Утром 13 декабря 1577 г. Фрэнсис Дрейк, пират и бывший работорговец, приказал своему небольшому флоту, стоявшему в английском городе Плимуте, сняться с якоря. Выкрашенные в яркие цвета корабли с раздутыми ветром парусами и громогласно перекликающимися матросами на палубах резко контрастировали с блеклым окружающим пейзажем.

Плимут располагался в 190 милях к юго-западу от Лондона в окружении двух впадающих в залив Плимут-Саунд древних рек Плим и Теймар (последняя образует границу с соседним графством Корнуолл). Это был тихий городок на сельскохозяйственных землях полуострова, вдающегося в залив. Дрейк, родом из соседнего Девоншира, сделал Плимут своим опорным пунктом. Хорошо известный своим удобством порт служил узловым центром английской работорговли. Это было не самое добропорядочное место. Народные предания гласили, что в Девоне водятся ведьмы и сам дьявол.

Куда направлялся флот Дрейка, было неизвестно, но, если его честолюбивым планам суждено было увенчаться успехом, они не вернулись бы домой ни к этому Рождеству, ни даже к следующему. Многие на борту имели в этом путешествии финансовый интерес и рассчитывали вернуться обратно с солидным состоянием. Впрочем, ровно с той же вероятностью они могли никогда больше не увидеть Плимут. Несколько недель назад над головами людей пролетела Великая комета 1577 г. – во всей Европе это было воспринято как знак, предзнаменование или предупреждение о грядущих грандиозных событиях. Кометы, эти таинственные фосфоресцирующие вестники из дальних пределов космоса, возвещали начало новой эры. Об истинной цели экспедиции, которая на самом деле отправилась в кругосветное путешествие, знали только два наиболее влиятельных человека того времени – сам Фрэнсис Дрейк и королева Елизавета I. В случае успеха Дрейк должен был занять место в истории как первый капитан, который провел свой флот вокруг земного шара и вернулся живым. Для Елизаветы эта экспедиция бросала вызов сложившемуся мировому порядку, в котором господствовала Испания, а Англия оставалась второстепенным островным королевством. Оба надеялись, что путешествие сделает их богатыми. Но до поры до времени Дрейк и Елизавета I держали свои смелые замыслы при себе, и в документах экспедиции эти планы не нашли никакого отражения.

Дрейк позволил команде думать, что они собираются совершить набег на побережье Панамы в поисках золота или возьмут курс на Александрию в Египте, чтобы добыть коринфского изюма. И то и другое могло принести прибыль, хотя казалось не слишком захватывающим делом. Если бы команда знала об истинных намерениях Дрейка, люди наверняка разбежались бы при первой же возможности. «В те дни Проливы считались столь жутким местом, что сама мысль о попытке пройти через них вселяла ужас», – заметил один комментатор. Предательский переход между Атлантическим и Тихим океанами был лишь первым и самым очевидным из множества препятствий, ожидавших команду в кругосветном плавании. Хранить тайну было необходимо, особенно от тех людей, которым предстояло выполнить задачу.

Стоявший за этим путешествием синдикат поручил Дрейку пересечь Атлантику, обогнуть южную оконечность Южной Америки и исследовать западное побережье этого континента, по дороге стараясь добыть (в частности, отнять у испанцев) как можно больше золота, серебра и прочих ценностей. Кроме того, Дрейку негласно поручили выгнать испанцев из этих богатых полезными ископаемыми регионов. О кругосветном плавании не сказали ни слова – эту инициативу Дрейк проявил самостоятельно, и его путешествию предстояло изменить Англию.

В 1570 г. Роберт Дадли и Кристофер Хаттон, двое наперсников Елизаветы при дворе, поручили Джону Ди, математику и мистику, получившему образование в Кембридже, составить отчет о политическом, экономическом и социальном состоянии дел внутри государства. Джон Ди – человек, которого Елизавета называла «мой философ», – стал прототипом Просперо в пьесе Шекспира «Буря». Он был одним из родоначальников британской разведки. Для особой таинственности свои письма к Елизавете он подписывал парой букв «О», что обозначало пару бдительных глаз, и цифрой 7 (семь считалось счастливым числом). По некоторым сведениям, именно это сочетание (007) подсказало Яну Флемингу, бывшему офицеру британской разведки и автору шпионских романов, кодовый номер Джеймса Бонда. Абсолютная верность короне и рыцарское презрение к опасности, ставшие отличительными чертами Джеймса Бонда, явно были хорошо знакомы и Дрейку. Что касается Елизаветы, она вообще питала склонность к тайным кодам и шифрам и давала своим ближайшим соратникам иносказательные прозвища: Дрейка она называла «Вода», а Ди – «Глаза».

В молодости в поисках более глубоких и сложных знаний Ди отправился в Лёвен в Бельгии, где познакомился с передовыми учеными, в том числе с выдающимся картографом Герардом Меркатором, который уже учитывал в своих работах открытия Колумба. Эдемский сад и Вавилонская башня больше не фигурировали на картах мира как реально существующие, хотя и неизвестно где расположенные объекты. На картах Меркатор точно передавал расположение реальных географических объектов. Ди и тридцатилетний Меркатор сблизились: «Таков был обычай нашей взаимной дружбы и приязни, что в течение целых трех лет ни один из нас добровольно не соглашался отказаться от общества другого более чем на три дня».

К этому времени Ди успел ответить отказом нескольким королям, предлагавшим ему покровительство. Он вернулся в Англию, постепенно приходившую в себя после сурового правления Генриха VIII, и занял видное место при дворе юного Эдуарда VI. В свои молодые годы он получал щедрую пенсию, обучал дворянских сыновей и прославился как «большой знаток астрономии». Но затем удача отвернулась от него – 28 мая 1555 г., в правление королевы Марии, Ди арестовали, а его книги изъяли в качестве улики. (До воцарения Елизаветы оставалось еще три года.) Ди когда-то был на аудиенции у Елизаветы и мог, по мнению властей, состоять в тайной группировке, поддерживающей ее притязания на престол. Однако его главное преступление заключалось в занятиях математикой – «подсчеты и вычисления» в то время считались разновидностью колдовства. Он был допрошен и сумел сохранить жизнь, но лишился средств к существованию и попал под подозрение в ереси. Со смертью Марии и воцарением Елизаветы положение Ди резко изменилось. Елизавета по-прежнему прислушивалась к нему, а он, будучи горячим поклонником астрологии, составил для ее царствования гороскоп и указал наиболее благоприятную дату для коронации – 15 января 1559 г.

Вскоре после этого знаменательного события Ди отбыл за границу. Он погрузился в изучение каббалы, которая в то время интересовала многих – полагали, что иврит в зашифрованном виде заключает в себе все тайны мироздания. Эти исследования привели Ди к более глубокому знакомству с нумерологией и еще одной областью эзотерики – разговорам с ангелами. Ди считал, что эти знания помогут ему преодолеть религиозные ограничения и познать универсальный язык творения. Он не забывал сообщать Елизавете о том, как продвигается его работа. По возвращении в Англию он дважды удостоился аудиенции у королевы, сразу после смерти своей второй жены и снова после смерти матери. Позднее королева регулярно вызывала его ко двору, чтобы посоветоваться по личным вопросам, в том числе о своих матримониальных планах.

В свободное от придворных поездок время Ди жил со своей третьей женой в скромном доме своей матери в Мортлейке, милой деревушке на южном берегу Темзы, примерно в восьми милях от Лондона. Там же он купил еще несколько домов, в одном из которых разместилась одна из крупнейших в то время библиотек в Европе. В ней были собраны произведения, посвященные магии, математике, зоологии, заключению брака, приливам, погоде и множеству других более или менее эзотерических предметов. Среди прочего на полках стояли труды Коперника, Птолемея и Боэция. Всего библиотека насчитывала 2670 текстов – для сравнения, в Кембридже тогда хранилось около 450 манускриптов, а в Оксфорде – 379.

Помимо этого Ди познакомил Англию с важными математическими символами – знаками сложения, вычитания и деления. Вместе с тем он все больше погружался в мистику. В 1581 г. Ди уверился, что может общаться с ангелами с помощью особого обсидианового зеркала для вызова духов – блестящего черного предмета, размером и формой похожего на женское карманное зеркальце. Сам Ди не мог видеть духов (что для такого увлеченного мистика, как он, оставалось источником вечного разочарования), поэтому ему приходилось прибегать к помощи профессиональных провидцев и медиумов. Они всматривались в зеркало вместо него в надежде уловить какие-нибудь видения или сообщения из великого запределья.

Однако Ди занимался и более рациональной деятельностью. В 1570 г. он составил Brytannica Republican Synopsis – «Краткий обзор Британской республики», в котором утверждал, что только благодаря морскому превосходству Англия сможет колонизировать недавно открытые земли, освоить их ресурсы и создать империю. Он отдельно указал на препятствовавшие успеху Англии экономические проблемы, в том числе безработицу. Излагая свое видение, он впервые использовал понятие «Британская империя». Смелый план Ди бросал вызов испанской и португальской гегемонии в Новом Свете, но Елизавета I понимала: если она даст этому проекту официальное благословение, это наверняка спровоцирует короля Филиппа II, чего в то время она не могла себе позволить.

