========== Глава 1 ==========

Воздух уже так холоден, что больно дышать. Я бы перестал, но будет ещё больнее. Джордж Мартин

Однажды в холодную февральскую ночь, когда метель замела подъездную дорогу, и в столовой дома Хаксли впервые за необычайно теплую зиму растопили камин, визит незваного гостя прервал семейную трапезу.

Первой стук копыт услышала Хэлли. Она не подала виду, только прикусила изнутри щеку, чувствуя нарастающее волнение. Когда к конскому топоту примешалось тихое ржание, головы остальных домочадцев, как в плохой пьесе, синхронно повернулись в сторону прихожей.

— Мы кого-то ждем? — миссис Хаксли отложила в сторону нож, которым собиралась нарезать ростбиф, и посмотрела сперва на мистера Хаксли (тот пожал плечами), потом — на румяную Хэлли. Последняя неопределенно улыбнулась, все сильнее краснея, как пасхальное яйцо, опущенное в раствор луковой шелухи. Близняшки Вайолет и Кэссиди многозначительно переглянулись.

— Кажется, к Хэлли снова пришел кандидат на руку, сердце, почки и прочие составляющие, — сказала Вайолет. Острая на язык и быстрая точно пуля, к пятнадцати годам она решила перестать уважать старших. Своих сестер в первую очередь. Кэссиди, точная копия Вайолет, только более покладистая и нерасторопная, прыснула со смеху и закашлялась, подавившись ягодным морсом.

— А ну тихо, мелюзга! — прикрикнула Хэлли. Вайолет показала ей язык.

Оливия, старшая дочь Хаксли, закатила глаза и молча положила себе в тарелку печеного картофеля. В такую ночь запрячь коня мог только умалишенный, и Оливия надеялась, что ужин не успеет остыть к моменту, когда инцидент себя исчерпает.

— Ведите себя прилично, девочки. Помните, чему я час учила, — напомнила миссис Хаксли («чему это?» — поспешила вставить Вайолет). — Джозеф, что ты расселся? Сходи посмотри, кого там принесло. Клянусь, если это опять жена викария пришла клянчить пожертвования, я возьму метлу и буду гнать ее до самого Гилдхолла!

Мистер Хаксли еще не успел подойти к двери, как та сама собой распахнулась и незваный гость широким шагом переступил порог. Как странно, удивился мистер Хаксли, разве входная дверь не была заперта? Отставив в сторону щегольскую трость, гость принялся счищать снежинки с волос и длинного плаща, не обращая внимания на недоуменно вытянувшееся лицо хозяина.

Незнакомец производил впечатление человека уравновешенного и основательного до педантизма, окруженного незримой аурой авторитета. Удивительно, до чего хладнокровно ему удавалось держать себя в незнакомой обстановке. Жестикуляция его была столь же скупа и невыразительна, сколь точна и осмысленна, а непринужденно-галантные манеры выдавали принадлежность к élite. Внешне же это был очень высокий мужчина средних лет, одетый дорого и по последней моде, но, как сразу заметил мистер Хаксли, без шляпы. Узкое лицо с высоким лбом, тонким носом и выступающими скулами намекало на родовитость, но к себе не располагало, даже скорее отталкивало, вероятно, за счет выражения глаз, казавшихся сделанными изо льда, — неестественно светлые, они сияли прозрачной глубиной пустоты.

Будто почувствовав, что его оценивающе разглядывают, незнакомец поднял голову и пристально посмотрел хозяину в глаза. До чего же неприятный человек, подумал мистер Хаксли, против воли опуская взгляд. И видно ведь, что из «самых сливок», наверняка такой же тупой и самодовольный, как и все их сословие. И думает о себе черт знает что. Кто дал ему право являться без приглашения в чужой дом во время ужина, а потом еще и вести себя так бесцеремонно, будто он здесь полноправный хозяин? Незнакомец был явно не из окрестностей Роузвилла, ни даже из Гилдхолла: знатные семейства двух соседних городов можно было пересчитать по пальцам, и им бы и в голову не пришло нанести визит дому Хаксли. Но должно быть, у гостя была веская причина являться сюда, иначе никто не стал бы рисковать жизнью, запрягая коня в такую метель и стужу.

— Я не отниму у вас много времени, мистер Хаксли, — словно прочитав его мысли, сказал незнакомец. У него был голос человека, который умеет владеть собой. — В ваших же интересах будет уделить мне несколько минут. Финнеган Колдблад.

Гость снял перчатку и протянул бледную, будто отбеленную, руку. На ощупь она оказалась сухой и жесткой, точно сделанная из папье-маше. Зато ладонь мистера Хаксли стала предательски влажной, как только он услышал имя гостя. Граф Колдблад, собственной персоной! Удивительно, что, представляясь, он не назвал своего титула, как того требовали правила этикета. В Роузвилле, правда, графа Колдблада именовали не иначе как Тот-Кто-Живет-На-Холме, потому что никто еще не видел его за пределами владений и никто не удостаивался чести быть гостем в Колдфилде, его имении, в тридцати милях севернее Гилдхолла. Окутанный ореолом тайны, Тот-Кто-Живет-На-Холме давно превратился в элемент местного фольклора, в сказку, которую каждый излагал на свой лад. Одни говорили, что в темницах замка томится бессмертное чудовище, другие — что из-за страшного уродства граф не может показываться на людях, а все, кто видел его воочию, или сходили с ума, или умирали на месте от ужаса. Находились и те, кто утверждал, что никакого графа Колдблада и в помине нет, а его имение давно используют разбойники в качестве складов для награбленного. Байками о графе Колдбладе местные крестьянки стращали детей. Если не будешь слушаться, Тот-Кто-Живет-На-Холме обратит тебя в ледяную статую.

Между тем, сейчас сам граф, во плоти и крови, с безучастным лицом пожимал руку Хаксли, будто и не зная, какой неоднозначной фигурой он являлся для местных жителей. Может, самозванец? — не верил своим глазам хозяин. От удивления он начал путать слова. Предложил гостю сесть, но быстро спохватился, что они все еще в прихожей, тогда он повел его в гостиную, но в последний момент вспомнил, что им придется пройти через столовую, а там собралось ужинать все семейство; тогда хозяин, резко развернувшись, повел гостя в обход в собственный кабинет, где, виновато улыбаясь, стряхнул трубочный пепел с кресла и сделал приглашающий жест рукой. Гость, который так и не снял плаща, вежливо отклонил предложение.

— Мистер Хаксли, я уже сказал вам, что не отниму у вас много времени. Я пришел сюда, чтобы просить руки и сердца вашей дочери.

Тут мистер Хаксли не смог удержаться, чтобы не схватиться за собственное сердце — хотя на него граф никаких претензий не предъявлял — и медленно опустился в то самое кресло, которое только что предлагал гостю. Граф обвел глазами выцветшие зеленоватые обои с узором в мелкий букетик, равнодушно покосился на коллекцию чучел на полках и внушительные лосиные рога на стене над камином и вновь перевел прямой взгляд на хозяина.

Последний почувствовал резкую боль в коленях и, бледнея на глазах, крепко сжал в пальцах трубочных мундштук, изо всех сил стараясь сохранять бравурный вид, мысленно проклиная застарелый артрит, так некстати напомнивший о себе.

— Ваша светлость, я и не знал… — сглотнул слюну мистер Хаксли, — что вы имеете честь быть знакомым с одной из моих…

— Увы, такой чести я не имею, — сказал граф. — Я видел вашу дочь лишь однажды, наша встреча разожгла во мне интерес, и я осведомился о ее репутации. Услышанное оказалось удовлетворительным в достаточной степени, чтобы я принял решение.

— Что же, как я понимаю, Хэлли пока ничего не известно о вашем намерении…

— Хэлли? Разве я упомянул, что пришел сюда просить руки Хэлли? Мне жаль, что между нами возникло недопонимание, мистер Хаксли, но я говорил не о ней.

— При всем уважении, близняшки еще слишком юны… — замялся егерь, с тоской поглядывая на трубку: обычно курение позволяло ему отвлечься от боли, но сейчас он боялся показаться неотесанным мужланом и не решался спросить дозволения.

— Мистер Хаксли, я имел в виду вашу старшую дочь, которую вы так несправедливо обошли вниманием.

— Оливию? — пыхтя, хозяин медленно распрямил ноги и безвольно откинулся на спинку кресла. — Да садитесь же вы! — махнул рукой он графу, чувствуя себя до отчаяния неловко из-за того, что он сидит, а его высокопоставленный гость стоит рядом, как слуга. Как бы разозлилась миссис Хаксли, узнав об этом!

— Не стоит. Я лучше останусь на ногах: мне предстоит долгий путь назад.

— Боюсь, напрасно вы ко мне обратились, ваша светлость, — Хаксли покачал головой, разглядывая ковер с крестовидным узором на полу. Ему казалось, что как только он поднимает глаза на графа, напряжение в суставах усиливается. Несмотря на то, что это стоило бы списать на плохие шутки воображения, Хаксли, не умеющий сносить боли, хотел как можно скорее отвязаться от непрошенного гостя и был вынужден быстро подбирать слова, невольно обходя стороной правила хорошего тона. — Понимаете, Лив, она такая, как бы это сказать… норовистая. Если она чего-то не захочет делать, ее ни одна сила на свете не уговорит, пошли ты ей хоть тысячу угроз или предложи хоть золотые горы. Еще лет эдак десять назад, как только стукнуло ей восемнадцать, она заявила, что замуж ни за что не выйдет: не по ней, видать, рутина. И до сих пор стоит на своем, хотя уж сколько мы с миссис Хаксли женихов перевидали — тьма! Она-то ведь красавица. А сейчас женихов уж тех и нет, отчаялись видать. Всем в округе известно, какая она упрямая… Странно, что вам об этом не доложили, коли вы изволили справляться…

— Именно потому, что мне это известно, мистер Хаксли, я обращаюсь напрямую к вам, а не к ней лично. Как отец, вы, я полагаю, обладаете определенным влиянием на свою дочь, чтобы воздействовать на ее решения?

— Да где там! — замахал руками мистер Хаксли, и тотчас, охнув, схватился за ноги.

Лорд Колдблад сочувственно нагнулся, приблизив свое лицо к взмокшему, раскрасневшемуся лицу хозяина, внезапно перейдя на вкрадчивый доверительный тон.

— К сожалению, вы ошибаетесь, мистер Хаксли. Существует несколько способов, чтобы оказать мне протекцию, захоти вы, действительно, пойти мне навстречу. Скажем, в вашем праве будет отказаться от нерадивой дочери, предоставив ей выбирать между счастливой жизнью леди и беспросветным существованием на те гроши, которые она сумеет заработать своим трудом. Чего только не сделает отец ради счастья собственной дочери? Да и потом, согласитесь, что может быть ужаснее для женщины, чем клеймо старой девы? Вам не хуже моего известно, что, когда морщины изуродуют ее лицо, она не раз пожалеет о своей гордыне. Почему бы вам, как отцу, не похлопотать о своем потомстве? Ко всему прочему, простите мне мою прямоту, но, став частью вашей семьи, я буду только рад помочь вам устроить судьбы оставшихся трех дочерей, предоставив столько средств, сколько ваша совесть позволит вам взять.

Как же он смотрел, как смотрел! Век бы не видать этих жутких бесцветных глаз, пустых как зеркала! Мистер Хаксли часто дышал, пот застилал ему глаза, пищевод сдавливали спазмы. Он знал, слишком хорошо знал, как малы его шансы выдать замуж всех четырех дочерей, не имея возможности предложить достойное приданое ни за одну из них. Иметь четыре дочери и ни одного сына — проклятье, злая насмешка фортуны. Тем не менее, соглашаться Хаксли не спешил: граф или тот, кто выдавал себя за него, настораживал его, скоропалительное желание взять в жены незнакомку только подогревало эти подозрения.

— Вы предлагаете мне сделку, где предмет торговли — моя дочь. При всем уважении…

— Я не требую вашего решения сию же минуту, — не изменившись в лице, сказал граф. — Я прекрасно понимаю, что вам нужно тщательно взвесить все «за» и «против» и обсудить мое предложение с миссис Хаксли. Я вернусь за ответом завтра примерно в это же время.

Когда граф подходил к порогу, Хаксли, почувствовав, как терзающая боль от артрита отпускает его и дыхание восстанавливается, нашел в себе силы, чтобы встать с места:

— Кто вы такой, ваша светлость?

— Я вам уже, кажется, представился, — медленно развернулся лорд Колдблад.

— Я слышал, вы не покидаете своих владений.

— С юных лет мне присуща любовь к затворничеству.

— Тогда почему вы намерены жениться именно сейчас и именно на моей дочери?

— По тем же причинам, по которым это делают все обычные люди: чтобы продолжить свой род и передать наследие. Ваша дочь — самая красивая девушка в округе, а ее положение в обществе меня не волнует. Посоветуйтесь с супругой, мистер Хаксли. Вам есть над чем подумать до завтрашнего вечера. А теперь вынужден откланяться.

Мистер Хаксли прислонился к дверному косяку. Ему все еще было дурно. Он был рад, что гость ушел и еще больше был бы рад, если бы тот не возвращался. Но чутье подсказывало ему, что лорд Колдблад не из тех, кто отступается от принятых решений. А еще, что, отвечая на последний вопрос, граф солгал.

Когда лорд Колдблад вышел за дверь кабинета и закрыл за собой дверь, его уже ждали.

Оливия Хаксли стояла в коридоре, кутаясь в шерстяную шаль. Ее лоб был нахмурен, в темных искристых глазах стоял вопрос. Она пыталась сохранять самообладание, и ее волнение выдавала только детская привычка перекатываться с носка на пятку.

— Вот и вы, — сказала она, подавая руку гостю. — Оливия Хаксли. Я стояла за дверью и слышала каждое слово. Вы осведомлялись обо мне, думаю, вам сказали, что у меня плохие манеры?

— Нет, — вежливо улыбнулся ей граф. — Лишь, что ваша красота способна обратить реки вспять. Теперь я вижу, что это не было преувеличением.

Оливия пропустила его комплимент мимо ушей. Оды ее красоте она слышала и раньше, и в куда более изящных выражениях. Среди ее поклонников когда-то было два знаменитых поэта, заколовших друг друга на дуэли за ее сердце, и один странствующий бард, который попытался пленить ее внутри зачарованной гитары, когда она ему отказала. Пока отец не вбил себе в голову странных идей, ей надо было выставить графа вон так, чтобы он не посмел вернуться.

— Тогда, полагаю, вы не откажетесь от возможности узнать меня получше перед тем, как решите, что именно со мной вы хотите связать свою жизнь?

— Свое решение я уже принял, и сильно сомневаюсь, что наш разговор может его изменить. Но я удовольствием приму ваше предложение. Можете считать, что все мое время в вашем распоряжении, — со странной усмешкой ответил ей лорд Колдблад.

— В таком случае, прошу вас, вернемся в отцовский кабинет.

Оливия уверенно распахнула дверь: старый Хаксли уже вовсю дымил трубкой, к запаху табака примешивалась терпкая горечь бренди. Попросив изумленного отца оставить их наедине, Оливия с важной грацией заняла кресло и указала графу в кресло напротив. В этот раз, Тот-Кто-Живет-На-Холме подчинился.

— Красота, — сказала Оливия, — вам не кажется, что люди ее переоценивают?

— Так судить может только очень красивая женщина, — с улыбкой в уголках глаз заметил граф.

— И все же! Сколько из-за нее уже было кровопролитных сражений, сколько честных и храбрых людей погребено под землей потому, что однажды красота, как забродившее вино, вскружила им головы? Вы готовы жениться на мне, увидев меня всего лишь один единственный раз и ни разу не заговорив со мной. Почему? Потому что вы сражены моей красотой, которая подняла меня в ваших глазах, представив лучше, чем я на самом деле есть, так ведь? Кто поверит, кто захочет верить, что изнанка прекрасного — это зачастую порочность и глупость?

— Не беспокойтесь, я женюсь на вас, даже если вы глупы и порочны, — холодно улыбнулся ей лорд Колдблад.

— Я вовсе не имела в виду, что я… — смешалась Оливия, спохватившись, что в погоне за драматическим накалом наговорила глупостей. — Я лишь хотела сказать, что… Что это опрометчиво… Вы думаете, что любите меня, но вы заблуждаетесь…

— Нет, это вы заблуждаетесь, — мягко прервал ее лорд Колдблад, — я в вас не влюблен. По крайней мере, пока. Красотой можно наслаждаться, сохраняя трезвый рассудок.

— Красота не вечна.

— Бывают исключения. В любом случае, почему бы вам не принять мое предложение, мисс Хаксли? Это далеко не самый худший сценарий вашего будущего.

— Вы предлагаете мне мезальянс, ваше общество никогда меня не примет, — уверенно сказала Оливия, скрестив пальцы на коленях, точно монашка. Во взгляде Колдблада промелькнуло скучающее выражение.

— Если это ваша забота, то я могу вас успокоить. Я не выхожу в свет и не устраиваю приемов, в моем доме не появляются посторонние: только слуги. Если вы согласитесь на мое предложение, вам не придется иметь дело с проблемами социального неравенства.

— Совсем никаких приемов? — недоверчиво переспросила Оливия, чувствуя, как последняя фраза неприятно уколола ее. — Что я буду делать в вашем поместье?

— А что вы делаете здесь? В городе мне сказали, вас часто видят в округе с книгой в руке, возможно, вам будет интересно узнать, что библиотека в Колдфилде по количеству экземпляров превосходит королевскую и уступает разве что университету Винтерфилда, и, помимо прочего, в моих владениях с десяток по-настоящему редких томов, которые многими историками считаются давно утерянными, например, полная коллекция Реверенуса. Вы будете свободны от домашней работы, а значит, сможете посвятить себя постижению мудрости древних.

Оливия научным томам предпочитала истории о дальних странствиях, биографии путешественников и поэзию, но полная коллекция Реверенуса даже в ней разожгла интерес. Если граф говорит правду…

— И моя семья?..

— Не будет ни в чем нуждаться, — заверил лорд Колдблад, не сводя с нее внимательных глаз. — У меня есть лишь одно условие. Вы не покидаете пределов владений.

— Никогда?

— Никогда.

— А если я захочу навестить родных?

— Никогда, — повторил он.

— Почему?

— Считайте это ценой, которую придется заплатить за новообретенный рай. Вы обещаете мне подумать?

— В этом нет нужды. Я приняла решение. Я согласна.

Граф не выразил ни радости, ни оживления. Он поднялся с кресла, но лицо его так и осталось окаменевшим, будто он видел полотно судьбы еще до своего прихода и не сомневался в результате. Нет, он не влюблен в меня, разочарованно подумала Оливия, до этого момента все еще пребывавшая в уверенности, что граф околдован ее красотой, пусть сам он это отрицал.

— Рад это слышать. В таком случае, я пришлю сюда завтра своего распорядителя. Мы можем обвенчаться в местной церкви.

— Вы не поцелуете невесту, как велит обычай? — игриво улыбнулась Оливия, тоже поднимаясь на ноги и оправляя платье.

Ей нужно было чувствовать свою власть над ним. Оливия ощущала себя неуютно, если не находилась у руля, а тут вожжи с самого начала держали чужие руки. Все, что она сказала, теперь казалось ей юношеским вздором, и они корила себя за это, и за страсть к эффектным зрелищам. Не обращайся с ней граф с таким пренебрежением, не говори с ней с таким галантным равнодушием, ей бы, возможно, и в голову не пришло принять его предложение. Но все внутри отчего-то взбунтовалось, хотелось взбаламутить воды, хотелось хотя бы небольшого реванша, и она кинулась вниз с обрыва раньше, чем успела осознать последствия. Да еще и Реверенус…

К ее разочарованию, внезапная смена тактики не обескуражила лорда Колдблада. Он взял ее голову в ладони («Господи, надеюсь, я не выгляжу нелепо с примятыми локонами», забеспокоилась Оливия) и поцеловал ее так, будто ставил печать в документе. Холодно, постановочно, оставляя на губах привкус металла. Да и не поцелуй это был вовсе, поняла вдруг Оливия, нет — это было укрощение.

— С нетерпением жду нашей следующей встречи, — сказал граф, целуя воздух над ее ладонью. Оливия сдавленно кивнула, разворачиваясь спиной. Позади с шумом захлопнулась дверь.

Оставшись одна, она медленно опустилась на потертый ковер перед холодным очагом и поджала под себя ноги. Она чувствовала себя так, словно только что ее, как бабочку, сжали в кулаке и медленно стискивали пальцы, а потом вдруг резко раскрыли ладонь и отбросили прочь. Она хотела презирать лорда Колдблада, но вместо этого внутри нее были лишь злость на себя и страх. Внутренняя сила графа гнула чужую волю, точно на кузнечной наковальне, и Оливия не могла с ней тягаться. Он обвел ее вокруг пальца, этот человек. Каким-то непостижимым ей образом он обвел ее вокруг пальца.

========== Глава 2 ==========

Узкая каменистая дорога петляла между склонами холмов-близнецов и крюком огибала высокую земляную насыпь. Вдоль дороги росли кусты дикой ежевики. Обындевевшие ветви напомнили Оливии тонкие ребра, фантазия дорисовала стволам позвонки. Чем дальше они отъезжали, тем ощутимее в воздухе пахло запустением, будто они вторгались не в графское имение, а в мифическое царство мертвых.

Оливия поежилась и, откинувшись на спинку, закрыла глаза, слушая, как поскрипывают рессоры. Лорд Колдблад сидел напротив с бесстрастным лицом, не выражая желания вступать в разговор. За все венчание он не сказал больше, чем было необходимо для совершения обряда.

Хотя Оливия держала руки в муфте — свадебном подарке матери — она чувствовала, как холод добирается до ее пальцев. Неужели это меня колотит дрожь? — гадала она. Или все дело в плохо прогретом воздухе экипажа?

— Холодно, — вслух заметила она.

Ей показалось, у графа открылись вторые глаза. Его взгляд, устремленный в одну точку — вероятно, внутрь себя, — в одну секунду стал осознанным, хотя выражение лица не изменилось.

— В Колдфилде всегда холоднее, чем в его окрестностях. Этим отчасти и оправдывается название.

— Нам еще долго ехать?

— Нет. Чуть больше часа.

— Я так устала. Что мы будем делать, как приедем?

— Слишком много вопросов, Оливия, — Колдблад прикрыл глаза. — Мой ответ не сократит время твоего ожидания. Тебе стоит научиться терпению.

— Ваш ответ добавит ситуации определенности, а вам доставит явно меньше неудобств, чем эта нравоучительная реплика, — передернула плечами девушка. — И кстати, раз вы теперь мой муж, зовите меня Лив. Все близкие называли меня только так.

