— Она опаздывает.

Я ходил взад-вперед по холодному полу прихожей, ожидая, пока Бьянка закончит готовиться к балу памяти Лейна Константина в Метрополитен-музее. Гала-вечер начинался в семь, а было уже девять часов. Я планировал прийти туда с большим опозданием, чтобы произвести впечатление, но это было уже чересчур.

— Она же девушка, — сказал мне Брэндо с пола, где играл в перетягивание каната с Пикассо. — Они всегда опаздывают.

Хенрик усмехнулся, стоя в обнимку с Уолкоттом и Эзрой, и все они притворялись, что говорят о делах, хотя я, черт возьми, знал, что они просто хотят увидеть Бьянку во всем ее великолепии для этого мероприятия.

По правде говоря, я был взволнован именно этим, а не нашим опозданием.

Последние несколько дней я почти не спал, готовясь к тому, что мой план пройдет без сучка и задоринки. Адвокаты были готовы заняться завещанием, если я найду его там, где по моим предположениям его спрятал хитроумный ублюдок Константин, посыльный был готов доставить его в офис «Ломбарди и Горбани», как только оно окажется в моем распоряжении. Я обратился к судье Бартли, чтобы окончательно оформить опекунство над Белькантами, так что вступление в опеку над «Коломб Энерджи Инвестментс» будет до абсурда простым.

Я был готов к этому.

А вот к чему я не был готов, так это к появлению спускающейся по лестнице Бьянки.

Я почти не видел ее в течение нескольких дней после нашей бурной встречи на пляже Бишопс-Лэндинг. Казалось, если не проще, то бесконечно разумнее держаться от нее подальше. У меня чертовски зудела кожа, когда я вспоминал этот мягкий ротик, эту сладкую, влажную киску, жадно вцепившуюся в меня так же, как и ее руки на моих плечах. То, как она лизала мой шрам, словно кошка, ухаживающая за ранкой своего детеныша. Как будто она могла исцелить меня своим прикосновением.

Я не нуждался в дополнительном искушении. Все воспоминания, которые преследовали меня в часы бодрствования и сна, усиливались ощущением ее присутствия в одной комнате со мной.

Я поклялся больше не брать ее. Речь шла не об удовлетворении плотских желаний.

Речь шла о мести. Хладнокровной, яростной мести.

И наконец-то она свершилась.

Я жаждал этого.

Почти так же сильно, как каждый раз, когда вспоминал ее поцелуи со вкусом зефира.

Стиснув зубы, я взглянул на свои часы Patek Philippe, те самые, которые были на мне в тот день, когда я впервые встретил Бьянку.

— Бьянка! — взревел я, и мой голос заполнил все закоулки и щели моего готического дома. — Спускайся сюда, немедленно.

— Господи, не надо кричать.

Я замер при звуке ее донесшегося с лестницы голоса, но не посмотрел в ее сторону, сделав глубокий, бодрящий вдох.

«Она всего лишь девушка», — напомнил я себе.

Семнадцатилетняя девушка, слишком наивная ради ее же блага.

— Ух ты, — прошептал Брэндо во внезапно наступившей тишине, даже Пикассо застыл рядом с ним.

— Ты выглядишь сногсшибательно, Бьянка, — тепло, почти с гордостью, согласился Уолкотт.

Мне хотелось высмеять его за то, что он так очарован, но, черт возьми, я не мог винить его, когда сам почти оцепенел, глядя на нее.

— Тирнан? — позвала она, и нерешительность в ее голосе проникла сквозь щелку запертой двери в мое сердце и заставила его бешено колотиться. — Как я выгляжу?

Я медленно повернул голову, сузил глаза, словно приготовился смотреть прямо на солнце.

А там была она.

Не семнадцатилетняя девушка.

Нет.

В ней была вся женщина, вся грация и утонченная женская сила.

Платье, подчеркивающее изящные изгибы ее стройного тела, должно было выглядеть нелепо. Нижняя половина платья парила вокруг нее, белые перья двигались, как будто она скользила по лестнице, а не ступала. Лиф был выполнен из сетки телесного цвета и тщательно подобранных бриллиантов и серебряных кружев, которые заставляли ее сиять в свете горящей над входом старинной люстры. Свет падал на волосы Бьянки, превращая их в золотистые локоны, рассыпавшиеся по спине и плечам и застегнутые бриллиантовой заколкой у нее над левым ухом.

Но меня покорили именно ее глаза, подведенные темно-коричневым, из-за чего синева ее радужек казалась перенасыщенной, слишком синей, чтобы существовать в природе. Их взгляд устремился ко мне через весь зал с одним простым вопросом, который сам собой врезался в мою гребаную грудь.

«Что ты обо мне думаешь?»

Я думал, что она изысканна.

Самое прекрасное создание, что есть на земле.

Ангел, спускающийся по изогнутой лестнице в ад, в объятия мужчины, который, по ее мнению, был чудовищем.

