Солнце еще не успело высушить росу с травы под виргинскими дубами, а воздух уже был таким вязким и мутным, что в нем можно было плавать. Стоял мертвенный летний зной.

В припаркованной на ее улице машине, которую она еще не заметила, терпеливый охотник вытер с лица струйку пота, наблюдая за тем, как Уэстмор-драйв начинает свой сонный бег к середине недели.

Окна небольшого кирпичного дома с белыми ставнями распахнулись около семи, и она впервые появилась в виде смутного силуэта за кухонным окном — почти абстрактный образ за стеклом и противомоскитной сеткой, но тем не менее предмет его желания. Из ее окон доносился запах готовящейся еды — жареного бекона, тостов и кофе, — и убийца впервые за это безмятежное летнее утро ощутил приступ голода.

Где-то в десять на улице стало тихо. Последний сосед уехал на работу, как всегда ровно в 9:50. Запахи из кухни Лэй Кото — так зовут эту женщину — изменились: вместо ароматов обычного завтрака теперь пахло чем-то другим, капустным и вонючим.

Дверца машины открылась. За этим последовали шаги по бетонной дорожке, портфель, хорошая обувь, белоснежная улыбка, визитка.

Они всегда открывают дверь.

Меня зовут Кей Стрит. Имя досталось мне от моего азиатского дедушки, а мои приемные родители наградили меня фамилией. По профессии я частный детектив — вернее, судебный пристав и агент по взысканию залогов. По жизни я завязавший алкоголик, страстно верю в чизбургеры «Кристалл» и пончики «Криспи крим». А еще я бывший профайлер — поведенческий аналитик ФБР. Как я оказалась здесь, на юге, где в большинстве районов Джорджии в глазах местных жителей выгляжу как гребаная иностранка и вообще говорю как последняя деревенщина, остается загадкой, которую Эмили и Говард Стрит так мне и не раскрыли. Знаю только, что они так сильно хотели ребенка, что взяли из приюта и удочерили тощую девчонку китайского происхождения с сомнительными генами. Мои дедушка, бабушка и опекуны были убиты, а моими биологическими родителями были два наркомана и одна исполнительница экзотических танцев. Я их не помню. Вскоре после моего рождения они пустились в бега. Я в состоянии произнести лишь пару слов по-китайски, но моя приемная мать, Эмили Стрит, как никто другой из известных мне людей владеющая искусством намеков, научила меня изящному, пассивно-агрессивному языку женщин-южанок. Родители пытались обзавестись симпатичным белым мальчиком, но было в прошлом моего отца нечто такое, чем они всю мою жизнь наотрез отказывались делиться со мной, из-за чего они получили отказ. Мне потребовалось не слишком много времени, чтобы понять: южане — чрезвычайно скрытные люди.

Я еще в детстве полюбила Юг, всегда страстно любила его и люблю до сих пор. Вы учитесь прощать его за ограниченный ум и проблемы переходного возраста, потому что у него широкое сердце. Вы прощаете ему душное лето, потому что весна пышна и радует глаз россыпью пастельных тонов, потому что ноябрь изумляет пламенем пурпурной и золотой листвы, потому что зима коротка и милосердна, потому что кукурузный хлеб, сладкий чай и жареный цыпленок — такая же важная часть воскресенья, как нарядное платье для церкви, и потому что любой южанин, достойный своего имени, всегда говорит «пожалуйста» и «спасибо». Это легкий воздух и летние лозы, сосновые леса и мясистые домашние помидоры. Это возможность сорвать с персикового дерева плод и дать сладкому соку стекать по подбородку. Это скрытая, но глубокая симпатия к нашим соседям в Алабаме, которые вынуждены терпеть основную тяжесть шуток про Баббу [1]. Юг проникает к вам в кровь, обоняние и через кожу пробирает до самых костей. Я в меньшей степени часть Юга, нежели он — часть меня.

Это романтическое понятие, подкрепленное географией. Но мы все здесь слегка мечтательны. Мы — Ретт Батлер, Скарлетт О’Хара и Роза Паркс в одном лице.

У моего афроамериканского брата Джимми — родители усыновили его через два года после моего появления в их семье — был совершенно другой опыт. Не будучи белыми, мы оба не раз становились жертвами невежества и стереотипов, но даже это, похоже, сработало в мою пользу и против Джимми. Люди часто удивлялись тому, что я говорю по-английски, а мой южный акцент их просто очаровывал. Они также считали, что мое азиатское происхождение ставит меня на уровень выше среднего. От меня ждали успехов и поощряли в стремлении к ним. Но те же самые люди ночью перешли бы на другую сторону улицы, лишь бы не делить тротуар с моим братом, полагая, что, будучи черным мужчиной, он крайне опасен. Джимми перенял у нашей матери прибрежный каролинский акцент, типичный для белых южан в белом районе, еще в то время, когда разнообразие не было поводом для гордости. В результате он не вписывался ни в одно сообщество — и, учась в старших классах, подал заявления в несколько университетов Западного побережья и тщательно спланировал свой побег. Джимми мастер по части планов. Он осторожен во всем. У него идеальная кредитная история, его никогда не увольняли с работы, он не имел проблем с наркотической зависимостью и ни разу, перебрав спиртного, не летел по Пятой авеню в Нью-Йорке, высунув голову из люка в крыше лимузина и крича «Эй, вы все», как это делала я. Джимми — хорошо воспитанный ребенок. Сейчас он живет в Сиэтле, и даже обещание маминого пирога-коблера с начинкой из ежевики не способно заманить его домой в Джорджию.

Как я оказалась здесь этой ночью, крадучись вдоль старого каркасного крыльца и сжимая обеими руками свой 10-миллиметровый «Глок», это совершенно другая история, — но да, я прижималась телом к дому, и к моей спине, обтянутой черной футболкой, прилипала облупившаяся краска. Когда-то меня звали специальным агентом Стрит. Звучит красиво, правда? Я была превосходно подготовлена для такого рода работы, провела массу времени в полевых условиях и в конце концов получила направление в Национальный центр анализа насильственных преступлений (НЦАНП) в Куантико в качестве аналитика по уголовным расследованиям, специалиста-профайлера. Через несколько лет ФБР отобрало у меня пропуск и пистолет и вручило мне уведомление о разводе. «У вас есть мозги и талант, доктор Стрит. Но вам не хватает сосредоточенности».

Помню, в тот момент я еще подумала, что единственное, чего мне действительно не хватало, так это стакана хорошего виски, что, разумеется, и было частью проблемы.

В тот день меня сопроводили в гараж ФБР, где под углом к линии между двумя парковочными местами стоял мой старый кабриолет «Импала» 1969 года выпуска, белый на белом, и длиной около полумили. Выпереть одного специального агента — вернуть два парковочных места. Шикарная сделка.

И вот, четыре года спустя, я прошла под занавешенным передним окном дома и беззвучно поздравила себя с этим достижением. Скрипнуло гнилое крыльцо. По оконным стеклам плясали отблески экрана включенного телевизора; звук был приглушен настолько, что я едва могла его разобрать. Подождала, застыв и прислушиваясь к любому движению внутри, затем вытянула шею и попыталась заглянуть за занавески. И увидела очертания человека. Оп-па! Да еще какие!

Подобные задания — та еще работенка. Поручители не сидят на месте. Нужно рискнуть и войти при первой же возможности. Времени на изучение места, привычек, посетителей — нет. Я была здесь одна, без всякой поддержки, вся холодея от страха. Сердце колотилось в груди как бешеное, адреналин бил как струя воды из пожарного шланга. Я даже чувствовала его вкус. Миндаль и сахарин. Я была напугана до чертиков, но мне это даже нравилось.

Уличные фонари были погашены, ночь завернулась в тонкие белые облака, которые отбрасывали слабый свет на заросший сорняками двор и удерживали зной, как одеяло. Атланта летом — удушающая и сырая. По причине вздернутых нервов и влажной духоты по лицу градом катился пот — от линии роста волос на потемневшие скулы. Я была в гриме и одета для ночной работы. Присев у входной двери, порылась в своем черном холщовом рюкзаке, нащупывая Тома. Во всяком случае, я называла эту штуку «Том», как в том выражении «Любопытный Том», — 36-дюймовую оптоволоконную трубку с миниатюрным экраном на одном конце и электронным глазом на другом. На такой работе Том избавляет от многих ошибок. Покрутив, я засунула крошечную трубку под дверь и довольно неплохо разглядела переднюю комнату.

Объект наблюдения, рецидивист Антонио Джонсон, неоднократно совершал насильственные преступления. Он гулял на свободе уже два месяца после того, как снова ограбил магазин. Три недели назад я выследила его в Канаде, но потом потеряла след. Однако его бывшая жена жила в Атланте, и Джонсон уже преследовал ее в прошлом. В ее доме вновь начались телефонные звонки, и звонивший бросал трубку. Благодаря помощи друга из полицейского управления Атланты эти звонки удалось отследить. Они привели к телефону-автомату в задрипанном мотеле в Вест-Энде Атланты, где вовсю торговали крэком. Я нашла там людей, которые знали Джонсона. Один из них сдал его всего за тридцать долларов. Джонсон нашел себе пристанище в доме на Джонсборо-роуд, недалеко от бульвара и федеральной тюрьмы. Там даже местные жители проверяют на светофорах двери своих машин, а народ, что ездит на работу из других мест, после наступления темноты обходит этот квартал стороной.

Я видела его на трехдюймовом экране: он сидел на рваном диване, закинув ноги на край деревянного журнального столика. Похоже, один. В правой руке пиво, левая лежит на коленях и частично скрыта из поля зрения. Ты что-то там прячешь, бугай?

Во влажном воздухе, над сладковатым, тошнотворным запахом мусора и кислятины пустых пивных банок, над крыльцом витал дрянной запашок чего-то синтетического вроде суперклея и пенопласта.

Я сняла пистолет с предохранителя и постучала во входную дверь. Я собиралась задействовать свой лучший голос попавшей в беду женщины, готовясь сказать, что мне нужен телефон, или, что я проколола шину, да что угодно, лишь бы мне открыли дверь. Я не была уверена. Я научилась импровизировать с тех пор как стала работать одна.

Джонсон не колебался ни секунды. В свой крошечный окуляр я мельком увидела, как за секунду до того, как в двери рядом с моим ухом он проделал дыру размером с мяч для софтбола, у него на коленях что-то дернулось. Грохот выстрела был сродни пушечному. Дверь разлетелась в щепки, а я, слегка оглушенная, мигом соскочила с крыльца на более безопасную территорию.

Еще один выстрел. Передние окна как будто взорвались. Осколки разлетелись во все стороны, словно шрапнель. Я сжалась в комок рядом с крыльцом. Почувствовав на шее и руках уколы, поняла, что порезалась, но тут же приподнялась — на достаточную высоту, чтобы выстрелить в сторону переднего окна. В мои планы не входило его пристрелить. Лишь припугнуть, чтобы он слегка отступил…

Затем наступила тишина.

Пригнувшись, я поднялась по ступенькам крыльца и подобралась к двери. По-прежнему тихо. Я попыталась просунуть руку в дыру в двери, дотянуться до замка и отпереть ее. Вот тогда-то я услышала его. Дробовик. Проклятый помповый механизм. И если вы когда-нибудь слышали этот звук, то никогда его не забудете. Цевье скользит назад, одна гильза выбрасывается, другая входит в патронник, затвор защелкивается. Если у вас набита рука, это занимает доли секунды, а у Джонсона было предостаточно практики.

Я прижалась спиной к дому, вздохнула и мгновение выждала. В таких ситуациях быстрая проверка реальности никогда не бывает лишней. Неужели я и вправду хотела, чтобы в ходе поимки этого парня меня грохнули? Черт, нет, только не это. Но жажда адреналина одержала верх. Выброс адреналина, какой всегда случается в такие моменты, толкнул меня вперед, а не назад, что, возможно, наиболее наглядно иллюстрирует разницу между теми из нас, кто занимается подобными вещами, и нормальным населением.

Бум! Джонсон вновь выстрелил из дробовика. Я почувствовала это ногами. Примерно так же содрогается земля во время фейерверка. Вероятно, он сам делал себе патроны. Одному Богу известно, чем он стрелял в меня. Вылетел еще один кусок дверного полотна. Затем последовал треск очереди из автоматического оружия.

На счет три, сказала я себе…

Один… Два… Два с половиной… Две и три четверти. Твою мать! Три!

Я спрятала все, что у меня было, за одним из черных армейских ботинок, которые надеваю для таких случаев, и прицелилась в место прямо над ручкой входной двери. Расколотая и распахнутая, она уже не оказывала сопротивления. Я прижалась спиной к дому и стала ждать.

Тишина.

Сжимая обеими руками рукоятку «Глока», слыша, как в груди громко колотится сердце — так, что я чувствовала, как у воротника рубашки пульсируют вены, — я вышла из-за угла и оглядела переднюю комнату, гостиную, совмещенную со столовой. За ней были видны кухня и коридор. Я прикидывала, где тут место для двух спален и ванной. Прежде чем сделать шаг, какое-то время потопталась снаружи, считая двери и окна. Так где же он? В спальне? В коридоре?

Затем — хлоп, хлоп, хлоп. Я упала на пол, вкатилась в крошечную столовую и выпустила несколько пуль — на тот случай, если у него возникнут какие-либо мысли о том, чтобы найти меня.

— Я пристав! Взыскание залога, мистер Джонсон! Бросайте оружие и выходите с руками за головой. Немедленно!

— Цыпочка? — крикнул в ответ Джонсон и рассмеялся. — Даже не подумаю!

Затем я услышала, как открылась задняя дверь и хлопнула противомоскитная сетка на ней. Я бросилась на кухню: дверь была наполовину сорвана с петель, а дальше за ней в темноте подпрыгивали белые буквы на футболке Джонсона, бежавшего через задний двор к забору. Я метнулась во двор и не без удовлетворения наблюдала за тем, как Джонсон приближается к забору и калитке. Я оставила там кое-что на такой случай, что с моей стороны было весьма предусмотрительно.

Результат не заставил себя долго ждать. Это был крошечный дворик с забором из сетки-рабицы и подковообразным рычагом на калитке. Джонсон схватился за забор, и как только попытался перемахнуть через него, бело-голубая вспышка взрыва отбросила его назад. Просто немного черного пороха, небольшое количество вазелина, батарейка и пара проводов, плюс несколько фейерверков, чтобы остудить его прыть. На расстоянии пяти футов в ушах зазвенело. Пару секунд мне пришлось пробиваться сквозь миллион крошечных лампочек-вспышек.

Джонсон лежал неподвижно, как слизняк. Держа наготове «Глок», я осторожно приблизилась к нему и проверила его на предмет признаков жизни. Дыхание нормальное. Просто вырубился. Я вытащила из-под него его большие руки. Ладони были обожжены.

— Я не думала, что все будет так драматично, — сказала я его обмякшему телу, застегивая на запястьях наручники и продевая вокруг талии и через наручники ремень. — Просто я ни хрена не смыслю во взрывчатых веществах. — И перевернула его на спину.

Затем, держа в каждой руке по ботинку тринадцатого размера, я попыталась тащить его. Черт. Этот тип весил, по крайней мере, двести шестьдесят фунтов [2] и был тяжел, как камень. Я же — на цыпочках — ростом пять футов пять дюймов [3] и вешу всего ничего, если не выпью достаточно воды. Я передвинула его дюйма на три, но потом сдалась. Можно было бы воспользоваться мобильником и вызвать на помощь полицию, но шутки про слабенькую девочку крутились бы потом в отделе еще несколько недель.

Я плюхнулась на землю и ткнула «Глоком» ему в ребра.

— Давай, Толстяк, просыпайся.

Он поднял веки и целую минуту смотрел в пустоту, прежде чем его взгляд обрел фокус.

— Привет, — весело сказала я и посветила фонариком в его налитые кровью карие глаза. Фонарик я держала на полицейский лад, над плечом возле лица. — Вспомнил меня?

Он сердито заизвивался, но как только понял, что его руки скованы за спиной, издал хрюкающие животные звуки.

— Что ты предпочитаешь? Сам доставишь свою толстую задницу к моей машине — или хочешь, чтобы я позвонила в полицию?

— Кто ты, если не легавая?

Я задумалась. Кстати, неплохой вопрос.

— Как только я это пойму, дам тебе знать, — пообещала я, вновь подтолкнула его, чтобы он встал на ноги. Увы, без помощи рук сделать это было крайне трудно. Я встала позади него и снова подтолкнула. — Ты когда-нибудь задумывался о диете?

— Тебе это нравится, сука, — заплетающимся языком пробормотал Джонсон; похоже, его слегка развезло. — Тебе нужен Антонио. Ты сама это знаешь.

О да, давай-давай. Ничто не сравнится со старым жирдяем с несколькими тюремными ходками.

— Хорошо, Толстяк. Давай мы с тобой прокатимся.

Старое здание универмага «Сирс Робак» — достопримечательность Атланты. В 1926 году его строительство заняло семь месяцев, и даже в свое время здание со сторожевой башней в центре больше походило на тюрьму, чем на средоточие розничной торговли. Два миллиона квадратных футов выцветшего на солнце кирпича раскинулись вглубь и вширь, возвышаясь своими девятью этажами над авеню Понсе-де-Леон на окраине Мидтауна. Здесь было невозможно остановиться для заправки, чтобы на вас не налетели местные уличные бомжи или у вас не стали вымогать деньги, прежде чем сюда нагрянут копы. В последние нескольких лет вывеска перед входом гласила: «Сити Холл Ист», и в настоящее время в здании размещается наша изрядно разбухшая бюрократия и часть внушительных полицейских сил Атланты. Это скоро будут менять. Мэр заключил с застройщиком сделку на сорок миллионов долларов. Парень пообещал ему, что за пару лет это будет самый популярный новый адрес в городе. Кондоминиумы, коворкинги для художников, рестораны… Вот так обстоят дела в Мидтауне, районе Атланты, где ландшафт постоянно меняется, а строительные леса — самое прибыльное дело. Городские власти живописали, где в конечном итоге окажутся нынешние жители, но, похоже, никто не торопился упаковать вещички и переехать. По крайней мере, не те копы, которых я знала лично.

В паре кварталов к востоку уже выстроилась очередь за завтраком в бесплатную общественную столовую. Температура на рассвете уже месяц не опускалась ниже семидесяти восьми градусов по Фаренгейту [4]. У нас была настоящая южная жара, но бездомные выстроились на завтрак, одетые в куртки. Должно быть, трудно согреться, когда твой дом пуст. Интересно, подумала я, как самый крутой новый адрес в этом городе будет уживаться с завсегдатаями бесплатных столовок.

Прибыв в участок вместе с Антонио Джонсоном, я увидела лейтенанта Аарона Раузера. Он наблюдал за мной из своего кабинета в отделе расследования убийств. К этому времени Джонсон окончательно оклемался: сыпал проклятиями, сопротивлялся, пытался устроить сцену, всячески выпендривался. В машине он вел себя смирно, тихо сидел на заднем сиденье, очухиваясь от наркоты и взрывчатки, но когда я позвонила по одному из стационарных телефонов Тайрону — я подрабатывала в его фирме «Квикбейл» — и сообщила ему, что сцапала Джонсона, этот подонок начал было качать права.

Пришедшие в конце смены полицейские покатывались со смеху.

— Привет, Кей, — с улыбкой сказал один. — Да, видок у тебя еще тот… Неужто ты позволила Толстяку надрать тебе задницу?

Я закатила глаза, передала Джонсона для снятия отпечатков пальцев, а затем стала ждать расписку, которая мне понадобится, чтобы получить у Тайрона денежки. Когда я нырнула в стеклянный кабинет Раузера в отделе расследования убийств, сидевшие в своих открытых кабинках детективы зачмокали губами, издавая звуки поцелуев. Наши с Раузером отношения были источником бесконечных приколов и шуточек. Не сомневаюсь, что мы производили впечатление маловероятной пары. Раузер белый и старше меня на двенадцать лет. Мы с ним происходим из разных миров. По отделу ходили слухи, будто мы любовники. Неправда. Но Аарон мой лучший друг.

— Доброе утро. — Я попыталась выглядеть бодрой, хотя голова у меня раскалывалась. У меня не было времени умыться, и я все еще выковыривала из предплечий осколки стекла и вытирала еще не запекшуюся кровь.

Раузер тоже выглядел хреново. Он указал на стол, где у Антонио Джонсона снимали отпечатки пальцев.

— Зачем тебе браться за такую дерьмовую работу?

— Деньги, — сказала я, но он явно не купился на мой ответ. Моей улыбки как не бывало, она слетела с моего лица. А все его тон. Иногда его было достаточно, чтобы надолго испортить мне настроение, и мне это не нравилось. И этот его укоризненный взгляд… Он вечно придирался ко мне, когда в его мире что-то было не так.

— Кей, ради бога. У тебя есть ученые степени и корпоративные счета. Зачем тебе эта хрень? Иногда я просто отказываюсь понимать, что движет тобою.

Я играла со стаканчиком для карандашей на его столе, отказываясь смотреть ему в глаза, что, по его мнению, означало, что я его не слушаю. Я это знала, но была не в настроении выслушивать его нравоучения в духе заботливого папочки.

Я быстренько мысленно пробежалась по списку корпоративных счетов, о которых он упомянул. Суммы там были приличные. Благодаря им я выплатила часть ипотеки за свой лофт. Но работа была донельзя нудной — проверка заявлений в службе занятости, биографические данные нянь, судебные иски на подрядчиков, компенсации работникам, неверные супруги, обслуживание судебного процесса… Время от времени повестка в суд вносила некое разнообразие, но по большей части все это было до смерти скучным.

После ухода из Бюро я была лицензированным приставом по взысканию залогов. Пока я создавала свой частный детективный бизнес, на эти деньги покупала продукты, и эта работа по-прежнему неплохо дополняла мой доход. Мой психиатр, доктор Шетти, говорит, что все дело в моем стремлении к власти, что у меня жестокий кейс зависти к пенису. Что я могу сказать? Мне нравится время от времени цеплять на себя здоровенный «Глок».

И степени: диплом по криминологии университета Южной Джорджии, аспирантура по психологии развития в университете штата Джорджия. И ничего из этого, даже после восьми лет работы в Бюро, не принесло бы мне реальной должности в правоохранительных органах. Не сейчас. Мой алкоголизм изменил все. Он вошел в мой послужной список, разрушил мою жизнь и навсегда дискредитировал в профессиональном плане. Я даже при самом большом желании не могла бы выступать в качестве свидетеля-эксперта. Экспертные показания требуют репутацию, которую невозможно дискредитировать в зале суда. Но это не про меня. Мой личный шкаф полон скелетов.

Мне было пятнадцать, когда я впервые услышала про Отдел поведенческого анализа (ОПА) в Национальном центре анализа насильственных преступлений. После этого я не могла думать ни о чем другом. Я адаптировала свою учебу и свою жизнь так, чтобы попасть туда, — и спустя несколько лет я там оказалась. А потом все профукала. Иногда у вас есть только один шанс.

Иногда это даже хорошо. Когда дверь захлопывается перед чем-то, без чего вы не можете жить, вот тогда-то и начинается настоящее образование. Вы должны решить для себя, как примириться со всем этим, как обустроить свою жизнь. В конце концов, копать глубже никогда не бывает лишним, но пока это происходит, копание не раз выйдет вам боком.

— Продолжай якшаться с отбросами из сомнительных фирмочек, но только потом не жалуйся, — проворчал Раузер, а затем пробормотал что-то похожее на «больные ублюдки».

Я осторожно опустилась на стул напротив него. Их было два — черные виниловые подушки с металлическими подлокотниками и ножками. Я сильно ушиблась при падении, и боль постепенно давала о себе знать.

— В чем дело? — спросила я.

Раузер вытащил из кармана рубашки сигарету и сунул ее в уголок рта. Его зажигалка дала пламя лишь с третьей попытки. По идее, в помещении курить было нельзя, но я не стала делать ему замечание. Только не сегодня.

— Помнишь, когда-то происходили самые обычные вещи? Кто-то застрелил парня в постели с женой или что-то в этом роде… Никаких тебе извращений. Просто рядовое повседневное убийство.

— Меня тогда еще здесь не было.

Раузер выдвинул ящик стола, положил сигарету в потайную пепельницу, опустил голову и помассировал виски. Впервые я заметила, что в его волосах больше серебра, нежели черного дегтя. Ему было почти пятьдесят, красивый подтянутый мужик, но жизнь на кофеине и сигаретах, жизнь, прошедшая в погоне за монстрами, превратила его в пепел.

— Плохой случай? — спросила я.

Раузер даже не посмотрел в мою сторону.

— Это еще мягко сказано.

— Ничего, справишься, — сказала я ему. — Победа всегда достается хорошим парням, верно?

— Угу, — сказал Раузер примерно с той же убежденностью, что и Билл Клинтон при даче тех самых показаний. — И сама судья Джуди явится сюда и потрясет жопой и для нас тоже.

— Лично я не против, — сказала я, и Раузер впервые за сегодняшний день удостоил меня улыбкой.

Дверь открылась, и по лучу утреннего света внутрь вошел лейтенант Аарон Раузер — и чуть не столкнулся с Чарли.

— Чарли, как дела? — спросил он и поднял руку. Чарли слишком громко рассмеялся и дал Раузеру «пятюню».

— Мне пора на работу, мистер Мэн. Кстати, Кей умеет готовить, — добавил он и ушел без дальнейших объяснений.

— Понятно, — сказал Раузер, а затем полушепотом добавил: — Даже не верится, что он занимался чем-то биомедицинским. Бедняга…

— Я слышал, будто он инженер, но никогда в это не верил, — сказал Нил и выглянул наружу, чтобы убедиться, что Чарли ушел. — Просто считал его умственно отсталым.

Раузер усмехнулся, а я сказала:

— Невероятная бестактность, даже для вас двоих.

— Как угодно, — сказал Нил и вернулся с кружкой к своему столу.

Раузер направился на кухню, где у нас почти всегда был свежий кофе. Нил практически живет на нем. А иногда, когда у него поистине щедрое настроение, он готовит нам с Раузером капучино. Сам Нил предпочитает по утрам что-нибудь темное, в основном «Кафе Бустело». Днем зимой он любит приятный и мягкий «Ямайский голубой», а в жаркие летние дни — кубинский холодного отжима со льдом, сливками и сахаром. Он прерывает меня, когда моя нога начинает трястись.

Но Раузер здесь сегодня по иной причине. У него явно что-то на уме. Мне было видно, как он, размешивая сливки в кофе, задумчиво жевал нижнюю губу. Он хорошо выглядел без куртки: наплечная кобура поверх черной футболки, бицепсы плотно обтянуты короткими рукавами, серые брюки. Пока он не смотрел, я воспользовался моментом, чтобы полюбоваться им. У Раузера было, так сказать, несколько неровностей во внешности, но в целом он красивый парень, если вас устраивает зашкаливающий уровень тестостерона. Он из тех мужиков, которые каждое утро вынуждены бриться до самых ключиц. Он, скорее, Томми Ли Джонс, чем Ричард Гир; скорее, Джейк Джилленхол, чем Брэд Питт.

Кухня, где стоял Раузер, на самом деле была просто уголком переоборудованного склада, со всей необходимой техникой, раковиной, столешницами из красного мрамора, без стен и перегородок. Увидев на столе пару оставшихся фиг, он взглянул на меня в поисках одобрения, а затем смел их с тарелки и закинул в рот. Яростное пристрастие к сладкому было лишь одной из наших общих черт.

По всему широкому открытому пространству сразу за кухней были стратегически расставлены большие пухлые кожаные банкетки, а также кожаные кубы ярких цветов — красный, фиолетовый, мятно-зеленый, красный, фиолетовый. Бо́льшая часть основного пространства была окрашена в очень светлый цвет шалфея, но самая длинная и самая открытая стена была ярко-голубой и прорезана по центру контрастной яблочно-зеленой линией, не то вспышкой молнии, не то монитором ЭКГ. Я передала свои права на внутреннюю отделку помещения местному дизайнеру, основываясь исключительно на ее репутации в городе — решение, разумность которого я позже поставила под сомнение.

— Все, что нам нужно, это гребаный фиолетовый динозавр! — выпалила я, впервые увидев наш новый коммерческий лофт.

Стоя руки в боки, дизайнер и ее подчиненные, благоговейно выстроившиеся позади нее, весьма подробно и сквозь стиснутые зубы объяснили мне, как будто я была инвалидом, сколь утонченным и сколь выразительным стало пространство. Разумеется. Я поняла. Я способна оценить драму. Да, я заплатила хорошие деньги, чтобы она втянула нас в двадцать первый век, и, ей-богу, постараюсь полюбить это. Изюминкой для меня стал широкий плазменный телевизор с плоским экраном, который по требованию опускался из-под стропил. Это каждый раз приводило меня в восторг. Нил, Раузер, я, Дайана, даже Чарли время от времени, мы все проводили здесь вечера, рубились в компьютерные игры, смотрели фильмы или играли в настольный футбол на столе, который мы с Нилом заказали, а затем заплатили кому-то еще, чтобы его собрали. Из-за конкурирующих идей по сборке вспыхнули две стычки, прежде чем до нас дошло, что мы не готовы к этому проекту. Чертова штуковина состояла как минимум из пятисот кусочков.

Раузер подошел к нам, дуя на кофе, чтобы его остудить, и глядя на нас из-под вопросительно поднятых бровей. Мы с Нилом шутили над чем-то глупым, и, похоже, это его раздражало.

— Эй, — произнес он достаточно громко, чтобы мы его услышали. — Интеллектуальная стимуляция, вот зачем я здесь.

— Зачем ты пришел? — с ухмылкой спросил Нил.

Раузер не полез за словом в карман:

— Пришел посмотреть, сосешь ли ты член так же хорошо, как варишь кофе.

— Тебе виднее, — сказал Нил, не глядя на Раузера. Его взгляд был прикован к экрану компьютера, который представлял собой мешанину стремительно сменяющих друг друга букв, символов и цифр. Насколько я могла судить, Нил взламывал сайт ЦРУ. Он уже проделывал это и раньше — например, изменил их логотип, заменив слово «Разведывательное» на другое, которое ему нравилось больше.

Нил развернул стул, скрестил руки на груди и напряженно посмотрел на Раузера.

— Кстати, сегодня утром я добавил в кофе слабый галлюциноген.

Похоже, что Нил и Раузер вечно пребывали в некоем соревновании. Мое присутствие только усугубило ситуацию, решила я, и поэтому, не дожидаясь, когда все перерастет в царапание и плевки, вернулась к себе в кабинет. У меня была работа, но Раузер увязался за мной по пятам.

Он последовал за мной в дальний левый угол склада, который служит моим офисом. Тут не уединишься, тут нет ни стеклянных перегородок, ни стен. Это было бы слишком просто. Вместо этого дизайнерская фирма просто возвела огромный проволочный забор — что-то вроде увеличенной версии колючей проволоки высотой около десяти футов. Этакая колючая проволока на стероидах с темно-синей подсветкой, что-то вроде вычурного Восточного Берлина времен холодной войны. Смотрится совсем по-другому и, следует признать, по-своему красиво, в угрюмом антикорпоративно-корпоративном ключе.

Раузер шлепнул свой старинный кожаный портфель на край моего стола и, немного повозившись с одной из медных защелок, открыл его. Я улыбалась ему и его потрепанному портфелю. Нижние углы были истерты до белизны, а замысловатый кожаный орнамент снаружи слишком выцвел, и было невозможно понять, каков был первоначальный замысел художника. Что не давало мне покоя. Вот такой он парень, этот Раузер. Управление полиции предложило ему новую машину, но ему нравился его старый седан «Краун Вик». «Раузер, — в свое время сказала я ему, — у этой машины магнитола „Стерео‑8“ [6]. Ты вообще о чем думаешь?» Он лишь пожал плечами и пробормотал что-то о том, что боится вычищать бардачок, оконные карманы и прочие места, по которым распихал записки, карту, бумаги, сигареты и прочий хлам.

Раузер достал из портфеля стопку фотографий и бросил их передо мной. Она упали с громким стуком. Без всякого предупреждения. Мне только что швырнули снимки с места преступления. Смерть на моем столе. Моя улыбка и мое доброе настроение мгновенно улетучилось.

— Мамаша-домохозяйка, — пояснил Раузер, когда я взяла в руку фото и тихонько вздохнула. — Самая обыкновенная. Понимаешь, что я имею в виду?

Он опустился в кресло напротив меня. Внезапно мой желудок словно наполнился гранитом.

Я перевернула верхнее фото, прочла дату и имя, возраст на момент смерти, этническую принадлежность. Лэй Кото, азиатка, тридцать три года. Лежит животом на окровавленном кухонном полу. В верхнем правом углу снимка виден край духовки. Ноги раздвинуты, ягодицы и внутренняя поверхность бедер обнажены и окровавлены. Множество колотых ран и следов укусов. Лежа на кухне, она выглядела такой маленькой и такой одинокой, подумала я — и, как всегда, поразилась тому, какая одинокая вещь смерть и насколько резки, сюрреалистичны, беспристрастны снимки сцены насильственного убийства. Они одновременно искажают и подчеркивают раны и синяки, жутковато подсвеченные яркими лампами, какими пользуются криминалисты, всю эту кровь и спутанные волосы, неестественные позы, вопиющее отсутствие жизни. Даже с первого взгляда, до того как проявятся детали, вы понимаете, что это сцена смерти. Такое не забывается.

— Кто ее нашел? — спросила я.

— Десятилетний ребенок, — ответил Раузер. Я оторвала от снимков глаза, и он добавил: — Ее сын. Его зовут Тим.

Это изменит его, подумала я. Изменит его взгляд на мир, на незнакомцев, на пятно крови, на пустой дом. Это изменит маленького мальчика, как когда-то изменило меня. Мы все так или иначе изуродованы горем, которое убийство всегда оставляет после себя. Я не хотела думать об этом ребенке или о том, что он чувствовал или что будет чувствовать. Интерес к такого рода вещам приглашает тьму просочиться в вашу жизнь. И даже зная это, я болела за него. Часть меня хотела помочь собрать его заново, предупредить о возможных кошмарах, о назойливых мыслях, которые не заставят себя ждать. Никто на самом деле толком не знает, что делать с ребенком, утратившим дом в результате насилия. Заберут ли его родственники? Полиция будет гадать вслух, бездумно и с самыми лучшими намерениями. Взрослые будут шептаться, беспокоиться, бросать на него озабоченные взгляды, десятикратно увеличивая его ужас. И пока будут искать его ближайших родственников, к нему будет приходить чужой человек из социальных служб, чтобы посидеть с ним. Но никакие заверения, никакая доброта не способны заполнить эту ужасную брешь в его мире. На это уйдут годы.

Фотографии с места убийства дрожали в моих руках.

— Зачем ты мне это показываешь?

Раузер вручил мне письмо, адресованное ему в отдел расследования убийств, аккуратно напечатанное и без подписи. Я секунду вопросительно смотрела на него, прежде чем начать читать. При этом он не сводил с меня глаз.

— Он сломал ей шею, — тихо сказала я и откинулась на спинку стула. Я держала в руке фотографию Лэй Кото, скрюченной и окровавленной, на полу ее кухни. Голова была повернута слишком далеко влево, что выглядело крайне неестественно.

— Причина смерти, — ответил Раузер. — Упоминание грудной косточки. Что ты об этом думаешь?

Я пробилась сквозь мешанину эмоций. Я пробилась сквозь нее, как делала это всегда, и, найдя свое тренированное «я», свое отстраненное «я», ответила:

— Власть, доминирование, манипулирование жертвой, телом жертвы.

— Письмо точно во всех деталях, вплоть до капусты на плите. Мы не сообщали прессе причину смерти или какие-либо детали о месте убийства. Оригинал в лаборатории. Надеюсь, он оставил отпечаток или лизнул конверт, или что-то в этом роде. Пока что у нас не так много вещдоков.

— У тебя есть письмо от убийцы. Тебе не каждый день вручают такие поведенческие доказательства.

Раузер кивнул.

— Это не тот случай, Кей. Мотив непонятен. Сцена непонятна. Вещдоков практически нет. Для нас единственный способ выйти на этого типа — понять, что за спектакль он разыгрывает с жертвой.

Где-то глубоко внутри меня взвыла похожая на писк сирена. Я ощутила знакомый порыв — распутать патологию, своими глазами взглянуть на жестокие действия безжалостного преступника, продвинуться на шаг вперед. Да, это другое, подумала я, чувствуя, как по моему телу пронесся адреналин. Мои ладони вспотели. Всем им хочется покоя посреди хаоса…

— Она была не первой, — услышала я свой голос, обращенный к Раузеру. Да, это было нечто другое. Убийца не просто какой-то авантюрист, не бандит с улицы, а нечто другое, жестокое и голодное; он замышляет свои действия и питается страхом и страданием.

— Четыре жертвы, о которых нам известно. — Серые глаза Раузера были холодны, как зимний дождь. — ПЗНП [7] установил между ними связь. Несколько месяцев назад детектив во Флориде получил задание расследовать нераскрытые дела и начал заносить старые убийства в базу данных. В ПЗНП сопоставили два тамошних и одно здешнее, в северном пригороде. Затем флаги взвились снова, когда две недели назад мы вошли в дом, где была убита Кото. В этом нет сомнений. Тот же «модус операнди». Тот же почерк — позиционирование, множественные ножевые ранения, постановка, отсутствие вещественных доказательств. При этом жертвы всегда лежат лицом вниз, ноги расставлены, прижизненные колющие раны в разные области тела и посмертные ножевые ранения в определенные области, внутреннюю и внешнюю часть бедер, ягодицы и нижнюю часть спины. Следы укусов на внутренней поверхности бедер, плечах, шее и ягодицах. Одно и то же оружие: зазубренное лезвие, что-то вроде рыболовного ножа, четыре-пять дюймов в длину. Следы укусов одинаковы и говорят о том, что их оставил один и тот же преступник.

— Никакой ДНК?

Раузер покачал головой.

— Чтобы не запачкаться, он использует резиновые или латексные накладки, возможно, стоматологический коффердам. Мы проверяем магазины медицинского оборудования, дантистов, фельдшеров, врачей. — Он пожевал губу. — Четыре жертвы, о которых нам известно. Я имею в виду, сколько убийств даже не попали в базу данных? Или имели разные характеристики? А если он начал убивать молодым, совпадут ли его ранние убийства по почерку с более поздними? Смею предположить, что он «повышает квалификацию», учится.

— Сколько времени прошло с момента первого убийства?

Раузер ответил на мой вопрос, не глядя в свои записи:

— Кей, этот парень охотится по меньшей мере пятнадцать лет.

Сколько убийств так и остались незарегистрированными? Сколько нераскрытых дел еще не занесено в криминальную базу? Я попыталась себе это представить.

— Последнее не удовлетворило его аппетит, — сказала я. — Он сам тебе об этом пишет. Ему нет покоя, он неудовлетворен. Он говорит тебе, что становится полностью активным.

— Знаешь, что действительно не дает мне покоя? — Раузер потер щетину на щеках. — То, как он их оставляет. Ублюдок знал о ребенке Кото. Он достаточно много знает о каждой жертве, чтобы войти и выйти точно в нужное время и не быть пойманным. Он хотел, чтобы ребенок нашел ее.

Мне было неприятно думать о том, что мальчик или кто-то другой найдет изуродованное тело близкого и любимого человека, с демонстративным пренебрежением брошенное лежать в унизительной позе. Мне не сразу удалось проглотить растущий в горле ком.

— Ритуальное выставление тела напоказ, то, как убийца оставляет тело жертвы кому-то из близких в позах, которые наверняка считает унизительными, без одежды, с посмертными увечьями — все это часть темы доминирования. Это демонстрация абсолютного контроля убийцы над жертвой.

Раузер достал из своего чемоданчика еще несколько снимков сцен убийства — каждая группа перехвачена резинкой и снабжена этикеткой — и подтолкнул ко мне через стол.

— Как ты думаешь, почему он их переворачивает?

— Возможно, ему не нравятся их лица, — ответила я и задумалась. — Возможно, ему кажется, что за ним наблюдают.

— Господи, — прошептал Раузер.

— Положение тел наделяет его большей властью. Помогает отдалиться от своих жертв, объективировать их.

Я одну за другой просмотрела фотографии. Энн Чемберс, белая женщина, 20 лет, Таллахасси, Флорида. Боб Шелби, белый мужчина, 64 года, Джексонвилл, Флорида. Алиша Ричардсон, черная женщина, 35 лет, Альфаретта, Джорджия. И Лэй Кото, азиатка, 33 года. Три женщины и один мужчина разного возраста и цвета кожи, все лежат лицом вниз, с ножевыми ранениями и укусами.

Она умерла, спрашивая ПОЧЕМУ. Все они хотят немного покоя посреди хаоса. Их хаоса, не моего. Я не говорю им. Я здесь не для того, чтобы утешать их…

Я посмотрела на Раузера.

— Убийство не является мотивом такого рода преступлений. Оно просто результат действий убийцы. Манипулирование, контроль, доминирование — вот истинный мотив.

Раузер застонал.

— Отлично, это будет легко отследить.

Я вновь посмотрела на сцену убийства Лэй Кото. Маленькая кухня, бледно-желтые стены, желтые столешницы, белая кухонная техника. Все забрызгано кровью и испачкано отпечатками ее ладоней. За свою жизнь я насмотрелась немало подобных сцен. Все они шокировали и глубоко тревожили меня. И все рассказывали историю.

Согласно протоколу вскрытия, который Раузер принес с собой, на шее и плечах жертвы имелись обширные ножевые раны. Судя по углу, под которым они были нанесены, в какой-то момент во время их взаимодействия Лэй Кото стояла к убийце спиной; одни раны были чистыми, другие рваными. Я посмотрела отчет по пятнам крови. Лужа крови на кухонном полу, затем брызги артериальной крови из ран, капли, отскочившие от окровавленного ножа, ими усеяны плита и холодильник. Кровь размазана по стенам и полу в коридоре. Я поняла, что это значит. Первоначальная атака обрушилась сзади, когда Лей была неподвижна и не ожидала ее. Но затем она начала двигаться, и это продолжалось, продолжалось и продолжалось. Судя по брызгам крови, в какой-то момент ей удалось вырваться и она попыталась убежать. Возможно, ей дали короткую надежду на спасение, просто развлечения ради, чтобы убийце было за кем погоняться. Я уже кое-что знала о преступнике. Терпеливый садист, что и говорить. Дисциплинированный. По словам патологоанатома, издевательство над жертвой продолжалось более двух часов. По всему дому. После чего убийца, оставив кровавые следы на полу в гостиной и коридоре, затащил Лэй Кото обратно в кухню.

Почему? Почему это закончилось именно в кухне — там, где и началось? Я вспомнила письмо, капусту на плите. Посмотрела на инвентарные листы. Говяжий фарш в холодильнике в открытой миске. Я поняла, что она готовила ужин рано, пока летнее солнце не нагрело дом. Вот почему в десять утра на плите варилась капуста, а в холодильнике стояла открытая миска с фаршем для бургеров. Ужин для двоих, сына и ее самой… Меня захлестнула волна тошноты. Он не только хотел, чтобы мальчик нашел мать, — он хотел оставить ее прямо там, где она готовила сыну ужин.

Я закрыла глаза и представила себе, как мальчик возвращается домой. Запах подгоревшей еды наверняка привел его прямо на кухню. Мама? Мама? Ты здесь? Убийца, конечно, это предусмотрел. Планирование, фантазии, само убийство, время, проведенное с жертвой, — все это было лишь частью этого. Внимание, которым он удостаивается потом, приятно щекочет нервы, вселяет чувство собственной значимости. Что там они говорят обо мне? Что думают? След, который он оставил в жизни этого ребенка, то, что он кого-то неизгладимым образом пометил, было огромным, бодрящим бонусом.

Я вновь посмотрела на результаты вскрытия каждой из четырех жертв, между которыми была установлена связь. Большая часть повреждений была нанесена мелко зазубренным ножом, что ослабило каждую жертву. Но ни разу, ни в одном из случаев, приписываемых этому убийце, нож не был подлинной причиной смерти. Нож — всего лишь инструмент, решила я, просто часть воплощения фантазии в жизнь.

Раузер покопался в своем старом кожаном портфеле в поисках записей. Ему нравилось иногда так поступать, закидывать меня информацией.

— Алиша Ричардсон, афроамериканка, была успешным юристом, жила в одном из тех больших кварталов Альфаретта к северу от города. Убита в собственном доме. Как и Лэй Кото, которая овдовела и жила с сыном. И два случая во Флориде — Боб Шелби жил на пособие по инвалидности и тоже был убит в своем доме, и студентка местного университета, первая известная нам жертва, убита в своей комнате в общежитии. Все происходило в светлое время суток. — Он подался вперед и положил руки на мой стол. — Итак, мы знаем, как он их убивает и как оставляет. Но так и не выяснили, что их связывало в жизни. Возможно, это чистой воды случайность. Возможно, он их где-нибудь видит, и у сукина сына едет крыша.

— Не думаю, что это случайно, — сказала я.

— Виктимология учит нас, что образ жизни жертв, их этническая принадлежность, район проживания, уровень доходов, возраст, друзья, рестораны, забегаловки, химчистки, маршруты поездки на работу и детские переживания слишком разнообразны, чтобы установить связь. Я думал, что отличительная черта серийных убийц состоит в том, что они выбирают что-то конкретное: тип, расу, пол, возрастной диапазон, нечто в этом роде. Здесь же все перемешано. Я не могу найти зацепку, понимаешь? Найти то единственное, что привлекает его к ним. Нигде нет признаков насильственного вторжения. Каждый из них открыл дверь этому сукиному сыну сам. Последняя жертва, Лэй Кото, даже приготовила ему чай. — Он указал на одну из фотографий с кухни: на столе стояли два почти полных стакана. — Никаких отпечатков. Никакой слюны. Он ни разу не прикоснулся к чаю. Он никогда ничего не трогает. Места преступления чертовски чисты. Лигатурные метки от проволоки на запястьях, в некоторых случаях на шее.

— Значит, они в сознании и пытаются сопротивляться, пока он над ними издевается, — сказала я.

Раузер кивнул в знак согласия, и мы умолкли, давая мозгу возможность это осознать, стараясь, однако, не представлять весь этот ужас, и все равно его представляя. Мы оба видели слишком много омерзительных сцен, чтобы оттолкнуть от себя эти образы. Что нам лучше удавалось, так это отталкивать прочь чувства.

— Ты отправил отчеты в Бюро для анализа? — спросила я.

Раузер кивнул.

— Да, и письмо. Белый мужчина, от тридцати пяти до сорока пяти, умный, вероятно, способный удержаться на работе. Живет один, скорее всего, разведен. Сексуальный хищник, который живет и, вероятно, работает где-то в самом городе. — Он коротко отсалютовал и добавил: — Отличная работа, ФБР. Это сужает круг до двух миллионов парней в этом городе.

— Ему нужно время и пространство, чтобы воплотить в жизнь фантазии, которые движут его агрессивным поведением, — сказала я. — Поэтому вполне логично, что они считают, что он живет один. И, согласно его письму, он фотографирует, что помогает ему еще больше разжигать воображение. Он уже представил себе в мельчайших подробностях, что он с ними делает. Это лишь вопрос выбора очередной жертвы. Вероятно, он неким образом видит себя в отношениях с ними. Есть ли вторичные сцены?

— Само место преступления и место, где убийца бросил останки, одно и то же. Делает всю свою работу прямо там же. О чем тебе это говорит?

— Ему не нужно переносить их куда-то еще, потому что он знает, что ему не помешают. Очевидно, он принимает меры предосторожности, которые позволяют ему чувствовать себя уверенно в том, что касается их распорядка дня, соседей и того, что дверь ему непременно откроют.

— Ни тебе свидетельств изнасилования, ни следов семенной жидкости — но Бюро признало это убийством на сексуальной почве. Почему? Это лишь подстегивает ажиотаж прессы.

— Обычно проникающие ножевые ранения связаны с сексуальным поведением.

— Господи Иисусе! — взорвался Раузер, чем, признаться, напугал меня. — Мне просто не терпится объявить, что у нас появился сексуальный маньяк. У нас пресс-конференция через два часа. И я имею удовольствие сообщить городу, что речь идет о серийном убийце.

Я застыла на месте, хотя вовсе не чувствовала себя спокойно. Мой стол был завален фотографиями сцены убийства, а Раузер выделял гормоны стресса, которые буквально прыгали через стол и лупили меня по лицу. У нас не было опыта успешной совместной работы, когда кто-то из нас пребывал в стрессе. Мы в чем-то похожи на щенят, Раузер и я, и гораздо лучше умеем играть, нежели успокаивать друг друга. Обычно ссора начинается когда мы оба взвинчены.

Раузер отвернулся.

— Я хватаюсь за соломинку, а ты не даешь мне ничего, чего я еще не знаю.

Я подумала о глумливом письме и о заключении судмедэксперта. Я терпеть не могла, когда Раузер разочаровывался во мне. Я любила и ненавидела то, как я чувствовала себя с ним рядом. Опять этот комплекс заботливого папочки. Для меня это был крючок, причем всегда. Мой отец почти никогда не говорил ни со мной, ни с кем-то из членов нашей семьи, а когда говорил, то казалось, будто тучи рассеялись и внезапно стало тепло на душе. В детстве и я, и мой брат только и делали, что пытались вытащить его из этой скорлупы, чтобы повторить это чувство. Став взрослой, я потратила слишком много времени, пытаясь добиться этого же от других мужчин. С другой стороны, моя мать почти никогда не закрывала рта. Она щедро раздавала критику и скупо одобрение, что, казалось, лишь усугубляло наши психозы.

— По словам насильников, во время нанесения жертве ножевых ранений у них были фантазии о сексуальном проникновении, — сказала я Раузеру. — Из чего следует, что вместо полового члена преступник использует нож. Колющие ранения, как правило, наносятся вокруг половых органов, а в некоторых случаях также посмертно, и, видимо, их цель не в страданиях жертвы, а в чем-то совершенно другом. Специалисты в области криминальной психологии назвали бы это чем-то вроде регрессивной некрофилии.

— Что еще? — спросил он.

— То, что он написал тебе сейчас, после столь долгого молчания, если оно действительно длилось пятнадцать лет, игры с правоохранительными органами — все это призвано повысить уровень возбуждения и риска. Просто убивать ему уже недостаточно.

— Он не просто убивает, Кей, он их калечит, — напомнил мне Раузер и провел рукой по густым, с проседью, волосам.

— Извини. Я бы рада помочь. Честное слово. — Разумеется, я была искренна лишь наполовину. Просто я всегда говорила такие вещи, когда Раузер бывал чем-то обеспокоен.

— Тогда помоги, — сказал он, чем удивил меня. — Приезжай в участок и прочитай все сводки со всех мест. Вытяни из них что-то применимое на практике, что помогло бы мне выяснить, кто этот ублюдок. Я включу тебя в бюджет в качестве консультанта.

Я покачала головой.

— Не думаю, что для меня сейчас это был бы лучший выбор. Именно из-за такой работы я и забухала.

— Бред сивой кобылы. — Раузер усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. Он никогда не давал мне поблажки. — Ты забухала, потому что ты алкоголичка. Что тебя беспокоит?

— Меня вытурили из Бюро, разве ты забыл? Я не просыхала. А еще распался мой брак, и я провела три месяца в клинике для алкашей. Помнишь? Ты хочешь угробить все ваше расследование? Тебе нужен криминалист, чьи выводы не будут поставлены под сомнение на этапе судебного разбирательства.

— Окружной прокурор может отрядить в суд «говорящую голову» с более красивым прошлым. Ты нужна мне сейчас, сегодня, на данном этапе. Я больше никому не доверю эту заумную аналитическую чушь. И мне противно, когда ты жалеешь себя. — Он быстрыми отрывистыми движениями начал собирать свои вещи. — Знаю, знаю, Бюро поступило с тобой по-свински. Черт возьми, забей на это, Стрит. Да, у тебя проблемы с алкоголем. У тебя и еще у миллионов пятидесяти других людей. Прекрати использовать это как предлог, чтобы оставаться в стороне. Значит, у тебя было тяжелое детство. Добро пожаловать в наш клуб.

Злой и чересчур вздернутый, он сунул свои записи и фотографии в свой кожаный портфель. Я подумала о Бобе Шелби, он был единственной известной жертвой мужского пола. Он жил один на пособие по инвалидности, сказал мне Раузер. Жизнь и без того уже доставила Бобу Шелби немало страданий. Он не должен был терпеть в свои последние минуты пытки, унижения и ужас. Я подумала об Алише Ричардсон. Чернокожая женщина, молодая и успешная, она пробила все стеклянные потолки на пути к успеху. Ее семья, наверное, гордилась ею. Почему она открыла убийце дверь в тот день? Я подумала об Энн Чемберс, только что начавшей взрослую жизнь в университете штата Флорида. Я подумала о Лэй Кото, о хаосе и кошмаре на кухне, о Тиме, который вернулся домой и нашел ее мертвой. Я подумала о глазах Раузера, смотревших на меня сейчас, стальных, с крошечными голубыми крапинками. Я отлично знала его. Ему было нелегко просить о помощи.

Я откинула голову назад, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Мне жутко захотелось выпить. Раузер захлопнул портфель и схватил его за ручку.

— Кстати, мои поздравления. Твой бывший работодатель полностью с тобой согласен. Бюро тоже говорит, что он вновь просыпается — и что эта фаза охлаждения будет очень короткой. Ты не хуже меня знаешь, что это значит.

Вообще-то, это никакое не охлаждение, подумала я. Это постепенное нарастание. И хотя в данный момент полиция Атланты не собирала урожай тел, убийца был где-то рядом, и он фантазировал, заново переживал свои убийства, тщательно планируя новую реконструкцию — и, возможно, уже выслеживая свою следующую жертву.

Не знаю, как долго я спала, когда зазвонил мой мобильный. Белая Мусорка лежала у меня на груди. Обычно я не возражаю, но в последнее время у нее вошло в привычку ложиться не тем концом, так что, проснувшись, я имела удовольствие лицезреть ее зад. Из моего телефона вырвалась песня «Dude» группы «Аэросмит» — рингтон, который я выбрала для Раузера. Не будучи до конца уверена, что он полностью оценит юмор, я не стала ему этого говорить.

— Ты в порядке? — спросила я, глядя на часы у кровати. Три часа ночи.

— Я получил еще одно письмо. Этот тип просто чокнутый, Кей.

Я молчала.

— Кей? Ты там спишь?

— Да, — солгала я. Честно говоря, я не была уверена, чего мне хочется больше: броситься на помощь или же бросить трубку. В прошлом я пыталась, хотя и без особого успеха, установить границы между его работой и моей жизнью, а также понять, где этим двоим — работе и личной жизни — нормально встречаться, а где нет, но я знала, что подаю смешанные сигналы. Полицейская работа затягивала меня, как наркотик, как теплая лимонная водка. Я одновременно и любила, и ненавидела то, чему училась всю мою жизнь.

— Я отправлю тебе факс, ладно? Просто, пожалуйста, посмотри на это. Я не буду просить тебя снова, но сегодня вечером мне нужен твой мозг. Он дал нам временну́ю шкалу. Три дня, и он совершит новое убийство.

Я дала себе секунду, чтобы осознать этот новый ужас, затем села в постели и вновь представила себе снимки сцен убийства: Лэй Кото на кухонном полу, Боба Шелби и Алишу Ричардсон, Энн Чемберс, замученную и убитую в комнате студенческой общаги. Я вновь подумала об их крови, об их смертном часе. Я кожей чувствовала их, когда смотрела на эти фото. Три дня.

В старых боксерах Дэна и футболке я направилась на кухню. Уровень сахара в моей крови был примерно по щиколотку. Я нашла бутылку виноградного сока и тотчас вспомнила первые дни в реабилитационном центре, когда проходила детоксикацию. Мне прописали кучу заменителей, в том числе фенобарбитал и виноградный сок. Медсестра сказала мне, что виноградный сок ворвется в мой организм, как это раньше делал коньяк, и обманет меня. Она была права. На четвертый день врачи начали убирать «костыли». Сначала фенобарбитал. На пятый день они пришли за моим виноградным соком. Я до сих пор им этого не простила. Когда меня выписали, я первым делом поехала на рынок и запаслась им. Когда я прихожу к Раузеру домой, он наливает мне его на три пальца в стакан для виски. Свой стакан он наполняет дешевым бурбоном, и мы чокаемся и собираемся перед телевизором, чтобы посмотреть очередной матч «Брэйвз»[8].

Я подумала о Раузере и, чувствуя, как в меня просачивается чувство вины, с виноградным соком в руках со вздохом прислонилась к кухонному столу. Чувство вины — еще один подарок тех дней, когда я регулярно закладывала за воротник. Неужели я и вправду эгоистка? Раузер имел в своем распоряжении великие детективные умы, которые ему ничего не стоило задействовать, но вот стал бы он им доверять? Он был не в восторге от психологического портрета, полученного от Бюро. Он будет грудью защищать свою территорию, отказываясь шире открывать дверь постороннему агентству, и, если честно, местные полицейские решают местные проблемы куда лучше, чем кто-либо со стороны.

Из гостиной донеслось гудение моего факсимильного аппарата. Белая Мусорка боднула меня в лодыжки, ожидая, когда я плесну ей в миску сливок, которые она привыкла лакать по утрам. То, что мы встали на четыре часа раньше, казалось, никак не повлияло на ее график попрошайничества и неустанное выклянчивание молочных продуктов. Я налила ей в блюдце немного сливок и прошла в гостиную.

«Чего я так боюсь? — спросила я себя. — Неужели того, что не смогу обойтись без алкоголя? Что без него не смогу позволить своим мыслям шнырять по этой дикой местности? Что если лишь благодаря ему я стала хорошим профайлером?» Да, тогда я была более чувствительна к гуляющей на свободе разрушительной силе. Но, к сожалению, бо́льшая часть этой разрушительной силы была моей собственной. Не исключено, что именно изучение этого темного ремесла в первую очередь и подтолкнуло меня к чему-то такому, к чему мои гены уже были предрасположены и чего жаждали получить. Может ли это вновь подтолкнуть меня туда? Я больше не хотела возвращаться. Ни за что и никогда. Мне же хотелось выпить каждый день, это истинная мука алкогольной зависимости, эта постоянная тяга, эта борьба противоборствующих желаний. Они разрывали меня даже сейчас, когда я доставала из факса две страницы, аккуратно напечатанные с двойным интервалом. Я ощутила знакомое ускорение пульса, тиканье в висках. Нет, это были не опасение и не страх, это было нечто другое — возбуждение.

Я включила торшер и опустилась с письмом на кушетку.

Ночью фонарь на Пичтри-стрит отбрасывает на мой лофт витражный свет. Мне нравится его тепло, нравится маркиза у кинотеатра «Фокс» через дорогу, подсвеченная массивными круглыми лампочками. Но этим вечером, пока я сидела с блокнотом и ручкой и этим незваным гостем, еще одним письмом от убийцы, мой дом казался мне зловеще темным и тихим.

Когда через час я ответила на звонок, Раузер спросил:

— Ты поговоришь со мной? Если разрешишь мне подняться, я приготовлю кофе.

Он позвонил из вестибюля и через две минуты уже был у меня — в джинсах «Ливайс» и темно-синей футболке с ярко-желтой эмблемой полиции Атланты на левом рукаве. Судя по его виду, ему не помешало бы вздремнуть и побриться. Раузер прошел прямо на кухню и насыпал в кофемолку зерна для эспрессо. Он знал, где у меня что лежит. Мы оба проводили много времени дома друг у друга.

— Кофе, — сказал он, поставил наши чашки на кофейный столик, сел, повернулся ко мне и положил свою руку на мою. — Спасибо, Стрит. Мне просто нужно обсудить это с кем-то, кто хоть что-то смыслит в этом дерьме.

Я кивнула. Что еще я могла на это сказать? Раузер закинул ногу на ногу и отхлебнул кофе со сливками и сахаром.

— Вряд ли этот тип стал бы делать предупредительный выстрел, будь у нас время найти этого Дэвида, — без предисловий сказал он. — Но мы все равно попробуем. Мне плевать, если ради этого нам придется просмотреть каждую видеозапись из каждого здания в этом городе. Мы поймаем этого ублюдка.

Мы умолкли. Я задумалась о том, сколь трудным будет этот процесс, о том, сколько времени и ресурсов он сожрет, о том, как бедолага-коп из каждой смены будет вынужден часами корпеть, просматривая записи с камер видеонаблюдения, зернистые и нечеткие. И что именно они будут искать? Как кто-то пожимает кому-то руку в лифте, ходит по коридорам и разговаривает? И что потом? Тратить часы, а может, и дни, устанавливая имена этих лиц, брать у них показания? Убийца выдал ровно столько информации, сколько ему было нужно, чтобы полиция Атланты начала гоняться за ним по пятам.

Три дня, лейтенант. Тик-так.

— Возможно, весь сценарий — чушь собачья. Он просто играет с нами. Эти парни — любители блефовать. — Раузер делал пометки на своей копии письма и задумчиво грыз ручку. — Это проблема со всеми убийцами. Все, как один, кучка гребаных лжецов. Лифт — он может быть, а может, и нет. Может, есть Дэвид, а может, и нет. Тем не менее мы должны проверить все, до малейших деталей.

Раузер уже собрал в оперативную группу больше следователей, чем то когда-либо бывало в Атланте, о чем с гордостью объявил мэр, а СМИ раскритиковали как чрезмерные расходы. Раузер также организовал круглосуточную линию для анонимных звонков. Самая дорогая оперативная группа не давала результатов — по крайней мере, так утверждалось в отчетах.

— Есть, над чем задуматься, — осторожно сказала я. — Похоже, он неплохо понимает, что это значит с точки зрения рабочей силы. — Мой пульс слегка участился. Неужели человек, убивавший и хвастающийся этим в письмах к Раузеру, знаком с работой правоохранительных органов? И если да, то насколько хорошо?

Раузер посмотрел на меня, изобразил указательным и большим пальцами пистолет, прицелился и выстрелил в меня.

— Хорошая мысль, — сказал он и позвонил одному из своих детективов. — Уильямс, вы с Бевинсом начните проверять каждый отказ в приеме в полицейскую академию за последние пятнадцать лет, — сказал он в трубку. — Разыщите их. Всех до одного. Несостоявшихся полицейских, фриков из Международной организации по борьбе с преступностью. Найдите их и проверьте их алиби. Еще я хочу, чтобы ты — лично и не афишируя своих действий — составил список всех, кто привлекался к дисциплинарной ответственности по причине применения чрезмерной силы, оскорбительных выражений или сексуальных домогательств. Всех, у кого пока не состоялось разбирательство, кто временно отстранен от работы или отправлен в оплачиваемый отпуск. Их личные дела должны быть у меня на столе к полудню.

Раузер достал из своего портфеля снимки места преступления и разложил их на моем журнальном столике.

— Этот тип явно умен, — сказал он, расположив их группами от первого до последнего убийства: Энн Чемберс, Боб Шелби, Алиша Ричардсон, Лэй Кото. — По мнению ФБР, мы имеем дело с разочарованным неудачником. Ты тоже это видишь?

— Нет, — ответил я. — Я вижу перфекциониста. Тип крайне осторожный и сосредоточенный, который хочет казаться умным и успешным, который хочет произвести впечатление на других. Два его письма говорят нам об этом. Я не вижу парня, который до сих пор живет в подвале у своей мамочки.

Раузер кивнул в знак согласия.

— Итак, у меня есть потенциальная жертва по имени Дэвид и гребаный лифт, и то, что я добыл из этого дерьма. — Он постучал по письму указательным пальцем.

— Есть еще пара вещей, которые оттуда можно извлечь, — сказала я. — Во-первых, этот тип привык всех и вся контролировать. Члены семьи, любовницы, коллеги так или иначе испытали это на себе. Кроме того, садистское поведение, вероятно, должно получать выход посредством общения с сексуальными партнерами даже в периоды охлаждения. Он или платит за это, или находит желающих в садомазохистских сообществах, где любопытство играет в игры с болью и зависимостью; но он не хотел бы, чтобы его партнеры устанавливали границы или использовали стоп-слово. Такие люди получают скверную репутацию в сообществах, где это контролируется. Я бы начала задавать вопросы там. Вероятно, он также посещает веб-сайты, которые подстегивают его фантазии о доминировании. Однако он осторожен. Эта идея внешнего социального лоска, она работает, Раузер. На первый взгляд он тот, за кого себя выдает. Он мастер по части этой игры.

— Все остальные жертвы были довольно легко доступны, но если у Дэвида есть семья и он носит дорогие костюмы, все будет по-другому. У него окажется охранная система, возможно, няня или жена-домохозяйка, собака, а то и две…

— У Алиши Ричардсон тоже была охранная система, — сказала я и взяла фото, на котором она лежала лицом вниз и раскинув ноги, вся в синяках и укусах. Потемневшие от крови дубовые полы окружали китайский ковер, на котором она валялась, словно брошенная тряпичная кукла. Плечи и внутренняя часть бедер в следах от кровожадных укусов, колото-резаные раны на бедрах и ягодицах, на боках и пояснице. Я представила себе, как он входит в ее дом. Она ждала его? Я закрыла глаза и попыталась представить себя там, увидеть живую Алишу его глазами. Я звоню в звонок и жду. Она хорошенькая. Улыбается. Она меня знает? Она хочет, чтобы я был здесь. Почему? Я вхожу в ее дом. Я нервничаю, но потом мои легкие наполняются воздухом, которым она дышит, и я ощущаю силу. Я знаю, что теперь владею ею так же, как владею дверным проемом, через который я прошел, и воздухом, которым мы оба дышим, и ковром под ногами. Все, о чем я могу думать, это когда же, когда я ударю ее в первый раз? Я обожаю блиц. Обожаю сюрприз. Мне нравится смотреть, как она умоляет, пока я достаю проволоку и нож…

— Да, но охранная система не была включена, — возразил Раузер.

— Потому что она сама открыла дверь этому гнусному извращенцу, как и остальные три жертвы. Но она жила одна. В отличие от Дэвида.

— Он не нападет на Дэвида у него дома. Он расширяет поле своей деятельности, что делает его еще опаснее.

Мы изучаем бисексуальную тему. Но, по правде говоря, это самое закрытое сообщество. Многие парни не прочь этим заняться, но они не обязательно это афишируют. Мы надеемся, что это сделает или сам Дэвид, или убийца. Мы прочесываем бары — притоны натуралов, геев, садомазохистов, — опрашиваем клиентов, мужчин и женщин.

— Дело не в сексуальных предпочтениях или сексуальном влечении, — сказала я и подумала обо всех серийных делах, над которыми работала в Бюро. — Речь идет о контроле над жертвой.

— Как же мне его найти? — спросил Раузер. — Как нам вовремя добраться до Дэвида?

— Обнародуй письмо, — ответила я.

Казалось, будто я всю ночь бегала трусцой. Раузер оставался на работе почти до шести утра. Я должна была в девять вручить запретительный ордер. Обычно такие вещи не планируются заранее, но тут мне повезло. Получатель, некто Уильям Лабрек, был вынужден согласиться на церковные консультации у психолога и принять документы, которые я намеревалась вручить ему, а именно запретительный судебный приказ шерифа, от которого он уклонялся в течение нескольких недель. Власти штата должны рассмотреть возможность посещения детей под надзором. Легкие деньги.

