутской академии магии. НАМ к полигону доступа почти не имела и экзаменовали на нем исключительно работников надзора. Магический фон там был неровный и изобилующий пиками, а потому на еще одно темное возмущение никто особенно внимания не обратит.

Бывшего министра устроили и подсобка, спешно превращенная в подобие кабинета, и развлечения — планшет с индивидуальным допуском в информационную систему УМН (Арен-Тан видел запросы и решал, разрешать любопытствовать или нет). Кристалл с записью соло на скрипке лич прихватил с собой, а также прежние подарки Арен-Тана: доску для игры в сферы, бусины и пробирку с каплей крови.

Занятно, но перевернутые каменные вазы в склепе, где они встречались с Питиво раньше, в сравнении оказались удобнее принесенных стульев. Да и вообще… Склеп был какой-то… обжитой, не то что эта совершенно обезличенная подсобка.

Трость приткнулась к краю стола. Округлый набалдашник из светлого, чуть желтоватого камня отчего-то вызывал ассоциации с макушкой черепа. Питиво покачивал пробирку с каплей крови эльфира туда-сюда, оставляя следы на пыльной столешнице, и инквизитор представил, как будет выглядеть на ярком свету его мантия после встречи. Это к мороку некрарха пыль не приставала, и манжеты рубашки с поблескивающим запонками оставались девственно чисты.

— Что вы обо всем этом думаете? — спросил лич.

— Сейчас — только об этом, обо всем прочем потом стану думать. Я не планировал использовать… — Арен-Тан умолк, затрудняясь в определении, и указал взглядом на пробирку, — в открытую и так скоро. Предполагалось, что у нас просто будет противовес, но это что-то совсем-совсем другое.

На развернутой доске в центре, рядышком, касаясь друг друга, лежали янтарная, опаловая и селенитовая сферы. Незамкнутый треугольник, обращенный углом — жемчужно-серой бусиной — к центру доски, где многолучевой звездой сходились радиусы, делящие игровое поле на сектора. Как некромант и мастер магического конструирования, бывший министр не любил незамкнутые контуры, и подсознание помимо воли подсовывало варианты надстроек.

— Только часть… Может в этом дело? — проговорил лич.

— О чем вы?

— Каркасы всех существующие проклятий состоят из одних и тех же базовых элементов. Вы сможете по одному такому элементу сказать, что за проклятие в вас бросили, если не будете видеть все прочие?

— Вероятностный веер…

— Отнеситесь к этому иначе, светен. Динамическая система. А я на подобном…

— Гуля съели? — оживился Арен-Тан.

— Самое время сказать «фу, гадость». А знаете, мне действительно приходилось, — признался Питиво, наблюдая, как проглядывают сквозь пелену инквизиторского контроля удивление, смешанное с омерзением. — Не в физическом плане, конечно же. Всякое случалось в моей вечно-не-мертвой… хм… жизни. И, если подумать, все-таки «фу, гадость». Не уступите на минуточку ваш «импульс»? В теории рисунок выглядит многообещающе, но лучше бы и наглядно подкрепить…

Арен-Тан добыл сферу из пещерного жемчуга, серую, но с едва уловимым золотистым отсветом изнутри, чуть придержал в пальцах, будто согревая, и уронил на подставленную ладонь не-мертвого.

Питиво завис кистью над доской. Сфера лежала в конусе протаявших сквозь морок когтей, но они так и не разжались. Обе жемчужные бусины в прошлый раз смотрелись рядом на игровом поле вполне гармонично. Смотрелись бы и сейчас, если положить пещерный жемчуг так, чтобы четвертый угол образовал новую фигуру, а не замыкал существующий треугольник, но некрарх медлил.

— Чувствуете, да? — поблескивая глазами, подал голос инквизитор.

— Рано, — произнес лич и убрал руку, чтоб соблазна не было.

— Именно.

— Кто? — Питиво с некоторым сожалением вернул «импульс» владельцу.

— И для этого рано, — обозначил улыбку инквизитор.

Это всё, конечно, условные символы реальных фигур и от того, полежат сферы рядышком на доске сейчас или лягут позже, нет особенного значения, некрарх просто не любил суеты. Торопливость — сестра хаоса. Даже при действиях «здесь и сейчас» стоит выделить долю мгновения на анализ ситуации, если только ты не…

— Вы провидец, светен? Это многое бы объяснило в моем понимании о сути вашей силы и сил вам подобных. Вы ведь осознаете, что мне это тоже интересно, помимо прочего?

— Понимаю, но я не провидец. Я просто просчитываю вероятности, выбирая те, что вероятны более прочих.

— Разве провидцы не делают то же самое?

— Провидцы действуют интуитивно, я — осознанно. Но это ни в коем разе не значит, что я не ошибусь. Как и вы, маджен Андрзедж. Но мы ошибемся по-разному, и именно поэтому я обратился к вам.

— Занятно… Выходит, я расставляю сферы, а вы делаете бросок? Тандем? Тогда чья это доска?

— Возможно, мне ее уступили на минуточку, как я вам свой «импульс», потому что рисунок в теории выглядел многообещающе, — задумчиво произнес Арен-Тан, следя как туман в пробирке собирается рубиновой бисеринкой, красной сферой, замирает, застывает, потом медленно вытягивается, пульсируя, как зрачки в вишневых глазах эльфира, не желавшего касаться копии артефакта. Вибрация усиливается, глаз ее уже не воспринимает, толькототслух улавливает дрожь резонанса. Кульминация. Распад — и капля крови опять превращается в туман. Быстрее чем тогда, когда инквизитор привез фиал в Нери-мар.

С кровью у Гериха были особые отношения. Ребенком он боялся ее до обморока. Помнил себя лет с десяти, с момента, как оказался в Светлой обители, а этот страх был единственным, что осталось от воспоминаний о более раннем периоде жизни. Он мог бы вернуть их, но не стал, так как, несмотря на тесное взаимодействие с темными всех мастей, и некромантами в частности, продолжал считать, что мертвое должно оставаться мертвым, чем бы это мертвое ни было: существом или воспоминаниями. Но его мнение, это лишь его мнение. Рациональность и контроль, упорядоченность и спокойствие. Холодность, непредвзятость… С последним было сложнее. Со временем страх крови выцвел до легкой неприязни. И все остальные эмоции тоже выцвели, как выцветает мир, если идешь изнанкой, тенью. Так было нужно, чтобы не мешать исполнять предназначение.

В обитель его определили другие, войти в орден послушником с мизерным шансом быть принятым в весьма малочисленные ряды он решил сам, после того как впервые попал в нодлутский храм Света.

Белое ослепило, и он, еще совсем мальчишка, закрыл глаза, а потом услышал, какпоетисточник над алтарем. И так, с закрытыми глазами, пошел на звук, не замечая, что повторяет мелодию. Наследие родственников-сирен, дар голоса, немного иной, чем тот, который встречается среди дивных, позволял не толькопеть, но ивидеть. Источник в храме не был просто сиянием.

Внутреннему взору Гериха предстала белая арка в искрах звездного света, в ней — серое полотно дороги сквозь бесконечное, а вокруг хаотично, на первый взгляд, вращающиеся золотые ободы из перетекающих друг в друга золотых знаков. Это была граница, которую Гериху во что бы то ни стало захотелось преодолеть.

В тот же день он подал заявку, опустив сложенный пополам лист в узкую щель неприметного ящика со знаком ордена Арина — схематическое изображение открытой ладони, два скрещенных треугольника, белый и черный. Линии фигур подныривали одна под другую, и то белый оказывался над черным, то наоборот. Смотря под каким углом взглянуть. Инквизиторы носили эмблему без ладони, только звезда из треугольников и меч острием вверх — предостережение, на знаке надзора меч был направлен вниз — наказание.

Солнечный блик от знака придремавшей на скамейке мастера-некроманта Холин бил прямо в глаз, и снова хотелось зажмурится, как она тогда, на ступеньках Управления.

Арен-Тан не собирался за ней приглядывать в ее первый же рабочий день, просто совпало. Неизменная способность Митики Ли… Холин оказываться там, где не следует, уже давно ходила среди работников надзора как анекдот наряду с неубиваемостью ее мужа. И нет здесь никаких совпадений, просто не видно системы целиком, а ведьмы, которой дремлющая темная является изначально, лучше чувствуют мир, чем чистокровные маги. К тому же она носит в себе темное пламя, стража мирового равновесия, вот ее и тянет к узловым точкам. Но хотелось, как обычный живой человек, считать подобное совпадением. Арен-Тан не являлся человеком в физиологическом смысле, однако быть обычным живым в последнее время хотелось все чаще. Сказывалось общение с вечно-не-мертвым?

Очередной скверик, очередной прудик… озерцо… фонтан… Вода рассеивает и глушит магию любого рода, кроме одной. Одну — усиливает многократно, но это должна бытьмертваявода. Здесь лакуна еще не достигла нужной стадии и дойдет еще не скоро, но процесс идет. С изнанки видно. А мастер Холин уже воспряла, и ее понесло прямиком к пруду. Арен-Тан подумал и не стал бросаться через дорогу, чтобы предостеречь. Первые сферы уже на доске, значит, так тому и быть.

Митика меж тем небрежным естественным движение нырнуламежду, присела и потянулась к водяному зеркалу. Рукой.

Вздох… Звук…

…диииии

…оголяющий суть. Тьма и порог.

Она удержалась, осталась на краю, не шагнув. Полыхнула темным пламенем, покрываясь узором тлеющих перьев и повела полотнищами крыльев из мрака, тени и звездного света.

Зачем иным отмерено столько сил — бездна. За какие грехи, заслуги? Или волей случая? Не существует совпадений, просто не видно системы целиком если смотреть в замочную скважину…

4.3

Хороша. Студенты жались в сторонке и почтительно благоговели.

— Гарпия… — брякнул кто-то.