Возможно, это должно было бы вызвать у меня стыд, но я чувствовал, как в моем животе разгоралось желание. Я жаждал этого контраста, хотел взять этот красивый накрашенный рот и размазать по ее щекам помаду головкой своего члена, вгонять его ей в горло и смотреть, как с ее ресниц стекает тушь. Я хотел пометить ее всю, как свою, запачкать ее чернотой своей души и посмотреть, как далек смогу затащить ее в ад вместе с собой.

Я пошел вперед, не замечая, что делаю, мои ноги сами собой быстро преодолели разделяющую нас лестницу. У меня в голове не было ни малейшего представления о том, что я буду делать, когда доберусь до Бьянки, но внезапно оказавшись лицом к лицу с ее совершенством, мое тело, казалось, нашло ответ.

Я обхватил своей татуированной рукой ее шею, там, где должны были быть бриллианты, моя роза — ее единственное украшение, а затем впился в нее своим ртом, раздвигая ее губы, словно меч, пронзающий плоть.

Под моей ладонью Бьянка задрожала.

Я вгрызался в нее, зверь во мне был голоден и жадно впивался в каждый дюйм ее рта, в пространство за ее зубами, в заднюю часть ее языка. Бьянка вцепилась в мои локти, пока я удерживал ее и брал все, что мне заблагорассудится.

Когда я наконец отстранился, Бьянка тяжело дышала, ее помада стерлась, обнажив припухшие губы, покрасневшие из-за щетины, которую я не соизволил сбрить.

Низкий рык удовлетворения вырвался из моей груди прежде, чем я смог его остановить.

А Бьянка…

Она уловила этот звук и улыбнулась мне крошечной, трепетной улыбкой в награду за мое собственничество.

— Тебе нравится, — догадалась она, снова став нахальной, и засмеялась, сверкая глазами.

Я не ответил ей, потому что слова только выдали бы меня. Вместо этого я схватил ее за руку и бесцеремонно потащил вниз по лестнице. Бьянка усмехнулась у меня за спиной, как будто моя грубость была в чем-то очаровательна.

Я стиснул зубы.

Уолкотт, Эзра, Хенрик и Брэндо стояли вместе у подножия лестницы, одинаково ухмыляясь.

— Ты никогда не целовал так маму, — заметил Брэндо со всей искренней неловкостью ребенка.

Я отбросил руку Бьянки, как раскаленный уголь, и метнул на Брэндо испепеляющий взгляд, но он уже переключил свое внимание на сестру, бормоча о том, что она похожа на Чудо-женщину, на принцессу амазонок.

— Вот, — тихо сказал Уолкотт, оттаскивая меня на несколько шагов, чтобы вложить что-то в мою руку.

Это была плоская бархатная коробочка такого же темно-сапфирового цвета, как глаза Бьянки.

— Нет, — тут же сказал я, отталкивая его. — Ни в коем случае.

— Сегодня она представляет тебя. МакТирнана, а не Морелли или Константинов. Бьянка должна выглядеть как красавица этого чертова бала, Ти, а не как нищенка. Дай ей это, — тихо, но настойчиво возразил Уолкотт, чтобы слова не долетели до ушей Бьянки.

Обычно он был самым добродушным из «Джентльменов», но сегодня Уолкотт казался упрямым, его челюсть напряглась, когда он произносил эти высеченные из камня слова.

Блять.

— Что это? — пробормотал я.

— Бриллиантовый медальон Зельды МакТирнан, — сказал он, но я уже знал, что это.

Бьянке в этом платье ничего бы не подошло лучше него. Бьянке в моих объятьях.

За испорченный медальон, который я украл у нее, когда она только приехала.

Я нахмурился, повернулся и пошел к ней, оттащив ее от восхищенных головорезов, чтобы потянуть к двери.

— Ее пальто! — окрикнул меня Уолкотт, когда я открыл дверь, и прохладный ветер овеял наши ноги, вздернув перья на плате Бьянки, словно она собиралась взлететь.

Я проигнорировал его, потянул ее к двери, по-волчьи улыбнувшись оставшимся в доме мужчинам и захлопнув дверь. Львиная голова зашипела на меня, как взволнованное животное.

— Сегодня ты кажешься… более злым, чем обычно, — отважилась сказать Бьянка, скорее с любопытством, чем со страхом, глупая девчонка.

Я хмыкнул, снова взял ее за руку и повел вниз по лестнице к своему «Астон Мартин», темная отделка которого поблескивала в свете садовых фонарей. Машина больше походила на переплывающую Стикс мрачную лодку Харона, чем на что-то достойное сказки, которой Уолкотт и Бьянка, похоже, считали эту ночь.

— Садись, — приказал я, оставив девушку у двери пассажирского сиденья и не открыв ее.