Я нашла его в часовне. Он сидел прямо, будто аршин проглотил, и смотрел перед собой. Плотник, как я знала из его досье, и довольно крепкий мужик. Уильям Лабрек, похоже, не особенно обрадовался нашей встрече. Чувство было взаимным. Я не была в церкви лет пятнадцать.

— Не смейте вручать мне это в доме Божьем! — практически зашипел он на меня и скривил верхнюю губу.

— Послушай, мы оба знаем, что ты должен это взять, иначе тебе никогда не увидать своего ребенка. Так что не надо ля-ля про дом Божий, — прошептала я. — Возьми, или я оставлю ее лежать здесь. В любом случае, будем считать, что повестка вам вручена, мистер Лабрек.

О-о-о… Я было начала думать, что у нас возникла проблема. По его шее вверх пополз симпатичный алый румянец, а вздувшаяся синяя вена на виске начала отплясывать макарену.

— Я просто оставлю это, — прошептала я.

— Да пошла ты! — огрызнулся он, и когда я попыталась протиснуться мимо него вдоль скамьи, совершенно неожиданно с силой схватил меня за запястье. Мне не нравилось ощущать его руки на мне, и я не доверяла его глазам, блестящим и светящимся, как огненная лава. Вот вам и дом Божий…

— Эй, полегче. — Я высвободила запястье. — Я здесь всего лишь на побегушках, приятель. Ты знал, что это случится. Твой пастор обо всем договорился. Хотя вряд ли большая старая сцена в церкви тебе поможет.

— Знаешь, почему эта сука-адвокат и пастор хотели, чтобы мы встретились в церкви? — спросил Лабрек. — Чтобы у меня не было соблазна раскромсать твою китайскую задницу на мелкие кусочки и сбросить тебя в гребаную канализацию.

О господи… И это мое утро. Может, позже я смогла бы ткнуть себя в глаз раз триста или четыреста — просто потехи ради.

Солнце льется в окна. В комнате тихо. Убийца откидывается назад и тянется за смартфоном. Там есть видео — видео чернокожего адвоката и видео азиатской сучки, суетливой наседки, готовящей вонючую капусту для своего сынка. Это его любимое видео. Лэй Кото на коленях рыдает и умоляет. Ни капли собственного достоинства.

Убийца улыбнулся, сунул руку в дорогие брюки и включил видео с Лэй Кото. Человеку время от времени нужно расслабиться.

— Надень перчатки. Вот так. А теперь дай мне свою руку. Потрогай меня вот здесь, вот так… Быстро! Да, верно. Продолжай, детка. Только попробуй остановиться, и я тебя трахну. Ты меня слышишь? Глупая гребаная сука. Тебе нравится дрочить меня, не так ли? Скажи это. Скажи мне, что тебе это нравится. Скажи мне.

— Да. Мне это нравится.

— Что именно? Говори!

— Мне нравится тебя дрочить.

— Э, нет. Так дело не пойдет. Ты знаешь, что бывает, когда ты делаешь это неправильно? Я снова достану нож. Ты этого хочешь? А теперь попробуй еще раз, на этот раз убедительнее. Скажи это. Скажи это так, как будто ты это серьезно. Тебе нравится дрочить меня, не так ли? Ты обожаешь это делать. Тебе хочется, чтобы я кончил, не так ли?

— Пожалуйста, просто отпусти меня. Я сделаю все, что ты захочешь. Честное слово. Я клянусь. Я не издам ни звука. Просто скажи мне, что ты хочешь, и я это сделаю.

— Я хочу, чтобы ты произнесла это правильно, и я перестану. Тебе понятно, Лэй?

— Да. Понятно. Я сделаю все, что ты захочешь. Пожалуйста.

— Отлично. А теперь скажи мне, как сильно тебе нравится трогать меня. Скажи, что хочешь кончить меня. Говори!

— Мне нравится трогать тебя.

— Скажи, что тебе нравится меня дрочить. Я хочу, чтобы ты так говорила. Думаешь, ты слишком хороша, чтобы это сказать? Быстро говори! Скажи «дрочу». Я хочу услышать это из твоего гребаного рта.

— Я это люблю. Честное слово. Пожалуйста, отпусти меня, и я сделаю все что угодно. Если хочешь, я поработаю ртом. Я буду хорошей. Обещаю. Можешь делать все, что захочешь, и я не издам ни звука. Только, пожалуйста, не делай мне больше больно. Пожалуйста! Я буду молчать.

— Это хорошо. Твой рев мне только мешает. Работай рукой. Я сейчас кончу. Говори дальше. Скажи мне, что ты любишь.

— Мне нравится дрочить тебя. Я хочу кончить тебя.

— О да. Скажи мне, что ты этого хочешь. Продолжай это говорить. Скажи мне.

— Я это хочу. Я хочу тебя. Я люблю, когда ты кончаешь…

— О да, да, да! Разве это не было чудесно, детка? Посмотри в камеру для меня и улыбнись. Улыбнись, сука! Отлично. А теперь сними перчатки и передай их мне. Вот так. Мы же не хотим их забыть, верно?

— У меня так кружится голова…

— Не сомневаюсь. Твои губы покалывает? Ты теряешь много крови.

— Что происходит сейчас?

— Я сейчас остановлю твое кровотечение.

Я подъехала к стоянке дома номер 1800 на бульваре Сенчури-Сентер в офисном парке Сенчури-Сентер рядом с Северо-восточной скоростной автомагистралью, семнадцатиэтажной стеклянной треугольной черной высотке, раскаленной полуденным солнцем. Мне нужно было кое-что забрать в офисе клиента — небольшой, но надежной юридической фирме, которая часто подкидывает мне работенку. Ларри Куинн специализируется на исках о личном ущербе, а его партнеры занимаются в основном разводами. Я вся исцарапалась розовыми кустами, пытаясь сделать хороший снимок неверного супруга, а также вручила документы о разводе, повестки в суд и запретительные судебные приказы, относящиеся к этим делам. Затраченное время плюс сто пятьдесят за бумажную работу — неплохая работенка, если удается ее получить.

День был сухой, как и большинство здешних дней с тех пор, как началась трехлетняя засуха. Я слышала, что погодные условия меняются и к нам еще вернется дождь. Я знала, что должна больше переживать за наши деревья, за озеро Ланье, наш главный источник пресной воды в Атланте, обмелевшее на шестнадцать футов. Местные телевизионщики буквально задыхались от ужаса, рассказывая об этом. Каждый день газеты пичкали нас диаграммой, показывающей, насколько упал уровень озера и сколько времени осталось до того, как у нас кончится вода и мы начнем пожирать друг друга. Я же втихаря и весьма эгоистично наслаждалась засухой. Она означала, что я могу ездить на своей старой «Импале» с опущенным верхом.

Чувствуя на плечах жаркое солнце, я направилась к вращающимся дверям. Светилу пришлось изрядно потрудиться, чтобы пробиться сквозь утренний смог, но оно потрудилось на славу и теперь освещало фасад здания, ту сторону, что выходит на шоссе I‑85 и где располагается офис Ларри Куинна. Я вздохнула. Мне доводилось бывать в кабинете Ларри, когда солнце перемещалось на его сторону. Даже с кондиционером было практически невозможно охладить офисы со стеклянными стенами. Мы проводили встречи за его конференц-столом с потными волосами и закатав рукава рубашки. «Эй-Ти-энд-Ти», полевой офис Бюро в Атланте, множество врачей и юристов, а также отель «Марриотт» — все они называли этот офисный комплекс своим домом. Неподалеку располагались Экзекьютив-парк и район Друид-Хиллз, а в противоположном направлении тянулось шоссе Бьюфорд-хайвей — вне всяких сомнений, лучшее место для любителя аутентичной национальной кухни, какую только душа пожелает: многие мили корейских, малазийских, индийских, китайских, кубинских, перуанских ресторанчиков и забегаловок. Если вы можете это себе представить, если оно ходит, ползает, скользит, плавает, растет на деревьях или лианах, над или под землей, значит, кто-то на Бьюфордском шоссе кладет это в пикантный соус и делает из дерьма конфетку.

Кабинет Ларри Куинна находился на пятнадцатом этаже. Чтобы попасть туда, обычно нужно было совершить долгую поездку в набитом до отказа лифте, утром, в обед и в пять часов, но сегодня я быстренько втиснулась в промежуток между часами пик. На стойке регистрации сидел юридический секретарь Куинна, Дэнни, красивый парень лет двадцати пяти в вечных наушниках, чьи пальцы неизменно бегали по клавиатуре. Казалось, Дэнни мог делать дюжину дел одновременно, не теряя напрасно ни единой секунды. Он проводил сорок часов в неделю в офисе «Ларри Куинн энд ассошиэйтс», выполняя поручения сразу для трех адвокатов. Но по выходным Дэнни брился от щек до щиколоток, надевал что-нибудь облегающее и расхаживал, как модель на подиуме, в одном из клубов трансвеститов Атланты. Он был самой красивой женщиной из всех, каких я только видела.

— Доброе утро! Я дам Ларри знать, что ты здесь. Но он не в настроении.

— Что-то случилось?

Дэнни пожал плечами.

— Ты же знаешь Ларри, девочка, он может за пятнадцать секунд превратиться из весельчака в подлого ублюдка. К сожалению, этот подлый ублюдок околачивается здесь уже пару месяцев.

— Может, у него слишком тесные трусы, — прошептала я, и мы оба рассмеялись.

— Чему смеемся? — спросил Куинн из двери своего кабинета.

— Обычный девчачий треп, — сказал Дэнни. — Ты бы ничего не понял.

Куинну было слегка за сорок, но он мог сойти и за более молодого — пепельный блондин с южным акцентом, снискавший славу в Атланте своими дурацкими телевизионными рекламными роликами. Разводы, индивидуальный ущерб, проблемы с налогами. «Один звонок, и дело в шляпе». Практически все в городе узнавали Ларри. Куда бы я его ни сопровождала, редко обходилось без того, чтобы какой-нибудь придурок не выкрикнул «эй, Ларри», а затем, слово в слово принялся бы повторять его рекламный слоган.

— Дэнни, будь добр, принеси файл Боссермана. Спасибо, — сказал Куинн, и мы вошли в конференц-зал. Здесь были установлены вертикальные жалюзи, и было градусов на десять холоднее, чем в мой прошлый приход сюда. — Как насчет кофе или бутылочки воды, Кей?

— Спасибо, не надо. Ты сам в порядке? — Обычно Ларри был весельчак, много шутил, в его карих глазах мелькал озорной огонек. Но сегодня ему явно было не до веселья.

Он открыл бутылку с водой, сел и разгладил лиловый галстук.

— Это заметно, да? Рынок захлебнулся. Я получил крепкий удар. Но пойми меня правильно: со мной все будет в порядке. Однако у меня нет ни одной гребаной вещи, которая стоила хотя бы половину своей стоимости. Понимаешь, что я имею в виду?

— Все знают, что ты имеешь в виду. — Дэнни вручил Ларри папку и, уходя, тихо закрыл дверь. Ларри бросил на нее взгляд.

— Итак, позиция истицы такова. Она едет в один из центров лазерной косметологии на Юго-Востоке, чтобы удалить на верхней губе волосы. Отвечающий за эту процедуру техник использует оборудование неправильно, устанавливает слишком высокие настройки, какие обычно предназначены для менее чувствительных областей, например для ног. В результате у нее на верхней губе ожоги второй и третьей степени.

Я передернулась.

— Значит, теперь ее усы сожжены?

Фирменная улыбка Ларри растянулась на его лице впервые за сегодняшний день.

— Клянусь Иисусом, Кей, теперь она похожа на моего дядю Эрла.

Мы позволили себе пару мгновений позлорадствовать по поводу несчастья его клиентки. Конечно, это нехорошо с нашей стороны, но уж очень смешно.

— Вам нужна история этого лечебного центра и инфа на техника, верно?

Ларри кивнул.

— Жалобы. И в какой именно форме. И фигурировал ли этот тип в какой-либо из них. Заявления пострадавших, судебные протоколы и любые мировые соглашения, какие только сможешь нарыть. Дэнни сделал для тебя копии.

Когда я вышла из его офиса, Куинн пялился в свой мобильный телефон. Я отлично себя чувствовала с папкой под мышкой. Для разнообразия это было нечто относительно интересное и с огромным количеством оплачиваемых часов.

Когда я вошла, Нил сидел за компьютером в своей обычной позе. На столе для совещаний, где мы иногда работали и сидели с клиентами, я увидела большую корзину с фруктами. Но именно там мы обычно ели и общались, а иногда раскладывали пазлы. Нил был мастер собирать пазлы. Он мог заметить нужный элемент в огромной горе фрагментов. Думаю, его мозг имеет форму, похожую на штат Техас.

— Что это? — глупо спросила я. Нил не стал отвечать. Я отодвинула апельсин сацума и нашла открытку. Из плотного картона, с тиснением, явно дорогая, со словами благодарности за работу, которая была завершена к их взаимному удовлетворению. Внизу подпись — Маргарет Хейз. Моя первая крупная клиентка, а теперь мой самый престижный источник рекомендаций. Ряд юридических фирм и корпоративных агентств по подбору персонала пользовались теперь моими услугами исключительно благодаря вескому слову труднодоступной рекомендации от «Гусман, Смит, Олдридж и Хейз».

Боюсь, что скоро мне придется нанять помощника. Для долгих часов слежки требовалась еще пара глаз и ушей. Кто-то, кто пичкал бы себя сахаром и кофеином, чтобы не заснуть, и прослушивал дрянные аудиокниги. Кто-то, кто взял бы на себя поручения, исследовал и составлял графики дел. Кто-то, кто был бы любезен с новыми клиентами, когда те звонят, что сейчас бывает не всегда. Я опасалась привлекать нового человека в свой бизнес и в свою жизнь. Менять что-то как минимум неудобно.

Я покопалась в корзине с фруктами в поисках чего-то такого, что мне хотелось бы съесть.

— Неужели люди действительно едят эту дрянь? — Я предпочла бы пакет пончиков «Криспи кримс». — Вот уроды, — пробормотала я и сообщила Нилу, что корзина — подарок из офиса Маргарет Хейз.

— Вот почему ты детектив, — обиженно буркнул он.

Ну вот, думала я, очередной денек дурного настроения. Нил порой бывал капризным мелким ублюдком. С другой стороны, меня вечно тянуло ко всяким мелким ублюдкам.

Я села за стол, подняла трубку и услышала пульсирующий гудок. Проверила сообщения: моя голосовая почта была забита под завязку. Нил не принимает голосовые сообщения — он просто перекидывает те, которые ему неинтересны, в мой почтовый ящик.

Я прослушала несколько сообщений, в основном от клиентов, и, наконец, услышала голос Раузера, натянутый так туго, что казалось, что он вот-вот лопнет. До меня дошло: это я дала разрядиться своему мобильнику. Я немедленно перезвонила ему.

Редакция газеты «Атланта джорнал конститьюшн» получила копию первого письма убийцы с описанием убийства Лэй Кото, и там решили опубликовать его почти полностью. Раузер был в ярости: ведь близкие жертвы могли прочитать этот холодный отчет об убийстве. Кроме того, он опасался, что огласка еще больше мотивирует убийцу и повредит расследованию.

— Мэр и начальник так глубоко сидят в моей заднице, что мне уже больно, — пожаловался он в ярости.

Когда в печати появится второе письмо, то, в котором речь шла про Дэвида? Раузер сказал мне, что он пытался привлечь к работе полицию Атланты, опубликовав в прессе второе письмо, но шеф Коннор и мэр наотрез отказались. По их словам, их всех съедят заживо, если полиция не сможет найти Дэвида после того, как им вручат набор улик.

Я взяла утреннюю газету, вытащила ее из пластикового конверта и развернула на столе.

Это было на первой полосе. Газеты дали ему имя, нечто мерзкое, чтобы ему соответствовать.

Между лопаток у меня мгновенно пробежал холодок и пополз вниз по спине. Неудивительно, что Раузер психует. Теперь давление со стороны начальства только усилится. Ему придется работать с ними, предугадывая каждое движение преступника. Ведь на него посыплются все шишки, когда убийца нанесет новый удар. А он непременно его нанесет. Сейчас он, вероятно, представляет себя в мыслях и на устах всего города, всей страны. Слава — афродизиак для тех, кто ее ищет.

Напишет ли он снова, чтобы поиздеваться, показать свое превосходство? Этот тип обожает играть в игру, подумала я, но чем больше он в нее играет, тем выше вероятность, что он где-то облажается.

Я вытащила из ящика стола свежий блокнот и принялась составлять список.

Комната «военного совета» была импровизированной, но хорошо организованной. Ее создали в пожарном порядке, как только базы данных ФБР установили связь между четырьмя убийствами. Характер ран, следы от инструментов, обстановка места преступления — все это слилось в один и тот же почерк, одного и того же убийцу, один и тот же нож. Этот человек не был авантюристом вроде Гэри Хилтона, или кем-то, кто, как Уэйн Уильямс, работал в строго определенных рамках — этнической или возрастной группы, — и, следовательно, потенциальных жертв можно было защитить. Этот тип был другим. Атланта никогда не видела ничего подобного.

Я стояла у двери, никем не замечаемая, если не считать редких кивков от знакомых. Раузер говорил по телефону, стоя спиной ко мне. Длинный стол перед ним был завален бумагами. Огромная доска объявлений увешана снимками с мест преступления и фотографиями вскрытий — все фото пронумерованы и датированы. На картах Джорджии и Флориды канцелярскими кнопками отмечены места убийств. Еще одна доска была посвящена зацепкам, свидетелям, допросам, отчетам детективов. Третья доска для жертв — для их прижизненных фото. Алиша Ричардсон стоит возле уличного гриля с металлической лопаткой в руке и застенчиво улыбается в камеру. Боб Шелби сидит, закинув ноги на журнальный столик с пивом в руке, в шортах, без рубашки, загорелый. Лэй Кото с сыном Тимом; у мальчика в руках спортивный кубок за успехи в плавании. Они были здесь все — смеялись, играли, дышали. Мы в Бюро также вывешивали семейные фотографии. Это было призвано напомнить всем, что эти люди не всегда были жертвами, что это были реальные люди, которые оставили после себя дочерей и друзей, убитых горем родителей, возлюбленных, ошеломленных мужей, наполовину посаженные сады, наполовину написанные бумаги, продукты в сумке, обед на плите, полноценную жизнь. По словам Раузера, он практически жил в этой комнате — хотел пропитать себя информацией. Возможно, через какое-то время, путем осмоса, она обретет для него смысл.

Сегодня в отделе царила атмосфера осады. Давление исходило из самых высоких офисов в нашей местной администрации. Детективы с уже колоссальным грузом дел торопливо сновали туда-сюда мимо меня, пили кофе из пластиковых стаканчиков, распечатывали отчеты, стучали по клавиатуре, перебрасывались идеями. Один из них повесил над досками объявлений надпись «УБИЙСТВА УИШБОУНА», и на мгновение в комнате воцарилось молчание. Суровая реальность внезапно ворвалась в странное, тревожное ощущение творящейся на глазах истории, ужасной кровавой легенды, все еще находящейся в стадии формирования.

— Господи, — пробормотал Раузер.

Я вытащила из-за стола для совещаний стул и, сев рядом, сказала:

— Ну что, приступим к работе?

Раузер уставился на меня. Затем отодвинул стул и встал.

— Внимание, народ, — сказал он, и движение прекратилось. Пара детективов оставили свои кабинки и заглянули внутрь. — Для тех из вас, кто не в курсе: это Кей Стрит. Она опытный криминалист, специалист по интерпретации вещественных доказательств. Кей входит в нашу оперативную группу в качестве консультанта, так что никаких грубостей, полная прозрачность — и, пожалуйста, народ, делитесь с ней пончиками.

С этими словами он снова сел, и мы принялись за работу. Весь день я провела в комнате «военного совета» Раузера, и мои заметки быстро заполнили пару блокнотов — страницы, испещренные плохими иллюстрациями, жирными вопросительными знаками и практически неразборчивым потоком сознания. Так я работала всегда. Разберусь со всем этим позже. Главное не редактировать. Пока. Просто продолжать в том же духе, заложить основу для осмысленной оценки. Инстинкт и умения, как однажды сказал мне инструктор в Куантико, — нельзя доверять одному без другого.

— Я ищу допросы старших полицейских или медиков «скорой помощи», — сказала я Раузеру, перебирая горы бумаг на столе для совещаний. Я начинала страдать от недосыпания. Я не могла себе представить, как Раузер вообще держится на ногах.

— Я передал тебе их отчеты. Джексонвилл не давал интервью.

Я указала на одно фото с места преступления, прикрепленное к доске. Журнальный столик был перевернут набок рядом с телом. Боб Шелби. Я взглянула на доску и рассмотрела его при жизни: пиво, бейсболка, тот же диван, тот же кофейный столик в комнате, только отодвинут на несколько футов от дивана. В самой комнате все было вверх дном. Судя по отпечаткам на ковре, мебель была сдвинута с места. На полу валялись остатки ужина из фастфуда. Кровавые следы вели от места, где жертва лежала лицом вниз возле лужи крови, к входной двери, а затем в заднюю часть дома. Жертва была полностью голой. Верхняя и внутренняя часть плеч сплошь в синяках. Колотые и резаные раны на бледно-белой коже поясницы и ягодиц, бедер. И следы укусов.

— Если б тебе пришлось реконструировать эту сцену, что бы ты сказал? — спросила я.

— Парень обожал фастфуд из «Тако Белл»?

— Не смешно.

Раузеру не нужно было долго об этом думать. Он уже просмотрел снимки тысячу раз, перечитал массу файлов и сделал собственные четкие выводы.

— Боб Шелби, — сказал он. — Шестьдесят четыре года. Не так много оборонительных ран. Ушиб задней части черепа. Часть еды и мебели перевернута, синяки на верхней части рук. Следы веревки вокруг запястий. Лужа крови на полу. Брызги крови на мебели и ковре. Убийца избил его до потери сознания, нанес ему, пока он еще дышал, около двадцати ножевых ударов, и еще тридцать три после того, как он уже был мертв. Перерезал ему горло, затем наступил ногой в кровь и оставил нам отпечаток десятого размера.

— Первым, кто его обнаружил, был мужчина? — спросила я. Раузер кивнул. — Известно, что он сделал по прибытии?

— Он следовал протоколу: уведомил диспетчеров, оцепил место происшествия.

— Он наступил на кровь? Вам известно, какой размер обуви он носит и какого типа? Вы знаете, двигали ли врачи «скорой помощи» мебель? Случайно не они ли опрокинули еду? — Я ручкой указала на детали на одном из фото. — Тело вот здесь, возле дивана. Вопрос: это медики отодвинули стол, чтобы добраться до него, или так его оставил убийца? Вы знаете, какого размера обувь была у них на ногах и какого типа? Кроме того, на руках это могут быть терапевтические кровоподтеки. Могут быть также посмертные. Нужно уточнить у судмедэксперта.

— Что-то не так? — спросил Раузер.

— Видишь ли, если преступник напал внезапно — а судя по удару тупым предметом, похоже, так и было, — то никакой борьбы не было. Шелби упал и был не в состоянии дать отпор. Но это не имеет смысла. Так что без опроса тех, кто первыми увидели жертву, мы не знаем, реконструируем ли мы взаимодействие жертвы и преступника — или на самом деле просто анализируем то, как старший детектив и медики наследили на месте преступления. И по этой причине у нас нет даже самого вшивого шанса быть уверенными, что убийца носит десятый размер.

Раузер вздохнул и сделал пометку.

— Это был не наш случай, — напомнил он мне.

— А где отчеты по убийствам в Атланте? Я не видела ничего, кроме письменных отчетов от первых респондентов, а это основное. Ты сам знаешь. Эти люди не будут тратить время, если их не заставить.

— Мы свяжемся с полицейскими и медиками, которые прибыли на место убийств Кото и Ричардсона.

— Вспомни Локарда, — сказала я ему. Принцип обмена Локарда гласит, что каждый, кто входит на место преступления, одновременно что-то уносит оттуда с собой и что-то там оставляет. Это был один из основополагающих принципов осмотра места преступления. — Мне неприятно это говорить, но преступник лучше понимает принцип Локарда, нежели все полицейское управление Атланты. Он — специалист высшей квалификации, Раузер. Изучая место убийства, следует помнить об этом. Ваши люди должны знать, какие улики собирать, и поэтому очень важен подробный опрос каждого, кто побывал на месте преступления.

Раузер кивнул.

— Согласен, — сказал он с той беспокойной, бьющей ключом энергией, которая была заразительной и в то же время слегка настораживала. Во время таких случаев, как эти, он был вечно на взводе, почти не спал и фонтанировал идеями. Но он дорого платил за эти свои маниакальные эпизоды. В течение следующих нескольких дней или недель, или всякий раз, когда проект больше не нуждался в нем, он достигал дна, такого изнурительного минимума, что даже просто встать с постели было выше его сил. Раузер называл это «гриппом», и я видела, как эти настроения превращали его в сущую развалину. Я называла это гипоманией, но мое мнение о его психическом здоровье его не интересовало.

Из участка я позвонила Нилу и сообщила информацию о жертвах — дату рождения, социальные сети, полные имена. Когда дело касалось всего, что хоть немного напоминало шпионаж, у Нила был не глаз, а алмаз. Нам нужно было подробно изучить жизнь каждого из этих четверых, составить профиль каждого из них столь же тщательно, как и убийцы, и провести всестороннюю оценку рисков. Если мы поймем жертву, то поймем и убийцу. Он что-то получает от них. Что именно? Какую потребность он удовлетворяет? Что его поведение говорит о мотиве? Что он разыгрывает и как его поведение соотносится с физическими элементами его преступлений? В какой момент его жертвы первые подверглись риску? Один только ответ на этот вопрос решит сотню других: на что убийца готов, чтобы заполучить своих жертв, о местах преступления, триггерах и мотивах.

Краем глаза я заметила движение. По коридору к комнате «военного совета» тяжело шагал Джефферсон Коннор, двадцать четвертый начальник полиции Атланты. Коннор был в форме — он всегда облачался в нее, идя на пресс-конференции. Интересно, задалась я вопросом, не потому ли у него такое кислое выражение лица. Возможно, причиной тому был бюджет в двести миллионов долларов или двадцать четыре сотни сотрудников, которыми он руководил. Возможно — серийный преступник, работавший на вверенной ему территории. Я никогда не была знакома с ним лично, но видела, как он спокойно отвечал на любые вопросы, от расследования убийств до коррупции внутри отдела. Раузер много рассказывал о нем. Они были друзьями и напарниками в округе Колумбия, когда только начинали работать в полиции. У обоих за плечами было по двадцать с лишним лет работы в правоохранительных органах. Коннор с самого начала хотел подняться по служебной лестнице. Раузер, наоборот, отказался от продвижения по службе, чтобы заниматься любимым делом. Раузер приехал в Атланту, а Коннор отправился в Лос-Анджелес. Там он дослужился до начальника управления, создал должности по связям с общественностью, основал для этого специальный отдел и, благодаря сотрудничеству с местным сообществом, резко сократил количество убийств на вверенной ему территории. Ажиотаж, окружавший приезд шефа в Атланту, не имел себе равных: когда он вышел из здания аэропорта Хартсфилд-Джексон, репортеры налетели на него, как будто перед ними была рок-звезда, а мэр сиял улыбкой на их первой совместной пресс-конференции.

Это был крупный тип, ростом шесть футов четыре дюйма, широкоплечий, с круглым носом с прожилками и румяным лицом человека, который провел долгое время не то на солнце, не то в баре. За шефом Коннором следовала Джин Баском, официальный представитель полиции Атланты по связям с общественностью. Баском проводила ежедневные брифинги для прессы, озвучивала отчеты о проделанной работе, сглаживала косяки, и, по словам Раузера, выступала в роли всеобщей девочки для битья. Баском не только терпела ежедневные нападки со стороны прессы, но и отвечала на звонки от семей жертв и держала ответ перед начальником и мэром за любые публичные оплошности. Я с трудом представляла себе, что могло бы привлечь кого-то в такой должности.

Шеф Коннор толкнул дверь, кивнул сбившимся в комнате детективам, на мгновение остановил свой взгляд на мне и наконец сказал Раузеру:

— Поговорим перед пресс-конференцией, лейтенант. Вы тоже должны там быть. Им нравится видеть нас всех в очереди. Это похоже на стрельбу по мишеням. — Он вновь кивнул в сторону комнаты. — У тебя около двух минут, Аарон.

Раузер посмотрел на свою команду.

— Послушайте. Стрит набросала психологический портрет. Просьба слушать внимательно и делать пометки, а потом я хочу, чтобы вы вернулись туда. Томас, — обратился он к одной из двух женщин-детективов в оперативной группе, — вернитесь в район, где живет Лэй Кото, еще раз поговорите с соседями. Продолжайте разговаривать с людьми и ходить до тех пор, пока что-нибудь не прояснится. На улице могла долго стоять машина, или мотоцикл, или велосипед. Его наверняка видел какой-то сосед, какой-нибудь уличный пацан или любопытная старушка. Возможно, они этого даже не знают. Возможно, им просто нужно задать наводящий вопрос, чтобы оживить их воспоминания. Я хочу знать всех, кто побывал в этом районе за две недели до того, как эта женщина была убита. Стивенс, убедись, что мы получили все отчеты из округа Кобб, когда была убита Алиша Ричардсон. Отыщите их всех. Соседей, разносчиков газет, почтальонов, коммунальщиков, первых свидетелей, кого угодно. Между убийствами Ричардсон и Кото прошло пять лет, так что вам нужно отыскать всех и вновь допросить их. Бевинс, свяжись со всеми управлениями полиции на юго-востоке, а потом прошерсти и другие штаты. Возможно, прошло не пять лет. Возможно, жертв больше. Возможно, у нас есть место преступления, где все не так чисто. Уильямс, Балаки, если вам будет нужно обойти все лифты в городе, пока вы не выясните, где охотится этот урод, обойдите их, потому что единственное, что нам сейчас известно о Дэвиде, это то, что мы ни хрена не знаем. Если у вас возникнет хоть малейшее представление о том, о каком здании пишет этот ублюдок — мне наплевать, даже если это просто ощущение, — потребуйте записи с камер наблюдения. Нам терять нечего.

После этого он оставил нас, а сам зашагал по коридору. Из комнаты «военного совета» нам была видна Джин Баском, сидевшая на виниловом стуле в крошечном кабинете Раузера. Шеф Коннор восседал в кресле Раузера.

— Да, лейтенанту не позавидуешь, — сказал детектив Энди Балаки. У него был протяжный южный акцент и кепка с логотипом «Брэйвз». — Что-то мне все это не нравится.

Я прочистила горло и обратилась к собравшимся:

— Семья этого человека, его друзья и, возможно, его коллеги наверняка заметили склонность к чрезмерной критике, капризности и, возможно, даже к словесным оскорблениям. — Никто даже не удосужился поднять глаз. Все продолжали делать то, чем они занимались. Я была тут посторонней, что бы ни сказал им Раузер. — Ладно, послушайте, — сказала я громче. — Я хочу, как и вы, чтобы этот сукин сын убрался с улиц. — Несколько голов повернулись в мою сторону. — Я не собираюсь мешать вам. Я не хочу руководить вашим расследованием. Я здесь, чтобы помогать, а не мешать. Когда-то я делала то же, что и вы. У меня есть опыт работы в правоохранительных органах. Я знаю, как много вы вкалываете. — Еще несколько детективов обратили на меня внимание. — Его места преступления и его письма, им есть что рассказать. Он умелый, этот тип, и осторожен в проявлении своего темперамента. Он не хочет, чтобы его застукали, когда он не владеет собой.

— А как насчет его личной жизни? — поинтересовалась детектив Томас. Она была в джинсах, кроссовках и толстовке армейского зеленого цвета. — Мы ищем кого-то женатого, разведенного, гея, гетеросексуала?

— Он никогда не был женат, — ответила я. — Интимные отношения чреваты препятствиями. Они не длятся долго. Он заводит знакомства и сексуально активен, но это лишь внешне. Он натурал, но его ориентация не имеет ничего общего с выбором жертвы.

Теперь я завладела их вниманием. Один за другим двенадцать детективов, приписанных к этой оперативной группе, вернулись к столу. Первым заговорил детектив Брит Уильямс, хорошо одетый и красивый, с очень смуглой кожей.

— Убийства Кото и Ричардс, и оба случая во Флориде произошли днем. Поэтому мы предполагаем, что он работает в ночную смену.

— Для слежки за жертвой, планирования и осуществления фантазий ему нужны и дневные, и вечерние часы. Поэтому самые важные вещи в его работе — мобильность и свобода. Он может иметь мобильную профессию — например, продажи, строительство, вождение автомобиля, — однако я склонна полагать, что с куда большей вероятностью он располагает этой свободой, поскольку занимает руководящую должность. Он образован, и ему крайне важно, каким его видит мир. Очевидно, у него есть знания о сборе улик и криминалистике, поскольку его сцены безупречны. Насколько хорошо он подкован? Трудно сказать, но, по крайней мере, он наверняка подписан на профессиональные журналы в этой области. Так что нам могут быть полезны списки рассылок таких публикаций и трафик на этих веб-сайтах.

Уильямс кивнул и сделал пометку. Детектив Энди Балаки нахмурился.

— А как насчет блогов? Ведь он явно любитель прихвастнуть. Все эти письма… мол, посмотрите, какой я умный.

— Да, — согласилась я. — Такова цель писем, и есть весьма большая вероятность, что он ведет блог или, по крайней мере, регулярно посещает посвященные ему сайты. А их, по словам моего компьютерщика, уже десятки. А поскольку теперь у него есть имя — Уишбоун, — эти веб-сайты будут множиться. Для него это часть острых ощущений. Он захочет знать все, что говорят правоохранительные органы, и все, что говорят профайлеры, поэтому будет внимательно следить за новостями. Проверьте заодно и детские организации. Он может быть в числе жертвователей, так как явно пережил жестокое обращение в детстве. Сравните эти списки со списками рассылки профессиональных журналов, это может вам что-то дать. — Я на миг умолкла и посмотрела на каждое лицо в комнате. — Убийства становятся более частыми, а периоды охлаждения короче. Я бы не стала называть это необычной закономерностью в активные годы серийного убийцы, но она крайне опасна.

Было почти два часа ночи. Раузер включил мигалку, но сирену врубать не стал — незачем будить аборигенов. Мы съехали с Пичтри в Бакхед и свернули на Пьемонт-роуд, молча направляясь к месту нового убийства. Жертва мужского пола, найден лицом вниз, с видимыми следами укусов и ножевыми ранениями. Окна «Краун Вик» были опущены, теплый воздух трепал нам волосы, пищащий полицейский сканер создавал странную фоновую музыку. В мигающем голубом свете суровый профиль Раузера выглядел как нечто сошедшее с комиксов про Дика Трейси. Все казалось каким-то нереальным. Место преступления, когда оно свежее, — бесценный инструмент. Увидеть его таким, каким его оставил убийца, понюхать, ощупать, выслушать его историю. В отличие от свежей сцены, фотографии с места преступления редко способны ошеломить вас первыми впечатлениями и подсознательными ассоциациями. И они никогда не дают вам ощущения ракурса, расстояния, пространства. Однако времени всегда недостаточно. После обнаружения преступления ландшафт сцены начинает меняться безвозвратно. Включается свет, улики упаковываются в пакеты, начинает циркулировать воздух, тело потревожено. Мелкие улики собраны, но некоторые уносят с собой потоки воздуха.

Я взглянула на спидометр. Раузер ехал по Пичтри со скоростью семьдесят пять миль в час и почти не притормаживал на светофорах, но для меня его скорость была черепашьей. Мне не терпелось поскорее попасть туда. Как и Раузер, я думала лишь про перспективы новых улик, про секунды, что убегали прочь на прекрасно сохранившейся сцене. Я не думала ни об отнятой жизни, ни о стыде, грехе и ужасе всего этого. Эта часть приходит позже. Эффективности ради невольно учишься отделять эмоции. К сожалению, этот конкретный талант редко пригождается в личной жизни. У таких людей, как мы, уровень разводов зашкаливает.

Когда раздался звонок, мы были в комнате «военного совета», вместе с детективами, допросами, кофейными кружками, коробками с купленным навынос и остывшим ланчем. И жертвами: все четверо были там, на досках для объявлений, постоянно напоминая нам, что может случиться с Дэвидом. Я видела, как Раузер изменился в лице и тотчас принялся раздавать поручения. Комната «военного совета» опустела в считаные секунды. Когда мы миновали лифты, битком набитые детективами, и сбежали вниз по лестнице, он уже разговаривал по мобильнику с аналитиком пятен крови. Через несколько минут его «Краун Вик» пронесся, скрежеща шинами, через подземную парковку у здания мэрии.

— Хочу выжать из этой сцены все, — сказал мне Раузер. — На этот раз без ошибок. Старший полицейский уже выставил охрану. Никто не войдет. Нас там уже ждет команда криминалистов, а наш аналитик по брызгам крови уже в пути. Нам там нужен кто-то еще?

— Нет. Но в морге тебе понадобится хороший судебный одонтолог на предмет следов укусов.

Несколько кварталов Раузер молчал.

— Я хотел найти Дэвида, Кей, найти его живым, спасти ему жизнь.

— Многие люди умирают лежа на животе, Раузер, — ответила я и повернулась к окну. И, надо сказать, вовремя: огромные плавники на Симфонической башне светились, как нечто из «Звездных войн». — Многие получают ножевые ранения и укусы. Это не делает их смерть делом рук Уишбоуна. И это еще не значит, что это Дэвид.

Через несколько минут Раузер загнал «Краун Вик» на долговременную стоянку дорогого отеля недалеко от Пьемонт-авеню в Бакхеде. Прямо перед собой мы увидели скопление полицейских машин и карет «скорой помощи», синие и красные огни. Полицейские уже огораживали место преступления лентой и отбивались от прибывающих репортеров и растущей на глазах толпы зевак. Подъезжали автомобили без опознавательных знаков, «Краун Вики» разных оттенков и в разном состоянии — члены оперативной группы. Раузер вручил мне пару хирургических перчаток из чемоданчика, лежавшего на заднем сиденье, и я последовала за ним через парковку мимо полудюжины полицейских машин с включенными мигалками. Я видела, как он перебросился парой слов с несколькими детективами. В душе Раузер оставался копом. Судя по его воспоминаниям и рассказам это было для него самое счастливое время. Он скучал по ощущению песка в ботинках и каждое утро по-прежнему думал о том, что надевает штатское, хотя проработал в отделе расследования убийств уже двенадцать лет.

Мы миновали толпу у огороженного лентой входа.

— Кто-нибудь ведет съемку? — спросила я.

Раузер кивнул.

— Когда поступил звонок, Уильямс и Балаки были в этом районе и тотчас начали действовать. Будем надеяться, что этот тип любит околачиваться поблизости. Многие из них обычно так и поступают.

Внезапно я ощутила неприятный холодок. Волоски на моих руках встали дыбом. Я оглянулась на толпу. Что-то там в ответ посмотрело на меня. Я чувствовала это и старалась не терять надежды. Элементы почерка убийцы, вещдоки, следы от применения инструментов преступления, характер нанесения ран — все это подскажет нам, имеем ли мы дело с еще одним убийством, совершенным Уишбоуном.

В фойе сгрудились проживавшие в отеле гости. Начальница ночной смены из последних сил старалась поддерживать среди бури домыслов некое подобие порядка. На заднем плане постоянно слышалось слабое звяканье коммутатора, растерянная портье стояла без дела и пялилась на конторку. Рядом с ней с раскрытым блокнотом в руке стоял детектив Брит Уильямс, но она не разговаривала и не смотрела на него. Лицо ее было серым, взгляд отсутствующим. Я хорошо знала этот взгляд. Я поняла: это она нашла тело, и она больше никогда не будет прежней, никогда не откроет темную дверь, не вспомнив про случившееся. Я подумала про Тима Кото, как тот нашел свою мать зарезанной и избитой рядом с плитой, на которой она готовила ему еду. Кто сейчас заботится о нем? Портье ночной смены разрыдалась. Убийство навсегда разрушает всех на своем пути.

Более тридцати лет назад я сидела на старом кафельном полу, глядя, как кровь моих бабушки и дедушки вытекает из них и собирается в лужу вокруг меня. До этого момента я почти не помню их или что-то еще. Это все равно что родиться на месте преступления в пять лет. Я играла за столом, когда услышала, как открылась дверь и раздались сердитые голоса.

Где деньги, старикан? Дай нам эти гребаные деньги! В тот день дедушка крепко прижал ладонь к моей макушке и прижал ее к полу, чтобы я не вздумала поднять голову и лишиться ее. Когда он упал рядом со мной, а потом очередной выстрел свалил мою бабушку, я не издала ни звука. В покорном молчании глядя, как кровь пропитывает мою одежду и бледно-розовые туфли, которые были на мне в тот день.

Теперь улицу освещал свет софитов телевизионщиков, репортеры говорили в камеры на фоне отеля и обтянутого полицейской лентой места преступления. Полицейские в форме не давали им приблизиться к месту преступления. Уже пошли слухи, что очередное убийство — дело рук Уишбоуна, и казалось, что все, кто находился по ту сторону ограждения, прижимали к уху телефон.

— Это тот урод, который строчил в газеты, — сказал кто-то в свой мобильник. Мы с Раузером быстро переглянулись. Он закусил губу.

Мы прошли за одним из копов через парковку и миновали несколько зданий. Полицейские в форме и в штатском умолкали, когда мы проходили мимо них, направляясь к корпусу G, «люкс» № 351.

Раузер отдал строгий приказ, что никто не должен уведомлять офис судмедэксперта до тех пор, пока место преступления не будет должным образом изучено. Я не сомневалась: из-за этого разверзнется ад. У него и раньше случались споры с судмедэкспертом по поводу юрисдикции и процедуры, но сохранить место преступления и любые улики, оставшиеся на теле, было крайне важно, прежде чем оно будет передано в морг.

Мы стояли снаружи у двери, пока первый полицейский вводил нас в курс дела. Он следовал инструкциям Раузера до последней буквы. Никого, даже раздраженного следователя, внутрь не пустили. Все, кто хоть как-то контактировал с местом преступления, были задержаны и теперь с несчастным видом ждали своей очереди на допрос.

— Имя жертвы Дэвид Брукс, — сказал нам полицейский.

Раузер взглянул на меня. На его скулах ходили желваки. Он похлопал полицейского по плечу и тихо сказал:

— Хорошая работа.

Я по просьбе Раузера коротко поговорила с Кеном Лэнгом из криминалистической лаборатории. Сказала ему, что аналитик пятен крови уже в пути и что не следует брать образцы, соскобы или какие-либо улики в виде крови, если только та не натекла лужей. В этом случае из влажной, натекшей крови может быть взят мазок, но это никак не скажется на разлетевшихся брызгах. Я сообщила ему, что Раузер хочет, чтобы место преступления было тщательнейшим образом обработано, как если бы это была типичная для Уишбоуна сцена. Лэнг пообещал, что если преступник оставил после себя волокно, ДНК, отпечаток пальца, хоть какой-то след, он непременно их найдет. В отличие от него, я не была в этом уверена.

Если у Дэвида была семья и убийца не мог убить его, как других жертв, в его собственном доме, за которыми он обычно тщательно следил, то что может быть лучше этого места? Территория отеля занимала пару акров. Вестибюль был небольшой и отдельно стоящий, двухэтажные кирпичные строения были разбросаны по всей территории, и в каждом, похоже, имелось всего по паре квартир в стиле таунхаусов. Я не увидела никаких камер, кроме как на входе в вестибюль и внутри на стойке регистрации. И даже с хорошим обслуживающим персоналом отели кишат ДНК, волокнами и прочими уликами.

Раузер раздавал задания детективам и полицейским в форме. Теперь вход на парковку был заблокирован.

— Никто не покидает отель, — приказал он. — Всех, кто находится в этом месте, допрашивают независимо от того, насколько далеко находится их номер от места преступления. Разделитесь по двое на каждое здание и расспросите гостей, — приказал он полицейским. — Проследите, чтобы мы получили показания от всех сотрудников, прежде чем кто-либо уедет домой. Балаки, возьми на стойке регистрации чеки по кредитным картам. Кто-то должен поговорить с местными заведениями, вдруг они там что-то видели. Похоже, «Кристалл» и блинная еще открыты. Бевинс, вы с Веласкесом проверьте все машины и еще раз обыщите все здание.

Напряжение было ощутимо едва ли не кожей. Раузер похлопал себя по карману рубашки в поисках пачки сигарет, но затем передумал. Курить на оцепленном месте преступления строжайше запрещено, как бы сильно вам этого ни хотелось.

— Пошевеливайте задницами, люди. Не исключено, что преступник все еще околачивается где-то поблизости.

Раузер посмотрел на Лэнга. Тот стоял с видеокамерой в одной руке и алюминиевым футляром в другой, на шее у него висел цифровой «Никон». Он уже надел бумажную кепку, бахилы и лабораторный халат, предназначенный специально для того, чтобы уменьшить перенос волокон.

— Спасибо, что подождал, — сказал ему Раузер. — Мы оденемся и пойдем следом за тобой.

С парой полицейских разговаривала женщина, держащая в каждой руке по чемодану для сбора улик, — в джинсах, теннисных туфлях и поношенной армейской футболке с обрезанными рукавами и укороченным низом.

— Это наш спец по брызгам крови, — сказал Раузер и улыбнулся мне. Он пожал ей руку, а затем обнял.

Она была хорошенькая. С сильным подбородком, высокая, почти под шесть футов, худощавая, но широкоплечая, с фигурой пловчихи, короткими волнистыми волосами и кремовой кожей, как будто ела одни лишь орехи и ягоды. Вероятно, у нее в холодильнике стояло соевое молоко, и она ни разу за всю свою жизнь не прикоснулась к чизбургеру.

Раузер подвел ее ко мне и представил нас друг другу.

— Кей, познакомься, это Джо Филлипс. Джо, это Кей Стрит, наш друг и местный профайлер. Когда-то Джо имела достойную работу. Теперь она всего лишь одна из кровопийц.

— Я служила в полиции. Это было семь лет назад, — сказала Джо Филлипс и улыбнулась мне. Мы все натянули поверх обуви бумажные бахилы и надели халаты. Джо натянула на длинные пальцы латексные перчатки, толкнула Раузера локтем в бок и добавила: — Но ты ведь знаешь этих старых чуваков. Вечно пытаюсь заново пережить прошлое.

Ее голос был одновременно хриплым и мягким, по-южному томным. Прямо как у Лорен Бэколл. Я уже ненавидела ее. Сейчас перечислю, почему. Кто приезжает на место преступления посреди ночи с голым пупком? И вообще, что значит «Джо»? Я надеялась, что это «Джозеф». И панибратский удар локтем в бок, который она нанесла Раузеру, ух как я ненавидела это! И то, как она называла его по имени. На мой взгляд, это попахивало излишней фамильярностью. И лично мне было неприятно.

Раузер толкнул дверь в номер. Кен Лэнг вошел первым с видеокамерой, осторожно маневрируя. Мельчайшие вещдоки вроде волокон — дело тонкое. Простой ветерок, созданный кем-то, проходящим через комнату, может сместить след.

Номера выглядели дорого и были явно рассчитаны на богатых бизнесменов: два уровня, с каминами и полноценной кухней, баром, беспроводным интернетом, столом для переговоров в обеденной зоне. Интересно, чей это был выбор? Убийцы? Или его жертвы? Кто из них имел опыт знакомства с такими отелями, чтобы сделать подобный выбор? Нет, это место вряд ли было отдано на откуп случаю. Только не с этим осторожным, дотошным преступником. Убийца выбрал этот отель сознательно. Мы искали профессионала, человека успешного, не стесненного в средствах, того, кто был в состоянии позволить себе отель такого типа, сказала я Раузеру.

В комнате было прохладно, что резко контрастировало с 87-градусным вязким воздухом, похожим на суп, через который мы только что прошли. Влажные ночи Джорджии смочат вашу одежду, украсят каплями пота ваш лоб, тяжким грузом лягут вам на грудь. Когда вы входите в комнату, где воздух охлажден до шестидесяти градусов, это тотчас привлекает ваше внимание.

В газовом камине горел огонь. Я на мгновение задумалась об этом, вспомнив, как, уезжая с Дэном на романтические выходные, делала то же самое с кондиционером. Ничто так не вдохновляет на романтический вечер, как камин. Интересно, убийца наслаждался его теплом до или после убийства?

Было довольно странно стоять здесь и знать, что до того, как это место стало местом убийства, оно было чем-то совсем иным. Как все началось? Я задумалась. С нежного поцелуя? Или же поцелуй был грубый, мгновенно наполненный похоти? Пока что я не заметила никаких признаков борьбы. Тщательный осмотр двухэтажного «люкса» займет часов десять-двенадцать. Лишь тогда история прояснится, и мы поймем, что здесь произошло, Лэнг возьмет на себя сбор основной части вещдоков, кроме пятен крови. Ему предстояла долгая ночь.

Стоя у двери спальни, пока Лэнг делал первое видео комнаты, которая, похоже, была основным местом убийства, я скользнула глазами по спальне. Тело ничком лежало на большой кровати. Вокруг шеи и груди простыни и матрас глубоко пропитались большим пятном крови и приобрели цвет старого кирпича. Одна простыня была натянута до талии и обернута вокруг раздвинутых ног, очерчивая нижнюю часть тела. Ткань была забрызгана кровью. Где-то в «люксе» тихо играла музыка.

На прикроватном столике рядом с телефоном стояла запотевшая бутылка пятидесятидолларового шардоне и блестели два кольца влаги. Не увидев, однако, никаких бокалов, я с полминуты размышляла об этом. Криминалист проследил за моим взглядом до прикроватного столика.

— Два влажных отпечатка от днища и только один бокал, — сказал Лэнг и продолжил свою работу. — Он здесь, на коврике рядом с кроватью. Похоже, его могла уронить жертва.

Не хватает одного бокала? Убийца унес бокал с места преступления? Почему? Сувенир, что-то для пополнения коллекции трофеев? Или это сделано только ради безопасности и скорости? Никогда не знаешь, когда в спешке, торопясь поскорее скрыться, можно оставить каплю слюны, частичный отпечаток пальца, ресницу, крошечный фрагмент ДНК…

Я посмотрела на труп на кровати. Дэвид Брукс был белым, бледно-голубая рубашка задрана на пояснице, обнажая четкие следы укусов. Одна рука безвольно свисала с кровати, другая поднята над плечом. Он был мускулист и подтянут.

— Я знаю, что нахожусь здесь исключительно из-за вас, — заявила Джо Филлипс у меня за спиной, затем понизила голос, чтобы никто другой не мог ее услышать. — Обычно полицейское управление Атланты использует своих людей, и они довольно неплохи, но это моя фишка. Мое дело — брызги. Три года я твержу им, что пятна крови — это физическое проявление намерений в голове преступника, что они суть физические и поведенческие улики и заслуживают внимания эксперта. — Она рассмеялась тихим, разочарованным смехом и покачала головой. — Но в ответ слышу лишь одно: это не заложено в бюджет. Боже, у вас наверняка есть на него влияние, Кей…

— Влияние? На Раузера? Просто он в безвыходном положении, — ответила я.

— Думаю, мне понравится работать с вами, — сказала она и, пристально посмотрев на меня, шагнула мимо моей руки. Встав передо мной, склонилась над телом и приложила ватный тампон к простыне в том месте, где кровь сначала натекла, а затем впиталась в простыни и матрас. На моих глазах тампон в ее руке медленно потемнел. Дав ему высохнуть на воздухе, Джо поместила его в стерильную пробирку. Посмотрела на меня и снова улыбнулась. Мне подумалось, что, возможно, она флиртует со мной, но нет, это была работа, место чьей-то смерти, да и любой флирт здесь был бы малость жутковат.

Джо наклонилась, чтобы осмотреть спинку кровати и прикроватный столик.

— Здесь есть брызги, — сказала она.

Затем соскребла несколько образцов с каждого предмета мебели, поместила их в пробирки, и заполнила для каждого образца этикетки. Затем сделала с нескольких ракурсов снимки. Через пару часов у Джо Филлипс будет все, что ей нужно, чтобы с помощью веревки выстроить сложную систему, помогающую определить трехмерную точку происхождения: точно измерить расстояние от капель крови до тела, расстояние пятен друг от друга, на одежде жертвы, простынях, спинке кровати и стенах. Она идентифицирует каждый тип пятна: пятно насыщения брызгами, капли, мельчайшие брызги артериальной крови или брызги с окровавленного оружия, а также связанные с ними характеристики лезвия. Проведя линию через длинную ось скопления пятен крови, можно определить их исходную точку, а также траекторию и угол воздействия силы. Вернувшись в лабораторию, с помощью компьютера она произведет расчеты, которые завершат ужасающую историю взаимодействия жертвы и преступника. Роль таких аналитиков, как Филлипс, в тщательной реконструкции происшедшего невозможно переоценить. Оспорить в суде разброс брызг крови практически невозможно.

Чтобы не мешать ей, я отступила назад. Она работала методично, сосредоточенно, что и требовалось от аналитика брызг. Бог мой! Будь она еще хоть чуточку идеальнее, я бы точно блеванула. Я уже чувствовала, как на моей коже выступает сыпь.

— Что скажешь насчет простыни? — спросил Раузер из-за двери спальни. — У нас там явно есть раны, тогда зачем было его прикрывать?

Я понятия не имела, как долго он там стоял. Раузер был из тех, кто мог запомнить место преступления в мельчайших деталях, закрыть глаза и позже представить его дюйм за дюймом. Место преступления было для него полно смыслов. Он был следователем от бога, и инстинкт редко подводил его.

— Он оберегал жертву. Пытался свести к минимуму его унижение, для чего не стал оставлять его голым, — ответила я. — Это может указывать на наличие отношений. Или же жертва символизировала кого-то значимого для убийцы — родителя, супругу, брата, кого-то, о ком он думает с искренней любовью. Это жест любви и защиты.

— М-да, чертовски странный способ продемонстрировать любовь, — пробормотал Раузер. — Даже я мог бы сделать лучше.

— Ну-ну, — сказала Джо Филлипс, не отрываясь от работы.

Раузер усмехнулся и сказал что-то на тот счет, что еще ни разу не нарушил данного им слова, а затем не торопясь оглядел спальню.

— Согласно информации со стойки регистрации, Брукс заселился около одиннадцати. Никакого бронирования. И, похоже, был один. — Раузер опустился на четвереньки, достал из кармана ручку с чернильным пером, подцепил ею бокал, осмотрел его и положил на прежнее место на полу. — Поздновато для заселения. Возможно, они сначала куда-то сходили, где-то поужинали, а потом пришли сюда.

— Отчет судмедэксперта о содержимом желудка расскажет нам об этом. — Я огляделась по сторонам: шторы задернуты, радио настроено на местную джазовую станцию, бутылка вина. — Это определенно было свидание. Оно наверняка есть в чьей-то записной книжке или, по крайней мере, имеются звонки на его мобильный. Это не спонтанная встреча. Она была запланирована.

— Согласен, — сказал Раузер, но в этот момент кто-то окликнул его снизу. А когда вернулся, он сказал нам следующее: — Уильямс допросил портье, которая нашла тело. Заметив, что дверь приоткрыта, она просунула голову и позвала. Когда никто не ответил, она забеспокоилась, поднялась наверх и вошла в спальню. Обнаружив тело, бросилась со всех ног вниз. Клянется, что ничего не трогала, кроме двери и перил. — Раузер на минуту задумался. — Он оставил дверь открытой. Ублюдок позаботился, чтобы убийство было немедленно обнаружено. Почему? — Он помолчал, а затем ответил на свой же вопрос: — Так что он вполне мог околачиваться где-то поблизости, чтобы посмотреть, как мы подъезжаем, как зажигается свет, как мы лезем из кожи вон, убирая то, что он тут натворил. Вероятно, сделал ноги, как только мы начали съемку. Но будем надеяться, что нет, или как?

Прошло два с половиной часа, прежде чем Джо Филлипс сообщила нам, что произвела замеры и можно убрать простыню. Кен Лэнг надел на руки Дэвида Брукса коричневые бумажные пакеты и закрепил их резинками, чтобы уменьшить потерю улик, пока труп будут перемещать и в конечном итоге доставят в морг. Значимые улики из-под ногтей найти не так-то просто. В телевизионных передачах ученые получают из-под ногтей массу ДНК-клеток и волоконных доказательств. В жизни же там обычно бывает куча всякой грязи и дерьма, которые невозможно отличить от реальных улик.

Раузер убрал простыню, и мы впервые увидели характерные колото-резаные раны на ногах и ягодицах мертвеца. Джо Филлипс напряглась.

— Думаю, это ответ на наш вопрос, — тихо сказал Раузер. — Кто-нибудь, выключите это чертово радио.

Прибыл еще один криминалист и начал видеосъемку места убийства. Кен Лэнг делал снимки и наговаривал свои комментарии на диктофон:

— Ранения с применением неожиданной силы, колото-резаные ранения ягодиц, задней поверхности бедра, боков и поясницы. Минимум крови и синяков. Вероятно, нанесены посмертно. Следы укусов сзади на шее, плечах, ягодицах, нижней части спины и внутренней поверхности бедер.

Все элементы почерка убийцы были на месте. Колотые раны и следы укусов были в тех же местах, что и у предыдущих известных нам жертв, а также положение тела, обстановка сцены убийства. Да, это дело рук Уишбоуна, но эта жертва была другой. Я была в этом уверена. Рубцов от лигатур не было. Никакой борьбы, подумала я. Почему? Что-то подсказывало мне, что это ответит на массу других вопросов.

— Господи, — прошептал Раузер, когда Лэнг закончил осматривать спину Брукса, и тело наконец перевернули. В области яремной ямки зияла уродливая колотая рана. Это объясняло количество крови, пропитавшей матрас. Выражение лица Брукса ничего нам не сказало, не выдало никаких секретов. Казалось, что он просто уснул. Вокруг паха виднелись множественные колото-резаные раны, а на мясистых участках тела, как с правой, так и с левой стороны, между ребрами и тазовым поясом — глубокие следы укусов.

Кто-то вновь позвал Раузера снизу, и на этот раз я последовала за ним. Мне срочно требовался воздух. Я хотела поскорее выйти из этой комнаты. Кто-то из детективов нашел на стоянке незапертую машину Брукса, из чего мы сделали вывод, что Дэвид и его убийца приехали на разных машинах, или же убийца ушел пешком, или, если нам повезет, уехал на такси или автобусе. Раузер расстегнул пиджак Брукса и с любовью, словно опытный вор-карманник, руками в перчатках достал из внутреннего нагрудного кармана бумажник.

— И кто бы мог подумать: на визитке написано, что он адвокат…

Наши взгляды встретились, мы оба установили связь. В следующее мгновение я уже потянулась за телефоном, чтобы разбудить Нила. Дэвид Брукс не был первым адвокатом среди жертв Уишбоуна. Мое сердце забилось быстрее. Теперь я точно знала: мы впервые нашли нечто общее в том, что касалось выбора жертвы. Что если это то самое звено, которое наконец широко раскроет дело?

— Привет, лейтенант, — поздоровался детектив Брит Уильямс и протянул газету. — Ранний утренний выпуск.

Раузер выхватил газету у него из рук, посмотрел на нее и сунул мне.

— По крайней мере, на этот раз им хватило совести замазать часть письма.

Заголовки гласили: «Вы знаете Дэвида? Новое письмо обещает еще больше убийств».

Когда я оставила место убийства Дэвида Брукса в распоряжении криминалистов и следователей, уже рассвело. Я слышала, как Раузер громко жаловался судмедэксперту на то, как его люди неумело обращаются с телом и как они своей безалаберностью портят место преступления. Я знала, что лейтенанту Аарону Раузеру предстоит еще один долгий день. День третий, и Дэвид Брукс уже мертв. День третий, и в «Атланта джорнал конститьюшн» появилось второе письмо. Тик-так, лейтенант.

На обратном пути домой я поймала такси. Известие об убийстве и втором письме доносилось из всех автомобильных радиостанций. Водитель тоже был не прочь обсудить эту тему. Он опасался за свою безопасность. По его словам, он научился неплохо оценивать возможного пассажира, знает, кого забрать, а кого оставить, кто может его ограбить, а кто — дать чаевые. Теперь же он не знал, чего ему ожидать. В новостях говорилось, что убийцей может быть парень из соседнего дома, кассир в продуктовом магазине, человек, стоящий у банкомата позади вас…

Таксист высадил меня перед отелем «Джорджиэн». Едва передвигая от усталости ноги, я забрела в кафе рядом с вестибюлем.

Рассказ об убийстве Брукса крутили по телевизору в кофейне, и я, пока ждала свой двойной латте, слушала, как и все остальные в очереди, навострив уши. То, что эти жестокие убийства казались случайными, что мотив убийцы был неизвестен и, следовательно, непредсказуем, и от него нельзя было защититься, казалось, посеяло во всех семя ужаса. Дурное предчувствие отравляло воздух, которым мы дышали. Тридцатисекундный ролик местных новостей с криминологом из Южной Джорджии сообщил нам, что никто не знает, кто будет следующим, но это произойдет снова, причем скоро. Для любителей бега, которые хотели сформировать группы, а не бегать в одиночку, был показан контактный номер. Было также предложено, чтобы родители ждали на автобусных остановках вместе с детьми. Прозвучали также предупреждения в адрес владельцев скутеров и велосипедов — им было рекомендовано избегать поездок после наступления темноты. На станциях городской железной дороги и подземки была усилена охрана.

Атланта имеет долгую историю массовых и серийных убийств. Черный мясник в начале 1900-х годов. «Детские убийства» в семидесятых и восьмидесятых годах, когда были убиты двадцать один ребенок и подросток. Кровавая бойня, устроенная Брайаном Николсом, начавшаяся в здании суда округа Фултон и выплеснувшаяся в пригороды. Или то, как биржевой трейдер Марк Бартон расстрелял семью и коллег из Бакхеда. Все мы выросли, слыша или читая истории о кровавом прошлом Атланты, но это было другое. Этот убийца писал нам — вернее, живописал, — как он истязает своих жертв. Он сообщал нам, что разговаривает с ними, что постоянно спрашивает их, что они чувствуют. Эта жуткая картина его обращения с жертвами и последнее письмо подняли тревогу города на новый уровень.

И, как если бы нам и без того не хватало паники, передача «Доброе утро, Америка» началась со слов:

Я опустилась в мягкое кресло и со злостью посмотрела на телеэкран. Я работала с Джейкобом Доббсом в Бюро. На мой взгляд, он был еще тот сукин сын, не способный объективно оценить ни один аспект расследования, поскольку не располагал инсайдерской информацией, а «давать оценку» на самом деле означало обычные домыслы. Интересно, смотрел ли убийца телевизор? История уже стала вирусной. Наверняка это было пьянящее ощущение для того, кто позволил СМИ дать себе имя.

Сорок восемь часов назад Дэвид Брукс был найден в окровавленной кровати отеля, а второе письмо Раузеру попало в новости. Прошла неделя с того момента, как первое письмо о Лэй Кото подарило убийце имя, столь любимое теперь всеми СМИ, — Уишбоун. Угроза была реальной. Убийца бродил по нашим улицам. И, как будто чтобы поднять температуру в городе до точки кипения, Атланта уже вторую неделю подряд нагревалась до ста градусов. Количество нападений стремительно росло, как это всегда бывает, когда сталкиваются большой город и палящее жаркое лето. Неудивительно, что новости пестрели криминальной хроникой и предупреждениями.

Никто не чувствовал себя в безопасности. Казалось, улицы Атланты найдут способ заполучить вас. Атмосфера была чистой воды кризисом. В моем офисе накапливались дела. На моем столе царил хаос. Я не могла найти доказательств того, что оплатила счет за электричество, банковский депозит ждал уже несколько дней, и я в течение трех недель не выставляла счетов. Я ненавижу выставлять счета. Я делаю это лишь потому, что должна. Агентство развивалось и, похоже, поставило перед собой цель добиться ошеломительного успеха, со мной или без меня.

Если честно, мое сердце никогда к этому не лежало. Оно вообще ни к чему не лежало со времен Дэна, после того как меня с треском выперли из Бюро и я протрезвела. Большинство косяков, которые я нагородила, не просыхая, были устранены, но в те жаркие, тревожные недели я поняла: какая-то часть меня по-прежнему отсутствует. Я не ощущала в себе никаких эмоций, что не могло не вызывать тревогу. Жизнь как будто пронеслась мимо меня, не оставив после себя ничего. Я ушла в себя — почему, точно не знаю, — но той ночью, когда я с бьющимся сердцем ехала на место убийства Брукса, когда я вошла в ту комнату, где убийца совсем недавно сделал свое черное дело, и тело было еще теплым, а вино охлажденным, мои чувства вновь были начеку, а я сама — снова живой. Я что-то чувствовала. То, что меня возбуждает мертвое тело, — это, конечно, полный отстой. Но ведь Дэн пять лет лежал подо мной как труп, и бо́льшую часть времени мне все же удавалось словить оргазм. Справедливости ради следует отметить, что время от времени, когда того требовал долг, он предлагал толчки тазом, но он давно утратил аппетит ко всему, что было легкодоступно. Для моего бывшего мужа главным была охота, что означало, что на следующий день после свадебной церемонии у него не было абсолютно никакого азарта.

Я хотела сделать в своем кабинете как можно больше до того, как придут лабораторные отчеты судмедэксперта и криминалистов по убийству Брукса. Чтобы собрать воедино всю информацию и оценить ее, а потом на этой основе выработать стратегию расследования, потребуется какое-то время. Отчеты тоже потребуют времени, но я хотела быть готовой. Правильно проведенный сбор улик, способность по возможности полно воссоздать картину взаимодействия преступника и его жертвы позволили бы нам всем лучше понять мотив. Я была убеждена: если мы сумеем проникнуть в мотив убийцы, это рано или поздно приведет нас к нему.

Я планировала поездку в Денвер, перебирала вещи в шкафу, ломала голову, какая одежда мне понадобится. Нил был прав: корпорация, нанявшая нас для поиска их бухгалтера-ворюги, хотела, чтобы я занялась им лично. Мне же позарез требовались деньги. Их бывшего бухгалтера будет ждать большой сюрприз, когда я появлюсь у его дома. План был таков: прилететь вечером и улететь ровно через сутки. Легко, как я надеялась. Шишка от кофейной чашки Хелен Грейбил на моей голове и синяк на запястье, оставленный Уильямом Лабреком, болели, напоминая о том, что да, время от времени все идет наперекосяк. И дело Ларри Куинна о неудачном лазерном лечении и еще одно свидание с Уильямом Лабреком все еще ждали моего внимания. Интересно, мучил меня вопрос, выразит ли Лабрек хотя бы толику согласия, чтобы его затащили в полицейское управление Атланты для допроса.

Мой телефон издал трель.

— Извини, у меня не было возможности позвонить, — сказал Раузер. Накануне вечером перед сном я отправила ему текстовое сообщение, но так и не дождалась ответа, что было не в его духе. — Занят так, что пар из ушей идет, — добавил он. — Отчет медэксперта о содержимом желудка готов. Форель, крабы, ботва репы, какое-то блюдо из сладкого картофеля и изрядное количество белого вина. Мы показываем фотографию Брукса во всех местных ресторанах, особенно в районе Бакхеда, где он был убит.

