Тот год, когда появились призраки, начался так: Маэстро толкнул ногой дверь, бросил на пол чемодан и воскликнул:

– Вуаля!

– Видела уже, – заметила я. Если он забыл, я здесь вообще-то выросла.

– Да, но ты посмотри хорошенько, – сказал Маэстро со своим дурацким акцентом. Он, конечно, чистокровный итальянец и всё такое (я-то только наполовину) – но зачем это так подчёркивать?

Я скрестила руки на груди и внимательно огляделась.

Ряды кресел с выцветшими сиденьями. Занавес на сцене побит молью. Бельэтаж с ложами для богатых людей полуциркулем охватывает зал. С потолка, расписанного ангелами, драконами и фавнами, играющими на свирелях, свисают тяжёлые люстры. В глубине сцены притаился, как спящее чудовище, орган, и его трубы мерцают под косыми лучами солнца, падающими из фойе позади нас.

Старый, знакомый до мелочей Эмерсон-холл. Тот же занавес, те же кресла, те же драконы.

Новое здесь только мы.

И наши чемоданы.

– Ну? – произнёс Маэстро. – Что вы думаете?

Я стояла между ним и нонни[1]. Она хлопнула в ладоши и стянула платок с головы, почти совсем лысой, всего с несколькими клочками седых волос. В тот день, когда девять месяцев назад, прямо перед Рождеством, мама исчезла, нонни обрила голову.

– Ах! – От улыбки морщины у неё на лице углубились. – По-моему, это прекрасно.

Мои пальцы стиснули ручку чемодана линялого красного цвета с прогнувшейся крышкой.

– Ты уже видела этот зал, нонни. Все мы его видели миллион раз.

– Но он изменился! – Нонни теребила в руках платок. – Раньше это была филармония. Теперь это дом. È meglio[2].

Я скрипнула зубами, сдерживая раздражение:

– Филармония и сейчас никуда не делась.

– Оливия! – Маэстро смотрел на меня улыбаясь. – А ты что думаешь? – спросил он так, словно и правда интересовался моим мнением.

Я не ответила, и нонни поцокала языком:

– Оливия, надо отвечать, когда папа тебя спрашивает.

Мы с Маэстро почти не разговаривали ещё с тех пор, как ушла мама, хотя, по сути, перестали общаться ещё месяца за два до того – он был слишком занят репетициями, концертами, попытками сохранить оркестр, клянча деньги у богатых людей на светских ужинах, и домой возвращался за полночь. Иногда он вообще не приходил ночевать и являлся только под утро, когда мы с мамой завтракали на кухне.

Тогда родители начинали орать друг на друга.

С тех пор я возненавидела завтрак. Каждый раз при виде хлопьев меня тошнило.

– Он мне не отец, – прошептала я. – Он просто Маэстро.

Я почувствовала, как в тот миг что-то изменилось. Я знала, что никогда больше не назову его папой. Он этого не заслуживал. Наш переезд стал последней каплей.

– Омбралина… – с упрёком покачала головой нонни. Так она меня называла. «Омбралина» по-итальянски – «маленькая тень».

Маэстро стоял неподвижно, глядя на меня своими тёмными глазами. Меня бесило, что у нас одинаковый цвет глаз. В душе клокотал вулкан.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – заявила я, повернулась и выбежала, прихватив с собой чемодан.

Я помчалась через вестибюль, мимо изогнутой главной лестницы и кассы, и оказалась на тротуаре. Прямо у входа, на углу Арлингтон-авеню и Уичито-стрит, я бросила чемодан и закричала.

Мимо проносились автомобили: легковые, грузовые, такси. По улице спешили люди: офисные работники с прижатыми к уху телефонами и с сэндвичами в руках направлялись на обед. Никто меня не заметил. Никто даже не взглянул в мою сторону.

С тех пор как ушла мама, меня вообще мало кто замечал. Одевалась я теперь в основном в чёрное. Меня это устраивало: чёрный цвет успокаивает. Волосы у меня были длинные и тоже чёрные, блестящие, и я почти всегда носила их распущенными. Мне нравилось прятаться за ними и притворяться, будто меня не существует.

Я не решила, чего мне хочется больше – заплакать или стукнуть по чему-нибудь, – а потому снова повернулась к двойным дубовым дверям, ведущим в Эмерсон-холл. По обеим сторонам от них сидели каменные ангелы, дующие в трубы. Кто-то не поленился забраться наверх и раскрасить их из баллончика в оранжевый и красный цвета. Зажмурившись, я постаралась представить громоздкое здание филармонии домом, но ничего не получилось. И всё же мне предстояло жить в этом огромном, продуваемом сквозняком концертном зале с аляповатыми ангелами у входа.

– Какая разница, можно и вернуться. – Я со всей силы пнула двери, открывая их. – Идти-то больше некуда.

Мы поселились в двух пустых кладовках за сценой по сторонам от главного репетиционного зала. Рядом находился буфет с раковиной и основной кухонной техникой: микроволновкой, мини-холодильником и электроплиткой. Раньше она предназначалась для того, чтобы музыканты могли разогреть пищу и перекусить во время перерывов в длительных репетициях.

А теперь плитка стала нашей.

Маэстро, нонни и я затащили за сцену наши чемоданы, по одному у каждого, – всё наше имущество, больше у нас ничего не было.

Маэстро исчез в кладовке, которая должна была стать его комнатой, и на всю катушку врубил Четвёртую симфонию Чайковского на древнем стерео, стоявшем там много лет. Динамики трещали. Четвёртая симфония была первым номером программы того года. Скоро должны были начаться репетиции.

Нонни аккуратно поставила свой чемодан посередине репетиционного зала с составленными друг на друга стульями и пюпитрами и со шкафчиками музыкантов вдоль стен. Она уселась на чемодан, помахала мне и начала напевать, теребя платок.

В последнее время нонни только этим и занималась – напевала и теребила платки.

Я долго сидела рядом с ней, слушая её мурлыканье в такт грохочущей музыке Маэстро, как вдруг словно вышла из себя и воспарила. Казалось, если полностью сосредоточиться, можно совсем порвать связь с телом. Гуляющий повсюду ледяной сквозняк не внушал оптимизма. «Отлично, – подумала я. – Здесь уже мороз, а ещё даже не осень».

Нет, не может быть, чтобы такое случилось. И тем не менее это правда.

У нас с нонни были раскладные кровати, уже с постелью. Я не знала, где Маэстро купил их, но сомневалась в чистоте белья, поэтому отнесла его в прачечную-автомат на той же улице и после стирки постелила заново.

Из-за этого настроение у меня испортилось окончательно. Порошок и сама стирка стоили нам несколько долларов, а когда у тебя ни кола ни двора, каждая монета на вес золота.

Ещё у нас с нонни были одеяла, сшитые мамой: бывало, после ужина она раскладывала на кухонном столе ткани, ножницы, мотки ниток, бумагу, которую приносила домой с работы, и занималась рукоделием.

Когда я расстилала одеяла на кроватях, в нашу комнату вошёл Маэстро.

– Давно пора выбросить это старьё, – сказал он.

– Это наша с нонни спальня. – Не глядя на него, я продолжала разглаживать одеяла. – Уходи.

Он спокойно смотрел на меня:

– Я отложил для тебя немного денег. Может, тебе захочется что-нибудь купить себе в комнату или для школы. Скоро ведь начнётся учебный год?

– Да. – Я взяла у него мятую двадцатидолларовую купюру. – Уходи.

Поколебавшись, Маэстро удалился.

Застелив постели, я нашла в репетиционном зале коробки, не слишком старые и ещё крепкие. Также там стояли пара старых пианино, шаткие пюпитры и стулья с продавленными сиденьями – всё ломаное.

Я отказывалась ограничиваться только теми вещами, которые лежали у меня в чемодане. Это было слишком печально. Свою одежду и вещи нонни я сложила в коробки и поставила их в ногах кровати набок, чтобы они открывались, как дверцы шкафа. Потом затолкала чемоданы под кровать, с глаз долой.

В комнату я притащила два пюпитра и повернула подставки для нот параллельно полу, чтобы получились прикроватные тумбочки. На своей я аккуратно разложила альбом для рисования, уголь и цветные карандаши. Эта замена тумбочки, стоящая около раскладушки в комнате с уродливыми бетонными стенами, выглядела невероятно грустно: помещение не предназначалось для того, чтобы служить чьей-то спальней.

Нонни подошла сзади и обняла меня. Она всегда замечала, когда я расстроена.

– Наверное, нам нужно украсить эту комнату, – предложила она.

– Да, наверное.

Я не могла выбросить из головы наш прежний дом в пригороде – симпатичное краснокирпичное здание с синей дверью. Его пришлось продать, потому что мы больше не могли позволить себе жить там: оркестр теперь совсем не приносил дохода. Продав всё, что мы имели, Маэстро вложил деньги в оркестр, чтобы сохранить его.

Невозможно выразить словами, как я ненавидела этот оркестр, и Эмерсон-холл, и всё, что с ними связано, включая Маэстро. Свою ненависть я выражала в рисунках, изображая всё подряд. Вот почему альбом для рисования занял почётное место рядом с моей кроватью.

– Я скоро вернусь, нонни. – Сунув деньги в карман, я повязала голову одним из платков нонни и водрузила на нос роскошные солнечные очки «кошачий глаз», которые купила мне мама. В таком виде я была похожа на актрис из чёрно-белого кино – Одри Хёпберн и Лорен Бэколл. Мама любила старые фильмы.

«Какие элегантные актёры! – восхищалась она, обнимая меня, когда мы сидели на диване и потягивали молоко через изогнутые соломинки. – Как изысканно они говорят и одеваются. Это просто мечта».

«Ага». – Я не очень понимала, что такого особенного в Кэри Гранте. Если честно, мне казалось, что говорит он довольно комично. Но вслух я произносила то, что мама хотела услышать.

Теперь от воспоминаний об этом меня слегка мутило. Как я могла не догадываться об очевидном – что однажды она оставит меня?

Я закрыла глаза и представила, как комкаю эту мысль и выбрасываю её из головы. Злиться на маму я не любила, словно она могла это почувствовать. Как будто она была готова вернуться к нам и уже стояла за дверью со своим чемоданом, но, ощутив мой гнев, могла передумать и уйти, на сей раз навсегда.

Легче было срывать досаду на Маэстро. В конце концов, если бы не он, мама, может, и осталась бы.

– Куда ты, Омбралина? – спросила нонни, когда я направилась к двери.

– В магазин.

Если Маэстро не в состоянии о нас позаботиться, придётся мне взять заботы на себя. И раз он не способен обеспечить нас настоящим домом, я сделаю всё возможное, чтобы навести уют.

Рядом с Арлингтон-авеню, на Кларк-стрит, находилось благотворительное заведение с бесплатной столовой, складом подержанной одежды и дешёвым продовольственным магазином, где был отдел хозтоваров. Я быстро прошмыгнула туда, прячась под платком и за очками: нельзя, чтобы кто-нибудь узнал меня там. От одной только мысли, что приходится посещать такие места, хотелось устроить погром или, наоборот, завернуться в мамино одеяло и не высовывать носа на улицу.

Я никогда ещё не посещала подобные заведения, и никто из моих знакомых тоже. Через два дня мне придётся возвращаться в школу девочкой, которая делает покупки в секонд-хенде. Как будто мало того, что мой отец сходит с ума, что я всё время рисую сумасшедшие наброски и живу в филармонии, как какое-то приблудное животное.

И что моя мама ушла из семьи.

Вот что я купила в благотворительном магазине на Кларк-стрит:

1) упаковку разноцветного картона для украшения наших уродливых серых стен;

2) суп, макароны, молоко, хлеб и пакет картошки;

3) две пары резиновых шлёпанцев для нас с нонни, чтобы ходить в душ в другую благотворительную организацию, расположенную в двух кварталах от филармонии (в Эмерсон-холле душа не было, только унитазы с ржавчиной под ободком);

4) для нонни: новый зелёный платок с золотистыми цветами;

5) для школы: пару блокнотов на пружинке, папки, ручки, карандаши.

Я испытывала лёгкое чувство вины из-за того, что без особой необходимости купила нонни новый платок. У неё их было море, а лишние деньги я могла бы потратить на покупку более симпатичных блокнотов с рисунком на обложке. Но жизнь не баловала нонни событиями. Она меняла платки, спала, постоянно перечитывала три книги, поскольку других не имела, и раскладывала пасьянс «Солитёр» из колоды, в которой большая часть карт была утеряна и мне пришлось заменить их простыми картонными карточками. Кроме того, миниатюрная нонни в свете гудящих флюоресцентных ламп в коридорах Эмерсон-холла казалась ещё меньше, старше и морщинистей, чем раньше. Это меня пугало.

Подобное же чувство охватывало меня, когда я позволяла себе думать о том, куда уехала мама. Нашла ли она счастье или стала жалкой и одинокой, какой была бы нонни без меня?

Учебный год начинался во вторник. Накануне, в понедельник, после обеда я пошла в «Счастливый уголок», небольшое кафе через дорогу от филармонии.

С самого раннего детства мама водила меня туда, чтобы угостить кексом и соком, и после её ухода я продолжала навещать знакомое место. На улице оно выделялось ярко-жёлтыми стенами, ярко-оранжевыми дверями и синими лампами у входа, а над дверью затейливыми чёрными буквами было выведено название заведения. По сторонам располагались сапожная мастерская «У Антонио», заколоченная уже больше года, и обшарпанное серое многоквартирное здание. «Счастливый уголок» сиял на фоне этого окружения как солнце.

– Мистер Барски? – окликнула я, входя внутрь. Попугай Джеральд каркнул мне с жёрдочки в дальнем углу. Я помахала ему, и он поводил вверх-вниз головой, прыгая на одной ноге.

Мистер Барски поднял голову от прилавка:

– Ах, Оливия, ma belle! Bonjour, ma petite belle![3] Как твои дела в это́т сольнечны́й день?

Даже глупый фальшивый акцент мистера Барски не заставил меня улыбнуться. Дело в том, что раньше он был актёром. Карьера, как говорится, не сложилась, но он развлекал гостей тем, что имитировал акценты, пародируя разных людей. На сей раз он изображал француза Риккардо.

«Разве Риккардо не испанское имя?» – спросила я его однажды. Он наклонился ближе ко мне и поиграл бровями: «Риккардо – это загадка, Оливия».

– Привет, Риккардо, – поздоровалась я, забираясь на барный стул у стойки.

– Ах, что случило́с, мадемуазель? – Мистер Барски перекинул полотенце через плечо и стал переставлять выпечку на витрине. – Когда у людей такая физиономи́, я всегда говорю: «О-ля-ля! Вам просто необходима une crepe![4] Или un biscuit chocolat![5]»

Миссис Барски вышла из кухни с большим дымящимся кувшином в руках. Она обычно носила очень длинные бусы в несколько рядов, которые постукивали во время ходьбы. Сегодня её шею украшали глянцевые, цвета морской волны. Седые волосы торчали в разные стороны, ногти были накрашены десятью разными цветами.

– Оливия! – воскликнула миссис Барски. – Рада тебя видеть. Давно не заглядывала. Что будешь пить? Малиновый чай? Сок манго?

– Вообще-то я ничего не могу взять. – Я заметила, что начала потеть, и огляделась. В кафе было ещё два посетителя – сидящие у окна парни, которые разговаривали о какой-то книге. – Вы не могли бы дать мне работу? Совсем ненадолго. – Я не собиралась ждать мятых двадцатидолларовых купюр от Маэстро. К тому же неизвестно, будет ли он и дальше проявлять столь неслыханную щедрость.

Супруги переглянулись и снова посмотрели на меня. Мистер Барски закрыл витрину с выпечкой.

– Тебе нужна работа? – спросила миссис Барски.

– Ну да. – Я прочистила горло, мечтая провалиться сквозь землю, чтобы никто никогда меня больше не увидел. – Видите ли, летом мы продали наш дом и переехали жить за сцену в филармонии. Всё, что у нас осталось, – наши чемоданы и обанкротившийся оркестр. Ну знаете, экономика и всё такое.

Я не очень представляла себе, что значит «экономика», но в последнее время все только о ней и говорили, и я поняла: она имеет отношение к тому, что ни у кого нет денег. Упоминая о ней, взрослые каждый раз мрачнели, словно услышали ужасную новость.

– Ах, Оливия, – произнесла миссис Барски грустным голосом с придыханием.

Я не могла поднять на неё глаза, а потому достала из сумки уголь, который ношу с собой повсюду, и начала калякать на салфетке.

– Просто, понимаете, мне нужно покупать продукты и принадлежности для школы. А Маэстро в этом не большой помощник. Я могу убирать со столов. – Я вонзила кончик угля в салфетку. – Мыть посуду, подметать. А может быть, даже печь печенье или что-то в этом роде.

Мистер Барски положил ладонь на мою руку, чтобы я прекратила черкать.

– Конечно, ты можешь у нас работать, Оливия, – произнёс он своим обычным голосом, тёплым и бархатным. – Мы будем рады помочь тебе. Как насчёт двадцати долларов в неделю? Приходи после школы.

Я откашлялась:

– Я могу только с понедельника по четверг. Когда начнётся сезон, по вечерам мне надо будет присутствовать на концертах. Нонни хочет, чтобы я их посещала.

– Хорошо, – сказала миссис Барски.

– И после школы я, наверное, смогу оставаться ненадолго. – Мой голос звучал всё тише и тише, пока наконец даже я сама не могла расслышать своих слов. – Ну понимаете, чтобы успеть сделать уроки, а ещё мне надо приготовить ужин и уложить нонни спать. К тому же мне нужно время для рисования. – Я не стеснялась говорить с владельцами кафе о рисовании. Раньше я приходила сюда специально для этого и садилась за зелёный столик в форме звезды в углу. Иногда мистер Барски, вальсируя между клиентами, ставил передо мной овсяное печенье с изюмом.

– Что, если полчаса после школы? – предложила миссис Барски. – Или сорок пять минут, если народу будет мало и тебе не зададут много уроков?

– Отлично, – прошептала я. – Спасибо.

Мистер Барски похлопал меня по руке, и Джеральд гаркнул: вошли новые посетители – студенты университета. Я выудила из сумки очки и надела их – может быть, так они не станут смотреть на меня.

– Возьми. – Миссис Барски перехватила меня по пути к выходу и, положив мне в ладонь двадцать долларов, сжала мою руку так, что купюра оказалась в кулаке. – Считай, что это премия за устройство на работу. Купи себе что-нибудь для подъёма духа, хорошо?

Я переступила с ноги на ногу. Если я сейчас же отсюда не уберусь, то разрыдаюсь, как жалкий ребёнок.

– Спасибо, миссис Барски, – быстро поблагодарила я и выбежала на улицу.

Единственный плюс жизни в концертном зале – это множество лестниц, скульптур и причудливых архитектурных элементов, которые можно рисовать с натуры, чтобы практиковаться.

Спрятав полученные от супругов Барски двадцать долларов в коробку с одеждой, под нижнее бельё, где никто не стал бы их искать, я направилась в вестибюль к большой лестнице. Сегодня я планировала сделать эскизы ступеней, а это казалось непростой задачей, поскольку лестница была изогнутой.

Проходя по западному фойе, я заглянула в открытые двери зала.

На сцене копошилась группа людей, переговариваясь, расставляя пюпитры и задувая тёплый воздух в холодные металлические трубы инструментов.

Музыканты вернулись.

Летом оркестранты всегда были в отпуске, подобно футболистам, которые не играют весной. Некоторые коллективы выступали и в летние месяцы, но на особых мероприятиях, например на поп-концертах и детских представлениях.

У нас, однако, денег на это не было. Филармония на лето закрывалась, лишь иногда Маэстро приходил сюда покопаться в музыкальной библиотеке и «отдохнуть в тишине и спокойствии». Я не понимала, от чего именно он хотел отдохнуть, в нашем доме царила полная тишина с того самого утра, когда ушла мама, – тогда я проснулась и нашла Маэстро за кухонным столом: он сидел опустив голову на руки, а перед ним стояла чашка холодного кофе.

Обычно я подходила поздороваться с музыкантами – обнять Хильду Хайтауэр, позволить Ричарду Эшли взъерошить мне волосы, отчего в животе у меня всегда порхали бабочки, поскольку он ещё и улыбался мне.

Но не сегодня. Сегодня я осталась в тени. Если оркестранты ещё не знают, что мы продали дом и переехали в филармонию, то скоро им станет это известно. А я не хочу, чтобы они смотрели на меня с сожалением, не хочу слушать их сочувственные слова или, ещё хуже, уверения, что всё образуется.

Тут я услышала голоса из другого конца фойе и скользнула за колонну у стены. Из-за угла появились Маэстро и Ричард Эшли.

– Маэстро, ты шутишь, – говорил Ричард с разгневанным видом. – Это неподходящее место для жизни двенадцатилетней девочки, не говоря уже о восьмидесятилетней старушке.

– Я ничего не мог поделать, – ответил Маэстро.

Некоторые музыканты на сцене застыли, услышав разговор на повышенных тонах. Маэстро хлопнул в ладоши:

– Что вы уставились? Начинаем в пять!

– Отто, – прошептал Ричард, – неужели всё действительно настолько плохо?

– Да. – Маэстро провёл руками по сальным чёрным волосам. – Если этот сезон пойдёт так же безуспешно, как предыдущий… я не знаю, что будет. Перспективы финансирования скверные. Пожертвования прекратились. Даже у наших постоянных спонсоров теперь нет денег. – Он сунул руки в карманы. – Нам нужен всего год, чтобы снова встать на ноги, и тогда дела пойдут на лад. В следующем году положение улучшится, и я снова перевезу Оливию и её бабушку в пригород. Нам нужно чуть-чуть времени.

– Ты правда думаешь, что в этом году что-то изменится? – спросил Ричард.

Маэстро, ничего не ответив, взглянул на него и зашагал к сцене.

Когда он ушёл, Ричард вздохнул. Я, видимо, пошевелилась, потому что он сощурился и заглянул за колонну.

– Оливия! – Он одарил меня блестящей улыбкой, которой мама всегда советовала мне остерегаться: Ричард – «типичный трубач», а значит, ещё тот чаровник, что бы это ни значило. – Как ты провела лето?

Мне захотелось скукожиться и исчезнуть. Он явно волновался из-за того, что я слышала их с Маэстро разговор; голос у него звучал приветливо и слишком радостно. И почему мне не стоялось спокойно?

– Ну так. Нормально. – Я крепко прижала к себе альбом. – Я много рисовала.

– Ничего другого я и не ожидал от моего любимого художника. Покажешь мне как-нибудь новые работы?

У меня вспыхнули щёки.

– Хорошо.

– Вот ведь как, Оливия. – На лице Ричарда появилось странное выражение. Он прочистил горло и оглянулся на сцену, где Хильда Хайтауэр полировала раструб своей валторны, а Михаил Орлов вынимал из футляра контрабас. Хильда помахала мне, я ответила тем же и, понадеявшись, что они не станут подходить ко мне, начала медленно пятиться. – Я просто хотел узнать, как ты, – сказал Ричард.

– Зачем?

– Твой папа рассказал нам, что случилось летом, – о продаже дома и о переезде.

В животе у меня что-то ёкнуло.

– А, ну да.

– Мне очень жаль это слышать, Оливия. – Ричард сжал мне руку. – Не знаю даже, что сказать. Папа говорит, ты теперь живёшь за сценой?

Услышать это было ещё мучительней, чем жить в филармонии, но я не собиралась плакать перед Ричардом Эшли.

– Всё правильно.

– Это совсем не правильно. У тебя есть родственники или друзья, у которых ты можешь временно пожить?

Я уже думала об этом.

– Нет. Вся семья Маэстро в Италии, кроме нонни. А мамина… они с нами не общаются. Они никогда нас не любили, даже не хотели, чтобы мама выходила замуж за па… за Маэстро. А друзей у Маэстро нет. – Я стиснула пальцами края альбома. – Он не поддерживает отношений с людьми. Ему всё безразлично, кроме оркестра.

Ричард немного помолчал и обнял меня за плечи. Обычно от этого у меня теплело на душе, но теперь тоскливо засосало под ложечкой.

– Оливия, – сказал он, – я понимаю, что ты, наверное, сейчас нас ненавидишь, но ты нам не чужая. Ты же это знаешь, правда? Весь оркестр готов тебе помочь, и папа с бабушкой тоже.

Это уж было слишком. Оркестр готов мне помочь? Да исключительно из-за оркестра всё и произошло.

Я сбросила его руки.

– Да, я знаю.

– Если тебе захочется поговорить, ты всегда можешь обратиться ко мне. Ладно? – Он поднял руку, чтобы стукнуться со мной кулаками, как мы всегда приветствовали друг друга. – Capisce?[6]

Я покачала головой и отвернулась.

– Ладно.

– Как? – Ричард приложил руку к сердцу. – Не будет тайного приветствия? Вы меня ранили, мадам.

– Нет. – Никаких тайных приветствий. Если он не прекратит этот разговор, я точно разрыдаюсь.

– Мы что-нибудь придумаем. Например, почему бы тебе иногда не переночевать у Хильды или у других девочек? Они будут тебе рады. Это как пижамная вечеринка. Можешь пригласить подруг.

– У меня нет подруг.

– Оливия. Что я могу сделать? Только скажи.

Он очень меня жалел – я слышала это в его голосе. Но мне от этого было не легче, я только чувствовала себя совсем крошечной.

– Оставь меня в покое, – прошептала я. – Пожалуйста. – Я поспешила в вестибюль и поднялась по большой лестнице. На верхней ступеньке я упала на ковёр, протёртый до дыр, и отбросила альбом. – Пижамная вечеринка. – Я вытерла глаза. Маэстро тоже так говорил: «Это будет… как это называется? Пижамная вечеринка. Каждую ночь мы все за сценой. Это приключение, Оливия». Почему я не могу перестать всхлипывать? Хорошо хоть Ричард не видит меня здесь. – Приключение. Конечно. Увлекательное до жути.

Мне хотелось только поехать домой – в наш настоящий дом, с синей дверью, жёлтой кухней и скрипучей девятой ступенькой на лестнице, ведущей в мою комнату. И с мамой. Мама обязательно должна быть там, иначе никакой радости не будет.

Подумав о доме, я почувствовала дуновение студёного воздуха. Странный холодок задержался и пробрал меня до костей. Я задрожала и стала тереть руки, чтобы согреться. Я могла бы поклясться, что кто-то наблюдал за мной, – буквально кожей я ощущала чей-то взгляд. Но оглядевшись, увидела только знакомые пыльные портреты покойных музыкантов на стенах и выцветших ангелов на потолке.

И чёрного кота, который спокойно смотрел на меня, сидя на полу вестибюля.

Это был толстый чёрный кот с изогнутыми серыми усами и колтунами по всему телу. Он лениво махал хвостом.

Я сунула альбом в сумку и начала осторожно спускаться по лестнице.

– Эй, киса-киса. Иди сюда. – Внизу я протянула руку, присела и подождала. Одна из дверей филармонии была открыта. Наверное, я не закрыла её, возвращаясь из «Счастливого уголка». – Ты, значит, просто вошёл и устроился здесь, да? – спросила я у неожиданного гостя.

Кот дёрнул хвостом и коснулся головой кончиков моих пальцев.

– Знаешь, некоторые люди назвали бы твой поступок незаконным проникновением на чужую территорию.

Нарушитель удивлённо наблюдал, как я счищаю мусор с его шеи, словно сам не верил, что позволяет мне это.

– Какой же ты страшненький, – проговорила я, наклоняя голову, чтобы разглядеть его.

Кот сощурил ярко-зелёные глаза.

– И толстый.

Кот зевнул.

– Но твоя чёрная шёрстка мне нравится. – Я стряхнула на лицо прядь волос. – Видишь? У меня тоже чёрные волосы. Ты маленькая тень, совсем как я. Так меня нонни называет, по-итальянски «омбралина».

Кот смотрел на меня так, словно говорил: «Занятно. Я хочу сказать, что ты меня утомляешь».

Я села на пятки.

– У тебя чудесная морда, котик. Очень выразительная.

«Хоть у кого-то из нас», – казалось, ответил он, дёрнув левым ухом. Потом улёгся на живот и стал смотреть на меня из-под полуприкрытых век.

Я тоже растянулась на полу, наблюдая за ним:

– У тебя есть дом, котик?

Животное стало вылизывать лапу. Полагаю, это значило: «Вообще-то нет. Брожу тут и там. По большей части нигде не обретаюсь».

– Да? Я тоже. Ну, в принципе, мой дом здесь. В филармонии. А это всё равно что нигде, поскольку концертный зал домом не считается.

«Почему?» – поинтересовался бы кот, умей он говорить. Он бы сидел вот так же, слушал меня и задавал бы правильные вопросы. А произношение у него наверняка было бы похоже на манеру Кэри Гранта – странные интонации с британским акцентом. Маме бы он понравился.

– Потому что я его ненавижу, – прошептала я. – Маэстро обещал, что это будет приключение, но ничего подобного. Это как тюрьма. Жить здесь стыдно и отвратительно.

Кот перекатился на спину и стал смотреть на меня.

– Хочешь спросить, кто это Маэстро? – Я тоже легла на спину. Поворачивать голову к нему в таком положении было неудобно, но меня это забавляло. – Ну, формально он носитель половины моих генов. Но я не хочу об этом думать.

Кот медленно моргал, словно уже засыпал.

– Ну, я имею в виду, что он мой отец. – Я нарисовала в воздухе вопросительный знак. – По документам. Но не для меня. Можно сказать, что я от него отреклась. – Я помолчала, постукивая одной ступнёй о другую. – Знаешь, в школе все думают, что я чокнутая. Я теперь странно одеваюсь и всё время рисую, вместо того чтобы общаться с одноклассниками. Наверное, разговаривая с котом, я подтверждаю их подозрения. – Я вздохнула. – Даже не знаю, что хуже – разговаривать с котом или с самой собой. – Я прижала кота к груди. – Ух ты. Ну ты и толстяк.

Кот сощурился. Наверняка он просто хотел спать, но я восприняла это как ответ «Ты не очень вежливая хозяйка».

– Но мы останемся друзьями, правда?

Уши у него задёргались. «Друзьями? Ты слишком самоуверенная».

Я почесала его под подбородком.

Кот вытянул шею и закрыл глаза. «Продолжай, и, может быть, у нас что-нибудь получится».

Я прыснула:

– А ты умеешь быть милым.

– Прикольно, – раздался голос сверху. – Ты нашла кота.

Я села и подняла голову: рыжие волосы, лицо всё в веснушках, дурацкие уши торчком.

Генри Пейдж.

Принесла нелёгкая.

Пару лет назад родители Генри стали водить его на концерты, и в конце концов он упросил их устроить его билетёром – работа на неполный день, платили гроши, но, глядя, как Генри увлёкся, можно было подумать, что это рай на земле. Сейчас он был одним из двух последних билетёров. Все остальные давным-давно уволились, кроме ходячего мертвеца Арчи, которому было уже девяносто с хвостиком.

В школе Генри учился в одной параллели со мной. Он играл в бейсбол и бегал кросс. Оценки у него были блестящие, поскольку он много занимался, но каким-то образом ему удавалось быть популярным среди других учеников, хотя, на мой взгляд, хорошая успеваемость и популярность у сверстников никогда не совпадают. У Генри это, однако, получалось, потому что он был безупречен во всех отношениях – настолько, что мне пришлось составить список «Причины, почему я не люблю Генри Пейджа»: я держала его в своём альбоме и заглядывала туда, когда ловила себя на мысли, что Генри не так уж и плох.

Портили его только бесчисленные веснушки и торчащие уши. В прошлом феврале многие стали подходить ко мне в школе, говоря: «Сочувствую тебе из-за мамы, Оливия», «Вот ведь несчастье, Оливия» или «А почему она ушла?». Кто-то растрезвонил об этом, а мне вовсе не хотелось, чтобы всем стали известны мои семейные секреты. Болтуном, скорее всего, был Генри, который постоянно слонялся по филармонии и совал нос в чужие дела. Поэтому я нарисовала его в виде слона с торчащими во все стороны рыжими волосами, усыпанным веснушками хоботом и свисающими до пола ушами, подписала «Пейдж – длинный нос» и приклеила к школьному шкафчику.

Из-за этого все перестали спрашивать меня о маме и начали неприятно на меня коситься, а потом и вовсе полностью игнорировать.

Видите ли, тот рисунок никак не мог навредить Генри, хотя это был самый лучший слон в моём исполнении. Генри Пейджа все в школе любили.

Все, кроме меня.

– Где ты его нашла? – спросил Генри, наклоняясь, чтобы погладить кота.

Тот заурчал. Предатель.

– Не твоё дело. – Я положила кота на плечо и зашагала за сцену. Из-за дверей зала доносились звуки настраиваемых инструментов.

– Я слышал, как твой отец разговаривал с Ричардом. – Надоедливый мальчишка шёл за мной по пятам.

– Отстань, Генри.

– Вы что, переехали сюда жить? Кошмар. Как ты это перенесла?

– Отвяжись, Генри.

Но он не сдавался:

– Я очень тебе сочувствую, Оливия. Я не… я знаю, что мы с тобой не дружим – но не хочешь ли ты пойти поесть мороженого или вроде того? Мне только что выдали деньги на карманные расходы.

Я остановилась так внезапно, что Генри чуть не врезался в меня. Мы находились в западном фойе, у потрескавшейся чаши давно не работающего фонтана с фигурой скрипача.

– Слушай, Генри, уймись, а? Хватит подслушивать и совать нос в чужие дела. Да и вообще, тебе-то что? Разве ты не должен меня ненавидеть?

– С чего бы мне тебя ненавидеть?

Я закатила глаза.

– Ты не помнишь? Рисунок?

– Ах да, слон. – Он пожал плечами. – Я на тебя не держу зла. Я понимаю, почему ты это сделала: ты считаешь, что это я рассказал всем о твоей маме.

Я отступила назад.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Просто предположил.

– Ты же в курсе, что предположения могут оказаться неверными?

Генри нетерпеливо вздохнул.

– Кстати сказать, я никому ничего не говорил. Не знаю, кто это был, но всё равно любой факт рано или поздно становится известным. У многих есть проблемы в семьях.

– Правда? Да что ты знаешь о семейных проблемах, мистер Совершенство?

Генри очень странно посмотрел на меня, но ответить не успел: оркестр начал играть Четвёртую симфонию Чайковского – валторны и трубы грянули так, словно настал конец света. И поскольку я дочь дирижёра, в голове у меня автоматически прозвучало: тема рока.

Рок – независимая от человека сила, по воле которой совершаются трагические события; синоним – фатум. Если что-то происходит по воле рока, ты можешь только по мере сил справляться с последствиями.

Кот зашипел на что-то у меня за спиной. От этого звука – и внезапного холодка, который я ощутила, – по спине у меня побежали мурашки.

Позади меня загремела и задрожала тяжёлая металлическая дверь, ведущая в подвал, словно кто-то находящийся с другой стороны пытался её выломать.

– Странно. Кеплер всегда запирает подвал, – прошептал Генри.

Кеплер был уборщиком, и Генри сказал правду: эта дверь всегда заперта. Старик помешан на безопасности. «Не хочу, чтобы там шуровало какое-нибудь хулиганьё», – ворчал он, словно хранящийся в подвале старый хлам мог чем-то привлечь воров.

Но сейчас там явно кто-то был. Неравномерные шаги поднимались по ступеням подвала. Тёмные змейки выползали из-за двери, по сторонам, снизу. Длинные, тонкие, призрачные.

Похожие на пальцы.

Кот выпустил когти, вырвался из моих рук и, дико завыв, сиганул прочь.

Дверь подвала распахнулась и ударилась о стену. Дохнувший изнутри ледяной холод чуть не сдул нас с места. Второй порыв студёного ветра, дунув со спины, толкнул меня в руку, а Генри в ногу, и мы упали. Я ударилась головой о пол, клацнув зубами. Посмотрев вверх, я успела заметить длинную тонкую чёрную тень, сливающуюся с мраком подвального спуска.

Она зависла на пороге и обрела более чёткие формы. Это была не обычная тень. Она выглядела тяжёлой, плотной, ощутимой и напоминала искажённый силуэт человека с очень вытянутой шеей и длинными конечностями, легко меняющий свои очертания.

– Оливия! – Генри потянул меня за рукав.

– Не делай резких движений, – предупредила я его, не отрывая глаз от тёмной фигуры. Больше всего мне хотелось зарисовать её. Но сначала нужно было выбраться отсюда живой, а от силуэта исходила нехорошая, зловещая энергия. – Отходи медленно.

– Нет, Оливия, посмотри.

Я обернулась и увидела серого человека.

Он стоял позади нас, вернее парил. Едва заметные ноги, казалось, могли развеяться от простого чиха. На месте лица мерцали клубы серого дыма, меняющие форму, выросший вдруг длинный нос сразу же исчез. Вместо глаз были чёрные вихрящиеся отверстия размером с блюдце. Беззубая распахнутая пасть величиной с тарелку напоминала бездонную дыру.

Я хотела закричать, но только открыла рот. Всё происходило как в ночном кошмаре.

И становилось всё ужаснее.

Серый человек в мгновение ока подлетел к нам и, дёрнувшись вперёд, как кадр в старом фильме с плохой плёнкой, прошёл прямо сквозь нас.

Это невероятно, но я почувствовала, как он просачивается сквозь меня, как морозный ветер, пробираясь под кожу, в кровь, до костей. У меня перехватило дыхание.

Я потянулась к Генри, и он тоже уцепился за меня, как утопающий за соломинку.

А серый силуэт был не один.

К нему присоединились ещё несколько дымчатых фигур, если точнее, то три. Когда каждая из них пронеслась сквозь нас – словно мы были ничто, словно они были ничто, – я чуть не потеряла сознание от холода, пронизавшего всё моё тело.

Мы с Генри, спотыкаясь, двинулись с места, стараясь убежать, пока не осознали, что призраки толкают нас в сторону подвала, к тёмной тени с заострёнными чёрными пальцами. Когда мы приблизились, она отскочила и вдруг издала пронзительный вопль.

– Что это? – Генри закрыл руками уши.

Я не могла ответить и наблюдала, как тень быстро удаляется, словно бежит, по ступеням подвала. Её ужасный крик я, казалось, ощущала всем телом до кончиков ногтей, и меня трясло мелкой дрожью.

Дверь подвала захлопнулась.

Воцарилась тишина, слышна была только музыка оркестра.

Тень пропала.

Четыре серые фигуры сразу же метнулись в стороны, как испуганные кролики, – одна взлетела к потолку, две прошли сквозь стены, а силуэт, появившийся первым, провалился сквозь пол. Исчезая, он в последнее мгновение подмигнул мне.

Мы с Генри, подталкивая друг друга, бросились бежать со всех ног и, вылетев на улицу, скатились по серым ступеням на Арлингтон-авеню и чуть не попали под такси.

Резкий гудок остановил нас. От порыва ветра из-за пролетевшей мимо машины по спине у меня побежали мурашки. Внезапно мы оказались на солнце среди небоскрёбов. От пряного запаха, исходящего от стоявшего неподалёку фургона с едой, у меня заслезились глаза.

– Жить надоело? – крикнул водитель такси в открытое окно.

Генри упёрся руками в колени, стараясь отдышаться.

– Что это было?

Я провела пальцами по рукам. На плече обнаружились царапины от кошачьих когтей, а ниже я ощутила какую-то шероховатость и, повернув руку, увидела чёрное пятно.

В том месте, где кожи коснулся холодный ветер, уронив меня на пол, сияла на солнце неровная чёрная отметина. Она была похожа на ожог, тёмный, как та тень из подвала.

– Что за… – Генри изучал такое же пятно на икре правой ноги. – Оливия, что это такое?

Я ткнула в пятно пальцем. Оно зашипело, кончик пальца почувствовал ледяной холод, а кожа на ощупь оказалась шершавой.

– Оливия! – Генри вопросительно смотрел на меня.

Мне не понравилось выражение его глаз. Я узнала его. Прошлой весной несколько смельчаков, в основном новенькие, иногда подходили ко мне в кафетерии, глядя на меня точно так же и, наверное, думая: «Может, с этой девочкой получится подружиться?» Обычно с моей стороны хватало одного только взгляда, чтобы они исчезли навсегда.

В конце концов, у теней друзей нет.

Особенно среди таких безупречных типов, как Генри Пейдж.

Я вся подбиралась и опускала шторы, ограждая себя от солнечного света, – так я объясняла себе своё поведение, когда ожесточалась, приобретала твёрдый взгляд и принимала неприступную позу, чтобы меня оставили в покое.

– Не понимаю, о чём ты, – сказала я Генри.

– Ты что, смеёшься? Мы же только что видели…

Я пожала плечами:

– Я ничего не видела. – И одна вернулась в филармонию.

Генри не пошёл за мной. Возможно, он был слишком напуган, чтобы входить в здание.

Но это правда: мы видели что-то странное. До конца дня я подсознательно барабанила пальцами по ожогу. Прикасаться к нему было больно, но рука так и тянулась туда, как бывает, когда всё время раскачиваешь шатающийся зуб, хотя это и неприятно.

Какое-то непонятное явление оставило отметины у меня на руке и на ноге у Генри. А что-то ещё спасло нас от того, что находится за дверью подвала.

Я не знала, что всё это значит, но, пока я зарисовывала увиденное, мне не терпелось это выяснить. Голова шла кругом от воспоминаний о призрачных пальцах и распахнутых чёрных ртах.

Что же это было? Что мы видели?

В мозгу у меня шёпотом повторялось одно и то же слово, которое могло стать объяснением.

Привидения.

В ту ночь я почти не спала. Наутро нужно было идти в школу, и я не знала, что пугает меня больше – школа или привидения.

Каждый раз, когда за приоткрытой дверью в мою комнату что-то шуршало или нонни крутилась в кровати, я вскакивала и прислушивалась. Перед глазами так и стояли призрачные пальцы, выползающие из-под двери подвала. Всю ночь я не могла избавиться от ощущения, что серые мглистые фигуры проходят сквозь меня. Я дрожала и всё время думала о маме – что бы она сказала на это, чем бы утешила меня.

Да ещё я всё время неосознанно тыкала пальцем в пятно на руке.

Через некоторое время я устала ворочаться в постели и, сделав глубокий вдох, направилась на кухню и при флуоресцентном свете осмотрела пятно.

Да, оно снова блестело, как будто в мою кожу вросли миллионы бриллиантов.

– Как красиво, – прошептала я. – Невероятно.

– Оливия?

Я подпрыгнула, ударившись пальцем ноги об угол шкафчика.

На пороге стоял Маэстро и тёр глаза.

– Чего тебе? – спросила я.

– Что ты здесь делаешь ночью?

– Ничего. – Я спрятала руку за спину. – Пришла попить.

– Тебе… – Он кашлянул и провёл рукой по волосам. – Тебе приснился дурной сон?

– Вся моя жизнь – дурной сон. – И я промчалась мимо него в свою комнату.

Он за мной не пошёл.

Я вытащила из-под кровати зонтик и засунула его под одеяло. Если привидения явятся за мной, он вряд ли поможет, но так мне было спокойнее. Я крепко сжала его в руке, стараясь поверить, что он меня защищает.

Иногда, чтобы пережить тяжёлые времена, приходится обманывать себя.

Проснувшись на следующий день, я обнаружила, что кот вернулся.

Он умывался, взгромоздившись на металлическую перекладину в ногах моей кровати с удивительной для такого толстяка грацией. Я смотрела на него, боясь пошевелиться, чтобы он снова не исчез. Сердце стучало после ночных кошмаров с серыми фигурами, чёрными тенями и душераздирающими криками.

После снов о привидениях.

«Не думай, будто это что-то значит, – сказало мне скучающее выражение кошачьей морды. – Я навещаю тебя исключительно из любопытства, девочка. Тут нет никакой романтики».

– Не уходи. – Я очень осторожно протянула к нему руки. – Останься со мной, странный котик. Пожалуйста.

Кот подёрнул усами. «Разумеется, я никуда не уйду. С чего бы мне тогда приходить? – Он утоптал себе место и улёгся, моргая мне. – Вот дурочка».

Я улыбнулась.

– Какое чудное имя – Странный Котик, – раздался из другого конца комнаты голос нонни. Она села в кровати, раскачиваясь, словно кто-то специально для неё играл вальс. – Его так зовут? Gatto[7], gatto.

– Надень платок, нонни. – Мне не нравилось смотреть на её лысую голову.

– Какой?

– Жёлтый в синий горошек.

– О, я его люблю, Оливия!

– Я знаю.

– Так что же, Омбралина, его так и зовут – Странный Кот?

Собравшись в туалет, я обулась. Я всегда ходила в потёртых чёрных ботинках в армейском стиле, а сантехнике в этом здании доверять было нельзя.

– Вряд ли. Он действительно странный, но эта кличка ему не подходит.

– Игорь.

– Что?

Нонни улыбнулась мне, и её глаза почти утонули в морщинах.

– Назовём его Игорь.

– Почему?

– Как Стравинского!

Я скорчила рожицу.

– Не буду я называть его в честь композитора, нонни.

Она сцепила руки под подбородком.

– Обожаю Стравинского! Molte bene![8] – И нонни начала напевать соло для трубы из балета «Петрушка».

Я нахмурилась. Трудно было спорить с нонни, когда она выглядела такой счастливой. К тому же Стравинский – не худший вариант. Он писал своеобразную и тревожную музыку. Интересно, не был ли он в детстве «маленькой тенью»?

– Ладно. – Я вздохнула. – Раз ты так хочешь…

Кот спрыгнул с кровати и ткнулся головой мне в ботинок. «Ну что? Пойдём вместе проверять сантехнику или как?»

– Игорь, Игорь! – воскликнула нонни, вскидывая руки.

Итак, кота звали Игорь.

На уроки я пошла одна, с каждым шагом всё больше чувствуя тошноту.

В школу я не всегда ходила как на каторгу. Раньше это было просто место учёбы, с домашними заданиями, беготнёй на переменах и передачей записок в классе. Я украшала свои послания подружкам аккуратными рисунками и складывала в виде разных фигурок, как научила меня мама. Однажды мистер Фитч перехватил мою записку и попросил зайти к нему после уроков.

«Если я ещё раз поймаю тебя за этим занятием, Оливия, будешь наказана, – пригрозил он. – Нужно внимательно слушать на уроках и писать конспект. Шестой класс – очень важный учебный год. Ты понимаешь это?»

Послушать учителей, так каждый год исключительно важен. Через некоторое время это становится утомительным. «Да, понимаю. Извините», – ответила я.

Мистер Фитч вздохнул и стал вертеть в руках мою записку, сложенную в виде лебедя. Она была сплошь разрисована завитушками, звёздами и деревьями. «Однако это очень красиво, Оливия. – Учитель отдал мне лебедя и улыбнулся. – Тебе нужно серьёзно заниматься рисованием. Обязательно».

Но теперь, после маминого ухода, я стала тенью, и в школе это ощущалось сильнее, чем в любом другом месте.

Меня просто никто не понимал, и это вполне меня устраивало. Собственно, я даже за это боролась. Мне было стыдно, что мама ушла, даже не попрощавшись, и я сделала всё возможное, чтобы стать невидимкой. Словно я вовсе не я, а всего лишь моё изображение с зашитым нитками ртом и смазанными чертами лица. Я сама создала этот образ. Не позволяла себе выплёскивать бурлящие внутри чувства, выбалтывать по случайности позорные семейные секреты, впадать в истерику. Мне ужасно хотелось закинуть голову к небу и испустить дикий крик, но люди обычно не одобряют такого поведения, будь оно хоть сто раз оправданно.

Я даже выглядела как тень: маленькая щуплая полуитальянка с длинными чёрными волосами, в одежде блёклых цветов (все яркие вещи я выбросила, оставив только тёмное и чёрное), купленной в секонд-хенде, в своих любимых полосатых носках (которые надевала ко всему подряд) и ботинках (аналогично). Потёртая старая куртка. Волосы падают на глаза. Всегда уткнувшийся в альбом для рисования нос.

А теперь ещё моя рука обёрнута одним из платков нонни, чтобы скрыть ожог.

Раньше у меня были подруги. Думаю, не настоящие – просто девочки, сидящие с тобой в столовой за обедом, к которым ходишь на вечеринки с ночёвкой или которым передаёшь записки на уроках.

Но подруги не останутся надолго, если с ними не разговаривать. Даже приятельницы. Первое время некоторые пытались наладить отношения: «Привет, Оливия. Как ты решила задачи из контрольной?», «Оливия, можешь нарисовать мне татушку на руке?», «Оливия, как дела? Я слышала про твою маму».

Сначала я хоть и односложно, но отвечала им, а потом перестала. Совсем.

Вскоре я уже сидела за обедом одна. И в классе тоже была одна, даже в окружении двадцати других учеников. Я везде была сама по себе. Так легче.

Мой альбом стал мне лучшим другом, и, сворачивая с Гейбл-стрит во двор школы, я крепко прижимала его к себе. Как щит.

Несколько дней всё шло как ожидалось. Я ходила в школу. Уроки. Обед. Завидев ярко-рыжие волосы Генри, я тут же поворачивала и шла другой дорогой. Не поднимала головы от тетрадей и делала заметки, чтобы учителя ничего не заподозрили. После школы шла в «Счастливый уголок» и убирала со столов, мыла посуду. А всё остальное время рисовала.

В основном привидений.

Каждую ночь я искала их повсюду: в туалетах, в комнатах за сценой, под рядами кресел в зале.

Ничего. Ни призрачных пальцев, ни серых конечностей.

В памяти моей остались довольно туманные представления о призраках, и я рисовала их снова и снова, стараясь зафиксировать их образ на листах бумаги. Это не очень-то помогало: точно отобразить в рисунке прозрачное парящее существо сложнее, чем может показаться. И мне всё никак не удавалось сделать достаточно чёрными их глаза.

Но, чем бы ни был этот мираж, тёмное мерцающее пятно на руке не проходило.

Генри не пытался заговорить со мной целую неделю, хотя я чувствовала, что он всё время наблюдает за мной своим задумчивым взглядом, словно я задача из домашней работы и он пытается вычислить ответ. Маэстро и сотрудники филармонии позволяли ему находиться в здании, даже когда он не работал. Он устраивался в середине зрительного зала, как на своём диване, и решал задачки по алгебре.

Ботаник.

В четверг на второй неделе учёбы Марк Эверетт, видимо, решил, что хватит мне наслаждаться одиночеством, и начал орать мне через всю столовую. Он был одним из тех, кто не следует пословице «не буди лихо, пока оно тихо», и любил приставать к людям.

– Эй, что за дела, Оливия? – Он сидел через несколько столиков от меня, там же, где Генри. – Почему ты такая кислая? О чём тоскуешь?

Мальчики за его столом засмеялись – все, кроме Генри, который продолжал жевать сэндвич. Все головы в столовой повернулись посмотреть, что происходит.

– Собралась на похороны, Оливия? Чего это ты всё время в чёрном, Хмуроливия? Дошло? – И Марк заржал как жеребец.

Я начала рисовать. Есть расхотелось.

Напротив меня что-то зашуршало. Это была Джоан Доусон. Мы вместе ходили в детский сад, а потом в начальную школу, но никогда толком не общались. Я знала только, что Джоан из богатой семьи и что она любит делать плакаты и устраивать на школьном дворе одиночные пикеты против войны или против фашизма. Учителя называли её акселераткой, а когда думали, что никто не слышит, нахальной девицей.

Как и я, Джоан обычно была сама по себе, но её это не беспокоило. Я тоже пыталась не придавать этому значения, но порой на меня накатывало и сжимало сердце ужасное одиночество.

– Не слушай ты их, – сказала Джоан и отбросила назад блестящие каштановые волосы, как делают женщины в кинофильмах. Джоан, наверное, могла бы быть популярной, если бы такие вещи её заботили. – Они просто плебеи.

Я нахмурилась.

– А что это значит?

Вот мистер Генри Безупречный наверняка знает значение этого слова.

– Неотёсанные вульгарные людишки. – Джоан фыркнула. – В любом случае не обращай на них внимания, ладно? Ты выше этого. Ты художник.

– Без разницы. – Я вернулась к своим рисункам.

Джоан молча ела салат.

Это был самый длинный разговор, который состоялся у меня в школе за всю неделю.

Вечером перед первым концертом в сезоне я, как обычно, пробралась на западную служебную лестницу. Тяжёлая железная дверь на верхней площадке вела к чёрному металлическому мостику над сценой, который тянулся от одного её конца до другого.

Не то чтобы мне нравилось слушать оркестр или смотреть, как Маэстро размахивает руками, – просто на мостике я любила прятаться, наблюдать за людьми и рисовать. Сверху было видно всё: зал и ярусы, проходы, выходы, хоры, орган, потолок со щербатой штукатуркой, паутину между балками.

Поручни по краям мостика защищали от падения. Барьеры из перекрещенных железных прутьев преграждали доступ на опасные участки.

Для Игоря воротца препятствием не были; он проскальзывал куда хотел, всё время довольно урча. «Я мог бы ходить тут с закрытыми глазами», – как будто говорил он.

– Я в этом и не сомневаюсь, хвастун.

Через несколько минут на мостик поднялись работники сцены Ларри и Эд. Мне они нравились: держались независимо и никогда не задавали много вопросов. Если они и знали, где я теперь жила, то никак этого не показывали.

– Пришла посмотреть концерт, Оливия? – поинтересовался Ларри.

– Ну да. – Я положила подбородок на альбом и прижалась лицом к перилам.

В зал начала стекаться публика. Большинство слушателей были в повседневной одежде, но некоторые завзятые театралы пришли в вечерних нарядах, мехах и драгоценностях, которые сверкали, как звёзды, и слепили меня.

Вообще народу было не очень много. Отчасти меня это радовало: я знала, что полупустой зал заденет Маэстро за живое. Но где-то в глубине души притаился страх и даже какая-то тоска. Я подумала о нонни, крошечной и хрупкой, с тонкими, как у птички, ногами. Она так любит концерты. Я усадила её в репетиционном зале около телевизионного монитора, где показывали всё происходящее на сцене.

А вдруг с нонни что-нибудь случится? Вдруг она заболеет?

Глядя на пустые кресла, я пожевала губу. Как бы мне ни хотелось насолить Маэстро, нам нужна большая аудитория.

Нам нужны деньги.

Музыканты постепенно стали стягиваться на сцену. После недельных репетиций они не разговаривали друг с другом, не перебрасывались шутками и даже как будто боялись громко настраивать инструменты – казалось, кто-то с помощью гигантского пульта выключил звук.

Я наблюдала, как в бельэтаже рассаживаются дамы в мехах, перешёптываясь за раскрытыми программками. По городу наверняка уже расползлись слухи, что концертов в этом году будет меньше, что оркестр испытывает финансовые трудности и, по сути, идёт ко дну, а маэстро Стеллателла живёт в филармонии за сценой.

Вероятно, большинство зрителей пришли сегодня из чистого любопытства. Так бывает, когда видишь автомобильную аварию: ты испытываешь чувство вины из-за того, что глазеешь на чужое несчастье, но всё равно не можешь заставить себя уйти.

Когда вышел Маэстро и оркестр встал поприветствовать его, я почти не услышала аплодисментов из зала. Потом музыканты сели, заскрипев стульями и пюпитрами.

Быстро оглядев оркестрантов, я увидела в заднем ряду песочно-русую шевелюру Ричарда Эшли. В этот миг он совсем не выглядел красавцем – уши красные, весь потный. Мне захотелось спрятать его от глаз публики.

Маэстро вскинул руки, и концерт начался.

Обычно я надевала наушники и слушала свою, по выражению нонни, «злую музыку», рисуя в альбоме, но сегодня я караулила привидений. В первый раз я увидела их во время репетиции оркестра. Возможно, они появятся и во время концерта.

При одной только мысли о призраках пятно на руке стало сильно жечь, словно оно проголодалось, словно готово было выскочить из моей кожи.

Сначала прозвучала «Франческа да Римини» Чайковского. Это произведение для оркестра пришлось как нельзя кстати: оно вдохновлено рассказом об аде и о призраках, которые живут там и не могут покинуть это место[9].

В антракте я угостила Ларри и Эда сэндвичами с арахисовым маслом и джемом. Когда началась вторая часть концерта, рабочие на какое-то время оставили меня, и я воспользовалась этим, чтобы пройтись по мостику туда-сюда, стараясь не потревожить занавес.

Я бродила взад-вперёд, пока мои икры не заныли от хождения на цыпочках, а глаза не заболели от необходимости прищуриваться. Но мне ничего не удалось обнаружить – ни привидений, ни каких-то особых теней.

С досадой я снова уселась на мостик, глядя на блестящую чёрную голову Маэстро внизу.

Я надеялась, он никогда не узнает, что во время каждого концерта я нахожусь здесь. Он-то полагал, будто я сижу в первом ряду, восхищаясь его дирижёрским мастерством. Думал, я поддерживаю его.

Размечтался.

Когда трубы на сцене грянули музыкальное вступление, кто-то постучал меня по плечу.

Я резко обернулась, едва сдержав крик.

– Привет, – сказал Генри, помахав мне рукой.

Игорь спрыгнул с перил. «Похоже, тебя обнаружили».

Я проткнула лист бумаги своим самым острым углем.

– Тебе сюда нельзя, Генри.

Игорь зевнул. «Тебе вообще-то тоже».

– Я гуляю где хочу.

Игорь лениво отмахнулся от мухи. «Справедливо. Я тоже всегда придерживался такой жизненной философии».

– Ты разговариваешь с котом? – спросил Генри.

– Нет, дурачок, я разговариваю с тобой. Что ты здесь делаешь?

Генри вынул из кармана брюк пару защитных очков и надел их.

– Я пришёл помочь тебе. Те привидения… или что это было… с тех пор я совершенно выбит из колеи. Не могу сосредоточиться ни на учёбе, ни на бейсболе. Если я не выясню, что это за явление, то просто свихнусь. Понимаешь?

Я с удивлением уставилась на него. В этих очках в сочетании с униформой билетёра он выглядел нелепо.

– Помочь мне? В чём именно?

– Охотиться на привидений. Ты ведь поэтому здесь притаилась, правда? – Генри посмотрел вниз и быстро отвернулся. – С ума сойти как высоко.

Игорь снова зевнул. «Какой шустрый. Но, увы, с ужасающим вкусом в одежде».

– Привидений? – переспросила я. Я не собиралась охотиться на привидений в компании Генри. – О чём ты говоришь?

– О прошлой неделе, когда мы увидели непонятных призрачных существ и получили ожоги.

– Ерунда какая-то. – Я повернулась к своему альбому и притворилась, что рисую. – У тебя, наверное, были галлюцинации.

– Ну конечно. А чёрное пятно у меня на ноге, вероятно, простой синяк?

– Зачем тебе, кстати, эти очки?

– Для защиты. – Генри постучал по толстой пластиковой линзе. – Привидения наверняка довольно непредсказуемы. А эти странные тени… – Генри поёжился. – Что бы это ни было, я уверен, что они ещё опаснее.

Закипая от злости, я сунула альбом в сумку и ринулась к выходу с мостика. Дойдя до железной лестницы, я опустилась на одну из ступенек и стала разглядывать чёрную решётку под ногами.

Неторопливо подошёл Игорь. «А знаешь, в припадке гнева ты очень мила».

– Это не припадок. Я просто хочу, чтобы он ушёл и оставил меня в покое.

Игорь потёрся о мою ногу. «Ну а по мне, так это чистой воды припадок».

– Я не слабоумная и понимаю, что видела привидений. Ну, я так думаю. Просто Генри… Он мне не друг.

Игорь начал вылизывать лапу. «А почему? Если не считать дурацких очков, он выглядит очень достойно».

– Не хочу, чтобы он видел… – Я не могла подобрать слов. – Где я живу. Как я живу.

Игорь презрительно отрыгнул комочек шерсти. «Он же не идиот. Он здесь работает. Ему уже известно, что ты живёшь за сценой, и про твою маму он знает, но не смеётся над этим. Так в чём же дело?»

Я обернулась. Генри сидел посередине мостика, сдвинув очки на лоб. Заметив, что я смотрю на него, он помахал мне.

– Ну ладно. – Я на цыпочках пошла к нему. Внизу оркестр заиграл вторую часть. – Генри, если я поохочусь вместе с тобой на привидений или что бы это ни было, ты оставишь меня в покое?

Генри встал, широко улыбаясь.

– Не сомневайся.

– Я серьёзно. Запомни: мы не друзья.

Генри отсалютовал.

– Чисто деловые отношения.

– Я не шучу. Тебе не удастся разузнать что-нибудь о чокнутой Оливии, чтобы поржать на этот счёт в школе с Марком Эвереттом и его миньонами[10]. Это понятно?

Генри удивлённо поднял брови:

– Миньонами?

– Ну, это вроде злых слуг.

– Я в курсе, что это значит. В отличие от кое-кого, я три года подряд вишу на доске почёта.

Я вспыхнула.

– Купи себе медаль, мистер заносчивый умник. Можем продолжить поиски?

– На самом деле у Марка нет никаких миньонов. Мы давно дружим.

– Есть. Я же вижу.

Генри вздохнул и снова надел очки. Окружённые музыкой, мы стали молча осматривать помещение. Время от времени, когда кто-то из оркестрантов не попадал в ноты или вступал не вовремя, Генри морщился.

Я себе такого не позволяла, стараясь не думать о том, какое смущение испытывают Ричард, и Хильда, и Михаил. Вместо этого я сосредоточилась на Маэстро. Уши у него заметно покраснели, а внутри он наверняка сгорал со стыда.