Восполнить хронические недостатки английской экономики Ди предлагал за счет зарытых сокровищ. Многие в Англии в те дни закапывали свои богатства в землю – это был лучший способ обезопасить драгоценные камни и монеты. Ди обратил внимание на эту практику, когда его стали просить отыскать закопанные клады с помощью его необычных способностей. Однако это было незаконно и к тому же могло навлечь на него обвинение в колдовстве. Осужденным за подобные преступления в первый раз назначали год тюрьмы, а во второй – смертную казнь. Поэтому Ди отвечал на подобные просьбы отказом. Впрочем, идея обогащения за счет чужих сокровищ все равно пользовалась большой популярностью среди придворных королевы, продолжавших активно искать новые источники богатства за пределами Англии.

Долгое время Ди не только пропагандировал развитие науки, но и общался с духами усопших. Королева занимала важное место в системе его пророчеств. В конце ноября 1577 г. он посетил Елизавету в Виндзорском замке; Дрейк в это время только отправился из Плимута в свое таинственное путешествие. Ди встретился с королевой Елизаветой 25 ноября. Надо заметить, это был довольно напряженный момент.

Примерно в это время в небе над Европой появилась Большая комета 1577 г., и философы и прорицатели наперебой принялись предсказывать человечеству катаклизмы и гибель. Но Елизавета I, по словам Генри Говарда, графа Нортгемптона, лично присутствовавшего при аудиенции, истолковала ее появление иначе. «Вот женщина и королева, принадлежащая как раз к тому роду и состоянию, коему (если правду говорят астрологи) кометы обыкновенно приносят самый большой вред. А между тем она не только не поддалась всеобщим страхам, но и высмеяла всеобщую глупость», – писал он. Королева верила в Бога, а не в суеверия о кометах.

Под влиянием Елизаветы Ди постепенно начал высказывать революционные идеи о необходимости бросить вызов Испанской империи. Ее экспансия опиралась на поддержку папы Александра VI и Тордесильясский договор, согласно которому Испания и Португалия поделили между собой весь известный и неизвестный мир. 7 июня 1494 г. эти две державы договорились провести к западу от Кабо-Верде условную демаркационную линию, идущую по вертикали с севера на юг и опоясывающую весь земной шар (это произошло еще до того, как европейцы узнали, что лежит по ту сторону Американского континента). По условиям договора, подписанного в городе Тордесильяс на северо-западе Испании, все земли к востоку от этой воображаемой линии принадлежали Португалии, а все земли к западу – королевству Кастилия. Позднее в 1529 г. они заключили Сарагосский договор, аналогичным образом поделивший между ними противоположную сторону света. Оба договора подразумевали, что последнее слово в этом вопросе остается за католической церковью, и череда пап подтверждала существующую договоренность своим благословением. Протестантские страны, такие как Англия, официально игнорировали договор. Однако кораблям, заходившим в регионы, принадлежавшие к сфере влияния Испании или Португалии, следовало проявлять осторожность. Какое-то время поразительное количество государств соглашалось с этим самоуправным порядком.

Со временем договор возымел противоположный ожидаемому эффект. Вместо того чтобы удерживать Испанию и Португалию на расстоянии друг от друга, он спровоцировал борьбу между ними за контроль над миром. Все это время Ди недоумевал, почему в этом противостоянии участвуют только эти две державы. Почему из него исключены протестантские государства, такие как Англия? Он обсуждал этот вопрос со своим коллегой и другом Герардом Меркатором, и тот напомнил Ди о вторжении легендарного короля Артура в 537 г. По словам Меркатора, который считал Артура реальной исторической личностью, тысячи участников этого вторжения выжили и оставили потомство. На этом сомнительном основании Ди задумал распространить сферу английского влияния на весь мир.

Ди изложил эту мысль в своем главном, как он считал, произведении под названием «Общие и частные замечания относительно совершенного искусства навигации» – мистическом четырехтомном сочинении, в котором развивал мощную новую концепцию «Британской империи». Титульный лист украшало изображение Елизаветы за штурвалом корабля, направляющей свое судно в сторону Госпожи Оказии (благоприятной возможности). В этой глубоко своеобразной работе, датируемой 1577 г., Ди размышлял о необходимости создания военно-морского флота для защиты английских берегов, издавна страдавших от вторжений иноземцев. В то время крохотный флот Англии насчитывал чуть больше 20 судов, в основном старых и ветхих, и не шел ни в какое сравнение с испанским флотом из 200 кораблей. Ди предупреждал: «Франция, Дания, Шотландия, Испания или какая-либо другая страна не должны иметь возможности беспрепятственно вторгаться, устраивать взаимные заговоры и оказывать друг другу помощь с тем, чтобы каким-либо образом нарушить наш благословенный покой». Существенную роль в обороне страны должен был сыграть Ла-Манш. Пролив длиной 560 км сегодня – один из самых оживленных судоходных путей в мире. Но во времена Елизаветы он оставался безымянным, малоизученным и не вызывал интереса ни у одной державы.

Чтобы усилить это естественное препятствие для вторжения, Ди предложил создать «Малый королевский флот» из 60 «высоких кораблей» (морских парусных судов) и 20 судов меньшего размера, что должно было «вызвать великое неудовольствие у ничтожного иноземного противника и уязвить его на море». Корабли, по его замыслу, должны быть «весьма сильными и воинственными». В команду потребуется более 6000 человек, включая пиратов. Ди напоминал читателям, что английские пираты «уже превосходно освоились на море». Они были отважны и свирепы. Необходимость в таком флоте и неизбежность его создания служили, по мнению Ди, «почти математически точным доказательством… целесообразности тех шагов, которые обеспечат победоносной британской монархии надежную безопасность». Он советовал королеве финансировать строительство этого флота из налогов, не вкладывая в него собственные средства, поскольку сильный флот должен был принести несомненную пользу всем жителям страны.

Во втором томе, ныне утерянном, были собраны навигационные карты. Третий том, о содержании которого ничего не известно, утрачен, как и большая часть уничтоженного четвертого тома. Кроме этого утерянного opus magnum (главного труда) Ди оставил еще одну, не столь объемную, но целиком дошедшую до нас работу, предназначенную ровно для одного читателя – самой королевы. Она называлась Brytanici Imperii Limites («Границы Британской империи»), и в ней Ди объяснял, почему Британия может по праву претендовать на земли, находящиеся далеко за пределами Британских островов. В своих доводах он опирался на истории о подвигах короля Артура и валлийского принца Мадока, переплывшего Атлантику в 1170 г., за много веков до Колумба. В восторженной интерпретации Ди тот факт, что Мадок исследовал восточное побережье Америки, означал, что эти земли принадлежат Британии. Несмотря на всю фантастичность, его теории отсылали к великому артурианскому прошлому и превращали создание Британской империи в современное продолжение этого мифа. Следующие несколько лет Ди продолжал общаться с королевой и разрабатывать имперские планы, которые должны были стать достойным ответом Англии на Тордесильясский договор.

В день Рождества 1577 г. маленький флот Дрейка обнаружил мыс Кап-Кантен на Варварийском берегу в Марокко. Преодолев тысячу миль, люди увидели перед собой неприступные горы над каменистым пляжем цвета охры. На беспокоивший всех вопрос – куда, в конце концов, они направляются – Дрейк по-прежнему отвечал уклончиво. Если получится добраться до Магелланова пролива, он выйдет по нему в Тихий океан. Если он сможет попасть на Острова пряностей, то наберет там специй и будет торговать с местными правителями. Если ему удастся найти Северо-Западный проход, соединяющий Европу и Азию, он двинется этим маршрутом. Дрейк допускал любые варианты, неизменным оставалось лишь одно условие – добыча. После того как он награбит у испанцев достаточно золота и серебра, он сможет вернуться в Плимут и заявить об успехе своего предприятия. Но, скорее всего, его плавание закончится иначе, потому что у него есть приказ, подписанный самой Елизаветой I (по крайней мере, так он утверждал), повелевающий ему совершить кругосветное плавание. Никто больше не видел этих распоряжений, но Дрейк ссылался на них при всяком удобном случае. И в то время он направлялся в Могадор, примерно в 110 милях к западу от Марракеша. Корабли бросили якорь у плоского, ничем не примечательного острова, в миле от берега.

Флетчер записал, что Могадор «необитаем, имеет примерно лигу [около 5 км] в окружности, довольно плоский и весь порос кустарником высотой по грудь». В кустарнике водились ястреба-тетеревятники, голуби и «разные виды морских птиц». На другой стороне острова преподобный заметил «великое множество очень питательной, но весьма уродливой рыбы».