— Я буду называть тебя Оливия, — возразил граф. Он сказал это, как факт, с которым она была обязана считаться, и она нахмурилась, увидев в его словах посягательство на свою личность. Разве она не вольна требовать, чтобы к ней обращались так, как она этого желает? Это границы ее личностного пространства, которые никто не смеет перешагивать.

— Меня с рождения называли Лив. В другом качестве я себя не воспринимаю.

— Ты быстро привыкнешь.

— Я не хочу привыкать. Чем вам так не нравится имя Лив?

— Это прозвище, а не имя. Короткое. Невразумительное. Слетающее с губ, как предсмертный хрип повешенного, — отчеканил лорд Колдблад.

— Лив значит «жить, существовать».

Граф пристально посмотрел ей в глаза, словно прикидывая, куда может завести этот разговор, и наконец ровным голосом процедил:

— Полагаю, мы можем прийти к компромиссу. Я буду называть тебя «дорогая».

Оливия невольно сжала кулаки. Она многое делала на горячую голову. Эмоции провоцировали на немедленную реакцию, и если злость оставалась невысказанной, она выжигала ее изнутри. Оливия не знала, как люди справляются с гневом. Как они могут улыбаться и вести себя непринужденно, когда внутри все клокочет. Если ее что-то задевало, она это выплескивала.

— Действительно, это разумнее, — елейным голосом протянула она. — Ведь я обошлась вам в копеечку.

И тотчас же она поняла, что загнала себя в угол. Чтобы не встречаться глазами с графом, Оливия отвернулась к окну. Видимо, чувство такта Колдбладу было знакомо, потому что больше он не сказал ни слова до самого приезда.

В пути Оливия задремала и проглядела момент, когда они проехали мимо сторожки привратника и остановились у парадного входа в поместье. Пожилой лакей распахнул перед ней дверцу экипажа и подал руку, помогая спуститься.

Бушевавший снаружи ледяной ветер едва не сорвал с нее легкомысленную шляпку. Оливия поправила ее руками и потуже запахнулась в меховую накидку, осматриваясь по сторонам. Замок был на пустыре, позади неприступные скалы, по левую руку тонкая тропа ведет в сторону дубовой рощи, возможно, прекрасному месту для прогулок в летнее время года, но неприступной и мрачной посреди зимы. По правую руку обзор скрывает вереница хозяйственных пристроек с черепичными крышами. Сам замок именно такой, каким его описывает людская молва: два крыла из серого камня, разделенные прямоугольной башней под куполом, точно нож, воткнутый между книжных страниц. Узкие высокие окна и острые шпили.

Мысль, что теперь Оливии придется провести остаток своих дней в этом недружелюбном месте, вдали от дома и от каких-либо населенных пунктов, вонзилась в грудь, как осиное жало. Против воли на глаза навернулись слезы, а когда отступили, леди Колдблад увидела, что к ним спешат двое: молодая женщина и мальчик.

Женщина была, очевидно, простолюдинкой и прислуживала в замке — скользнув по ней оценивающим взглядом, Оливия невольно задалась вопросом, почему так часто неблагородное происхождение явно бросается в глаза, как родимое пятно на лице, и считывается моментально, будь даже человек разряжен франтом и обучен всем светским тонкостям.

Прислуга не представляла для Оливии интереса, и она поспешила перевести взгляд на ребенка. Мальчик находился в возрастном промежутке от пяти до восьми лет и выглядел маленьким заморышем с синими кругами под глазами на бледном остреньком личике. Несмотря на чахоточный вид, одет ребенок был в опрятный шерстяной костюм, как маленький джентльмен. Мальчик взглянул на новую хозяйку безучастно, но глаза его загорелись, а лицо оживилось, когда из экипажа вышел лорд Колдблад.

Оливия вопросительно оглянулась на графа, подняв брови в демонстративном возмущении. Видит Бог, становиться мачехой для этого болезненного существа она не собирается, говорило ее лицо. Тем более, раз уж Колдблад не счел нужным предупредить о наличии в доме ребенка, что, как человек чести, сделать был обязан. К негодованию Лив, ее выразительная гримаса осталась незамеченной. Граф прошел мимо и опустился на корточки перед мальчишкой:

— Как твои дела, Себастьян? — тем же холодным деловитым тоном, каким он обращался с Оливией, спросил его Колдблад. Мальчик радостно подался вперед, повиснув на его ногах. «Ну-ну», — потрепал его по макушке граф и решительно отодвинул в сторону.

— Хорошо, — ответил Себастьян. — Сегодня с Катой мы разучили два этюда, оба в фа-мажоре, — ему так не терпелось поделиться, что он едва не подпрыгивал на одной ножке, с обожанием смотря на графа. — А вчера, когда гуляли в лесу, слепили снеговика. Правда, ночью была метель — от него ничего не осталось. Даже морковку кто-то утащил. Заяц, я думаю. А еще…

— Прости, что перебиваю тебя, мой друг, но позволь представить тебе новую хозяйку Колдфилда. Леди Оливия Колдблад, — он сделал жест в сторону Лив. — Себастьян Колдблад.

Девушка подошла ближе и протянула мальчику руку. Несмотря на наличие трех младших сестер, Оливия не знала, как держать себя с детьми. Сюсюканье она находила противоестественным, а обращаться к ребенку, как ко взрослому, казалось ей несуразным. Оливия не то чтобы не любила детей, но предпочитала не иметь с ними никаких дел: ей были интересны состоявшиеся личности, желательно те, которые обстоятельно описывались в книгах, а детская непосредственность не вызывала у нее умиления — только досаду.

Фамилия мальчишки подтвердила ее подозрения. Ребенок! У графа есть ребенок!

— Я вижу, вы хорошо провели время, — обратился граф к гувернантке, которая подвела мальчика к ним.

Та опустила глаза и ответила, глотая слоги:

— Да, милорд… То есть… нам вас очень не хватало, конечно… Я имею в виду Себастьяна. Он все время спрашивал, когда вы вернетесь. И мы все, мы все так рады, что вы обручились, милорд. Это было так неожиданно для нас. Мы надеемся, что вы будете очень счастливы. Меня зовут Ката. Ката Хоупфул. Я гувернантка Себастьяна, — она быстро вскинула глаза на Оливию, рассматривая ее с детским восторгом, но встретив ответный взгляд, поспешно потупилась.

Оливия обвела гувернантку критическим взглядом. Высокий рост и крепкое телосложение, широкое лицо с круглым носом, вьющиеся русые волосы того мышиного оттенка, который девушки обычно закрашивают, розоватая кожа, чуть что вспыхивающая пунцовым румянцем. Одним словом, Ката некрасива. Причем некрасива самым грустным образом, так, как бывают некрасивы только крестьянки, хотя Ката вряд ли была одной из них.

Оливия приосанилась, с облегчением и гордостью подумав о собственной красоте, уже давно воспринимавшейся как само собой разумеющееся. Подумать только, ведь и она могла бы быть такой как Ката! Какой была бы тогда ее жизнь?

— А сегодня мы будем фехтовать? — спросил Себастьян, от холода переминаясь с ноги на ногу.

— Нет, мой мальчик, уже поздно. Тебе давно пора спать, — осадил его пыл лорд Колдблад. — Ката, вам следовало уложить его до нашего приезда, — нахмурился он.

— Я знаю, милорд. Но Себастьян весь день так ждал вас, что едва удавалось занять его внимание. Мне показалось, это будет несправедливо по отношению…

— Не нужно инициативы. В следующий раз, просто соблюдайте установленный распорядок, — устало прервал ее граф.

Когда они, следуя за терпеливо ожидающим лакеем, наконец вошли в тепло помещения, и Ката с мальчиком удалились, Оливия приблизилась к Колдбладу и гневно прошептала:

— Вы не сказали мне, что у вас есть сын!

— У меня нет сына, — не дрогнув, возразил граф.

— Как? А Себастьян?

— Я нашел этого мальчика младенцем, дал ему свою фамилию и позволил остаться в замке. Когда он повзрослеет, я оплачу его учебу за границей, и больше мы не увидимся.

— Какая неслыханная щедрость, — фыркнула Оливия. — Разве вы не видите, что он к вам привязан?

— Возможно, — спокойно возразил Колдблад. — Все мы привязаны к тому, что нам знакомо. Но это пройдет, как только он окажется среди ровесников.

«А вы, Вы не привязаны к нему?» — вертелось на языке у Оливии, но она не успела задать вопрос, к ним уже спешила прислуга.

Поскольку было уже поздно, они не стали переодеваться к ужину, а сразу направились в просторную столовую, где два услужливых лакея подали им скромный ужин. Слишком скромный, даже по меркам Оливии, которая ожидала пиршественного стола, ломящегося от изысканных яств. Но нет, как оказалось, в еде граф был донельзя аскетичен. Остывшее жаркое, сухие рогалики вместо хлеба и невкусное вино испортили ее и так не самое бравурное расположение духа. Вдобавок, по залу гуляли сквозняки, а граф, которого она пыталась занять беседой, молча поглощал пищу, отражая ее слова, как зеркало — солнечные блики.

— Кларенс будет твоей горничной, она проводит тебя в твою комнату. Все твои вещи уже там, — промокнув губы салфеткой, сказал под конец трапезы граф. Сонная девушка уже нетерпеливо выглядывала из-за угла, поджидая Оливию. Заметив, что на нее смотрят, она поспешно отшатнулась.

— Разве у нас будет не одна комната? — спросила Оливия, пригубив вина и в который раз поморщившись.

— Нет, — покачал головой граф. — в Колдфилде достаточно места, чтобы у каждого было свое личное пространство.

— Разве нам не полагается делить кровь и постель? — поддразнила его Оливия, чувствуя себя почти оскорбленной.

Оливия знала, что физическая близость — лучший способ побороть зачатки уважения к этому человеку, вытрясти крупицы иррационального страха перед его личностью, вырвать с корнем ростки слепого восхищения, невольно начавшие прорастать с первого дня знакомства. Пока он исполином возвышался над ней, спокойный и уверенный в своей непоколебимой силе, он подстегивал ее желание развенчать идола, чтобы потом освободившееся в сердце место залить смолой презрения по отношению к нему, и со спокойной душой целиком отдаться иному, более возвышенному миру идей, скрытому в книжных страницах.

Граф снова наградил ее долгим пристальным взглядом, от которого ей стало не по себе. В плохо освещенном зале его светлые глаза заблестели, как серебряные монеты.

— Я уже сегодня говорил это, дорогая. Тебе стоит научиться терпению.

========== Глава 3 ==========

Бежать. Пока не воспротивятся легкие, пока еще бьется сердце. Бежать сквозь арки лесных сводов, спотыкаясь на корнях, путаясь в юбках, поскальзываясь на мокром мху, проваливаясь по щиколотку в раскисшую после дождя почву. Бежать прочь, бежать без оглядки. Бежать, пока есть надежда.

Оливия повернулась на бок и тихо застонала, не сразу понимая, где находится. Когда вспомнила, поднесла руку к лицу — то оказалось мокрым от слез. Везде и всегда одно и то же: нет ей забвения, нет покоя. Оливия знала, как избавить себя от душевных терзаний днем: поток ее мыслей шел по давно вырытым траншеям, малейшие отклонения пресекались на месте — только так воспоминания укрощались и заключались под стражу; но ночью, когда оковы воли были сняты, ее преследовали ночные кошмары. Она накликала на себя проклятие, много лет назад сделав то, чего не сделать не могла, и теперь была вынуждена нести на себе груз прошлого. На счастье Оливия больше не уповала, только на покой.

Леди Колдблад села на постели, спросонья оглядываясь по сторонам. Ей хотелось скорее себя чем-нибудь занять, переключить внимание на какую-нибудь деятельность, но в замке было тихо, да и в узкое окно глядела глубокая ночь, и Оливия вновь с головой забралась под толстое пуховое одеяло, пахнущее затхло, как будто оно не одно десятилетие пролежало в сундуке, ожидая новую хозяйку. Холодно, до чего холодно. Ступни совсем превратились в ледышки, горло саднило, как при начинающейся простуде. Оливия терла нос и часто дышала на руки, но согреться не могла. Она так и лежала без сна до самого рассвета, и чтобы ослабить гнетущую тяжесть на сердце, в деталях представляла себе, какие у нее теперь будут платья, туфли и шляпки. В прежней жизни финансовые средства не давали ей возможности проявить изысканность вкуса, и теперь Оливия с нетерпением ждала удобного случая, чтобы придать себе лоска. Воображение рисовало ей восторженное лицо Колдблада, его пламенные комплименты, его полный обожания взгляд, и она тщеславно улыбалась сквозь дрему: она покорит его, она покорит кого угодно, если захочет.

После утренних процедур она примостилась на пуфе у туалетного столика и терпеливо ждала, пока Кларенс не закончит колдовать над ее волосами.

— Ты давно работаешь в Колдфилде, Кларенс?

— Пять лет, миледи.

— То есть сначала ты была просто служанкой?

— Да, миледи. Но у меня хорошие рекомендации с предыдущего места работы, где я была личной горничной хозяйки. Я отдавала рекомендательное письмо графу.

— Не волнуйся, дорогуша. Я вовсе не ставлю под сомнение твою компетенцию. Мне просто любопытно. Нет-нет, не стягивай так на затылке, лучше пусти немного у висков, чтобы скрыть уши. Не хочу их открывать, пока у меня не появится достойных серег. Вот так, вот так… И какое впечатление у тебя сложилось о Колдфилде?

— Мне здесь очень нравится, миледи, — коротко ответила Кларенс и так вонзила шпильку в голову Оливии, что та поморщилась.

— А о графе?

— Он благородный джентльмен, миледи. И исправно платит жалованье.

Какая-то сухость промелькнула в ее словах, будто она заведомо была предупреждена о расспросах и отвечала так, как ее научили. Женское чутье Оливии сразу вспороло оболочку фальши, но она не подала виду: если недосказанность, действительно, была намеренной, излишнее любопытство только сильнее насторожит Кларенс. И Оливия решила зайти с другого бока:

— Тебе, наверное, было непросто поначалу освоиться в замке. Ведь ты пришла на место с уже заведенными порядками, в систему устоявшихся отношений, а это всегда… утомительно.

— Не совсем так, миледи. Все мы были в замке впервые и еще не знали друг друга.

— То есть вас всех наняли одновременно? — нарочито небрежным тоном уронила Оливия, а сама вся напряглась в ожидании ответа. Но Кларенс уже почувствовала, что сболтнула лишнее:

— Да, миледи.

— А что случилось со старой прислугой?

— Не знаю, миледи.

— То есть сейчас во всем штате нет ни одного человека, который работал бы в замке дольше пяти лет?

Кларенс поджала губы:

— Да, миледи. За исключением гувернантки. Мисс Хоупфул уже работала здесь, когда нас наняли.

— Вы дружите?

— Она образованная девушка и знает свое мастерство, но друзьями я бы нас не назвала. Ваша прическа закончена, миледи. Ровно девять — вам стоит поспешить к столу.

— Гонг еще не прозвучал, — заметила Оливия.

— Хозяин не признает гонга, миледи. Как и непунктуальности.

Оливия собиралась отчитать ее за непочтительность, но передумала: у нее еще будет время, чтобы поставить прислугу на место. Она поднялась и критически осмотрела свое отражение в напольном зеркале. Прическа определенно хороша, Кларенс, хотя и стерва, постаралась на славу, но оливковое платье простит, как и вся одежда, которую новобрачная привезла в сундуке и двух скромных саквояжах.

— Кларенс?

— Да, миледи?

— Раздобудь мне, пожалуйста, каталоги с одеждой, обувью, головными уборами, нижним бельем, и прочими предметами туалета. И пригласи портниху, чтобы сняла мерки. Желательно какую-нибудь опытную модистку из Гилдхолла. Пусть придет пораньше, как только сможет.

— Да, миледи.

Когда Оливия спустилась в столовую, за длинным дубовым столом уже сидели сам граф и, к большой досаде леди Колдблад, его болезненный воспитанник и гувернантка.

— Доброе утро, дорогая. Ты опоздала. Кларенс должна была сказать тебе, что в Колдфилде завтрак начинается в девять утра.

— Она сказала. Сейчас только четверть десятого.

— Об этом и речь. Опоздание здесь не в порядке вещей. Впредь, пожалуйста, постарайся быть пунктуальнее, — Колдблад произнес это незаинтересованно, будто читая по бумажке. Вряд ли он раздражен, решила Оливия, но как любой педант, нравоучения считает своим долгом.

В свете утреннего солнца лицо графа казалось совсем серым. Не отрывающий глаз от тарелки Себастьян, напротив, был бледен в тон накрахмаленной скатерти на столе. Одна лишь Ката с пунцовыми щеками и блеском в глазах казалась пышущей здоровьем. Оливия села по правую руку от графа и положила себе в тарелку овсянки.

— Это была просто отвратительная ночь, — пожаловалась она. — Я чудом не замерзла насмерть. Вероятно, моя комната с наветренной стороны.

— Мне жаль это слышать, — ответил граф, наливая чай, сперва Оливии, потом себе. — Скорее всего, это вопрос привычки, но если тебе угодно, ты можешь выбрать себе свободную комнату в другом крыле.

— Это будет весьма кстати, спасибо, — Оливия взяла булочку и начала намазывать ее маслом, искоса изучающим взглядом посматривая на графа.

У него очень ухоженные руки, отметила она, когда он опустил фарфоровый чайник на подставку. Впрочем, он ведь не обременен домашними обязательствами, так что было бы странно, будь иначе. Но с другой стороны, они ведь не только ухоженные, но еще и красивые: пальцы длинные, а ладони хоть и большие, но изящные, как у девушки. На мизинце левой руки поблескивает перстень-печатка. Оливии захотелось рассмотреть его поближе, но граф уже развернул кисть так, что кольцо больше не было в поле ее зрения.

— Когда мы будем фехтовать? — громко спросил Себастьян. Оливия посмотрела на него неприязненно. Снова он со своим фехтованием, будто по лицу графа не видно, что тот не горит желанием с ним возиться. Вечно этим детям не сидится на месте: жадно требуют к себе внимания и думают, что окружающие должны весь день только подле них и вертеться. Одни сестры чего стоили! Пока не повзрослели, только и делали, что ходили за ней по пятам, портили книги и цеплялись за юбку.

— В другой раз, Себастьян. Сперва мне нужно разобраться с некоторыми делами поместья.

— Но ты обещал! — заскулил мальчик, обиженно выпятив нижнюю губу. Известный трюк, про себя усмехнулась Оливия. Сейчас начнутся манипуляции.

— Я обещал, что займусь с тобой фехтованием после приезда. Но не уточнял, что это случится сразу на следующий день после приезда, — возразил граф. — Тебе придется подождать. Видишь, дорогая, — развернулся он к Оливии, — ты не единственная, кому здесь необходимо научиться терпению.

— Ну пожалуйста… Ну немножечко!

— Довольно, — поднял руку Колдблад, делая знак Кате. — Веди себя, как подобает, или завершишь завтрак в своей комнате. Да и потом, что-то раньше я никогда не замечал у тебя страсти к фехтованию.

— Теперь она появилась, — буркнул мальчишка.

— Я не удивлен. Твои интересы неустойчивы: ты скачешь по верхам и ни одно дело не доводишь до конца. Попытки составления гербария, изучения насекомых, освоения карточных фокусов и многие-многие другие увенчались крахом. А теперь Ката сказала, что ты перестал рисовать. В чем дело? Если бы я знал заранее, то не привез бы тебе из города набор пастельных мелков.

— А ты привез? — оживился Себастьян.

— Это не имеет значения. Я не собираюсь дарить тебе его, ведь ты больше не рисуешь.

Не очень умно, подумала Оливия, наблюдая, как задрожали губы Себастьяна и он еще ниже склонился над тарелкой. Ребенок пока только познает счастье обладания чем-то материальным и оттого радуется любому подарку, даже ненужному, и нельзя нанести обиду серьезней, чем отнять подаренное. Уж Оливия-то это знала как никто другой: сколько раз она проделывала это со своими сестрами, чтобы проучить, если те теряли чувство меры в шалостях.

— Но ведь у меня не было набора мелков, — упрямо гнул свое Себастьян.

— Если ты бы по-настоящему увлечен рисованием, тебе хватило бы простого карандаша, — отрезал граф. И снова голос его прозвучал отрешенно.

Они продолжили есть в молчании, только Себастьян позвякивал ложкой, соскребая с краев тарелки остатки каши. Для Оливии, привыкшей к беспечной болтовне и шуткам за столом, тишина была новшеством, но сейчас не тяготила ее: напротив, позволяла сосредоточиться и осмыслить увиденное и услышанное. Она пыталась вникнуть в суть отношений между двумя Колдбладами и составить более полную картину о личности графа.

— Пойдем после завтрака в малую гостиную? Я сыграю те два этюда в фа-мажоре, а ты скажешь, что думаешь и есть ли там ошибки, — первым решился пойти на мировую Себастьян.

— Мой мальчик, неужели я неясно выразился? Сегодня весь день я буду занят и тебе лучше не тревожить меня по таким пустякам. Если сомневаешься в технике, попроси Кату: она поставит тебе руки, как надо. В конце концов, именно за это она получает жалование, — и снова требовательный взгляд в сторону Каты. Удивительно, что за время всей этой сцены та ни разу не подала голоса.

Бедный мальчик, ему явно не хватает внимания, пожалела погрустневшего Себастьяна Оливия. Он отчаянно нуждается в родительской заботе, а получает лишь оплаченную опеку нерадивой гувернантки и безучастные отказы Колдблада.

— Себастьян, — подала голос она. — Я бы с удовольствием послушала оба этюда.

Мальчик надолго замолчал, скользнув по ней нахмуренным взглядом и потом, к удивлению Оливии, решительно отверг ее кандидатуру:

— Нет.

— Себастьян, тебя просит леди, — укоризненно покачал головой граф. — В крайнем случае, если ты не уверен в технике, тебе надлежит хотя бы облечь отказ в вежливую форму, но лично я не вижу причин для отказа.

— Я уверен в технике. Я просто не хочу для нее играть.

Ката наконец открыла рот, собираясь вмешаться, как Колдблад перебил ее:

— Манеры, Себастьян! Я вынужден сегодня оставить тебя без сладкого. И чтобы восстановить справедливость, обещаю, что не стану слушать этюды, пока ты не исполнишь их для леди Колдблад.

На глазах мальчика выступили слезы, которые он тут же оттер с глаз манжетом рубашки:

— Я учил для тебя, а не для нее! Я не буду играть для нее! Ката сказала, что фа-мажор тебе понравится, что это твоя любимая тональность. Но раз так, я вообще больше никогда не буду играть! — он вскочил на ноги и опрометью кинулся вон из комнаты.

Ката, оставив на тарелке надкусанный тост с апельсиновым джемом, поспешила за ним.