Темное пламя припрятала крылья-ножи, перышки, когти, обернулась и посмотрела на Гериха. Не сводя взгляда, послала практикантов по делу, подошла, крадучись, и улыбалась хищно и нагло, как только темные умеют.

Обменялись приветствиями.

Пожелание долгой жизни личу и обвинение в шпионаже Арен-Тана повеселило.

— Теперь будете таскаться за мной, как привязанный?

— Я здесь совершенно по другому делу и встреча с вами — случайность.

— Я не верю в случайности, связанные с вами, светен.

Последнее — прямо в лицо, словно собиралась… сожрать? поцеловать? У темных это очень рядом. Пришлось в очередной раз напомнить о контроле и ей, и себе и показать, что не только у темных есть когти.

— В ваших предках был кто-то из старых темных семей, Герих? — задумавшись на миг, сообразила она и тут же принялась любопытничать: — Даже не намекнете, раз уж мы так мило беседуем?

— Кость и серебро с той стороны, Митика, — позволил себе небольшую вольность Арен-Тан и, наблюдая за сменой эмоций в золотисто-карих глазах, один из которых нет-нет, да отсвечивал синим, напомнил про пересдачу, о которой вырвавшаяся на свободу мать двоих детишек наверняка даже не знает.

— Вот печаль, — показушно вздохнула мастер Холин. — А вы почти начали мне нравиться, светен.

— Куратор не должен нравиться, это непрофессионально. К тому же вы замужняя дама, Митика. Всего доброго.

Арен-Тан торопливо раскланялся, погасив невольно полезшую на лицо улыбку, очень уж выразительно темная на него смотрела, перешел дорогу, направился к пруду, куда, собственно, и собирался до того, как увидел мастера-некроманта Холин.

Вода рассеивает и глушит магию любого рода, зато помнит неимоверно долго. Здесь тоже, как на углу Рыночной и Косой, Вертлюге, у Старой Тьмени и на Звонца, когда-то пропали дети. След лоцировался глухо, все же времени прошло достаточно много, но уверенно. Арен-Тан завершил аккорд и отметил на схеме еще одну точку. Чем больше точек, тем вернее можно вычислить фокус. Часть новых векторов накладывались на прежние: угол Рыночной и Косой, Вертлюга, Старая Тьмень или Старынь. И Звонца. Новый узел или эхо от места силы в катакомбах за Тьменью? Там грань в полушаге, ведь район очень старый, можно сказать, древний.

Почти такой же древний, как источник в храме.

Гора бумажных дел, за которую не хотелось браться, закончилась как-то вдруг. Пришло оповещение со ссылкой на экзаменационный табель сотрудников надзора, пройдя по которой Арен-Тан узнал, что вновь принятая на работу мастер-некромант Холин Митика Лукреция, универсал, вне категории, каскад, сдала квалификационный тест повышенной сложности в условиях, приближенных к боевым. Да уж. Кто бы еще эти «боевые условия» надоумил не шарахаться по полигону во время зачетов. Темная, видимо, как почуяла лича, так с места в карьер и приложила каким-нибудь своим особо изощренным «тленом». Натравить аналитический отдел, чтоб бегали и фиксировали, чем она на рефлексах швыряет — работы было бы на годы вперед. Полигон цел и хоро…

сюууу…

Удар инквизитор почувствовал до сигнала тревоги. Рванулся из-за стола к монитору на стене, краем глаза заметив, как всплыло на едва не сброшеном на пол магфоне сообщение об угрозе третьей категории с координатами.

/…Окрестности поселка Навья гора к западу от Нодлута. Утро. Пустырь, который местные зачем-то звали Гнилое болото. Хоть тут и имелись лужи разного калибра, и трава росла самая что ни на есть болотная, но болота и в помине не было. Плоский холм, поросший вереском. … Грызущиеся Арен-Фес и Мартайн. … Чистый свет драл наждаком по темной сути. Свет такой силы, что перестает быть благом. Ииидиии сюууудааа… /

Септаккорд…

Слепок памяти немного плыл. То ли от старости информ-кристалла, все-таки синтетические камни для этого годились лучше натуральных, то ли от того, что был снят в момент эмоционального возбуждения донора. Впрочем имелись еще показания, написанные от руки. Все в папке в столе и кристаллы и показания всех прибывших на место магического возмущения сотрудников. Этого нет в общей информационной базе. Там много что есть, но не все, далеко не все.

Навья гора теперь Новигор, а на месте пустыря, который раньше обозначался на картах как Гнилое болото — магстанция Т-типа «Лога». На староэльфийском «лога» — «болото» или «топь». Полиглоты… Не «лога», а «ло хар», эквивалента нет, но смысл похож на «ошибочно близко», как мираж, когда кажется, что до луны достать рукой, если влезть повыше.

Именно здесь ступили на землю нового мира приблудные дивные, покинувшие свой погибающий. Некоторые из них отдали свет, некоторые — тьму, и все без исключения — часть памяти, кроме тех, кто сомневался. Они были обречены скитаться по междумирью, теряя по капле все, кроме памяти. Каменный круг, оставшийся после активации межмировых врат никуда не делся, просто ушел в землю за столько веков.

Схема, составленная в пеших путешествиях по Нодлуту и совмещенная с картой города и окрестностей, аккуратно легла фокусом на магстанцию.

Сверхстабильный темный источник, идеальный, как по учебнику. Собственно, он в учебниках как раз и был, и с него и начиналась градация по устойчивости, частоте колебаний, силе потока и много еще по чему.

Арен-Тан восстановил внутреннее равновесие, встряхнул руками высвобождая нити связей, изобразил-пропел знак-якорь для выхода из созвучия и отпустил силу, прислушиваясь к миру.

Время растянулось и сжалось.

Даже вот в такой, искаженной прорывом мелодии мира, можно было утонуть. Потерять себя. Якорный знак — один из основных элементов привратных печатей внекатегорийных темных — дернул обратно. Арен-Тан открыл глаза.

Третья категория, конечно, не третья. Происходящее вообще сложно классифицировать поскольку пробуждение светлого источника внутри темного было описано только в теоретической модели. Но система уже работает: команда быстрого реагирования, плюс персонал станции, плюс умники из аналитического… Как сглазил, собираясь их к Мике Холин приставить… Холин! А он наивно понадеялся, что обойдется полигоном.

Ведьма… Уж она-то точно сглазила, когда ляпнула, что ему за двумя не уследить, но он уследит. Как-нибудь.

Внутри гудело, будто кто-то медленно и нудно тянул смычком по струне и звук все длился, длился, длился…

Арен-Тан взял планшет и развернул сообщения, обозначенные значком силуэта в шляпе. «На месте». «Вы были правы, светен, мне это не нравится». «Работаем». «Сфера в игре». «Мы не ошиблись, но кто-то здорово тряхнул доску». «По краю, светен. Счет идет на…»

Не дочитал. Шагнул к окну и, едва не выдрав задвижку, толкнул створку, распахивая десятки лет не открывавшееся окно. Протянутая рука Пастыря живущих отразилась в стекле. Теперь Посланник протягивал обе.

/ — Сколько пальцев на руке Посланника? — говорил-пел Эхо Голоса… /

Две руки. Две руки, два глаза, которыми нужно уследить за обоими. Раз, два… А пальцев — десять. Кайнен.

Открытое окно не помогло. Воздуха не хватало, Арен-Тан потянулся к тугому воротничку мантии и остановился. Солнце било в глаза, дрожало отражение в стекле, а где-то за городом счет идет на…

Было важно, чтобы все пуговицы были застегнуты.

Было важно, чтобы она досчитала.

По-эльфийски, так, почему-то, выходит длиннее.

И звук все длился, длился, длился…

Отец мой, Арин, на тебя уповаю…Герих всегда чувствовал присутствие Пастыря живущих в мире как незавершенную хроматическую гамму, без последнего полутона, звучащую в огромном пустом доме с множеством комнат. Незамкнутый цикл.

— Это свойство крови, — объяснял хранитель миров.

— Почему так много связано с кровью?

— Потому что живое.

По краю.

Было важно, чтобы она…

Нертэ.

Обрыв.

Здание УМН вякнуло сигналом тревоги и оделось в кожух высшей защиты. Арен-Тан закрыл окно и отправился туда. Работать. Выполнять свое предназначение.

Холин даже психануть не смог по-человечески. Подкинул, паразит, нежданный сюрприз в виде рванувшего в каскадный уровень дара. Привратный знак — истинное произведение искусства поющих светом — держал, но этого было мало. Собственный якорь замглавы УМН Мара Холина, его жена с шилом в одном месте, была уже за гранью, и стоит сейчас разжать «когти», как настырная темная душа тут же сиганет в бездну следом за ней. Но обязательно было нужно, чтобы кто-то остался.

Арен-Тан спешно перебирал в голове варианты. Один, второй, четвертый.

Вспыхнуло. А вот и третий. Контраст парадных одежд Эфареля с его же осунувшимся почти до костей бледным лицом и почти безумными глазами был убийственный. Сверкающий шлейф тянулся хвостом за границу тающего перехода. Прозвучалголос, и все замерли.

Арен-Тан скривился. В ушах мерзко зазудело, а еще затылок ломило от того, что приходилось держать морок и Холина, чтоб следом за… Задница…

Эльф пинком силы выбил из рук инквизитора петлю, ломанулся поперек щитов в темный водоворот формирующегося провала за грань и двинул некроформе Холина в челюсть. Схватил за полезшие из загривка ленты мрака и одним ударом вколотил обратно в дернувшееся тело.

Лег рядом. Лицом к лицу. Губы шевельнулись. Голосом/голосом той, что осыпалась пеплом на серое, он сказал:

— Я здесь, сердце мое. Вернись.

Затем резко встал, лицо — камень и лед, и хотел уйти прочь, но инквизитор аккуратно коснулся локтя.