Дрейк решил воспользоваться выпавшей возможностью и ненадолго задержаться на пустынном острове, чтобы привести свой флот в порядок и пополнить запасы. Он снарядил пинас, на котором моряки могли маневрировать на мелководье и защищаться от нападений. Это было разумное решение, поскольку, по словам Джона Кука, еще одного летописца путешествия, «вскоре на берег вышли некоторые жители этих мест, неся перед собой мирные флаги». Дрейк отправил пинас, чтобы узнать об их намерениях. «Они желали подняться на борт, и наши люди оставили там заложником одного человека из своего отряда, а двоих чужеземцев привели на борт корабля. Те знаками показали нашему генералу, что на следующий день привезут кое-какую провизию, овец, каплунов и кур». Дрейк в ответ одарил местных жителей свертками полотна и башмаками, чем весьма их обрадовал. В своих заметках Кук не упоминает, что эти люди были мусульманами. Но, по словам Флетчера, Дрейку было об этом хорошо известно. Флетчер отметил, что, несмотря на религиозный запрет, эти люди позднее «вернулись тайком… чтобы вдоволь насладиться горячительными напитками».

На следующее утро мусульманские торговцы привели верблюдов, «нагруженных товарами для обмена на наши товары». Все шло хорошо, пока один из матросов по имени Джон Фрай не проявил безрассудство, решив сойти на берег, чтобы дружески обнять местных жителей. Вместо ожидаемых объятий, пишет Кук, «они грубо схватили его, а при попытке оказать сопротивление приставили к его горлу кинжал и, посадив его на лошадь, увезли». Очевидно, «среди таких негодяев ни на мгновение не следовало забывать об осторожности». Причина этой грубой выходки, добавляет Флетчер, заключалась в том, что таинственные мореплаватели вызвали сильное любопытство у царя Феса [Марокко]. Что они замышляют? И не придут ли вслед за ними португальцы?

Они ответили, что они англичане и направляются к проливам под командованием генерала Дрейка. Возникшее между сторонами напряжение ослабло, и команда Дрейка задержалась на острове еще на неделю после Рождества. За это время они успели исследовать старый форт, построенный португальцами, а затем разграбленный «царем Феса». Дрейк снялся с якоря в последний день 1577 г. и отплыл без Джона Фрая. Того вскоре освободили, и он обнаружил, «к своему великому огорчению, что английский флот уже отбыл». В конечном итоге он смог вернуться домой на борту другого английского корабля.

Шесть лет назад в Панаме Дрейк заключил союз с беглыми африканскими рабами, которых называли народом симаррон. Это весьма подходящее им имя происходило, возможно, от испанского cimarryn – «дикий» (так называли беглецов) или, по другой версии, от si’maran, что на языке таино означает «полет стрелы». В то время таино были самым распространенным коренным народом Центральной Америки. Симарроны, жившие на побережье, вели выгодную торговлю с пиратами всех мастей и вообще старались не упускать благоприятные возможности. Они были намного более развитыми, чем думали европейцы. По словам одного испанского священника, эти выходцы из Индии и Африки обрабатывали металл, заготавливали лес и строили каноэ. Они выращивали разнообразные продукты первой необходимости – хлопок, рис, сахарный тростник, маниоку, табак, кукурузу и бананы, разводили кур и свиней. Женщины отвечали за сельское хозяйство, мужчины занимались охотой и рыбной ловлей.

К Дрейку симарроны прониклись особенным расположением. В 1572 г. они помогли ему захватить огромный груз испанского серебра. После этого набега он фактически стал их правителем – вероятно, свою роль сыграло обаяние его бесцеремонной грабительской тактики и то, что он сам активно старался наладить с ними взаимопонимание. Раньше он был работорговцем, но теперь ему стало отвратительно не только это ремесло, но и испанские солдаты и купцы, которые им занимались. О симарронах Дрейк писал, что это «черный народ, который около 80 лет назад бежал от своих хозяев-испанцев по причине их жестокости и с тех пор основал государство, где были два собственных короля». Беглые рабы были обычным явлением. В разное время их называли palenques, cumbes или quilombos. Обычно они старались уйти как можно дальше от шахт, куда их свозили для подневольного труда, и создавали собственные поселения, где африканские и европейские элементы смешивались с коренным местным населением. Чтобы воспрепятствовать этому, испанцы издали строгие законы Ordenazas para los negros, гласившие, что раба, убежавшего от своего испанского хозяина к преступникам-симарронам, ждало повешение.

К числу таких беглецов принадлежал и африканец Диего, который долгое время был личным слугой Дрейка и помог заключить союз между англичанами и симарронами. Симарроны Дрейка были африканскими рабами, беглыми или оставленными своими испанскими хозяевами. Они породнились с местным населением, и несколько тысяч человек осели в окрестностях Номбре-де-Диос («Имя Бога»). Время от времени они уходили в неприступные горы, откуда устраивали грабительские набеги на испанцев. Испанцы грозили сжечь Номбре-де-Диос, опасаясь, что он может стать плацдармом для более крупных столкновений, превратиться в постоянное поселение или даже государство. В качестве предупреждения испанцы построили вдоль главной дороги ряд виселиц, пообещав казнить непокорных противников.

После казни Даути в команде началось брожение, грозившее обернуться полномасштабным мятежом. Требовались немедленные меры. Дрейк уверил людей, что королева «сполна выплатит каждому его жалованье», так как, по его разумению, они служили не лично ему, а самой Елизавете I, «и это путешествие было исключительно ее затеей». Он же участвовал в плавании как ее представитель и обладал данными ею полномочиями. Вполне возможно, Дрейк преувеличивал. В конце концов, он был просто пиратом – с завидными связями, но тем не менее всего лишь пиратом.

Сменив на время Флетчера, он произнес перед командой проповедь, в которой обозначил правила их дальнейшего пребывания в море. За исключением офицеров, все на борту, как джентльмены, так и матросы, должны работать с одинаковым усердием, и каждый должен подчиняться его приказам – другого капитана у них нет и не может быть. Объединившись таким образом, они смогут продолжать плавание (позднее этот случай стали считать краеугольным камнем традиции английского морского командования). Устанавливая эти принципы, Дрейк всеми силами пытался сплотить свою команду. «Мы отошли уже очень далеко от нашей страны и друзей, со всех сторон нас окружают враги, и потому мы должны особенно ценить каждого из нас, ибо мы не сможем найти ему замену, даже если уплатим за это десять тысяч фунтов». Следует положить конец всякому инакомыслию и попыткам мятежа, говорил Дрейк, «ибо, клянусь жизнью Божией, одна только мысль об этом безмерно меня расстраивает; раздоры между людьми и даже разговоры об этом доводят меня до безумия». Ключом к их общему выживанию было сотрудничество: «Мне надобно, чтобы джентльмен тянул и вязал канаты наравне с матросом, а матрос наравне с джентльменом… Покажем самим себе, что мы одна компания, не дадим врагу повода радоваться нашим раздорам и неудачам». Он с досадой упомянул о неуправляемом темпераменте типичного моряка: «Я знаю, что моряки – самые завистливые люди на свете, и без твердого руководства склонны к своеволию, – сказал он, – и все же я не могу остаться без них». Но если кто-то по-прежнему желал вернуться в Англию и отказывался идти до конца в их великом путешествии, он предлагал им взять «Мериголд», с которой, по его словам, вполне мог расстаться. Предупредив, что дает им время на раздумье до завтрашнего дня, он продолжил: «Я должен сказать вам прямо: я взвалил на себя немало и понятия не имею, смогу ли осуществить задуманное. Это тяжкое бремя, и в одиночку мне его не вынести». Одна лишь мысль об этом, по его словам, «могла довести до умопомрачения». Другими словами, для успеха ему требовалась их верность. Откровенный тон Дрейка и его смирение перед лицом предстоящей задачи благотворно подействовали на моряков. Желающих принять предложение и вернуться в Англию не нашлось.

Затем Дрейк предложил всем собравшимся, как джентльменам, так и простолюдинам, задуматься, какое место их путешествие занимает в глобальной картине мира. «Давайте подумаем, что мы сделали. Мы сейчас рассорили трех могущественных правителей, первая из которых – Ее Величество, а остальные два – короли Испании и Португалии. И если это путешествие не увенчается успехом, мы не только станем посмешищем, мишенью для издевок наших врагов, но и оставим на репутации нашей страны вовеки несмываемое пятно. Какой триумф это будет для Испании и Португалии!» Но он вовсе не собирался давать кому бы то ни было повод для насмешек. Дрейк интуитивно понимал, что поворотный момент наступил не только в их путешествии, но и в отношениях между Англией, Испанией и Португалией. Их усилия здесь и сейчас, в этом плавании, будут иметь решающее значение. Подчеркивая важность их миссии, Дрейк рассчитывал заручиться абсолютной лояльностью команды и побудить каждого сделать все от него зависящее для успеха предприятия. Он рассчитывал на них. Королева полагалась на них. Англия нуждалась в них. Одновременно Дрейк пытался намекнуть, что все сказанное косвенным образом оправдывает казнь Томаса Даути – ведь на кону стояли патриотические принципы, которые Даути своими неблаговидными действиями пытался ниспровергнуть.