— Ботва репы и сладкий картофель в Бакхеде? — спросила я.

— Вероятно, одно из тех пафосных заведений, где соусом рисуют на тарелке узоры. И вот что интересно: на теле были следы смазки презерватива, Кей, но самой резинки в номере не найдено. Есть также следы мыла по всему телу и на всех простынях под ним. Брукс был чист до блеска, за исключением собственной спермы. Никакой другой ДНК на его теле нет. Ногти подстрижены и вычищены. Впрочем, у нас есть куча всякой всячины из номера, но, чтобы разложить все это по полочкам, потребуется не одна неделя. Вероятно, в ковре остались следы трехлетней давности. Мыло на коже Брукса соответствовало бренду отеля, но самого мыла в номере тоже не было. И еще кое-что интересное. Горничные говорят, что положили в номер три губки. Нет ничего. Ни презерватива, ни мочалок, ни распечатанного куска мыла, ни одного недостающего стакана.

— Совместная ванна, — сказала я. Картина постепенно прояснялась: убийца был способен не только вынудить жертву открыть ему входную дверь, но и на искусное, манипулятивное соблазнение. — Это объясняет семенную жидкость и остатки мыла на простынях. Должно быть, это следы их секса. Еще одна вещь, которая отличает Брукса от других жертв.

Дэвид Брукс избежал долгих часов истязаний. Его тело было любовно прикрыто. Он что-то значил в жизни убийцы — реальный или символический, он был ему важен.

— Убийца подошел сзади, верно? — спросила я.

— Совершенно верно. Замахнулся сзади и воткнул лезвие ножа в яремную ямку. Раны соответствуют ножу, которым убийца пользовался в предыдущих случаях.

Остальные знали, в какой опасности они находились, что за монстр поймал их в ловушку. Они пережили ужас, который приходит с этим знанием, и были брошены голые, с раздвинутыми ногами. Брукс был другим. Брукс был особенным. Убийца не хотел, чтобы он видел приближение смерти. Почему? Я поделилась своими мыслями с Раузером, и мы притихли.

— Камеры вестибюля показывают, что на стойке регистрации Брукс один, — наконец произнес Раузер. — Никакого внешнего наблюдения, кроме вестибюля. Соседний номер была пуст, а поскольку таких номеров в здании всего два, он изолирован. Пырни меня кто-то в грудь ножом, и я буду орать как резаный. Отель был хорошим выбором.

— Такое колото-резаное ранение парализует диафрагму, — сказала я ему. — Воздух не может пройти через голосовые связки. Жертва не в состоянии издать ни звука. В таких случаях смерть наступает мгновенно. Так что не важно, где они были. Совершенно бесшумное убийство.

— Что за жуть, Кей, от тебя даже мороз по коже, — пожаловался Раузер. — Господи… Мне даже не хочется тусоваться с кем-то, кто знает такие мерзости.

— Эй, я просто распространяю солнечный свет, — сказала я.

— Мы тут поковырялись в личной жизни Брукса. Он оказался еще тот бабник. Трахал все, что шевелится. Никаких доказательств того, что он был бисексуалом, но большинство мужиков все равно это скрывают. — Я услышала в его голосе напряжение. И усталость. — Честно говоря, я ни на шаг не приблизился к пониманию того, как он их выбирает.

— Неправда, — сказала я. — Теперь мы знаем одну вещь, которую не знали два дня назад. У убийцы были чувства к Бруксу. Это прорыв, Раузер. У вас может быть жертва, которая знала убийцу при жизни. Как он назвал это в первом письме? «Внутренний круг»?

— То есть ты не думаешь, что это начало его половых актов с жертвами? Думаешь, это было характерно лишь для Брукса?

— Я думаю, что убийца знал его. Кроме того, похоже, Брукс символизировал кого-то важного. Кого-то, кого он любил и кто вызывал в нем похоть.

— Боже, — пожаловался Раузер. — Какого хрена я делаю на этой службе?

Дом в Мидтауне рядом с Десятой авеню не был похож на приют для избиваемых женщин. За эти годы я проезжала или проходила мимо него миллион раз. Он был в десяти минутах от моего лофта в отеле «Джорджиэн», но ничто не отличало его от других старых викторианских домов, разбросанных по окрестностям Атланты.

Я собрала вещи для поездки в Денвер, а остаток утра провела в поисках Уильяма Лабрека. Проехала мимо дома в Кэндлер-парке, в котором он когда-то жил со своей русской женой Дарьей. Сосед сказал, что дом пустует уже пару дней, что Дарья и мальчик ушли, как только узнали, что Лабрека отпустили под залог. Она знала, что он вернется за ней, сказал сосед, он всегда возвращался.

Я разыскала его родителей и быстро обнаружила, откуда у парня по имени Билли столько злобы и гнева. Нет, я, конечно, не рассчитывала, что они помогут мне упечь их сынка за решетку, но не была готова к тому, что они будут настолько мерзкими. Они поделились некоторыми мыслями о своей невестке, и когда я мысленно перебрала их ругательства, чаще всего всплывали слова «шлюха» и «потаскуха» — очевидно, их самые любимые. Мне подумалось, что, вероятно, именно так Лабрек называл Дарью, когда избивал ее. Кстати, со своей женой он познакомился в Германии, когда лежал в госпитале на американской военной базе в последний год своей службы. Герой, так называли его родители. Это да. Он нашел Дарью в интернете, на одном из сайтов киберневест. Она поехала на встречу в Германию; они влюбились и семь лет назад вместе приехали в Соединенные Штаты.

Я узнала несколько вещей, о которых умолчали его родители. За последние полтора года полиция трижды выезжала на вызовы по причине домашнего насилия в доме Лабрека. Однажды они арестовали Дарью, хотя та была вся в крови и в синяках: Лабрек встретил их у дверей и заявил, что она во вспышке ревности затеяла драку, он же просто защищался. Пол не гарантирует, что копы будут на вашей стороне. Служба опеки однажды направила в больницу социального работника — после того, как врач сообщил о подозрительных кровоподтеках и переломах у мальчика. В конце концов Дарья добилась запретительного судебного ордера, который, однако, никоим образом ее не защитил.

В досье Лабрека содержалось не так много всего, что указало бы мне верное направление. Его родители ничего мне не дали. У него не было друзей, но я полагала, что его жена знает, где он прячется, поэтому начала обзванивать женские приюты по всей Атланте и оставлять там сообщения. Разумеется, никто из них не предоставил никакой информации. Женские приюты делают все, что в их силах, чтобы защитить анонимность своих подопечных. Но когда зазвонил мой сотовый и номер на экране высветился как служебный, чутье подсказало мне, что это Дарья.

Я зашагала по пустой подъездной дорожке к просторному белому викторианскому дому с кружевными ставнями персикового цвета. Железные ворота с электроприводом были закрыты и заперты, отчего я предположила, что машины для персонала и жильцов припаркованы за домом, вне поля зрения. Я разглядела участки забора, окружающего задний двор и красиво окрашенного в тон дому. Камера видеонаблюдения, едва заметная в правом верхнем углу огромного парадного крыльца, наблюдала за мной. Крошечный огонек под объективом камеры мигал зеленым. Движение на Мидтаун-стрит, одной из оживленных односторонних городских дорог, в это время дня было довольно слабым. Но в час пик все полосы будут забиты, и машины будут ползти бампер к бамперу.

— Я — Кей Стрит, — сказала я женщине, стоявшей за ширмой. — Дарья звонила мне.

— Привет, — сказала она. Мне хватило всего одного слова, чтобы услышать в ее голосе луизианский акцент. Она открыла мне дверь. — Я — Адель. Работаю в НКПДН.

— Что такое НКПДН? — спросила я, когда она провела меня внутрь. Ей было около тридцати, долговязая, с непокорными волосами и яркими сине-зелеными глазами. По обнаженной руке вилась искусная татуировка в виде витражного стекла. На заднем плане я слышала женские голоса, крики детей, включенный телевизор.

— Национальная коалиция против домашнего насилия, — ответила Адель. — Здесь я одна из сменных социальных работников. Еще один кирпичик в стене, — добавила она, улыбаясь. Она провела меня по фойе мимо спальни, которая была превращена в кабинет. Я увидела два стола. Женщина в наушниках, сидевшая за одним из них, разговаривала по телефону.

— У нас там круглосуточная служба экстренной помощи, — объяснила Адель. — Мы все дежурим по очереди. Случается всякое.

Я посмотрела внимательнее и заметила три монитора камер видеонаблюдения с видом на переднее крыльцо, заднее крыльцо и подъездную дорожку.

Мы свернули за угол и вошли в главную гостиную. Несколько детей играли на полу, а шеренга женщин на диване приклеилась глазами к шоу Джерри Спрингера. Мебель была бэушная, от Армии Спасения, разномастная, давно устаревшая. Этот микс дополняла пара складных карточных столиков.

— Пожертвований хватает в обрез. Тут не до красоты, — сказала Адель. Мы прошли мимо нескольких спален с рядами односпальных кроватей и детских кроваток и через кухню, где две женщины играли в карты. Адель указала на дверь. — Дарья на заднем крыльце.

Возможно, до того как Лабрек принялся обрабатывать ее кулаками, она была хорошенькой, но сейчас трудно было сказать наверняка. Дарья курила сигарету. Побои превратили ее лицо в бесформенную маску, отчего губы не смыкались полностью вокруг сигаретного фильтра. Когда она затянулась, послышался слабый всасывающий звук. Мой желудок сделал сальто.

Я села рядом с ней на качели на крыльце. Темноволосый мальчик лет семи упорно трудился над игрушечной машинкой, разбирал и собирал ее, сидя за зелено-красным детским столиком.

— Спасибо, что перезвонили мне.

— Я хочу, чтобы вы нашли его. — Даже несмотря на распухший рот, я уловила ее русский акцент. Ее синяки были ужасны, на них было невозможно смотреть без содрогания. Вместо этого я посмотрела ей в глаза. Не хотела доставлять ей новый дискомфорт. — Кажется, я знаю, где его искать. Рядом с Лоренсвиллем в округе Гвиннетт есть озеро. Там загородный дом. Он частный и принадлежит его другу, который богат и часто путешествует. Билли иногда остается там. Он любит удить рыбу.

Я встала, собираясь уйти, и тогда мальчик впервые поднял голову.

— Ты не дашь моему папе найти нас?

Его испуганные темные глаза вызвали во мне боль.

— Ты этого хочешь? — осторожно спросила я.

Его внимание быстро вернулось к игрушечной машинке. Я решила, что он слишком робок и не ответит. Возможно, не привык, чтобы его спрашивали, чего он хочет. Но я ошиблась.

— Да, — просто ответил он.

— Тогда не волнуйся, малыш. Ты и твоя мама здесь в безопасности, хорошо?

Я подождала, но, похоже, ему было больше нечего сказать. Дарья провела рукой по его волосам, затем наклонилась и поцеловала его в макушку. Я ушла с ощущением, будто во мне просверлили дыру.

Время было сразу после обеда. Я вырулила на грунтовую дорогу Уэбб-Джин-Хаус-роуд в округе Гвиннетт. У нас в Атланте есть поговорка: оставайся внутри периметра, где безопасно. Не от грабежей, убийств и краж, конечно, — этого добра у нас в городе навалом. Мы имеем в виду чокнутых проповедников и чуваков по имени Бабба, что меняют свой замусоленный комбинезон только раз в неделю. Автомагистраль № 285, бегущая по периметру, описывает вокруг города большой круг, давая нам ложное чувство защищенности. Мы остаемся внутри. Они остаются снаружи. Нам всем так нравится. Большинство из нас, не-белых, не-блондинов и не-баптистов, предпочли бы топать в снегоступах сквозь метель, чем Оказаться За Периметром (OЗП), но здесь я искала парня по имени Билли, который уже назвал меня китаезой.

Небо стало серым, начался противный моросящий дождь. Пока я ехала к домику, над озером поднимался пар. Мое простреленное лобовое стекло начало запотевать. Полуденная жара была нереальной. Я нащупала под сиденьем свой «Глок» и положила его себе на колени. У Лабрека не будет ни единого шанса сделать со мной то, что он сделал со своей женой. Я вспомнила уставшие от жизни глаза Дарьи, глядящие на мир из-за этой черно-синей маски, и гнев опалил мое горло раскаленным железом.

Меня не устраивал подъезд к дому. Длиной как минимум три четверти мили, он то уходил вверх, то нырял вниз, отчего я лишь мельком видела сам дом, зато меня легко мог видеть тот, кто был внутри. Но дождь пошел сильнее, как это часто бывает, когда холодный фронт встречается с тропическими воздушными массами, нависающими над нами летом. Я надеялась, что это ухудшит видимость и заглушит хруст гравия под моими шинами. Еще один пригорок, еще один поворот, и я увидела, что дом уже близко. Тогда я решила остановиться и проделать последнюю пару сотен ярдов пешком. Съехала на обочину узкого проселка и протерла лобовое стекло салфеткой из «Кристалла». Между взмахами «дворников» разглядела, что крыша дома была оловянной. Засунув «Глок» сзади за пояс брюк, я натянула короткий, до пояса, серый дождевик с капюшоном, который в такие дни помогал мне сливаться с пейзажем, но не сковывал движений, и зашагала по раскисшей дороге. Ветер начал усиливаться, мою куртку заливал дождь. На одну ошеломляющую миллисекунду над озером блеснула молния, и я сделала то, что делала с детства. Начала считать. Раз, два, два с половиной, а потом бум! Раскат грома. Прием, который, когда я была маленькой, применяла моя мать, чтобы я не боялась грозы. Считая эти секунды, я прошла не через одну южную грозу.

Насыщенную красную глинистую землю прорезали глубокие колеи. Похоже, недавно здесь кто-то ездил. Возможно, Лабрек приехал и уже уехал. Я знала из досье, что он водит темно-синий пикап «Дакота», но теперь было невозможно сказать, шины какого размера оставили эти следы. Колеи были размягчены дождем и потому нечеткие.

Я спустилась с холма, обогнула поворот и впервые рассмотрела дом, кирпично-красный и большего размера, чем я ожидала, — один из тех загородных домов, которые богатые называют «хижинами» или «домишками», но которые для нас, простых смертных, выглядят как просто дома. Света в окнах я не увидела, хотя день был пасмурный, с грозовыми тучами. Возле лужайки перед домом был припаркован синий пикап Лабрека. С машины стекали струи дождя. К озеру спускался холм с вырубленными в нем каменными ступенями. Любой, кто ловит рыбу в теплое время года, знает, что лучше всего это делать рано утром, поздно вечером или после того, как пройдет дождь и немного похолодает. Возле деревянного причала на берегу лежали две перевернутые вверх дном лодки. Я представила себе, как Лабрек, сидя в доме, готовит снасти, несколько банок дешевого пива и шляпу с крючками и наживкой.

Приблизившись к домику, я зашагала по галечному тротуару и увидела это.

Черт. Входная дверь была приоткрыта на несколько дюймов. Мой пульс участился.

Пригнувшись и положив палец на спусковой крючок, я в поисках укрытия двинулась к стене дома. Под серой курткой было душно. Дождь капал с капюшона прямо мне в лицо и затуманивал зрение. Я подождала. Ничего. Никакого движения, только порывы ветра и дождь, барабанящий по крыше и отскакивающий от меня. Может ли этот день стать еще дерьмовее? Я собиралась это выяснить.

Подошла ко входу, прижалась спиной к внешней стене, ногой осторожно приоткрыла дверь домика, подождала несколько секунд, затем высунула голову и заглянула внутрь. Остывший камин справа, диван, кресло. Единственным источником света было панорамное окно, выходившее на озеро. Слева фуд-бар, кухня, на стенах картины из жизни ковбоев. Самого Билли Лабрека не было.

При иных обстоятельствах я бы крикнула, сообщила кому-нибудь, что в доме судебный пристав, но интуиция подсказывала мне, что здесь что-то не так. Держа «Глок» на полицейский манер, я пробралась через кухню в большое открытое пространство. В центре комнаты была огороженная перилами лестница, ведущая вниз, а справа и слева от нее четыре двери, все как одна закрытые. Сначала я решила проверить лестницу, которая, в отличие от дощатого пола наверху, была покрыта ковром. Ступени вели вниз, в огромную игровую комнату, обшитую панелями из отбеленного дерева в стиле кантри, с внушительным баром, бильярдным столом, телевизором и антикварным автоматом для игры в пинбол. Лабрека там не было.

Я медленно поднялась по лестнице и остановилась наверху. Главная комната была в точности такой, какой я ее оставила, пустой и сумрачной, если не считать естественной серости дня, просачивающейся сквозь большое окно.

Сначала я подошла к двери слева, встала сбоку, подергала ручку и, не ощутив сопротивления, тихонько толкнула ее и, уверенно держа «Глок», быстро шагнула вперед. Пот градом катился по мне. Дождевик прилипал к моей коже, сердце колотилось, кровь пульсировала в висках. Мое тело, со всей его генетической мудростью, привело нервные клетки в полную боеготовность. Сражаться или бежать? Я не знала.

Проверила шкаф, затем ванную. Пусто. Я сняла куртку, оставила ее — и еще дважды прошла через этот мучительный процесс, замирая на месте всякий раз, стоило подо мной скрипнуть половице или жалобно пропеть дверной петле.

Открыв последнюю дверь, я увидела прямо перед собой Лабрека. Меня как будто огрели по голове дубиной. Его лицо было повернуто от меня, но я мгновенно узнала его телосложение, его толстую шею, мускулистые руки. Однако это был не тот драчливый хулиган, которого я видела в церкви, человек, который жестоко избил свою жену и ребенка и с отталкивающим чувством собственного превосходства схватил меня за запястье. У этого Уильяма Лабрека было отнято все. Обнаженный, он лежал на полу. Его ноги были раздвинуты, ягодицы и бедра в крови, в ужасных синяках и колото-резаных ранах.

Уишбоун побывал здесь до меня.

Я вошла и быстро развернулась. Сердце бешено колотилось. «Глок» был готов выстрелить в любого, кто был за дверью. Но там никого не оказалось. Проверив чулан и ванную, я вернулась к Лабреку, приложила два пальца к его шее, на мгновение взяла его за запястье. Сердцебиения не было, но кожа была еще теплой. Я задумалась. Он крупный тип, в доме жарко, так что, даже будучи голым и без пульсирующей крови, его тело какое-то время оставалось теплым. Я вновь подумала о колеях, которые видел на дороге. Затем наклонилась, чтобы рассмотреть его лицо. Я старалась не прикасаться к вещдокам, оставаясь при этом настороже, чтобы не пропустить ни единого звука, ни тени, ни малейшего движения в доме. Иногда мне кажется, что внутри меня, а возможно, в сердце каждого следователя, лежит глыба льда, нечто омерзительное, холодное, вуайеристское.

Лабрека безжалостно избили каким-то оружием. Его лицо было превращено в кровавое месиво, до неузнаваемости. Кулаком такое не сделать. Я изучила брызги в комнате. Они были повсюду — среднескоростные брызги на стенах, потолке и полу, результат тупой травмы, сильного внешнего воздействия. Это соответствовало луже крови, натекшей под его головой.

Я двумя пальцами оторвала его подбородок от пола. Вот оно. Травма тупым предметом, вмятина прямо над виском, которая, должно быть, размозжила ему череп. Откуда такая ярость? Я подумала о Дарье. Неужели это та самая связь? Были ли другие жертвы так или иначе склонны к насилию? Только у одной из жертв, первой, о которой нам стало известно, — у студентки Западного Университета штата Флорида, было много синяков на лице. Что такого было в Лабреке и первой жертве, что привело убийцу в ярость?

Я вытащила из кармана телефон и набрала номер Раузера, как вдруг заметила на полу в нескольких футах от меня окровавленную скалку. Еще одна связь с тем первым убийством во Флориде. Когда пятнадцать лет назад Уишбоун убил Энн Чемберс, он использовал в качестве оружия что-то подручное, что нашел рядом с собой. Возможно, просто эффективности ради. Скалка здесь, лампа там. Такие вещи не носят с собой в кармане.

Я поднялась на ноги. В картине преступления меня заинтриговало еще кое-что. Она была ограничена только этой комнатой. Казалось, все началось и закончилось именно здесь. Остальная часть дома была чистой, без капель крови, нетронута, мебель на месте. Неужели убийца нашел Лабрека спящим здесь, в спальне, напившимся среди бела дня, и нанес сокрушительный удар прежде, чем тот успел прийти в себя? Или это было очередное соблазнение, как в случае с Бруксом? Лабрек явно не тянул на эту роль, но что за роль была на самом деле?

Раузер был уже в пути. Он позвонил в отдел расследования убийств округа Гвиннетт. Я оставалась там, запоминая детали места преступления настолько, насколько могла. Услышав вой сирен, вздохнула, засунула «Глок» за пояс и закинула руки за голову. После чего направилась поздороваться с полицейскими округа Гвиннетт, хотя они явно были не в состоянии отличить меня от Теда Банди [11].

Я была как выжатый лимон. Я провела возле тела Лабрека несколько часов. Детективы измотали меня своим допросами — им хотелось знать, как так получилось, что я консультирую полицию по убийствам Уишбоуна и одновременно выслеживала бегающего от суда любителя распускать кулаки, который, судя по всему, оказался его последней жертвой. Все это не поддавалось объяснению, хотя я старалась, пока на мое счастье на место преступления не прибыл Раузер и не спас меня, а за ним Кен Лэнг и фургон с криминалистами. Атмосфера была натянутой. Полицейские округа Гвиннетт были не в восторге от того, что в их вотчину нагрянула полиция Атланты, а Раузер отнюдь не в восторге от того, что всем этим занимается кто-то другой. В конце концов им удалось достичь некоторого взаимопонимания, но до тех пор это было настоящее соревнование «у кого дальше бьет».

Я ушла лишь под конец рабочего дня. Раузер был против моего ухода, но по большому счету мне было нечего там делать. У меня же все еще был бизнес, который нужно было держать на плаву, и работа, которую я даже не начинала. А еще я проголодалась, как волк. Я позвонила Нилу.

— Не хочешь позавтракать?

— Уже шестой час, — ответил он.

— Расскажи мне об этом.

«Счастливый час» снова похлопал меня по плечу. Это редко проходило незамеченным. А сегодня я о нем просто мечтала.

— Тяжелый день? — спросил Нил.

— Только не в «Вафельнице», — сказала я нараспев, чтобы соблазнить его. Я отлично знала: это одна из его слабостей. Если есть что-то, на что вы можете рассчитывать на Юге, так это сеть кафе «Вафельница». Гриль скворчит круглосуточно и без выходных — яичница, бекон, вафли и картофельные оладьи так и просятся к вам в рот, хрустящие снаружи, мягкие внутри и блестящие от масла. Ешьте их каждый день, и они вас убьют. Но время от времени им нет ничего равного — вместе с яичницей из двух яиц с сыром, тостами из белого хлеба с маслом и парой чашек здешнего жидкого кофе, проникающего в ваш организм, как жидкость для чистки сливных отверстий.

За едой мы говорили о Лабреке, долго пинали это дело и так, и этак. Мы знали о нем многое. Это знание дало нам толчок, самый первый: другие жертвы были большими знаками вопроса. Но только не этот парень.

— Можешь проверить имена жертв? Например, были ли от них звонки с жалобами о домашнем насилии?

— Да, но Раузер может и сам легко это добыть.

— Давайте посмотрим, есть ли в этом какая-то ценность, прежде чем я положу на тарелку Раузеру что-нибудь еще. Как насчет больничных записей? Обращений за неотложной помощью? Сможешь откопать эти данные обо всех жертвах? А на их ближайших родственников?

— Зависит от того, сколько им лет.

Я выдавила горчицу на оладьи, которые заказала с посыпкой из перчиков халапеньо. Видя это, Нил скривился, а затем попросил у официантки вторую вафлю с орехами пекан.

— Я должна проверить для Куинна, что там пошло не так с лазерным лечением, — сказала я ему. — Хочешь посмотреть? Обещаю, на этот раз никаких пулевых отверстий.

— Да, это было круто, — сказал Нил.

— Точно. Так вот почему ты тогда так симпатично позеленел?

— Ага. Это все равно, что в первый раз прокатиться на американских горках, понимаешь? Тебя вроде как мутит, но ты продолжаешь возвращаться.

Мы вышли из «Вафельницы» с осоловелыми лицами и урчащими животами от слишком большого количества дрянного кофе. Грозы прошли, как они проходят поздним летом, и я опустила верх своей старой «Импалы». Было около семи. Жара начинала спадать.

Винсент Фелдон жил рядом с Маклендон-стрит в районе Кэндлер-Парк недалеко от Литтл-Файв-Пойнтс. Здесь, пройдя всего несколько кварталов, можно увидеть и сверкающие мотороллеры, и нарядно одетых геев, и гетеросексуальные пары с колясками, и татуированных уличных типов, и музыкантов на углу, и подростков в пирсингах от языка до пальцев ног, и свернувшихся калачиком на тротуаре босых бездомных. «Разнообразие, переросшее в безумие», — сказал как-то раз Раузер, когда мы с ним ели во внутреннем дворике хипстерского кафе рядом с парой трансов, чьи мягкие рюкзачки напоминали огромные эрекции. Добавьте для полноты картины Уитни Хьюстон и звукозаписывающую команду, которая, похоже, таскалась за ней повсюду для какого-то реалити-шоу; группу писательниц-лесбиянок, только что раздававших автографы в соседнем лесби-феминистском книжном магазине за углом; столик с чересчур шумными и мускулистыми любителями пива; и одиноко сидящего парня с попугаем.

Я остановилась через несколько дверей от дома Винсента Фелдона, подняла над «Импалой» верх, затем припарковалась через один дом и заглушила двигатель.

— Что мы здесь делаем? — осведомился Нил.

Я кивком указала на дом.

— Там живет Фелдон, лазерный техник.

Нил поморщился.

— Я знаю этот дом. — Я смотрела на него, ожидая, что он скажет дальше. — Там живет мой парень Джон, — неохотно добавил он.

— Твой парень Джон? Что это значит?

— Как бы тебе сказать… — Он явно тянул резину. — Я как бы покупаю у него «травку».

— Ты шутишь! Винсент Фелдон живет с торговцем «травкой»? — рассмеялась я. — Куинн будет прыгать от восторга. О боже…

— Я не знал, что у него есть сосед по комнате, — сказал Нил. — Я ни разу никого там не видел, но это большой дом.

Мы услышали, как закрылась дверь и звякнули ключи. Парадную дверь Фелдона запирал дюжий парень в джинсах с мотней до колен. Здоровяк повернулся и вразвалочку зашагал по дорожке, прижав к уху крошечный телефон. Я потянулась к папке на заднем сиденье и взглянула на фото, которое получила в папке в офисе Куинна.

— Это он, — сказал Нил.

— Так ты его видел?

Нил одарил меня несчастным взглядом.

— Это Джон.

Я снова посмотрела на снимок. Парень Нила, Джон, и Винсент Фелдон были одним и тем же лицом. Я открыла телефон и позвонила в офис Ларри Куинна. Дэнни, помощник Куинна, сообщил мне, что Ларри уже несколько часов нет в офисе. Есть у меня номер его мобильного телефона? Разумеется, его номер у меня был.

— Послушай, — произнес Нил, пока я искала в своем списке контактов номер мобильного телефона Куинна. — Я на это не подписывался. Я не хочу, чтобы его взяли за задницу.

— Никто не собирается его за нее хватать, — сказала я Нилу и услышала ответ Ларри Куинна. — Ларри, привет, это Кей. Есть минутка?

— Кей, как ты там? Я слышал про убийство, и знаю, что ты нашла тело… Господи, представляю себе, каково тебе было.

— От кого ты это услышал?

— Да это во всех новостях, детка. — Куинн говорил с тем протяжным южным акцентом, которым он прославился благодаря своим рекламным роликам. — А поскольку я работаю в юридическом бизнесе и все такое прочее, у меня есть пара-тройка друзей в правоохранительных органах. С тобой все в порядке?

— Все, — ответила я. Я не хотела об этом говорить. У меня даже не было времени подумать об этом, кроме как попытаться понять, почему Уильям Лабрек лежал на полу голый и избитый до смерти. Мне меньше всего хотелось, чтобы кто-то пытался меня утешить. Для меня лучший выбор — просто перекантоваться какое-то время. Все, что останется, я отдам доктору Шетти в течение нашего следующего часа ценой сто восемьдесят долларов. — Я хотела поговорить про дело лазерного центра, про того медтехника.

— Говори, — буркнул Куинн.

— Он пополняет свой доход, толкая марихуану, и у меня есть основания полагать, что он и сам ее курит в немалом количестве.

— Будь я проклят, — сказал Куинн. — Вот почему он не явился сдать анализ мочи… Сказал, что у него грипп или что-то типа того. Нам даже пришлось перенести показание под присягой.

— На мой взгляд, он вполне здоров, — сказала я Куинну и, убедившись, что на моей камере активны отметки времени и даты, нащелкала несколько снимков Винсента Фелдона. Я сфоткала, как он стоит во дворе и разговаривает по телефону, как расхаживает взад-вперед и, наконец, как втискивает свои телеса в крошечный «Крайслер Кроссфайр» и уезжает. Подождав несколько секунд, я вырулила следом за ним.

Мы поехали за Фелдоном по Морленд-стрит, свернули на Рейнольдстаун, въехали в жилой район и увидели, как он подкатил к небольшому белому каркасному дому. Там он вышел и постучал. Дверь открылась, и Фелдон исчез внутри. Тогда я схватила камеру и тоже вышла. Нил пригнулся пониже на сиденье.

— Эй, взгляни на светлую сторону, — сказала я ему. — Если Фелдон потеряет работу в лечебном центре, ему и дальше придется торговать «травкой».

В одно из окон я увидела, как Фелдон разговаривает с женщиной. Потом сел на диван и бросил на стол пакет сэндвичей с застежкой-молнией. Похоже, в пакете была «трава». С тех пор как мы с Нилом подружились, я насмотрелась на подобные вещи. На серии кадров, которые я сделала, было видно, как Фелдон открывает пакет, наполняет чашу, зажигает ее, выпускает огромное облако дыма, передает пакет и получает деньги. Куда меньшее количество стоило Майклу Фелпсу [12] массы неприятностей. Вряд ли Куинну понадобится что-то еще.

Я позвонила Раузеру, чтобы кое-что проверить. Они все еще работали на месте убийства Лабрека. Я сказала ему, что должна на денек уехать, слетать в Денвер по поручению одного клиента. Раузер был против моего отъезда. Он всегда бывал против. Увы, тех крох, что полиция Атланты платила мне как консультанту, не хватало даже на продукты.

Денвер всегда казался мне на редкость обычным городом. Здесь можно провести много дней и почти напрочь забыть о том, что город находится среди захватывающих дух пейзажей. С улиц в центре пешеходам видны лишь корпоративные офисные здания и бесконечные стройки, плюс множество кофеен, добавленных для оживления атмосферы.

Когда я уезжаю из Атланты, где много лет назад недвижимость в центре города была в дефиците, а здания были вынуждены расти ввысь, чтобы вообще расти, все выглядело так, будто верхушки зданий срезала некая гигантская газонокосилка. Здесь же, на высоте в милю, когда я ехала из аэропорта в отель на перекрестке Логан-авеню и Восемнадцатой улицы, Денвер показался слегка сутулым.

Я стояла на балконе, впитывая взглядом город. Солнце начинало садиться, и огни в домах и уличные фонари по всему городу, казалось, зажглись одновременно. Сухой разреженный воздух ворвался в мои легкие, словно футбольная команда. На фоне бескрайнего ночного неба моим глазам предстал силуэт Скалистых гор. Это величественное зрелище не шло ни в какое сравнение с моим последним заданием здесь, когда окна моего номера выходили на прачечную в задней части отеля «Бест Вестерн». «Еда в номер» означало купить что-то в забегаловке на другой стороне улицы и принести обратно в промасленном бумажном пакете. По стандартам Бюро, это были первоклассные условия для агента на задании.

Я приняла душ и облачилась в мягкий махровый халат, который висел в ванной. Номер был одним из нескольких корпоративных «люксов», которые мой клиент сдавал в аренду круглый год. В мое поручение входило заключить сделку с бухгалтером по имени Рой Эчеверриа, который, как мне недавно стало известно, не только сбежал с огромной суммой наличных, но и украл дюжину аудиокассет с записью конфиденциальных совещаний начальства. Я была уполномочена предложить Эчеверриа за эти записи столько же, сколько он украл изначально — пятьсот тысяч, — и как только я получу его подпись на соглашении о конфиденциальности, составленном юристами компании, дело будет сделано. Мой клиент утверждал, что записи — а они, похоже, были довольно скандальными, чтобы каждый корпоративный руководитель обмочился от страха, — в конце концов, непременно где-нибудь всплывут. Так почему бы не выследить вороватого хорька, сделать ему выгодное предложение, заключить сделку и покончить с мелким предателем? Шестьсот долларов в день плюс расходы и роскошный «люкс» — на мой взгляд, это были неплохие условия.

Я заказала жареную спаржу, картофельное пюре с розмарином и козьим сыром, а также тунца на гриле. Затем включила телевизор и рухнула на диван, ожидая, когда мне в номер доставят еду. На поверхность всплыло кратковременное, но энергичное желание выпить — и застало меня врасплох. Когда официантка в униформе, балансируя, несла к моей комнате серебряный поднос, я почти слышала позвякивание льда о стенки стакана. В разгар моих запоев я использовала отели для уединения, чтобы побыть наедине с тем, что тогда любила больше всего. Сегодня вечером я бы согласилась на диетическую «Пепси».

Я открыла мой ноутбук. Моя подруга Мэдисон из Куантико — моя единственная сердечная дружба, оставшаяся в Бюро — хотела восстановить былые отношения. Когда-то она была оперативником ЦРУ под глубоким прикрытием, но ее прикрытие лопнуло, как мыльный пузырь. В конце концов она оказалась на Ферме, в учебном центре ЦРУ, пытаясь обучать группу детсадовцев, как она называла новобранцев, обманчивому и опасному ремеслу разведки. Позже Мэдисон заманили в Бюро, где я случайно встретила ее. Мы мгновенно подружились. Ее сегодняшнее электронное письмо было предельно откровенным. Отчаянно нуждаюсь в ком-то, кто не оставляет на рабочем стуле бриллиант. Это был ее чопорный британский способ сказать, что она работала с кучей скупердяев и зануд.

У меня также были письма от матери. Она недавно открыла для себя радости Интернета и теперь добросовестно пересылала мне религиозные послания. Я никогда их не читала. Если я получаю что-то с тремя сотнями других имен, я это не читаю. Меня не волнует, если там говорится, что Иисус непременно вернется. Отец, к счастью, еще не проявлял интереса к Интернету.

Где ты была, дитя? — спрашивала тема сообщения моей матери, и я почти услышала ее тягучий южный говорок. Эмили Стрит выросла на берегу пролива Альбемарл-Саунд в Северной Каролине, недалеко от Вирджинии, где привыкли певуче растягивать слова. Ее голос, мягкий и сильный, был маслом и болотной водой одновременно, и когда я была ребенком, он успокаивал меня. Она читала мне перед сном и настаивала, чтобы после обеда я читала ей всевозможные книги, журналы, газеты. Слова были ее коврами-самолетами. Куда бы ей ни хотелось отправиться в тот день, туда мы и отправлялись. Она научила меня искусству улетать на крыльях воображения, и я выросла, любя это и книги.

Я не перезвонила ей. Понимаю, мне следует наладить отношения с матерью, принцессой пассивной агрессии, особенно сейчас, когда она чувствует себя забытой своими детьми. Истинная живая южная красавица, моя мать — ходячее воплощение избитой фразы о том, что южане могут сказать что угодно кому угодно, и как бы обидно это ни звучало, главное, чтобы оно начиналось или заканчивалось словами «благослови Господь твое сердечко» или «бедняжка». Эмили Стрит превратила это в своего рода искусство. Мед капает с ее губ, а сама она выпускает длинные когти и готовится к прыжку. «Мелани, бедняжка, ты все еще борешься с этой ужасной проблемой избыточного веса?.. С учетом того, что Харви изменяет тебе и все такое прочее, благослови Господь твое сердечко. Не волнуйся, дорогая. У тебя будет великая поддержка. Я рассказала всем».

Когда у меня зазвонил телефон, я смотрела комичную подборку неудачных кинодублей и вместо вилки ела картофельное пюре побегами спаржи. Это то, что я делаю сейчас в отелях, — вместо того чтобы открывать маленькие бутылочки в мини-баре. Голос Нила охрип от возбуждения.

— Клянусь богом, кажется, я понял, — сказал он с плохим голливудским акцентом. — Связь, старушка. Я ее понял. Как ты знаешь, Алиша Ричардсон и Дэвид Брукс оба были адвокатами. Гражданские адвокаты, оба. Ричардсон не занимался уголовным правом, о чем говорится в деле. Но это неверно.

— И?..

— Вторая жертва, Боб Шелби, жил на инвалидности, едва сводя концы с концами, но ему светила крупная выплата по иску о личном ущербе, который он выиграл за четыре месяца до убийства. Еще пара месяцев, и Шелби смог бы себе ни в чем не отказывать. А теперь самое интересное: Лэй Кото выиграла иск о смерти по причине халатности, выдвинутый против электрической компании, в которой работал ее муж. Его убило током на работе. Разбирательство длилось почти шесть лет.

Я попыталась вникнуть в суть сказанного.

— То есть никакой связи с домашним насилием нет вообще. Но ты говоришь мне, что есть связь с гражданскими исками или гражданским правом в целом?

— Похоже на то. Странно, правда?

— Даже очень. Возможно, убийца считает гражданские иски корыстными, легкомысленными. Это его раздражает, и он видит проблему в истце. Любопытно…

— Возможно, с ним нехорошо обошлись, он попался на удочку системы, или какой-то судья или присяжные вынесли против него обвинительный приговор. Возможно, это разрушило его бизнес, лишило средств к существованию. Это же надо! Кажется, у меня есть идея. Что если наш парень заставляет их открыть ему дверь вот так: он берет на вооружение эту идею и притворяется инвалидом… Кто бы не открыл дверь кому-то в инвалидном кресле, верно?

Тут было над чем задуматься. И мы молча задумались.

— Где были поданы иски?

— Иск Шелби — во Флориде, а иск Кото — в Фултоне. И похоже, что большая часть дел, возбужденных Бруксом и Ричардсон, также прошла через Фултон.

— А как же Лабрек? И первая жертва во Флориде, Энн Чемберс?

— Никакой связи с Лабреком, и не так-то просто найти хоть что-то на Энн. — Нил умолк, а когда заговорил снова, его голос слегка смягчился. — Она ведь, по сути, была еще ребенок. Зачем кому-то делать с ней такое?

Если вы думаете об этом, попытайтесь по-настоящему представить насилие и весь ужас убийства, почувствуйте страх и замешательство, которые могли чувствовать жертвы, или подумайте о том, что они оставили после себя, — весь этот сопутствующий ущерб, шок, потери, пущенные под откос жизни… Это наверняка разобьет вам сердце. Нил никогда не был так близок к этому. Пока он собирался, я молчала.

— Узнай, где сейчас семья Энн Чемберс, хорошо, Нил? Хочу с ними поговорить. Я позвоню Раузеру и сообщу ему, что ты нашел. Он будет скакать от радости. Это прорыв. Ты правильно поступил, Нил. Честное слово.

Я на секунду отложила телефон и задумалась. Неужели Дэвид Брукс и Алиша Ричардсон были убиты из-за того, что занимались гражданским правом? Сколько еще было жертв, не занесенных в базу данных или не соответствующих почерку убийцы? Теперь мы знали, что этот убийца действует в зависимости от ситуации. Маленький сын Лэй Кото нашел ее убитой на кухонном полу, потому что его мать решила подать в суд на электрическую компанию из-за смерти ее мужа? Я вспомнила кастрюлю с оставленной на плите капустой, пригоревшей и вонючей, то, как мальчик набрал номер 911, а затем ждал рядом с ее телом, ждал, когда полиция прибудет на место преступления. Я до сих пор, когда закрываю глаза, могу представить своих убитых бабушку и дедушку, чувствую запах нервного пота их убийц, запах крови, пронзительную кислоту разбитой банки с клюквенным соком, упавшей с продуктовой полки. Я по сей день не могу приблизиться к клюкве без того, чтобы мой желудок не начал выделывать сальто. Убийство оставляет свои метки, делает детей сиротами, рушит семьи. Я поклялась убрать этого убийцу с улиц.

Мои мысли вприпрыжку устремились вперед. Гражданские иски и гражданские адвокаты. Что у них было общего? Судьи, клерки, судебные приставы, стенографистки, здание суда… И тут меня осенило. Здание суда. Не тот ли это лифт, который упомянут во втором письме Уишбоуна? Не там ли убийца видел Дэвида Брукса? Что если здание суда округа Фултон в Атланте служило серийному убийце его охотничьим угодьем?

Когда я звонила Раузеру, трубку всегда брал он сам. И больше никто. Женский голос показался мне смутно знакомым, но я слишком оторопела, чтобы узнать его сразу.

— Аарон, это тебя, — позвала она.

Аарон? Я услышал шорох ткани, трубку положили и снова взяли, затем раздался приглушенный смех.

— Кто это тебя так называет? — спросила я, когда он наконец ответил.

— Друг, — загадочно ответил Раузер. В его голосе была хрипотца, которую я слышала миллион раз. Такой бывал у него всегда, стоило ему выпить слишком много виски и выкурить слишком много сигарет.

— Знаешь, что с этим не так, Раузер? У тебя нет друзей, — пошутила я. Если честно, мне хотелось наорать на него, сжать кулаки и стукнуть его в грудь. Господи, ощущение было такое, будто он изменяет мне. Он даже не сказал мне, что встречается с кем-то.

— Это Джо, — прошептал он. Я тотчас узнала тон, каким мужики говорят в спортивной раздевалке. Он хвастался — да-да хвастался передо мной своей победой и шептал в трубку, чтобы она не услышала.

Джо? Кто такая, черт возьми, эта Джо? Заинтригованная, я порылась в своей памяти, пока не установила связь. Аналитик брызг крови! Вот кто называет его Аарон. Джо Филлипс, рослая амазонка, чертов аналитик по пятнам крови! Вот почему они были так милы друг с другом той ночью на месте убийства. Не иначе как у них уже была связь. Раузер весел и шутит рядом с окровавленным телом. Они флиртовали, на самом деле флиртовали, в то время как Дэвид Брукс лежал, остывая, на окровавленной кровати. А я-то думала, что она положила глаз на меня… Я идиотка. Затем вспомнила, что пару дней назад писала Раузеру текстовое сообщение и не получила ответ. Я рухнула на гостиничный диван. Услышала в телефоне стук льда в стакане. Раузер любил чай со льдом. Он мог пить его галлонами, сладкий южный чай со льдом с горкой сахара. Я представила себе, как он с телефоном, прижатым к плечу, выходит на задний двор и садится на сооруженной им террасе, подставив солнцу спину и со стаканом в руке. Ему нравилось носить дешевые майки, что продаются в «Таргете» по три штуки в упаковке. Мне не хотелось думать, что она сейчас там, с ним.

Я рассказала ему, что обнаружил Нил и что здание суда — возможно, то самое место, где преступник выискивал своих жертв и где Дэвид Брукс и другие, у кого в Фултоне были поданы судебные иски, могли встретиться со своим будущим убийцей.

— Вероятно, он получает стенограммы из комнаты хранения дел. Ведут ли они журнал учета того, кто выносит какие папки?

— Я непременно узнаю, — взволнованно произнес Раузер. — Возможно, мы имеем дело с курьером. Курьеры ходят туда, чтобы забрать судебные протоколы. И любой, у кого есть номер дела, дата и три доллара, может получить стенограмму. Боже милостивый, Кей, это прорыв! Я перед вами в долгу, ребята. Черт, я попрошу охранную компанию, которая работает в Фултоне, передать нам их видеозаписи. Там всюду натыканы камеры. Через десять минут у нас там будет дежурный. Ассистенты на металлоискателях, от них тоже будет помощь. Они знают, кто входит и выходит… Подожди, хорошо? Я должен сказать Джо до свидания.

К моей голове прилила кровь. Наверно, я выпучила глаза. Совсем чуть-чуть. Я услышала приглушенные голоса и смех. О, только не это! Затем, слишком долго продержав меня в ожидании, этот неблагодарный засранец вернулся к телефону и сказал:

— Извини, Джо нужно было посетить одно место.

— Новый эпизод «Зены, королевы воинов»? — спросила я, даже не пытаясь скрыть раздражение. Мистер Сверхчувствительный рассмеялся и издал шипение и истошные вопли, которые для мужчин означают женскую драку.

После того как мы закончили разговор, я принялась расхаживать по комнате, зацикленная на Джо и Раузере, на том, что я сообщила ему новости, которые переориентируют все расследование, а ему хватило наглости поставить меня на удержание, чтобы попрощаться с ней. Я была в ярости и даже не знала, почему. Я не имела на это права. Я это знала, но знание нисколько не помогало. В конце концов я оказалась в кафе внизу, где слопала два ломтика лимонного пирога, что было лучше, чем сидеть в баре напротив вестибюля и хлестать лимонную водку. Тем не менее доктор Шетти не одобрила бы это, я нисколько не сомневалась. Я понимала: где-то в глубине души я придерживала Раузера для себя. Он был моим резервом. Мне даже не приходило в голову, что кто-то может прийти и отнять его у меня. Если б я могла, то подняла бы ногу и помочилась на него прямо здесь и сейчас. Я заказала третий кусок торта.

Я плохо спала, и сегодня утром у меня не было настроения заключать сделки с бухгалтерами. Если на то пошло, у меня не было настроения ни для чего. Я чувствовала себя совершенно разбитой — я же не из тех, кто с головой погружается в работу, когда меня что-то гложет. Сейчас я охотнее всего закрыла бы жалюзи, заползла в постель и схомячила кучу конфет. Я больше не пила, но во многих отношениях по-прежнему повторяла поведение, которому научилась тогда. Изоляция и потакание своим слабостям занимали верхние строчки моего списка.

Когда я вышла из отеля и забралась во взятый напрокат «Джип Либерти» [13], в Денвере было солнечно и шестьдесят пять градусов в тени. Была суббота, а значит, больше шансов застать человека, обворовавшего моего клиента, у него дома.

И я заблудилась. Странным образом мой мозг, казалось, отказывался определять направление, как это делал весь остальной мир. У меня серьезные проблемы с чтением карт. В сочетании с естественной склонностью к блужданиям, это приводило к тому, что во время путешествий я только и делала, что глазела на достопримечательности. Сегодняшний день не стал исключением. Получасовая поездка растянулась и оказалась в три раза дольше. Я была рассеянна, мои мысли витали где угодно, лишь бы подальше от дела, над которым я работала, и соглашения, которое я должна заключить сегодня утром для моего клиента. Я была одержима Раузером, амазонкой Джо и не хотела находиться так далеко от комнаты «военного совета». Это было бы захватывающее время в расследовании, и оно притягивало меня. Но почему, почему? Неужели мне действительно было не все равно? Или оно притягивало меня потому, что заполняло пробелы во мне, будучи еще одной соломинкой, за которую пытался ухватиться мой одержимый, склонный к алкогольной зависимости ум?

К тому времени, когда я свернула на взятом напрокат «Джипе» на подъездную дорожку к дому Роя Эчеверриа, я была уже не в лучшем состоянии. Мне было наплевать, что какого-то вороватого бухгалтера застукали, когда он запустил руку в корпоративную банку с печеньем, каким бы жирным и сочным это печенье ни было. Этот человек использовал деньги, взятые у моего клиента, чтобы купить себе новую личность и внести нехилый первоначальный взнос за дом в районе Уэстридж, что в Хайлендс-Ранчо. Это был новый элитный поселок в двенадцати милях к югу от Денвера, с полями для гольфа, открытым пространством и заповедником Уайлдкэт-Маунтин под боком, площадью восемь тысяч пятьсот акров. Неплохо, однако, для младшего бухгалтера.

Стоя на коленях, Эчеверриа укладывал мелкие щепки вокруг кустов под передними окнами. На нем были джинсы и садовые туфли на резиновой подошве без каблуков, наполовину мокасины, наполовину сандалии. На руках садовые перчатки. Смуглый. Большие темные глаза, черные волосы. Я бы не дала ему больше тридцати. Довольно смазливый чувак в этаком задумчивом, меланхоличном образе и более худой, чем на копии фото его служебного удостоверения.

— Мистер Эчеверриа, — сказала я, подойдя ближе. — Меня зовут Кей Стрит. Я хотела бы поговорить с вами о кое-каком имуществе, которым вы владеете и которое принадлежит вашему бывшему работодателю.

Мужчина медленно встал в полный рост, снял садовые перчатки, уронил их на землю и вытер руки о джинсы.

— Вы ошибаетесь, — сказал он спокойно и с ровной улыбкой. У него был сильный акцент. Из его досье я знала, что он приехал из Страны Басков в Испании. — Меня зовут…

Я подняла копию его служебного значка.

— Тебя зовут Эчеверриа. Может, прекратишь пудрить мне мозги? Ты предпочитаешь поговорить здесь, или нам лучше войти внутрь?

— Сама прекрати! — к моему крайнему изумлению крикнул он и, весьма агрессивно шагнув ко мне, с силой толкнул меня обеими руками и завопил: — Нет!!! — Так учат кричать на занятиях по самообороне.

Я шлепнулась на пятую точку посреди двора его дома, а он дал стрекача. Садовые туфли без каблуков шлепали по земле, словно шлепанцы, и, чтобы не споткнуться о них, Эчеверриа был вынужден высоко поднимать колени, напоминая обезумевшую водоплавающую птицу… нет, взбесившуюся морскую птицу.

Я маленького роста, но очень шустрая. Через две лужайки я почти нагнала его и даже изловчилась и схватила его за щиколотку. Он попытался вырваться и потерял шлепанец. Я осталась стоять с ним в руке, а он, рыкнув, упал грудью на землю. Из его легких вырвался воздух. Я тут же забралась ему на спину, не давая встать, и потянулась за наручниками. Эчеверриа дергался, словно рыба в рыбачьей лодке. В конце концов он сбросил меня и сумел-таки перевернуться. Я взяла в захват его шею, и мы с ним перекатились несколько раз. Но тут он укусил меня за плечо, причем так сильно, что от боли я вскрикнула и была вынуждена его отпустить. Он же побежал к полю для гольфа и запрыгнул в одну из тележек. Показал мне средний палец и исчез по ту сторону газона.

— Черт! — Я поднялась на ноги и отряхнулась.

В нескольких метрах от себя, я заметила стоящую на крыльце женщину с двумя маленькими детьми. Все трое, разинув рот, смотрели на меня. Я сделала шаг вперед. Дети тотчас прижались к ногам матери, как будто я могла их зажарить и съесть.

— Мы — родственники. Рой и я, — объяснила я и улыбнулась. — Это мы просто дурачимся.

Все трое продолжали таращиться на меня.

Я убрала «Джип» с глаз долой, отогнав его на целый квартал, и вернулась к дому Роя Эчеверриа. Дверь была не заперта — он явно не ожидал, что сойдется в клинче с девушкой и сбежит на гольфмобиле. Я поискала в ванной наверху аптечку и, вооружившись перекисью, оттянула воротник рубашки и осмотрела укус на плече.

— Вот же сукин сын. — Метка была уродливой. Кожа вокруг укуса уже окрасилась в насыщенный фиолетовый цвет и сильно болела. Перекись водорода из аптечки жутко щипала. У меня даже заслезились глаза. — Ну вот, — проворчала я и направилась в спальню, где после нескольких минут поисков нашла в обувной коробке в шкафу 9-миллиметровую пушку и патроны к ней. Зарядила пистолет и пошла вниз.

На кухонном столе стояла жестянка с кофе, так что я заварила себе кофейник и стала ждать. Этот тип был в одном шлепанце и смылся на украденном гольфмобиле. Вряд ли он будет отсутствовать долго, подумала я — и оказалась права. Примерно через час входная дверь медленно открылась. Я услышала, как он легко идет по дому, как открываются дверцы шкафчика, как отдергиваются занавески в душе. Затем на меня, сидящую за его кухонным столом, из-за угла выглянули его большие глаза. Их взгляд на миг скользнул к пистолету, затем к кофейной чашке, кофеварке и вновь ко мне.

Я положила руку на «Глок».

— Присаживайтесь, мистер Эчеверриа.

Он тихо выругался, босиком понуро прошел в кухню и плюхнулся на стул.

— У меня вечно одни обломы…

— Все отлично, нытик, — сказала я. — Разве бывает день лучше?

Позже он рассказал мне, что, приобретя дом и новое имя, пытался купить себе нормальную жизнь. Но с тех пор как он сбежал, ничто не было нормальным. Он все время был напуган, вечно оглядывался через плечо. Он верил, что однажды его могут убить за то, что он сделал.

Записи хранились в банковской ячейке. Эчеверриа пообещал, что первым делом в понедельник утром заберет их оттуда, подпишет со мной соглашение и обменяет кассеты на кассовый чек на пятьсот тысяч долларов, который я ему предложила. Я пригласила себя провести здесь выходные, на тот случай если он вдруг передумает. Сначала Эчеверриа слабо возражал, но как только понял, что я не оступлюсь, сдался.

К утру понедельника я знала, что он сделал и как именно он это оправдывал. Я знала все до мучительных подробностей. Всю его жизнь! Я знала, как зовут его сестру, и что в тринадцать лет он переболел ветрянкой. Я знала дату рождения его второй девушки и его оценки в школе. Я знал имена всех кошек, которые у него были, и их привычки по части пользования лотком. Сукин сын не закрывал рта. Я даже задумалась, а не убить ли мне его своими руками.

— Записи расскажут вам, — сказал он в тридцатый раз, сидя за кофе в уголке для завтрака, купленном за деньги, украденные у моего клиента, — как они относятся к людям с другим цветом кожи или, не дай бог, акцентом. На этих встречах они отпускали шуточки. Расовые шуточки. Но это были не просто шутки — это было частью их кадровой политики, дискриминация. — Он в упор посмотрел на меня. — Над вами они тоже посмеялись бы. Они не стали бы продвигать вас по службе или платить вам честные деньги только потому, что вы не белая.

В моем лице Эчеверриа увидел нечто такое, о чем я сама ничего не знала. Он надеялся пробудить во мне скрытую ярость. Ему не повезло. Никакой ярости не было. К тому времени я уже отупела от него и от звука его голоса. Скажи он мне, что планирует подрочить в гигантском чане с арахисовым маслом, я бы кивнула и сказала: «Как мило».

Я не стала слушать кассеты, как только они попали в мои руки. Я ничего не хотела знать. Я не нанималась на работу, чтобы спасать мир от придурков. А только хотела выставить счет на две тысячи баксов, которые мне причитались, и уйти от Рея Эчеверриа без комка в горле. Я засунула кассеты в чемодан, заперла его и взяла с собой в самолет. Я сделала свою работу. Меня это устраивало.

В понедельник вечером, глядя в заляпанный иллюминатор «Боинга‑767», вылетавшего в Атланту, я наблюдала за тем, как солнце садится за западные склоны гор. Я устала спать с одним открытым глазом на диване в доме Эчеверриа, и как только самолет взмыл в широкое плоское небо штата Колорадо, я провалилась в сон.

Мне приснилось, что я сижу в маленькой закусочной, из тех, где на массивных белых тарелках подают салат с помидорами черри и пакетиками соленых крекеров. Рядом с моей тарелкой на обеденном столе на бумажной салфетке лежал пистолет и стоял стакан для мартини с косточкой внутри. Во сне я поняла: косточка лежит в нем не просто так, нет, она оставлена как предупреждение. Мне внезапно сделалось страшно.

Я проснулась от того, что стюардесса спросила, не хочу ли я поужинать. Судя по медной табличке, приколотой к ее темно-синему блейзеру, ее звали Барбра, и эта Барбра малость переборщила с губной помадой. Большие страшные красные губы — это не совсем то, что вы хотите видеть, когда ваше сердце и без того делает сто пятьдесят ударов в минуту.

— Без кофеина, — ответила я и открыла ноутбук. Доктор Шетти была мастер препарировать сны. На последний она потратила несколько дней. Я тогда въехала на огромном кексе «Твинки» прямо в кирпичную стену. Я решила отправить ей электронное письмо с описанием моего нового сна. Пусть поломает голову.

…А потом я увидела это. Что-то упало в мой почтовый ящик — совсем, как та косточка в стакан в моем сне. У меня мгновенно сжалось горло.

Женщина у моего локтя спросила, не плохо ли мне.

— Нет-нет. Все в порядке, — заверила я ее.

Стиль письма был безошибочно узнаваем. Его ритм мгновенно подсказал мне: автором был тот же человек, который писал Раузеру; который пытал и убивал.

И вот теперь наяву, а не только во сне, я ощутила ледяное дыхание опасности. Письмо было адресовано Раузеру. Мое имя стояло в строке «копия».

С идущих на юг полос шоссе I‑85, всего в паре миль к югу от центра города и Тернер-Филд, аэропорт казался светящимся пятном в далеком, исполосованном реактивными струями самолетов небе. Аэропорт Хартсфилд-Джексон в Атланте — это гигант, многолюдный город внутри мегаполиса, район без постоянных обитателей и сердца, город безымянных прохожих и отличное место, где можно легко слиться с толпой.

Хартсфилд-Джексон ошеломляет. То самое место, где в наши дни нам беспрестанно твердят быть бдительными, одновременно делает эту бдительность практически невозможной. С самого первого момента, когда раздвижные стеклянные двери пропускают вас в огромные терминалы, вы попадаете в мир радиообъявлений, стендов с инструкциями, записанных сообщений, траволаторов, баров и залов ожидания, эскалаторов, видеоэкранов, зон досмотра, магазинов, еды, подземных поездов, гула голосов сорока трех тысяч работников, солдат, копов, ищущих бомбы собак и путешественников. Один из самых загруженных международных аэропортов в мире во всех неправильных местах медлителен, как черепаха, а в остальном это вихрь информации, звуков и света. Если только вы здесь не для того, чтобы понаблюдать, пока другие поглощены своими делами. Собственные заботы путешественников отвлекают, и они лишь смутно осознают окружающих, несмотря на новые угрозы и повышенное внимание. Благодаря нехитрым уловкам по изменению внешности — очкам, бейсболке, простой одежде, ничем не примечательной по рисунку и цвету, — можно пройти мимо близкого знакомого незамеченным или задержаться в том же газетном киоске и не быть узнанным.

В таком месте люди не смотрят друг на друга. Они видят категории и стереотипы — путешественник, покупатель, полицейский, бизнесмен. Быть невидимым в общественном месте, таким как это, очень просто.

В паре сотен ярдов от выхода на посадку, куда я прибыла с другими пассажирами рейса из Денвера, коридор зала «В» резко нырнул вниз, к крутым эскалаторам, что вели к подземным тротуарам и поездам. С высоты медленно движущихся металлических ступеней я разглядывала людскую толпу. Меня этому обучали. Я умела уловить внезапное движение, странную походку, шаги, что-то необычное в толпе, или чей-то слишком пристальный взгляд. На мне были джинсы «Ливайс» и пуловер без рукавов, и все же температура тела по ощущениям подскочила до двухсот градусов еще в самолете и до сих пор не нормализовалась. На плече у меня был ремень компьютерного чехла из черной кожи. Согласно табло над головой, до прибытия следующего поезда оставалась одна минута. Я чувствовала его приближение под сланцевыми полами в транспортном вестибюле: едва ощутимая вибрация, сопровождаемая приглушенным грохотом за мгновение до того, как состав вкатился в тупик и стеклянные двери с шипением открылись.

Я быстро юркнула в толпу, чтобы успеть к поезду, пока двери снова не захлопнулись, и для равновесия схватилась за одну из вертикальных стоек в центре вагона. Мой взгляд скользнул по вагону. Нетрудно было предположить, что эгоист, вуайерист, жестокий социопат, вроде того, которого мы искали, хотел бы увидеть меня, когда я вернулась. Хотел бы изучить мое лицо на предмет страха или стресса. Его игра — а это была игра — на самом деле заключалась в том, чтобы отравлять и калечить жизни других людей. Теперь этот убийца держал в петле связи и Раузера, и меня. И был не прочь какое-то время поиграть с нами в кошки-мышки. Я действительно чувствовала, что кто-то следит за мной, или это была просто реакция на полученное мною письмо? В самолете я перечитывала его снова и снова, и его было достаточно, чтобы волоски на моих руках встали дыбом. Моя ДНК может сделать для вас только одно: дать вам ориентир для следующего раза… Это так в духе СМИ: вырвать что-то из контекста, не рассказывая всей истории… Что они там придумают дальше? У.

Мне предстояла долгая прогулка по аэропорту и бетонным парковкам долговременной стоянки. Они даже днем выглядят темными и непривлекательными, но сразу после полуночи, когда воздушное движение минимально, когда стук колесиков моего чемодана по неровному бетону лишь время от времени прерывал призрачный вой реактивного двигателя, ощущение было… зловещее, будто кто-то вот-вот выпрыгнет на тебя из кустов. О’кей, я понимаю, в аэропорту Хартсфилд-Джексон нет кустов. Дело в том, что я была уже не в состоянии отличить реальную опасность от воображаемой.

«Неужели я следующая?» — все время думала я. Нет. Я не вписывалась в профиль жертвы, но, с другой стороны, что на самом деле требовалось преступнику? Как он выбирал своих жертв? У нас имелась лишь одна связь с некоторыми из жертв, но не со всеми, этого было недостаточно, чтобы понять процесс выбора. Я заставила себя двигаться спокойно, в обычном темпе, не оборачиваясь. Просто добраться до своей машины. Время от времени я слышала, как захлопывалась дверца или оживал двигатель. Каждый звук казался усиленным. Что вообще ему нужно? Он уже упустил шанс — по крайней мере, так он хвастал на месте убийства Лабрека. Неужели все дело в слежке? Слежка была топливом. Она давала силу и власть.

Приблизившись в моей старой «Импале», я представила глаза, прожигающие мне лопатки. Мне потребовалась вся моя внутренняя сила, чтобы не швырнуть на бетонный пол чемодан и броситься со всех ног наутек. С этим убийцей была перейдена черта. За все мои годы работы в Бюро по всем типам дел о серийных преступниках, когда я составляла профили серийных убийц, растлителей малолетних, насильников, меня никогда это не касалось лично. Между преступниками и криминалистами всегда существовал барьер. Эмоционально моя работа сказывалась на мне. Я брала ее с собой домой и ложилась с ней в постель, которую делила с мужем. Ночные приливы пота, алкоголь, чтобы успокоить нервы, попытки осмыслить и разложить по полочкам кошмар, который я весь день воссоздавала в мучительных деталях…

Выпить перед работой, чтобы снять усталость, депрессию. Выпить с похмелья. Я убеждена: каждый, кто способен к эмпатии, наделен способностью ощущать страдания жертвы. Некоторые из нас справляются с этим лучше, чем другие, только и всего. Но это темное существование никогда физически не стучало в мою дверь, как сейчас.

Я открыла машину, закинула чемодан на сиденье и с бешено колотящимся сердцем забралась внутрь. Слава богу, мой отец взял потрепанную «Импалу», на которой я ездила в старшей школе, с мотором V‑8 в четыреста двадцать семь лошадиных сил. Он заново хромировал и полностью отреставрировал ее для меня как раз перед моим поступлением в колледж. Так что у нее определенно было все, что мне нужно, чтобы избавиться от «хвоста». Даже сейчас, с дыркой от пули в лобовом стекле, моя старая «Импала» приводила меня в восторг. Она рычала, как поезд подземки, и мне нравился этот звук, когда верх был опущен. В конце концов, я выросла в Джорджии, в окружении крутых тачек и парней в узких джинсах. Когда Джимми и я были детьми, мать по субботам собирала корзины для пикника, чтобы посмотреть автогонки в Йеллоу-Ривер. Мы ели огурцы с черным перцем и белым уксусом, картофельный салат из пластиковых контейнеров и маленькие гамбургеры, которые мой отец обычно зажаривал до углей на переносном гриле. Приносили с собой карточный столик и клетчатую скатерть, что, как я думаю, было призвано придать этому событию некий класс. Запахи выхлопа и горящей резины были частью трапезы. И рев двигателей был совершенно оглушительный. Но по субботам на этих гонках мой отец был самым счастливым человеком. Это был почти единственный раз, когда он покидал наш гараж, в котором постоянно возился, и единственный раз, когда мог не слышать мамин голос.

Мне было одиннадцать, когда отец решил, что я должна научиться водить машину. Он засунул меня в наш потрепанный пикап «Шевроле» на грунтовой дороге и чуть не обмочился от смеха, когда я смяла часть кукурузного поля, прежде чем нашла тормоз. Позже, будучи подростками, мы с братом совершали с ним долгие, молчаливые поездки. Останавливались у придорожных киосков, чтобы перекусить вареным арахисом и свежими персиками, затем забирались обратно в машину и ехали дальше — только я, мой лилейно-белый отец и мой черный брат, — и местные таращились нам вслед. Иногда для меня даже сейчас шуршание шин по дорожному покрытию звучит как океанский прибой. Я могу ехать и ехать бесконечно, забыв обо всем.

Я нашла свой телефон и позвонила Раузеру. Как известно, он терпеть не мог, когда его будили по ночам. Полицейские в участке обычно подбрасывали монетку, чтобы узнать, кто должен взять на себя эту миссию. Было уже за полночь, и эта честь выпала мне.

— Надеюсь, причина уважительная, — сразу сказал он.

— Это я, — сказала я, расплатившись с кассиршей и покатила к выезду из аэропорта. — В самолете я открыла электронное письмо. Письмо Уишбоуна, адресованное тебе. Новое. А потом у меня возникло ощущение, что за мной наблюдают, но у меня уже был этот безумный сон, так что я была напугана до потери пульса. К тому времени как я добралась до парковки, он уже был повсюду. Я чувствовала его, Раузер. Думаю, Уишбоун ожидал мой рейс. Я не знаю почему. Просто почувствовала…

— Вот это да… Есть еще одно письмо?

Я остановилась у выезда и посмотрела в зеркало заднего вида. С разных парковочных площадок выезжали три машины и приближались к платным полосам. Одна выехала следом за мной; когда я не сдвинулась с места, водитель подал сигнал. Я с неохотой влилась в поток машин и покатила от аэропорта к выезду на автостраду I‑75/85 Север.

— Поговори со мной, пока я одеваюсь, — велел Раузер. — И помедленнее. Тебе пришло письмо от Уишбоуна? Хм… Это может быть хорошей новостью. Мы можем его отследить.

Я подробно и чуть спокойнее объяснила суть электронного письма, которое нашла в своем почтовом ящике. Письмо, которое Раузер еще не прочел и в котором имелось обещание новых убийств. Вибрация в его голосе подсказала мне, что, разговаривая со мной, он быстро куда-то шагал. Я представила себе, как он запирает входную дверь и направляется по тротуару к «Краун Вику».

— Думаешь, за тобой сейчас следят?

— Не знаю. Наверно, это не имеет особого смысла. Здесь повсюду камеры. Он наверняка знает, что мы просмотрим видеозаписи.