Колдблад с отстраненным видом пригубил чай:

— Темперамент! Надеюсь, с возрастом он научится его сдерживать.

— Дети все такие, — поддержала Оливия, радуясь, что осталась наедине с графом и может стать ему на шаг ближе, приняв его сторону. Неприятный инцидент не оставил у нее осадка: только укрепил в мысли, что Себастьян — избалованный ребенок, с которым она не желает иметь ничего общего. — Нельзя потакать их капризам. И по-моему, вашей гувернантке не хватает железной руки.

— Я не просил твоей оценки, дорогая, — с холодком в голосе осадил ее Колдблад. — Если ты покончила с трапезой, то я должен отдать тебе одну вещь.

Оливия приосанилась, ожидая подарка («хоть бы сережки!»), но Колдблад вытащил из внутреннего кармана большую связку ключей.

— Как мы и договорились, ты можешь лучше ознакомиться с местом, ставшим твоим новым домом, и выбрать себе другую комнату. Здесь ключи, которые отпирают все двери замка, кроме двух, которые должны оставаться запертыми. Чтобы ты не теряла напрасно свое драгоценное время на их поиски, скажу, что эти двери — вход в подземелье и комната за фамильной галереей в западном крыле. Сейчас ты спросишь меня о причинах, но я не дам тебе возможности проявить бестактность, сокрытую в любопытстве, и расскажу сам. Подземелье нуждается в ремонтных работах, поэтому там может быть опасно. В другой комнате находятся вещи, принадлежащие мне, к которым я не допускаю посторонних.

— Разве жена считается посторонним человеком?

— К которым я не допускаю никого, — устало вздохнул граф. — Такая формулировка тебя устроит? Надеюсь, знакомство с замком подарит тебе удовольствие. Советую начинать с первого этажа: именно здесь находится библиотека, попасть в которую ты так жаждала.

Когда они встали из-за стола и разошлись, Оливия не сразу последовала совету графа. Вместо этого она вернулась в комнату и села за бюро, чтобы написать письма родителям и Хэлли — единственной из сестер, к которой питала скорее дружеские, чем отечески-снисходительные чувства. Закончив, Оливия долго бродила по коридорам замка, заходя во все комнаты подряд, но ее энтузиазм поменять отведенную ей комнату быстро сошел на нет, и чем дольше она исследовала помещения, тем меньше различий между ними находила и тем чаще задумывалась о перепланировке. Аскеза графа нашла свое отражение не только в пище, но и в обстановке, которой он себя окружил: все было дорого, но без излишеств и роскоши, скорее, строго и чопорно, и оттого помещения казались мрачными и неуютными: в них не хотелось задерживаться подольше.

К обеду граф не вышел, прислав со слугой короткую записку, в которой сообщал, что вынужден по срочным делам покинуть имение и вернется вечером. Себастьян пожелал обедать в своей комнате, поэтому ела Оливия в гордом одиночестве, с тоской вспоминая сварливый голос миссис Хаксли и пинающих друг друга по столом близняшек. Она уже начинала тосковать по дому.

После обеда приехала модистка с таким количеством каталогов, что у Оливии загорелись глаза, а сердце учащенно забилось, когда она осознала, что может выбрать все, чего душа пожелает. Охваченная энтузиазмом, она забыла о времени и пропустила ужин: так увлеклась, что заснула прямо в кресле, с каталогом белья на коленях и карандашом, зажатым между пальцев. Разбудили ее звуки музыки, доносившиеся из малой гостиной, которая была здесь же, в ее крыле, этажом ниже.

Проснувшись, Оливия замерла, пытаясь понять, было ли услышанное явью или мелодия ей лишь привиделась. Время было уже позднее, обитатели замка давно спали. Но музыка существовала, хотя и была едва слышной, благодаря конструкции стен и коридоров, поглощавших звуки. Замирая от волнения, Оливия зажгла свечу, взяла подсвечник и босиком, на цыпочках по ледяному полу, стала спускаться вниз по лестнице. Остановившись у порога малой гостиной, она осторожно заглянула внутрь. За роялем спиной к ней сидел Колдблад, освещенный призрачными огоньками двух почти догоревших свечей. И хотя Оливия не видела его пальцев, она представила, как его красивые руки касаются клавиш, и что-то защемило у нее внутри. Она не знала, что было тому виной: сама нереальность происходящего или музыка, в красоте которой было что-то чудовищное.

Оливия не получила светского образования и язык музыки был ей не знаком, зато язык эмоций она понимала. Ведь что есть мелодия, как не голос души? В игре лорда Колдблада было что-то протяжное и неуловимое, какая-то идея, протянувшая через всю вереницу аккордов, как тонкая нить, на которую нанизывались жемчужины. Оливия напряглась, пытаясь зацепить ее, но та дразнила недосягаемой близостью, как стрекоза, трещавшая под рукой и не дававшая себя поймать. Оливия чувствовала, как ее руки покрываются гусиной кожей. Эта музыка сводила ее с ума. Эфемерная, как воспоминание или запах из детства, она проникала в поры ее кожи и оставалась внутри. Это была холодная музыка. Но прекрасная. И она будоражила ее так, как не будоражили книжные слова.

И внезапно Оливии стало страшно, что она оказалась невольной свидетельницей происходящего. Раньше она так жаждала проникнуть в душу Колдблада, чтобы с ученой дотошностью исследовать ее, но сейчас, когда его душа была так неестественно, так страдальчески обнажена, ей стало стыдно, как будто она спряталась за портьерой и подслушала его секреты. Опомнившись, Оливия сделала шаг назад и бесшумно стала подниматься вверх по лестнице. Она вернулась в свою комнату, крепко закрыла дверь и приложилась к ней спиной. А музыка еще продолжала звучать.

========== Глава 4 ==========

Здравствуй, Хэлли!

Как твои дела, птичка? Надеюсь, ты не кинулась в омут головой вслед за мной и не приняла предложение мистера Хамфри? Не советую тебе этого делать: во-первых, он вдовец, во-вторых, жлоб. Я тебе это уже говорила, но ты ведь из тех, кому нужно повторять дважды. Я не обидела тебя своей прямотой? Разрешаю в отместку сострить на тему моего положения (но не переусердствуй, иначе так и не узнаешь секретов Того-Кто-Живет-на-Холме, а я знаю, ты душу готова продать за чужие секреты!).

Прошло всего полдня моей новой жизни (не считая времени, затраченного на дорогу, что, учитывая мою ненависть к ожиданию, жизнью назвать нельзя), а мне уже кажется, что я в Колдфилде целую вечность. Мурашки по коже от этого места! Ночью сквозняки воют здесь похлеще волков и так холодно, что мне повезет, если я не подхвачу простуду. А днем мрачно, как в мертвецкой. У меня крепкие нервы, но, когда идешь по коридорам, того и ждешь, что кто-то выскочит из-за угла и тебя схватит. Сегодня я всю ночь не спала (старые кошмары… это невыносимо, я никогда не), и пару раз мне казалось, что я слышала чьи-то стоны. Это был, разумеется, ветер, но не так-то легко убедить в этом воображение.

Родители наверняка зачитали письмо им вслух, поэтому ты уже, конечно, знаешь, что здесь у меня есть своя горничная по имени Кларенс (типичное имя для старой девы). Она умеет красиво заплетать волосы и поджимать губы так, что они становятся похожи на репейник. Я надеялась узнать у нее последние сплетни, но то ли она предана графу, то ли ей хорошо платят за молчание — светская беседа не задалась. Да, она-таки сказала, что всех слуг наняли ровно пять лет назад, а о том, что стало с предыдущими, история умалчивает. Как тебе такой поворот?

Еще здесь есть больной мальчик по имени Себастьян, которого Колдблад, по его словам, «нашел младенцем и приютил», подарив ему свою фамилию и перспективы на будущее. Плохо скомпонованная выдумка. Наверняка, Себастьян — это его побочный сынок от какой-нибудь недалекой кухарки, которого Колдблад совсем не горит желанием опекать. Может быть, я цинична, только меньше всего граф похож на благодетеля, и его мотивы мне не ясны. Точно так же, как и мотивы в отношении меня. Пока на меня обращают внимания не больше, чем на предмет интерьера. Не то чтобы я жаловалась, но я ожидала по меньшей мере заботы (если уж не преклонения), а получила лишь связку ключей от всех дверей. То есть почти от всех дверей: от всех кроме двух! Еще одна загадка!

Все, птичка, силы мои на исходе: длинные письма всегда меня утомляли. Все остальное ты уже знаешь из письма родителям, мне нет нужды повторяться.

С любовью,

Лив.

P.S. Представляешь, граф категорически отказывается называть меня именем «Лив». «Короткое и невразумительное» оно, видите ли. Конечно, ведь куда лучше звать меня пуританским «дорогая» или претенциозным «Оливия»! Я просто в бешенстве!

P.P.S. Не вздумай выходить за Хамфри!

Когда на следующее утро Оливия спускалась вниз к завтраку, ее внимание привлекли приглушенные голоса, доносившиеся из бокового коридора. Узнав в переговаривающихся Колдблада и Кату, Оливия невольно замедлила шаг и прислушалась.

— …Д-да, милорд, да, я понимаю. Это не ваша вина… Но ведь даже в случае ипохондрии, симптомы вполне реальны…

— Во-первых, вы явно запутались в дефинициях и противоречите сами себе. Во-вторых, я не понимаю, почему вы сочли необходимым вовлекать меня в ваши обязанности.

— Но, милорд, ведь вас тоже волнует благополучие мальчика! Он совсем слаб… буквально угасает на глазах! И хотя мы исправно следуем советам доктора, лучше ему не становится.

— Ката, не злоупотребляйте моим терпением. Если вас не затруднит, объясните, каких конкретно действий вы от меня ждете.

— Ох… Простите, милорд, мне так стыдно обращать на это ваше внимание… Простите меня за вольность, но не могли бы вы быть чуть-чуть теплее к нему? Все, что бы он ни делал, он делает лишь для того, чтобы добиться вашего внимания. Помните, как он всерьез увлекся рисованием после того, как вы похвалили его рисунок? Захотел играть на фортепиано лишь потому, что вы играете…

— И по-вашему, его болезнь объясняется нехваткой одобрения с моей стороны? — спокойно спросил граф, но даже за стенкой Оливия почувствовала холодный сарказм, которым дышало каждое слово.

— Нет, милорд, я не это хотела сказать… Просто больные выздоравливают, когда их заставляют почувствовать себя счастливыми. А Себастьян был бы рад, проведи вы с ним хоть денечек… Я знаю, что вы его любите.

— Ката, ваша вольность не оправдывается даже благими побуждениями. Лучше оставим этот разговор.

— Простите, милорд. Мне так жаль, милорд. Себастьян вас любит, так любит. Простите, милорд… Я пойду, да? Простите меня.

Оливия продолжила спускаться как ни в чем не бывало, и они с графом столкнулись на лестнице.

— Доброе утро, дорогая. Надеюсь, сегодня ты хорошо спала? — точно подачку, бросил ей Колдблад, не замедляя шага.

— В этот раз вполне сносно.

— Значит, нет нужды распоряжаться, чтобы твои вещи перевезли в другое крыло?

— Пока нет. Но я хочу дать себе возможность передумать.

— Как пожелаешь, — пожал плечами граф, пропуская ее вперед в зал столовой. — Как прошло твое знакомство с замком?

— Замечательно. Я обошла все галереи и комнаты, за исключением тех, которые вы не велели. А потом выбирала себе гардероб на новый сезон. Раз уж мне не велено выезжать в город, то модистка приедет сюда завтра с образцами тканей.

— Я рад, что ты постепенно осваиваешься в Колдфилде.

Оливия обворожительно улыбнулась, но граф смотрел прямо перед собой, и ее усилия прошли даром:

— Я чувствую странное родство с этим местом, как будто уже была здесь раньше, — сказала она. — Все кажется знакомым, как из старого сна. Как это чудесно и странно, не правда ли? Мне здесь нравится, здесь я чувствую себя как дома, хотя небольшая смена обстановки бы не повредила, — не моргнув глазом, солгала Оливия. Она решила, что оригинальная похвала в адрес замка послужит хорошим началом для разговора о перепланировке. Ее ложь, как и ее лесть, была экспромтом, сиюминутной фантазией, но Колдблад застыл на месте как вкопанный. В чем дело, испугалась Оливия, неужели я опять сморозила глупость?

— Как ты сказала, «из старого сна»? Ты видела замок прежде? Видела его в своих снах? — со сдавленной настойчивостью спросил Колдблад. Лакей отодвинул перед ним стул, но он и не думал садиться, а вместо этого, развернув корпус, сверлил ее своими бесцветными глазами.

— У меня такое ощущение, что видела, — настороженно прищурилась Оливия. — Увы, я не помню этих снов в деталях. Только общие впечатления.

— Разумеется, — кивнул лорд Колдблад. К нему вернулся скучающий вид. — У тебя нет планов на это утро? Я бы хотел показать тебе кое-что.

— Вообще-то есть, но я могу их отменить ради особого случая, — понизила голос она, загадочно улыбаясь. Ложь. Снова ложь. Очередная попытка начать игру, в которой Колдблад рано или поздно будет вынужден принять участие.

— Это было бы весьма кстати.

Сегодня молчание, с которым проходил завтрак, раздражало: время тянулось так медленно, что Оливия со скуки принялась складывать из салфеток птичек и остановилась, только натолкнувшись на уничижительный взгляд графа. Кажется, я превращаюсь в Хэлли, отругала себя она. Ей необходимо держать себя в руках, иначе она рискует попасть впросак. Но как невыносимо долго длятся минуты, когда чего-то ждешь! Что хочет показать граф? Возможно, одну из секретных комнат? Как же быстро он изменил свое решение!

Вскоре оказалось, что Оливия поспешила с предположениями: намерений посвящать ее в свои секреты у Колдблада не было. Вместо этого, пройдя по длинным галереям, они вышли к застекленной двери, открыв которую, оказались в оранжерее. Удивительно, но вчера, во время прогулки по окрестностям, Оливия упустила ее из виду.

После полумрака замка свет помещения показался леди Колдблад мучительно ярким, а от душного, наполненного благоуханием воздуха закружилась голова. Щурясь, она оглядывалась по сторонам, точно мышь, выглянувшая из норы.

Узкая дорожка несколько раз разветвлялась, проходя под витиеватыми арками, увитыми плющом. Вдалеке слышалось журчание воды и плеск фонтана. Растительность была буйная, но однообразная: ее основу составляли кусты белых роз, рассаженные вдоль тропинок с идеальной симметрией. Оливия мимоходом подумала, что место смотрелось бы куда лучше, допусти Колдблад немного художественного беспорядка: тогда не было бы столь раздражающей взгляд искусственности, когда взгляду не за что зацепиться.

— Так значит, вы любите розы, — многозначительно протянула она, будто это о чем-то ей говорило.

— Только белые.

Граф заложил руки за спину и медленно пошел по дорожке, поскрипывающей насыпным гравием.

— Мне нравится белый цвет, — сказал он. — В отличие от других, в нем есть логическая завершенность. Поглощая все остальные цвета, взамен он предлагает пустоту. Никого не вводит в заблуждение, никого не щадит. Бездонный и беспристрастный, это цвет начала и конца, постоянства и времени, холода и солнца. Он напоминает нам, что в истоках всего лежит ослепительное и прозрачное ничто. Что наша жизнь — искра, снежинка, раз преломившая солнечный луч.

Оливия кивнула с задумчивым видом, пряча скучающий взгляд. Модным нынче беседам о высоких материях она предпочитала светскую болтовню о пустяках. Разговоры ни о чем были для нее покровом, за которым она могла спрятать сокровенные мысли. Ей оставалось лишь беспечно играть словами, поочередно меняя маски, оберегая то хрупкое внутри от чужих липких и любопытных пальцев. Возвышенные размышления требовали осторожности, плохо сочетавшейся с остротой ума, и она всегда пасовала, даже если у нее было что сказать.

— А почему розы?

— Прихоть.

Оливия, почувствовав, что момент подходящий, перешла на доверительный тон и пошла в ногу с графом:

— Ваша светлость, я чувствую, что сейчас самое время мне узнать о том, зачем я здесь. Я знаю, вы не любите расспросов, а малейшее проявление любопытства кажется вам серьезным проступком, но держать меня в неведении относительно моей доли, как минимум, жестоко и, совершенно точно, не достойно джентльмена.

— Когда ты негодуешь, дорогая, то выглядишь гораздо старше своих лет, — улыбнулся Колдблад. — Складочки, которые появляются на лбу и около губ, со временем, конечно, превратятся в морщины. Но не стоит волноваться на этот счет: тебе это только добавит шарма.

— Не дразните меня, — нахмурилась Оливия. — Ваше попытка увильнуть от разговора неубедительна.

— Также неубедительна, как твоя игра в очарование?

— Я не удостою ответом это замечание, — вскинула подбородок девушка. — И я все еще жду вашего ответа.

Они вышли к фонтану и остановились, любуясь переливающимися на свету брызгами, а потом, пройдя несколько шагов, расположились на стоявшей здесь же неподалеку скамье.

— Иногда правда приносит лишь разочарование и сожаления. На твоем месте, я бы предпочел жить в счастливом неведении, — сказал граф, уставляя трость в землю, а подбородок упирая в набалдашник. Его взгляд застекленел, дыхание потяжелело.

— Нет, ваша светлость, это не тот случай. Туману я всегда предпочитала ясность.

— Ты полюбишь меня, — сказал граф.

— Я не знаю, — растерялась Оливия. — Все может быть… когда-нибудь. В любом случае, это не ответ.

— Нет, дорогая, это и есть ответ. Вот почему ты здесь. Ты будешь любить меня.

От возмущения Оливия подскочила на месте. «Вот еще!» — чуть было не выкрикнула она из чувства противоречия, но передумав, презрительно закатила глаза:

— Значит, вам бы этого хотелось? При этом, вы утверждаете, что мною не очарованы. Я вижу здесь противоречие. Зачем вам любовь человека, к которому вы равнодушны?

— Ничто не может сравниться с радостью обладания чужим сердцем, — пояснил Колдблад. Его серые глаза зловеще сверкнули. — Ты знаешь, сердце обладает исключительной ценностью. С ним нужно обращаться бережно.

— Вот оно что! — внезапная догадка показалась ей столь блистательной, что Оливия в порыве чувств стукнула себя кулаком по колену, невольно скопировав любимый жест мистера Хаксли. — Себастьян!

— Себастьян? — поднял брови граф.

— Вот чем, оказывается, объясняется его пребывание здесь! Он стал вашей первой жертвой?

— Жертвой? — отчетливо выговаривая каждый звук, переспросил Колдблад. — Я боюсь, Оливия, ты сделала неверные выводы. Этот мальчик мне дорог. Да и речь не идет о жертвах. Ты будешь счастлива отдать мне свое сердце, будешь даже умолять, чтобы я его взял. Я, разумеется, проявлю снисходительность.

— Что ж, дорогой граф, — поднялась на ноги Оливия, — вынуждена вас разочаровать: со мной вы прогадали. Мое сердце никогда не будет принадлежать вам, если только вы не вырежете его из моей груди. Возможно, не скажи вы мне правды, я бы позволила себе потерять голову — просто со скуки, забавы ради. Но вы сначала объяснили механизм, а теперь собираетесь показывать фокус. Ваши надежды обречены на провал. И знаете что? Вы мне даже не нравитесь.

— Терпение, Оливия. Терпение, — улыбнулся Тот-Кто-Живет-На-Холме, успокаивающе подняв руку.

Но леди Колдблад уже его не слышала. Ее каблучки застучали сначала по гравиевой дорожке, потом по ступенькам. Он сумасшедший! — повторяла она себе. — Безумец, совершенный безумец!

Но не мог же он не предвидеть ее реакции на это неожиданное и дикое признание? Разумеется, все он знал загодя, все просчитал и выбрал лучшую стратегию. Выходит он тоже играет в игры, играет на поражение. Если бы он добивался ее чувств, то не стал бы ставить себе палки в колеса. Значит ли это, что он солгал? Мерзавец! Он так и сделал — это единственное правдоподобное объяснение! Он намеренно спровоцировал ее возмущение, чтобы оградить себя от лишних вопросов! Так? Так же? Так?..

Сердце бешено стучало в груди, а ответа все не было.

Внезапно из-за угла показалась фигура, и, чтобы не налететь на нее, Оливия резко остановилась, прижавшись к стене.

— Простите, миледи! Это моя вина! Я такая неуклюжая! Вы не ушиблись?

Снова она, Ката, эта вездесущая дурнушка. Кажется, она единственная, кто хоть что-то знает о графе. Но можно ли ей доверять?

— Вы-то мне и нужны, дорогуша, — сказала Оливия. — Я хочу с вами поговорить.

Гувернантка покорно кивнула, робко улыбаясь:

— Разумеется, миледи… Я к вашим услугам.

— Пойдемте, вы проводите меня до моей комнаты: я все еще плохо ориентируюсь в этом лабиринте. А по пути ответите на вопросы.

— Простите меня, но я должна… — попыталась запротестовать Ката, но Оливия нахмурилась и, бесцеремонно схватив ее под локоть, потащила за собой по коридору.

— Когда вы в первый раз оказались в замке, штат прислуги был совсем другим, верно?

— Да, миледи, — покорно призналась Ката, беспомощно оглядываясь через плечо.

— И что с ним случилось?

— Через три года его светлость всех распустил.

— Почему? — раздраженно фыркнула Оливия. — Отвечайте уже по существу, желательно сложносочиненными предложениями.

— Я не знаю почему, миледи… — промямлила Ката. — Его светлость выплатил последнее жалованье и нанял новых людей.

— Неужели он никак не объяснил причин? А что говорили слуги? Наверняка, ходили слухи?

— Не знаю, миледи, я не застала этот момент: мы с Себастьяном были в отъезде.

— Ладно, — успокоившись, протянула Оливия, чувствуя, что хватила лишнего, и еще немного, и девчонка, чего доброго, разрыдается. — Очень хорошо. Дать вам платок?

Ката закусила губу и покачала головой:

— Вы очень добры, миледи.

Но доброта Оливии была лишь короткой передышкой, чтобы собраться с мыслями. Позволив гувернантке перевести дух, она продолжила наседать с новой серией вопросов:

— Когда вас наняли, сколько лет было Себастьяну?

Ей хотелось схватить Кату за плечи и растормошить ее, пока та не расскажет ей правды.

— Ему не было и полгода, миледи, — заметно потеплел голос гувернантки. — Он был только-только отлучен от кормилицы. Я была сначала его няней.

— Как граф объяснил его появление?

— Он взял его под опеку.

— На каком основании?

— Я не знаю, миледи.

— Понятно.