Мы с Генри обыскали все лестницы. Прокрались в гримёрку и заглянули за диваны с протёртой обивкой в цветочек. Сунули носы даже в аппаратную, где Фрэн записывала концерт. Она не очень нам обрадовалась, но всё равно вручила каждому по мятной конфете. Когда мы вернулись за сцену и подошли к репетиционному залу, я встала между Генри и дверью и подтолкнула его:

– Всё, поиски закончены. Теперь выполняй свою часть сделки: уходи.

Генри сдвинул очки на лоб.

– Но мы ещё не смотрели в кулуарах.

– Тебе нечего там делать. Это частная территория.

– Я постоянно хожу в репетиционный зал, – нахмурившись, ответил он.

– Это незаконное проникновение. – Игорь потёрся о мой ботинок, и я позволила ему прыгнуть мне на руки. – Я могу сообщить в полицию, и тебя арестуют.

Игорь взглянул на меня. «Вот был бы номер».

Генри с сердитым видом собирался что-то сказать, но не успел произнести ни слова: дверь репетиционного зала распахнулась, и оттуда с разлетающимися фалдами фрака вылетел Роджер Фернандес, один из скрипачей.

– Ты свихнулся, старик! – крикнул он кому-то через плечо. Даже не взглянув на нас, он размашистым жестом толкнул дверь, ведущую к выходу, и исчез в глубине парковки.

Мы с Генри изумлённо смотрели ему вслед.

– Похоже, пока мы искали, концерт закончился, – прошептал Генри.

А, это хорошо. Музыканты кричат на Маэстро и даже уходят от него. Такое зрелище я не могла пропустить.

– Пойдём, – позвала я, кивнув на дверь.

Мы вошли в репетиционный зал, и я тут же пожалела об этом.

Маэстро стоял посередине зала, глядя в потолок, а музыканты молча смотрели на него.

Я отыскала Ричарда Эшли – он отошёл к своему шкафчику. Генри самым раздражающим образом шёл за мной по пятам.

– Ричард, – прошептала я, – что случилось?

Ричард приложил палец к губам и покачал головой, но другой рукой обнял меня за плечи.

– Не знаю, что сказать, – в конце концов произнёс Маэстро. – Это… – Он засмеялся, но вовсе не весёлым смехом. – Друзья, это катастрофа.

Я взглянула на Ричарда и впервые заметила, что он выглядит очень усталым, лицо избороздили морщины, фрак выцвел.

Вдруг Маэстро схватил ближайший складной стул и швырнул его о стену.

Все вздрогнули. Ричард задвинул меня и Генри себе за спину, по-прежнему крепко держа меня за плечо. Игорь тихо зашипел.

Стул задел старую подвеску с китайскими колокольчиками, и она упала на пол. Звон продолжался целую вечность.

Маэстро повернулся ко всем спиной, приложил руки к стене и прижался к ней головой.

Я попыталась унять панику, скрутившую мне живот, но ничего не вышло. Бедного Игоря я, должно быть, сжала так, что он чуть дышал.

Наконец Маэстро снял с пояса рацию.

– Джереми, подойди за сцену, пожалуйста.

– Сию минуту, сэр, – послышался сопровождаемый треском голос Джереми.

Я закрыла глаза и на мгновение – короткое, ужасное, прекрасное – представила, что на плечах у меня лежит рука не Ричарда Эшли, а мамы.

Подобные приступы ярости начались у Маэстро непосредственно перед тем, как испортилась экономика и всё изменилось. Тогда мама стала мастерить для меня шатёр из простыней и вырезать звёзды из бумаги, которую приносила с работы. Когда домик был готов, а звёзды наклеены, мы с ней лежали под простынным небом, она обнимала меня, целовала в макушку и рассказывала сказку. Я засыпала, чувствуя, как она нежно гладит меня по спине, и слыша доносившуюся снизу музыку Маэстро.

– Я не хотел говорить вам это, – произнёс Маэстро, обводя взглядом музыкантов одного за другим. – Всё откладывал, чтобы не расстраивать вас. Но вы играете как школьный оркестр. Мне что, нужно вам напоминать, что вам платят за эту работу? Вы же профессионалы.

В зал вошёл кассир Джереми с обрывком бумаги в руках:

– Слушаю, сэр.

Маэстро нетерпеливо повёл рукой:

– Скажи им, сколько сегодня пришло зрителей. Скажи.

Джереми замялся. Мистер Рю, антрепренёр оркестра, приблизился к нему из-за спины и притаился в тени коридора, ведущего на сцену, сложив руки на груди и наблюдая за происходящим. Мистер Рю был начальником и старым другом Маэстро; он фактически руководил оркестром – решал, на что отпускать средства, нанимал и увольнял музыкантов. Обычно после концертов мистер Рю надолго задерживался в филармонии, занимаясь, как это называла мама, «крупным подхалимажем», – то есть заискивал перед богатыми людьми, чтобы они дали денег на оркестр.

Увидев мистера Рю, я испугалась. Почему сегодня он не убалтывает потенциальных спонсоров? Это плохой знак.

Маэстро стукнул кулаком о стену.

– Скажи им, Джереми.

– Ладно… У меня тут записано. – Джереми потеребил в руках листок. – Сегодня в зале присутствовали четыреста двадцать три человека.

– Сколько, Джереми?

– Четыреста двадцать три.

Стоявший рядом со мной Генри бессильно оперся о составленные один на другой стулья. Ричард Эшли тяжело опустился на скамью перед нами. Мне захотелось сбежать.

– И какова же выручка за вечер? – Маэстро помолчал. – Сколько денег мы заработали, Джереми?

– Двадцать одну тысячу восемь долларов.

Сумма могла показаться немалой, но из неё нужно было заплатить больше чем ста музыкантам и другим сотрудникам концертного зала и выделить средства на содержание здания, а значит, выходило, что это чистые гроши.

Несколько музыкантов выругались. Одна кларнетистка заплакала.

Мистер Рю вышел из тени, его лысая голова лоснилась. Даже его фрак выглядел помятым.

– В чём дело, дамы и господа? Что сегодня с вами случилось?

Все молчали.

– Я знаю, что это трудно, в условиях нынешней экономики вы уже получаете урезанную зарплату. И при нынешнем состоянии зала… – Мистер Рю показал рукой на потолок. – Я и сам не захотел бы выступать в подобных условиях. Но если продажа билетов не вырастет, причём существенно, к концу сезона… не знаю, что будет. Возможно, придётся распустить оркестр и прикрыть лавочку.

Маэстро вылетел из зала. Звук захлопнувшейся за ним двери пробрал меня до костей. В помещении долго никто не шевелился.

Мистер Рю потёр лоб, грустно наморщив брови:

– Извините, что принёс плохие вести. Меня они тоже не радуют.

Ричард Эшли сжал мне плечо. Я взглянула на него и внезапно почувствовала облегчение. Ричард всегда, в любой ситуации знал, что сказать и что сделать. «Это часть его очарования», – говорила мама и закатывала глаза.

– Ричард, он же не всерьёз, правда? – спросила я.

– Увы, Оливия. – Он отвернулся, словно не мог больше смотреть на меня. – Думаю, что всерьёз.

Когда все стали разъезжаться, мистер Рю нашёл меня и похлопал по руке:

– Всё как-нибудь наладится, Оливия. Верь мне. Верь своему отцу. Хорошо?

У меня перехватило горло, и я не смогла выговорить то, что хотела ответить: «С чего бы мне верить Маэстро? Он разрушил нашу семью».

Перед тем как сесть в машину к Ричарду, чтобы тот отвёз его домой, Генри сунул мне в руки сложенную записку. Там говорилось: «Это ещё не конец. Звучит жутковато, но я имею в виду, что сегодня мы привидений не нашли, но найдём обязательно. Увидимся в школе».

Я сложила его послание и сунула под подушку. Долгое время я лежала, глядя в потолок и размышляя. Игорь устроился рядом со мной. Из другого конца комнаты доносилось слабое хрипловатое сопение нонни. Я тихонько подошла, накрыла её своим одеялом и подоткнула его, чтобы ей было теплее. С тех пор как мы с Генри видели призраков, воздух всё чаще дышал холодом. Что это значит, я не знала, но догадывалась, что ничего хорошего.

Когда я снова легла в постель, решение уже было принято: я отыщу призраков, даже если для этого придётся объединить усилия с Безупречным Генри Пейджем. В конце концов, две головы лучше, а мне необходимо их найти. Может, я и не в состоянии исправить всё в своей жизни – оркестр, наверное, действительно ужасен, мы с каждым днём всё больше нищаем, мама ушла, школа напоминает гадюшник, – но эта задача мне по силам: найти призраков я смогу.

Если я сумею понять, что означает их появление, если смогу решить эту загадку, то справлюсь и со всем остальным.

Если поставить на место этот кусочек пазла, возможно, удастся разложить по местам и остальные и каким-то образом вернуть себе нормальную жизнь.

В следующий понедельник в школе случилось невообразимое: Генри Пейдж сел со мной во время обеда.

Был обычный день. Я сидела, думая о своём и набрасывая в альбоме фигуры призраков. Джоан села напротив меня. В последнее время она часто так делала.

– Что рисуешь?

Я взглянула на неё сквозь упавшую на глаза чёлку. Даже если бы я и хотела поговорить с ней, то не знала, как ей объяснить свои эскизы.

Джоан спокойно жевала сэндвич.

– Когда ты сидишь так, то выглядишь жутковато, как та девочка из японского фильма ужасов.

– Спасибо. Мне нравится выглядеть страшновато.

– Заметно, – задумчиво произнесла Джоан. – Ты прилагаешь к этому много усилий.

– И что ты хочешь этим сказать?

И тут на стул рядом со мной опустился Генри.

Я почти ощутила, как все в столовой задержали дыхание. Генри Пейдж – звезда бейсбола, лучший бегун в школе, популярный ученик – сел рядом с Оливией Стеллателлой – бездомной девочкой, дочерью сумасшедшего дирижёра, художницы, оставшейся без матери.

– Привет, – поздоровался Генри.

Я пожала плечами:

– Привет.

Генри открыл первый из трёх пакетов молока, стоявших на его подносе. В столовой все выдохнули и снова заговорили. Интересно, кто-нибудь шептался о чём-то другом, кроме нас?

– Привет, Джоан, – сказал Генри.

Джоан так и сидела с открытым ртом.

Генри молча стал есть. Джоан наконец тоже продолжила жевать. Я ниже склонилась над своими рисунками, чтобы Генри не смог их разглядеть.

– Над чем работаешь? – поинтересовался он.

За спиной Джоан прошли мимо со своими подносами Марк Эверетт и Ник Уэбер, ещё один мальчик, всегда сидевший за столом вместе с Генри. Ник, казалось, был потрясён, словно увидел инопланетянина. Марк же явно разозлился.

Я махнула рукой и улыбнулась Генри.

Он удивлённо поднял брови.

– Я спросил, что ты рисуешь.

– Ничего.

– Это один из них, да? – Генри вытянул шею, чтобы увидеть рисунок.

Я захлопнула альбом.

– Один из кого?

Генри бросил взгляд на Джоан.

– Ну… ты же знаешь, о чём я.

Джоан придвинулась ближе.

– А что такое? Что-то случилось?

– Ничего не случилось, – ответила я. – Мне нужно в туалет, так что, если не возражаете, я вас покину. – Я встала из-за стола и, проходя мимо, незаметно для Джоан уронила на колени Генри клочок бумаги. В животе у меня при этом всё подпрыгнуло, но явно не из-за Генри, кто бы что ни думал. Просто приятно и весело иметь секрет и соблюдать конспирацию.

В записке говорилось:

Моё общение с Генри, охота на привидений – я удивлялась такому повороту событий и не хотела, чтобы он становился моим другом. Но партнёрами, вероятно, мы можем быть. Как сказал Генри, «чисто деловые отношения». Это мне подходит.

После уроков Генри нашёл меня у фонтана. Я наблюдала, как Джоан с плакатом в руках ходила кругами по двору и выкрикивала что-то о продажных банкирах.

– Привет, – окликнул меня Генри. – Ну и в чём же состоит твоя блестящая идея?

К этому времени меня уже распирало, но я постаралась говорить с ним спокойно, как партнёр с партнёром:

– Я теперь после школы работаю в «Счастливом уголке».

– Правда? Я не знал.

– Наверное, это потому, что я не посвящаю тебя во все подробности своей жизни.

Генри нахмурился.

– Слушай, если собираешься хамить, то я просто пойду домой. Много задали.

– Это важнее, чем домашнее задание. – Я помолчала, но, увидев обиженное выражение его лица, вздохнула. – Ладно-ладно, извини. Хамить не буду. Обещаю.

– Ха. Можно подумать.

На удивление, меня сильно задела уверенность Генри, что я не способна разговаривать без грубостей.

– Ну, постараюсь.

– Ладно. Ну так что там «Счастливый уголок»?

– Ты же знаешь супругов Барски?

Генри кивнул:

– Конечно.

– Они чудаки, правда? Ну нет, они мне очень нравятся, но они продают в своём заведении всякую оккультную чепуху. Какие-то кристаллы, благовония, книги о том, как расшифровать свои сны. И похоже, они на самом деле во всё это верят. Вот я и подумала…

Мимо нас, нарочно громко разговаривая, чтобы мы их услышали, прошли две девочки.

– По-твоему, у них свидание? – спросила одна.

– Да нет, – практически выкрикнула другая. – Смеёшься? Генри Пейдж с ней?

Генри напыжился от гордости, а я, оттолкнув его с дороги, направилась прямо к девочкам.

– Почему это со мной нельзя встречаться? Потому что я чокнутая? – Я дико замахала руками и высунула язык. – Уга-вуга-буга!

Девочки в ужасе шарахнулись в сторону.

– Шизанутая! – воскликнули они. – Отщепенка!

И они удалились, бросая на меня через плечо ошарашенные взгляды.

Мы с Генри молча вышли со школьного двора. Когда подходили к Арлингтон-авеню, начался дождь.

– Ты без плаща? – через минуту спросил Генри.

– У нас на такие вещи нет денег, – неприветливо ответила я.

– Хочешь, дам тебе свой?

– Ни за что.

– А как же благотворительный магазин на Кларк-стрит? Там ты, наверное, сможешь что-нибудь подобрать.

– А ты сходи в уценёнку, где отовариваются нищие, и посмотри, как будешь себя чувствовать, а потом поговорим.

– Я иногда туда наведываюсь, – тихо произнёс Генри.

– Ой.

Тут мне пришло в голову, как мало я всё-таки знаю о Генри Пейдже. Почему он покупает вещи в дешёвом магазине? Это как-то связано с пресловутой Экономикой? И почему он стал работать билетёром? Может, не из любви к музыке, а из-за недостатка денег? Я не поднимала глаз от тротуара – мне вдруг стало неловко смотреть на Генри. Хотелось задать все интересующие меня вопросы, но я бы нипочём этого не сделала. Партнёры не суют нос в личную жизнь друг друга.

– А знаешь, ты вовсе не такая, – через несколько минут сказал Генри.

– Не какая?

– Как они говорят. Отщепенка. Шизанутая. Это неправда.

Я не знала, что ответить. Вероятно, следовало сказать: «Спасибо», но я не могла выдавить из себя ни слова и просто переставляла ноги, сосредоточившись на том, как выглядят ботинки на фоне мокрого асфальта.

– Честное слово? – спросила я немного погодя.

– Ты о чём?

– Можешь дать честное слово, что я не шизанутая?

– Конечно, Оливия. – Он улыбнулся. – Честное слово.

Я опять не знала, что нужно делать, и поэтому пожала ему руку. Крепко, по-партнёрски.

Когда мы пришли в «Счастливый уголок», хозяева были заняты с клиентами, и мы с Генри начали изучать полки. Они ломились от кукол вуду и пластмассовых черепов, фигурок драконов и курильниц для благовоний с изображениями китайских тигров, подсвечников с розовыми звёздами и солонками и перечницами в форме толстых пингвинчиков.

Наконец мистер Барски пробрался к нам.

– Оливия, драгоценное моё дитя! Какое безмерное счастье снова тебя лицезреть! – А, значит, сегодня он лорд Уинтроп, англичанин. – И друга с собой привела! – Он сильно потряс Генри руку. – Не изволит ли ваше сиятельство откушать чаю?

– Мистер Барски, это Генри Пейдж. Мы вместе учимся в школе, а ещё он работает билетёром в филармонии.

– А, сэр Пейдж, весьма польщён знакомством с вами.

Генри был заинтригован.

– Я тоже, мистер Барски.

– Итак, мистер Барски, – сказала я, – прежде чем я начну работу, у меня есть вопрос к вам и к миссис Барски. Это очень важно.

Хозяин кафе низко поклонился:

– Я сейчас же позову свою дражайшую супругу. Матушка Барски!

Миссис Барски вышла из кухни; на шее у неё были зеленые бусы в несколько рядов.

– Дэвид, предупреждаю первый и последний раз: не называй меня так.

– Хорошо, моя ненаглядная. Но не будете ли вы так любезны выслушать важный вопрос от Оливии?

– Здравствуй, Оливия. – Хозяйка улыбнулась. – А это кто?

– Генри Пейдж, мэм. – Генри протянул руку. – Счастлив познакомиться.

– Генри работает билетёром в филармонии, – добавил мистер Барски.

– О, это прекрасно. Ты тоже музыкант?

Генри просиял.

– Нет, мэм. Но я энтузиаст. Знаете, как говорят: музыка – один из китов, на которых стоит…

– Так вот, я хотела спросить, – перебила я. Не стану же я слушать лекцию Генри о том, как прекрасна музыка и какие блага она приносит. – Как я уже сказала, это важно… Видите ли… – Я сделала глубокий вдох. – Мы с Генри ищем способ войти в контакт с привидениями.

Супруги Барски удивлённо уставились на меня, переглянулись и снова повернули головы ко мне.

– С привидениями? – повторил мистер Барски.

– Да. Мы видели их в концертном зале…

Миссис Барски оперлась о прилавок и вытерла внезапно вспотевший лоб. Стоящий рядом со мной Генри стал неловко переминаться с ноги на ногу.

– …но они уже несколько дней не попадались нам на глаза, и мы подумали… – Я умолкла.

Супруги Барски выглядели так, словно… ну да, словно сами увидели призрака. Особенно испуганной казалась миссис Барски. Муж обнял её одной рукой.

Тут встрял Генри:

– Оливия подумала, раз вы продаёте такие вещи…

– Да, все эти свечи, и курильницы, и странные куклы вуду… – подхватила я.

– …то, может, знаете, как привлечь привидений, или дадите нам какие-нибудь советы…

Мистер Барски прочистил горло.

– Вы действительно видели призраков?

– Да, – кивнула я. – По крайней мере, мы так думаем. Один был высокий и тонкий, а другие…

– Не надо нам их описывать, – прошептала миссис Барски. – Мы не хотим этого знать.

Я ожидала совсем другой реакции.

– Почему?

Миссис Барски некоторое время задумчиво смотрела на меня.

– Слушай внимательно, Оливия. Контакт с привидениями – дело нешуточное. Это не забава и не игра. Если вторгнуться в загробный мир, могут произойти непредсказуемые, страшные события.

По коже у меня побежали мурашки. Ожог начал пульсировать, словно кто-то его потревожил.

Генри переспросил:

– В загробный мир?

Я тоже обратила внимание на эти слова, и в голове у меня пронеслись идеи сотни эскизов.

– Вам что-нибудь об этом известно? О загробном мире? Как он выглядит? Кто может туда попасть? Где…

Миссис Барски покачала головой, зажала рот рукой и исчезла на кухне.

Её супруг с трагическим выражением лица положил мне в ладонь деньги за неделю работы.

– Лучше иди домой, Оливия.

– А что с миссис Барски? – поинтересовался Генри.

– Ничего страшного, просто она… – хозяин кафе помолчал, подбирая слова, – слишком много видела в жизни и много знает. Некоторые люди сталкиваются со странными событиями. Понимаешь?

Я ничего не понимала, но мистер Барски фактически выставил нас на улицу и закрыл дверь. Мы с Генри молча стояли у перехода в ожидании зелёного сигнала светофора. Ни один из нас не знал, что сказать, и, вероятно, мысли Генри, так же как и мои, были слишком заняты образами потустороннего мира. Какая уж тут беседа.

Как может выглядеть потусторонний мир?

1) Длинная извилистая ледяная река, по которой медленно плывут души.

2) Куда ни глянь, во всех направлениях одни только вечные звёзды.

3) Рай (облака, ангелы, золотые ворота).

4) Ад (огонь, сера, черти).

5) Ничто.

«Как войти в контакт с привидениями: идеи».

Я откинулась на спинку стула и уставилась на лист бумаги. Миссис Фаррити, учительница английского, говорила о какой-то книге, которую я не читала; предполагалось, что ученики должны конспектировать её речь. Но как я могла что-то записывать, когда голова забита мыслями о призраках, потустороннем мире и испуганном лице миссис Барски?

Генри меня избегал. Наверное, ужас миссис Барски перед привидениями передался и ему. Не скрою, меня тоже не на шутку напугали предостережения хозяйки кафе – но не до такой степени, чтобы я отказалась от задуманного. Наоборот, это даже подстегнуло мой интерес: я стояла на пороге приключения и имела возможность сосредоточиться на раздумьях, не связанных ни со школой, ни с отсутствием денег, ни с мамой. Генри же вернулся к своей прежней компании в столовой и даже пару раз, завидев меня в филармонии, повернулся и пошёл другим путём.

Но мне было всё равно. Пускай Генри Пейдж сидит со своими обожателями, если ему так хочется. Я даже чувствовала облегчение из-за возможности избавиться от компании этого отличника в дурацких очках.

Если ни Генри, ни супруги Барски не желают помочь мне в поисках привидений, значит, придётся найти призраков самой.

В окна стучал дождь. Небо было чёрным. Скоро октябрь.

Я перебрала в уме всё, что знала о призраках, и это оказались не особенно полезные сведения, но на память пришло кое-что из прочитанных книг и известных мне фильмов ужасов.

«Написать что-то задом наперёд на запотевшем зеркале в ванной», – отметила я на листе бумаги, и это показалось мне поэтичным.

«Войти в тёмную ванную, закрыть дверь, посмотреть в зеркало. Произнести три раза подряд „Кровавая Мэри“». Это я запомнила с тех пор, когда была маленькой и у нас на ночь оставались мои подруги.

«Посетить кладбище. Посидеть на могиле.

Обратиться за советом к гадалке.

Посетить похоронное бюро? Побеседовать с гробовщиком.

Доска для спиритических сеансов?

Ложная клиническая смерть».

Я уставилась на последнюю строчку. Если близко подойти к смерти – а значит, к тому, чтобы стать призраком, – может, заговорить с обитателями потустороннего мира будет легче? Это соображение показалось мне не лишённым смысла, но я не знала, какой из способов оказаться на краю гибели более эффективный, поэтому сделала рядом пометку «Изучить истории о клинической смерти. Выяснить, в каких из них упоминается встреча с призраками».

Внезапно кто-то вырвал листок из-под моей руки.

– «Как войти в контакт с привидениями»? – издевательски произнёс голос Марка Эверетта. Это он схватил мой список. – Кладбище, спиритическая доска, клиническая смерть? – Он засмеялся. – Только посмотрите! Сначала эти дикие рисунки, теперь она говорит о привидениях! – Марк помахал листком в воздухе.

Я поискала глазами миссис Фаррити, но её не было. В классе остались только ученики. Некоторые встали или наклонились вперёд, чтобы рассмотреть написанное, другие хихикали и перешёптывались. Я не знала, что делать, и просто сидела, уставившись в парту и чувствуя, как одежда становится мне тесна.

Сидевшая с другой стороны от меня Джоан Доусон вскочила с места и попыталась выхватить у Марка листок:

– Отдай!

Марк отпрыгнул и заулюлюкал так громко и отвратительно, что я не выдержала – сорвалась со стула и, завизжав что было сил, бросилась прямо на него.

Все отпрыгнули назад. Марк споткнулся и шлёпнулся задом на пол. Все кинулись в стороны от меня, опрокидывая столы и стулья, несколько девочек пронзительно заверещали.

Дверь распахнулась, и миссис Фаррити гаркнула:

– Что здесь происходит? Стоило мне выйти всего на минуту, и вы как с цепи сорвались!

Класс накрыла тишина. Учительница процокала к Марку и забрала у него из рук листок.

Я села на своё место и снова уставилась в парту. Волосы упали мне на глаза, закрыв половину лица.

– Оливия, – тихо начала миссис Фаррити, – что это такое?

– Не ругайте её, миссис Фаррити, – вмешалась Джоан. Голос её звучал так, словно она сейчас вспыхнет. – Оливия не сделала ничего плохого. Это Марк отобрал у неё листок бумаги, просто подошёл и вырвал из рук!

– Успокойся, Джоан. – Миссис Фаррити присела около моей парты. – Оливия! Посмотри на меня, пожалуйста.

Я подняла глаза. Миссис Фаррити сильно хмурилась:

– Оливия, это очень серьёзно.

– Ясно. – Я пожалела, что не надела сегодня джемпер с длинными рукавами, – намотанный на руку платок съехал вниз, почти полностью открыв злополучное пятно. Миссис Фаррити взглянула на повязку и нахмурилась ещё сильнее:

– У тебя дома всё хорошо, Оливия?

– Да.

– Почему ты толкнула Марка? Почему так кричала?

Я ничего не ответила. Если я открою рот, то могу нарваться на ещё большие неприятности.

Миссис Фарити вздохнула.

– Пойдём в кабинет директора Купера. – Она крепко взяла меня за руку. – Марк, с тобой я поговорю позже. И не думайте, что вам удастся выкинуть что-то подобное снова. Я пришлю мистера Хоторна из соседнего кабинета наблюдать за вами. Все меня слышали?

– Да, мэм.

– Миссис Фаррити! – Джоан даже топнула ножкой. – Это совершеннейшая несправедливость! Оливия только защищалась. У неё есть такое право.

– Хорошо, Джоан, пойдём с нами.

– Ладно. – Джоан сухо обняла меня за плечи. – Я пойду и буду её защитником. Я свидетель и знаю правду.

В приёмной директора миссис Фаррити шепнула что-то мисс Реншоу – блондинке с пушистыми волосами. Когда учительница отвернулась, секретарша потихоньку сунула нам с Джоан по кусочку шоколадки. Миссис Фаррити заполнила какие-то бумаги и ушла, а мисс Реншоу отвела нас в кабинет директора Купера.

Мы сели напротив него на жёсткие чёрные пластиковые стулья, и директор задержал на нас с Джоан взгляд. Не знаю, как Джоан, но я уставилась в потолок, чтобы не смотреть на него. Мне нечего было сказать директору Куперу. Я ничего плохого не сделала.

– Итак, – начал он, – расскажите, что случилось.

– Господин директор, меня зовут Джоан Доусон, – торопливо заговорила моя одноклассница, – и я была свидетелем происшедшего. Я пришла дать показания от лица обвиняемой.

– Мисс Доусон, – директор Купер потёр лоб, и у меня возникло подозрение, что он не в первый раз слышит такие слова от Джоан. – Позвольте сначала высказаться мисс Стеллателле.

Джоан прочистила горло.

– Я, Джоан Элизабет Доусон, торжественно клянусь…

– Довольно, мисс Доусон. – Директор вызвал мисс Реншоу и попросил отвести Джоан в другую комнату.

– Не позволяй ему давить на тебя, Оливия, – прошептала Джоан, развернувшись у двери. – Ты невиновна!

Когда она ушла, директор, устало прищурившись, посмотрел на меня. В последнее время все были усталыми. Ричард Эшли, мистер Рю, даже я. Я хотела к маме, хотела вернуться домой – туда, где мы жили раньше, где мама смотрела, как я рисую, словно это было самое удивительное занятие на свете. Я скучала по счастливым временам, когда Маэстро ещё ужинал с нами и сажал меня к себе на колени, пока изучал партитуру, – до того, как всё пошло кувырком.

«Это в какой тональности, Оливия?» – спрашивал он. Четыре диеза. Проще простого. «Ми-мажор!» – отвечала я.

Директор Купер откашлялся.

– Как дела дома, мисс Стеллателла?

Я уставилась в стол.

– Хорошо.

– Уверены?

Я открыла рот, потом закрыла и открыла снова. А что говорить? Откуда мне было знать, что ему известно? Не могла же я признаться, что живу в Эмерсон-холле за сценой, где плохой водопровод, что нонни совсем ослабела, а Ричард Эшли устал! Не могла рассказать директору о привидениях или показать ему свой ожог. Что он скажет? Что подумает? Более того, что он сделает? Наверняка существует закон, запрещающий детям жить в концертном зале.

И я промолчала.

– Я знаю про филармонию, – добрым тоном произнёс директор Купер. – И про неудачи оркестра. Тебе сейчас, наверное, трудно.

– Всё хорошо, – повторила я. – Мы справимся.

После долгого молчания директор Купер сказал что-то про психолога и про письмо домой, но я уже не слушала.

До конца уроков мне позволили остаться в медкабинете, как объяснил директор, чтобы за мной понаблюдать. Когда медсестра размотала платок на моей руке, заинтересовавшись, что под ним, то не нашла ничего: пятно исчезло. Она задавала мне вопросы о том, как я питаюсь, и ещё о чём-то, но я была слишком потрясена и не могла думать. После того как меня оставили в покое, я снова размотала платок.

Ничего. Ожога как не бывало. Я пыталась найти какое-то объяснение, но ничего не придумала, кроме одного: всё это было не по-настоящему. Нам действительно привиделись призраки, мне и Генри, – кажется, это называется массовый психоз. Никаких пятен никогда не существовало.

Но когда после школы я пришла в «Счастливый уголок», то проверила снова, на всякий случай.

Пятно вернулось, его чернота медленно впитывалась мне в руку. Возможно, оно появляется только вблизи концертного зала, а когда я ухожу подальше, почему-то исчезает.

Как бы то ни было, я обрадовалась. Я не могла смириться с мыслью, что всё увиденное мной – просто галлюцинация. Мне не терпелось найти этих призраков, а пятно было как-то с ними связано.

В ту ночь мне снился потусторонний мир. Он был чёрный и мерцающий, как пятно у меня на руке. Я попала в него через арку из комет, и Игорь шёл рядом со мной.

Только в середине октября события наконец стали стремительно развиваться.

В среду, тринадцатого числа, я проснулась, стуча зубами от холода, словно спала в морозилке. Изо рта у меня вырывались облачка пара, у Игоря и нонни тоже. Прыгая на студёном бетонном полу, я быстро оделась.

– Проклятые сквозняки, – пробормотала я. – Как будто мы живём в какой-нибудь Арктике.

Нонни, закутавшись в одеяла, счастливым взглядом наблюдала за мной со своей кровати.

– Ты последнее время много ворчишь, Омбралина. Scontroso[11].

– Да, нонни, так всегда бывает, когда девочку переселяют из уютного дома в морозильник.

Нонни цокнула языком.

– Сейчас здесь не так уж и плохо.

В комнате действительно потеплело, и пара от дыхания уже не было видно. Я взглянула на Игоря.

– Странно, да?

Он поднял голову с мятых простыней и посмотрел на меня. «Когда ты перестанешь болтать и я снова смогу подремать?»

– Но ты раздражена не только сегодня, – сказала нонни, завязывая платком глаза. – Ты теперь вообще стала какая-то чужая, рассеянная.

Я почувствовала укол вины. Действительно, я никого и ничего не замечала и думала только о призраках. После работы часами рисовала призраков и совсем не уделяла внимания нонни.

Бабушка выглянула из-под своего платка:

– Вчера ты пропустила игру в карты.

– Знаю. Извини. Просто… – Я вздохнула и села рядом с нонни. – Что бы ты ответила, если бы… – Я взглянула на Игоря в поисках поддержки, но он уже похрапывал. – …Если бы я сказала тебе, что видела призраков и хочу найти способ поговорить с ними?

Нонни распахнула глаза.

– Il fantasma. Lo spettro![12]

Я похлопала её по руке.

– Тише, тише. Ничего страшного. Я не хотела тебя напугать.

– Нет-нет! – Нонни, широко улыбаясь, покачала головой. – Я однажды видела lo spettro, когда была девочкой, в старой стране. О, я была красивой, Омбралина! Носила кружевные платки. Все говорили про меня: «Просто загляденье!»

– Не сомневаюсь, нонни.

– Тогда было много праздников, очень много. И на одном из них… – Нонни подняла указательный палец, – была такая игра. Мы сели в кружок, зажгли свечи и заговорили с il spettro. Он был пират, capitano[13]. – Нонни снова заулыбалась и оперлась спиной о стену. – Ему понравился мой платок, и он сказал мне об этом.

Меня прошиб озноб.

– Нонни! – Я осторожно взяла её за плечи. – Ты говоришь, вы сели в кружок и зажгли свечи? И тогда стали общаться с призраками?

Нонни с мечтательным взглядом кивнула.

– Я думаю, il capitano влюбился в меня.

– Нонни!

Она отмахнулась:

– Омбралина, это была la seduta. La spiritica[14].

Спиритический сеанс – общение с призраками.

– Нонни, это же то, что я ищу! – воскликнула я. Вскочив, я быстро натянула ботинки и схватила с кровати куртку. Никогда в жизни я ещё не мчалась в школу с таким нетерпением. – Вот что нам нужно. Вот как мы войдём в контакт с привидениями!

В тот день в столовой я подошла к Генри и похлопала его по плечу.

– Что тебе надо, психопатка? – рявкнул Ник Уэбер.

Все засмеялись, кроме Марка Эверетта, который сосредоточенно жевал и не поднимал глаз. Видимо, он сильно перепугался, когда я накинулась на него в ярости. От этой мысли я улыбнулась.

– Пытаюсь решить, какое проклятие наслать на тебя, – ответила я. – Никак не могу выбрать.

Ник вспыхнул:

– Заткнись.

– Осторожнее, не шути со мной. – Я поводила пальцем. – Генри, можно с тобой поговорить?

Генри смотрел на меня спокойно, как с доски почёта.

– Конечно.

– Генри, – зашипел Макс, но мой партнёр не обратил на него внимания. Когда мы дошли до моего обычного стола в углу, Генри сел рядом со мной, словно ничто не изменилось, и открыл пакет молока.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нужно провести спиритический сеанс.

Генри покачал головой:

– Здорово. У меня всё хорошо, Оливия. Спасибо, что поинтересовалась. А у тебя?

Я прищурилась.

– У меня тоже. Теперь я могу продолжить?

– Давай.

– Как я уже сказала, нам нужно провести спиритический сеанс. Я много думала… – «пока ты избегал меня», добавила я про себя, – и пришла к выводу, что это единственный способ войти в контакт с призраками.

– Почему?

Я поколебалась.

– Так сказала нонни.

Генри удивлённо вскинул брови:

– Оливия, не обижайся, но… ты доверяешь словам восьмидесятилетней бабушки?

– Что с того, что она старая? Какое это имеет значение? Спиритический сеанс не выдумка. С его помощью действительно можно поговорить с душами умерших. Посмотри в Интернете, если хочешь. Генри, так мы выясним, где они прячутся!

– Ну, не знаю…

– Спиритический сеанс? – Откуда ни возьмись на стуле напротив нас появилась Джоан. – Скажите мне, что я не ослышалась: вы общаетесь с потусторонним миром?

Мы с Генри переглянулись.

– С чего ты взяла? – спросил Генри.

Джоан практически вибрировала.

– Я тоже хочу участвовать! Я обожаю сеансы и даже проводила их пару раз. Ну, вообще-то мы занимались глупостями во время вечеринок с ночёвкой, но, уверяю вас, больше меня об этом не знает никто. – Она переводила взгляд с меня на Генри и обратно. – Пожалуйста! Сколько желающих вы уже набрали?

– Да в принципе, нас только двое, – ответила я, – но…

– О, двух человек мало, так ничего не получится. Нужно три, но не больше. Только три.

– А ты точно в этом понимаешь?

– Да! Не сомневайся. – Джоан помолчала. – Пожалуйста, разрешите помочь вам.

У Джоан было такое странное лицо – нервное, с плотно сомкнутыми губами, – и я заподозрила, что на самом деле она морочит нам голову.

А ещё у меня мелькнула мысль, что я ошибалась на её счёт. Возможно, вечно одинокая Джоан лишь делала вид, будто ей безразлично её одиночество, и была бы рада сидеть за обедом хоть с кем-нибудь, пусть даже и со мной.

Генри вздохнул:

– Слушайте, я даже ещё не решил, что вообще думаю об идее проводить спиритический сеанс. Глупость какая-то.

Джоан широко распахнула глаза:

– Нет-нет, это вовсе не глупость. Привидения окружают нас и только и ждут, когда с ними заговорят. Иногда они даже просят нашей помощи. Правда, некоторые из них не очень приветливы. Вот почему вам нужен консультант, у которого уже есть опыт проведения сеансов. И это я. Так что?

Я положила руку на свой ожог – когда по коже бегали мурашки, он начинал больно зудеть.

– Говоришь, некоторые не очень приветливы?

– Они такие же, как и люди: одни добрые, другие злые.

Я смерила Джоан долгим пристальным взглядом. Её экспертные знания вызывали у меня сомнения. К тому же она не имела никакого отношения к миру концертного зала. Что она о нём подумает? Как отнесётся к тому, что я там живу?

Но Джоан жалобно смотрела на меня, и я просто не смогла ей отказать. Мне же до того хотелось войти в контакт с призраками, что от нетерпения подвело живот.

– Ладно, – сказала я наконец.

Генри с удивлением посмотрел на меня.

Джоан восторженно взвизгнула и достала из сумки карандаш и листок бумаги.

– Только руковожу операцией я, понятно? – поспешно добавила я. – Ты только консультант.

– Конечно! – кивнула Джоан. На листке она написала заголовок: «Инструкции по проведению спиритического сеанса». – Теперь, где мы будем вызывать призраков и зачем?

– В Эмерсон-холле. Мы с Генри… – Я умолкла.

Он вскинул руки.

– Теперь уже можно ей всё рассказать.

– Что рассказать? – прошептала Джоан.

– Мы видели призраков. В концертном зале. Но только один раз, и с тех пор не можем их отыскать, а мы хотим с ними поговорить по-настоящему.

Джоан сделала глубокий вдох, чтобы сосредоточиться.

– Ну надо же, ну надо же. Нет, это просто… с ума сойти. – Она сложила листок пополам и начала лихорадочно водить карандашом по бумаге.

– Что ты пишешь? – поинтересовалась я.

– Список необходимых вещей. – Она завершила перечень длинным росчерком, и мы склонились ближе, чтобы прочитать написанное.

– Самодельная доска для спиритического сеанса? – спросил Генри.

– В магазинах продаются подделки, – ответила Джоан. – Если сделать доску самостоятельно, она будет обладать куда большей силой. Не волнуйтесь, у меня есть для этого всё, что нужно.

– Три белые свечи, миска с водой, перо, ладан, ценная личная реликвия… по волосу от каждого из наших родителей? – Я скривилась и подняла на одноклассницу глаза. – Ты шутишь?

– Правила придумала не я, – пожала плечами Джоан.

Генри поёрзал на стуле.

– А если у нас нет… если собрать все перечисленные предметы не получится – ничего не выйдет?

– Ну почему же? Может, и выйдет, – поспешила успокоить его Джоан. – Главное – сильное-пресильное желание войти в контакт. А предметы просто помогают сосредоточиться.

Я попыталась представить, как подхожу вплотную к Маэстро и выдираю у него с головы волос.

– Бр-р. Ладно.

– Хорошо, – согласился и Генри, но до конца большой перемены не сказал больше ни слова.

В тот день после школы, закончив наполнять сахарницы в «Счастливом уголке», я облокотилась о прилавок.

– Миссис Барски! – После того как мы с Генри упомянули о привидениях, хозяева кафе вели себя совершенно обычно, словно ничего не произошло. – Как вы думаете… Мне нужно купить кое-что. Можно мне получить скидку для сотрудников?

Миссис Барски подняла голову от кассы:

– Что именно ты хочешь купить?

Я пожала плечами:

– Свечи и всё такое.

Миссис Барски вытянула губы трубочкой. Я заставила себя встретиться с ней глазами.

Наконец она кивнула:

– Хорошо, Оливия.

Я выбрала всё, что нам понадобится: три белые свечи, ароматические палочки из сандалового дерева и курильницу для благовоний. В карманах звенели деньги, которые дали мне Генри и Джоан.

Я выложила все монеты на прилавок.

– Вот.

Миссис Барски, не говоря ни слова, просканировала покупки. И только когда я направилась к двери, она окликнула меня:

– Оливия!

Я обернулась.

– Будь осторожна.

Я поблагодарила её за скидку и вышла. В груди у меня метались молнии страха и нетерпения.

Операцию по добыванию волоса Маэстро я откладывала до самого последнего момента. Сна ни в одном глазу, я легла в постель и стала ждать. Под одеялом я стискивала свой рюкзак со всеми приготовленными для сеанса предметами, включая важную личную реликвию – альбом для рисования.

– Ты сегодня что-то задумала, Оливия, – пробормотала нонни с другого конца комнаты.

– Спи, нонни, я устала, – ответила я.

Наконец я услышала шаги Маэстро в коридоре, потом на кухне, а затем он вошёл в свою комнату. Пора. Я подождала, сколько смогла выдержать, и осторожно выбралась из постели. У двери я остановилась и позвала:

– Нонни.

Она в полусне что-то пробормотала.

– Я сегодня провожу спиритический сеанс. Помнишь, мы о нём говорили? Но ты можешь остаться здесь. Спокойной ночи. Всё будет хорошо.

– Принеси мне редиски.

– Обязательно.

В коридоре я держалась поближе к стене. Я была в одних носках, и бетонный пол холодил ступни.

Что-то потёрлось о мою ногу. Я чуть не вскрикнула, но вовремя увидела в темноте два зелёных глаза и с облегчением вздохнула:

– Игорь, перестань подкрадываться исподтишка.

Кот вскинул голову.

– Не смотри на меня так. Я серьёзно. – Собирая храбрость в кулак, я двинулась дальше к комнате Маэстро. Это несложно: нужно просто проскользнуть к нему и, пока он спит, выдернуть один волос из его густой шевелюры.

Но подойдя к двери и положив руку на ручку, я застыла. На фоне обычной музыкальной мелодии – он всегда спал с включённой музыкой – я расслышала странный звук.

Похоже на плач.

Что за ерунда? Маэстро никогда не плачет. Он весь состоит из камня, цифр и гнева, а по большей части из музыки – холодной, бесчувственной музыки, исторгаемой металлическими трубами.

Но я отчётливо слышала рыдания. У меня закружилась голова: Маэстро произносил имя «Кара».

Так звали мою маму.

– Кара, пожалуйста.

Я быстро вернулась в кровать и, как ни зажимала ладонями уши, никак не могла избавиться от звучащего в них плача Маэстро. В конце концов Игорь забрался мне на руки, и я выдернула чёрный волос из его хвоста. Придётся воспользоваться заменой.

В полночь я услышала стук в дверь, ведущую на парковку, толкнула её, и в коридор, освещённые со спины лунным светом, вбежали Генри и Джоан. От здания отъезжало такси. В городе было темно и тихо, горели только окна высокого офисного здания, где всё ещё работали какие-то неутомимые трудяги.

– Удалось незаметно сбежать из дома? – спросила я гостей.

– Запросто, – отмахнулся Генри.

– Ага, – кивнула Джоан. – Папа спит как убитый. Ты видела – сегодня полнолуние. Лучшее время для спиритических сеансов, всё выходит особенно впечатляюще.

Я закрыла за ними дверь и повернула замок.

– Сюда.

– Надеюсь, вы подготовили всё необходимое? – спросила Джоан из темноты у меня за спиной.

Луч карманного фонарика плясал впереди нас.

– Свечи, благовония, спички, – перечислила я.

– Перо, миска, – продолжил Генри.

– А я принесла доску для сеанса, – заговорщицким тоном сообщила Джоан. – И два волоса.

– Да, я тоже, – быстро добавил Генри.

Джоан решила проводить сеанс на сцене – по её мнению, орган должен создавать нужную атмосферу. Я провела туда ночных гостей окольным путём, чтобы они не видели подробностей моего скудного быта.

Когда вошли в зрительный зал, Джоан схватила мой фонарик.

– Ух ты, – прошептала она, – изумительно! – Она обежала зал, направляя свет на балконы, на мерцающие трубы органа.

Мы вышли на середину сцены. Джоан зажгла свечи и приготовила курильницу для благовоний. Из своей сумки вытащила бутылку воды, наполнила принесённую Генри миску и пальцем нарисовала в воздухе над водой крест.

Я постаралась сдержать смех. Поскольку Джоан не была священником, я сомневалась, что от этого креста будет какой-то толк.

У меня засосало под ложечкой. Явятся ли привидения? И какими они будут – добрыми или злыми? И так ли это просто – общаться с призраками? Я оглядела тускло освещённый зал. Из всех углов тянулись тени. Когда Джоан зажгла свечи, тени заплясали.

Генри прошиб пот. Я удивилась: неужели и я выгляжу такой же нервной?

– Садимся в круг, – сказала Джоан. – Оливия, ты сюда, а Генри рядом с тобой. Поближе, чтобы можно было взяться за руки. Я сяду напротив.

Я села, хмуро глядя в пол. Может, поплевать на ладони, чтобы никто не захотел держаться со мной за руки?

– Волосы, – скомандовала Джоан, протягивая руку, и, получив волоски, бросила их в миску с водой. – Перо.

Генри отдал ей облезлое голубиное перо. Тогда Джоан села и расположила миску и перо посередине между нами.

– Теперь нужно поместить в круг свои личные реликвии, – велела она, вытягивая руки вперёд, – и рассказать, почему мы их выбрали. Я первая. – Она положила рядом с пером крошечную тряпичную куклу. – Это Магда. Мне сшила её бабушка, когда я была маленькой. Она напоминает мне о семье и взаимовыручке и вызывает сильные положительные эмоции, которые отгоняют злых духов. – Джоан с улыбкой погладила Магду по голове. – Теперь ты, Оливия.

Из темноты на сцену с любопытством выбрался Игорь. Он словно удивлялся: «Оливия, что ты делаешь? Что всё это значит?»

Выражение его глаз заставило меня нервничать ещё больше, но я вынула свою реликвию.

– Это мой альбом для зарисовок. Я ношу его с собой повсюду и храню в нём все свои рисунки.

– И?

И мне подарила его мама, сказав, что очень важно иметь мечту. Мечты подсказывают нам, кто мы есть, и помогают справиться с неприятностями. Я взглянула на Джоан:

– И ничего. Это всё.

Джоан вздохнула:

– Генри?

Генри поставил перед собой стеклянную банку, потемневшую от времени, пыли и бог знает от чего ещё. Внутри что-то гремело, но через коричневое стекло ничего не было видно.

– Это… банка, – начал Генри. – Я храню в ней важные вещи, которые много для меня значат. И… ну вот.

– Больше ничего не хочешь добавить? – спросила Джоан.

Генри помотал головой.

– Слушайте, вы должны серьёзно относиться к сеансу и демонстрировать широту мышления, – сказала Джоан. – Иначе ничего не выйдет.

– Джоан, мы относимся ко всему серьёзно, непредвзято, и нас просто распирает от нетерпения, – заверила её я. – Давай приступим, а?

– В самом деле, Джоан, хорошо бы уже начать, – мягко произнёс Генри. – Действительно распирает.

– Ладно. – Джоан выставила руки вперёд. – Возьмите меня за руки и склоните головы. – Она закрыла глаза. – Да. Излучайте позитивную энергию. Позитивную, – она сделала вдох, – энергию. – Она выдохнула.

Мы взялись за руки и закрыли глаза. Потом Джоан опять заговорила.

– Привидения! – выкрикнула она и откинула назад голову, при этом чуть не выдернув мне руку из сустава. – Мы пришли сюда сегодня, чтобы побеседовать с вами и предложить помощь, если она вам нужна. Вы нас слышите? Вы здесь?

Ничего. Я приоткрыла один глаз и увидела, что Генри сделал то же самое. Вокруг царило полное спокойствие, только колебались зажжённые фитили свечей и от колышущегося света плясали тени. Я закрыла глаза, пока Генри не заметил, что я подглядываю, и постаралась сосредоточиться.

– Привидения! – снова выкрикнула Джоан. – Мы здесь. Мы хотим поговорить с вами. Вы нас слышите?

Через минуту Джоан вздохнула и отпустила наши руки:

– Не получается.

Генри вскинул брови:

– Может, мы должны проявить настойчивость? Мы всего-то…

– Слушай, не учи меня проводить сеансы. Не надо долго задерживаться в одном положении, нужно менять подход. – Она повертела головой.

– Как скажешь.

Джоан вытащила свою самодельную доску и начала переставлять все предметы. Игорь уселся на краю сцены, навострив уши и ровно положив хвост позади, и уставился в темноту пустого зала. Вдруг он замяукал. И всё с бо́льшим любопытством.

Я тоже посмотрела в зал, но увидела только красные знаки выхода. Один из них моргал и гудел. Разве раньше такое было? От холода, опустившегося на зал, как невидимый туман, по коже у меня поползли мурашки – давно ли стало так зябко?

Игорь медленно встал. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом – свидетельство самого сильного любопытства.

– Ну же, Оливия, – поторопила Джоан. – Давай руки.

Она положила наши руки на стрелку доски, представляющей собой кусок картона с отверстием посередине, затянутым снизу пищевой плёнкой, из-за чего буквы искажались, морщились.

– Не давите слишком сильно, – прошептала Джоан. – Просто коснитесь картона. Закройте глаза. Сделайте долгий выдох.

Я выдохнула и услышала только биение собственного сердца и отдалённый гул электричества в неисправном знаке выхода. Генри прижался ко мне коленом.

– Привидения, – снова обратилась к призракам Джоан. – Скажите, вы здесь?

Стрелка под нашими пальцами начала двигаться. Генри вскрикнул, а я крепко прикусила язык, чтобы тоже не закричать.

– Соберитесь, – прошептала Джоан. – Начинается. Смотрите.

Мы взглянули на стрелку, кончик которой перемещался по доске, – но что за буквы она показывала? Сначала «Н», потом «И», потом «З». Бессмыслица.

Я представила, как мой мозг словно щупальцами обшаривает все углы помещения. Пожалуйста, пусть всё это будет правдой.

– Джоан! – прошептал Генри. – Что это такое?

– Она сама двигает стрелку, – сказал голос откуда-то из кулисы – хриплый, гулкий, неприятный.

Мы все замерли, и стрелка тоже. Джоан с окаменевшим лицом смотрела мимо нас.

– Оливия! – Генри впился пальцами мне в колено. – Что это?

Я подавила панику. То, что стояло за нашими спинами, явно выжидало. Мне хотелось бежать отсюда без оглядки, но любопытство подзадоривало повернуться и узнать, кому принадлежит голос.

И я обернулась.

Там стоял серый человек, высокий и худой, с чёрными дырами на месте глаз и таким же ртом. Он был весь из дыма, движущегося света и тёмных провалов. Голова сначала была очень большой, потом стала совсем маленькой. Нос блеснул на призрачном лице и пропал. Ноги были, а потом тоже исчезли.

Игорь ловил лапами движущиеся кончики пальцев привидения. «Какая занятная новая игрушка! Дай сюда!»

– А знаете, – произнёс пришелец, растягивая рот в ужасающей улыбке, – чтобы разговаривать с призраками, вся эта ерунда не нужна.

Джоан испустила сдавленный стон ужаса – как бывает, когда проснёшься от кошмара и хочешь закричать, но голос застревает в горле, – и бросилась к ближайшему выходу.

На сцене остались мы с Генри и Игорь. И высокий серый человек из дыма, а также ещё три призрачные фигуры позади него, появившиеся из темноты.

Мы с Генри наблюдали за их приближением. Генри сильно трясло, и я ждала, что он в любой миг вскочит и последует за Джоан, но я оставалась на месте, хотя сердце и норовило выпрыгнуть из груди. Мы сделали то, что хотели: вступили в контакт с призраками – как же можно упустить такую удачу?

Кроме того, Игоря появление призраков на сцене, кажется, не обеспокоило. Он даже завалился рядом с серым мужчиной и подставил ему свой живот.

– Не нужно нас бояться, – сказал призрак. Его улыбка представляла собой кривую дыру, а вместо живота чернел провал. Он протянул руку, и дымчатые пальцы красноречиво изогнулись. У него был странный старомодный акцент. – Мы не обидим ни тебя, девочка, ни твоего кота, ни тебя, Генри.

Генри издал тихий испуганный звук.

– Вы меня знаете?

Серый человек по-птичьи вскинул голову:

– Я провёл в этом здании много лет и знаю обитающих здесь людей. Мы давно наблюдаем за вами обоими.

Меня осенила догадка:

– Значит, этот морозный воздух говорил о вашем присутствии!

Улыбка серого человека стала ещё шире.

– Именно. И, я думаю, теперь мы готовы вам доверять. В конце концов, вы взяли на себя труд вызвать нас. Мы должны хотя бы поздороваться с вами. – Призрак повернул голову на сто восемьдесят градусов к стоящим за его спиной фигурам. – Вы согласны, друзья?

Три привидения кивнули, отчего их дымчатые тела пошли волнами.

– Я – да, – произнёс один из двух невысоких призраков – мальчик, вероятно чуть младше меня. Его серый силуэт имел голубоватый оттенок и был в тёмных светящихся пятнах, похожих на ожоги. – Думаю, Тилли тоже согласится, – продолжил он, улыбнувшись. Половина челюсти завитком дыма сползла вниз и снова вернулась на место. – Конечно, это только моё предположение.

– Я согласна, – сказала другая маленькая фигура – синевато-серая девочка с косичками, парящими вокруг её головы. Дым поднимался над её телом, словно она была объята огнём. – И могу поручиться, что Джакс тоже.

Серый мужчина кивнул:

– Понимаете, Тилли и Джакс не видят и не слышат друг друга. Это очень трагично.

Мальчик, Джакс, сложил руки на груди, а девочка, Тилли, выплюнула на сцену шарик завивающегося дыма, который растаял и просочился сквозь пол.

– Не драматизируй, Фредерик, – сказала Тилли.

– Прости, я действительно питаю слабость к мелодрамам, – ответил серый мужчина. – Думаю, это побочный эффект от занятий искусством… – Он нахмурился. – Наверное, это было искусство. Хотя, может быть, и политика. Или сельское хозяйство. Я точно не помню.

– Искусство? – прошептала я, пытаясь уложить всё происходящее в голове.

Серый человек, Фредерик, кивнул, потом поклонился, осел на пол, превратившись в сизую лужу, и снова принял прежний вид. Мы с Генри отшатнулись, но он только улыбнулся:

– Прошу простить. Иногда мне трудно сохранять форму. – Он притянул к себе оставшиеся клочья дыма и огладил мглистый пиджак. – Меня зовут Фредерик ван дер Бург, а это Тилли и Джакс. – Он указал пальцем на призраки детей. – А это, – он направил палец на четвёртое привидение, – мистер Уортингтон.

Мистер Уортингтон пристально смотрел на нас с Генри. На месте головы и глаз у него были огромные дыры, распахнутые, как ведущие в никуда ворота. Голова сидела неровно, словно её неправильно посадили на плечи, и вся фигура была тощая, как вязанка хвороста. Различить его в темноте было трудно, он почти сливался с тенями.

– Он бизнесмен, – объяснила Тилли. – Но обычно он молчит.

Я различила в завихрении дыма фетровую шляпу и деловой костюм. Явление призрака в деловом костюме странным образом успокаивало.

– Если он молчит, – слабо произнёс Генри, – откуда вы знаете его имя?

Джакс пожал плечами, Тилли тоже. Они заговорили одновременно, но мне удалось разобрать бо́льшую часть слов:

– Мы давно знакомы с ним. Кроме того, мы все тоже призраки. Так что просто знаем это…

– Хотя нам известно не всё, – сказала Тилли.

– Хотя нам не всё известно, – подтвердил Джакс.

– Только то, что необходимо, – изрекли оба почти в один голос.

– Забавные детишки, правда? – улыбнулся Фредерик. – Я рад, что мне довелось застрять тут именно с ними.

– Детишки? – повторили Тилли и Джакс. – Могу поспорить, что у нас опыта побольше, чем у тебя.

Фредерик засмеялся, издав ужасный скрежещущий звук, пощекотавший мне нервы.

– А на что вы можете поспорить, молодняк? На вечность? – Он выставил вперёд ладонь одной руки из завивающейся струи дыма. – Или на вечность? – Он выставил другую ладонь. – Поскольку больше у нас ничего нет.

– Оливия, – прошептал Генри, наклоняясь ближе ко мне, – пойдём отсюда. Пожалуйста.

– Если мы убежим, они последуют за нами.

– Это правда, – подтвердил Фредерик. – Но мы не причиним вам вреда. Вы же этого опасаетесь, верно? – И одним порывом ветра он подлетел к нам и сел напротив, подперев голову руками. – Я помню, что мальчиком любил истории о привидениях. Они были такие глупые – совсем невинные, но глупые и не соответствующие действительности.

– А почему вы не причините нам вреда? – спросила я.

Генри ущипнул меня за руку.

– Не спрашивай его об этом!

– А с чего бы нам это делать? Почему вы нас боитесь?

Я сбросила руку Генри.

– Разве привидения не опасны для людей?

Тилли и Джакс растаяли и превратились в дымные лужицы по обе стороны от Фредерика.

– Некоторые опасны, – хором прошептали они.

– Но нас бояться не надо. – Оттуда, где должны были находиться зубы Фредерика, сочилась пустота. – Даю вам слово. – Он протянул руку, вернее переплетение дыма и темноты, по форме отдалённо напоминающее человеческую конечность.

Я прищурилась.

– Как я могу доверять вашему рукопожатию, если у вас на самом деле нет руки?

Все привидения, кроме мистера Уортингтона, засмеялись хриплым и ржавым смехом, напоминающим скрип дверных петель.

– Она мне нравится, – кивая, произнёс Джакс.

– А она что надо, – улыбаясь, проговорила Тилли.

– Как это очаровательно прямолинейно с твоей стороны. – Фредерик поправил дымный галстук-бабочку на шее. – Скажем так: когда-то у меня были руки. Когда-то у меня много чего было. И я клянусь всем тем реальным, что мне принадлежало в прошлом: никто из нас не причинит вам вреда. Ни при каких обстоятельствах. – Он снова протянул руку. Я взглянула на неё. – Мы одиноки, – тихо проговорил Фредерик. – Очень приятно поговорить с настоящим человеком и вспомнить, какое это удовольствие.

Я попыталась всмотреться в его физиономию, но трудно прочитать выражение лица, которое находится в постоянном движении.

– Слушайте, – сказал Генри, выступив вперёд, – почему бы вам просто не убраться отсюда? Раз вы утверждаете, что безобидны, докажите это: уходите.

– Генри, перестань, – громким шёпотом произнесла я. – Ты же сам хотел их найти.

– Да, хотел.

– Ну так вот они! – Я упёрла руки в бока. – Фредерик, у меня к вам куча вопросов.

– Обожаю вопросы. – Фредерик задрожал и рассыпался, как ворох листьев, который разметал ветер.

Тилли и Джакс стали собирать его кусочки. Даже мистер Уортингтон помогал. Они сгребли клочки вместе и мглистыми пальцами подняли призрачную фигуру в воздух. Я смотрела как заворожённая, а у Генри отвисла челюсть.

Снова собранный воедино Фредерик пробормотал:

– Спасибо, друзья, огромное вам спасибо. Теперь сделай одолжение, Оливия, задавай свои вопросы.

– Во-первых, почему вы здесь? – начала я.

– Мы здесь потому, что не можем отсюда уйти.

– Застряли, – пояснила Тилли.

– Привязаны к этому месту, – одновременно с ней сказал Джакс.

– К какому именно? – уточнил Генри.

– К Эмерсон-холлу. – Фредерик оглядел зал, задержав взгляд на органе и сводчатом потолке с осыпающейся росписью. – Это наше убежище. Когда-то оно было красивым, я так думаю. Кажется, я помню его в лучшие времена.

– Здесь и сейчас красиво, – вступился Генри за концертный зал.

Я толкнула его локтем в бок.

– А почему именно здесь?

– Мы оставили тут нечто, прежде для нас очень важное, – сказал Фредерик. – Где-то поблизости. Это наши якоря. А без них мы не можем двинуться дальше. Без них наши души несовершенны. Якоря олицетворяют то, что мы не завершили, и держат нас здесь, в мире живых.

– Прежде? – спросила я.

Фредерик опустил голову. Тилли и Джакс отвернулись и, сами того не зная, посмотрели друг на друга. Мистер Уортингтон глядел перед собой.

– Прежде… прежде, чем мы… – Фредерик вздохнул. – Извини, это слово трудно произнести.

– Перестань, Фредерик, – сказала Тилли. – Прежде, чем мы умерли.

– Фредерику тяжело. – Джакс похлопал товарища по плечу тонкими струйками дыма. – Он новенький. Он провёл здесь меньше времени, чем мы.

– Фредерик новенький, – объяснила и Тилли одновременно с Джаксом. – Ему труднее, чем нам. Мы здесь уже давненько, но не так долго, как мистер Уортингтон.

Значит, молчун был самым старшим из всей компании. Странно, но это, казалось, имело смысл. Я старалась не смотреть в его тёмные немигающие глаза.

– А что вы оставили здесь? – поинтересовалась я. – Что это за якоря?

– Мы не знаем, – ответил Фредерик.

– Как это не знаете?

– Не помним.

– Когда умираешь, – сказала Тилли, – то забываешь многое.