После исчезновения «Элизабет» Дрейк отправил на поиски пропавшего корабля Питера Кардера и еще семерых человек на своем пинасе. Пищей им служили устрицы, крабы и пингвины. Не имея карты и даже компаса, они шли на веслах на север вдоль побережья и время от времени останавливались на одном из островов, чтобы забить и съесть тюленя. Но они так и не увидели «Элизабет». Корабль бесследно исчез.

Когда Кардер и остальные в очередной раз сошли на берег в поисках пищи и воды, на них напало примерно 70 коренных жителей, которых Кардер называет тапинами. Они обстреляли незваных гостей из луков и захватили четырех моряков. Двое скончались в муках от полученных в перестрелке ран. Позднее «наш пинас налетел на скалистый берег и разбился». Из восьми человек выжили только Кардер и его товарищ по плаванию Уильям Питчер.

В течение двух месяцев, если верить Кардеру, они питались только фруктами и «ползающими по песку белыми крабами». Не имея доступа к пресной воде, они начали пить собственную мочу. Кувшины, найденные среди обломков разбившегося пинаса, они наполняли на ночь мочой, давали ей остыть и утром выпивали. Через некоторое время они заметили, к своему большому смятению, что их моча стала красной.

Они построили плот и смогли доплыть до материка, где наконец нашли вожделенную пресную воду, а также угрей и крабов для пропитания. Обезумевший от жажды Питчер «пил и пил, не зная никакой меры», от чего у него, говоря научным языком, развилась гипонатриемия – опасное для жизни состояние, связанное со снижением уровня соли в крови, известное также как отравление водой. Несчастный Питчер буквально упился водой до смерти, «к невыразимому горю и унынию» Кардера. Тот голыми руками выкопал неглубокую могилу в песке и похоронил человека, которого называл «своим товарищем и единственным утешением».

Кардер остался один, но ненадолго. Вскоре он встретил «примерно 30 дикарей, живущих в этом краю… вооруженных луками и стрелами. Они несли с собой две или три большие погремушки, наполненные камнями, и нечто вроде табретов [маленьких барабанов]. Они начали танцевать передо мной на расстоянии примерно мушкетного выстрела, затем остановились и подняли кусок белой сетки из хлопковой пряжи на конце палки высотой в четыре фута». После этого они стали подзывать Кардера, размахивая руками и крича: «Ийори! Ийори!», что, как он понял, означало: «Пойди сюда». Он подошел, и дружелюбная группа из восьми человек, мужчин и женщин, повела его за собой. Они прошли около километра и пришли к другой реке, «где подвесили свои лежанки [т. е. гамаки], привязав их за концы между двух деревьев. Эти лежанки суть нечто вроде белой сетки из хлопковой пряжи, подвешенной в двух футах от земли. По обе стороны от своих постелей они разжигали посредством двух палочек огонь, чтобы обогреваться и отпугивать диких зверей». Разделив поздний ужин, все они «улеглись отдыхать на ночь».

Так началось пребывание Кардера среди этих людей. Утром они сняли и свернули свои гамаки, все время выкрикивая: «Тиассо, тиассо!», что означало «прочь, прочь», и прошли, по оценкам Кардера, примерно 30 км в направлении Бразилии, пока не достигли поселения, состоящего из жилищ «наподобие беседок, выстроенных из небольших бревен, сверху и до самой земли покрытых пальмовыми листьями». В этих убежищах без окон с каждой стороны было по 30–40 дверей. В каждую из этих дверей входили и выходили люди. Внутри жил их «верховный правитель» кайоу, которому на вид было около 40 лет, со своими девятью женами. У других мужчин была только одна жена, за исключением тех, кого считали «более доблестными, чем остальных», – им разрешалось иметь двух жен, одна из которых присматривала за детьми, а другая ходила вместе с мужем на войну.

Жители поселения хорошо относились к Кардеру. Их предводитель не раз посылал своих подданных с разными угощениями к молодому гостю, чтобы узнать, что ему больше нравится. Ему предлагали «множество видов пресноводной рыбы, разнообразную птицу, всяческие корнеплоды» и некоего «сухопутного зверя», которого Кардер называет армадилло (броненосцем) и у которого, как он обнаружил, «очень хорошее мясо». Поскольку еды было слишком много, чтобы он мог управиться с ней в одиночку, он раздавал излишки благодарным детям, что снискало ему «немалое расположение среди них».

В покое и сытости он много месяцев прожил у гостеприимных хозяев, изучая их язык и наблюдая за ними в бою. «Когда я только появился, они как раз отправлялись на войну, вооруженные только луками и стрелами, человек по 300 или 400 за раз». Перебив своих врагов, они крепко связывали одного из них «веревками рука к руке» и волокли его в свою деревню, где привязывали жертву к столбу, «выпивали некий крепкий напиток и плясали вокруг пленного, после чего один из самых сильных в племени тяжелой дубинкой красного дерева одним ударом рассекал ему голову».

Чем дальше, тем удивительнее и загадочнее становился рассказ Кардера. Он решил в одиночку пересечь Южноамериканский континент. Спасение от этой самоубийственной глупости пришло к нему в виде 38 коренных жителей, мужчин и женщин, которых он называет тупинамба, – они встретили его и сопроводили в город, население которого составляло 4000 человек (по оценке самого Кардера). При этом все горожане жили в четырех просторных домах, образующих ровный квадрат.

На новом месте к Кардеру относились одновременно как к почетному гостю и как к пленнику. Он провел у тупинамба шесть месяцев и выучил несколько слов их языка (например, aipam – маниока). Он настолько сблизился с племенем, что однажды даже участвовал вместе с ними в набеге на врагов, которых он называл вполне правильным именем – тапуи. Позднее, вспоминал он, на поселение совершили набег португальские охотники за рабами, попытавшиеся захватить людей, которые удерживали его в плену. По словам Кардера, охотники за рабами хотели выяснить, смогут ли застать кого-нибудь из «дикарей врасплох», и узнать, что стало с ним: «К этому времени они уже знали, что некоторые из отряда сэра Фрэнсиса Дрейка оказались выброшены на берег и попали к диким людям».

Эта часть воспоминаний Кардера, записанных после его возвращения в Англию, вызвала особенно много вопросов – главным образом было непонятно, откуда португальские работорговцы узнали о Питере Кардере, английском юнге? Где они услышали о подвигах Дрейка? Подробности его амбициозного плавания были еще неизвестны в Европе. Впрочем, это неважно, потому что коренные жители убили, зажарили и съели португальских захватчиков. Возможно, Кардер не хотел привлекать к этому излишнее внимание, но факт оставался фактом – он находился в плену у людоедов, а в языке того времени это было одно из самых эмоционально заряженных слов.

С новой ясностью увидев свою цель, Дрейк приказал флоту плыть на север вдоль побережья Чили. Сведения об этом этапе их кругосветного плавания нередко расходятся, в зависимости от того, кто о нем рассказывает и сколько времени прошло между событиями и попыткой их вспомнить. В любом случае ясно, что Дрейку и его людям постоянно угрожали как испанцы, так и коренные жители, и, пока они с заминками продвигались на север, их жизнь не раз подвергалась опасности.

Испанцы скрывались повсюду. Везде, где Дрейк обнаруживал испанские лагеря, он отправлял своих людей в набеги, приводившие противников в бессильную ярость. Дух озорства охватил всю команду. Даже корабельный капеллан Фрэнсис Флетчер с юмором писал, как они напугали испанца, который заснул на посту, охраняя 13 бочонков серебра, овец и запас вяленой говядины. Английские пираты пощадили стражника, но унесли все добро, а ему оставалось только отчаянно сыпать проклятиями им вслед. Эль Драке – «дракон», как стали называть Дрейка испанцы, – снова нанес удар.

5 декабря 1578 г. «благодаря усердию нашего нового индейского лоцмана мы бросили якорь в нужной гавани», – писал Флетчер. Испанцы первыми побывали в этом месте еще в 1536 г. и назвали его Вальпараисо. Дрейка оно разочаровало: там оказалось всего девять скромных дворов. Он представлял себе более крупное поселение и надеялся, что сможет встретиться там с пропавшими кораблями своего небольшого флота, однако их нигде не было видно. Однако в гавани располагался склад с чилийскими винами и, еще более многообещающе, стоял испанский корабль под названием «Капитана». Команда корабля, приняв новоприбывших за испанцев, открыла бочку вина, чтобы приветствовать их в этой отдаленной гавани. Но вместо ожидаемых приветствий и тостов команду ждал дерзкий налет людей Дрейка: они обыскали весь корабль и вынесли с него 1770 бутылок вина, доски и дерево и обтянутые кожей сундуки с «превосходным золотом Балдании» (которое считалось чистым на 99,9 %). Наконец Дрейку попалась добыча, стоившая всех затраченных усилий, времени и жертв, – огромное количество чистого испанского золота.