Заметив, что они приближаются к знакомой части замка, Оливия замедлила шаг. Она ненадолго замолчала, слушая их гулкие шаги и разглядывая родовые портреты на стенах (семейное сходство поколений Колдбладов выражалось в необычайной белокожести и сероглазости, а также в хмуром выражении на слегка вытянутых лицах), а потом сухо отчеканила, не размениваясь на предисловия:

— Комната за фамильной галереей в западном крыле и подземелье. Что вам о них известно?

Расчет на внезапность сработал. Ката вздрогнула и испуганно начала лепетать что-то невнятное:

— Нет-нет, миледи, ничего не знаю… Кого угодно спросите… Никто ничего не знает, только его светлость. Нам не дозволено. Даже служанки не моют там полов.

— Но что-то вы ведь знаете, да? За восемь лет вашей работы гувернанткой что-то же вы заметили? Хоть что-нибудь?

Ката закусила губу. Она была крупнее и выше Оливии, и ей приходилось сутулиться, чтобы не возвышаться перед леди Колдблад нескладной великаншей.

— Мне нечего вам сказать, миледи. Простите меня.

Оливия вздохнула:

— Вы ему преданы, да? Чем он заслужил такую преданность?

Ката покачала головой:

— Миледи страшат его секреты? — ласково прошептала она, положив свою большую теплую руку Оливии на предплечье, как будто не замечая ее раздражения. — Секреты есть у всех. Милорд никогда не причинит вам зла. Доверьтесь ему, и вы увидите, как счастлив он будет заботиться о вас. Вопреки угрюмости, у него доброе сердце.

Оливия отвела глаза, чувствуя, как в ней зарождается понимание. Эта гувернантка могла запросто обратить летящие в нее стрелы в лебединых пух.

— Простите меня, я вела себя с вами неподобающе, — сказала Оливия. — Не знаю, что на меня нашло. Я буду благодарна, если вы не расскажете графу о моих расспросах.

— Это останется между нами, — клятвенно прижала ладонь к груди Ката. — И вы простите меня тоже. Я бы сказала вам больше, если бы могла.

Оливия только покачала головой. Глупая девчонка! Она не первая гувернантка, влюбленная в хозяина дома. По крайней мере, ей повезло родиться уродиной, и за свою честь она может быть спокойна.

========== Глава 5 ==========

Хотя Оливия держала на коленях раскрытую книгу и время от времени для виду посматривала в нее, даже переворачивала страницы, дуэль на шпагах в зале уже в течение часа целиком занимала ее внимание. Два Колдблада, сейчас до смешного похожие друг на друга, оба с губами, стянутыми в ниточки, и с гордым выражением на бледных лицах, играли в странную игру. Суть ее заключалась в следующем. От Себастьяна требовалось сократить дистанцию и достать до графа до того, как тот оставит его «пронзенным намертво» или безоружным. Если мальчику удавалось нанести опекуну хотя бы незначительный ущерб, он зарабатывал очко в свою пользу. Если нет — очко получал граф. Лорд Колдблад занимал исключительно оборонительную позицию: без лишних движений он грациозно отражал прямые атаки, не переставая при этом менторским тоном поправлять ошибки и давать оценки. В зале еще находилась Ката, которая изначально порывалась уйти, но граф отчего-то настоял на ее присутствии. Она была особой впечатлительной, со слабыми нервами, и с ее стороны постоянно доносились охи и ахи. То и дело она вскрикивала, боясь, что жизни ее драгоценного воспитанника что-то угрожает. Наблюдая за ней исподтишка, Оливия посмеивалась.

После неприятного инцидента в оранжерее леди Колдблад избегала общения с графом, но причиной этому были не его бесцеремонные слова, а стыд за то, как она отреагировала в ответ. Поразмышляв над случившимся, Оливия решила, что граф просто посмеялся над ней: он не забыл позорного монолога о красоте, который она произнесла в их первую встречу, и теперь использовал его тон, чтобы ее уколоть. Его слова были не более чем приглашением к игре, к ироничной пикировке, к словесному фехтованию на остротах. Но Оливия вспылила и убежала, вместо того, чтобы отразить атаку, чем позволила ему снова одержать вверх.

Гордость не позволяла ей допустить, чтобы на нее смотрели свысока, поэтому исподволь она начала изучать Колдблада, сохраняя при этом дистанцию. Ей было важно нащупать его болевые точки, чтобы обесценить его личность и снять с себя незримую мантию влияния. Увы, пока наблюдения не приносили должных результатов: Оливии не хватало способностей к индукции. В ее мире эстетика подминала под собой содержание, поэтому Оливия отмечала только осанку Колдблада, манеры, хорошо сложенную фигуру и утонченный вкус, но никаких выводов относительно его натуры сделать не могла. Он был тайной за семью печатями, под стать своему жилищу.

— Контакт, Себастьян. Контакт, — строго прикрикнул граф.

Оливия закрыла книгу и, шелестя новым батистовым платьем изумрудно-зеленого цвета с меховой отделкой на рукавах, опустилась на пуф рядом с Катой. Та заметно напряглась и взглянула на леди Колдблад с опаской, как комнатная левретка смотрит на нового гостя в доме. После допроса, устроенного Оливией, гувернантка избегала общества хозяйки дома, вероятно, тревожась о повторении неприятного опыта.

— О чем он говорит, Ката? Что значит «контакт»? — шепотом спросила Оливия.

— Зрительный контакт, миледи.

— Себастьян, не отвлекайся, — нахмурился граф. — Пока ты не обладаешь навыком читать по глазам намерения, но когда повзрослеешь и научишься разбираться в людях, умение предугадывать движения противника скомпенсирует недостаток способностей. Тогда ничто не помешает нанести своевременный выпад.

В подтверждение своих слов граф стремительно шагнул прямо на мальчика, ногой пригвоздив его лезвие к полу. Ката вскочила на ноги. Шпага Себастьяна со звоном отлетела в сторону.

— Туше!

— Еще раз! Можно еще? — с восторгом закричал мальчишка, кидаясь подбирать оружие.

— На сегодня довольно. Найди себе другое дело. Ката, — он резко развернулся к гувернантке. — Возьмите это на себя.

Чеканя шаг, Колдблад неспеша подошел к Оливии и насмешливо окинул ее взглядом. Несмотря на шутливую дуэль, он не вспотел и не запыхался, кожа оставалась мертвенно-бледной, так что ни что не выдавало затраченные усилия.

— Что скажешь, дорогая? Можно ли назвать меня хорошим учителем?

— Да, пожалуй, — повела плечами Оливия. Задний ум поспешил подкинуть ей ироничный ответ, и она пожалела, что нужные слова не пришли ей в голову сразу же. Оливия понимала, что недостаток остроумия делал ее пресной, а прямолинейная строгость, которой она его замещала, лишала желанной репутации интересного собеседника. В юности она переживала, что не выглядит в глазах других достаточно умной и светской, но с возрастом, замкнувшись в себе, начала смотреть на окружающих свысока. Что с того, что я не могу быть занимательной? — рассуждала она. — Пусть это останется уделом очаровательных глупышек, вроде Хэлли. А я буду нести себя с чувством собственного достоинства, как и полагается настоящей леди.

— Мне казалось, у вас есть более важные дела, чем принимать участие в ребяческих забавах, — криво улыбнулась Оливия. Последние несколько дней она пыталась наладить отношения с Себастьяном, но ее усилия не приносили плодов: при ней мальчик зажимался, а на доброжелательные расспросы отвечал уклончиво и неохотно, так и норовя куда-нибудь улизнуть. Не требовалось много ума, чтобы понять: она ему не нравится, и, задетая до глубины души этой необъяснимой неприязнью со стороны ребенка, Оливия ощущала раздражение. Она с детства была болезненно зависима от чужого мнения. Избалованная собственной красотой, Оливия привыкла, что окружающие всегда безотчетно искали ее общества. Но этот жалкий хилый мальчишка Себастьян и не думал скрывать своего презрения, подобно своему опекуну, никак не реагируя на ее попытки быть очаровательной.

Граф слегка нахмурился:

— Позволь мне распоряжаться своим временем по собственному усмотрению.

— Что-то вы сегодня раздражительны, ваша светлость, — заметила Оливия. — Я лишь хотела сказать, что раньше вы не стремились проводить время с вашим воспитанником, а последние дни не отходите от него ни на шаг.

— Так вот в чем все дело, дорогая, — медленно кивнул граф. — Ты считаешь, что я уделяю тебе недостаточно много внимания. Что ж, твое положение в этом доме дает тебе полное право требовать большего.

И вновь Оливия ощутила прилив негодования. Что он о себе вообразил? Решил, что она ревнует его к этому чахлому мальчишке. Да ей дела нет до них обоих. Ей просто скучно, ей необходимо еще какое-нибудь общение кроме немногословных слуг и бессвязных писем от Хэлли, старательно выведенных детским почерком. Ей уже претит и библиотека с пыльными глубокими креслами, в которых она проводит большую часть дня, и однообразные пейзажи окрестностей, которые она вынуждена лицезреть ежедневно во время длинных моционов в одиночестве. Принимая предложение графа, она и подумать не могла, что будет чувствовать себя словно в клетке. Но нет, здесь ей холодно и тесно, и словно не хватает воздуха. И ни то, что она предоставлена самой себе, ни новые наряды и драгоценности, которые некому показывать, не способны скрасить ее тоски. И зачем граф вообще на мне женился, если от меня никакого толку кроме дополнительных затрат на бесконечные нужды? — не переставала удивляться она.

— Сегодня я буду вынужден уехать по делам и вернусь ближе к ночи, но мы могли бы встретиться в малой гостиной после ужина. Если у тебя нет других планов, разумеется, — он улыбнулся уголком рта, при этом глаза остались серьезными.

Оливия, забыв про свою гордыню, быстро посмотрела на него из-под опущенных ресниц — трюк, который срабатывал безотказно:

— Благодарю за приглашение.

Коротко кивнув ей в знак прощания, граф покинул комнату. Оливия, выждав пару минут, чтобы не столкнуться с ним на лестнице, торопливо поспешила к себе.

Сколько же дел ей предстояло! Начиная от чисто внешних приготовлений и заканчивая необходимостью освежить в памяти эффектные цитаты из прочитанных книг, которые можно будет ввернуть в разговор при случае. Сегодня ее дебют, ее звездный час — и она будет во всеоружии. Наконец-то она получит еще один ключик, которого не хватало на связке, — ключик от сердца графа, и тогда ее жизнь в этом замке больше не будет ничтожным прозябанием. Она станет любимой женой, он поделится с нею своими секретами, он будет боготворить ее и исполнять все ее желания. Граф, конечно, человек в футляре, но она сумеет растопить лед — ей всегда это удавалось.

Остаток дня прошел на удивление быстро: Оливии чудом удалось успеть переделать все запланированное. В десятом часу она уже стояла на пороге комнаты и, волнуясь в предвкушении, не могла сдержать улыбки.

Только дотронувшись пальцами до перил, Оливия осознала, что ее ладони дрожат. Она поднесла руки к лицу и, хмыкнув, сжала пальцы в кулаки. Задеревеневшие ноги с трудом ее слушались: тяжелые, они почти не сгибались в коленях. Что-то подобное мог бы чувствовать Робин, не будь он игрушкой. Когда она была маленькой, отец подарил ей этого забавного деревянного человечка с дырочкой в месте, где должно находиться сердце. В отверстие вставлялся медный ключик, который нужно было прокрутить несколько раз по часовой стрелке, и тогда человечек начинал смешно дрыгать ногами. Маленькая Лив ставила его на плоскую поверхность, и заводная кукла неуклюже шла куда-то по своим игрушечным делам.

Вот и я сейчас такая же неповоротливая, сокрушалась она, и в этих неудобных туфлях иду точно солдатик. Да еще и платье это, насыщенного винного цвета с длинным шлейфом, настолько красиво и самодостаточно само по себе, что добавление к нему человека — очевидное излишество. Граф заметит только платье, я же растворюсь в нем, как капля воды в бокале вина.

Но и зеркало, и Кларенс говорили ей, что выглядит она блистательно, и если последняя еще могла лгать, то первое — никогда. Оливия была как цветочный бутон в момент, когда он раскрывается полностью, как пик зари, вспыхивающей огненными всполохами, — это был ее час. Она выглядела красивее, чем когда бы то ни было, но знала, что выглядеть лучше, чем сейчас, ей уже никогда не удастся. В следующий миг цветок начнет увядать, а заря померкнет. Так пусть же она оставит свой отпечаток на ленте времен именно тогда, когда ее красота переживает триумф. Может, власть над сердцем графа — это ее последняя победа? Что ж, тогда она бросит все силы на это сражение — а потом под гром аплодисментов, улыбаясь толпе, навеки сойдет со сцены и растворится в мире теней.

Улыбаясь в предвкушении, Оливия мягко вплыла в малую гостиную. Стук сердца воинственным маршем отдавал у нее в ушах, каждый мускул ныл в напряжении. Перед выходом она отрепетировала выражение лица, с которым встретит графа — что-то вроде таинственной скромности — и успела заранее надеть эту маску, но напрасно: в комнате никого не было.

За узорчатой каминной решеткой потрескивали поленья. Синевато-желтое пламя то разгоралось ярче, то сходило на нет, точно дыхание спящего. На лаковой поверхности рояля горели свечи и стоял декантер с вином и пустыми бокалами. Рядом на кофейном столике нашла место ваза с фруктами и блюдо с маслинами и горными сортами сыра. Оливию внезапно разобрал смех. Банально, до боли банально — сколько раз она находила похожую сцену в третьесортных романах. «Прекрасный принц» сперва напоит печальную даму вином, накормит ягодами, а потом выведет на балкон любоваться ночным небом. Об этом писали все кому не лень, и многие до сих пор грезят чем-то подобным, воображая трио из вина, фруктов и звезд апофеозом романтизма. Грустно, что мечтания большинства барышень так однообразны и что их преданные воздыхатели по-прежнему проигрывают эти нехитрые сценарии. Хэлли бы сейчас закатила глаза и блаженно вздохнула: «Как это прекрасно. Настоящая сказка!». Оливия усмехнулась, представив ее. Но ей такой расклад только на руку. Если Колдблад ведет охоту на ее сердце с помощью таких избитых приемов, ничто не помешает ей раскинуть собственные сети. Сам того не ведая, граф сегодня попадется на крючок. Оливия уже мысленно потирала руки.

Снаружи послышались шаги, и высокий силуэт Колдблада сперва показался на пороге, потом, шагнув к тусклому свету, приобрел более ясные черты.

— Кажется, недавно вы сочли мое опоздание дурным тоном, — улыбнулась ему Оливия, заранее приготовившая эту реплику.

— В этот раз, ты рано пришла, дорогая, — возразил граф, кивком головы указав на циферблат напольных часов. — Но мне льстит мысль, что ты ждала нашей встречи с таким нетерпением.

— По-моему, люди придают слишком большое значение времени. Его придумали, чтобы оно служило нам, делая жизнь проще, и не заметили, как оно обратило нас в рабство, — растягивая слова, проворковала Оливия, не разрывая зрительного контакта с графом. Как там он сегодня учил Себастьяна? «Не разрывай контакт. Умение предугадывать движения противника скомпенсирует недостаток способностей. Тогда ничто не помешает нанести своевременный выпад». Мог ли он подумать, что его же тактика будет использована против него — только совсем в другой битве?

— Да. Если только не оно придумало нас, — ответил Колдблад. По его лицу сложно было сказать, что он думает, но Оливии показалось, что от его слов повеяло скукой, и она поспешила переменить тему.

— Что вы думаете об этом платье? — спросила она, сделав шаг вперед, чтобы дать ему возможность рассмотреть ее во всей красе. Колдблад с тем же равнодушным взглядом обвел ее глазами:

— Я бесконечно рад за модистку, которая за неделю получила свой годовой доход.

— Вам не нравится? — Оливия почувствовала, как в горле встал ком. И это все? Вся награда за долгие часы, проведенные в приготовлениях перед зеркалом?

— Я этого не сказал. Оно весьма привлекательно.

Оливия сжала пальцы левой руки в кулак. В свой адрес, она ожидала слов «бесподобна», «ослепительна», «обворожительна». То, что она услышала, прозвучало неискренним комплиментом, к тому же, слова были произнесены не в ее адрес, а в адрес платья, а это было даже хуже, чем ничего. Хорошо хоть он не сказал «весьма мило» — иначе она надолго бы лишилась дара речи от возмущения. Но его лицо, действительно, осталось непроницаемым — значит, ей не удалось поразить его в самое сердце. Досадно, но у нее вся ночь впереди — будет время наверстать упущенное.

— Благодарю, — сладко улыбнулась она, будто бы и не обиженная его пренебрежением. — У меня были сомнения насчет этого платья.

Колдблад молча разлил вино по хрустальным бокалам и протянул один ей.

— Как вам удалось справиться с таинственными делами? — спросила Оливия, принимая бокал за ножку. Пауза в разговоре показалась ей неловкой, и голос выдал ее смущение.

— Успешно, — коротко кивнул ей граф. — Надеюсь, тебе не пришлось скучать в мое отсутствие?

— Ну что вы, я нашла, чем себя занять. Хотя, конечно, с нетерпением ждала вечера: ведь нам так редко удается провести время наедине. За то недолгое время, что я в Колдфилде, я совсем вас не узнала.

— В том твое везение, дорогая.

Оливия заговорщически улыбнулась, решив, что пора разрядить обстановку и положить конец их постным минам с помощью шутливой истории.

— В самом деле? — выразительно подняла брови она. — А я слышала другое. Вам уже известно, что гувернантка Себастьяна питает к вам слабость?

— А вам известно, что сплетни унижают в первую очередь рассказчика?

Жестокие слова, произнесенные мягким голосом, были как удар хлыстом. Оливия почувствовала, как кровь прилила к щекам. Как грубо. Кто бы мог подумать, что граф такой ханжа и лицемер? Скорее позволит себе одернуть ее, чем вместе с ней посмеяться над несуразной дурнушкой.

— Это не отменяет правды, — дерзко улыбаясь, пожала плечами Лив, чувствуя бессилие и невозможность больше выносить взгляд графа. В мерцании свечей его глаза казались совсем светлыми, будто напрочь лишенными радужной оболочки — одни лишь зрачки матово темнели, как две пуговицы. Неприятный, пронизывающий взгляд, от которого мороз по коже.

— Я надеюсь, ты простишь мне мою резкость, — Колдблад взял ее за руку и коснулся губами воздуха над ее ладонью. — Мисс Хоупфул на особом счету в этом доме, я уважаю ее, а потому предпочел бы оградить себя от гнусных замечаний в ее адрес.

— Почему? Почему она на особом счету? — жадно спросила Оливия, позабыв про нанесенную обиду и вся обратившись в любопытство.

Прежде чем ответить, Колдблад долго и внимательно смотрел на нее, взвешивая слова, а потом произнес загадочную вещь:

— Она часть этого места. Колдфилд выбрал ее так же, как когда-то выбрал меня.

— Что… что вы имеете в виду?

Граф промолчал. Оливия пыталась связать полученный ответ с образом той глуповатой девчонки с носом-картошкой и не могла. Бог знает, что хотел сказать этим Колдблад, но Ката явно знает какую-то его тайну, а он явно уверен в ее молчании. Что же связывает их обоих кроме Себастьяна и ее неразделенного чувства?

Оливия ощутила укол ревности: вряд ли граф мог сказать о ней то же самое. Стал ли бы он с тем же рвением защищать ее честь? Впрочем, ерунда все это. Ее он будет любить и желать — а это по всем меркам значит куда больше, чем какое-то там уважение. И сейчас ей стоит работать над этим. Если не получилось задать разговору полушутливый тон, так располагающий к флирту, тогда они поговорят о серьезных личных вещах.

— Простите, граф, однажды утром я случайно подслушала ваш разговор. Ваш с Катой. Вы обсуждали Себастьяна. Как я понимаю, мальчик болен? — Оливия приняла озабоченно-доверительный тон.

— Верно, дорогая, — холодно заметил граф, всем своим видом выражая нежелание затрагивать эту тему. Но Оливия уже не могла ненавязчиво сменить ее и шла напролом:

— А что говорят врачи?

— Ни один из врачей, которые были здесь, не смог поставить диагноз, — сквозь зубы выдавил Колдблад. — Впрочем, самый уважаемый из них убеждал нас в том, что это ипохондрия.

— А что думаете вы?

— Боюсь, у меня нет компетенций, чтобы иметь мнение по этому вопросу. Я не доктор.

— Ну, кажется, Себастьян идет на поправку: сегодня он явно выглядел лучше, чем обычно. Надеюсь, в скором времени от хворей останутся только воспоминания.

Колдблад протянул руку и накрыл ее ладонь своей, пристально глядя в глаза, потом приблизил к Оливии лицо и доверительно прошептал:

— Не стоит заполнять пустоты разговора притворным беспокойством о судьбе ребенка, чье присутствие в доме тебя раздражает.

Оливия, завороженная его прикосновением и интимностью его шепота, выпрямилась, как сжатая пружина.

— Да как вы можете так говорить?! Не могу сказать, что мы подружились с Себастьяном…

— Скорее, в твоем лице он обрел врага, а ты в его — соперника.

— … но я от всей души желаю, чтобы мальчик выздоровел! Ужасно, когда болеют ни в чем не повинные дети!

— Дети болеют часто. Иногда умирают. Так же как и взрослые. Здесь нет причин для скорби.

— Конечно, есть! Вы думаете, что я такое чудовище, что желаю Себастьяну смерти?!

— Не совсем. Но Себастьян нарушает твои планы, чем приводит тебя в негодование, поэтому ты была бы довольна, унеси его в могилу преждевременная кончина. Ты уже думала об этом, правда? — быстро зашептал он, вцепившись в ее запястье мертвой хваткой. — Смотри на меня. Думала… я это вижу. Представляла, как я буду горевать, если это свершится и каким утешением для меня ты сможешь стать.

— Отпустите, — зажмурилась леди Колдблад. — Отпустите, мне больно.

Граф разжал руку и, заложив руки за спину, отошел в сторону. Оливия спрятала лицо в ладонях. Она действительно представляла себе что-то подобное, но только в качестве упражнения для ума. Она не желала смерти Себастьяну, и случись это, была бы если не убита горем, то по крайней мере, немного расстроена. То, что Колдблад прочел эту фантазию по ее глазам, привело ее в ужас. Внезапно Оливию охватил озноб: она почувствовала, как в туфлях коченеют ступни, а кожа покрывается мурашками, словно от сквозняка.

— Да кто вы такой?! — вскрикнула она почти истерически, убрав руки от лица. — Что. Вы. Такое?!