– Смерть заставляет тебя забыть о жизни, – добавил Джакс.

– Так, значит, – медленно проговорила я, – эти якоря удерживают вас здесь, в концертном зале?

Они кивнули.

– Но вы не помните, что они собой представляют, и, соответственно, не знаете, где их искать?

Привидения снова кивнули.

– А что будет, если вы никогда их не найдёте? – спросил Генри.

– Тогда мы останемся здесь навсегда, – ответил Фредерик.

– Мы никогда не двинемся дальше, – в один голос произнесли Тилли и Джакс.

– Дальше? – переспросил Генри. – А куда вы должны отправиться дальше?

В загробный мир, подумала я, вспомнив перепуганные лица супругов Барски.

– В загробный мир, – подтвердил мою догадку Фредерик.

– Туда, куда уходят мёртвые, – пояснила Тилли. – Но мы ещё не совсем умерли.

– Только мёртвые могут переступить порог иного мира, – сказал Джакс. – Те, у кого душа цела. Но мы только на полпути туда. Наши души ущербны, без якорей они несовершенны. Мы не полностью мертвы. Вот и застряли между мирами.

– Мы застряли между мирами, – прошептала Тилли.

Я попыталась представить, как навсегда останусь в концертном зале без возможности вырваться отсюда. Или, того хуже, если у Маэстро совсем закончатся деньги и нас отсюда прогонят. Придётся жить на улице и спать вместе с нонни под мостом Ист-Ривер, укрывшись газетами.

Перспектива была неприятной, но, насколько я понимала, вовсе не фантастической.

Я собрала всю храбрость в кулак. Неизвестно, что случится со мной, а также с нонни, Маэстро и оркестром, но, возможно, я сумею помочь этим призракам.

– У меня тоже есть вопрос, – подал голос Генри. – Вы сказали, что провели здесь много лет. Почему же мы видим вас только сейчас?

– Люди видят нас, только когда мы позволяем им это, – объяснил Фредерик. – Если хотите, это своего рода природный защитный механизм.

– А почему вы показались нам? В прошлый раз в фойе, вместе с теми тенями, и вот теперь сегодня.

Привидения переглянулись, и Фредерик смущённо усмехнулся:

– Ах да, фойе. То было… как это назвать? Предварительное испытание. Мы явились вам, чтобы узнать, как вы отреагируете. Поздравляю! Вы прошли испытание, и сегодня мы откликнулись на ваш зов!

– А ожоги на коже? – Я подняла руку.

– Увы, это печальный побочный эффект от общения с привидениями, – с сожалением произнёс Фредерик. – Со временем они побледнеют.

– Хорошо, давайте поговорим. Чего вы от нас хотите?

Призраки внезапно как будто застеснялись, щёки у них потемнели. Неужели этот вопрос вогнал их в краску?

– Мы подумали, может, вы поможете нам? – тихо проговорил Джакс.

– Мы подумали, пора попросить вас о помощи, – сказала Тилли.

– Найти наши якоря, – произнесли они вместе.

Я нахмурилась:

– И как именно мы это сделаем?

– Сначала мы должны вспомнить свои якоря, – медленно начал Фредерик. – Потом вспомнить, где они. А уж затем отыскать их и соединиться с ними. Только после этого мы сможем войти в загробный мир. Боюсь, у нас только один способ двинуться дальше.

– Но вы же сказали, что ничего из этого не помните, – удивился Генри.

– Чтобы вспомнить, нам нужно стать чуть более живыми и прожить свои последние воспоминания. – Фредерик помолчал и посмотрел прямо на меня, и в этот миг я уже поняла, что он скажет дальше. – Каждый из нас должен снова пережить свою смерть… через вас.

Целую вечность никто не произносил ни слова. Наконец Генри не выдержал:

– Что? – Он попятился, пока не упёрся спиной в деревянную стенку хоров. – Вы имеете в виду одержимость? Ни за что. Никогда.

Одержимость. Я вспомнила фильмы ужасов с говорящими куклами.

– Это отвратительное слово, – продолжал Фредерик. – Оно подразумевает, что мы овладеем вашим телом, а тут речь идёт совсем о другом. Давайте назовём это… совместным пользованием. Вы сможете увидеть наши воспоминания, а мы с помощью вашего мозга – освежить их.

– Да это просто смешно, – сказал Генри. – Почему бы вам просто… ну, я не знаю… не подумать получше и не вспомнить всё самостоятельно? Зачем вам мы?

– Генри, Генри… Мы, привидения, можем только парить! Мы даже с трудом собираем себя в единое целое, не говоря уже о том, чтобы составить связные воспоминания. Восстановление памяти – это сложная работа, и, боюсь, призраки просто не созданы для этого. Мы слишком близко подошли к небытию, к тому, чтобы превратиться в ничто. Мы не принадлежим вашему миру, но не можем попасть и в другой. А если мы израсходуем все силы на то, чтобы отыскать свои воспоминания и сложить их воедино, то просто… улетучимся.

Генри с вытаращенными глазами покачал головой:

– Я ушам своим не верю.

– И я не могу винить тебя за это. Я понимаю, что это трудно осмыслить, но… А почему ты молчишь, Оливия? – Фредерик повернулся ко мне. – Ты ещё не передумала помогать нам?

В голове у меня носились тысячи вопросов и мелькали бесконечные рисунки. Больше всего на свете я сейчас хотела рисовать. Только бы не забыть ни малейшей подробности сегодняшней ночи.

– Если мы согласимся, то вы поселитесь у нас в мозгу?

Тилли и Джакс кивнули:

– Совершенно верно.

– А это не больно?

Мистер Уортингтон накрутил длинные полы своего дымчатого пальто на кулаки и покачал головой, глядя в пол.

– Может быть больно, – признался Фредерик. – Мы видели, как другие… поселялись в людских телах. Результат не всегда был приятным. Но для всех гораздо лучше, если человек соглашается добровольно. Мы не станем делать этого без вашего разрешения. – Фредерик высоко вытянулся, вокруг него подрагивала призрачная дымка. – Я вам обещаю. Мы добрые привидения.

– Значит, даже если мы согласимся, будет больно? – уточнила я.

– Боюсь, это вероятно.

– И раньше это получалось? Другие призраки, которые делили тело с людьми и находили свои якоря, смогли уйти в другой мир?

Фредерик энергично закивал:

– Не все, но довольно многие!

Мистер Уортингтон рывком переместился к Фредерику и дёрнул его за рукав. Он прижал рот к уху Фредерика, и его чёрный дым перемешался с серым.

– Оливия, это сумасшествие! – взмолился Генри. – Ты же не собираешься соглашаться, правда?

– Перестань хватать меня руками, Генри.

– Но, Оливия…

– Мистер Уортингтон тоже не знает, – сказал Фредерик, – испытывает ли человек боль в тот момент, когда призрак входит в его мозг, но он точно знает, что умирать больно.

– Умирать? – повторил Генри.

– Как я уже объяснял, вы должны будете прожить с нами заново наши последние минуты и умереть вместе с нами. То есть вы почувствуете, каково это – умереть.

– Вы рехнулись?

– Тише, Генри, – остановила его я. – А что случится после того, как мы умрём?

– Мы все вернёмся сюда, к нормальной жизни, – вы как люди, а мы как призраки.

– То есть мы не умрём по-настоящему?

У Фредерика в буквальном смысле отвалилась челюсть.

– Конечно, нет. – Он подобрал отвалившийся кусок и пристроил его на место. – Я же обещал, что мы вам не навредим.

– Не считая того, что мы должны будем умереть, – огрызнулся Генри.

– Ну, в общем, да. Но это не настоящая смерть, вы только испытаете сопровождающие её ощущения.

– А, ну так это совсем другое дело, – съязвил Генри.

– А зачем нам это надо? – спросила я. – Мы поможем вам и переживём ложную смерть… ради чего?

– Ну, в первую очередь, это будет очень добрый поступок с вашей стороны, – осторожно произнёс Фредерик и взглянул на остальных. – Во-вторых, скажем так: в вашем концертном зале больше не будет нежелательных жильцов. Кроме прочего, это же увлекательное приключение – разве нет?

– Ты не обязана это делать, Оливия, – сказал Джакс. Он положил свои пальцы на мою руку, и по ней словно провели кубиком льда. – Мы не будем вас заставлять.

Тилли хлопнула меня по плечу – словно кто-то попал в меня снежком:

– Я не стану винить тебя, если ты откажешься, Оливия. Лично я бы не согласилась.

Мистер Уортингтон сунул руки в карманы. Я подумала, не хочет ли он что-то сказать. Может, когда-то он испытывал такой же страх, как я в последнее время?

Я высоко держала голову, словно знала, что делаю.

– Нам с Генри нужно поговорить.

Фредерик кивнул:

– Как пожелаете. – И он улетел через сцену, увлекая за собой остальных.

– Ну как? – шепнула я Генри. – Что ты думаешь?

– Я думаю, если ты собираешься помогать им, то ты чокнутая.

Последнее слово больно ужалило меня.

– Хочешь сказать – шизанутая? Отщепенка?

– Перестань, ты же знаешь, что я так не думаю. Но как мы можем им доверять? И откуда нам знать, что это «совместное пользование» не сведёт нас с ума?

Я обхватила себя руками. Генри был не так уж и не прав.

– Думаю, никаких гарантий нет.

– И вообще мы с ними почти незнакомы, – продолжал Генри. – Я хочу сказать, что готов рисковать ради тебя, но не ради них.

Я удивлённо заморгала:

– Ты бы рискнул жизнью… ради меня?

– А то! Мы же друзья.

– Но я думала… – На какое-то время я совершенно забыла о привидениях. – Я думала, мы просто партнёры и у нас чисто деловые отношения.

Генри вскинул руки:

– Конечно. Ладно. Если тебе так легче.

Я, однако, не знала, легче ли мне от этого. И не представляла, как понимать внезапное спокойствие, которое почувствовала, услышав слова Генри «Мы же друзья», сказанные таким будничным тоном.

Могут ли деловые партнёры быть друзьями?

Игорь тронул мою ногу лапой. «Ты не забыла, что твои друзья-призраки ждут ответа?»

Я тряхнула головой, пытаясь прояснить мысли, но там был туман. Смерть. Привидения. Рассеянные воспоминания. Я не могла осмыслить всё это достаточно основательно, чтобы принять решение.

– Нам нужно время, чтобы подумать, – медленно произнесла я, повернувшись к призракам. – Встречаемся здесь же завтра в полночь, и я дам ответ.

– В полночь. – Фредерик мечтательно улыбнулся. – Как это поэтично. Важные события всегда происходят в полночь.

Генри что-то зло пробормотал и отвернулся.

Внезапно Тилли пнула доску для спиритического сеанса. Её нога, конечно же, прошла сквозь неё, но призрачную девочку это не смутило.

– Зачем ты это сделала? – спросила я.

– Не приноси сюда больше эту доску, – сказала она, оглядываясь в темноту. Стоящий рядом с ней Джакс поступил с доской точно так же; они почти касались друг друга. – Она привлекает плохую породу привидений.

На следующий день в школе, как только Генри сел в столовой напротив меня, я спросила:

– Ну как? Поможем им? Что ты об этом думаешь?

Он сунул в рот порцию картофельного салата и сердито взглянул на меня.

– То же, что и вчера. Ни. За. Что.

– Боишься?

– Ничего я не боюсь. Просто не горю желанием притворно умирать ради призраков, которые могут сдать нас дьяволу, если мы им вдруг не угодим.

– Значит, боишься.

Он потыкал вилкой куриную котлету:

– Может быть.

– Я тоже.

– Правда?

– Да. – Я открыла альбом, пролистала страницы с эскизами привидений и нашла чистый лист. – Я не уверена, что это такая уж хорошая…

Тут у меня упало сердце. Пять страниц. В альбоме осталось всего пять пустых страниц, а у меня нет денег, чтобы купить новый. Моё зрение сузилось до размытого по краям туннеля, и, кроме этих драгоценных пяти страниц, я ничего вокруг не видела. Скоро мне придётся рисовать на чём попало – на салфетках, мятых листках из школьных тетрадей, газетах. Эта мысль была унизительной – художники не рисуют на макулатурных обрывках. У них есть альбомы с хорошей бумагой.

Однако заплакать я себе не позволила – слёзы испортят оставшиеся листы, а их и так совсем мало.

– Что с тобой? – спросил Генри.

Я захлопнула альбом, стараясь не смотреть Генри в глаза.

– Всё нормально.

Поблизости раздалось тихое покашливание. Это была Джоан. Она села за стол дальше от меня, чем обычно, на самый край скамьи, и смотрела то на нас, то на свой поднос.

– Кхе-кхе, – произнесла она снова.

– Что тебе, Джоан? – спросила я в раздражении.

– Я хотела попросить – верни, пожалуйста, мою куклу.

– Не слышу тебя.

– Я говорю, – в отчаянии почти закричала она, – отдайте мне мою куклу! Магду!

Ученики за соседними столами повернулись и стали пялиться на нас.

– А-а. – Я вынула куклу из рюкзака и подвинула её к Джоан через стол. – Вот. А доску я выбросила. Призраки сказали, что это плохая…

– Не надо, – прошептала одноклассница сквозь стиснутые зубы. – Не говори… ничего… об этих… существах. – Она схватила Магду и, выбросив нетронутый обед в мусорку, выбежала из столовой.

– Для специалиста по спиритическим сеансам она чересчур пуглива, – заметил Генри.

Но я хмуро смотрела вслед Джоан.

– Да. Она ведь видела их, правда?

– Что?

– Джоан видела призраков так же, как и мы. Это значит, что ей они тоже доверяют.

– Так что ты собираешься сказать им сегодня ночью?

Я снова повернулась к еде и стала отщипывать от хлебных корочек:

– Не знаю. Может быть, это и безумие, но…

– …но тебе любопытно.

Я взглянула на Генри и заметила удивительную вещь. Раньше я никогда не приглядывалась к нему и не обращала на это внимания. Его широко раскрытые глаза были пронзительно-голубыми. Как небо. Глаза небесного цвета. Глядя в них, я словно воспарила над землёй; прежде я испытывала такое чувство только по отношению к Ричарду Эшли.

– Да. – Я заставила себя опустить взгляд на свой сэндвич. – Мне любопытно.

– Ну, раз ты решила помогать им – а я всё-таки думаю, что тебе не нужно этого делать, – я с тобой.

Я резко вскинула голову:

– Правда?

– Правда. – Генри положил в рот очередную порцию картофельного салата. – Небезопасно оставлять тебя одну. Я им не доверяю.

По моим рукам пробежала тёплая щекочущая волна, но я держалась невозмутимо:

– Возможно, это не так уж и плохо, быть твоим партнёром в охоте на привидений, мистер Безупречность.

Он улыбнулся мне с набитым ртом.

В ту ночь, после того как нонни легла спать, я пристроилась под дверью репетиционного зала, чтобы впустить Генри. Он должен был прийти к полуночи, но я не могла оставаться в постели. Меня потряхивало от нервозности; я ещё не решила, что скажу призракам, и побаивалась разозлить их отказом. Они, конечно, обещали, что не причинят нам вреда, – но чего стоит слово бесплотного духа?

Сидя в темноте с Игорем на коленях и фонариком около ног, я услышала, как кто-то спотыкающейся походкой вошёл на кухню. Загудела лампа, затопляя коридор резким белым светом, и до меня донёсся тяжелый вздох Маэстро.

– Я думала, он уже спит, – прошептала я Игорю.

Кот оживился. «Наконец-то что-то происходит». Он спрыгнул на пол и тихо побежал на разведку.

– Оливия? – Маэстро высунул голову в коридор. Я попыталась слиться с темнотой. – Что ты там делаешь?

Я неохотно потащилась к нему, скрестив руки на груди.

– Ничего, – отрывисто ответила я.

Нужно было поскорее спровадить его в комнату, чтобы он успел заснуть, пока не появился Генри.

– Я завариваю чай с ромашкой. Хочешь?

Чай с ромашкой. Неплохо. Он успокаивает, а значит, заснёт Маэстро быстро.

– Молодец. Я иду спать.

Но когда я проходила мимо кухни, моё внимание привлекла стопка блестящей бумаги на столе. Я пригляделась и рассмотрела фотографии Городской филармонии и Маэстро вместе с оркестром. Расписание выступлений до конца года.

– Что это?

Маэстро попытался сгрести рекламные листки со стола, но они были скользкими и стали разлетаться и падать на пол.

– Да ничего особенного, так, ерунда.

Я подняла один листок.

– Это реклама выступлений оркестра.

– Я подумал, если раздать их в городе, можно привлечь публику. Много народу, конечно, не придёт, но хоть кто-нибудь.

Я посмотрела на листовку. Яркие чернила, плотная блестящая бумага.

– Печать, наверное, влетела в копеечку.

– Да. – Маэстро замолчал, сгорбившись с ворохом бумаги в руках. Казалось, он боялся поднять на меня глаза. – Недёшево.

– Где ты взял деньги? – Я уронила листок на пол. – Ты что, продал нонни и ничего мне не сказал?

– Как ты можешь так говорить? – Маэстро шагнул ко мне, и листовки посыпались из его рук на пол, залетая в углы кухни. Игорь радостно начал носиться за ними.

Маэстро стоял посреди разбросанной бумаги, словно она олицетворяла хаос, в который превратилась его жизнь. Он был таким же тощим, как я, и давно не брился.

– Я думаю, что схожу с ума, Оливия, – произнёс он наконец и тяжело опустился на ближайший стул. – У меня галлюцинации. Мне чудится, что я вижу её, но, когда приглядываюсь, оказывается, что это только игра теней.

Он поднял на меня глаза, вытирая лицо руками, и от этого стал выглядеть совсем маленьким, как ребёнок, как нонни, которая прижимает к себе свои платки в постели. Внезапно у меня перехватило дыхание.

– Ты жалок, – прошептала я. – Мама ушла. Она не вернётся.

Маэстро кивнул:

– Ты права. Конечно, ты права. – Он снова вытер лицо, опустился на четвереньки и стал собирать листовки по одной, складывая их аккуратно, как кусочки битого стекла.

Когда Генри условным знаком – «тук, тук, тук-тук… тук, тук» – постучал в дверь репетиционного зала, Маэстро уже ушёл спать.

– Ну? – спросил он, когда я впустила его. У него на плечах был большой тяжёлый рюкзак. – Что ты решила?

Я никак не могла выбросить из головы Маэстро и его листовки. В горле стоял горячий ком, мешавший дышать. Ему казалось, что он видит маму. В темноте. Это невозможно. Если только он действительно не тронулся. Или…

Ужасная мысль пришла мне в голову, настолько ужасная, что я не могла выдавить ни слова.

– Оливия! Что случилось? Почему ты на меня так смотришь?

Я резко развернулась и побежала. Генри поспешил за мной, шёпотом уговаривая меня остановиться.

– Призраки! – хрипло позвала я, как только выскочила на сцену, и стала водить фонариком, как лучом прожектора. – Выходите! Немедленно!

– Оливия, – сказал Генри. – Ты не можешь командовать привидениями. Что с тобой? Что ты собираешься им сказать?

Я не успела ответить – Фредерик, Тилли, Джакс и мистер Уортингтон появились прямо перед нами. Генри попятился.

Я была слишком зла, чтобы чему-нибудь удивляться, и ткнула пальцем в грудь Фредерика. Холод пронзил мне руку, кожа побелела, а вены запульсировали, но мне было всё равно.

– Это вы дурачите Маэстро, заставляете его видеть то, чего нет?

Обнадёженная улыбка Фредерика пропала:

– Что, прости?

– Не морочьте ему голову. Мне нужно, чтобы он оставался в трезвом уме и зарабатывал деньги. Или… или… – Я замолчала, так сильно дрожа от страха, что едва держалась на ногах. – Я сделаю то, что вы просите. Помогу вам вырваться отсюда. Только оставьте его в покое. Оставьте нас в покое. И предупреждаю: если вы хотя бы приблизитесь к нонни, клянусь, вы пожалеете об этом.

Генри оттащил меня за рукав, и Фредерик вскинул руки вверх.

– Оливия, пожалуйста, успокойся! Мы никому не морочим голову. Не знаю, что привиделось твоему отцу, но мы тут точно ни при чём.

Я вырвала руку у Генри; в глазах стояли слёзы, щёки горели.

– Честное слово?

Фредерик подлетел ко мне. Тилли, Джакс и мистер Уортингтон торжественно подплыли вслед за ним.

– Честное слово, Оливия. Вот тебе крест, и клянусь своей… жизнью.

– Своей жизнью? Той, которая у вас была?

Фредерик нарисовал крест на груди, оставив в сером дыме тёмные волнистые полосы.

– Разумеется.

Генри пристально взглянул на привидений.

– Что именно видел отец Оливии? Вы знаете, о чём он говорил?

Призраки смущённо переглянулись.

– Может, и знаем, – ответила Тилли.

– Возможно, знаем, – произнёс Джакс.

– Но вам это не понравится, – сказали они вместе.

– Что это значит?

Плечи Фредерика подёрнулись рябью, голова упала на грудь.

– Думаю, лучше вам показать.

– Фредерик, нет! – попыталась остановить его Тилли.

– Нет, Фредерик, – возразил Джакс.

И вместе они выпалили:

– Ты отпугнёшь их!

Мистер Уортингтон, качая головой, смотрел в потолок.

– Они заслуживают того, чтобы знать, – твёрдо ответил Фредерик. – Идите к двери, ведущей за сцену. Оливия, выключи, пожалуйста, фонарик. Будем ждать там.

Генри схватил в темноте мою руку. Я ни чуточки не возражала – выражение лица Фредерика напугало меня.

– Чего ждать?

– Увидишь. – Фредерик передёрнулся, и на меня словно просыпался мелкий град. – Это неприятно, а для нас, призраков, и очень опасно. Но в вашем присутствии нам ничто не угрожает.

Я ничего не поняла, но была слишком напугана, чтобы задавать вопросы. Мой голос поглотила темнота. Мы ждали у выхода со сцены, казалось, целую вечность, Генри стискивал мою руку так крепко, что чуть не сломал мне пальцы. Потом в конце зала замигал красный знак выхода.

– Смотрите, – прошептал Фредерик, указывая в потолок.

В лунном свете, проникающем сквозь высокие окна, я различила тени. Отчётливые, извивающиеся, напоминающие по форме человеческие фигуры – похожие на ту, которую мы с Генри раньше видели около двери в подвал.

Ожог у меня на руке внезапно обдало холодом.

– Мы такое уже наблюдали, – сказала я. – В тот же раз, когда впервые встретили вас.

– Да.

– Вы же говорили, это было испытание, – сердито прошептал Генри. – Вы обманули нас?

– Да, и я приношу за это извинения. Но я не хотел пугать вас заранее, не объяснив нашего появления.

Я следила взглядом за мерцающими тенями, двигающимися под потолком. Зрелище завораживало.

– Кто они?

Фредерик выдохнул, отчего по спине у меня побежали мурашки.

– Тени. Призраки, которые так и не нашли своих якорей и никогда не смогут перейти в другой мир. Те, кого заманили в Лимб. В тот день в вестибюле мы использовали вас, чтобы прогнать их. Извините, но они гораздо сильнее нас и не отстали бы просто так.

Я потёрла ожог.

– Они напали на нас. И оставили на коже следы.

– Они ненавидят людей. Ужасно вам завидуют, и в то же время их к вам тянет, – тихо объяснил Фредерик. – У вас есть то, что они потеряли навсегда: жизнь. Обычно они стараются держаться от людей подальше – боль воспоминаний слишком велика. Но порой они не в силах противиться искушению.

Я чуть дальше высунулась из двери. По потолку, появляясь в лунном свете и снова исчезая из виду, носились тени, похожие на пауков. Темнота тянулась за их силуэтами, подобно чёрному туману. Когда на них падал свет, они переливались. Совсем как моё пятно.

– Вы упомянули какой-то Лимб, – прошептал Генри. – Что это такое?

– Есть загробный мир, куда отправляются мёртвые, – объяснил Фредерик. – Есть мир жизни, в котором обитают живые и призраки. А ещё есть Лимб, находящийся между двумя мирами. Как только призрак входит туда, он становится тенью и может путешествовать в мир живых и даже дотрагиваться там до предметов, если захочет. Понимаешь?

Одна из теней врезалась в люстру. Хрустальные подвески звякнули и задрожали. Сверху раздались тихие крики.

– Но это нечестно, – сказала я. – Вы ведь не можете ни к чему прикасаться.

– Нет, но у меня есть надежда, что однажды я перейду в иной мир. Раньше или позже, если вы нам поможете. – Фредерик застенчиво улыбнулся. – Тени же никогда отсюда не уйдут. Вообще они не болтливы. Я знаю о них только то, что нам удалось собрать по отрывочным сведениям, наблюдая за ними. Видишь ли, в Лимбе их сознание ясно. Они помнят, что где-то в мире живых у них есть свои якоря, помнят о своём желании двинуться дальше. Но, попадая в мир живых, они забывают всё это и становятся бессмысленными тварями, растерянными и злобными. То есть они никогда не смогут вспомнить самое важное и перейти в следующий мир. Да, они способны касаться предметов, но им не обрести покоя.

– Откуда вы всё это знаете? – недоверчиво спросил Генри.

– Мы ему рассказали, – объяснила Тилли, высоко вскинув подбородок. – А нам сказал мистер Уортингтон. А ему – другие призраки. Своих врагов надо знать хорошо. Вот мы и стараемся изучить поведение теней как можно лучше.

– Значит, тени останутся тенями навечно?

Фредерик кивнул, не отрывая глаз от потолка.

Вечность: всегда, навсегда, на веки вечные; бесконечность.

Я попыталась осмыслить эту идею. Я слышала, что Вселенная тоже вечна и бесконечна во все стороны и, сколько ни лети через космос, её края достичь нельзя.

У меня внезапно закружилась голова, и я ухватилась за дверную раму.

– А чего хотят тени? – спросил Генри. – Зачем они здесь?

– Тени рыскают там, где есть призраки, – ответил Фредерик. – Они ненавидят нас, потому что у нас есть то, что им недоступно: возможность вырваться отсюда. Поэтому они охотятся на нас, пытаясь заманить в Лимб.

При этих словах остальные привидения задрожали. Тилли и Джаксу пришлось придерживать мистера Уортингтона, чтобы он не развалился на части.

– Это заманчиво, пойти с ними в Лимб, – спокойно произнёс Фредерик. – Легче, чем сопротивляться им. Будь я тенью, мог бы дотрагиваться до вещей, хоть чуть-чуть вспомнил бы ощущения от прикосновений.

– И застряли бы там безвозвратно, – резко ответила я. – И это «чуть-чуть» – всё, что останется у вас навеки.

При звуке моего голоса тени на потолке бросились врассыпную и разбежались по углам зала, как тараканы. Одна из них просочилась в щель в стене и исчезла. Другая сползла по колонне балкона и пропала в полу.

Как только они испарились, Тилли выдохнула, обдав мне щёку ледяным дыханием. Джакс, прячущийся за мистером Уортингтоном, моргая, смотрел на меня сквозь его грудь.

– Я решил, что ты имеешь право об этом знать, – тихо сказал Фредерик. – Даже если не собираешься помогать нам. Эти существа живут в концертном зале и не уйдут отсюда, пока не уйдём мы.

Я высвободила свою руку из ладони Генри и стала расхаживать взад-вперёд.

– И вы думаете, это они изображают для Маэстро то, чего нет?

– Возможно. Я видел, как тени показывают людям отвратительные фокусы. Видимо, только так они могут им отомстить.

– Отомстить? – удивился Генри. – Но мы не сделали им ничего плохого.

– Вы живы. – Фредерик пожал плечами. – Этого достаточно.

– Вы тоже нас ненавидите?

– Нет. И не смог бы, даже если бы захотел. – Призрак устало улыбнулся. – Ненависть требует слишком больших усилий, а мы и так чуть не разваливаемся на части.

Когда я поняла, что все привидения смотрят на меня, ожидая ответа, то перестала метаться по сцене и заставила себя повернуться к ним лицом, заглядывая глубоко в их страшные призрачные глаза.

– Я выполню вашу просьбу, – сказала я наконец. – Я не желаю, чтобы эти тени оставались здесь и отвлекали Маэстро от работы. Не дай бог, они навредят нонни. И если, чтобы избавиться от них, нужно помочь вам перейти в другой мир, значит… – Я протянула руку. – …Воспринимайте меня как сообщника – в преступлении или в перемещении в иной мир. Назовите как хотите.

Привидения уставились на мою руку, словно в ней лежала пригоршня сокровищ.

– Ты твёрдо уверена, Оливия? – прошептал Фредерик.

– Да. Давайте заключим сделку, пока я не передумала.

На мою ладонь легли четыре призрачные руки – четыре клуба ледяного дыма просочились сквозь мои пальцы.

Я взглянула на Генри. Со спокойным, стальным взглядом он положил свою руку поверх наших.

– Раз Оливия согласна, – сказал он, – значит, и я тоже.

– Итак, навстречу иному миру, – заключил Фредерик. Он улыбнулся так широко, что лицо чуть не распалось на части, пошло трещинами и стало похоже на гигантского паука.

– Навстречу иному миру, – повторили мы все, кроме мистера Уортингтона, который проворчал что-то невразумительное.

Это будет интересно.

Через сутки, снова в полночь, мы с Генри ждали на сцене появления привидений. Я нервничала и не могла усидеть на месте.

Мы собирались впустить призраков в наше сознание.

Мы согласились на одержимость.

– А твои родители не возражают, что ты ходишь сюда по ночам? – Я села на край сцены и стала стучать ступнёй о ступню. – Как тебе удаётся незаметно ускользать из дома?

Генри пожал плечами:

– Я ответственный. Они мне доверяют и не надоедают вечным контролем.

Я попыталась посмотреть ему в глаза, но он отвернулся, пряча лицо. В том, как он говорил о родителях, было что-то неискреннее.

– Как ты добрался сюда сегодня?

– Пешком.

– Пешком? Шёл один по городу посреди ночи?

Он широко улыбнулся:

– Беспокоишься о моей безопасности, да?

– Очень смешно. – Я помолчала, шаркая ногами по полу. Внезапно я очень разволновалась. – Генри, что в твоей банке? В той, которую ты принёс на сеанс?

– Тебя это не касается, – сердито сказал он.

Я попыталась скрыть, как сильно меня обидел его ответ. Но он был прав: это не моё дело. Однако ведь он знал обо мне подробности, которых не знали и другие, – где я живу, например. Разве не будет справедливо, если я тоже о нём что-нибудь узнаю?

Я подавила обиду, расхаживая туда-сюда по сцене, пока из всех чувств не осталась одна только нервозность. Меня бросало то в жар, то в холод, и я вытирала потные ладони о джинсы.

Не одержимость, а совместное пользование, снова и снова напоминала я себе. Делиться с окружающими хорошо. Нас всегда так учили.

Откуда ни возьмись из зала с левой стороны по лестнице поднялся Игорь, испугав нас.

Генри подпрыгнул и, кажется, даже неприлично выругался.

Я сдержала смех.

– Это всего лишь Игорь.

Кот подставил голову мне под руку. «Всего лишь Игорь? Я важнее, чем ты думаешь, девочка».

– Интересно, а кот может впустить в своё сознание призрака?

Игорь прикусил мне большой палец. «У тебя тунца не хватит, чтобы уговорить меня на эту авантюру».

– Ни в коем случае, – ответил Генри. – Мы не будем втягивать в наши дела кота. Животные непредсказуемые. Никогда не знаешь, что придёт им в голову.

Внезапно четыре сероватые фигуры соткались из воздуха прямо перед нами.

– У-у-у, – весело улыбаясь, протянула Тилли.

Генри отпрыгнул назад.

– Тьфу ты, пропасть!

– О, мы вас испугали? – спросил Фредерик, наклонив голову.

– Нет, – буркнул Генри.

– Да, – возразила я. – Правило номер один: вы не должны появляться внезапно и пугать нас. Capisce?[15]

– Это от нас не зависит, – ответил Джакс.

– Мы ведь привидения, – сказала Тилли.

Генри уже пришёл в себя.

– Это ведь не в вас сегодня кто-то вселится, так что уймите свои призрачные инстинкты, ладно?

Тилли подпрыгнула и перевернулась вниз головой, глядя на него.

– Что у тебя в рюкзаке, Генри?

– А, это. – Генри слегка покраснел. – Я на всякий случай принёс аварийный комплект. Ну, вдруг что-нибудь пойдёт не так.

– Серьёзно? – Призраки, улыбаясь, переглянулись.

– Да. – Генри вытряхнул из рюкзака содержимое, чтобы показать нам. – Библия, книги об экзорцизме, которые я нашёл в библиотеке, и мобильный телефон, чтобы при необходимости позвонить в Службу спасения. Или священнику.

Фредерик выглядел удивлённым.

– Священнику? Какому?

– Всем, – мрачно произнёс Генри. – Я записал номер телефона каждой церкви в округе.

Тёмные края рта Джакса стали извиваться, как черви:

– Как предусмотрительно, Генри.

– Ух ты, Генри, ты запасся на все случаи жизни, – ухмыляясь, сказала Тилли.

Генри стал красным как свёкла:

– Я предпочитаю быть во всеоружии.

– Уверяю тебя, Генри, – улыбнулся Фредерик, – тебе всё это не понадобится.

– Но вы сами говорили, что никогда ещё такого не делали!

– Ну, скажем так: скорее всего, тебе это не понадобится.

– Спасибо, утешили.

– Просто доверяй мне. – Фредерик кашлянул с гулким звуком, разнёсшимся по залу, как горное эхо. – Теперь, пожалуйста, отложи все эти вещи и сядь.

Привидения окружили нас с четырёх сторон, как деления компаса. Я внезапно очень ясно осознала, чем мы собираемся с ними делиться. Мы собираемся разделить с ними смерть, пусть даже всего на несколько мгновений, пусть даже не по-настоящему.

Как это будет? Что я почувствую? Часть меня, фигурально выражаясь, просто умирала от любопытства.

Однако другая дрожала, паниковала и безмолвно кричала.

Генри протянул мне руку, и я взяла её. Если и есть вообще смысл брать кого-то за руку, то именно в такую минуту. Вместе мы смотрели на Фредерика, который парил над нами уже без улыбки на лице.

– Поскольку я здесь самый молодой, я буду первым, – объяснил он. – Я ведь пробыл призраком меньше всех. Вам так будет легче. Чем старше привидение, тем сложнее делить с ним сознание.

Я украдкой бросила взгляд на мистера Уортингтона. В темноте я не смогла разобрать его лица.

Рядом с ним сидел Игорь. «Не бойся», – сказал бы он, если б мог, чтобы поддержать меня. Однако хвост у него дёргался – кот был в полной боевой готовности.

Завитки силуэта Фредерика опустились на наши ноги, руки, волосы, проникая в нас. В ухо мне прокралось холодное призрачное щупальце.

– Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы разделить нас в нужный момент, перед концом моей жизни, – пообещало привидение. – Я вас не брошу.

Я сильнее стиснула руку Генри и прошептала его имя.

В ответ он тоже пожал мне руку:

– Я здесь, партнёр.

– Мы не позволим, чтобы с вами что-нибудь случилось, – одновременно проговорили Тилли и Джакс, но их голоса прозвучали как издалека – уши мне наполнил дым Фредерика. Кожа неимоверно зудела. Я тонула в чёрной ледяной воде.

– Прости, – прошептал Фредерик прямо перед тем, как очутиться у меня в голове. Голос его был повсюду – в моей крови, в стоящих дыбом волосках на руках, в перехваченном дыхании. – Надеюсь, это не больно.

Оказалось, что больно. Очень.

Сначала было тихо, как перед грозой, когда стихает ветер.

Я не могла двигаться, дышать, глотать или открыть глаза. Единственное, что я чувствовала, – руку Генри, держащую мою руку.

И холод.

Всепоглощающий холод. Он волной проходил по моему телу, через рот и нос, просочился даже под веки, заполз под ногти, покрыл инеем каждый волос.

Я пыталась закричать. В ушах пульсировал оглушительный звон. Что это, рёв смерти? Он выл, стонал, царапал меня изнутри, как сломанные ногти. Я хотела закрыть уши руками, чтобы приглушить его, но не могла пошевелиться, не могла забрать руку у Генри. Я почему-то знала: если отпущу его, то потону в холоде; мы оба потонем.

Однако ещё хуже холода было ощущение, что я больше не я – всё ещё Оливия, но теперь не одна. Во мне находился ещё один человек, состоящий изо льда и дыма, и я страдала от мрачного тяжёлого ощущения, что меня распирает изнутри.

«Вы здесь? – прозвучал издалека слабый голос. – Оливия! Генри! Это я».

Голос Фредерика. Я пыталась прислушаться к нему, но уши мне заткнуло ледяное облако. Я осторожно попробовала стряхнуть туман и обрести ясность восприятия.

«Да, так лучше, – прошептал голос Фредерика. – Покрути головой. Распрями пальцы».

Я сжала и разжала кулак свободной руки. Видеть я ещё не могла, но чувствовала пальцы Генри – он никуда не ушёл. При каждом движении меня снова пронизывал холод, как бывает, когда выбираешься из постели морозным зимним утром.

«Не открывай глаза. Ты можешь говорить?»

Я попыталась открыть рот, и меня пронзила боль. Позади век вспыхнула ослепительная белизна.

«Не говори губами, – произнёс Фредерик. Теперь его голос звучал громче, казалось, он исходит изнутри меня. – Просто попробуй подумать, обращаясь ко мне. Ты привыкнешь не сразу, но это несложно. Скажи что-нибудь. Всё в порядке».

Я изо всех сил сосредоточилась, стала дышать медленно. «Фредерик? – В сердце вонзились бесчисленные занозы. – Где мы?»

Фредерик радостно вздохнул. «О, прекрасно. Ты приходишь в себя. Теперь ты, Генри».

«Больно», – услышала я где-то в уголке сознания потрясённый голос Генри.

«Если вас это как-то утешит, для меня вхождение в одержимость тоже тяжело».

На удивление, меня это действительно утешило.

«Продолжайте двигаться и говорите что-нибудь».

Через несколько минут я уже ощущала пальцы на руках и ногах и чувствовала, как захватывает дух.

«Генри!» – прошептала я.

«Я здесь». – Его пальцы сжали мои.

«Можно открыть глаза, Фредерик?»

«Уже скоро», – ответил Фредерик, и я чуть не вскрикнула. Он был совсем близко, в моей голове; его голос был моим голосом, и мои губы шевелились. Он говорил через меня, и, странным образом, я тоже говорила через него.

«Генри, скажи что-нибудь», – попросила я и ощутила, как не мои губы тоже зашевелились. И когда Генри произнёс: «Что-нибудь, Оливия», мои губы тоже проартикулировали эти слова. Мой голос вторил его голосу, так же как и голосу Фредерика.

«Хорошо, вы начинаете приспосабливаться, – проговорил Фредерик. – Во время одержимости мы делимся всем. Я ваш голос, а вы мой. Мой рот, мой разум, моё дыхание – всё это ваше, и наоборот. Сейчас мы единое целое. – Он помолчал. – Вы когда-нибудь принимали участие в беге на трёх ногах?»

«Очень смешно, Фредерик», – ответил Генри, и голос призрака и мой произнёс это одновременно с ним.

«Ну, я подумал, что это хорошая аналогия. Мы должны научиться думать, говорить и всё делать вместе, словно наши ноги связаны воедино».

«Можем мы хотя бы сосредоточиться, чтобы пользоваться собственными голосами? – спросила я, снова зажмуриваясь. – Это невыносимо: мы всё повторяем друг за другом».

«Хорошо. – Фредерик вздохнул. – Сфокусируйся на своём голосе, но не слишком сильно. Чтобы вернуть мне воспоминания, понадобится наивысшая степень концентрации».

С закрытыми глазами я представила свой голос как яркое пятно в мозгу, вибрирующее от звука. Вообразила, как хватаю это пятно и прячу его куда-то в укромное место. Прокрутив в мыслях эту картинку несколько раз подряд, я попыталась заговорить.

«Привет, проверка связи», – произнесла я и услышала только себя.

«Отлично! – хрипло воскликнул Фредерик. – Теперь ты, Генри».

«Меня зовут Генри, и мне не нравится одержимость».

«Это очень по-детски. Попробуйте открыть глаза. Это может вывести вас из равновесия».

«Почему?» Я ужасно хотела открыть глаза. Но что я увижу, сделав это?

«Вы очутитесь уже не в Эмерсон-холле. Или, вернее, вы будете там, но увидите зал таким, как его помню я».

Пока он говорил, мне казалось, что в извилины моего мозга кто-то тычет пальцами. Фредерик сшивал наше сознание вместе в один гигантский трёхногий мозг. До нас стали долетать звуки – голоса, обрывки разговоров, смех; шуршание одежды и шарканье ног; звон бокалов. Я учуяла запах табака, духов и пыльной одежды.

«О, – прошептал Фредерик, и все его чувства внезапно обрушились на меня: счастье, изумление, грусть. Глаза наполнились слезами, но не моими. – Теперь я вспомнил. – Сказав это, Фредерик показался совсем маленьким, как нонни, плотно укутанная в свой платок. – Всё на месте. Оливия, Генри, можете открыть глаза».

И мы открыли. Поначалу вид застилали какие-то пятна, словно в глаза что-то попало. Но чем больше я сосредотачивалась, тем чётче становилась картина. И когда наконец всё прояснилось полностью, я ахнула.

Мы стояли в Эмерсон-холле, и выглядел он великолепно.

На потолке вестибюля сверкали хрустальные люстры со свечами. Изогнутые лестницы сияли полированными поручнями и манили толстым красным ковром.

И повсюду были люди, много людей. Фигуры выглядели расплывчатыми, словно мы стояли в тумане. Голоса доносились как будто издалека. Женщины были в мехах и длинных шёлковых платьях, мужчины – в чернильно-чёрных костюмах. Туфли блестели, полы фраков трепетали позади, как крылья. Бокалы в руках, обтянутых белыми перчатками, отражали свет и подмигивали мне.

Почти все держали концертные программки.

Слева, через главный вход в зал, виднелись ряды кресел с ярко-красной обивкой. Я наклонилась вперёд и сделала шаг. Казалось, у меня четыре лишние ноги и я тащу за спиной две гружёные баржи.

«Уф, – заворчал Фредерик. – Пожалуйста, предупреждай заранее, что собираешься куда-то идти, Оливия. Мы должны двигаться одновременно, помнишь?»

Я едва слышала его. Со своего места я видела сцену и ярко освещённый орган.

– Восхитительно, не правда ли? – произнесла стоящая рядом с нами седовласая женщина в мехах.

– Воистину, – ответил её спутник, высокий человек с блестящими усами. Он с надменной гордостью поднял голову к сводчатому потолку. – С точки зрения архитектуры беспримерно.

Я доковыляла до затенённого угла, где смогла восстановить дыхание.

«Что ты делаешь?» – спросил Генри, забравшись куда-то мне в ухо.

«Извини. У меня закружилась голова».

Я не сказала ему, что у меня сердце разрывалось при виде концертного зала в таком превосходном состоянии. Зачем он так ослепительно красив? Он должен выглядеть старым и грязным, заброшенным и осыпающимся – такой зал не вызывал у меня растерянности: я знала, как к нему относиться, могла его ненавидеть, могла его винить.

«Не забывай, Оливия, – мягко напомнил Фредерик, – что в нашем нынешнем единении мы легко читаем твои мысли. Так что будь осторожна».

Меня охватило смущение, но не моё, а Генри. Я попыталась сосредоточиться на нём, и перед глазами возникли размытые, мутные образы: рыжеволосый мужчина, белая комната, поле боя. Грязная банка Генри. Крышка была открыта, и я заглянула внутрь: бумаги, что-то металлическое и блестящее.

Потом Генри словно захлопнул дверь. Образы померкли; я больше не чувствовала стыда Генри. Он защитил себя, чтобы я не смогла увидеть его.

Я тоже представила, как выбрасываю из головы воспоминания. Мне было неловко, что я вторглась в мысли Генри, но всё же ужасно любопытно, что это за белая комната и кто этот рыжеволосый человек. Генри? Или его отец?

Я почувствовала, что Генри покраснел, и прошептала: «Извини. Я не много успела увидеть».

Он не ответил.

– Я говорю, ван дер Бург! – произнёс голос рядом с нами.

Мы все завертелись на месте, спотыкаясь друг о друга, – или это закружилось наше сознание внутри единого трёхногого тела.

«Это так сложно», – вздохнула я.

«Расскажи мне об этом», – ответил Генри. Мне показалось, что он сдерживает смех.

Я попыталась пнуть его, но вспомнила, что его на самом деле здесь нет, и в итоге просто повела ногой в воздухе. «Умолкни!»

– Ван дер Бург! – снова произнёс голос – он принадлежал стоящему рядом мужчине. – Ты неважно выглядишь, друг мой.

Фредерик сразу узнал этого человека. Он ахнул: «Томас!»

«Что будем делать, Фредерик? – спросила я. – Он думает, что мы – это вы!»

«Вы – это я, – терпеливо объяснил Фредерик. – Вернее, выглядите как я. Томас видит только меня. Мы все – я. В конце концов, это мои воспоминания».

Томас смотрел на нас как на сумасшедшего. Вероятно, мы так и выглядели – Фредерик стоит в углу, пиная воздух.

Генри в моей голове расхохотался.

– Я в полном порядке, Томас, – со смехом ответил Фредерик.

«Я рада, что вам обоим так весело», – проворчала я.

Фредерик наклонился к Томасу.

– Между нами: думаю, я слегка перебрал с вином. – И он подмигнул. Мы все подмигнули. Я ещё никогда никому не подмигивала.

Томас хлопнул нас по спине:

– Узнаю старину Фредерика. Пойдём. Сколько бы ты ни выпил, тебе выступать.

«Выступать? – спросила я Фредерика, когда мы шли следом за Томасом к восточному фойе. – О чём он говорит?»

Но Фредерик меня не слушал. «Только посмотрите, – сказал он, проводя пальцем по стене. – Всё в точности такое, как я помню. А сегодня… Интересно, какой сегодня концерт. Их было так много».

«Вы были музыкантом, Фредерик?» – спросил Генри с благоговением.

Фредерик помедлил перед фонтаном с фигурой скрипача, который – вот чудо – работал. Я слышала мысли Фредерика – путаница из раздумий о стремлениях и таланте, репетициях до кровавых пальцев, бесчисленных нотных листах. Образы из его памяти обрушились на меня один за другим: Фредерик, маленький мальчик, проникает в местное кафе, чтобы поиграть на старом сломанном фортепиано. Фредерик, полуголодный десятилетний ребёнок, копит деньги, чтобы купить скрипку.

– Я был музыкантом, – прошептал он вслух, вспомнив об этом благодаря нам. – И играл… на этом инструменте. На скрипке.

Томас удивлённо уставился на нас:

– Фредерик, ты сегодня совершенно не в себе. Что случилось?

– Ничего-ничего, – ответил Фредерик, и мы поковыляли дальше, следуя за Томасом за сцену. Ноги были тяжёлые, как гири.

«Фредерик, как вы себя чувствуете?» – спросила я.

«Не знаю, – ответил он. – Всё это очень странно. С одной стороны, мне знакомо то, что я вижу, а с другой – не совсем. Я помню только половину. В этом есть какой-нибудь смысл?»

«Да», – ответил Генри.

«Нет», – раздражённо сказала я.

«Вот, например, – продолжал Фредерик, – я вижу этого человека и знаю, что это Томас, мой друг, коллега. Он тоже играет на скрипке. Но я не помню, что мне предстоит играть, или какой сегодня день, и даже сколько мне лет…»

Как раз в эту минуту мы проходили мимо зеркала – огромного, в золотой раме. Я узнала эту раму: теперь она висела на стене в западном фойе без зеркала внутри.

Мы увидели отражение Фредерика и внутри его сознания; погружённая в его мысли, я испытала потрясение, разглядывая настоящее, из плоти и крови, лицо, обретшее ясные черты после стольких лет пребывания призраком.

– Я помню свои глаза, – прошептал он и потыкал в щёки, провёл пальцами по носу. – Они были карими.

Карие глаза и тёмные волосы. Нос крючком. Чистый чёрный смокинг, атласный жилет и странный шарф на шее. Фредерик улыбнулся широкой и глупой улыбкой.

Я почувствовала, что тоже улыбаюсь. «У вас прекрасная улыбка, Фредерик».

– Я и забыл, – ответил он, касаясь щеки, а потом её отражения в зеркале.

– Ван дер Бург. – Томас потянул нас за руку, внимательно оглядывая толпу. – Поторопись, старина, ты же не хочешь опоздать. – Он сверкнул улыбкой. – В конце концов, это твой звёздный час.

В голове у нас застучал набат. Томас уже не выглядел приветливым.

«Фредерик! – Генри пришла та же мысль, что и мне. – Этот парень представляет опасность?»

«Да нет, – ответил призрак. – Томас – мой старый друг. Мы с детства состояли в Гильдии музыкантов Десятой улицы. – Фредерик с тоской вздохнул. – Голодные были времена».

Пока Томас вёл нас вниз по лестнице за сцену, я, нахмурившись, изучала его спину. У меня не было причин подозревать его в чём-то – кроме того факта, что мы находились в поисках неизбежной гибели.

«Что такое „гильдия музыкантов“?» – спросил Генри.

«О, это был творческий союз, созданный специально для нас – скажем так, наименее состоятельных музыкантов, – объяснил Фредерик. – У нас не было ни денег, ни связей, чтобы попасть в настоящий оркестр, и мы сами собрали коллектив. Играли всюду, где только можно, – на улицах, в пабах. Иногда удавалось заработать, иногда нет».

«Но, Фредерик, если вы были уличным музыкантом и всё такое, – заметила я, – как вы оказались здесь? Вы изысканно одеты, а Томас сказал что-то о звёздном часе».

«Знаешь, я не помню, – бодро произнёс Фредерик, – но мы, без сомнения, сейчас это выясним!»

Мы вышли в коридор за сценой, ведущий к главному репетиционному залу. Когда проходили мимо того места, которое позже станет нашей с нонни спальней, сердце у меня запрыгало в груди; а пока здесь находилась только кирпичная стена. Я провела рукой по неровной поверхности, гадая, почувствуют ли пальцы что-то знакомое.

«Я живу здесь, – произнесла я, не успев остановить себя. – Генри, я здесь живу. В нашем времени здесь находится бетонная кладовка. Я сплю вон там, на складной кровати».

Я ощутила, как Генри похлопал меня по плечу, из-за чего, к сожалению, наша физическая рука – рука Фредерика – дёрнулась, как от тока.

– Фредерик! – рявкнул Томас. – В самом деле, следи за своими конечностями.

– Извини, друг, – ответил Фредерик. – Я, похоже, перевозбуждён. Ты же понимаешь, это большое событие.

Томас проворчал:

– Да, мне это известно.

«Я знаю, Оливия, – сказал Генри. – Но стараюсь не ходить туда. Догадываюсь, что тебе это не понравится. Но тут нечего стесняться. Это даже прикольно, правда-правда».

«Прикольно?»

«Да, твоя семья пожертвовала всем, что у вас есть, чтобы сохранить оркестр, и потому живёт за сценой в филармонии. Это так… благородно».

«Может быть, если только это не происходит с тобой», – ответила я, когда мы обогнули угол – и нас чуть не сбили с ног четверо здоровенных мужчин.

Они хлопали нас по спине, бесцеремонно обнимали и восклицали «Удачи!» и «Ты молодец, старина Фредерик!».

«Фредерик, – спросила я, пытаясь отдышаться, – что это значит?»

Фредерик так смеялся, что едва мог говорить.

«Это мои друзья по гильдии. Видимо, пришли поддержать меня!»

Я заметила, что Томас не радуется вместе с остальными, а стоит в сторонке и нервно оглядывается вокруг.

«Генри, – сказала я, – приглядись к Томасу».

«Да, я обратил внимание, – хмуро ответил Генри. – Очень подозрительный тип. Фредерик, посмотри на Томаса. Тебе не кажется, что он…»

– Ну хватит, ребята. – Томас пробрался сквозь толпу, схватил Фредерика за руку и повёл нас прочь. Лицо его лоснилось от пота. – Позвольте выдающемуся композитору подышать воздухом.

«Фредерик, вы композитор?» – удивился Генри, когда Томас уводил нас.

«Представляете, я не имею об этом ни малейшего понятия», – ответил Фредерик, всё ещё улыбаясь во весь рот, и вслух сказал:

– Томас, дружище, скажи мне: как я сюда попал, а?

– Что? – рявкнул Томас.

– Ты сказал про меня «выдающийся композитор». Я что, пишу музыку?

Томас засмеялся:

– Всё шутишь?

– Я серьёзно.

– Подожди, ты что, ничего не помнишь? – Томас остановился в самой тёмной части коридора. – Как однажды осенью барон Экельхарт услышал наше выступление на улице? Как его очаровало твоё соло и он пригласил тебя в свой особняк на частный концерт? Как он привёл тебя к самому маэстро Зайдлю и тот, восхитившись твоей игрой, принял тебя в оркестр без конкурса?

У Фредерика отвалилась челюсть. У меня внутри что-то ёкнуло: дикий взгляд Томаса настораживал.

«Генри, тут что-то не так», – сказала я.

Генри согласился со мной.

«Фредерик, нам нужно уходить отсюда».

Но наш призрачный друг его не слушал.

– Невероятно, – прошептал он.

Томас снова засмеялся:

– Вот именно! А помнишь самое удивительное: как маэстро, обнаружив твой талант, заказал тебе концерт? Говорят, это шедевр. На улице наши братья-простолюдины поговаривают, что сегодня ты должен представлять его – ещё один сюрприз. Что сам Моцарт заплакал бы, услышав твоё произведение. Что после этого ты прославишься. – В полутьме глаза Томаса недобро блеснули. – Ну что? Освежает это твою память, старина?

Фредерик кивнул, и улыбка медленно расползлась по его лицу. Пальцы у него согнулись, вспоминая, как они держали скрипку. Про себя он стал напевать мелодию, которую написал, и она эхом отразилась в нашем общем сознании. У меня перехватило горло, и Генри схватил меня за руку.

Внезапно мы узнали, каково это – быть скрипачом-виртуозом, сочинять музыку, достойную Моцарта. Механизм творчества мгновенно закрепился у нас в мозгу, как навык завязывания шнурков.

«Фредерик, – сказала я, ошеломлённая шквалом воспоминаний, – это изумительно…»

– Я композитор, – пробормотал призрак.

Томас смотрел на него с отвращением.

– Я скрипач в Городской филармонии. – Фредерик засмеялся. – Теперь я вспомнил…

Томас дёрнул головой, прерывая его. Сильные руки сграбастали нас сзади – одна схватила за талию, другая стиснула горло, лишая нас воздуха. Мы все впились в руку Томаса ногтями, но он не ослабил хватку.

– Да-да, – прошипел Томас, – и при этом ты забыл о нас. Правда, Фредерик? О своих друзьях из гильдии. Обо всей своей жизни до этой удачи и славы. Расхаживаешь здесь в хорошем костюме со своими богатенькими покровителями, а о нас, обо мне и не вспоминаешь. Ты бросил нас на улице.

Фредерик, задыхаясь, попытался тряхнуть головой.

– Я не забыл…

– О, слишком поздно, дружище. – Томас засмеялся. – Где ноты?

Фредерик не понимал его. Я почувствовала его испуг и растерянность и заплакала.

«Это тот самый миг? – спросила я Генри и потянулась к нему, но не могла отыскать в лабиринтах сознания. – Мы сейчас умрём, да?»

«Не бойся. – Генри, кажется, тоже плакал, я не могла понять – вся отдалась страху. – Помни, что мы проснёмся как ни в чём не бывало. Всё это не по-настоящему».

Однако сдавленное горло и нехватка воздуха ощущались совсем по-настоящему.

– Где партитура, Фредерик? – шипел Томас. – Твоя проклятая гениальная музыка! Где ты спрятал ноты?

Но Фредерик не имел представления – я чувствовала это. А учитывая наш страх, не было надежды, что мы успеем вспомнить это вовремя.

– Где? – крикнул Томас.

Внезапно у меня в мозгу что-то щёлкнуло. Партитура. Музыка Фредерика. Меня озарила догадка, и, хотя я была до ужаса напугана, мне захотелось смеяться.

«Ноты! – сказала я Генри и Фредерику. – Мы нашли. Вот ваш якорь, Фредерик, – музыка!»

– А знаешь, Оливия, – вслух просипел Фредерик, – я думаю, ты права.

У Томаса потемнело лицо.

– Идиот! Ну и чёрт с тобой, я сам её найду. – Он снова дёрнул головой и исчез в темноте.

Потом чьи-то руки подняли нас, крутанули и бросили о стену. Скрежет металла, серебряная вспышка, оскаленное лицо под маской, потом Фредерик произнёс «Ох», сказал нам «Простите» – и это случилось.

Что-то вонзилось нам в живот. Боль, горячее, чем огонь, прошла по всему телу. Убийца отступил, и мы упали на пол. Фредерик прижал к животу руки, а когда отнял их, ладони были в крови.

Я кричала, тянулась к Генри, но боль была неимоверной и становилась всё сильнее. Его руки ускользали от меня. Я звала его, но кричать тоже было больно. Свернувшись в пульсирующий комок крови и страдания, я упала на дно нашего общего сознания.

«Генри?» – Я не узнала собственного голоса.

«Как выглядит загробный мир?» – подумала я, силясь не закрывать глаза, хотя вся вселенная давила на веки. Может, если постараться, можно в него заглянуть? Увидеть звёзды и реки, мерцающий знак выхода.

Но я не видела ничего.

И наконец позволила векам сомкнуться.

Когда мы очнулись, Фредерик покинул нас, испарившись из наших тел серыми клубами. Ощущение было такое, словно с меня слезает кожа.

Меня вырвало, и Генри тоже. Я была рада видеть его рядом, хотя он, как и я, лежал на полу, вытирая рот.

Боль в животе на месте нанесённого убийцей удара стала стихать. Всё тело защипало – это тепло стало брать своё, растапливая холод смерти.

Игорь подлез мне под руку, ткнулся головой в грудь и замяукал. «Глупая девочка. Храбрая девочка».

– Оливия, – окликнул Генри, – как ты?

Я кивнула и даже не стала возражать против того, что Генри до сих пор держал мою руку, сжимая её до боли. Эта боль означала, что мы оба здесь, живы и здоровы.

Как только я смогла надолго раскрыть глаза, то огляделась. Мы находились в концертном зале, снова старом и ветхом. Мистер Уортингтон парил поблизости с огромной дырой на месте рта.

– Это было так странно, – прошептали Тилли и Джакс. Летая над нами, они изучали нас, словно подопытных в сумасшедшем эксперименте.

– Что именно? – поинтересовалась я.

– Фредерик просочился в вас, – объяснила Тилли, – и потом вы оба сидели, взявшись за руки, откинув головы назад и широко раскрыв рты, в которых что-то бурлило. Думаю, это Фредерик. – Девочка-призрак улыбнулась. – Чудеса.

Джакс, казалось, был не слишком доволен.

– Тилли объяснила вам, что произошло? – тихо спросил он.

Я кивнула.

– Где Фредерик?

Тилли указала на другой конец сцены:

– Вон там.

Привидение композитора свернулось в углу, как испуганный ребёнок, такое прозрачное, что его едва было видно. Ещё не доверяя ногам, я подползла к нему.

– Фредерик? – Я положила руку ему на плечо. Моя кожа выглядела как лёд, оттаивающие пальцы были сине-лиловыми. – У нас получилось?

Он повернулся ко мне с вытянутым лицом. Когда он моргал, глаза сползали вниз и снова возвращались на место. Он едва не разваливался на части. Его тело колыхалось, словно находилось на дне озера, глубоко под водой.

– Мне это далось нелегко, но теперь всё хорошо, – проговорил Фредерик. Он попытался обнять меня, но я начала дрожать, и он отстранился. – Ах, Оливия, Генри, простите меня. Я не помнил, как это мучительно.

– Не волнуйтесь об этом, Фредерик, – сказала я, хотя живот всё ещё болел и всё тело ныло. – Мы с Генри знали, чем рискуем.

– Но вы не знали, что вас будут убивать, – ответил Фредерик, качая головой. Она с тихим щелчком отвалилась, и он взял её в руки, глядя на себя. – Надо же. Томас, лучший друг, заказал моё убийство.

Я задрожала от этого слова. Оно прозвучало страшно, в соответствии со своим значением, связанным со злобой, мстительностью и притаившейся в темноте бедой.

– Но мы вернулись, и теперь всё хорошо, – произнёс Генри, подходя ко мне.

Он казался сейчас совсем другим, каким-то притихшим. Опыт смерти изменил нас. У меня все мысли перемешались, и я не могла встретиться с Генри глазами. Ещё несколько минут назад он был у меня в мозгу, а я у него. Он почувствовал мою ненависть по отношению к Маэстро и к филармонии, увидел мою спальню, узнал, что меня беспокоит нонни, которая день ото дня становится всё меньше, и каждое утро я боюсь проснуться и обнаружить, что она скукожилась до полного исчезновения.

А я узнала про белую комнату, рыжеволосого мужчину, поле боя, банку. Это было всё равно что увидеть друг друга голыми.

Я вдруг осознала, что глаза мне застилают слёзы. Мне нужно было остаться одной; мне нужно было подумать.

Генри положил ладонь мне на руку. «Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне», – про себя произнесла я и не сразу вспомнила, что он больше не слышит мои мысли. От этого я испытала большую радость, чувство защищённости – но и ощутила пустоту.