— Все равно лучше не рисковать. Не торопись, дай нам несколько минут, если можешь. Ты едешь на север по 75/85, верно? В «Импале»?

— Въезжаю на эстакаду.

Я слышала, как Раузер по рации вызвал подмогу.

— Хорошо, Кей, езжай к выезду с Кэпитол-авеню, на Полларде сверни налево и затем езжай в объезд, вокруг бейсбольного стадиона. Там будет несколько светофоров. Будь настороже. Ради Христа, запри двери. У нас рядом есть подразделения. Я поручу закрыть все съезды. Надеюсь, сумею найти кого-нибудь, кто сядет тебе на хвост перед Лэнгфорд-Паркуэй. — Он помолчал. — Ты уверена, что это не приступ паранойи?

— Думаю, он хочет проверить, напугало ли меня его письмо. Он должен знать, что залез нам под кожу. Это дает ему чувство контроля над нами. Все равно как передвигать по доске шахматные фигуры.

Я снова посмотрела в зеркало заднего вида. Ничего.

— Главное, не останавливайся, Стрит. Мне насрать, если посреди дороги выскочит Тоня-мать-ее-Хардинг [14] и начнет вертеть задницей. Главное, не останавливайся.

Я знала, что беспокоило Раузера. Мы оба слишком много знали о том, как убийцы находят своих жертв. Мой разум автоматически начал оценку риска. Во вторник после полуночи движения почти нет. Чтобы разбить окно автомобиля и оглушить водителя, потребуется всего несколько секунд. Я же была не вооружена. Не имело значения, что у меня есть лицензия на поимку беглых преступников и разрешение на ношение оружия. Если только я не сопровождала беглеца под стражей, я не могла иметь при себе оружие в самолете, и даже в этом случае после 11 сентября потребовались бы некоторые действия.

— А толстяк с битой тоже там будет? — спросила я Раузера. — Или Тоня выскочит и начнет кататься одна?

Когда нервничаю, я шучу — одна из тех вещей, которые так ненавидел мой бывший муж. Дэн считал, что я прибегаю к юмору для того, чтобы оборвать любой серьезный диалог, все, что могло бы привести к более глубокому пониманию моих основных проблем. О господи… Можно подумать у Дэна есть глубина, чтобы распознать основную проблему.

Раузер также не всегда ценит момент или вкус моих шуток. На этот раз он не рассмеялся.

— А если толстяк будет мне ею угрожать? — спросила я. — Мне остановиться?

Раузер все же усмехнулся.

— С тобой действительно что-то не так, Стрит. Да ты и сама это знаешь, верно? Я перезвоню через пару минут, — сказал он и отключился.

В зеркале заднего вида на меня, словно кошачьи глаза из темноты, смотрели фары. Каждая машина позади меня, каждая машина, что проезжала мимо, заставляла мое сердце биться чаще. Что это было, что за жуткое чувство? Боже, как же мне хотелось победить его, убежать от этой угрозы, от этой штуки, которую я ощущала затылком, которая обжигала мне кожу… Я не хотела оказаться так близко. Но, возможно, это была ложь. Что если жизнь, которую я прожила, мысли, которым я позволила занять мой ум, вещи, которые я читала, изучала, говорила, говорила и говорила, создали некое магнетическое поле, притягивающее меня к нему. Насилие — вещь, которая пугает меня так сильно, что у меня от нее сводит зубы, которая интригует меня так глубоко, что я не могу от нее убежать.

Я подумала: не свернуть ли мне на следующем съезде, выключить фары? Может, стоит быстро нырнуть в первый же переулок и попытаться понять, действительно ли за мной следят. Но я придерживалась плана Раузера. Мне в Бюро вдалбливали плюсы командной работы, и не зря. Любое индивидуальное действие может привести к тому, что преступник избежит ареста, а когда преступник убивает людей, полагаться на авось просто непростительно. В паре миль впереди силуэт центра города напоминал поставленную вертикально зазубренную шахматную доску. Еще один жаркий августовский вечер. Вонь авиационного керосина все еще была свежа в моих ноздрях. Обычным вечером я бы опустила верх, хорошенько разогналась, но это не был обычный вечер…

Тишину ночи разорвал звук, глухой и безошибочно узнаваемый как выстрел из винтовки. Он прервал эту мысль, покромсал мои нервы и выплюнул их. Передняя часть моей машины вильнула к тротуару. Я изо всех сил пыталась удержать управление. На моих глазах колесо оторвалось и вприпрыжку полетело через дорогу. Меня занесло — на скорости шестьдесят миль в час на трех колесах и пустом крыле. И тут зазвонил мой телефон, аккурат в тот момент, когда я со скрежетом пересекла белые разделительные линии и вылетела на обочину.

Помню, как меня боком занесло к металлическому ограждению моста впереди, помню, как руль не слушался меня, помню, как фары позади меня подкрадывались все ближе. Но не помню, как ударилась о лобовое стекло.

Возможно, вас удивит — а может, и нет — то, что я на редкость хороший пациент. Я не из тех, кто жалуется на то, что вынуждена лежать неподвижно, и ноет о том, что хочет немедленно вернуться к работе. Нет. Только не я. Я абсолютно не имею ничего против того, чтобы долго спать, бесконечно пялиться в телеэкран и есть с подноса. Я была бы признательна за глоток демерола в одном из этих маленьких картонных стаканчиков, но, видимо, от сотрясений мозга лекарств не дают. Нет-нет. Им нравится держать вас в состоянии бодрствования. Пара дней неподвижности, и кто-то каждые полчаса или около того заглядывает вам в зрачки, вот что вы получаете. Когда Раузер сказал, что мне крупно повезло, потому что у пациентки в соседней палате в результате автомобильной аварии сломано двадцать костей и ей дают сильные обезболивающие, я представила себе, как я, пока она спит, стырю с ее прикроватного столика пару-тройку таблеток. Согласитесь, что это пустая трата времени — попасть сюда и хотя бы немного не побаловать себя. Ведь это больница. Тут можно сидеть на веществах и не терзаться чувством вины.

Нил, который провел бо́льшую часть своей взрослой жизни, испытывая на себе вещества, влияющие на настроение, так серьезно отнесся к моим жалобам, что пропал на часть дня и вернулся с партией своих домашних кексов с марихуаной и горсткой зелено-белых капсул, от которых, как он клялся, у меня закатятся глаза. Пока он не смотрел, я выбросила неизвестные таблетки в мусор, а кексы отложила в сторону.

Я была в больнице Пьемонт в Мидтауне, не помня, как попала сюда. Пролежала без сознания четыре часа, прежде чем от пульсирующей головной боли открыла глаза и увидела трех главных мужчин моей жизни, смотревших на меня сверху вниз, — Раузера, Нила и моего отца. Всем троим явно пригодились бы расческа и свежая рубашка, все трое провоняли табачным дымом. Я была крайне удивлена, что оказалась здесь, да и вообще где-то. Вспомнила, как на меня на бешеной скорости летело ограждение, и в момент ужасающей ясности подумала, что ошиблась. Это было нечто большее, нежели просто слежка, все это было подстроено, этот человек был позади меня и хотел меня убить, хотел вывести из строя мой автомобиль, схватить меня и играть со мной в свои игры, мучить меня и бог знает что еще. Думаю, в эти секунды неконтролируемого полета перед моим мысленным взором промелькнули все сцены убийств и все кровавые снимки, какие я когда-либо видела.

— Я на небесах? — слабо прошептала я, подыгрывая им.

Раузер закатил глаза.

— Она в норме.

Мой отец, человек серьезный, который никогда не понимал моего чувства юмора, поцеловал меня в лоб и своими грубыми руками прикоснулся к моему лицу.

— Нет, детка, ты в больнице. — Он сказал это медленно и очень громко, как будто у меня был поврежден мозг. Спасибо, папа. — Твоя мама ушла за кофе. Она скоро вернется. С ней Дайана.

— Ты разрешил ей принести кофе? Замечательно. Это должно помочь мне от головной боли.

— Надо было снабдить твою старую машину приличными ремнями безопасности, — продолжил отец. — Мне же это даже в голову не пришло. Эти старые ремни просто не справились со своей задачей.

Прожив с моей матерью сорок лет, отец научился брать на себя ответственность за все. Если что-то шло не так, виноват бывал только он, и никто другой. Исключения случались редко. Вина была просто частью совместной жизни с матерью.

— Это не твоя вина. — Я взяла его руку — любое движение вызывало боль — и посмотрела в его водянистые голубые глаза. — Как там моя машина?

— Разбита так же сильно, как и ты, — сказал он и мотнул головой в сторону Раузера. — Аарон отбуксировал ее в полицейский участок, она побудет там, а потом мы отправим ее куда-нибудь на ремонт. Какое счастье, что он увидел тебя на дороге!

Раузер подмигнул мне, и я поняла: он солгал моим родителям о том, что произошло там, на шоссе. Но что именно произошло? Несчастный случай? Или в «Импале» кто-то специально поковырялся? Неужели за мной следили? Они поймали преступника? Это был Уишбоун? Ответов мне явно не получить, пока я не проведу некоторое время наедине с Раузером. Но этого не произойдет, пока мои родители находятся рядом. С таким же успехом можно временно забить на все, и пусть они из кожи вон лезут, заботясь обо мне.

Из кармана Раузера донесся приглушенный звонок. Он вытащил свой телефон и ответил. Выслушав, сказал:

— Дайте мне полчаса.

После чего захлопнул свою «раскладушку», наклонился надо мной и провел кончиками пальцев по моей щеке.

— Шеф хочет меня видеть, — сказал он и вновь закатил глаза. Раузер не любил, когда его приглашали в кабинет шефа Коннора. По его словам, это никогда не предвещало ничего хорошего.

Он уважал Коннора, но их пути разошлись много лет назад. Джефферсон Коннор понимал политику успеха, инстинктивно знал, где и когда нужно подольститься. Раузер поступал с точностью до наоборот, слишком часто бодаясь с начальством и властью. Коннор не только откровенно купался в привилегиях своего положения, он просто обожал бюрократические обязанности. Раузер сопротивлялся всему, что могло помешать ему работать над делом. Когда он наконец принял повышение и ответственность за отдел по расследованию убийств, то вырвал у шефа согласие, что не будет прикован к истеблишменту. Коннор неохотно согласился. По словам Раузера, Джефф Коннор еще не закончил свое восхождение к высотам власти. Он намеревался однажды стать генеральным прокурором, и Раузер верил, что Коннор добьется своего.

— Я проведаю тебя позже, — сказал мне Раузер. — Говард, проследи, чтобы она оставалась в постели, хорошо?

— Непременно, — ответил мой отец, когда дверь открылась, и, балансируя кофейными чашками, вошла моя мать. За ней следовала Дайана со стопкой пончиков в целлофане из торгового автомата. Уходя, Раузер выхватил один у нее из рук.

— Ах, бедняжка… Ты выглядишь просто ужасно! — воскликнула мать. У нее было сияющее круглое лицо херувима, этакая Дебби Рейнольдс [15] на преднизолоне. Она поставила кофе и похлопала меня по руке. — Благослови Господь твое сердечко.

Дайана улыбнулась мне сверху вниз.

— Разве ты не должна быть на работе? — спросила я ее.

— Только не тогда, когда моя лучшая подруга попала в аварию. Маргарет не возражает. Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня обмакнули в дерьмо и обваляли в кукурузных хлопьях.

Все рассмеялись, кроме моей матери, которая шлепнула отца по руке.

— Боже, Говард, ты видишь, чему научил своих детей?

— Джимми так не разговаривает, мам. Только я, — сказал я.

— Да, но Джимми — гей! — воскликнула мать и по необъяснимым причинам вновь шлепнула моего отца.

Мое выздоровление резко оборвалось через два дня. Не обнаружив в моем состоянии больше ничего, что могло бы вызвать тревогу, больница Пьемонта вытурила меня. Устав от дневного телевидения и желейных конфет, я решила уйти мирно. Двигалась медленно, упаковывая те немногие вещи, которые у меня были, в небольшой чемоданчик.

У меня болела голова, а укус яппи-бухгалтера на плече все еще горел. Я надела шорты, черную футболку без рукавов с V-образным вырезом и сандалии, которые Раузер предусмотрительно захватил из моей квартиры вместе с предметами первой необходимости — блокнотом, ручками, зубной пастой, расческой, нижним бельем и тампонами. Я не просила тампоны, но Раузер, как всегда, предположил, что когда я выгляжу чем-то недовольной, мне нужны тампоны. Я решила, что в следующий раз, когда он хотя бы попытается поднять на меня бровь, подарю ему его собственную коробку.

Я почистила зубы и посмотрела в зеркало на царапины и синяки на лбу, подбородке, щеках и руках. Неужели той ночью в аэропорту я столкнулась с убийцей? Обменялась с ним взглядом, возможно, даже улыбнулась ему?

Я как одержимая читала письмо Уишбоуна и была более чем убеждена, что следующее убийство не заставит себя ждать. Убийца был заведен, строчил письма, насмехался, чувствовал себя непобедимым. А поскольку я появилась на месте преступления вместе с Раузером, поскольку меня наняли, чтобы объяснить мотивы убийцы, он попытался втянуть и меня. Он хотел показать мне и всем нам, что мы в конце концов не такие уж и умные.

Нил доставил справочные файлы по Энн Чемберс, Бобу Шелби, Алише Ричардсон, Лэй Кото, Дэвиду Бруксу и Уильяму Лабреку. Шесть жертв, которых мы теперь могли назвать поименно. Шесть! Шесть человек, замученных и убитых ради того, чтобы удовлетворить жажду крови психопата… У меня закололо сердце.

Читая эти файлы, я просматривала также информацию, которая у нас уже была, пытаясь сложить воедино психологические зарисовки и оценку рисков, основанные на образе жизни каждой жертвы — друзьях, круге общения, профессиональной деятельности, привычках и даже болезнях. К больничной стене кусочками синего малярного скотча, который нашел для меня кто-то из обслуживающего персонала больницы, я прилепила карточки размером три на пять со своими заметками.

Полиция не смогла определить, была ли за мной слежка в аэропорту в ту ночь, когда у моей машины оторвалось колесо и полетело без меня через всю автомагистраль. К тому времени когда прибыл первый полицейский, а через несколько минут и Раузер, все было кончено. Некий гражданский чувак видел аварию и остановился, чтобы мне помочь. Полицейские, зная, что они здесь затем, чтобы перехватить любого, кто будет преследовать меня с намерением причинить мне вред, обнаружив человека, открывающего дверцу моей машины, предположили самое худшее. Они повалили доброго самаритянина на землю животом вниз, надели на него наручники и потащили в участок, где его допрашивали так дотошно и так долго, что можно не сомневаться: он никогда больше не совершит доброго поступка. Мужчина сказал, что видел, как «Импала» без предупреждения свернула с дороги и врезалась в перила моста. Никто, кроме него, не остановился, поклялся он; несколько машин пронеслись мимо, даже не сбавив скорости. Той ночью, остановившись, он, вероятно, спас мне жизнь. Скорее всего, мне этого никогда не узнать. Но я представила себе, как убийца проехал мимо места происшествия, в ярости при виде нежданного спасителя, которого он не предвидел.

Криминалистическая лаборатория пришла к выводу, что мое левое переднее колесо было намеренно повреждено. Однако я не удивилась тому, что они не обнаружили никаких вещественных доказательств, кроме отметин, говорящих о том, что злоумышленник был вооружен инструментом, который не соответствовал гайкам на моем колесе. Никаких следов ДНК. Никаких отпечатков пальцев.

Теперь мы знали: в то время как площадки для почасовой парковки в аэропорту находятся под постоянным наблюдением, камеры на долгосрочной парковке установлены только в стратегических зонах — входе, выходе, лифте и лестнице. Камеры на въезде и выезде направлены в две стороны — на водителя и вниз, чтобы фиксировать заднюю часть автомобиля и номерные знаки. Все эти записи будут тщательно изучены. Однако имелись десятки других способов попасть в Хартсфилд-Джексон и выехать из него. Аэроэкспрессы приходили прямо в аэропорт, и, разумеется, еще были такси и маршрутные автобусы. Но мы надеялись на что-то другое. По словам Раузера, внутри терминалы аэропорта похожи на казино в Вегасе. Спрятаться просто негде.

Записи с нескольких камер и точек в аэропорту и за его пределами находились в полицейском управлении, и Раузер поручил паре копов просмотреть их, следуя по моему маршруту от ворот и до выхода, изучить снующие вокруг меня толпы. И доложить Раузеру обо всем, что представляло хоть какой-то интерес.

Я подумала о грудах почты, что будут ждать в моем офисе, о голосовых сообщениях. Я так и не доставила законным владельцам кассеты, которые конфисковала у Роя Эчеверриа в Денвере. Мне не хотелось делать вид, будто я попала в автомобильную аварию. Подкупить Нила, чтобы тот заправил полы рубашки и доставил кассеты, показалось мне хорошей идеей. Старый добрый шоколадный торт из «Южных сладостей» обычно помогал его уломать.

— Эй, ты, — сказал позади меня Раузер. Я резко отвернулась от заметок на стене моей больничной палаты. — Давай присядем и поговорим минутку, прежде чем я отвезу тебя домой, хорошо?

О-о-о… Что-то я не припомню, чтобы Раузер когда-нибудь произносил такие слова.

Он стоял в дверях и выглядел очень серьезным.

— Значит, ты в курсе, какой здесь политический климат, верно? Эти случаи привлекают огромное внимание. Все расстроены и обеспокоены.

— Обо мне? — спросила я и почувствовала, что тону. В любом случае, я всегда чувствовала себя немного вне круга. Мне не потребовалось много времени, чтобы почувствовать себя снаружи еще больше. Мне внезапно пришло в голову, что, возможно, именно поэтому я и согласилась участвовать — из-за собственной неуверенности. Пыталась ли я залатать собственное эго, доказать наконец и себе, и всем остальным, что на самом деле никакая я не притворщица, какой чувствовала себя в глубине души?

— Это то, из-за чего тебя хотел видеть шеф?

— Видишь ли, — сказал Раузер, — тележурналист с Одиннадцатого канала получил о тебе кое-какие сведения. Кадровые записи из ФБР, информация о реабилитационном центре, в котором ты лечилась.

О боже!

— Папка только что обнаружилась в машине репортера, — сказал Раузер. — Этого было достаточно, чтобы они начали копать.

— Что значит только что обнаружилась? Кто ее обнаружил? Это ведь конфиденциальные записи.

Раузер несколько секунд молчал, и я поняла: будет что-то еще.

— Послушай, Кей, Одиннадцатый канал сварганил этот паскудный репортаж о расследовании и причастных к нему лицах. Они взяли у Дэна интервью на камеру. Он рассказывал о твоем браке и твоем пьянстве.

— У Дэна? — повторила я. Раскаленное жало предательства обожгло мне глаза.

— Если тебе от этого легче, они режут не только тебя, — сказал Раузер. — Меня выставили полным идиотом. Одиннадцатому каналу хватило такта прислать нам материал для предварительного просмотра, чтобы у нас было время сляпать ответ, прежде чем дерьмо бросят в вентилятор. И должен сказать: то, что я видел, не радует. Шеф по этому поводу рвет и мечет. — Он потыкал в мою подушку пальцами. — Нам нужно, чтобы ты вообще не засвечивалась, но мне все равно может пригодиться твой совет… неофициально.

Я молчала, чувствуя, что вот-вот услышу о новой неприятности.

— Шеф нанял Джейкоба Доббса, чтобы он был публичным лицом оперативной группы.

Раузер ждал, и потому эти слова повисли в воздухе. Я не смотрела на него. Не могла.

— Тот самый, о котором ты мне рассказывала в Бюро?

— Да. Тот самый. — Я быстро обвела глазами комнату, чтобы убедиться, что все мои вещи у меня.

В палату влетела женщина в розовой медицинской пижамке с охапкой белых роз в руках. Их была пара дюжин, на длинных стеблях, потрясающе красивых на фоне темно-зеленой листвы.

— Я так рада, что поймала вас, — воскликнула она высоким солнечным голосом, каким волонтеры обычно разговаривают с больными и ранеными. Она была похожа на белокурый кекс с розовой глазурью. — Разве они не прекрасны? Кто-то вас очень любит.

Она положила розы на стол и улыбнулась Раузеру и мне. Увы, ни один из нас не улыбнулся в ответ. Тогда ее улыбка испарилась, и она вышла из комнаты. Казалось, будто я только что пнула щенка.

— Что именно означает «отсутствие видимого присутствия»? — спросила я Раузера, вынимая карточку из букета роз. — А неофициально… что это значит, Раузер? Вам нужен мой неофициальный совет, что для меня звучит так, будто мне просто перестали официально платить.

Я разорвала конверт, заполучив за свои старания болезненный порез о край бумаги.

— А теперь набери побольше воздуха. — Раузер поднял обе ладони. Похоже, это был единственный известный ему успокаивающий сигнал — ладони вверх, тело медленно движется назад, как будто он случайно загнал койота в угол.

Из карточки вывалился подарочный сертификат от «Гудйир». На замену шин и техосмотр. Я вздохнула. Если честно, я ожидала увидеть на месте подписи каракули моего отца. Но я ошиблась.

По дороге домой мы с Раузером почти все время молчали. Я пыталась стряхнуть с себя новость, которой он огорошил меня в больнице, — про отчет о расследовании, телеинтервью моего бывшего мужа, то, что на мое место наняли Джейкоба Доббса, а меня официально отстранили от дела. Или это было сделано неофициально? Две дюжины белых роз со знакомой буквой «У» на жуткой карточке были глазурью на самом дерьмовом торте за всю историю кондитерского искусства.

У меня зазвонил телефон. Раузер не сводил глаз с дороги.

— Угадай, что у меня есть? — спросил меня голос Дайаны. — Заказ на столик в «Вакханалии». Мы давно с тобой от души не сплетничали.

«Вакханалия» — «пятизвездочный» ресторан рядом с Четырнадцатой улицей на окраине Мидтауна. Он настолько выше моего бюджета, что мне приходится стоять на цыпочках, но мы с Дайаной объединяем наши финансы и, несмотря ни на что, балуем себя раз в месяц. Я посмотрела в зеркало на свои порезы и синяки.

— Я все еще ужасно выгляжу.

— Идеально, — рассмеялась Дайана. — Притворюсь, будто я твоя ревнивая любовница.

Пару часов спустя мы сели за столик с белыми льняными скатертями в «Вакханалии», которая отлично подходит для того, чтобы наверстать упущенное, но не помогает замаскировать резкий вдох, создаваемый приходом чека и уходом нашего располагаемого дохода. Однако оно того стоит. Каждый проглоченный вами кусочек говорит о том, что здешний шеф-повар влюблен в свое дело. Меню большое и смелое, сезонное и местное, а завтрак, обед и ужин состоят из четырех блюд.

Диана заказала салат из рукколы, вяленую камбалу из Вирджинии под арбузным соусом, рикотту кавателли и пирог из спаржи с лимонным мороженым. Я начала с картофельных клецок ньокки, потому что, когда дело доходит до плохих углеводов, я предпочитаю удвоенное их количество. После чего перешла к жареному на гриле окуню, салату с пекорино романо, фасолью и молодым фенхелем, и на десерт суфле из красных апельсинов — именно то, чего мне хотелось после поддельных яиц на завтрак, поддельной картошки на ужин и всех желейных конфет, которые я могла съесть и не выблевать в больнице. Я жутко изголодалась.

Официант в белой куртке принес теплый каравай хлеба с розмарином и нарезал его прямо на нашем столике. Дайана заказала для себя коктейль «Космополитен» из водки с ликером из цветков бузины и кофе для меня.

Она внимательно слушала, пока я рассказывала ей, что мне кажется, будто за мной следят, о том, как я на самом деле разбила свою машину, о белых розах, о том, как какой-то телевизионный копатель грязи приготовился размазать мою и без того потрепанную репутацию и выпотрошенный брак по всем телеэкранам Атланты. Принесли ее напиток. Устремив на меня голубые глаза, Дайана сделала глоток. На ней был льняной жакет с запа́хом, затянутый на талии, черная юбка-карандаш и лакированные туфли-лодочки с ремешками на щиколотках. Дайана всегда была не прочь привлечь к себе чуточку внимания. А сегодня вечером она даже принарядилась. Короткие светлые волосы были спрятаны за уши и оставлены лишь тонкие «бакенбарды».

— Ты чувствуешь себя в безопасности? — спросила она, когда я закончила.

Вот за что я любила Дайану. С тех пор как мы познакомились в возрасте шести лет, она всегда переживала за меня. Я провела ножом по горке размягченного масла и намазала его на теплый ароматный хлеб.

— Знаю, это может показаться странным, но я не думаю, что он действительно хочет причинить мне вред. Скорее, просто хочет меня напугать. — Прибыли наши закуски, и мы взялись за еду. Ньокки оказались райским наслаждением. — Довольно обо мне, — сказала я.

Дайана рассмеялась.

— Не смеши меня. Все всегда о тебе. — Она допила свой напиток и сделала знак официанту принести еще.

— Итак, расскажи мне про нового парня, — потребовала я.

— Пока что настоящая фантастика. Не знаю даже, что добавить. Бог свидетель, это навсегда.

Я усмехнулась.

— Ммм, если не ошибаюсь, всего шесть недель назад ты бросила Брэда.

— Блейка, — весело поправила меня Дайана. — О чем это вообще было? Весь какой-то помятый и неухоженный.

Я кивнула в знак согласия.

— Это был его стиль.

— Правда, он отлично целовался.

— Кстати, ты выглядишь потрясающе. Это «Армани»? Ты получила повышение или что-то в этом роде?

Дайана расплылась в белозубой улыбке.

— Это еще не все. В прошлые выходные мы целый день ходили по магазинам.

— Он водил тебя по магазинам? Вот это да. Совсем как… как Ричард Гир в «Красотке», не так ли?

— Да ладно тебе, Кей. Почему бы мне не получить удовольствие? По-моему, это так мило…

Официант принес Дайане второй бузинный «Космо» в широком бокале для мартини. Он имел прекрасный лавандовый оттенок и сверху тонкий слой льда. Я чувствовала его запах. Дайана подняла свой бокал.

— Пью за тех, кто не может, — заявила она мне. — Твое здоровье.

— Какая самоотверженность, — улыбнулась я.

— Этот другое, Кей. Такое ощущение, что это он, большая любовь.

Дайана искренне верила в любовь, верила, что у каждого есть родственная душа, идеальная пара — большая любовь. Я тоже когда-то в это верила, но это было слишком давно.

— Расскажи мне все. Имя, звание, серийный номер…

— Добрый вечер, доктор Стрит.

— Джейкоб! — Я уронила вилку. Я была бы в меньшем шоке, ударь он меня молотком по пальцу.

— Простите за вторжение, но я никак не мог упустить такую возможность. — Джейкоб Доббс встал у нашего столика и посмотрел на Дайану. — Вы просто прелесть. — На нем был идеально сшитый костюм с мощными плечами, призванными продемонстрировать силу, которую он так обожал. Доббс был светлокожим, со светлыми глазами. Он выглядел так, будто только что побрился. Я уловила запах его одеколона.

Дайана улыбнулась и в знак приветствия протянула для рукопожатия руку. Но вместо рукопожатия Доббс наклонился и поцеловал ей руку. Дайана — а она очень светлокожая — тотчас залилась краской.

Я сочла нужным вмешаться.

— Дайана Пауласкас, это Джейкоб Доббс, мой бывший босс.

Информация была вынуждена преодолеть преграду коктейля, который пила Дайана, но я увидела, как она дошла. Улыбка Дайаны померкла.

Не спрашивая нас, Джейкоб выдвинул из-за пустого столика рядом с нами стул, разгладил рубашку и галстук и сел.

— В таком случае приятно видеть, что ты так хорошо выглядишь, — заявил он мне с британским акцентом из «Театра шедевров».

Пришел официант с нашими салатами, и Доббс в свойственной ему эффектной манере объявил, что наш чек должен быть выставлен к его столу. Дайана заказала за счет Доббса еще один двадцатидолларовый «Космо» и подмигнула мне.

Я не разговаривала с Джейкобом Доббсом уже много лет. Конечно, я видела его, как и вся остальная страна, когда телевидению требовалась «говорящая голова» с фотогеничным лицом, чтобы объяснить народу, почему убийцы убивают. СМИ обожали использовать Доббса в качестве свидетеля-эксперта. Его коньком были заумные рассуждения о неисповедимых путях убийц. Ладно, к черту, решила я. Это было так давно… Почему бы не закопать топор войны? И вообще, после того как меня вышвырнули из расследования дела Уишбоуна, будь я сейчас груба с ним, это выглядело бы как обида и зависть.

— Вы тоже хорошо выглядите, Джейкоб. Ужинаете один?

Он кивнул.

— Ни за что не пропущу «Вакханалию», когда я в городе. Шеф-повар — моя старая знакомая. Не хочешь познакомиться с ней?

— Заманчиво, но спасибо.

В ответ слегка скучающая улыбка. Доббс скользнул по мне взглядом. Все мое тело тотчас напряглось. Ублюдок. Его глаза переместились от меня к столу, кофейнику, моему стакану с водой, затем к моей груди, шее и лицу, очень неторопливо и очень медленно.

— Значит, мы все еще трезвые? — спросил он и наконец посмотрел мне в глаза. Вот и закапывай теперь топор войны.

Дайана взяла у официанта свой третий «Космо».

— Не хочу показаться грубой, мистер Доббс, но…

— Пожалуйста, зовите меня Джейкоб.

— Это вечеринка для девочек, мистер Доббс, — заявила она, к моему удивлению. В обществе сильных типов Дайана обычно робела. Я решила, что ее хладнокровие красноречиво говорит о ее верности тем, кто ей дорог. — Но с вашей стороны очень мило взять на себя оплату нашего чека, — добавила она.

— Я не хотел вам мешать. Приятно было познакомиться, Дайана. — Доббс встал и посмотрел на меня. — Доктор Стрит, вас попросят передать мне ваши записи и файлы. Давайте в самое ближайшее время найдем для этого свободную минутку.

— Безусловно, — сказала я. — И, Джейкоб… было приятно вот так неожиданно встретить тебя. Это напомнило мне, какой ты сукин сын.

Доббс легонько коснулся моего плеча.

— Выпей, Кей. Это всегда успокаивает.

А потом он ушел, расправив плечи и высоко подняв голову, в дорогом костюме и в дорогих туфлях.

Дайана громко выдохнула.

— Ух ты! Вот это встреча. — Похоже, она уже слегка опьянела.

Я решила, что будет лучше, если после ужина я отвезу нас обратно в свой офис. Дайана выпила еще два бокала и, когда мы вышли из ресторана, держалась за мою руку.

По этому случаю Нил приготовил бочонок попкорна размером с ведро, и, когда мы приехали, из кожи вон лез, стараясь поднять мне настроение. Это не сработало.

Сидя втроем на кожаных диванах перед огромным телеэкраном, мы в ошеломленном молчании смотрели специальный репортаж. Телевизионщики наняли «экспертов», чтобы поставить под сомнение компетентность команды криминалистов, офис судмедэксперта, криминалистическую лабораторию, детективов. Они также подвергли сомнению то, насколько профессионально и тщательно был проведен осмотр мест преступления. Мое имя было брошено в один котел с экстрасенсом, к которому несколько лет назад сотрудники полиции Атланты однажды обращались за консультацией, и нас всех поместили под микроскоп. «Говорящие головы» создавали впечатление, что Раузер в качестве консультантов по убийствам Уишбоуна нанял кучку пьяниц и хиромантов. Затем появился Дэн и, мягко и со слезами на глазах, объяснил, что мое пьянство разрушило наш брак и что моя работа в ФБР, вероятно, была мне не по зубам. За этим последовал кадр, где Нил выходит из нашего офиса с открытым пивом. Родственникам погибших все это показали ради реакции на камеру, и, разумеется, они были в шоке и возмущены нашей вопиющей некомпетентностью. Были пролиты слезы. Общественность предупредили, что пока убийца бродит по улицам Атланты, следует помнить об осторожности.

Мой телефон зазвонил еще до того, как пошли титры. Звонил Раузер, чтобы проверить. Сам он репортаж не смотрел — сказал, что есть дела поважнее. Ему приказано лечь на дно. Теперь брифинги для прессы будут вести мэр, глава полиции и представительница по связям с общественностью Жанна Баском. Он сказал мне, что сожалеет, страшно сожалеет, что втянул меня в это дело. Он хотел, чтобы я согласилась регулярно докладывать ему о моем местонахождении. По мнению Раузера, мне угрожала физическая опасность. Мое же мнение было таково, что в данный момент убийца получил от меня именно то, что хотел. Заголовки, телерепортажи, желание шефа, чтобы я исчезла из кадра, электронное письмо, розы, и все это устроил он сам, дабы опозорить в глазах людей полицию Атланты и меня, перехитрить нас, позлорадствовать нашим провалам. Все это веселье мигом прекратилось бы в тот момент, как только он серьезно напал бы на меня. Я была готова поспорить на что угодно, что это не было частью его плана.

Дэн позвонил, дабы утешить меня после того, как посмотрел «позорный» специальный репортаж, повествовавший о моем стремительном превращении из специального агента в истеричную пациентку реабилитационного центра. Он утверждал, что понятия не имел, что это будет за шоу, что его слова были грубо вырваны из контекста. По его словам, он рассказал им историю силы, историю победы над слабостями. Если честно, признался Дэн, он просто хотел немного порисоваться перед камерой, чтобы реанимировать свою карьеру. Он якобы понятия не имел, что это прозвучит так, как оно прозвучало. К сожалению, это вполне могло быть правдой.

Затем позвонила мать. Мой отец не любитель телефонных разговоров. Он, скорее, из тех, кто только хмыкает и кивает.

— Честное слово, Кей, ты могла бы намазать нас маслом и назвать печеньем, и мы были бы ошеломлены. Мы смотрели Джойс Мейер, и твой отец, ну, ты знаешь, ему только дай в руки пульт, как он тотчас начинает переключать каналы. Женщины-проповедники его пугают, хотя он ни за что в этом не признается. Признайся, Говард, тебе ведь не нравится, когда у женщин есть какая-то власть, верно? В любом случае, внезапно мы увидели тебя. Нашу дочь показывают по телевизору! И что о ней говорят! О Боже! Благослови Господь твое сердечко. Твой брат тоже звонил. Он сказал, что эту историю уже подхватили в Вашингтоне. Ты в это веришь?

— Сукины дети эти журналюги, — раздраженно пробормотала я.

— Кей, ради бога, когда это ты начала так разговаривать? Это тебя не красит. Говард, ты это слышал? Надеюсь, ты счастлив. Твоя дочь говорит точно так же, как и ты.

Я попросила Нила отвезти Дайану домой. Она изрядно набралась коктейлями.

Последний час она была очень тихой. Я не хотела, чтобы она сидела за рулем, и в то же время мне не терпелось завалиться в собственную постель с Белой Мусоркой и бессмысленно глазеть в телевизор. За последние пару недель я пинцетом выковыривала осколки стекла из шеи и предплечий после того, как в меня выстрелил из помпового ружья болван, убегавший от залога. Мне в затылок попала летающая кофейная чашка. В меня стреляла разъяренная тощая баба из-за жалкой повестки в суд в качестве свидетеля. Я наткнулась на очередную жертву Уишбоуна. Я сошлась в клинче с вороватым бухгалтером, который впился зубами мне в плечо. Я вылетела через простреленное лобовое стекло моей «Импалы», была официально уволена, госпитализирована, выписана из больницы и передана журналистам. Я увидела, как мой бывший муженек по телевизору анализировал наш неблагополучный брак, слушала, как какие-то незнакомые люди по телевизору обсуждают мою борьбу с алкоголем и мою работу в ФБР. А еще я получила розы, белые розы, от жестокого серийного убийцы. О радость! Что все-таки это значит, думала я, незрячим взором глядя на экран, пока Белая Мусорка дрыхла у меня на животе. Белые розы дарят на свадьбах — знак чистоты новых уз любви. Неужели, по его мнению, у нас с ним отношения, как он, вероятно, думал относительно Дэвида Брукса, или Раузера, или любого, кого он втянул в свою жизнь, полную извращенных фантазий? Белые розы приносят также на похороны…

Раузер нашел-таки добровольца, доставившего цветы в мою палату. Их принесли к стойке регистрации; прежде чем попасть в мою палату на другом этаже и в другом крыле, они прошли через множество рук. Раузер заказал в больнице записи с камер наблюдения и отвез розы и открытку в участок.

— Посмотри, — сказал Нил, кивнув в сторону телевизора. Пока Дайана балансировала, повиснув на дверном косяке, он искал свои любимые оранжевые шлепанцы. Надпись наверху экрана гласила: «Экстренные новости». На белых мраморных ступенях здания суда округа Фултон стоял Джейкоб Доббс в костюме за шесть тысяч долларов и разговаривал с журналистами.

Доббс был одним из пионеров первоначального отдела поведенческих наук в Бюро. Последние несколько лет он был партнером в частной судебно-медицинской следственной организации и был известен во всем мире своей работой в Бюро, а также за его пределами. Но с тех пор как начал зарабатывать на жизнь в частном секторе, он продался. Его выводы больше не были основаны на доказательствах. Он за большие деньги разрабатывал профили, даже не изучив толком вещественные доказательства, и никогда не квалифицировал свои теории как двусмысленные. Его профили больше походили на пресс-подборки, и любой, в ком осталось хоть немного порядочности, это знал. На мой взгляд, Доббс предал свою науку и занимался тем, что пускал пыль в глаза представителям прессы.

Я наблюдала — чувствуя, как во мне просыпается злость — за тем, как он слегка подался вперед, чтобы говорить в микрофон с рекламой одной из национальных телекомпаний. Он стоял один. Ни мэра, ни начальника полиции. Только Доббс — бледное морщинистое лицо, острый подбородок и знаменитый шрам на правой щеке, который он заполучил, когда убийца подобрался слишком близко к его личному миру. Его жена и дети были дома, когда внизу разбилось окно и в дом ворвался субъект одного из его профилей, вознамерившийся их убить. Но Доббс, конечно, спас положение, ведь на то он и герой. Это была жуткая, захватывающая история, и я слушала, как он в своей скромной, сдержанной манере рассказывает про весь тот ужас, когда он обнаружил в своей гостиной, а затем и ликвидировал убийцу, и все это время его семья находилась в опасности всего в нескольких дюймах от него.

— Полицейское управление пригласило меня в Атланту составить профиль так называемого Уишбоуна, — объявил он, обращаясь с присущим ему британским акцентом к скоплению микрофонов и камер. — Я с нетерпением ожидаю возможности немедленно приступить к работе.

— Мистер Доббс, — крикнул кто-то из репортеров. — Есть какие-нибудь комментарии к расследованию?

Чтобы подчеркнуть серьезность ситуации, Джейкоб насупил брови.

— Я с огромным уважением отношусь к местному управлению полиции. Несколько лет назад мне довелось работать в Атланте, когда я помогал расследовать убийства детей — и, должен сказать, весьма успешно. Уэйн Уильямс был схвачен и отправлен за решетку, и убийства прекратились. Нынешний убийца также скоро будет пойман и понесет наказание.

— Вас наняли, потому что полиция Атланты неправильно провела расследование дела Уишбоуна? — не унимался другой репортер.

Доббс ответил с тонкой, почти полной раскаяния улыбкой:

— Думаю, и для города, и семей погибших будет лучше, если мы будем двигаться вперед, не так ли? — Он посмотрел прямо в камеру. — Улики сейчас проходят профессиональную оценку.

И с напыщенным видом начал спускаться по ступеням здания суда — человек, у которого на все имелись ответы. Я швырнула стоявшую у меня на коленях миску с попкорном в телеэкран.

Этим утром в офис я пришла рано. Мне нужно было многое наверстать. Кредиторская и дебиторская задолженности, банковские депозиты, мои личные счета, почта, телефонные сообщения — все это накопилось почти до небес и грозило похоронить меня. Я даже вот что подумала: а не выкинуть ли все это в большой мусорный бак и начать все сначала? Глядишь, все это просто исчезло бы…

Правда состоит в том, что я не гожусь для офисной работы. Для меня перебирать бумажки — сущее наказание. Пытка. Физическая боль. Я и вправду начинаю чесаться. Как же я восхищаюсь людьми с обсессивно-компульсивным синдромом, которые держат свои столы в образцовом порядке и сразу подшивают все в папки! Но только не я, и не Нил. Господи, мне нужно нанять кого-то, кто взял бы на себя все это, но мне было страшно. Ведь вы нанимаете не только одного человека. Вы нанимаете его семью и его заморочки, его болезни и финансовые проблемы, странные привычки и друзей. Вы вынуждены пользоваться с ним одним унитазом. Это как спать с кем-то без очевидных плюшек.

Хуга-хуга. Я улыбнулась. Чарли был счастливым исключением. Мне было интересно, что он слямзил и у кого, что он положил в свою бейсболку, чтобы угостить меня сегодня. Для ежевики было слишком поздно, инжир отошел, а на дворе было еще слишком тепло для зимних анютиных глазок.

— Где ты была? Помнишь, мы собирались поесть во «Фритти»?

Чарли держал кепку в руке. На его лице было написано беспокойство. Как обычно, он говорил слишком громко. Никакого контроля за голосом.

«Фритти» — это неаполитанская пиццерия, чуть дальше по улице. Когда дует ветер с той стороны, я чувствую запах печеного теста, и порой это сводит меня с ума. У них подают пиццу с артишоками и черными оливками, от которой у вас закружится голова. А их панакотта просто тает на языке.

— Чарли, я совершенно забыла… Извини. Ты долго ждал?

— Двадцать минут, — ответил Чарли, закрывая за собой дверь. Я заметила, что его волосы начали редеть на макушке. В кепке для меня ничего не было.

— Честное слово, извини. У меня накопилась груда работы. Я крутилась как белка в колесе, и у меня просто вылетело из головы… Мы можем пойти прямо сейчас, если хочешь.

— Я больше не голоден, — сказал Чарли. Я редко видела его без глупой улыбки. — Я волновался. Ты была со своим мистером Мэном? Он твой парень?

— Раузер не мой парень, Чарли. Ты отлично это знаешь. Он мой друг. Хочешь пить?

Чарли кивнул и последовал за мной на кухню, где я нашла диетическую «Пепси» для нас обоих.

— Я бы никогда не продинамила тебя нарочно. Ты ведь и сам это знаешь, верно?

— Да, верно, — пробормотал он и сел.

— Может, нам стоит перекусить? Я поищу что-нибудь.

Чарли покачал головой.

Я села рядом с ним и положила руку ему на локоть.

— Знаешь, ты мой друг, независимо от того, что происходит с Раузером.

— Понял, — сказал он и чересчур громко рассмеялся. — Извини. Теперь я голоден.

Я улыбнулась.

— Можешь не сомневаться.

И встала. Чарли тоже встал. Он потянулся ко мне, и я позволила ему меня обнять. И обняла его в ответ. Ни для кого не секрет, что Чарли втрескался в меня с самой первой нашей встречи пару лет назад. Я была на парковке, когда он однажды подъехал на своем велосипеде. Тогда я нашла его совершенно очаровательным, как и сейчас, таким милым и трогательным… Нил, Раузер и Дайана вечно дразнили меня по поводу его воздыханий. Я не возражала.

Я поцеловала его в щеку и отвернулась, но Чарли вновь притянул меня к себе и прижался губами к моим. Наверно, я бы меньше оторопела, вытащи он из уха живую ящерицу. Он крепко сжал мои плечи.

— Нехорошо так целовать меня, Чарли, — твердо сказала я. — А теперь отпусти меня.

— Потому что мы просто друзья, — сказал Чарли. — Как ты и мистер Мэн.

Я начала выворачиваться. Одна его рука быстро переместилась к моему затылку и схватила прядь волос. Другой он крепко держал меня за плечо. Вновь припал ртом к моим губам. Он был сильным, его зубы впились в мои губы, его руки вцепились в меня.

Он сильно дернул меня за волосы, вынуждая меня приблизить к нему лицо. Его глаза за очками были зеленовато-карими и начисто лишены эмоций. Совершенно пустые глаза.

— Наверное, я должен трахнуть тебя так, как тебя трахает мистер Мэн, — сказал он, правой рукой держа меня за волосы и левой расстегивая ширинку.

Его восставший член упирался мне в живот. Невнятная речь исчезла, глупой улыбки как не бывало. Я никогда раньше не видела такого Чарли Рэмси.

— У него большой член? — спросил он.

Что-то внутри меня, что-то сжатое и готовое в любую минуту взорваться, за доли секунды превратилось из искры в костер. Я не стала ждать, не сделала лишнего вдоха, а просто врезала коленкой ему в промежность. Его реакция была предсказуемой и мгновенной. Он согнулся пополам, как нас уверяли на курсах самообороны для агентов Бюро, и как только это произошло, я вновь вскинула колено и со всей силой, на какую только способна, врезала ему в лоб. У меня не возникло никаких сомнений относительно правомерности применения на практике моих знаний. Мне не нравилось, когда из меня делают покорную куклу, и у Чарли больше не было оснований ожидать от меня снисхождения. Его намерения были совершенно очевидны.

Чарли пошатнулся. Когда он, хрипя, поднял голову, моя ладонь врезала ему по носу и практически вмяла его в глазные яблоки. Чарли отшатнулся назад.

— Извини, — простонал он и зарылся лицом в ладони, издавая икающие звуки. — Я вечно забываю принимать лекарства. Извини. Я не нарочно. И не говори мистеру Мэну.

Я бросилась в свой кабинет и, пылая яростью, вернулась с моим «Глоком».

— Если ты еще хоть раз прикоснешься ко мне, тебе не придется переживать из-за Раузера. У меня нет никаких проблем с тем, чтобы пустить в ход эту штуковину. Ты понял? Принимай свои лекарства, Чарли.

Вошел Нил и увидел мое лицо. Его взгляд мгновенно упал на пистолет в моей руке, затем на корчившегося от боли Чарли. Нил посмотрел на меня так, словно я только что помочилась на пол в церкви.

— Поскорее уведи его отсюда, Нил. Скоро придет Раузер. Он распсихуется.

Нил наклонился и посмотрел на Чарли. Затем выпрямился, набрал из коробки на столе кучу салфеток и сунул их Чарли под нос. Тот с жалким видом прижал их, вытирая кровь.

— Господи, Кей, что тут у вас? — спросил Нил.

— Я подумала, что это злоумышленник, — сказала я. Нил скептически посмотрел на меня. — Объясню позже. Просто уведи его.

Чарли сидел, прижимая к лицу пропитанный кровью комок салфеток; он чуть не блеванул.

— Господи, — повторил Нил.

Было довольно странно смывать с пола кровь Чарли. Милый Чарли, парень, который приносит мне в бейсболке подарки. Мой тупой друг Чарли.

Нил помог поднять его и согласился отвезти домой, где бы этот дом ни находился. Я почувствовала укол вины. Я чуть не сломала чуваку нос — и даже не знаю, где он живет… Мы все почему-то считали, что он обитает в каком-то приюте, я не знаю, почему. Боже, что мне теперь делать с Чарли? Он был моим другом. Он был частью нашей странной компашки. Мне даже в голову не пришло бы, что я чем-то рискую, оставшись с ним наедине. Так вот каков Чарли, когда он перестает принимать лекарства… Это наверняка теперь все между нами изменит. Что случилось с его мозгом после той аварии? Кем он был до того, как грузовик сбил его на улице, до всех операций, потери работы и семьи? Я сделала мысленную пометку поговорить с Нилом о том, как бы заполучить медицинскую карту Чарли. Судя по всему, достать историю болезни не так уж и сложно. В конце концов, мою только что показали в ярких подробностях на Одиннадцатом канале. Внезапно мне захотелось узнать как можно больше о том, что случилось с Чарли. Мы все по-своему любили его. Мне очень хотелось верить, что все дело просто в лекарстве.

Дверь открылась, и вошел Раузер.

— Мне нужно поесть, — с порога объявил он. — И нам нужно поговорить. Слушай, Кей, я знаю, что ты зла, как черт, но — просто для твоего сведения — я требовал, чтобы ты продолжила расследовать это дело. Это было не мое решение. Так что, пожалуйста, не злись на меня.

Я молчала.

— Хочешь, уйдем отсюда и перекусим где-нибудь китайской едой? — Он улыбнулся мне. — Когда-нибудь слышала о такой?

— Мы называем ее просто едой, — сказала я.

Раузер обнял меня за плечи.

— Не будь эта шутка такой старой и глупой, я бы посмеялся, — сказал он и все равно улыбнулся. — Как ты себя чувствуешь? Хреновая неделя выпала, не так ли?

Мое внимание привлекла тень в открытой двери. На пороге стоял Джейкоб Доббс. Он выглядел так, будто кто-то навалил в его миску с хлопьями кучу дерьма.

— О боже! Это же Князь Тьмы…

Мое кровяное давление совершило серию безумных скачков. Прекрати, приказала я себе. Ненависть вредит здоровью.

Раузер хихикнул, а Доббс, глядя на меня, сказал:

— Ах да, профессиональна и обаятельна, как всегда.

— Мы как раз собирались уходить, — холодно произнес Раузер. Я не думаю, что Доббс заработал себе очки в его глазах, когда прибыл в город и устроил пресс-конференцию, прежде чем даже обсудить убийства с отделом, которому было поручено их расследование. Мне тоже было противно видеть на тех ступенях Доббса, этого напыщенного ублюдка, но пресс-конференция была блестящей по замыслу. Доббс понимал: эта конференция на ступенях здания суда станет для убийцы сигналом. Мол, я знаю, где ты сейчас охотишься. Я иду за тобой. Это также установит различные подсознательные связи с семьями жертв — безопасность, защита, власть.

Доббс проигнорировал Раузера.

— А тут у тебя мило, — сказал он про старый склад, превращенный в современный лофт. — Если, конечно, тебе нравится бетон. Вижу, ты и вправду выбилась в люди… Разве что за исключением неудачного освещения в СМИ.

— Чем я могу тебе помочь, Джейкоб? — Я скривила лицо в натянутой улыбке. Я испугалась, что у меня может развиться нервный тик.

— Я думал, ты будешь меня ждать. Я ведь сказал, что мне нужны твои заметки и любая другая информация, какая только может быть в твоем распоряжении и имеющая отношение к делу Уишбоуна. — Он снял пиджак и бережно повесил его на спинку стула Нила.

Раузер вскинул руки.

— У тебя найдется что-нибудь в холодильнике? Я умираю от голода.

Доббс последовал за Раузером на кухню.

— Кстати, хорошая идея. Я тоже проголодался.

Он закатал рукава рубашки. Мы с Раузером тем временем рылись в холодильнике.

— Кстати, о письме, которое ты получила, — продолжил Джейкоб. — Мне не нравится, что тебя втягивают обратно.

Еще бы. Кто бы сомневался.

— И я хотел бы знать, — продолжал Доббс с еле заметной улыбочкой, — почему этот преступник пытался связаться с тобой. Просто потому, что ты доступна и вовлечена в расследование и, следовательно, представляешь собой легкую добычу? Или же ты давала ему какие-то поводы? После того как тебя уволили, ты наверняка чувствовала себя… выставленной за дверь. — Он помолчал, а затем добавил: — В очередной раз.

— Поводы?

— Ты больше не общалась с убийцей? Никаких писем до этого электронного письма, которое ты якобы получила от него?

— Это смешно, и ты это знаешь. — Неожиданно я разозлилась. Шлепнула на хлеб сыр и лист салата, выдавила горчицу и бесцеремонно шлепнула все это на тарелку перед Доббсом.

— Он отправил в больницу розы, — добавил Раузер и рассказал, какой была открытка.

— Через флориста? — уточнил Джейкоб.

Раузер кивнул.

— Флорист, когда они открылись вчера утром, нашел конверт с письменными инструкциями и наличными. И доставил розы. Конверт у нас, но он чистый.

Доббс вновь переключил внимание на меня:

— Розы тоже? Электронное письмо, регулировка шины, а теперь и розы… Очаровательно. Что еще ты хотела бы нам рассказать? Ты ведь не решила бы ставить нам палки в колеса, не так ли?

— А теперь, черт возьми, подожди хотя бы минутку. — Раузер выдвинул стул и сел напротив Доббса. — Кей никому не ставит палки в колеса. Она не просила об этом. Она здесь жертва.

Улыбка Доббса сделалась еще тоньше.

Я ударила ладонью по столу. Сэндвич Доббса подпрыгнул на тарелке. Раузер посмотрел на меня так, словно я ударила его.

— Я не жертва.

— Ну-ну, только посмотрите на это… Любовная ссора? — В глазах Доббса был счастливый блеск конфронтации. Он всегда умел посмотреть на меня так, что от его взгляда мне хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы втянуть голову в плечи. Его глаза, его слова, его истории, его руки… Я провела в Бюро немало времени, уворачиваясь от всего этого.

Раузер уже был на ногах.

— Ты на что намекаешь, Доббс? — спросил он, сжимая кулак.

— Стоп, стоп, стоп! — воскликнула я и подняла руки. — Немедленно успокойтесь. Раузер, сядь, пожалуйста. Давайте отдохнем минутку, ладно?

Раузер схватил со стола свой сэндвич и, насупив брови, откинулся на спинку стула. Я посмотрела на Доббса.

— Я бы никогда намеренно не вступила в какое-либо общение с подозреваемым вне рамок расследования. Никогда. Это было бы неправильно, неэтично, непрофессионально, глупо и крайне опасно.

А затем, в попытке сохранить мир, я сказала ему, что поняла, что он тот, кто должен вести это дело. Что он это заслужил, он это заслуживал, он был едва ли не самым достойным чуваком во всем мире. Я умолкла, чуть не облизав его с головы до ног. Раузер слегка застонал и запихнул в рот пригоршню залежавшихся чипсов «Принглз». Я подошла к холодильнику, сняла с тарелки с пирожными полиэтиленовую пленку и сунула их в знак мира Джейкобу Доббсу.

Тот пару секунд скептически смотрел на меня, но затем острые черты его лица смягчились. Затем, сложив ладони домиком и слегка опершись подбородком на кончики пальцев — что было призвано показать глубину его задумчивости, — этот корыстный маленький ублюдок сказал:

— Тогда давай сложим оружие, хорошо? Что скажешь? — Он взял пирожное и откусил. — Ты дашь мне свои записи, чтобы мы смогли провести мозговой штурм?

Я знала его стиль. Доббс поставит себе в заслугу все, что я ему передала. И, конечно же, мне придется передать ему все, что я только могла, чтобы помочь делу, Раузеру и жертвам, в том числе потенциальным.

— Совершенно верно, — согласилась я и положила на его тарелку рядом с сэндвичем еще одно пирожное.

У Раузера было кислое лицо. Мы ели молча. В конце концов Доббс добил свой сэндвич, умял четыре пирожных, встал, вежливо извинился и ушел в туалет, а я тем временем пыталась разобраться с эспрессо-машиной Нила.

Затем мы втроем — Раузер, Доббс и я — перешли с кофе в основную зону. Джейкоб зевнул и закинул ноги на пуф.

— Нагнетание ярости, — произнес он, сопроводив свои слова одним из этих таинственных «хм» — звук, который в совершенстве освоили врачи и механики. Он читал вслух предварительный профиль и характеристику жертв, которые я закончила в больнице, а затем по возвращении домой распечатала, как если б он оценивал мою работу. Я не возражала. Если ваша работа не выдерживает рецензирования, ее не должно быть вообще, и сколь эгоистичным и ленивым ни был Доббс сейчас, когда-то он являлся непревзойденным криминалистом, кем я восхищалась и кому даже доверяла. Интересно, когда он перестал искать в деле правду, в любом деле и любую правду? Когда слава стала важнейшим фактором в его работе? Что изменило его?

— Ты вообще не считаешь это возмездием? — спросил он, поднимая на меня глаза.

Раузер подался вперед.

— Типа, кто-то сделал мне больно и поэтому я срываюсь на тебе, потому что ты напоминаешь мне о них?

— Совершенно верно, — ответил Доббс.

— Мы видим множество ножевых ран. Мы на протяжении длительного периода наблюдаем нападения, — сказала я. — Вряд ли это возмездие в чистом виде. Скорее, потребность насладиться мучениями жертвы.

Доббс снова хмыкнул.

— Возможно, садистские наклонности проявляются уже на месте. Но само количество свидетельств ярости предполагает, что это нечто личное. Учитывая связь, установленную между вашими жертвами, логично предположить, что убийца происходил из семьи, участвовавшей в подобных судебных процессах в той или иной роли — истца или ответчика, матери или отца, братьев и сестер, возможно, неким образом затронутых неблагоприятным решением. Это — прямо или косвенно — вырвало что-то из жизни преступника.

Доббс посмотрел на Раузера.

— Это одна из вещей, которые вы увидите в прошлом подозреваемого. Разумеется, если у вас будет подозреваемый. Наряду с другими характеристиками, которые уже перечислила доктор Стрит, — такими как мобильность профессии, зрелый возраст, единственный ребенок, пожертвования детским организациям и так далее.

— Первая и две последние жертвы вызвали у преступника какую-то эмоциональную реакцию, — указала я. — Энн Чемберс, первая известная нам жертва, подверглась гораздо большей жестокости, нежели все остальные, до последней, Лабрека. Что послужило триггером? Мы знаем, что дело не в каком-то гражданском иске. У Лабрека в прошлом таковых не было, как и у Энн Чемберс. Затем Дэвид Брукс… к нему были проявлены забота и уважение, он был убит быстро и, по-видимому, бесшумно и завернут в простыню. У меня есть кое-какие теории на этот счет, но на данный момент это все.

— Ладно тебе, Кей, не скромничай, — Доббс покачал головой. — Выкладывай, вдруг они куда-нибудь нас приведут.

— Хорошо. Как ты сказал, такая ярость обычно связана с некой личной связью. Судя по тому, как была убита Энн Чемберс, по тому, что он отрезал ей соски — что, несомненно, связано с воспоминаниями о матери. По тому, что она была сексуально изуродована, я считаю, что в жизни преступника она представляла собой фигуру матери, его крайне обостренные отношения и соперничество с матерью. Дэвид Брукс же мог олицетворять любимого и желанного отца или даже кровосмесительные отношения с отцом. Только ему было позволено умереть без страданий. В случае других страдания жертвы возбуждали убийцу сексуально. Это говорит нам кое-что важное о его патологии. Страдания связаны с возбуждением гнева или садизмом. Потребности и желания жертвы для него не важны. Убийство жертвы — это лишь еще одна мера предосторожности. На самом деле он просто все зачищает после себя и воплощает в жизнь свои фантазии.

— И что это опять за фантазия? — спросил Раузер.

— Фантазия, несомненно, сложная, — ответил Доббс и указательными пальцами обеих рук потер глаза. От его усердия те покраснели. — В одном из писем имелась фраза «люди многоплановы», и она очень точна. Речь идет о самых разных вещах — это и секс, и месть, и умение не быть пойманным полицией, и потребность в самоутверждении, в привлечении журналистов. Видеть свои письма в газетах, слышать о том, что он сделал, — должно быть, это почти так же приятно, как вернуться на место преступления. А общение с вами обоими наверняка доставляет ему удовольствие. Оно подпитывает иллюзию нашего субъекта, что он внутри, в структуре власти, что он держит вас двоих в своем маленьком узком кругу. Поскольку теперь здесь есть я, круг должен расшириться. Интересно, как на это отреагирует наш убийца…

— Ты слишком заметен, — напомнила я Доббсу. — Я бы предположила, что он включит в свои послания и тебя.

Доббс тут же ощетинился:

— Напоминаю тебе, что я заметен, потому что мне платят за то, чтобы быть заметным.

Да, конечно. Никто никогда не обвинит тебя в показухе.

— Так при чем здесь Лабрек? — полюбопытствовал Раузер.

— Не знаю, — честно призналась я. — Процессы выбора жертвы, которые мы установили, такие как связь с гражданским правом, к Лабреку просто не подходят. На данный момент, какова бы ни была данная связь, это нечто слишком личное, чтобы мы могли это идентифицировать.

— Наш технический специалист проверил адрес компьютера, с которого было отправлено электронное письмо, — сказал Раузер. — Интернет-кафе со стационарным компьютером в Мидтауне. Никаких камер. К концу дня у нас там будет наблюдение.

Доббс вальяжно откинулся на пухлую спинку кресла.

— Ну что ж… — пробормотал он и не договорил.

Раузер вытащил из кармана зазвеневший телефон, ответил и, пока отвечал на звонок, оставил нас с Доббсом наедине.

Тот заложил руки за голову.

— Молодец, доктор Стрит, — сказал он с улыбкой. — Вы много работали, и это видно. Даже я не смог бы лучше нарисовать нашего неизвестного.

— В больнице у меня было свободное время.

— Кстати, как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответила я. Его забота меня насторожила.

— Кей, я сожалею обо всем, что произошло между нами в Отделе поведенческого анализа.

Я промолчала. С трудом верилось, что его мучают угрызения совести, и уж точно я не была готова спустить его с крючка. В последние несколько месяцев в Бюро у меня имелись кое-какие проблемы. Я с трудом держалась на плаву. Я была под колпаком. Джейкоб Доббс написал обо мне весьма резкий отчет, в котором рекомендовал меня уволить. Переспи я с ним, он бы, скорее, порекомендовал оплачиваемый отпуск, а не увольнение. Джейкоб дал это совершенно ясно и недвусмысленно понять. Я же нуждалась в реабилитации, поддержке, а не в ударе по голове. Своими язвительными комментариями и заигрываниями он сделал мое пребывание в Бюро практически невыносимым, а затем полностью отвернулся от меня.

К нам вернулся Раузер.

— У нас есть ресторан, где Брукс ел в тот вечер, когда его убили. Официантка узнала его по фото. Она усадила его и взяла заказ на вино, потому что смена как раз менялась и официанта еще не было. Она сказала, что столик был забронирован на двоих на имя Джона Смита. Оригинально, да? Сказала, что Брукс довел ее до белого каления, выбирая вино, как юнец на свидании. Но потом появился официант, и она ушла. Она так и не видела его партнера по ужину. У нас есть имя и адрес официанта. Балаки и Уильямс уже едут туда.

Нам не удалось найти квитанцию по кредитной карте: Брукс заплатил наличными за все — ужин, выпивку, гостиницу. Женат, очевидно, и не хотел оставлять бумажный след.

— Что-нибудь из здания суда? — спросила я.

— Наши люди все еще просматривают записи с камер наблюдения. Брукс — единственная жертва, которая есть на записях из здания суда, но пока мы проверили только последние шестьдесят дней. Брукс бывал в здании суда почти каждый день. К сожалению, в самих лифтах наблюдения нет, но все лифтовые вестибюли нашпигованы камерами. Мы проверяем всех, кто не является сотрудниками, но есть на видеозаписи более двух раз. Чтобы все это пересмотреть, потребуется время.

Дверь открылась.

— Это было более чем странно, — сказал Нил и прошел мимо нас на кухню. Там он открыл холодильник и посмотрел на Раузера. — Мне пришлось отвезти Чарли домой.

Если он и задавался вопросом, что я рассказала Раузеру о выходке Чарли, по его лицу этого не было видно. Вместо этого его взгляд задержался на Доббсе.

— Нил Донован, знакомься, это Джейкоб Доббс, — сказала я.

— А, Доббс… — Нил явно узнал имя. — Большой человек в кампусе, верно? Рад встрече. — Он кивнул Джейкобу и вернулся к холодильнику.

— Кстати, о Чарли, — сказал Раузер. — Он часто мелькает на видео из здания суда, бывает там по несколько раз в неделю. Детективы обратили на это мое внимание.

Я похолодела. Сегодня Чарли только что напомнил мне, что чужая душа — потемки, и никогда не знаешь, что там у человека внутри. У Чарли была склонность к насилию. Я в этом убедилась.

Курьер Чарли. Чарли, который часто бывал в здании суда округа Фултон.

Раузер кивнул.

— Надо проверить всех. Никаких исключений.

Нил рассмеялся и открыл банку содовой.

— Полная трата ресурсов… Да ладно, Чарли с трудом помнит, что нужно мыться. Так или иначе, он все время там, потому что курьерская компания, в которой он работает, занимается поиском документов на недвижимость и множеством разных бумажек для адвокатов. Я знаю это, потому что не поленился поговорить с ним о его жизни… — Он посмотрел на Раузера. — Кей сказала тебе, что сегодня она надрала ему задницу в стиле Брюса Ли? Я даже был вынужден остановиться по дороге домой, чтобы его вырвало. Это было жестоко. Такие дела.

— Кто такой Чарли? — спросил Доббс.

— Друг, — ответила я.

— Что случилось? — Раузер нахмурился. Он, как всегда, тонко уловил флюиды.

— Он просто позволил себе лишнее, вот и все, — сказал я ему.

— Позволил лишнее? Это как?

Я закатила глаза.

— Успокойся, ковбой. Я справилась сама.

— А ты в курсе, что он живет на Декалб-авеню в нехилой квартирке? — спросил Нил. — Я думал, что у чувака муниципальное жилье или что-то в этом роде…

— Потому что ты много знаешь о его жизни? — спросил Раузер.

Нил все еще рылся в поисках еды.

— Ребята, вы все-таки решили съесть пирожные? — Он ухмыльнулся. — Черт, осталась всего пара…

Мы все посмотрели на Доббса. Он уснул, просто уснул, заложив руки за голову, и спал с открытым ртом.

Раузер посмотрел на меня так, словно моя голова только что совершила оборот на триста шестьдесят градусов и я выплюнула гороховый суп.

— Скажи мне, что ты не давала ему пирожных с «травкой»! Надеюсь, ты понимаешь, что это поднимает для меня триллион этических вопросов.

— Только не надо, — сказала я. — Две минуты назад ты был на ногах, готовый врезать ему. Это ведь не вызвало никаких проблем?

— Это было просто прикола ради, — возразил Раузер.

Я внимательно посмотрела на Доббса.

— Он сущий ангел, когда храпит и пускает слюни, правда?

— Он проснется разбитый, с головной болью и поймет, что ты скормила ему пирожные с «травкой». И будет настоящей занозой в заднице. — Раузер все еще был возмущен.

— Или же, — возразила я, — он проснется бодрым, солнечным и готовым помочь.

— Угу. А еще Мадонна вдруг тоже приедет сюда и повертит перед нами задницей…

Я задумалась.

— Та самая Мадонна или просто Мадонна?

Раузер пожал плечами.

— Какую ты предпочла бы?

— Чтобы она приехала сюда и повертела задницей?

— Ага.

— Определенно не ту самую Мадонну.

Мы собрали ключи и вещи — и направились в разные стороны.

— Эй, — окликнул Нил. — Что мне делать со Спящей Красавицей?

— Дай ему крепкого кофе, когда проснется, и вызови для него такси, — сказала я. — И, Нил… не упоминай про пирожные, ладно?

То, как я стала владелицей двух тысяч квадратных футов на десятом этаже отеля «Джорджиэн террас» в Атланте, — свидетельство слепой удачи. Я выполнила для владельца отеля работу, которая во время развода требовала известной дипломатии и осмотрительности. У него имелись любовница, жена, ребенок, бойфренд и куча недвижимости. К счастью для него, я обнаружила, что у его жены также есть любовница и бойфренд. Он заплатил мне, чтобы я договорилась с ней в частном порядке, дабы адвокаты не грызлись из-за его огромных активов.