— Агент Валар…

— Я сделал, что нужно.

— Что с ним будет? — спросил Арен-Тан у себя, но Альвине ответил.

— Зависит от неё.

Выдернул локоть из пальцев инквизитора и стремительно вышел, а жуткая смесь бездной боли и надежды осталась. А ведь только локтя коснулся…

Да полно… Способен ли кто-то еще чувствовать так? Знать голос для каждого, чтобы совпасть? Звать эхом чужой сути… Впрочем, не чужой… Это все свет-на-двоих… На двоих ли?

Разделенный свет — один из немногих, очень немногих, по пальцам одной руки перечесть, действительно светлый ритуал, завязанный изначально именно на кровь и жизнь, и только потом — на энергетику. Точно столько же пальцев на одной руке показал Пастырь живущих, чтобы ответить на давний вопрос Арен-Тана о том, сколько Эфар выжило после катаклизма, уничтожившего большую часть Светлого леса, шпили Эфар-мар и уникальный род долгоживущих. Агента Валар сочли погибшим. Не без оснований.

— Как? — спросил Герих тогда, больше пятнадцати лет назад, у ввалившегося к нему в кабинет существа, лишь отдаленно напоминающего блистательного Альвине Эфареля, в страшных шрамах, и с глазами почти безумными от пережитого. — Как?

— Меня было кому звать, чтобы я смог вернуться и хранить. И я буду. Убью, совру, предам, подставлю горло под нож, вернусь из бездны. Чтобы у меня был мой свет, нужно чтобы жила моя искра. От искры родится свет и огонь, от света и огня — тень, и тень будет таиться во тьме, а тьма — бесконечно стремиться к свету и огню, что родились из искры. Но всякий огонь, кто бы его не разжег, это огонь Хранящих, — хрипел, упершись дрожащими изуродованными руками с бугристой кожей в стол и сиял золотом из невозможно красивых глаз, потом моргнул, будто приходя в себя, и потребовал вот прямо сейчас разморозить доступ к счету, который королевский банк уже опечатал для передачи прав возможным наследникам.

Четверо. Столько Эфар осталось. Трое и один. Когда Арин приподнял кисть, большой палец прижался к ладони, а мизинец чуть оттопырился в сторону. Как на древних фресках в местах почитания Изначальной Тьмы, где на этом мизинце у Посланника кольцо с ключами от Ее Чертогов. Как на статуе, венчающей храм Света, только ключей на длани нет.

— Сворачивай балаган, — безапелляционно вломилось в сознание, и Арен-Тану захотелось прилечь рядом с притихшим на полу Холином, прикрытым алой эльфийской накидкой.

— Да, отец мой Арин, — ответил Герих.

К ломоте в затылке и звону в ушах прибавилась тошнота и слабость в коленях. Отдохнуть бы… Но отдыхать было некогда.

Пока техбригада возилась коротнувшими от эльфийского выхода… выходки щитами высшей защиты, пока измаявшиеся ожиданием целители оказывали всяческую помощь нуждающимся и тем кто себя таковыми посчитал, пока прямо как был, в красной накидке, упаковали в реанимационную капсулу ни на что не реагирующего Холина, солнце почти село.

Вечер — время надежд.

Да что ж ты будешь делать! Хотя на язык просилось сакраментальное «глядь» и прочий народный фольклор.

Арен-Тан спустился с крыльца и подал руку сидящему на мостовой целителю, озадаченно трущему глаза. Один замер, судорожно сглатывая, еще один лежал внутри магбуса, куда должны были водрузить капсулу с Холином. Только ноги свисали. Холина, ясное дело, тут больше не было. От самой капсулы остались невнятные обломки, медленно оседающие в куче черной пыли. Переход гранью без экрана на целителей возымел такой же эффект, как явление тьена Эфар светлым порталом на темных: звезды в глазах, звон в ушах и состояние прибитости пыльным мешком. Отомстил.

Значит, Митика пришла в себя и озадачилась, отчего никто не явился ей уши надрать за безрассудство. Или простопозвала. Арен-Тан помнит, как она звучит за гранью. Слышал, когда проводили ритуал над Холином. Только ее зов и удерживал тогда суть некроманта, по капле утекающую в бездну. Это тоже был длящийся бесконечно звук, струна, низкая, на обертонах, и если бы можно было к ней прикоснуться, наверняка пальцы ощутили бы вибрацию резонанса. По большому счету Холину нужно медаль выдать «за мужество». И за то, что он каким-то дивным (ну-ну, дивным) образом умудрялся отвлекать свою неправильную ведьму от любимой работы столько времени. Как чувствовал, что стоит ей вернуться, тут же приключений соберет.

Более десяти лет назад. Провинция Кор-Нуэль.

Трактир в Крошене выделялся между соседних домов, будто здание только-только выстроили или основательно отремотировали. Вон и рабочие еще на сверкающей новенькое черепицей крыше снуют, убирая лестницы и веревки. Хозяин ходил по двору, задрав голову и дернулся, когда Альвине, оставив магмобиль за воротами подошел и спросил поесть и, может, комнату. На счет последнего он сомневался. Вечер еще не наступил, можно бы и дальше проехать. Запаса батареи должно было хватить до Нункора впритык. На карте значилась магзаправка, но провинция такое дело, что наличие пиктограммы на карте не означало наличие самой магзаправки или наличие в оной того, чем можно заправить.

Поесть нашлось. И комната, но Альвине еще думал. Внутри трактир пах свежим деревом и немного лаком, новенькая лестница на второй этаж будто светилась, на столах и стойке еще ничья рука не обозначила своего присутствия похабно скомбинированными рунами. Хозяин прохаживался гусем. Трактирная подавальщица, выложив на стойку, как на прилавок, богатый бюст обещала взглядом то, о чем пишут на столах похабно скомбинированными рунами. Альвине проявил уважение к стараниям и полюбовался. Форма была хороша, а размеры слегка пугали. Зато он перестал сомневаться насчет комнаты. Решил, что дальше поедет, после того как поест.

Обед вышел неплохим. Альвине был единственным посетителем. Откуда при такой необремененности клиентами у хозяина нашлись средства на ремонт, Эфарель и так знал. Митика. Ее ограничитель подал сигнал и замолк. Арен-Тан будто даже и не удивился. Попросил посмотреть, раз уж агенту Валару не сидится спокойно.

— Некроманты гуляли, — поделился трактирщик, хотя Альвине не спрашивал. — И за порушенное возместили и за моральный ущерб добавили. В тот же день на счет упало.

У Эфареля было хорошее воображение, поэтому он живо представил, как тут все «падало», когда «гуляли». Потянулся — звездная тьма мерцала бликами эхо-следа. Дразнила сумеречным светом. Сердце мое…Этоттоже был. Раздражал одним своим присутствием, но поделать с положением вещей Альвине ничего не мог. Слишком сильная связь. Две слишком сильных связи и он — между, как нейтральная полоса.

В Фалмари все могло сложиться, как он планировал, но Халатир погиб и ничего не оставалось, как совершить обряд раньше положенного и позвонить Холину. Призвать тьму, чтобы защитить его теплый свет. У Холина было больше полномочий, возможностей. И права тоже были.

Обидно, что пришлось отпустить ее с ним. Плохо, что не рядом. Арен-Тан и ему подобные лепят из нее клетку для чудовища, а она считает чудовищем себя и себя же теряет. Теряет свой свет. Ничего, у него много, ему не жаль, он поделится. И подождет. Он умеет. Они связаны крепче, чем думают Холин, Арен-Тан и она сама. Когда поймет… Если поймет… Рациональное «если» отзывалось паникой. Она тоже должна позвать. Но он — умеет, она — только учится, а метаморфозы корежат ее суть, складывая из осколков новые и новые варианты, поэтому он зовет непрерывно, чтобы она знала, что не одна, пусть и смотрит душой в другую сторону. Он просто будет рядом. Где-то. Всегда. Ведь она — его сердце, свет и тепло, огонек в коконе тьмы.

Магзаправка на дороге была. И даже заправить магаккумулятор там было можно. А заночевать уже пришлось. Альвине выбрал комнату с номером один, хотя по счету она была второй. Забавный казус: быть вторым номером 1 или быть первым со вторым номером? Один-один, магистр Марек Свер Холин. Ни мне ни вам. И мы оба не берем в расклад другого Холина. А он есть, пусть даже условно не-мертвый, для некроманта его уровня это почти равно существованию. И он, как и мы — не отступится.

Три-четыре. Септаккорд.

Арен-Тан любит играть, только партия не его. Чья?

Мы будто сферы на доске.

Опасно, опасно, сердце мое, я бесконечно тревожусь. Я дохнуть боюсь, чтоб своим дыханием не столкнуть тебя с края, на котором ты застыла. Самое мерзкое в данной ситуации, что именно ты должна решить — куда, кем и с кем.

В комнате пахло страхом и отчаянием, болью, нежностью.

Столько эмоций… Зря он сюда вошел.

Прятаться было поздно.

— Это… ничего не значит… — шептал Альвине, вцепившись пальцами в край постели, на которую сел, чувствуя на коже быстрые горячие поцелуи, предназначенные не ему и не им полученные. — Это просто ветер, ветер в ладонях.

Встал, выдернув себя из власти морока замерших на пике эмоций и новое:

— Холин? Что… что с ней?

— Ходит во сне, говорит во сне, во сне выходит за порог. Как по-твоему, что с ней?

— Это не похоже на сон.

— А я и не говорил, что это похоже на сон. Дан не лезь, мешаешь, я и так почти ничего не слышу.

— Мар, разбуди ее…

— Сказал же…

— Буди ее! Она на «поводке»!

Его впечатало в стену, впритирку к виску, завибрировав, понеслось, вонзилось. Дрожь эхом отдалась в голове, зубы мерзко заныли…

Еще оно пиковое состояние. Она прямо тут стояла, в одной простыне и тряслась от запредельного ужаса, что едва не убила своего Холина.