«Некоторое время мы отдыхали и подкреплялись, – небрежно заметил Флетчер, – и освобождали этот корабль от столь тяжкого груза». Другими словами, вместе с золотом англичане украли провизию – вино, хлеб и бекон, которые могли пригодиться им в их долгом путешествии. Никто не посмел им помешать, не прозвучало ни одного выстрела. Если раньше команда задавалась вопросом, какова цель их путешествия, то теперь это стало очевидно: целью их путешествия была не определенная точка на карте, а кругосветный поход, в котором Дрейк мог заниматься тем, что получалось у него лучше всего, – грабить испанское золото. В следующие несколько дней англичане заняли «Капитану» и переманили на свою сторону местных коренных жителей, щедро осыпав их подарками. Дрейк призвал жителей присоединиться к нему и сообща изгнать испанцев. Он оставил им оружие и объяснил: «Всего несколько человек смогут напасть на многих, и всегда будете побеждать, и многие из нас будут на вашей стороне». Похожую стратегию он использовал много лет назад с симарронами. Но на сей раз он не собирался оставаться на месте – захваченное золото побуждало к действиям.

Чем дальше на север продвигался Дрейк, тем более засушливым и безлюдным становилось побережье. Однако он продолжал плыть на север, не отходя далеко от берега. Его путь пролегал мимо Анд, самого длинного надводного горного хребта в мире.

Впервые его маршрут резко разошелся с маршрутом Магеллана – он отправился на поиски легендарного Северо-Западного прохода.

1 марта 1579 г. Дрейк увидел испанский корабль с сокровищами и приступил к самой знаменитой пиратской операции в своей карьере. Нельзя сказать, что в этом случае ему был гарантирован успех, – к тому времени, когда они начали погоню, их цель уже ушла довольно далеко. Но Дрейк не собирался упускать добычу из рук.

И удача снова оказалась к нему благосклонна. В самом начале погони за «Какафуэго» он наткнулся на барк, «нагруженный веревками и прочими снастями». Он взял судно на абордаж и приказал провести обыск. Усилия окупились сполна: на борту он нашел 36 кг золота и массивное золотое распятие, украшенное «славными большими изумрудами», и хороший запас канатов, которые пригодились для оснастки его корабля (позднее он подарил «славные изумруды» королеве Елизавете I).

Впрочем, эта приятная заминка отвлекла его ненадолго. Чутье подсказывало ему, что на борту «Какафуэго», где бы он ни находился, его ждет огромная удача. Дрейк пообещал отдать свою золотую цепь тому, кто первым заметит испанский корабль. Кстати сказать, на самом деле корабль носил имя «Нуэстра Сеньора де ла Концепсьон», что, разумеется, звучало намного более достойно, чем та хулиганская кличка, под которой все его знали (Cacafuego в переводе означает «Испражняющийся огнем»).

Около трех часов дня юный Джон Дрейк, племянник генерала, взобравшись на вершину мачты, заметил испанский корабль. Как и было обещано, мальчик получил свой приз. Некоторые принялись ворчать, что капитан поощряет любимчиков, но в тот момент это был далеко не самый важный вопрос. По слухам, «Какафуэго» вез баснословное количество золота, серебра и драгоценностей. В погоне за этим неуловимым судном Дрейк периодически грабил другие испанские суда поменьше, но эти крошки добычи только подогревали его аппетит, заставляя все настойчивее стремиться к сокровищам, которые он надеялся найти на борту «Какафуэго». И вот он был перед ним, низко осевший в воду, – призрак, который наконец удалось догнать.

Чтобы не выдать своего присутствия раньше времени, Дрейк придержал «Золотую лань» и приказал изящному пинасу держаться позади нее. Он опустил английский королевский штандарт, обычно развевавшийся на гротмачте, и приказал вывесить за борт полные бочки вина, чтобы снизить скорость. Благодаря этой простой уловке «Золотая лань» стала выглядеть как безобидное торговое судно, одно из многих, спешащих по своим делам в открытом море.

Люди на борту «Какафуэго» не замечали гораздо более крупную «Золотую лань», пока она не подошла совсем близко. По любопытному стечению обстоятельств капитан, которого звали Сан-Хуан де Антон, был баском, но жил в Саутгемптоне в Англии. Сначала он услышал, как с «Золотой лани» к нему обращаются на испанском: Дрейк заставил одного из своих испанских пленников приветствовать «Какафуэго» самым учтивым образом. «Золотая лань» выглядела настолько прилично, что капитан Антон позволил ей подойти и встать борт о борт со своим кораблем. Но затем дело приняло неожиданный оборот. «Мы англичане! Сворачивай паруса! – крикнул один из людей Дрейка. – Откажешься, берегись – тебя отправят на дно!»

«Какие еще англичане? – крикнул в ответ капитан Сан-Хуан де Антон. – Поднимайтесь на борт и попробуйте сами свернуть паруса!» Дрейк приказал боцману дать свисток, и по его сигналу канонир дал оглушительный залп. Сломанная выстрелом бизань-мачта «Какафуэго» рухнула на палубу. Как будто этого бедствия было недостаточно, чтобы запугать испанцев и заставить их подчиниться, Дрейк приказал своему пинасу обогнуть дерзкий корабль с другой стороны, после чего английские лучники, вооруженные арбалетами – самым смертоносным оружием того времени, – выскочили на палубу и завладели кораблем. «Около шести часов мы подошли к ней, взяли ее на абордаж, выстрелили в нее из трех артиллерийских орудий и сразили ее бизань; поднявшись на корабль, мы нашли несметные богатства, множество драгоценных камней, 13 сундуков с серебряными реалами», – писал Флетчер (звание капеллана совершенно не мешало ему азартно излагать ход событий и с удовольствием перечислять награбленную добычу). Застигнутого врасплох и ошарашенного капитана Антона доставили в каюту шкипера на борту «Золотой лани». Небрежно сбросив кирасу, Дрейк жестом пригласил Антона сесть и дал понять, что гостю нечего бояться. «Наберитесь терпения», – сказал Дрейк сбитому с толку баску. Люди Дрейка быстро захватили «Какафуэго» и на ночь вывели оба корабля далеко в море, где их не могли настигнуть другие испанские суда.

Дрейк сильно отставал от графика. Изначально он рассчитывал уложить все кругосветное плавание в два года. Намеченное время почти истекло, а он был по-прежнему далеко от дома. Если он хотел и дальше придерживаться первоначального плана, ему следовало наверстать упущенное. Он мог бы вернуться домой через Магелланов пролив, но это было нецелесообразно, как объясняет Фрэнсис Претти, «по двум отдельным причинам: там его могли подстерегать превосходящие силы испанцев, а поскольку у него оставался всего один корабль, он вряд ли сумел бы избегнуть их рук». Другой довод против возвращения коротким путем был связан с «опасной обстановкой в устье проливов в Южном море, где, как он убедился на собственном опыте, бесконечно бушуют жестокие бури и полно коварных рифов и прибрежных отмелей». С учетом сказанного «он посчитал, что рисковать подобным образом нам не следует». Обратное плавание Винтера на «Элизабет» показало, что пройти на восток через Магелланов пролив вполне возможно, но в то время Дрейк еще ничего не знал о возвращении Винтера. И у Дрейка, в отличие от Винтера, было при себе целое состояние в золоте и серебре. Поэтому ему следовало держаться как можно дальше от испанцев.

Дрейк решил следовать курсом Магеллана на запад, к Молуккским островам, которые также называли Островами пряностей, и попытать навигационного счастья там. Но вышло совсем иначе. В ожидании благоприятного ветра он проплыл более 3200 км. К 6 июня 1579 г. он отклонился от маршрута Магеллана и оказался далеко к северу от экватора, пройдя вдоль берегов Калифорнии вплоть до Орегонских дюн – самого длинного участка прибрежных песчаных дюн в Северной Америке и одного из самых длинных в мире. Массивные песчаные отмели достигают высоты 150 м над морем – мрачный потусторонний пейзаж этих мест позднее вдохновил Фрэнка Герберта на создание популярного научно-фантастического романа «Дюна». Эти дюны уникальны: они образовались 12 млн лет назад из осадочных пород под действием океана, который создал и много раз изменял очертания берега, пока тот не приобрел свой окончательный вид около 6 млн лет назад. Орегонские дюны простираются на 90 км. Тогда, как и сейчас, в этих местах постоянно дул ветер, способный разогнаться от обычных 20 км/ч до исключительных 160 км/ч и образующий на поверхности дюн волнистые гряды.

Шансов на спасение не было. «Ужасный призрак неминуемой гибели встал перед нами, нам оставалось лишь смириться с судьбой и вверить себя милосердию Господа». Прошло два месяца с тех пор, как они покинули Молуккские острова, и они довольно смутно представляли, где находились. Матросы пали ниц и молили Бога смилостивиться над ними. «Так, возложив голову на плаху, мы каждую минуту ожидали, когда нам будет нанесен последний удар».

После того как с молитвами было покончено, Дрейк спокойно заговорил с командой, «собственным примером вселив в нас толику уверенности». Он сказал: «Прежде всего, усердно поработав помпой и освободив корабль от воды, мы обнаружили, что течь не увеличилась сверх обычного, и хотя это не давало надежды на избавление, это все же обещало нам некоторую передышку, поскольку означало, что корпус цел; мы не могли истолковать это иначе, чем свидетельство непосредственного Божьего провидения, ибо никакое дерево и железо не смогли бы выдержать удара такой силы, какой испытал наш корабль, под всеми парусами налетевший на камни». Таким образом, намекал Дрейк, Бог не оставил их, несмотря на то, что ситуация выглядела крайне плачевно.