Чудесным образом у меня все получилось без проблем. В ходе ведения дел с ним я обнаружила, что он намерен превратить личные апартаменты, которые оставил для себя в отеле, обратно в гостиничные номера. В восьмидесятые годы здание было превращено в роскошные апартаменты, и когда мой клиент его приобрел, он превратил все апартаменты, кроме одного «люкса», в номера. В первый же мой приезд сюда я влюбилась в стены из белого кирпича, резные карнизы ручной работы, мраморные ванные комнаты, двенадцатифутовые потолки, блестящие деревянные полы, ряды палладианских окон с видом на Пичтри-стрит. Я заявила, что готова отказаться от своего гонорара — и вообще всех будущих гонораров — и пообещала отдать ему своего первенца только ради того, чтобы иметь возможность приобрести здесь квартиру. На тот момент у меня имелись наличные. Страховая компания только что выплатила мне процент от того, что я возместила по делу о мошенничестве с произведениями искусства. Тем не менее на первоначальный взнос ушел каждый цент, какой только у меня был, каждый цент, какой я могла занять у родителей, и почти все, что можно было превратить в наличность. Я заложила себя по самые уши и следующие три года провела в диком хаосе, снося стены, сосуществуя с плотниками, опилками и строительным инструментом. Этот опыт навсегда оставил отметку на Белой Мусорке, но благодаря ему квартира превратилась в просторный лофт, который я теперь называю домом. Отделочные работы еще грядут. Это произойдет, когда я вновь буду кредитоспособна, лет этак через пятьдесят или около того. А пока — кровать, комод, огромный диван, стол с марокканской плиткой, который показался мне неотразимо привлекательным в Пьемонт-парке во время фестиваля кизила, телевизор, проигрыватель компакт-дисков, компьютер, три коврика, одна облезлая белая кошка и я. На данный момент достаточно.

Я — единственная постоянная жительница отеля и знаю большинство здешних работников по именам. Я довольно часто ужинаю внизу в ресторане «Ливингстон» и по возможности сижу на террасе ресторана на Пичтри — завтрак и ужин несколько раз в неделю. Однако у меня нет никаких привилегий гостя. Во всяком случае, днем. Менеджер отеля, похоже, возмущен моим присутствием здесь. Он следит за тем, чтобы меня не впускали в тренажерный зал, медиазал и бассейн. Возможно, какое-то отношение к его враждебности имеют месяцы, когда в первозданном вестибюле отеля топтались рабочие. Но менеджеры второй и третьей смены разрешают мне пользоваться всеми этими плюшками. Раузер и я время от времени купаемся в бассейне до полуночи, сидим на крыше, обняв колени, и разговариваем, любуясь городским пейзажем, от которого ночью, когда город сверкает огнями, захватывает дух. «Джорджиэн» обеспечит мягкую посадку в эти дни, когда на меня нападали с нескольких направлений, а в отместку я врезала коленом в лоб умственно отсталому человеку и накормила пирожными с «травкой» публичное лицо оперативной группы полиции Атланты, расследующей дело Уишбоуна. Господи, о чем только я думала? Чарли заслужил пощечину, но пирожные… Это было позорным проколом по части здравого смысла и этики. Я была слишком пристрастна и несправедлива по отношению к Доббсу.

Должно быть, давление, подумала я. Всего три дня назад я получила от Уишбоуна электронное письмо и разбила свою «Импалу». Вчера две дюжины очень дорогих белых роз явно содержали пугающее послание. Я причина того, почему оторвалась твоя шина. Я причина того, что твое грязное белье попало в лапы репортеру. И я знаю, где ты сейчас. Чтобы пережить такое, нужны стальные нервы. А потом мне пришлось передать мои записи Доббсу, психологические портреты жертв, над которыми я усердно работала, и услышать его презрительный отзыв о моих предварительных описаниях. Вот же козел! Внезапно мне стало не так стыдно по поводу пирожных.

Эх, мне бы сейчас мартини с водкой «Абсолют»… Или стаканчик виски «Дьюар» с содовой… После долгого дня они быстро поставили бы меня на ноги. Всего один стаканчик. Что в этом такого? Это правда, когда вам говорят о том, что одним вы никогда не обойдетесь? Никогда-никогда? Мне не хотелось в это верить. По крайней мере, в тот момент я решила не верить этому, а верить в то, что я могу вновь позволить себе эту маленькую радость и контролировать ее. Мой лживый мозг алкоголика искал лазейки. Я решила позвонить Дайане — она всегда поддерживала меня, пока я трезвела. Дайана была поклонницей Анонимных алкоголиков. Ей нравились их встречи. Даже слишком. Она начала с двенадцати шагов и прошла через Анонимных должников, Анонимных шопоголиков и Анонимных сексоголиков. Я даже начала серьезно беспокоиться о ней в тот день, когда она спросила, не могу ли я пойти с ней на встречу Анонимных созависимых, потому что ей было страшно идти туда одной.

Я потянулась за телефоном и позвонила ей. Рассказала о тяге, о том, что во мне вновь усилилось желание выпить. Я сказала ей, что очень хочу спуститься вниз и посидеть за барной стойкой. Хочу смеяться и вновь ощущать себя свободной. Она мягко, но в живых подробностях напомнила мне, что дает такая свобода и как я была буквально прикована к бутылке. Затем, на случай если я упустила намек, продолжила перечислять некоторые из моих наиболее постыдных поступков, в которых фигурировали туалеты и полы в ванных комнатах; то, как я высовывалась из окон машин, орала, вырубалась и устраивала всякие некрасивые сцены. Закончила она Молитвой о безмятежности. Внезапно выпивка показалась мне не такой уж и хорошей идеей. Я поблагодарила ее, и мы договорились пообедать на следующей неделе. Я снова забыла спросить ее про нового мужчину в ее жизни. Я была паршивой подругой, решила я. Вечно говорила только о себе любимой…

У меня зазвонил телефон. Нил даже не стал тратить время на приветствие. Вместо этого он начал с того, что сказал:

— Я тут кое о чем подумал. Однажды пришел Чарли, сказал, что его компьютер не работает, а он любит отправлять родным электронные письма, поэтому хотел бы воспользоваться нашими. Чтобы отправить имейл, особых навыков не требуется, верно? Так что я ничего даже не подумал на этот счет. Ты знаешь, что он умеет печатать? Причем всеми пальцами. Я думаю, его мозг не так-то прост. В любом случае, когда он закончил, я решил проверить, что он делал в интернете, ну ты понимаешь… Просто ради интереса захотел взглянуть, что там делает такой парень, как Чарли. Но это заняло некоторое время. Ты знаешь почему? Потому что история заходов в интернет, история посещенных страниц, файлы куки — все это было удалено.

Я села на диван и уставилась в длинные окна, выходящие на Пичтри-стрит и на кинотеатр «Фокс». Наступили сумерки. Уличные фонари уже зажглись. Нил между тем продолжал:

— Итак, во‑первых, Чарли умнее, чем я думаю. А во‑вторых, он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он там просматривал на твоем компьютере.

— Погоди минуту. Он работал на моем компьютере? — В последнее время мне приходилось залогиниваться на всех веб-сайтах, которые обычно узнавали мой компьютер, — онлайн-банкинг, странички электронной почты. Теперь я поняла, почему. Отслеживающие файлы куки были удалены.

Нил колебался.

— Вот почему я не хотел тебе говорить. Я подумал, что ты разозлишься, но я в тот момент сидел за своим компом, поэтому разрешил ему воспользоваться твоим. В любом случае, это была довольно безобидная штука. Страничка входа в электронную почту, несколько новостных сайтов…

— Ты смотрел на сайты? Помнишь, какие репортажи он читал?

— Нет.

— Он мог рыться в моих документах?

— Будь у него чуть больше половины мозгов, он мог бы, поскольку ты не защищаешь свое дерьмо паролем. О чем ты думаешь, Кей?

Я думала про электронное письмо Раузеру с моим именем в строчке «копии», о том ощущении в аэропорту, что за мной следят, о том, как мое досье доставили репортеру. Почему именно я? Потому что убийца меня знает.

Вот почему мое появление на месте убийства Брукса стало сигналом тревоги, и поэтому в следующем письме в строчке «копия» появилось и мое имя. Кто-то, кто меня знает, видел меня там или видел кадры со мной, и внезапно я оказалась слишком близко.

Вот почему убийца сделал все возможное, чтобы устранить меня от расследования дела Уишбоуна, — запятнал мою репутацию, публично поставил меня и управление полиции в дурацкое положение, напугал меня, ослабил гайки на моей шине и прислал розы. Не поэтому ли Чарли пытался залезть в мой компьютер? Чтобы узнать, есть ли у меня записи о ходе расследования, и выяснить, был ли он подозреваемым? Мой пульс участился. В мозгу распахнулось крошечное оконце, и я прыгнула в него.

Неужели Чарли способен на такой обман, который требуется, чтобы так долго избегать внимания правоохранительных органов? Чтобы быть успешным, серийный преступник должен уметь полностью отмежеваться от своего агрессивного «я» и вести внешне безобидную жизнь. Сегодня я впервые увидела в Чарли жестокость. Я увидела его глаза. Я увидела в них садистское удовольствие, но его внезапная импульсивность не соответствовала профилю организованного убийцы, который я составляла. И я не могла представить себе, чтобы убийца выбрал для себя образ жизни и внешний вид Чарли. Я видела его тщеславным. Он наверняка хотел казаться образованным, успешным. Это был не Чарли — тот вызывал сочувствие. Но я также знала: следователь никогда не должен пытаться повлиять на ход расследования, чтобы доказать какую-то свою теорию. Так поступил бы Доббс. Я же должна быть открыта для любых версий — какими бы те ни были и нравились они мне или нет.

Я воспользовалась моментом, чтобы пересмотреть растущий список вещей, которые обретали смысл. Чарли с помощью уловки получил доступ к моему компьютеру. Он мог отправить по электронной почте мою историю в письмах и документах за последние несколько лет самому себе и собрать достаточно информации, чтобы побудить журналиста продолжить расследование. Он был подходящего роста — угол колото-резаных ран в каждом случае указывал на рост убийцы примерно в пять футов и десять дюймов. Он хвастался своим умением обращаться с рыбацким ножом; тот наверняка зазубренный и примерно той же длины. Я видела, как он с удивительной ловкостью резал инжир, и это при обычно свойственной ему неуклюжести. Нож и хвастовство. Все сходится. Люди доверяли Чарли.

Он обладал неограниченной свободой, в том числе свободой передвижения. Кто обращает внимание на парня с поврежденным мозгом, который целый день крутит педали по городу? Все и никто. Я подумала про Уильяма Лабрека, про скалку, про его разбитое лицо, пятно крови под головой, вспомнила характеристики края этого пятна. Его кровь уже начала реагировать на внешнюю среду. Происходило отделение сыворотки, хотя тело еще не остыло. Такие вещи врезаются в память. Мог ли Чарли убить Лабрека, причем с такой яростью? Почему? Заметил ли он синяк, который оставил на моем запястье Лабрек, или прочел мои заметки об инциденте в церкви, когда я вручала Лабреку судебный запрет? Я знала: подобное событие — ощущение, что с объектом вашей любви дурно обошлись — способно спровоцировать человека, страдающего любовной одержимостью, на насилие. Неужели произошло именно это? Неужели влюбленность Чарли в меня имеет свою темную сторону? Да, сегодня я увидела в Чарли нечто такое, о существовании чего не подозревала, — жестокость и ревность. Но даже если он убил Лабрека, мог ли он убить и всех остальных? Почему? Подошла ли я слишком близко, чтобы увидеть мотив? Я задумалась об агрессии, которую Чарли проявил по отношению ко мне сегодня, о его мобильности как велокурьера, о его незаметности, о его регулярных визитах в здание суда. Он не смог бы сделать на велосипеде то, что сделал Уишбоун, — территория была слишком обширной. Убийство не ограничивалось центральной частью города. Может, Чарли где-то прячет машину?

Одна мысль заставила меня резко затормозить. У Чарли якобы имелось образование. Не то инженерное, не то какое-то научное. У него когда-то был хорошо функционирующий мозг. У него была карьера, семья. Пока несчастный случай не изменил навсегда его жизнь. И после этого? Был ли подан иск против компании, грузовик которой едва не убил его? Что если это и есть связь Чарли с системой правосудия? Что если с ним нехорошо обошлись и он ненавидит тех, кто преуспел в этой системе? Мог ли Чарли Рэмси, чувак, который крадет анютины глазки лишь для того, чтобы увидеть мою улыбку, действительно быть убийцей?

Я закрыла глаза. Горло саднило. Я вспомнила, как Нил сказал: «Я тут кое-что проверил, и да, есть кое-что, на что тебе следует взглянуть. Сейчас отправлю».

Я вытащила ноутбук и начала открывать ссылки и вложения, присланные мне Нилом по электронной почте. Уже первая как будто протянула руку и схватила меня за горло.

Статье из местной газеты было более двадцати лет. Я перешла к следующей ссылке.

И следующая:

В последней статье имелась фотография. Это был не тот Чарли, которого я знала, но не было никаких сомнений, что это Чарли Рэмси в молодости — сильный и красивый, улыбающийся, прижимающий к груди в форменном свитере оранжевый шлем. Были и другие статьи, в которых подробно описывалась его непростая карьера в студенческом футболе. В них упоминалось о трех обвинениях в изнасиловании — два урегулированы во внесудебном порядке, одно отозвано. Еще были два обвинения в хулиганском нападении — одно из них принесло ему восемнадцать часов общественных работ за то, что на светофоре он пробил кулаком окно чьей-то машины.

Нил приложил копии судебных документов, содержащих проект мирового соглашения между университетом и семнадцатилетней девушкой, утверждавшей, что Чарли изнасиловал ее, когда она отказалась от секса с ним на университетской вечеринке. Год спустя еще одно такое соглашение было заключено между семьей Рэмси и другой молодой женщиной. Потом в репортажах о Чарли наступил долгий перерыв. Пять лет прошло без заголовков, после того как семья Рэмси урегулировала последний судебный иск с помощью чека от семейного фонда на 300 000 долларов. В следующей статье сообщалось, что родители Чарли погибли в результате крушения частного самолета в северной части штата Нью-Йорк. Чарли стал единственным наследником внушительного состояния. Он сказал Нилу, что хотел воспользоваться моим компьютером, чтобы отправить электронное письмо своим родным. Очередная ложь.

Эта статья вышла восемь лет спустя и повествовала о его беспокойном прошлом, проблемах с наркотиками и алкоголем, столкновениях с законом, последующем выздоровлении, утрате родителей и, наконец, о том, как он сумел кардинально изменить свою жизнь. Чарли успешно освоил магистерскую программу и даже защитил диссертацию по биомедицинской инженерии.

На момент публикации этой истории он готовился переехать вместе с женой и двумя маленькими детьми в Атланту, где ему предложили работу в области разработки биомедицинских продуктов. Его специальностью был дизайн тканей и искусственной кожи. Но заголовки напоминали о его словах, что-де спортивные программы там поощряли культуру безответственности, наркотиков и насилия, и что адвокатов нанимали лишь затем, дабы те спасали игроков от светивших им неприятностей. На счету у звезд футбола были самые разные прегрешения, начиная от взлома и проникновения и кончая хулиганскими нападением и изнасилованиями. Газеты цитировали его слова: «Не важно, покинешь ли ты университет наркозависимым или умственно и физически сломленным стероидами. Не важно, уйдешь ли ты, так и не получив образования и потом не сможешь нормально функционировать в обществе. Главное, чтобы ты хорошо играл. Мне потребовались годы, чтобы найти себя и обрести душевный покой».

Еще один крошечный материал всплыл пару лет спустя. В разделе «Жизнь» газеты «Атланта джорнал конститьюшн» была опубликована статья о старом друге по колледжу, ищущем Чарли после того, как он узнал, что в результате несчастного случая тот стал инвалидом и для него наступили тяжелые времена. Статья была двухлетней давности. В ней кратко упоминалась футбольная карьера Чарли в колледже, но основной упор был сделан на его сотрудничестве в университете с сосудистым хирургом, разрабатывавшим искусственную кожу и искусственные сердечные клапаны для сосудистых трансплантатов. «Все знали, сколь значителен будет вклад Чарли в проектирование артерий и создание искусственных тканей. Он мог спасти множество жизней».

Я задумалась об этом, и мне стало ужасно грустно. Следующим вложением был иск. Чарльз Э. Рэмси против Уэллса Фарго в штате Джорджия, округ Фултон, город Атланта. Я пробежала глазами исходную петицию и нашла то, что уже знала о Чарли. Бронированный грузовик проехал на светофор и сбил Чарли, когда тот на зеленый свет переходил дорогу на перекрестке Десятой улицы и Пичтри-стрит. В файле имелся некий ответ, отрицавший ответственность, но вскоре после этого дело было улажено.

Я вернулась к жалобе, поданной адвокатами Чарли в округе Фултон. Затем внимательно изучила отчеты врачей, в которых подробно описывались месяцы физиотерапии, боли, проблемы с когнитивными способностями, памятью и логикой, трудности обработки сенсорной информации, проблемы со зрением, слухом, обонянием, проблемы с коммуникацией и пониманием. Депрессия, тревога, изменения личности, агрессия, притворство и социально неприемлемое поведение — и все по причине черепно-мозговой травмы. Некоторые проблемы могут — хотя и не всегда — носить временный характер. Другие означают постоянную инвалидность. Науке было еще не так много известно о мозге, в частности способен ли он исцелять сам себя с течением времени. В жалобе также говорилось о потере дохода, карьеры и любого подобия нормальной семейной жизни. Чарли потерял все, а потом ему дали пару миллионов долларов, чтобы он заткнулся. Не думаю, что это доставило ему большое удовольствие. Я вспомнила тот день, когда он сказал, как быстро, в одночасье, может измениться человеческая жизнь. Неужели Чарли озлобился настолько, что стал способен убивать?

Возможно. Но хватает ли ему мозгов, чтобы совершить такое кровавое преступление и оставить место убийства чистым? Это означало бы полностью отдавать себе отчет в своих действиях.

Неужели это Чарли? Я так не думала. Я также не думала, что отличительные черты сцен убийства — удары ножом по половым зонам и другие постановочные элементы — соответствуют личности Чарли. Не было также никакой физической связи с Флоридой, где начались убийства. Но точно ли они начались во Флориде? Сколько еще людей стали жертвами этого убийцы? Может, мы просто еще не связали их с ним? Я подумала о том дне, когда мы вместе ели за моим столом. Я очень быстро чищу рыбу. Был ли Уишбоун настолько прост? Или же я слишком много думала об этом?

Я перезвонила Нилу.

— Можешь проверить окрестности Нью-Йорка, особенно Итаку и центральную часть Нью-Йорка, на предмет убийств, связанных с сексуальными домогательствами и ножевыми ранениями, в те годы, когда Чарли учился там в колледже?

— Уже проверяю, — ответил Нил.

Мне нужно было узнать о Чарли Рэмси как можно больше, где он жил и как. Я посмотрела на окна, выходящие на Пичтри-стрит. Было темно, позднее летнее солнце уже село. Должно быть, сейчас около девяти. Была не была…

Я проезжала мимо таунхаусов, где жил Чарли, каждые пару дней с тех пор как они были построены три года назад. Их фасады выходили на Декалб-авеню, тянувшуюся прямо из центра Атланты в Декейтер, где жили мои родители, но я, конечно, не знала, что Чарли живет там. Все мы почему-то решили, что, в придачу к физическим проблемам, у Чарли возникнут и финансовые. Мы решили сами, или нам подбросили эту идею? Я попыталась вспомнить, как пришла к той мысли, что он должен жить в муниципальном жилье. Чарли как-то раз сказал мне, что местная церковь приняла его в программу трудоустройства. Возможно, оттуда я сделала мысленный прыжок к муниципальному жилью. С Чарли вообще возникало много вопросов. Я думала об этом. Нужны ему деньги или нет, но, чтобы стать полноценным членом общества, ему требовалась работа. Часть его диагноза включала эмоциональные проблемы. Я предположила, что он лечится, посещает психотерапевта. Было понятно: чтобы устроиться на работу, ему понадобится помощь. Что явно не так-то просто для парня с кривой походкой и нечленораздельной речью.

Я сидела на улице в машине, которую использую для слежки, в белом «Плимуте Неон». Их в Атланте около миллиона, и на такую никто не обратит внимания. Возможно, «Неон» — не лучший выбор для такого вылизанного до блеска района, как Бакхед, но он делал свою работу в пестрой и скученной городской черте Атланты. Белая краска посерела, а капот немного пожелтел, что делало машину еще менее приметной. На светофоре я почти въехала под запасное колесо внедорожника, потому что сидела, уткнувшись носом в телефон, и строчила сообщение. Урок на будущее.

Сегодня вечером я была здесь не одна. Двое детективов Раузера, Балаки и Уильямс, припарковались в полуквартале от меня. Их было нелегко заметить. Вдоль улицы тянулась вереница припаркованных автомобилей, но свет моих фар упал прямо на них в тот момент, когда я выехала на улицу с другой стороны и ясно разглядела Уильямса, а затем поняла, что за рулем сидит Балаки.

Раузер ничего не сказал мне о слежке за Чарли. Не намекал ли он на это раньше, когда обмолвился, что часто видел Чарли на камерах видеонаблюдения в здании суда? Внешне он не слишком обеспокоился, когда я сказала ему, что Чарли распустил руки, но в этом весь Раузер, подумала я. Однако я видела, как он стиснул зубы. Знал ли Раузер о Чарли больше, чем делал вид? Или же рутинная проверка биографических данных выявила бурные студенческие годы Чарли, смерть его родителей, огромное наследство, подробности аварии с бронированным грузовиком, повредившей ему мозг? Этого было бы достаточно, чтобы вызвать тревогу в штабе.

Я вновь посмотрела на аккуратные ряды домов, тянувшихся к Эджвуд-авеню, где я припарковала машину. Иногда то тут, то там загорался или гас свет. Я попыталась представить себе, как Чарли встает, чтобы заморить червячка или сходить в туалет, но не смогла. Я больше не могла нарисовать его в своем воображении. Мне пришлось отказаться от мысли, что я знаю этого человека, и я стала смотреть на него глазами следователя. Пока Нил искал в Нью-Йорке сведения об убийствах, я зашла в интернет в реестры недвижимости округа Фултон и нашла документ, подтверждающий право собственности на этот таунхаус. Местный кредитор профинансировал «городской дом» за 340 000 долларов, сам Чарли сделал первоначальный взнос в размере пятидесяти штук, а юридическая фирма «Бенджамин, Реворст, Стиклер и Пай» выступила в качестве гаранта.

К одиннадцати часам мне стало скучно. Чтобы не уснуть, наушник в одном ухе тихо читал мне аудиокнигу. Второе ухо было свободно и чутко прислушивалось к окружающим звукам. На сиденье рядом со мной лежали две обертки от бисквитных батончиков «Крошка Дебби», свидетельства моей озабоченности по поводу питания. Я не знала, чего жду на улице Чарли. Наверно, просто хотела прочувствовать район, где он живет. Было поздно. Если честно, я не ожидала, что что-то произойдет. Завтра я приеду в другое время, чтобы понаблюдать за жизнью Чарли в действии.

Возле двери, выходящий на Эджвуд-стрит, загорелся свет. Фасады домов выходили на Декалб-авеню, где не было парковки.

Дверь таунхауса открылась. Я взяла бинокль и навела фокус.

Чарли через дверь выкатывал свой велосипед на ступеньки крыльца. Я съежилась. Его переносица была заклеена белым медицинским пластырем. Он повернулся, чтобы запереть дверь, затем спустил велосипед по ступенькам — и бесшумно и ловко покатил его по дорожке. У меня подскочило давление. Куда только подевалась его комичная походка или то, как он держал голову, повернув ее набок, все те движения, которые говорили вам, что его изуродованный мозг постоянно сбоит? Если с мозгом Чарли что-то и было не так, это было вовсе не то, что нам казалось.

Внезапно я вспомнила, как сегодня у него перестал заплетаться язык. По-моему, я должен трахнуть тебя так, как это делает мистер Мэн.

Чарли запрыгнул на велосипед и, свернув направо, покатил по Элизабет-стрит, направляясь вглубь района Инман-Парк в сторону Хайленда, что всего в нескольких шагах от моего офиса. Все эти его визиты к нам, когда он въезжал, громко сигналя, занимали пять минут. Я, как и все мы, предполагала, что Чарли живет в доме для инвалидов. Нет. Это было не просто предположение. Внезапно я вспомнила момент, когда Чарли посеял это семя. Он сказал нам, что местная церковь включила его в свою программу трудоустройства и нашла для него работу курьера. А потом сказал: «Они заботятся о том, чтобы мне было где жить».

Увидев, что Балаки и Уильямс отъехали следом за Чарли, я заглушила двигатель, выключила свет и проскользнула на место, которое они оставили, на целый квартал ближе к таунхаусу Чарли.

Со стороны Декалб-авеню промчался поезд надземки. Внутри, на фоне яркого света, четко выделялись силуэты пассажиров. Все эти проносящиеся мимо жизни, спешащие по своим делам… Сколько из них сегодня вечером будут бояться, сойдя на своих станциях, потому что на наш город устремил свои звериные глаза очередной монстр? По ту сторону рельсов, на окраине Кэббэджтауна, который в начале века был районом фабричных рабочих, огромная старая хлопчатобумажная фабрика, как почти все остальное в Атланте, превратилась в модные лофты. Район был полон крутых ресторанов, где посетителям предлагались вдохновенно приготовленные блюда из свежих местных продуктов, доставленных прямо с фермы. Несколько лет назад пожарный из Атланты прославил лофты Коттон-Милл, когда там вспыхнул пожар высшей категории сложности, и Си-эн-эн засняла, как он, свисая на веревке с вертолета в считаных дюймах над бушующим пламенем, выдергивает из крана застрявшего там крановщика. Совсем недавно свой вклад в историю внес торнадо: он проложил путь через центр Атланты и сорвал со старой мельницы четыре верхних этажа.

Зазвонил мой телефон. Черт. Звонок был слишком громким, а рингтон Раузера, песня «Dude» группы «Аэросмит», напугал меня до чертиков.

— Послушай, мы знаем, что он вышел из дома, Кей. Мы следим за ним, хорошо? Между прочим, мои парни засекли тебя. Я не против еще одной пары глаз, но ты не можешь его преследовать, тебе понятно?

— Понятно, — ответила я и, повесив на плечо сумку со снаряжением, вышла из машины и аккуратно закрыла за собой дверцу.

— Кстати, Доббс отоспался после пирожных. Ему кажется, что с ним приключилась какая-то хворь. Бедолага… — Раузер усмехнулся. — Я почти пожалел его.

— Мы можем больше никогда не говорить на эту тему? — Я двигалась по восточной стороне Эджвуда, оставаясь в тени.

— Ах, так она способна на раскаяние, — сказал Раузер. — Приятно слышать.

Я проигнорировала его колкость.

— Кстати, как мило с твоей стороны сказать мне, что Чарли находится под наблюдением.

— Да, но и ты была не совсем откровенна, не так ли? Что ты сейчас делаешь? Похоже, ты куда-то идешь, Кей? Ты вышла из машины! Нет, ты посмеешь войти в его дом. Скажи мне, что это не так.

— Тебе лучше не знать, — ответила я и, пройдя через пару ухоженных задних дворов, направилась к таунхаусам.

— Черт, — выплюнул Раузер. — Я уже еду.

— О, вот это финт! Шефу Коннору это понравилось бы… Лучше держись подальше, на тот случай если из этого ничего не выйдет. Ставлю телефон на вибрацию. Главное, пусть кто-нибудь предупредит меня, если он вернется, хорошо?

— Кей, подожди…

Я сунула телефон в карман черных брюк-карго, которые ношу, когда работаю по ночам. Свободные, с множеством карманов для инструментов, удобные, темные, из мягкого хлопка и практически бесшумные. Я осмотрела ряд таунхаусов. Вокруг задних дворов размером двенадцать на двенадцать высились заборы. Если только я не готова перелезть через десятифутовый деревянный забор, мне никак не попасть к дверям частного сада, которые, скорее всего, будут не заперты.

Держась поближе к тени, я быстро обошла дом, нашла главный вход и, натянув плотные виниловые перчатки, опустилась на колени, чтобы осмотреть замок. Это был стандартный цилиндровый замок со штифтом и тумблером. Таким пользуется большинство людей, он легко открывается ключом и не так-то легко без него. Я открыла свой комплект, достала поворотный ключ и длинную отмычку. Затем повернула ключ, надавила на замок и просунула в него отмычку. Всякий раз, когда она приподнимала и выравнивала очередной штифт, раздавался еле слышный щелчок. Один, два, три, четыре, пять щелчков, еще чуточку давления на натяжной ключ и цилиндр, и я распахнула входную дверь Чарли Рэмси. И тотчас услышала звук, который меньше всего хотела услышать в этот момент. Размеренное попискивание. Включенная сигнализация.

У Чарли, с его половинкой мозга, есть сигнализация!

Вот черт. Я прикинула: прежде чем разверзнется ад, у меня есть сорок пять, самое большее шестьдесят секунд.

Таунхаус был красиво обставлен, в основном в коричневатых тонах — типично мужской стиль. Кожаная мебель с массивными стальными заклепками и кресло напротив огромного телевизора над камином. Телевизор был включен.

Я должна была по максимуму использовать эти несколько секунд, поэтому направилась прямиком к лестнице. Никто не держит то, что хочет скрыть от посторонних глаз, в общей зоне.

Наверху две спальни. Во второй — матрас на полу, без каркаса, не застелен. Зато завален газетами, журналами и вырезками. Рядом ноутбук и пара банок «Кока-колы». На прикроватном столике стоял флакон смазки «Астроглайд».

Я даже не вполне представляла, что именно ищу. Что-то, что угодно, лишь бы исключить Чарли из моих темных подозрений. Он был моим другом. Забавный глупый Чарли, который забыл принять свои лекарства и просто психанул, когда я дала ему отпор. Чарли, нежно влюбленный в меня. Я отказывалась верить тому, что бурлило в моем животе.

Я выдвинула ящик прикроватной тумбочки.

Журналы — порно, гетеросексуальные кожаные штучки, бондаж. Под журналами книга в твердом переплете, написанная не кем иным, как Джейкобом Доббсом: «Преступное поведение серийных насильников».

Я продолжила поиски. Сейф нашла на полу рядом со шкафом. Небольшой, восемнадцать дюймов в глубину, какие обычно покупают в канцелярских магазинах для хранения документов. Разумеется, он был заперт. Я немного подвинула его, чтобы проверить вес. Тяжелый. Времени у меня было мало. Как долго я пробыла здесь? Двадцать секунд? Сорок?

На матрасе рядом с ноутбуком лежали вырезки из «Атланта джорнал конститьюшн», «Нью-Йорк таймс» и «Тайм». Все, как одна, касались дела Уишбоуна. Я быстро просмотрела их, отчаянно пытаясь понять, что происходит в этой комнате, в голове Чарли. А потом увидела снимок из «Вашингтон пост», на котором мы с Раузером шагаем к ленте, огораживающей место убийства Брукса. Подпись под снимком: «Следователи приближаются к другому кровавому месту, связанному с серийным убийцей, известным как Уишбоун». Толстой черной ручкой вокруг нас был очерчен круг. Поверх изображения ярко-желтым маркером нацарапаны слова «лживые суки!!!».

Мне стало муторно. Подавив тошноту, я сунула вырезку в карман и пошевелила мышью ноутбука. Тот запросил пароль. Нет времени. Мой телефон завибрировал. Предупреждение Раузера? Вот дерьмо.

Я нащупала «Глок», который засунула сзади за пояс штанов, и, перескакивая через две ступеньки за раз, бросилась к входной двери. Писк сигнализации грозил перейти в непрерывный сигнал. Странно, что регистрирует мозг, когда обычный хронометраж останавливается. Помню, я подумала, что здесь, в доме Чарли, нет домашних животных. Никаких семейных фото, никаких произведений искусства. Голые стены. А телевизор оставлен включенным на канале, посвященном реальным преступлениям. Кто он? Несостоявшийся полицейский? Чокнутый псих в духе персонажей сериала «Место преступления»?

А потом мир взорвался у меня в ушах пронзительным воем сирены, сопровождаемым громким мужским криком: «Злоумышленник! Нарушитель! Убирайся вон!» Система сигнализации орала на весь район. «Злоумышленник! Нарушитель! Убирайся вон!»

Я схватилась за ручку двери, но почувствовала сопротивление, а затем услышала звяканье ключей. В глазок я увидела, как на тротуар перед домом упал велосипед Чарли. Тот самый велосипед, на котором, как я видела, он уехал.

Я пролетела через гостиную, толкнула раздвижные стеклянные двери и вспомнила: ведь там десятифутовый деревянный забор без калитки.

Нарушитель! С моих губ слетали ругательства, которых я раньше не знала. Пойманная в западню, я накрутила пару дурацких кругов. Затем схватила тяжелый железный садовый стол, подтащила его к забору, вскарабкалась на него и подтянулась. Зрелище было жалкое. Мои мышцы дрожали. Мне и вправду не помешало бы походить в спортзал.

Земля по ту сторону забора едва не выбила из меня дух. Но я упорно бежала дальше, прочь от дома Чарли. Вскоре юркнула в мою машину и, не включая фар и чуть не задев какой-то «Фольксваген», вырулила с парковки. Телефон в моем кармане завибрировал снова.

— Привет, — сказал Раузер, когда я ответила. — Отличная работа. Главное, осмотрительная.

Я остановилась возле станции надземки в Кэндлер-парке и попыталась унять дрожь. Мое сердце все еще грозило выскочить из груди. Поделом будет мне, если у меня случится сердечный приступ.

— По крайней мере, теперь у тебя есть законная причина войти, верно? Ведь в доме сработала сигнализация.

— Вряд ли он пригласит нас войти, как ты думаешь? Мы узнаем это через пару секунд, но я настроен не слишком оптимистично.

— Что я только не делаю ради полиции Атланты… А ради чего?

— Ага. Вечно думаешь об остальных. И возможно, Хилари спустится сюда и устроит мне выволочку.

— Крутые парни. Цены вам нет. Вот почему вы всегда на Си-эн-эн, не так ли?

Раузер какое-то время молчал.

— Это была несусветная глупость, Кей. Боже… Не делай этого больше. Я не могу защитить тебя, когда ты выкидываешь такие коленца.

— Мне не требуется защита, — напомнила я ему, но мое сердце по-прежнему делало как минимум сто восемьдесят пять ударов в минуту.

— Погоди. У нас возле дверей Чарли дежурят полицейские в форме. Они не закрывают ртов, как я и думал. Он говорит им, что все в порядке, и отсылает их прочь. Прикидывается, что не дружит с головой. — Я услышала, как он закурил сигарету. — Ладно, выкладывай, что у тебя есть.

— Видишь ли, я знала, что ты захочешь, чтобы я пошла туда. — Я улыбнулась и, чувствуя себя уже спокойнее, вырулила обратно на дорогу. Раузер никогда не был педантом, действующим строго по правилам, но он был хорошим и честным копом. Меня эти ограничения не касались. Больше нет. У частного сектора есть свои преимущества.

Я рассказала ему про таунхаус Чарли, о газетных вырезках, особенно о той, что лежала у меня в кармане. Разумеется, мы не могли ею воспользоваться. Раузер даже не мог заказать анализ ДНК, не объяснив, как она попала к нему.

— Послушай, — сказал он, когда я закончила. — Мне нужно, чтобы ты выдвинула обвинения, чтобы мы могли взять его и немного встряхнуть.

— Выдвинуть обвинения в чем?

— Нападение, побои на сексуальной почве, попытка изнасилования.

Я ничего не ответила.

— Разве это не тот самый вид мошенничества, о котором ты говорила? — спросил Раузер. — Двойной образ жизни, сплошная ложь под слоями притворства. И тогда все встает на свои места — авария, розы… Ты подаешь иск, Доббс хочет, чтобы его допросили, а шеф ничего не может возразить по поводу твоего присутствия, так как именно ты подашь жалобу. Ты видела, как он двигался?

Раузера явно несло. Я даже по телефону чувствовала его энергию.

— Этот чувак выздоровел, Кей. Он оправился от аварии, но продолжил притворяться больным. — Раузер помолчал. — Ты не думаешь, что это он. — Это был не вопрос.

— Я пока не знаю, кто он такой, — тихо ответила я.

— Разумно, — сказал Раузер, но в его голосе слышалось напряжение. Мне уже доводилось слышать этот голос. Раузер, когда он пытается не взорваться. В данный момент предостережения ему не требовались. Он явно ждал, что я разделю с ним его волнение. Еще бы, ведь у нас наконец появился подозреваемый! — Но ты ведь согласна, что мы должны выяснить, кто он такой на самом деле?

— Да.

— Послушай, я понимаю, что тебе нравится этот парень. Нам всем нравился Чарли. Жалкий безобидный Чарли, верно? Не потому ли ему открывают дверь?

Это началось как озноб, как дрожь, затем стало электрическим разрядом. Она открыла дверь и улыбнулась.

Когда мы прибыли в восточную мэрию, система кондиционирования воздуха не работала уже пару часов. На третьем этаже стояла жарища, как на кухне ресторана. Задействовав свои таланты ищейки, Раузер обнаружил в чулане парой этажей ниже напольный вентилятор и утащил его, прежде чем на него успел наложить руки кто-то другой. Вентилятор был металлический, ржавый, он скрипел при каждом полном обороте и шелестел бумагами, которые Раузер придавил к столу пепельницей в комнате наблюдения, где за односторонним зеркальным стеклом я ждала с ним и детективами Энди Балаки и Бритом Уильямсом. Раузер считал наличие вентилятора в комнате для допросов излишеством. Ему нравилось, когда там жарко. Он даже летом не прочь включить отопление, чтобы никому не было слишком комфортно.

Мы воспользовались комнатой наблюдения № 3. Центральная часть стены была превращена в одностороннее зеркало, но, если не считать этого дополнения, она выглядела как и большинство облезлых старых офисов в здании. Окна вдоль задней стены пропускали свет и выходили на Норт-авеню.

Стены были блевотно-зеленого цвета с заплесневелой зеленой филенкой. Краска отслаивалась, стоило хоть чуть-чуть прикоснуться к ней. У нас на длинном столе были три монитора, на тот случай если мы решим смотреть допрос таким образом. Видео было также доступно в кабинках у детективов, где у них имелся выбор, за какой из комнат вести наблюдение — 1-й, 2-й или 3-й. Раузер нервно расхаживал взад-вперед, ожидая, когда приведут Чарли.

— Где наш всемирно известный профайлер? — спросил детектив Брит Уильямс, потянувшись за чашкой кофе.

— Пытается припарковать где-нибудь своего белого коня, — с ухмылкой сказал Балаки.

— По идее, он должен быть здесь. — Раузер посмотрел на часы и бросил взгляд на меня. — Но, похоже, он чувствовал себя довольно паршиво.

— Я не буду возражать, если он просто останется в своем милом гостиничном номере, потому что если б мудаки могли летать, Доббс был бы семьсот шестьдесят седьмым «Боингом», — парировал Уильямс, сражаясь со старыми окнами. Те явно одерживали победу. — И давно эти сволочи закрыты? Лет сто? — Его белая рубашка прилипла к спине.

Он нажимал на окна, постукивал по краям, водил по ним руками, пытался с силой повернуть рукоятку. В углу одного из окон его пальцы нащупали массивный комок липкой паутины, и Уильямс громко выругался и попытался найти, чем бы их вытереть.

— Эй, Эйнштейн, — сказал Балаки. — Та штука внизу, что похожа на локоть, это замок. Подними ее вверх, и окно откроется.

Уильямс снова выругался, поднял замок и повернул ручку. Окно разделилось на три части и открылось на улицу. Внутрь ворвался горячий ветер, и наши носовые пазухи наполнил химический воздух Атланты. Мои глаза засаднило. Внизу, на Норт-авеню, солнце безжалостно обрушивалось на море автомобилей, ползущих сквозь полуденный зной, отчего казалось, будто улица мерцает и подрагивает, как вода. Это выглядело фальшиво.

Балаки подошел, засунув руки в карманы, и немного постоял, глядя вместе со мной вниз.

— Видишь клинику диализа через улицу? Вчера я заметил парня, который мочился на парковке. Что-то в этом мне не понравилось, ты знаешь?

Открыв все окна вдоль западной стены, Брит Уильямс пододвинул стул к столу и сел лицом к стеклу. На его очень черной коже блестел пот. Он закатал рукава рубашки и расстегнул воротничок. В столь небрежном виде я еще ни разу его не видела. Он положил перед собой блокнот, достал из кармана рубашки ручку и несколько раз щелкнул ею большим пальцем.

Раузер продолжал расхаживать взад-вперед.

Дверь комнаты для допросов открылась, и внутрь, в сопровождении полицейского в форме, вошел Чарли. Мы с Балаки вернулись на свои места. Вокруг правого глаза Чарли расцвел огромный синяк, нос все еще был крест-накрест заклеен медицинским пластырем.

— Че-е-ерт! — протяжно пропел Балаки, как истинный уроженец Южной Джорджии. — Выбила из него все дерьмо, верно, Стрит?

К Чарли вернулась его кривая полуулыбка. А также этот странный наклон головы и чуть повернутые внутрь колени — все то, что мгновенно наводило вас на мысль о том, что с ним что-то не так. Это был Чарли, к которому я привыкла и которого даже любила. Если он играл прямо сейчас, если играл последние пару лет, то он был чертовски хороший актер.

Чарли арестовали в шесть пятнадцать утра. Полицейские постучали в его дверь, зачитали обвинение — нападение с целью изнасилования. Потом ему зачитали правило Миранды [16] и увезли в участок. Раузер стремился, чтобы это произошло как можно раньше, — он не хотел, чтобы Чарли выспался. Адвокат Рикки Стиклер утверждал во время судебного разбирательства, что Чарли не собирался никуда убегать, что у него не было даже водительских прав или кредитной карты и что он находился под наблюдением врача. Помощник окружного прокурора возразил, что Чарли в прошлом уже совершал насилие в отношении женщин, а также был фигурантом других преступлений и потому должен быть взят под стражу, на что судья заявил, что нет ни достаточных доказательств, ни вероятной причины для содержания подозреваемого под стражей, и что старые закрытые дела из других штатов не являются веским поводом, и, пока у Чарли нет абсолютно никаких контактов с предполагаемой жертвой — со мной, — он рассмотрит вопрос об его освобождении под залог. Если Чарли согласится на допрос, залог составит пятьдесят тысяч долларов.

Рикки Стиклер с важным видом ввалился в комнату для допросов, сел рядом с Чарли и похлопал его по руке.

— Ты скоро уйдешь отсюда, Чарли. Документы уже оформляются.

Сидевший рядом со мной Уильямс скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и кивнул в сторону одностороннего зеркала и адвоката Чарли.

— Юридическая контора с большими деньгами. Дороговато для велокурьера.

Несколько минут мы наблюдали за обоими мужчинами по другую сторону стекла. Стиклер ослабил галстук и снял пиджак. Духотища в комнате возымела свое действие. Под пиджаком его бледно-голубая рубашка была влажной от пота и помятой.

Раузер посмотрел на часы, набрал в телефоне несколько цифр и стал ждать.

— Где, черт возьми, наша новая суперзвезда? Ублюдок даже не отвечает на звонки… Уильямс, ты пойдешь со мной. Мы не можем ждать. — Он заткнул полы рубашки за ремень и осклабился. — Как я вам?

— Просто шик, лейтенант, — сказал Балаки, и все захихикали. Полицейский юмор. Я не всегда его понимаю.

Я увидела, как в комнату для допросов вошел Уильямс, затем Раузер.

Комната была унылой и голой, лишь стол, четыре стула, пара старых регистраторов вентиляции и кондиционирования воздуха на стенах. Никаких окон. Раузер сел напротив Рикки Стиклера и Чарли и бросил на стол папку из плотного картона. Уильямс сел в конце стола.

— Извините за жару, ребята. Старые здания, как вы понимаете. Может, водички или чего-нибудь еще? — Раузер подождал ответа — тот последовал от Стиклера: «Нет, спасибо», — затем на миг посмотрел на Чарли и улыбнулся. Я видела, как в уголках его глаз собрались морщинки. — Чарли, дружище, что, черт возьми, стряслось? Ты упал с велосипеда или что? На тебе живого места нет, приятель.

— Я знаю, что ты злишься, — сказал Чарли Раузеру. Знакомая невнятица вернулась. Едва заметная, как будто кто-то выпил лишний стакан вина. — Извини, честное слово, мне стыдно. Я люблю ее. Я не нарочно.

Раузер взял папку, открыл ее и притворился, будто читает.

— Здесь написано, что ты проделывал нечто подобное уже три раза, Чарли. Тогда это тоже было не нарочно?

— Лейтенант, — встрял Стиклер. Это был симпатичный парень лет тридцати, с рыжеватыми волосами. — Мой клиент уже много раз проходил обследование. У нас есть томограммы мозга, показывающие повреждения, полученные в далеком прошлом. Он принимает около двадцати антипсихотических препаратов. Он отказался от лекарств. Он совсем неагрессивный. Верно я говорю, Чарли?

Чарли покачал головой.

— Нет. Я хороший парень.

— Чарли, тебя иногда по-настоящему охватывает злость? Когда тебе хочется что-нибудь разорвать, или даже кого-нибудь? — гнул свою линию Раузер.

— Не отвечай, — приказал Стиклер.

— Ага-а-а, — сказал Чарли, растягивая слово, прямо как Дастин Хоффман в «Человеке дождя». — Иногда я реально злюсь.

— Черт, — пробормотал Балаки. Он сел рядом со мной на стул, который освободил Уильямс. — Он вообще никак не пытается себя выгородить. «Я реально злюсь». Будет трудно заставить присяжных поверить, что с его головой он может предстать перед судом.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал, Чарли? — спросил Раузер.

— Нет, сэр, мистер Мэн. — Тот яростно замотал головой.

— То есть ты только насилуешь?

Стиклер поднял руку и повысил голос:

— Не отвечай на этот вопрос. Лейтенант…

Его прервал Уильямс, впервые подав голос:

— Ваш клиент фигурирует в расследовании убийства, советник, и у нас было соглашение. Вы должны посоветовать ему ответить, или же мы снова заберем его завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, пока не получим разъяснений. Вам это понятно?

— Давайте поговорим о некоторых датах, — сказал Раузер Стиклеру. — Если у вашего клиента надежное алиби, тогда у нас нет проблем.

Шею и щеки Стиклера постепенно залил румянец. Под мышками выступили мокрые пятна.

— Вы шутите! Чарли? Он не узнал бы собственную задницу, если б вы вручили ее ему. Конечно, у него нет алиби. Он не помнит, что ел на завтрак, правда, Чарли?

— Я не завтракал, — сказал Чарли. — Я голоден.

Раузер взглянул в свои записи.

— Чарли, ты заставил всех поверить, что живешь за счет церкви, не так ли? Ты намекал, что церковь предоставила тебе жилье, а потом я узнаю́, что ты живешь в шикарном кондоминиуме рядом с Инман-Парком…

— Защита имущества не противоречит закону, — сказал Стиклер. — Чарли унаследовал довольно много денег после смерти родителей. Он должен быть осторожным. Мы прочитали ему об этом целую лекцию. Наша фирма управляет трастовым фондом.

— А как насчет слезливой истории о жене и детях, которые бросили тебя и все такое? — Раузер покачал головой. — Неправда. Ты сам подал на развод, Чарли. У меня есть документы, вот здесь. И тебя пришлось разыскивать, чтобы вручить тебе повестку в суд и в принудительном порядке взыскать с тебя алименты. Тебе понятно, почему у меня к тебе есть вопросы, Чарли? Иногда ты ведешь себя как тупица, а иногда как подлый ублюдок.

— Поскольку я не вижу в этом вопроса, я думаю, мы закончили, — сказал Стиклер и посмотрел на Чарли. — Пойдем, Чарли. Все равно здесь слишком жарко.

— Да, здесь долбаная жарища, — сказал Чарли и рассмеялся, как мы все к тому привыкли. — Нил любит, когда я говорю грязные словечки. Мне нравится Нил. А вам нравится Нил, мистер Мэн? — Он начал подниматься.

Рука Раузера метнулась через стол и схватила Чарли за запястье.

— Такие деньжищи, а ты крутишь педали по городу в форме курьера…

— Работа является важным аспектом процесса его выздоровления, — заявил адвокат. — Для таких людей важно чувство собственного достоинства, лейтенант.

— Вопрос не к вам, — сказал Раузер Стиклеру. Он не отпускал руку Чарли и пристально смотрел ему в глаза. — Это помогает тебе войти в дом, не так ли, Чарли? Вот почему Алиша Ричардсон, Лэй Кото и другие открыли тебе дверь? Ты доставил посылку? Ты весь взмок и хотел бы выпить воды?

— Я не знаю этих людей, — ответил Чарли. Он попытался выдернуть руку, но хватка Раузера была железной.

— Бедный Чарли у двери с пакетом, весь взмок и умирает от жажды…

— Лейтенант Раузер, отпустите руку моего клиента.

Раузер встал и перегнулся через стол, впритык к лицу Чарли.

— Я слышал, ты неплохо владеешь ножом, Чарли. Хотелось бы увидеть твой нож.

— Вы вообще представляете себе его на месте убийства? — резко спросил Стиклер. — Так я и думал. — Он снял со спинки стула пиджак и положил на стол визитку. — Если у вас возникнут новые вопросы, звоните мне, лейтенант. Пойдем, Чарли.

— Все прошло неплохо, — пробормотала я.

— Лейтенант просто хотел слегка потрясти его клетку, посмотреть, как он поступит дальше, — сказал Балаки.

Но Раузер еще не закончил. Стиклер и Чарли уже собрались было покинуть комнату для допросов, когда он встал перед Чарли и спокойным тоном сказал:

— Я получу ордер на этот твой шикарный таунхаус, и мы разберем его до труб. Готов поспорить, у тебя там всплывут улики. Твоя песенка спета, Рэмси. Это просто вопрос времени.

С этими словами он вышел из комнаты для допросов.

— Никаких признаний? — с ухмылкой спросил Балаки, когда Раузер и Уильямс присоединились к нам.

— Угу, — проворчал Раузер. — Скорее Нэнси Пелоси [17] прилетит сюда и устроит нам приватный стриптиз.

— Ага, детка, — сказал Балаки и потер шею. — Говори-говори.

Мы все посмотрели на него. Последовала секунда неловкого молчания, но затем Раузер сказал:

— Мы должны пасти этого парня круглосуточно и в две смены. Задействуйте Веласкеса и Бевинса.

Оба детектива застонали. Это означало двенадцатичасовые смены мучительно скучной работы. Впрочем, к долгим сменам им было не привыкать. Если у копов и едет крыша, так только от бесконечного сидения и ожидания.

— Мы начнем первую смену в сумерках, хорошо? — сказал Балаки. — Дайте нам время поцеловать наших жен и взять термос с кофе.

Раузер потянулся к двери комнаты наблюдения, затем повернулся и посмотрел на меня.

— Что, черт возьми, вообще случилось с Доббсом? Где он?

— Считай свои благословения [18], — ответила я.

Мы спустились на лифте в гараж, где был припаркован «Краун Вик» Раузера. Мы уже шагали к машине, когда я услышала цоканье каблуков по бетону и обернулась.

— Вот черт, — выругался Раузер.

Она быстро приближалась к нам через весь гараж. Позади нее пыхтел крупный парень с видеокамерой на плече, а она, словно олимпийский факел, держала перед собой микрофон.

— Подождите, лейтенант, подождите, пожалуйста! — закричала она. — Лейтенант, это правда, что у вас под стражей находится подозреваемый по делу Уишбоуна?

Ее звали Моника Робертс. Она обожала хвостом ходить за полицейскими и сотрудниками городских служб, зорко следя, чтобы те исправно исполняли свои обязанности. Я смотрела ее репортажи и поддерживала ее. Но только не в данный момент. Мой ум быстро щелкал. Ум Раузера, похоже, тоже. Здесь мы снова были вместе на камеру. Как только шеф Коннор пронюхает об этом… Я представила себе гигантское черное облако и смерч с обломками, кружащийся над восточной мэрией.

— Без комментариев. — Раузера предупредили, что говорить с прессой о ходе расследования дела Уишбоуна могут только высокопоставленные чиновники.

— Но вы допросили подозреваемого. — Это не был вопрос.

— Брифинги для прессы проходят каждый день в полдень, — сказал Раузер. — Ты это знаешь, Моника.

— Вы можете объяснить, почему нанятый полицией Атланты профайлер, доктор Джейкоб Доббс, не присутствовал на допросе? — Моника посмотрела на меня, и камера последовала за ее взглядом. Я открыла дверцу машины и тихонько опустилась на пассажирское сиденье.

— Без комментариев, — повторил Раузер.

— Хорошо, тогда объясните, почему на допросе подозреваемого присутствовал отстраненный от дела профайлер.

Раузер забрался внутрь и включил на старом «Форде» передачу.

— Господи, — проворчал он и хлопнул дверцей. — Где она берет свои сведения? Если ей уже столько известно, значит, у нее уже точно есть имя Чарли. — Он как будто на секунду задумался об этом. — Вообще-то, чуть больше давления на парнишку Чарли не повредит.

Он выехал из гаража налево на Понсе-де-Леон и покатил в сторону Пичтри. Это было то странное время суток, когда город кажется застегнутым на все пуговицы. Обеденный перерыв прошел, а до окончания рабочего дня, когда офисные здания опустеют и улицы запрудят толпы, оставалось еще несколько часов. День был такой тихий и безоблачный, что, если бы не палящая жара, могло показаться, что погоды совсем нет. «Краун Вик» Раузера упрямо шуршал шинами по городским улицам. Окна были опущены.

По словам Раузера, в последнее время ему не везло с кондиционерами. На заднем плане трещала полицейская рация. Мы оба молчали. Я устала и, возможно, была немного подавлена. Раузер, должно быть, тоже.

— Десять-пятьдесят-четыре, если возможно, один-восемьдесят-семь, — сообщила рация, чем привлекла внимание Раузера. — Мертвое тело. Перекресток Джунипер и Восьмой.

— Два-тридцать-три, отвечаю. Расчетное время прибытия две минуты, — сказал он в рацию и взглянул на меня. — Возможно, труп, возможно, убийство. Это тут буквально за углом. Еду.

Он включил мигалку и сирену, и машины перед нами начали параноидально мигрировать на другие полосы. Пролетев еще один квартал, Раузер свернул с Понсе-де-Леон. Мы в считаные секунды подъехали к перекрестку Восьмой авеню и Джунипер. Я увидела двух женщин, стоявших перед викторианским домом с голубыми ставнями. Обе застыли, вытаращив глаза и скрестив на груди руки. Подъехала дежурная полицейская машина, а затем еще один «Краун Вик» без опознавательных знаков. На улице был припаркован серебристый «Линкольн».

Раузер достал рацию.

— Два тридцать три, диспетчер. Я — десять девяносто семь, — сказал он. — Я отвезу тебя домой, Стрит, как только пойму, что у нас тут. Подождешь, хорошо? Я не хочу, чтобы ты шла пешком.

Я могла бы дойти до дома менее чем за десять минут, однако сказала:

— Я подожду.

В машине Раузера было жарко, как в печке. Я вышла и прислонилась к дверце. Это не сильно помогло. Легкий ветерок прошелестел листьями орехового дерева и замер. Раузер подошел к двум женщинам. Поговорив с ними, он побеседовал с полицейским в форме и двумя детективами.

Вместе они шагали к серебристому «Линкольну». Раузер расстегнул кобуру, с которой почти никогда не расставался, и открыл дверцу. На долю секунды мне показалось, что он физически отреагировал на то, что было там, в машине. Это было едва заметно, он просто на миг как будто окаменел, напряг плечи. Что бы это ни было, я это видела, и мне это не понравилось.

Раузер отпрянул от машины, подошел к задней ее части, посмотрел на номерной знак и что-то сказал в телефон. Между тем прибыла бригада криминалистов, затем фургон из бюро судмедэкспертизы. Из него вышел Фрэнк Лутц, судмедэксперт округа Фултон.

Я смотрела, как Раузер отошел на несколько шагов и вытер лоб. Он так и не смог до конца привыкнуть к долгому жаркому лету Атланты. Подъехал еще один фургон с криминалистами, а за ним Джо Филлипс на золотистом «Форде Таурус». О, это надо же, кокетка Джо, спец по кровяным брызгам! Раузер, похоже, этого не заметил. Он повернулся и посмотрел на меня, затем нахмурился и отвернулся.

К нему подошел судмедэксперт. Они поговорили, после чего Раузер подошел ко мне.

— Это Доббс, — сказал он.

— Что с ним?

— Он мертв.

В пятидесяти ярдах от нас двое полицейских принялись огораживать участок вокруг серебристого «Линкольна» желтой лентой. Далекие гудки автомобильных клаксонов и визг тормозов вдалеке возвестили о том, что приближается вечерний час пик.

Полицейские работали быстро, огораживая место происшествия. Им нужно было установить границы, которые бы удержали репортеров и зевак на расстоянии. Ведь те непременно слетятся сюда, как только разнесется слух об убийстве.

— Судя по температуре печени, он пробыл здесь десять или двенадцать часов, плюс уже есть окоченение конечностей, — сказал мне Раузер. — Похоже, это случилось за пару часов до того, как мы сцапали Чарли этим утром. Имеются также множественные ножевые ранения.

Криминалисты и детективы продолжали подъезжать, вылезали из своих машин. Я вспомнила, как обошлась с Доббсом, когда в последний раз видела его, как оставила его спящим в моем офисе. Подумала о пирожных. Господи… Неужели они так подкосили его, сделав уязвимым для нападения? Я выскользнула из «Краун Вика» и села на бордюр, внезапно ощутив себя полностью выпотрошенной.

На мое плечо легла рука Раузера. Он хотел отвезти меня домой. Я посмотрела на него.

— Я хочу посмотреть на Джейкоба.

Его это как будто задело.

— Теперь это Джейкоб? Странно, обычно это был просто Доббс… Почему тебе всякий раз нужно все романтизировать? Он был тот еще сукин сын, Стрит. И на всякий случай, если ты решила взять на себя вину, Доббс не спотыкался о стены и не вляпывался дерьмо, потому что в его организме было немного тетрагидроканнабиола. Он проспался. Я уверен, он проснулся на твоем диване прежним ублюдком с ясной головой.

— Хреново так говорить, Раузер, учитывая то, что произошло. — Я кое-как поднялась на ноги. — Хочу увидеть все своими глазами.

Я не стала ждать Раузера и направилась к «Линкольну». Теперь это был мусорный бак. Гроб на колесах.

Раузер догнал меня и протянул мне пару хирургических перчаток.

— Ладно. Давай. И если пресса и шеф увидят тебя там, на месте преступления, которое расследую я, и мне это потом выйдет боком, ничего страшного, верно? Главное, ты получила то, что тебе нужно.

— Да пошел ты.

— К черту расследование. — Он быстро зашагал рядом со мной. — К черту мою работу. К черту меня. Главное, Кей должна увидеть все своими глазами. В этом всегда была ты вся, верно? Или, может, ты просто хочешь все взять под свой контроль? Я прав? Ты ведь можешь сделать это лучше, чем все остальные, верно?

Я застыла на месте.

— Черт возьми, Раузер. Разве не ты сам просил меня о помощи?

— Тогда скажи мне, что это не было ошибкой, потому что в данный момент я прошу тебя остановиться.

Я сунула ему назад перчатки, которые он мне дал.

— Отлично. Я пойду домой пешком.

Я не отвечала на звонки несколько часов. Пару раз слышал рингтон Раузера, но не обращала на него внимания. Я больше не злилась на него. Просто пришла в ярость от того, насколько он был прав. Во всем. Он не в первый раз обвинил меня в том, что я романтизирую всякое дерьмо в моей жизни, особенно мои отношения с Дэном. Когда мне одиноко, я становлюсь слезливой и забываю, какой на самом деле была жизнь с ним. Не думаю, что человеческая психика способна полностью помнить боль. Конечно, в этом есть свои плюсы и минусы.

Где-то ближе к полуночи я решила, что мне не повредит проглотить немного гордости и перезвонить Раузеру. В его хриплом голосе слышалась усталость.

— Я позвонил жене Доббса. Там уже была пара местных копов, так что она была не одна, когда я ей сказал. Она показалась мне подозрительно спокойной, Кей, а потом раздался стук, как будто она уронила телефон. Один из копов потом сказал мне, что она потеряла сознание.

Я подумала о том, каково это было для Раузера. Подумала о той боли, которую наверняка испытывала жена Доббса, зная, какой жестокой и отвратительной смертью умер ее муж. Я не была знакома с женой Джейкоба лично. Знала только, что она заведовала кафедрой социологии в Университете Вирджинии и что они были женаты уже много лет.

— Сочувствую, — сказала я Раузеру, причем совершенно искренне.

— Как же я порой ненавижу эту работу… — Я услышала стук ботинок Раузера по твердому полу, скрип петель и стук тяжелой двери.

— Ты где?

— На Прайор-стрит, — ответил Раузер, что означало, что он сейчас в Центре судебно-медицинской экспертизы округа Фултон — в морге, то есть в одном из его наименее любимых мест, насколько мне было известно.

— «Линкольн» был взят напрокат?

— Да. И сейчас в криминалистической лаборатории. Судя по брызгам крови, Доббс был убит прямо в нем.

— Ничего не понимаю. Что Доббс делал в том районе посреди ночи? Он кого-то подобрал? Его заставили ехать туда? У него там была с кем-то встреча?

— Мы работаем над этим. У нас есть свидетель, который говорит, что вскоре после полуночи он дежурил на парковке отеля, когда Доббс попросил свою машину. Мы знаем, что он выпил достаточно алкоголя и вряд ли мог сесть за руль. Вот что я думаю. Полдня он проспал на твоем диване, так что прошлой ночью ему не спалось. Странный город, он тут один, поэтому он немного гуляет, перебирает спиртного и теряет бдительность. Мы осмотрели улицу. Никто не знал Доббса, кроме как из новостей, и никто точно не помнит, когда появился «Линкольн». Я думаю, что место было выбрано случайно. На улице было тихо. Убийца заставил его подъехать туда. Так что у нас есть три, а может, и четыре часа, о которых нам ничего не известно, — между тем моментом, когда Доббс вышел из отеля, и звонком в полицию.

Я закрыла глаза. У меня все еще не укладывалось в голове, что мертвое тело в машине принадлежит Джейкобу Доббсу.

— Летальное ранение примерно в том же месте, что и у Брукса, в яремную ямку, — сказал Раузер. — Судя по углу, убийца был на пассажирском сиденье и потянулся через салон. Чтобы иметь достаточно силы и вонзить нож, он должен быть правшой.

— Он повышает ставки, — сказала я Раузеру. — Вспомни снимки, которые, по его словам, он делает. Письма, которые пишет, как использует интернет, чтобы вставить в адресную строку мой электронный адрес, как копается в моей машине, присылает через флориста букет, и вот теперь такая знаменитость, как Доббс… Его потребность подпитывать свои буйные фантазии обостряется. Она сильнее его инстинкта самосохранения. Он сознательно идет на риск. Его заболевание прогрессирует.

— Что означает, что он забил на осторожность. У Лутца есть волокна. По его мнению, это ковровое волокно. Я пошел в отель Доббса и взял образец ковра. Не совпало. Теперь я пытаюсь получить ордер на получение образцов из дома Чарли. К тому времени как мы туда доберемся, волокна могут быть единственными уликами, которые у нас есть. У меня такое чувство, что он выбросил нож, фотографии и все остальное, что этот маленький псих любит хранить, еще до того, как мы арестовали его сегодня утром. Лично я так и поступил бы, если б несколько десятков раз вонзил нож в важную персону.

Я подумала про таунхаус Чарли и тотчас вспомнила, что видела внизу камин — в нем легко уничтожить снимки. Удалить их с телефона или цифровой камеры тоже несложно. Да и выбросить нож велокурьеру не составит никакого труда. Полиция Атланты не могла отследить каждый шаг Чарли. Он весь день бывал то в офисных зданиях, то в торговых центрах, то в общественных туалетах. Раузер, вероятно, прав насчет пропажи улик.

— Что еще тебе известно про Доббса?

— Схемы ран совпадают с ножом из других убийств. Но есть одно «но»: никаких следов зубов. Ни единого.

— На ритуалы не было времени, — подумала я вслух. — Жилой район, всегда много пешеходов.

— Кей, я еще не все тебе сказал. То, что произошло внутри машины, было малоприятным зрелищем.

Я вспомнила, как Раузер наклонился к машине, и его последующую физическую реакцию. Мысленно приготовилась к тому, что сейчас услышу.

— Брюки Доббса были спущены, — сказал он. — И… в общем, члена у него не было.

Было установлено, что черное волокно, которое судмедэксперт округа Фултон вытащил из одной из ран Доббса, было от автомобильного коврового покрытия. Как сказал мне Раузер, моя теория полностью согласуется с его собственной — прежде чем напасть на Доббса, убийца, вероятно, держал нож на полу автомобиля. Волокна налипли на нож, и когда лезвие вонзили в грудь Доббса и вытащили обратно, на ткани раны налипла ковровая ворсинка. Медэксперты ввели микроскопические характеристики извлеченной ворсинки в базу данных автомобильных волокон ФБР, которая насчитывает более семисот моделей новых и подержанных автомобилей. Происхождение волокна сузилось до пятнадцати моделей. К сожалению, в базе данных не было достаточного количества образцов, чтобы определить год выпуска. Это мог быть и «Джип Рэнглер», и «Крайслер ЛеБарон», и «Додж Челленджер», и «Тойота Камри», и любая из одиннадцати других моделей. Поле поиска было все еще слишком широким, но это был первый фрагмент волокна, когда-либо извлеченный на месте убийства, совершенного Уишбоуном. А Фрэнк Лутц за одну ночь превратился из нуля в героя книги Раузера.

Плохая новость для последнего заключалась в том, что в автотранспортном управлении не было машины, зарегистрированной на имя Чарли Рэмси, его главного подозреваемого. У Чарли также не было водительских прав, без которых он никак не мог взять машину напрокат. Интуиция Раузера подсказывала ему, что Чарли — первый кандидат на эти убийства, и он не собирался останавливаться, пока этого не докажет. Если у Чарли не была где-то припрятана машина, то, вероятно, он ее угнал, решил Раузер. Детективы просматривали все сообщения об угнанных автомобилях и сравнивали их со списком моделей, чье ковровое покрытие совпадало с волокном.

Раузер попросил меня пожить у родителей, пока он не возьмет Уишбоуна под стражу. Он опасался, что следующий мой контакт с Уишбоуном может оказаться чем-то большим, нежели электронное письмо, борцовский поединок в моем офисе или отлетевшее колесо на шоссе. Он по целому ряду причин хотел, чтобы я оставалась вне поля зрения. Я пару секунд склонялась к тому, чтобы временно переехать к родителям. Уишбоун подбирался все ближе: смерть Доббса стала сигналом для всех, кто был занят в этом расследовании. Но я не хотела подвергать опасности моих родителей. Я бы сама в два счета сделалась убийцей, если бы мне пришлось проводить так много времени с моей дражайшей мамочкой, благослови Господь ее сердечко.