Бьянка поколебалась, затем открыла дверь и осторожно села, разложив свои перья так, чтобы они рассыпались по небольшому пространству между нами. Ее запах был таким же навязчивым, чем-то сладким, что напомнило мне вкус ее губ после того, как она съела эти ужасные «Лаки Чармс».

Она не пыталась продолжить разговор, пока я заводил машину и выезжал с подъездной дорожки, выплевывая из-под колес гравий. Вместо этого Бьянка возилась с музыкальной системой, пока не подключила к ней свой телефон, и машину не заполнила громкая музыка с резонирующим басом, похожим на биение сердца.

Я со всей силы сжал руль, мои ладони стали мокрыми от пота. Бьянка заполнила собой всё. Мои мысли, мой нос, пространство рядом со мной, как ангел, посланный на землю, чтобы меня искушать.

Мне хотелось разорвать в клочья ее платье и трахнуть среди этих перьев.

Мой взгляд все время скользил по ней, по изгибу ее профиля в кружащемся свете фонарей Бишопс-Лэндинга, по изящной линии ее горла, на котором я заметил едва видимый засос, оставленный мною на пляже и теперь скрытый под слоями макияжа.

Что-то животное во мне взревело от первобытного удовлетворения.

Я представлял, как трахаю ее перед балом, чтобы, когда представлю ее обществу как свою, из нее вытекала моя сперма.

Нет, нет.

Не как мою.

Как выродка Лейна.

Ошибку Лейна и позор Кэролайн.

Бьянка пошевелилась, переплетя руки. Я мельком увидел татуировку, наконец-то зажившую на внутренней стороне ее запястья.

Я схватил ее пальцы одной рукой и перевернул ладонь, чтобы лучше разглядеть татуировку. Она не сопротивлялась.

Это был летящий голубь, стилизованный под знаменитую белую птицу Пикассо, символизирующую мир.

Когда я посмотрел ей в глаза, они были темными, в них отражались улицы, по которым мы проносились, направляясь в Нью-Йорк.

— Мой отец, — тихо объяснила Бьянка. — Он называл меня своей голубкой.

Конечно, так оно и было.

В таком контексте «Ребенок с голубем» приобретал еще больший смысл.

— Ты говоришь о нем так, будто он был добр к тебе, — жестко сказал я, слишком быстро свернув за угол, от чего ее откинуло к двери. — И все же он оставил тебя и твою семью ни с чем.

Бьянка долго молчала, между нами пульсировали только музыка и взаимное напряжение.

— У него были свои причины.

— И откуда ты это знаешь? — спросил я, внезапно разозлившись на ее веру, на ее непоколебимую веру в отца, когда он в конечном счете подвел ее, как и все родители.

Бьянка пожала обнаженным плечом, длинные рукава ее платья сверкнули серебром.

— Отец был озабочен тем, чтобы обеспечить нам безопасность. Возможно, мы и были бедны, но в конце концов оказались в безопасности.

— В безопасности от кого? — не унимался я, выпытывая ее секреты, как лом, вклинивающийся в стенку сейфа. Я покончил с сантименами и хотел, чтобы ее тайны рассыпались по моим коленям, как бриллианты.

Бьянка прикусила губу, все еще покрасневшую от моего предыдущего поцелуя. Я надеялся, что у нее болит губа, что она ранена моим поцелуем.

— Он был… могущественным человеком. Когда я была маленькой, когда мы жили на севере штата Нью-Йорк, один из его деловых конкурентов нашел нас. Нашел меня. Он загнал меня в угол в школе, сказал, что меня хочет видеть отец, но я никогда раньше его не встречала, и у него был такой взгляд, — Бьянка сделала паузу, подыскивая слово, как будто оно было написано у нее на ладони. — Жутко отчаянный. Когда я не пошла добровольно, он заставил меня сесть в машину и отвез в какой-то дом в другом городе. Я помню, как он разговаривал по телефону, говорил кому-то, что я у него.

Я понял, что задержал дыхание, так как во мне, как зажженный фитиль, пронеслась слепая ярость.

— Кто это был?

— Не знаю, — сказала Бьянка. — Я так и не поняла. Он продержал меня там два дня в комнате с кроватью и кастрюлей, в которую я ходила в туалет. В конце концов, за мной приехал отец. Я знала, что он приедет, — она посмотрела в окно и провела рукой по основанию горла, где когда-то был ее медальон. — Он был моим героем.

Если бы меня не приводила в ярость мысль о том, что Бьянку преследовал и похитил неизвестный, я бы фыркнул при упоминании о том, что Лейн Константин может быть чьим-то героем. Он был таким же дикарем, как и все мы, под тонкой позолоченной оболочкой хороших манер. Вместо этого я так крепко сжал руль, что обтянутый кожей пластик зловеще скрипнул.

Я прикажу Хенрику найти этого ублюдка так же, как приказал ему разыскать бывшего парня Аиды, который ударил Бьянку по заднице. А потом сам покончу с ними обоими.