На поводке… Ясен? Холины знают много мерзких вещей. Другое время — он был молод, другая искра — ее звали Эленар, другой поводок — он был не в силах помочь, только подсказал, как защитить.

Альвине отклеился от стены. Вмятина от удара. Глубокая. Провел пальцем — обожгло голосом мертвой силы. Этот поводок был слаб, раз получилось оборвать связь ритуальным клинком.

Потерпи, свет мой, я скоро.

В бездну сон. Все равно не сможет заснуть.

Вздохнул, отгораживаясь ментальным щитом, поднял глаза в потолок — отчего-то формула «спокойствия» лучше ложилась в этом положении. На ободе люстры лежали две рубашки. Они страстно переплелись рукавами, презрев запреты и начхав на то, что у них разные пуговицы, воротнички и размеры.

Смотритель магзаправки охотно поделился сведениями, и подтвердил уже известное еще до прибытия в Крошен: недавние постояльцы — двое темных и вампир — направились в Нункор.

Ворота поселка оказались заперты и запечатаны обратным контуром.

— Троллий зад, — сказал Альвине, торча у магмобиля, и подумал, насколько эльфу уместно ругаться тролльим задом. Решил, что не уместнее, чем тьмой, и поругался еще и тьмой, для гармонии. Потрогал контур «щупом» анализатора, получил по пальцам. Снова ругнулся. Этим утром ругалось просто восхитительно. И раз уж он ругаться стал… Свет взвился спиралью, серой тенью мелькнул порог, грань обдала холодом и сиянием. Два шага — и запертые ворота поселка были уже за спиной. Барьер стоял только от перехода тьмой.

Служебная печать, браслетом обнимающая запястье, задергалась, намекая, что агент Валар исчерпал лимит на светлое воздействие вне категории. Тут же ожил магфон. Никогда не спящий, видимо, Арен-Тан вылил тонну негодования за манеру лезть в шиповник с голой жо… задом. Кто так настропалил обычно сдержанного инквизитора, Альвине уточнять не стал, оно ему надо? И так за превышение лимита получил сверху столько указаний, что «голой жо в шиповник» можно было бы счесть изысканным времяпрепровождением.

Но инструкции могут и подождать. Тщательно вычистив немного припылившийся костюм и пальто, Альвине поспешил поскорее увидеть и, по возможности, обнять колючее и родное.

— Солнышко! — не сдержался он, когда Митика выскочила наружу в каком-то жутком платье на голое тело и мелькая голыми же щиколотками.

Поймал, подбросил, снова поймал, прижал к себе, делясь теплом и радостью. Осознание и ощущение, что на ней под платьем нет ничего, было и сладким и горьким, и он прятал свои эмоции за дурашливой маской.

— Что на тебе за ужас! Ну ничего этим темным доверить нельзя. Сделали из моей мелиссе замарашку, одели в рогожку… Ты здорова, сердце мое? — спросил он, прекращая дурачится. Она кивнула. — А… Холин?

Он не хотел о нем спрашивать, но для нее это было важно. Она волновалась за своего Холина, а он, Альвине, волновался за нее. Хотя это было не просто. Черный мор не слишком избирателен. Но они в порядке. Оба.

— Откуда ты здесь взялся?

— Я в авангарде светлого воинства, — старательно рассмеялся Альвине. — Ветром принесло, попутным.

— А за рулем был вампир?

— Не угадала, но и без него не обошлось. Лодвейн связался с УМН, сообщил о подозрениях на черный мор. УМН дернуло инквизицию и целителей.

— Но при чем здесь ты?

— Инквизиция же, а я просто оказался ближе всех к месту событий… Ладно, сам полез. И потом, кому как не мне, представителю дивного народа и обладателю света? Кто, по-твоему, остановил черный мор после завершения последней из Смутных войн, когда количество носителей темного дара в королевстве уменьшилось на две трети?

— Инквизиция и светлые целители.

— Угу, конечно, а в Драгонии до сих пор в учебниках пишут, что это они уничтожили зачинщиков Смуты, — Эфарель покосился на храм и статую с вороном. Статуя Посланника притягивала, будто Альвине к ней ниткой привязали. Черное… белое… Разницы никакой, все храмы работают одинаково и одинаково выглядят. Но раз тянет, нужно зайти. Светлому в храм Изначальной Тьмы. Обхохочешься. А Холин с крылечка смотрит так будто уже пару раз зомбировал, упокоил и готовится сделать это еще разок в особо изощренной форме: разобрать и собрать обратно поэкзотичнее, вставив руки с ногами в не предназначенные природой места.

Свет души прятала руки в наброшенное на плечи пальто и счастливо сияла. Смотреть на этот свет было все так же сладко и так же горько.

— Зачем ты здесь на самом деле, тьен Эфар? Или лучше обращаться к тебе тиаро Валар?

— Ваша Изначальная речь все лучше, тьени, — шаркнул сапогом Альвине. — А если на самом деле, то тьен Эфар, тряс поджилками, что может потерять тебя навсегда, а агент Валар прибыл вот за этим, — Он приподнял мою руку запястьем вверх и очертил искаженную печать-ограничитель. — Можешь в двух словах, как это произошло?

— В двух — могу. Каскадный пик.

С Холином пришлось разговаривать. Так что в храм Альвине бежал как в укрытие. Вот уже где прописная язва. А тоже — сияет. Отражает ее свет, которым Альвине так щедро делится с ней, и сам же в ней отражается, в каждой ее грани, в каждом кусочке, осколке, сколе. Они оба там: он и Холин. Но Холина она слышит и зовет, а его — только слышит. Что нужно сделать чтобы и его стала звать? Оставить часть себя за гранью, как Холин оставил?

За всю свою жизнь Альвине не доводилось встречать существа упрямее, наглее и целеустремленнее. Он бесил и вызывал уважение. Он дорог Мике, а значит будет дорог и ему, потому что без этой темной сволочи она погаснет. И нужно думать, как его вытащить из бездны, куда он сам себя запинал. Запереть его темную суть в его темном теле, чтоб не думала ускользнуть. Была когда-то такая древняя казнь, когда к мертвому телу привязывали суть. Но Холин живой. Еще какое-то время будет. Значит будет время подумать.

Дверь храма поддалась, тьма воткнулась в суть иголками, но Альвине сбросил щиты и сразу стало легче. Не пытаться отгородиться — пропустить насквозь.

Алтарь из обсидиана, часть гигантской косы, поющий тьмой источник…

Я слышу, как ты звучишь…

Здесь кто-то был… Хоралом резонирующий с миром в той же тональности, что источник над алтарем. Кто?

Тень на троне за алтарем шевельнулась, полыхающий мрак осел, пропуская фигуру в плаще, шагнувшую сквозь обсидиан, будто каменной глыбы там не было.

— Дедушка Эльви?

Состояние, в котором пребывал Альвине, иначе как словом «офонарел» было не обозначить. Он встречал Голос раньше и дивился, что не может угадать, отчего этот древний кажется ему знакомым, а тут вдруг как озарение.

Действительный старейшина Фалмари и самый старый из долгоживущих Эста Эльве Фалмарэль подарил книжку и рассказывал скрипучим голосом жуткие сказки, от которых Альвине, будучи ребенком, по возвращении из «гостей» неделю спать не мог. Затмить такое впечатление было сложно, потому Альвине эту единственную встречу на всю жизнь запомнил. И тут вот.

— Это лишь его оболочка, поющий миру, — скрежетал мерзким голосом конструкт, скрытый спинкой трона, совершенно идентичный тому, что был в пещере в Фалмари-мар. — Тот, кого ты знал, сам просил меня освободить его суть от оков.

— Зачем ты призвал меня?

— Чтобы напомнить, — рука Голоса, увитая мириадами нитей, высунулась из широкого рукава, темный когтистый палец указал на «око».

— Я знаю, где мне надлежит быть, — заупрямился Альвине, ему и своих видений хватало, а «око» точно какую-то пакость подсунет. Темное же, хоть и такое же красное, как в храме Изначального Света. Глупо звучит.

— Уверен?

Если бы Голос не выглядел, как старейшина Эста Эльве, Альвине бы не поддался и не шагнул на рубиновый круг. И вновь увидел свой свет — золотую звезду в коконе мрака и всем сердцем ощутил, снова, что потеряет, когда обретет. Гадство. Он и не сомневался.

— Что ты принес Госпоже?

— Ты сам меня призвал, тебе и одарять.

— Я уже одарил, — механически скрипел конструкт, а на темном лице Голоса явно читалось ехидство, когтистая рука указывала на рубиновый круг «ока» мизинцем, большой палец был поджат.

— Мне нечего отдать.

— Всегда есть что отдать, последнее — ценнее всего.

— Я не понимаю.

— У тебя достаточно времени, чтобы понять. Сколько раз ты видел этот момент?

— Трижды. Сейчас — четвертый.

— Сколько золота во мраке ты встречал за свою жизнь?

— Троих. Третья обожгла мне душу, и я стал светом для нее.

— Можно быть светом для кого-то, но кто станет светом для тебя?

— У меня есть моя искра.

— Искра… Бусина… Такая же, но другая. Да и кто говорит о сейчас? Ты поспешил, голос мира. Вам отмерено так много, а ты торопишься жить, будто ты человек.

— Ты прав, кто бы ты ни был, всегда есть что отдать, а если не отдают — отнять. Но ты не жив и не понимаешь, чтобы любить — достаточно сердца. И огня. А от огня…

— Будет свет. И я ничего не отнял. Надежду нельзя отнять. У тебя достаточно времени, чтобы понять и это, Эллевиен тен’Фири.

— Кто ты?!Ответь!

Нити золотом и звездным светом хлынули с рук, освобождая суть из оболочки, фигура раздалась, возносясь под тонущий во мраке купол храма, коса выгибалась аркой врат, серая дорога над бездной лежала у ног.