Колдблад продолжал стоять к ней спиной. Наконец глухо зазвучал его голос:

— Так не пойдет, дорогая. Так ничего не выйдет. Я знаю, ты любишь недомолвки, любишь игры — но я играть с тобой не стану. Я хочу, чтобы ты была со мной откровенна. Не так, как в нашу первую встречу, а до конца. Чтобы ты говорила лишь то, что у тебя на уме, не думая, как выглядишь в моих глазах и не пытаясь произвести впечатление. Я тоже хочу понять кто ты, потому что пока что вижу перед собой лишь избалованную, самодовольную девицу, какие встречаются на каждом шагу.

Хотя больше всего сейчас ей хотелось убежать, Оливия постаралась взять себя в руки. Нельзя позволить эмоциям снова возобладать над ней — иначе опять придется пожалеть о собственной несдержанности. Надо мыслить хладнокровно, увещевала себя она. Я пришла сюда с определенной целью и не уйду, пока ее не добьюсь.

Сделав два больших глотка из бокала, она подошла к графу. Он медленно обернулся. На его лице все то же невозмутимое выражение — как же оно ей опостылело. Вино придало Оливии мужества.

— Я обещаю быть с вами предельно откровенной, — она старалась звучать убедительно. — Отныне и навсегда. Говорить только правду, даже если она будет неприятной. Но взамен и вы пообещайте ничего от меня не утаивать. Расскажите мне, — она требовательно коснулась его рукава. — Расскажите прямо сейчас, что гложет вас, граф. Кто вы такой? Почему пять лет назад уволили всех слуг?

И вот — снова молчание. Их разделяет полшага, но кажется, это непреодолимые полшага. Слышно только прерывистое дыхание Оливии — из ее рта вылетают облачка пара, хотя огонь в камине еще не погас.

— Тебе холодно, дорогая, — наконец сказал Колдблад. — Отправляйся в постель, ты дрожишь. И лжешь, когда обещаешь мне быть откровенной. Я не виню тебя за это, мне не стоило торопить события. Спасибо за вечер и доброй ночи, — он легко поцеловал ее в губы и, сцепив руки за спиной, отступил назад, позволяя уйти.

Оливия сделала шаг в сторону. «Уходи, уходи сейчас», — шептал ей внутренний голос, но она все медлила. Сражение проиграно — значит ли это, что проиграна война? Такой красивой, как сегодня, ей уже никогда не быть — возможно, есть смысл цепляться за последнюю соломинку. Ей нужно заставить его чувствовать, необходимо, чтобы он вышел из берегов, чтобы дал слабину и позволил ей захватить власть над ним. Эта навязчивая идея не покидала ее весь день и весь вечер. Да и на самом деле, все пребывание в Колдфилде. Я хочу, чтобы он любил меня, — эта мысль преследовала. Отчаянный каприз девочки, чьи желания всегда сбывались. Он не мог быть к ней равнодушным. Не имел права.

— Мне, действительно, холодно, — прошептала она. — Действительно, стоит отправиться в постель. Там я смогу стать более откровенной, — она обняла его за шею. — Я думаю, нам не стоит торопить события в смысле окончания этого вечера. Я думаю, вечер может получить шанс на продолжение.

И закрыв глаза, Оливия приникла к его губам, но Колдблад, отстранившись, перехватил ее руки и снял с себя:

— Я говорил, что мне нужно твое сердце, а не твое тело. По крайней мере, не сейчас и не в той последовательности.

— Как ты смеешь?.. — оскорбленно выдохнула она, зашипев, как кошка, которой наступили на хвост.

Колдблад нагнулся к ее уху и прошептал:

— То, чего ты хочешь добиться, ты не получишь, а в содеянном горько раскаешься. А это помешает тебе полюбить меня. Спокойной ночи, Оливия. Тебе, правда, пора спать.

Трепеща от обиды и негодования, она с гордо поднятой головой вышла из комнаты и только за порогом дала волю слезам. Никогда еще она не чувствовала себя такой униженной и жалкой, никогда еще собственное бессилие не давало о себе знать столь явно.

Вслед ей раздалась музыка: это Колдблад сел за рояль. В бойких отрывистых синкопах Оливии почудилась издевка. Она зажала руками уши и кинулась в свою комнату.

Там она остановилась перед напольным зеркалом и с ненавистью уставилась на собственное отражение. На что ей эта красота, если от нее никакого толку?! Граф непроницаем к ее чарам, его ничто не тронет за живое. Внезапно, нахмурившись, Оливия сделала шаг вперед, встав почти вплотную к зеркалу. Ее губы были синие, как губы покойника. Она осторожно поднесла палец ко рту — и недоверчиво убрала его. Ее губы покрывал тонкий слой инея.

========== Глава 6 ==========

Малая гостиная была не предназначена для приема гостей. Из мягкой мебели в ней стояла всего одна тахта, банкетка для рояля, непригодная для того, чтобы предложить кому-то сесть, и громоздкое глубокое кресло, в котором всякий кроме хозяина ощущал себя неуютно. Но своих первых за многие годы визитеров Колдблад приказал провести именно сюда, чувствуя, что то ли из-за ограниченного пространства, то ли благодаря близости к роялю, это место придавало ему энергии и твердости, столь необходимых для ведения переговоров.

Минуты жарких споров и увещеваний прошли, и сейчас хозяин, пренебрегая правилами хорошего тона, стоял у окна спиной к трем своим гостям. Статная молодая женщина с длинной, искусно плетеной косой стояла сердито скрестив на груди руки. Золотоволосый мальчик, ровесник Себастьяна, играл на ковре в кубики, а пожилая женщина в мешковатых цветастых одеждах, сидя на тахте, самозабвенно вязала, вслух считая петли. С ее стороны доносилось убаюкивающее бормотание.

— Если это все, из-за чего ты нас позвал, то больше нам здесь делать нечего, — отрезала молодая женщина с косой.

— Четыре… Успокойся, Крессентия, не то снова… пять… выйдешь из берегов, — проворчала пожилая женщина, не поднимая глаз от пряжи.

— Едва ли люди бы любили тебя так сильно, будь им известно, с какой легкостью ты готова вынести чужой душе приговор, — спокойно произнес Колдблад, не отворачиваясь от окна, будто бы его нисколько не занимало происходящее в комнате.

Крессентия шумно выдохнула, стиснув пальцы в кулаки:

— Я?! Это я-то? Уж кто бы говорил, гнусный убийца!

— Я лишь выполняю свою долг.

— Какой ценой, Финнеган?! — возмущенно возвела к потолку ладони девушка.

— Той, которую небходимо заплатить для восстановления равновесия, — невозмутимо ответил хозяин.

— Это решение вне твоих полномочий, — отрезала она. — Или ты забыл, кто ты?! В таком случае, позволь тебе напомнить, пока ты совсем не заигрался в Бога…

— Я с тобой не согласен. Это решение как раз внутри моих полномочий.

— Да неужели?! Мы оба знаем, кто думал точно так же и чем это закончилось.

— Ну-ну, дорогие, не нужно ссориться, — ласково одернула их пожилая дама, точно нашкодивших детей. Она отложила пряжу, строго смотря на спорщиков из-под очков-половинок. — Я думаю, что в произошедшем есть промысел судьбы. Но Финнеган, ты должен понимать, что вряд ли Себастьяну удастся избежать зова крови.

— Что ты хочешь сказать, Аурелия? — насторожился граф.

— Колдблады всегда принадлежали северу, — пожала плечами вязальщица. — Или как Ледяные, или как Хранители, третьего не дано.

— Хранитель может быть только один, — тихо напомнил ей граф.

— Действительно, — медленно кивнула Аурелия, не сводя с него внимательного взгляда. Граф крепко стиснул зубы и молча отвернулся к окну.

Крессентия, бросив укоризненный взгляд в сторону вязальщицы, подошла ближе и встала рядом с ним.

— Прости нас, Финнеган, — нежно зазвучал ее певучий голос. — Особенно меня. Мне не следует забывать, как много выпало на твою долю. Мы бесконечно благодарны за твою великую жертву. Но пойми, что иногда природе нельзя помешать, и она берет свое. В таком случае, нам нужно не искать лазейки, но довериться ее мудрости и поступать в соответствии с непреложными законами миропорядка, которые мы охраняем.

Крессентия протянула руку и попыталась коснуться его щеки.

— Если бы мы всегда доверяли природе, я бы не стоял бы сейчас перед вами, — поморщился граф, перехватывая ее кисть за запястье и отводя в сторону, будто к его лицу поднесли насекомое. — Не стоит полагаться на случай. Особенно, когда однажды мы уже нарушили правила.

— Теперь я вижу, что, возможно, это была ошибка, — грустно сказала Крессентия. Граф собирался возразить, но его перебил мальчик на полу, который небрежно опрокинул башню из кубиков, так что все обернулись, привлеченные грохотом. Даже Аурелия оторвалась от вязания — цифра семь так и осталась на ее губах чуть слышным «с-с-с».

— Я что-то совсем запутался. Вы все слишком усложняете, — сказал мальчик, проказливо улыбаясь. — У смертных есть свобода выбора, так? Давайте же дадим выбор леди Колдблад. В этом случае, балансу ни что не угрожает, так ведь?

— Отличная идея, Лео! — просияла Крессентия.

— И заведомо проигрышная, — процедил сквозь зубы лорд Колдблад. — Если бы вы только знали… Эта женщина — худшая среди смертных.

— Финнеган, это лучшее, что мы можем пока предложить, — вмешалась Аурелия. — Почему бы тебе не дать ей шанса? Хотя бы до конца весны. Иногда смертные способны нас удивить. Если ничего не выйдет, мы снова соберемся вместе и подумаем над другим решением, ладно?

— Потеря времени, — вздохнул граф. — Но так и быть. Я согласен немного подождать, пока Себастьяну не стало хуже. Условимся на этом, и я вас больше не держу.

Лео помахал рукой и пропал бесследно вместе с кубиками. Крессентия тепло улыбнулась графу:

— Совсем забыла сказать: поздравляю со свадьбой, Финнеган. Как знать, может, когда-нибудь лед, которым ты сам сковал свое сердце, растает?

— Помнишь, что сказала Аурелия? — сухо ответил Колдблад. — Или Ледяные, или Хранители, третьего не дано.

— А я вот верю в светлое будущее, — пожала плечами девушка, и, коснувшись оконного стекла, растворилась в воздухе, оставив после себя мускусный запах гиацинтов.

— Как же иначе, — мрачно пробормотал граф.

Аурелия задержалась. Подняв на графа умные глаза в сетке мелких морщинок, она взяла его за руку, и даже через тонкое кружево ее перчаток он ощутил, до чего продуманным было это прикосновение. Он не сопротивлялся.

— Я согласна с Крессентией, Финнеган. Иногда стоит набраться терпения и позволить судьбе взять ситуацию под свой контроль. Пожалуйста, не принимай решений, о которых можешь пожалеть. Если испокон веков Хранители Севера не вмешивались в дела людей, значит у них были на то основания. Уважь своих предков, Финнеган, слышишь меня? У тебя не получится исправить дурной поступок, совершив еще одно злодеяние, помни об этом. Темнотой не изгнать темноту.

Она исчезла, а Колдблад все смотрел ей вслед.

***

Ката не желала становиться для графа посланником недоброй вести. В прежние времена таких гонцов лишали жизни, и хотя теперь общественные нормы не позволяли подобных эксцессов, голоса предков еще слишком громко звучали в подсознании современных людей, призывая тех к животным страстям, буйству и неоправданному кровопролитию.

Конечно, Ката боялась не видимой реакции Колдблада, а того, что свою тревогу и злость от полученного известия он может неосознанно связать с ней и нечаянно нарушить то тонкое и многогранное, что успело между ними сложиться. Это была странная негласная связь, которую оба чувствовали и оба не могли объяснить. Различия в положении и статусе не давали им права вслух касаться этой темы, но каждый раз, обмениваясь взглядами, они сообщали друг другу столь многое, сколь иные не могли выразить и во время долгой беседы. Он часто приглашал ее на прогулки по мощеным дорожкам оранжереи, но почти не задавал вопросов и не стремился к диалогу. Он просто медленно шел, с головой погруженный в свои мрачные думы, пока Ката покорно семенила следом, выдерживая дистанцию в один шаг. Иногда из его уст вырывались странные фразы, полные скрытого смысла, но гувернантка знала, что обращается он скорее к себе или к провидению, а не к ней, и уж точно не ждет от нее ответа. Казалось удивительным, что он вообще нуждается в ее присутствии, но граф не стремился скрыть того, что ищет ее общества, и Ката к этому привыкла. Себе она это объясняла тем, что графу было необходимо присутствие поблизости живой души, возможно, в качестве ниточки, соединявшей с другими людьми, которых он однажды назвал «живущими в плену собственных отражений на чужих лицах». Пустыми надеждами она не обольщалась: природа была скупа, одаривая ее. Возможно, самым значительным даром, полученным ею, было чутье. Ката всегда безошибочно определяла, что собой представляет человек, стоящий перед ней: она умела смотреть вглубь, отбросив шелуху из заблуждений и предрассудков. Она не была умна, но ее проницательному взору открывались запертые двери, под ним падали ширмы и откидывались вуали, и человеческая душа, нагая в природном естестве, сотканная из хорошего и дурного, представала воочию. Ката прощала пороки, потому что видела за ними причины, и восхищалась добродетелями, как драгоценными камнями, возникшими из ниоткуда. Она любила людей, даже если те не отвечали взаимностью, не делая исключения для злых, завистливых, убогих, одержимых страстями, алчных и жестоких, и даже тех, кто за свои деяния сам не мог простить себя. Она любила их за то, что те страдали и боролись, за то, что стремились к счастью во что бы то ни стало и совершали ошибки, которые не всегда могли признать — просто за то, что они были людьми. И постыдные чувства к графу зародились у нее ни потому, что он был богат, обходителен и хорош собой, а потому, что он был одинок и несчастен. Он пришел к ней в дом, неумело держа на руках полугодовалого младенца, и с порога предложил вакансию. Ката, действительно, рассылала в газеты объявления, но такого ожидать не могла. Прислугой обычно занимались мажордомы, а не хозяева, да и никто бы не приехал за ней самолично: прислали бы письмо с приглашением пройти испытательный срок и обратным адресом.

Это было настолько странно, что будь кто другой на месте Каты, он счел бы Колдблада безумным, но, взглянув в его туманные глаза, она не увидела в них ни намека на душевную болезнь — только на душевную боль. Она увидела человека надломленного и отчаявшегося, но всеми силами борющегося с превратностями судьбы. И ее чутье вновь напомнило о себе, сверкнув, как молния, стрелой пронзившая небосвод, и все внутри встрепенулось, зашумело, будто листва, терзаемая вихрем перед грозой, шепча, что поехать в Колдфилд — ее долг, пусть и выглядит в глазах других опасной авантюрой.

За прошедшие годы Ката хорошо изучила повадки Колдблада. Граф был замкнут до паранойи, он чурался всякого общения: неделями, а то и месяцами мог не проронить ни слова. Приказы отдавал холодно и подчеркнуто вежливо, был требователен, но справедлив. Напрочь лишенный честолюбия, он не слыл ни коллекционером, ни игроком, не волочился за женщинами и пренебрегал роскошью, но каждое дело, за которое принимался, доводил до конца с неизменной прилежностью и хорошим вкусом. Большую часть времени граф проводил вне поместья, но о том, что за дела связывали его с внешним миром, предпочитал не распространяться. Возвращался домой он обычно среди ночи, усталый и озлобленный, запирался на ключ в секретной комнате (порог которой еще никому из слуг не довелось перейти), проводил в ней два, от силы три часа, а потом шел в свои покои, бросался на кровать и спал как убитый целые сутки. О том, что именно он там делал, ходили разные толки, преимущественно среди молодых кухарок, но Ката никогда в пересудах не участвовала. Наверное, потому, что по чистой случайности ей довелось узнать больше, чем знали другие и чем ей самой бы хотелось. Невольно она стала тайной сообщницей графа, о существовании которой не знал и он сам, и была обречена преданно хранить его секрет. Случилось это пять лет назад, глубокой ночью, когда Ката поднялась с постели, чтобы спуститься на кухню и разогреть Себастьяну молока: его мучил сильный кашель, из-за которого он ворочался и не мог уснуть — и, проходя по западному крылу, услышала впереди тяжелую поступь графа. Не раздумывая, она юркнула в нишу у прохода и затаилась, даже задержала дыхание, чтобы себя не выдать. Она предчувствовала, что Колдблад не обрадуется их встрече. Граф шел по коридору, шатаясь из стороны в сторону как пьяный, его рубашка насквозь пропиталась кровью, острие шпаги, которую он не убрал в ножны, все было в бурых пятнах. Ката прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Ей едва хватило сил, чтобы выдержать тошноту и напряжение. Проходя мимо, граф остановился и настороженно прислушался, хотя Ката была уверена, что не издала ни звука. Окровавленное острие остановилось так близко, что ей мерещился его запах. Мерзкий соленый душок спекшейся крови. Ката закрыла глаза, чувствуя, как ее колотит мелкая дрожь, а колени против воли сгибаются, будто сделанные из мягкого воска. Но уже через мгновение граф продолжил свой ночной рейд и скрылся за углом, оставив гувернантку в глубоком душевном смятении.

После этого Колдблад отправил Кату и Себастьяна на юг, в санаторий у озера Каролеум, вода из которого, по легенде, могла вылечить любые хвори, а когда они вернулись, их встретил новый штат прислуги.

Ката никому об этом не рассказывала, но о случившемся не забыла. Она доверяла своему внутреннему голосу и доверяла графу. Она молилась за него: за то, чтобы ему хватило мужества принимать решения по совести, за то, чтобы все его беды остались позади и среди плотного полотна мрака наконец забрезжил свет. Она молилась, чтобы он выстоял выпавшие на его долю испытания, чтобы у его души, скованной мраком и льдом, появился шанс на возрождение. Она не знала, как ей толковать увиденное, и размышлять об этом не хотела: любые подозрения представлялись ей предательством. Она мечтала, чтобы он поделился с ней своими горестями, веря, что это помогло бы ему облегчить ношу, но не шла на поводу у любопытства. Графу было виднее, стоит ли придавать тайное огласке, ведь иногда скелет, насильно вытащенный из шкафа, начинает проявлять признаки жизни.

Ката многого не понимала в действиях Колдблада. Например, почему он, любя Себастьяна, как своего сына, делал над собой усилия, чтобы его нельзя было в этом заподозрить. Ката знала об истинных чувствах графа к мальчику с момента знакомства, но фортуне было угодно снова вовлечь ее в сцену, написанную для других. Однажды, в период очередного обострения болезни, жизнь Себастьяна висела на волоске: он лежал в бреду, не в силах ни то что подняться, но даже ворочать языком. Ката тогда не отходила от него ни на минуту: забыв про пищу и про сон, она сидела рядом с изголовьем и полными слез глазами смотрела, как жизнь покидает его рахитичное тельце. Кладя холодные компрессы на маленький пылающий лобик, она молила судьбу о его выздоровлении, или хотя бы о том, чтобы закончилась метель, и доктор наконец смог до них добраться. Временами Себастьян приходил в себя, жаловался на холод (хотя его лихорадило) и просил пить. Ката выполняла его просьбы и, чтобы отвлечь ребенка, рассказывала ему длинные и путанные истории, рождавшиеся тут же, на ходу, ее простым, неискушенным воображением. Если они заставляли мальчика улыбаться, у Каты от переполнявшей надежды начинало шумно колотиться сердце. Возможно, это произошло по молодости и неопытности, а может, благодаря особому складу характера, но она не просто привязалась к воспитаннику: она полюбила его — и, вместе с его угасанием, что-то отмирало и в ней, что-то усыхало и трескалось, причиняя урон остальным нетронутым частям и вызывая в ней такую невыносимую боль, что крик сам собой рвался наружу.

Из-за метели Колдблад вернулся из своей поездки раньше (слава богу, целый и невредимый), и, не меняя дорожного костюма, прямо с экипажа направился в комнату Себастьяна. К тому времени Ката не спала уже трое суток, почти пятьдесят часов, все ее тело болело и ныло. Колдблад безмолвно пересек порог и остановился за ее спиной.

— Вы устали, Ката, — он положил руку ей на плечо. — Вам нужно отдохнуть. Я подежурю за вас. Смените меня утром.

— Спасибо, милорд, но я не могу… — Она обернулась и встретила его взгляд: такой же холодный и отчужденный, как обычно, будто бы смерть ребенка не задевала его за живое. Но Ката этому равнодушию не поверила: она знала, что, хотя граф не давал волю своим чувствам, они все еще жили в нем — запертые, замурованные где-то на самом дне.

— Я настаиваю, — сухо произнес он.

— Милорд, вам, правда, необязательно оставаться: вы только с дороги. Я могу попросить кого-то из прислуги побыть здесь.

— Ката, здесь приказы отдаю я, — перебил граф. — Делайте, как вам велено. Вы правы, я устал, а потому предпочел бы не вступать еще и в пререкания с вами.

— Простите, милорд, — покорилась она. — Во сколько мне прийти завтра?

— В полдень.

Ката хотела возразить, что может прийти и раньше, но, взглянув на графа, передумала. Она хотела поцеловать Себастьяна в лоб, но снова не решилась: граф мог расценить это как вольность, не позволительную в ее положении.

— Хорошо, милорд, — только и сказала она и, бросив последний взгляд на Себастьяна, вышла из комнаты.

Спалось ей плохо, стоило только погрузиться в сон, как ей снился один и тот же кошмар: мертвое тело мальчика в холодной комнате. Она переживала его смерть снова и снова, каждый раз просыпаясь от ужаса. Сон и реальность так перемешались, что, вынырнув из забытья в очередной раз, Ката не была уверена в том, что душа Себастьяна еще не покинула тщедушное тело. Все в ней плакало и болело. Она тяжело поднялась с постели и, накинув поверх ночной рубашки шаль, крадучись пошла к комнате мальчика. Впервые она нарушала приказ графа, но совесть ее не мучила: она знала, что не сможет даже расслабиться и тем более уснуть, пока не удостоверится, что Себастьян жив, что его час еще не пробил.

Дверь была приоткрыта и Ката, спрятавшись за стену, осторожно заглянула внутрь. Колдблад сидел неподвижно спиной к двери, она видела только его затылок. У изголовья Себастьяна стоял подсвечник. Глаза мальчика были закрыты, и Ката пристально вглядывалась в него в надежде увидеть, как его грудь мерно вздымается под толстым слоем одеял. Этого не происходило, и она сходила с ума от волнения, стискивая зубы, чтобы не разрыдаться. К счастью, мучения ее не длились долго: уже через минуту Себастьян пошевелился и тихо застонал во сне. Ката беззвучно сползла по стенке на пол, чувствуя, как громко и тяжело бьется ее сердце. Он жив! Жив! Жив! Жив! — молоточком стучало в ней всего одно слово, в котором сейчас замкнулся весь ее мир, и она чувствовала, как по телу разливается приятная слабость, и загодя знала, что теперь-то все будет хорошо.