Призвав на помощь всю силу духа, Дрейк делал все возможное, чтобы успокоить команду. Он лично следил за промером глубины и заявил, что лотлинь слишком короток, чтобы достичь морского дна. Возможно, это был хороший знак, но не для Флетчера. «Наши несчастья, казалось, только множились, ибо если поначалу мы не могли ожидать ничего, кроме быстрой гибели, то теперь стало ясно, что нам стоит ждать скорее медленной смерти, каковая участь из этих двух казалась во много раз страшнее, и вряд ли кто-нибудь по своей воле согласился бы выбрать подобную». Дрейк все это время произносил «веселые речи и ободрял остальных». Их корабль прочно застрял, и у них имелись на выбор два варианта: оставаться на нем либо покинуть его, «чтобы найти какое-нибудь другое убежище для отдыха, однако и лучший из этих двух [вариантов] выглядел хуже, чем тысяча смертей». Предпочтительнее, по оценке Флетчера, было погибнуть всем вместе, «чем, лишившись всех своих друзей, жить в чужой стране; даже жизнь в глуши среди диких зверей, в одиночестве, подобном одиночеству птицы на горной вершине, без всякого утешения, не так плоха, как жизнь среди диких язычников, где нет свободы ни душе, ни телу». Они сумели пересечь Атлантику, преодолели Магелланов пролив и тысячи миль Тихого океана, им угрожали мятежи и гибельные штормы, испанцы и гигантские крабы, способные клешнями откусить человеку палец, – и после всего этого им суждено было застрять на окаянной песчаной отмели среди неизведанных просторов океана.

Взвесив шансы на выживание, Флетчер пришел к мрачному выводу: «Наш пинас никоим образом не мог перевезти за один раз более 20 человек, а всего нас было 58 человек; ближайшая суша была в шести лигах от нас, и от берега все время дул встречный ветер». Даже если бы им удалось добраться до берега, они могли попасть в плен к враждебно настроенным местным жителям, «и хотя, быть может, нам удалось бы избежать их мечей, но жизнь наша стала бы хуже смерти, не только в смысле горестного плена и телесных тягот, но более всего в отношении нашей христианской свободы… среди ужасных нечестий и дьявольского идолопоклонства язычников».

Команда молилась всю ночь, «утешая себя и принося молитвой покой в свои сердца», но с рассветом положение ни на йоту не изменилось. Прилив не поднял корабль с отмели; они не плыли и не тонули. Они благодарили Бога хотя бы за это и «со слезами призывали Его благословить труды наши». Но просьбы оставались напрасными; у них не было «другого средства утешения, кроме молитвы и слез». Казалось, никакими человеческими силами – «ни предсказаниями, ни советами, ни действиями нельзя было добиться избавления нашего корабля, если только сам Господь не взялся бы совершить чудо».

Чтобы укрепиться духом, они прибегали к «таинству тела и крови нашего Спасителя». Почти все были уверены, что это их последнее причастие; оно почти не принесло подавленным и напуганным людям успокоения. Хотя Флетчер, Дрейк и команда считали себя протестантами, их обряды были во многом похожи на обряды английского католицизма, поэтому они причащались, исповедовались и соблюдали другие ритуалы католической церкви.

Наконец они предприняли последнюю попытку. Они разгрузили корабль, «выбросив в море часть добра», в том числе груз драгоценной гвоздики. Увидев, что это не помогло, они отправили за борт мешки с мукой, бобами и другими продуктами, «той самой пищей, от которой зависело спасение нашей жизни». Как вспоминал Фрэнсис Претти, в отчаянном стремлении выжить они избавились от тонн драгоценного груза. «Мы освободили наш севший на скалы корабль от трех тонн гвоздики, восьми пушек и некоторого количества муки и бобов». Но корабль по-прежнему не двигался. Затем они выбросили в море оружие. «Золотая лань» упорно стояла на месте. Если бы они каким-то чудом смогли остаться в живых, дальше им пришлось бы полагаться только на Божью помощь и надеяться, что он «выведет нас из того крайне отчаянного положения, в котором мы оказались» и «оборонит нас от наших врагов, и позаботится о нашей безопасности и свободе».

Измученный отчаянием, Флетчер обернулся к Дрейку и грубо заявил, что они наверняка погибнут здесь, и это будет справедливой Божьей карой за то, что он обезглавил Томаса Даути в бухте Сан-Хулиан. Даути! Этот чародей! Разъяренный Дрейк поклялся отомстить Флетчеру за эти слова – если им удастся пережить нынешние испытания.

В Англии испанский дипломат и шпион Бернардино де Мендоса собирал отчеты об активной деятельности Елизаветы I против Испании. Он обнаружил, что английские пираты действуют если не с ее одобрения, то, по крайней мере, с ее ведома. Он обсуждал с королем бешеные темпы судостроения в Англии – все эти корабли предназначались якобы для торговых целей, но, если оснастить их пушками, они вполне могли явиться в андалузский город Кадис в большой и незащищенной гавани на юго-западе Испании.

Поступали и более тревожные новости. Елизавета I занималась делами в основном поздно ночью (Филипп II тоже имел склонность к бессоннице и странному ночному поведению). 23 марта 1580 г. Мендоса писал: «В течение дня королева принимает четыре или пять раз, а ночью к ней приходит человек, которого вводят через потайные двери; его лицо закрыто тафтой. Мне не удалось узнать, из какой он страны и для чего является к ней, знаю лишь, что он имеет тесные связи с Сесилом и другими советниками».

Чем дольше Мендоса оставался в Лондоне, тем больше разногласий у него возникало с Елизаветой I. Он стал чаще обращаться к Филиппу II, прося советов и распоряжений. Но ответа не было. Он был один или почти один.

Дрейк подготовил государыне триумфальный отчет о своем путешествии. Ему было о чем рассказать и чем похвастаться. За все время кругосветного плавания со всеми его природными опасностями, не говоря уже об опасностях, неразрывно связанных с таким рискованным делом, как пиратские набеги, он потерял всего 37 человек, а те, кто вернулся, были в основном здоровы и невредимы. Для сравнения, Магеллан потерял более двухсот человек – почти всю свою команду, а 18 выживших вернулись в Европу в крайне истощенном состоянии. Флагман Дрейка «Золотая лань» содержался в образцовом порядке: медные части блестели, разноцветные флаги развевались на ветру. Что могло доставить больше удовольствия королеве и вызывать более сильное чувство национальной гордости?

Еще важнее, путешествие Дрейка доказало, что Англия действительно может стать владычицей морей. Дрейк проверил на практике империалистические теории Джона Ди и обнаружил, что они работают. Ничто не мешало англичанам построить империю. Испанцы были слишком уязвимы – неоднократные набеги Дрейка на их заокеанские поселения не оставили в этом никаких сомнений. Пока испанцы боролись с привычной ленью и морской болезнью, Дрейк покорял океаны мира.

Однако на родине его ждали неожиданные новые препятствия. Ему сообщили, что королева в добром здравии, но в Плимуте наблюдается много случаев чумы. Непредсказуемые смертоносные инфекции продолжали преследовать англичан. Не желая рисковать, Дрейк решил повременить с заходом в порт.

Жену капитана Дрейка, Мэри Ньюман (они поженились в 1569 г., и после его возвращения она прожила всего один год), доставили к стоящему поодаль кораблю на лодке. Ее сопровождал мэр, который отправил гонца к королеве в Лондон.

Возникла еще одна тревожная пауза. Вопросов было предостаточно. Винтер вернулся в Англию первым – что, если он успел разрушить репутацию Дрейка? А если Дрейк, несмотря на все свои подвиги, был в опале? Если королева встретит его холодно, ему придется с немалым риском прятать где-то огромное количество сокровищ. В ожидании вестей от королевы он поставил корабль у крошечного острова Святого Николая в Плимут-Саунд.

Испанский дипломат и шпион Бернардино де Мендоса в состоянии крайнего потрясения писал королю Филиппу II: «Я постарался как можно шире объявить о том, что Дрейк привез с собой более полутора миллионов [фунтов] добычи; новость облетела всю Англию, вызвав много сомнений и опасений. Здесь считают, это дело настолько серьезное, что может привести к огромной войне между королевой и Вашим Величеством, если ущерб не будет возмещен». Полтора миллиона фунтов могли поддерживать Англию еще много лет. Без них Елизавета протянула бы совсем не долго. Англия постоянно находилась на грани поглощения испанцами – в этом (вполне вероятном) случае Испания могла бы аннексировать островное государство, а протестантская революция потерпела бы крах.