— После этого он перевез нас, чтобы мы были в безопасности. Перестал тратить на нас столько денег.

Пауза, похожая на икоту.

— Перестал проводить с нами так много времени.

— По мне, так он просто мудак, — проворчал я, когда мы пронеслись по мосту и наконец-то выехали на внешнее кольцо Манхэттена. — Ты романтизировала призрака, превратила его в то, чем он никогда не был.

— Что ты можешь знать об этом? — спросила Бьянка, в ее тоне сквозило подозрение. — Ты говоришь так, как будто знал его.

— Нет, — мрачно пробормотал я. — Я его не знал.

Сказать по правде, до меня доходили слухи о том, что Лейн Константин был хорошим отцом. Меня чертовски раздражало, что он любил своих детей, а Брайант — нет. Что бы я ни делал, чего бы он ни лишал меня, заставляя жить в его тени, я никогда не буду достаточно хорош для своего отца, потому что я не принадлежал ему.

Я больше не хотел быть хорошим для него.

Я хотел быть хорошим для своих братьев и сестер, даже для Лео, который на достаточно долгое время лишил нас своей защиты, и в свой кошмарный двенадцатый день рождения я был вынужден избить ремнем Картера.

Вот почему я делал это, подталкивал Бьянку к ее унижению и публичному позору Константинов.

Ради моих братьев и сестер и ради имени моего настоящего отца.

Если бы я только мог узнать его, может, я смог бы наконец стряхнуть с плеч ярмо Брайанта и стать другим человеком.

После этого мы замолчали, каждый из нас погрузился в свои собственные мысли. Только когда мы подъехали к «Метрополитену», Бьянка пробормотала:

— Думаю, что меня похитил Морелли или кто-то из их приспешников. Мне иногда снится в кошмарах лицо того человека, который меня похитил.

Меня прошиб ледяной пот.

— Что заставляет тебя так думать?

— Когда он говорил по телефону, то упомянул, что делает это ради семьи. С большой буквы «С». Он упомянул имя Брайант.

В голове зазвенело, как будто меня ударили бейсбольной битой по виску.

Неужели кто-то из семьи пытался похитить Бьянку? С какой целью? Чтобы унизить Лейна и Кэролайн? Чтобы шантажировать их деньгами?

Неужели этот человек все еще где-то там, ждет и наблюдает, когда Бьянка снова появится?

Если это был Брайант, то кому, черт возьми, он мог доверить это задание, если не мне?

— Кажется, ты только что проехал мимо, — тихо сказала Бьянка, и я заметил, что мы находимся в полуквартале от поворота к музею.

Я сделал глубокий вдох, надеясь, что это успокоит бушующее во мне торнадо.

Подвергал ли я Бьянку опасности, выводя ее в свет?

Я не хотел думать о том, что будет потом.

После того, как она узнает, что я Тирнан Морелли.

Я не знал, что у нее была такая история с моей семьей, такой сильный страх. После этого Бьянка бы не доверяла мне, не осталась бы в моем доме ни на минуту. Она не могла забрать у меня Брэндо, на самом деле, нет, но ей было почти восемнадцать, Бьянка могла подать заявление об эмансипации или сбежать.

Моя грудь наполнилась кислотой, жгучей и густой. Бьянка будет одна и беззащитна перед моими врагами, перед врагами Константинов, перед самими Константинами.

Что они сделают с внебрачной дочерью Лейна? Дочерью, которая должна была унаследовать значительную часть имущества Лейна.

— Тирнан, — позвала Бьянка и через мгновение провела нежной рукой по моему сморщенному шраму под тонким покровом щетины. Я вздрогнул от такой близости, вырвавшись из оцепенения. — Спасибо, что привез меня сюда сегодня. Это значит больше, чем я могу сказать.

— Это пустяк, — прерывисто произнес я.

Бьянка опустила руку, но улыбнулась мне, немного застенчиво, но чувствуя себя смелой.

— Знаешь, я почти уверена, что ты не такой уж монстр, каким себя изображаешь.

Я зыркнул на нее. Какого хрена люди продолжают намекать на это?

Она не вздрогнула ни от моего жеста, ни от того, что я протянул руку, чтобы смять в кулаке ее шелковистые локоны. Когда я притянул ее ближе, перегнулся через разделяющую нас консоль, ее губы приоткрылись, словно моя агрессия была ключом к замку ее возбуждения.

Но я ее не поцеловал. Я дышал в ее приоткрытые губы, задыхаясь от напряжения, вызванного необходимостью сохранять спокойствие, пока внутри меня бушевали противоречивые эмоции.

— Ты маленькая глупышка, если веришь, что во мне есть что-то, кроме зла, — предупредил ее я, потому что это было правдой, но еще и потому, что мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы Бьянка поняла. Мне нужно было, чтобы она знала, что положила себя на мой алтарь, а я лишь намеревался принести ее в жертву, вонзив нож ей в живот.