Я сбросила его руку и сделала глубокий вдох.

– Теперь мы знаем ваш якорь, Фредерик, – сказала я. – Это музыка, которую вы написали. – Я подошла к краю сцены, сложила руки на груди и стала смотреть в темноту, на мерцающий знак выхода. На пути к смерти знака выхода нет, подумала я, и эта мысль почему-то меня разозлила. Никаких подсказок. – И нам остаётся только найти ноты.

Мы договорились подождать неделю, прежде чем приступить к поискам якоря Фредерика. Он не преувеличивал, когда говорил, что одержимость отбирает много сил.

Я чувствовала себя как мешок с мусором, который ещё и поколотили молотком. Каждая косточка в теле ныла. Временами меня тошнило, и приходилось бегать в туалет. Порой по ночам я вдруг просыпалась от ужаса с острой болью в животе – отголоском убийства.

Однажды, проснувшись таким образом, я обнаружила, что на краю моей кровати сидит мистер Уортингтон и смотрит на меня.

Я резко села, столкнув на пол негодующего Игоря.

– Мистер Уортингтон, что вы здесь делаете?

Нонни повернулась на своей кровати и улыбнулась мне:

– Это одно из привидений, Оливия?

– Ну… да.

– Передай ему привет. Ох. – Она обхватила себя руками. – Жаль, что я его не вижу. Как думаешь, однажды оно мне покажется?

– Он, – машинально поправила я. – Его зовут мистер Уортингтон, он бизнесмен. Может, и покажется, не знаю. Сначала они должны убедиться, что могут тебе доверять.

– Я достойна доверия. Molto fidato[16]. Ему нравятся платки?

– Может быть. – Я натянула одеяло до подбородка. – Мистер Уортингтон, зачем вы здесь? Я не разрешала вам входить в мою комнату.

Призрак снял шляпу и стал крутить её в руках. Лицо его выглядело необычно несчастным.

– Ты громко кричала, Оливия. – Нонни вынула из коробки, стоящей около её кровати, платок и прижала его к себе. – У тебя был кошмар. Un incubo[17]. Теперь с тобой это часто случается, раньше такого не было.

Игорь раздражённо встряхнулся и сердито посмотрел на меня. «Разве ты не понимаешь? Старина по-своему переживает за тебя. А теперь, если позволишь, раз уж меня разбудили, пойду перекушу». Он выскользнул из двери спальни и растворился в темноте.

– Вы волнуетесь за меня, мистер Уортингтон? – прошептала я потокам холодного воздуха, клубящимся и колеблющимся передо мной.

Он, конечно, не ответил, но устроился поудобнее на краю кровати и застыл солдатиком. Когда я снова улеглась, боль в животе уже ослабла.

В первый раз, когда я заснула в классе, миссис Фаррити сделала мне предупреждение. В следующие два раза она пригрозила наказанием. На четвёртый раз она вздохнула и стала стучать своим знаменитым молоточком по металлическому каркасу учительского стола, пока я не вскочила.

– Оливия, – нахмурившись, сказала она, – если мои уроки тебя усыпляют, иди-ка постой в углу.

Я заморгала, стараясь проснуться. Все засмеялись, и Марк Эверетт, конечно же, громче всех. Я пожалела, что Генри учится в другом классе. В его присутствии Марк не позволил бы себе издеваться надо мной. Хотя кто знает – с тех пор как Генри стал садиться со мной за обедом, Марк не особенно его жаловал.

– Встать в угол?

– Да. Стоя спать гораздо труднее.

– А лошади спят стоя, – шепнул мне Марк, когда я плелась в угол, – и ослы тоже. Иа-иа! – Он скорчил безобразную рожу и скосил глаза к носу.

– Это ты сейчас похож на ишака, а не я, – огрызнулась я.

Раздалось хихиканье, и миссис Фаррити снова вздохнула.

– Оливия…

– Ладно, молчу, – сказала я. – Хотя я всего лишь защищаюсь от нападок.

Я встала в угол с решимостью выглядеть невозмутимо, словно не было ничего стыдного в том, чтобы стоять там на посмешище всему классу, хотя мне хотелось свернуться калачиком под партой и заснуть.

Как только миссис Фаррити продолжила свою лекцию о книге, которую я должна была прочесть и не прочла, – книге с грустным бородатым стариком на обложке, – Джоан Доусон встала с места и, высоко подняв голову, направилась ко мне, встала рядом и щёлкнула каблуками.

Миссис Фаррити и весь класс удивлённо уставились на неё.

– Джоан, что это значит? – спросила учительница.

– Проявляю солидарность, миссис Фаррити, – ответила Джоан и дерзко вскинула бровь. – Возможно, вам известно, что это такое?

Тогда миссис Фаррити отправила её к директору Куперу, но, выходя из класса, Джоан поймала мой взгляд и помахала мне. Я улыбнулась. После спиритического сеанса мы почти не разговаривали. Я не знала, будем ли мы снова подругами, да и можно ли вообще назвать наше общение дружбой, но было приятно, что она встала рядом со мной.

Солидарность: когда люди держатся вместе, потому что у них одинаковые убеждения.

Мне это нравилось.

Через неделю после одержимости Фредериком мы все собрались на мостике во время пятничного концерта.

Это был день накануне Хеллоуина.

Под нами оркестр ревел и причитал, пробираясь через «Фантастическую симфонию» Берлиоза и «Ночь на Лысой горе» Мусоргского. Не будь мои мысли заняты призраками, смертью и убийством, я бы даже послушала музыку – жутковатую и напряжённую, которая, по замыслу авторов, должна внушать меломану ужас.

Оркестр отлично справлялся с этой задачей, но вовсе не благодаря таланту композиторов. В тот вечер я уже насчитала пятнадцать человек, которые в середине концерта встали с мест и покинули зал.

Генри сидел около перил и мрачно смотрел вниз.

– Кошмар. Они словно дрова рубят. Неудивительно, что получается такая какофония. Это же Берлиоз, его нельзя играть без души!

– Генри, успокойся, пока тебя никто не услышал, – сказала я. – Тебе же будет легче, если ты перестанешь обращать на это внимание. Я так и делаю.

– Твой отец бушует, как буря. Пот брызжет во все стороны.

– Прекрати. Я не хочу слушать твои метафоры.

– Должно быть, он в большом унынии от того, что происходит с оркестром, – прошептал Генри.

Я не желала думать об унынии Маэстро. «Мне тоже плохо, – хотелось закричать во весь голос. – Если оркестр распустят, я останусь бездомной». Но у меня не хватило духу даже произнести эти слова вслух. Иначе они могут стать правдой. Вместо этого я сказала:

– Можешь подойти сюда? У нас есть дело.

Генри, ворча, подошёл, и я раскрыла карту.

Тилли присвистнула:

– Оливия, как здорово!

Джакс просиял:

– Это ты нарисовала?

Я вспыхнула. Люди обычно не обращали внимания на мои работы. Карта и в самом деле получилась удачной: подробный чертёж филармонии, включающий все до единого коридоры, комнаты и лестницы. Ангелы у входа, фонтан в фойе, орган – я изобразила всё в тщательно прорисованной рамке с завитками, драконами и ангелочками, как на потолке.

Но я только пожала плечами:

– Ну да. Вчера в «Счастливом уголке» было мало посетителей.

Генри склонился над картой, изучая её, но ничего не сказал – вероятно, разозлился на меня за то, что я не рыдала над плохой игрой оркестра, – однако по его глазам я видела, что результат моих стараний ему нравится. Трудно скрывать свои мысли, когда у тебя такие небесно-голубые глаза.

Я указала на карту:

– Генри, ты ищешь в зрительном зале, на своей территории билетёра. Фредерик, вам достаются помещения при входе, поскольку часть из них всегда заперты. Тилли и Джакс, вы смотрите на чердаке, под потолком и в других местах, куда мы с Генри не можем добраться.

Тилли заулыбалась:

– Мне никогда не надоест качаться на люстрах.

– Дальше. Мистер Уортингтон, ваш участок – прилегающая территория: дворы, сквер. Не возражаете?

Мистер Уортингтон кивнул, не отрывая взгляда от карты.

– А я займусь помещениями за сценой, кладовками и подвалом. – Другими словами, своим жилищем.

– Карта действительно замечательная, Оливия, – похвалил Фредерик. – Но от нас, призраков, в поисках пользы мало – мы не можем ни брать предметы в руки, ни передвигать их.

– Но вы видите то, чего не замечаем мы, – возразил Генри. – Умеете проходить сквозь стены и сквозь пол. Если найдёте что-нибудь, позовите нас, и мы придумаем, как до этого добраться.

Мы хлопнули по ледяным ладоням призраков и, разделившись, отправились на поиски нот, но в тот вечер ничего не нашли. Я прочесала, наверное, каждый сантиметр репетиционного зала и обнаружила множество листков с нотами, но не то, что искала. Фредерик мало помнил о своей музыке – не знал ни названия произведения, ни его тональности. Знал только, что это был концерт и что на партитуре написано его имя: Фредерик ван дер Бург.

– Какой от этого толк, – ворчала я, дотягиваясь до коробок, стоящих на верхних полках стеллажей. – Чернила могли полностью выцвести, бумагу могли заляпать пятнами или порвать.

Игорь, казалось, не возражал поучаствовать в поисках. Он нашёл под потолком какую-то пушинку и замахивался на неё лапой, мурлыча себе под нос. «Пушинка, ворсинка, паутинка. Жужжалка, визжалка, мурчалка».

Остальные тоже ничего не обнаружили. Я легла спать с разочарованием и чувством безнадёжности. Как можно найти несколько листов нотной бумаги в таком огромном здании, набитом партитурами? А если они сгорели, или были залиты водой, или рассыпались в прах от времени?

Мне приснилась мама. Она всегда являлась мне в приятных снах, когда я была чем-то увлечена и забывала, что не хочу о ней думать.

На этот раз мама плавала в океане музыки. Я парила высоко над ней на спине лебедя из тех, которых она научила меня складывать из бумаги. Меня окружали десятки других людей, заполняя всё небо. Я окликнула маму, и она помахала мне, но потом из музыки потекли чернила, и скоро мама пропала в холодной чёрной воде. Больше я не могла её разглядеть. Всё поглотила темнота.

Самым страшным было то, что я ничуть не расстроилась. Я рассматривала чёрные бурные волны, пытаясь разглядеть её светловолосую голову, и чем дольше не могла её найти, тем больше в моей душе поднималось горячее, острое чувство – удовлетворение.

«Так тебе и надо! – кричала я чернильной буре и стучала кулаком по спине лебедя. – Надеюсь, ты никогда не вернёшься! Хоть бы ты утонула!»

Потом шторм усилился. Чернильный океан брызгал волнами, мочил крылья моего лебедя, и птица, отяжелев, стала падать. Я начала звать маму, но она давно исчезла.

Мы упали в воду.

Я проснулась в холодном поту и увидела Фредерика, парящего около моей кровати.

Он положил руку мне на ногу, и, на удивление, это ледяное прикосновение, пробравшее ногу до костей, утешило меня.

– Извини, что разбудил, – тихо произнес призрак, – но, я думаю, тебе надо это увидеть.

Я пошла следом за Фредериком в зрительный зал; голова кружилась от увиденного во сне. Перед глазами так и стояла мама, тонущая в чёрной воде, и меня приводила в смятение радость, которую я испытала, глядя на неё. Я недоумевала, и чем дольше думала об этом, тем больше меня охватывало чувство вины. Радость? Оттого что она утонула? Что это со мной? Следуя за Фредериком по узкой лестнице, ведущей к сцене, я пыталась вытолкнуть образы ужасного сна в тёмный запертый угол сознания, где хранила все воспоминания о маме.

Фредерик остановил меня около двери на сцену, похолодив мне руку:

– Смотри, Оливия.

Я проследила за призрачным пальцем, указывающим в зал. Сначала я заметила одинокую тень, блуждающую по потолку. Она казалась потерянной, а может быть, просто печальной. Мотая головой, она перебиралась из одного конца потолка в другой.

Потом я увидела Маэстро.

Дверь в конце зрительного зала открылась, и внутрь проник бледный свет из фойе. Силуэт Маэстро двинулся по центральному проходу. Сделав несколько шагов, он остановился и уставился в темноту. Неужели он смотрит на движущуюся тень? Но потом он пошёл дальше, рассеянно водя рукой. Когда Маэстро приблизился к сцене, я услышала, что он тихо напевает себе под нос, и узнала мелодию: скерцо из Второй симфонии Малера под названием «Воскресение».

– Что он делает? – прошептала я.

– Не знаю, но он ведёт себя так довольно часто, – ответил Фредерик. – Часами бродит по залу, напевает и дирижирует сам себе, или разговаривает с собой, а иной раз просто ходит в полной тишине.

Дойдя до первого ряда партера, у сцены Маэстро повернулся и пошёл по центральному проходу в обратном направлении. В конце зала он начал подниматься по одной из изогнутых лестниц, ведущих в ложи бельэтажа.

– Иногда кажется, что он что-то ищет, – добавил Фредерик.

– А по мне, так он просто помешался. – Щёки у меня горели. – Извините, что вам приходится наблюдать за его чудачествами.

– О, я видел вещи и более странные, чем причуды одинокого мужчины.

– Одинокого? – Я засмеялась. – Если и так, он сам во всём виноват.

– Возможно.

– Нужно поскорее отправить вас в другой мир. – Я со сжатыми кулаками проследила за тенью на потолке. – Надо прогнать оттуда эти тени. Они сводят его с ума.

Фредерик завернул руку вокруг моего плеча, словно закутав его в ледяной шарф.

Мне ужасно хотелось сменить тему, и я вспомнила про вопрос, который крутился у меня на языке до того, как появился Маэстро:

– Мы ведь видим призраков, только если они сами показываются нам?

Фредерик кивнул.

– С тенями то же самое?

– Нет. – Помолчав, Фредерик осторожно произнёс: – Вообще-то их могут видеть только те, кто, подобно им, пережил подлинную утрату.

На следующий день на уроках в школе я пыталась сосредоточиться на своём последнем эскизе: океан тающей музыки из моего сна и мама, тонущая в его водах. Я думала, если с помощью рисунка изгнать кошмар из своего сознания, я смогу выбросить это из головы – перестану испытывать радость и вину.

Но сосредоточиться было невозможно. Слова Фредерика застряли в мозгу. Тени могут видеть только те, кто пережил подлинную утрату.

Что считать подлинной утратой? Думаю, мамин уход вполне можно так расценить. Оттого, что для этого события нашлось название, я чувствовала себя распахнутой настежь.

Утрата. Я потеряла маму.

Нет. Она бросила меня. Это не был несчастный случай – она оставила меня сознательно.

Я водила углем по бумаге, и от кончика поднималась чёрная пыль. Это был последний пустой лист в моём альбоме. Я старалась не думать об этом, снова и снова закрашивая чернильный океан, тёмный как ночь, траурный как смерть.

Пока миссис Фаррити рисовала на доске схемы предложений, а Джоан бросала на меня неодобрительные взгляды, я осознала кое-что ещё.

Генри тоже видел тени. Значит, он тоже пережил утрату.

В первую неделю ноября мы лихорадочно искали ноты Фредерика. Каждый вечер после работы в «Счастливом уголке» я находила Генри, где бы он ни пристроился в концертном зале делать домашнее задание. Привидения обычно парили вокруг него, и мы, определив планы на сегодня, разделялись и продолжали поиски.

За несколько дней мы ничего не обнаружили. Я начала терять терпение, так же как старик Кеплер. Он гонял нас шваброй и кричал на нас, что мы ползаем повсюду, как пара злоумышленников.

Наконец осталось осмотреть только комнату Маэстро.

Во время одного из первых ноябрьских выступлений, пока оркестр коверкал симфонию Дворжака «Из Нового Света» и концерт Брамса для скрипки, я проскользнула в комнату Маэстро. Игорь прошмыгнул следом за мной. Я закрыла за нами дверь и включила свет.

Музыка переполняла эту комнату – аудиозаписи и ноты были безмолвно свалены на втиснутом в угол пианино, старые фотографии с изображением дирижёров сплошняком покрывали стены.

– Так, – произнесла я, отпихивая носком мусор под ногами.

Игорь зевнул. «В каком смысле – так?»

– Тут нам придётся долго копаться.

Игорь завалился на пол, лениво дёргая хвостом. «Нам? Извини, подруга, я в этом участия не принимаю».

Я фыркнула и начала поиски. Перебрала по очереди каждую стопку нот – партитуры симфоний, концертов, причудливой экспериментальной музыки, которую оркестр больше не исполнял. Теперь даже популярные классические концерты не пользовались большим спросом, что уж говорить о новшествах. С тех пор как случилась Экономика, эксперименты были отложены.

Я просматривала одну нотную тетрадь за другой, но ничего подписанного именем Фредерика ван дер Бурга не попадалось.

Отодвинув в сторону пятую гигантскую стопку, я уже решила бросить это безнадёжное занятие, как вдруг заметила около кровати Маэстро старую картонную коробку. Она была заполнена использованными платками, одноразовыми тарелками с засохшими остатками еды и заплесневелыми книгами – но на самом дне я нашла пластмассовую коробочку.

Игорь подскочил и потёрся головой о край коробки.

– Ах, значит, теперь, когда я обнаружила что-то интересное, ты изволил обратить на меня внимание? – спросила я.

Вряд ли ноты Фредерика находились на дне пластиковой коробки около кровати Маэстро, но я всё равно её открыла.

Внутри оказались письма.

Связки писем, перетянутые резинками. Я узнала почерк на конверте верхнего письма: «Отто Стеллателле, 481, 13-я улица, квартира 4-Е».

Это был мамин почерк: петлистый, мечтательный, неровный. Я отбросила пачки конвертов, словно банку с пауками. Игорь поднял кошачьи брови. «В чём дело?»

– Тут письма, – прошептала я, – которые мама писала Маэстро.

И несколько его писем ей.

Игорь ткнулся носом мне в ботинок. «Разве ты не заглянешь в них?»

– Нет. – Но руки уже потянулись к стопкам, положили их на колени, и пальцы уже снимали резинку с первой пачки, самой старой. Даты на почтовых марках указывали, что эти письма почти двадцатилетней давности.

Мой мозг закричал: «Нет, я не хочу это читать!» – но руки всё равно открыли конверт.

Дорогой Отто!

Спасибо за письмо. Должна признаться, я сильно удивилась, когда получила от тебя весточку. Было приятно поговорить с тобой тем вечером на концерте, но я даже не мечтала услышать о тебе снова.

Выводя эти слова, я краснею. Глупо, да? Но, с другой стороны, я краснела всё время, пока мы разговаривали тогда – на террасе, стоя на ветру. Кстати, у меня твой пиджак. Тебе он не понадобится для следующего концерта? Наверное, нам нужно встретиться, хотя бы для того, чтобы я вернула его тебе.

Я снова заливаюсь румянцем! Будь ты рядом, то коснулся бы моей щеки, как сделал в тот вечер? Сказал бы мне, как я мила, когда смущаюсь?

Меня чуть не затошнило. Я сложила письмо и убрала его в конверт. От одной только мысли обо всех этих румянцах, прикосновениях к щекам и прохладных вечерах на террасах мне хотелось залезть под кровать Маэстро и спрятаться там. В послании явно упоминалась их первая встреча. «Я познакомилась с твоим отцом звёздной ночью», – говорила мама, когда я спрашивала её об этом, и улыбалась Маэстро. Тогда она ещё улыбалась ему.

Я машинально, как робот, протянула руку за следующим письмом. Оно было от Маэстро.

Дорогая Кара!

Если бы ты была здесь, очаровательница, и раскраснелась из-за меня, я бы взял тебя на руки и…

Ну уж нет. Только не это. Я убрала письмо. Игорь с прищуром взглянул на меня и махнул хвостом. «Да что с тобой такое?»

– Ничего.

Игорь медленно заморгал – такое кошачье моргание заставляет тебя чувствовать себя болваном. «А как, по-твоему, выглядят любовные письма?»

– Не знаю, никогда об этом не думала. – Но я помнила, каким нежным взглядом раньше смотрели друг на друга мама и Маэстро. Даже если Маэстро был занят на работе, мама, произнося его имя, всегда поднимала глаза, улыбалась и совершенно преображалась.

– Что же между ними произошло, Игорь? – Я перебирала письма на коленях, не читая их, но время от времени мне на глаза попадались отдельные слова – «любовь», «целую», «скучаю по тебе», а ближе к концу я заметила своё имя – Оливия. Неужели они продолжали переписываться даже после моего рождения, просто ради удовольствия? – Что же случилось?

Но как же получилось, что «я люблю тебя» переросло в пренебрежение друг другом, в раздражённый крик? Этого я не понимала. Почему Маэстро вдруг сделался таким занятым? Почему перестал ужинать с нами, уделять нам внимание, даже приходить домой ночевать?

Единственный ответ, который приходил мне в голову, – тот, что я всегда знала: из-за оркестра.

Я оглядывала комнату Маэстро с громоздящимися повсюду нотами, и во мне начала закипать старая ненависть. Он предпочёл маме эти пыльные заплесневелые партитуры. Этого я тоже никак не могла взять в толк.

В самом низу лежали письма, отличающиеся от остальных. Они посылались на адрес дома другой бабушки, маминой мамы. На всех были жёлтые наклейки «Возврат почтового отправления», и все конверты были запечатаны – их никогда не открывали.

– Что значит эта наклейка – что мама так и не получила этих писем? – нахмурившись, спросила я.

Игорь пристально смотрел на меня. «Угу».

Я изучила даты почтовых штампов. От декабря прошлого года до февраля этого.

– Эти письма отправлены после того, как мама ушла. Смотри, сколько их.

Если точнее, то их оказалось пятьдесят два. Пятьдесят два письма за три месяца, все от Маэстро маме – и все вернулись нераспечатанными.

Как же так? Зачем он писал их и почему мама не отвечала? После всех этих поцелуев, румянцев и признаний в любви она не ответила ни на одно письмо. Ну, вообще-то я бы определённо не стала отвечать, но мама не я. Мама не должна была оставлять без внимания письма, игнорировать нас, словно нас и не существовало.

Я открыла первое вернувшееся письмо.

Кара, милая, дорогая Кара!

Куда ты пропала? Я пытался связаться с твоей матерью, но она отказывается разговаривать со мной. Я обзвонил все телефоны, которые у меня были, звонил тебе на работу. Никто не хочет разговаривать со мной, Кара. Что ты задумала? Куда уехала? Не надо так поступать со мной. Я могу измениться. «Нет, не можешь», – скажешь ты, но я могу. А как же Оливия?

Я остановилась. Глаза защипало, и я открыла другое письмо:

Кара, моя милая Кара!

Прошло два месяца, а я так и не получил от тебя вестей. Где ты, Кара, где? Оркестр… в общем, дела идут плохо. Ты нужна мне, Кара. Ты нужна мне, мечта моя.

Я сунула послание в конверт так резко, что он порвался.

Игорь дёрнул усами. «Осторожнее. Можешь порезаться краем бумаги, а это больно».

– Помолчи.

Плакать я не собиралась, и ничего из того, что было внутри этих конвертов, не заставило бы меня распустить нюни.

Я открыла последнее письмо с наклейкой «Возврат почтового отправления». В нём было только три слова:

Кара! Где ты?

Я не отрываясь смотрела на эти слова добрых пять минут, потом убрала все письма обратно в коробку и села посередине комнаты, сложив руки на коленях.

– Интересно, да? – Мой голос звучал так спокойно, так отстранённо, словно я слушала его запись.

Игорь перекатился на спину. «Правда у меня симпатичный пушистый животик? Хочешь погладить?»

Я взяла кота на руки и зарылась лицом в его холку.

– Почему она ему не отвечала? – прошептала я. – Куда она уехала? Почему не писала мне? Напрасно беспокоилась, что я покажу их ему, – я бы хранила их в секрете.

Игорь стал извиваться у меня на руках. «Может, ей было тяжело писать тебе».

– Тяжело поддерживать отношения с дочерью? Если я смирилась с тем, что все мои вещи проданы, а я сплю на раскладушке и рисую на салфетках, то она могла бы как-нибудь заставить себя написать мне. Хоть что-нибудь, хоть пару слов.

Из коридора раздался громовой голос Маэстро – вероятно, он кричал на одного из музыкантов. Я вскочила на ноги, сбросив Игоря на пол. Погрузившись в свои мысли, я даже не заметила, что музыка в зрительном зале стихла.

Но было уже поздно. Я выбежала из комнаты и уткнулась прямо в живот Маэстро.

Маэстро тут же поймал меня за плечо. Игорь сбежал по коридору в сторону кухни.

– Что ты делала в моей комнате?

Маэстро был в своём обычном послеконцертном состоянии – разгорячённый, потный, с растрёпанными волосами, постоянные мешки под глазами стали ещё темнее. Оркестранты предпочитали не шутить с ним после выступления, особенно в нынешних обстоятельствах. Но я могла думать только о нераспечатанных письмах.

– Убиралась, – ответила я, сердито зыркнув на него.

Маэстро глянул мне за спину в свою комнату.

– Что-то незаметно. Может, скажешь правду?

– Я же сказала: делала уборку.

– Нельзя входить в чужие комнаты без разрешения, Оливия. – Маэстро вытер лоб грязным платком. – Я не вторгаюсь в твоё личное пространство, не нарушай и ты моё.

– Вот что тебе надо, да? Личное пространство. Чтобы тебя ничто не отвлекало от музыки. Что ж, теперь ты этого добился, не так ли?

Я не могла остановиться, даже когда поняла смысл своих слов. В душе я кричала сама на себя, приказывая замолчать. Маэстро не заслужил моего гнева, моих нападок. А у меня есть дела поважнее.

Но все эти письма выбили меня из колеи.

Почему ты не написала мне, мама? Ни разу.

Из-за него.

– Не знаю, что она вообще в тебе находила. – Я не могла на него смотреть: потный, тощий, уставший. – Неудивительно, что она ушла.

Маэстро переменился в лице. В глазах словно выключили свет. Он вошёл в комнату и опустился на кровать.

– Неудивительно, – повторил он и уставился на пианино. – Тебе известно, Оливия, что человек может разлюбить? Что иногда чувства бывают не вечными?

Я не знала, что на это ответить. Мы с Маэстро никогда не разговаривали о любви, это всегда была мамина тема.

– Я очень сильно любил Кару, твою маму, – продолжал он. – Но просто так случилось, что она охладела ко мне, Оливия, ей разонравилась наша совместная жизнь. И тогда она покинула нас.

Может, и так, но я сомневалась, что мать способна разлюбить своего ребёнка. Вот что я хотела ему сказать. Но я не могла произнести ни слова. Меня сковала безнадёжность.

Потом лицо у Маэстро исказилось, и он заплакал.

Уговаривая себя не смотреть на него, я попятилась к двери. Когда он уронил голову на руки и зарыдал, я побежала.

Останься я там дольше, я бы вытащила пластмассовую коробку, сунула бы письма ему в лицо и потребовала объяснений. Или разрыдалась бы вместе с ним, что невообразимо – Маэстро не должен видеть меня плачущей.

Я мчалась без оглядки и в итоге оказалась в подвале, даже не заметив, как это странно, что дверь вниз опять открыта. Кеплер тщательно за этим следит.

Я нащупала выключатель и стала расхаживать в тусклом свете, пока не отдышалась. Меня окружали старые инструменты, коробки с потёртыми занавесами, сиденья кресел, прогрызенные крысами.

Всё теперь потеряло смысл. Письма и поцелуи, сны, и рыдающий Маэстро, и пропавшая мама – всё это завертелось в моей голове, как листок, попавший в водоворот. Мысли понеслись таким бешеным вихрем, что я не заметила дыру в полу, пока не провалилась в неё и не шлёпнулась на землю.

– Ой!

Прищурившись, я рассмотрела яму. Она была неглубокой, и всё-таки казалось странно, что в полу подвала зияла такая огромная яма. Я огляделась и увидела, что нахожусь в невысоком туннеле, который у меня за спиной уходит в темноту.

Стены его были изрыты бороздками, словно кто-то скрёб их когтями. Я стала ощупывать стены, водя пальцами по бороздкам. Они были ледяными и оставляли на руках чёрный песок. Я вытерла руки о джинсы, но грязь не сошла.

Я присмотрелась. Это оказался не песок, а сажа. Где бы я ни касалась стены, к пальцам прилипала гарь.

Я машинально схватилась за ожог на руке, спрятанный под рукавом кофты, и поняла, что здесь были тени. Может быть, они даже прорыли этот туннель.

Нужно было выбираться отсюда, но я медлила.

Тут мне на плечо опустилось что-то тяжёлое, и в ухо зашипел Игорь. «Я что, постоянно должен следить за тобой?»

Под левым ботинком что-то хрустнуло, я покачнулась и ударилась лицом о холодную твёрдую земляную стену.

Игорь свалился с моего плеча.

– Что это такое? – Я присела, чтобы осмотреть стену, из которой торчали кирпичи, старые провода и мусор. Моё внимание привлёк уголок бумаги. На нём я смогла рассмотреть только три буквы.

– «Ург», – прочитала я вслух.

Игорь, с недовольным видом умываясь, мяукнул. «Что-что?»

– Здесь написано «ург». Смотри. – Я стала выкапывать бумагу из стены. Под ногти набивалась земля. – Такое впечатление, что здесь кто-то копал, а потом вдруг остановился.

Игорь проскользнул у меня между ногами, мяукая ещё громче.

– Это же партитура концерта. – Я как можно бережнее извлекла бумаги из стены. Всего двадцать листов, мятых и грязных, но я всё же сумела прочитать ноты. Фредерик написал своё произведение в тональности ми-мажор. Странно было видеть его почерк – эти знаки выведены его настоящей, непризрачной рукой. – Игорь, взгляни. Здесь написано «Фредерик ван дер Бург». Мы нашли якорь!

Но когда я, идиотски улыбаясь, обернулась, из пола туннеля выскочили четыре длинные чёрные руки. Их пальцы, в четыре раза длиннее человеческих, сомкнулись вокруг Игоря и стали тянуть его в пролом в стене, рядом с которой клубилась темнота и извивались меняющие форму тени.

Лимб.

Пронзительно закричав, я поползла к Игорю.

– Отпустите его! – Злость пересилила испуг, и я стала колотить по чёрным рукам теней. Каждый удар обжигал мне кулаки и сопровождался шипением, как при жарке мяса. Но меня это не останавливало. Я не позволю им забрать у меня Игоря!

Чёрные пальцы касались моей одежды, гладили меня. Меня окутывал холод.

Потом тени вдруг отдёрнули руки, словно от огня, отпустили Игоря и бросились прочь в пролом в стене туннеля, издавая ужасный вой, от которого у меня заныли зубы. Я никогда ещё не слышала таких отвратительных звуков. Но даже уползая в Лимб, они тянулись ко мне.

Я отшатнулась, и тени исчезли. Я осталась одна, прижимая к себе закоченевшего, покрытого инеем Игоря.

– Всё хорошо, странный глупый котик, – прошептала я.

Игорь обиженно зашипел. «Меня чуть не убили, а ты обзываешься!»

Вдруг кто-то окликнул меня:

– Оливия!

Генри спрыгнул в яму и обнял меня. За его спиной около входа в туннель витали призраки.

– Ты вся дрожишь, – сказал Генри. – Что случилось? Ты цела? Позвонить в Службу спасения?

Я позволила ему прижать меня к себе на несколько секунд, а потом отстранилась:

– Всё нормально. Только немного обожглась.

Генри присвистнул, увидев мои кулаки, которыми я отбивала кота у теней. На рёбрах ладоней красовались одинаковые ожоги в виде буквы «С».

– Как ты будешь это скрывать?

– Не знаю… может, под перчатками?

– Ну да, они ведь совсем не привлекут внимания.

– Что ты здесь делала, Оливия? – сурово спросил Фредерик. Он, Тилли, Джакс и мистер Уортингтон были почти прозрачными. Сквозь их колышущиеся тела мерцали стены туннеля.

– Что с вами? – спросила я, протягивая к ним руки.

– Пожалуйста, не трогай нас, Оливия. Мы сейчас очень хрупкие.

– Это всё из-за Лимба, да? Из-за той пробоины в стене?

Они взглянули туда, где был вход в Лимб. Фредерик с тоской вздохнул. Тилли обхватила себя руками, словно пыталась от чего-то удержаться. Джакс отвернулся.

Мистер Уортингтон дрожал, и от него исходил холод.

– Да, – сказал Фредерик. – Это были тени из Лимба. Они звали нас сюда.

– Эти гнилые, вонючие… – пробормотала Тилли.

– …грязные, лживые… – пробубнил Джакс.

– К счастью, они не подходят близко, когда вы с Генри рядом, и мы смогли… как это назвать? Противостоять искушению.

Генри прошептал:

– Вы почти совсем прозрачный, Фредерик.

– Сопротивление Лимбу отнимает много сил. От борьбы устаёшь, понимаете? – Лицо у Фредерика подёрнулось рябью. – Так что же ты здесь делала, Оливия?

– А, кстати! – Я схватила ноты и победно помахала ими. – Я нашла ваш концерт, Фредерик. Получите свой якорь.

Фредерик распахнул глаза и потянулся к нотам. Я задержала дыхание, и Генри схватил меня за руку, предупреждая: как только Фредерик коснётся нот, он исчезнет. Отправится в иной мир, и это произойдёт слишком скоро. А я не подготовила прощальных слов и не знала, что сказать.

Казалось, даже Игорь боялся дышать.

Сомкнув пальцы вокруг партитуры, Фредерик выпрямился во весь рост.

– Но как вам удаётся касаться бумаги? – прошептал Генри.

– Это ведь мой якорь. – Фредерик улыбнулся и провёл призрачным пальцем по первой странице. – Думаю, мне предназначено коснуться её.

Я подождала, сколько хватило сил:

– А почему ничего не происходит? Вы всё ещё здесь. Ничего не получается?

– Генри, будь любезен, принеси мне скрипку, – спокойно попросил Фредерик. – И давайте все соберёмся на сцене.

– Ах! – Я посмотрела вслед Генри, который выбрался из туннеля, и внезапно почувствовала себя совсем маленькой, меньше нонни. – Вы должны сыграть свою музыку, да?

Фредерик положил свободную руку мне на плечо.

– У каждого якоря есть цель, он должен сослужить какую-то службу, чтобы его обладатель обрёл цельность. Что есть музыка, которую никто никогда не слышал?

– Просто чернила на бумаге, – глухо произнесла я.

Тилли летала рядом, лёжа на боку и щурясь на меня:

– Оливия, что с тобой?

В то же время Джакс спросил:

– Что случилось, Оливия?

– Всё хорошо, – ответила я, хотя это была неправда. Сначала Маэстро плачет, теперь Фредерик уходит. Всё произошло так быстро. Я ощутила пустоту и усталость. – И, кстати, вы опять говорите одновременно.

Тилли сделала в воздухе небольшой круг, Джакс улыбнулся. Им нравилось, когда я говорила им об этом.

Пока Генри и призраки проверяли, все ли разошлись из зрительного зала, я уложила нонни спать. Из-за закрытой двери Маэстро, как всегда, гремела музыка, сотрясая стены. Я автоматически отметила про себя: снова вторая симфония Малера. Это даже хорошо, он не будет нас слышать.

Генри встретил нас на сцене со старой скрипкой из подвала, и пальцы Фредерика обвили гриф. Прозрачные серые струйки стали напоминать живую плоть. Композитор поднёс инструмент к плечу и прижал его подбородком. Послышался глухой гул, как если бы в соседней комнате работал телевизор с выключенным звуком.

Фредерик щипнул струны, и в ушах зазвенело тонкое пиццикато. Музыкант медленно поставил смычок на гриф.

Раздался ужасающий неблагозвучный скрежет.

– Ну вот, – застенчиво проговорил Фредерик. – Похоже, даёт о себе знать долгое отсутствие практики. Мне нужно немного времени.

Мы собрались вокруг дирижёрского пульта на краю сцены и стали ждать, пока Фредерик снова начнёт чувствовать скрипку. Меня посетили смутные воспоминания о таланте композитора. В ночь одержимости его дар оставил у меня в мозгу глубокое впечатление, напоминавшее то ощущение, с которым я держу в руках уголь и альбом; это мой талант, моя скрипка.

– Жаль, что мы не сможем услышать эту музыку по-настоящему, – прошептал Генри, придвигаясь ко мне, – в исполнении оркестра. Если после смерти я встречу этого негодяя Томаса, то уж скажу ему всё, что о нём думаю, не сомневайся.

Я кивнула. Мне лучше было помолчать: меня так и подмывало попросить Фредерика перестать мучить скрипку, а это несправедливо.

Через несколько минут Фредерик прекратил свои упражнения.

– Хочу поблагодарить вас обоих, – сказал он. – Я не знаю, что произойдёт дальше и надолго ли я ещё останусь с вами.

И он послал мне невероятно добрую улыбку. Ну и пусть она была оплывающей, чёрной и деформированной. Фредерик был моим другом. Скоро ему предстояло уйти, и следовало пожелать ему удачи, потому что его ждало безопасное и счастливое место, где ему не придётся больше сопротивляться Лимбу. Какой ужас – из лучших побуждений искренне желать, чтобы твой друг покинул тебя.

– Но, я надеюсь, вы меня запомните, – продолжил Фредерик. – А я вас точно не забуду. Если только это возможно в загробном мире. – По щекам у него скатились капли чёрного дыма. – Надо же. Я вдруг разволновался. Не умею прощаться.

Джакс шмыгнул носом и уткнулся в бок мистера Уортингтона. Тилли смотрела в пол.

– Не волнуйтесь, Фредерик, – сказал Генри. – У вас получится.

Я изо всех сил изображала на лице улыбку, хотя готова была разрыдаться.

Потом Фредерик начал играть, и хотя я ненавидела музыку и всё, что с ней связано, но отличать мастерские произведения умела.

Такие, как это.

Когда слушаешь хорошую музыку, испытываешь странное чувство. Начинается с какого-то смутного трепета, с горячего тугого узла в груди. Поначалу он крошечный, как искра в тёмной комнате, но затем прорастает, струится сквозь тебя. И потом вдруг оказывается, что всё тело, от макушки до кончиков пальцев на ногах, охвачено огнём. Горячий узел в груди превращается в пузырь, наполненный всем лучшим в мире, и тогда безумно трудно усидеть на месте – хочется побежать, или пуститься в пляс, или вскочить и прокричать всему свету об этой музыке – иначе взорвёшься.

Вот что я ощутила той ночью. И, судя по выражению лица Генри, он пережил то же самое.

Фредерик отыграл весь концерт и закончил размашистым движением смычка. Потом произнёс: «Ах!» – и поклонился. Мы аплодировали ему стоя, он сиял… И вдруг глаза у него распахнулись, он снова ахнул и, сказав «О боже», вздохнул и осыпался, словно порыв ветра разогнал облако дыма. Всего на мгновение ярко вспыхнула молния, раздался хлопок, и высокий электрический гул стих.

Фредерик исчез.

Скрипка и смычок упали на сцену.

Мы долго смотрели на инструмент, на разбросанные вокруг него ноты. Я первой вышла из оцепенения – собрала листки и разложила их по порядку; Тилли, Джакс и мистер Уортингтон молча витали позади меня. Они и потом не произнесли ни слова.

Отправившись провожать Генри на автобус, я оглянулась. Привидения стали маленькими и тёмными и дрожащей кучкой парили над сценой, не отрывая глаз от того места, где недавно стоял их товарищ.

Небо было холодным и звёздным. Мы с Генри почти не разговаривали – между нами возникла какая-то тяжёлая неловкость. Мы помогли призраку перебраться в иной мир. Счастлив ли теперь Фредерик?

– Ну ладно, – сказал Генри, когда подъехал его автобус, – увидимся в школе.

Казалось, он был расстроен не меньше меня.

Я, часто глотая, смотрела в тёмные окна «Счастливого уголка».

– Да. Пока.

Проводив Генри, я отнесла партитуру концерта Фредерика в музыкальную библиотеку. Это произведение достойно того, чтобы его исполняли, и должно находиться среди нотного собрания филармонии. Интересно, что скажет Маэстро, когда найдёт эти ноты, и будет ли у него вообще шанс обнаружить их? Останется ли концертный зал домом для его оркестра?

Вернувшись в свою комнату, я подтащила раскладушку к кровати нонни, забралась под одеяло и положила руку бабушке на запястье, чтобы чувствовать, что я всё ещё в этом мире.

Теперь, когда Фредерик ушёл, задача внезапно стала казаться более реальной: один призрак спасён, осталось ещё три.

Пошёл обратный отсчёт.

В ту ночь мне приснился очень странный сон: будто бы Тилли, Джакс и мистер Уортингтон парят надо мной, пока я сплю. Дети-призраки что-то одновременно шепчут мне, говорят, что уход Фредерика напугал их.

– Он просто испарился, – жаловалась Тилли.

– Он исчез, Оливия, – хныкал Джакс. Дымчатые чёрные слёзы катились по его лицу, оставляя на щеках желобки.

– Откуда мы знаем, что он попал в загробный мир? – спрашивали они одновременно, вторя друг другу. – А вдруг он ушёл в небытие?

Мистер Уортингтон издал тихий стон, и я заключила, что он согласен с ребятами.

Но во сне я не могла ответить. Рот мой был запечатан, и веки тоже.

– Нам страшно, Оливия, – прошептал Джакс.

– Не уверена, что мы справимся, Оливия, – проговорила Тилли, складывая руки на груди.

– Ты тут ни при чём.

– Это не из-за тебя.

– Просто мы напуганы, – вместе прошептали Тилли и Джакс. Они начали бледнеть, уплывать из моего сна, как дым из окна. – Не вини себя. Ты молодец.

– Нам просто нужно время подумать, – сказал Джакс.

– Нам нужно побыть одним, – объяснила Тилли.

– Может, не так уж и плохо навсегда остаться привидением.

– Мы привыкли быть призраками, а в том мире мы ничего не знаем.

Мистер Уортингтон просто грустно смотрел на меня, вертя в руках шляпу.

Потом все трое исчезли.

Проснувшись утром, я об этих видениях и не думала. Сон есть сон, не надо придавать ему слишком большого значения. Кроме того, мысли мои были заняты Фредериком, воспоминанием о том, как он исчез в мгновение ока, словно его никогда и не было. Что делать, если друг покинул тебя, пусть даже и для лучшей жизни? Ответа на этот вопрос я не знала – и не знаю до сих пор. Но я уже так соскучилась по Фредерику, что казалось, на месте сердца образовалась пустота.

Я выбралась из кровати, натянула ботинки и побрела в туалет чистить зубы. Игорь увязался за мной, то и дело мяукая.

– Ты ужасно разговорчив сегодня, – заметила я.

И вдруг я почувствовала странное: та же самая пустота, что поселилась у меня в груди, была повсюду, словно сам концертный зал лишился чего-то важного. И впервые с тех пор, как привидения стали виться вокруг меня, мне не было холодно.

Я вдохнула и выдохнула. Облачка пара не появилось. Взглянула на руки – мурашек тоже нет.

– Тилли! – Не завязав шнурков, я протопала наверх по лестнице и выбежала на сцену. – Джакс! Мистер Уортингтон!

Игорь бежал за мной по пятам. «Они ушли, девочка. Не знаю почему, но уверен: их больше нет».

– Ничего подобного, – возразила я, сдерживая слёзы. Мне смутно припомнились ночные видения. Выходит, это был вовсе не сон? Неужели всё произошло наяву? – Они не могли уйти. Они просто прячутся. Тилли! Джакс! Мистер Уортингтон!

Обычно призраки появлялись, как только я просыпалась, будто поджидали меня. А если они витали где-то в отдалённых частях здания, стоило мне окликнуть их, как они тут же показывались.

Но не сегодня.

– Тилли, – прошептала я, закрывая глаза. – Джакс, мистер Уортингтон, – снова и снова повторяла я их имена.

Ничего. Воздух не колебался, и пара я не выдыхала.

– Оливия! – позвала меня снизу нонни. – Где ты? Пора завтракать!

Я оглядывала пустой зрительный зал, и внутри стал закипать гнев. Значит, они бросили меня так же, как и мама.

– Ладно, – произнесла я наконец. – Ну и пусть, раз вы так решили. Если хотите бежать в страхе – ради бога! – Я пнула пюпитр, которым накануне пользовался Фредерик. Он с грохотом упал, отчего Игорь метнулся в сторону и помчался вниз по лестнице. – Оставайтесь невидимками, трусы!

Я не знала, слышат они меня или нет, и не стала дожидаться, чтобы узнать это. Громко хлопнув за собой дверью сцены, я побежала вниз.

– Что значит «ушли»?

Есть я не могла. Смотреть на Генри тоже. Я не отрывала глаз от задней обложки своего альбома, которую сплошняком заполняла небрежными рисунками.

– Ушли – значит, ушли. Спрятались. Пропали из виду.

Я рассказала ему о сне, который, видимо, был вовсе не сном. Выходило, что на самом деле привидения прилетали попрощаться.

– После всего, что случилось, после того как мы согласились на одержимость ради Фредерика, они просто сдались?! – Генри не мог в это поверить.

В конце стола сидела Джоан и, порывисто откусывая от сэндвича, старалась незаметно поглядывать на нас. Скрыть свой интерес ей, однако, не удавалось.

Я пожала плечами. Генри так разозлился, что легче было притвориться, будто мне всё равно.

– Да, наверное. Похоже, они действительно очень напуганы.

– Но они ведь хотят перейти в другой мир!

– Может, они передумали.

– И что, они собираются вечно прятаться в концертном зале, пока тени не утащат их в Лимб?

Я заставила себя положить в рот кусочек картошки.

– Может быть. Какая разница? Если таково их желание – пускай.

– Ты так не думаешь, – тихо произнёс Генри.

– Генри, мы сделали для них всё, что могли. Мы не виноваты, что они струсили и не захотели довести дело до конца, а у меня полно забот и без пугливых привидений.

На это Генри ничего не ответил и с несчастным выражением лица стал доедать свой обед. Однако он был прав: я так не думала. Я боялась, что тени увлекут призраков в Лимб, где они застрянут навеки.

Но призраки, видимо, боялись совсем другого.

Всю ту неделю я пыталась не обращать внимания на отсутствие привидений, прокручивая в голове слова Маэстро. Что-то в них меня мучило, но я никак не могла понять, что именно.

«У меня галлюцинации, – признался он. – Мне чудится, что я вижу её, но, когда приглядываюсь, оказывается, что это только игра теней».

В четверг, когда я закончила вытирать столы в «Счастливом уголке», миссис Барски отвела меня в сторону, чтобы расплатиться за неделю, взяла за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза.

– Оливия, – спросила она, – у тебя всё в порядке? Ты выглядишь измотанной.

– Нет. Да. – Я сунула деньги в карман. – Не знаю.

Они с мистером Барски переглянулись. Супруги часто так делают, поскольку умеют общаться без слов. Мне это известно, потому что мама и Маэстро раньше тоже обменивались такими взглядами.

– Ты всегда можешь поговорить с нами, шери́, – сказал мистер Барски с французским акцентом. – Зачем же ещё друзья, нес па?

– В самом деле, Оливия. – Миссис Барски смотрела на мои руки в изящных старомодных перчатках из белого атласа с разводами, которые я купила в уценёнке. – Мы всегда готовы тебе помочь.

– Да, спасибо. – Я опустила глаза, собираясь с духом. В голове носились сотни мыслей. Перчатки. Ожоги. Привидения. Наши привидения. Маэстро. Мама.

– Можно задать вам вопрос? – обрела я наконец дар речи.

– Конечно, – ответила миссис Барски. – Спрашивай о чём угодно.

– Как можно разлюбить кого-то? Как это возможно?

Вряд ли супруги ожидали от меня подобного вопроса. Они снова переглянулись, и мистер Барски своим обычным голосом произнёс:

– Так сразу и не ответишь, Оливия.

– Люди меняются, – медленно проговорила миссис Барски. – Из года в год, а иногда даже изо дня в день. И порой прежняя привязанность или потребность в чьём-то обществе ослабевает, или то, что казалось прекрасным, вдруг становится отвратительным.

– Правда? – Я попыталась осмыслить этот ответ. – А у вас было такое, что вы перестали любить другого человека?

– Да, – кивнул мистер Барски. Жена тоже кивнула и взяла его за руку. – В некотором смысле это всё равно что умереть. Ты остаёшься холодным и надломленным.

Перед самым открытием задней двери концертного зала я вышла из кафе, вздохнула и посмотрела вверх. На крыше филармонии во многих местах отвалилась черепица, и зияющие дыры напоминали кратеры луны.

– Всё теперь холодное и надломленное, – сказала я.

Вдруг что-то коснулось моей руки. Я обернулась, ожидая увидеть мистера Барски, вручающего мне печенье, или миссис Барски, приглашающую прийти как-нибудь и поговорить подольше. Хозяйка кафе любила побеседовать о жизни.

Но это оказались не они.

Это было привидение.

Даже пятеро, и ни одного из них я прежде не видела. А вот и десятки других выстроились в очередь на Арлингтон-авеню. Они просовывали головы через тела друг друга, чтобы лучше видеть, и оживлённо шептались.

Обо мне.

Этого можно было ожидать: помоги одному призраку перейти в иной мир, и другие тоже захотят обратиться за помощью.

Но это были не мои привидения, за них я не переживала.

Удивительно, почему нам никогда не приходило в голову, что такое может случиться?

Я пошла в концертный зал, чтобы найти Генри, призраки увязались за мной, и я старалась не пугаться и не раздражаться.

– Они могли бы предостеречь нас на этот счёт, – сквозь зубы сказала я Генри.

– Может, они и сами не предвидели такого поворота? – ответил он.

– Да перестань. Конечно же, они знали, сколько призраков живёт в филармонии. По крайней мере, догадывались.

Я распахнула дверь гримёрки.

– Ну, входите. – Я постаралась придать себе храбрый и уверенный вид, словно имела большой опыт общения с приблудными призраками. Они один за другим втекли внутрь. Некоторые явно нервничали. Многие одаривали меня улыбкой, какой сияют ведущие телевикторин, только у этих «звёзд экрана» отсутствовали части лица и вообще головы были свёрнуты на сторону.

Что-то холодное постучало меня по плечу:

– Извини.

Я обернулась и увидела призрака, который коснулся меня на улице. Это была женщина, очень бледная, таких тусклых привидений я ещё не видела, она выглядела больной.

– Это ведь ты та девочка, которая помогает привидениям?

Я почувствовала себя так, словно учитель вызывает меня с места, а я весь урок рисовала и не слышала, о чём речь. Меня бросило в жар, во рту пересохло. Все ждали от меня ответа, а я не знала, что сказать.

Генри придвинулся ближе ко мне. От этого мне стало легче, и я сделала глубокий вдох.

– Да, наверное, это я.

Толпа призраков оживилась.

– Я нашла якорь Фредерика ван дер Бурга, – продолжила я. – Мы с Генри позволили ему войти в наше сознание и помогли восстановить его последние воспоминания. Потом мы вернули ему якорь, и он ушёл в иной мир.

Прозвучало довольно впечатляюще. Я взглянула на Генри, и он мне улыбнулся.

Привидения переглянулись и почти синхронно снова повернулись к нам. Не успела я испугаться, как они бросились к нам серо-бело-сине-чёрной волной, образуя беспорядочную мешанину из тумана, дыма, лиц и частей тела. Призраки тянули руки, пытаясь ухватиться за нас, и наперебой кричали:

– Пожалуйста, Оливия, ты должна помочь мне!

– Я готов на что угодно, чтобы вырваться отсюда. На что угодно!

– Ты не представляешь, какое это мучение!

– Я первый!

– Нет, пожалуйста, помоги сначала мне!

– Так, замолчите все! – гаркнула наконец я. – Или мы вообще не будем с вами разговаривать!

Привидения тут же с ворчанием отступили к другой стене комнаты. Один призрак без головы захлопнул ладонью рот своему товарищу, испустив струйки дыма.

– Нельзя же набрасываться на нас такой сумасшедшей сворой, – упрекнула их я. – Если – если – мы согласимся вам помогать, вы должны пообещать, что будете соблюдать правила. Верно, Генри?

– Не кидаться на нас, не прикасаться к нам без разрешения. – Генри вынул из рюкзака блокнот на пружинке и начал что-то писать. Кончиком карандаша он указал на привидений, и те энергично закивали. – Это будет правило номер один.

– Правило номер два, – подхватила я, – не вторгаться в нашу с нонни комнату. Там моё личное пространство. И не таскаться за нами повсюду. Это надоедает.

Один призрак кашлянул.

– Но ведь другие привидения входили в твою комнату. И всегда сопровождали тебя. Дети и старожил.

Генри перестал писать. У меня болезненно сжалось горло.

– Да, но только после того, как они заслужили моё доверие, – ответила я. Тилли, Джакс, мистер Уортингтон! Где же вы, друзья? – А вы ещё не заслужили. Не забывайте об этом. – Вдруг мне в голову пришла одна мысль. – Кстати, вы их не встречали?

Привидения переглянулись, но на меня смотреть избегали. Их движущийся дым собрался воедино, как огромная грозовая туча.

– Мы не можем тебе ничего о них сказать, – прохрипел старый призрак, тёмный, как мистер Уортингтон. – Кодекс чести привидения. Соблюдение личной тайны.

У меня сжалось сердце. Генри, нахмурившись, снова склонился над блокнотом.

– Мы не вредничаем, – мягким тоном произнесла бледная женщина. – Просто…

– Я поняла: кодекс чести привидения. Всё ясно. – Я отвернулась. Какая разница, что делают мои бывшие призрачные друзья? Раз они не хотят иметь с нами ничего общего, не стоит тратить время на их поиски. – Думаю, мы составим список. Если мы решим помочь, то займёмся вами по одному.

Я бросила взгляд на Генри. Он, похоже, нервничал. Если честно, я тоже. Опыт одержимости одним духом был уже достаточно болезненным. Но десятками? А может, даже больше, если среди привидений разнесётся слух о нас и будут появляться новые. Кто знает, сколько людей умерло в концертном зале и окрестностях за многие годы? Вероятно, и не сосчитать. А у меня крутило живот от одного только воспоминания о предыдущем сеансе.

Но Генри лишь кивнул мне в своей решительной манере и продолжил писать. Я украдкой заглянула в его блокнот: «Правила для новых привидений».

– Мы назначим встречу, – продолжила я. – Каждый получит номер, мы бросим жребий, поэтому порядок будет случайный, чтобы никому не было обидно. Согласны?

Призраки закивали.

– Я сделаю таблицу. – У Генри загорелись глаза. Ему нравились таблицы. – Подходите по одному, называйте своё имя, и я присвою вам номер.

Привидения тихо приближались и регистрировались у Генри.

Табита Дженкинс состояла из двух частей, словно кто-то разрезал её ровно пополам. Ей всё время приходилось хватать ускользающую половину и приставлять к другой. Фрэнки Джеймс казался вполне нормальным, пока вы не замечали, что его тело раздулось от воды. У Эдгара Берроуза не было головы, и его друг, которого все звали Джеронимо, переводил то, что тот хочет сказать, поскольку знал язык жестов Эдгара.

Всего Генри записал пятьдесят одного призрака. Их имена, номера и особые приметы заняли в блокноте несколько страниц.

– Жеребьёвка состоится завтра на сцене после концерта. – Я старалась не заглядывать в длиннющий список. Пятьдесят одно привидение, с ума сойти! – На сегодня всё.

– Значит ли это… – Бледная призрачная женщина дрожала, стискивая руку более тёмного и более хрупкого привидения. – Значит ли это, что вы согласны нам помочь?

Я заставила себя взглянуть в блокнот Генри на перечень имён, записанных его аккуратным почерком. Тоска жгла мне грудь, и, когда я сосредоточилась на таблице, отбросив сомнения, мне почти удалось заглушить сильную грусть по своим друзьям-привидениям.

Почти.

Я перехватила взгляд Генри, он улыбнулся и встал.

– Да, – твёрдо произнесла я. – Мы вам поможем. Всем.

Возгласы ликования и благодарности сопровождали меня до конца дня, пока я не легла спать.

Учитывая такое количество призраков, мы с Генри договорились проводить сеансы одержимости по одному в неделю. Будь моя воля, я бы пропустила их по одному в день, чтобы как можно скорее от них избавиться.

Но всё зависело не от моего желания, а от моего тела.

Как мы уже выяснили, человеческое тело очень быстро устаёт от одержимости и ему требуется время на восстановление. Но даже с перерывом в несколько дней многократные процедуры быстро превратились в кошмар.

В первый раз всё прошло не так уж плохо.

– Номер сорок три, – объявил Генри, сверившись с таблицей в своём блокноте. – Пёрл Брэнсон.

Пёрл была примерно одного возраста с Тилли и, когда выступила вперёд, чтобы войти в наше сознание, сильно дрожала, отчего клочья дыма сыпались с неё градом. Остальные призраки собрались полукругом на сцене.

– Ничего не бойся, Пёрл, – сказала я не очень убедительно. Я и сама не была уверена, что бояться нечего. Чем обернётся одержимость для меня и Генри на этот раз? Оставалось надеяться, что смерть Пёрл не была такой же мучительной, как последние минуты Фредерика. – Подойди.

– Ты должна как бы просочиться в нас, – объяснил Генри. – Фредерик подходил ближе и ближе, пока не окутал нас, и потом наши тела словно впитали его. Поняла?

Пёрл недовольно фыркнула:

– Я не тупая, просто волнуюсь. Мне известно, как это делается.

Генри повернулся ко мне, ноги у него были скрещены так же, как и у меня. Мы стукнулись коленями.

– Ты действительно готова рискнуть?

– Вроде того. – Я вытерла руки о джинсы. Не надо Генри знать, что у меня потеют ладони. – Мы ведь уже приняли решение, правда?

Генри оглядел призраков. Лица у них чуть не разваливались от волнения.

– Наверное, ты права. Но, скорее всего, мы не сможем провести так много сеансов. Ты ведь это понимаешь?

Я понимала. Но попробовать стоило. Чем больше появлялось призраков, тем больше теней шныряло по филармонии. Кто знает, какой вред они могут нанести концертному залу и Маэстро?

Вместо ответа я взяла Генри за руки, мы переплели пальцы, и оба кивнули Пёрл.

Девочка-призрак сделала глубокий вдох – при этом в её теле завертелись белые спирали – и слилась с нами так же, как Фредерик. Нас окутал холод и ошарашили воспоминания.

Пёрл Брэнсон, десяти лет, жила в многоквартирном доме на углу. Страдала от сильной лихорадки и слабого сердца. От скуки Пёрл начала сочинять повесть – с больным сердцем она больше ничего не могла делать. Ей нравилось сидеть у своего дома в саду филармонии и писать. Но она не закончила свою историю: однажды солнечным днём, когда она была на середине шестой главы, сердце остановилось. И всё.

Мы с Генри угасли вместе с девочкой, и этот уход был мирным, гораздо легче, чем удар ножом в живот.

Я не испытывала неприятных ощущений, пока не закончилась одержимость. Когда Пёрл покидала нас, сила разъединения толкнула нас через сцену. Пёрл белым дымным завитком слетела в партер и уселась там в кресло.

Я распласталась на полу, отдыхая, внутри у меня всё крутилось, а Генри рядом со мной хватал ртом воздух. В этот миг я задумалась о том, чтобы дать задний ход и сказать: «Простите, ребята, но вам придётся восстанавливать ваши забытые воспоминания самостоятельно».

Но потом я кое-что поняла. Лёжа на сцене, схватившись за живот, я блуждала взглядом по искажённым, опалённым, дымным лицам призраков. Позади них виднелись затенённые балки потолка, ряды кресел с выцветшей обивкой, облупленные ангелы и подмигивающие нам драконы на плафоне.

Здесь был мой дом, нравилось мне это или нет.

А если бы я сюда не переехала – стали бы мои привидения доверять мне? Явились бы ко мне новые призраки? Или они бесцельно витали бы между мирами, потерянные и навсегда лишённые души?

Я с усилием села и несколько раз глубоко вдохнула. Всё тело зудело, и не от холода, исходящего от привидений, – просто я осознала свою судьбу. Вот в чём моё предназначение. Может, я рождена для того, чтобы помочь этим несчастным. Может, мне суждено было поселиться здесь. Я стояла перед выбором: отказаться или продолжить помогать им, даже если это очень трудно. Особенно если это очень трудно. И возможно, переезд сюда, потеря дома, отсутствие денег и бумаги для рисования – всё это стоило пережить.

– Оливия! – прошептал Генри. – Как ты?

– Это повесть, – сказала я, и голос мой прозвучал весомо, уверенно.

Призраки оживились, Генри тоже. Это придало мне ещё больше сил. Я с трудом поднялась на ноги, воспоминания о жизни Пёрл чётко оформились в моей голове.

– Якорь Пёрл – это незаконченная повесть, страниц двадцать. Название – «Целеустремлённый скакунок».

Каждый призрак получил свой участок для поисков по карте, которую я нарисовала, когда искали ноты Фредерика. Участие приняли все, и дело пошло быстрее – привидения проходили сквозь стены, обшаривали подвал, прочёсывали потолочные панели. Через три дня мы нашли рукопись в жестяном контейнере в сквере около филармонии. Получив свой якорь, Пёрл Брэнсон уселась на балку под потолком и закончила повесть.

А потом она исчезла. Страницы готового произведения посыпались из-под потолка, трепеща, как птичьи крылья.

Генри отметил имя Пёрл галочкой в своей таблице:

– Один есть, осталось пятьдесят.