Сначала Альвине почувствовал, как прогнулся мир от тяжести, натужно звеня струнами, а потом был взгляд.

Он устоял, припал на одно колено от придавившей мощи, но не упал и нашел в себе силы голову приподнять, как тут же придавило снова, до звона и тошноты.

— Это тебе и ответ, и наказание, чтоб знал, на кого Голос повышать, мальчишка, — колоколом звенело внутри и Альвине даже примерещился этот колокол, с сеткой сосудов-трещин на ледяном боку. А уж последнее сказанное, точно примерещилось. Не мог Пастырь живущих с такой досадой ворчать что-то вроде «привел на свою голову». Или мог?

Сейчас и один день

У Альвине Эфареля была некрасивая тайна. У всех эльфов, насколько бы хорошо они не выглядели, такое есть. Оно всегда разное, как не бывает одинаковых эльфов. Тьен Эфар боялся выглядеть некрасиво. С самого детства. Отец был маниакально пристрастен к внешней красоте и неумолимо прививал подобное мировоззрение сыну, а как всем известно, то что в вас усиленно вкладывают с самого детства, сложно преодолеть и перевоспитать будь вам тридцать, триста, или даже больше. Поэтому Альвине продолжал исправно посещать сеансы в специализированном медцентре, чтобы вернуть своему телу прежний вид. Который был дотогодня, когда дом Эфар и их исконная вотчина — Светлый лес — поглотила огненная бездна.

Все случилось ночью. Перед рассветом, когда мрак особенно густ и темен, а сон крепок. У тех, кто спит. Альвине не спал.

День, проведенный с семьей, лишил покоя. Необходимость находиться рядом с отцом сводила на нет все приятные минуты общения с сестрами и мачехой. Их он рад был видеть, с прочими ближними и дальними родственников хватило вежливости и толики приязни. Отец же опять намекал на порочащие наследника связи, настаивал прекращать уже играть с фиктивной помолвкой и совал планшет с магфото «достойных и перспективных». Всласть прошелся по недостаточно торжественному виду и тому, что Альвине явился к самому началу официальной части праздника, а не прибыл с двумя вагонами вещей как минимум за неделю.

Отец ждал, что старейшина Эркассэ, нынешний глава дома Эфар, назовет Альвине преемником при всех, законодательно и нерушимо закрепляя статус, но наследник Ветви и Копья письмом, как положено вежливому эльфу, а не по магфону, как раз за ту самую неделю до мероприятия попросил ана Эфар не делать этого. Разочарование и досада отца были не просто осязаемыми — прошлись катком. И вроде уже не дитя и давно перестал зависеть от него, однако, вместо того, чтобы видеть десятый сон, торчал на ветру на смотровой площадке самой высокой башни Эфар-мар, таращась в сторону зубчатого края ирийских гор.

Врата Ирия отсюда были похожи на ежа, запутавшегося в тумане, как в комке пряжи. Тонущая во мраке долина Тельпе с ее холмами и ложбинами, навевала мысли совсем о других холмах и ложбинах. У поцелуев, украденных в кабинете 2-го Восточного перед поездкой, имелась своя неоспоримая прелесть за одним исключением — хотелось еще. Альвине потянулся к шее, где пряталась под одеждой невидимая на коже струна с янтарной бусиной — оброненный подарок, один невероятный день вместе на набережной в Фалмари, который он обещал сохранить для своей искры. Прижал камешек пальцами, чуть поглаживая, представляя… разное. Улыбнулся сам себе и так и не выпуская янтарь из руки, грея бусину в ладони, снова посмотрел в сторону Ирия.

Случалось, хоть и очень редко, в краткий миг перед рассветом увидеть мираж — прозрачную, золотисто-розоватую в лучах новорожденного солнца башню с хрустальным колоколом на вершине, а если совсем уж повезет — услышать. Все дедушка Эльви с его страшными сказками… Альвине не слышал ни разу. Дотогодня. А когда воздух над горами заискрил от еще невидимого за пиками светила, тьену Эфар было уже не до тающего, как рисунок инея на стекле, миража и ударившего по струнам мира вибратто — в Светлый лес пришла огненная смерть. Песня рассвета превратилась в крик боли и ужаса.

Его спасло то, что он не спал, и то, что он был там, где был, в момент, когда погасший эоны лет назад и сравнявшись с поверхностью земли вулкан, в кратере которого находился Светлый лес, очнулся, будто мертвец, выдернутый из-за грани чьей-то злобной волей.

Вряд ли Альвине доведется снова увидеть что-либо настолько величественное, прекрасное и ужасающее, чем было ЭТО: столб пепла, пламени и раскаленных камней, ударивший вверх и окрасивший неуверенно розовеющее небо сначала в графитово-серый, а затем в кроваво-алый. Центральные башни Фиэлтелле брызнули слезами окон и вспыхнули подобно свечам, истаивая в потоке пламени, крайние, в том числе и та, где находился Альвине, накренились, раскрывшись, как лепестки астры, и медленно оседали, погружаясь в расплавленный хаос. Оглохший от грохота, он замер вместе с миром, а потом…

Леденящий свет отпустил и переход схлопнулся.

Его выбросило на землю, прикосновение травы к обожженной коже заставило забиться от боли и каждое движение вызывало новую… Орал. Пришли тьма и беспамятство.

В себя возвращался медленно, по капле, то проваливался, то выныривал, слышал, как мелиссе зовет. Сама. Кажется, он тоже немного ведьма — сглазил в Нункоре, когда думал, что для того, чтобы позвала, нужно стать как Холин — одной ногой за грань. Он стал, и она позвала.

Тягучий сон не торопился наваливаться, и Альвине понимал, что совсем не там, куда хотел попасть. И к лучшему. Хорош бы он был, шокируй искорку своим внешним видом и состоянием. Так и крышкой хлопнуть недолго. И вообще, знать принцип перехода гранью по «маяку» или по привязке на живой объект и уметь — вещи разные. Да и у кого бы вышло в первый раз? Альвине уж точно гением в этом деле не был, а светлым вне категории был. Иначе как бы ему вообще удалось то, что удалось? Прежний предел — видимое расстояние. Видел он вполне прилично, но не от Светлого леса до Нодлута. Теперь горизонты расширились. А на глазах — повязка. По звукам и запахам похоже на целительский центр, под спиной что-то желеобразное, не больно, в голове никто не…

Отзываясь на бешеный кувырок сердца, мерзко заверещал над головой целительский артефакт и тут же умолк, в шею кольнуло и по крови побежала какая-то алхимическая дрянь. Забилось медленнее. Выровнялось.

Здесь… Ее голос из темноты. Все еще здесь. Не пропал.

Кто-то возился с левой рукой, края инструмента елозили по костям, пытаясь выцарапать вплавившуюся в ладонь бусину. Подцепили. Брякнуло в емкости, а у Альвине будто кусок сердца выдрали.

Дернулся и захрипел. Не выходило из него пока слов, и какая-то скользкая дрянь в горле мешала. Другая рука, которой потянулся перехватить отнятое, шла медленно, что-то крякнуло и оборвалось. Запоздалая вина, что он там что-то сломал, запоздала. Содрал повязку с глаз, попутно обрывая бляшки анализаторов и инъекторов с шеи и груди.

Завывал на разные лады ящик на стойке, бешено мигая огоньками индикаторов. Альвине лежал в округлом, формой похожем на гроб корыте реаниматора совершенно голый, если не считать белесой пленки псевдо-кожи, плесенью покрывающей большую часть тела. На запястье пульсировал браслет с ошметком фиксирующей ленты. В глазах… глазу… двоилось. Что странно, поскольку видел он только одним. Вторым даже моргнуть не получалось.

Молоденькая целительница, белокожая, с россыпью шоколадных веснушек поперек носа и отчаянно рыжая, замерла на высоком табурете свечкой, прижав кулачки к груди в форменном белом. В круглых карих глазах — паника.

Глядь… Напугал ребенка. Кто ее сюда вообще взял. На такую работу.

Оплавившаяся и помутневшая янтарная капля, теперь круглая, лежала в фасолине металлической емкости вместе с пинцетом. Пара капель крови, клочок прикипевшей к янтарю плоти. Один день. Потянулся, забрал, неловко елозя пальцами в емкости. По плечу мазнуло волосами. Удивительно, что даже частично остались после всего. Серые, словно налитые серебром. Будто не его совсем. Цапнул емкость, стряхнув пинцет на салфетки, поднес зеркальное донце ближе к лицу.

Десять глядей… Чудовище. Самого от этой хари в ступор вогнало. Идеально идеальный эльф… теперь только по ушам и опознать, что эльф. По одному уху. Одно ухо, один глаз, рука… пока тоже одна, и нога, считай, одна.

Считайте, тьен Эфар, смотрите, не сбейтесь, сколько у вас всего осталось.

Смеяться выходило так же, как и говорить — хрип один. Пока не выхрипел, не откашлял липкую дрянь из горла.

— Скоо… Сколько?

Ну нет, так говорить не годится. Ужас какой-то. Лучше уж помолчать, пока не заживет как следует.

— Эльве, как ваше имя? — спросила целительница, отмирая. Колотится вся, сердечко так и ходит, а голос ровный, разве что самую капельку подрагивает, и серьезно вежливый.

Альвине качнул головой, что вроде как не может сказать пока, а она решила по-своему. Что не помнит. Пролепетала что-то ободряющее и выпорхнула. Побежала за старшими.

Он провалялся в полевом госпитале еще неделю, помимо тех дней, что был в беспамятстве. Имени у него больше не спрашивали. Альвине подсмотрел в планшете с медкартой: пострадавший, номер, долгоживущий, эльф, дом Эфар (принадлежность роду определена по аномалии крови, см. прил. номер); светлый; категория не определена (маркеры сил хаотично подвижны, см. прил. номер); рекомендация: повторное магсканирование после стабильно-удовлетворительного физического восстановления. Поступил с…

Дальше Альвине не читал, там было уныло и страшно, но не безнадежно. А искорка продолжала звать так отчаянно, что он не выдержал. Одежду и немного денег спер из шкафчика и опять шагнул за грань.