В затененной машине ее глаза казались черными, когда она подалась вперед и прикусила зубами мою нижнюю губу. Она потянула ее, скользнув зубами по чувствительной плоти, затем провела языком по приоткрытому уголку моего рта.

— У зла приятный вкус, — заключила Бьянка.

Этот простой жест, невероятно сексуальный со стороны такой невинной девушки, заставил мою кровь превратиться в магму, опалив меня изнутри. Я без церемоний вышел из машины, едва не шарахнувшись в сторону от внезапно взвывшей сирены.

Мне нужно было держать себя в руках.

Дело было не в ней.

В Брайанте.

В том, чтобы узнать правду о моем рождении.

В том, чтобы Грейс обрела покой.

В том, чтобы моя семья поняла, что я являюсь важной частью их института Морелли.

— Тирнан, — позвала Бьянка, когда я обогнул машину, открыв ее дверь.

Я без церемоний вытащил ее наружу. Мы опоздали настолько, что красная дорожка была уже пуста, папарацци рассеялись, а посетители вечеринки погрузились в шампанское. Закрыв дверь, я потащил ее за собой по пологим ступенькам к сверкающему входу в «Метрополитен», где нас ждал мужчина, проверяющий пиглашения.

— Подожди, — потребовала Бьянка, потянув меня за руку, и мы остановились на полпути к лестнице. — Тирнан, что происходит?

— Что происходит? — прорычал я и, постепенно теряя рассудок, шагнул вниз и навис над ней. — Что происходит, Бьянка, так это то, что ты сводишь меня с ума.

Она неосознанно облизнула губы, возбужденная моей угрожающей позой.

— Почему?

— Потому что ты не такая, как они, — процедил я, ненавидя то, что Бьянка совсем не похожа на своего отца, Кэролайн или кого-либо из их оравы. — Ты ни на кого не похожа.

— И это плохо?

— Это ад, — огрызнулся я. — У меня были планы, черт возьми.

Что-то изменилось в ее глазах, этот умный мозг наконец-то понял.

— Какие планы?

Я тяжело дышал через нос, скользя взглядом по лицу Бьяни, отмечая ее красоту, нежность в ее глазах. Я был груб, страшен, издевался над ней только потому, что был угрюм и неуравновешен, но ей было все равно.

С Бьянкой я всегда вел себя хуже некуда, но она, казалось, все еще искала что-то во мне, видела что-то, что давало ей надежду.

Нет, не надежду.

Мой хаос и агрессия приносили ей покой.

Сам того не осознавая, я взял ее за запястье и провел большим пальцем по рельефной коже татуировки в виде голубя.

— У меня были планы, — повторил я, сжав другой рукой ее подбородок и поворачивая ее голову так, чтобы свет из музея падал на ее лицо, как мед на фарфор. — Но ты отправила их все к чертям.

— Я обнаружила, что ад — не такое уж плохое место, — прошептала Бьянка и, пристально глядя на мои губы, приподнялась на цыпочки на своих высоких каблуках, затем приблизилась на несколько дюймов к моим губам. — Только не с тобой.

Тогда она впервые поцеловала меня.

Прикоснувшись губам к мом губам, она поманила мой язык своим языком, и обвила руками мою шею, чтобы я глубже вошел в нее. На вкус она была как сахар, сладкая и теплая, тающая во рту.

Я хотел Бьянку и не мог этого отрицать.

Я хотел оставить ее себе, спрятать в своем похожем на пещеру доме, только для своего удовольствия, как дракон, хранящий сокровища.

Но я этого не заслуживал.

Ее доброты, ее красоты, ее тепла.

А если бы и заслужил, то у меня был план с такими корнями, что сейчас невозможно было представить, как выдрать его из себя.

Я отстранился от нее, глядя через ее плечо, чтобы не потеряться в этих распахнутых глазах, в этих приоткрытых, припухших губах.

— Пойдем.

Бьянка пошла за мной, пока я вел ее остаток пути вверх по лестнице, через главный вестибюль и еще вверх по ступенькам, следуя на шум вечеринки. Я взял бокал шампанского, который навязал мне настойчивый официант, но не последовал за ним в переполненный зал. Бьянка замешкалась, когда я потянул ее направо, а не налево по коридору в сторону мероприятия, но не сказала ни слова.

Во мне разгорелось ее доверие.

Когда мы вошли в зал, где висела картина Пикассо, Бьянка напряглась, и я понял, что она уже видела ее раньше. Я направился прямо к картине, и в свете над рамой блеснуло имя Лейна Константина. Она оцепенело приняла мой нетронутый фужер с шампанским и поставила его рядом со своим на пол.

— Что ты делаешь? — спросила Бьянка.

Я достал из кармана нож и раскрыл его. Если бы я снял раму со стены, это вызвало бы тревогу, поэтому я схватил раму одной рукой, а другой проткнул холст у самого края.