Но положение решительно изменилось благодаря захваченному Дрейком золоту и серебру. Огромная сумма могла не только спасти Англию от бедности – она могла «привести к огромной войне между королевой и Вашим Величеством, если ущерб не будет возмещен». Даже английских государственных мужей встревожило неожиданное изменение статус-кво. «Ввиду размеров грабежа советники, не причастные к этому предприятию, стали завидовать прибыли, доставшейся другим, и горячо осуждают это дело перед королевой».

Волнения коснулись и Франции. «Принимая недавно французского посла, королева была с ним довольно резка и сообщила, что ее посол написал, что не видит никаких средств добиться умиротворения во Франции, которое должно было произойти согласно его, французского посла, неоднократным заверениям, и, следовательно, она не может, по ее словам, смотреть на это иначе, чем с подозрением». Мендоса решил извлечь из ситуации выгоду для Испании. «Чтобы усилить ее недоверие, – писал он королю Филиппу, – вызванное слухами о том, что король Франции сговаривается с Вашим Величеством, я обращаюсь с французским послом сердечнее обычного, приглашаю его в свой дом и тому подобное, что вызывает большие подозрения у королевы». Зарождающийся союз грозил распространиться на Ирландию и Шотландию, где было много католиков. Только за последние шесть недель «пятьсот английских джентльменов были отправлены в тюрьму на том основании, что они католики, и есть опасения, что, получив новости из Ирландии, они могут восстать».

В начале 1585 г. Фрэнсис Дрейк женился на богатой молодой наследнице Элизабет Сиденхэм, единственной дочери сэра Джорджа Сиденхэма и его жены, которую также звали Элизабет. Сиденхэмы жили в Сомерсете, и младшая Элизабет была, как говорили, красива и умна. Дрейк передал свои поместья, в том числе Бакленд, в залог своей новой жене и потенциальным наследникам, но сохранил за собой право распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению.

Казалось, после второй женитьбы его ждало обеспеченное тихое существование, однако вскоре его планы опять переменились. «Не то чтобы жизнь на берегу была мне противна, – говорил он, – но жизнь на море куда лучше». В самом деле, житье на суше совершенно не подходило его темпераменту. Ориентироваться в открытом море Дрейк умел несравненно лучше, чем разбираться в хитросплетениях сухопутного бытия. На берегу его стесняли бесчисленные ограничения, тонкости протокола, сложные правила этикета. На море его власть была неоспорима.

Елизавета I по-прежнему защищала и поддерживала его, хотя сама она и ее союзники-протестанты переживали не лучшие времена. Несмотря на попытки оставаться государыней и для протестантов, и для католиков, она унаследовала протестантскую мантию, поэтому ее воспринимали как протестантку, и она оставалась мишенью для постоянных нападок со стороны католиков. По той же причине страдали и ее союзники, особенно Роберт Дадли, 1-й граф Лестер, самый близкий и неоднозначный ее советник (и, вероятно, любовник). Ему посвятили ядовитый памфлет под названием «Содружество Лестера»: это порочащее произведение, написанное в виде беседы между джентльменом из Лондона, адвокатом-католиком и выпускником Кембриджа, выставляло Дадли двуличным интриганом, желающим получить корону и ради этого готового отравить всех претендентов на трон, кроме графа Хантингдона, который по стечению обстоятельств приходился ему шурином.

Далее, убрав всех конкурентов и посадив на трон Хантингдона, Роберт Дадли якобы планировал свергнуть его. Известную долю правдоподобия этому сценарию придавала зловещая репутация Дадли: ходили слухи, что он убил свою красавицу-жену Эми Робсарт, а также графа Эссекса, чтобы затем жениться на его вдове. Для убедительности автор памфлета напоминал читателям, что отца и деда Роберта Дадли казнили за государственную измену, а для украшения мрачной действительности обвинял Роберта Дадли в убийстве еще трех человек: кардинала де Шатильона, скончавшегося при подозрительных обстоятельствах в 1571 г., английского дипломата сэра Николаса Трокмортона, поссорившегося с королевой Елизаветой I и умершего в том же 1571 г., и кузины королевы Маргарет Дуглас, графини Леннокс. Кровавый след поражал воображение. Графиня действительно обедала с Робертом Дадли за несколько дней до своей смерти в 1578 г., что дало повод слухам об отравлении. Поговаривали, что осуществить зловещий замысел Дадли помогли давние связи с итальянцами, которых всегда считали весьма сведущими в ядах.

Ходили слухи о многочисленных любовных интрижках Дадли. Одно время он надеялся жениться на Елизавете I, но всем было очевидно, что из этого ничего не выйдет: она принципиально отказывалась от брака, не желая уступать никому львиную долю с таким трудом завоеванной власти. В 1578 г. Роберт Дадли тайно (в семь часов утра) женился на кузине королевы Летиции Ноллис, вдове графа Эссекса. Невеста была очень похожа на Елизавету, которая не подозревала об этой свадьбе целых два года – все то время, пока за ней неудачно пытался ухаживать герцог Алансонский. Когда правда открылась, Елизавета была потрясена и глубоко задета и надолго разозлилась на Роберта Дадли. Через семь лет после свадьбы она все еще не упускала возможности публично пристыдить его за этот поступок. «Она использует любую возможность, чтобы обвинить и упрекнуть меня», – сокрушался он. В конце концов они помирились, но королева по-прежнему отказывалась встречаться с Летицией и называла ее волчицей.

Смерть Марии Стюарт позволила Елизавете I приступить к исполнению давней мечты о создании протестантской империи. 15 марта 1587 г. она поручила Дрейку атаковать Испанию с небольшим флотом. Это была еще не полномасштабная война, на ведение которой у Англии пока не хватало ресурсов, а скорее пробный шар, предупреждающий Испанию, что Елизавета I готова сражаться.

В первые месяцы 1588 г. внимание английской публики поглотили мрачные предсказания: многие ожидали событий, «несущих человечеству горестную судьбу». Доверчивые люди видели повсюду знаки и предзнаменования. Влиятельный немецкий математик и астролог XV в. Иоганнес Мюллер из Кенигсберга по прозвищу Региомонтан предупреждал, что в 1588 г. может случиться «окончательный крах мироздания». Такие заявления порождали неуверенность и беспокойство.

Встревоженные люди усматривали тайный смысл в количестве мух, собравшихся на окне присутственного покоя королевы, или принимались гадать, что предвещают «тридцать больших рыб», проплывших вверх по Темзе. Последнее диковинное событие привлекло внимание самого короля Филиппа II. Мендоса с удовлетворением отмечал, что 5 апреля на борту одного из кораблей Дрейка взорвалась пушка, в результате чего погибли 35 человек и еще семеро получили ранения. Англичане расценили этот несчастный случай как дурное предзнаменование. Мендоса, естественно, считал иначе.

Чтобы успокоить население, Тайный совет поручил доктору Джону Харви написать книгу о космических явлениях с научной точки зрения. Харви соглашался, что в 1588 г. может произойти одно солнечное и два лунных затмения, но уверял, что это не повод для беспокойства. Те же, кто полагал, будто планета Марс приносит бедствия, по его мнению, заблуждались: «крайне маловероятно, чтобы Марс мог принести миру заразные болезни, ужасы или какие-нибудь потрясения».

Несмотря на дурные предзнаменования, Елизавета I продолжала добиваться иллюзорного взаимопонимания с Испанией, хотя многочисленные голоса при дворе пытались разубедить ее. Крайне встревоженный лорд Говард, которого Елизавета недавно назначила верховным адмиралом, писал Уолсингему, предупреждая его о готовящейся ловушке: «Сэр, с тех пор, как Англия стала Англией, никогда еще враг, желающий обмануть нас, не изобретал столь хитроумной уловки, подобной этому мирному договору».

Но Елизавета I предпочитала искать поддержку у пожилого и склонного к заблуждениям сэра Джеймса Крофта, который к тому же тайно получал деньги от Испании. Действуя по указке испанцев, он заверял королеву, что Испанию интересует только мир. Понимая, что они с королевой преследуют совершенно разные цели, Говард опасался, что станет «всеобщим посмешищем, и не без причины». Вопреки его сомнениям и доводам Елизавета пыталась договориться о мирном соглашении (или, по крайней мере, поддерживала видимость таких попыток) до тех пор, пока испанская Непобедимая армада не вышла в море.

Совершенно иную трактовку текущих событий представил английской публике Уильям Аллен, один из лидеров «испанской партии» среди католиков Англии и Ирландии. В 1587 г. Аллена сделали кардиналом по рекомендации короля Филиппа II. В своем сочинении Аллен заявлял, что, если Испания вторгнется в Англию, народ поступит правильно, если присоединится к армии короля Филиппа и выгонит королеву, которая, по словам кардинала, была «самой бесславной, неимущей, порочной и отлученной от церкви еретичкой, позорила королевский титул своей женской природой и безвозвратно погрязла в грехе и мерзости». Совместно с графом Лестером она предавалась «невыразимой и невероятной похоти», превращая королевский двор в мерзостное обиталище пороков. Даже после того, как эти обвинения дошли до ушей Елизаветы, она продолжала переговоры с Испанией, хотя уже не так уверенно.