Этот переход оказался намного удачнее — выбросило в Восточном районе Нодлута в скверике с мерзковатым прудом. Отражение в неподвижной воде было неумолимо честным — чудовище. Альвине почти физически чувствовал, что искра рядом, злится и пылает. Но было плевать, что в данный конкретный момент — не для него, потому что звать не прекратила.

Маску, напугав продавца до икоты, купил в шутейной лавке по пути во 2-е Восточное за тиснутые в госпитале чары и, почти теряя рассудок от волнения, вошел в знакомый дворик.

Еще несколько шагов вперед и больше не дышал, потому что его сердце обнимала, подставляя мокрое лицо под беспорядочные поцелуи, всхлипывала, прижималась и сияла, сверкала так ярко, что брызнули слезы, мешая смотреть, Но Альвине все равно видел, как она невыразимо прекрасна. Сама, как разбитое зеркало, вся в трещинах, сквозь которые — свет, звездный свет во тьме… И как он, отраженный в ней, несказанно красив, несмотря на страшный ожог под скрывающей половину лица маской и выцветшие почти до белизны волосы, несмотря на прячущиеся под одеждой едва зажившие рубцы и бугристую спекшуюся кожу на прижимающих ее к себе руках. И он шептал и пел обоими голосами, всей своей сутью:

— Сердце мое, мой рассветный сон… Нежность моя, мое дыхание… Не плачь… Не плачь… Не плачь…

Затем был визит к Арен-Тану и сцена безобразная. И опять — плевать. Альвине вдруг понял, ему вообще на многое плевать. А вот на то, что он теперь выглядит, как чудовище — не выходило.

— Как? — спросил Герих, и Альвине видел себя сквозь него: существо в страшных шрамах с почти безумными от пережитого глазами.

— Меня было кому звать, чтобы я смог вернуться и хранить. И я буду. Убью, совру, предам, подставлю горло под нож, вернусь из бездны. Чтобы у меня был мой свет, нужно чтобы жила моя искра. От искры родится свет и огонь, от света и огня — тень, и тень будет таиться во тьме, а тьма — бесконечно стремиться к свету и огню, что родились из искры. Но всякий огонь, кто бы его не разжег, это огонь Хранящих, — хрипел он, упершись дрожащими изуродованными руками с бугристой кожей в стол. Перед глазами стояло бледно-золотое марево из дрожащих, уходящих за грань нитей. Моргнул, приходя в себя, и потребовал разморозить доступ к счету, который королевский банк уже опечатал для передачи прав возможным наследникам.

Четверо. Столько Эфар, прямых потомков Первых, осталось. Трое и один. Задержавшаяся в пути из-за приболевшего малыша семья из Лучезарии и он, последний носитель живого серебра. Того самого легендарно-мифического живого серебра, с помощью которого орден Арина делает из своих адептов таких как Арен-Тан. Избранные и отмеченные проходят метаморфозу, выживают — единицы.

Янтарную бусину Альвине где-то там у Арен-Тана в кабинете обронил. Было жаль. Но что такое один день, когда впереди — почти вечность. Достаточно времени для… всего. Потому что он понял, именно в тот момент, когда говорил — от искры родится свет.

Немного раньше и почти сейчас

Еще один страшный день… Впору коллекцию собирать. Личная копилка ужасов, шкатулка с кошмарами, бусы из страхов. Потерянная янтарная стала бы одной из центральных. И бусина этого дня, несомненно, тоже. Какой бы она была? Альвине представлялся многослойный агат, в котором чередуются золотисто-желтый, дымчато-серый и черный. Или это был бы розовый кварц? Примерно такого оттенка сейчас пятна румянца на щеках сына и веки покраснели. Он стыдился слез. Считал себя слишком взрослым для подобного проявления эмоций. Альвине был бы рад, если бы ему самому было так же просто отдать часть ноши слезами.

Они молчали, пока не приехали в дом. Это из случайно сложившихся негласных правил — все важные личные вещи обсуждать только в стенах дома.

— Как вы можете быть таким спокойным, отец? — Слова хлынули едва Найниэ переступил порог. — Вы ведь тоже…

Молчание повисло. Альвине смотрел в напряженное, яркое, вспыхнувшее смущением и сожалением от едва не сорвавшихся слов лицо сына. Глава дома Эфар часто хитрил, врать ему тоже доводилось, но Най — единственный, с кем Альвине всегда был предельно честен.

— Я тоже что? Люблю? Ты зря стыдишься. Не стыдись и не жалей. Ты только начинаешь жить и Митика Холин, — Най сделался ярче, практически в цвет своих волос, но Альвине продолжил, — Митика Холин не единственная женщина в твоей жизни, которая вызовет у тебя подобное чувство. Однако сожалея и стыдясь своей теперешней влюбленности, ты отравляешь все будущие. Захочется сделать многое, чтобы было не как сейчас, и тогда ты можешь упустить главное. Новое чувство и так не будет похожим не теперешнее. Оно будет иное. Потому что ты в тот момент жизни тоже будешь иным. Я не думаю, что ты поймешь сейчас все, что я сказал, но хотя бы подумай об этом.

— Она чуть не погибла! — с горячностью воскликнул сын.

Альвине помнил, как сложно было сладить с эмоциями в этом возрасте и помнил, как порицал подобную открытость его собственный отец, поэтому не стал одергивать. Это нужно пережить, иначе вместо опыта получится… Нехорошо получится.

— Она жива. Она в порядке. Вот о чем следует помнить, Най, — тепло улыбнулся Альвине. — А ты… Ты просто не торопись. Я поторопился. Меня некому было направить, предостеречь или поговорить. Очень часто последнее важнее, чем первое и второе, но я не сожалею. И ты не сожалей. И не стыдись.

— Я… Я подумаю над вашими словами, отец.

— Хорошо. И над другими моими словами тоже непременно подумай.

— Над которыми? — лицо Ная приобрело максимально равнодушный вид, а вот глаза… Лисьи глаза так и норовили убежать в сторону. Альвине сдержал улыбку. Возможно, его собственные глаза тоже его выдавали, но распереживавшемуся и успевшему провиниться ранее сыну было явно не до того, чтобы изучать выражение отцовских глаз — за собой бы уследить.

— Над словами о правомерности лжи, Найниэ Эфарель, — напомнил Альвине. — И о ваших советах Рикорду Холину. Будьте осторожны в таких делах, как советы. Не всегда ваш личный опыт полезен тому, с кем вы делитесь. Ступайте. Нам обоим следует отдохнуть.

— Снова пойдете магмобиль мыть? — совершенно по-детски заломив брови, спросил Най, сердцем чувствуя, что хоть отец и спокоен внешне, на самом деле — в полнейшем раздрае, да еще сил на все потратил столько, что остается только лечь и лежать. Альвине же отчетливо понимал — уснуть не выйдет, а значит упрямый мозг примется строить вероятностные модели и подсказывать более оптимальные варианты действий, когда они теперь нужны, как ящерку подковы.

— Может быть. Скорее всего. Переоденусь только.

— А смысл? Все равно испачкается. Не логичнее ли переодеться после мытья «феррато» раз эта одежда и так уже?..

— Действительно, — согласился Альвине, подергав край туники.

— Рекомендация считается советом? — снова задал вопрос сын, уже стоя одной ногой на лестнице, ведущей к спальням на втором этаже.

— В целом — нет, — стараясь не смеяться, ответил Альвине, но глаза, конечно же, выдавали, и это было важно. Что выдают. — Кажется, вас ждет блестящая дипломатическая карьера, тьен Эфар.

Настоящий эльф всегда найдет чему улыбнуться, даже если прочим кажется, что улыбаться нечему. Сейчас Альвие улыбался, вспоминая зеленовато-карие глаза сына, а еще своему имени. Он уже давно был никакой не тьен. Тьен — это наследник, Найниэ тьен, а он — т’анэ, глава по наследованию. Но упрямая искра продолжала звать его тьеном, и он не поправлял. И прочих не поправлял. Хотя уж Арен-Тан точно знал, что так к нему обращаться неправильно. Это все искра. Она сама не видит, как заставляет окружающих вспыхивать рядом с собой. Всегда так было. Еще и поэтому она ему дорога. Она и ее семейство. Даже паразит Холин. Бесит, а все равно дорог, потому что дорог ей и носит в себе ее свет. И он отец чуда. За это ему вообще многое можно простить.

Последовавший за страшным днем раздрай в семействе Холинов и их «рядом не вместе» добавило хлопот. Как типично для темных — переживать общую беду, сидя по разным углам, злиться на себя и отталкивать близких вместо того, чтобы делать ровно наоборот. Не сказать, что Альвине не ощутил некоторую радость, когда Холина выставили за порог. Но миг эмоционального накала схлынул, искре было горько и тяжело, и помочь никак. Это был ее выбор и ее право отстаивать свое «я» в темном семействе, в котором Альвине как-то вдруг сделался сначала приходящей нянькой, а потом и вовсе «прекрасной матерью».

Так получалось, что дела требовали почти неотлучного присутствия в Нодлуте. Т’анэ Эфар бодался с комитетом по этике за право репликации уникальной генетической линии. Никаких монстров-конструктов, все почти естественно, с вынашиванием и рождением, только минуя физиологический процесс зачатия. Желающие выносить эльфика выстроятся в очередь, обоюдная выгода налицо. Из очереди можно будет отобрать наиболее перспективных, поместить оплодотворенные клетки, подготовленные в лаборатории, выждать положенное природой время и увеличить поголовье Эфар, практически одновременно родив несколько десятков чудных ушастых детишек.