— Тирнан! — закричала Бьянка, пытаясь потянуть меня за руку. — Какого хрена ты делаешь? Это мо… — она заколебалась, спохватившись перед откровенностью.

— Картина твоего отца? — тихо спросил я, отгибая правый верхний край, а затем осторожно двигаясь по шву к правому нижнему углу. Когда я развернул его, то увидел это.

Не завещание.

Это было бы слишком просто.

Но маленький ключ, приклеенный к подкладочной ткани между холстом и рамой.

— Что за черт? — прошептала Бьянка, и ее руки соскользнули с моей руки.

Я оторвал от ленты ключ и спрятал его в карман, а затем повернулся к Бьянке. У меня бешено колотилось сердце, в венах, как от передозировки наркотиков, бурлил адреналин.

— Твой отец кое-что оставил тебе, Бьянка, — объяснил я, схватив ее за плечи, когда она сделала шаг в сторону. — Лейн Константин оставил вам с Брэндоном много денег.

— О чем ты говоришь? — спросила она, скорее вздохнув, чем озвучив. — Откуда ты знаешь моего отца?

— Он знает этого сукина сына, потому что тот однажды пытался уничтожить всю нашу семью.

Этот голос.

Он звучал так, словно в земле разверзлась воронка, готовая поглотить меня целиком.

Он означал конец этой шарады с Бьянкой, конец игры, которую я вел против собственного отца.

Прибыл Брайант.

Бьянка повернулась к нему лицом, затем инстинктивно сделала шаг назад, подальше от него и прижалась ко мне, как будто я мог ее защитить.

Горький смех застрял у меня в горле.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил его я.

Одетый в один из своих идеально сшитых смокингов, Брайант выглядел бизнес-магнатом, образцовым джентльменом. Его выдавал рот, перекошенный с одной стороны в ухмылке, такой же извращенной, как и его мораль.

Он собирался этим насладиться.

Добраться до Константинов и в то же время сбить с меня спесь.

Отнять у меня единственную хоть сколько-то значимую в моей жизни женщину с тех пор, как он забрал у меня Грейс Константайн.

— Брайант Морелли, — выдохнула Бьянка, потянувшись назад, чтобы схватить меня за руку, сплетая наши пальцы, как будто мы были единым фронтом. — Я думаю, тебе лучше уйти. Мы не хотим иметь с тобой ничего общего.

Его смех был громким и нервным, как потрескивание разгоревшегося пламени. Позади него, за дверью, в холле ждала темная фигура. Мой отец никогда никуда не ходил без охраны. Обычно моего присутствия было бы достаточно, но в этот раз я был возможным врагом.

— Говори за себя, ублюдина. — Сверкая глазами, он жестом указал на меня. — Человек со шрамом за твоей спиной — мой сын.

Бьянка застыла, как в зимнюю пору застывает пруд, и каждый атом в ее маленькой фигурке заледенел. Она делалась неприступной, живым щитом.

Это не сработало бы.

Я знал это по опыту.

Будет чертовски больно.

— Бьянка, — мягко сказал я, притягивая ее к себе за заледеневшие пальцы, все еще переплетенные с моими.

Когда она отказалась смотреть мне в глаза, я взял ее за изящный подбородок и заставил поднять голову. При этом ее взгляд был устремлен прямо на мое правое ухо.

— Посмотри на меня.

— Морелли, — прошептала она, едва шевеля губами, и между нами пронеслось заклинание, похожее на проклятие ведьмы. — Ты был Морелли все это время?

Паника пронеслась сквозь меня, но я подавил ее, отчаянно пытаясь сохранить спокойствие и выйти из этого дерьмового шоу с наименьшими потерями.

— Я также МакТирнан, по материнской линии.

— Но ты сын Брайанта Морелли, — дрожь сотрясала ее хрупкое тело так сильно, что я подумал, что у нее сломаются кости.

— Не только мой сын, — отозвался мой мудак-отец, засунув руки в карманы, как будто у него было все время в мире для неторопливой беседы. — Моя правая рука.

Я был достаточно близко, чтобы увидеть, как боль пронзила ее темно-синие глаза, словно падающая звезда, пронесшаяся по полуночному небу.

— Вижу, репутация Морелли меня опередила, — заметил Брайант, в голосе которого звучало торжество. — Дошла даже до самого захолустного места в Техасе. Ты слышала обо мне, малышка? Уверяю тебя, все эти злые слухи были правдивы. А вот чего ты, возможно, не знаешь, так это того, что большинство этих злодеяний совершил мужчина, который сейчас держит тебя за руку.

— Закрой рот, — рявкнул я, увлекая за собой Бьянку и угрожающе шагая вперед. — Ты хочешь зверства, отец? Я с радостью покажу тебе, каким зверем я могу быть.

Брайант прищелкнул языком.