Ситуация осложнялась тем, что испанский адмирал де Санта-Крус, которого Филипп II планировал поставить во главе вторжения, внезапно умер 9 февраля 1588 г. в возрасте 61 года. Он был самым способным и надежным морским командующим в Испании и вряд ли мог выбрать для кончины более неподходящий момент. С тех пор как Дрейк осуществил успешное нападение на гавань Кадиса, Санта-Крус потерял расположение и доверие Филиппа II – король считал, что именно адмирал виноват в том, что подготовка Армады идет так медленно. Позднее говорили, что немилость Филиппа сыграла свою роль, приблизив кончину маркиза.

На его место пришел Алонсо Перес де Гусман, седьмой герцог Медина-Сидония. Он имел положительную репутацию и тоже принимал участие в подготовке Непобедимой армады. Повышение его совершенно не обрадовало. По его словам, он не обладал «ни талантами, ни умениями, ни здоровьем, ни состоянием», необходимыми, чтобы справиться с этой задачей. «Я хорошо знаю по собственному невеликому опыту, что на воде меня сразу одолевает морская болезнь», – писал он. Кроме того, герцог был по уши в долгах: «Моя семья задолжала 900 000 дукатов, а посему я совершенно не в состоянии принять командование. У меня нет ни единого реала, который я мог бы потратить на службу королю». Он не подходил для этой должности, поскольку, по его словам, не имел никакого опыта в навигации и мореплавании. Но все это было неважно – главное, что он соответствовал тем требованиям, которые предъявлял к своему главнокомандующему король Филипп. Медина-Сидония принадлежал к высшей знати, отличался беспрекословной преданностью короне и, главное, был непоколебимо верным христианином. И если он надеялся избежать назначения, ссылаясь на отсутствие мореходных навыков и материальных ресурсов, то ему вскоре стало ясно, что эта уловка не сработает. На самом деле он неплохо разбирался в теории навигации и в целом был способным мореплавателем, за исключением того, что действительно страдал морской болезнью. Но его опасения были отнюдь не беспочвенны. Оценивая шансы Непобедимой армады с профессиональной точки зрения, он считал, что она обречена на провал. Он написал Филиппу II, что только чудо может спасти Испанию и ее флот от катастрофы.

Советники короля пришли в ужас и не стали показывать Филиппу это предупреждение. «Не удручайте себя и нас опасениями за судьбу Армады – Бог позаботится о том, чтобы ей сопутствовал успех», – посоветовали они новоиспеченному адмиралу. Они льстили ему: «Никто не знает о морских сражениях больше вас» – и одновременно угрожали: «Помните, что ваше доброе имя и уважение, ныне завоеванное мужеством и мудростью, могут обратиться в ничто, если то, что вы написали нам, станет широко известно (хотя мы будем держать это в тайне)».

Англичанам удалось расправиться с испанскими силами далеко не сразу. Остатки Непобедимой армады, хотя и сильно потрепанные, двинулись на север, наперерез английским кораблям, которые гнали захватчиков мимо Ферт-оф-Форт, шотландского эстуария, впадающего в Северное море, до тех пор, пока не исчерпали возможности для погони. Англичане израсходовали боеприпасы и запасы продовольствия, а их матросы давно нуждались в отдыхе. Если бы у них были силы и средства и дальше преследовать испанский флот, они наверняка уничтожили бы врага – по крайней мере, они так думали. Но им оставалось только утешать себя мыслью, что Армада вряд ли осилит обратный путь в Испанию.

Это предположение оказалось недалеко от истины. Непогода завершила то, что не удалось сделать англичанам, от души потрепав бегущие испанские корабли. Англичане восприняли это как проявление божественной справедливости. Как заметил один набожный английский моряк: «Многие из них никогда больше не увидят Испанию – Божьим соизволением наказаны их злые дела, и ясно, что ни силы людские, ни их жалкие идолы не принесут им победы, когда великий Бог Израилев поднимет против них хотя бы один перст Свой».

Говард на борту «Арк Ройял» доложил Уолсингему, что прежде «непобедимая» Армада окончательно распадается. «Мы потопили три их корабля, а некоторые заставили подойти к берегу – они так черпали воду, что не могли долго продержаться в море. После этого боя, хотя мы израсходовали почти весь порох и ядра, мы приняли храбрый вид и пустились за ними в погоню, всем видом показывая, что намерены очистить от них наши берега и Шотландию; затем, чтобы пополнить запасы провизии, в которых многие наши корабли немало нуждались, а также восполнить недостаток пороха и снарядов, мы направились к Ферту, а вслед за флотом послали несколько пинасов, чтобы они неотлучно преследовали флот, пока тот не пройдет мимо Шотландских островов». К тому времени Говард был уверен, что испанцы «либо прошли мимо Ирландии и теперь напрягают все силы, чтобы вернуться к своим берегам, либо же ушли в сторону Дании». Другими словами, ветер унес их гораздо дальше на север, чем предполагалось, и им грозила гибель.

Некоторые корабли пропали без вести, остальные, вероятно, были уничтожены. «Мы отправили пинас Вашего Величества “Адвайс”, – писал Дрейк королеве, – и мою превосходную каравеллу сопровождать испанский флот, а сами отправились пополнять запасы, но что с ними стало, настигла их жестокая буря или они пристали к берегу в какой-нибудь другой стране, мне неизвестно». Он советовал послать «хорошее судно и несколько сведущих людей, чтобы они могли вести дела от имени Ее Величества с королем Дании, поскольку он будет задавать вопросы; и как можно быстрее прислать обратно достоверный отчет о местоположении этих кораблей, чтобы им можно было дать наилучший отпор; ибо без сомнения, то, что они в состоянии сделать, они немедленно сделают, [раньше чем] зима настигнет их в тех местах. Если они останутся в проливе этой зимой, я надеюсь, что многие испанцы отправятся в Испанию по суше».

Триумфальные настроения в Лондоне оказались недолговечными. Елизавета и ее советники бдительно следили за тем, что делает Испания; люди Дрейка, одержавшие славную победу, голодали на кораблях, а сам Дрейк кипел негодованием и беспомощной яростью. Положение усугублялось тем, что встречный ветер не давал ему выйти из Плимута.

В апреле 1589 г., вне себя от досады, он высказал свои претензии лорд-казначею. «Я никогда еще не писал Вашей светлости в таком недовольстве ума, как сейчас. Причина его (если будет угодно Вашей светлости) в том, что Божьей волею встречный ветер удерживает наши корабли в гавани, по причине чего мы ежедневно расходуем свои запасы продовольствия, не исполняя никакой службы, – возмущенно писал он. – Мы всеми силами пытались растянуть свои средства, насколько позволяли обстоятельства, и даже брали взаймы у друзей. Однако численность наших людей велика, а наши ежедневные расходы слишком высоки по той причине, что мы вынужденно остаемся на суше, и дальше так продолжаться не может».

Со временем положение исправилось, и Дрейк, с трудом вырвав для своих людей долю жалованья из железной хватки королевы, вышел в море. Через месяц, 8 мая 1589 г., он писал лорду Берли о последнем успехе англичан у берегов Галисии (на северо-западе Испании прямо к югу от Лондона): «23-го числа последнего месяца мы встретились с Ортингаллом в Галисии при очень восточном ветре. На следующий день мы высадили в Гройне [Ла-Корунья, Испания] 7000 наших людей и той же ночью попытались взять город, в чем нам, однако, [помешал] сильный дождь и ненастная погода. 25-го числа мы атаковали город с моря и с суши и взяли его, потеряв из своих только 20 человек, в то время как противник потерял пять сотен. С тех пор как мы прибыли сюда, ветер всегда был встречный и очень сильный, на море стояло большое волнение, и постоянно шел ливень».

Несмотря на неблагоприятную обстановку, удача сопутствовала Дрейку. «Прибыв туда, мы обнаружили четыре больших корабля, готовые вместе с новой Армадой отправиться в плавание против Англии. Среди них был галеон “Святой Иоанн”, прежде служивший флагманом во флоте испанского короля. Этот галеон мы сожгли, а остальные три захватили. Всего мы взяли у врагов в этих местах, с их кораблей и из города, около 150 пушек, и лишили эту новую армию немалого количества провизии. Чтобы потянуть время, сдерживаемые встречным ветром, мы поставили батарею против стоящего на возвышенности города, и обнаружили, что он очень хорошо защищен, поскольку в нем расположились отряды старых солдат, ожидавших там сигнала, чтобы выступить с этой армией». Всего в городе насчитывалось 15 000 солдат, и Дрейка крайне беспокоило их численное превосходство. «Вскоре было объявлено, что они укрепились в пределах 5 миль от нас, и мы сочли целесообразным, посовещавшись на следующее утро, совершить вылазку с 7000 наших людей; подойдя к ним, наши силы дали сражение, в котором Богу было угодно даровать нам победу, немало устрашившую врага».

На случай, если Елизавета и ее министры не осознают важность этой победы, он добавил: «По моему мнению, большая удача выпала нашей королеве и стране, когда мы пришли сюда, и здесь мы останемся, пока Бог не пошлет нам попутный ветер».