Неожиданно из комнаты донесся тихий голос, и Ката, похолодев, распознала в нем Колдблада. Ей не хотелось слушать то, что предназначалось для чужих ушей, но ноги ей не повиновались, и вкрадчивые слова неудержимым потоком ввинчивались в уши. Будто нарочно слух обострился: так явно она слышала каждое слово. Будто нарочно подключилась память: произнесенное она позже запомнит в мельчайших деталях.

— Бедный мальчик, — едва слышно говорил Колдблад. — Я думал, что смогу искупить свою вину за то, что лишил тебя отца, но вмешаться в твою жизнь было моей величайшей ошибкой. Мне не следовало оставлять тебя в Колдфилде. Стоило распорядиться по-другому: отдать тебя в приют для детей-сирот, открыв в банке счет, которым ты смог бы распоряжаться по достижению совершеннолетия. Обеспеченный всем необходимым, ты жил бы в красоте и праздности, не зная болезни, по капле высасывающей из тебя жизненные соки. Бедный-бедный мальчик.

Прежде Ката никогда не слышала столько горечи в голосе графа. Она смотрела на его затылок в маленькую щелочку и все гадала, может ли она помочь ему, не будет ли дерзостью предложить свою помощь. День за днем она вынашивала эту идею, но когда уже почти решилась, граф привез в Колдфилд молодую жену, и планам не суждено было сбыться.

Сначала Ката ликовала оттого, что Колдблад больше не будет пожирать себя изнутри своими думами, что теперь рядом с ним будет любящий человек, с которым граф разделит свои печали — и стыдилась того, что собиралась протянуть ему свою руку, которую тот, без сомнения, с презрением бы отверг. Первоначально Оливия была для нее окутана светлым ореолом. Ката любовалась ей, как прекрасной картиной, автором которой являлась сама природа. Стройная и изящная, как статуэтка, с темными блестящими волосами и белозубой улыбкой, Оливия источала магнетизм очарования и чувственности. Она знала себе цену и не обижалась на холодное обращение графа, чего Ката сначала опасалась, будучи уверенной, что дамы, подобные Оливии, слишком горды, чтобы допустить бесцеремонные манеры. Возлагая на Оливию все свои несметные надежды, Ката не хотела пропускать ее через жернова своей проницательности, и оттого избегала оценочных суждений, отвергая очевидное. Но когда леди Колдблад набросилась на нее в коридоре, с жаром расспрашивая о тайнах графа, Ката впервые узнала, каково на вкус разочарование. В Оливии не было ни такта, ни дипломатичности, которых она мысленно ей приписала, наоборот, в ней была прямолинейность и черствость, без всякой щепетильности она пробивала дорогу к своим желаниям. Это покоробило Кату. Но сильнее всего ее задело то, как быстро Оливия догадалась о преданности Каты графу, сколько насмешки и презрения было у нее во взгляде. Как будто Ката имела право думать о графе, как о мужчине! Как будто ей в ее положении хватило бы наглости, глупости, безрассудства, чтобы грезить о лорде Колдбладе, чтобы ревновать его к жене, чтобы не понимать, какая непреодолимая пропасть между ними! Ей была противна эта мысль, как и любая мысль, которая могла вызвать отвращение у графа. Она любила Колдблада, и в своей любви желала ему счастья, но ни в коем случае, даже в мечтах, она не могла себе представить, что он может увидеть в ней женщину. Было бы смехотворно и бесстыдно вообразить себе, что граф может узнать о ее чувствах и не испытать досады от того, что он мил такому убогому существу, такому ничтожеству: нескладной, косноязычной уродине. Оттого Ката дрожала, думая, в каких выражениях Оливия способна передать свою догадку графу (в том, что она это сделает, чтобы потешить свое самолюбие, сомнений не было), и как после известия изменится его отношение. Ката мучилась, понимая, что он начнет ее сторониться, как прокаженной, что их взгляды больше не встретятся, что он, чего доброго, во избежание неловкости предложит ей расчет и выставит вон, и тогда — боже, бедный Себастьян! После случившегося Ката начала приглядываться к Оливии, и чем лучше узнавала леди Колдблад, тем меньше понимала причины, толкнувшие графа к этому выбору. Оливия, безусловно, была прекрасна — но разве в обществе мало прекрасных дам? Почему его выбор пал на эту замкнутую, нервную, самовлюбленную особу, столь же холодную и закостеневшую, сколь и он сам? Разве сможет она дать ему любви и поддержки, того душевного тепла, которое так необходимо его отвердевшему сердцу?

Но когда Ката встретила в коридоре Кларенс, и та сказала, что идет за чаем для леди Колдблад и попросила передать графу, чтоб позвал за врачом, потому что «миледи совсем плоха», Ката взволновалась не на шутку. Сломя голову, она кинулась в покои Оливии, и там застала ее, с головой укрытой одеялом, свернувшейся в невообразимой позе. Ката смущенно кашлянула. Краешек одеяла чуть приподнялся.

— А, Ката? А я думала, доктор уже пришел… Ты проследи, чтобы Кларенс… кха-кха, графу доложила, а то я ей не очень доверяю… — прохрипела она.

— Что с вами, миледи?

— Пес его знает, — выругалась Оливия словами, которые часто употреблял мистер Хаксли, но которые совсем не ожидаешь услышать из уст леди. — Знобит так, что скоро руки-ноги отнимутся, ужасно хочется пить, еще ломота такая во всем теле и слабость… Ты мне не подашь еще одно одеяло?..

Графа Ката нашла в оранжерее. Он сидел на скамейке, по старой привычке, уперев трость в землю, а подбородок положив на ладони. У его ног на теплой плитке расположился Себастьян, рисовавший что-то карандашами в альбоме. Он выглядел гораздо лучше, чем обычно: вся нездоровая бледность куда-то ушла. Нарушать идиллию не хотелось, но Ката всерьез переживала за Оливию.

— Милорд! Милорд! — запыхавшись, еще издали закричала она. — Миледи… она…

— Что стряслось, Ката? Отдышитесь немного. Что с ней? — поднял брови граф, не сдвинувшись с места.

— Она больна, и, кажется, серьезно! Симптомы те же, что были у Себастьяна. Ей нужен врач!

К ее удивлению, граф не шелохнулся:

— В таком случае, это лишь простуда. Незачем дергать врача по пустякам.

— Но милорд, она просила… ей нужен уход.

— Ката, если вас не затруднит, позаботьтесь, пожалуйста, о леди Колдблад. Кларенс едва ли знает, как нужно обращаться с больными, а у вас же в этом вопросе многолетний опыт. За Себастьяна не волнуйтесь: я за ним послежу. Хорошо? — настойчиво глядя ей в глаза, продолжил он. — Вы не возражаете, Ката?

— Милорд, простите меня, но вам стоит пойти взглянуть на миледи самому. Она очень-очень плоха, совсем как Себастьян в тот раз, вы должны помнить… Врач ей необходим, я вас уверяю!

— Ката, — он вытянул руку, указывая на место на лавочке рядом с собой. — Вы слишком взволнованы. Вот, сядьте рядом, посидите немного, успокойтесь.

— Но милорд!

— Сядьте, Ката! — его губы дрогнули, и она поняла, что лучше не спорить. Она покорно опустилась на краешек скамейки и отодвинулась как можно дальше от графа, чтобы не нарушить его личного пространства.

— Вы доверяете мне, Ката? — внезапно спросил Колдблад, и она вздрогнула. Неужели он все знает и хочет поговорить с ней об этом? Лучше бы он просто расчитал ее, чем так мучить! Разве сможет она пережить это унижение?! Ката почувствовала, как к горлу поднимается ком, и отвернулась, сделав вид, что Себастьян чем-то привлек ее внимание.

— Что… что вы имеете в виду, милорд? — ее голос задрожал и сорвался, как лопнувшая скрипичная струна.

— Именно то, о чем спрашиваю. Если я попрошу вас что-то сделать, вы сделаете это, не сомневаясь и не задавая вопросов?

— Да, милорд. Конечно, — растерянно пролепетала она, совсем запутавшись и не понимая, куда он клонит и видя перед собой одни лишь его глаза, холодные и мерцающие, как лунный свет, и властные, давящие скрытой внутренней силой.

— Вы просто чудо, Ката, вы дали такой лаконичный ответ, даже не спросили, что именно от вас потребуется. В таком случае, поухаживайте за леди Колдблад, пожалуйста. Ей нужна ваша забота. Она поправится, это я обещаю. Но смотрите, если она будет спрашивать о враче, скажите, что он взял двухнедельный отпуск и уехал к своей семье, а на его место так никого и не приставили. В наших далеких краях такое бывает. Скажите ей, что это лишь простуда, что вы знаете, как ее лечить. Справитесь?

— Да, милорд.

— Тогда идите, Ката. Не заставляйте леди Колдблад ждать. Это у нее плохо получается.

========== Глава 7 ==========

Дорогая Хэлли,

С каждым днем мне все труднее дается закрыть глаза и увидеть твое лицо. Я помню только золотистые кудри и детскую припухлость щек, а еще наглые карие глаза, в уголках которых собирались смешинки, — все прочие детали смазываются, будто глядишь сквозь мутную воду. Читая эти строчки, ты, должно быть, заливаешься смехом (тем самым: громким, противным, дребезжащим, за который не раз получала от меня тумаков), вообразив, что я начиталась романов и оттого пишу тебе всякие глупости, но я (приготовься, больше ты этой фразы не услышишь) скучаю по тебе. И по твоему отвратительному смеху тоже. Возможно, он-то мне и нужен — как встряска, от которой осыпется белый осадок, прикипевший к моей повседневности, как к старой кастрюле. Ты, родители, наш дом, каштановая аллея — теперь это словно чужие воспоминания, подсмотренные сны, в которых я никогда не принимала участия. В Колдфилде я чувствую себя человеком, у которого нет прошлого. Человеком, чья жизнь застыла в вечной синусоиде повторяющихся событий. Человеком, у которого нет корней, тянущих вниз, эдаким перекати-поле (или скорее неподвижным утесом). Не знаю, как лучше это объяснить, чтобы ты, зевая, не перескочила через строчки, сгорая от нетерпения узнать какую-нибудь новость о графе или пикантную подробность из супружеской жизни (на которую, впрочем, даже не рассчитывай — и нечего мне писать свои бесстыдные догадки).

Давай положим так. Представь, что ты сидишь в кресле и сидишь совершенно неподвижно. Ключевое слово «совершенно». Ты не можешь не то что ворочаться, принимая более удобную позу, но даже пальцем ноги пошевелить не можешь. Будто неодушевленный предмет, которому, по законам природы, не положено двигаться без внешнего вмешательства. Но пока ты сидишь вот так (и претерпеваешь неудобства, само собой), внутри тебя рождается напряжение, копится энергия. И чем больше ее становится, тем сильнее растет желание шевельнуться. Ты вся обращаешься в свое тело, твои чувства ограничены его ощущениями, ты «внутри», и мозг лихорадочно посылает тебе импульсы, призывая сдвинуться хоть на миллиметр, чтобы нарушить эту тактильную изоляцию — но тело остается парализованным. А энергия зреет и зреет, готовясь прорваться, лопнуть, как набухшая почка, и внести свою лепту в мир извне. И ты знаешь, что это случится, но случится бесконтрольно, отдельно от тебя, быть может, разорвав тебя на части, пока ты замерла в покое. Вот что сейчас со мной. Я остановилась, отвердела, я обрела равновесие и устойчивость, и для внешнего мира меня словно нет. Пусть это состояние амебы, но для меня, ежедневно предающейся моральному самобичеванию, это отдушина. Покой — то, чего не доставало мне долгие годы, — я нашла в Колдфилде, и хотя бы ради него здесь стоило оказаться. Но мне стоит быть настороже — ведь покой этот временный, и рано или поздно будет нарушен.

Прости за эту долгую преамбулу — мне нужно было с кем-то поделиться. Удивительно, как сблизила нас разлука: прежде мне бы и в голову не пришло говорить тебе такие вещи. А ты вряд ли бы рассказала про Даниэля — признаться, я даже была обескуражена твоей откровенностью. Какое облегчение, что ты не приняла предложение мистера Хамфри! Теперь ты вольна следовать выбору твоего сердца. И я от всей души желаю тебе счастья (говорю без сарказма, честно-честно).

Еще немного о моих делах. Только чур, о том, что я тут пишу, молчок — родителям незачем знать все подробности, а то еще накрутят себя. Я это к тому, что даже не вздумай проболтаться им, что я заболела. Да, я заболела. Этого и следовало ожидать: я не раз писала тебе, что обогрев здесь стал моей главной заботой. Я, как старушка, полюбила класть ноги на каминную решетку, и почти до кончика носа укутываться в плед. Как видишь, мне это не помогло.

Сейчас прошло уже полторы (а может, и все две) недели, и я иду на поправку. Могу принять сидячее положение и писать тебе письмо (но утомляюсь быстро, это третий заход). Конечно, нашелся доброволец написать это письмо под мою диктовку — Ката Хоупфул, несносная гувернантка — но я скорее выпью склянку чернил, чем доверю свои мысли этой сторожевой псине. Да, получилось грубовато, но зачеркивать не буду: она заслужила. Две недели житья мне не давала и по-прежнему продолжает изводить, сколько бы я ни пыталась выставить ее за дверь своей комнаты. Сложно в двух словах описать, чем именно она мне так опостылела, но я попробую.

Для начала расскажу немного о ее характере. В отличие от моей смурной горничной Кларенс, из которой лишнего слова не вытянешь, Ката разговорчива. Что бы она ни делала, если она видит, что я не сплю, то считает своим долгом что-то мне говорить, что-то утешительно-участливое. На месте ей не сидится: то вскочит одеяло подоткнет, то начнет протирать мне лицо влажной тряпкой, и при этом болтает без умолку. Она льстива, как сам дьявол, смотрит тебе в рот и чуть ли соломкой не стелется, а еще все время улыбается, как будто ей мешок золотых пообещали. Я удивляюсь, как ей еще рот судорогой не свело. Но поверь, в ее взгляде читается вовсе не подобострастное восхищение, как можно было предположить, исходя из поведения. Не хочу сказать, что в нем ненависть, но антипатия точно. А моя позиция в отношении лицемеров и подлиз тебе известна: в ад они должны попасть в первую очередь. Потому что когда человеком движут лишь трусость и расчет, это уже не человек, а пресмыкающаяся тварь. Я снова груба, но снова утешу себя тем, что и это она заслужила. Она честно старалась быть хорошей, очень-очень хорошей, Хорошей с большой буквы «Х», но провести меня ей не удалось. Помнишь миссис Хаббл? Та просто излучала дружелюбие и бескорыстие и готова была помочь всем и каждому, не важно, просили ее об этом или нет, а в округе ее все равно терпеть не могли. Даже мама как-то сказала, что такие люди, придя в гости, ведут себя как лучшие друзья, а хозяева потом столового серебра досчитаться не могут. Вот и Ката из той же породы. Добавь еще ее слепую влюбленность в Колдблада (так и слышу, как ты фыркаешь!) — и получи на выходе совершенно неудобоваримый продукт.

И представь, что такой человек окружил меня своей навязчивой заботой и опекой в течение двух недель! Меня! Человека, который дорожит своим одиночеством, которого откровенно утомляют окружающие люди, которому личное пространство, возможность подумать и отдохнуть нужны как воздух! Ох, что за мучением стали эти две недели! Возможно, если бы не она, я бы оправилась гораздо раньше. Мне приходилось постоянно придумывать Кате бессмысленные поручения, чтобы вырвать для себя хотя бы мгновения покоя. Она не могла понять простой фразы «Я хочу побыть одна», все твердила, что я якобы нуждаюсь в присмотре (как малое дитя, ей богу). Можно подумать, если бы она оставила меня на пару часов, то обнаружила бы уже бездыханной. Я ее упрашивала, уговаривала, я ей грубила и угрожала, пару раз довела до слез, но она осталась непреклонна. Я до сих пор не знаю, что причинило мне больше страданий: болезнь или Ката.

Слава Богу, худшее позади. Напиши скорее ответ, Хэлли, и пусть он будет не таким коротким, как в прошлый раз. Если снова пришлешь жалкую страничку, я отделаюсь двумя строчками.

С любовью,

Лив.

Выйдя из комнаты, Оливия беззвучно прикрыла за собой дверь. После болезни она еще нетвердо держалась на ногах, но оставаться на месте было невыносимо. Бездействие претило ей, разум жаждал новых впечатлений, пусть даже ими станет очередной обход окрестностей.

Граф утром заходил попрощаться, предупредив, что вернется через несколько дней. Оливия лишь кивнула ему, приняв рассеянный вид. Ей хотелось, чтобы он думал, будто случившееся в малой гостиной не покоробило ее, хотя задетая гордость так кусала, что при виде Колдблада внутри все переворачивалось. Она думала о нем неустанно, и все чаще с нелестной стороны, про себя награждая эпитетами вроде «странный», «чопорный» и «зацикленный», и вместе с тем злилась на себя, поскольку вообще о нем думает. Одним из многих поводов раздражения стало то, что даже ее болезнь не тронула его, хотя Оливия как могла изображала умирающего лебедя, в надежде вырвать себе хоть немного ласки. Ей хотелось ему как-то насолить, заставить пожалеть о своих словах, стать причиной его боли, совсем как отвергнутой возлюбленной. Она так старалась разжечь в нем пламя, что невольно загорелась сама. Ее мучило сердечное волнение, мысли кругами ходили вокруг Колдблада, а все, что его не касалось, не имело значения. «Я ненавижу его, как же я его ненавижу», — как мантру, твердила Оливия, часами прихорашиваясь у зеркала. — «Он думает, что я буду принадлежать ему, но ни черта он не получит! Пусть мучается тем, что я совсем рядом, но одновременно вне его досягаемости. Пусть он купил меня, но это лишь мое тело, сердце мое ему не достанется. Никогда! Никогда этого не будет!». И она яростно расчесывала волосы черепаховым гребнем, выдирая запутавшиеся волоски с корнем, давая выход злости. Что так злило ее, она сама толком не понимала, как не понимала и природу страстей, охвативших ее. Она тщетно продолжала убеждать себя, что все объясняется ее ненавистью к Колдбладу, не думая о том, как двойственна природа ненависти и как просто ее одержимость можно было объяснить, хватай ей смелости не отвергать неугодное.

Внезапный отъезд графа пробудил в Оливии решимость, а скука и однообразие последней недели распалили любопытство и природную склонность к риску. Она решила, что сегодня во что бы то ни стало постарается докопаться до сути, и, моля, чтобы не встретить по пути кого-нибудь из слуг, уверенной поступью направилась в покои графа. Она сама не знала, что искать. Сильнее всего ей хотелось узнать, что таит в себе подземелье или комната в западном крыле за фамильной галереей, но сколько она ни проверяла, те всегда были заперты, и она решила не терять времени на этот раз.

Комната графа встретила ее замогильным холодом. На убранной постели не было ни складочки: белоснежное, как саван, покрывало показалась Оливии больше подходящим для гостиничного номера, чем для жилой комнаты. Тяжелая массивная мебель из темного дуба и единственное украшение обстановки — карта мира в полстены, вся в непонятных отметках, да массивный глобус на золотой подставке — все как нельзя лучше отражало характер графа. Оливия подошла к секретеру и принялась по очереди выдвигать ящички. Какие-то бумаги, часы на цепочке, старый портсигар — ничего интересного. Она поспешно потянулась к последнему ящику, заранее поставив на нем крест и уже готовясь исследовать содержимое тумбочки под письменным столом, но тут ее ждала неожиданность: ящик был заперт. Чувствуя, как закипела, забурлила в ней кровь, Оливия дрожащими руками достала из волос шпильку и воткнула ее в замочную скважину. Она знала, что делать: прошла хорошую школу. Близняшки столько раз воровали ее украшения и отказывались это признавать, покрывая друг друга, что ей ничего не оставалось, кроме как тайно вламываться к ним в комнату, используя шпильки в качестве отмычки. Язычок замка щелкнул. Кусая губы в предвкушении, Оливия потянула ящик на себя и увидела то, на что и не надеялась: связку ключей графа.

Все еще не в силах поверить в то, как легко далась ей эта находка, она схватила связку и, задвинув ящик, поспешила в подземелье. Лестница находилась за углом, и вероятность кого-нибудь на ней обнаружить была ничтожна. Сердце молоточком билось о ребра. Оливия улыбалась от острого, пряного, терпкого счастья, особый привкус которому придавал риск быть пойманной с поличным: ей все казалось, что граф ни с того ни с сего решит изменить свои планы и вернется сегодня вечером. Что она скажет, если он обнаружит пропажу? Что он сделает, узнав, что она приподняла покров его тайн и сунула туда свою голову? А вдруг, вернувшись через несколько дней, он каким-то образом узнает о том, что она сделала? Вдруг она не сумеет запереть ящик или чем-нибудь еще себя выдаст? Тревога, как винтовая лестница, спиралью вздымалась ввысь, но это было приятное чувство. Оливия специально раззадоривала себя, рисуя в голове картинку внезапно возвращающегося графа — пожалуй, самый катастрофический исход. В любом случае, она ничего не теряла, потому что ничего не имела, зато могла приобрести новое оружие в свой арсенал — знание.

Оливия быстро отыскала нужный ключ, но замок совсем проржавел, и с дверью пришлось повозиться. Через несколько минут упорных попыток провернуть ключ Оливия добилась своего: петли оглушительно взвизгнули, как танцовщицы в гримерке, случайно застигнутые поклонником в неглиже, и из открывшейся двери потянуло сыростью и плесенью. Оливия, задрожав на сквозняке, без колебаний перешагнула через порог, оставив дверь открытой. Под неверным светом, лившимся с лестницы, поначалу разобрать что-либо было сложно, и Оливия терла глаза и щурилась, стараясь ускорить процесс адаптации к полумраку. Но после того, как очертания предметов стали четче, она увидела то, что заставило ее отшатнуться назад к ласкающему, уютному свету. И теперь, стоя на пороге, леди Колдблад не могла заставить себя вернуться.

В подвале замка была гробница. В нем мертвые жили бок о бок с живыми, и пока последние наслаждались светом и повседневными заботами наверху, первые лежали здесь, в темноте и паутине, безмолвным напоминанием о неизбежности грядущего. Кем они были — предками графа? Но почему их тела покоятся здесь, где это чудовищно и неуместно, почему не на фамильном кладбище?

Оливия, по прежнему не переступая порога, посмотрела на закрытый крышкой саркофаг, расположенный справа внизу. На нем значилось имя Дорис Гленли и даты, указывающие, что смерть настигла эту женщину почти девять лет назад, когда той было всего двадцать семь, на год меньше, чем Оливии. Под цифрами была эпитафия: «Той, что знала любовь, отныне дарована вечность».