Целеустремлённый: готовый идти до конца. И это именно то, что я собиралась сделать. Пусть даже у наших призраков, наших первых призраков, не хватило смелости решиться на то же самое.

Всё стало расстраиваться, только когда мы проводили в иной мир троих призраков – Пёрл Брэнсон, Сью Хан (сердечный приступ), Регги Блэка (туберкулёз).

На неделе перед Днём благодарения мы должны были сдавать миссис Фаррити сочинение – подготовительную работу к обязательному экзамену в конце года.

Я совершенно о нём забыла.

Когда миссис Фаррити остановилась около моей парты с аккуратной стопкой сочинений в руках, я лишь бессмысленно уставилась на неё. Веки изнутри были шершавые, как наждачная бумага, и царапали мне глаза. Последние две недели выдались непростые. Я была рада, что меня хотя бы не рвёт в туалете или где-нибудь по пути к нему в школьном коридоре и вообще что я не сплю на ходу. Думала я только о том, как же нам помочь ещё сорока восьми призракам. Может, мы взвалили на себя непосильный груз? Может, мы с Генри сошли с ума, раз согласились на это?

А наши друзья-привидения – увидим ли мы их когда-нибудь? Я была измотана не только добровольной одержимостью; каждую ночь, после того как нонни засыпала, я долго сидела, держа Игоря на коленях, в окружении предметов для спиритического сеанса и шёпотом просила, умоляла Тилли, Джакса и мистера Уортингтона вернуться.

Но пока они не вняли моим просьбам.

Я смотрела на миссис Фаррити и растерянно моргала, думая о чём угодно, только не о сочинении.

Учительница лишь сказала:

– Задержись после урока, Оливия.

После звонка я побрела к учительскому столу, проводя рукой по спинкам стульев и надеясь, что выгляжу как обычно. На самом деле я с трудом держалась на ногах.

– Что-то забыла, Стеллателла? – прошептал Марк Эверетт, проходя мимо и толкая меня. – Или ты всё время рисуешь каракули? Идиотка.

От переутомления люди перестают контролировать себя, сдерживать свои порывы.

Вот почему я ударила Марка кулаком.

По крайней мере, попыталась.

В последнее мгновение перед тем, как мой кулак врезался в его тупую физиономию, Джоан схватила мою руку и удержала её. Я отпрянула назад и чуть не упала.

Марк со смехом выбежал из класса.

Я высвободила свою руку:

– Зачем ты меня остановила?

– Потому что он не достоин твоего гнева, – спокойно ответила Джоан, отбрасывая назад волосы. – Он ничтожество. И кстати, пожалуйста.

Она ушла, и я осталась один на один с миссис Фаррити, которая смотрела на меня так, словно собиралась препарировать взглядом.

– Я волнуюсь за тебя, Оливия, – проговорила она и поджала губы. – Ты всегда была рассеянной, но хотя бы выполняла домашние задания.

Я кивнула. Открывать рот было слишком трудно, учитывая, что мне хотелось упасть и не вставать. Или догнать Марка Эверетта и натравить на него привидений.

– Да. Понимаю. Просто я… занята.

Миссис Фаррити посмотрела на мои руки:

– Почему ты теперь всегда в перчатках?

– Нравится. Они защищают от микробов.

– А почему не снимаешь куртку в помещении?

Я пожала плечами:

– Так теперь модно.

Миссис Фаррити поправила стопку тетрадей, ровно положила карандаши, откашлялась и взглянула мне в лицо.

– Я слышала о неудачах оркестра, Оливия. Плохо дело, да?

– Сейчас у большинства людей дело плохо. Экономика и всё такое.

Тут миссис Фаррити встрепенулась, как будто кто-то хлопнул её по спине.

– Я знаю. И мне жаль, что это отражается на вас, ребята. Дети всегда страдают больше всех. – Она вздохнула и потёрла глаза. – Если ты сдашь сочинение до Дня благодарения, я только снижу балл за опоздание. Договорились?

– Да, хорошо, миссис Фаррити. Спасибо.

– И знай, Оливия, что ты всегда можешь обратиться за помощью к учителям.

Да уж, забавно было бы сесть напротив директора Купера и миссис Фаррити и рассказать им про хлопоты с призраками. Я представила их лица и не смогла сдержать усмешку, которая, видимо, обидела учительницу. Пробормотав извинения, я снова поблагодарила её и вышла.

На следующий день, вернувшись в концертный зал после работы в «Счастливом уголке», я попробовала сделать уборку. С тех пор как появились новые привидения, помещения за сценой совсем превратились в свинарник, потому что я тратила всё время на одержимость, поиски якорей и попытки заснуть. Но и сон не давал отдыха. Мне всё время снились события из жизни привидений, которым я помогла, словно их воспоминания неискоренимо впечатались мне в мозг.

Нонни наблюдала за тем, как я подметаю кухню.

– Ты такая унылая в последнее время, Омбралина, – прошептала она, качаясь в кресле и заплетая платки косичкой. – Мрачнее, чем обычно.

Я старалась не обращать внимания на пялящиеся на меня от двери глаза призраков, ждущих спасения.

– Не знаю, нонни. Я просто устала.

Нонни приставила ладони ко рту и прошептала:

– Это из-за привидений? Они тебе надоедают?

Да. Они поселились у меня в мозгу, в моих снах.

– Нет. Просто трудно учиться и работать. Я волнуюсь из-за денег.

– Я тоже. Я всегда волнуюсь. – Нонни скривила губы. – Я беспокоюсь о тебе каждую минуту, Омбралина, каждый день.

Я бросила веник и взяла нонни за руки. Они оказались холодными, как у призрака, я испугалась и стала растирать их, чтобы согреть.

– Не беспокойся за меня, нонни, ладно? Это тебя изнуряет.

– Ты достойна… – нонни огляделась и вытянула вперёд обмотанные шарфами дрожащие руки, – лучшего.

– Да. И ты тоже.

В тот вечер Маэстро ужинал где-то за городом с вероятными спонсорами оркестра. Войдя в его комнату, я стала шуровать там веником, роняя на пол стопки нот и груды мусора. Легче не стало.

Потом я обнаружила под комодом свалку из писем; вероятно, он день за днём бросал их на пол и пинал прочь с дороги. Я перебрала их. В основном это были счета и рекламные буклеты. В глубине души я хотела найти весточку от мамы: «Я пошутила! Завтра приезжаю домой! Сюрприз!» Но мне не повезло. Зато я нашла четыре письма из школы, все от психолога Дэвиса, и все нераспечатанные.

Я открыла самое позднее и стала читать. Сердце у меня ушло в пятки. В письме говорилось:

По словам учителей, Оливия почти не обращает внимания на происходящее в классе и легко отвлекается. Она систематически грубит одноклассникам и несколько раз чуть не избила их. Девочка не может сосредоточиться, и от этого страдает успеваемость. Друзей у неё мало, но мы опасаемся, что она будет оказывать на них дурное влияние. Мы весьма озабочены будущим Оливии. Также наше беспокойство вызывает тот факт, что предыдущие письма остались без ответа. Настоятельно просим позвонить в кабинет психолога и договориться о встрече, на которую приглашаем Вас вместе с Оливией. В противном случае мы будем вынуждены предпринять более серьёзные действия. Мы предлагаем…

Я сползла по стене, обнимая швабру. Значит, все в школе, включая учителей, считают меня тупой, ленивой и агрессивной. Лишённой будущего. И друзей. И в этом они правы. Ну, в основном. У меня есть один только Генри.

Вряд ли привидения принимаются во внимание.

– Но у меня есть будущее, – прошептала я. Меня слышал только Игорь, проскользнувший в комнату. – У меня есть рисунки. Я умею рисовать и когда-нибудь пойду в художественную школу. Может быть. Я найду способ.

Игорь обвил хвостом мою ногу. «Правда? И какой же?»

– Супруги Барски говорят, что я хорошо рисую, – еле слышно бормотала я. Слова застревали у меня в горле.

«Но хозяева кафе такие же помешанные, как и ты».

– Я не тупая.

«Но хорошо учиться не в состоянии; а вот Генри отличник три года подряд».

– Я не ленивая.

«Но никогда не слушаешь объяснения на уроках».

Я взяла Игоря на колени и коснулась носом его носа.

– Разумеется, я не слушаю в классе. Я должна рисовать. Мои рисунки – это…

Игорь лизнул меня в щёку. «Что?»

Мама всегда говорила мне, что необходимо мечтать – лежать в шатре из простыни, смотреть на бумажные звёзды над головой, складывать оригами в виде лебедей и давать волю воображению, водя карандашом по альбомному листу. Рисунки – это мои грёзы, мой секрет, способ почувствовать теплоту в сердце и отбросить дурные мысли. И ещё они напоминали мне о маме.

Но когда я держала в руках это письмо, мне впервые пришло в голову, что, возможно, одних мечтаний недостаточно.

В понедельник перед Днём благодарения на большой перемене я вместо столовой пошла в кабинет психолога Дэвиса. Я не знала, что значит «более серьёзные действия», и не хотела, чтобы кто-то из школы заявился в филармонию в поисках Маэстро. Если учителя узнают, как мы живём, меня могут забрать и увезти далеко от призраков, далеко от нонни.

Поэтому я сдалась сама.

Ни слова не говоря, я прошла мимо секретарши психолога Дэвиса прямо в его кабинет и положила на стол четыре письма.

– Здравствуйте. Извините, что не отвечала и не показывала их своему… не показывала их Маэстро. Мне просто было стыдно. Понимаете? Но сейчас я исправляю свою ошибку.

Психолог Дэвис откинулся в своём мягком зелёном кресле и, сложив руки домиком, уставился на меня. В его кабинете присутствовали самые невероятные оттенки зелёного. Я где-то слышала, что этот цвет успокаивает, но на самом деле такое изобилие зелени резало глаз.

Я схватилась за край куртки.

– Итак, начинайте.

– Что начинать?

– В какой психологической помощи я, по-вашему, нуждаюсь?

– А как же твой отец, Оливия?

Я боялась этого.

– А что с ним?

– Думаю, будет гораздо эффективнее, если он тоже поприсутствует на сеансе. Ты так не считаешь? – Психолог Дэвис потянулся за большой папкой, стоящей на стеллаже позади его стола. – Почему бы нам не позвонить ему, пока ты здесь?

– Нет! – Я неосознанно хлопнула рукой по телефону. Маэстро, правда, всё равно не взял бы трубку, но кто-нибудь из сотрудников филармонии мог ответить.

Психолог Дэвис спокойно наблюдал за мной.

– Почему ты не хочешь позвонить ему?

Потому что я хочу покончить с этим.

Потому что он бы продолжил запихивать письма под кровать, пока меня не исключат из школы.

Потому что…

– Потому что сначала хочу поговорить с вами одна, – ответила я. – Это не так стыдно.

Психолог Дэвис улыбнулся:

– Разумно. – Он поставил папку на место. – Как ты относишься к отцу, Оливия?

Ненавижу его. Он вынудил маму уйти, а теперь всё время плачет. А теперь он сошёл с ума и видит то, чего нет. Он любит оркестр больше, чем меня. Лучше бы ушёл он, а не мама. Вот что крутилось у меня на языке. Но я сдержалась и вместо этого сказала:

– Я очень люблю своего отца.

Кажется, с ответом я не прогадала. Мы немного поговорили о Маэстро и нонни, о моих рисунках, о Марке Эверетте. Правда, подробностей я не помню. Знаю только, что я нагло врала обо всём.

Когда мы закончили, психолог Дэвис дал мне зелёную конфету из миски, стоящей на его столе, и сказал, что это был успешный первый сеанс и скоро мы встретимся снова. Он попросит секретаршу назначить время для новой встречи.

По пути к выходу меня распирало от желания завизжать, и я расплющила конфету о дверь, оставив пятно зелёной жижи.

В тот вечер оркестр репетировал для предстоящих праздничных концертов, и я устроилась в пятой ложе бельэтажа. Призраки парили над залом, некоторые сидели в креслах и наблюдали за репетицией, другие болтали, сбившись в кучки, а кто-то ходил сквозь стены, появляясь и снова исчезая.

Одна группа витала неподалёку от Генри, который, как обычно, сидя в партере, делал домашнее задание. Привидения, вероятно, пытались подольститься к нему – вряд ли им были интересны школьные уроки.

Я же взяла с собой уголь и пачку салфеток – чистых листов в альбоме не осталось.

– Как это унизительно, – бормотала я себе под нос. – Настоящие художники не рисуют на чём попало.

Игорь шлёпнулся на пол около меня, цепляя салфетки лапой. «Я знаю, как тебя развеселить. Погладь меня. А ещё лучше – спроси разрешения меня погладить».

Я бросила салфетку ему в морду, и он стал гонять её под сиденьями. «Вот я тебе! Злодейка! Негодяйка! Вредина!»

Я улыбнулась и вернулась к своим зарисовкам. Мы назначили очередной сеанс одержимости на следующий вечер после Дня благодарения – Грегори Стевски, призрак номер четырнадцать, – и я намеревалась провести оставшееся время в своё удовольствие, хоть на сцене и завывал оркестр. Честное слово, требуется недюжинный талант, чтобы превратить праздничную музыку в подобие похоронного марша.

Примерно через полчаса Маэстро хлопнул в ладоши:

– Стоп! Что вы делаете?

Я на животе подползла к перилам, глядя через балясины на Ричарда Эшли.

– Вы что, хотите всё потерять? Хотите, чтобы зал закрыли? – Голос Маэстро дрожал. Это напомнило мне плач, доносившийся из-за закрытой двери его комнаты.

Ричард поднял руку, и я оживилась. Игорь забрался мне на спину. «А, это твой тайный возлюбленный?»

– Тихо. – Я дёрнула плечом. – Это Ричард Эшли.

– Маэстро, – начал Ричард, – так ничего не выйдет.

– Скажите что-нибудь, чего мы не знаем, мистер Эшли.

– Нет, я имею в виду, дело не в нас. И не в вас. Просто здесь зверский холод.

Остальные музыканты закивали. Все они выдыхали облачка пара, а некоторые дрожали.

Я тоже видела своё дыхание.

Я села. Игорь с ворчанием сполз с меня. Генри тоже заинтересовался происходящим на сцене. Об этом-то я и не подумала: в последнее время в филармонии завелось столько привидений, что температура резко упала. Я-то привыкла, а вот музыканты не желали мириться с холодом.

Я махнула призракам и прошептала:

– Уходите отсюда! Спрячьтесь где-нибудь, пока не закончится репетиция!

Некоторые из них стали удаляться, другие растерялись.

– Да хоть арктический. Вы всё равно будете играть, – говорил тем временем Маэстро.

– Но всё же что-то здесь не так, – поддержала Ричарда гобоистка Эрин Хэтч. – Разве вы сами не чувствуете?

Маэстро изумился до предела:

– Извините, что я должен чувствовать?

Вдруг мои ожоги на руках пронзила боль. Я с трудом подавила крик, и хорошо сделала, потому что иначе не услышала бы донёсшийся из-под потолка треск.

Я посмотрела вверх.

Пять теней таранили потолок, бросаясь на слой штукатурки.

Пять теней пытались добраться до меня, но не напрямую.

Потолок над самой моей головой обрушился.

Я успела сграбастать Игоря и перекатиться подальше в ложу. Открыв глаза, я увидела слева куски отбитой штукатурки и облако пыли.

Тени наверху прыснули в стороны, но одна помедлила, склонив голову набок, как птица. Она открыла рот и издала низкий рокочущий вой, который резанул мне по ушам.

– Оливия! – крикнули снизу, я не поняла кто.

Тень порскнула по потолку. Я ухватилась за перила и поднялась.

Игорь так и сидел у меня на груди, вцепившись в джемпер. «Я не испугался. Я только притворяюсь, чтобы сцена выглядела драматичнее».

Я проследила, как тени улизнули в темноту. Пять. Я никогда ещё не видела их столько в одном месте. И эта последняя… я могла поклясться, что она наблюдала за мной, пыталась меня оценить.

Это не к добру.

Привидения, которые находились к теням ближе всего, в ужасе рассеялись, кроме троих. Эти трое вылетели из стены и устремились ко мне.

– Оливия! – воскликнул Джакс, утыкаясь мне в грудь прямо сквозь Игоря, который зашипел, но остался на месте. – Ты цела? Извини, мы не должны были бросать тебя!

Тилли, потрясая кулаками, носилась под потолком.

– Где они, а? Я двину им прямо в их мерзкие безносые рожи!

Мистер Уортингтон осел рядом тёмной лужей, глядя на меня. Он попытался улыбнуться, и его рот закапал на пол.

– Вы вернулись, – сказала я, пытаясь обнять Джакса, хотя мои руки проходили сквозь него. Новые привидения, тени, обвалившийся потолок – всё это больше не имело значения. Мои друзья вернулись.

– Пришлось, – ответил Джакс. – Мы видели потолок, тени. Тебя не задело?

– Всё в порядке, – заверила я его, хотя голос у меня дрожал. – Мистер Уортингтон, заберите сверху Тилли, а то она наделает глупостей.

– Оливия! Ты не ушиблась? – Несколько оркестрантов, а также Генри и Маэстро ввалились в ложу с лестницы.

Генри бросился мне на шею и чуть не сбил меня с ног.

– Оливия! Какой ужас! Я видел снизу, как это случилось. Это было как в замедленной съёмке, я не мог двигаться. Ты цела?

Я заметила, как он обвёл взглядом призраков, висящих над перилами. Тилли, улыбаясь во весь рот, помахала ему.

– Думаю, да. – Я обняла его одной рукой.

В этот миг мне понадобился якорь, который удержал бы меня на месте, – кто-то точно знавший, почему обрушился потолок, и понимавший, как здорово, что привидения вернулись. Мне пришлось сдерживать улыбку. Люди, на которых только что упал потолок, не улыбаются, как дурачки.

Ричард Эшли отодвинул Генри, чтобы ощупать мне лицо и голову.

– Оливия, ты не пострадала? Какой сегодня день?

Игорь заурчал. «Я понимаю, почему ты его любишь. Он так вкусно пахнет».

– Канун Дня благодарения, – ответила я. – А тебя зовут Ричард, и ты хорошо играешь на трубе. Наверное.

Ричард взъерошил мне волосы.

– Суровый критик.

Позади него несколько музыкантов собрались у перил, указывая на потолок.

– Вы видели? – спросила Лизль Вильгельм, арфистка. – Похоже на тень, но двигается, как живая.

Я переглянулась с Генри и одними губами произнесла: «Тени». Он мрачно кивнул. Призраки переместились ближе к нам, и мистер Уортингтон обнял меня одной рукой.

Тромбонист Ник Чан покачал головой:

– Нам, наверное, показалось.

– Мне ничего не кажется, – возразила Лизль.

Рива Кулл, пианистка, тихо проговорила:

– Я тоже это видела.

Итак, Лизль, Ник и Рива. Они видели тени, а значит, пережили подлинную утрату. Интересно, сколько ещё оркестрантов заметили их, но ничего не сказали? Может, они не любят разговаривать о собственных несчастьях, а может, просто ещё не знают о своих потерях.

– Вы ведь это не серьёзно? – спросила Эмери Росс, ассистентка концертмейстера. – Потолок обвалился потому, что здание в аварийном состоянии, а не из-за каких-то там теней.

– Послушайте, – обратился к музыкантам Ричард, – мы все перепугались. Давайте сделаем перерыв, подышим воздухом. Маэстро?

Все повернулись к дирижёру. Он осмотрел куски штукатурки. Лицо его было скрыто в сумерках, и я подумала: может, он и сам видел тени?

– Мы не должны никому об этом говорить, – сказал он наконец. – Ни друзьям, ни родным, и ни в коем случае мистеру Рю. Иначе приедет инспекция и здание закроют.

– Может быть, действительно пора это сделать, Маэстро, – осторожно произнесла Рива. – А если кто-нибудь пострадает?

Я ощутила на себе взгляды музыкантов. Понятно, о чём они думали, у меня в голове крутилось то же самое: неужели Маэстро не спросит, как я себя чувствую, даже не взглянет на меня?

– Нужно репетировать, времени нет, – рявкнул он наконец. – Продолжим через пять минут.

– Но, Маэстро…

– Разговор закончен.

Ричард кашлянул:

– Сэр, мы не сможем скрыть гигантскую дыру в потолке.

– Я найму рабочих, они всё починят. Я сам заплачу.

Во мне закипел гнев, испортив всю радость от встречи с друзьями-привидениями. От этого я разозлилась ещё больше.

– Да? И какими же деньгами?

Глаза Маэстро были холодными и тёмными.

– Какие потребуются, Оливия.

Генри подошёл ко мне ближе и сжал пальцами мою ладонь. От этого у меня защипало глаза, и я отдёрнула руку. Никто не должен видеть меня плачущей.

– Ладно, – сказала я. – Пойду позову Кеплера. Он тут всё уберёт.

В День благодарения я выкарабкалась из постели примерно в обед, чувствуя себя как… я бы сказала «как покойник», но, принимая во внимание обстоятельства, так выражаться не стоит.

При мысли о следующем сеансе одержимости у меня щемило в груди. Я не могла спать дольше нескольких минут: пробуждалась от каждого шороха, боялась, что тени снова обрушат на меня потолок.

И всё же я с улыбкой на лице пошаркала на кухню, намереваясь приготовить праздничный обед. Приближаясь, я услышала звон посуды и решила, что нонни уже там и накрывает на стол.

Но посудой гремела не нонни.

Это был Маэстро.

Он расставил на столе жёлтые тарелки с оббитыми краями, диетическую соду из автомата, печёный картофель, который усох и сморщился в духовке, консервированный суп и много хлеба. По сторонам от тарелок положил разномастные вилки и ножи.

Нонни уже сидела за столом.

– Омбралина! – Она хлопнула в ладоши. – Ты проснулась! Смотри, какое пиршество.

Пиршество? Нет. Это в нашем старом доме мы устраивали пиршество. Индейка с гарниром, запеканка из шпината и тёплые булочки с маслом. От приятных воспоминаний у меня заурчало в животе. Мне так надоели печёный картофель и самый дешёвый пустой суп, по сути бульон.

– Я решил немного помочь, – сказал Маэстро. Он провёл ладонями по рубашке с пятнами пота и пригладил волосы. – Чтобы сделать тебе сюрприз.

Я села. Маэстро смотрел на меня. Нонни тоже; она улыбалась и раскачивалась из стороны в сторону.

Мои призраки тоже были здесь – они столпились в дверях, жадно глядя на пищу. Несмотря на плохое настроение, я улыбнулась. Они вернулись, вернулись! И школа, и психолог Дэвис, и новые привидения, и оркестр – всё теперь пугало не так сильно. Проблемы казались меньше, легче.

– Пойдёмте, – произнёс Джакс, пытаясь выпроводить товарищей с кухни. Тилли толкала своих друзей, выпуская завитки дыма. – Это семейное торжество.

Семейное торжество. Какая горькая шутка.

– С Днём благодарения, Оливия, – тихо произнёс Маэстро.

– С Днём благодарения! – Нонни вскинула руки. Потом она приступила к еде.

Я есть не стала. Маэстро тоже. Он внимательно разглядывал меня.

– Оливия, я должен был спросить тебя об этом вчера… – он прокашлялся, – но в суматохе…

– Ты забыл спросить, не поранилась ли я? – усмехнулась я. – После того как на меня упал потолок?

Нонни перестала есть.

– Да. Извини меня, Оливия, – сказал Маэстро. Я не могла смотреть на него. – Думаю, у меня был шок.

Я не сказала «не страшно». Страшно было.

– Ладно. Супер.

– В оркестре говорили о каких-то тенях. Ты помнишь?

Я не ожидала, что он упомянет об этом.

– Да, наверное. – Конечно, я помнила. Знал бы он… Я чуть не рассмеялась.

– Ты видела то, о чём они говорили?

Я пожала плечами, но сердце бешено колотилось. Что известно Маэстро? Что видел он сам? «У меня галлюцинации, – говорил он мне однажды. – Мне чудится, что я вижу её, но, когда приглядываюсь, оказывается, что это только игра теней».

– Видела ли я тени? Конечно. Они повсюду.

– Нет, не обычные тени, а такие, похожие на… живых существ. – Он засмеялся и оперся локтями о стол. – Звучит как бред сумасшедшего, да?

– Да.

– Так ты их видела?

Да.

– Нет. Я-то не сумасшедшая.

Мы долго смотрели друг на друга. Маэстро моргнул первым.

– Конечно, нет, – произнёс он. – Я тоже не видел.

Лжец. Очевидное враньё. Но ведь и я тоже лгала. Трудно было признать, что раз он видел тени, значит, тоже мучается от утраты. Что он тоже может страдать. Что ему тоже может быть грустно.

Я не хотела его жалеть, не хотела испытывать по отношению к нему никаких чувств, кроме гнева.

Нонни крутила в руках вилку, стуча ею о край тарелки.

– Давайте по очереди произнесём слова благодарности. Скажем что-нибудь приятное.

После долгого молчания Маэстро прочистил горло.

– Я рад, что Оливия вчера не пострадала. Слава богу, что она цела и невредима.

Я ткнула вилкой картофелину:

– А я благодарна за эту пищу. – Я сунула в рот кусок картошки и сердито взглянула на Маэстро. – Кто знает, надолго ли нам её ещё хватит.

Улыбка пропала с его лица.

И после этого праздничный обед проходил в молчании.

Помыв посуду, я выскочила на улицу, к телефонному автомату на углу. Не могла находиться в филармонии больше ни минуты.

Я набрала номер и подождала. В День благодарения машин в городе было мало, и на улице в основном царила тишина. По Арлингтон-авеню пронеслись два легковых автомобиля, пикап и такси. Когда они проехали, стало даже одиноко.

Голос Генри ответил:

– Алло?

– Генри! – Я словно удивилась, услышав его, хотя сама ему позвонила. – Привет.

– Оливия? Что случилось? Тени вернулись? Хочешь, чтобы я пришёл?

– Нет, дело не в этом. Я просто… не знаю… я хотела поговорить с человеком, который не живёт здесь. – Напротив автомата на кирпичной стене филармонии ярко-зелёной краской было написано: «Деньги – это любовь». – Иногда, когда я слишком долго нахожусь здесь, у меня возникает ощущение, что в мире, кроме концертного зала, больше ничего нет. Понимаешь?

– Думаю, да. – Генри помолчал. – Оливия, извини, но у нас праздничный обед. Не хочу, чтобы меня отругали. Если, конечно, тебе не нужна помощь.

– Конечно. Прости.

– Я бы пригласил тебя, но мне кажется, это семейный праздник, и всё такое.

Пока он не сказал это, я не осознавала, как сильно хочу побывать в гостях у Генри. У них на столе наверняка индейка, и вообще там настоящий дом.

– Ничего.

– Слушай, Оливия…

– Да.

– У тебя всё будет хорошо. Увидимся завтра в полночь, да?

– А твои родители не будут возражать?

В трубке что-то треснуло.

– Нет. Они даже не узнают, что я уйду.

Следующей ночью Грегори Стевски пытался просочиться в наше сознание пять раз, пока мы не упали без сил на сцену, задыхаясь и дрожа. Наши тела просто больше не могли выносить этого. Мы слишком устали. Наши мозги были переполнены чужими воспоминаниями.

– Вы обещали помочь мне, – проворчал Грегори.

Игорь ходил туда-сюда между мной и Генри и облизывал нас, чтобы привести в чувства. «Хочешь, я выцарапаю ему глаза?»

– Разве вы не видите, – сказал Генри, – мы делаем всё, что в наших силах.

Тилли бросилась в лицо Грегори.

– Слышал? Так что отстань, пока я не…

Грегори сдул её порывом ледяного ветра:

– А то что, девочка? Убьёшь меня?

Никто не засмеялся, но я и не думала, что это была шутка.

– Если вы не поможете нам, что тогда? – спросил другой призрак.

Он указал на потолок. Тени ползали по нему весь день, по одной или группами по две – по три. Подбирались близко, но не слишком. Носились. Наблюдали.

Ждали.

Привидения сейчас превосходили их числом, и тени пока не докучали им, тем более что мы с Генри всё время были рядом. Но долго ли это продлится?

Оказалось, недолго.

Я не видела, как это случилось, потому что прижала голову к коленям и закрыла глаза, стараясь унять тошноту. Потом я услышала крики призраков и заставила себя поднять голову.

– Жуть, – прошептал Генри.

Один из призраков упорхнул от остальных в конец зрительного зала. Там по полу взад-вперёд ползала тень, и чёрное пространство за ней каждое мгновение расширялось.

Лимб.

– Не слушай её! – крикнуло одно из новых привидений.

– Остановись! – в один голос закричали Тилли и Джакс. – Пожалуйста!

Но призрак не слышал их, а может, просто не хотел обращать на них внимания. Возможно, ему сейчас было всё равно. Похоже, он очень устал и Лимб показался ему раем.

Руки тени удлинились в три раза, и она стала заманивать призрака в объятия. Чёрная улыбка расползлась по её лишённому черт лицу. Нечисть тихо завизжала, завлекая привидение ближе.

Некоторые призраки, стоявшие на сцене, с тоской на лицах бросились на помощь товарищу, но другие остановили их.

Тень протянула вперёд руку с длинными пальцами и когтями. Призрак улыбнулся и схватился за неё. Потом он вскрикнул, и этот возглас прозвучал так по-человечески, с таким испугом, что меня затошнило ещё сильнее и я зажала уши руками. Раздался отвратительный свист воздуха, словно в отверстие что-то засосало, и края чёрной дыры, двери в Лимб, сомкнулись.

Когда тень и призрак исчезли, на сцене долго никто не шевелился. В животе у меня образовался тяжёлый камень. Этого призрака мы не спасли, и теперь он станет тенью.

Я почувствовала, что все привидения смотрят на меня. Никто из них не произнёс ни слова, но я понимала: они думают то же самое. Даже мистер Уортингтон выглядел разочарованным, а может, просто удивлённым, словно ему никогда не приходило в голову, что мы не застрахованы от неудачи.

Генри отозвал меня в сторону. Его волосы потемнели от пота и прилипли ко лбу.

– Оливия, что нам делать? Мы продвигаемся очень медленно, но так продолжаться больше не может. Что, если мы заработаем себе необратимое повреждение мозга или ещё какой-нибудь недуг?

– Ты прав, – ответила я. – Нам нужна помощь. – И когда я лихорадочно стала перебирать варианты, меня вдруг осенило. – Мне кажется, я знаю, к кому обратиться.

На следующий день мы с Генри встретились в «Счастливом уголке», и нас сопровождали друзья-призраки.

– Я опасаюсь показываться незнакомому человеку, – бормотала Тилли всё утро. – Так кто, ты говоришь, эта женщина?

– Её зовут миссис Барски, – объяснила я, – и она явно много знает. Она так сказала, когда мы впервые встретились с вами.

– Все знают много.

– Да, но, я думаю, она много знает о привидениях.

Мы вошли в кафе, и Джеральд закричал, перебираясь туда-сюда на своей жёрдочке. Перья у него на шее встали дыбом. Я предположила, что, так же как и Игорь, он всегда видит привидений. Возможно, глаза животных и птиц в этом смысле устроены одинаково.

– Вряд ли ей очень понравится наша просьба, – заметил Генри. – Может, нам лучше уйти?

– И наблюдать, как Лимб засасывает призраков? – ответила я. – Или выбиться из сил, пытаясь помочь им? Нет уж.

Я забралась на барный табурет около прилавка.

– Мистер Барски! Миссис Барски!

Мистер Барски вбежал в зал, снимая на ходу воображаемую шляпу и делая широкое движение рукой. Я вздохнула. Сегодня он Мерлин. Наверняка выглядывал из кухни, поджидая удобного момента для эффектного выхода.

Пожилая пара, сидящая у окна, зааплодировала.

– А, юные герои, – начал мистер Барски торжественным сказочным голосом. – Вы совершили дальнее путешествие, прошли через много испытаний, чтобы добраться до моей волшебной пещеры. Я должен вознаградить такую храбрость, как велит мне моя волшебная клятва. – Он поклонился нам. – Просите что угодно – я выполню любую вашу просьбу. – И он, широко улыбаясь, выпрямился. – Круассаны? Зелёный чай?

Джакс засмеялся, Тилли же просто с удивлением смотрела на хозяина кафе.

– Да этот парень чокнутый!

– Вообще-то, – сказала я, – нам нужно поговорить с миссис Барски. Наедине. Это важно.

Мистер Барски посерьёзнел:

– Конечно. Пойдёмте.

Миссис Барски была в своём кабинете и что-то набрасывала в блокноте. Бусы на ней сегодня были ядовито-сиреневые.

– А, здравствуйте, сладкая парочка! Давно не заходил, Генри.

– Да, мэм, – замямлил Генри. – Извините, мэм. Я хотел сказать, да, мэм.

– Выглядишь неважно.

– Дети хотят серьёзно поговорить с тобой, – сообщил мистер Барски и, бросив жене взгляд, значения которого я не поняла, вышел из комнаты и закрыл дверь.

– Хорошо. – Миссис Барски откинулась на спинку кресла. – Слушаю вас.

И мы рассказали ей обо всём: о сеансе, о призраках, старых и новых, о тенях. А также об одержимости и об обрушении потолка.

– И теперь их слишком много, – тихо заключила я. – Мы не можем… У нас больше ничего не получается. – Мне было стыдно произносить это вслух. – Впускать призраков в сознание становится всё труднее, а вчера одного из них засосало в Лимб. Прямо у нас на глазах.

Миссис Барски приложила руку ко рту и закрыла глаза. Привидения с любопытством наблюдали за ней.

– Мы не можем продолжать в том же духе. Я забросила домашние задания, не успеваю делать уборку, не могу спать…

– А я получил четвёрку по биологии, – внезапно выпалил Генри так, словно долго держал себя за язык. – Представляете?

Я закатила глаза.

– Это, разумеется, самое страшное.

Хозяйка кафе так и сидела с закрытыми глазами.

Мы с Генри переглянулись.

– Миссис Барски, что с вами?

Через некоторое время она открыла глаза.

– Можете показать мне зал? Тени?

– Конечно…

– Миссис Барски, – торопливо сказал Генри, – не думаю, что это хорошая идея.

– Нет. Хорошая идея была бы прийти ко мне гораздо раньше, когда всё это только начиналось. Я могла бы помочь вам. Но… с другой стороны, вы не знали, что я могу помочь. Я больше никогда об этом не говорю.

Генри от изумления открыл рот.

– О чём вы, миссис Барски?

Она покачала головой:

– Сначала покажите мне их.

И мы показали. Торжественной процессией вместе с миссис Барски пересекли улицу и через главные двери вошли в филармонию. Отвели её в зал с обрушенным потолком, для ремонта которого Маэстро нанял пару рабочих, и в подвал, где тени прокопали туннель в поисках якоря Фредерика.

И вместе посмотрели на тени. Новые привидения сбились в тесную кучу за сценой, где хотя бы присутствие нонни и Маэстро отпугивало тёмных существ. Но злоумышленники всё равно ползали поблизости, таились в неосвещённых углах на сцене, обвивались вокруг органных труб.

– Вы правы, – спокойно произнесла миссис Барски, – это действительно тени.

Тилли, Джакс и мистер Уортингтон кружили вокруг.

– Вы уже видели их раньше? – спросила я.

– Много лет назад. – Миссис Барски вздохнула. – Я тоже общалась с привидениями – была, можно сказать, медиумом. – Она криво улыбнулась. Мы направились к выходу. – Помогала им найти якоря и перейти в другой мир. На самом деле таких людей немало, только об этом не принято говорить. Меня научила мама, и я занималась этим с детских лет, вместо того чтобы играть в куклы и наряжаться, как положено девочке.

– Я не играю в куклы и не наряжаюсь, – заметила я.

– Зато рисуешь черепа, пиратов и кишки монстров, – ровным голосом произнёс Генри. – Это гораздо круче, на мой взгляд.

– Ну так вот, – продолжила миссис Барски, – как-то раз мне не удалось найти якорь одной женщины-призрака, и её утащили в Лимб. Я тоже видела, как это случилось.

Я задрожала, вспомнив вчерашнее происшествие. Мне никогда не забыть жуткий крик и отвратительный звук, с которым чёрная дыра засосала привидение.

– Это было ужасно, – рассказывала миссис Барски. – Душераздирающе. И после того случая я бросила своё занятие. Поначалу привидения не отставали от меня, и мне пришлось проявить твёрдость. Тяжело игнорировать их, когда они делятся с тобой своими трагедиями. Но я оставалась непреклонна, и в конце концов они перестали приходить. – Миссис Барски сделала медленный вдох и так же неторопливо выдохнула. – То привидение, которое утянули в Лимб, издало такой пугающий крик… Я чувствовала себя так, словно это моя вина, словно я несла ответственность за ту душу. Но от меня ничего не зависело. И вам двоим тоже не стоит брать на себя слишком много.

Мы вернулись в кабинет миссис Барски и расселись вокруг её стола. Наши призраки смотрели на неё с почтением, как на королеву.

– Но мы действительно за них отвечаем, – возразила я. – Они попросили нашей помощи, а мы не успеем помочь им вовремя…

– Не успеете – значит, не успеете, – быстро ответила хозяйка кафе. – Разве вы не делаете всё возможное?

– Конечно, делаем.

– А это самое главное. То, что вы пообещали помочь, уже невероятно важный и очень серьёзный поступок. Но в конечном счёте жизнь призраков – или полужизнь, назовите как хотите, – принадлежит им. И двое двенадцатилетних детей не несут ответственности за то, что произойдёт или не произойдёт с бесплотными духами. – И, к моему изумлению, миссис Барски посмотрела прямо туда, где сбились в кучу наши привидения. – Слышите меня, вы трое? Или вас там четверо? Не могу понять, потеряла квалификацию.

Впечатляюще. Я широко улыбнулась Генри.

– Их трое. Здесь только наши призраки, других нет.

Миссис Барски подняла брови.

– Что значит «ваши»?

– Нет-нет, мы ими не владеем, ничего такого, – быстро объяснил Генри.

– Я как раз собиралась это сказать! – сложив руки на груди, выпалила Тилли.

– Просто они наши друзья. Они первыми с нами познакомились.

– Ну так где же они? – Миссис Барски щёлкнула пальцами. – Покажитесь. Я знаю, что это сложно, но если вы заботитесь о своих друзьях, то сделаете это.

Тилли и Джакс посмотрели на мистера Уортингтона. Тот кивнул. Я поняла, что они показались миссис Барски, потому что при виде мистера Уортингтона она присвистнула:

– Вы здесь с незапамятных времён, да?

Мистер Уортингтон спрятался за спину Джакса.

– Ух ты, да у вас глаз намётан, – сказал Генри.

– Нетрудно догадаться, что чем темнее призрак, тем он старше. Это азбука паранормальных явлений.

Миссис Барски изучила каждое привидение и, когда они все представились (от лица мистера Уортингтона выступил Джакс), в глазах у хозяйки кафе появились новые искорки.

– Я поклялась, что никогда больше не буду этим заниматься, – сказала она, – но не могу позволить вам подорвать свои силы… Сколько, вы говорите, всего призраков?

Я наморщила лоб.

– Теперь, когда наши друзья вернулись, пятьдесят один.

– Вам не справиться с таким количеством. Разве я могу обречь вас на такой неподъёмный труд? Приводите первого завтра, – заключила она, снова опуская глаза к своему блокноту, – и посмотрим, что из этого выйдет.

На следующий день, в воскресенье, «Счастливый уголок» открывался только к полудню, так что все мы – я, Генри, наши друзья-призраки и Грегори Стевски – пришли рано утром.

Мистер Барски впустил нас и провёл по магазину в кабинет в глубине служебных помещений. Я не могла разобрать выражение его лица и надеялась, что он не напуган и не злится на нас.

– Вы тоже помогаете привидениям, мистер Барски? – поинтересовалась я.

Он засмеялся. Опять изображал Мерлина.

– У волшебника много магических способностей, Оливия, но шептаться с призраками он не может.

– Кто это? – спросил Грегори. Он нервничал из-за того, что пришлось покинуть филармонию, и ещё больше – из-за необходимости показываться кому-то, кроме нас с Генри.

– Муж миссис Барски, – ответила я. – Не волнуйтесь, он классный.

– Он выглядит слегка неуравновешенным.

– Мистер Барски, вы неуравновешенный?

Хозяин кафе распахнул дверь кабинета:

– В самом лучшем смысле слова!

Миссис Барски сидела на полу на плюшевом коврике. У неё были синие ногти, синие бусы и синие тапочки. Вокруг стояли свечи.

– Мы никогда не используем свечи, – сказал Генри и вынул блокнот, чтобы делать заметки.

– Это необязательно, – проговорила миссис Барски умиротворённым мелодичным голосом, – но мне они помогают расслабиться.

Грегори опасливо поглядывал на её синие ногти.

– Вы уверены, что у неё есть опыт?

– Миссис Барски не станет обманывать, – резко ответила я.

Если честно, я и сама нервничала. Я уже четыре раза прошла через одержимость, но никогда не наблюдала за процессом со стороны. К тому же миссис Барски старше нас. А вдруг она перенесёт сеанс хуже, чем мы?

– Когда вы находитесь в одной комнате со мной, мистер Стевски, – сказала она, – обращайтесь ко мне напрямую. Что ж, приступим?

– Она начинает мне нравиться, – прошептала Тилли.

Мистер Барски погасил свет и закрыл дверь. Грегори Стевски опустил голову, как наказанный ребёнок, и начал сливаться с фигурой миссис Барски, пока они не заняли одно место на коврике. Хозяйку кафе словно окутал вихрящийся туман цвета древесного угля. Потом её рот раскрылся невероятно широко, голова откинулась назад. Грегори Стевски исчез, и остались только тонкие завитки дыма, исходящие из носа, ушей, рта и от кончиков пальцев миссис Барски.

Генри схватил меня за руку. Я знаю, о чём он думал: вот, значит, как мы выглядим во время одержимости. Отвратительное зрелище. Тревожное. Но и фантастическое.

– Я и забыл, как это ужасно, – возбуждённо прошептал мистер Барски у нас за спиной. – Подумать только, как хорошо это может повлиять на бизнес!

Я не успела спросить, какую пользу одержимость может принести бизнесу, – миссис Барски содрогнулась, и Грегори вырвался из её рта, как маленькое торнадо. Фитили свечей заколебались, штора из бусин, отгораживающая проход в туалет, тихо зашуршала, и всё закончилось.

– Так быстро? – удивился Генри. – Получилось хотя бы что-нибудь?

– Конечно. – Миссис Барски потянулась и вздохнула, напомнив мне Игоря после того, как он поймает особенно толстую мышь. – Господи, как приятно тряхнуть стариной. Давненько я не практиковалась.

– Этель, ты изумительна. – Мистер Барски захлопотал вокруг супруги, промакивая ей лицо платком. – Просто звезда.

Она поцеловала мужа в щёку.

– Грегори! – Тилли помахала рукой перед лицом призрака. – Всё хорошо?

– Да. – Силуэт Грегори переливался, как вуаль, но он всё равно улыбался. – Просто отлично: у меня появилась надежда.

– Что с вами случилось? – полюбопытствовал Генри. – От чего вы умерли?

Миссис Барски предостерегающе поводила указательным пальцем.

– Это может знать только посредник, Генри. Очень важно сохранять личную тайну. Кроме того, чем меньше воспоминаний о смертях будет у тебя в голове, тем лучше. Но я могу сказать, что якорь Грегори – набор стеклянных шариков в чёрном сетчатом мешочке. Он собирался подарить его сыну и научить играть. Я надеюсь, что с помощью пятидесяти одного призрака вы быстро его найдёте. Но будьте осторожны. Глядите в оба. – Миссис Барски повернулась и направила на нас палец с синим ногтем. – Чем больше привидений отправятся в другой мир, тем больше теней появятся и тем злее они будут. Следите за тем, чтобы призраки всё время находились рядом с людьми. Если им захочется, они могут прийти сюда, при условии, что не будут надоедать моим клиентам. – Говоря это, миссис Барски задувала свечи и наводила порядок в кабинете. Потом она надела фартук и хлопнула в ладоши. – А теперь кто хочет помочь мне испечь кексы?

Мистер Барски подтолкнул меня в бок:

– Правда, она восхитительна?

– Да, – кивнула я. – Правда.

Однако я не подняла глаз на мистера Барски и не осталась печь кексы. Положив список привидений на стол хозяйки кафе, я сбежала оттуда со всех ног.

Видите ли, я узнала выражение лица мистера Барски – как светились его глаза, какая нежная улыбка тронула его губы.

Раньше Маэстро так же смотрел на маму.

В тот вечер Генри, Тилли, Джакс, мистер Уортингтон, Игорь и я собрались в моей комнате, чтобы перекусить в честь радостного события – мы получили помощь. Собственно, перекусить удалось только Генри, Игорю и мне. Призраки тоже пытались присоединиться к трапезе, но, как бы Тилли ни старалась сунуть голову в пакет с чипсами, картофельные ломтики не шевелились.

Игорь рассеянно наблюдал за ней. «Пусть даже не пробует проделать то же самое с моим тунцом».

– Почему? – Я провела пальцем между его ушами. – Что ты сделаешь? Исцарапаешь ей руку, которой на самом деле не существует?

Кот дёрнул усами. «Придумаю что-нибудь. Кошки очень изобретательны».

Генри слизывал с пальцев крошки сыра.

– Ты разговариваешь с котом?

Я пожала плечами:

– Вроде того. Вообще-то нет. Сложный вопрос.

– Разумно. – Генри шлёпнулся на кровать рядом со мной и лёг на спину. Это было приятно, уютно. Мои пальцы почти касались его футболки, и я вдруг осознала, что веснушки делают его невероятно привлекательным.

Игорь, урча, втиснулся между мной и Генри. «А я думал, ты сохнешь по трубачу с приятным запахом».

Я чуть не крикнула: «Я по нему не сохну!», но вовремя остановилась и набила рот чипсами.

– У меня вопрос, – сказал Генри через некоторое время, подняв голову к потолку, где мистер Уортингтон раскачивался в гамаке из собственного дыма. – Теперь, когда вы вернулись, думаю, скоро вы захотите двинуться дальше?

Все надолго замолчали. Слова «двинуться дальше» прозвучали как торжественные аккорды в финале симфонии.

– Ну да, – медленно проговорил Джакс, – но не прямо сейчас.

– Конечно, не прямо сейчас, – отозвалась я.

– Что он сказал? – спросила Тилли, пытаясь понюхать пакет с чипсами.

Я повторила для неё ответ Джакса, и она улыбнулась мне сквозь пакетик.

– Да. Я имею в виду, что мы можем немного подождать. Совсем чуть-чуть. Тебе понадобится помощь, чтобы новые призраки не распоясались.

– А если тени снова начнут нападать, мы как можно скорее поможем вам вспомнить ваши якоря, чтобы вы смогли сбежать отсюда, – пообещал Генри, садясь. Лицо у него было таким же счастливым, как и у Тилли, и при взгляде на него у меня захватило дух.

Я тоже почувствовала облегчение: я не хотела, чтобы друзья-призраки уходили. Пусть побудут ещё немного.

– Мистер Уортингтон! – Я помахала висящему под потолком привидению. – А вы что думаете?

Он улыбнулся мне своей чёрной улыбкой и показал колеблющиеся большие пальцы.

– Вот и хорошо, – произнесла Тилли, радостно опускаясь на кровать рядом со мной и наблюдая, как я ем. – Я не против остаться ненадолго. Мне здесь нравится.

И в эту минуту, когда я сидела вместе с Генри, Игорем и друзьями-призраками, сгрудившимися на моей раскладной кровати, мне впервые пришло в голову, что, возможно, мне тоже здесь нравится.

Перед самыми зимними каникулами психолог Дэвис пригласил меня в свой кабинет на очередной сеанс.

– Как у тебя дела, Оливия?

Я немного подумала над вопросом, и он, кажется, принял моё молчание за признак обуревающих меня тяжёлых переживаний.

Но впервые за целую вечность я чувствовала себя превосходно. У меня были друзья-привидения. Маэстро держался от меня подальше, что меня вполне устраивало. Я купила для нонни в благотворительном магазине красивый сиреневый платок и уже положила его под маленькую ёлочку, стоящую на кухне на столе. Количество новых призраков сократилось до двадцати шести. Миссис Барски расправлялась с ними стремительно, как лесной пожар, но, разумеется, прибывали новые, поэтому она открыла в «Счастливом уголке» побочный бизнес под названием «Комната с привидениями». Они с мистером Барски оформили его официально, превратив кабинет в помещение, оборудованное для спиритических сеансов, общения с призраками и встречи со скорбящими людьми, потерявшими своих близких, – свечи, благовония, подушки на полу. И, конечно же, бесплатный чай.

И потом, у меня был Генри. Старательный, дисциплинированный, голубоглазый Генри. Каждый день после работы он помогал мне с алгеброй и всё время просил что-нибудь нарисовать – Игоря, призраков, его в костюме супергероя. Я вместо этого изобразила его суперзомби, но он, казалось, не возражал.

– Для некоторых людей каникулы могут стать трудным испытанием, – сказал однажды психолог Дэвис. – Ты знала это?

Я не могла перестать улыбаться.

Психолог Дэвис казался удивлённым.

– Ты сегодня в очень весёлом настроении. Как дела дома?

– Хорошо, – ответила я. – Всё в порядке.

И я действительно так считала.

На этот раз, выходя из кабинета, я не испачкала дверь конфетой.

Когда в последний день перед каникулами мы с Генри шли из школы в концертный зал, с неба посыпались жалкие маленькие снежинки. В тот вечер должен был состояться последний праздничный концерт, и после него мы планировали объедаться остатками карамельных тросточек.

На углу, не доходя до двери филармонии, Генри начал то и дело покашливать и потом вынул из рюкзака что-то обёрнутое в красивую бумагу.

– Счастливого Рождества, Оливия, – пожелал он, улыбаясь, пока я разворачивала подарок. Он невероятно гордился собой.

И неспроста. Я долго разглядывала альбом для зарисовок, любуясь им. Чистая белая бумага; хрустящие углы; какой бесконечный простор для меня и для моего угля.

– Генри, это, наверное, стоит кучу денег, – прошептала я.

Он закатил глаза.

– Нужно просто поблагодарить меня.

– Спасибо. – К горлу поднялся горячий ком.

– Ты настоящий художник. Хватит тебе рисовать на салфетках и газетах.

– Генри, я… – Опасаясь, что задохнусь, я пыталась проглотить ком. – А я тебе ничего не приготовила. У меня нет…

– Не страшно. – Он слегка шлёпнул меня по плечу. – Я ничего не ждал.

Моя радость тут же разбилась вдребезги. Я сунула альбом в свою сумку.

– Значит, я настолько бедная и невежливая, что ты и не ожидал от меня подарков?

– Нет. Не знаю, как это сказать… Мы умирали вместе, Оливия. – Генри нахмурился и принял очень серьёзный вид, такое иногда с ним бывало. – Мы так сильно связаны, что нам не нужно обмениваться подарками, и всё такое. Но я знаю, что больше всего на свете ты хочешь стать художником, поэтому просто решил сделать тебе приятное.

Ах вот что.

– Это очень мило с твоей стороны, Генри.

Перестанет он лыбиться или нет?

– Правда же?

– Идиот. – Я пнула его по ноге, но не сильно, чтобы ему не было больно, и до самой ночи прижимала к себе сумку. Внутри лежал драгоценный альбом для рисования.

В Новый год Генри остался в филармонии на ночь.

Сначала мы вместе с супругами Барски смотрели по телевизору церемонию спуска шара[18], потом они проводили нас в концертный зал.

– Молодец, Оливия, что украсила комнаты, – похвалила меня миссис Барски. За спиной у неё парила толпа призраков с осовелыми лицами. Теперь привидения постоянно следовали за ней по пятам, как фанаты за поп-звездой. – Здесь стало уютно, как дома.

Я отошла назад и попыталась взглянуть на помещения за сценой, словно вижу их в первый раз. Потом я вспомнила, как они выглядели в день нашего прибытия. Никакого сравнения. Я развесила под потолком кухни бумажных птиц и прикрепила на стены свои рисунки. Перед Рождеством купила в уценёнке круглый оранжевый коврик и положила его под кухонный стол. На двери нашей с нонни комнаты висело объявление «Здесь живут Оливия и нонни, классные девчонки».

– Да, – кивнула я, – похоже, стало ничего.

– А твой папа здесь? – спросила миссис Барски.

Я пожала плечами:

– Понятия не имею.

Супруги обменялись взглядом, от которого я съёжилась. Мне не хотелось, чтобы они меня жалели. Мы так приятно провели эту ночь. Я объелась печеньем. Генри был в остроконечной шляпе из фольги.

Когда я наконец убедила Барски, что они могут спокойно идти домой, то помогла расстелить на полу в своей комнате матрас для Генри.

– Генри будет спать здесь? – Нонни сидела на краю своей кровати, подтянув колени к груди, как ребёнок. Она почти тонула в своей ночной рубашке. – Una festa?[19] Вечеринка?

– Конечно, нонни.

Бабушка махнула Генри рукой:

– Подойди сюда, мальчик.

Пока она крутила его туда-сюда и разглядывала со всех сторон, Генри стоял столбом.

– Ты джентльмен? – спросила нонни.

Генри удивлённо вскинул брови:

– Думаю, да.

– Ты думаешь?

– Я хотел сказать – да.

– Будешь спать у двери? Охранять нас от теней? – Нонни улыбнулась мне через комнату. – Оливия рассказала мне про них.

Тилли прижалась головой к моему плечу и захихикала.

– Да, мэм, буду.

– Тебе нравятся платки?

Генри поколебался, потом снял шляпу из фольги, выбрал из кучи, лежащей на кровати нонни, жёлтый платок и по-пиратски завязал его вокруг головы:

– Обожаю их.

Нонни похлопала его по руке:

– Можешь остаться.

Когда нонни уснула, а Маэстро нетвёрдой походкой вернулся в свою комнату с какой-то вечеринки за городом и включил музыку, мы с Генри и с нашими призраками собрались на сцене. Подтянулись и несколько других привидений – нам нужно было подкрепление.

Настало время найти якоря Тилли и Джакса.

Сначала мы планировали отпустить мистера Уортингтона, поскольку он с каждым днём становился всё темнее. Но старый призрак возражал – всё время указывал на Тилли и Джакса и качал головой, издавая нечленораздельные звуки, как пещерный человек. Поэтому сначала мы занялись привидениями-детьми.

– Миссис Барски это не одобрит, – прошептал Генри, когда мы приготовились. – Она бы предпочла сделать это сама.

– Да, но они не её друзья, – возразила я, – а наши. Будет неправильно, если им станет помогать кто-то другой. И потом, неужели тебе не хочется увидеть их воспоминания?

– Разве это не эгоизм?

– Слушай, ты участвуешь или нет?

Генри вздохнул:

– Давай скорее, пока я не передумал.

Как и раньше, мы с Генри взялись за руки и приготовились подвергнуть себя холоду и темноте, испытать скованность в теле и неспособность дышать.

С последнего нашего сеанса одержимости прошло некоторое время, и Генри, вероятно, волновался так же, как и я.

– Всё будет хорошо, – сказал Джакс, но продолжал оглядывать тёмный зал.

Остальные призраки окружили нас защитной стеной, порхая вокруг. Однако они тоже были на нервах и вздрагивали при любом шорохе. Не требовалось умения читать мысли, чтобы понять, что все мы думали об одном и том же. С тех пор как миссис Барски открыла «Комнату с привидениями», тени вели себя невероятно смирно: не приближались к нам, прятались в углах, наблюдали издалека – как будто решили отступить. Всем это казалось подозрительно: выходцы из Лимба не производили впечатления существ, которые легко сдаются.

Я набралась решимости:

– Давайте покончим с этим, ребята. И поживее.

Тилли и Джакс бросились к нам, проникли нам под кожу, в уши, под ногти. На меня будто обрушилась вся вселенная, пытаясь разорвать на части. Я попыталась вздохнуть, но грудь сдавила боль, а потому я перестала дышать и подумала, что упаду в обморок.

Но потом я почувствовала руку Генри и стиснула её, а он крепко сжал мою в ответ, что означало: «Я с тобой, Оливия».

Когда я открыла глаза, это была всё ещё я – но одновременно и Джакс. Вытянув вперёд руки, я увидела руки мальчика, испещрённые шрамами и чумазые. Напротив меня стояла девочка с лохматыми косичками и кожей красивого медового цвета, на теле во многих местах были пластыри и виднелись странные отметины – может, ожоги?

«Тилли? – прошептала я. – Или… Генри?»

Девочка кивнула.

– Мы оба здесь, – сказала Тилли, но я догадалась, что её голосом говорит Генри, потому что тон был мягкий, не характерный для девочки-призрака. Эта мысль меня удивила: Генри – добряк? Я попыталась разглядеть его через маску лица Тилли. Мысль, что такой мальчик, как Генри, добр, была приятной. Такого даже не подумаешь о звезде школьной бейсбольной команды, который в столовой сидит за одним столом с популярными учениками.

«Ты отвлекаешься», – раздался голос Джакса в моей голове.

– Извини, – пробормотала я.

– За что? – спросил Генри-Тилли.

– Я отвечала Джаксу.

Генри-Тилли нахмурился:

– Как странно. Как будто Тилли во мне, а Джакс в тебе. Но я тоже внутри Тилли. Всё перепуталось. Ты говоришь голосом Джакса, Оливия, но я всё равно знаю, что это ты.

– То же самое с тобой и Тилли. Итак… Тилли, ты видишь Джакса? То есть меня?

Генри-Тилли помолчал, прислушиваясь к голосу внутри себя.

– Она говорит, что ничего не видит, что застряла в моём мозгу, что он серый и противный, как она его и представляла. Спасибо, Тилли.

«У меня то же самое, – тихо произнёс Джакс. – Я надеялся, что смогу увидеть Тилли в наших воспоминаниях. Но всё как всегда. Я не вижу и не слышу её».

«Очень жаль, Джакс, – мысленно ответила я ему, – но я её вижу. Она прямо передо мной, поверь мне».

«Как она выглядит? Где мы?»

– Тилли говорит, что это какая-то ерунда, потому что она ничего не видит, – сказал Генри-Тилли, уперев руки в бока. – А ещё, когда я кладу руки вот так, на самом деле ими двигает Тилли. Это очень странное ощущение. – Генри-Тилли начал жестикулировать и крутиться на месте, как в сумасшедшем танце. – И это тоже заставляет меня делать она. Перестань, Тилли.

– Мы… – Я огляделась, поскольку воспоминания вокруг нас начали проясняться. – Не знаю, что тебе ответить, Джакс. – Мы среди какой-то серости.

Весь мир состоял из лёгких серых хлопьев. Некоторые из них сыпались с неба, как снежинки. Я поймала один такой комочек в ладонь – и он рассыпался пушистой пылью. Вдалеке в небо упирались похожие на острые зубья вершины разрушенных зданий.

Я мысленно описала это Джаксу и объяснила, что мы находимся в каком-то лагере, окружённом оградой и с убогими хибарами, выстроившимися посередине. Грязные люди скучивались у маленьких костров или толпились у столов, перебирая лежащие на них горы вещей и продуктов. К кускам обрушившихся стен примыкали лестницы, над колоннами не было крыши.

Я почувствовала, что Джакс начал что-то понимать, вспоминать. «Война, – подумал он. – Была война».

– Какая?

«И там было… Я что-то делал».

Над головой раздался низкий громкий вой.

Я-Джакс и Генри-Тилли бросились на землю и прикрыли головы руками.

– Джакс, что ты делаешь? – недовольно прошептала я, вдыхая землю и пепел.

«Тихо, – ответил Джакс. – Самолёты! О нет». И я почувствовала, как он сжался в комочек у меня в мозгу.

Осторожно выглянув из-под руки, я увидела, что все остальные во дворе тоже припадают к земле. Потом настала тишина, и мы ждали – минуту, две, – затем все поднялись и вернулись к своим делам, словно ничего не произошло.

– Думаю, тебе нужно объяснить, что происходит, – сказал своему второму «я» Генри.

– Да, Тилли, ты объясни Генри, а Джакс пусть объяснит мне, – поддержала я его предложение.

«Давайте вы походите вокруг и сделаете вид, что разговариваете друг с другом, – предложил Джакс. – А то вы стоите молча и смотрите в пустоту – это может привлечь ненужное внимание».

Он был прав.

– Пойдём, – сказала я, взяв Генри-Тилли за руку. – Джакс, ты чувствуешь, что я взяла Тилли за руку?

«Нет, – печально ответил Джакс. – Но я помню это ощущение – её рука в моей руке. Словно всё будет хорошо и со мной не может случиться ничего плохого».

– Объясни, что сейчас происходит, – попросила я.

Мы с Генри-Тилли стали ходить по двору кругами, взявшись за руки.

«По сути, это конец света, – начал Джакс. – Все так говорили. Я, собственно, не знаю, что стало потом, после того как мы… ну, ты понимаешь – после того как мы умерли. Но шла война, и это было страшно. Мощное оружие разрушало всё вокруг до основания».

– Поэтому всё серое?

«Да. От взрывов поднимались облака пыли, которые заслоняли солнце, люди болели и умирали от недостатка света, всё время была зима, но война не заканчивалась. Почему военные действия не прекращались? Я этого не понимал».

У меня свело живот. Я ещё никогда не видела войну, лишь притворялась, что читала о ней то, что задавали на уроках истории (а Генри действительно читал).

– Джакс. – Я пробежала пальцами по забору, у которого мы остановились. Что-то здесь было не так, даже не считая того факта, что я оказалась внутри памяти мёртвого человека. – Где именно мы находимся?