— Загнанное в угол животное, Тирнан, никогда не бывает очень умным. Неужели ты думал, что я приду неподготовленным?

Из тени вышел высокий мужчина. Он был стройнее меня, всего на дюйм или два ниже ростом, но в остальном у нас было почти одинаковое телосложение, одинаковые темные волосы и кожа насыщенного бронзового цвета.

Я моргнул, глядя на Картера, когда он шагнул на свет, держа наготове пистолет, направленный в мою сторону.

— Картер, — вздохнул я, поразившись, увидев его спустя столько лет, и в груди у меня заклокотала кровь, когда наружу вырвались старые обиды. — Что за хрень?

— Что за хрень, — передразнил он, поудобнее сжав пистолет. — Что случилось с верностью семье?

Резкий, прерывистый смех застрял у меня в горле.

— Ты хочешь поговорить о верности, когда держишь чертов пистолет у меня перед лицом?

— Ты заслужил это, — просто сказал Картер, его глаза были темными и опасными, как у истинного Морелли.

Но он снова перехватил пистолет, руки вспотели на скользком металле. Похоже, ему было не совсем удобно стоять здесь, пытаясь доказать Брайанту и мне, что он убийца.

Он им не был.

Четвертый сын, которого Лео так старался уберечь от кулаков и ярости Брайанта. Люциан опекал его в юности, следя за тем, чтобы он не сбился с пути истинного. От Картера мы ждали великих свершений, реальных перемен в мире.

И все же он держал в руках чертов пистолет, потому что Брайант знал, что я никогда не смогу причинить вреда Картеру.

Никогда.

— Картер, — попытался я, шагнув вперед, хотя мой брат предупреждающе погрозил мне пистолетом. — Брат, не делай этого. Я знаю, что заслуживаю твоей ненависти, но ты можешь навредить Бьянке, если не будешь осторожен.

— Она — выродок Лейна Константина, — усмехнулся Брайант. — Она ничего не стоит, кроме того, что может нам дать. Ты получил завещание?

Хорошо, что этот ублюдок не видел, как я взял что-то из-за картины.

— Его там не было.

— Чушь собачья, — прорычал Брайант, шагнув вперед.

Теперь мы были близко, между нами оставалось четыре шага. Если я сделаю выпад, то окажусь у него перед лицом, достаточно близко, чтобы навредить. Мне не нужно было оружие, чтобы вывести из строя шестидесятипятилетнего мужчину, даже если он был в полном здравии. Мое тело было клинком, а разум — тактической ракетой.

Я бы привел в исполнение и то, и другое, но не позволил бы им коснуться хоть одного волоска на голове Бьянки.

Я пожал плечами и небрежно засунул руки в карманы, обхватив пальцами остриё ножа.

— Это правда.

— Это правда, — вмешалась Бьянка, высоко подняв подбородок тем естественным надменным движением, которое, должно быть, унаследовала от Лейна. — Мой отец был слишком умен для таких, как вы, Морелли.

— Осторожно, — предупредил Картер. — Советую тебе заткнуться, пока ты еще больше не разозлила моего отца.

— Заставь меня, — возразила Бьянка.

— Если у Тирнана к этому времени нет завещания, — размышлял Брайант, кивая на своего нового головореза. — Мы возьмем девчонку.

Картер шагнул вперед, и у меня, черт возьми, снесло крышу.

Это был мой брат. Тот самый, которого я так жестоко обидел в детстве. Я все еще чувствовал тяжесть ремня Брайанта в своей руке, пряжку, с которой капала моя собственная кровь после того, как он полоснул ею по моему лицу. От ослепительной боли по щеке разлилось тепло, а из горящих глаз полились жгучие от соли слезы, оседающие на треснувшей плоти.

«Сделай это», — сказал Брайант, сжав рукой мою шею с такой силой, что я подумал, что он сломает мне позвоночник. — «Накажи его».

Но избиение Картера было наказанием не для него. Оно предназначалось мне.

«Ты — ничтожество. Тебе повезло, что я позволил тебе жить под моей крышей», — любил напоминать мне Брайант. — «Если ты хочешь стать Морелли, тебе придется это заслужить».

Заслужить это означало избить Картера за то, что он наговорил нашему отцу.

Когда я отказывался, Брайант сам брал ремень и стоял надо мной, пока я не делал то, что он приказывал.

В голове промелькнуло прошлое: умоляющий Картер, свернувшийся калачиком в углу и плачущий. Толстый кожаный ремень в моей ладони, то, как он хрустнул, когда я хлестнул им по обнаженной спине Картера. Я бил не со всей силы. Даже в двенадцать лет я был крупным для своего возраста. Но я сделал это. Я ударил его раз, два, три раза, с каждым ударом всхлипывая и разрываясь на части.

Брайант позволил мне остановиться, и на его лице появилась жестокая улыбка, выражающая безумное удовлетворение.