Каковы бы ни были мотивы Уишбоуна, я знала: Раузер и его детективы тоже могут стать мишенями. Уишбоун свернул с одной полосы на другую. Теперь его раздражали не только истцы по гражданским делам. Самой большой угрозой свободе убийцы был Раузер. Он возглавлял отдел расследования убийств, оперативную группу, и был противником, с которым убийца уже играл в кошки-мышки через переписку. Ни для кого не было секретом, что мы с Раузером близки. Из писем Уишбоуна следовало, что наши с ним отношения были сексуальными, как заявил Чарли в моем офисе в тот день, когда напал на меня.

Раузер пообещал мне, что теперь будет оглядываться через плечо.

Рано утром я встретилась в своем офисе со слесарем и позвонила Нилу, чтобы он встретился со мной и забрал новые ключи. Я сказала ему, что нам придется изменить наши привычки. Он больше не должен работать с открытой дверью. Дверь должна оставаться закрытой и запертой на замок. Слесарь последовал за мной обратно в «Джорджиэн», и к восьми тридцати все замки у меня дома были заменены на новые. Я заварила кофе, вычистила лоток Белой Мусорки, накормила и напоила ее, и, наконец, включила телевизор.

Убийство Доббса было во всех новостях. Телеканалы показывали пикантные интервью с ним, извлеченные из архивов. Это было мучительно даже для тех, кто не любил этого человека, как, например, я. Я думала о жене и детях Доббса, каково им было смотреть, как дикторы новостей описывали кровавые подробности его убийства и причиненных ему увечий. Мне было страшно представить, что они в этот момент чувствовали.

Почему мне не хватило опыта и ума предоставить полиции Атланты краткую, но емкую информацию, чтобы остановить этого убийцу, прежде чем тот нанесет новый удар? Этот вопрос тяготил меня. И еще один: неужели Чарли Рэмси и есть тот жестокий, кровожадный убийца, которого мы называем Уишбоуном?

Каким грубым, каким мерзким он был, когда схватил меня в моем кабинете… Какими холодными были его глаза, его хватка… Я вспомнила убийство Брукса и то, как я нашла избитого до смерти Билли Лабрека, представила себе ребенка Лэй Кото, как он входит в забрызганную кровью кухню, вспомнила аварию на шоссе, вспомнила Джейкоба Доббса.

Меня пронзил острый, как выкидной нож, страх. Я не хотела вечно дрожать за Раузера, за себя, за Нила или своих близких. Я не хотела так жить. «Начни сначала, — сказала я себе. — Ты ведь всегда так поступаешь, когда расследуешь дело, — идешь назад, к самому началу».

Я позвонила матери и попросила ее на несколько дней взять на себя заботу о Белой Мусорке. Эти двое заключили союз. Белая Мусорка принимает пригоршни «Паунса» и всего остального, что мать протягивает ей, бодает ее лодыжки и соглашается на сеансы объятий. Мать не одобряет ее имя и отказывается ее так называть. Вместо этого она называет ее Белая Китти, или Белянка, или Белоснежка.

Я сделала несколько телефонных звонков, очистила свое расписание на неделю и скинула на Нила столько работы, сколько он был готов взвалить на себя. Белая Мусорка последовала за мной в спальню и смотрела, как я вытаскиваю чемодан. Она прекрасно понимала, что это прелюдия к моему отъезду, и не оценила этого предательства. И теперь неотрывно смотрела на меня, злобно прищурив ярко-зеленые глаза.

Мой путь лежал на юг. Первые два убийства, приписываемые Уишбоуну, произошли во Флориде. Исчерпывающая виктимология по Энн Чемберс, первой известной жертве жестокого убийцы, отсутствовала. Файлы, доступные с того времени, были тщательно изучены заново, но личная жизнь Энн все еще оставалась под большим вопросом. Если убийства начались во Флориде, тому имелась причина. Похоже, Чемберс не имела отношения к нашей судебной системе. С ней, как с жертвой, убийца обошелся с величайшей жестокостью, проявил по отношению к ней наибольшую ярость.

Пятнадцать лет назад молодая женщина подверглась жестокому обращению, а затем сексуально изуродована. Схема была почти идентична вчерашнему убийству Доббса. Что бы это ни было, оно началось во Флориде. Мне нужно было знать почему.

Звук зуммера у входной двери никак не улучшил настроение Белой Мусорки. Она нырнула под кровать. Босиком, в шортах и старой футболке, я подошла к двери. Встав на цыпочки, чтобы посмотреть в глазок, поняла, что вижу своего бывшего мужа. Это было все равно что лизнуть палец и засунуть его в розетку. Кажется, я даже слегка выпучила глаза.

За время наших отношений не было ни единого случая, чтобы я смотрела на Дэна и ничего не чувствовала. Он всегда что-то будил во мне. То, что он будил, не всегда было позитивным, но всегда сверхнасыщенным. Я проглотила что-то вроде ватного тампона, застрявшего у меня в горле, и открыла дверь.

— Замерзла? — спросил Дэн и одарил меня своей обаятельной, невероятно белоснежной улыбкой. Я с великим неудовольствием поняла, что мои соски устраивают некий государственный переворот над моим здравым смыслом.

Он вручил мне букет, который я уже заметила у него за спиной, — свежесрезанных, ярко-желтых, пурпурных и красных, без наполнителей, цветов. Дэн даже знал их названия — вероятно, заказывал каждый по отдельности и, возможно, даже проследил, как их соединят в композицию. Когда мы поженились, он приносил их домой всякий раз, когда изменял мне. Цветы стали для него чем-то вроде дополнительной специализации; его основной специальностью, конечно же, было вранье.

Я скрестила руки на непокорных маленьких предателях, торчащих у меня под футболкой, посмотрела на него, посмотрела на цветы, развернулась на пятках и вернулась в спальню.

— Послушай, Кей, я знаю, что был тебе не слишком хорошим мужем. — Дэн не пошел за мной, просто повысил голос, чтобы я его услышала.

— Ты сделал что-то ужасное, не так ли? — спросила я. Это было шуткой лишь наполовину.

— Нет, нет. Ничего подобного. Я просто думал о разных вещах… Слушай, я знаю, что не был рядом с тобой в трудные минуты. Я был паршивым мужем и еще более дрянным другом. Черт, у меня полжизни были проблемы с тем, чтобы стать порядочным человеком.

Я молчала — выжидала, осторожничала, как всегда делала с Дэном. Белая Мусорка, с другой стороны, проявила бесстрашие. Услышав его голос, она высунула нос из-под кровати, потянулась и выскользнула наружу. Она всегда обожала Дэна.

Когда я через пару минут вернулась в комнату, тот стоял на коленях и гладил ее по спине. На нем были расклешенные джинсы «Ливайс», которые идеально сидели на нем. На фоне жесткого воротничка-стойки его кожа казалась темной. Белая Мусорка вытянула перед собой лапы и задрала зад.

Дэн медленно встал в полный рост, всего пять футов девять дюймов [19] даже в его ковбойских сапогах.

— Она соскучилась по мне, — сказал он.

Я закатила глаза.

— Должно быть, от тебя пахнет рыбой.

Он мягко улыбнулся.

— Я меняюсь, Кей. Я упорно работаю над собой, чтобы изменить свою жизнь. Чтобы все исправить.

Я проигнорировала его слова.

— Почему кошки вообще любят рыбу? Непохоже, чтобы они ловили форель в дикой природе. Ты когда-нибудь видел в «Диком царстве», как кошка выхватывает рыбу из ручья?

Но Дэн был непоколебим.

— Не знаю, сможешь ли ты простить меня за то, каким мужем я был для тебя, но если ты хотя бы попробуешь, обещаю: на этот раз я тебя не подведу.

Разумеется. У нас с ним вечно так. Мы даем обещания, он их нарушает, я обижаюсь и злюсь. Тогда мы начинаем все сначала. Знаю, это ненормально, но мне вдруг стало все равно. Я просто хотела его. Не то чтобы я вытянула лапы и задрала зад, но, должно быть, подала ему некий примитивный животный сигнал, потому что он подошел ко мне, взял меня за подбородок и поцеловал. Во рту у него был вкус жевательных конфет «Старберст», апельсиновых, которые он любил и, вероятно, держал в своей старой помятой машине пакет. От него пахло чистыми простынями и мылом, и когда Дэн прижался ко мне, когда прошептал: «Я без ума от тебя, Кей. Я всегда был от тебя без ума», — он уже был тверд. Он не спросил, почему я собирала вещи, когда мы перебрались в спальню, и столкнул мой чемодан на пол.

Дэн был покорным любовником, сладким, шелковистым и твердым. Он обожал целоваться. Ему нравилось, когда его раздевали. Когда его сдерживали. Ему нравилось позволять мне делать с ним все, что я хочу и когда хочу. В некоторых кругах его называли Нижним, и это была одна из черт, которые я в нем обожала. Когда мы занимались любовью, в нем было нечто мальчишеское и ранимое. Отзывчивый, открытый, нетерпеливый, он благоговел передо мной — и был всем, что я хотела от него в этой жизни, и даже большим, чем я могла рассчитывать…

После всего этого мы некоторое время молчали. Моя голова покоилась на его груди, его пальцы легко скользили по моему обнаженному плечу.

— Ты не спишь? — наконец пробормотал он, но я не ответила. Мне не хотелось говорить. Я просто хотела снова заснуть вот так, наслаждаясь нежностью этого момента.

Дэн тихонько потряс меня. Он не сдавался.

— Что с чемоданом?

Я поцеловала его в шею и прижала палец к его губам. Солнце садилось, и мне хотелось спать. Белая Мусорка запрыгнула на кровать и тут же направилась к открытой половине мохнатой груди Дэна. На миг остановилась, чтобы понюхать мои ресницы, затем повернулась ко мне попой и расслабилась на нем всем телом. Зазвонил телефон. Явный перебор на данный момент.

— Хочешь неявку на предварительное слушание? — Это был Тайрон из «Квикбейл». — Деньги хорошие, — добавил он. — Мясистые.

Тайрон любил сыпать такими словечками, как «мясистые», и при этом звучать круто. Я приподнялась на локте.

— По поводу чего?

— Нападение, вооруженный грабеж.

Я не особо торопилась с новой работой, ибо была втянута в расследование дела Уишбоуна и во все то дерьмо, что вечно поглощает мою жизнь, — проверку биографических данных, обслуживание процесса и около сотни заявлений на проверку для агентства по трудоустройству, что каждый месяц отнимало у меня время на сумму в пару тысяч долларов. Деньги мне нужны были позарез, но работа эта была настолько мучительно скучной, что каждую неделю я оттягивала ее до самой последней минуты и работала, пуская на клавиатуру слюни, пока не засыпала над компом в воскресенье вечером, а в понедельник утром с трудом сдавала отчеты.

Я сказал Тайрону, что буду недоступна в течение нескольких дней. Он воспринял эту новость спокойно. У него был длинный список агентов, которым требовалась работа. Тайрон позвонил мне первой, потому что я ему нравилась. Во всяком случае, так поговаривали. Но ручаться не стану.

Я свернулась калачиком и прижалась к Дэну и лохматой белой кошке, которой, похоже, было на меня наплевать.

— Это деловая поездка, — сказала я, прежде чем Дэн был вынужден переспросить. — Возможно, на несколько дней. Я еще не уверена.

Он негромко простонал, поцеловал меня в макушку и притянул ближе.

— И как раз тогда, когда нам так хорошо вместе…

Я улыбнулась.

— Это самая легкая часть, ты помнишь?

— Неправда, Кей. Это лишь напоминает нам, как крепко мы связаны, и позже это убивает меня. Я не могу без тебя. Честное слово, не могу. Почему так не может быть все время?

Возможно, он говорил искренне. Возможно, это была строчка из пьесы. Возможно, он вернулся на дневное телевидение. Трудно сказать. Я не была уверена. Дэн играл так много лет, репетируя одну роль за другой, вечно ожидая ту самую главную роль, которая возвысит его до небес…

— Кстати, как ты посмотришь на то, если я здесь останусь? — спросил он. Вопрос возник из ниоткуда. Должно быть, я посмотрела на него так, будто у него отвалились губы, потому что Дэн поспешил добавить: — В смысле, всего на недельку. В моем доме утечка газа или типа того. Всех жильцов выгнали. Там перекапывают улицу.

Я резко встала и закуталась в халат. Уловив плохую атмосферу, Белая Мусорка спрыгнула с груди Дэна на пол, когтями цепляясь за гладкий полированный паркет, и исчезла под кроватью.

— Так вот почему ты явился с цветами и принялся вешать мне на уши лапшу, мол, «я был таким плохим мужем»… Это всего лишь очередное прослушивание. — Я хлопнула себя ладонью по лбу. — Сукин сын. Держу пари, у тебя в машине чемодан. Признавайся, это так?

— Подожди, Кей, послушай. Дело совсем не в этом. — Дэн встал с кровати и голый поспешил следом за мной. Я, громко топая, направилась в кухню. В холодильнике был чизкейк с греческим йогуртом и гранатовой глазурью из ресторана внизу, и я хотела его съесть. Кто-то тянется за «Ксанаксом», мне же настроение поднимает чизкейк.

— Я сказал так, потому что это правда. А про квартиру даже не собирался спрашивать. Честное слово. Просто мне пришло в голову, и я выпалил, не подумав.

— Понятно. — Я открыла холодильник и нашла чизкейк. — Итак, что там правда о твоей квартире, Дэн? Отключили за неуплату коммунальные услуги? Или ты снова забыл о такой мелочи, как квартплата? Тебе нужны деньги?

Зазвонил телефон.

— Не отвечай, — приказал Дэн.

Я схватила телефон, не дожидаясь второго звонка. Дэн всплеснул руками и шагнул к высоким окнам, выходившим на Пичтри и кинотеатр «Фокс».

Это был Раузер.

— Ты занята?

Я прикрыла микрофон рукой и сказала Дэну:

— Ты не мог бы одеться? Пичтри-стрит твой член интересен вполовину меньше, чем тебе самому.

— Э-э-э, извини, что прерываю, — сказал Раузер. — Но я хотел бы услышать больше про крошечный член Дэна. Я уже начал думать, что ты больше не любишь мужчин.

— Не люблю.

— Наверно, ты лесбиянка.

Я посмотрела на обнаженные гениталии Дэна и серьезно задумалась. Мне никогда не давали повода навешивать ярлыки на свою сексуальность. Я никогда не страдала кризисом сексуальной идентичности и не нуждалась в терапии, чтобы достичь оргазма. По моей самой либеральной самооценке, мне нравится думать, что я могла бы влюбиться в женщину. Но я никогда это не проверяла, если не считать тисканья и поцелуйчиков в колледже после четырех порций лимонного желе.

— Тебе вечно кажется, будто женщины заигрывают с тобой, — продолжал Раузер. — И ты сама это знаешь.

— Не знаю.

— Помнишь ту официантку из «Хутерс»?

— Она строила мне глазки.

— Ясно, а как же Джо? Ты думала, что она тоже положила на тебя глаз, не так ли? В ту ночь, когда убили Брукса?

— Откуда ты это знаешь?

— Она это видела. — Раузер усмехнулся. — Она сказала мне, что когда она дотронулась до твоей руки, ты повела себя странно. Как будто собиралась свернуться калачиком в гребаной позе эмбриона или что-то в этом роде.

Я вздохнула.

— Великолепно.

— Гомофобы — это, как правило, на самом деле маскирующиеся геи, — сказал он и изобразил звук поцелуя.

Тут открылась входная дверь, и вошла моя мать. Я посмотрела на нее, посмотрела на своего голого бывшего мужа, обиженно стоящего у окна, и снова на мать. И нажала на кнопку «отбой».

— Мать! Что ты здесь делаешь?

— Нил дал мне новый ключ. Я подумала, ты уезжаешь из города. — Она взглянула на Дэна, потом на свои туфли. В уголках ее губ заиграла легкая улыбка.

Дэн отвернулся от окна, кивнул моей растерянной матери и сказал:

— Рад вас видеть, мама. — Его спокойствие застало меня врасплох, учитывая, что вещь, которой он больше всего гордился в жизни, скукожилась до размера моего большого пальца. Дэн и его бедный усохший пенис прошествовали мимо нас по коридору. В одной руке мать держала накрытое блюдо, а в другой — небольшой чемодан. Казалось, она утратила дар речи — редкое явление. Я бы с удовольствием понаслаждалась им, не будь так сильно раздражена.

— Я рада, что вы двое пытаетесь наладить отношения, — сказала она, ее глаза следили за голой задницей Дэна. Та, к счастью, была почти в спальне, где, как я надеялась, он найдет какую-нибудь одежду.

Я повысила голос, чтобы он мог услышать мое мнение громко и четко:

— Мы пытаемся решить, как быстро он сможет одеться и уйти, вот что мы пытаемся сделать.

— Боже мой, Кей… Тебе вовсе не обязательно быть такой грубой.

— Мама, почему ты здесь?

— Почему ты здесь? — возразила она. — Я присматриваю за Белой Китти, или ты забыла?

— Это Белая Мусорка. Не Белая Китти, не Беляночка, не Белочка, не Снежинка или как ты ее сегодня называешь. Она Белая Мусорка.

— Я хотела пожить здесь, пока тебя нет, чтобы ей не было одиноко, — сказала мать и покачала головой. — Ну, и кроме того, твой отец может немного побыть один.

О-о! У родителей проблемы? В моей голове заплясали картины живущей со мной матери.

— У вас с папой все в порядке?

— Говард очень расстроен, Кей. Вынуждена сообщить тебе, что твой дедушка Стрит умер.

Родители моего отца всегда называли меня «маленькой китаезой», так что эта новость не особенно потрясла мой мир. Мы никогда не были близки, но я знала, что мой отец любил своего отца и, должно быть, очень страдал.

— И ты оставила папу одного?

— Ты же знаешь своего отца. Он может быть просто безутешен. И это навряд ли поможет его дураку-отцу попасть под собственную газонокосилку. Ты можешь в это поверить?

— Кто-нибудь заехал к дедушке во двор и переехал его газонокосилкой? — Я изо всех сил пыталась не рассмеяться, правда. В глубине души я знала, что это было бы нехорошо. По крайней мере, мать сочла бы это неуместным.

— Нет-нет. Он был на дороге, на главной дороге, и шел к твоей бабушке.

— Куда именно к бабушке?

Мать раздраженно надула щеки, поставила чемодан и отнесла накрытую тарелку в холодильник.

— Они расстались после того, как дедушка Стрит завел змею. Твоя бабушка отказалась жить в одном доме со змеей, и я ее не виню. К тому же этот идиот был наполовину слеп. Несколько лет назад у него отобрали водительские права, и он начал кататься по городу на этой зеленой уродине. Чертов старый болван… И твоя бедная бабушка, Кей. — Мать снова с отвращением покачала головой. — Одно унижение за другим.

— У дедушки была змея? — Я изо всех сил старалась уловить ход ее мыслей.

— О, ради всего святого, Кей, разве ты не знаешь, что происходит в этой семье?

Кэтрин Чемберс вошла в средний возраст полной и седой.

Она сказала мне, что они не хотели детей, но в тридцать семь лет она забеременела, и все изменилось.

— Дело не в том, что я не считаю себя феминисткой, — на самом деле, считаю, — сказала Кэтрин без какого-либо акцента. Я не смогла угадать, из какой части страны она родом.

Кэтрин наполнила чашки ароматным кофе из стеклянной кофеварки. По комнате разнесся аромат ванили и лесного ореха. Мы выдвинули стулья и сели у круглого соснового стола. За окном ее кухни мне была видна вода и песок, золотисто-коричневый, утрамбованный после ночного дождя.

— Просто у меня есть вопрос о том, когда начинается жизнь. — Кэтрин сказала это небрежно, как будто мы обсуждали вчерашнюю грозу. — Похоже, никто не знает. Ни ученые, ни теологи. Это совершенно исключило для меня возможность аборта. — Она сделала глоток кофе и поставила кружку на стол; на ее губах играла печальная улыбка. — Мы думали об усыновлении, но со временем мы с Мартином ужасно обрадовались возможности иметь ребенка… Я уверена, вы слышали это раньше, но мы никогда не думаем, что переживем своих детей. Это бывает полной неожиданностью. Хотя, в любом случае, подобные вещи вряд ли можно запланировать.

— Вы правы, мэм. Вряд ли.

Она умолкла и посмотрела в окно на ряд виргинских дубов. Океан сегодня был полноводен, перекатывался темно-зелеными волнами и слегка капризничал.

Сезон ураганов еще не закончился. В этом году все ветры ушли слишком далеко в море и еще не добрались до побережья Джорджии. Но были сообщения, что один свирепствует совсем рядом. Ураган Эдуард. Родился возле Ямайки, обрушился на Кубу, прорвался через цепочку островов Киз, затем двинулся обратно в море, где теперь терпеливо топтался на месте, набираясь сил для очередного забега на побережье. Вахты были расставлены повсюду: от Уэст-Палм до Джексонвилла, в Джекилле, Сент-Саймонсе, Саванне, Хилтон-Хеде, Чарльстоне и на Внешних отмелях вдоль побережья Каролины. Интересно, как это повлияет на мой отъезд по узкой двухполосной дороге, которая вьется вокруг острова? Я слышала, как Раузер говорил: «Дело не только в тебе, Кей». Но я знала правду. Конечно, во мне.

— Это правда, что человек, убивший мою дочь, несет ответственность за все эти другие убийства? — спросила миссис Чемберс.

— Улики указывают на это, да.

— Я читала эти ужасные письма в полицию в газете. Их было очень трудно читать.

— Страшно даже представить, каково это, — сказала я ей. — Сочувствую.

Ее взгляд вновь скользнул по поверхности океана и вернулся ко мне.

— Чем я могу вам помочь, мисс Стрит?

Она провела меня в гостиную. Над камином висела картина маслом: маяк острова Джекилл возвышается над городскими небоскребами, а под ними, согнувшись от зимнего ветра и опустив головы, бредут темные фигуры в серых костюмах с портфелями в руках. Вдоль узких улиц выстроились желтые такси.

— Мы переехали сюда с Манхэттена, когда Энн было шестнадцать, — пояснила Кэтрин Чемберс. — Думаю, она очень скучала по Нью-Йорку. Она нарисовала эту картину в то время.

— Талантливо, — сказала я, как будто что-то в этом понимала.

Перед журнальным столиком стояли две коробки, вещи Энн из общежития колледжа, сказала мне миссис Чемберс. Я как можно деликатнее перебрала содержимое обеих. Она сидела и смотрела на меня, ее лицо было слегка бледным.

— Могу я взять на время ежегодники и дневник? У меня есть ежегодники из университета, но я хотела бы увидеть ежегодник Энн.

— Потому что внутри есть сообщения от однокурсников и друзей. — Это не был вопрос. — Вы думаете, это был кто-то, кого она знала.

— Вы так думаете?

Кэтрин покачала головой.

— Не знаю. Энн была очень скрытной в том, что касалось ее личной жизни. Таллахасси мог находиться за три тысячи миль, так мало мы знали о тамошней жизни нашей дочери.

Слово «скрытная» использовали и ее соседки по комнате.

— То есть вы не знаете, встречалась ли она с кем-нибудь в колледже?

— Иногда она не звонила нам какое-то время. Я сказала Мартину, что у нее должно быть роман. Знаете, как это бывает, когда вы молоды и открываете для себя новые вещи… Когда влюблены, вы не думаете, что вам нужен кто-то еще. У меня было ощущение, что она очень быстро переходит от одних отношений к другим.

Я пододвинула через стол фотографию Чарли Рэмси.

— Вы когда-нибудь видели этого человека?

— Нет.

— Как насчет друзей здесь, на острове? Кто-нибудь, кто мог поддерживать с ней связь, пока она училась в колледже?

— Энн прожила здесь всего год, и ей тут не нравилось. Похоже, не смогла найти общий язык со здешними сверстниками. Правда, была Старая Эмма… Моя дочь, казалось, была очарована ею, но, с другой стороны, Эммой очарована половина острова. Энн ходила туда по утрам, иногда с завтраком для нее и термосом, полным кофе. Босиком. — Она заколебалась, по ее губам промелькнула улыбка. — После ужина она всегда собирала остатки еды и клала их до утра в холодильник для кошек Эммы. Теперь мы тоже так делаем.

— То есть Эмма все еще живет здесь?

— О да. По-моему, они живут здесь всю свою жизнь, она и полторы сотни кошек. Правда, некоторое время назад дорогу размыло; вам придется пойти пешком, если вы хотите ее увидеть. — Она вернула мне фотографию Чарли. — Вы совсем не такая, какой вас представили на телевидении. Извините, что я это говорю, но я вас узнала. У нас здесь телевизор принимает все станции Атланты.

— Спасибо на добром слове. Сейчас я не такая, но много лет я была тайной алкоголичкой.

— С того момента, как мы узнали, что я беременна Энн, я всегда была трезва. Тридцать пять лет. Эта беременность была для нас во многих смыслах благословением.

Я кивнула и улыбнулась.

— Спасибо, миссис Чемберс. Я позабочусь о том, чтобы вещи Энн благополучно вернулись к вам… Мне жаль Энн. Извините, что приехала сюда и вновь все разворошила. Если я могу вам чем-то помочь, пожалуйста, не стесняйтесь, звоните.

Я протянула ей свою визитку. Кэтрин взяла ее, а потом, к моему удивлению, ее пальцы судорожно сомкнулись вокруг моих.

— Найдите этого монстра, — прошептала она. — Вот что вы можете для меня сделать, мисс Стрит.

Я прошла по пляжу четверть мили, пока он не сузился у рощицы покрытых мхом дубов и песчаной, усеянной корягами тропы. Шагая, представляла себе, как, утопая босыми ногами в песке, шестнадцатилетняя Энн Чемберс приходит сюда по утрам, с завернутым в фольгу завтраком и термосом с кофе в руках.

Эмма знала, что я иду к ней, прежде чем я поняла, что она наблюдает за мной. Ее дом меня заворожил — наполовину галерея народного искусства, наполовину свалка. Раковины и автокресла, бамперы, велосипеды, старые окна, двери, стульчики для кормления младенцев — все, что только можно выбросить, было сложено, подвешено или сваркой превращено в замысловатые скульптуры на маленьком песчаном участке перед домом Эммы.

Это было прекрасно… и омерзительно. Должно быть, потребовалось лет тридцать, чтобы все это собрать и сложить. На каждой прохладной плоской поверхности вальяжно возлежали и потягивались сонные кошки, неотрывно наблюдая за мной дикими, настороженными глазами. Воздух был теплым и липким; комары явно еще не позавтракали. Стены дома не знали нового слоя краски вот уже несколько десятилетий; соленый воздух и время обнажили их до голой древесины. Когда я протянула руку, чтобы постучать в сетчатую дверь, с другой стороны что-то шевельнулось.

— Что тебе нужно? — Она говорила слегка невнятно, этакий захолустный Оззи Осборн в женском обличье.

Она напугала меня, но я старалась не подавать виду.

— Я вижу лишь около двадцати кошек, — сказала я и улыбнулась. — Хотя слышала, что у вас их не меньше ста пятидесяти.

Сквозь сетчатую дверь мелькнула желтозубая ухмылка.

— Ты пришла, чтобы я тебе погадала, или хочешь постоять там и сосчитать кошек?

— О, так вы экстрасенс?

Сетчатая дверь распахнулась. Я тотчас заметила, что Эмма выглядит как та злая ведьма — после того, как начала таять. В ней было футов пять роста, но почему-то возникало ощущение, что когда-то она была явно выше. Белесыми, острыми, узкими и хитрыми глазами она окинула меня с головы до ног оценивающим взглядом, от туфель до серег и часов на запястье. Ей было любопытно, сколько она может у меня выцыганить. Я знала этот взгляд. Я видела его в городе у бездомных, выживающих на улице за счет хитрости. Эмма разочарованно вздохнула и шагнула внутрь. Сетчатая дверь захлопнулась за ее спиной.

Я несколько мгновений постояла с другой стороны, не зная, что делать, затем немного повысила голос:

— Прошу прощения?

— Заходи, — сказала она. Что прозвучало как «заади».

Я зашла. Эмма сидела за круглым столом, покрытым тяжелой красной скатертью с золотым кантом и кисточками. Перед ней лежала колода карт Таро.

Внутри дома была такая же свалка, что и во дворе, но не так чисто. Очевидно, Эмма собирала мусор уже годами.

— Перетасуй их для меня.

Я взяла карты и слегка их перетасовала.

— Вообще-то, я пришла задать вам несколько вопросов об Энн Чемберс.

— Не хочешь, чтобы я тебе гадала, — не буду. Пятнадцать долларов, что так, что этак.

— Ее мать сказала, что Энн приходила сюда.

Эмма молчала.

— Девушка, которая раньше жила на берегу, — не унималась я.

— Я знаю, кто это, — проворчала гадалка.

Я положила перед ней на стол карты и отдернула руку, прежде чем она ее откусит. Я не была уверена, что Эмма завтракала.

— Энн поддерживала с вами связь после того, как уехала в колледж?

Ответа не последовало.

— Вы не знаете, встречалась ли она с кем-нибудь?

Она разложила карты и долго смотрела на них. В моей голове зазвучала музыкальная заставка к игре-викторине «Рискуй!».

— Я это предвидела. Я предвидела, что это произойдет, — наконец прошамкала Старая Эмма. — Я предупредила ее, когда Энн приезжала домой, что она в опасности. Она мне не поверила, сказала, что счастлива. Сказала, что у них любовь. — Эмма сказала это с натянутой улыбкой, сцепила перед сердцем скрюченные руки и повертела верхней частью туловища, как будто что-то шутливо обнимая. Протянула слово «любовь», отчего оно звучало как «люб-о-о-офь».

— Вы хотите сказать, что это было серьезно?

— Полагаю, смерть можно назвать довольно серьезным делом, не так ли? — рассмеялась она. Это был влажный, надтреснутый смех, и я была почти уверена, что теперь Эмма открыто насмехается надо мной. Ее лицо покрылось сетью глубоких солнечных морщин.

— Ее мать не упоминала об этом, — сказала я.

— Она и не стала бы.

Я подождала, но, похоже, ждать было больше нечего, поэтому я встала и порылась в кармане джинсов, пока не нашла двадцатку.

— Вы знаете, как звали того, с кем встречалась Энн? Она показывала вам его фотографию или что-то в этом роде?

— Неее, — ответила Эмма. — Но недавно ты тоже была очень близко. — Ее голос был хриплым.

— Близко к кому?

Она вновь прищурилась.

— К тому, что и с Энн.

Из ее горла вырвался кудахтающий цыганский смешок, перешедший в такой глубокий и влажный кашель, что я даже вздрогнула. Я бросила двадцатку на стол и направилась к двери, которая была наполовину сорвана с петель, как и все остальное, что я видела в мире Эммы. Оглянулась на грязную пепельницу, карты Таро на столе перед ней, длинную штору, которую она использовала в качестве фона, дешевый бордовый ковер. Мой взгляд остановился на ее загорелом лице: Эмма смотрела прямо мне в глаза.

— Ты тоже любишь, когда тебя лижут? — спросила она, и сухие губы вновь расплылись в желтозубой улыбке.

Фуууу! Похоже, у Эммы окончательно съехала крыша. Я вышла наружу, где был воздух, всякое садовое барахло и кошки. И поймала себя на том, что дрожу. Я была зла на себя за то, что позволила этой наполовину чокнутой старой кошелке залезть мне в душу.

Эмма толкнула дверь позади меня и бросила сигарету в песок, где та продолжала тлеть. Дым, тяжелый во влажном воздухе, обжигал мои носовые пазухи. Она подняла руку с картой. Это был перевернутый Повешенный.

— Твой мистер Модные Штаны, он тебя не любит. Он не умеет любить никого, кроме себя. В отличие от полицейского. Этот любит тебя, — сказала она и, нагадав мне на мои двадцать долларов, скрылась за сетчатой дверью.

Возвращаться домой, нарыв сущие крохи информации по сравнению с тем, с чем вы вышли из дома, — малоприятное чувство для следователя. Два дня — и что я узнала? По словам бывших соседок по комнате, Энн Чемберс была застенчивой и скрытной. По словам ее матери, она нелегко заводила друзей. Состояла в отношениях, если верить полоумной старой гадалке. Училась усердно, судя по ее оценкам. Имела неплохой талант художницы. И больше ничего, что помогло бы составить более четкую картину о ее привычках, распорядке дня, тусовках, любовниках. Казалось, девушку никто толком не знал. Никаких видимых связей с другими жертвами и никаких свидетельств того, что она когда-либо пересекалась с Чарли Рэмси. Но ведь это где-то было, я точно знала. Первое убийство — всегда своего рода дорожная карта для остальных. Все началось с Энн. И мы узнаем, почему.

Я подумала о Доббсе, искромсанном насмерть во взятой напрокат машине в Мидтауне. Сексуально изувеченном. Что это значило? Насколько нам известно, Уишбоун не проводил своей кошмарной сексуальной операции на жертвах со времен Энн Чемберс. И зачем ему понадобилось делать это в машине, причем на многолюдной жилой улице? Ведь это резко повышает риск быть пойманным. А еще он впервые оставил волокнистые улики. И никаких укусов. Часть кайфа от убийств для Уишбоуна заключалась в том, что он растягивал это удовольствие. Мол, что ты чувствуешь? Тогда почему он расправился с Доббсом так быстро?

Наверное, чтобы всех шокировать. Громкое убийство. Добавьте сексуальные увечья, и СМИ просто сойдут с ума. Неужели все так просто? Неужели я столь ошибочно оценила потребности этого жестокого хищника? Временами мне казалось, что существует два Уишбоуна.

Мне захотелось удариться головой обо что-то твердое. Бутылка водки сейчас точно не помешала бы. В Брансуике я загнала свой «Неон» на станцию техобслуживания. Навигатор советовал мне ехать по 82-й автостраде, или по Восточной Седьмой улице, или по Западной Джорджии‑520, или по коридору Z, который также был бульваром «Южная Джорджия». Что делать?

Мне нужно было добраться до Атланты, минуя автомагистраль I‑75, но тогда я окажусь в Мейконе в вечерний час пик. Нет уж, спасибо. Автострады Мейкона не успевали за ростом его населения.

— Добрый день, мэм. — Судя по нашивке на кармане рубашки, его звали Грейди. Машинное масло на его руках говорило мне, что передо мной механик, любитель картошки с мясом, работяга с закатанными рукавами и волнистыми волосами кирпичного цвета. Он был похож на тех парней, которых я знала в старших классах.

Он улыбнулся, положил руки на мою дверь, наклонился и заглянул в открытое окно. Мне понравились его глаза, мягкие и кофейно-коричневые с золотыми крапинками.

— Хотите, чтобы я заправил ее для вас?

Хочу ли я?

— Проверить под капотом? Никогда не видел вас здесь. Вы проездом?

— Ты проводишь опрос? — спросила я.

— Да, мэм, так оно и есть. — Его бархатистый голос, протяжные интонации и акцент выдавали в нем уроженца прибрежной части Джорджии. — Однако, чтобы завершить данный опрос, мне понадобится ваш адрес и номер телефона, а также несколько часов вашего времени сегодня вечером.

Я наклонилась ближе к нему и улыбнулась.

— Грейди, лапочка, я как минимум на десяток лет старше тебя.

Зубы у него были ровные и очень белые, но улыбка чуть скошена влево, кривоватая и обалденно обаятельная.

— Что ж, это может быть так, а может, и нет, мэм, но, уверяю вас, я уже совершеннолетний. — Он оторвался от машины. — Даю вам минуту на раздумье.

Пока Грейди поднимал капот, он позаботился о том, чтобы я хорошенько разглядела его зад в обтягивающих, заляпанных солидолом джинсах. Мне не нужно было проверять масло, но это была возможность еще больше объективировать Грейди, и вообще, как часто это бывает?

Я вышла из машины и показала Грейди схему маршрута, которой пользовалась. Он пришел в полный восторг и сказал, что может помочь мне объехать Мейкон и сэкономить сорок миль.

— Слушайте, я еще не обедал. Как насчет того, чтобы составить мне компанию? — Мы прислонились к моей машине. — Я это к тому, раз уж вы оказались здесь и все такое прочее. Кто знает, вдруг Вселенная посылает вам сообщение… — Его нога пару раз коснулась моей, и я чувствовала это всю дорогу на юг до Флориды. — Я не могу уйти до закрытия, но у меня с собой есть печенье «Мун Пайз» с маршмеллоу и «Ар-Си кола».

Печенье «Мун Пайз» и «Ар-Си кола»? Я уже много лет не пробовала их и забыла их вкус. Два кружка из крекерной крошки, спрессованной как пирожное с зажатым между ними, как в сэндвиче, маршмеллоу, в тонком слое глазури. О Господи! Я всего лишь человек.

И мне нужно было отвлечься.

— Ванильное или шоколадное?

Грейди расплылся в улыбке. Он знал, что поймал меня с потрохами.

— И то и другое.

Рядом со станцией, на небольшом клочке травы, стоял пластиковый садовый стол. Несколько кустов были посажены рядом со шпалерой, так плотно усыпанной цветущим жасмином, что ее едва было видно. Сняв с печенек целлофановые обертки, мы вгрызлись в них, а потом запили их ледяной бутылкой «Ар-Си колы», которую Грейди вытащил из допотопного красного холодильника «Кока-кола». Такие бывают высотой по пояс взрослому человеку и набиты льдом. Он срывал крышки открывалкой на дверце, и в этот знойный день мне казалось, что я ни разу в жизни не пробовала ничего, что было таким холодным или таким сладким. Честное слово, этот перекус на автостанции был самым приятным из всего, что случилось со мной за последнее время. Грейди сказал мне, что прожил здесь всю свою жизнь и путешествовал только до приморской части Южной Каролины. И я начинала понимать, как это может произойти. Он любит жареного цыпленка маминого приготовления, у него две сестры, которые, когда он был мелким, вечно шпыняли его. Он рассказывал о том, как шел домой из церкви, зная, что будет домашний пирог с банановым кремом, который, по его словам, и по сей день одно из главных блюд на родительском столе по воскресеньям. Он любит танцевать, и если я останусь, он обещал показать мне, как сильно. А еще он любил целоваться, сказал он мне, и хотел знать, нравится ли это мне. Его карие глаза с золотыми крапинками неотрывно смотрели на меня. Мне тоже понравился его рот. И тогда он сделал это. Перегнулся через стол и прижался губами к моим губам как раз в тот момент, когда на моем сотовом заиграл рингтон Раузера.

Черт!

— Этот гребаный официант из Бакхеда, который обслуживал Брукса в тот вечер, так и не появился, — сообщил Раузер.

Я посмотрела на Грейди, и тот ответил мне долгим, понимающим взглядом. Простой парень из маленького городка, он отлично осознавал свое обаяние. Причем самым незатейливым образом. Его волосы в лучах полуденного солнца были подобны огню. Он скрестил руки на груди, и я увидела, как рукава его рубашки натянулись на бицепсах. О боже!

— Он нелегал. И потому сбежал, — пояснил Раузер. — Думаю, его работодатель знает, где он. Я дал ему понять, что нас не интересует, есть ли у этого парня грин-карта, равно как бухгалтерия их ресторана. Ради бога, я ищу гребаного убийцу. Думаю сделать публичное объявление на тот случай, если кто-то еще видел Брукса в ту ночь. Вдруг он был с какой-то женщиной, а убийца добрался до него позже, после того как она ушла из отеля? Тогда она где-то там — последний человек, который видел его живым, — и может что-то знать. Но здесь замешана семья, понимаешь? Я имею в виду, его жена и дети уже и так страдают. Я не хочу их унижать. Просто мне ничего больше не остается. Алло! Стрит? Ты меня слушаешь?

Я взглянула на Грейди. Его улыбка сделалась шире.

— Слушаю.

— Новостные каналы пытаются помочь, размещая фотографии взятой напрокат машины, в которой был убит Доббс, номерной знак, фотографии самого Доббса. Мы просто надеемся, что кто-нибудь позвонит и скажет, что где-то его видел. Неужели никто больше не отрывает глаз от своих гребаных мобильников?.. Где ты? Мне есть, что тебе рассказать.

— Я уже на обратном пути. Боюсь, у меня не слишком много находок для тебя. — Я посмотрела на Грейди. — Раузер, давай я перезвоню тебе позже.

— Почему-то у меня такое чувство, что я не смогу завершить этот опрос сегодня вечером, — сказал Грейди. — Жаль. Ты могла бы получить все.

Все так же широко улыбаясь, он, словно Ванна Уайт [20], махнул рукой в сторону станции техобслуживания и парковки.

— Отложим до лучших времен? — спросила я. — Реальность зовет.

Грейди проводил меня до машины, открыл передо мной дверцу и учтиво кивнул.

— Было приятно познакомиться, мэм, — сказал он и, когда я отъезжала, помахал мне рукой.

Я набрала номер Раузера.

— Ты в порядке?

— Вроде бы, — ответил Раузер. — Четыре убийства в этом городе связаны с Уишбоуном. У меня пока все в порядке. И это не значит, что другое дерьмо закончилось только потому, что у нас есть маньяк, понимаешь? Сегодня утром какой-то тип зашел в компанию по производству оборудования и застрелил трех человек. Мы показывали фотографию Чарли, и знаешь что? Он всем кажется знакомым. Ублюдок гоняет по городу весь день, каждый день. Он настолько заметен, что уже примелькался. Но теперь я могу связать Чарли с тремя жертвами — Доббсом, Бруксом и Ричардсон, — так что мы медленно, но верно движемся к успеху.

— Ух ты, это прорыв, Раузер.

— Когда ты вернешься? Мы можем просто сесть и обсудить кое-что из этого. — Я открыла было рот, чтобы ответить, но Раузер произнес: — Вот черт. Подожди, ладно?

Я свернула на бульвар Мартина Лютера Кинга-младшего и последовала указаниям Грейди, двинувшись в сторону четырехполосной магистрали. Подумала о губах Грейди.

— Кей, я должен тебе кое-что сказать. — Теперь голос Раузер звучал спокойно. Плохая примета. Когда дела шли наперекосяк, он становился непробиваем. — Два часа назад в «Джорджиэн» была угроза бомбы. Пришла обычная бандероль. Без обратного адреса. Ни почты, ничего. Выглядела подозрительно. Команда саперов приняла вызов, вынесла пакет из отеля, отогнала людей на безопасное расстояние, но он не взорвался. Это была не бомба. Но сверток был адресован тебе, Кей. А внутри был отрезанный пенис.

Я тут же съехала на обочину.

Я прибыла в свой офис на следующее утро и потратила несколько часов на составление файла для фирмы «Гусман, Смит, Олдридж и Хейз», нечто такое, что Маргарет Хейз попросила меня подготовить для нее. Нил помог собрать разведданные. Он прирожденный шпион.

Дайана сидела за своим огромным изогнутым столом в приемной возле офиса Хейз. Ее короткие светлые волосы, как всегда, были идеально высвечены и торчали рожками, макияж был безупречен.

Дайана из числа тех, кто может переживать в жизни личную бурю, но вы об этом даже не догадаетесь. В отличие от нее, я не так хорошо умею скрывать свои проблемы.

— Все ясно, ты устала и что-то не так, — сказала она, как только увидела меня.

Я рассказала ей о посылке, присланной мне домой, и ее кошмарном содержимом. Рассказала о душераздирающем телефонном звонке Миррор Чанг. Рассказала о том, как Чарли напал на меня в моем кабинете, и как потом все это вылилось из меня. Как я доверяла ему и даже заботилась о нем. Каким жестоким он оказался. Какую странную и двуличную жизнь он вел. Я рассказала о его прошлом, газетных вырезках, которые я нашла. Рассказала о полицейском допросе. Как Раузер, похоже, связал его теперь с тремя жертвами. Как я не могла избавиться от чувства, что потерпела фиаско, не почувствовав, не разглядев в Чарли что-то извращенное и коварное. Дайана не согласилась. Она тоже знала Чарли и с трудом могла в это поверить.

— Вот так. — Я заставила себя улыбнуться. Я была готова поговорить о чем-то другом. — Расскажи мне что-нибудь о новом парне. Это все еще серьезно?

Дайана рассмеялась.

— Все еще серьезно. Но разве я не сказала, что встречаюсь с женщиной?

— Хм, нет. Ты умолчала про эту часть. — Я знала Дайану с тех пор, как мы были детьми. Мне и в голову не могло прийти, что ее привлекают женщины. Это не совсем то же самое, как услышать, что умер Майкл Джексон, но это доказывало, что абсолютно никогда не знаешь, кто выскочит из чулана и напугает тебя до потери пульса. — Почему ты никогда не упоминала об этом?

— Просто случай не подворачивался, — сказала Дайана, и я окинула ее полным сомнения взглядом. — Серьезно. Я не знаю, что в ней такого, но все дело в ней.

— Не знаю даже, что сказать… В такие моменты принято поздравлять?

— Было бы мило с твоей стороны, — сказала Дайана, улыбаясь, и взяла трубку, лежавшую на столе. — Мисс Хейз, Кей Стрит пришла на встречу.

— Что ж, тогда поздравляю. — Я обняла ее. — Скоро вечер кино или пиццы? Чтобы ты могла рассказать мне о ней все?

— Конечно, — кивнула Дайана и переключила внимание на документы на своем столе.

Чувствуя себя виноватой, я прошла по шерстяным ковровым дорожкам ручной работы через утопающую в зелени приемную к кабинету Маргарет Хейз. Дайана что-то хотела от меня. Я просто не была уверена, что именно. И было ли это нечто у меня в данный момент.

Хейз встала и пожала мне руку. Из окон за ее спиной открывался вид на южные и восточные пригороды и далее на весь город. Центр «Си-эн-эн» и «Филлипс арена» справа, Стоун-Маунтин прямо впереди в двадцати пяти милях, башни Мидтауна и ведущая на север трасса I‑75 слева.

На Хейз были лодочки от «Шанель». Крутейшие. Я бы хотела себе такие. Свет падал на нее со спины, отчего она казалась почти силуэтом. Я редко видела ее в чем-то другом, кроме черного. Похоже, все в Атланте вечно одеты как воры-домушники.

Я открыла свой портфель и, как только Маргарет села, передала ей все, что мне удалось откопать о мертвом владельце компании «Южный эвакуатор», чей водитель — клиент Маргарет — выстрелил в него двадцать три раза, причем, по ее словам, в целях самообороны.

— Вы оказались правы, — сказала я ей. — Это был страшный тип с длинным послужным списком. Чего только за ним не водилось: хулиганские нападения, тюремный срок, три ареста, множество драк в барах… Друзья и коллеги говорят, что он колотил жену, бил детей, а иногда даже своих водителей. Почти все, с кем я разговаривала, боялись его. Его жена признала, что он был вспыльчив, но отрицает побои. Я дала вам копии больничных записей. Четыре визита в отделение неотложной помощи за два года. Полицейские выезжали туда шесть раз по звонкам о бытовых разборках. В общем, типичный хулиган. Если б он набросился на меня, я бы тоже пустила в ход личное оружие.

— Я бы не взялась за это дело, если б считала, что мой клиент — убийца.

— Это да.

Маргарет улыбнулась.

— Осторожнее, Кей, ваша предвзятость проявляется. Неужели время работы в ФБР настроило вас против адвокатов по уголовным делам?

Настала моя очередь улыбнуться, но и самое время промолчать. Помнится, мать всегда учила меня, как важно знать, кто намазывает маслом твой хлеб.

Маргарет в упор посмотрела на меня, и в ее глазах промелькнула легкая искра — игривая, без всякой агрессии. Она просто читала меня. После чего вернулась к информации, которую я ей дала, аккуратно напечатанной, с указанием времени и дат, имен, адресов и заявлений, копий привлечения жертвы к уголовной ответственности и больничных карт.

Пока она читала, я ждала. Смотрела в окно, пила воду, смотрела на ее фотографию с родителями на столе и рассматривала картины на стенах.

— Что ж, с таким прошлым нетрудно будет доказать, что он был опасен и мой клиент опасался за свою жизнь, — сказала мне Маргарет. — Другой вопрос, примет ли судья это в качестве доказательств. — Она на мгновение замолчала, все еще читая. — Мне потребуются повестки, чтобы эти люди выступили в качестве свидетелей. Вы сможете их вручить?

— Думаю, да. Большинство из них ухватятся за возможность дать показания о его характере. Или об отсутствии такового. Немногие в их городке скорбят по человеку, которого убил ваш клиент. Вернее, застрелил.

— Отлично. Я попрошу Дайану позвонить вам, как только мы подготовим документы.

Я сидела возле кафе «Старбакс» на Пичтри-стрит, 100, в старом здании страховой компании «Эквитабл», наблюдая, как голуби дерутся за попкорн в парке Вудрафф. Мимо меня сновали курьеры и люди с портфелями, телефонами и серьезными лицами. Из грузовых доков за углом до меня доносились голоса — кто-то выкрикивал указания — и характерный скрежет, какой издает при торможении большой грузовик.

Раузер плюхнулся на один из металлических стульев передо мной. Он опоздал на двадцать минут. Раузер был в костюме и голубом галстуке. Садясь, он потянул за него, чтобы расправить.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала я. — У тебя свидание?

— С прессой, — ответил он. — Я стану тем, кто будет стоять за шефом и держать рот на замке. Через несколько минут мы ожидаем крупную утечку.

Я улыбнулась.

— Удивительно, как происходят эти утечки.

Раузер кивнул.

— Заключил сделку с Моникой Робертс после того, как она устроила нам засаду в гараже. Позвонил ей с места убийства Доббса и предложил сделку — пообещал, что подтвержу имя подозреваемого и передам ей фото Чарли, если она удалит запись, на которой мы с тобой вместе.

— Умно придумано, — сказала я.

— Это не так корыстно, как кажется. Вдруг кто-нибудь узнает Чарли, и мы сможем связать его с другими жертвами. Это то, что мы знаем. В списке клиентов курьерской фирмы, на которую он работает, были и Дэвид Брукс, и другой мертвый адвокат, Алиша Ричардсон. Их записи показывают, что Чарли доставлял документы в каждый офис по нескольку раз. Курьерские компании повсеместно обслуживают крупные юридические фирмы. Мы также нашли рядом с его таунхаусом склад самообслуживания, где он арендует большое помещение, достаточно большое для автомобиля. Там пусто, но жидкость на бетоне свидетельствует о том, что недавно там стоял автомобиль. Чарли потерял моих парней пару раз. Мы думаем, что он ныряет в этот лабиринт маленьких складов, бросает там свой велосипед и выезжает уже на автомобиле. Склад у нас под наблюдением. И окружной прокурор наконец нашел судью, который выдал ордер на обыск.

— Вы обыскали дом Чарли?

— Сегодня рано утром. Не нашли там ни черта собачьего, что могли бы использовать. Косвенные улики накапливаются, но у нас нет ни ножа, ни крови, ни фотографий. Этот парень — убийца. Мы поймаем его. Посылка, доставленная в «Джорджиэн», уже в лаборатории. Группа крови совпала, так что мы знаем, что это был член Доббса. О господи… — Раузер болезненно поморщился. — Остатки пакета тоже там. Все еще надеюсь, что мы сможем извлечь из него немного ДНК. Я не знаю, как он это делает, но мы его поймаем.

Я коснулась его руки.

— Я знаю.

Не обращая внимания на мою руку, он посмотрел на мой напиток.

— Что это такое?

— Чай «ти латте» со льдом.

— Мне казалось, это какое-то боевое искусство…

— Это тай-цзи, — сказала я и улыбнулась.

Раузер, не спрашивая, сделал большой глоток из моего пластикового стаканчика, затем еще пару глотков, причем довольно больших. В результате у меня не осталось ничего, кроме молочного льда. Затем он рыгнул и откинулся на спинку зеленого металлического стула, оторвав передние ножки от земли, и спросил:

— Что такое?

— Даже не знаю, почему ты мне иногда нравишься, — сказала я. — Уж такой ты парень.

Он улыбнулся мне и произвел ряд поправок в области промежности, причем так, чтобы это не осталось без моего внимания.

— А также зрелый, — добавила я.

— Так что там с Дэном? — внезапно спросил Раузер. — Вы снова вместе, или как?

— Нет, мы не вместе и никогда больше не будем вместе. Он просто хотел выехать из своей квартиры на несколько дней и решил, что может пожить у меня.

— Вот почему он ходит голым, пока мы разговариваем по телефону?

— Боже мой, ты ревнуешь? Это так мило…

— Не говори глупостей. Я просто пытаюсь немного присматривать за тобой. Традиционно Дэн не был хорошей инвестицией. — Мы несколько мгновений помолчали. — Кстати, я был в участке, когда туда привезли парня из эвакуаторской компании, который убил своего босса, — сказал он. — Это тот случай, когда ты работала на Хейз, верно? Его зрачки буквально вылезали наружу, а от самого так и разило бухлом. Выстрелил в него двадцать три раза. Работать на защиту по такому делу, как это, хреново. Тут вряд ли что выгорит.

— Главное, за это платят, — парировала я. Мне не нравилось об этом думать.

— Вот почему я не хотел бы стать частным детективом. В конце концов, бо́льшую часть времени работаешь на плохих парней… В смысле, когда я выйду на пенсию.

— Если б я ждала честного клиента, то сложила бы зубы на полку.

— И я о том же, — сказал Раузер. — Вот почему это не для меня. Итак, теперь ты знаешь, что у меня на Уишбоуна вещдоков кот наплакал. Скажи мне, что есть у тебя.

— Я искала информацию о первой жертве.

— Знаю. Об Энн Чемберс.

— Я изучила ее дневник, поискала друзей, тех, кто подписывал ее ежегодники, товарищей по учебе и тому подобное.

— И?..

— Обнаружила многих из них. Сделала кучу заметок. В ее дневнике говорится, что она с кем-то встречалась, но имен Энн не называла. Я показала фотографию Чарли матери Энн, но она его не узнала. — Я передала Раузеру собранную мною папку. — Может, тебе что-то бросится в глаза… Боюсь, я слишком много на нее смотрела и у меня замылился глаз.

— Может быть. А может, там ничего и нет.

Я покачала головой.

— Там есть ответы. В ее жизни. Я в этом уверена. Я просто не могу их разглядеть. Если хочешь добиться ареста Чарли, найди его связь с Флоридой.

— Не проблема, если мы сумеем связать его с другими жертвами здесь, в Джорджии.

— Обещаешь, что все равно посмотришь?

Раузер улыбнулся мне. Его серые глаза были прозрачны, как дождевая вода.

— Обещаю. Я возьму папку с собой домой и посмотрю вечерком, хорошо? Послушай, никто не хочет открывать старые висяки. Семьи никогда не обретут покой, пока мы не скажем им правду.

Мы помолчали еще минуту, наблюдая за голубями и думая о мертвых. Раузер выпил мутную жидкость от тающего льда в моем стакане.

— Я встретила пожилую женщину, которая жила рядом с Энн и ее родителями на острове Джекилл. По словам ее матери, они часто тусовались вместе. Гадалка на картах.

— И она предсказала тебе судьбу? — усмехнулся Раузер.

— Не совсем. Но типа того. — Я покраснела, внезапно смутившись. Я помнила, что она сказала. «Полицейский… любит тебя».

Раузер улыбался мне и ждал.

— И?..

— Она сказала, что, когда Энн приходила к ней в последний раз, она предупредила ее, что ей грозит опасность.

— Легко говорить сейчас.

— Сейчас легко говорить что угодно.

— Ты в это веришь?

— Нет. В смысле, я не знаю. Очень странная старушка, но, клянусь, она что-то знает. Она даже упомянула Дэна. Назвала его мистер Модные Штаны, но…

— Это точно он, — улыбнулся Раузер.

— Она также сказала, что чувствует вокруг меня ту же атмосферу, что было довольно жутко, учитывая все, что со мной случилось до этого, — автомобильную аварию, больницу, «бомбу». Но потом сказала что-то про любовь к оральному сексу, и я решила, что она просто не дружит с головой.

Раузер серьезно и — совершенно неискренне — кивнул. Он давился от смеха, и я это знала.

— Это долгая история, — не слишком убедительно сказала я.

Он взял пластиковый стаканчик, который уже осушил, и принялся доедать лед.

— Она сказала, что ты тайная лесби?

Я закатила глаза.

— Что это за одержимость моей сексуальностью?

— Ты польщена. Могла бы ради разнообразия и признать это.

Я подумала о том, что сказал мне Грейди, пока мы ели печеньки на станции техобслуживания.

— А ты знаешь, что в канун Нового года в Брансуике, штат Джорджия, в огромный чан с коктейльным соусом бросают огромную креветку из папье-маше?

Раузер только посмотрел на меня.

— Это их версия бала на Таймс-сквер.

— Понятно, и?..

— Ты не находишь это странным?

— Мне странно, что тебе не все равно, — ответил Раузер.

— Это просто какое-то извращение, тебе не кажется?

— А во что, по-твоему, они должны ее бросить?

— По-моему, ты упускаешь суть.

— В соус тартар?

Я указала на свою пустую чашку.

— Раз уж ты выпил всю мою порцию, может, закажешь еще парочку?

Раузер выдохнул воздух, как сигаретный дым, и сказал:

— Ха! Они должны назвать это заведение «Пятьбакс», а не «Старбакс». Кроме того, я не собираюсь вставать с места и заказывать их пидорский чай. Особенно если после этого я должен сказать «латте».

Я встала и по пути к стойке внутри с силой хлопнула его по плечу.

— Ладно, закажу сама. Иногда, Раузер, ты ведешь себя как законченный мудак.

Этот наглец расплылся в хитрой ухмылке.

— И мне тоже, ладно? И побольше льда.

Белая Мусорка встретила меня у двери, потерлась о мои ноги, посмотрела на меня прищуренными глазами и, бодаясь, начала подталкивать к кухне. Я нисколько не сомневалась, что в ее фантазиях она представляет себя бордер-колли, одержимо пасущей свое стадо, у которой все вещи должны быть на виду. Свои скудные пожитки — мышек и подушечку с кошачьей мятой, мячик — она, наигравшись, аккуратно оставляет под столом. А однажды в день моего рождения ей довелось столкнуться в доме с гелиевым шариком. Так вот, каждый раз, когда его уносило прочь, она целыми днями тянула его за веревочку и бережно прятала обратно под стол. Я балую ее. Мне так проще. Она очень упряма. Не успокоится, пока не получит то, что хочет.

Я послушно достала из пакета в холодильнике ломтик индейки, порезала его для нее на маленькие кусочки, затем прислонилась к кухонному столу с коробочкой «Реддивипа» [21] и поднесла ее ко рту. Вряд ли это больше, чем порция, подумала я, прочитав на банке размер порции. Две столовые ложки. Хм. Я повторила попытку еще несколько раз. Белая Мусорка проявила некоторый интерес к тому, что я ем, поэтому я немного выдавила ей в миску. Она попробовала, ей понравилось, она потянулась и оставила меня на кухне, использованную и одинокую.

Утро четверга, пять дней с тех пор, как был убит Джейкоб Доббс. Вернувшись в свой офис к восьми после ночи крепкого сна и полного отсутствия сновидений, я первым делом проверила сообщения голосовой почты. Звонил Тайрон из «Квикбейл»: «Привет, детка. Тут от меня сделал ноги один чувак. Нужно, чтобы ты притащила его задницу. Так, мелочёвка. Парень лет двадцати. Не явился в суд по поводу вождения в нетрезвом виде».

Дайана оставила сообщение: «Эй, свидетельские повестки готовы на моем столе. Семь штук. Дзынь. В следующий раз заплатишь за ужин».

Затем позвонила моя мать и вытянула из меня обещание приехать на ужин в субботу вечером. По субботним вечерам у нас был домашний мясной пирог, нарезанные помидоры, листья горчицы и банановый чизкейк. Единственные вариации в этом меню были сезонными, когда вместо листьев горчицы у нас мог быть шпинат или капуста.

Прежде чем мы повесили трубки, она сказала:

— Знаю, это не мое дело…

О-о-о. Когда мать начинала фразу таким образом, неизвестно, что за этим последует.

— Дэн совершил несколько ошибок, Кей, но так уж устроены мужчины. Я провела с ним какое-то время после того, как ты уехала по делам, и мы мило побеседовали. Он любит тебя.

— Я приведу с собой Раузера, — сказала я и удивилась самой себе. Ха, вот вам. С Раузером за субботним ужином она не станет толкать тему Дэна, не будучи уверена, какие у нас с ним отношения. Черт, в этом не уверен никто. Раузер не раз выступал в роли этакого щита от назойливых попыток моей мамочки устроить мою личную жизнь.

Я перезвонила Тайрону и договорилась, что заскочу и заберу документы. Это была небольшая халтурка, не ахти какие деньги, но для меня было важно время от времени быть доступной для Тайрона, иначе он спишет меня со счетов. Я просто не знала, когда мне может понадобиться эта работа. Юридические фирмы платили хорошо, особенно «Гусман, Смит, Олдридж и Хейз», но это был конкурирующий бизнес, а я почти слышала, как мой отец говорил что-то про все яйца в одной корзине. Мне по-прежнему каждый месяц нужно платить нехилую ипотеку. Я стараюсь не сжигать мосты, какими бы хиленькими они ни были.

Мои мысли вернулись к поездке на остров Джекилл. Я вспомнила воду и чистый соленый воздух, и мое сердце болезненно сжалось. Как же меня тянуло туда! Тянуло прогуляться по пляжу, завести собаку, купить старый пикап; может, даже познакомить Белую Мусорку с песчаными крабами. Но как бы я там зарабатывала на жизнь? Как я могла бросить Дайану, Нила и Раузера? Я дала этому фильму несколько мгновений прокрутиться в моей голове. А потом подумала о миссис Чемберс, живущей в этом прекрасном месте, о ее боли все эти годы. Подумала и о своей боли. Она слегка меняется и притупляется, но без нее уже не прожить, когда убивают кого-то, кого ты любишь.

Фирма Тайрона находится в 300-м квартале Митчелл-стрит, всего в паре кварталов от Капитолия, мэрии и суда, на пятом этаже постепенно разрушающегося здания с желтой лепниной. В близлежащих кварталах расположилась, по крайней мере, еще дюжина компаний, чья специальность — залоговые обязательства. Мой личный фаворит — «Мама доставит вам бесплатные залоговые облигации и многое другое» на Мемориал-драйв.

Я поднялась по лестнице. Мне уже доводилось пользоваться здесь лифтом — следы грязных пальцев на кнопках, вытертый ковер и ощущение, что не хочется ни к чему прикасаться. На лестнице воняло мочой, но, по крайней мере, я знала, что доберусь наверх, что всегда вызывало сомнение в лифте, который стонал при малейшей провокации. Что, если я — тот самый последний крошечный груз, который он сможет выдержать? Сегодня я уже схомячила три пончика «Криспи крим». Что мне нравится в лифте, так это отсутствие элемента неожиданности.

В вестибюле офиса Тайрона было тихо, стол секретаря — пуст, но на нем царил образцовый порядок. За этим столом я повидала много разных лиц. Тайрон пользовался временной службой пару дней в неделю.

— Привет, Кей. Что случилось? — На нем был лимонно-желтый блейзер поверх красной шелковой рубашки. Когда он оторвался от того, что читал, и закинул лодыжку на колено, я увидела, что его брюки в тон к пиджаку, а носки — к рубашке. По контрасту с унылыми офисами, он был как вспышка в рабочем кресле, яркий сияющий свет. Тайрону шестьдесят четыре года, у него тяжелый подбородок, квадратные плечи тяжелоатлета и ямочки на щеках, когда он улыбается. Я считала его красавчиком. Он тоже так считал.

— Достанешь мне этого парня?

Я пожала плечами.

— Смотря за сколько.

— Да ладно тебе. — Он рассмеялся, и ямочки на щеках не заставили себя ждать. — Не надо со мной так. — Он поднял со стола плотный конверт и протянул его мне. — Парня зовут Харрисон. Бери это дельце, а я позабочусь о том, чтобы в следующий раз тебе досталось что-то получше.

В деле говорилось, что Линдон Харрисон был остановлен на шоссе I‑75 внутри границ округа Фултон. Он согласился выдохнуть в трубку, и тест показал наличие алкоголя в крови чуть выше допустимого уровня. Когда полицейский сказал, что ему нужно приехать в участок, парень заартачился, и полицейский тут же добавил к обвинению в вождении в нетрезвом виде сопротивление аресту. Его мать заложила свой дом, чтобы гарантировать залог. Дом был бы неплохой добычей для Тайрона в обмен на шесть тысяч долларов залога, но он не такой парень, заявил он мне и осклабился.

Я доехала по Митчелл-стрит до Кэпитал-авеню, свернула возле клиники Грейди на Декалб-авеню и покатила на восток, в направлении Окхерстского квартала Декейтера. Когда-то Окхерст был захудалым районом разного рода затворников и наркоманов, кишел наркоторговцами и был опасен. В последние несколько лет он претерпел своего рода подтяжку лица. Расширение города вширь в сочетании со стремительным ростом стоимости недвижимости в Атланте и Декейтере, которые теперь сходятся в нескольких точках, изменило жизнь многих давних жителей Окхерста. Крошечные каркасные домики на участках в четверть акра внезапно стали стоить сотни тысяч, и жители начали выставлять на своих дворах объявления «Продается». Постепенно эти кварталы обновлялись, или же их сносили.

Тем не менее некоторые из старожилов остались, поэтому по соседству с потемневшими от непогоды лачугами, находящимися в ужасном состоянии, нередко можно было увидеть отремонтированные дома с возвышающимися над ними башнями и обнесенные от посторонних глаз высокими заборами.

Дом Харрисонов стоял на Уинтер-авеню, рядом со станцией Ист-Лейк городской железной дороги, — маленький, из белого кирпича с черными ставнями и ухоженным квадратом зеленой лужайки. Под передними окнами цвела лаванда, вокруг почтового ящика были посажены герберы. Когда я позвонила в звонок, меня через переднее окно заметил золотистый ретривер и свирепо залаял, однако виляя при этом всем телом.

Парню, открывшему мне дверь, я бы дала не больше восемнадцати. Он плохо вписывался в мое представление о Линдоне Харрисоне, парне, выпущенном под залог. Сквозь сетчатую дверь я почувствовала запашок «травки».

— Привет, — сказал я. — Линдон дома?

Он улыбнулся.

— Подождите, ладно?

— Хорошо, — сказала я и, как только он исчез, шагнула в маленькую прихожую с каменным полом, вешалкой для одежды, зеркалом и золотистым ретривером, который тыкался носом мне в руку до тех пор, пока я не согласилась уделить ему толику внимания. Опустилась рядом с ним на колени и почесала ему за ушами.

— Чем я могу вам помочь? — спросил мужской голос.

— Привет, Линдон, — сказала я самым безобидным тоном, на какой только способна. Когда я встала, моя левая рука переместилась в задний карман, где у меня была пара наручников. — Меня зовут Кей Стрит. — Я протянула Харрисону правую руку, но он ее не взял.

— Да, и что?

Линдон Харрисон был этакий дрищ, высокий и как будто недокормленный. Я улыбнулась. Я все еще надеялась, что он будет вести себя приветливо, но кислое выражение его лица свидетельствовало об обратном.