Джакс запнулся. «Это трудно вспомнить…»

– В будущем, – выпалил Генри-Тилли. Его глаза округлились, словно он сам не мог поверить в то, что только что сказал. – Так говорит Тилли: мы в будущем.

Мне пришлось ухватиться за ограду, чтобы не упасть.

– Но как это возможно? Вы ведь привидения. Если вы умерли в будущем, ещё до нашего с Генри рождения, то как ваши призраки оказались у нас, в настоящем?

Джакс пожал плечами. «По отношению к душам умерших время работает иначе. Когда начинаешь путь в царство смерти, все правила меняются. Нам известно лишь, что мы привязаны к нашим якорям. Они находятся где-то в вашем настоящем».

– Но ваши призраки старше, чем привидение Фредерика, – напомнила я. – Даже если вы умерли намного позже него, как такое может быть? Разве вы не должны быть самыми младшими?

– Тилли говорит, – через несколько секунд сказал Генри, – что они старше Фредерика, потому что дольше были призраками, хотя по нормальной шкале времени умерли позже. Но в мире призраков время исчисляется тем, сколько лет тебе понадобилось, чтобы стать привидением. Значит, Тилли и Джакс умерли в будущем, но, так сказать, призрачный стаж у них больше, чем у Фредерика, хотя он и умер в прошлом, потому что после смерти у него ушло больше времени на то, чтобы стать призраком, чем у них. – Генри помолчал. – Ты что-нибудь поняла?

– Ни слова, – призналась я. На самом деле у меня пухла голова. – Но нам не нужно в этом разбираться, чтобы помочь им. Как нам найти ваши якоря?

Джакс внутри меня задрожал. «У нас был тайник – там, где раньше находился орган».

– Ты имеешь в виду орган из нашего концертного зала? – Я тряхнула головой, словно могла таким образом сбросить недоумение. – На месте этого лагеря раньше находилась филармония, да? Вот почему вы не можете покинуть зал в наше время? Потому что вы умерли здесь?

– Тилли говорит, что при жизни не помнит целого здания филармонии, – сказал Генри. – Только этот лагерь, построенный для выживших, и часть разрушенных старых стен.

«Тайник под деревом, – прошептал Джакс. – Пожалуйста, Оливия, давай найдём его».

– Конечно. Джакс говорит что-то о тайнике…

– Тилли тоже. По её словам, тайники у них разные.

– Что ж, с этого и начнём.

«Это здесь. – Я чувствовала, как воспоминания Джакса тянут меня, словно невидимые нити. – Сюда, Оливия».

Но Генри-Тилли шёл в другую сторону, и у меня от страха перехватило дух. Я не хотела отпускать его.

– Генри! – Мой голос, вернее голос Джакса, прозвучал совсем тихо.

– Не волнуйся, – ответил Генри-Тилли, улыбаясь мне. – Встретимся здесь через десять минут, ладно? – Он повернулся и ушёл.

Я смотрела, как раскачиваются косички Тилли, пока она не пропала из виду.

Мы нашли тайник Джакса в канаве, заполненной трубами и грязью. На дне валялись кучи блестящей упаковки из фольги. Под высоким старым деревом с содранной корой лежал чёрный от сажи, сдувшийся баскетбольный мяч.

– Мне кажется, копаться в этом мусоре небезопасно, – заметила я.

«Тогда будь осторожна, – вздохнул Джакс. – Мне нравится это место. Я любил приходить сюда и думать или скучать, когда Тилли была на дежурстве».

– На дежурстве?

«У каждого из нас были обязанности. Мы патрулировали вдоль забора вместе со взрослыми. Лагерь нужно было защищать от мародёров, поэтому отряды охраны формировались большие».

Я даже не стала спрашивать, что такое «патрулировать» и «мародёры». Не хотела забивать этим голову – мечтала только вернуться домой. Это место меня ужасало.

Тут я споткнулась о ржавую трубу, упала и поранила руку.

– Ой!

«Вот он! – Джакс радостно закрутился у меня в мозгу. – Мой сундук с сокровищами!»

Я сунула порезанный палец в рот. Кровь из воспоминаний Джакса не имела вкуса.

– Что-что?

«Открой вон тот металлический ящик с неровными краями».

Как можно осторожнее я потянула за ручку ящика, спрятанного под водосточной трубой, которая казалась очень знакомой. Может, она когда-то была в подвале концертного зала или в нашем жалком туалете?

– В голове не укладывается.

«Открой его! Что там внутри?»

– Ты не помнишь?

«Помню, что там были камни».

– Серьёзно? Камни?

«От разрывов снарядов некоторые предметы в земле удивительно преображались. Камни поблёскивали зелёными и сиреневыми отливами».

– Странные у тебя игрушки. – Я приподняла крышку ящика, защищая пальцы краем рукава. Когда крышка откинулась, я действительно увидела россыпь камней. А ещё пластиковый значок шерифа, свисток, товарный вагон игрушечного поезда и несколько плиток какого-то лакомства, завёрнутых в фольгу. А кроме этого, кусочки коры (это ещё зачем?) и толстую бечёвку.

«Нашли! – От радости Джакс запрыгал, стуча изнутри по моей черепной коробке. – Оливия, нашли!»

– Знаешь, мне трудно держаться на ногах, когда так носишься внутри моего мозга.

«Извини, Оливия, но ведь мы обнаружили то, что искали. Я чувствую… хм, я чувствовал бы это печёнкой, если бы она у меня была. Я мастерил подарок для Тилли – наверное, он и есть мой якорь!»

Я взяла бечёвку и собрала кусочки коры, тонкими полосками содранной с дерева.

– Ты делал для неё браслет?

«Мы собирались обменяться такими браслетами дружбы, понимаешь? Ой, теперь я вспомнил! Оливия, это же чудесно! Я всё-всё вспомнил».

Я попыталась обнять его извилинами мозга, отчего голова стала ватной.

– Продолжай.

«Мы хотели подарить друг другу такие браслеты, чтобы на дежурстве, если станет страшно, погладить их на удачу – и словно твой друг рядом с тобой. Это как отдать частицу себя и всегда быть вместе хотя бы символически, что бы ни случилось».

– И ты думаешь, это твой якорь?

«Несомненно. Он напоминает мне о Тилли. Но я так и не успел подарить его…»

С неба снова раздался низкий вой, на этот раз оглушительный как гром.

– Джакс! – Я едва слышала свой крик сквозь грохот и зажала уши руками, но это не помогло. Вой стал пронзительным и мучительно резал слух.

«Беги! Скорее, скорее! Где Тилли?»

В центре лагеря что-то взорвалось. Несколько хижин затряслись. Земля и камни дождём посыпались на людей, мечущихся в поисках укрытия.

Я была одной из них, только я не искала убежища.

Я бежала к Тилли. К Генри.

«Найди их», – всхлипывал Джакс, а в небе роились чёрные самолёты. Взрывы один за другим сотрясали землю, заставляя нас падать ничком, но каждый раз мы снова вставали.

Незаконченный браслет дружбы болтался у меня на пальцах; бечёвка начала чернеть.

Я оглядела себя. Крошечные кровоточащие ранки покрывали тело Джакса, но я не ощущала боли, словно вся онемела.

«Скорее!» – закричал Джакс.

Вместе мы помчались, отталкивая всё, что попадалось на пути. Я знала: мы не сможем найти её вовремя. Именно поэтому призраки Тилли и Джакса не видели и не слышали друг друга.

Им не удалось найти друг друга перед смертью, не суждено было даже обменяться браслетами или хотя бы попрощаться.

«Тилли! – Джакс царапал мой череп изнутри, пытаясь вырваться на свободу. – Тилли! Где ты? Не оставляй меня здесь!»

За долю секунды до того, как это произошло, я увидела девочку с косичками, которая бежала к нам сквозь дым. В руке у неё был зажат браслет из коры.

В следующее мгновение оглушительный грохот ударил мне в барабанные перепонки. Земля между мной и Тилли – и Генри – взорвалась, и меня ослепила вспышка яркого красного света.

Это не было похоже на смерть от ножевого ранения: я ничего не почувствовала.

Когда мы пришли в себя и перестали задыхаться, Генри, с трудом поднявшись на ноги, схватил свой рюкзак и убежал.

– Генри! – Я затрясла головой и заморгала, стараясь избавиться от тумана в глазах. Кожа зудела, меня тошнило, и казалось, будто тело распорото снизу доверху. – Генри, ты куда?

Игорь лизал мне шею. «Пусть идёт. Я испугался, увидев, как ты застыла на полу. Ненавижу эти сеансы одержимости. Посмотри на меня: я так расстроен, что не могу даже говорить».

Тилли и Джакс висели грустными сгустками серого дыма в задней части сцены, но я только что попала под разрыв снаряда ради них, поэтому несколько минут они могут побыть и одни. У Генри, видимо, были серьёзные причины так внезапно сбежать.

И я бросилась за ним.

Это была плохая затея. Во-первых, в час ночи двенадцатилетней девочке не следует слоняться по городу, если только она не обладает волшебными способностями, да и в этом случае ни к чему. Во-вторых, на улице стоял мороз, и пробирало до самых костей. Но я не могла просто махнуть рукой на необычное поведение Генри.

Так быстро я ещё никогда не бегала. Горло обжигало холодом, но я не обращала на это внимания. Рюкзак Генри мелькнул на углу Десятой улицы, и я прибавила скорость. Лунный свет отражался в тёмных тротуарах, белых полосках на переходах и в стеклянных небоскрёбах. Всё было призрачного цвета, кроме рыжей шевелюры Генри.

Я бежала, казалось, целую вечность, в боку немилосердно кололо, и тут я свернула следом за Генри на незнакомую тихую улочку. В рюкзаке у него за спиной что-то бряцало – наверняка содержимое грязной банки, которую он приносил на спиритический сеанс и с тех пор всё время таскал с собой.

– Генри!

Мимо промчалась машина, из которой высовывались люди и что-то кричали. Генри обогнул каменное крыльцо и стал взбираться по чугунным воротам.

– Генри, подожди!

Он замер на полпути вверх.

– Почему ты убежал так быстро? – спросила я, наклоняясь, чтобы отдышаться. – Что с тобой?

– Тебе не нужно быть здесь. – Он спрыгнул на землю и попытался толкнуть меня, заставляя уйти. Голос его звучал незнакомо и отчуждённо. – Уходи отсюда, Оливия.

– Но почему ты…

– Уходи. Почему ты меня не слушаешь?

Я отступила назад. С тех пор как мы подружились, Генри никогда так со мной не разговаривал.

Я не успела ничего сказать – на крыльце зажёгся свет, и из дома высыпали пятеро: двое взрослых и три ребёнка. Взрослые были похожи друг на друга, но Генри не был ни чуточки похож ни на одного из них. Тут я осознала, что никогда не присматривалась к родителям Генри. Они всегда высаживали его из машины около школы, и я ни разу не видела их лиц.

Теперь я поняла почему.

Они были его приёмными родителями.

– Генри, – сказал отец, спускаясь по ступеням, – эти побеги по ночам пора прекратить. Мы ведь уже об этом говорили. – Потом он взглянул на меня и устало улыбнулся. – Так, значит, Генри ускользает из дома, чтобы встретиться с тобой? Меня зовут Тед Бэнкс.

Он протянул руку, и я пожала её, чувствуя онемение во всём теле.

– Здравствуйте. Я Оливия Стеллателла.

Мистер Бэнкс удивлённо поднял брови:

– Та, что живёт в Городской филармонии?

Я вспыхнула.

– Да, это я.

– Значит, ты должна очень хорошо знать Генри. Он проводит там всё время.

– Да. – Я рискнула взглянуть на Генри, но он не отрываясь смотрел на свой дом. Я даже не видела его лица. – Мы друзья, мне кажется.

Но так ли это? Он не рассказывал обо мне своей семье, к тому же лгал, говоря, что мать с отцом не против, чтобы он уходил из дома на ночь. Даже не заикнулся, что они ему не родные.

Как будто он стеснялся знакомства со мной.

– Тед, можно мы просто пойдём в дом? – спросил Генри.

Мистер Бэнкс вызвал такси и дал мне немного денег. Добравшись домой, я прокралась за сцену и свернулась клубком на кровати рядом с Игорем и призраками, стараясь не обращать внимания на сосущую тоску.

Генри знал все мои секреты.

Почему он не доверил мне свои?

Назавтра Генри не пришёл в филармонию. И в следующие несколько дней тоже. Пару раз я пыталась звонить ему домой и оставляла через мистера Бэнкса закодированные сообщения. Генри должен был понять, что они значат, а я хотела, чтобы он пришёл и помог мне искать браслеты дружбы для Тилли и Джакса. Мы решили, что это их якоря, но найти их пока не смогли.

Однако Генри так и не появился. Я не видела его, пока снова не начались занятия в школе.

В первый день в столовой я села за свой обычный пустой стол и притворилась, будто невероятно увлечена сэндвичем с сыром. Через несколько минут сосредоточенного чавканья я украдкой бросила из-под чёлки взгляд на стол Марка Эверетта.

Конечно же, Генри был там и, потягивая молоко через трубочку, хохотал над дурацкими рожами, которые строил Ник Уэбер.

Джоан села, как обычно, в дальнем конце скамьи, посмотрела на меня, на пустое место Генри и с очень серьёзным выражением лица подвинулась на скамье, оказавшись прямо напротив меня. Там, где должен был сидеть он.

– Поссорились? – спросила она, но без презрения или насмешки. Думаю, выражала солидарность.

Джоан похлопала меня по руке, и почему-то этот жест заставил меня выложить ей всё начистоту: про призраков и тени, про Генри и мистера Бэнкса. Джоан слушала молча, только кивала. Мне понравилось, что она приняла меня всерьёз, отнеслась к моему рассказу без всякого удивления, словно люди каждый день распространяются о таких вещах. Наверное, именно поэтому привидения не испугались показаться ей в ночь спиритического сеанса. Джоан, со своими протестными плакатами и прочей общественной деятельностью, вызывала доверие.

Когда я закончила, она спросила:

– Хочешь сказать, ты не догадывалась, что Генри живёт с приёмными родителями?

Из-за её тона я начала защищаться:

– Нет. Откуда мне было это знать?

Джоан пожала плечами:

– Ну, они иногда приходят в школу в день открытых дверей и на бейсбольные матчи. – Она сделала гримасу. – Мой папа любит бейсбол. Он ходит на все игры в городе.

– Ну не знаю, – сказала я. – Наверное, я просто не обращала внимания.

Похоже, я на многое не обращала внимания, хотя думала совсем иначе. Я начала черкать углем в альбоме, и от этого мне стало легче.

– Ну так вот. – Джоан наклонилась ближе. – Мой папа знает всё обо всех в городе. Ну, просто он очень важная птица. Только не думай, что я хвастаюсь.

– Я поняла.

– Однажды он рассказал мне про Генри. Ну, потому что он хороший питчер[20]. Папа за ним наблюдает.

Генри – хороший питчер? А я не была ни на одной игре. Съёжившись на своём сиденье, я почувствовала себя самым ужасным другом на свете.

– Так вот, отец Генри был военным. Несколько лет назад он уехал служить за океан и не вернулся.

– Хочешь сказать, он погиб?

Джоан мрачно кивнула:

– А после этого его мама… – Джоан огляделась, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. – Она впала в депрессию и перестала заботиться о Генри, а потом её положили в больницу, и она тоже не вернулась. Думаю, она всё ещё лечится, но не знаю, что это за учреждение. Вот почему Генри живёт теперь с приёмными родителями.

Я не знала, что на это ответить.

– Ах, Оливия. – Джоан вздохнула. – Ты, наверное, очень страдаешь из-за того, что он так бросил тебя.

– Он меня не бросал. Просто злится. Хоть я и не знаю на что.

– Ну, очевидно, на сеанс одержимости с Тилли и Джаксом – война напомнила ему об отце. Он расстроился и убежал. И ещё ясно, что он стесняется жить в приёмной семье – кстати, непонятно почему. Я знакома с мистером Бэнксом, он очень приятный человек. Поверь, Генри злится не на тебя, а на то, что ты узнала секрет, о котором он не хотел тебе рассказывать.

– Не сбеги он так внезапно, я бы и не волновалась, – объяснила я, распиливая сэндвич на кусочки. Меня тянуло что-нибудь разворотить. – Он бы просто ушёл домой, как обычно, всё было бы хорошо, и здесь вместо тебя сидел бы он.

– Я знаю, что ты не хотела сказать грубость, Оливия, хотя у тебя это и получилось. Понимаю, что ты сейчас очень переживаешь.

Я проткнула вилкой кусок сэндвича и сунула его в рот:

– Наплевать.

Но, если честно, Джоан была права.

Когда в тот вечер Генри наконец показался в филармонии, я чуть не бросилась ему на шею и на одном дыхании выпалила:

– Генри, извини меня, я не хотела преследовать тебя до дома, но я волновалась, ведь за минуту до этого мы погибли вместе с Тилли и Джаксом, и я решила, с тобой что-то случилось, поэтому просто побежала не думая, и мне всё равно, что ты живёшь с приёмными родителями. И всё-таки как ты мог предположить, будто я стану хуже относиться к тебе из-за этого? Мне бы надо поколотить тебя за такие мысли. – Я остановилась перевести дыхание. – Нет, я не то говорю. Я имела в виду, что от этого ты мне не разонравишься, и я не считаю, что это какой-то недостаток или что-то в таком роде. Но я злюсь, что ты ничего мне не рассказал и прятал меня от них. – Я помолчала, водя ботинком по ковру. – Потихоньку ускользать из дома, чтобы встретиться со мной? Ты меня стесняешься, да? Потому что я живу здесь? Вот почему ты не рассказал своим приёмным родителям про нашу дружбу, да? И, пожалуйста, не садись больше в столовой за стол к Марку Эверетту. Он мерзавец. Садись со мной, пожалуйста. И я сочувствую тебе из-за потери отца и матери. Я искренне говорю.

Генри смотрел на меня с холодным молчанием и даже не пошевелился, когда Тилли стала парить у него под подбородком, прижав руки к щекам и изобразив на лице щенячье выражение. Она попыталась похлопать ресницами, но переусердствовала, и глаза, выкатившись из орбит, повисли на призрачных ниточках.

От этого Генри наконец рассмеялся:

– Тилли, это отвратительно.

Девочка-призрак издала торжествующий клик и поднялась над нашими головами.

Я так волновалась, что чуть не отшлёпала её.

– Ну так что?

– Извини, Оливия, – сказал Генри. – Нужно было рассказать тебе обо всём. Просто… я не знаю, это очень странное чувство. Я не распространяюсь на эту тему. И вовсе я тебя не стесняюсь. Я просто думал, ты не захочешь, чтобы они знали, где ты живёшь. Мне-то всё равно, но тебе нет. Вот я им и не говорил ничего. – И он широко улыбнулся. – А кроме того, убегать ночью тайком очень весело.

Значит, он всё-таки не испытывал ко мне ненависти. В ту минуту я готова была оторваться от пола и воспарить, как Тилли. Но Генри необязательно было знать об этом.

– Ну ладно. Вот. И всё же тебе нужно было раньше рассказать мне о родителях, – укорила его я.

– Но ведь и ты показала мне свою комнату за сценой, только когда уже некуда было деваться, – заявил Генри.

– А мне пришлось узнавать о тебе у Джоан. Ей про тебя известно больше, чем мне. – И это обидно, подумала я, но вслух не сказала. Виноват был не только он, и это тоже было обидно признавать. Я могла бы относиться к нему с бо́льшим вниманием, да и не только к нему, если подумать.

Я обняла свой альбом.

Генри вынул из рюкзака банку – ту самую, грязную и потемневшую, содержимое которой всегда звякало у него за спиной. Ту, что он приносил на спиритический сеанс.

– Тебе будет легче, если я покажу, что внутри?

– Для тебя это важно?

– Для меня это самая ценная вещь в мире, – твёрдо произнёс Генри.

– Тогда – да, мне будет легче.

Мы вышли в сквер; закат мягко освещал деревья, и они казались пурпурными. Мы сели под чёрным силуэтом дерева рядом с фонарём, вокруг которого кружила мошкара, и Генри открыл банку.

Внутри оказалось много всякой чепухи: смятые куски бумаги, какие-то военные жетоны, монеты незнакомого вида; старая кассета, с которой было стёрто название музыки; фотографии, настолько старые, что они сложились, как тряпочки; и непонятное украшение из камней и дерева.

– Это вещи моих родителей, – сказал Генри, стирая с рук пыль. – Всё, что у меня от них осталось.

Пока я перебирала его реликвии, Генри о них рассказывал. Мятые бумажки – это старые билеты на концерт и программка. Монеты – иностранные деньги, которые мама собирала в детстве, когда её родители, военные, переезжали из страны в страну; так она и встретилась с папой. Фотографии изображали молодых супругов и маленького Генри.

– А ты был пузанчик, – заметила я.

– Слушай, если будешь подкалывать, то…

– Но симпатичный.

Генри стал складывать фотографии стопкой.

– Спасибо.

– А что это за украшение?

– Мама всегда носила его. Она приобрела его, когда родители жили на какой-то военной базе, вроде бы в Африке, точно не помню.

– А что здесь? – Я взяла в руки кассету. – Не думала, что такие ещё производят.

– Не производят. Она очень старая и даже не работает. Но у меня есть новая запись. Подожди. – И Генри вынул из рюкзака наушники и включил для меня музыку. Я сразу же её узнала: Бетховен, Седьмая симфония, вторая часть. – Это одно из самых любимых произведений моих родителей, – тихо проговорил Генри. – Они очень любили музыку – всякую, не только классическую. Эта симфония всегда вызывала у меня такое чувство, будто я… больше, чем есть, что ли.

Я закрыла глаза, кивая в такт музыке. Через некоторое время Генри забрал у меня наушники.

– Вот почему мне нравится здесь, – сказал он. – Музыка напоминает мне о них. Я вспоминаю счастливое время и то, как оно закончилось. После папиной смерти мама просто сидела уставившись в пустоту. Когда я ставил для неё музыку, она на меня даже не смотрела. Поэтому я так много учусь. Чем ещё было заниматься? И потом, хорошие оценки важны – я хочу поступить в университет и всё такое. Я должен получить стипендию.

Пока я наблюдала, как он снова сгребает все предметы в банку, у меня горели щёки. Нужно было сказать что-то осмысленное по поводу его родителей, но я смогла выговорить только:

– А у меня плохие оценки.

– Да, но у тебя ещё есть время их исправить. К тому же ты умеешь рисовать – можешь пойти, например, в художественную школу.

– Ты правда так думаешь?

– Конечно! У тебя талант, Оливия! – Он зевнул и оперся спиной о ствол дерева. – Это все знают.

– Ты не шутишь?

– Это же совершенно очевидно.

Я тоже оперлась спиной о дерево рядом с ним и закрыла глаза. В груди у меня зародилось и задрожало хрупкое чувство счастья, и я не хотела его спугнуть.

Оно продолжало трепетать внутри меня, когда солнце село и мы с Генри направились в филармонию. Банка в его рюкзаке позвякивала, и я могла поклясться, что он никогда не показывал её содержимое никому, кроме меня.

Грудь разрывалась от радости. Я запрокинула голову и рассмеялась в темноту. Я была счастлива.

Потом мы вошли в зал, и всё переменилось.

Мистер Уортингтон встретил нас в западном фойе, теребя в руках шляпу. Этим он напомнил мне нонни.

– Б-б-б-д-д-д, – мычал он. – Б-б-б-д-д-д.

Но я находилась в приподнятом настроении и шлёпнула себя ладонями по коленям.

– Ну надо же! Вот молодец! Расскажите мне, что случилось. Ну какая, в самом деле, может быть беда?

Мистер Уортингтон нахмурился и указал на одну из дверей, ведущих в зрительный зал.

– Это было грубо, – заметил мне Генри.

– Извините, мистер Уортингтон. Что там?

Он повёл нас внутрь. Там оказались мистер Рю, Маэстро и ещё один незнакомый мне высокий человек в хорошем костюме. Они расхаживали по залу, и мистер Рю потрясал стопкой бумаг. Позади них витала группа призраков. Им всегда нравилось шпионить за людьми.

– Ой-ой-ой. – Генри утащил меня за кресла, и мы спрятались за спинками. – Это мэр Питтер!

Позади нас появились Тилли и Джакс.

– Что он здесь делает?

– Б-б-б-д-д-д! – повторил мистер Уортингтон, указывая на мэра.

Мы последовали за ним, крадясь за креслами, чтобы потихоньку подойти как можно ближе.

– Вы должны понимать, Отто, – говорил мэр Питтер, – я не хотел этого. Но на меня давит городской совет. Факт в том, что ваш оркестр дышит на ладан, а Эмерсон-холл занимает огромный участок земли. Я не могу допустить, чтобы здание просто без толку поглощало средства из городской казны, когда у стольких людей нет работы. Здесь можно построить торговый центр, жилой район! Дать дорогу бизнесу, который будет приносить деньги.

Они остановились, и мы тоже. Мы с Генри скорчились за спинками кресел, боясь даже дышать.

– Я правильно понимаю, о чём идёт речь? – прошептал Джакс.

Мистер Уортингтон свернулся в клубок чёрного дыма и тихо застонал.

Маэстро вскинул руки:

– Не могу поверить, Уолтер, что ты просто стоишь и слушаешь это!

– Кто это Уолтер? – спросила Тилли.

– Мистер Рю, – прошептал Генри.

Я не могла говорить. Счастливое чувство, дрожавшее у меня в груди, быстро потухло.

– Он собирается распустить наш оркестр, – сказал Маэстро. – А другого в городе нет! Мои музыканты останутся без работы, и я тоже. Я стану посмешищем для всего мира из-за того, что не смог сохранить свой коллектив. Меня будут жалеть.

Мистер Рю грустно выглянул из-за газеты.

– Отто, возможно, действительно пора разойтись. Прибыль не увеличивается. И мэр прав: эту землю можно использовать с большей выгодой.

Вместо ответа Маэстро выкрикнул грубое итальянское ругательство и сильно толкнул мистера Рю.

– В самом деле, Отто, – нахмурившись, произнёс мэр Питтер. – Возьмите себя в руки, или вами займётся полиция. Сохраняйте достоинство.

– А вот если бы кто-то пришёл к вам, мэр Питтер, и сообщил, что собирается отобрать у вас дело всей вашей жизни? – воскликнул Маэстро.

– Я бы пришёл в бешенство. – Мэр Питтер положил руку на плечо Маэстро, что, на мой взгляд, учитывая обстоятельства, было смело. – Думаете, я хочу разрушать единственный в моём городе концертный зал? Я ведь раньше играл на тромбоне, в школе. Вы не знали об этом?

Маэстро молчал и не отрываясь смотрел на него. Мне был известен этот взгляд – я сама смотрела так на человека, когда втайне представляла, как растопчу его ботинками, не оставив даже мокрого места.

– Но времена сейчас трудные, – закончил мэр, – а ваш оркестр не справляется с трудностями. – Он двинулся к двери, но остановился и обернулся: – Если к концу марта вы не повысите продажи на тысячу процентов, дело решено: весной мы снесём здание и к осени представим план застройки территории. Это укрепит моральный дух города: люди смогут рассчитывать на хорошие перемены. – Мэр помолчал и добавил: – Мне очень жаль, – и видно было, что он говорит искренне.

Однако положение от этого лучше не становилось.

– Я выполню его требование, – тихо произнёс Маэстро, когда мэр удалился. – Не знаю как, но я соберу деньги. Я справлюсь, Уолтер.

– Ах, Отто, разве мы не пытались? – Мистер Рю нахмурился. Я никогда ещё не видела его таким грустным. – Всё кончено, дружище, всё кончено.

Он обнял Маэстро за плечи, тот уронил голову на руки, и так они ушли.

– Оливия! – Генри встал и помог подняться мне. – Что же теперь будет?

– А что это значит – «снести»? – Тилли растерянно смотрела на нас. Впервые со времени нашего знакомства она выглядела так, словно сейчас заплачет. Глаза её превратились в большие чёрные дрожащие блюдца.

– А если мы не успеем найти свои якоря до того времени? – прошептал Джакс. – Что с нами будет?

– Оливия. – Генри слегка потряс меня. – Скажи что-нибудь.

Я бросилась к выходу. Вихрем пронеслась через вестибюль, выскочила на улицу и перебежала её, даже не дожидаясь зелёного сигнала светофора и не обращая внимания на визг тормозов и ругательства водителей в мой адрес. Дверью «Счастливого уголка» я хлопнула так сильно, что Джеральд испугался и стал летать по кафе.

Когда я влетела в «Комнату с привидениями», Генри и наши друзья-призраки маячили у меня за спиной. Миссис Барски считала за столом деньги.

От одного только взгляда на это мне стало ещё хуже.

– Миссис Барски, – сказала я, – что будет, если обиталище призраков снесут прежде, чем они отыщут свои якоря?

– Что? – Миссис Барски закрыла рот ладонью. – Разве филармонию собираются…

– Просто ответьте!

– Если здание, где живут призраки, снесут, у них не будет дома. Убежище даёт им защиту. Без него привидение сразу же станет жертвой теней и не сможет найти свой якорь и перейти в другой мир. – Миссис Барски стиснула мне руки. – Девочка, что-то происходит с концертным залом?

Да. Скоро что-то произойдёт. Его снесут, и мои призраки останутся бездомными. Они окажутся на улице, одинокие и незащищённые.

И я вместе с ними.

После этого я несколько ночей не могла спать – постоянно снились кошмары.

Я всё время видела грозу, но какую-то ненастоящую: дул ветер, шёл дождь, сыпался град, и при этом в небе сверкали звёзды. Они были гигантские и быстро падали туда, где стояли мы с Игорем, нонни и призраками. И чем ближе они спускались, тем сложнее было оставаться вместе.

Мы хватались за стены концертного зала, за колонны, поддерживающие лестницы в вестибюле. Но потом оказалось, что и зал, и гроза были одной огромной вращающейся чёрной дырой, которая засасывала звёзды.

Первой от меня унесло нонни. Потом призраков и Игоря. Затем полетела я сама.

Зал засосал нас в Лимб, потом всё рухнуло, и мы застряли в холодном небытии.

Навсегда.

Однажды ночью, вместо того чтобы пытаться уснуть, я села в партере зрительного зала со свечой от миссис Барски и стала рисовать.

Призраки остались в моей комнате с нонни – там, в присутствии человека, для них было безопасно. Хотя в последние несколько дней тени исчезли, и я давно не видела ни одного отвратительного существа с длинными призрачными когтями.

Может быть, они решили больше не охотиться на моих друзей? Ведь после того, как мэр Питтер снесёт филармонию, они смогут забрать сколько угодно привидений – и моих, и бесчисленное количество других, которые продолжали появляться, прося миссис Барски о помощи.

– Глупость какая-то. – Я набросала рисунок, изображающий, как в моём кошмаре уносит от меня прочь нонни, и вытерла глаза рукавом пижамы. – Нужно просто найти картонную коробку, чтобы жить в ней, и покончить со всем этим.

Игорь мял лапами сиденье соседнего кресла. «Забавно. Никогда не думал, что ты так легко сдашься. Как все люди, ты, конечно, немного простофиля, но раньше перед трудностями не пасовала».

– Я не сдаюсь и не пасую, просто… мне страшно.

Игорь упёрся лапами мне в ногу. «Знаешь, быть бездомным не так уж и плохо».

– Ты кот, Игорь, а я человек. Я не могу жить на улице.

Он дёрнул усами. «Вот о чём я и говорю. Простофиля».

Потом я услышала, как кто-то напевает себе под нос в другом конце зала. Сначала, увидев тёмную фигуру, идущую по сцене, я схватила Игоря и приготовилась бежать. Но это оказался всего лишь Маэстро, и бежать от него было уже поздно: он меня заметил.

– Оливия?

Я ниже сползла на кресле, приготовившись ссориться:

– Что? Я рисую.

Маэстро подошёл ко мне, несколько секунд постоял молча, потом сел. Вероятно, ждал, когда я ещё что-нибудь скажу, но я хотела, чтобы он заговорил первым. Я ждала, что он расскажет мне про мэра Питтера и про снос филармонии, и, кажется, он в конце концов собирался решиться на это.

– Мне нравятся твои рисунки, – произнёс он. – Что это?

Я сердито зыркнула на него:

– Чёрная дыра смерти.

– А. Ну… ладно.

Я раздражённо закатила глаза и вернулась к рисунку.

– Ты знаешь, что мы с твоей мамой познакомились благодаря оркестру?

Итак, он, похоже, не собирался ставить меня в известность, что скоро мы будем бездомными. Я сильнее вдавила в бумагу кончик угля и ничего не ответила.

– Она говорила, что при звуках этой музыки – моей музыки – ей показалось, будто кто-то наконец зовёт её домой. Говорила, что никогда не слышала ничего красивее. Ты это знала?

– Какая разница?

Но он продолжал, словно меня там и не было. Откинулся на спинку кресла и упёрся взглядом в орган.

– Если я смогу заставить их играть хорошо, громко и не фальшивить, думаю, она найдёт способ вернуться домой. Всё будет как раньше, но на этот раз правильно, без ошибок. Она вернётся к нам, Оливия.

Это уже было невыносимо. Я захлопнула альбом.

– Нет, не вернётся. Никогда. И вообще, скоро некуда будет возвращаться. – Я встала, чтобы казаться выше него. – Не так ли?

Он посмотрел на меня долгим взглядом и крепче затянул пояс своего халата.

– Я кое-что видел, Оливия. В тот день, когда обрушился потолок. Я уверен в этом. – И Маэстро неторопливо ушёл, снова напевая скерцо из Второй симфонии Малера, дирижируя невидимым оркестром и вглядываясь в темноту.

Когда он исчез за сценой, я почувствовала чьё-то присутствие у себя за спиной. Не оборачиваясь, я зажала альбом под мышкой, сунула Игоря под другую и притворилась, что сделана из камня.

Камни смелые. Камни не бьются. Я резко обернулась.

Там стояла тень – высокий столб темноты в тёмном помещении. Рука с длинными пальцами тянулась ко мне.

– Уходи! – прошипела я, пиная воздух. – Отстань от меня! Иди домой!

Тень чуть съёжилась, застонала и бросилась наутёк, словно я напугала её. Я на это очень надеялась.

И за секунду до того, как тень исчезла в восточном фойе, на её силуэте заиграл свет – белый, синий, золотой. На миг мне показалось, что я различаю знакомое лицо, которое не видела больше года.

– Мама? – прошептала я.

Но свет исчез, тень стала просто тенью и на брюхе уползла из зала.

Я прижала к себе Игоря.

– Ты заметил это?

Он махнул хвостом. «Я кот, девочка. Я замечаю больше, чем ты себе представляешь».

На следующий день я пришла в школу рано и сразу же направилась в библиотеку.

Генри был уже там – забился в угол и обложился учебниками.

– Оливия! – позвал он громким шёпотом, помахав мне рукой.

– Извини, Генри, мне некогда.

Я села за компьютер, открыла поисковик и набрала в нём «Кара».

Программа выдала множество упоминаний о женщинах по имени Кара, в основном итальянках, но ни одна из них не была моей мамой. Живот свело спазмом, в горле стало кисло.

Когда мама исчезла, я искала её повсюду. Мне нравилось притворяться, будто она покинула нас ради благородной цели, например была разведчицей, отправленной по срочному поручению, или секретным учёным, эксперимент которого вышел из-под контроля.

Однако это было давно. Позже я поняла, что она ушла из-за Маэстро. Через какое-то время я перестала её искать: очень унылое занятие – пытаться выследить свою маму.

Так почему же я искала её теперь? Ведь она явно не хочет, чтобы её нашли. Она не попрощалась, не ответила ни на одно письмо Маэстро, никак не дала о себе знать. Может, даже имя сменила.

Имя «Кара» смотрело на меня с ярко освещённого экрана компьютера. Прозвучал первый звонок, но я не двинулась с места. Раз мама не хочет, чтобы её нашли, я не буду её искать. Странная тень, которую я видела накануне вечером, ничего не значит. Возможно, эти твари просто издеваются надо мной, играя с моим воображением.

– Оливия! – Генри подкрался ко мне со спины с охапкой книг в руках. – Что случилось?

– Не знаю.

Он посмотрел в экран.

– Кара. Твоя мама?

– Нет. – Я выключила монитор. – Она никто.

К концу января мы уже пришли в отчаяние. В поисках браслетов Тилли и Джакса мы не продвинулись ни на шаг, а на носу был февраль, и оставалось чуть больше месяца до закрытия филармонии.

Или, как мне нравилось думать, до конца всего.

– Не преувеличивай, – сказал мне Генри в столовой.

Была среда.

– Я преувеличиваю? – Я со стуком бросила на стол свой поднос. – Действительно, о чём беспокоиться? Я всего лишь останусь бездомной.

– Может быть, Барски возьмут тебя к себе жить. Или кто-то из музыкантов.

– Ага. Например, Ричард Эшли. – Я захлопала ресницами. – Он милашка.

– Правда? – Генри как-то странно на меня посмотрел. – Он тебе нравится?

– Конечно. А что?

– Так нравится или нет?

– Генри, отстань. К тому же я не могу просто пойти к кому-нибудь жить. У меня нонни. Если кто-то согласится взять меня к себе, её тоже придётся принять.

– И не говори. – Джоан поставила свой поднос на другой край стола. – Даже не заставляй меня высказывать своё мнение о том, как в нашем обществе относятся к пожилым людям.

Генри вздохнул:

– Никто тебя об этом и не просит, Джоан.

– Ну и ладно. А вот если бы попросили, я могла бы много сказать на эту тему. – И Джоан принялась за еду. Я заметила, что в последнее время она садится ближе к нам и постепенно придвигается по скамье.

До конца обеда мы с Генри в сотый раз разглядывали карту филармонии, пытаясь определить, где ещё не искали якоря Тилли и Джакса. Я чувствовала, как Джоан исподтишка наблюдает за нами. Было заметно, что она о чём-то сосредоточенно думает, но я не придавала этому значения. Джоан всегда о чём-нибудь сосредоточенно думала.

Во второй программе январских концертов оркестр играл «Пинии Рима» Отторино Респиги. Маэстро всегда любил Респиги, потому что был тёзкой композитора.

Генри любил Респиги, поскольку считал, что его музыка напоминает полёт.

– Закрой глаза и представь, – прошептал он мне. Мы сидели в партере во время вторничной вечерней репетиции, разложив на коленях карту. – Слушай. Третья часть лучше всего.

– Генри, спустись с небес на землю. Нам надо найти якоря.

Генри в шутку надул губы:

– Ну пожалуйста, Оливия.

Я помотала головой, но его забавная рожица умиляла.

– Ладно. – Я закрыла глаза, откинула голову на сиденье и стала слушать.

Музыку нельзя было назвать прекрасной, потому что её исполнял наш оркестр. Маэстро же каждый вечер куда-то ездил, встречался со спонсорами и членами городского совета, а потому пребывал в плохом настроении и настраивал против себя практически всех музыкантов. Но через несколько минут симфоническая поэма действительно начала захватывать меня. Действие каждой части произведения, по задумке композитора, происходит в разных сосновых рощах Рима. Третья часть разворачивается около храма ночью, и, слушая её, я ощущала, как меня окутывает ночная прохлада, садится солнце, на небе зажигаются звёзды и рядом, возможно, течёт прохладная река. Даже соловьи поют. И Генри действительно был прав – это похоже на полёт. Я находилась в тёмном прохладном сосновом лесу и лениво витала между ветвями – как птица, как ветер, как привидение…

Тут я резко выпрямилась. На краю сознания мелькнуло что-то важное.

– Что такое? – удивился Генри.

В голове носились образы. Призраки. Браслеты. Дерево с ободранной корой около тайника Джакса. Украшение мамы Генри.

– Генри, – прошептала я, – та вещица, которую носила твоя мама… она ведь из камней и дерева, так?

– Ну да…

– А браслеты Тилли и Джакса сделаны из коры… – Оркестровая музыка витала над нашими головами, нестройная и безжизненная. Я засмеялась, чувствуя себя немного сумасшедшей. – Может быть, даже из коры пинии?

Генри округлил глаза. Его блокнот упал на пол.

– Это…

– …дерево…

Маэстро недовольно поглядывал на нас через плечо.

– Вот почему мы не смогли найти браслеты. Потому что якорь Тилли и Джакса – дерево.

Меня охватило ликование, и мы с Генри засмеялись, как идиоты. Я знала, что мы мешаем музыкантам, но до того ли мне было.

Однако, когда мы позвали на улицу Тилли и Джакса и попросили их прикоснуться к каждому дереву в сквере и найти то, которое является их якорем, ничего не получилось.

Они витали между ветвями, совсем как я в своих фантазиях, когда слушала «Пинии Рима», оборачивались вокруг каждого ствола и утопали в земле под корнями.

– Ничего. – Джакс угрюмо приземлился рядом со мной, и я постаралась обнять его, хотя моя рука при этом окоченела, как на морозе.

– Глупо! – крикнула Тилли, мечась между деревьями, как разгневанная тень. – Глупо, глупо!

– Я был уверен, что мы на верном пути. – Генри прислонился к мусорному контейнеру. – Это казалось так логично!

Джакс спрятал лицо у меня в руках и заплакал.

Я придала голосу бодрости.

– Не переживайте, мы придумаем что-нибудь другое, правда? Всё устроится.

Но тихий голос в моей голове прошептал: «А если нет?»

На следующий день в обед мне не хотелось есть. Генри тоже. Он просто сидел напротив меня, подперев голову рукой, и делал горку из своего пюре.

Я стукнула кулаком по столу:

– Хочется что-нибудь разбить.

Генри толкнул мне через стол куриную котлету:

– Возьми, я не буду есть.

Не успела я схватить её, как невесть откуда появилась Джоан и бросила на котлету большой блокнот.

– У меня блестящая идея, – задыхаясь, заявила она. – Настолько, что иногда она мне невыносима.

– Подожди, Джоан, – сказал Генри. – У тебя нездоровый блеск в глазах. Ты не больна?

– Больна, от гениальности. – Джоан положила свои руки поверх наших. – Не отчаивайтесь, друзья. Вы же знаете, что по-французски моё имя звучит как «Жанна»? Так вот, как и моя тёзка Жанна д’Арк, я пришла вам на помощь, чтобы защитить невинных и слабых от несправедливости и продажности.

Генри заморгал:

– Что-что?

– Джоан, колись уже! – рявкнула я.

– Я знаю, как спасти Эмерсон-холл.

– И как же?

– На самом деле всё очень просто. – И Джоан распахнула блокнот. – Нужно написать листовки, петиции и прочее. Обращение к людям. Вообще-то я занимаюсь этим всю жизнь. Жители города должны узнать, что происходит. Мы выйдем на публику с заявлением.

– Мы? – переспросила я. – Не помню, чтобы я посвящала тебя в свои трудности. Ты что, подслушивала?

Джоан уставилась на меня:

– Конечно, подслушивала. Я ведь сижу с вами за одним столом. К тому же, какая разница? Я помогу тебе. Давай не будем придавать значение мелочам, а займёмся делом.

– А это разумное предложение, – заметил Генри.

Я сдула с лица волосы.

– Хорошо. Что там за петиция?

– Думаю, надо написать текст, собрать подписи и показать мистеру Рю, твоему отцу и мэру Питтеру, скольким людям на самом деле небезразлична судьба филармонии. – Джоан вырвала из блокнота несколько страниц и сунула их мне. – Вот смотри, тут образцы.

– Петиция о том, чтобы все школьные автобусы оснастили ремнями безопасности? – прочитала я. – Ты серьёзно?

– С этим пока ничего не получилось, но я не сдаюсь. – Джоан забрала бумаги. – Итак, мы соберём подписи, потом нарисуем листовки. Этим можешь заняться ты, Оливия. – Она застенчиво улыбнулась. – Поскольку ты отличный художник.

Генри пнул меня под столом:

– Видишь? Что я тебе говорил?

– Ой. – Я пнула его в ответ. – Дурак.

– Расклеим их по всему городу, – продолжала Джоан. – На всех столбах, на каждом здании, в библиотеках. Единственная проблема: надо включить туда не только призыв сохранить концертный зал – люди должны понимать, какая польза будет от этого лично для них.

– Необходима приманка, которая заставит их покупать билеты. – Генри явно увлёкся этой идеей и бережно перебирал образцы петиций, словно это были листы сусального золота. – Это очень важно. Нам нужны деньги, прибыль.

Пока они продолжали разговор, я начала делать наброски для листовок – это помогало мне думать. Я вполуха слушала друзей, и мысли мои блуждали вместе с карандашом. Через несколько минут я увидела, что нарисовала призраков. Четверых, даже Фредерика.

Идея!

Мне пришлось встать, пройтись немного вокруг и снова сесть. Озарение, которое меня посетило, не позволяло спокойно сидеть на месте.

Генри и Джоан вопросительно уставились на меня:

– Что такое, Оливия?

– Я знаю, что ещё можно включить в листовки, – медленно проговорила я. – Я имею в виду, кроме призыва спасти филармонию. Это привлечёт внимание людей, и они станут заполнять зал. Расскажем им о привидениях.

Некоторое время Генри и Джоан молчали. Потом лицо Джоан озарилось улыбкой.

– Превосходно, – прошептала она.

Я не привыкла к тому, что люди называют мои идеи превосходными.

– Правда?

– Да. Да! Это мудрый расчёт: все любят истории с привидениями, особенно страшные…

– А концертный зал – жутковатое место, – добавила я. – Там всё такое старое и ветхое. Великолепный антураж. Давайте распустим по городу слухи. Твой отец может с этим помочь, Джоан, – ему жители поверят. Нам даже врать не придётся, потому что это чистая правда: там действительно обитают призраки. Народ хоть и подумает, что это выдумки, но всё равно захочет увидеть своими глазами.

Генри наклонился вперёд.

– Попросим призраков показываться время от времени, чтобы ещё больше заинтриговать людей…

Джоан подхватила эстафету:

– Все будут рассказывать друзьям о впечатлениях, и тогда публика повалит в зал толпами…

– …и в скором времени у нас опять будет большая аудитория, – закончила я.

Джоан вскочила со своего места и стала танцевать.

– Оливия, – сказал Генри, – ты просто гений.

И он схватил меня и закружил, но я не смогла обрадоваться. В глубине души меня терзала ужасная мысль.

– Ребята, подождите.

Генри со смущённым видом поставил меня на пол. Я покачала головой:

– Не уверена, имеем ли мы на это право. Разве не получится, что мы используем призраков, заставляем на нас работать? А если они не захотят?

У Генри поникли плечи.

– Ой.

– Ну конечно, захотят, Оливия, – терпеливо произнесла Джоан. – Ты постоянно им помогаешь. Теперь их очередь помочь тебе. Кажется, что вы созданы помогать друг другу. – Глаза у неё засияли, и она наклонилась вперёд. – Это называется…

– …судьба? – Я улыбнулась. Джоан была права. Мы созданы, чтобы помогать друг другу. Меня охватил приятный трепет. – Это называется судьба.

Листовка, которую я составила, гласила:

Листовка была в рамке из нот и дымчатых фигур, похожих на типичных призраков Хэллоуина. Текст я написала размашистым шрифтом.

Когда я показала Генри окончательный вариант, он присвистнул:

– Оливия, какая красота!

– Ты так считаешь? – Слово «красота» Генри произнёс с таким милым выражением, что я невольно заулыбалась.

– Да, безусловно. Что скажешь, Джоан?

Джоан была в восторге:

– Чудесно, Оливия. Выглядит впечатляюще, и всё, что сказано о привидениях, интригует. Жители не смогут сопротивляться соблазну.

Но оказалось, смогли.

Мы собрались в следующую субботу, с самого раннего утра, то есть с семи часов. Рюкзаки были нагружены доверху листовками, фотографиями филармонии и музыкантов, старыми записями, которые я нашла за сценой, – теми, что когда-то не удалось продать.

В сопровождении привидений, витающих за спиной, мы вышли на Арлингтон-авеню в плащах и тёплой обуви, потому что на улице, конечно, шёл дождь. Закон подлости. Я недовольно смотрела под ноги, хлюпая по лужам и пиная комки мокрых листьев. Плащ мне пришлось позаимствовать у Джоан. Он был таким красивым, стильным и элегантным – да, именно элегантным, – что я чувствовала себя в нём очень неуютно.

– Есть ли предел, дальше которого вы не можете удаляться от своего жилища? – спросил Генри призраков.

Те пожали плечами. Капли дождя шуршали сквозь них.

– Об этом я не подумала, – сказала я. Не испарятся ли они навсегда, если отойдут далеко от концертного зала? Не станут ли таять или испытывать боль? И способны ли вообще привидения ощущать боль?

– Может, им лучше остаться в зале? – предположила Джоан.

– Нет, – капризно произнесла Тилли. – Там нечего делать! Нам очень скучно.

Джакс тесно прижался ко мне.

– Не волнуйся, Оливия. Мы можем улетать довольно далеко. Когда нам станет невмоготу, мы тебя предупредим.

Я удивлённо взглянула на него:

– Невмоготу?

– Ну да. Наши якоря нас не отпускают.

– Это меня не утешает.

– Да перестань, Оливия, – фыркнула Тилли. – Вспомни, сколько ты рисковала ради нас. Позволь теперь нам рискнуть ради тебя.

– Ладно. – Я рывком застегнула молнию на плаще. – Но сообщите мне сразу же, как только начнёте ощущать слабость. Понятно?

Оба призрака взяли под козырёк. Я невольно улыбнулась.

Мы направились к парку на краю города и несколько часов, по выражению Джоан, «бомбили тротуар» – это когда ты ходишь по городу и ко всем пристаёшь со своим делом. Занятие было утомительное.

– Извините, сэр! – Джоан подбежала к велосипедисту в обтягивающем комбинезоне и спортивных очках. Генри семенил за ней, держа зонтик над её планшетом. – Можно вас отвлечь на минуту?

Человек с удивлением огляделся:

– Чего тебе?

– Здравствуйте, доброе утро. – Джоан кинулась вперёд, лихорадочно тряся его руку. – Меня зовут Джоан Доусон, а это мои товарищи, Оливия Стеллателла и Генри Пейдж. Мы учимся в средней школе Киллоу и хотим поговорить об Эмерсон-холле.

– Мне вообще-то надо…

– Нам нужна только ваша подпись, сэр.

– Вот здесь, под петицией, – добавила я, пытаясь улыбаться так же широко, как Джоан. По ощущениям, у меня получился скорее оскал.

– Здесь говорится, что вы не хотите, чтобы городские власти сносили Эмерсон-холл, – объяснил Генри.

Мужчина, поправляя очки, заглянул в петицию:

– Это та жалкая старая развалина на углу Уичито-стрит и Арлингтон-авеню?

Раньше я бы с ним согласилась, но теперь чуть было не бросилась на наглеца с кулаками. Генри пришлось держать меня.

Тилли тихо проворчала:

– Я знаю, что не должна нападать на живых, но можно сделать исключение?

– Нет, Тилли, – прошептал Генри.

– При всём уважении, – заметила Джоан, вскинув подбородок, – не очень вежливо говорить так о культурном наследии нашего…

– Слушайте, детки, извините, но у меня расписание. – И с этими словами велосипедист укатил в дождь.

– Мне показалось, он даже не прочитал петицию, – сказал Генри.

– Конечно, нет, он считает концертный зал жалкой развалиной. – Я пнула ещё один комок листьев, и он прилип к моему ботинку, как огромная чёрная клякса, похожая на осьминога. Я мысленно взяла себе на заметку позже нарисовать осьминога. – Наверняка многие так считают. Может, мы напрасно тратим время? Да ещё этот дождь.

– Ах, Оливия, не будь такой ворчуньей, – пожурила меня Джоан. – Куда подевалось твоё знаменитое присутствие духа? Вперёд, друзья!

Но к половине одиннадцатого даже Джоан растеряла свой оптимизм. Мы промокли, замёрзли, одежда отяжелела от воды. За это время мы обратились к шестидесяти семи прохожим (Генри вёл счёт), но только шестеро согласились подписать петицию.

– Последняя женщина просто хамка, – пыхтела Джоан, когда мы входили в кафе на площади Реджинальд, чтобы согреться. – Никто не ратует за свободу слова больше меня, но нельзя же ругаться на людей непристойными словами.

– Я не чувствую пальцев, – пожаловался Генри.

– Возьми мои, – шаловливо сказала Тилли, отрывая один за другим свои пальцы и бросая их в Генри, отчего тот ещё больше задрожал, пытаясь увернуться.

– Спасибо, что выставила меня идиотом, – проворчал Генри.

Тилли медленно повернулась и стала кружить у него над головой.

– Пожалуйста.

Пока они пикировались, я заметила седого человека, сидящего у окна с чашкой чая и газетой. Он глядел то на нас, то в газету. Вдруг мужчина побледнел, прищурился и стал нервно передвигать по столу посуду.

Смотрел он прямо на мистера Уортингтона.

– Ребята, – прошептала я, толкая Джоан локтем в бок. – Поглядите.

– Мистер Уортингтон, что вы делаете? – чуть слышно спросил Генри.

Мистер Уортингтон пожал плечами и улыбнулся:

– Х-хлгн.

– И что это значит? – поинтересовалась я. – Он сейчас с ума сойдёт!

Мужчина вскочил с места, указывая на нас, и начал что-то говорить, но слова застряли в горле. Стул упал на пол. Сидящая поблизости женщина рявкнула:

– Эй, можно поаккуратнее?

– Там… там… – хрипел мужчина.

Джоан натянула на лицо свою самую ослепительную улыбку и двинулась к нему с планшетом в руках.

– Доброе утро, сэр. Не хотите подписать нашу петицию в защиту Эмерсон-холла? – Она наклонилась ближе к нему и прошептала: – Понимаете, там живут привидения.

Мужчина побледнел ещё больше и поспешил к выходу, толкнув по пути официанта. Тарелки с едой попадали на пол.

Я покопалась в рюкзаке и, когда мужчина проходил мимо, успела сунуть ему в руку листовку:

– Тут расписание концертов!

– Супер, – засмеялась Джоан. – Как раз такая реклама нам и требуется. Только надо повторить этот трюк ещё раз сто.

В кафе поднялся переполох. Люди вытаращили глаза. Официант, убирающий осколки посуды и остатки еды, застыл со шваброй в руках.

– На нас все смотрят, – чуть слышно проговорил Генри.

– Вот именно!

– Что вы сделали с тем беднягой? – спросила одна посетительница, рассмеявшись. – Он как будто увидел призрака.

Я выхватила у Джоан петицию:

– Может, увидел, а может, и нет. Но если вы придёте на концерт в Эмерсон-холл, то, вероятно, узнаете.

– Не хотите подписать петицию? – добавил подскочивший Генри.

Позади женщины выстраивалась очередь, люди отталкивали друг друга, чтобы лучше рассмотреть нас.

– Мистер Уортингтон, вы гений, – прошептала я.

Призрак криво усмехнулся.

Когда женщина нацарапала своё имя под петицией и перечитала листовку, Джоан широко улыбнулась мне и показала большие пальцы.

Это была наша седьмая подпись. И не исключено, что эта женщина станет одной из нескольких тысяч зрителей, которые придут в Эмерсон-холл.

Начало было положено.

Генри поморщился, снимая ботинок.

– Может, если бы мы показали людям свои ноги, нам удалось бы собрать больше подписей. От такого зрелища любой сделает что угодно, только бы мы убрались с глаз долой.

После того как мы два дня «бомбили тротуар», ноги наши выглядели ужасно. Я натёрла пятки до волдырей, которые готовы были лопнуть. И даже Джоан в модных походных ботинках натёрла ноги.

– Сколько подписей мы собрали, Джоан?

Она просмотрела листки из планшета.

– Тридцать три.

– И всё?

– Боюсь, что да. Культурный уровень наших сограждан оставляет желать лучшего.

– Или мы просто плохо старались, – заметил Генри.

Я снова надела ботинки, скрипя зубами от боли.

– Значит, нужно постараться получше.

– И как? – спросил Генри.

– Будем выходить на улицу каждый день до и после школы, разговаривать с учениками на переменах, заходить в «Счастливый уголок» и не останавливаться, пока не получим пять или даже десять тысяч подписей. Пока не заклеим каждый квадратный сантиметр города листовками и плакатами. Всего ничего.

– О да. – Генри наклонился, чтобы помассировать себе ноги. – Раз плюнуть.

Джоан лежала на скамье около концертного зала, что-то тихо мыча, – она называла это дзен-упражнениями.

– Я восхищаюсь твоим упорством, Оливия. Хотя мои ноги и недовольны.

– Может, это вообще нереально? – Генри опустил голову на руки. – Может, мы сумасшедшие, если затеяли такое безнадёжное дело?

– Совершенно сумасшедшие, – подтвердила я.

И так оно и было. Но мне это нравилось. Тяжёлая работа поглощала меня полностью, и не оставалось ни времени, ни сил, чтобы волноваться и сомневаться в успехе.

На следующей неделе каждый день до, после, во время уроков и в любую свободную минуту мы продолжали агитацию, расклеивали листовки на каждом столбе, на каждой доске объявлений, в каждой автоматической прачечной, в каждом спортивном комплексе, многоквартирном доме и ресторане, куда удавалось проскользнуть. Оставляли большие стопки листовок на кассе в магазинах и в журнальном отделе библиотек.

К концу первой недели февраля у нас была 241 подпись. В пятницу вечером состоялся концерт, который стал проверкой эффективности наших усилий.

Сколько людей придут? Как они отреагируют на появление привидений?

– Помните свою задачу? – спросила я призраков перед концертом.

Наши друзья и около десятка других привидений, которых мы привлекли, собрались вокруг меня на мостике. Тилли нервно выдёргивала рёбра из груди и в беспорядке засовывала их назад. Джакс метался по мостику, бормоча себе под нос, что нужно будет делать.

Мистер Уортингтон, естественно, внимательно смотрел на меня. Он не хотел отпускать руку Джоан.

– Конечно, – ответила Тилли. – Как только начнётся концерт, мы с Джаксом займём свои места в зрительном зале – я на западной стороне, он на восточной – и время от времени будем с несчастным видом кому-нибудь показываться.

– Почему с несчастным?

– Потому что, если мы будем выглядеть бедными невинными детишками, люди с меньшей вероятностью испугаются и бросятся вон из зала, – объяснил Джакс.

– Разумно. Только не появляйтесь надолго. Нужно, чтобы зрители что-то заметили, но не успели понять, почудилось им это или нет.

Тилли козырнула, Джакс важно кивнул.

– А мистер Уортингтон?

Мистер Уортингтон просунул руку в живот Джоан и снова вытащил.

– Ой, – пискнула девочка.

– Извини, Джоан. Правильно, мистер Уортингтон, вы должны как можно больше касаться людей. – Я помолчала. Звучало это нехорошо. Но если многие зрители почувствуют странную прохладу при приближении призрака, по городу поползут слухи. Жители станут делиться впечатлениями, а значит, филармония будет у всех на устах. – Ну, вы меня понимаете. А вы, ребята?

Остальные привидения, по большей части из недавно образовавшегося фан-клуба миссис Барски, одновременно затараторили:

– Мы исполняем указания заместителя.

Джакс гордо выкатил грудь вперёд.

– Хорошо, – сказала я. – А если заметите приближение теней, которые пожелают испортить нам вечер?

– Слетимся в центр общего внимания и устроим массовую панику, – радостно выпалила Тилли.

Краем глаза я уловила, как внизу замаячило что-то красное, и, посмотрев с мостика вниз, обнаружила, что Генри в униформе билетёра машет мне рукой, пытаясь прилечь моё внимание. На сцену выходили музыканты. Скоро должен был начаться концерт.

Эд и Ларри погасили свет. Я вгляделась в полутьму и увидела, как Генри показывает зрителям места в амфитеатре. В одной из лож бельэтажа мистер Рю здоровался за руку с мэром Питтером и его женой.

Джоан присела рядом со мной и указала на что-то:

– Смотри, Оливия.

По всему залу вспыхивали жёлтые огоньки, похожие на светлячков. Люди собирались группами тут и там и смотрели на потолок, указывая туда пальцами.

Что они там видят? Привидений?

– Как блестят наши листовки, – прошептала я.

Джоан широко улыбнулась:

– Оливия, похоже, они сумели привлечь внимание жителей города.

Мне пришлось сдерживать свой восторг.

– Посмотрим, – ответила я.

Снизу раздались аплодисменты, чуть более громкие, чем обычно: Маэстро встал к дирижёрскому пульту и поклонился.

Я попыталась сосчитать зрителей в зале, но была слишком возбуждена и постоянно сбивалась со счёта. Наконец я бросила эту затею, нашла глазами Ричарда Эшли в оркестре и мысленно пожелала ему удачи.

Когда зазвучали первые ноты вступления к опере «Тристан и Изольда» Вагнера, я шепнула призракам:

– Пора. Начинайте.

Мои призраки устремились в трёх разных направлениях: Джакс к западной части, Тилли к восточной, мистер Уортингтон в партер. Остальные разделились и последовали за ними.

При выключенном свете их дымчатые тела сливались с полумраком. Тилли прокралась мимо Генри, который провожал мать с двумя детьми к их местам. По пути Тилли взяла юных зрителей под локти, но так быстро отдёрнула руки, что, когда они обернулись на это прикосновение, её уже там не было. Только младший ребёнок, белобрысый мальчик, с улыбкой проследил глазами за Тилли, взлетевшей над балконом.

Я неожиданно обнаружила, что тоже улыбаюсь.