Альвине, давно и прочно обосновавшись в столице, часто замечал за собой склонность к реагированию в моменты кризисных ситуаций именно в «темном» ключе. Вот уж действительно — с кем поведешься. Он частенько поминал тьму и бездну, любил и знал толк в подначках на грани грани, умел поступать эгоистично и меркантильно и при всяком удобном случае бесил Холина, ровно так же, как Холин, который если не знал о нем почти все, то уж точно почти обо всем догадывался, бесил его. Так что Альвине вовсе не идеально идеальный, как любит говорить Митика. Прямо скажем, совсем не идеальный. И свойственное темным глубинное понятие «мое» у него, официально светлого вне категории и эльфа, тоже было самое что ни на есть темное: Мика и Элена с Лаймом. Холин шел в комплекте, как приблудившийся кот, от которого, раз впустив, гуля с два избавишься. Хорошо хоть за уши не грызет, но иногда смотрит так, будто вот-вот вцепится.

Митика на фоне душевного раздрая с головой окунулась в любимую работу и просьбы присмотреть за отпрысками стали почти регулярными. Альвине было несложно, когда он был свободен, даже когда был не свободен — находил время. В конце концов Найниэ у них безвылазно торчал и торчит, когда бывает в Нодлуте. И по факту выходит, что за ним там присматривают, так что Альвине выпасал «детей тьмы» фактически в ответ за услугу. Это был важный момент, тесно завязанный на психологию темных.

Если в вашем окружении завелся хоть один темный, он тут же начнет всех строить и всячески обозначать свое старшинство, даже неосознанно, а обозначив, счастливо усядется вам на шею и свесит ножки. Тут, главное, не пойти на поводу и не сделать что-нибудь «за так». Сделал — пиши пропало. Уже не то что не слезет, а примется понукать и требовать.

Главенство у темных всегда строилось иначе, чем в светлом сообществе или у долгоживущих, где значительную роль играл возраст и опыт. У темных в приоритете сила дара. Именно ею они оперируют, когда разумные и материальные аргументы заканчиваются. Тявкнул на более сильного — получил по носу, извинился и порадовался, что не размазали. Или победил, принял извинения, проявил милость к проигравшему, показательно того поунижав, и занял его место на ступеньке. И это без строгой привязки к возрасту.

Опыт, конечно, тоже значение имел, как и статус в системе. И тут становилось невероятно интересно, потому что появлялись варианты в плане задел ты темного в мундире лично, без привязки к системе, или задел его вместе с нашивками на мундире. Потому что если лично на темного еще можно тявкнуть с благоприятным результатом, то тявкать на темного в системе выходило накладно.

Плюс семья, плюс положение в обществе… Вишенкой на торте было то самое глубинное понятие «мое». Если ты задел темное «мое», закусившего удила одаренного не остановят ни сила, ни система. Только личные границы дозволенного и его же личные — только и исключительно личные — моральные установки. И, фигурально выражаясь, лопата. Желательно сильно, резко и внезапно из-за угла.

Альвине коснулся пальцем разбитой губы. Холин, зараза тёмная… Разбитое никак не затягивалось уже второй день и синяк на скуле сползать не хотел. Стыдно признаться, но т’анэ Эфар приходилось накладывать косметику и морок. Как было появиться в медцентре с побитой физией, когда до этого он с этой же физией, только целой, холинских детишек выгуливал в выставочном центре. Опять бы анекдотов насочиняли. Ему теперь нельзя. Он старейшина и глава дома. Да и перед Найниэ неудобно.

А сейчас даже хорошо, что его нет. Он себе не может объяснить отчего поддался, а пришлось бы сыну объяснять. Впрочем, что тут объяснять. Он в конце концов не железный, а она пришла ночью, вся в трещинах и смятении, будто не было этих лет, и он как дурак вновь сказал, что любит, а она так трогательно старалась его не ранить, обнимала в ответ и светом делилась, хотя самой нужно было, чтобы не рассыпаться на осколки, а внутри струной дрожало — иди сюда. Вот он и вышел следом. И если бы она не качнулась навстречу, не оттолкнула руки, не потянулась губами, не показала, как видит его и как он ей нужен прямо сейчас… Как невыносимо сладко было целовать ее, забыв обо всем и обо всех, будто не было никого, а вокруг не темный двор перед домом и покатый бок магмобиля, а пронизанный светом сад во владениях Фалмари, запах яблок и она — теплая дрожащая искра, уснувшая у него на коленях. Тогда он, глядя на нее спящую, только мечтал, чтобытакбыло, а теперь — такбыло. И он не нашел в себе сил ее оттолкнуть, подчиняясь отчаянному, запретному желанию поймал губы, так осторожно касающиеся его собственных, и присвоил не свою ласку, оставил себе чужую нежность и замирающее на вдохе не о нем сердце.

Оттолкнуть было куда более жестоко. Ведь она во тьме. Ей холодно. И ей. Очень. Нужен. Свет. Много. Света. Сейчас.

Да-а-а-а, — пропела бездна на долю мгновения раньше, чем он и не его золотая искра в коконе тьмы стали одним и ударила Голосом по струнам мира.

— Здравствуй, лисенок. Ты давно не заглядывала.

Альвине с несказанным удовольствием любовался бывшей супругой, трогательно и значительно округлившейся в районе талии. Ее непременно тут же хотелось окружить заботой, усадить, дать в зубки что-нибудь вкусное и, умиляясь, наблюдать, как она грызет…

Ого! Вот это номер. Т’анэ Эфар чуть прикрыл глаза, выдохнул, очищая энергетику от постороннего и окружил себя слабеньким ментальным щитом. Услышав Лиссэ (что на языке дивных обозначало «сладость») Альвине не стал надевать не только морок. Люди не владели эмпатией и голосом настолько, чтобы ему, мастеру в перечисленном и физиологически устойчивому к подобному, приходилось себя ограждать. А тут такой сюрприз.

— Доброго дня, Альвине, — трепеща ресницами поздоровалась Лисия. Она стеснялась своей беременности и старалась прикрыть живот под специально скроеным платьем руками и сумочкой, но это только притягивало взгляд. Хотелось улыбаться. Просто так. — Я надеялась увидеть Ная. Он не приехал?

— Должен был. Но мы решили, что он побудет в Эфар-мар до конца месяца. Небольшие сложности с даром. Найниэ сейчас нежелательно контактировать с не устойчивым к голосу живыми.

Он взял ее за нервничающие руки и отвел к креслу. Усадил, вручил вместо сумочки круглую плюшевую подушку — прятаться за ней было удобнее чем за сумочкой, придвинул пуфик и устроился напротив. Изумительно, до чего хороша. По светлой коже веснушки бисером, рыжий стал темным, бронзовым, в зеленовато-карих глазах жадный вампирский блеск. Человеческие женщины, даже немножко ведьмы, так восприимчивы к ауре долгоживущих… Ребенок Лодвейна добавил в энергетику Лисии темного сияния, сделав ее удивительно похожей на Митику, ту с которой он случайно столкнулся в подворотне на Звонца и вмешался, хотя должен был просто наблюдать. Из-за вот этого темного сияния. Жалел? Случалось. Сомневался? Было. Наделал глупостей? Да. Поспешил? Однозначно. Поступил бы иначе? Нет.

— Ты чудесно выглядишь, Лис.

— Шутишь? Я ужасно толстая и мне все время хочется странного. Мяса с кровью, или просто…

— Крови, — коварно спросил эльф.

— Ужас, да?

— Так ты за этим забежала? Немножечко крови?

— Т’анэ Эфар! Вы совершенно невозможный тип.

— Возможный. Мы сына родили, помнишь?

— Разве такое забудешь? — ответила Лис и зарумянилась, вспомнив обстоятельства, и вильнула глазами в сторону.

— Лодвейн наконец узнал, что станет отцом? — догадался Альвине.

— Да, нечаянно, — и снова порозовела. Альвине открыто любовался. Матери его сына всегда чрезвычайно шло смущение.

— Ты счастлива, Лиссэ?

— Я… — Она задумалась лишь на долю мгновения. — Да. Это так странно. Я вот сейчас поняла. Когда ты спросил. Только…

— Только что?

— Вампиры не женятся на людях.

— Ерунда какая. Если тебе так хочется торжеств, можно просто устроить праздник с показательные надеванием колец.

— Браслетов.

— Браслетов, — поправился Эфарель. — Позовете друзей. И прочих причастных.

— Это будет не по-настоящему, — вздохнула она, опустив взгляд и погладив подушку.

— Глупенький лисенок… Ваше дитя, твое счастье, его забота — вот настоящее. А остальное — шелуха. Запомни это.

— А ты? Ты счастлив, Альвине?

Из распахнутых глаз Лисии на него смотрела некромант-стажер 2-го Восточного Митика Ливиу. И это было некрасиво. Смотреть на чудесную женщину, которая родила ему сына и была ему женой, и видеть другую, которая жена не ему и детей родила не ему. Впрочем… Он тоже задумался лишь на долю мгновения.

— Да, сладенькая. У меня все хорошо.

— Тогда откуда?.. — она коснулась пальцем уголка губ и приподняла бровь.

— В бегающую мебель веришь? — прищурился Альвине.

Лис хихикнула и покачала головой.

— Ладно, — нарочито покорно вздохнул он, — только не смей никому болтать, я и так выгляжу некрасиво в глазах общественности. У дамы, с которой я ненадолго уединился, оказался жадный и чрезвычайно вспыльчивый супруг.

— Еще один сын, т’анэ Эфар? — лучась смехом спросила Лисия. Но смех был только ширмой.

— Что-то не так, лисенок? Ты нервничаешь. Что-то с малышом? — пальцы Альвине сами собой сложились в основу для диагноста, но Лис накрыла руку ладошками, опуская на теплый ворс подушки.