— Мне просто интересно, вдруг ты забыл дату своего суда.

— Да кто ты такая, черт возьми? — спросил он, и парень, открывший дверь, вошел в комнату.

— Что не так, малыш? — спросил он и склонил голову Линдону на плечо.

— Она пытается затащить меня в суд, — проскулил Линдон и обнял паренька за талию. Его глаза были ярко-синими и налиты кровью, а волосы обесцвечены на кончиках до белизны. На нем были мешковатые синие джинсы с мотней почти до колен и веревкой вместо ремня — этакий любитель шмоток «Олд нэйви», сидящий на «травке».

— Вы заберете его в тюрьму? — пожелал узнать парень, и у него загорелись глаза — я тотчас узнала в нем того, кто ценит хорошую драму.

Я покачала головой.

— Ему просто нужно прийти со мной в офис, чтобы мы могли составить новое соглашение и перенести кое-какие дела на новые даты.

Нет, конечно.

— Сегодня у меня нет настроения, — заявил Харрисон.

О господи! Не было печали…

— Твоя мать заложила ради тебя свой дом, — напомнила я ему. — Ты в курсе, что она может его потерять?

Харрисон посмотрел на меня сверху вниз так, как будто я была самой большой занудой во всем белом свете.

— Я сделаю это завтра, — сказал он, лениво моргая, и отвернулся.

Я схватила его правое запястье и надела наручники, а когда он развернулся, сделала то же самое и с левой рукой.

— Извини, но завтра у меня по графику другие дела.

— Ты кто?

— Принудительное исполнение, — коротко ответила я. — Пойдем.

— Круто, — восхищенно выдохнул его бойфренд, когда я вытолкнула Линдона за дверь.

— Клиффорду можно с нами? — осведомился Линдон.

Мы шли по тротуару с его парнем и плетущимся за нами псом к моей машине, припаркованной у обочины.

— Разве твой парень не может о нем позаботиться?

Линдон презрительно усмехнулся.

— Клиффорд — мой парень… Ха!

Открыв пассажирскую дверцу, я помогла ему сесть на переднее сиденье, пропустила ремень безопасности через цепочку наручников и пристегнула его на тот случай, если у него возникнут блестящие мысли о стремительном бегстве.

— Как зовут собаку? Джон? — спросила я.

— Умней придумать не могла, — надулся Линдон.

В зеркале заднего обзора мне были видны Клиффорд и пес, стоящие посреди обсаженной дубами улицы. Когда мы отъехали, Клиффорд слегка помахал полусогнутыми пальцами.

Голос прозвучал довольно громко. Он прокатился по полированному дереву и через весь тихий дом в районе Морнингсайд. Поставив портфель на стол рядом с дверью прихожей, убийца открыл его и надел пару тесных хирургических перчаток. Из незащелкнутого кармана легко выскользнул четырехдюймовый рыбацкий нож.

Вопрос был задан громко, но приятно, у холодильника с открытой дверцей, со свежей бутылкой воды в одной руке, в поисках перекуса. Действительно, какой длинный день! Даже нет времени, чтобы толком поесть или что-то сделать.

Незнакомец несколько раз топнул по кухонному полу, довольно сильно и довольно громко, чтобы его услышали внизу.

Что-то шевельнулось. У кухонной двери стоял толстый кот, наблюдая за незнакомцем, которого он знал только по улице. Кот открыл пасть, и из нее вырвался тихий писк, не более того.

Незнакомец опустился на колени, снял перчатку и протянул тыльную сторону ладони. Кот не колебался — просто подошел и боднул его.

Убийца сел за кухонный стол, выпил из бутылки воды, отрезал несколько кусочков острого белого чеддера, попытался стряхнуть с себя дневные труды, немного расслабиться, наблюдая, как серый полосатый кот хрустит сухим кормом.

Мелисса Дюма была привязана к старому стулу с прямой спинкой в частично оборудованном подвале, где хранились стиральная машина, сушилка и все садовые инструменты. День назад ее стащили за волосы сюда вниз по твердым ступеням. Почти без сознания, она ударялась головой о каждую ступеньку и тихо стонала. Она не знала, сколько раз ее ударили ножом, так как после второй раны то теряла сознание, то снова приходила в себя. Она просила воды и получила всего несколько капель, ровно столько, чтобы поддержать в ней жизнь.

От звука Мелисса приоткрыла глаза. И то, что она увидела, наверняка поразило ее — незнакомец стоял перед ней в одном только бумажном чепце, бахилах и хирургических перчатках.

Голова Мелиссы безвольно поникла. Тогда убийца запрокинул ей подбородок вверх, посмотрел в глаза и нежно улыбнулся. Улыбка была искренней, не насмешливой и не злобной. Иногда за проведенное вместе время у него развивалась к ним некое подобие любви — за то, что они отдавали ему от самих себя, за их время и терпение.

Вздох, червячок сожаления. Не о том, что там произошло. Не о том, что вот-вот произойдет, а о том, что это почти закончилось.

Ладно, пора двигаться дальше. Пора метить территорию. И привести в порядок комнату.

— Полный гонорар плюс расходы, — сказал мне Ларри Куинн. Послышался глухой звук, за которым последовали мертвые паузы между словами. Из чего я сделала вывод, что разговариваю по громкой связи. Я взглянула на Нила. Тот откинулся на спинку стула, а ноги закинул на стол. Я включила громкую связь, чтобы ему тоже было слышно.

— Но тебе придется отправиться в Эллиджей, — сказал Куинн.

Эллиджей. Сельское захолустье на севере Джорджии. Фу! У меня в голове пронеслись дуэли на банджо и актер Нед Битти на четвереньках. Но мне нужны были деньги, и, если честно, я была рада, что у меня появилась причина уехать из города. Во-первых, я пропущу ужин с родителями в субботу вечером. А еще я подумала о том, как нашла дома у Чарли фото, и то, что он написал у меня на лице. «Лживая сука». Я подумала об ужасной посылке, которую мне доставили в отель «Джорджиэн». Пока что пресса не связала меня с убийством Доббса, но это ненадолго.

— Там красиво, — продолжил Куинн. — Соглашайся. Мы подберем тебе милый домик в лесу. Ты ведь свободна?

— Что за работа?

— Что-то вроде «ушел из дома и не вернулся», — сказал он, и я услышала, как кто-то на заднем плане захихикал.

— Понятно.

— Вообще-то не вернулась корова, — уточнил Куинн. Где-то в его кабинете раздались смешки.

О господи!

— Это коровье дело, — добавил он и разразился дичайшим хохотом.

Это привлекло внимание Нила. Он улыбнулся мне и шагнул в мой кабинет.

— Всего одна корова? — спросила я и подмигнула Нилу. — Или целое стадо коров?

Это повергло их в истерику.

— Извини, Кей, — сказал Ларри. — Это наш первый случай с коровами. Дай мне минуту.

Безудержный хохот теперь дополнился фырканьем. Я посмотрела на Нила и закатила глаза.

Куинн сказал:

— О’кей, извини за смешки. У клиента в Эллиджее есть дом и земельный участок, у них исчезла корова, а она — их домашний питомец. Клиент попросил нас найти кого-нибудь, кто отыщет корову, и ты наша последняя надежда.

— Я польщена, — сказала я. — Корова — домашний питомец?

— Да, — выдавил Куинн сквозь всхлипы и стоны. Я решила, что он, возможно, и вправду плачет. — Сэди, домашняя корова, — добавил он, и на заднем плане его офис окончательно слетел с катушек.

Мой мобильник заиграл рингтоном Раузера.

— Ларри, могу я подумать минутку, а потом перезвонить тебе?

— Дежа муу, — сказал Куинн, и Нил наконец рассмеялся.

— Похоже, мы имеем еще одну жертву, — сказал мне Раузер. Его голос был жутко усталым. — Экономка нашла ее в подвале, когда спустилась постирать.

— О, Раузер… — произнесла я.

— Почерк похож — постановка сцены, колотые раны, проволока, следы укусов. Как только мы проверили в системе ее имя, выяснилось, что у нее имелся иск в Фултоне. Дискриминация, сексуальные домогательства. Внушительная компенсация от работодателя. Ее имя Мелисса Дюма. Ее держали привязанной к стулу, неоднократно наносили удары ножом по передней части тела, потом переместили на пол и после смерти нанесли еще дюжину ударов ножом по задней части тела. Оружия на месте нет. Думаю, что раны на передней части тела были нанесены за двенадцать-пятнадцать часов до того, как она умерла.

Я позволила этому свежему ужасу проникнуть под кожу.

— Он явно не торопился с ней, — сказала я, скорее, себе, чем Раузеру. — О господи…

— Ее ранения были получены в разное время. Думаю, он приходил и уходил пару раз. Садист… этот ублюдок растягивал ее мучения. Я постоянно думаю о том, как ей, должно быть, было страшно в том подвале, в ожидании его возвращения. Соседи ничего не могли вспомнить об этой девочке, кроме того что она бегала трусцой. Они даже не знали ее имени. Слушай, Кей, она прожила там четыре года, и они, мать их, не знали, как ее зовут…

— Есть признаки сексуальных действий? Было ли проникновение? Или половые увечья? — Я подумала об Энн Чемберс, о том, как я изучала фотографии ее окровавленной комнаты в общежитии. Подумала о кастрированном Джейкобе Доббсе, найденном в автомобиле. — Мы знаем, где был Чарли, когда она умерла?

— Чарли дважды улизнул от моих парней. Готов поспорить, что временны́е рамки соответствуют тем, что указаны в отчете медицинской экспертизы. Я говорил тебе, что в доме была кошка? Для нее поставили дополнительные миски с едой и водой.

— Он явно хотел убедиться, что с кошкой все в порядке, пока кто-нибудь не придет.

Я шумно втянула воздух. Вспомнила, как Чарли принес в мой офис крошечного рыжего котенка, которого нашел на улице. Он прижимал его к груди и ждал, когда моя мать приедет за ним и отвезет в приемную семью.

— Шеф говорит, что пора звать на помощь ФБР.

Местные копы ненавидят вмешательство федералов. В отделении Раузера был определенный ритм. Они знали и любили вверенную им территорию. Это было их расследование. Для Раузера это было не просто очередное убийство. Я его знала. Это было еще одно убийство, которое он не смог предотвратить, еще один провал, еще одна убитая горем семья. А теперь — новые кричащие заголовки, еще больше призывов к полиции раскрыть эти убийства… Интересно, сколько звонков обрушилось на полицию Атланты после того, как фотография Чарли была обнародована, увеличив и без того колоссальную нагрузку, которую несла оперативная группа, и стресс самого Раузера?

— Буду там через десять минут, — сказала я ему.

— Я не хочу, чтобы ты появлялась там, Стрит. Он уже покушался на тебя. И ему ничто не мешает сделать это снова.

— Извини, Раузер, — беспомощно пролепетала я. Честно говоря, я не знала, как ему помочь.

Мое участие, похоже, лишь усиливало давление на него. У него были проблемы с начальством, с городскими властями и общественным мнением. И он, пока Чарли все еще был на свободе, беспокоился о моей безопасности. Домик в Эллиджее показался мне очень даже заманчивым местом.

Джорджия — это целая энциклопедия климата и пейзажей, от сырой прибрежной низменности на юго-восточной оконечности до северных гор, достигающих достаточной высоты, чтобы поймать зимний снег, прежде чем тот по пути на юг в Атланту превратится в дождь. Центральная Джорджия ярко-зеленая, в пышных зарослях кудзу и высоких сосновых лесах. Трасса I‑75 протянулась на расстояние 355 миль, от болотистого юга и свежих морепродуктов. Она пролегает мимо прилавков с дарами земли и хлопковых полей, ресторанов деревенской кухни с домашним персиковым коблером, стоянок для фур дальнобойщиков и торгующих вафлями кафешек. Она проходит через Перри и Мейкон, пока не сливается ненадолго с трассой I‑85, на какое-то время превращается в главную артерию Атланты, а затем снова разделяется и змеится через горные городки текстильных фабрик Северной Джорджии к Далтону, мировой столице ковров.

Севернее Мариетты я съехала с шоссе I‑75 и покатила на «Неоне» к Эллиджею и Блэрсвиллю, зная, что мне придется отключить кондиционер, если не будет хватать мощности, чтобы вскарабкаться на лежащие впереди холмы. Мою «Импалу» уже перевезли из криминалистической лаборатории в ремонтную мастерскую, но она все еще не была готова. Отец взял на себя заботу о кузовных работах, и у меня было ощущение, что он решил бронировать мою машину.

В эту пятницу было тепло, и мне внезапно пришло в голову, что я забыла отменить завтрашний ужин с родителями. Я взяла телефон и глубоко вздохнула.

— Что значит, ты не сможешь прийти? — сердито спросила мать. — Надеюсь, ты не пустилась в очередную погоню за «дикими гусями»?

Я не сразу нашлась, что ответить, и мать, как всегда исполненная праведности, спросила:

— О, ради бога, это что-то опасное?

Я вздохнула.

— Я ищу корову, мама. Если только она не откинула копыта, думаю, со мной все будет в порядке.

— Корову!.. Боже праведный, Кей, разве мы дали тебе образование ради каких-то коров?

— Вам виднее.

— Я приготовила банановый чизкейк со специальной корочкой из орехов пекан. — Мать была безжалостным переговорщиком.

— Ты зайдешь проведать Белую Мусорку на этих выходных? — Я подумала о кошке Мелиссы Дюма, о том, как убийца оставил для нее еду.

— Снежинка должна просто приехать и пожить со мной и твоим отцом. Бедняжка…

Я скомкала обертку от пончиков с сахаром, которые съела на обед, и пошуршала ею перед телефоном.

— Мам? Мам… Тут плохая связь. Поговорим позже.

Мой первый день на коровьей тропе прошел без происшествий, что, может быть хорошо, а может, и нет, при поиске сельскохозяйственных животных. Правда, у меня была возможность встретиться с Джимом Пенлендом, тем самым, у которого пропала корова. Он казался совершенно нормальным, крупным дружелюбным парнем с хорошей стрижкой, карими глазами и в джинсах «Рэнглерс». Ему принадлежала целая прорва земли и самые большие яблоневые сады в нашем районе. Округ Гитлер — что-то вроде яблочной столицы, к чему здешние жители относятся крайне серьезно. Большой Джим первым делом отвел меня в один из своих магазинов, ловушку для туристов на четырехполосной автостраде, которую они здесь называют «большой дорогой», и угостил домашними жареными пирожками с двумя шариками мороженого с корицей.

— Боже мой, — сказала я после первого кусочка. От удовольствия я даже слегка подогнула пальцы на ногах.

— Хороши, правда? — Большой Джим улыбался мне. — Нет ничего лучше пирога, приготовленного прямо при вас, с хорошими свежими яблоками и домашним мороженым.

— Это невероятно. — Каждый день по такому пирожку, и мне больше никогда не понадобится секс… никогда.

Большой Джим уже доел свой первый жареный пирожок и взялся за второй. Пирожок все еще дымился, и мороженое превращалось в сладкую липкую массу. Мы сидели за пластиковым столиком для пикника на крыльце его магазина, построенного в стиле бревенчатой хижины. Туристы приходили и уходили с горячими пирожками в промасленных коричневых бумажных пакетах и с баночками домашнего варенья.

— Итак, каков ваш план?

План? Я пару секунд смотрела на него пустым взглядом.

— Ах да, вы имеете в виду поиски коровы?

— Сэди, — поправил он меня.

— Верно. Сэди. Думаю, что лучше начать с расспросов, согласны? Расспрошу соседей, работников, всех, о ком известно, что они находились тут неподалеку, когда Сэди исчезла. Вы можете сообщить мне что-то такое, что может помочь?

— Сэди у нас милашка. Она у нас четыре года. Однажды просто вышла с пастбища и начала околачиваться возле дома. Я не мог удержать ее взаперти. Она может открыть что угодно. Однажды я пришел домой и обнаружил ее в кухне, где она ела салфетки из-под спагетти из мусорного ведра. Ткнулась носом в лицо моей маленькой дочке, и это все решило. Мы построили ей маленькое стойло ближе к дому, и она все время ходила за нами хвостом, как собака. На самом деле, такой умной собаки у нас отродясь не было.

— Значит, вы просто однажды пришли домой, а ее уже не было, или как? — спросила я и взялась за свой второй пирожок.

Большой Джим кивнул.

— Типа того. Я провел в садах бо́льшую часть дня. Моя дочь уехала с подружкой, а жена помогала за прилавком, когда кто-нибудь не являлся на работу. Я подъехал, а Сэди не вышла встречать грузовик. Я сразу понял: что-то тут не так.

— И как давно это было?

— В прошлый вторник. Мы сделали все то, что вы делаете, когда теряете домашнее животное: расклеили листовки, разместили объявление в газете, предложили вознаграждение. Правда в том, что мы все жутко расстроены из-за этого.

— Сэди вообще когда-нибудь раньше бродила?

— Как только мы перестали пытаться запереть ее на пастбище, она прилипла к нам как клей. Ей никогда не нравилось пастись за забором. После этого она никогда не покидала двора, если только не шла за нами куда-нибудь.

— У вас есть враги? — спросила я и проглотила последний кусок второго пирога.

— Нет. Сэди все любили, — сказал Большой Джим и улыбнулся мне. — Конечно, у меня есть враги. Я самый богатый сукин сын во всей округе.

— Не составите для меня их список?

— О тех, о ком я знаю, расскажу, — весело согласился Большой Джим.

Остаток дня я провела, разговаривая с женой Большого Джима, Сельмой, дочерью Большого Джима, Кэти, и несколькими работниками Большого Джима. Все они, казалось, любили корову Сэди, но практически все имели смутные воспоминания о том, когда и где они видели ее в последний раз. Один из них сказал мне, что пока Кэти не было дома, они все вместе обыскали территорию фермы и лес, на тот случай если Сэди заболела и отправилась околевать, но ничего не нашли.

Я проехала пару миль по Блэкберри-Маунтин-роуд и нашла домик, который для меня снял офис Ларри Куинна. Меня клонило в сон, я налопалась вредных углеводов и не знала, чем мне заняться, пока Большой Джим не составит свой список врагов. Вздремнуть было бы неплохо, решила я. Дома такое не получится. Не получалось ни разу. Меня вечно что-то тянет, вечно что-то требует моего внимания.

На участке было три домика. Хозяева вышли из самого большого и встретили меня на гравийном пятачке рядом с сараем, где были припаркованы внедорожник и «Харли-Дэвидсон».

— Привет. Я Пэт Смелли, а это Крис. Вы, должно быть, Кей?

Смелли? Вонючка? Это серьезно? Я ничего не сказала, хотя хотела. Крис была в коротких шортах пастельных тонов; из тех, которые крупным женщинам лучше не носить, но они их всегда носят. Пэт была в джинсах; стояла, глубоко засунув руки в карманы, худая и мужеподобная, с плечами, похожими на вешалки, и рукопожатием, от которого я чуть не рухнула на колени.

— В домике есть все, что тебе нужно, — сказала мне Пэт. Ее акцент был каким угодно, только не южным. Гнусавинка была сильной, со странным, почти канадским ритмом. Я бы сказала, что она из Миннесоты. — Ты вон в том маленьком лофте с одной спальней. Он небольшой, но с красивым балконом над прудом. Кофейные зерна в морозилке, а на столе стоит кофемолка. Если тебе понадобится что-то еще, просто дай нам знать. Сегодня днем Крис испекла яблочный хлеб и положила его тебе, а еще мы только что установили спутниковую тарелку, так что можешь смотреть фильмы, если хочешь.

— О, спасибо. — Ммм, яблочный хлеб…

— Нужна помощь с сумками?

Я покачала головой.

— Справлюсь сама, спасибо. Все, что мне нужно, это ключ и телефон.

— Дверь не заперта. Ключ на столе. Телефонов здесь нет. Извини, — сказала Пэт и взяла Крис за руку.

Я встретила Большого Джима в магазинчике «Жареные пирожки и подарки от Пенленда». Он налил нам кофе в кружки с монограммой и поставил на прилавок жареные яблочные пироги с мороженым. Возле камина внутри стояло несколько маленьких столиков и стульев. Большой Джим уселся на стул верхом и улыбнулся мне.

— Они лучше всего подходят для завтрака, — сказал он. С этим у меня не возникло проблем. Я подсела на его пироги с того момента, как съела первые два. — Вот список, который вы просили. В основном это конкуренты. И несколько человек, которым я, возможно, перешел в последнее время дорожку.

Я откусила пирог, положила в рот ложку мороженого, запила кофе и взяла бумагу, которую он положил между нами. Это был длинный список.

— Не знала, что Эллиджей такой большой.

— Полагаю, у меня есть особый способ оскорблять здешних жителей.

— А по мне так вы хороший парень, — сказала я.

— Угу, а вот вы слабачка. Для вас главное пироги.

Я улыбнулась. Большой Джим мне нравился.

— Вы принесли фотографию Сэди?

Он кивнул и вытащил из кармана джинсовой рубашки фотографию размером с бумажник.

— Симпатичная корова, — сказала я, как будто что-то понимала в коровах.

Глаза Большого Джима увлажнились. Он даже на миг отвернулся.

Я начала с ресторана «Буфет» в центре Эллиджея. Это было большое, просторное заведение с обтянутыми винилом кабинками, похожее на закусочную. Меня усадили в маленькую кабинку, и я стала ждать Иду Мэй Калпеппер, которая значилась в списке Большого Джима первой.

Зал обслуживали две официантки, обе немолодые и приветливые, обе знали своих клиентов по именам. Я взглянула на меню и увидела там курицу с клецками, листовую капусту в перечном уксусе, жареную куриную печенку. И множество яблочных блюд — яблочные оладьи, яблочный хлеб, яблочный пирог, яблочное пирожное, печеные яблоки, яблочные салаты…

— Угощайтесь, милочка, — сказала мне одна из официанток. С этими словами она поставила передо мной толстую белую тарелку, на которой лежал огромный кусок яблочного пирога. — Может, кофейку к нему?

— Нет, спасибо. Я просто жду Иду Мэй.

— В «Буфете» нельзя просто так сидеть и ничего не есть. Как бы это выглядело? Пирог за счет заведения. Ида Мэй скоро придет.

Ида Мэй Калпеппер оказалась миниатюрной женщиной лет пятидесяти, с морщинами курильщика в уголках рта и крашеными черными волосами. Она проскользнула в кабинку и улыбнулась мне.

— Чем я могу помочь вам сегодня, милочка?

— Вы когда-нибудь видели эту корову? — Я задала этот вопрос настолько серьезно, насколько вообще можно задать подобный вопрос.

— О боже мой, — рассмеялась Ида Мэй. — Ты, должно быть, шутишь. Это из-за коровы Джима Пенленда? Только не говори мне, что он нанял детектива, чтобы найти эту старую развалину.

— Боюсь, что да.

Она недоверчиво покачала головой.

— У меня на пастбище их четверо, и двое из них выглядят точно так же; если хотите, можете взглянуть. Вдруг вам даже удастся получить отпечаток копыта или что-то в этом роде…

— Мистер Пенленд упомянул, что между вами двоими недавно случилась ссора.

Ида Мэй откинулась на спинку и в упор посмотрела на меня.

— Он сказал тебе, почему? У меня здесь в двух округах четыре ресторана домашней кухни и одна пекарня, и мы используем много яблок. Однако мы больше не закупаемся у него. Мы идем к другому садоводу. Это не личное. Я должна зарабатывать деньги, а Джим ни в жизнь не сбросит свою цену, хоть ты тресни. Ему плевать, что я помогла ему, когда он только начинал.

— Мне это кажется вполне личным, — заметила я.

— Возможно, немножко и так, но я все равно не дала бы и двух центов за эту чертову старую корову.

Рядом с рестораном Иды Мэй на проволочной стойке у входной двери я увидела стопку местных газет и написанную от руки табличку с ценой: ежедневные газеты продавались по семьдесят пять центов, воскресные — по два доллара с четвертью. Заголовки кричали: «Ужасное убийство в доме в Морнингсайде. Восьмая жертва Уишбоуна».

Я вернулась внутрь, расплатилась на кассе, вышла на улицу и взяла газету. Мне нужно было срочно пройтись. Еще только половина одиннадцатого утра, а я уже расстегнула под рубашкой верхнюю пуговицу штанов. Если я в ближайшее время не выберусь из яблочной столицы, мне придется нанимать грузовик.

Следующие три часа я провела, проверяя фигурантов из списка врагов Большого Джима. В список входило семейство Снеллов, владевшее вторыми по величине персиковыми и яблоневыми садами в Джорджии. Эти Снеллы утверждали, что в их честь назван город недалеко от Атланты, что у них нет неприязни к своему крупнейшему конкуренту, и называли себя «хорошими, богобоязненными людьми».

Они с радостью устроили мне экскурсию по своим садам, перерабатывающему заводику, дому и лошадиному ранчо. Они угостили меня нарезанными на маленькие квадратики сэндвичами с сыром — тем, что на Юге мы называем сыром памина — и пригласили меня с собой в церковь, но я испугалась, как бы меня там вдруг не побили палкой.

В холмах над Восточным Эллиджеем я обнаружила, что Клайд Клоуэр, шестое имя в списке врагов Большого Джима, отнюдь не собирался со мной откровенничать. Он захлопнул дверь с такой силой, что хлипкий домишко содрогнулся; после мужчины остался лишь запашок «Бадвайзера» и марихуаны. Большой Джим дал ему пинка с работы за пару дней до исчезновения Сэди. Я немного поводила снаружи носом, ничего не нашла, но судя по Клайду, я не удивилась бы, что он способен украсть корову. С такого станется!

Я решила вернуться позже и понаблюдать за ним. Я уже беспокоилась за Сэди. Она хвостом ходила за семьей Большого Джима, потому что предпочитала их другим коровам. Она открывала двери и входила в дом. Эта корова была лучшей собакой, какая только у них была, сказал Большой Джим. И она была полностью привязана к людям. Мне было больно думать, что сейчас Сэди в незнакомом месте, испугана и пребывает в тревоге из-за разлуки с хозяевами.

Я решила съездить к Иде Мэй Калпеппер и заглянуть на ее пастбище. Мой «Неон» пыхтел и скрипел вверх по холму к ее ранчо. Моему взору предстал деревянный забор высотой в три столбика, сарай и несколько коров.

Я подошла к забору и достала фотографию Сэди. Посмотрела на коров, посмотрела на снимок. Снова на коров, снова на снимок. Я понятия не имела, кто есть кто. Я несколько раз назвала имя Сэди. Коровы дружно проигнорировали меня. Вернее, выказали полное презрение. Они на миг подняли головы, окинули меня оценивающим взглядом и продолжили щипать травку.

В машине у меня была корзина с яблоками, которую дал мне Большой Джим. Подумав, что коров могут привлечь яблоки, я взяла несколько, положила на землю, перелезла через забор и вышла на пастбище, чтобы рассмотреть их поближе.

— Сэди, давай, детка. Хочешь яблочко?

Коровы неспешно двинулись ко мне, а потом я услышала вдалеке стук копыт. Я обернулась. На меня несся бык, позади него облаком вскипала красная глиняная пыль. Голова его была низко опущена, а сам он, похоже, был разъярен. Стая ворон, клевавших в поле, тотчас взлетела в воздух.

Это напугало коров. Они как будто встряхнулись. Куда только подевалась их сонливая неповоротливость! Вскоре все они галопом мчались на меня.

Я побежала, время от времени оглядываясь, чтобы швырнуть в них несколько яблок. Они продолжали лететь на меня. Хотите верьте, хотите нет, но стоит коровам прийти в движение, как они демонстрируют редкую прыть. Мне не платили столько денег, чтобы быть затоптанной на пастбище Иды Мэй. Швырнув в них свое последнее яблоко, я набрала скорость и прыгнула к забору. Протиснулась сквозь прутья как раз в тот момент, когда до него добежал бык. Он сердито расхаживал взад-вперед, фыркал на меня, рыл копытом землю. Коровы тоже были в ярости. О боже… Я потянулась за телефоном.

— Расскажите мне про Клайда Клоуэра, — сказала я Большому Джиму. Я запыхалась, но на горе Иды Мэй у меня ловилась сотовая связь, и я не хотела ее терять. Я показала коровам средний палец и побрела обратно к своей машине, все еще задыхаясь после пробежки. — У него здесь есть семья?

— Его мать — вдова, если не ошибаюсь. У нее тут по близости небольшой домик. Думаете, это Клайд забрал Сэди?

— Он кандидат, это точно. У него есть мотив. Но я знаю, что он не может держать ее в трейлерном парке. Он должен был где-то ее спрятать. У вас есть идеи, где это может быть?

— Нет. Клайд работал на меня, но только косвенно. У меня в садах работает много народу. Если не возникает проблем, я мало что знаю об их личной жизни.

— В чем была проблема с Клайдом? Почему вы его уволили?

— Приходил на работу пьяным.

— Вы не могли бы указать мне дорогу к дому его матери?

— Да, подождите минутку. Она наверняка есть в книге. Вы разговаривали с Идой Мэй Калпеппер?

— Да. В ресторане. Потом я поехала к ее дому, чтобы это проверить. Почему вы не предупредили, что коровы могут наброситься на меня?

Большой Джим усмехнулся.

— Не предупредил вас? Коровы неагрессивные животные, Кей. Я бы не стал беспокоиться о них.

— Может быть, но я была в поле с теми яблоками, которые вы мне дали, и они меня чуть не затоптали.

Смех Большого Джима был таким громоподобным, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха.

— Да, мои яблоки чертовски хороши, — сказал он и вновь рассмеялся.

Лесная дорога, где жила мать Клайда Клоуэра, стала тяжким испытанием для моего «Неона»: крутой, устойчивый, извилистый подъем в горы Северной Джорджии. Я вообще не могла набрать скорость. Посмотрев в зеркало заднего вида, поняла, что пикап «Шевроле» очень близко, слишком близко к моему бамперу. Услышав рев двигателя и хруст гравия под колесами, я попыталась взять правее, но дорога была слишком узкой, и мне было некуда вырулить. Пикап объехал меня и пронесся мимо, как будто я была привязана к пню. Сзади у него был прицеп для перевозки лошадей. Его занесло, и он едва не свалил мою машину в кювет. Во все стороны полетел гравий.

— Засранец! — крикнула я. В ответ из окна со стороны водителя высунулась рука с поднятым средним пальцем. Оставив после себя облако густой красной пыли, пикап унесся дальше, а я продолжила подбираться к дому миссис Клоуэр. Наконец остановилась и зашагала к белому каркасному дому, что стоял на неогороженном участке — с цветником напротив передних окон и огородом сбоку от него. Рядом с сараем я увидела пикап с прицепом — тот самый, который только что чуть не разбил мою машину.

— Я знаю, что ты там, Клайд. Можешь выходить с коровой Большого Джима. Я прямо сейчас звоню Большому Джиму.

— Пошла ты в жопу! — донеслось из амбара.

Я открыла свой телефон, но поняла, что тут нет сигнала. Черт! Тут на грунтовую дорогу свернул автомобиль шерифа округа Гилмер, и из нее вышли сам шериф и его заместитель. Должно быть, Большой Джим серьезно отнесся к моим подозрениям и позвонил им. Я замахала руками и указала на сарай.

— По-моему, у него там корова Джима Пенленда, — сказала я двум мужчинам, когда те подошли. — Я выследила его.

Ладно, я лишь технически выследила его здесь, так как он пролетел мимо и оставил меня в пыли, но это была деталь, которая им не нужна.

Я потянулась за своей лицензией частного сыщика, которая была пристегнута к моему заднему карману, но они двинулись на меня.

— Эй, полегче, ребята. Я частный детектив, меня нанял Джим Пенленд, я ищу его корову. — Из моего горла почему-то вырвался слабый смешок. Черт, этого только не хватало!

В этот момент из сарая, ведя за собой корову Сэди, вышел Клайд Клоуэр. Увидев полицейских с оружием наготове, он тотчас бросил веревку и поднял руки над головой.

— Это была просто шутка, — сказал он и распластался на земле. Очевидно, это был не первый его арест. Его слова приглушила рыхлая земля. — Я лишь хотел его немного встряхнуть. Собирался забрать ее и отвести домой. Я не имел в виду ничего плохого. Скажи им, Кейт. Это моя девушка, Кейт Джонсон. — Он посмотрел на меня.

— Не могли бы вы убрать оружие? Меня зовут Кей Стрит, и я не его девушка. Я же сказала вам, что работаю на Джима Пенленда.

Помощник шерифа обхлопал меня и надел на меня наручники.

— Можно подумать, Большой Джим нанял бы детектива, чтобы найти гребаную корову…

— Я люблю тебя, Кейт! — крикнул Клоуэр и ухмыльнулся мне.

— Проверьте мое удостоверение личности, — настаивала я, но помощник шерифа прижал ладонь к моей макушке, вынудив сесть на заднее сиденье машины его начальника.

— Сядь, откинься на спинку и держи рот на замке.

Открылась другая дверца, и шериф бесцеремонно затолкал Клайда ко мне на заднее сиденье. От него мерзко воняло. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Его зубы были похожи на частокол.

— Что ты тут делаешь? — спросил он и усмехнулся. — Кейт.

— От тебя пахнет какашками, — сказала я.

Шериф бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида.

— Ни звука, — предупредил он нас, и мы снова опустились на сиденье, я и Клайд Клоуэр, плечом к плечу, на заднем сиденье машины шерифа округа Гилмер.

В конце концов они взглянули на мое удостоверение личности, а Большой Джим, невзирая на взрывы смеха, убедил их, что он действительно нанял частного детектива из Атланты, чтобы тот нашел Сэди, его корову. Я полностью пропустила воссоединение любящих сердец, но Большой Джим обнял меня так сильно, что едва не раздавил, после чего я покатила обратно в Атланту.

Я доехала до Кантона, это примерно в часе езды от города, когда прозвенел рингтон Раузера.

— Женщины, о которых я тебе говорил. Все подтвердилось, Стрит. Были сделаны тесты на изнасилование. Скоро у нас будет сравнение ДНК, и образцы после нападения очень похожи на образцы нашего парня. И еще: одна из женщин сказала, что он использовал проволоку.

Я понимала, насколько это важно. Рубцы от пут на жертвах Уишбоуна всегда указывали на то, что он пользовался проволокой, а не тканью или веревкой.

— Таким образом мы смогли получить ордер на поиск проволоки. Ее не нашли, зато нашли под матрасом нож. Человеческая кровь на нем совпадает с кровью Мелиссы Дюма и Доббса. Нож также соответствует ранам и других жертв в Атланте. И если этого недостаточно, у нас наконец есть машина, на которой ездил Чарли. «Джип Рэнглер». Ковровое волокно совпадает с волокном на Доббсе. Он прятал его в гараже автопроката, который, как мы выяснили, также принадлежит ему. Так что теперь ему не отвертеться.

Я вспомнила, как Чарли приходил к нам в офис, вспомнила его маленькие подарки и то, как мы смотрели, как он сажает анютины глазки в кашпо у нашей двери. Я не могла представить того, кто не открыл бы дверь этому человеку.

— Но ты уже обыскал его дом, Раузер. И дважды приводил его в полицию. Он знал, что за ним следят. Не понимаю, почему вы не нашли все это с первого раза. Зачем ему держать там нож? И где его трофеи — фотографии, видео, вещи, которые он забирает с места преступления? И это дела об изнасиловании, а не об убийстве. Зачем ему было оставлять живых жертв?

— Обе эти женщины использовали одну и ту же тактику. Они были полностью покорны, соглашались подчиниться, делали вид, что им это нравится. А затем умоляли дать им возможность уйти.

— Ничего не понимаю, — настаивала я. — Это не вписывается в нашу картину.

— Да ладно тебе, Кей. У нас есть нож, и теперь у нас будет его ДНК, и мы обязательно извлечем те доказательства ДНК, которые мы собрали в отеле, на месте убийства Брукса, и свяжем его и с этим тоже. Слушай, ты ведь знала, что с ним что-то не так, иначе не вышла бы на его улицу той ночью. Интуиция подсказала тебе, что дело не в том, что Чарли забыл принять лекарства, и интуиция тебя не подвела. Когда ты вернешься домой и мы с тобой выпьем виноградного сока? После следующей пресс-конференции я буду большим человеком. Крайне востребованным. Боюсь, тебе придется звонить мне заранее.

Мои дни вновь были поглощены проверками биографий нянь, повестками в суд, тайроновским «Квикбейлом», долгими часами слежки по делам Ларри Куинна о нанесении личного ущерба — всем тем, на что я когда-то жаловалась. То, что я вновь соприкоснулась с насилием, с жестоким серийным убийцей, с чем-то столь зловещим, как убийства Уишбоуна, заставило меня взглянуть на жизнь под новым углом. Теперь я знала, что не хочу возвращаться во тьму.

Увы, меня не отпускало ощущение, что я жду следующего негативного события. Мой спонсор в «Анонимных алкоголиках» однажды сказал мне, что это нормальное состояние для пьющего. Мы учимся нести это предчувствие, когда живем в тени, вечно скрывая свою внутреннюю жизнь, свои слабости, свои пристрастия, своих демонов.

Чарли Рэмси находился в тюрьме и ожидал суда. Я была уверена, что он больше никогда не увидит улиц Атланты. Еще две женщины опознали в нем насильника. Список преступлений Чарли охватывал почти два десятилетия. Кровь и улики, найденные в его доме наконец закончились его арестом и решили его судьбу. Окружной прокурор был уверен в обвинительном приговоре по поводу изнасилований и, по крайней мере, двух убийств Уишбоуна — Доббса и Мелиссы Дюма, — где на ноже были обнаружены вещественные доказательства. Ковровое волокно, совпавшее со спрятанным «Рэнглером» Чарли, само по себе мало что значило, но оно добавилось бы к растущему числу улик, еще один вбитый гвоздь. Самым главным и, полагаю, наиболее красноречивым было то, что убийства прекратились. Письма, электронные послания, розы, разумеется, тоже прекратились. Мне не давал покоя вопрос, что Чарли задумывал в отношении меня в своем хитром, поврежденном мозгу? Неужели мне суждено было стать еще одной фотографией на доске в комнате «военного совета»? Он выбрал Доббса не потому, что тот вписывался в его процесс отбора, а потому, что Доббс был знаменит.

Масштабы Чарли расширились. Он начал убивать ради заголовков, ради чистого удовольствия перехитрить полицию. Не скажу, что это нечто необычное для серийного убийцы, но все равно это было ужасно.

Как же я ошибалась насчет Чарли! Оглядываясь назад, скажу: подготовленный мною профиль поражал своей неосведомленностью. В биографии Чарли не было ничего, что указывало бы на жестокое обращение. Я же была уверена, что Энн Чемберс и Дэвид Брукс были символами его родителей. Чересчур уверена. Однако другие характеристики оказались верны. Его достижения как звезды футбола и успехи в такой сложной области, как биомедицинская инженерия. Я рекомендовала искать отличника, звезду в своей области. Я никогда не думала, что кто-то, достигший такого уровня, согласится на образ безобидного дурачка, который выбрал для себя Чарли. Но был ли у него выбор? Авария лишила его возможности вести нормальную жизнь. Мы узнали, что после аварии Чарли, который в раннем возрасте проявлял вспыльчивость и сексуальную агрессию, озлобился еще сильнее. Из-за черепно-мозговой травмы, в числе последствий которой был и когнитивный дефицит, Чарли сделался более импульсивным, испытывал трудности с социальным взаимодействием. Его мучили хронические боли в области головы и шеи, депрессия, проблемы с концентрацией внимания. После операции и короткой реабилитации он пытался вернуться к работе, но стал сквернословить и в жаркие моменты с коллегами даже прибегал к угрозам насилия. Ядовитый паттерн, который отравлял его жизнь и раньше, усугубился. Я и сама пережила нечто подобное. Это многое объясняло в поведении Чарли, в том, кем он стал. Тем не менее во многих отношениях мой анализ был жутко ошибочным. Был ли это знак? У Вселенной есть способ сказать вам, что вам пора что-то оставить. Возможно, я была не таким уж и блестящим профессионалом по своей части, как мне казалось. У Вселенной, наверное, есть способ сообщить нам об этом, не так ли?

Дни наконец стали короче и прохладнее. Наступила осень, и деревья стали как будто флуоресцентными. Вдоль бордюров в Виннона-парке, где жили мои родители, стояли коричневые бумажные пакеты, набитые садовыми обрезками. Свежий воздух благоухал каминным дымком.

Мой брат Джимми, который годами упрямо сопротивлялся уговорам моей матери вернуться домой, прилетел на День благодарения из Сиэтла. Он не взял с собой своего партнера Пола, что меня разочаровало. Я любила Пола почти так же сильно, как его любил Джимми. Я запланировала свидание с Полом через веб-камеру на более позднее время.

Джимми и Раузер нашли общий язык еще несколько лет назад, когда впервые встретились сразу после того, как я вышла из реабилитационного центра. Сегодня они вдвоем оказались в обшитой дубовыми панелями цокольной комнате моих родителей и смотрели с моим отцом футбол — все они фанаты «Ковбоев» [22]. Мать, которая суетилась вокруг Раузера и Джимми с того момента, как мы приехали, отпустила их с тарелкой сосисок и холодным пивом, а сама взялась доводить до готовности праздничный ужин.

Моя кузина Мики тоже пришла на ужин. Рыжеволосая и голубоглазая, Мики была фотожурналисткой, и, как и наши лица, наши жизни были совершенно разными. Она была дочерью сестры моей матери, Флоренс, и много лет назад, когда Мики начала приезжать на наши каникулы без матери, нам сказали, что тетя Флоренс уехала в Европу. Когда мы стали старше, то обнаружили, что Европа — это просто условное обозначение психушки. Тетя Флоренс находилась в психбольнице с тех пор, как Мики исполнилось двенадцать. Однажды, перед отъездом тети Флоренс в «Европу», я помню, как побывала у них в гостях. У них на заднем дворе стоял плавучий дом. Никто не предложил никакого объяснения этому. Все вели себя так, будто это в порядке вещей, но я помню, как тетя Флоренс спустилась по трапу севшего на мель плавучего дома, чтобы поприветствовать нас, как будто она там жила. Когда никто не видел, Джимми прокрался туда, и позже клялся, что там все забито вешалками с одеждой, косметикой и банками из-под кофе, доверху набитыми монетами. У моей красивой и талантливой кузины были на руках шрамы, от запястий и до локтей. В четырнадцать лет она повела войну против собственной плоти. За этим последовали годы резания вен, передозировок, психбольниц, наркотиков, расстройств пищевого поведения и ошибочных диагнозов. Ей было уже тридцать пять, а я совсем ничего не знала о ее жизни. Но я была очень рада, что яд в ее венах — это не та кровь, которая течет в моих. С меня достаточно собственных закидонов. К счастью, для длительной депрессии мне не хватает ни глубины, ни концентрации внимания.

Ближе к вечеру в День благодарения мы собрались в столовой, не изменившейся со времен моего детства: высокие потолки, арочные дверные проемы и оштукатуренные стены, которые за эти годы миллион раз получили вмятины и заплатки. Комната была в бледно-желтых тонах, с дубовым столом, стульями с ситцевыми подушками и старинным шкафом-горкой в углу. Вкус моей матери склонялся к традиционному. Она уставила весь стол едой, для чего пришлось разложить его по обоим концам. Мы взялись за руки для благословения, как то было принято в моей южной баптистской семье.

— Мы благодарны тебе, Господи, — начал мой отец, — за всю эту вкусную еду и особенно за то, что Мики и Кей здесь с нами, поскольку обе едва не угробили себя наркотиками и алкоголем.

Мои глаза полезли на лоб. Голова отца была опущена, глаза крепко зажмурены. Джимми прочистил горло, чтобы скрыть смех. Мики встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

— О, ради бога, Говард, — сердито сказала мать.

— И спасибо тебе, Господи, — продолжал отец, — за то, что моя жена все еще красива, и за моего сына-гея.

Услышав это, мы все подняли головы.

— Что ж, аминь, — прогудел Раузер и сел за стол.

— Аминь, — повторили все мы с энтузиазмом и тоже заняли свои места.

— Это было интересно, — сказала мать и в упор посмотрела на отца. — Кому картошку?

На столе стояла огромная миска картофельного пюре с чесноком, а вокруг нее — рагу из зеленой фасоли, лепешки из сладкого картофеля под слоем манго, кинзы и свежих нарезанных перчиков халапеньо, запеченные в панировке лепешки из козьего сыра на зеленом салате с фенхелем и вишней — и, наконец, по фаршированному цыпленку для каждого из нас. На десерт мать приготовила столь любимый Джимми ежевичный коблер с ягодами, которые она собрала и заморозила летом, и тыквенный чизкейк с кленовой глазурью и поджаренными орехами пекан, который я жду весь год.

— Я приготовила специально для вас кое-что острое, — с улыбкой сказала мать Раузеру; она видела, как тот посыпал красным перцем почти все, чем она его потчевала.

Раузер кивнул и потянулся за сладким картофелем.

— Вы — лучший кулинар, которого я знаю, миссис Стрит. Такие вкусности больше нигде не попробуешь.

— Я люблю готовить, — ответила мать и покраснела. — Особенно для человека с хорошим аппетитом. Это такая чувственная вещь, приготовление пищи… Вы не можете снять кожицу с манго, не прочувствовав этого.

Я уставилась на мать. Внезапно до меня дошло, что она кокетничает с Раузером.

— Как неловко, — пробормотал Джимми.

Отец как будто ничего не замечал. Я взглянула на стаканы для воды, наполненные ромом и гоголь-моголем, и задумалась, сколько из них они оба уже опрокинули сегодня.

— Так было не всегда, — буркнул мой отец. Я слышала, как он говорил это о стряпне моей матери, сколько я себя помнила. Обычно это был его единственный вклад в нашу застольную беседу. — Когда мы только поженились, она готовила так плохо, что мы молились после еды.

— Говард, — пожаловалась мать. — Эта шутка не была смешной первые тридцать лет, когда ты ее рассказывал; честно говоря, я не знаю, с чего ты взял, что это будет смешно сейчас.

— А, по-моему, это смешно, — сказала Мики, не поднимая глаз и рассматривая керамическую подставку для салфеток в форме индейки рядом с ее тарелкой.

Мать посмотрела на нее, затем перевела взгляд своих фиолетовых глаз на моего отца.

— Говард, ты настроил против меня дочь моей единственной сестры. Надеюсь, ты счастлив, — заявила она с сильным прибрежным акцентом — этакая обиженная Скарлетт О’Хара. Став еще большей мученицей, моя мать, похоже, сделалась еще большей южанкой.

— Слушай, Кей, где Дайана? — спросил Джимми, вероятно, надеясь сменить тему. Мой брат был прирожденным миротворцем и мастером отвлекать нашу мать. — Я надеялся увидеть ее, пока я здесь.

Я улыбнулась.

— У нее новая любовь.

— А-а, — сказал Джимми, кивая. Все мы годами наблюдали, как Дайана переживает циклы отношений. Она была не из тех, кто может быть счастлив в одиночестве.

Мать всплеснула руками.

— Единственная женщина на зеленой земле божьей, которая тебе интересна, — и она тупа как пробка.

— Дайана не тупа, мама, — возразил Джимми. — Она милая. И ты всегда будешь единственной женщиной в моей жизни.

Мать мгновенно смягчилась.

— А ты едва ли не самое красивое существо, которое я когда-либо видела. Ты это знаешь?

Я была вынуждена согласиться. Мой брат был симпатичный мужчина, тонкокостный, с карими глазами и темно-шоколадной кожей. Его наследственность была загадкой. О его биологических родителях вообще ничего не было известно, но он был успокаивающей силой в нашей взбалмошной семье с того момента, как стал ее частью.

— Тебе следует чаще приезжать домой, — сказала ему мать. — Все не так, как раньше. Сейчас у нас по соседству несколько афроамериканских семей, и Китай, похоже, где-то открыл какие-то ворота, потому что везде бегают маленькие китаянки. — Она похлопала отца по руке. — Говард, мы опередили время.

Я устроила демонстративное шоу с закатыванием глаз, а Джимми был вынужден отвернуться. На протяжении большей части нашей жизни мы создавали проблемы за столом, мой брат и я. Обычно во время благословения я смешила его, а Эмили Стрит не терпела смех во время благословения.

Раузеру не потребовалось много времени, чтобы практически уничтожить своего цыпленка и начать накладывать себе добавку. Он потянулся за очередной горкой рагу из зеленой фасоли. Мать приготовила его на южный лад, под жирным грибным соусом, панировочными сухарями и с жареным луком-шалотом. Ее рагу всегда были сердечным приступом на тарелке. В чашке «Крискo» и то меньше жира.

— Кей, неужели ты никогда не готовишь для такого мужчины? — спросила мать и добавила, обращаясь к Раузеру: — Я ведь научила ее кое-чему.

Раузер промокнул губы салфеткой.

— Мы большие любители еды навынос, — сказал он, повернулся и с улыбкой посмотрел мне в глаза. — Меня это вполне устраивает. — К моему удивлению, наклонился и очень нежно поцеловал меня в уголок рта. Я почувствовала под столом его руку на моей ладони.

— Такой человек, как вы, не должен есть еду навынос, — услышала я голос матери, не в силах оторвать глаза от Раузера.

В воцарившейся тишине мой отец внезапно объявил:

— Хочу вам кое-что показать после ужина.

— Он не подпускает меня к гаражу даже на пушечный выстрел, — пожаловалась мать и погрозила отцу пальцем. Раузер сжал мою руку, затем отпустил и снова сосредоточился на своей тарелке.

Итак, после ужина и кофе все мы вышли во двор и стали ждать, пока откроется дверь гаража. Рядом со мной, обняв меня за плечи, стоял Раузер. Я посмотрела на него, и он поцеловал меня в лоб. Я оторопела. Весь день он просто лип ко мне.

Мать обняла Джимми за талию, а тот взял Мики за руку. Соседи из домов с обеих сторон вышли и присоединились к нам, пока мы ждали, когда мой отец раскроет свой последний проект.

Гаражная дверь начала подниматься, и когда в поле зрения появилось новое папино хобби — все шесть отвратительных металлических ног, — мы все дружно ахнули. Посмотрели на него, прищурились, переглянулись и вновь посмотрели на это чудо-юдо. Никто не сказал ни слова.

Отец, похоже, был озадачен.

— Это скульптура, — сказал он нам. — Орел с крысой во рту.

Кто-то сказал: «Фу!» Наконец у Джимми хватило здравого смысла поаплодировать. И тогда мы все тоже зааплодировали, а мой отец отвесил церемонный поклон.

— Идиот, — прошептала мать и закрыла лицо руками. — Мало того что он каждый год рождественской гирляндой выкладывает имя Леон… А теперь это!

Мой отец страдает дислексией, но никогда не признавал этого.

— Не хочешь прогуляться? — спросил меня Раузер после церемонии открытия.

Мы молча дошли до конца Дерридауна и пересекли Шэдоу-Мур-драйв.

— Кстати, — сказал Раузер, когда мы шли по деревянному пешеходному мосту к игровой площадке за начальной школой Виннона-Парк, — я навсегда порвал с Джо.

— Кто такая Джо? — сказала я и хитро улыбнулась ему.

— Кей, в ту ночь на автомагистрали, когда ты съехала с дороги, я думал, что мое сердце не выдержит и остановится.

Мы стояли возле качелей на футбольном поле за школой. В домах на Инмен-драйв и Поплар-серкл, двух улицах, граничащих со школой, сверкали огни. Это был старый район, где ранее было полно молодых семей, отреставрированных домов и новых денег. Я увидела, как возле парка притормозила машина и вырубила фары. Подростки приезжают сюда тискаться и целоваться. Люди паркуются на школьной стоянке в сумерках и пускают своих собак бегать по футбольному полю.

Раузер повернулся ко мне лицом и взял обе мои руки в свои.

— Просто я всегда думал, что еще будет время. Но в ту ночь я начал больше думать о том, как его мало, времени. Я настоящий осел, Кей. Я слишком долго ждал, чтобы сказать, что люблю тебя.

Я посмотрела на морщинки в уголках его глаз, те, которые всегда создавали впечатление, будто он вот-вот рассмеется, такие знакомые мне, такие милые и родные… Я посмотрела на его густые, серебристо-черные волосы, на широкие плечи и поняла: я больше не чувствую себя онемевшей. Нисколечко. Я была в восторге от этого человека, который так хорошо меня знал и любил — несмотря ни на что.

— Когда я позвонила той ночью и Джо ответила на твой звонок… — начала я.

— Я знал, ты была готова взорваться от ревности, — сказал он с лукавой улыбкой.

— Неправда, я нисколько не ревновала.

— Понятно… И, наверное, к нам подойдет Джоди Фостер прямо сейчас, прямо здесь, в этом гребаном парке.

— И?.. А где та часть, где она танцует у тебя на коленях или трясет задницей или что-то в этом роде? Я обожаю эту часть.

Раузер посмотрел на меня так, будто я только что спустила в церкви трусы.

— Это Джоди Фостер, ради всего святого, Кей. Прояви хоть капельку уважения.

Я прильнула к нему, и мы рассмеялись. Он обнял меня, и я уткнулась лицом ему в грудь. От Раузера пахло холодным воздухом и лосьоном после бритья, и мне подумалось, что я не видела, чтобы он закурил за весь день хоть одну сигарету.

Я услышала, как от него донесся какой-то звук, такой слабый, такой едва различимый, как дуновение ветерка. Посмотрела на него и увидела странное выражение: шок и недоумение.

— Раузер? В чем дело?

Он нахмурил брови, отнял руку от груди и протянул ладонью вверх. Наши взгляды встретились лишь на долю секунды, секунды понимания и ужаса. Кровь. Боже! Кровь! Какого черта?

Второй выстрел был столь же бесшумным, быстрым и безжалостным — и попал Раузеру в висок. Его ноги подкосились, и он упал. Я повалилась на него сверху.

О боже, о боже, о боооже!

Правой рукой я сорвала с себя шарф и куртку, а левой нащупала мобильник и большим пальцем набрала номер 911. Затем прижала куртку к ране на груди Раузера и надавила всем своим телом.

— Раузер, говори со мной. Раузер, ты меня слышишь? Оставайся со мной. Черт возьми, оставайся со мной…

Кровищи было море. Она вытекала с такой силой, что, прежде чем впитаться в сухую землю, собиралась в лужу. Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть, я никогда больше не буду пить, я никогда не буду жаловаться, я никогда не буду грызться с матерью. Я окинула взглядом улицу и подняла ему голову лишь затем, чтобы обернуть ее моим шарфом-косынкой. Мое сердце колотилось о его слабый пульс, его кровь просачивалась в мою куртку, в мою кожу.

— «Девять-один-один», что у вас случилось и где вы находитесь?

— Стреляли в полицейского. — Похоже, я кричала, но не могу в этом поклясться. Время, звук, свет — все это как будто сошло с ума. Я слышала собственное дыхание, как будто я была под водой в ванне. — Начальная школа Виннона-Парк, детская площадка за школой.

Бог мой, мы на детской площадке… Его руки обнимали меня всего мгновение назад. О боже…

— Стрелял неизвестный, — добавила я. В груди было ощущение, будто на меня рухнул поддон с кирпичами. Я не могла нормально дышать. — Полицейский — лейтенант Аарон Раузер, отдел расследования убийств полицейского управления Атланты… О боже, он едва дышит. Раузер, оставайся со мной.

Я еще сильнее надавила на его грудь. Мой шарф промок насквозь и стал малиновым.

Кровотечение не останавливалось. Оператор пытался удержать меня на телефоне. Она хотела знать, что я видела. Она хотела знать мое имя. Ей требовалось, чтобы я четко и ясно сообщила детали. Она посылает полицейских в опасную ситуацию?

— Я не знаю, где стрелявший. Думаю, на Поплар-стрит. Меня зовут Кей Стрит. О боже, главное поторопитесь…

А потом я увидела. Вспыхнули фары, и машина задним ходом, мимо школы помчалась от нас и вылетела на Эйвери-стрит.

Я по-прежнему кричала на Раузера и плакала. Оставайся со мной. Раузер, я тоже тебя люблю. Оставайся со мной…

— Автомобиль на всей скорости покидает место происшествия по Эйвери-стрит и уезжает в сторону Кирк-роуд, — сказала я оператору.

— Вы можете определить марку машины?

— Нет, боже, слишком темно… Где, черт возьми, «скорая помощь»? Раузер, не вздумай умереть тут, рядом со мной…

Мой телефон запищал, докладывая мне, что пришло сообщение, и я отняла его от уха, чтобы посмотреть на экран. Чистой воды привычка. Я больше не думала, просто реагировала. Я чувствовала себя совершенно отстраненной, будто наблюдала чью-то разрушенную жизнь, замечая только это обостряющееся, сюрреалистическое ощущение нереальности.

Мои пальцы были такими скользкими от крови Раузера, что я едва не выронила телефон.

Шеф Коннор был в ярости. Он одержал колоссальную общественную победу и не собирался никому ее отдавать. Шеф посмотрел на недавно назначенного лейтенанта отдела расследования убийств Брита Уильямса так, будто у того на лбу торчало ухо.

— Этого никогда не будет! — рявкнул он. Уильямс был назначен главным в ту ночь, когда в Раузера стреляли.

— Шеф Коннор, — попыталась я. Я стояла рядом с Уильямсом перед огромным столом из красного дерева в кабинете начальника. — Текстовое сообщение, которое я получила, его ритм и построение фраз, — это очень, очень в духе Уишбоуна. Да, Чарли Рэмси преступник. Да, он должен оставаться в тюрьме. Но…

— Доктор Стрит, вы всерьез ожидаете, что полиция Атланты возобновит расследование после всего того, через что прошел этот город? Знаю, у вас есть личный интерес. Я это ценю. Мы хотим покарать этого человека так же сильно, как и вы. И я абсолютно ясно дал понять, что мы задействуем все и любые ресурсы, какие только полиция Атланты сможет собрать, чтобы привлечь этого монстра к ответственности, но я не буду вновь вскрывать эту болезненную рану на основе теории, которая не имеет ни малейшего подтверждающего доказательства. Мы нашли в доме Рэмси оружие, которое дало положительный результат на кровь двух жертв, оружие, которое присутствовало в месте каждого убийства. Наука в этом тверда. Мы знаем, что это то самое оружие. Не в одном месте, не в двух — оно присутствует везде.

Я посмотрела на свои туфли.

— Наш убийца под стражей и ждет суда! — снова рявкнул шеф Коннор. — И четыре женщины заявили, что он напал на них и изнасиловал. Одна из них даже будет свидетельствовать о том, что была связана тонкой проволокой.

— Да, и в этом вся суть. Она жива и может давать показания, — перебила я его. Уильямс бросил на меня колючий взгляд. Я упорно гнула свою линию. — Шеф, ни одна из жертв Уишбоуна не была изнасилована. Ни в доме Чарли, ни в его машине не было обнаружено никаких других улик, связывающих его с убийствами, за исключением волокна автомобильного коврика, которое соответствует ковровому покрытию пятнадцати моделей. Вы не нашли ни фотографий, ни «спортивных трофеев», ни пятен крови — ни на его одежде, ни на его раковине, ни в его машине. У вас есть лишь это волокно и ДНК, связывающее его с изнасилованиями. Вы будете вынуждены поверить, что этот очень умный и организованный преступник практически не оставляет следов в одном месте, но так глупо небрежен в другом. Честно говоря, он не соответствует профилю, шеф. И никогда не соответствовал.

Теперь Коннор был на ногах, весь багровый от ярости. Он был крупный, могучий мужчина, и когда его гнев был направлен на вас, вы ощущали это как физический удар.

— Прежде всего, — прогремел он, — вы не знаете, существовали ли какие-либо другие «трофеи» или были ли когда-либо сделаны фотографии. Преступники — лжецы, как вам отлично известно, доктор Стрит, и единственное указание на то, что существуют какие-то фотографии, видео или что-то в этом роде, имеется только в письмах — хвастливых, лживых письмах обезумевшего хищника. Во-вторых, текстовое сообщение, которое вы получили в парке, могло прийти откуда угодно. Телефон был с предоплатой, такой можно взять в любом магазине за пятнадцать «баков». Покушение на Раузера совершенно не соответствует тактике Уишбоуна — там никогда не было пистолета. Нигде, ни единого раза. Если этот тип не вписывается в ваш профиль, это ваша проблема, а не наша. Мы сделали свою работу. Дело Уишбоуна закрыто. — Он сердито посмотрел на Уильямса. — Где-то разгуливает преступник, тяжело ранивший моего очень хорошего друга и сослуживца. Я ожидал, что вы поймаете его. Вчера. Или я ошибся, назначив вас главным, Уильямс? Потому что лейтенантская часть вашего нового звания может очень быстро исчезнуть.

— Вы не ошиблись, шеф, — тихо ответил Уильямс. Я не думаю, что он спал с тех пор, как в Раузера стреляли. На него было жутко смотреть.

Начальник повернулся ко мне.

— Спасибо за вашу помощь, доктор Стрит. Если мы должны вам за ваши услуги, обратитесь к Эрику Фордису в бухгалтерию. Лейтенант, пока это покушение не будет раскрыто, я буду ожидать отчет на моем столе каждое утро и каждый вечер.

Руки у Брита Уильямса были связаны. Шеф Коннор отказался выделять какие-либо ресурсы на возобновление расследования дела Уишбоуна. Я знала, что он задействует все ресурсы, какими только располагало управление, чтобы найти стрелявшего в Раузера, но я была убеждена: они подходят к этому делу не с того конца. Это займет слишком много времени и поставит под угрозу еще больше жизней.

У меня чесались руки прикончить Уишбоуна. Я мечтала выстрелом в упор снести ему башку. Он слишком многое отнял у меня. Когда той ночью Раузер упал, когда его кровь пропитала мою одежду и кожу, зазубренный нож Уишбоуна еще глубже, чем раньше, впился в мою жизнь и сокрушил мне сердце.

Та жуткая ночь до сих пор хранится в моей памяти, словно на старой шестнадцатимиллиметровой пленке, смазанными и дергаными кадрами. Слишком размыто в одну секунду, слишком четко видно в следующую.

Я поехала в больницу с кем-то из копов. Медицинские работники не пустили меня в машину «скорой помощи» — мол, слишком много работы и слишком мало места. Я же думала лишь об одном: что, если ты умрешь, а меня не будет рядом?

Джимми и Мики приехали в больницу и никуда не уходили. Мои родители, Нил и Дайана тоже выкроили время. Той ночью Раузер долго находился в операционной. Врач сказала что-то о близости к переднему отделу головного мозга, травматическом повреждении, опасном ранении грудной клетки, кровопотере, риске инфекции — целое минное поле самых разных рисков. Клянусь, когда она стояла и разговаривала с нами, ее рот двигался, но слова отскакивали от меня. Как будто она говорила на неведомых мне языках.

Через пару часов врач вернулась в комнату ожидания с более мрачным выражением лица, чем раньше. Она рассказала нам, что у Раузера во время операции случился сердечный приступ, и Джимми протянул руку и схватил меня за локоть, чтобы удержать. Раузера оживили, но он боролся за свою жизнь. Он впал в некое овощеподобное состояние. Он дышал самостоятельно, но это было все. И вот врачи пожимают плечами, смотрят на вас с сочувствием и советуют вам надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Это как, черт возьми? Мне казалось, что у меня тоже дырка в груди, как у Раузера. Просто продолжай двигаться, приказала я себе, просто найди и прикончи ублюдка, который это сделал. Мне было так хреново на душе, что я спотыкалась на каждом шагу, как пьяная, но если б я остановилась, то развалилась бы на части. Я это знала. Мне захотелось выпить. Я не была создана для горя и потерь. Продолжай двигаться вперед. Поймай этого ублюдка!

В городе был один из детей Раузера, его сын. Дочь собиралась прилететь на следующий день. Аарону, тезке отца, было двадцать шесть лет, он был красив и у него дома был двухлетний ребенок. Он был очень добр ко мне, но ему требовалось время с отцом, особенно сейчас. Никто не знал, чем все это могло кончиться. У Раузера было действующее завещание, в котором говорилось, что парентеральное питание допустимо лишь в ограниченный период времени, но он абсолютно хотел, чтобы ему дали умереть, если он не сможет дышать самостоятельно. Каждый раз, когда входила в его палату, я молилась о том, чтобы увидеть, как поднимается и опускается его грудь. Как резко изменилась жизнь после той прогулки в День благодарения, когда мы, прильнув друг к другу, смеялись над его дурацкими шутками… Я прокручивала это в памяти тысячу раз.

В конце концов я вышла из больницы и шагнула навстречу миру без моего лучшего друга. Нашла свою старую «Импалу» — она была отремонтирована со всеми прибамбасами, о которых договорился мой отец: новые ремни безопасности, система сигнализации и GPS-трекинг. Поехала домой — принять душ и поесть. Мне нужно было заставить себя поесть.

Я была так измотана, что не могла ясно мыслить. Как вообще можно есть, как можно даже глотать, когда тебя разорвали пополам?

Я закрыла глаза и вдохнула холодный воздух. Праздники. О боже… Как я могла провести праздники без Раузера?

Поймай этого ублюдка, просто поймай этого ублюдка.

Я покормила Белую Мусорку и плюхнулась на диван. Я была измотана, но мне не хотелось сидеть вдали от больницы слишком долго. Я боялась, что он умрет, просто перестанет дышать, пока меня не будет. Теперь нас только двое. Неправда, мерзавец. Ты плохо целился. Раузер все еще здесь, и я не отпущу его. «Я найду тебя», — поклялась я. Увы, усталость сморила меня, и я заснула, а Белая Мусорка свернулась клубочком со мной рядом.

Когда построили кирпичный дом Раузера, президентом был Эйзенхауэр. В те годы пары спален казалось достаточно. Раузер добавил застекленную веранду и французские двери из главной спальни, построил нижнюю веранду и огородил двор для собаки, которую заведет, когда темп его жизни замедлится. Был еще чердак, за который он так и не взялся. Дом был маленький, но Раузер снес пару стен, и он стал светлым и просторным.

Я вошла в ванную и увидела там его бритву, уловила запах его лосьона после бритья. В больнице он был так далек от меня, как та раковина, которую можно потрогать, но нельзя проникнуть внутрь. В этом доме мы кричали, болея за «Брэйвз», пили кувшин за кувшином сладкий чай со льдом, поглощали тонны готовой еды, какую только способна предложить Атланта. Я вспомнила, как Раузер сообщил моей матери на День благодарения, что его вполне устраивает наша привычка брать еду навынос. Вспомнила, как он посмотрел на меня, когда говорил это, как потянулся к моей руке.

Я побрела на кухню и включила газовую плиту. По утрам Раузер готовил ковбойский кофе. Такой же резкий и приблизительный, как и он сам, напиток этот ударял в желудок, как аккумуляторная кислота. Никаких мерных ложек, просто возьмите на глазок молотый кофе, бросьте в кастрюльку с водой, доведите до кипения и процедите прямо в чашку. Это был лучший кофе, какой я когда-либо пила.

Однажды субботним утром я появилась у него дома слишком рано. Он открыл дверь в трусах-боксерах и с прищуром посмотрел на меня. Я плакала — с Дэном случилась какая-то глупость, очередной прыжок веры, очередной удар разочарования. Раузер не иначе как косил под Дона Кинга [23], потому что его волосы стояли дыбом. Он зевнул, обнял меня, нашел футболку и встал у газовой плиты, чтобы приготовить ковбойский кофе. Раузер был для меня таким хорошим другом… Без него здесь было невыносимо.