А с другой стороны Джакс осторожно опустился рядом с пожилой женщиной, сидящей в одиночестве. Когда он нежно коснулся её щеки, женщина вздрогнула и хлопнула себя рукой по лицу.

Но Джакс уже улетел.

А мистер Уортингтон, ужом скользя по ряду кресел, пробирался сквозь животы зрителей и вылезал изо ртов и ушей, просачиваясь тонкой струйкой, как свечной дымок. Люди ёрзали, прижимали руки к животам, хмурились.

Я увидела, как один зритель поворачивается к сидящей рядом женщине, и по губам прочитала его вопрос:

– Всё хорошо?

Та кивнула, вглядываясь в находящийся поблизости тёмный проход, словно хотела рассмотреть там причину своего озноба.

Наша задумка действовала, но, конечно, медленно. Инструктируя призраков, мы особенно подчёркивали, что нужно действовать поочерёдно и через определённые промежутки времени. Если они станут касаться одновременно многих людей, начнётся паника. Но пока всё шло гладко.

Генри снизу быстро показал мне два больших пальца. Сердце у меня радостно сжалось.

– Оливия! – прошептала Джоан через некоторое время. – Ты всегда слушаешь концерты отсюда?

– Да. Ну, почти всегда. Когда у меня хватает терпения.

Джоан повернулась ко мне с широко распахнутыми блестящими глазами.

– О каком терпении ты говоришь? Это так прекрасно, я и представления не имела.

– Прекрасно?

– Трагическая музыка, роспись на потолке. И люстры, и повсюду занавесы. Ах, Оливия, ты только посмотри на публику!

Сначала я устало закатила глаза – Джоан такая восторженная. Но потом тоже поддалась впечатлению.

Вы когда-нибудь наблюдали за людьми, не знающими, что за ними наблюдают? Например, в кинотеатре или на концерте. Если люди чем-то увлечены, лица у них меняются. Черты становятся мягче, потому что интересное зрелище отвлекает их от необходимости кем-то притворяться и они предстают такими, какие есть: сидят, слушают, смотрят – и тогда они настоящие.

По коже у меня побежали мурашки. Уже примерно пять минут играла увертюра-фантазия Чайковского «Ромео и Джульетта», когда струнные инструменты начинают с низких пугающих нот и постепенно повышают тон, а поверх скрипичной мелодии плывут звуки арфы. Оркестр в кои-то веки исполнял произведение достойно. Не знаю почему, и, может быть, я просто всё выдумала, но мне показалось, что аудитория тоже это услышала.

– Как красиво, – прошептала я, ничуть не преувеличивая.

Джоан схватила меня за руку:

– Оливия, мы должны спасти это здание.

– Мы ведь этим и занимаемся, Джоан.

– Нет, мы просто обязаны. И не только ради призраков, но потому что… ну, не важно, я хочу послушать.

И мы слушали. Я слушала так, как никогда раньше, и в груди что-то запорхало и стало рваться наружу, как в те минуты, когда Фредерик исполнял свой концерт. Но на сей раз меня заворожил не умерший композитор, а оркестр под управлением Маэстро. И, нравилось мне это или нет, мы с ним одной крови.

Как странно, подумала я, глядя, как он с выступившей на лбу испариной машет руками, как раскрасневшиеся музыканты ведут свои партии, то и дело поднимая на Маэстро глаза и следя за его движениями. Их связывали невидимые провода, находящиеся под таким высоким напряжением, что я затаила дыхание и, казалось, не дышала до конца произведения. Маэстро опустил руки. Аудитория разразилась аплодисментами, оставив жёлтые листовки на креслах.

Генри тоже хлопал, а призраки подлетели ко мне и заключили в ледяные объятия, отчего у меня закружилась голова.

– Получается! – пропищала Тилли мне в ухо. – Мы немного похулиганили. Люди дрожали, а несколько дамочек даже выбежали в холл, чтобы согреться!

Мы вместе выглянули в зал через занавес. Вместо того чтобы, как обычно, рвануть в гардероб, зрители оставались на местах. Они указывали на потолок, некоторые смотрели в бинокль. Люди заглядывали в программки, читали листовки. Шёпот и разговоры поднимались к нам низким возбуждённым гулом.

Генри выбежал на мостик, отчего тот закачался.

– Смотрите! – Он задрал рукав и показал на руке чернильные палочки.

Я никогда не видела, чтобы Генри так широко улыбался. Он был ослепителен, как солнце, – я не могла смотреть прямо на него.

– Вот сколько раз я слышал, как люди говорят о привидениях, листовках или петициях. Обо всём, что мы подготовили. Потом я сбился со счёта. Но, Оливия… – Он схватил меня за руки, и мне почудилось, что вокруг нет ни зрителей, ни Джоан, ни призраков – только мы с Генри, и его небесно-голубые глаза, и все наши секреты, о которых больше никто не знает. – Оливия, я думаю, у нас получится. Всё будет хорошо.

Он обнял меня, и я не отталкивала его целую вечность.

Каждый день, как только выдавалась свободная минута, мы с Генри и Джоан носились по городу, расклеивая новые листовки и заменяя старые. Джоан упросила отца посетить филармонию, и мы провели для него экскурсию. Мистер Доусон был очень высоким худощавым человеком с хорошей кожей, и ему понравился концертный зал, наши петиции и вообще стремление спасти здание. Он считал это очаровательным, эксцентричным занятием. Романтичным. Благородным. Я поняла, в кого Джоан такая восторженная. Но пускай бы мистер Доусон восторгался сколько угодно, зато он постоянно приводил репортёров.

Да. Репортёры.

Они начали посещать концерты – подвижные, проворные газетчики с диктофонами и блокнотами, фотографы с камерами со вспышкой.

Раньше Маэстро месяцами безуспешно пытался заманить их на выступления оркестра, чтобы они написали статьи или опубликовали в местной газете снимки. Теперь же после концертов они осаждали его, как спортивную звезду, умоляя дать интервью. Я издалека наблюдала, как мигают вспышки, как корреспонденты вертятся вокруг него.

– Маэстро Стеллателла, – галдели они, – расскажите нам о привидениях! Говорят, это фейк века!

– Маэстро, это правда, что оркестр на грани банкротства?

Маэстро терялся и не знал, что ответить, но репортёров, похоже, это не смущало. Он был им интересен. Им нравилось смаковать в этой истории всё: слухи, населённый призраками концертный зал, поведение разорившегося дирижёра, озадаченного непонятными для него событиями.

Я думала только о том, каким старым и уязвимым казался Маэстро, когда вспышки освещали его бледное потное лицо. Совсем как нонни.

Однажды вечером репортёры втянули и меня в интервью; в фойе вместе с нами набились музыканты и толпа зрителей.

– Маэстро, это ваша дочь? Мастерица маркетинга? Как её зовут?

– Как тебя зовут, девочка?

Я стала лихорадочно искать в толпе Генри и друзей-призраков. Вспышки фотоаппаратов слепили меня. Куда бы я ни поворачивалась, меня обступали потные улыбающиеся лица.

Маэстро обнял меня одной рукой за плечи.

– Её зовут Оливия, – сказал он, – и если вы ещё раз её тронете, то пожалеете об этом.

Я вспыхнула и оттолкнула его.

– Я не ребёнок, ясно?

Репортёры дружно засмеялись.

– Это прекрасно, честное слово. Папа и дочка – драматический дуэт.

– Ни в коем случае, – выпалила я, не подумав. – Мы никакой не дуэт. Нас связывает только биология.

Репортёры продолжали смеяться, но легче мне от этого не стало. Рука Маэстро соскользнула с моих плеч, и я поскорее сбежала, чтобы не смотреть на него.

Во время концертов призраки продолжали показываться зрителям. Каждый вечер они подкрадывались, парили, струились в воздухе. Каждый вечер я следила, не появились ли тени, но их нигде не было видно.

Это беспокоило меня больше, чем возможность открытого нападения.

Аудитория тем временем росла. И росла. И росла. В антрактах мы с Генри сидели в кассе, наблюдая, как миссис Блумфельд подсчитывает выручку.

В первый вечер перед исполнением второй февральской программы она закончила подсчёты и с таким возгласом, словно задыхалась, вскинула руки.

Генри немедленно начал стучать её по спине.

– Вам плохо? Я умею делать искусственное дыхание.

– Нет, милый. – Миссис Блумфельд улыбнулась нам, сияя глазами. – Продажа билетов возросла на четыреста процентов. Можете вы поверить?

– Понимаешь, что это значит? – спросил у меня Генри, когда мы побежали наверх на мостик слушать вторую часть концерта. – Что нам осталось добрать всего шестьсот процентов!

Я пихнула его в бок:

– Спасибо, умник. Я и сама могу сосчитать.

– И мы добились этого без проблем за полторы недели. Видела, как люди сходят с ума от призраков? Ты гений. Джоан гений. Мы все гении. – Он взял меня за руки и закружил. Я не могла сдержать смех, как ни старалась.

В тот миг казалось, что ничего плохого случиться не может. Мы были на вершине счастья: мы победили судьбу и выиграли.

И тогда, как часто бывает, когда ты так думаешь, разразилась катастрофа.

В тот вечер в зале было тысяча тридцать два человека.

Осмыслите это, прежде чем я расскажу о катастрофе.

Тысяча тридцать два. Это на восемьсот зрителей больше, чем на самых популярных праздничных концертах. Зал заполнился почти наполовину – жалкое зрелище, но не настолько, как раньше.

Может быть, всему виной ликование, которое мы – я, Генри, Джоан – испытывали, сидя на мостике и поднимая за здоровье друг друга бумажные стаканчики с водой из-под крана, которой запивали сэндвичи с арахисовым маслом. А может, теням вообще не нравился наплыв народа в здание.

Какой бы ни была причина, на середине «Рапсодии на тему Паганини» Рахманинова случилось два ужасных события.

Во-первых, одна из трёх огромных люстр, висевших над залом, начала раскачиваться.

– Это тень, – прошептал Генри. – Вон там, видите? Сидит в середине и тянет за цепи.

Он был прав. Тень, как гигантский чёрный паук, взгромоздилась на люстру всеми восемью конечностями, поставив каждую на рожок, и ухватилась за золотые провода, крепившие люстру к потолку. Две лампочки разбились, и стекло дождём посыпалось на головы зрителям.

Оркестр на мгновение сбился – пара фальшивых нот, неприятный визг второй скрипки, – но Маэстро, казалось, ничего не замечал и со страстью дирижировал дальше.

Затем, когда ещё ни я, ни публика не поняли, как реагировать на качающуюся люстру, из дальней части зала раздался крик.

Оркестр внезапно прекратил играть. Пианист прижал ладони ко рту. Маэстро резко обернулся и стал вглядываться в темноту.

– Что за чёрт? – пробормотал Эд, раздвигая занавески у щитка с выключателями.

В зал через одну из западных дверей вбежала маленькая девочка, истошно крича что-то про демона или, может, привидение – она не знала, что это, – а потом нашла своего отца и разразилась слезами.

Западная сторона. Территория Тилли. Но я видела её – она находилась далеко, у самой сцены.

– Это не я, – безмолвно сказала она, глядя на меня и тряся головой.

– Генри, оставайся здесь с Джоан, – сказала я и бросилась к лестнице, пока он не начал со мной спорить. Я должна была сама поговорить с девочкой; что бы с ней ни случилось, отвечаю за это я.

«Пожалуйста, только не то, что я думаю», – повторяла я мысленно, мчась по служебной лестнице через ступеньку.

В суматохе я не сразу нашла кричавшую девочку. Все хотели с ней поговорить. Репортёры проталкивались к ней из конца зала, фотографы сверкали вспышками. Маэстро орал на сцене что-то о безобразном нарушении правил поведения на концерте.

Я подстегнула себя: «Будь тенью, ты же Омбралина», – и сделалась маленькой и незаметной, чтобы пробраться через толпу.

Девочка вцепилась в отца. Все хотели посмотреть на неё вблизи и расспросить её отца:

– Она не ушиблась?

– Это действительно было привидение?

– У неё ничего не болит?

В животе у меня похолодело. Если девочка встретилась с тенью и та обожгла её – дело плохо. Это доказательство уже нельзя игнорировать.

Девочка словно прочла мои мысли. Стоя в напирающей со всех сторон толпе за спиной отца, она поймала мой взгляд и прошептала:

– Я его видела.

Я так же одними губами спросила:

– Привидение?

Она шмыгнула носом и покачала головой:

– Что-то другое.

– Что всё это значит? – В середину толпы вклинился Маэстро, размахивая дирижёрской палочкой, словно собирался с её помощью рассадить всех по местам.

Позади него стояли мистер Рю и мэр Питтер. Я спряталась между двумя восторженными студентами, которые щёлкали фотоаппаратами.

– Не могли бы вы следить за своим ребёнком? У нас тут концерт!

Вдруг над нашими головами что-то зашипело, захрустело, и раздался оглушительный треск.

Свет погас.

С люстры дождём посыпались искры. Воздух наполнился запахом гари.

Свет снова включился, несколько раз помигал, но потом перебои прекратились.

Люстра перестала качаться. Теперь она висела буквально на ниточке, на единственной золотой цепи.

По всему залу полумрак в углах кишел тенями, и я никогда в жизни ещё не была так напугана.

– Отойдите все, расступитесь! – неожиданно для себя самой закричала я, размахивая руками. Мне было всё равно, что Маэстро увидит меня. В мои планы не входило, чтобы зрителей раздавила упавшая люстра. – Не стойте здесь, люди, разойдитесь!

Когда все отошли на достаточное расстояние, я с трясущимися коленями опустилась в ближайшее кресло. Дело принимало серьёзный оборот.

Но, похоже, зрители этого не понимали. Потому что сквозь отступающую панику до меня донёсся странный звук: аплодисменты. Они аплодировали тому, что только что произошло, – испуганной девочке, сорвавшейся с потолка люстре, прерванному концерту. Кто-то засвистел, другие закричали: «Encore!»[21]

Маэстро выглядел так, словно ему сообщили, что он за ночь превратился в корову. Мэр Питтер просто был растерян, а мистер Рю заметил на полу одну из моих листовок. Он поднял её, прочитал и, нахмурившись, почесал в затылке.

– Фантастический эффект, – услышала я чьи-то слова.

– Как они это сделали?

– Это ещё лучше, чем концертный зал с привидениями.

– Бедная девочка. Костюм, наверное, был очень убедительным, раз она так испугалась.

– Да вы смеётесь? Дети в восторге от таких игр.

– Подождите, я позвоню сестре. Она любит жуткие истории.

– Чувак, – многозначительно объявил своему другу один из студентов, – я и не подозревал, что симфония – это так клёво.

Я сердито взглянула на него и подумала: «Симфония – это не представление с падающей люстрой, а музыка, которую ты слушал, идиот».

– Оливия, – прошептал Генри, вытаскивая меня из толпы.

За ним маячила Джоан, заламывая руки и бормоча:

– О господи, о господи!

– Что будем делать? – спросил Генри. – Чудом не случилось трагедии. Ещё бы чуть-чуть – и всё.

– Расскажи мне об этом. Та девочка видела тень.

– Что?

– Она сама мне сказала.

Генри покачнулся и чуть не потерял равновесие.

– Если это существо коснулось её…

– Не коснулось.

– Откуда ты знаешь?

– Даже если так и девочка расскажет об этом – кто ей поверит?

– Что нам делать? Если это произойдёт снова…

– Будем просто следовать плану. Ничего не изменилось. Призраки будут выполнять свою работу, а мы свою.

– А если в следующий раз люстра на самом деле упадёт? Или случится что-нибудь похуже?

Я сжала кулаки.

– Придётся рискнуть. И… – Я посмотрела ему за спину на Тилли, Джакса и их тёмного товарища. Мистер Уортингтон кивнул мне. – Нужно найти якоря Тилли и Джакса. Срочно.

Генри уронил голову на руки.

– Нам снова придётся умирать? Я больше не хочу взрываться.

Я тоже не хотела. Не хотела возвращаться в то место из будущего, попадать на войну, которая напоминала Генри о его отце, в серый, мёртвый, убогий мир…

Как то дерево. Гигантское усохшее дерево около тайника Джакса.

– Повтори, что ты сказал, Генри, – прошептала я. Я боялась, что если пошевелюсь или громко заговорю, то потеряю ту неясную мысль, которая пробиралась на поверхность из глубин сознания.

– Я. Больше. Не. Хочу. Взрываться.

– Собственно, ты должен был сказать, что не хочешь взрываться снова, – поправила его Тилли. – С тобой это случилось только один раз.

– То дерево. Кажется, я… Оно ещё не посажено. Потому что оно из будущего. – Я запрыгала на месте и, схватив Джоан за руку, заставила её тоже прыгать.

– Оливия, почему мы скачем?

– Слушай, Генри. Дерево. Оно было в будущем, которое ещё не наступило, и, может быть, мы не нашли его, потому что…

– …его ещё нет! – Генри хлопнул себя ладонью по лбу.

– Мы должны посадить его, и тогда через много лет дерево разрастётся и Джакс устроит под ним тайник! Пойдёмте!

Я взяла за руку Генри, он взял за руку Джоан, и призраки со свистом полетели рядом с нами.

– Куда мы? – спросила Джоан, когда мы всей толпой вывалились на улицу.

Генри, смеясь, ответил за меня:

– Покупать саженец!

Поблизости находился только один питомник, куда могли добраться Тилли и Джакс, – в южной части города, на углу Уичито-стрит и Первой авеню. По пятницам он работал до десяти часов вечера, и хотя мы поехали на автобусе, у нас оставалось только полчаса, чтобы выбрать дерево.

– Здесь же целый лес, – сказал Генри.

Мы стояли в секции деревьев с бесконечными рядами растений, от маленьких саженцев до взрослых дубов.

– Как мы сумеем выбрать правильное дерево? И откуда у нас деньги, чтобы расплатиться? Смотри, как здесь всё дорого. А в автобус как затащим?

Я нахмурилась:

– Об этом я не подумала.

– Очевидно, мы должны узнать то самое дерево, – пожала плечами Джоан. – Ведь с нотами Фредерика произошло именно так.

– Верно, – кивнул Генри. – И ещё на бумаге было написано «Фредерик ван дер Бург».

– Не волнуйтесь, – проговорил Джакс. – Я узнаю это дерево, и Тилли тоже.

И мы начали поиски. Распределили проходы и пошли по ним, касаясь каждого растения. К концу я исцарапала все руки.

Но нашла то, что искала.

Поначалу я даже не заметила этот саженец. Джоан пришлось держать меня за футболку, чтобы я, не упав, могла дотянуться до стоявшего в глубине ряда мешка с землёй. Коснувшись тонкого стволика, я сразу узнала его.

Воспоминания горячей молнией вспыхнули у меня в мозгу. На мгновение я увидела засыпанный пеплом лагерь беженцев на развалинах концертного зала, серое небо, чёрные самолёты и усыхающее дерево утомлённого вида с недавно содранной корой.

– Вот оно! – воскликнула я. – Ребята! Сюда!

Следующее, что я помню: я лежу на земле, голова на чьих-то коленях, перед глазами всё кружится, ладони потные, и на меня смотрят голубые глаза.

Генри.

Я снова закрыла глаза. Раз Генри здесь, всё будет хорошо.

– Что случилось? – спросила я.

– Ты упала в обморок, – ответил Генри. – Передозировка воспоминаний.

– Отлично. Мы забрали дерево?

– Твоя фамилия Стеллателла? – спросил кто-то, наклоняясь надо мной.

– Да. А вы сами-то кто?

Генри помог мне подняться.

– Оливия, не груби. Это продавец.

– Я специалист по выращиванию деревьев, – гордо ответил человек в мятой красной кепке. – Но ты ведь Стеллателла, так? Защитница привидений?

Защитница привидений? Это что-то новенькое.

– Да, видимо, это я. А что?

Мужчина восторженным жестом протянул руки вперёд.

– Я Гэри. Ну, я тебе скажу, я купил билеты на завтрашний концерт и жду его с нетерпением.

– Правда?

– Да! Все только и говорят о привидениях Эмерсон-холла. Моя сестра Линда ходила на представление пару недель назад и сказала, это феноменально. Сама она призраков не разглядела, только почувствовала жуткий холод, но говорит, что другие видели. Говорит, предметы двигались сами по себе.

Гэри подмигнул мне.

– Это же фокусы, да? Расскажи мне, как это делается. Клянусь, я никому не проболтаюсь.

Я взглянула на Генри, и он кивнул мне. Я сделала глубокий вздох.

– Никакие это не фокусы, а чистая правда. Собственно, сейчас нас тоже сопровождают призраки.

Джакс зажал нос и нырнул Гэри в грудную клетку, а Тилли оседлала консультанта и захихикала ему в ухо.

Гэри побледнел и затрясся как осиновый лист.

А потом он отдал нам дерево бесплатно.

В дополнение к дереву Гэри подарил нам лопату и даже послал сотрудницу питомника, чтобы та дотащила саженец до филармонии.

Сам Гэри идти отказался – от страха. Прохлада, которая разлилась по его коже от прикосновений призраков, произвела на него такое сильное впечатление, что он загорелся идеей написать книгу о привидениях.

Бедняга.

И вот его сотрудница Нэнси помогла нам вырыть яму, хотя было уже почти одиннадцать вечера. Когда дерево было посажено, земля посыпана мульчой и полита, Нэнси потихоньку сбежала.

Игорь наблюдал за посадкой саженца с низкой ветки соседнего дерева. «Ненадолго её хватило, да?»

– Вот вам и Нэнси, – заметил Генри.

– Ребята, – прошептала Тилли.

– Её можно понять, – сказала я. – Мы практически свели её начальника с ума.

– А если его книга о привидениях станет бестселлером? – предположила Джоан. – Пусть посвятит её нам.

– Ребята!

– Что, Тилли?

Тилли указывала туда, где стоял Джакс.

– Я вижу… – Она похлопала себя по щекам, отчего нос съехал на сторону. – Давай, Тилли, соберись. Это Джакс?

– Тилли, – прошептал Джакс. – Я тебя смутно вижу. Это правда ты? А почему я её не слышу?

– Что ты видишь? – спросила я.

– Серое пятно, словно прореху в пространстве. Я знаю: там стоит Тилли.

– Что он говорит? – пронзительно крикнула девочка-призрак.

– Что видит серое пятно на том месте, где ты стоишь, – объяснил Генри. – Но он тебя не слышит.

– Тогда нам надо поторопиться. – Тилли бросилась ко мне и схватила меня за плечи. – Принеси два ножа. Только поскорее, иначе я не выдержу!

Я ничего не поняла.

– Два ножа?

Тилли, рыдая, начала стучать кулаком мне в грудь:

– Ножи, ножи, скорее!

Генри сунул руки в карманы и внезапно показался очень усталым.

– Чтобы срезать кору, – объяснил он.

– И сделать якоря, – шмыгнула носом Тилли.

– Для наших браслетов, Оливия, – улыбаясь мне, сказал Джакс.

Джоан ахнула.

Я уставилась на Джакса:

– Уже? Прямо сейчас?

– Думаю, что теперь, когда дерево посажено, нужно сделать якоря, чтобы ребята смогли увидеть друг друга, – заключил Генри. – Ну, хотя бы в образе призраков. Нельзя заставлять их ждать дольше, для них это мучение.

– Мучение! – закричала Тилли.

– Ладно, – ответила я. Все мои чувства онемели, словно я наблюдала за собой со стороны. Опять то же самое: я должна попрощаться с друзьями, так же как с Фредериком, но на этот раз расставание было ещё тяжелее – с Тилли и Джаксом мы столько пережили вместе. Я часто заморгала и крепко сжала кулаки. – Хорошо. Я принесу ножи.

На кухне я нашла два тупых ножа и снова побежала в сквер. Как только я появилась, Тилли и Джакс бросились ко мне и схватили их. На удивление, ножи не проскользнули сквозь их пальцы.

«Даже не поблагодарите меня, ребята? Даже не скажете „увидимся“?» – пришло мне в голову.

Но у них на уме была только их мечта. Например, как они начнут срезать кору и сразу же станут ярче, обретут плотность, увидят и услышат друг друга.

– Тилли! Ты здесь? – Джакс прищурился.

– Здесь! Здесь! – крикнула Тилли.

Джоан вздохнула:

– Ах, бедняжки, – и направилась к призракам, но Генри остановил её:

– Это личное. Позволь им разобраться самим.

Я просто стояла поодаль, не в силах думать ни о чём, кроме того, что они покидают меня. Я чувствовала на себе взгляд мистера Уортингтона, но не обращала на него внимания – до него ли мне было?

Игорь потёрся о мои ноги. «Смотри хорошенько. Скоро они исчезнут. Ты же не хочешь пропустить этот миг».

И я заставила себя смотреть во все глаза. Джоан прошептала:

– Оливия, всё будет хорошо. Не плачь.

А я даже не смогла попросить её помолчать.

– Тилли, – с трудом произнесла я, – Джакс.

Но они, не слушая меня, сплетали полоски коры. Теперь они уже выглядели похожими на людей, почти такими, как мы видели их в воспоминаниях. Когда они бросились друг к другу и стали завязывать браслеты вокруг запястий, то можно было поверить, что это настоящие дети.

– Я вижу тебя! – рассмеялась Тилли сквозь слёзы. Она бросилась обнимать Джакса, и они стукнулись головами. – А ты меня видишь?

– Ясно как день, – улыбнулся Джакс. Он потянул Тилли за косички и, обняв её, за плечом подруги увидел меня и произнёс: – Прощай.

Сверкнули две тихие молнии – и дети-призраки исчезли.

Два грубых браслета из берёзовой коры упали на траву.

Мистер Уортингтон подплыл к дереву и грустно обернулся вокруг ствола.

– Пока, – хриплым голосом проговорил он. – Пока-пока.

Джоан прикрыла рот рукой.

– Мистер Уортингтон заговорил?

Но мы с Генри не могли ответить ей. Чувства переполняли нас, в груди что-то невыносимо давило. Мы молча слушали шуршание листьев, и, после того как мистер Доусон увёз Джоан в блестящей чёрной машине, Генри протянул мне один браслет.

– Думаю, мы должны взять их себе.

Я схватила браслет и зажала его в ладони:

– Я не хочу его носить.

– Предпочитаешь, чтобы они валялись здесь и гнили?

– Не знаю, Генри. – Я пнула кусок земли, но легче от этого не стало.

– Уверен, они бы обрадовались, что мы их сохранили.

Конечно, он был прав. Особенно Тилли понравилось бы, что мы с Генри обменялись браслетами.

Я преувеличенно вздохнула:

– Ладно.

Генри завязал браслет на моём запястье поверх перчатки, а я завязала другой на его руке. Над головой у нас шелестела листва дерева.

– Ну вот. – Я отвернулась и снова пнула землю. – Доволен теперь?

– Вообще-то да. А ты…

Не дав ему договорить, я обняла его. Что сказать, я не знала, и этого жеста было достаточно.

– Ой. Какой у тебя острый локоть.

– Извини. – Его одежда пахла спортзалом, мульчой и веснушками. Запах был ужасающий. Но я не хотела отпускать его. – Генри?

– Да?

Я отстранилась и ущипнула друга за руку.

– Не снимай его, ладно?

– О, чёрт. Конечно, я и не собираюсь. – Он покрутил запястьем. – До конца жизни?

– Ну, хотя бы до восьмого класса. Хорошо?

Генри широко улыбнулся:

– Хорошо.

Мы стукнулись браслетами.

– Стук, – счастливо проговорил мистер Уортингтон. – Стук.

В тот вечер, прежде чем лечь спать, я достала своё расписание, всё покрытое причудливыми каракулями, сделанными углём.

Троих отпустили, остался один.

Мой обратный отсчёт был почти закончен. А через полторы недели наступит март.

К этому времени мы узнаем судьбу концертного зала.

Нет, его участь.

Это слово мне нравилось больше. Оно звучало мягче, словно его произносила мама, и было похоже на приглушённый свет звёзд.

В понедельник, после того как Тилли и Джакс ушли в другой мир, я вошла в «Счастливый уголок» и села рядом с миссис Барски, которая вытирала прилавок. На ней были новые жёлтые бусы. «Комната с привидениями» приносила хороший доход.

– Здравствуй, Оливия. Давно не заглядывала.

– Да. – Неожиданно оказалось, что я не могу смотреть ей в глаза. – Извините.

– Ничего. Ты была занята, я заметила.

– Да.

– Это здорово, Оливия. Ты можешь собой гордиться. Год, конечно, выдался тяжёлый, но то, что вы сделали…

– Скажите, я всю жизнь буду видеть призраков? – перебила я, неловко крутя в руках зонтик. – Не знаю, как я это выдержу, миссис Барски. Тилли и Джакс ушли, и теперь у меня остался только один друг-призрак. Неужели мне вечно предстоит встречаться с ними, помогать им, а потом прощаться?

Миссис Барски отложила тряпку и, опершись на локти, наклонилась ко мне.

– Оливия, посмотри на меня.

Я подняла на неё глаза, и миссис Барски вытерла слёзы с моих щёк.

– Я не знаю, будешь ли ты и дальше видеть призраков и станут ли они обращаться к тебе. Но ты всегда можешь сама принять решение, помогать им или нет. Тебе ничто не мешает попросить их уйти. Это твоя жизнь. – Она погладила меня по голове, и от этого у меня заныло в груди. – Твоя. И больше ничья. Ты сильная девочка, Оливия.

Я недоверчиво фыркнула.

– Я говорю серьёзно. Ты пережила такое, что не под силу даже многим взрослым. – Миссис Барски взяла меня за подбородок. – Прощаться действительно с каждым разом становится всё труднее. И это касается не только привидений.

Я пнула стенку прилавка.

– Лучше бы мне никогда не встречать их.

– Есть одна песня, которую тебе нужно послушать, Оливия. – Мистер Барски выплыл из кухни. – Её пела Эдит Пиаф, замечательная французская певица. Она называется «Non, je ne regrette rien». Послушай её, ma petite belle[22].

– Что это значит?

Миссис Барски покачала головой:

– «Нет, я ни о чём не жалею». Не жалей, что встретила их, Оливия, ни о чём не жалей. Наши встречи формируют нашу личность. Понимаешь, что я имею в виду?

– Думаю, да. – Я попыталась произнесли слово regrette так же, как мистер Барски, но картавое «r» застряло у меня в горле.

– Regrette, regrette, – поправил меня мистер Барски, убегая на кухню со стопкой грязной посуды.

Супруга игриво хлопнула его по заду.

– А как себя чувствует самый старший, тихоня в шляпе?

– Мистер Уортингтон? Он остался один – я имею в виду, из моих друзей.

– Думаю, ты быстро ему поможешь. – Миссис Барски кивнула через плечо на здание филармонии. – И я также уверена, что ты заметила это?

Мне даже не пришлось оборачиваться. Я знала, что в последние пару дней, с тех пор как Тилли и Джакс ушли, Эмерсон-холл кишел тенями, как потревоженный муравейник.

– Да, я знаю, что они там.

– Надвигается катастрофа, Оливия. Нужно действовать безотлагательно.

Я хлопнула зонтом о стол.

– Я не тяну, просто разрабатываю стратегию.

– Стукни ещё раз – боевой настрой тебе сейчас необходим. А теперь марш в филармонию! Иди, занимайся делом!

Вылетая из кафе и перебегая улицу, я чувствовала на себе невидимые глаза теней. Они смотрели на меня в ожидании.

Но чего они ждали?

В тот вечер мы с Генри и мистером Уортингтоном собрались в моей комнате. Сцена была слишком открытым местом, и находиться там нашему последнему призраку было опасно. Тени извивались по углам, как бесконечные чёрные дыры, шныряли по потолку, носились по балкам. Маэстро заперся у себя; в коридоре гремела Вторая симфония Малера. Редкий случай, когда я была этому рада, – по крайней мере, мы не слышали шебуршания теней.

– Как ты думаешь, они проделают в потолке ещё одну дыру? – шепнул мне Генри. – Впереди два концерта.

Я не ответила – не могла думать об этом. Плотно закрыв дверь, я спросила у нонни:

– Посторожишь?

Нонни энергично закивала. Она соорудила чалму из жёлтого, синего и сиреневого платков, чтобы отпраздновать приближение весны.

До марта оставалось всего несколько недель. Успеем ли мы осуществить задуманное? Или с приходом весны мы все окажемся на улице?

– Я присмотрю за вами, – крикнула нонни, широко расставляя руки.

– Нонни, – сказал Генри, – процедура может показаться вам странной. Вы ведь понимаете, что мы будем делать, да?

– Мистер Уортингтон вселится в вас! – Нонни хлопнула в ладоши. – Чтобы вы могли посмотреть на мир его глазами.

– Ну, в общих чертах так.

– Я готова!

– Хотела бы я чувствовать такую же готовность, – пробормотала я, окидывая взглядом мистера Уортингтона, терпеливо ждущего на краю моей кровати. – Честно говоря, я боюсь, мистер Уортингтон. Вы… вы всегда вызывали у меня…

– Тревогу? – подсказал Генри.

Призрак растянул большими пальцами уголки рта. Видимо, улыбка одними губами потребовала бы слишком много усилий: теперь, когда вокруг шныряли тени, мистер Уортингтон стал почти полностью прозрачным. К счастью, они на него не нападали. Пока. Днём он находился в «Счастливом уголке», а ночью сидел у меня в ногах.

Но так не могло продолжаться вечно.

– Неохотно, – проговорил мистер Уортингтон, не вынимая пальцев изо рта. – Неохотно.

– Да, мы делаем это неохотно, – подтвердила я. – И не разговаривайте, пожалуйста, вам надо беречь силы.

– Готова, Оливия? – Генри протянул мне руку и улыбнулся. – Последний раз?

– Последний раз. Навстречу иному миру.

Мы сели, соприкоснувшись коленками, и переплели пальцы. Потом повернулись к мистеру Уортингтону.

– Мы готовы, – сказала я.

И мистер Уортингтон взлетел над нами, широко раскрыл рот и осторожно, медленно, как смола, стёк внутрь нас.

Когда я очнулась, оказалось, что я лежу под картонной крышей. Я попыталась сесть, но не смогла: живот пронзила острая боль. Сначала я подумала, что нас опять убили.

«Генри! – прошептала я, моргая, чтобы зрение прояснилось. – Где ты?»

«Оливия, я здесь», – прозвучал голос Генри откуда-то из глубины моего мозга.

Я ухватилась за него. «Не замолкай, говори что угодно. Я почти готова».

«Семью семь – сорок девять. О дивный новый мир, где обитают такие люди! Тебя зовут Оливия, и ты не любишь людей».

«Перестань. Тебя же я люблю, разве нет?»

«Ну не знаю. – Генри, похоже, улыбался. – Любишь?»

Я мысленно покраснела. «Проехали. Что ты там говорил про новый мир?»

«Это Шекспир, „Буря“».

«Да ты просто ходячая энциклопедия! А то я не знаю! Где мистер Уортингтон?»

«Посмотрите вниз, – произнёс мягкий добрый голос в моей голове, – и вы увидите мои руки».

Мы опустили глаза. Руки были тонкие и усталые. «Извините, что я долго не мог говорить. – Мистер Уортингтон вздохнул. – А когда-то у меня было много что сказать».

«А где мы?»

«Я не совсем понимаю. Давайте это выясним».

Вместе мы выбрались из картонного домика, проползли мимо кучи сырых газет и оказались на улице в пасмурный зимний день. Напротив нас стоял другой картонный дом, за ним ещё один, и ещё. Рядом возвышалось здание филармонии. Заглянув внутрь, я увидела ряды матрасов на полу и людей, склонившихся над мисками с супом.

Дальше, сквозь моросящий дождь, я разглядела здания, которые казались смутно знакомыми.

«Это центр?» – спросила я.

«Да, наверное. А это, должно быть, Радоствилл. Да. Это он».

«По мне, выглядит не очень радостно», – заметил Генри.

«Да уж, весёлого мало, – ответил мистер Уортингтон. – Так народ с горечью прозвал это место. Городские власти разместили нас здесь».

«А что это? – поинтересовалась я. – И что тут случилось?»

«Это трущобы, – объяснил мистер Уортингтон. – Их ещё много в городе. Тогда случились… неприятности с банками, и нас нужно было куда-то переселить. Кроме Радоствилла, были ещё Солнцевилл, Мирный Парк…»

Я почувствовала, как Генри перебирает в мозгу знания, полученные за годы учёбы. «Вы говорите о Великой депрессии? В тридцатых?»

«В ней не было ничего великого, кроме масштаба, – усмехнулся мистер Уортингтон. Он пробирался в моей голове через трясину воспоминаний. – Я был бизнесменом, – грустно сказал он и, затянув потуже узел рваного галстука, огладил рубашку. – Уважаемым человеком».

«Это всё Экономика, – прошептала я. – Верно?»

Потом что-то врезалось нам в живот.

– Привет, папа! Гляди, я добыла нам еды!

Мы посмотрели вниз и увидели маленькую девочку с тёмными глазами и волосами. Одной рукой она обнимала нас, а в другой держала ведёрко.

– Таби? – Голос у мистера Уортингтона дрогнул, и мы опустились на колени и зарылись лицом в волосы девочки. – Таби, Таби…

– Папа, давай есть, я ужасно голодная! Я несколько часов простояла в очереди. Что с тобой? – Девочка положила ладони нам на лицо и поцеловала нас в нос. – Тебе приснился дурной сон? – И она снова чмокнула нас. – Какой у тебя холодный нос! – Чмок. – Как у северного оленя! – Чмок, чмок.

– Да, – проговорил мистер Уортингтон, и, когда он попытался улыбнуться, я почувствовала ком в горле. – Боюсь, что да, я видел кошмар.

– Ну, я принесла супу, так что пора перекусить, – заявила Таби и потащила нас за руку. – Садитесь, я за вами поухаживаю, мусье.

– Месье, – поправил её мистер Уортингтон.

Таби засмеялась, и смех перешёл в сильный влажный кашель.

«Генри, это его дочь», – прошептала я.

«Я знаю. Её зовут Табита».

«Сокращённо – Таби».

Вместе с мистером Уортингтоном мы начинали вспоминать. События далёкого прошлого пролетали сквозь наше сознание, как листья, уносимые ветром.

Она родилась в апреле.

Её мама заболела. Лидия.

Таби любит кошек.

Потом образы Таби и Радоствилла тоже куда-то унеслись, и настал другой день, с грозой.

Мы сидели в картонном домике, Таби лежала у нас на руках и кашляла. Каждый раз её тело содрогалось, как от электрического разряда.

– Помогите кто-нибудь! – вскрикнул мистер Уортингтон.

Я снова ощутила острую, кинжальную боль в животе и догадалась, что это голод. Задыхаясь, я согнулась пополам. «Генри, я теряю сознание».

«Нет-нет, ты не упадёшь в обморок», – ответил Генри, но его голос звучал не лучше моего.

– Кто-нибудь! Пожалуйста! – Мистер Уортингтон разорвал картонную дверь и с Таби на руках вышел под дождь. Люди равнодушно смотрели на нас из своих хибар. Никто не бросился помогать. Кашляла не только Таби.

Всё опять завертелось. Когда мы пришли в сознание, то плелись по целой улице из картонных хижин, держа в руках два ломтя хлеба, завёрнутых в грязную бумагу.

«Это поможет Таби, – оживлённо сказал мистер Уортингтон. – Она поест и скоро пойдёт на поправку».

Я едва могла открыть глаза. В животе воронкой завивалась мучительная пустота. Это был не только мой голод, но и голод Генри, и голод мистера Уортингтона, который старался его не замечать. Он и сам страдал из-за отсутствия пищи, но этот хлеб надо было отдать Таби. Всё и всегда только для Таби.

«Мистер Уортингтон, – прошептала я. – Мы дальше так не сможем».

«Вот увидите – скоро всё наладится».

Но когда мы дошли до своей лачуги, она оказалась пуста.

– Таби! – закричал несчастный отец, раскапывая мусор.

В поисках девочки мы обежали весь Радоствилл.

– Таби, где ты? Таби! – кричали мы.

– Они тут всё подчистили, – прохрипела скрюченная женщина с жёлтыми глазами и провисшими веками. – Полицейские. Приехали с тачками и забрали тела. Нужно увезти гниль, сказали они.

– Но Таби не тело. Она поправится! – Мистер Уортингтон затряс старуху, хотя мы с Генри пытались его удержать. – Я принёс ей хлеба. Я помогу ей! Таби! – Мы снова стали с отчаянием рыться в мусоре. – Таби, я уже иду, милая! Я тебя не брошу!

Перед глазами всё перевернулось и завертелось. Когда кружение закончилось, мы лежали на полу в картонной хижине среди стопок газет.

– Её больше нет, – снова и снова повторял мистер Уортингтон. – Таби, моя бедная милая Таби!

Он протянул руку к кукле, прислонённой к куче мусора в углу. Она напомнила мне Магду, куклу Джоан. Над ней висел прикреплённый к стенке кнопками крест, сделанный из веточек.

У меня появились рвотные позывы, но в желудке было абсолютно пусто.

«Генри, сделай так, чтобы это прекратилось». Я схватилась за живот. Это было хуже, чем смерть от ножа или от снаряда. У нас не было еды несколько недель. Пальцы окоченели от холода. Мы пили грязную воду, не мылись, не могли найти работу. Мы не ели, не ели…

«Скоро всё закончится, – шептал Генри, – обещаю тебе».

Я закрыла глаза и слушала его голос. Вот чего мне до смерти хотелось: слушать голос Генри. В самый последний миг перед тем, как всё померкло, я увидела одинокую неуклюжую куклу в углу.

Мы приходили в себя медленно, так же как умирали.

– Браво, браво, брависсимо! – воскликнула нонни, аплодируя нам.

Игорь лениво моргал, устроившись у неё на коленях.

Долгое время я просто лежала, ошеломлённая пережитым.

– Простите, – мистер Уортингтон протянул к нам руку – тёмную, мерцающую, едва заметную полоску. – Простите.

– Это было как на американских горках, Омбралина? – спросила нонни. – Вы носились по воздуху?

Генри отвернулся от меня и сухо ответил:

– Да, нонни, носились по воздуху.

– Его якорь – кукла, – сказала я, потому что это было очевидно. – Нужно найти куклу Таби.

Во время наших поисков мы не отпускали мистера Уортингтона от себя. Тени следовали за нами повсюду, каждый день, жадно клацая чёрными челюстями. По ночам сквозь сон я слышала стук когтей по крыше, тихие стоны, грохот на чердаке, где пол прогнил и не выдерживал даже ничтожного веса.

– Потолок упадёт! Una catastrofe![23] – объявила однажды нонни после ужина, пока я пыталась стирать пыль.

Маэстро сидел за кухонным столом, подперев голову рукой, и изучал партитуру Второй симфонии Малера.

– Не волнуйтесь, девочки. – Он улыбнулся нам. Глаза у него были красными и водянистыми. Интересно, спит ли он по ночам, слышит ли зловещий шорох. – В последнее время в здании появились новые звуки. Не волнуйтесь из-за них. Это шмыгают крысы. Я уже вызвал дератизатора.

Я подняла одну бровь:

– Крысы?

– Нет-нет! – Нонни покачала головой. – Это тени. Оливия рассказала мне: они приходят и забирают тебя! – Она продёрнула платок через пальцы.

Я стояла с тряпкой в руках и не могла понять, о чём подумал Маэстро. Казалось, даже тени, шныряющие по крыше, слышат стук моего сердца.

– Ну, не важно. – Маэстро вернулся к партитуре. – Вот это… – дрожащим пальцем он указал на ноты, – это всё изменит. Мы вернёмся домой. Она вернётся.

С кухни я удалилась как можно тише, а в коридоре побежала в сторону кассы и заперлась изнутри. Взяв трубку телефона, я почти уже набрала номер Генри – и остановилась.

Что я ему скажу? «Маэстро окончательно сбрендил. Он думает, что какая-то симфония может вернуть мне маму»?

Я повесила трубку и стала расхаживать по комнате, мистер Уортингтон летал у меня за плечами.

– Нет, ну это же сумасшествие! – Я пнула один из шкафов, и он издал удовлетворительный треск. – Как будто какая-то музыка, которую он исполнит, волшебным образом призовёт её назад. Может, она уже на другом конце света.

Мистер Уортингтон кивнул:

– На другом.

– Правильно. Ну так вот. Я больше не хочу думать об этом. Пусть утешается своими бредовыми иллюзиями – только бы дирижировал оркестром. – Я распахнула дверь, решительно вышла в вестибюль – и остановилась как вкопанная.

Вокруг мраморной колонны обвилась тень и посматривала на меня. Длинные когти процарапали в камне бороздки.

При виде этой приготовившейся к нападению твари внутри у меня всё закипело, и я бросилась на неё, вытянув вперёд руки и согнув пальцы.

– Убирайся! – крикнула я. – Вон отсюда!

У двери лежала стопка свежеотпечатанных программок, приготовленная для следующего концерта. Я схватила её и швырнула в тень. Та посеменила прочь, буклеты посыпались ей на спину, и мне показалось, что я услышала странный звук, словно стонал раненый пёс.

Когда она сбежала, я осталась одна посреди вестибюля. Меня трясло. Мистер Уортингтон порхал позади меня, бормоча, как молитву:

– На другом, на другом.

Однажды я так устала от поисков куклы Таби, уроков, работы и изучения алгебры (последнее на самом деле оказалось довольно интересным занятием), что сразу после возвращения из «Счастливого уголка» заснула и пробудилась только в два часа ночи.

Мистер Уортингтон стоял на голове посередине комнаты. Ему нравилось спать в разных положениях.

Я сказала ему, что пойду попить воды, убедилась, что рядом с нонни он в безопасности, и в носках пошлёпала на кухню. Меня потянуло пройтись по тихим помещениям за сценой. Инструменты – рояль, арфа – молча стояли в бледном свете, струящемся через окна. Несколько музыкантов оставили на спинках стульев свои пиджаки. Казалось, всё было засыпано инеем.

Проходя мимо комнаты Маэстро, я заметила, что дверь приоткрыта и через щель в коридор падает тонкий луч света.

Я заглянула внутрь.

Маэстро спал на своей кровати, прямо на партитуре. Я на цыпочках подошла ближе и присмотрелась: Вторая симфония Малера, часть четвёртая, «Urlicht»[24]. Какая неожиданность. Маэстро повернулся на спину и захрапел.

«Фу. – Игорь вбежал в комнату и прыгнул на матрас. – Хорошо хоть слюни не пускает».

– Очень смешно.

И тут я заметила лежащую между Маэстро и стеной открытую пластмассовую коробку, а под щекой у Маэстро рассыпанные по кровати письма. Я узнала петлистый почерк: «Дражайший Отто…»

Странно, во сне Маэстро выглядел совершенно иначе: с открытым ртом он казался лет на пять старше. Он что, заснул, перечитывая эти письма?

Из-под его руки выглядывал треугольный обрывок бумаги – уголок газетной вырезки.

Я вытащила его. Жирные пальцы Маэстро смазали некоторые слова, но заметку я смогла прочитать без труда. Слов было немного, но достаточно:

Вэйверли Кара.

Вэйверли – девичья фамилия моей мамы. Пальцы у меня задрожали, и вырезка чуть не выпала из рук. Игорь сел и поставил передние лапы мне на запястье.

Я сделала глубокий вздох и продолжила читать:

Вэйверли Кара. Скончалась 15.02. Поминальная служба состоится 21.02 в 15:00 в баптистской церкви «Пайн Ридж» по адресу: Грандисон-роуд, 5144.

Я никак не могла осмыслить словосочетание «поминальная служба».

– Это же в нашем городе, – произнесла я вслух. – Она была здесь? Но…

И тут я увидела название газетного раздела – самое отвратительное, самое непростительное из известных мне слов: «Некрологи».

Мне не нужна была помощь Генри или Джоан, чтобы понять его смысл. Я знала его. Понимание медленно пришло ко мне, и внутри всё словно оборвалось.

Это означало, что мама умерла.

– Ничего не понимаю, – прошептала я.

Игорь тихо мяукнул. «Понимаешь. Думаю, ты всегда понимала это».

– Но…

Газетная вырезка, паря, как Тилли, любившая зигзагами спускаться из-под потолка, упала на пол. Газета была годичной давности, за прошлый февраль.

– Оливия, что случилось? – Маэстро проснулся, зевнул и потянулся ко мне.

– Не трогай меня! – Я стукнула его по рукам.

– Оливия, что случи… – Он заметил на полу некролог и тяжело поник. – Ах, – произнёс он.

Я подняла вырезку и, спотыкаясь, побежала на сцену. Маэстро бросился за мной, позади него нёсся встревоженный мистер Уортингтон.

– Оливия, позволь мне объяснить…

Я бросила ему в лицо некролог.

– Как это произошло? Как она умерла?

Маэстро вздрогнул. Очень хорошо. Пусть дрожит. Пусть хоть в кому впадёт, мне всё равно. Это не изменит того факта, что мама умерла – умерла, умерла! – а я узнаю об этом совершенно случайно.

– Автомобильная катастрофа, – просто произнёс Маэстро. – Мне сообщили… – Он откашлялся. – Оливия, это случилось быстро, она не мучилась. Мне рассказала об этом мать Кары – помнишь бабушку?

Ещё бы не помнить. Ей никогда не нравился Маэстро, и думаю, что меня она тоже никогда не любила – мы с ним очень похожи.

– Она позвонила мне – так я и узнал.

– Мне безразлично, как ты узнал. Почему ты мне ничего не сказал?!

Маэстро всплеснул руками.

– Оливия, ты разбудишь бабушку.

– Перестань. Как будто тебе есть до неё дело.

– Конечно, мне…

– Почему ты не сказал мне?! Ты лгал. Были поминки. Она была здесь, в этом городе, в церкви. Ты скрыл от меня правду. Вы все скрыли!

Голова шла кругом. Видимо, все были в курсе: музыканты, Ричард Эшли, может быть даже супруги Барски. Наверняка все об этом знали.

– Скрыли, – пробормотал мистер Уортингтон, мечась за спиной Маэстро. – Скрыли.

– Оливия, ты бы не захотела идти туда.

– Откуда ты знаешь? Ты вообще ничего обо мне не знаешь.

– Она была не похожа на себя, Оливия. Вся изуродованная.

Я попыталась это представить. Я ведь художник, а художник должен изучать даже страшное – особенно страшное, – чтобы отражать правду.

– Оливия, как я мог тебе сказать? – Тонкий голос Маэстро дрожал. – После всего, что на нас свалилось, как я мог сказать дочери, что её мать умерла, что она снова потеряла её?! Сначала из-за меня, а потом по воле судьбы.

Маэстро потянулся ко мне. Игорь встал на задние лапы и упёрся передними мне в ноги. Я оттолкнула обоих и посмотрела Маэстро в глаза – чёрные, влажные, жалкие, с покрасневшими веками.

– Жаль, что вместо неё в той машине не оказался ты, – прошептала я.

Он кивнул и внезапно стал похож на дряхлого старика:

– Иногда я тоже так думаю.

Потом раздался ужасный треск. Мистер Уортингтон застонал и, вытянув руки вперёд, бросился через сцену.

К тени, держащей куклу.

Игорь впился когтями мне в ногу. «Кукла, Оливия!»

Кукла Таби Уортингтон.

Но было поздно, потому что тень уже открывала тёмную зловещую дыру под знаком выхода, расстёгивала её паучьими конечностями, как полог палатки. Внутри я увидела копошащиеся силуэты – синие, красные, чёрные. Тень проскользнула в дыру, унося с собой куклу…

…и исчезла в Лимбе.

Мистер Уортингтон издал истошный крик.

Я даже не взглянула на него. Не обращала я внимания и на Маэстро, который застыл, как статуя, глядя на меня. Он ничего не заметил. Он шептал моё имя. Я игнорировала даже Игоря, пока вдруг не оказалась в своей комнате, куда пришла как робот, и не стала рисовать разбитые автомобили и исковерканные лица в новом альбоме с надписью от Генри на внутренней стороне обложки: «Оливии, моему любимому художнику».

Игорь уткнулся головой мне в руки, вытолкнув из них карандаш.

– Гроза? – пробормотала нонни, ворочаясь во сне.

– Игорь, я не могу дышать, – прошептала я. Внутри меня поднималась горячая волна, и я тонула в ней.

Игорь стал вылизывать меня. «Если хочешь, могу тебя помыть. Это поможет? Выглядишь неважно. Не желаешь даже погладить меня? Я бы не стал возражать».

Я взяла кота с собой в кровать и стала качать его на руках, водить пальцами по браслету дружбы на запястье и заталкивать ком в горле дальше, дальше и дальше.

Умерла. Мама умерла. Не просто пропала, а действительно умерла.

Может быть, если произнести это слово много раз, оно перестанет быть таким ужасным.

УМЕРЛА. Умерла. Умерла.

Я не знала, как жить дальше. Я закрылась, отключилась. Такое состояние называется «радиомолчание». На следующий день за обедом я лишь коротко сообщила Генри и Джоан о том, что случилось.

– Вчера ночью я нашла в комнате Маэстро некролог. Мама умерла. Сначала ушла от нас, а через два месяца разбилась на машине. Около года назад.

Джоан уронила сэндвич и прижала ладонь ко рту.

– Оливия…

Я сохраняла самообладание, пока не услышала голос Генри. Потом чувства снова захлестнули меня, и я опять заговорила:

– А ещё тень завладела куклой Таби и забрала её в Лимб. Не знаю, что мы будем делать.

– Оливия. – Генри отобрал у меня пакет с молоком, и я сердито взглянула на него:

– Я вообще-то пью, Генри.

– Оливия. Ты переживаешь?

– А как ты думаешь, Генри? Отдай молоко.

– Ладно. Но мы можем поговорить об этом, если захочешь.

– Не хочу. Просто решила поставить вас в известность.

Разговаривать о матерях времени не было. Игнорируя встревоженные взгляды, которыми обменялись Генри и Джоан, я вынула наш планшет с планом «бомбёжки тротуара» на вечер. Осталось только два концерта, и мы должны выжать из них всё возможное.

– У нас ещё много дел.

В пятницу Маэстро неожиданно созвал музыкантов на репетицию. Обычно оркестр не репетировал днём перед концертом, а потому все недоумевали и сердито ворчали. Я почему-то оказалась в зале со своим альбомом в руках. Генри сидел с одной стороны, Игорь с другой. Я не рисовала ничего конкретного, просто водила карандашом по бумаге.

– Как думаешь, зачем эта репетиция? – спросил Генри.

Я пожала плечами:

– Какая разница?

После этого Генри замолчал. Наверное, он опасался разговаривать со мной, боялся, что я расплачусь. И не напрасно. Кончик угля блуждал по бумаге, словно собирая меня заново, а больше я ни о чём не думала.

Как только оркестранты вышли на сцену, Маэстро хлопнул в ладоши:

– Наверняка вы все удивлены, зачем я вас здесь собрал.

За спиной у меня открылась дверь, я оглянулась и увидела, что в зал входят мистер Рю, мэр Питтер и два неизвестных мне человека.

– Во-первых, – говорил Маэстро, – я хочу объявить, что для нашего заключительного концерта в мае мы должны немного изменить программу. Работаем так, как будто зданию и нашему оркестру ничто не угрожает. Вместо Баха, Моцарта и Элгара будем исполнять Вторую симфонию Малера.

Музыканты удивились и обрадовались. Ричард Эшли подтолкнул локтем соседа-трубача и широко улыбнулся. Трубачи любили Малера.

Учебник алгебры упал с коленей Генри на пол.

– Вторая симфония Малера, – с восхищением прошептал он, как будто боготворил это произведение.

Я же наблюдала за группой вошедших в зал мужчин. Два незнакомца беседовали с мэром Питтером, указывая на сломанную люстру и крошащийся потолок, наспех залатанный рабочими за гроши.

Мистер Рю со скрещёнными на груди руками и сутулыми плечами выглядел жалко.

– Генри, что они делают? – спросила я.

Генри обернулся:

– О-о, похоже, плохо дело.

– Во-вторых, – продолжил Маэстро, – я хочу, чтобы вы вместе со мной поблагодарили мою дочь Оливию.

Я резко обернулась:

– Что?

– Продажи билетов выросли – вы не поверите! – на тысячу процентов. На целую тысячу. Ровно на столько, сколько требовалось. – Маэстро простёр ко мне руки. – И ты помогла нам в этом, Оливия. Ты, твои друзья и замечательные листовки. Моя милая призрачная девочка. – Он поцеловал пальцы и как бы отправил поцелуй мне. – Моя маленькая тень.

Я надеялась, что Маэстро не думает, будто бы это что-то меняет. Я ещё очень злилась на него и приходила в бешенство от одного его вида и мысли о том, что он утаил от меня. Но музыканты выражали одобрение, приветственно поднимали свои инструменты, улыбались, и Ричард Эшли шире всех. Несколько мгновений я наслаждалась их похвалой, проникаясь взволнованной гордостью. Я проделала хорошую работу.

Но недолго мне пришлось тешить самолюбие.

Маэстро заметил мистера Рю и остальных гостей, дал знак музыкантам замолчать и, прищурившись от яркого света, стал всматриваться в зал.

– Уолтер, что происходит?

Мистер Рю медленно подошёл к сцене:

– Всё кончено, Отто. Всё кончено.

Зал мгновенно погрузился в полную тишину.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Маэстро. – Кто эти люди, мистер мэр?

– Мне очень жаль, Отто. – Мэр Питтер прочистил горло и вынул какой-то документ. – После происшествия с обрушением люстры во время концерта я прислал специалистов из инженерно-технического бюро, чтобы они провели инспекцию. Отто, здание находится в аварийном состоянии. Его необходимо закрыть немедленно. Я даже не знаю, как оно до сих пор не обвалилось. – Он тяжело вздохнул и долго смотрел по сторонам, словно заставлял себя взглянуть музыкантам в глаза. Потом он протянул Маэстро бумаги и отошёл. – У меня есть заключение экспертизы, которое я не могу игнорировать: здание признано непригодным для использования.

Это означало, что филармонию должны снести.

На сцене внезапно воцарился хаос. Все музыканты желали лично ознакомиться с документом и требовали встречи с мэром и с городским советом.

Генри побежал за мистером Уортингтоном, который испустил мучительный вопль. Другие призраки запорхали вокруг, окликая друг друга и устремляясь в «Комнату с привидениями», чтобы как можно скорее договориться с миссис Барски об одержимости. Началось бегство с тонущего корабля.

Маэстро молча смотрел на бумаги. Он казался маленьким и жалким, как ребёнок в одежде не по размеру. Губы его зашевелились. Я не слышала, что он говорит, но прочитала по губам. «Кара, – сказал он сначала. Потом: – Что мне делать?» – и взглянул на потолок.

Я проследила за его взглядом и чуть было не вскрикнула.

Над сценой кишели тени, вероятно привлечённые всполошившимися привидениями. Прямо над головой Маэстро шевелился большой клубок, свисая с потолка, как скопище летучих мышей. Они грызли концы большой изогнутой деревянной балки, остервенело царапали плафон, отбивая фрагменты краски от нарисованных ангелов.

Я мгновенно поняла, что сейчас случится, но уже не могла ничего сделать.

Я не успела подскочить к Маэстро и оттолкнуть его в сторону. Не сумела вовремя крикнуть «Берегись!»

Кусок потолка обрушился прямо на него.

Я увидела, как его тело скорчилось под весом дерева и штукатурки.

Я увидела, как его голова ударилась о край сцены.

Я увидела, как он упал со сцены в зал и тяжёлая плита пригвоздила его к полу.

Я увидела его окровавленную руку, торчащую из-под обломков.

Она не шевелилась.

Меня быстро куда-то сносило.

Синие огни, красные огни. Вокруг сновали люди, в воздухе парили форменные комбинезоны. Кто-то прикасался ко мне, обнимал меня.

– Оливия!

Все цвета вокруг слились в размытое пятно. Меня толкали, ощупывали, похлопывали. Почему они не оставляют меня в покое? Зачем они все пристают ко мне с разговорами?

– Оливия, посмотри на меня.

Две руки взяли меня за щёки. Мужчина с рыжеватыми волосами.

– Это Ричард, Оливия, – произнёс он. – Ричард Эшли.

Я кивнула. Я знала Ричарда Эшли.

– Мы едем в больницу. Слышишь меня, Оливия? Твой отец в машине «Скорой помощи». Он сильно пострадал. Мы едем за «Скорой» в такси. Ты меня понимаешь?

Конечно, понимаю. Зачем он всё время спрашивает?

– Оливия, скажи что-нибудь. Хильда, у тебя нет воды?

Я заморгала и огляделась вокруг. Ричард Эшли. Хильда Хайтауэр. Бутылка воды.

– Вот, попей немножко, милая, – пропела Хильда.

Я попыталась пить, но вода не проходила в горло, потому что меня что-то душило.

– Генри, – выговорила я, и всё лицо стало мокрым.

Ричард Эшли обнял меня. Его пиджак был накинут мне на плечи. Я учуяла запах масла для смазки клапанов трубы – в его кармане лежал флакон. Существует семь комбинаций клапанов: открытая, 1, 2, 1–2, 2–3, 1–3, 1–2–3. Маэстро однажды показывал их мне. Я сидела на коленях у мамы. Маэстро изобразил на трубе смешной звук, похожий на конское ржание. «Ты сама можешь так сделать, – сказал он, – если прижмёшь клапаны только наполовину и потрясёшь инструмент».

Я засмеялась, мы с мамой засмеялись.

– Где Генри? – повторяла я. – Генри.

– Он здесь, – ответил Ричард Эшли.