Он сделал это.

Настроил мою семью против меня и начал путь к превращению меня в монстра.

Обратного пути не было, он не позволил. Каждый раз, когда я пытался наладить отношения с братьями и сестрами, вмешивался Брайант.

Потом я встретил Грейс, и он забрал у меня и ее.

А теперь забирал Бьянку.

Я позволил всему, чему он меня учил и что отнял, течь по моим венам, из меня вырывалась вся эта культивируемая ярость и жестокость.

Картер сделал еще шаг, направив черный глаз своего пистолета на Бьянку.

Я действовал, не задумываясь.

Один шаг — и я оказался между Картером и Бьянкой, а пистолет — в нескольких сантиметрах от моего лица. В глазах брата мелькнуло удивление, за которым последовала легкая тень страха, но я уже двигался. Я поднял правую руку к его пальцам на пистолете, а левой ухватился за ствол. Наклонившись в сторону от прямой линии огня на случай, если он нажмет на курок, я дернул оружие вправо, вырывая его из захвата.

Прежде чем он успел сориентироваться, я быстрым, сильным ударом обрушил украденный пистолет на висок Картера.

Он рухнул на пол, угаснув, как огонек.

— Бьянка, — позвал я, направляясь к Брайанту, который быстро вытаскивал из кобуры свое оружие под пиджаком. — Убирайся отсюда на хрен.

Последовала короткая пауза, а затем раздался быстрый стук каблуков по полу.

Как тень надвигающейся бури, у меня промелькнула мысль, что я, возможно, никогда больше ее не увижу. Мой секрет был жестоко раскрыт, и не было времени на объяснения. Мой обман стал очевиден. Все, что было между нами, все надежды, которые питала Бьянка, что я могу быть хорошим человеком, испарились в одно мгновение. Агония разорвала мое сердце на кровавые, пульсирующие куски.

Я сосредоточился.

В следующий момент мой пистолет уже был направлен в грудь Брайанта.

Но и его пистолет был прижат к левой стороне моего тела, прямо над сердцем.

Патовая ситуация.

Мы уставились друг на друга, его темные, как у всех Морелли, глаза казались липко-черными, в них читалась угроза затянуть меня в темноту.

— Что теперь, сынок? — поддразнил он.

— Ты пообещаешь оставить Бьянку Бельканте в покое, — выдавил я, мое сердце билось медленно и ровно.

Я был на краю пропасти столько раз, что и не сосчитать. Это было ничто.

Брайант склонил голову набок.

— Я так не думаю. У нее есть то, что нужно мне. У нее есть ключ к разрушению империи Константина. Безупречная репутация Лейна будет вымазана в грязи, а вместе с ней Кэролайн и ее выводок.

— Какой ценой? — потребовал я, с силой вдавливая холодный металл в его могучую грудь. — Ты втянул в это Картера. Что тебе пришлось сделать, чтобы заставить его согласиться на это? Неужели месть важнее, чем твоя гребаная семья?

Медленная, плавная улыбка расплылась по его лицу.

— Да.

Мой вопрос эхом отозвался в моем черепе.

«Неужели месть важнее моей семьи?»

Сначала я верил, что делаю это ради них. Ради Морелли.

Но почему я считал их своей семьей, когда они только и делали, что подвергали меня остракизму и использовали?

Технически, в моих жилах даже не текла кровь Морелли.

Как и у Эзры, Уолкотта или Хенрика.

Как и у Бельканте.

Но они… они заботились обо мне.

Это было очевидно, когда я позволял себе думать об этом.

Я был им небезразличен настолько, что они приняли меня таким, какой я есть.

Человеком или монстром.

И вот я подвергал всех их опасности, потому что этот гребаный мудак запрограммировал меня верить, что я ничего не стою, если не заслужу его похвалы.

— Что ты собираешься делать, мальчик? Позволить какой-то шалаве Константин промыть тебе мозги, заставив поверить, что ты принадлежишь ей? Это все ложь. Ты Морелли. Ты принадлежишь мне, — спокойно поддразнивал меня Брайант. — Неужели ты так далеко зашел, что готов застрелить собственного отца?

В памяти всплыло лицо Брэндо, копна светлых кудрей и щербатая улыбка, широко расплывающаяся всякий раз, когда я оказывался рядом, потому что я заслужил его восхищение и обожание.

Бьянка.

Ее лицо темной ночью на пляже исказилось от подаренного мной удовольствия.

Цвет этих глаз, когда она боролась со мной, когда снова и снова показывала мне, каково это — бесстрашно встречать невзгоды.

Как нежно она лизала мой шрам, как будто хотела залечить каждую нанесенную мне рану.

«Да», — дико подумал я, в один безумный миг изменив ход своей жизни.

— Да, — сказал я Брайанту, и это слово стало объявлением войны семье, которую я поклялся защищать.

А затем я нажал на курок.