— Всё в порядке. С ним. Это мой страх. После того, что случилось, едва не случилось с Микой у нас на новогодие, когда Дара…

Теперь была очередь Альвине накрывать ладони Лис своими.

— Послушай меня. И это действительно секрет, такие как я могут позвать свою кровь из небытия. Было сложно, потому что Дара не моей крови, но я разделил свет с ее матерью и… знал кое-кого очень похожего раньше, давно.

— Такие как ты? Эльфы?

— Такие как я эльфы, — кивнул Альвине.

Он не стал договаривать как боялся и какголосдрожал, едва не срываясь, потому что предначертанное грозило исполнится, не стал говорить и о том, что рядом обязательно нужен тот, кто подхватит. Целитель универсал или некромант. Лучше второй. Подхватит и удержит на пороге. Только так. Только так становятся Ее жрицами. Чтобы сиять во тьме золотом вечно возрождающейся жизни. Почти как фениксы, но немного иначе. Воплощенное пламя живет, чтобы умирать, а они умирают, чтобы жить. Такая у них магия.

— Совершенно дико просить тебя держать меня за руку в момент появления на свет не твоего ребенка. Я и не стану. Но…

— Ты носила мое дитя, делилась с ним, но и он делился с тобой. Мы связаны. Посмотри на себя Лис, ты почти человек, тебе много весен, а ты по прежнему выглядишь почти такой же, как была в день заключения брака.

— Сколько же досталось…ей, раз ты разделил с ней свет?

Не отвечал улыбался. Утешающе. Это была некрасивая тайна Лиссэ. И в этом была и его вина тоже. Она знала, что в тот день, когда между ними случилась близость, он видел рядом совсем другую женщину. Это обидно. Но несмотря ни на что, у них получилась хорошая семья по договору.

— Много, лисенок, но она вечное пламя, в ней и самой довольно жизни.

— Я знаю, что ты делаешь, — руки Лисии вновь легли сверху и сжали его пальцы и тот легкий ментальный щит, что поставил Альвине пошел рябью — так сильно она желала удостовериться в том, о чем догадалась. — Ты ждешь. Пока станет взрослым Рикорд, когда вырастет Дара… Просто ждешьее.

— Да, Лиссэ, я жду, — ответил Альвине и открылся. Сам. И вновь видел себя сквозь отражение чужих глаз, а Лис показалось, что она ослепла на миг, так ярко он сиял. Нереальный, как видение дрожащее на границе между сном и явью. Волосы — теплый каштан, глаза — пронизанное солнцем бирюзовое море, и светлая кожа, на которой кое-где все еще остались следы страшного жара, если знать куда и как смотреть, расцвеченная серебристо-золотым узором. Щеки, шея, руки.

— Жду мое сокровище, мое предназначение, хаэл’ин’тэс, — произнес он, и мир отозвался музыкой. — Мне это не сложно. Ждать — одна из немногих вещей, которые я делаю идеально.

Проводив Лисию и немного нарушив закон по допустимому эмпатическому воздействию, успокаивая разнервничавшуюся беременную женщину, Альвине поднялся наверх и все же привел в порядок внешнее. Внутреннее тоже не мешало бы, но это долгий процесс. Через пару часов у него встреча в магистрате, а до этого он хотел заглянуть в школу.

Альвине часто казалось, что он играет в прятки. С собой в том числе. Особенно сейчас. Останавливая магмобиль у старого въезда, как десятки раз до сегодняшнего дня, он точно знал, что Холину это не понравится, и у того опять возникнет желание уронить авторитет главы дома Эфар на что-нибудь потверже. Особенно на фоне недавних событий.

Чувство благодарности за жизнь дочери при рождении у замнача по оперативной работе таяла пропорционально ее взрослению. Оно, это чувство, в принципе, было такой же редкостью у темных, как бескорыстие, и чаще всего принимало вид «я вам должен, я вам прощаю», поэтому посмотреть на звездочку Альвине ездил будто бы тайком. Не очень-то утаишь красный «феррато» в сквере, где красного нет ровным счетом ничего.

Немного посидев в салоне, Альвине вышел, обогнул школу вдоль ограды и вошел во двор сквозь арку с гербом и вензелями. Это было старое заслуженное учебное заведение 1-й ступени для темных одаренных со своими традициями и правилами. Классы по уровню дара, мальчики отдельно от девочек, дисциплина и правила. Лояльность попечителей заключалась лишь в том, что здесь больше не смотрели на чистоту крови. Так что уши Альвине хоть и выглядели во дворе школы для темных немного неуместно, но не экзотично. Обычный костюм, рубашка, галстук-лента, волосы… короче, чем принято, но это от частых стрижек. Сравнительно недавно в отрастающем золотистом-каштановом перестало мелькать тускло-серое.

А вот пожилой и грузноватый вахтер себе в фантазиях не отказывал. Эфарель, если бы захотел, вполне мог бы не прилагая особых усилий все в красках увидеть, так самозабвенно этот любитель сетесериалов «Темные и знаменитые» и «Дивные тоже плачут» всякий раз додумывал причины визитов довольно известного эльфа к детям довольно известного темного.

Альвине встал напротив широкого окна, позволяя себя рассмотреть, и кивнул как старому знакомому. Вахтеров в школе было двое, но т’анэ Эфар неизменно попадал на смену этого. Удобно, не приходилось всякий раз заново объяснять, что он приехал за учениками Холин. Только не сегодня. Сегодня — просто повидаться. До конца учебный день еще не окончен, но с минуты на минуту должен был прозвучать сигнал для обеденной паузы.

Элена вышла за две минуты до трели звонка, остановилась на ступеньках крыльца, серьезная. На ней был длинный сарафан с кружевной рубашкой в рюшах. Под воротником — узкая черная ленточка небрежным бантом, на поясе — сумочка-мешочек. Она как хомячок, всегда таскала с собой множество мелочей, а Альвине понял, что впервые явился без подарка. Все женщины, сколько бы ни было им лет, всегда ждут подарков, даже когда не ждут. Этим секретом с ним однажды поделились, и Эфарель старался следовать совету. А сегодня вдруг забыл.

Элена тем временем подошла, шурша подошвами по дорожке, будто ей лениво было как следует приподнимать ноги при ходьбе. Альвине нравился звук. Они как раз успели отойти в угол двора, к разлапистому дереву, словно специально созданному для лазания, когда сигнал все же прозвучал, и из дверей школы вынеслась галдящая, как встревоженная воронья стая, группа младших детишек.

Дара покосилась на них с сочувствием, провела пальчиком по левому наушнику, приглушая звук и, приподняв голову, тепло улыбнулась.

Альвине присел, чтобы быть с ней одного роста и чтобы вечно падающий на глаза черный шелк волос, который так и хотелось заправить за ухо или под ободок наушников, не прятал волшебство. Дара потянулась первой. Погладила синяк на скуле, скрытый мороком.

Больно? — спросили темно-синие в искрах света бездны глаз, и риски бровей трогательно приподнялись.

— Капельку. Но я сам виноват.

Говорить было не обязательно, она могла слышать его без слов, стоит приподнять щиты, но это пока лишнее, и ей так привычнее, хотя сама Элена редко пользовалась звуками для общения, только когда иначе никак.

Ничего, — пальчики коснулись груди над сердцем, — я понимаю. И он поймет, но ему это сложнее.

— Я ничего тебе не принес, звездочка.

Хватит подарков. Трех было достаточно. Моя очередь.

Она ослабила тесьму на сумочке и вытащила оттуда вереницу крупных каменных бусин на тонкой золотистой цепочке-шнурке, разделенной аккуратными плотными узелками. Лежащее поперек детских ладоней украшение смотрелось грубовато, но гармонично. Его портило только то, что в некоторых местах бусин не хватало.

— Что это у тебя?

— Бусы. Прабабушкины, ее звали почти как меня, — сказала Дара словами. — Мы гостили в Холин-мар, я нашла коробку в комнате, где папа спал, когда там жил. Дедушка Кастор позволил мне взять их. Сказал, что они больше мои, чем чьи-либо еще, и что так будет правильно. Я сама нанизала их на шнурок.

— Красивые

— Да, — согласилась она, — жаль здесь бусин не хватает. — Посмотрела на дно души спокойно и тепло, осторожно касаясь шрамов и сколов, и от ее взгляда шрамы разглаживались, а сколы — исчезали. — Ты свою тоже потерял.

Вереница разноцветных сфер снова нырнула в сумочку, а на ладони Элены осталась одна — янтарная.

— Держи. — И протянула шарик цвета солнца.

Один день.

Один? Больше нет.

Альвине подумал и приподнял ладонь, поддерживая руку Дары с подарком, другой рукой потянулся к бусине. Коснулся — и та вспыхнула.

Теплом, светом.

Пел, отзываясь струнам души, мир, рисуя по рукам, серебристо-золотой лозой, продолжающейся на тонких пальчиках и узких ладошках девочки. Тонкие нити из солнечного золота и звездного света сложились у ног в искрящийся обод из перетекающих друг в друга знаков. Элена восхищенно распахнула глаза, приоткрыла рот — иначе выразить удивление у нее не выходило, а Альвине быстро спрятал янтарную бусину во внутренний карман пиджака, приложил палец к губам. Дара Элена хитро прищурилась, кивнула, развернулась и вприпрыжку побежала обратно к крыльцу, на котором, сунув руки в карманы большими пальцами наружу, стоял и укоризненно смотрел на Альвине Рикорд Лайм Холин, как две капли воды похожий на отца и одновременно на встрепанного вороненка. Сожаление, что он пропустил кое-что весьма интересное, быстро вытеснило укоризну. Он недавно вышел. Буквально вот только что.

Продолжали носиться по площадке темные детишки, скучающе таращился в окошко вахтер. Никто ничего не заметил — т’анэ Эфар виртуозно умел играть в прятки и щиты ставить разные, когда ему это было нужно.