– Я здесь, Оливия, – послышался знакомый голос, и я почувствовала, как друг пожал мне руку. Никто не пожимал руку так, как Генри. – Я здесь. Не волнуйся.

Маэстро поместили в отделение реанимации. Это означало, что он в крайне тяжёлом состоянии.

Я позволила Ричарду Эшли и Генри водить меня по больнице. Меня всё ещё куда-то сносило, и я не ощущала ничего, кроме руки Генри в моей руке и ладони Ричарда на моём плече.

«Он выживет», – твердили все. Врач, крошечный серьёзный человечек, напоминал птицу. Он легко, как пёрышком, коснулся моей руки.

Пытаясь представить, как нарисовать доктора Птицу – гениального невролога, получеловека-полуворобья, – я наконец вышла из оцепенения. То, в чём в наибольшей степени проявляется твоя натура, способно творить чудеса. Когда всё остальное находится в тумане, скользит мимо, у тебя, по крайней мере, есть хобби, мечты. Твои рисунки, или игра на трубе, или тщательно выполненное домашнее задание, разноцветные папки с надписью «Генри Пейдж, седьмой класс».

Всё это тоже вроде якорей.

– Хочешь есть?

Я вдруг обнаружила, что передо мной стоит Генри, а за его спиной на окружённой пикающими приборами и окутанной проводами кровати лежит Маэстро.

– Ричард дал мне десять долларов, – объяснил Генри. – Могу принести нам что-нибудь из буфета. Говорят, он всегда открыт.

– Что случилось? – с трудом выдавила я из себя, как будто не говорила несколько столетий.

– Наконец-то, – с облегчением вздохнул Генри и сел рядом со мной на невероятно уродливую кушетку – серо-розовую с выгоревшими синими вставками. – Ты так долго молчала. Врачи сказали, у тебя шок.

– Да.

– Твой отец в очень тяжёлом состоянии, Оливия. Многочисленные переломы, сильное сотрясение мозга и внутреннее кровотечение. Пришлось его оперировать.

– Да.

– Но врачи считают, что он поправится.

– Он спит?

Генри замялся:

– Он в коме. Говорят, это из-за сильного удара по голове.

– Что это значит?

– Ну, тело как будто закрывается, чтобы собрать силы для выздоровления.

– А когда он очнётся?

– Неизвестно.

Я сделала глубокий вдох, а выдыхая, почти крикнула:

– Это я виновата!

– Что ты! Нет, это тени.

– Вчера я заявила ему: жаль, что в той машине вместо мамы не оказался он, – прошептала я.

– Оливия…

Я схватила Генри за плечи:

– Как ты не понимаешь? Я уверена, что тени слышали меня. Как я могла сказать такую глупость! Они злятся на меня из-за того, что мы сделали, и потому решили исполнить моё желание.

Генри тоже взял меня за плечи.

– Оливия, Маэстро не умрёт.

– Так сказал доктор Птица?

– Кто?

– Ну, его врач.

– Нет, именно так он не сказал. Но выразил надежду.

– Это пустые слова. Не говори того, о чём не знаешь. – Я завязалась в узел, от сидения на неудобной кушетке у меня зачесались ноги. – Из чего сделана эта кушетка? Из дикобраза?

– Ричард решил, что это ёжик.

– Он здесь?

Генри улыбнулся:

– Оливия, все здесь.

– В смысле – все?

Он помог мне дойти до двери отделения, и я выглянула в фойе.

Там был весь оркестр: кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то прилёг на сдвинутые стулья, застеленные одеялами. На полу валялись стаканчики из-под кофе, обёртки от еды и ноты. Два человека молились в углу. Грейс Поллок, первая скрипка, что-то слушала через наушники, кивая в такт музыке. Ричард Эшли растянулся на полу и храпел.

– Они ждут новостей, – прошептал Генри.

Не в силах говорить, я вернулась в палату к Маэстро. Пиканье поддерживающих жизнь аппаратов стучало у меня в голове, как гигантские зловещие часы.

– О чём ты думаешь? – спросил Генри, следуя за мной.

– Он умрёт?

– Нет, – твёрдо ответил Генри. – Скорее неожиданно проснётся с чудовищной головной болью.

– А если не проснётся?

– Проснётся, не сомневайся.

Но точно мы не знаем, правда?

– А как же концертный зал?

– Закрыт, но ещё стоит на месте. Снос отложен на неопределённый срок. Мэр Питтер сказал, это будет неуважением к твоему отцу – уничтожить филармонию, пока он лежит на больничной койке и…

Генри умолк. «…И, возможно, умирает», – мысленно продолжила я за него и медленно проговорила:

– Значит, пока здание в безопасности?

– Пока да. Оливия, там такое было! Понаехали репортёры, фотографы – весь город гудит.

– А где мистер Уортингтон?

– Прячется на крыше. Больница его нервирует. К тому же, думаю, больные и умирающие чаще видят призраков. Одна пожилая дама, вся утыканная трубками, закричала, указывая на него. Все решили, что она тронулась.

Я прижала руки к ушам, чтобы заглушить навязчивое пиканье.

– Кукла Таби в Лимбе, у теней.

Генри попытался оторвать мои руки от ушей:

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Мне нужно идти.

– Что?

Я заспешила к двери.

– Я должна попасть в Лимб.

Генри резко развернул меня.

– Ты с ума сошла?

– Послушай, если Маэстро умрёт…

– Не умрёт.

Я указала на него. Такой маленький, весь в проводах. К жизнеспособному телу не подсоединяют такое количество аппаратов.

– Но может умереть, Генри.

Генри не смотрел на меня.

– Если он умрёт, то может стать призраком, – продолжила я, – и наверняка поселится в филармонии. Когда снесут концертный зал, тени придут за ним. Будут ждать около здания, пока его привидение не появится, и утащат его.

Генри сел на кушетку с сиденьем из шкуры дикобраза.

– Об этом я не подумал.

– Нужно отвадить их отсюда, Генри. Помочь мистеру Уортингтону и показать теням, что, сколько бы они ни караулили свою новую добычу, у них ничего не выйдет. Отбить у них желание возвращаться сюда. – Я выпрямилась и стала выше. – Я должна пойти в Лимб и найти куклу.

– И как же ты это сделаешь?

Я зашагала к двери. Остановись я на секунду – могла бы и струсить.

– Ещё не придумала.

Генри преградил мне дорогу.

– Оливия, неизвестно, какие опасности тебя поджидают.

– Ну и что? Тени всё равно проиграют.

Генри взял в ладони мои щёки, совсем как недавно Ричард Эшли, но сразу покраснел и отнял руки.

– Я иду с тобой, – решительно заявил он. – Одну я тебя не отпущу.

– Нет, ты останешься здесь с Маэстро. Кто-то должен присматривать за ним. К тому же я буду не одна – возьму с собой Игоря.

Генри запустил пальцы в волосы.

– В самом деле, Оливия, ещё раз говорю тебе: это просто кот.

– А нонни говорит, это очень необычный кот.

– От этого что-то меняется?

– Просто позаботься о Маэстро, ладно? И проследи, что никто не заметил, как я ухожу.

– Ну уж нет, я не собираюсь…

Нужно было заставить его замолчать, отвлечь его. Только по этой причине я так поступила – встала на цыпочки и поцеловала Генри Пейджа в щёку. На счастье, дважды.

– От тебя пахнет сэндвичем, – сказала я, схватила десятидолларовую купюру и покинула его, стоящего с прижатой к щеке рукой.

Концертный зал был пустым и тёмным, обломки обвалившегося потолка смели в сторону и огородили верёвкой. Дыры в потолке зияли как огромные глазницы.

Я немного постояла, соображая, как осуществить задуманное. Месяцами я избегала Лимба и не знала, как отыскать вход в него. Мне было известно только, что оттуда приходят тени и он открывался лишь в их присутствии.

Может, в этом и есть разгадка.

Из темноты навстречу мне вышел Игорь. «Ты вообще-то понимаешь, что затеяла?»

– Эй! – позвала я, и мой голос эхом отразился от стен зала. – Тени! Я пришла, чтобы…

Столб холодного воздуха сбил меня с ног. В кресле над моей головой показался мистер Уортингтон.

– Дурочка, – прогремел он. – Дурочка.

– Ничего подобного, – ответила я, зыркнув на него. – Я иду искать куклу вашей дочери. Вы должны быть благодарны.

Мистер Уортингтон с тревогой похлопал меня по плечу:

– Опасно. Пожалуйста. Останься.

И тут мою руку стало жечь, сильнее, чем когда-либо раньше, и я догадалась, что сейчас это произойдёт. Я улыбнулась мистеру Уортингтону и сказала:

– Не могу остаться.

Игорь зашипел, прыгнул мне на плечи и вонзил в них когти. «Оливия…»

Я обернулась и увидела десятки тянущихся ко мне холодных чёрных рук, которые вдруг отдёрнулись, словно я обожгла их, и опять потянулись ко мне. Позади них крутилась воронка – вход в Лимб.

– Ладно. – Я встала к ней лицом, широко раскинула руки и закрыла глаза. Игорь мяукал мне в ухо. «Можешь взять меня с собой. Я тебя не брошу».

Чёрные руки схватили меня, но ни одна из них не могла прикасаться ко мне долго. Я вспомнила слова Фредерика: они хотят быть как вы, но одновременно вас ненавидят, вы причиняете им боль. Одна рука обвилась вокруг моей головы и закрыла мне рот и нос, перекрыв доступ воздуха. Другая залезла под футболку и прижалась к сердцу.

– Кровь, – просипел дребезжащий голос. – Свежая кровь.

Они повлекли меня к какой-то стеклянной панели, которая разбилась, открыв мне дорогу. Громовые раскаты голоса мистера Уортингтона стихли, втянутые в небытие.

Тут руки внезапно меня отпустили.

Чтобы убедиться, что жива, я сделала вдох, два и почувствовала, как облачка пара замёрзли в воздухе.

Я стиснула кулаки, вонзив ногти в ладони.

Игорь дрожал, прижавшись к моему животу и впившись мне в кожу когтями. Я ощутила боль и выступившую в царапинах тёплую кровь.

Значит, жива.

Но где я?

Я открыла глаза.

Я стояла в зрительном зале, но совсем в другом – это была его копия в Лимбе.

Орган здесь был чёрный, а не серебряный, и имел пять ярусов. Волнистые трубы поднимались вверх, как водоросли под водой. Высокие, как дома, кресла неясно вырисовывались в темноте. Вместо пыльной красной ткани они были обиты туго натянутой кожей. На полу по колено стояла вода. Волосы у меня промокли и покрылись инеем, шерсть у Игоря тоже.

Игорь попытался мяукнуть. «Ну что, довольна собой?»

– Вот бы всё это зарисовать, – прошептала я, оглядывая занавес из спутанной паутины и зубчатые горные вершины, поднимающиеся над потолком зала. Над ними в тусклом белёсом небе мигали чёрные звёзды.

Чудеса.

Повсюду клубились цветные пятна, как бывает, когда закрываешь глаза и видишь под веками целый мир. Синие, сиреневые, красные, бледно-жёлтые. Я задрожала и стала тереть руки – кожа оказалась грубой, как кора дерева или как… ожог.

Я опустила глаза.

Игорь заметил это одновременно со мной, завыл, прыгнул в воду и забрался на один из гигантских стульев. Его когти выдирали из кожаной обивки длинные тягучие полоски.

«Что они с тобой сделали?»

Я повертела руками, оглядывая свою новую чёрную переливающуюся кожу, которая мерцала и искрилась, как вулканическая порода.

– Вот это да, – прошептала я.

Игорь вильнул хвостом. «И это всё, что ты можешь сказать?»

– Ну и как я выгляжу?

Я наклонилась и коснулась поверхности чёрной воды. Раздалось шипение, и я отдёрнула руку. Я попыталась сделать несколько осторожных шагов, и от этого движения вода вокруг моих ног тоже шипела: «Чш-ш, чш-ш».

Игорь кричал со своего кресла. «Этого не может быть!»

– Очень даже может, – возразила я и направилась к нему. – Пойдём. Нам надо найти куклу.

Он отшатнулся от меня. «Тебя что, совсем не волнует, что твоя кожа огрубела и поменяла цвет? Что ты шипишь, как сковородка, когда ходишь? Что выглядишь как тень?»

На самом деле меня это невероятно волновало. Но что можно сделать, если ты принял решение отправиться в Лимб за куклой умершей девочки, а там оказалось ещё страшнее, чем ты предполагал?

Только идти дальше.

И я пошла, посадив Игоря на плечи. Сидеть спокойно он не мог, словно моя кожа обжигала его.

– Игорь, я не причиню тебе вреда, сиди спокойно.

Игорь чихнул мне в ухо. «Откуда ты знаешь? Насколько я понимаю, это первая стадия превращения в тень. – Он снова чихнул. – Гадость. Катастрофа. Вот что я обо всём этом думаю».

Тени шныряли в воде около меня, ползали по гигантским стульям, свешивались с горных вершин.

Я пробиралась по колено в воде, они следовали за мной, но не трогали меня. Хотя говорили со мной. Или обо мне.

– Жила-была тень по имени Оливия, – скрежетали они.

Я задрожала. Кожа вдоль кровеносных сосудов растрескалась. Я была ходячим землетрясением.

– У неё был отец, – просипела одна тень, проскальзывая между моими лодыжками. – И бабушка. И мам-м-ма…

– И друг, – засмеялась другая. – Гораздо умнее и привлекательнее, чем она.

Одна из теней начала носиться рядом со мной по поверхности воды.

– И никто её не любил. Нельзя любить того, кого нет.

Игорь утробно зарычал. «Я бы исцарапал этой твари лицо, если бы оно у неё было!»

Не обращая на тени внимания, я продолжала идти неизвестно куда, вглядываясь в темноту в поисках куклы. Где можно спрятать что-то в этой стране, покрытой чёрной водой, с люстрами, похожими на огромные перевёрнутые карусели, и дверями со всех сторон, забранными решётками, как в тюрьме?

– Она никогда не слушала объяснений на уроках, – прошипела одна тень, скалясь беззубым ртом.

– Всё время ссорилась с одноклассниками, – добавила другая.

– Оливия – девочка-тень.

– Она пыталась рисовать, но у неё это получалось неважно.

Тени начали хихикать – пискляво, пронзительно, скрипуче.

Игорь замахнулся на ближайшую. «Оливия превосходная художница!»

– О-о, у котика есть коготки, у котика есть лапки, – запела тень, мотая головой из стороны в сторону. – Котик может сегодня умереть.

– А как насчёт девочки? – протянула другая.

– Ах да, девочка.

Рядом со мной проскользнули мерзкие конечности.

– Вредная Оливия.

Над головой взлетели огромные кожистые крылья.

– Глупая Оливия.

– Бездарная Оливия.

– Оливия, которую никто не любит.

«Не слушай их. – Игорь потёрся об мою щёку. – Они пытаются отвлечь тебя».

Но с каждой фразой, которую шептали мне тени, идти становилось всё труднее. Ноги отяжелели. Вода загустела, как дёготь.

– Вредная, – прошептала тень почти мне в ухо.

Часть уха отвалилась, раскрошилась, и кусочки с шипением упали в воду.

– Глупая, – шепнула другая.

– Бездарная.

– Нелюбимая.

Глаза у меня наполнились слезами, чёрными, как и я сама. От этого стало плохо видно дорогу, я споткнулась и упала в воду. Тени сновали вокруг меня, клацая челюстями.

– Я не знаю, куда идти, Игорь, – тихо пожаловалась я, и в рот потекла холодная вода.

Игорь зацепился когтями за прядь моих волос и подёргал её.

– Ой!

«Вот именно: ой. Вставай».

Я кое-как поднялась и стала карабкаться вверх. Поставила ногу на край кресла, потом другую, подтянулась, затем ещё и ещё. Игорь, сидящий у меня на плечах, тянул меня вниз, как мешок с камнями, но я не могла бросить его.

За мной по пятам поднималась волна теней. Гигантские стулья превратились в скалы, потом в горы, поднимавшиеся над залом в чистое холодное небо. Тени суматошно лезли по головам друг друга, чтобы приблизиться ко мне, впиваясь длинными пальцами одна другой в спину.

– Вредная, – разносились эхом их жуткие голоса.

– Глупая.

– Бездарная.

– Нелюбимая.

Здесь было труднее дышать. Чем выше я забиралась, тем белее становилось небо, усеянное чёрными звёздами. Издалека я видела смутные очертания леса из органных труб. По долине шла дорога. Над ней витали серые фигуры – призраки уворачивались от чёрных как смоль теней, которые гонялись за ними. Тени подпрыгивали, с чавканьем поглощали их, и в одно мгновение призрак исчезал, а на его месте появлялась тень.

Я продолжила карабкаться по горам, покрытым чёрным снегом, – здесь всё было наоборот.

Вдруг около меня возникла тень.

– Генри? – Я сползла по скалистому склону и шлёпнулась в лужу чёрной воды, которая начала, как живая, карабкаться по моим рукам. – Генри, что ты здесь делаешь?

– Оливия? – спросил он, но это был не Генри. Такого не могло быть. Я очень надеялась, что не могло. Он съёжился и сморщился, превратившись в древоподобное существо с чёрными, покрытыми коростой конечностями и пятнами чёрной плесени на месте веснушек. – Оливия, – простонала тень, притворяющаяся Генри, протягивая ко мне руки. – Я очень проголодался. Помоги мне.

Я отвернулась и снова стала взбираться по блестящему чёрному склону. Живот свело болезненным спазмом. Влажный кашель Таби Уортингтон разносился по горам, как раскаты грома.

– Почему ты не хочешь мне помочь? – окликнул меня мнимый Генри. – Я умру. Ты не можешь бросить меня здесь! Найди что-нибудь поесть!

– Игорь! – прошептала я. Мои потные ладони всё время соскальзывали со склона.

Игорь вонзил когти в мою одеревеневшую кожу. «Не останавливайся. Он не настоящий».

Внезапно я почувствовала себя совсем ничтожной, упала на уступ скалы и, свернувшись в клубок, позволила чёрному снегу заполнить трещины на коже.

– Ты уверен в этом?

«Оливия, я не хочу умирать таким образом».

Я несколько раз глубоко вздохнула:

– Я тоже.

Лёжа на животе, я снова, сантиметр за сантиметром, стала подниматься по склону. Игорь сидел у меня на спине. «Я насчитал уже сто сорок семь теней».

– Спасибо, – задыхаясь, пропыхтела я. – Очень полезные сведения.

– Ты разочаровала меня, – вздохнула нонни, внезапно появившись справа. Я с ужасом взглянула на этот мираж – пальцы и нос отваливались, обмороженная кожа с белыми, синими и чёрными пятнами местами сходила пластами, и из-под неё выглядывали чёрные, как здешний снег, кости. – Мне всегда так холодно, так одиноко, так страшно. А ты не хочешь мне помочь.

– Неправда, – скрипя зубами, сказала я. – Я пытаюсь хорошо заботиться о тебе, нонни.

– В последнее время ты обо мне забыла – слишком была занята собой, своими делами. А я что? Я такая старая. Такая… старая…

Я сбежала от чёрного скелета, который притворился нонни и преследовал меня, и теперь находилась так высоко, что жгло лёгкие. Наконец фальшивая нонни развалилась на части и упала в приблизившийся поток теней, которые, как голодные волки, счавкали кусочки. Внизу стоял распахнутый в небо концертный зал.

Игорь заурчал. «Поднимайся дальше».

– Не могу, – прошептала я, потому что слёзы застывали, прямо в глазах превращаясь в льдинки. Я сделала шаг, другой, ещё один, невозможный шаг. – У меня не получится.

«Ну вот ведь, получается».

– Оливия, – прохрипело рядом со мной уродливое существо с чертами Ричарда Эшли. – Ты подвела нас.

– Оливия, – простонал трёхголовый великан, наклоняясь и дыша на меня зловонием. Одна голова напоминала психолога Дэвиса, другая – директора Купера, третья – миссис Фаррити. – Ты ужасно нас разочаровала. Почему ты такая глупая?

– Почему ты так плохо учишься?

– Почему ты такая грубая?

– Я умная, – прошептала я. – Во всяком случае, стараюсь быть умной.

– Она старается, но ничего не выходит, – засмеялся великан.

– Оставьте меня в покое. – Я прижалась щекой к снегу и ухватилась за глыбу из льда и сажи. Холодные острые углы вырывали клочья из моей одежды. – Пожалуйста, оставьте меня в покое.

– Оливия, – прогремел другой голос.

Маэстро. Из него отовсюду торчали трубки, из которых брызгала кровь, – из носа, из-под ногтей, из головы.

– Ты убила меня! – простонал он. – Почему ты это сделала? Почему не простила меня?

Слёзы капали и замерзали, ещё не достигнув земли. Всё лицо онемело.

– Прости, – всхлипнула я. – Я не могу дышать.

Только сидящий на спине Игорь согревал меня. «У тебя всё получается. Ты молодец. И я с тобой».

Я продолжала карабкаться дальше и наконец достигла вершины.

Это была самая высокая гора.

Часто дыша, я легла на вершине и стала осматриваться вокруг. Горы внизу казались муравейниками. Вдалеке зияла чёрная дыра концертного зала. Тени кружились подо мной, как бурлящая чёрная река.

Здесь наверху были только мы с Игорем, и воющий хлёсткий ветер, и звёзды, висящие так низко, что, казалось, можно коснуться их – чёрных, фиолетовых, сияющих.

– Оливия! – произнёс новый голос.

Опять. Я-то думала, мы здесь одни. Закрыв голову руками, я попыталась зарыться в снег, чтобы спрятаться.

– Отстаньте от меня. Пожалуйста, хватит.

– Оливия, – с упрёком повторил голос, и тогда я узнала его. Обладательница этого голоса складывала для меня птиц из бумаги, внушала, что нужно мечтать, и поздно ночью сочиняла для меня истории, когда мы сидели под простынёй с фонариком. – Посмотри наверх, Оливия.

Я подняла голову.

Хотя она была тёмной как ночь, хотя у неё не было лица – по крайней мере, того, которое я помнила, – я узнала её. Потому что, когда она привлекла меня к себе, я не испугалась, а Игорь не зашипел, и, хотя теперь она была тенью, её объятия остались тёплыми, как раньше.

Сумрачная фигура вспыхнула светом – белым, синим, золотым. Ту же самую вспышку я видела тогда в зале, когда удалялась странная тень.

– Мама, – разрыдалась я, – куда ты пропала?

Она не ответила, просто качала меня, сидя на вершине горы на ветру под чёрными звёздами. И я произнесла слово «мама» миллион раз подряд, потому что не могла остановиться.

Этого всегда было недостаточно.

Не имею понятия, сколько мы там просидели. Через несколько минут или несколько часов я заставила себя посмотреть маме в лицо.

Чёрное и рябое. Без глаз, без носа, с дырой на месте рта.

– Давно ты здесь? – прошептала я.

– Здесь?

Я закрыла глаза, кутаясь в звук её голоса, хотя он был хриплым, как у всех теней.

– В Лимбе.

– Ах вот это что. – Она вздохнула и огляделась. – Я не знаю. Я теперь ни в чём не уверена.

– Мама, ты не знаешь, да? Не знаешь, что умерла?

– Умерла? – Она наклонила голову. – Значит, это иной мир? Трудно вспомнить.

Я потянулась за Игорем, и он забрался мне на колени.

– Ты ушла от нас. – Я постаралась произнести это ровным тоном. – В прошлое Рождество ты бросила меня… и Маэстро, а потом, около года назад, умерла.

Она молча смотрела на меня.

– Ты попала в аварию, мама. В баптистской церкви «Пайн Ридж» была поминальная служба. А Маэстро ничего мне не сказал. Я недавно узнала.

– Авария?

– Почему ты не попрощалась? – Меня вдруг охватила злость, бешеная, жгучая, и я ущипнула её за руку. Но это было всё равно что ущипнуть камень, и я заплакала. – Почему ты не могла просто объяснить, что разлюбила его, нас?

– Тебя я всегда любила, Оливия. – Мама наклонилась ближе ко мне. Дыхание её пахло молнией и темнотой.

– Тогда почему?

– Я испугалась и разозлилась.

Я пнула землю, подняв облако чёрного снега:

– И я тоже. Очень. А я ведь ещё ребёнок. Ты не думала об этом?

– Я не говорила, что моему поступку есть оправдание. Но причина всё же была. И чем больше проходило времени, тем больше я боялась. Я не могла вернуться к тебе – ты бы меня возненавидела.

Я сердито потёрла кулаками глаза.

– Никогда такого не было, чтобы я тебя ненавидела.

– Зато ненавидишь отца.

– Это же из-за него ты ушла.

– В том, что я ушла, не виноват никто, кроме меня. Я была несчастлива и потому бросила вас. Я поступила жестоко, но уже ничего не изменить. – Мама взглянула на вершины гор. – Так, значит, это Лимб? Странное место, правда? Ещё вчера я была жива. Не может быть, чтобы я находилась здесь долго.

– Ты умерла, мама, – прошептала я, – а перед уходом не попрощалась. Просто пропала, и всё.

– Я знаю, милая.

– Мы теперь живём в филармонии: я, Маэстро и нонни. Он продал всё наше имущество.

– Ах, дорогая, какое несчастье!

– Я ненавижу свою одежду. Она пахнет сигаретным дымом, потому что я вынуждена покупать её в уценёнке.

Я говорила без остановки. Рассказала ей обо всём, что случилось за год. О психологе Дэвисе и директоре Купере, о записках из школы. О зелёных конфетах, петиции, Экономике. О Ричарде Эшли и о том, как я плакала у него на груди по пути в больницу. О своих рисунках и о мечте пойти в художественную школу.

О Генри.

Мамино лицо снова замерцало разными цветами. На мгновение мне показалось, что я вижу её настоящие глаза.

– Генри кажется хорошим мальчиком. Он симпатичный?

– Мама!

– Ну, мама должна задавать такие вопросы.

Я прищурилась:

– Правда?

– Думаю, да. Ну так что же, симпатичный?

Внезапно меня очень заинтересовали мои задубевшие чёрные шнурки:

– Ну не знаю… у него веснушки, и вообще…

Игорь фыркнул. «Ну-ну».

– Но ты ведь видела его? – Я опасливо подняла глаза. – Ведь тени носятся по всей филармонии. Вы крушите потолок, нападаете на призраков, даже на меня.

Мама отпрянула:

– Неужели?!

– Разве ты не помнишь? Месяцами вы рыщете по концертному залу. Вы… – Я помолчала, собираясь с духом. – Вы обрушили на Маэстро балки, и сейчас он в больнице в тяжёлом состоянии.

– Ах, Оливия…

– Ты должна помнить. Зачем вы так?

– Но я не помню. – Она стала заламывать руки. – Я помню… свет и тепло. Поиски. Помню чувство злости, потерянности и одиночества. Помню, что нашла других и искала… свежей крови.

Свежая кровь. Одна из теней, которые привели меня сюда, тоже говорила об этом. А вдруг это была мама, не осознававшая, что делает?

«Возможно, – предположил Игорь, – они все не осознают, что делают».

– Может, они только повинуются инстинкту? – пробормотала я.

Игорь стал вылизывать хвост. «Как мотыльки, которые летят на огонь».

Фредерик говорил, что тени не помнят, кем они были в мире живых. Они стали неразумными существами, неприкаянными и злобными.

Я придвинулась к маме ближе и взяла её за руку. Голова болела, сердце ныло.

– Мама, ты хочешь сказать, что не пыталась поглотить призраков?

– Да что ты такое говоришь!

– Ты не пыталась напасть на них и на нас или обрушить потолок зрительного зала?

Мама покачала головой, сжавшись в комок из темноты и снега.

– Не понимаю, о чём ты говоришь, Оливия. Пожалуйста, перестань.

– И ты говоришь, что видела только туман? Шла на свет и ощущала тепло?

– Приятное тепло. – Она подняла на меня глаза. – Знаешь, где можно его почувствовать? В другом месте, снаружи. Нам там нравится. Мы ищем тепла.

Я легла на спину в чёрный снег и стала смотреть в вывернутое наизнанку небо.

– Ты делала это бессознательно. Не отдавала себе отчёта.

Мама легла рядом и стала щекотать тёмными щупальцами мне запястье.

– Как хорошо. Я часто лежу здесь, но одна, без друзей.

В глазах у меня встали слёзы, и небо почернело и заколыхалось.

– Мама, я не друг. Я твоя дочь, Оливия. Разве ты не помнишь?

Она взяла меня за руку.

– Это может быть одно и то же.

Через несколько минут Игорь ткнулся носом мне в щёку. «Оливия, нам пора».

Конечно. Но как же я уйду? Я наконец нашла её.

– У меня столько вопросов, – с трудом выдавила я.

– У меня тоже, – озадаченно пробормотала мама. – Почему, например, небо здесь белое, а звёзды чёрные. Я уверена, Оливия, если кто-то тебя обидел, то это вышло не нарочно. Мы тут сознательно ничего не делаем.

Игорь смотрел куда-то за горный склон. «Оливия, нам действительно пора».

И я пошла за ним. Другие тени стали приближаться к нам, подтягиваясь на острых чёрных когтях.

– А ты говоришь, никто не хочет нанести нам вред, – заметила я.

Игорь отскочил назад, шерсть у него встала дыбом. «Помни, что сказал Фредерик: для них ты тепло, свет и кровь – всё то, чего они хотят, но не могут получить. Подумай об этом. Может, они и не осознают этой необходимости, но она у них есть».

– Мама, нам нужна твоя помощь.

– Всё что угодно, милая.

– Здесь где-то есть кукла, принадлежавшая маленькой девочке. Мы должны забрать её с собой. – Горло у меня перехватило, но я договорила: – Нам надо возвращаться. Прямо сейчас.

– Ах вот оно что. Представь, Оливия, она здесь. – Мама покопалась в снегу и вдруг достала маленькую тряпичную куклу, покрытую многолетней пылью. Трудно было даже разглядеть её улыбку. – Видишь? Я нашла её для тебя. Уже давно. Я думала, это тепло, но оказалось, что это не ты, а просто игрушка.

– Мы должны забрать её. Понимаешь? В наш мир.

– Туда, где тепло. – Мама кивнула. – Хорошо. И тогда нам придётся проститься?

– Думаю, да.

Мама пригладила мне волосы, стряхнув с них крошечные тёмные льдинки.

– Снова прощаться. Очень не хочется.

– Мне тоже.

– Обещай мне кое-что, Оливия. – Мама наклонилась ближе, цвет заиграл на её лице и застыл. Она выглядела как раньше, глаза с белёсыми ресницами и тенями в уголках улыбались мне. – Постарайся простить своего отца. Он хороший человек. Он показал мне красоту мира. Но иногда даже красота бледнеет и изменяется. Понимаешь?

– Да. – Я хотела запомнить её лицо, чтобы зарисовать этот момент. – Я постараюсь.

Лицо её озарилось ослепительной улыбкой:

– Вот и славно. Я знаю, что ты стараешься изо всех сил.

К нам потянулись руки других теней. По окружающим нас скалам поползли вытянутые тонкие головы с оползающими ртами.

Игорь зашипел на них. «Оливия! Ждать больше нельзя!»

– Мама, нам нужно идти.

– Очень хорошо. Возьми это.

Она вложила куклу мне в руки, прижала нас с Игорем к груди и прыгнула вместе с нами в порыв ветра.

Я крепко зажмурилась. Мы упадём и разобьёмся!

– Мама! Мама!

– Открой глаза, дорогая.

Я открыла.

Мы летели.

Мама всё ещё состояла из теней, но теперь они были красивыми, плотными и хлопали позади неё, как крылья. Звёзды превратились в птиц, которые парили рядом с нами. Мы ныряли вниз и снова взлетали ввысь, неслись прямо, как стрела, и танцевали в воздухе, и они повторяли наши движения. Это были лебеди. Мамины лебеди.

– Мама! – Я засмеялась. – Ты учила меня складывать птиц из бумаги. Они были в доме повсюду.

– Я помню. Ты любила что-нибудь мастерить. Теперь держись крепче.

Она поцеловала меня в макушку, и я сильнее прижала к себе Игоря. Кожа моя начала оттаивать, снова становясь нормальной.

– Значит, это было временно, – прошептала я.

– Да. Смотри.

Проследив за маминым взглядом, я подняла голову высоко в небо и увидела собирающихся там птиц, тучу крыльев. И вдруг оказалось, что это вовсе не птицы, а выход. По всему телу пробежало тепло. Я увидела красивые огни.

– Это мой дом?

– Это жизнь, – шёпотом ответила мама, дыша мне в щёку. – Жизнь для меня.

Потом она выпустила меня из рук и стала толкать наверх, наверх…

Я потянулась к птицам, к кончикам их крыльев, к теплу. Скоро я встречусь с Генри. Как это я решилась поцеловать его в щёку! И ещё увижу Маэстро. Его нужно разбудить.

Я обернулась.

Мама была там, посередине белого неба, и смотрела мне вслед. Она помахала мне. Я ответила ей и, сделав глубокий вдох, рванулась к выходу.

И в последний миг, прямо перед тем как я выскользнула из царства темноты, я увидела, как мама закрыла глаза, тени осыпались с неё, и она стала обычной женщиной, улыбчивой, с мягкими руками, тонкими пальцами и красивыми волосами. Тогда она вздохнула и исчезла.

А я вывалилась наружу.

Я была дома. Стояла в зрительном зале на сцене. Кукла Таби упала к ногам мистера Уортингтона. Я больше не могла сдерживаться. Свежую нежную кожу пощипывало, и было так тепло и так невероятно светло. Меня стошнило, и я постаралась не забрызгать куклу.

Я думала о том, что видела, словно вспоминала сон. Я догадалась, что мама ушла в иной мир, хоть Фредерик и говорил, что это невозможно. Однако я уверена, что была маминым якорем, а якорь тени ещё никогда не попадал в Лимб. Я даже не знала, лучше мне от этой мысли или хуже. Я прижала колени к груди, разрыдалась и долго не могла успокоиться.

Мистер Уортингтон безуспешно попытался обнять меня призрачными руками.

– Хорошо? Да?

– Не знаю, – всхлипнула я. – Вы ждали меня здесь?

– Да.

Я поднялась и тоже постаралась обнять его, но ничего не получилось, и я закричала от отчаяния.

– Жаль, что… Я буду скучать.

Он помолчал.

– Да.

– Идите. – Я отошла в сторону, хотя мне было очень больно расставаться с ним. – Делайте то, что нужно.

– Как же ты?

– У меня всё будет хорошо. Прощайте.

Мистер Уортингтон поколебался, глядя на меня своими мерцающими глазами со сползающими вниз веками. Времени у него осталось совсем мало.

– Не медлите!

Мой крик ещё отражался эхом в зале, когда мистер Уортингтон присел, чтобы взять в руки куклу своей дочери. Его пальцы зависли над крошечными ручками.

– Не сомневайтесь, – прошептала я. – Вам пора.

Он поднял голову, и куски шляпы стали падать к его ногам.

– Друг?

– Да. – Я кивнула, крепко прижимая Игоря к животу. – Теперь поторопитесь.

Двумя руками он взял куклу и, держа её бережно, словно хрупкое стекло, поцеловал в голову.

Вокруг него замерцало крошечное яркое облако. Я увидела фигуру девочки, дымчатую и прозрачную, как призрак, только это была счастливая девочка.

Она обвила руками отца за шею.

– Таби! – ахнул мистер Уортингтон. Он поднял её над полом и закружил, пока они не стали вихрем света и дыма. Постепенно привидение стало распадаться на части: сначала отлетела шляпа, потом галстук. В последний миг мистер Уортингтон взглянул на меня и прошептал: – Спасибо.

Потом свет Таби поглотил их обоих. Мне пришлось отвернуться – такой он был яркий.

Через мгновение кукла шлёпнулась на пол, тяжело опустив голову на грудь.

И всё. Мистер Уортингтон исчез.

Все они исчезли.

Генри разыскал меня утром. Я заснула прямо на сцене. Хорошо, что он нашёл меня раньше других.

– Оливия! – Он потряс меня за плечо.

– Генри?

– Да, это я.

Я встала. Колени дрожали.

– Который час?

– Семь утра. Сегодня суббота. Тед привёз меня сюда вечером. Знаешь, это мой… мистер Бэнкс. Я не пускал его сюда, чтобы ты могла отдохнуть.

Я кивнула, опершись на дирижёрский пульт, чтобы не упасть.

Генри протянул руки, опустил их и, отступив, снова протянул и опять опустил.

– Что с тобой? – спросила я.

– Просто… не знаю. Как ты себя чувствуешь? Что произошло?

– Всё закончилось, Генри. Они ушли.

– Мистер Уортингтон? Ты нашла куклу?

– Да.

У меня было такое чувство, что в мире совсем не осталось воздуха. Голова болела, а руки казались непривычно голыми, и, закатав рукава, я поняла почему. Ожог исчез.

Генри кивнул и задрал брючину.

– Да, мой тоже пропал.

– Значит, все наши дела закончились, – сказала я.

Генри посмотрел в зал и сунул руки в карманы:

– Я должен был пойти с тобой.

– Нет, не должен. – Это касалось только меня и мамы, и как-нибудь потом я объясню ему всё. Может быть.

– Ну… ладно. Теперь я здесь, просто… ну, ты понимаешь. На случай, если…

– Да, понимаю.

Игорь поворчал. «Какой содержательный разговор».

– Ричард Эшли так рассердился, когда узнал, что ты вернулась сюда. Но сказал, что понимает. Он скоро может прийти. Тед расположился в кассе – вдруг нам что-нибудь понадобится.

Имя Ричарда Эшли напомнило мне, как мама, склонившись надо мной, взяла с меня обещание.

– Генри.

– Что-то не так?

– Как себя чувствует Маэстро?

– Кстати! – Генри хлопнул себя ладонью по лбу. – Какой же я идиот!

– Я давно это говорю, – улыбнулась я.

– Очень смешно. Надо было сразу же сообщить тебе. Собственно, я и собирался, но увидел куклу и… – Генри покачал головой. – Ну так вот, Оливия, Маэстро очнулся. Ему придётся долго восстанавливаться, но он поправится.

Меня охватило странное чувство – как будто с меня сняли тяжёлые цепи. Это меня немного испугало. Я покачнулась.

Генри подхватил меня под руку.

– Что с тобой?

– Всё хорошо. – Я улыбнулась ему. Что-то кольнуло у меня в груди, там, где когда-то погостили Фредерик, Тилли, Джакс и мистер Уортингтон. Но это было приятное ощущение. – Я так думаю.

Мы с Генри вышли в сквер и нашли дерево Тилли и Джакса, отливающее в утреннем свете серебром и багрянцем. Под ним, в прохладной, покрытой росой земле, мы закопали куклу.

Когда закончили, я легла на спину и стала смотреть сквозь листву в небо, а потом, закрыв глаза, вытянула руки и ноги и подставила тело лучам встающего солнца. Генри лёг рядом.

Некоторое время мы молчали. Земля была прохладной.

– Я буду скучать по ним, – сказала я наконец.

– Я тоже, – произнёс Генри.

Я потянулась ещё немного, чтобы коснуться кончиком мизинца кончика его большого пальца.

Он мягко ткнул меня большим пальцем в бок.

Что ж, по крайней мере, после всего произошедшего мы остались друзьями.

В тот же день Ричард Эшли отвёз меня в больницу. Я села на стул возле кровати Маэстро и, подтянув колени к подбородку, стала смотреть на него.

Сегодня он выглядел лучше. Трубок было уже не так много. Я крепко зажмурилась, гоня от себя образы монстров с кровоточащими трубками из Лимба, но не могла забыть их.

«Ты убила меня! – стонали чудовища. – Почему ты это сделала? Почему не простила меня?»

Я смахнула слёзы и стала раскачиваться. Жаль, что в больницу не разрешают приносить кошек.

– Потому что я злилась на тебя, – прошептала я. – И до сих пор ещё злюсь.

И это правда. Да, я дала маме обещание и постараюсь сдержать слово. Но я не могла щёлкнуть пальцами и простить его немедленно, и сомневалась, что вообще этого хочу.

Я подняла голову, чтобы посмотреть в лицо Маэстро – глаза закрыты, сальные волосы упали на лоб, рот приоткрыт, в носу трубки. Какой он маленький. Какие мы все маленькие.

– Ты должен был рассказать мне, – прошептала я ему.

Он, скорее всего, меня не слышал, ведь его накачали лекарствами. Но я всё равно произнесла это и повторила ещё и ещё раз, а потом положила голову на край кровати и под тонкой белой простынёй нашла его руку.

Четыре флейты, четыре гобоя, три кларнета и два кларнета-пикколо, четыре фагота, десять валторн, десять труб, четыре тромбона, туба, огромный хор, арфа, орган и, как указано в партитуре, «как можно больше струнно-смычковых инструментов», по сути целая армия смычковых.

Основная идея исполнения Второй симфонии Малера – собрать на сцене как можно больше музыкантов. И наш оркестр каким-то образом должен был справиться с этим без дирижёра. Маэстро ещё оставался в больнице и был не в состоянии принимать участие в репетициях. Доктор Птица прописал ему месяц постельного режима и очень советовал не нарушать его или хотя бы не перенапрягаться.

Но нас это не останавливало.

Музыкантов созвал Ричард Эшли. Через две среды после несчастного случая с Маэстро весь оркестр собрался на сцене без инструментов. Некоторые наши старые спонсоры скинулись, чтобы провести в зале косметический ремонт для последнего концерта, и это намерение было одобрено городским инженерно-техническим бюро. Мы с нонни жили в домах оркестрантов, а Маэстро начал звонить из больницы моей бабушке с маминой стороны. Даже я разговаривала с бабушкой. Её голоса я не узнала, но она узнала мой. Как только я произнесла «Алло», она расплакалась.

Мы активно готовились к, возможно, самому важному концерту филармонии.

Ричард стоял за дирижёрским пультом с планшетом в руках. Мы с Генри сидели в первом ряду, Игорь устроился у меня на коленях. Ричард потребовал, чтобы мы тоже были там, на самом видном месте.

– Многие из вас предлагали встретиться сегодня, – начал Ричард Эшли. – Это была не только моя идея. Но сейчас, прежде чем мы начнём планировать прощальный концерт, я хочу вам кое-что сообщить. Оглядитесь вокруг. Внимательно оглядитесь.

Те же слова произнёс Маэстро в первый день, когда мы сюда вселились. Теперь их повторил Ричард. Оба раза, когда я осматривалась по сторонам, я видела одно и то же: кресла с выцветшей и потёртой обивкой, разрушающийся потолок, запылённый и закопчённый красочный слой.

Не самое прекрасное зрелище.

– Уродство, да? – спросил Ричард Эшли. – Если не сказать хуже.

Несколько человек засмеялись.

Игорь начал вылизываться. «Типичный трубач. Из всего устроит представление».

– Тише, – прошептала я.

– А теперь посмотрите ещё раз и вспомните.

И одно только слово «вспомните» подействовало на меня волшебным образом. Я вспомнила, оглядывая зал, двести пар глаз, которые смотрели вокруг вместе со мной. Вспомнила, как сидела в бельэтаже с мамой и наблюдала за репетицией. Она внимательно следила за происходящим, не отрывая глаз от сцены. «Это магия», – шепнула она мне однажды, держа меня на коленях и указывая на разные инструменты. Порой Маэстро поворачивался к нам и обеими руками посылал воздушные поцелуи. Музыканты свистели и ухали, и мама прятала лицо в моих волосах.

Я вспомнила, как нашла мостик и сообщила Эду и Ларри, что теперь там будет моё укрытие. Они помогли мне сделать флаг и прикрепить его на перила, чтобы все об этом знали.

Я вспомнила, как потихоньку наблюдала за Генри через цилиндр от туалетной бумаги. Как пряталась в подвале и рисовала. Как лежала на сцене и пыталась на бумаге довести до совершенства щупальца живущих в органе чудовищ.

Вспомнила, как считала концертный зал чужим и холодным зданием и как он вдруг превратился для меня в родной дом.

Музыканты улыбались, посмеивались, вытирали глаза. Разглядывали занавес, потолок, балконы, словно никогда ничего подобного не видели.

– Этот зал был нашим домом, – сказал Ричард. – Для некоторых из нас – много лет. И он достоин хороших про́водов. Поэтому мы сделали несколько звонков, подёргали за ниточки, а теперь пора работать. Оливия!

Я с удивлением обернулась:

– Что?

Он улыбнулся и протянул мне руку:

– Иди сюда.

Встав рядом с Ричардом за дирижёрский пульт, я машинально полезла в сумку за углём, но вовремя остановилась. Сжав кулаки, я опустила руки вдоль тела и уставилась на оркестр.

Мечты, даже те, в осуществлении которых ты преуспел, не должны становиться способом спрятаться от мира.

– Оливия, ты должна знать, как много для всех нас значит то, что ты и твои друзья Генри и Джоан сделали ради сохранения оркестра. Вы помогли нам в тяжёлые времена, вдохнули жизнь в этот старый зал. Мы все здесь одна семья. Обещаю: что бы ни случилось, мы не позволим тебе пропасть. Двери наших домов всегда для тебя открыты. Договорились?

– Договорились, – прошептала я и заморгала, опустив глаза. – Спасибо.

Ричард взял меня за подбородок:

– Мы хотим подарить твоему отцу прощальный концерт, Оливия. Грандиозное выступление под занавес.

– Это будет Вторая симфония Малера?

Он кивнул. Уголком глаза я видела, что некоторые музыканты улыбались и кивали вместе с ним.

– Но как это сделать? – спросила я. – Он… Маэстро… Он не может…

– Не может, по крайней мере сейчас. Поэтому мы обратились за помощью. – Ричард повернулся к кулисам: – Мы готовы!

На сцену вышла небольшая процессия улыбающихся людей. Я помнила их лица смутно, словно они были из другой жизни.

– Обалдеть! – ахнул Генри, пытаясь пригладить волосы. – Это шутка?

– Маэстро Огава, – прошептала я, и шедший впереди человек с проблеском седины в чёрных волосах приблизился ко мне. Он широко улыбнулся и обеими руками пожал мне руку.

Генри даже взвыл.

– Приятно снова увидеть тебя, Оливия, – сказал маэстро Огава. – Я очень рад, что меня пригласили. – Он отошёл в сторону, и вперёд выступил стоявший позади него кудрявый мужчина.

– Маэстро… Томпсон?

Он просиял:

– Я польщён, что ты помнишь меня, Оливия. Когда мы виделись в последний раз, тебе было всего семь или восемь лет.

– Мама помогала мне запомнить все имена, – тихо произнесла я.

Ричард стиснул мне плечо.

– Молодец, – улыбнулся маэстро Томпсон и отошёл.

Один за другим гости подходили ко мне, чтобы пожать руку. Я пыталась вспомнить их имена, сосредоточившись на звучащем в голове мамином голосе, освежённом в памяти благодаря пребыванию в Лимбе. Это были дирижёры из Нью-Йорка (маэстро Огава), Чикаго (маэстро Томпсон), Филадельфии, Сан-Франциско, Кливленда, Бостона. Раньше они дружили с нашей семьёй, пока Маэстро не потерял всех друзей, пока я не потеряла своих, пока мы оба не потеряли маму. А теперь…

– Зачем?

Ричард наклонился ко мне:

– Что – зачем, Оливия?

– Зачем они приехали?

Ответил маэстро Томпсон:

– На репетицию, Оливия. Кто-то должен держать оборону, пока твой отец не встанет на ноги. А Вторая симфония Малера – сложное произведение.

– Понятно. – Я спустилась в зал и села рядом с Генри.

– Я вызвался сам проводить репетицию, – сказал Ричард, хлопнув по спине маэстро Огаву, – но моё предложение никого не обрадовало.

Все рассмеялись, и я тоже, во всяком случае сделала вид, потому что на самом деле у меня перехватило дух.

Игорь пытался вырваться у меня из рук. «Похоже, эти люди не прочь погладить котика».

– Правда, здорово, Оливия? – спросил Генри.

Я встала и отошла назад, чтобы охватить взглядом всю сцену. Ричард Эшли что-то говорил, и маэстро Огава тоже. Музыканты смеялись, бегали за сцену за инструментами, настраивали литавры, дули в трубы, натягивали струны. Дирижёры ставили стулья и пюпитры, доставали карандаши, открывали ноты. Маэстро Томпсон встал к пульту и помог нам с Генри подняться.

– Лучше, если у меня будет больше места, – добрым голосом произнёс он. – Я часто подпрыгиваю. Вторая симфония Малера – одно из моих самых любимых произведений.

– И моих тоже, – восхищённо заговорил Генри. – Мистер Томпсон… маэстро Томпсон… я ваш горячий поклонник. Подпишете мне домашнюю работу по алгебре?

– Разве тебе не надо её сдавать?

– Ни в коем случае, сэр. Я получу кол.

Пока Генри рассыпался в любезностях перед своим кумиром, я воспользовалась возможностью и потихоньку ускользнула. Мне хотелось посмотреть репетицию, но сначала нужно было сделать кое-что ещё.

Тед, мистер Бэнкс, сидел в конце зала. Увидев меня, он вскочил.

– Всё хорошо, Оливия? – Он упёр руки в бока и, глядя на сцену, улыбался самой счастливой улыбкой. – Правда замечательно? Это будет что-то новое. Твоему папе понравится.

Хоть он и не был Генри родным отцом, улыбка у них была одинаково широкая. Мне этот человек нравился.

– Мистер Бэнкс, можете меня подвезти?

Как только медсёстры разрешили, я вошла в палату Маэстро и встала у изголовья кровати. Я больше не буду его избегать – ни сейчас, ни потом. Мои друзья-призраки не побоялись встать лицом к лицу даже со смертью, а я никак не могла решиться на такую малость.

Он уставился на меня с набитым пудингом ртом.

– Э… Маэстро, – пробормотала я. – Я хочу сказать… привет.

Он проглотил пудинг и отложил ложку.

– Здравствуй, Оливия.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше. Теперь, когда я могу съесть пудинг…

– Ну да. – Я стала крутить край его простыни. – Оркестр репетирует. Я подумала, ты должен знать.

– Репетирует? Зачем? С кем?

– С друзьями. – Это была самая простая формулировка. – Для… тебя, чтобы подбодрить. Вроде бы они задумали сделать тебе сюрприз, но мне показалось, ты бы предпочёл знать об этом.

Маэстро сложил руки на груди и опустил глаза.

– А что они репетируют?

– Вторую Малера. – Я сделала глубокий вдох. – Для прощального концерта. Для тебя и для зала.

Маэстро медленно кивнул:

– Что ж, наверное, время пришло.

– Вероятно, да. – Я издала какое-то дрожащее икание. – Я буду скучать по этому.

– Оливия, прости меня.

Тени не плачут. Будущий знаменитый художник не плачет. Я изо всех сил стиснула простыню.

– За что?

– За всё, Оливия. Знаю, я не самый лучший отец. Особенно с тех пор, как ушла твоя мама, а может, и до этого таким не был.

Иногда, когда люди просят прощения, ты не сразу можешь отпустить им грехи.

– Я заметила.

– Ты многое замечаешь, да?

Я подняла глаза, услышав улыбку в его голосе, но потом увидела его руки.

– Когда из тебя вытащат все эти трубки?

– Надеюсь, скоро. А что?

– Они мне не нравятся. – Я продолжала крутить край простыни, но это не помогло, и я разрыдалась. – Они мне совсем не нравятся.

Маэстро взял меня за руку и долго держал её, не говоря ни слова, пока я не перестала плакать. Я была рада. Нужно было выплакаться.

– Этот концерт может стать самым последним, Оливия. Ты ведь это знаешь, да? Не просто для оркестра и не просто в этом зале. – Он снова откинулся на подушку и подмигнул мне. – Последний год был тяжёлым. Я не уверен, что останусь таким же, как раньше, если это что-то тебе говорит.

Я вытерла нос рукавом.

– Да. Я понимаю. Я тоже изменилась.

– Правда? – Маэстро посмотрел на меня долгим взглядом. – А как твои призраки, Оливия?

Он что, смеётся надо мной? Или сердится? Или ему правда интересно? Неужели он верил мне всё это время? Я не могла ответить на эти вопросы, но мне было всё равно.

– Отправились домой.

Маэстро кивнул и устроился поудобнее.

– Понимаю.

– Я видела маму.

– Ты… – Он повернул ко мне лицо с очень странным выражением. – Где?

– Ты ведь тоже её видел, правда? Потому и бродил по ночам. Однажды тебе показалось, что она блуждает по залу, и ты стал её искать.

– Возможно, – медленно проговорил Маэстро.

– Я помогла ей обрести покой. Во всяком случае, я так думаю. – Иногда при этой мысли я начинала плакать, но чаще ощущала внутри какую-то лёгкость. – Она сказала, что жалеет о своём поступке и что ты показал ей красоту мира. И что ты хороший человек.

– В самом деле? – И Маэстро улыбнулся. Давно уже я не видела, чтобы он так широко улыбался.

Я заметила, что улыбка у нас одинаковая. А я и забыла.

– Так что я рада.

Не уверена, что он поверил мне, но, думаю, ему понравилось то, что я сказала. Наверное, приятно было такое представить.

Иногда только так и можно преодолеть трудный период.

В первые майские выходные, в тот вечер, когда оркестр исполнял Вторую симфонию Малера, я устроилась на мостике в компании Игоря. Вообще-то мне не следовало находиться там, особенно сейчас. Но это был последний концерт, а мостик я знала так же, как и свой альбом, – вдоль и поперёк.

Далеко под нами зрительный зал полнился самыми разнообразными людьми, в джинсах и в вечерних нарядах, детьми и взрослыми, студентами, репортёрами. Многие были с видеокамерами, блокнотами, фотоаппаратами. Мэра Питтера окружала группа людей важного вида, в пиджаках и галстуках. Мистер Рю улыбался, как ребёнок. Чета Барски в зелёном и жёлтом пришла, конечно, в сопровождении призраков, а Джоан – с родителями. Подруга помахала мне так, словно я была рок-звездой.

Игорь спрыгнул с перил на мостик. «Где, кстати, твой альбом? У меня предчувствие, что представление будет невероятно вдохновляющим».

– Так и есть, но сегодня я рисовать не буду. Сегодня у меня другая цель.

Генри взбежал по лестнице и уселся с банкой в руках рядом со мной. Я удивлённо подняла брови, и он пожал плечами:

– Я хочу, чтобы они это видели.

Ему не нужно было объяснять мне, кто это «они». Какое чудесное и необычное чувство – взаимопонимание.

– Чему ты улыбаешься? – поинтересовался Генри.

– Всему.

– Ты меня пугаешь. Где же злобная высокомерная Оливия с жуткими картинками?

– Она ещё здесь. Утром я нарисовала человека, состоящего из окровавленных трубок, и трёхголового великана. А ещё я, кажется, случайно подсунула тухлятину в рюкзак Марка Эверетта.

– Вот это уже другое дело.

– Генри.

– Что?

Я провела пальцами по решётчатому полу.

– Я собираюсь поговорить с психологом Дэвисом по поводу художественной школы. Ну, на будущее. Хочу начать подыскивать место. Думаешь, я тронулась?

– Нет. – Генри лёг на спину и положил ноги на перила. – Я думаю, это прекрасно, Оливия.

– Неподобающее поведение для билетёра.

– Если я не лягу, то свалюсь отсюда. Очень нервничаю.

– Не нужно. – Я посмотрела вниз и нашла рыжеватую голову Ричарда Эшли. Он показал мне большие пальцы, и я помахала ему. – Всё будет хорошо и даже лучше.

И я не ошиблась. С того мгновения, когда погасили свет (Эд постоянно поправлял воротник, а Ларри всё время бормотал, что в жизни так не волновался) и Маэстро ступил на сцену с тростью (он теперь опирался на неё при ходьбе), всё было именно так: хорошо и даже лучше.

Потому что никого не заботило, что месяц назад здесь водились привидения, пугавшие людей, и тени, которые обрушили потолок. Никто не помнил о нашей петиции, о том, что я жила за сценой, о ходивших по городу слухах.

Как только оркестр начал играть, зрители забыли обо всём, только смотрели на сцену и слушали.

В перерывах между частями симфонии стояла такая тишина, что в другое время можно было бы услышать, как по потолку шныряют тени. Но злонамеренные чёрные существа в концертном зале больше не появлялись. Я гадала, связано ли это как-то с мамой.

– Невероятно, – прошептал Генри примерно в середине финальной части.

Это было первое слово, которое кто-то из нас произнёс во время исполнения. Невозможно говорить, когда скрипки поют так пронзительно и музыканты синхронно работают смычками. Когда звонко хлопают тарелки, торжественно громыхают литавры, высоко взлетают палочки. Когда трубы выводят свои драматические партии, а остальные инструменты сопровождают их многоголосым рокотом.

Когда в последней части вступил хор, я перегнулась через перила: валторны вполголоса напевали, скрипичные смычки целовали струны, колокольчики звенели, как старинные часы. Я посмотрела в зал и увидела открытые, взволнованные лица зрителей. Люди прикладывали руки к губам, стискивали локти соседей. Мальчик, сидящий на коленях у папы, сияющими глазами глядел на хор.

И тогда я осознала всё, что творилось за спиной Маэстро. Он этого не видел, не мог видеть.

Я наблюдала, как его руки гладят воздух, указывая флейтам-пикколо постепенно повышать тон. Плечи поднимались к ушам. «Тихо». Вот что он говорил оркестру: «Здесь тише. Совсем тихонько. Ш-ш-ш».

Музыканты смотрели на него так же внимательно, как и публика. Они видели его лицо.

А я нет.

И внезапно мне это стало необходимо.

– Мне нужно идти, – шепнула я Генри.

– Что? – Он схватил меня за руку. – Ты издеваешься?! Они уже исполняют «Etwas bewegter»![25]

Я уставилась на него.

– Генри, пожалуйста, не говори мне, что немецкий ты знаешь тоже.

– Нет, но я запомнил слова. И основные темповые обозначения.

Я закатила глаза.

– А, ну раз так, тогда ладно. Но мне правда нужно идти.

– Куда?

– На хоры. – Мне показалось это лучшим местом. – Хочу, чтобы он меня видел.

Чуть помолчав, Генри кивнул:

– Иди.

– Пойдём со мной?

– Вряд ли твоему отцу есть до меня дело.

– Ему, может, и нет. А мне есть.

Генри просиял и взял меня за руку:

– Правда?

– Правда. Пойдём. Игорь, ты с нами?

Кот вильнул хвостом. «Ах, значит, ты всё-таки собиралась меня позвать? Приятно слышать».

– Игорь…

Он потянулся в ленивой манере, как умеют только кошки. «Мне здесь очень удобно. К тому же на хорах пыльно».

Пока продолжалось соло альта, мы с Генри пробрались по мостику мимо Ларри и Эда, которые слушали музыку с глупейшим выражением на лицах. Думаю, они даже не заметили, как мы прошмыгнули мимо. Мы быстро спустились по служебной лестнице за сцену и прошли мимо моей пустой комнаты.

Ближе к концу, когда хор единым быстрым движением встал, мы услышали над головой гул.

– Нужно поторопиться, – сказал Генри.

Нонни сидела за кулисами, укутанная в платки, и смотрела концерт на мониторе.

– Ах, Оливия! – воскликнула она, помахав нам. – Я тут со своим любимым шарфом! Molto stupendo, assolutamente perfetto![26]

Я задержалась, чтобы поцеловать её в щёку:

– Прекрасно, нонни!

Мы поднялись по зигзагообразным ступеням хоров, вибрирующих от гула органа, расположенного у нас над головой. У меня даже в ушах зазвенело, и было трудно сохранять равновесие, но наконец мы добрались до двери, ведущей к кафедре органиста. За ними открывался весь сверкающий, набитый под завязку зал.

И Маэстро.

Взявшись за ручку двери, я заколебалась.

– Тебя что-то тревожит? – Генри пришлось орать, чтобы я его услышала.

Собственно, многое. Мама умерла. Маэстро ходил с палочкой. Я не знала, куда мы денемся через несколько дней, что случится с музыкантами, которые сейчас на сцене, с концертным залом, с нами. Возрастут ли спонсорские пожертвования? Удастся ли в итоге спасти филармонию – или уже слишком поздно?

Я не знала, как выполнить данное маме обещание и простить Маэстро. То, что я собиралась сделать, засело болезненной занозой в груди, и это чувство наталкивало на размышления, достоин ли Маэстро моих усилий.

Но потом Генри взял меня за руку:

– Пойдём, всё хорошо.

Да, всё было хорошо. Или, по крайней мере, должно было наладиться.

Вместе мы открыли дверь, ведущую на хоры. Я вышла первая, и свет ослепил меня. Бетти Престон, наш органист, даже не заметила меня. Звучал самый конец симфонии, когда заметить что бы то ни было, кроме величавого рокота органа, самозабвенного пения хора и торжественного голоса труб и валторн, подбирающихся к финалу, было просто невозможно.

Я присела за облупленными деревянными перилами и нашла глазами человека за дирижёрским пультом, который широко размахивал руками и шевелил губами, беззвучно произнося немецкие слова, исполняемые хором, и указывая духовым инструментам: «Теперь вы, ваша очередь. Сейчас сильнее. И ещё».

Я смотрела на него, и у меня защипало глаза.

– Взгляни на меня, – прошептала я. – Пожалуйста, Маэстро. Пожалуйста, папа. Взгляни на меня. Я здесь.

И в самом конце, когда хор исполнял последние слова, наши глаза встретились. Стоящий позади меня Генри стиснул мне ладонь.

Рукой я крепко цеплялась за Генри, а взглядом – за отца. Они улыбались мне, только мне, и я их не отпускала.