Оливия поежилась и взглянула на следующую по высоте полку. Там в мраморе было высечено имя Эдит Голдстейт. Она скончалась в том же году, что и Дорис. Ей было двадцать три. Эпитафия гласила: «Спи, любовь моя. Теперь ты видишь сны».

Из открытой двери дуло, но Оливия стояла, не двигаясь. На верхней полке покоилась Грейс Брэдли, умершая, как и Эдит, в возрасте двадцати трех лет в том же году.

Оливия резко развернулась. Ноги подкашивались, только болезнь была уже не причем: ее колотило от ужаса так, что она не могла сомкнуть зубы. На саркофагах слева: Вивиана Брэдли, Мелоди Роузкупер, Эрика Уизерли. Двадцать пять, тридцать один, тридцать. Все погибли в один и тот же год.

Где-то за спиной свистели сквозняки. Впереди в два ряда тянулась вереница саркофагов. Казалось, им не было конца.

Оливия вернулась наверх, взяла свечу и вновь спустилась в подземелье. Огонек дрожал, вместе с ее руками, одно за другим высвечивая новые имена и новые эпитафии. Во всех саркофагах были молодые женщины с разными фамилиями, умиравшие друг за другом с разницей в среднем в несколько недель. Оливия сбилась со счета, пытаясь подсчитать, сколько всего их было, но число стремилось к сотне.

Оливия, громко и шумно дыша, вернулась назад и крепко заперла за собой дверь, не сразу попав ключом в скважину. К груди приливала тошнота, после спертого воздуха гробницы голова у нее кружилась. Она не могла придумать ни одного объяснения увиденному, она терялась в догадках, как именно с этими смертями связан Колдблад и имеют ли отношение эти молодые женщины, ровесницы Оливии, к ней самой. Быть может — Оливию обожгло ужасом от одной лишь мысли — ее ждет та же участь?..

Но зачем? Какую выгоду получил граф от бессмысленного убийства доброй сотни женщин и зачем сохранил их тела, да еще позаботился об эпитафиях?

«Ничто не может сравниться с радостью обладания чужим сердцем» — вспомнились ей вдруг его слова, и то, как недобро сверкнули глаза-льдинки. А вдруг… Вдруг граф говорил это буквально? Но тогда он еще больший безумец, чем представлялся ей в начале!

Конечно, конечно он безумец! Ведь чем еще объяснить этот запрет, который он наложил на нее, обязав не покидать имение. Он сделал ее узницей, чтобы играть с ней, как кот с мышонком, и однажды, наигравшись всласть, заточить в саркофаге и навеки захоронить в темнице своего холодного жилища.

Но что ей делать? К кому бежать за помощью? Кому вообще здесь можно доверять?

Впервые за многие годы Оливия плакала. Сдавленно рыдала, облокотившись о стенку и чувствуя, как горячие капли стекают с щек на воротник и за шиворот. Где-то над ней, над всей ее судьбой, как демиург и кукольник, возвышался недостижимый Колдблад. Он дергал ее за веревочки, и в его страшных бесцветных глазах таилась усмешка. Оливия все пыталась навязать графу свою волю, думала, что манипулирует им, пока однажды он не сказал: «ты любишь игры — но я играть с тобой не стану».

Она не поняла, что игра давно началась.

Она не знала, что была не соперником — а фигуркой на игровом поле, которую все это время двигала чужая рука.

========== Глава 8 ==========

Стискивая замерзшими пальцами связку ключей графа, Оливия чувствовала, в каком ужасном, мучительном напряжении застыли все ее мышцы. Как молниеносно утратили пластичность движения, отяжелела походка, стали непослушными руки, ссутулилась спина, будто на шею набросили камень. Она с величайшим трудом преодолевала ступеньку за ступенькой, точно всходя на эшафот, и смотрела перед собой невидящим взором.

Ужасное открытие выпарило все ее ядовитое, кипящее, бурлящее варево самодовольства. Мысль, что ее с жестокой расчетливостью гранили и шлифовали под собственные цели, заставила осознать свое шаткое положение в замке и поставила под удар все ее притязания. Теперь, когда она уверилась в безумии графа, ей нужно было хорошо продумать свою линию поведения. И главное: ей нужно было разобраться во всех хитросплетениях его идей, нащупать логику его безумств, понять, что именно заставило его умертвить молодых женщин и любовно разложить их тела по саркофагам с тем же хладнокровием, с которым дети убирают по ящикам надоевшие игрушки.

Страх перед чем-то ужасным толкал ее вперед почти против воли, как раньше это делали азарт и неутоленное любопытство. Оливия гадала, что может таить комната за фамильной галереей, и каждая ее новая догадка была мрачнее и зловещее предыдущей.

Она все вспоминала тот единственный раз, который привел ее к тайне Колдблада: когда она случайно застала его за игрой на рояле. Мелодии Оливия уже не помнила, но теперь была уверена, что в этих звуках кроилось что-то дьявольское, что-то, что могло свести ее с ума, задержись она у дверей чуть дольше. Так разительно изменилось ее отношение к графу: если прежде она старалась думать о нем чуть свысока, то теперь это вытеснилось сильнейшим страхом перед его личностью и за свою судьбу.

Ее руки тряслись, как у пьяницы, когда она искала нужный ключ, а когда нашла, тремор так усилился, что связка выпала у нее из рук, с оглушительным звоном ударившись об пол и резонировав мощным эхом в пустом коридоре. Оливия вздрогнула, отскочив в сторону, и нервно обернулась по сторонам, боясь, что сюда набегут слуги, заслышавшие грохот. Все в ней было так напряжено, что заслышав малейший шум, она бы бросилась прочь из коридора без оглядки, но кругом стояла мертвая тишина необитаемого места. Успокоив взвинченные нервы, Оливия вонзила злополучный ключ в скважину и дважды провернула в замке. В отличие от двери в темницу, дверь в эту комнату открылась легко и бесшумно: замок и петли были хорошо смазаны. Значит граф здесь частый гость, отметила Оливия, переступая порог.

Комната была светлая и крошечная. По левую руку стояли медный гонг, чей круглый диск сиял точно второе солнце, и лаковый круглый столик в окружении трех низких кресел на гнутых ножках, по правую — высокое напольное зеркало, занавешенное портьерой. За исключением двух массивных портретов на стенах в комнате больше ничего не было. Оливия выдохнула спокойно и уверенным шагом подошла ближе, чтобы рассмотреть картины. У нее не было сомнений, что именно эти два портрета граф и хотел скрыть от нее и, глядя на них, она пыталась понять, почему.

На первом была изображена семья: семейная пара и двое детей-близнецов. Мужчина, глава семейства, стоявший, отставив в сторону трость с набалдашников в форме грифона, был очень стар и очень худ, седая, почти белая борода коротко подстрижена, острый подбородок угрюмо выпячен вперед, на некрасиво состарившемся лице застыло выражение мрачной, гордой свирепости, серые глаза смотрели почти безжизненно. Холеные пальцы, сжимавшие трость, усыпаны драгоценными перстнями. Красавица-супруга, сидевшая на переднем плане, улыбалась уголком рта: чуть насмешливо, будто позирование для картины казалось ей смехотворным, — и бережно прижимала к себе сыновей. Последние, одинаково одетые и похожие как две капли воды, держались за руки. Только одно их отличало — взгляд. Если один смотрел безучастно, то второй, вскинув подбородок, глядел самоуверенно и важно.

На втором, поясном, портрете была девушка. Она стояла вполоборота, и ее живой взгляд и зарумянившиеся щеки (если только последние не были комплиментом художника) выдавали нетерпение и ликующую радость, так несвойственную людям высшего общества, почитающим за хороший тон сокрытие истинных чувств. В руках она держала букет белых роз. Разглядывая картину, Оливия предположила, что натурщица была лишь плодом фантазии живописца: так неправдоподобно она была хороша. Безупречные пропорции лица, фарфоровая кожа, копна белокурых волос и невинный взгляд широко распахнутых глаз в совокупности казались карикатурой на мужские мечты.

Леди Колдблад переводила взгляд с одного портрета на другой и хмурилась, гадая, как можно связать их друг с другом, с мертвыми телами в подземелье и наконец с самим графом. Ее догадки напоминали роман со множеством действующих лиц. Оливия на все лады жонглировала скудными фактами в ее распоряжении, мысленно пытаясь выстроить из них вереницу последовательных событий, которая могла бы объяснить всю эту чертовщину, но несколько минут тяжелых раздумий так и не принесли плодов.

— Элинор была прекрасна, но стоило ей это слишком дорого. По существу, это стоило ей жизни.

Тихий голос, прозвучавший из-за спины, был подобен громовому раскату.

Оливия резко обернулась и, не сумев удержаться на ногах, сделала пару неуверенных шагов назад, пока не ощутила спиной ледяную стену. В первую секунду она решила, что это вернулся с поездки Колдблад и застал ее здесь. Сердце чуть не разорвалось на части от ужаса. Кровь так прилила к голове, что в ушах зазвенело. Но голос был старческий, поэтому Оливии удалось взять себя в руки еще до того, как она обернулась.

— Кто вы? Что вы здесь делаете? — резко спросила она незнакомую пожилую леди, как ни в чем не бывало устроившуюся в одном из кресел с вязанием в руках. Как странно: Оливия не слышала ни шагов, ни шороха платья, ни скрипа кресла, ни лязганья спиц. Как будто старушка соткалась из воздуха.

— Друг, — та испытующе улыбнулась, по-птичьи склонив голову набок. Спицы, как заведенные, вращались в ее руках. — И пришла с дружеским визитом. Но сейчас куда интереснее, что здесь делаешь ты?

— Друг лорда Колдблада? — облизнув губы, уточнила Оливия, как завороженная уставившись на спицы. — Сейчас его нет. Он будет через несколько дней. Почему мне не доложили о вашем приезде?

Она старалась звучать учтиво, но слова поневоле выходили грубыми: Оливия была сбита с толку и перепугана. Сейчас она панически соображала, есть ли риск, что эта пожилая леди расскажет Колдбладу о месте их встречи. Не эта ли угроза была завуалирована странным вопросом «что здесь делаешь ты?». Будто прочитав ее мысли, старушка продолжила:

— Граф не знает, что я здесь, и узнать не должен… Шесть… Я пришла поговорить с тобой с глазу на глаз… Семь, восемь… Но для начала присядь, как говорят в народе, в ногах правды нет.

Оливия опустилась в кресло напротив гостьи, в немом изумлении разглядывая незнакомку. Та была одета, как уличная попрошайка: длинная рваная юбка вся латанная-перелатанная, в разноцветных, наспех пристроченных заплатах, белая рубаха с широкими рукавами, поверх нее кирпичного цвета жилет и несколько рядов бус из натуральных камней. Две вялые, словно отмокшие, кисти выглядывали из рукавов, стуча при каждом движении шариками цветных браслетов. Во взгляде были и прозорливость, и меланхолия.

— Когда я смотрю на лорда Колдблада сейчас, то уже не вижу в нем мальчика, которого когда-то знала и горячо любила, — старушка грустно улыбнулась Оливии, а ее руки, будто живущие отдельной жизнью, продолжали размеренную работу. — Не хочу сказать, что так его изменил холод, хотя влияние его было неоспоримым. Но холод уже пришел на место пустоты, оставленной предательством, и исцелил ее так, как это подвластно только ему: подарив избавление от боли, но не выздоровление… — она горестно вздохнула. — А ребенком, ребенком граф был особенным: ранимым и тонко чувствующим, обидчивым, остро переживающим и до смерти застенчивым. Он был чужаком, загадкой для своей семьи, не принимающей его странных увлечений. Родители не могли взять в толк, почему их Финни так любит сидеть в одиночестве в бельевом шкафу, почему разговаривает сам с собой, почему всегда послушен и не шалит. Казалось, этот мальчик обитал в каких-то иных материях, он видел и слышал мир иначе, он мог говорить с ним на лишь одному ему ведомом языке. Он пел вместе с птицами, с головой зарывался в охапки опавших листьев, раскладывал узоры из желудей и каштанов и прикладывал к уху морские раковины, чтобы услышать баллады моря. Его слух поражал воображение: такие чуткие уши бывают только у слепых. Финнеган по звуку шагов мог узнать входящего человека, услышать стрекот крыльев мотылька в соседней комнате… почувствовать в голосе фальшь. Я думаю, что в Колдфилде, где царит вечная стужа, ему не хватало природы. Он томился по жизни и теплу, засыпал на ходу, как зверек перед спячкой. Даже упросил родителей построить оранжерею в замке, которая и стала его убежищем, где он проводил почти все свое время. Тогда она была полна цветов, самых причудливых, самых разных… Это сейчас там одни лишь эти постные белые розы, пламенно любимые Элинор. Людей же Финик сторонился. Заслужить его доверие было нелегко, но раз добившись этого, можно было не сомневаться, что этот мальчик одарит тебя самой трогательной, бескорыстной и нежной любовью, на которую только способен ребенок.

Оливия жадно слушала, забыв и про странное появление гостьи в комнате, и про ужасную находку в подвале. Она решилась перебить старушку только, когда во второй раз услышала имя девушки с портрета.

— Элинор — кто это?

Собеседница взглянула на нее с укоризной:

— Такая она, молодость… нетерпеливая, прямая. Кажется, лишь в старости начинаешь ценить детали. Что ж, мне, как плохому художнику, придется отложить написание фона до лучших времен. Может, до более благодарных слушателей. Что касается Элинор, то она была дочерью местной знати. Единственным ребенком, единственной гордостью и радостью своей семьи. Я не знаю, как родителям удалось взрастить в ней такую совестливость, так обострить ее чувство справедливости. Преисполненная благих намерений, Элинор вмешивалась в чужие судьбы, думая что помогает людям. Она ходила по их жизням, как по навесам, и не всегда те выдерживали ее тяжести. Финнеган был ею покорен, как и многие-многие другие. Но каким он был юношей? Замкнутым, скрытным, неловким и болезненно гордым. Совсем не сердцеедом. В ее присутствии он не мог связать и пары фраз, и она, видя его слабость перед ней, польщенная ею, вертела им, как ей вздумается. Сложно судить ее за это. В ней жила убежденность, что не любить ее нельзя. Она не знала отказов, и ее пресыщенное сердце было глухо к безответным страданиям молодого человека. Однажды он все-таки пригласил ее на прогулку по своей оранжерее — там он хотел с ней объясниться, наивно полагая, что ей ничего не известно о его чувствах, — и Элинор, первая гостья за все время, допущенная в его святая святых, с любопытством вертела головой по сторонам. Заметив куст белых роз, она опустилась перед ним на колени и с присущей ей легкой, естественной грацией зарылась лицом в раскрывшийся бутон. «Как я люблю розы! Когда природа создавала цветы, розы стали венцом ее творения — ничего лучше, ничего совершеннее придумать было уже нельзя. И чтобы защитить их красоту, она подарила им оружие — эти шипы, скрытые в тени зеленых листьев. Это напоминание и нам: красота требует бережного обращения». Тогда Финнеган так и не сумел найти нужных слов.

— И что? — Оливия вцепилась руками в подлокотники. — Что случилось дальше?

Недовольная, что ее снова прервали, старушка повела плечами:

— А что могло случиться, Лив? Это можно предсказать. Это одна из причин, почему ты предпочитаешь жить в написанных романах, а не наяву. Нашелся другой юноша: более дерзкий, более смелый, который обходился с Элинор с куда меньшим трепетом. Она влюбилась в него. И вышла за него замуж.

— Почему она умерла?

— А почему умирают люди? Она умерла, потому что была смертна.

— Да, но вы сказали, что именно красота стала ее погибелью, — напомнила Оливия.

— В каком-то смысле… — пробормотала старушка, переводя взгляд на вязание и говоря все тише и тише, будто проваливаясь в сон. — В каком-то смысле… В каком-то смысле так и было… Красота ведь стала и твоей погибелью, Лив, — вдруг закончила она совсем другим тоном.

— Что вы имеете в виду? — настороженно спросила леди Колблад, чувствуя, как внутри все похолодело.

— Одиннадцать лет назад, Лив, ты столкнулась с тем, с чем тебе не хватило сил сопротивляться.

— Что? О чем вы?

— О том, что случилось в апреле. В чем можно было бы обвинить весну с ее необузданностью, горячностью, бурным нравом. Весна всегда кружила людям головы.

Оливию прошиб холодный пот:

— Что… Что, черт возьми, вам об этом известно?

— Не всякую тайну можно захоронить заживо, Лив, — еще быстрее завертелись спицы, в такт ускорившейся речи. — И ты, и твоя семья спрятали концы в воду, вам удалось избежать людской огласки, но есть высшие силы, от которых правды не утаишь. Всей правды. В том, что произошло в апреле, не было твоей вины. Ты и сама это знаешь, хотя злость и обида на судьбу за то, что позволила этому случиться, у тебя остались.

Оливия, сраженная, упала на спинку кресла, точно марионетка, которой подрезали ниточки, а гостья продолжала, и ее слова, казалось, звучали все громче и страшнее, все быстрее, все резче, и спицы тоже кружились все стремительнее, с каждым движением набирая ход.

— Нет, в том, что случилось в апреле, твоей вины нет. А в том, что в ноябре, — есть. Ты думала, что сумеешь выжить, что справишься, что убежишь — да, Лив? Другая бы может и убежала, да не ты. Где уж тебе? Ты сама до смерти испугалась совершенного, ты так и не смогла это принять и жить дальше. Ты отказалась от жизни, ты решила дотянуть свою лямку, дотерпеть до старости, отвлекая свой деятельный ум вымышленными мирами, и с переменным успехом тебе это удавалось. Десять лет ты водила себя за нос. Десять лет по ночам тебя мучили кошмары. Десять лет твое сердце было застывшим, очерствевшим, точно сухое полено. Тебе не кажется, что чем длиннее отсрочка, тем болезненнее лечение? Не пора ли взглянуть в лицо своим страхам и понять, что то, чего ты боишься, скрыто в тебе самой?

Спицы остановились. Оливия подняла мертвый взгляд. В ее лице не было ни кровинки.

— Я знаю, что искупление найдет меня. Что оно неминуемо, — хрипло сказала она, обращаясь куда-то в пространство.

— Когда ты приняла предложение графа, ты думала, что тем самым спасешь свою семью и прошлое перестанет терзать тебя? Думала, это будет твоим искуплением?

— Оно найдет меня. Оно неминуемо, — словно не слыша, шептала Оливия.

— К сожалению, ты ошибаешься, Лив. Этого может и не случиться. Судьба не всегда вспоминает о старых долгах — лишь должники все помнят. Ты не сделаешь ничего, что смогло бы исправить ошибку: не в твоей власти переписать историю заново. Все, что ты можешь, — это перестать убегать и принять случившееся, как раковые больные должны принять свою опухоль. А еще, и это будет куда сложнее: ты должна простить себя.

— Я не заслуживаю, — зашевелились сухие губы.

— На свете нет никого, кто бы истово жаждал прощения и его не заслуживал.

— Я не могу…

— Лив, послушай меня…

— Уйдите. Уйдите прочь! Я не знаю, кто вы и откуда вам все про меня известно, но я прошу, нет, умоляю, выметайтесь вон! — надрывно, истерически взвизгнул ее голос и перешел в грудной, надсадный плач.

Оливия больше не могла находиться в этой маленькой тесной комнате с этой сумасшедшей старушкой, видеть бешено вращающиеся спицы, чувствовать эти вязкие, обволакивающие слова, тугими веревками стягивающие оголенные нервы, быть объектом проницательного взгляда, от которого мороз пробирался до самых внутренностей. Она порывисто вскочила и, не дожидаясь, когда гостья последует ее приказу, и втайне боясь — до смерти боясь ее следующих слов, — выбежала из комнаты и кинулась вниз по лестнице. Оттуда — в коридор. Оттуда — на главную лестницу и через парадное прямиком на улицу. Оливия думала, что от свежего воздуха в голове прояснится, но дышать стало еще тяжелее, и она закашлялась. Все ее тело дрожало, сотрясаясь в яростных, нещадных приступах, сочетавшихся с рвотными позывами, будто желая освободиться от того, что глодало его изнутри.

Она начала идти. Идти слепо, наудачу, не чувствуя ни холода, ни промозглого, до костей пронизывающего ветра. Она бы побежала, если бы не метель. Та бросала ей в лицо пригоршни колючего снега, закручивала в своих ледяных объятиях, пока Оливия, по колено проваливаясь в сугробы, шла в сторону от замка. Так ей было легче, ведь она снова убегала. Ей даже хотелось этого холода, этого жестокого, смертоносного, ледяного вихря. Ей хотелось смерти.

Сколько раз она пыталась покончить с собой и сколько раз ей не хватало этого крошечного, последнего шага. Бездна уже глядела на нее, уже звала ее, и Оливия каждый раз в ужасе отшатывалась. Сейчас, когда она уже не помнит, где замок, когда кругом лишь белый цвет, белая мгла, заволакивающая даже черное полотнище неба, отступить ей уже не удастся. Холод — ее друг, он примет ее, как заблудшее дитя. Он давно ее ждал.

А буря продолжала бушевать, то склоняя ее к земле, то таща за собой в сторону, то наотмашь ударяя в лицо пощечинами ветра, и Оливия подчинялась каждому ее велению, как партнеру в танце. Она растворилась в этой безумной, раздирающей белой ночи, она наслаждалась хаосом, она была частью этого кошмара. Она забыла себя и свое прошлое, она уже не плакала и ничего не боялась — она смело шла навстречу концу, и прочь от своей судьбы.

Когда сил уже не осталось, она просто легла в снег, уткнулась в него лицом, как в мягкую подушку, и тихо выла, как раненый волк, брошенный умирать своей стаей. Постепенно ее окутала сладкая, волшебная дрема, которой холод заботливо укрыл ее, словно теплым одеялом. Оливия знала, что если сейчас уснет, то уже не проснется. Она подложила под голову руки, слушая свистящую колыбельную, которую пел ей ветер.

Она не знала, сколько прошло времени, когда внезапно ощутила прикосновение чужих рук. Кто-то сильный оторвал ее от уютной постели, вырвал из смертного ложа, любовно устроенного для нее холодом, закутав в длинный плащ, как в кокон. Она не пыталась сопротивляться, ею овладело равнодушие ко всему происходящему. Почти сразу, как ее взвалили на руки, она отключилась.

Очнувшись, Оливия обнаружила себя на тахте в малой гостиной. Кто-то пододвинул тахту прямо к каминной решетке, от пылающего огня шел жар. Под шерстяным пледом ей было так чудесно тепло, по телу разливалась приятная усталость. Она сладко потянулась, пытаясь вспомнить, как так вышло, что она очутилась в этой комнате. Но чуть только вспомнила — нега развеялась, и ее обожгло тупой болью.