Я заварила себе чашку кофе из запасов Раузера и поискала папку, журналы и ежегодники, которые дала ему в тот день в «Старбаксе»… «Пятьбаксе». Я нашла их в задней спальне, которую он использовал как кабинет. Пришло время начать все сначала, с первого убийства. Казалось, прошло сто лет с тех пор, как я была на острове Джекилл, где встретилась с Кэтрин Чемберс и покинула ее дом с этой коробкой, полной вещей ее убитой дочери. У меня возник безумный порыв взять все это с собой в больницу и еще раз прочесать, пока я сидела с Раузером и обсуждала с ним мои идеи. Я не знала, сможет ли он вообще понять меня или хотя бы услышать, но, будь хотя бы малейший шанс, что его привязанность к тому следователю, которым он был в своей жизни, вернет его обратно, я бы попыталась. Он уже слишком далеко ускользнул от меня.

Я собрала бумаги, дневники и альбомы и аккуратно сложила их в стопку. Сверху лежал ежегодник Колледжа криминологии и уголовного правосудия. Я села в кресло Раузера за письменным столом. Мы с самого начала подозревали, что убийца хорошо разбирается в сборе улик. Профиль показал, что он был обучен не оставлять никаких следов на месте преступления. Убийца понимал принцип обмена Локара [24]. Я вспомнила, как сто лет назад я сказала об этом Раузеру в комнате «военного совета».

Был ли источником этих знаний университет? Получил ли Уишбоун азы криминалистики в кампусе университета штата Флорида? Что если Энн Чемберс познакомилась со своим убийцей там, в корпусе факультета криминологии и криминалистики?

Я склонилась над списком учебных курсов Энн Чемберс. В учебном плане не было вообще ничего, что могло бы служить для нее причиной заглядывать в криминологический корпус. Я достала карту кампуса. Энн жила в Робертс-Холле, одном из старых зданий. Я уже отметила его на карте красным. Провела пальцем от ее общежития вдоль Теннесси-стрит к Смит-стрит, и вниз к Колледжу криминологии. На карте это выглядело как довольно длинный путь, но я подумала о кампусе. Он был доступен и в отличие от многих других не так сильно раскидан. Тем не менее до него нужно было дойти.

Как пересеклись пути второкурсницы колледжа и серийного убийцы? Где? Если не в классе, то в какой-нибудь другой группе или клубе? В развлекательном центре?

Я выдвинула ящик стола, чтобы взять ручку, и нашла вместо нее нераспечатанную пачку сигарет и потускневшую зажигалку «Зиппо». Вспомнила запах жидкости для зажигалок, повисавший в воздухе всякий раз, когда он ей пользовался. В День благодарения я заметила, что Раузер ни разу не вышел на улицу покурить. Он пытался бросить. Я годами подталкивала его к этому. И он порвал отношения с Джо. Я поняла: на протяжении всего периода убийств Уишбоуна Раузер методично готовил свою жизнь для меня. От этой мысли мне стоило великих трудов не расплакаться.

Открыв альбом того года, когда была убита Энн Чемберс, я принялась просматривать его заново, страницу за страницей. Хотела еще раз посмотреть каждый глупый, веселый снимок, посмотреть на команды, клубы и социальные группы, на фотографии отдельных классов, групповые снимки, фотографии преподавателей, все-все.

Я вернулась к карте, и меня внезапно осенило. Через несколько дверей от Колледжа криминологии и уголовного правосудия чуть дальше по Смит-стрит располагался корпус факультета изящных искусств. А Энн, как известно, изучала живопись. Два здания практически соседствовали. Если их графики совпадали, убийца легко мог видеть ее мимоходом, втереться в ее жизнь.

Мое сердце забилось надеждой. Я искала студента? Преподавателя? Я подумала о Старой Эмме — гадалка сказала, что предупредила Энн. Я подумала о миссис Чемберс, сказавшей, что Энн порхала от одного романа к другому. Я была близка к цели. Я почти чувствовала его запах. Я тебя достану, ублюдок.

Я была в кабинете Раузера, крепко сжимая в ладони его зажигалку, ее потускневшее серебро. Зазвонил мой телефон.

— Итак, — начал Нил, — я снова думал об этом блоге. Что было главным в убийствах Уишбоуна?

— Удары ножом?

— Именно, — подтвердил Нил. — И что это символизирует?

— Власть, проникновение, контроль…

— Это слишком заумно, Кей. Подумай о чем-то попроще, о самом главном.

— Гм…

— Секс и порезы, верно?

— Хорошо.

— Послушай, я нашел сайты фетишистов, где можно хвастаться своим извращенным порнодерьмом, и при этом тебе не дадут под зад коленом и не упекут в тюрягу. Можно писать о том, что делаешь что угодно и с кем угодно — главное, называть это фантазией.

Детективы департамента полиции Атланты и Нил долго и упорно искали блог, о существовании которого я давно догадывалась, но так и не смогла его обнаружить. Возможно, мы задавали не те вопросы.

— Мы не искали жесткое порно и фетиш-группы. Поисковая система способна делать лишь то, о чем вы ее просите. — Нил буквально прочитал мои мысли. — Кей, я нашел все эти онлайн-сообщества, которые называют себя фанатами острого лезвия и игр с ножом. Пост за постом от тех, кого возбуждает кровь, ножи и прочее дерьмо.

— Ты нашел блог Уишбоуна? — Я почувствовала, как участился мой пульс и впереди забрезжила надежда.

— Посылаю тебе ссылку. Сайт под названием Knifeplay. Найди блогера по имени BladeDriver. Приготовься. Это не для слабонервных.

Сидя за компьютером Раузера, я начала читать блог юзера BladeDriver на Knifeplay.com. Этот сайт позиционировал себя как онлайн-сообщество для взрослых, фетишистов острых лезвий и игр с ножом, где сексуальные факты и вымысел публиковались без ограничений. Как и предупреждал Нил, подробности повергли меня в шок и вызвали омерзение. В блоге было около шестидесяти записей за три года. Некоторые представляли собой извращенные бредни. Жалобы на слабых, зависимых людей, на их нужды, на их жадность. От некоторых постов кровь стыла в жилах. Я узнала описания убийств Лэй Кото, Дэвида Брукса, Мелиссы Дюма, Энн Чемберс. Обо всех них было написано так, будто они сексуально жаждали заполучить все те жуткие увечья, которые им пришлось пережить, прежде чем их жизнь закончилась. Я читала о том, как он преследовал Мелиссу, когда та совершала вечернюю пробежку, и представляла себе, как из автомобильной стереосистемы звучат песни Роя Орбисона. Как он наблюдает за ней, мастурбирует, думает о том, чтобы вонзить в нее нож, а затем хвастает на весь интернет и называет это сексуальной фантазией. Это было омерзительно. Почему никто нигде не подал тревожный сигнал? Я читала подробности, которые никогда не публиковались до тех пор, пока в газеты не начали попадать письма.

Пост о Лэй Кото был размещен задолго до того, как было опубликовано первое письмо, и все записи содержали подробности, которые были обнаружены на месте убийства лишь позже, и о них не мог знать никто за пределами следствия. Убийца рассуждал о том, что у Лабрека напрочь отсутствуют моральные границы, что он хулиган, избивает жену и сам заслуживает быть избитым. Отсутствуют моральные границы? Этот убийца судил на основе морали!

Короткая запись рассказывала о том, как он впервые убил в шестнадцать лет, о том, как это никак на него не повлияло, даже его оценки в школе остались высокими. Уишбоун убивал с тех пор, как был подростком! Однажды он похвастался в письме Раузеру, что ведет активную деятельность дольше, чем кто-либо мог себе представить. Кто пал первой жертвой юного убийцы? Была ли это Энн Чемберс, как мы думали? Как было совершено это первое преступление — просто подвернулся случай, и он вошел во вкус, или Уишбоун, учась в старшей школе, уже планировал убийства? Столько людей пострадало… Столько жизней разрушено…

Мое сердце болело за всех этих несчастных. Но в последнем посте ощущение было такое, будто этот мерзкий нож вонзился в мою плоть, как будто убийца вгонял в меня свое лезвие. Я заново пережила те мгновения, когда вышла из парка вся забрызганная кровью, с налипшими мне на лицо и руки кусочками кожи Раузера, а в это время убийца, должно быть, уже мчался домой, чтобы похвастаться перед своими онлайн-фанатами.

Я проснулась около четырех утра и обнаружила в комнате медсестру. Она улыбнулась и извинилась за то, что разбудила меня. Ей нужно взять у Раузера анализы, проверить аминокислоты, глюкозу и электролиты, которые текли через катетер прямо в одну из толстых подключичных вен, что извивались в сложном лабиринте мышц и кровеносных сосудов, доставляя его организму достаточно питания, чтобы поддерживать в нем жизнь. Когда она разбудила меня, я спала рядом с ним: вжавшись в кровать с одной стороны, прижавшись головой к его груди, положив руку ему на живот. Прежде чем встать, я прислушалась к его дыханию.

Я кивнула, поздоровалась с дежурным копом за дверью, затем побрела к лифту и спустилась вниз, чтобы вдохнуть свежего воздуха, пусть даже на скамейке под резким, флуоресцентным светом у входа в отделение экстренной помощи.

Пока я шла по главному вестибюлю, играла рождественская музыка.

«С праздниками, — подумала я. — Счастливыми, мать их, праздниками».

Что я делала, когда позвонил Нил? Я была близка к чему-то, пока блог не сбил меня с пути. Что это было? Ага, Университет штата Флорида, здание факультета криминалистики и его близость к корпусу факультета изящных искусств. Первая жертва. Но была ли Энн первой жертвой? Я уже начинала думать, что нет. Если убийца совершил свое первое убийство в шестнадцать лет, как он хвастался в блоге, то где они познакомились? Я проверила карман джинсов, чтобы убедиться, что ключи от машины при мне. Вся эта груда материалов об убийстве Чемберс все еще была в машине. Почему бы не выпить приличного кофе и не просмотреть их еще разок?

В больнице был киоск «Старбакса». «Пятьбакса», — снова подумала я и улыбнулась, хотя мне было больно вспоминать его шутки и смех, то, как он дразнил меня, его сердитый, хмурый вид, когда он сидел, склонившись над документами по делу Уишбоуна.

Больничное кафе было почти пустым — не было еще и пяти утра. Я отнесла свой двойной латте с обезжиренным молоком к столу, где разложила фотоальбомы Энн Чемберс, ее письма родителям, ежегодники — все, что дали мне ее мать и Мэри Дейли из Университета штата Флорида, — склонилась над картой кампуса и вновь задумалась, был ли кампус тем местом, где Энн Чемберс впервые встретила своего убийцу? Я столько раз листала ежегодник, но ничто не бросилось мне в глаза. Возможно, пришло время начать проверять каждое имя в этом кампусе в течение последнего года жизни Энн. Я представила себе, как она выходит из здания факультета изящных искусств и ее замечает убийца. Что было в ней такого, что разбудило в нем жестокость? Он преследовал ее? Они познакомились, подружились? Я снова вспомнила Старую Эмму, которая сказала мне, что Энн с кем-то встречалась. Может, это был не он. Может, она отвергла его ухаживания. Студент? Преподаватель? Или же ни тот, ни другой? Я ощутила всплеск досады.

В кафе ввалился интерн в бледно-зеленой форме и бахилах, выглядевший так, словно не спал целый месяц. Он заплатил кассиру за маффин и кофе, но как только зазвонил его телефон, торопливо ушел, оставив несъеденный завтрак на столе.

Я отправила Нилу электронное письмо с вопросом, не может ли он раздобыть информацию о зачислениях в университет, а затем вернулась к ежегоднику Колледжа криминологии и уголовного правосудия. На этот раз я записала имена на каждой странице, одно за другим. Это вынуждало меня сосредоточиться на каждом отдельном человеке, а не на групповых фотографиях, дурацких шутливых снимках на вечеринках и в клубах, и не позволяло мне кого-то упустить.

Почти в половине седьмого, когда в окна начал проникать первый свет, а второй латте разъедал мой пустой желудок, мысли стали уноситься к Раузеру, лежащему в постели там, наверху. Я легко могла представить его. Для этого было достаточно просто закрыть глаза: я видела каждую черточку на его суровом лице, каждое движение его губ. Его руки, его запахи и звуки, пищу, которую он любил и презирал. За эти годы я запомнила его и знала наизусть. Но вся моя воля была бессильна заставить его выздороветь. Я вернулась к составлению списка имен.

Затем один из снимков как будто соскочил со страницы и ударил меня по лицу. Я пригляделась. Это было групповое фото двенадцати докторантов, которые, согласно подписи, сотрудничали с преподавателями и получили признание за исследования в области уголовного правосудия и поведения. Исследование называлось «Биосоциальные истоки антисоциального поведения». Боже праведный, неужели я что-то нашла? В моем усталом мозгу пронесся поток мыслей, разъедающих и бессвязных. Я смотрела на фотографию и думала о кампусе, кизиловых деревьях, пальмах и виргинских дубах.

Где-то здесь Энн Чемберс встретила человека, который впоследствии избил ее до неузнаваемости бронзовой настольной лампой, а затем отрезал ей клитор и соски. Все это время я подозревала, что все это началось там, это взращивание и кормление монстра. Гнев, который Энн Чемберс испытала на себе во время их последней встречи, казался личным. Отрезать ей соски — это был способ сказать: «Я ненавижу тебя, мамочка». Энн символизировала Мать, которая по некоей причине была ненавидима. Теперь мой разум легко порхал, вспоминая многие вещи; фрагменты складывались воедино и картина начинала обретать целостность. Наконец-то родилось нечто, обладающее плотностью и формой, нечто большее, чем просто теория.

Я ввела в поисковик название и начала читать, быстро переходя по каждой ссылке, пока не нашла предысторию. Странная одержимость гражданским правом, превращением истцов в жертв; все это было там. У меня пересохло в горле. Уишбоун все это время прятался у всех на виду.

«Мужчина из Флориды осужден за жестокое убийство жены». Я искала детали места преступления. Ничего, кроме краткого описания в газетной статье, где жирным шрифтом говорилось, что жертве было нанесено несколько ударов рыбацким ножом. Отец Уишбоуна убил свою жену? Следовал ли Уишбоун примеру отца-убийцы, подражая ему? Или отец просто взял вину на себя, чтобы защитить сына, обнаружившего в себе страсть к убийству? Неужели я права? Неужели все началось с матери? Было ли это то самое убийство, что было описано в блоге, то, которое в шестнадцать лет ничуть не повлияло на успеваемость убийцы в школе? Я ошиблась в одном. Энн Чемберс была не первой жертвой Уишбоуна. Возможно, мы никогда не узнаем, сколько их было до нее. Отец Уишбоуна умер во Флориде, на раскаленном электрическом стуле после долгих лет, проведенных в камере смертников.

Там была статья о женщине, которую он убил. Она была своего рода знаменитостью южной арт-сцены. «Местная художница отдает долг сообществу», — гласил заголовок. Я пробежала статью глазами, пока не нашла ее фото. От сходства с Энн Чемберс, студенткой и художницей, у меня тотчас перехватило дыхание. Я буквально увидела это наяву. Энн Чемберс выходит однажды из здания факультета Изящных искусств, юная, жизнерадостная и такая наивная — художница, как и убитая мать. Сходство с ней настолько поразительное, что в мозгу начинающего убийцы вспыхивает огненная буря. Мои глаза впитывали каждую деталь групповой фотографии в ежегоднике.

Уишбоун. Во мне нарастало жуткое жжение, словно я глотала лаву. Она разливалась по моей крови, мое лицо горело огнем. У меня чесались кулаки, во мне кипела лютая ненависть. Я думала о Раузере, о той ночи в парке, о его объятиях. И чувствовала себя злее и беспомощнее, чем когда-либо в моей жизни, даже в те дни, когда я бывала слишком пьяна, чтобы вылезти из пижамы. Этот монстр отнял у меня слишком многое. Слишком многое отнял у Раузера.

Я потянулась за телефоном и позвонила.

— Кей, послушай. — Голос Брита Уильямса звучал мягко, почти нежно. — Все мы хотим выяснить, кто сделал это с нашим лейтенантом, но пытаться вновь открыть дело Уишбоуна… Сейчас нам нужно двигаться вперед. Если ты хочешь помочь, помоги нам сделать это.

— В тюрьме сидит не тот парень, Брит.

— В этом-то все дело. С тех пор как Чарли Рэмси взяли за задницу, у нас не было ни одного убийства с таким почерком. Так что одного текстового сообщения мало, если мы хотим, чтобы это дело сдвинулось с места. Ты всегда зациклена на вещдоках, Кей. Дай мне их, и я посмотрю, что я могу сделать. Но когда я пойду к шефу, у меня в руке должно быть нечто большее, чем мой член.

Я была готова прибить его с досады и отчаяния. Но, разочарованная, все же подавила в себе желание выплеснуть на него свой гнев.

— Я знаю, что ты любишь его, — добавил Брит, и, к моей великой досаде, я почувствовала, как к моим глазам подкатились слезы.

— И вы все тоже его любите, — сказала я. — Он доверяет мне, Брит. Он всегда доверял моему внутреннему голосу… Ты это знаешь. И тоже должен мне доверять. Послушай, даже если ты считаешь, что я совсем рехнулась, пожалуйста, сделай мне одолжение, потому что Раузер сделал бы. Достань для меня отчеты с места этого убийства во Флориде. Мне нужны подробности. Это все, о чем я прошу. Я могу поручить это Нилу, но будет быстрее и надежнее, если с тамошней полицией свяжешься ты. По идее, это в юрисдикции полиции Таллахасси.

Снова молчание, а затем:

— Какого черта? Мне что, больше нечем заняться?

Я поднялась наверх, снова проверила, как там Раузер, и холодным утром, кутаясь в пальто и сдувая со стаканчика кофе клубы пара, стала ждать на скамейке в больничном саду. Опавшие листья огненного клена прилипли к росистой земле.

Девять тридцать утра. Я в третий раз проверила свой телефон. Включен. Максимальная громкость. Пропущенных звонков нет. Наконец, когда я была готова швырнуть его на землю и растоптать, он зазвонил.

— Ты хотя бы представляешь, скольких трудов стоило получить архивное дело из Флориды? — спросил Уильямс. — Можешь встретиться со мной в двенадцать тридцать?

Мы встретились в кафе «Ла фонда латина» на Понсе-де-Леон, примерно в пяти минутах ходьбы от полицейского участка. Место было забито битком. Мы сидели во внутреннем дворике наверху. Там было прохладно, зато мы могли спокойно поговорить. Лишь несколько человек отважились на такое. Брит заказал паэлью с кальмарами, а официант принес нам картошку фри и сальсу. Я заказала кофе и, дрожа от холода, скрестила на груди руки.

Уильямс зачерпнул брусочком картошки сальсы и отправил в рот.

— Тебе нужно поесть, — сказал он. — На тебя страшно смотреть, а здесь не так уж и холодно… — Толкнул через стол конверт размером с обычное письмо. — Все там. Все, о чем ты просила. Может, даже что-то такое, о чем ты не просила. — Пока я вскрывала конверт, Уильямс проглотил еще несколько картофельных ломтиков и запил их мексиканским пивом, наблюдая, как я просматриваю снимки с места преступления. — Выглядит знакомо? Кстати, я по электронной почте отправил фотографии мужа и его одежды ребятам-спецам по брызгам. По номеру «девять-один-один» звонил муж. Пятна крови на его одежде не соответствовали тому виду брызг, какие могли бы разлететься в стороны при подобном убийстве. Более того, многие вещдоки не подтверждают версию окружного прокурора.

Я посмотрела на него.

— Этот человек пошел за убийство на электрический стул. Как им удалось доказать его вину?

— Через признание, например. И пойми… Подросток дал показания о том, что застал отца, когда тот склонился над матерью с окровавленным рыбацким ножом в руке. Эти показания и его признание… против них было довольно трудно возразить. А двадцать три года назад никто не занимался реконструкцией, как мы сейчас.

— Так много общего с тем, что мы видели в сценах Уишбоуна… — Я просмотрела еще ряд фотографий. — Но менее организованно. Слишком много эмоций. Ярости.

— Не думал, что ребенок способен на нечто подобное.

— Такое случается у некоторых подростков, когда им не удается установить эмоциональную привязанность.

Я посмотрела на снимки с места убийства. В свое время я изучала детскую психопатию. Это порой таит смертельную угрозу для близких юного психопата. Родители рискуют стать первыми жертвами смертоносного эмоционального коктейля — отсутствия у ребенка абстрактного мышления в сочетании с непреодолимым стремлением к немедленному удовлетворению. Сцены таких убийств поражают своей жестокостью, а дети странным образом остаются не затронуты совершенным ими преступлением.

Когда я вошла в ее кабинет, Маргарет Хейз встала, приветливо кивнула и предложила мне один из стульев за своим столом. На ней был костюм от «Хельмут Ланг». Черный. Сшитый на заказ. Чертовски воинственный. Он был настолько мне не по карману, что я даже не могла угадать цену. Она села. Я осталась стоять. Мои нервы были натянуты как струна.

— Чем я могу тебе помочь, Кей? — Похоже, Маргарет совсем не удивилась, увидев меня.

— Тем, что перестанешь убивать людей. — Мне хотелось тут же надеть на нее наручники, чтобы она больше никогда не увидела сапфирового неба Атланты. Я хотела заставить ее страдать. Возможно, тогда эта сука могла бы испытать человеческое сострадание. Ты что-нибудь чувствуешь?

— Не понимаю, о чем ты. — Она была спокойна, я бы даже сказала, совершенно непробиваема.

— Давай не будем притворяться и поговорим честно? Больше никаких игр. Я пришла сюда, чтобы ты чувствовала себя комфортно. Я знаю, ты проверила свой офис на наличие «жучков». И я не на связи, Маргарет.

— Мои клиенты ожидают — и заслуживают — конфиденциальности в офисе своего адвоката. Кстати, надеюсь, ты не станешь возражать против того, что я решила больше не пользоваться услугами вашей компании. Мы просто больше не подходим друг другу. — Выражение ее лица не изменилось, как и ее тон. Она была совершенно уверена в себе. Я услышала в приемной телефонный звонок и увидела, как на телефоне Маргарет замигал зеленый огонек. Она проигнорировала его. — Дайана сегодня не пришла. За три года она не пропустила ни дня.

— Я позвонила ей. Велела не приходить. Я рассказала ей все. Она была потрясена, Маргарет. Ты была для нее героем.

— Никогда не знаешь, что у человека внутри, Кей… Я думала, что ты, как никто другой, усвоила этот урок.

— Нам нужно поговорить, Маргарет. — Я вытянула руки. — Можешь меня обыскать, если хочешь. Убедись сама. Никакой прослушки.

Маргарет игриво рассмеялась. Я проигнорировала ее. Вместо этого сбросила с ног туфли, сняла жакет и начала расстегивать блузку. Я снимала по одному предмету одежды за один раз, выворачивала наизнанку, встряхивала, чтобы она убедилась в отсутствии «жучков», и бросала на стол. Пока я раздевалась, она молчала, и я остро ощущала ее взгляд на моем теле. Ее надменные, насмешливые глаза открыто оценивали меня. Я знала, что видели ее жертвы, — бесчувственного монстра, далекого от чего бы то ни было с бьющимся сердцем.

Полностью обнаженная, я описала круг. Маргарет молча указала на мои серьги. Я сняла их и бросила ей на стол. Она положила их себе на ладонь, рассмотрела и вернула обратно.

— Одевайся, Кей. Что скажут люди? — Она пронаблюдала, как я одеваюсь. — Ты здесь одна?

Я села.

— Лейтенант Уильямс и детектив Балаки ждут снаружи.

Маргарет откинулась на высокую спинку кресла и положила руки на подлокотники.

— Ты действительно считаешь, что я для тебя опасна? И поэтому ты их привела?

Я хотела рассказать ей о том, как какими разными способами она уже причинила мне боль, обо всех моих глубоких ранах, — но не стала доставлять ей такое удовольствие.

— Честно говоря, не думаю, что я в твоем вкусе. Хотя ты, похоже, расширяешь свой выбор…

На ее блестящих губах заиграла улыбка.

— А кто тогда в моем?

Я взяла с ее стола фотографию в рамке — маленькую Маргарет с родителями на палубе парусника.

— Тот, кто напоминает тебе о нем, о его клиентах или твоей матери. Я права, не так ли? Он давал им больше, чем тебе? Он тоже спал с ними?

Маргарет повернулась на стуле к окну, прочь от меня.

— Знаешь, если бы имелись улики — а их нет, — они бы не ждали снаружи. Они бы уже были здесь с ордером. — Она сказала это без презрения, страха или гнева, как будто мой ответ ее искренне заинтриговал.

— Кем ты их считала? — спросила я. — Паразитами? Все эти их мелкие потребности, мелкие проблемы, мелкие, жадные иски…

Маргарет застыла в неподвижности. В панорамные окна за ее стеной мне были видны многие мили извилистого шоссе, но в ее высокий стеклянный кабинет не проникал даже слабый гул города. В комнате было совершенно тихо.

— Кто держит на столе фото человека, убившего его мать? Но ведь ты держала, верно? Ты убила ее. А потом отправила его за это на смерть. Это было воздаянием, его платой за то, что она украла его чувства, а потом — его платой за то, что он сделал с тобой? Он предал тебя, не так ли, Маргарет? Сначала он любил тебя. А потом ушел от тебя к твоей матери…

Она повернулась ко мне. В дневном свете ее глаза казались ярко-зелеными.

— Это та часть, где я должна разрыдаться?

— Это было бы чудесно.

Тихо рассмеявшись, Маргарет встала, подошла к бару, плеснула себе коньяка и протянула мне закупоренную бутылочку содовой и чистый стакан.

— Будь я той, кем ты меня считаешь, я должна быть полным социопатом. Ты ведь эксперт, кому как не тебе это знать. Я была бы неспособна на раскаяние. Я могла бы сказать тебе, что не тосковала ни по нему, ни по ней. Их… уход, сколь жестоким и уродливым он ни был, стал всего лишь очередным событием. Ничего экстраординарного. Разве ты не находишь это правдой в отношении жизни, Кей? Это просто то, что происходит с нами. На самом деле жизнь нас не задевает. Думаю, тебе это понятно. Ведь именно поэтому ты пила, именно поэтому делала одну за другой невероятные глупости. Я думаю, в глубине души ты такая же бесчувственная, как и я.

— Была, — сказала я. Мне с трудом удавалось сдерживать ненависть к ней. Я думала о Раузере, о том, как его руки обнимали меня, о том, как впервые за столь долгие годы я почувствовала, что плотское желание не исключает любви и доверия.

Глядя мне прямо в глаза, Маргарет потягивала коньяк. Ее взгляд ни разу не дрогнул.

— Это удивительно, правда. С твоим образованием ты могла бы сделать такую карьеру! Но ты выбрала ФБР. Надеялась исправить этот мир, не так ли? Представляю, каково тебе было видеть, как твоих бабушку и дедушку убивают прямо у тебя на глазах… Ты все еще гоняешься за преступниками?

Я открыла содовую, наполнила стакан, поставила бутылку на стол рядом с моим стулом и сделала глоток. Я хотела, чтобы она увидела: мои руки не дрожат, а ее наблюдения не смутили меня. Я блефовала; внутренности болели, как будто я проглотила лезвие бритвы. Но блеф — это то, чему алкоголик быстро учится. С годами я поднаторела в этом.

— Как там лейтенант Раузер? — спросила она, и в моих венах как будто взорвалась кислота. Мне было больно слышать его имя из ее уст. — Давно пора убрать оружие с улиц… — Она с притворным сожалением покачала головой.

— Я уберу тебя с улиц, Маргарет. Чего бы это мне ни стоило.

Это, похоже, позабавило ее.

— Неужели? И что ты намерена делать, Кей? Стрелять в меня? Заколоть ножом? Вряд ли. Моральные границы не позволят тебе это сделать. Из-за чего ты плохо подготовлена к настоящей борьбе с преступностью, правильно?

Маргарет была так высокомерна, что мне захотелось протянуть через стол руку и стереть эту чертову ухмылку с ее лица. Она блестяще эксплуатировала предвзятое отношение правоохранительных органов к женщинам и насилию — и знала это. Неопознанный преступник всегда упоминается как «он», а не как «она», и, наконец, в насильственных преступлениях и сексуальных убийствах женщину рассматривают как преступницу в последнюю очередь. Как и все остальные, я смотрела мимо нее, потому что она была женщиной.

— Знаешь, это чувство непогрешимости… оно часть твоей болезни, Маргарет. Но оно ошибочно. Ты заплатишь за то, что сделала. Блог был твоей ошибкой. Его изучат и доберутся до тебя. Ты выпустила кота из мешка, и полиция Атланты смотрит в оба.

— Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, сколько денег наша фирма вкладывает в местную политику? Нет, конечно. Мэр и окружной прокурор, начальник полиции — никто из них не хотел бы потерять свое теплое место. Полиция Атланты не будет следить за мной, Кей. И если ты пытаешься напугать меня этими двумя копами, которых ты ждешь, не надейся. Сегодня я буду спать спокойно.

Я рассмеялась.

— Я как раз думала о том, каково будет тебе обменять костюмчик от «Хельмут Ланг» на симпатичный тюремный комбинезон. Кажется, в Джорджии они синие. Будет хорошо смотреться на тебе. Я с удовольствием понаблюдала бы, как твоя жизнь начнет трещать по швам.

— Тогда мы с тобой не такие уж и разные. В тебе сидит внутренний садист, как и во мне. — Ее глаза как будто прожигали меня.

— Хочу кое-что спросить у тебя, Маргарет, просто чтобы удовлетворить любопытство: ты знала, что тебе хотелось убивать после того, как ты зарезала свою мать? Или это произошло, когда ты познакомилась с Энн Чемберс? Я видела эту фотографию на твоем столе, и она не давала мне покоя. Они были так похожи, твоя мать и Энн… И обе они были художницами. Именно поэтому тебе нужно было ее убить?

Маргарет на миг задумалась, как будто речь шла о послеобеденном чае.

— Честно говоря, — ответила она, — я знала, что во мне есть нечто такое, что так и не успокоилось. Пока не встретила Энн, я не знала, что именно — и что это навсегда. Это было похоже на зуд без полного понимания того, что это за зуд. Тебе придется простить меня. У меня никогда не было возможности выразить это словами. Я не уверена, что для этого есть слова. — Она в глумливом тосте подняла свой стакан и сделала глоток. — Однако попытаться это сделать — в некотором смысле как сбросить с души камень, — размышляла она вслух.

— Тогда, возможно, ты захочешь сделать заявление для протокола. Подумай, какой камень свалился бы с твоей души.

Легкий смешок.

— Ты мне нравишься, Кей. Всегда нравилась. Ты умная и забавная. Мне чертовски обидно, что ты думаешь, что я способна сделать тебе больно. Ты не случайно жива, Кей. Я оберегала тебя, если хочешь знать.

— Оберегала меня? Ты сделала все для того, чтобы газеты и телевидение преследовали меня, чтобы меня выгнали с моей работы как консультанта полиции Атланты. Ты подстроила аварию, и я чуть не погибла. И ты стреляла в моего лучшего друга.

— Не драматизируй, Кей, тебе это не идет. Тебя чуть не убили. У тебя на голове была шишка. И, возможно — подчеркиваю, возможно, — ты сумеешь открыть свой разум и понять, что для тебя было бы безопаснее уйти с дороги. Но ты не отступила. И идешь на самые нелепые риски. Например, Лабрек — мы оба знали, что он подонок. Он сделал тебе больно, он угрожал тебе, а ты вернулась за добавкой. Тебе не кажется, что он убил бы тебя в тот день, в домике у озера? Будь благодарна, Кей. Я не хотела, чтобы ты пострадала.

Так вот почему Лабрек не вписывался в список жертв… Я вспомнила, как пришла к Маргарет в тот день с ушибленным запястьем. Вспомнила ее озабоченность.

— Какой смысл было так убивать Доббса? — спросил я. — И отправить мне эту посылку? Ты хотела показать, что в курсе моей истории с Доббсом?

— Я думала, ты оценишь посылку, Кей. Или ты предпочла бы отрезать его самостоятельно? И лейтенант Раузер, — сказала мне Маргарет, — не имеет к тебе никакого отношения. Ты почему-то привыкла думать, будто все сводится к одной тебе. У меня с ним были совершенно отдельные отношения, пока ты не начала появляться на местах убийств.

— Отношения? С Раузером?.. Маргарет, спустись на землю. Несколько идиотских писем копу не значат никаких отношений. В тебе вновь говорит твоя болезнь. Она обманывает тебя, верно? Она прогрессирует. Просто чтобы ты знала: Раузер не воспринимал тебя всерьез. Для него ты была лишь очередной занозой в заднице.

Улыбка.

— Можешь говорить, что угодно, Кей.

— Если ты когда-нибудь снова приблизишься к нему, клянусь Богом, я не буду ждать, пока тебя арестует полиция. Если ты не в состоянии справиться с этим зудом, Маргарет, я сделаю это за тебя.

— В любом случае, он мне не опасен. Если только ты не пускаешь по нему слюни. — Она посмотрела на свои платиновые часы, встала, подошла к двери и придержала ее для меня. — Спасибо, что заглянула. А теперь извини, мне нужно подготовиться к встрече с клиентом.

Ля-ля-ля-ля. Детская песенка без слов. Он сначала пелась высоко, а затем низко.

Высоко-низко, высоко-низко. Ля-ля-ля-ля. Вновь и вновь. Завораживающая, мелодичная песенка.

Мелодия никогда не менялась, и маленькая Маргарет никогда не уставала от нее.

Она сидела перед своим кукольным домиком и тихонько напевала. Это был большой кукольный домик, который она упросила Санту подарить ей на Рождество. Трехэтажный кукольный домик с фасадом, открывавшийся, как чемодан, чтобы Мэгги могла заглянуть внутрь, переставить крошечную мебель и маленькую семью.

Ля-ля-ля-ля.

…Ой-ой. Маленькая Мэгги нахмурилась, насупила брови. Что-то в ее домике было не так.

Она залезла внутрь и осторожно вытащила из главной спальни крошечную куклу-папу. Вот он. Она хотела, чтобы папочка был в ее комнате, а не с мамой. Указательным пальцем Мэгги столкнула маму с маленькой кровати. Кукла со стуком упала на пол. Так-то лучше.

Ля-ля-ля-ля.

…Она так хорошо помнила кукольный домик, помнила этот момент так же ясно, как помнила запах отца, когда тот приходил к ней ночью. Запах одеколона «Олд спайс». Она посмотрела на фотографию на столе, на себя в отцовских объятиях. Когда сделали эту фотографию, ей было пять лет. Он все время был страшно занят. У него не хватало времени на семью, на Мэгги — кроме ночей, когда он нежно трогал и целовал ее. Он говорил ей, что это любовь, и ее тело откликалось на него, открывалось ему. Она ничего не могла с собой поделать.

Именно так Мэгги узнала о любви — в маленькой сырой спальне с пальмой за открытым окном и бездонным небом Флориды, наблюдая за тем, что они делали вместе.

Даже сейчас она жаждала прикосновений отца. Увы, они остались в прошлом. Иногда она трогала себя, представляя, что это ее касаются его руки. Она любила и ненавидела его за это. Но еще больше она ненавидела тех, кто забрал его у нее.

Ля-ля-ля-ля…

Знак на моей приборной панели идентифицировал меня как курьера. Таким образом, с охраной гаража не было проблем, и я могла припарковаться на пятачке для курьера прямо напротив «Сан-Траст-Плаза». Я была в «Неоне» и практически невидима — защита включена.

Мы следили за ней три дня — меняя смены, занимаясь повседневными делами, пренебрегая личной жизнью и проводя в больнице столько времени, сколько могли. Думать о приближении Рождества было все равно что выворачивать кишки наизнанку. Было непросто выкраивать время, чтобы побыть с Раузером в больнице и дать Белой Мусорке хоть какое-то ощущение нормальности. Дети Раузера звонили почти каждый день, но так как толку от их присутствия здесь не было никакого, они не вернулись, как и его бывшая жена. Нил решил прекратить бойкот своей офисной работе и по-настоящему взвалил на себя обязанности. Он делал все возможное, чтобы, пока я не смогу вернуться на полный рабочий день, так сказать, тушить возникающие пожары. Дайана помогала ему и, по его словам, ей не было цены как организатору.

Тремя днями ранее, полная отвращения и злости, я, выйдя из огромного офиса Маргарет, позвонила Дайане и описала ей наш разговор. Дайана была в шоке. Я слышала в ее голосе недоумение и страх. Она знала, что после этого никогда не сможет вернуться в фирму «Гусман, Смит, Олдридж и Хейз» — по крайней мере, пока Хейз на свободе. Помимо очевидного потрясения от осознания того факта, что ее непосредственная начальница, та, кем она искренне восхищалась, вела опасную тайную жизнь убийцы, на Дайану теперь свалился еще один удар — она осталась без работы. Я сделала ей предложение, которое и близко не лежало рядом с тем, что платила ей Хейз, зато теперь она могла не опасаться, что новая работодательница зарежет ее. Дайана беспокоилась обо мне. Мы с ней разговаривали каждую ночь. В те дни, когда ей не удавалось попасть в больницу, она расспрашивала о состоянии Раузера. Она живо интересовалась тем, какие сведения о Маргарет удалось собрать нашим агентам наружного наблюдения. Она расспрашивала меня о моем эмоциональном состоянии и, вообще, ела ли я последние пару дней что-нибудь, кроме пончиков, сидя перед Пичтри-стрит, 303. Она не раз приходила ко мне потусоваться с Белой Мусоркой и побаловать ее сливками.

Маргарет Хейз вышла из вращающихся дверей, ведущих на Пичтри-Сентер-авеню, и мой пульс подскочил, как ртуть в градуснике. Она пересекла улицу и направилась к гаражу, где я ждала в видавшем виды «Неоне» и где она держала свой серебристый «Мерседес». Я съехала как можно ниже на сиденье и пригнула голову так, что мое лицо оказалось в тени козырька моего головного убора. На мне была синяя кепка с логотипом «Брэйвз». В зеркале заднего вида я видела, как Маргарет прошла мимо — стройная и прямая, с портфелем в руке. Пара семисотдолларовых туфелек от «Джимми Чу» цокали по бетону, и это их цоканье эхом разносилось по всему закрытому гаражу.

Серебристый «Мерседес» катил по Пичтри-стрит от центра города мимо отеля «Джорджиэн Террас», через Мидтаун в Бакхед. Я держалась на расстоянии; пусть Маргарет, ничего не подозревая, едет дальше. Она свернула на Пьемонт-авеню, и мы проехали мимо дорогого отеля, где был убит Дэвид Брукс. Я думала о той жаркой летней ночи — камин, вино, единственный бокал, — и о том, что нам теперь было известно о последних часах Дэвида. Они ужинали в нескольких кварталах отсюда, в одном из ресторанов Бакхеда. И когда Брукс был голым и сексуально возбужденным, Маргарет Хейз глубоко вонзила свой нож в место над его грудиной. Я представила, как ее губы касаются его уха, когда она замахивается сзади, чтобы убить его…

Хейз подъехала к автосалону «Мерседес», и я прождала ее там двадцать минут. Наконец она вышла и села в такси. Я бросилась в отдел обслуживания, где Маргарет оставила свою машину. Там было несколько конторок — запчасти, сервис, прокат. До меня не сразу дошло, что случилось. А когда я поняла, то позвонила Бриту Уильямсу.

— Хейз только что оставила свою машину в салоне «Мерседес» в Бакхеде. Она была в автопрокате.

Выйдя на улицу, я посмотрела направо, затем налево и заметила такси, сворачивающее на Пичтри со стороны Пьемонт-авеню. Похоже, то самое, на котором уехала Хейз. Бакхед — это вам не центр города, не такси «от стены до стены». Если постараться, я вполне могла ее догнать.

— С какой стати ей бросать машину? Брит, она уезжает из города.

— Просто сейчас праздники, Кей. Все уезжают из города, кроме нас. И у нее нет никаких ограничений на выезд из города.

Я запрыгнула в машину и вырулила на Пьемонт-авеню.

— Она пытается что-то спрятать. Если в «Мерседесе» есть улики, они пригодятся вам для судебного разбирательства, если это дело выгорит. Сможете опечатать машину до того, как ее загрязнят чужие отпечатки?

— Черт… Если шеф узнает, я получу в подарок собственную задницу.

Такси доставило Хейз обратно в ее офисное здание, и она скрылась внутри. К семи вечера за Маргарет присматривали уже пятеро: лейтенант Уильямс, я, детективы Балаки, Веласкес и Бевинс. Я припарковалась на пятачке для курьеров со стороны Пичтри-Сентер-авеню и выставила на приборной панели фальшивую табличку.

Она вышла на улицу в 7:32. Ее каштановые волосы были туго зачесаны назад со лба и висков. На ней было черное пальто с высоким воротником. Облегающее до талии, оно было расклешено к низу, открывая взгляду мягкие черные сапоги выше колен. Если Маргарет и беспокоилась о том, что за ней следят, то никак это не показывала. Не в этом прикиде.

Она вышла на тротуар, сделала пять-шесть шагов и свернула налево в ресторан, стейк-хаус, где платят по двести долларов за ужин.

Я вылезла из «Неона», увертываясь от машин, перешла улицу и направилась в ресторан. Приглушенный свет, тепло, еле слышный шепот дорого одетых посетителей. Я попросила разрешения сесть за барную стойку. Мне нужно было следить за ней. Шеф Коннор по-прежнему не считал Маргарет Хейз убедительной подозреваемой.

То, что Маргарет открыто обсуждала со мной в приватной беседе свою безумную двойную жизнь, не является достоверным доказательством, напомнил он мне, разозленный тем, что я не отступаю и продолжаю гнуть свою линию. Равно как и работники ресторана в Бакхеде, которые узнали на фотографии Маргарет. Балаки как-то извинился перед женой Брукса за то, что показал ей фотографию Хейз. Да, Хейз присутствовала на барбекю на заднем дворе, которое она и ее муж устроили у бассейна в прошлом году — еще одна связь с Дэвидом Бруксом, а теперь и связь с блогом BladeDriver. Я познакомился с его женой — а через двадцать минут уже трахал его за его собственным домиком у бассейна… Я надеялась, что стопка косвенных доказательств скоро станет слишком большой, чтобы ее игнорировать. Но, как заметил Уильямс за паэльей в «Ла Фонде», а Маргарет так высокомерно подтвердила в своем офисе, контора «Гусман, Смит, Олдридж и Хейз» — это гигантская акула в политическом океане Атланты. Шеф был убежден: за убийствами стоит тот, кто сейчас находится под стражей.

У нас не было прямых улик против Маргарет. Убийства прекратились. А Маргарет, имея личный трубопровод к мэру и потому будучи в курсе всего, что происходит внутри полицейского управления, ловко выжидала. Но я была уверена: она не сможет долго сопротивляться своему нестерпимому зуду.

Полированная барная стойка вишневого оттенка отражала блестящую стену из бутылок и бокалов позади бармена. Усевшись на высокий табурет с мягкой спинкой, я обвела взглядом ресторан, пока не заметила ее. Уишбоун. Наши взгляды встретились. Она улыбнулась и помахала мне мизинцем.

Бармен подошел принять мой заказ. Я уловила запах виски «Дьюар», который он только что у меня под носом разбавил содовой. Заказала себе напиток и увидела, что в дверь входит Ларри Куинн. Он был один. Он всегда был одет словно для судебного заседания. Огляделся и, увидев меня, расплылся в своей знаменитой улыбке.

— Кей! Я как раз собирался позвонить тебе. Большой Джим был так рад, что все обошлось… Я сказал ему заранее, что обычно мы не занимаемся пропажей коров.

Я взглянула на Маргарет. Она потягивала мартини.

— У вас тут с кем-то встреча, Ларри?

— Свидание. Пожелай мне удачи. — Он пожал мне руку. — Было приятно увидеть тебя, Кей… Эй, а вот и она!

К моему ужасу, он направился прямо к столику Маргарет. Они обнялись.

Я не могла допустить свидание Ларри с Маргарет Хейз! Я слишком хорошо знала, чем заканчивались ее свидания. А Ларри был известен своей телевизионной рекламой и исками о личном ущербе — слишком тесная связь с отцом-адвокатом Маргарет, жадным до громких новостных заголовков. Мне казалось, что, убивая Брукса, она пыталась окончательно погасить память об отце. Я не хотела, чтобы она решала свои проблемы и с Куинном.

Я выхватила телефон и нашла номер Ларри. Услышала, как пошли гудки — но только на моем конце, а не в ресторане. Был ли у него с собой телефон, или он просто выключил звук? Но затем Ларри вытащил его из кармана, взглянул на дисплей и положил на стол. Проклятье. Я не хотела устраивать сцену в ресторане, но если бы пришлось, я бы это сделала. Куинн пока не уходил с ней. Я быстро набрала текстовое сообщение. Не уходите с этой женщиной. Расследуются убийства. Это опасно.

Через несколько секунд Куинн взял трубку со стола. Если он и прочел мое сообщение, то не подал виду. Лишь вернул телефон на стол рядом с тарелкой.

Появился официант, и они сделали заказ. Куинн сделал глоток, а затем встал. Выходя, он не посмотрел на меня, но мой телефон завибрировал почти сразу, как только Ларри вышел на улицу.

— Какого черта, Кей? Ты знаешь, как давно у меня не было свидания?

Я смотрела, как Маргарет собирает вещи, чтобы уйти.

— Однажды ты поблагодаришь меня, Ларри.

Он выругался. Я захлопнула телефон.

Хейз остановилась у стойки, коснулась моей руки и нежно сжала ее, как будто мы были старыми подругами.

— Можешь идти домой, Кей, — прошептала она. — Я буду работать допоздна. Похоже, у моего парня экстренный случай. — Она взглянула на стакан передо мной. Ее зеленые глаза вспыхнули. — Не возвращайся туда, Кей. Алкоголики никому не опасны.

Я поднесла стакан с виски к губам. Он был тяжел и так приятно помещался в ладони… Он был лучше, чем все остальное за последнее время. Я оставила его стоять на барной стойке. В остатках моей диетической «Пепси» начал таять лед.

Вечером для доступа к лифтам высотной башни по адресу: Пичтри, 303, «Сан-Траст-Плаза» требуется ключ-карта. Лифты и лифтовые холлы на всех этажах оборудованы камерами видеонаблюдения. Чтобы попасть к лифтам, необходимо зарегистрироваться на посту охраны в главном вестибюле на первом этаже. Маргарет привыкла к такому распорядку, как и большинство тех, кто работал здесь, — инвестиционных банкиров и адвокатов, привыкших подолгу задерживаться на работе. Она знала большинство охранников по именам, всегда старалась быть приветливой, находила минутку, чтобы поговорить, поздравляла по праздникам.

За стойкой поста охраны череда мониторов транслировала видео вестибюлей лифтов со всех пятидесяти трех этажей. Обычно один охранник следил за мониторами, а второй занимался журналом регистрации и посетителями. Маргарет тщательно изучила их распорядок, расспросила о системах безопасности здания, о том, как те работают, где расположены камеры. Все это, разумеется, исключительно по причине интереса к безопасности — ведь она была женщиной, которая частенько задерживалась на работе допоздна, после того как другие уходили домой к своим семьям. Последние пару лет она тихо ковырялась в мозгах охранников. Надо сказать, что те серьезно относились к ее опасениям, с радостью отвечая на вопросы, лишь бы она чувствовала себя более комфортно. В конце концов, Маргарет Хейз была одним из самых известных адвокатов по уголовным делам во всем городе, а также щедро раздавала чаевые. На прошлое Рождество каждый охранник, каждая уборщица получили от нее по конверту.

Маргарет сделала перерыв, выпила, а по возвращении поболтала с охранниками на входе. Она хотела, чтобы они запомнили ее сегодня вечером. Прежде чем подняться на лифте в свой офис, тщательно зарегистрировала в журнале время — 8:52. Был вечер пятницы, и пятьдесят третий этаж пустовал. Нижние этажи с их сотнями молодых адвокатов и помощников юристов все еще гудели, но сегодня вечером пятьдесят третий был в ее полном распоряжении.

Она знала, что примерно через час начнет прибывать бригада уборщиков — они въезжали через погрузочные площадки и парковались в цокольном этаже. Один человек обычно регистрировался за всю команду, затем все они заходили в здание через грузовые лифты, расположенные в коридоре на каждом этаже вдали от главных лифтовых вестибюлей. Их распорядок, форма, техника, которой они пользовались, — все это представляло для нее большой интерес.

Расположение грузовых лифтов на основных этажах позволяло легко выскользнуть из офиса в синем рабочем комбинезоне, в туфлях на плоской подошве, без макияжа, пониже опустив голову, собрав волосы в пучок и спрятав их под банданой. Многие уборщицы поступали так, чтобы волосы не падали на лицо во время работы. Она могла незаметно приходить и уходить, через погрузочные площадки, числясь — согласно журналу на посту охраны в главном вестибюле — присутствующей в своем офисе.

Позже, когда она закончит свою работу снаружи, покончит с тем, что так влекло ее, манило в город, она может вернуться. Вновь переоденется в деловой костюм и выйдет через главный вестибюль. Она проделывала это много раз.

Два вечера назад она прошла мимо детектива Веласкеса, и тот даже не взглянул на нее дважды. Просто очередная уборщица, каких тут десятки.

Идиот.

У меня зазвонил телефон, и я увидела на экране номер Балаки. Подумала о Раузере. Я пропустила его звонки. Я никогда не говорила ему, что в качестве рингтона для него выбрала песню «Dude» группы «Аэросмит» и улыбалась всякий раз, когда он звонил.

— Кей, поезжай домой и отдохни. Мы с Уильямсом как-нибудь справимся. А Бевинс в госпитале с лейтенантом, так что все под контролем.

Я посмотрела на часы на приборной панели. Десять тридцать шесть.

— Энди, даже не знаю, как сказать вам, ребята, как я ценю то, что вы делаете…

— Послушай, девочка, — прервал меня Энди Балаки, растягивая слова в типичной манере Южной Джорджии. — Он тоже наша семья.

Я не стала с ним спорить. Я хотела домой, мне нужно было отдохнуть. Я не была там с раннего утра — просто зашла покормить кошку, почистить лоток, переодеться и принять душ. Чтобы облегчить мои угрызения совести, Дайана нанесла Белой Мусорке полуденный визит.

Машин на улице почти не было. Рождественские венки на фонарных столбах подсвечивали Мидтаун, вновь напоминая мне о приближении праздников. Включив в кирпичном камине в своей спальне газ, я выключила свет и, свернувшись калачиком рядом с Белой Мусоркой, стала смотреть сериал «Декстер» на канале «Шоутайм». И не заметила, как уснула. Это было нормально. Проблема обычно заключалась в другом — не пробудиться посреди ночи.

Первой меня разбудила Белая Мусорка. Со странным низким рычанием, вырвавшимся из глубины ее горла, она пронеслась над моей головой и спрыгнула с кровати, чем разбудила меня.

Затем в комнате что-то быстро блеснуло. Свет уличных фонарей, что просачивался сквозь щели в неплотно задернутых занавесках, отразился от чего-то. И когда я поняла, что это было, когда я поняла, что свет отразился от лезвия ножа, до меня дошло: надо мной стоит Маргарет Хейз. Она со всей силы ударила меня чем-то тяжелым. Весь мой мир внезапно сделался кобальтово-синим. Боль выползала из каждого нерва. Боль. Мне было больно. Я из последних сил пыталась не потерять сознание.

Она грациозно скользнула на мою кровать, оседлала меня, расставив колени, и наклонилась так близко к моему лицу, что я почувствовала запах ее кофейного дыхания. Что она делает? Я изо всех сил пыталась вернуть зрение, оставаться в сознании. Чем это она меня ударила? Она была на мне, она склонилась надо мной… Мое тело болело…

Это была лампа! Она ударила меня моей прикроватной лампой!

Затем мучительная боль — холодная тонкая проволока впивается в мое запястье. Мне нужно понять, где я нахожусь. Я должна вырваться. Проволока, продолжал предупреждать меня мой затуманенный мозг. Проволока, борьба, лигатурные ссадины, жертвы. Раузер говорил мне, что у всех них были ссадины. Я скоро умру. Молчаливая убийца обматывала проволокой мое запястье, привязывая меня к перекладине в изголовье кровати.

Слишком поздно. Я начала извиваться и брыкаться, отчаянно пытаясь оторвать ее от своего тела, пытаясь найти в себе силы. Изловчилась и ударила ее одной свободной рукой.

Маргарет навалилась на меня. Пока реальность пробивалась сквозь нанесенный ею удар, она смотрела на меня, наблюдая, как по моему лицу пробегает каждая новая мысль, каждое новое осознание, каждый новый ужас. Склонилась надо мной, рассматривая меня, как если б я была лабораторным животным. Ничто из того, что я могла бы сказать ей сейчас, не тронет ее, не изменит ее план. Я больше не была для нее человеком. Я была просто вещью, игрушкой, с которой можно позабавиться.

Затем она склонилась надо мной, потянулась к запястью, которое уже привязала к моей кровати, и одним точным движением разрезала его ножом.

Словно расщепляющая мою кожу пила, острая боль прорезала себе стремительный путь к нервным окончаниям. Из запястья хлынула кровь и брызнула в разные стороны, отскакивая от кончиков моих пальцев.

— Теперь ты чувствуешь ее силу, Кей? И мою?

Меня уже била дрожь. Мои губы покалывало. Я знала, что это значит. Я слишком быстро теряла кальций и кровь. Насколько быстро, я не была уверена. В таком состоянии невозможно следить за временем.

Она снова с силой ударила меня, и комната пошла кругом. Я думала, что меня сейчас вырвет от ужаса.

— Ты никогда не воспринимала меня всерьез, — сказала она. У меня на глазах взяла катушку с проволокой и с большой ловкостью отрезала ножом кусок.

— Ты?! — ахнула я.

Я сменила замки, чтобы защитить себя, а затем дала ей ключ… О господи!

Она наклонилась вперед, чтобы потянуть вверх мою руку и обмотать мое запястье проволокой, и тогда я ударила ее со всей силой, что все еще оставалась во мне.

Она скатилась с меня и упала на пол спальни.

— Дайана, почему? — прохрипела я сдавленным шепотом. — Зачем тебе это делать? — Из моего рта хлынули кровь и слюна.

Она вскочила на ноги и закричала:

— Потому что иначе тебя не остановить! Пока ты все не испортила!

И бросилась на меня.

Я спустила курок.

В затемненной комнате казалось, что из ее шеи вырвалось черное масло. Кровь и ткани брызнули мне на лицо, забили рот и ноздри. Ее кровь была ржавой на вкус и теплой. Издав звук, какой издает соломинка на дне пустой чашки, она упала.

Последнее, что я помню, это мой пистолет, который я вытащила из-под подушки, как он упал и ударился об пол.

С любезной подачи Маргарет Хейз я во второй раз провела свои дни вместе с превосходным медперсоналом в больнице Пьемонта. Да, я винила ее в этом — и в том, что случилось с Дайаной. Я знала: Хейз манипулировала моей милой подругой и изменила ее. В глубине души я чувствовала, что Дайана тоже стала ее жертвой, хотя фактов у меня не было и не будет. Я убила подругу детства. Я еще не до конца осознала это. Ты не случайно жива, сказала мне Маргарет в тот день в своем кабинете. Верно. Я боролась за жизнь. Но зачем? Бывали моменты, когда пустота просто уносила меня вниз по течению. Дайана была мертва.

Чарли больше не было.

Раузер угодил в какое-то ужасное чистилище.

Я не запомнила ту вторую экстренную поездку в больницу и мало что помню о первых днях моего пребывания здесь. Говорят, я потеряла много крови. Я спала. Это было великое бегство.

Шрам на моем правом запястье останется со мной навсегда. Невозможно будет избежать постоянного напоминания о том, что ночью, с зазубренным ножом в руке, ко мне пришел убийца и одним яростным, безжалостным движением разрезал мою руку.

Ты чувствуешь ее силу? Да, я все еще чувствую ее. Но я не думала, что Маргарет когда-либо желала моей смерти. В тот день в ее офисе она сказала мне, что оберегала меня. Она также предупредила меня, когда я упомянула Дайану, но я не поняла намека. Никогда не знаешь, что у человека внутри, Кей. Мне казалось, ты лучше других усвоила этот урок. Теперь я усвоила его, Маргарет, усвоила на «отлично».

Врачи сказали, что у меня очередное сильное сотрясение мозга, много синяков на лице и несколько зубов расшатаны. Это потребует лечения, как только меня выпишут. Мне придется провести некоторое время в тесном общении с мануальщиками, остеопатами и челюстно-лицевыми хирургами. Врачи посоветовали мне остаться на несколько дней — хотели убедиться, что все раны заживают как следует. Но ведь у всех нас есть раны, не так ли? Все мы в шрамах. Разве не это хотела сказать мне Маргарет?

Мать заглянула ко мне домой покормить Белую Мусорку и забрала ее домой, что, впрочем, она давно замышляла. Вероятно, мать уже называла ее Снежинкой, упрямо приучая к новому имени. Я твердо намеревалась по выздоровлении забрать кошку домой, но пока, похоже, до него было ой как далеко.

Нил взял на себя все заботы на нашей фирме. Раузер все еще оставался в коме, и мне было наплевать, выйду я когда-нибудь из больницы или нет. Я не представляла себе, как вернусь домой. Здесь же я была с ним рядом.

Ничто из этого не сработало так, как мы надеялись. Правда, хорошей новостью было то, что шеф Коннор наконец признал накопившиеся улики. Он санкционировал полное расследование по Хейз. Они нашли пистолет, из которого стреляли в Раузера — девятимиллиметровая пушка изначально принадлежала Коэну Хейзу, отцу Маргарет. Она основательно почистила весь дом, но «Мерседес», который Маргарет оставила в автосалоне, дал положительный результат на следы человеческой крови. Образцы совпали с кровью Алиши Ричардсон, Лей Кото и Уильяма Лабрека. Отпечатки пальцев Хейз были по всей квартире Дайаны. Как и кровь Джейкоба Доббса, в том числе пятна на одежде. Ковровое покрытие машины Дайаны также совпало с волокном, найденным на теле Доббса. В «Тойоте» Дайаны была найдена кровь Доббса, и ее оказалось много. Из чего полиция Атланты сделала вывод, что Дайана убила Доббса в машине. Во скольких других убийствах она участвовала или совершила сама, никто не знал. В Международной организации по борьбе с преступностью полагали, что со временем они смогут это выяснить.

Принадлежащие Дайане личные вещи были найдены и в особняке Маргарет Хейз в Бакхеде. Вряд ли это были спорадические ночевки. Похоже, их роман длился довольно долго. Так вот кто была новой пассией Дайаны и настоящей причиной того, почему ее голос дрожал, когда я предупредила ее в тот день о Маргарет…

Вскоре после того как я пришла в себя, рядом с моей больничной койкой с мрачным лицом стоял Уильямс.

— Хейз исчезла, — сказал он мне.

Маргарет Хейз теперь была проблемой ФБР и Интерпола. Они будут мониторить весь земной шар в поисках ее характерных следов. Я знала: будут новые жертвы.

— Она готовилась к этому годами, каждый месяц выводя деньги из страны. Суммы меньше десяти тысяч не вызывают вопросов, Кей, а это дерьмо перемещали уже столько раз, что оно просто исчезло. По сути, их перестали отслеживать, — хмуро сказал мне Уильямс. — Похоже, для побега у нее были готовы паспорта и удостоверение личности.

Я сидела с Раузером каждый день и читала ему, как мы с мамой читали друг другу, когда я была ребенком. Каждый день он получал утреннюю газету с огромным количеством моих личных статей. Я настаивала на том, чтобы Раузер оставался на связи с жизнью, со мной, с моим голосом, с новостями о городе, который он поклялся защищать. У меня вошло в привычку возвращаться в его палату поздно вечером, когда, казалось, будто на меня обрушивалось буквально все — ужасные воспоминания о стрельбе в Раузера, голос Дайаны, когда она пыталась меня убить. Потому что иначе тебя не остановить… Юркнув в его кровать, я прижималась к нему, и мой разум возвращался к миллиону маленьких моментов, проведенных с ним. Наверно, мне следовало быть добрее, подумала я. Иногда я так безжалостно дразнила его… Сказала ли я ему хотя бы раз, какой он, по-моему, умный или какой красивый, или как с ним весело, или как круто он смотрится в этих дурацких майках? Почему я не призналась, что ревную его к Джо Филлипс?

И эта его зацикленность на Джоди Фостер, то, как он вечно говорил о ней, чем сводил меня с ума… Боже, я бы отдала все на свете, лишь бы вернуть хотя бы одну из его маленьких причуд, что так раздражали меня раньше!

Я вспомнила ту ночь на детской площадке, то, как Раузер с удивленным видом потрогал грудь и понял, что в него стреляли. Мой желудок узлом скрутили горе и гнев. Мне следовало это знать. Я ведь была экспертом, не так ли? По идее, я могла остановить ее…

Я выскользнула из постели и потянулась за спортивными штанами. Я категорически отказывалась ходить по больничным коридорам в пижаме. Я и без того выглядела жалко, вся в бинтах и синяках.

Зазвонил мой телефон. Я вздохнула. Моя мать только сегодня научилась писать текстовые сообщения, и, к сожалению, у нее это неплохо получалось.

Я посмотрела на телефон. На экране высвечивался неизвестный номер.

Мне как будто кулаком врезали в сердце. Часть меня ожидала этого с того момента, как я узнала, что Маргарет Хейз сбежала.

Я переслала сообщение Уильямсу. Колесики для отслеживания текста тотчас начнут вращаться, но я знала: она никогда не стала бы этого делать, не будь уверена, что ей ничего не грозит.

Что я чувствовала? Как будто меня разрывают на части, Маргарет, вот что.

Я толкнула дверь в палату Раузера и устроилась на кровати рядом с ним. Пару секунд лежала, оплакивая его, а потом прошептала: «Без тебя эта жизнь не имеет смысла». У меня болело сердце, и у меня не осталось слез.

Я так скучала по нему, смеялась с ним, разговаривала… Раньше мы рассказывали друг другу истории о нашей жизни, о нашей реальной жизни, о вещах, которые отметили, изменили и возвысили нас. Истории, хранимые вами для одного человека, которого судьба вручает вам, словно сыворотку правды. И как только этого человека не станет, горе хлынет, как вышедшая из берегов река.

— Раузер, сукин ты сын, — сказала я ему, — если только не очнешься, я посвящу всю свою жизнь подколкам в адрес Джоди Фостер. — Я поцеловала его в щеку, обвила его руку вокруг себя и закрыла глаза.

Когда я проснулась, было еще темно. Мое плечо сжимали чьи-то пальцы. Сильные пальцы. А не та безвольная рука, которая каждую ночь обнимала меня перед сном в больнице. На мгновение я застыла. Мое сердце бешено колотилось, а потом я поняла: это меня обнимает Раузер. Его грудь вздымалась и опускалась. Я медленно подняла голову.

— Я уже начал задаваться вопросом, проснешься ли ты когда-нибудь, — сказал он.

Спасибо моему хорошему другу и консультанту, специальному агенту Дону Дидриху, и всем сотрудникам Федерального бюро расследований Джорджии за вашу внушающую благоговейный трепет преданность делу и сострадание к жертвам преступлений и их семьям. Спасибо специалисту по криминальному профайлингу Бренту Терви за ответы на все мои электронные письма. Спасибо фирме «Форенсик солюшнс», патологоанатому Лизе Лайонс и специальному агенту Стиву Уотсону.

Келли Чиан и Деб Дуайер, огромное вам спасибо. Виктория Сандерс, с тем же успехом ты могла бы надеть красный плащ. Ты супергерой. Спасибо вам, Чендлер Кроуфорд, Бени Кнауэр и Кейт Мициак. Ваши заслуги слишком велики, чтобы их можно было выразить этими скупыми строчками. Я навеки в долгу перед вами.

Кари Болин, Мередит Энтон, Деб Калабрия, Грег Лютшер, Михал Эштон, Пэм Райт, Скотт Уильямс, Адэр Коннор, Джейн Раузер, Сьюзан Калпеппер, Бетси Кидд, Ким Пэйл, Элизабет Дженсен, Фред Кайл и Бетти Уильямс, Дайана Пауласкас, Грэм Стрит, Чак Боссерман, Хизер Роуз и Сьюзен Баласко — каждый из вас одолжил мне что-то для этой книги. Особая благодарность Мэри Сильверстайн за ноутбук, который освободил меня. Рой, Яни Фэй и Триша Уотсон, надеюсь, вы это видите.

«Старина Бабба» — олицетворение невежества и косности белого населения в маленьких городах или сельской местности южных штатов США.

118 кг.

165 см.

Примерно 26 градусов по Цельсию.

«Маленькие коробочки» — песня американского певца Пита Сигера о стандартизации американской жизни.

Т. е. очень старая модель, популярная в 1960–70 гг.

ПЗНП — Программа задержания насильственных преступников, подразделение ФБР, созданное в 1985 г.

«Атланта Брэйвз» — профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной бейсбольной лиге.

Уишбоун (англ. wishbone) — сдвоенная грудная куриная косточка, переламывая которую, загадывают желания.

В настоящее время в «Сан-Траст-Плаза» насчитывается 60 этажей.

Теодор Роберт (Тед) Банди (1946–1989) — пожалуй, самый известный американский серийный убийца.

Майкл Фред Фелпс II (р. 1985) — знаменитый американский пловец, 23-кратный олимпийский чемпион и многократный чемпион мира по плаванию. В 2009 г. был на время отстранен от соревнований в связи с употреблением им марихуаны.

В России более известен как «Джип Чероки».

Тоня Хардинг (р. 1970) — американская фигуристка-одиночница.

Дебби Рейнольдс (1932–2016) — известная американская певица и актриса «золотого века американского кино».

Правило Миранды — юридическое требование в США, согласно которому задерживаемый должен быть уведомлен о своих правах, а задерживающий его сотрудник правопорядка обязан получить положительный ответ на вопрос, понимает ли тот сказанное.

Нэнси Патрисия Д’Алесандро Пелоси (р. 1940) — американский политик-демократ, первая женщина-спикер в истории Конгресса США.

Начало английской идиоматической фразы «Count your blessings not your problems» («Считай свои благословения, а не проблемы»).

175 см.

Ванна Мари Уайт (р. 1957) — американская актриса и телеведущая, наиболее известна как соведущая телевизионного игрового шоу «Колесо Фортуны» (более известного в России как «Поле чудес»).

«Реддивип» — желатиновый десерт со взбитыми сливками.

Речь идет о команде по американскому футболу «Даллас Ковбойз».

Дон Кинг (р. 1931) — знаменитый американский промоутер в области бокса, прославившийся также своей экстравагантной прической.

Эдмон Локар (1877–1966) — французский криминалист, пионер судебной медицины. Сформулированный им принцип гласит: «Преступник всегда либо что-то приносит с собой на место преступления, либо что-то уносит оттуда».