— Дорогая, ты выбрала не самое подходящее время для прогулок, — нарушил тишину голос графа. Он вышел из тени и бесшумно приблизился к тахте.

— Как вы меня нашли? — прохрипела Оливия, с усилием повернув к нему голову.

— Я шел по следу.

— Буря замела все следы.

— С собаками.

— Я не слышала ни возни, ни лая.

— Ты была не в том состоянии, чтобы что-либо расслышать, — сухо прервал он, а потом поднес к ее губам тяжелую кружку с дымящимся напитком. — Выпей, это поможет тебе согреться.

Оливия приподнялась, опираясь на локти, и приняла кружку из рук графа. От кружки шли запахи аниса, гвоздики и бренди. Пряный аромат повис в воздухе, как дымовая завеса. Оливия сделала небольшой глоток и, посмаковав напиток во рту, проглотила, чувствуя, как тепло обжигающей волной распространяется вниз по пищеводу.

— Почему вы спасли меня? — спросила она.

— По твоему, я желаю тебе смерти? — приподнял брови Колдблад. Пододвинув банкетку, он сел рядом. В его глазах было смирение и покой, и Оливия отчего-то вспомнила одного из мальчиков-близнецов на портрете. После всего пережитого она уже не испытывала страха перед графом: все ее чувства, направленные на людей и события из внешнего мира, вытеснились болью мира внутреннего. Прошлое взяло над ней верх. Оливия проиграла. Только теперь это уже не было трагедией — все ушло, все исчезло, все растворилось в небытие. Волны жизни прибывают и убывают, часы молчаливо продолжают свой ход. Да, боль есть, здесь она, под самым сердцем — так ведь она всегда была здесь: непроходящая, она лишь перестала быть отрицаемой.

— Я не знаю, чего вы желаете, граф, — устало сказала Оливия. — Я знаю лишь, что вы ко мне равнодушны так же, как и ко всему живому. Мне остается только думать, что вы спасли меня, поскольку моя смерть нарушила бы ваши планы. Какие? Бог весть. Вы ведь не расскажете.

Что это, ей показалось, или Колдблад едва заметно вздрогнул? Какая-то тень пробежала по его застывшему лицу.

— А ты расскажешь, что заставило тебя отправиться на поиски смерти? — чуть слышно обратился к ней он.

— Расскажу, — пообещала Оливия. — Но не сейчас, не сегодня, для подобных признаний мне нужно собраться с силами.

— Я подожду, пока ты не будешь готова, — пообещал он. — А теперь тебе нужно поспать. Отнести тебя в твою комнату?

Оливия покачала головой:

— Я лучше останусь здесь. Спасибо.

Склонившись над ней, граф коснулся губами ее лба, и этот поцелуй, в отличие от всех предыдущих, был теплым. Никто из них двоих бы этого не признал, но оба почувствовали: по льду между ними прошла первая, тонкая, едва заметная трещина. И, может, это не было бы столь важным, если бы не один факт: как только лед начинает трескаться — его раскол становится неминуемым. Отныне это вопрос времени.

========== Глава 9 ==========

Боб Динки, коренастый мужчина с темной кучерявой бородой, растущей неровными клочками, приколачивал отвалившуюся ножку к старому стулу. Гвозди он держал во рту и был целиком сосредоточен на работе, а если уж отрывался, то только затем, чтобы взглянуть на красавицу-дочурку. Пенни только вчера исполнилось шесть. Сидя на ковре перед очагом, она переворачивала страницы большой книжки со сказками — ее подарка на день рождения, за которым Бобу пришлось ехать на городской рынок, а это двое суток дороги. Ее новое платьице уже было запачкано грязью и красками, непослушные кудри выбивались из-под съехавшей набок матросской шапочки.

Жена Боба, Марта Динки, оттирала грязную посуду в глубоком тазу, напевая прилипчивый мотивчик из оперетки, на которую они ходили, когда в последний раз вместе выбирались в город.

— Да помолчи ты уже, — в очередной раз раздраженно бросил ей Боб. Опасаясь затрещины, Марта мгновенно умолкла. Но сегодня Боб неплохо подзаработал и пребывал в прекрасном расположении духа:

— Вот так-то лучше, — похвалил он.

— Смотри, папочка! — воскликнула Пенни, отложив в сторону книгу и подбежав к окну. — Какие красивые узоры на стекле!

— Что за чертовщина, — озадаченно пробормотал Боб, рассматривая оставленные морозом спиральки и завитушки. — Чтоб в этих краях стекло заледенело в конце марта… Да ведь днем еще жарища была!

— Я слышала, так бывает на стыке сезонов, — неуверенно подала голос Марта, но Боб сразу осадил ее:

— Попридержи язык! Что бы ты, глупая баба, в этом понимала…

Он вскочил с места и, широкими шагами пересекая комнату, вышел за порог. За стенами его встретил теплый погожий вечер.

— Ну дела, — почесал затылок Боб. Потом нерешительно обогнул стену дома, подошел к окну и всковырнул иней толстым пальцем. — Ничего не пойму.

— Добрый вечер, мистер Динки, — раздался за спиной мягкий, будто крадущийся, голос, и Боб медленно обернулся, исподлобья глядя на незнакомца.

Как ему только удалось подкрасться в этих сапожищах, первым делом пронеслось в голове у хозяина. Он презрительно сплюнул на землю, демонстрируя свое мещанское пренебрежение к классовым предрассудкам. Потом, оглядев гостя с головы до пят, еще пуще скривился. Незнакомец, высоченный как маяк, длиннорукий, расфуфыренный, точно для придворного бала, не понравился ему с первого взгляда. Возможно, главным образом из-за того, как уставился: ну точно голодающий — на свиной окорок.

— Чего изволите-с? — фыркнул Боб, скрывая дрожь, пробежавшую по спине. Незнакомец был на территории его дома, топтал своим сапожищами его рассаду, а значит, Бобу с ним можно было не церемониться.

— Я бы хотел поговорить с вами наедине, — прозвучал простой, но настораживающий ответ. Колючий взгляд держал на мушке.

— Пж-аста, — притворно расшаркиваясь, усмехнулся Боб. Видя, что чужак не спешит объясняться, а продолжает стоять как солдатик, вытянув руки вдоль туловища, Боб, смекнув, продолжил: — Ах ну да, пардоньте мне мою грубость, ведь не дело же говорить о делах под открытым небом. Вон туда, в ту дверь, пж-аста, там я принимаю таких, как вы. Там, гм, моя приемная, — еле сдерживая хохот, Боб указал рукой на дверь сарая.

С невозмутимым видом незнакомец подошел к двери, которая бесшумно отворилась настежь, стоило ему только чуть коснуться ее рукой, и, пригнув голову, проник внутрь. Бобу ничего не оставалось, как войти следом. Там, среди стогов сена, мычанья коровы и возни двух коз, он остановился, сложив могучие руки на груди:

— Ну? Что вам угодно? Откуда вам известно, как меня зовут?

Незнакомец, не обескураженный темнотой грязного сарая, где пахло животиной и навозом, неспеша повернулся, будто нарочно растягивая время:

— От Оливии Хаксли. Помните это имя?

— Нет. Понятия не имею, о ком вы, — нахмурился Боб. С каждым мгновением он все больше ощущал растущее беспокойство, причину которого не понимал сам. Разум внушал ему, что бояться нечего, но инстинкты обострились до предела.

— В самом деле? — равнодушно вскинул бровь пришедший. — Разве не вы десять лет назад, угрожая холодным оружием, заставили ее отдать вам то, требовать чего не имели права?

Боб смущенно почесал затылок. Его лицо прояснилось.

— Ах да, славная Лив, ну помню. Было дело. Мы оба тогда немного перебрали на ярмарке, ну и повеселились хорошенько… Давно это было. Славные времена. Вам-то чего от меня надо?

За его спиной с шумом захлопнулась дверь — Боб так и подскочил. Сквозняк что ли? Незнакомец сделал шаг вперед: свет из маленького окошка теперь падал ему на лицо, подчеркивая его тонкие, острые, зловещие черты. Тени, разбиваясь о скулы, неровными полосами ложились на щеки, сходясь воедино к подбородку. Застывшие глаза матово блестели в полумраке.

— Ваша жизнь, — спокойно прошептал он.

Боб нащупал в кармане складной ножик. Он по-прежнему чувствовал неясное беспокойство, но не страх: незнакомец хоть и был на две головы выше, да в плечах узкий. Боб, приземистый, однако мускулистый и крепкий, знал, что такого хлыща может в два счета положить на лопатки. Он частенько принимал участие в уличных потасовках и выходил победителем. Потом он добьет выскочку ножиком, делов-то. А закопает уже после наступления темноты, в огороде, никто и не хватится.

Он уже был готов броситься в атаку, как незнакомец, резко подавшись вперед, одной рукой схватил его за горло. Такой прием требовал недюжинной силы, и Боб никак не мог его ожидать. И вот что странно, рука у незнакомца хоть и была худосочная, да жесткие ледяные пальцы взялись за горло крепко, сомкнувшись вокруг шеи, точно удавка. Боб затрепыхался, как карась, пойманный на наживку, но освободиться не мог. Его руки, бессильно обвисшие вдоль тела, были бесполезны, как пристроченные протезы: он не мог их поднять. Ноги дрожали в конвульсиях. Боб вывалил язык наружу, безумно вращая глазами в глазницах. Когда он уже не видел ничего, кроме темных светящихся полукружий, незнакомец ослабил хватку. Из груди Боба вырвался шумный всхрип.

— Как думаешь, неправильно будет тебя убить, да? — ровным голосом поинтересовался пришедший.

— Пж-ста… пж-ста, пощадите, — с трудом пролепетал Боб. — Мне семью кормить…

— Семью, — повторил незнакомец. — У тебя есть семья?

— Да! Да! — цепляясь за последнюю ниточку, умолял Боб. — Жена и дочка… Как они без меня? Не берите грех такой на душу…

— Беспокойся о своей душе, — отрезал гость. — Но убить тебя будет все же неправильно, — задумчиво добавил он. — Легкая и быстрая смерть никак не искупит целого десятилетия. Ты должен страдать, Боб. Мучаться, терзаться, потерять спокойный сон — понимаешь? — почти дружелюбно втолковывал незнакомец. — Так что, наверное, мне будет правильно убить твою семью, да? Сначала жену, а потом и дочку. А может, мне забрать девочку с собой? Чтобы ты не знал, где она и что с ней происходит? Чтобы ты фантазировал, представляя себе всякие ужасы, которым она, возможно, будет подвергаться в ту самую секунду, когда ты о ней думаешь? Как тебе такая идея, Боб? Достойное искупление твоего греха, правда?

Боба прошиб холодный пот. Почувствовав, что рука незнакомца разжалась, он повалился коленями на трухлявые половицы.

— Нет! Нет! Пожалуйста! Нет! Лучше убейте меня, ваше… ваше высочество! Но оставьте мою семью в покое. Ведь они ни в чем не виноваты! Ведь это я тогда… ту девчонку… Лив. Она не виновата! Я был молод, я был пьян — кто в молодости не творил дел? Убейте меня, убейте, но их не надо, пожалуйста! Пожалуйста… — он плакал, распластавшись перед незнакомцем по полу.

Лицо гостя осталось бесстрастным.

— Что ж, как скажешь, я убью тебя, раз уж ты так этого просишь. Но для начала перестань пресмыкаться и встань с колен.

Боб, шатаясь, с трудом обрел равновесие. Незнакомец протянул руку и коснулся его груди. Боба кольнуло, кожу обожгло холодом, он пошатнулся.

— Смотри мне в глаза, — приказал незнакомец, и хозяин, послушно встретившись взглядом с пронизывающим взором пустых, нечеловеческих глаз, уже не мог отвести его. — Говори: «Я отрекаюсь от своего сердца…»

— Я… я отрекаюсь от с-своего сердца.

— «Отныне и во веки веков мое сердце принадлежит Ледяному Королю».

— Отныне и… и на веки… вечные мое сердце принадлежит Ледяному Королю.

— «Во веки веков», — поправил гость. — Но сойдет и так.

В тот же миг Боб почувствовал, как от места, куда дотронулся незнакомец, во все стороны по телу побежали ледяные мурашки, будто кровь застывала в артериях. Сначала он ощутил ужас, потом безысходность, а под конец накатила апатия и тело стало вялым, как после горячей ванны. Боб продолжал смотреть — но уже ничего не видел. Он продолжал ощущать — но уже ничего не чувствовал. Его мысли стали ясными и пустыми. Если бы ему сказали идти, он бы пошел. Сказали бы желай — возжелал бы. Он будто спал, находясь в сознании. Незнакомец давно убрал руку, а Боб так и продолжал стоять, глядя в одну точку, словно ожидая приказа.

Внезапно дверь в сарай начала медленно, тяжело открываться: когда образовавшаяся в проеме щель стала достаточно большой, в нее с трудом протиснулась Пенни.

— Папочка, ты тут? А что ты тут делаешь?

— Я принимал здесь гостя, — равнодушно ответил Боб, смотря на дочь так, словно видел ее впервые.

— Какого гостя? — спросила девочка, с любопытством озираясь по сторонам.

— Он уже ушел.

***

Незнакомец, назвавшийся Ледяным Королем, пересекал широкую вереницу полей. Небо заволокла серая тревожная пелена. Он шел так быстро, что казалось, не касался земли. Его силуэт мелькал сначала в одном месте, и уже через секунду в тридцати метрах вдали. Длинный плащ развевался на ветру, как мантия всадника смерти. Там, куда ступал Ледяной Король, сухая земля вымерзала, покрываясь инеем.

Он не изменился в лице, даже когда на противоположном конце поля откуда ни возьмись показался силуэт девушки. И даже, когда она вдруг рванулась вперед и наотмашь ударила его по щеке.

— Что ты позволяешь себе, Финнеган?!

— Что ты позволяешь себе, Крессентия? Если ты по каким-то причинам полагаешь, что я воздержусь от ответного насилия, ты заблуждаешься, — спокойно ответил он, касаясь щеки, куда пришелся удар.

— Я просто не могу оставаться в стороне, когда ты… ты вытворяешь такое, да еще весной! Забрать у человека сердце — каково? Весной! Когда природа под моим покровительством! Когда ты даже не имеешь права здесь находиться!

Над их головами заворочался, заурчал, точно дикий зверь, первый гром. Потянуло сыростью. Колдблад, выпрямившись, сцепил руки в замок за спиной.

— Пусть тебя не интересуют причины моего поступка. Удовлетворись тем, что они были.

— О чем ты вообще толкуешь?! — Крессентия чуть ли не подпрыгивала на месте от распирающей ее ярости. Небо трескалось огненными зигзагами первых молний. — Неужели ты еще не понял? Мы не вмешиваемся в жизни людей, Финнеган, мы не должны, это противоречит всем законам нашего существования. Использовать наши преимущества против людей значит гневить богов. Мы лишь безучастные стражи времен, призванные блюсти хрупкое равновесие мироздания. Ты же не хочешь, чтобы от Хранителей остался лишь прах да кости? Одумайся и верни сердце этому несчастному! — она раскраснелась и часто дышала. Чтобы донести свою мысль, с каждым следующим восклицанием Крессентия все сильнее повышала голос, но ее гневные упреки разбивались о ледяную стену отчуждения. Колдблада нельзя было взять за живое, заставить одуматься, раскаяться. Он слишком тщательно взвешивал свои решения, чтобы его можно было заставить усомниться в их правильности.

— Это было сердце глупого, жестокого человека с разумом примитивным, как у его древнего предка, — нехотя, сквозь зубы выдавил граф. — Веления этого сердца сгубили две жизни — будет справедливо, если оно спасет одну.

— Ах, ну почему же ты не понимаешь?! Мне очень жаль Себастьяна, но кто сделал тебя судьей? Кто дал тебе это право? — она патетически вскинула вверх указательный палец. — Ты не можешь насильно забрать сердце у одного человека и отдать другому. Это неправильно!

— Кто дал тебе право, Крессентия, решать что правильно, а что нет? — Между бровями Колдблада залегла морщинка, точно трещинка на фарфоре. — Кому как не нам, Хранителям, вмешиваться в ход вещей, помогая истине увидеть свет?

— Нет, Финнеган, нет! — Крессентия с жаром затрясла головой, заламывая руки. Сверху начал накрапывать мелкий колючий дождик. — Не это наша миссия, совсем не это! Во что бы превратилось королевство, будь в нем одни короли?

Раскаленная игла молнии вспорола небосвод совсем рядом. На миг, лишь на миг Крессентия ослепла, но, когда зрение вернулось, перед ней уже никого не было. Голос графа зазвучал у нее из-за плеча, и в его хрипловатой глухоте было что-то пугающее. Крессентия не стала оборачиваться, позволив ледяной струйке слов медленно спускаться вдоль ее спины.

— Люди живут во всех мирах, которые мы создаем для них, не считая миров, рождаемых их сознанием. Мы существуем в едином мире, чью гармонию и нерушимость обречены хранить. Но для каждого из нас четверых мир этот свой. Лео, Дитя Цветов, Хранитель юга, вечный ребенок в вечном празднике жизни. Какими словами ты бы описала его реальность? Это игра, которой он самозабвенно отдается и которой нет конца, это смех, ликование, качели, бабочки, солнце, зелень, краски, детство — жизнь, бурная и стремительная, переменчивая и капризная. И мимолетная. Правда? Для Аурелии — Хранительницы запада — мы тоже найдем свои слова. Это зрелость, урожай, итоги, планы, принятие, прозрение, грусть, мудрость. Ты согласна со мной? Из каких нитей спряден твой прекрасный мир мне тоже известно. Три главных шва — это рождение, свет, любовь. До чего дивный мир — мир вечного начала. Недаром люди так тебя любят: для них ты связана с лучшими дарами природы.

— Дары природы не поддаются сравнению, — упрямо прошептала Крессентия, разворачиваясь лицом к графу. Он смотрел в землю.

— Пускай. Не об этом речь. Хочешь узнать, какие слова образуют мой мир? — Он поднял глаза, приблизив лицо вплотную к Хранительнице. — Холод. Мрак. Смерть. Одиночество.

Молнии вспыхивали то справа, то слева. Дождь усилился. Косые холодные струи хлестали по двум Хранителям, не осознающим, что их одежда промокла до нитки, а вода с волос стекает за шиворот.

— Природа циклична. Ничто не может родиться там, где ничто не умирает.

— Гордон был бы лучшим Хранителем, чем я, — не слушая ее, продолжал Ледяной король, его лица не было видно во мраке. — В отличие от меня, он любил холод.

— Нет, он любил могущество, которым холод его наделял. Ты истинный Хранитель. Ты знаешь вечность.

— Все, что меня окружает, умирает. Все, что я люблю, умирает. Моя жизнь положена на алтарь высшей цели. Мои дни так похожи друг на друга, что я перестал их считать. Почему я не могу подарить этому миру что-то стоящее? Почему моя миссия — это разрушение, когда я мечтаю лишь о том, чтобы созидать?

«Созидать?! — чуть не поперхнулась Крессентия. — Именно ради созидания ты выманил сердце у этого пройдохи, о чем столетие назад Ледяные Короли и помыслить не могли!» Все это пронеслось у нее в голове, но она, сглотнув слюну и, возможно, впервые в жизни подавив негодование, молвила совсем иное:

— Я дарю людям любовь, но самой мне любви узнать не суждено. Не случайно меня зовут Девой. Я организую пир, заставляю стол изысканными кушаньями, а сама не могу попробовать ни кусочка и лишь голодным взглядом смотрю, как моими дарами упиваются другие. Лео никогда не вырастет. Аурелия не сможет передать своего наследия.

Ее зеленые глаза заблестели, точно луг, смоченный росой. Дождь теперь падал крупными, холодными каплями. Гроза отступала.

— Вы живете среди людей: не таитесь, не скрываетесь, как преступники или прокаженные.

— Нет, Финнеган. Нет, — вновь повторила она свою присказку. — Хранители севера уходили в добровольное изгнание. Ты избрал путь отшельника не потому, что тебя вынудили наши условия, а потому, что это твой путь. Потому что это то, кто ты есть.

— Конечно, как я мог забыть. Ведь ты считаешь меня чудовищем, — голос Колдблада прозвучал рассеянно и чуть насмешливо, точно мысли вслух. Он все еще не поднимал глаз.

— Это говоришь не ты, а лед, которым ты сам сковал свое сердце… Твоя история должна была сложиться иначе… Помнишь предание, рассказывающее, откуда появились Ледяные?

— Ты так непоследовательна, Крессентия.

Хранительница востока улыбнулась. Дождь перестал накрапывать. Из-за мутной пелены облаков проступил краешек сияющего солнечного диска, бросив на землю прозрачные сети лучей. Откуда-то прилетел белый голубь и устроился на ее плече — Крессентия не стала его сгонять. Как только дождь перестал, ее волосы и одежда мгновенно просохли — с Колдблада же ручьями стекала вода, но он не дрожал от сырости.

— Какой же ты все-таки педант, дорогой Финнеган. Сейчас ты все увидишь. Тысячелетиями Хранители севера не могли обуздать холод — они могли править долгие годы, но со временем, холод всегда порабощал их, превращая в своих преданных слуг, в бессмертных Ледяных: ужасных чудовищ, забывших, что-то когда-то были людьми. И моя предшественница сделала величайший подарок Ледяным королям — она подарила им возможность продолжить свой род, чтобы, когда срок их службы окончен, они могли уйти в небытие подобно смертным, передав могущество наследнику.

— Я не знаю, дар ли это или проклятие, — сказал Колдблад. — Сотворить потомство, лишь чтобы передать непосильное бремя другому несчастливцу…

— Не все Хранители севера были несчастны, — возразила Крессентия. — Не все почитали за бремя их великую честь. Возможность создать потомство значит возможность создать семью. Ты говоришь, что все, что ты любишь, обречено на погибель. Это неправда. Теперь, когда ты взял в жену смертную, ты можешь найти утешение в любви.

Хранитель севера мрачно расхохотался, запрокинув голову. «Точно как Гордон», — похолодев, подумала Хранительница востока.

— Прости, Крессентия, но ты явно не знакома с моей женой.

— Ты сам сделал свой выбор. Тебе следовало взять в жены Кату. Если ты еще не стал Ледяным, то лишь благодаря ей.

— Кату? — изумление Колдблада было столь велико, что впервые он не сумел уследить за лицом, позволив самым разным чувствам — от неверия до злости — оставить на нем свой отпечаток. — Какое отношение она имеет ко всему этому?

— Значит, ты так и не понял, почему Колдфилд призвал ее? У нее особенное сердце, и она пришла, чтобы исполнить пророчество.

— «Последнему Ледяному Королю будет принадлежать огненное сердце», — задумчиво повторил лорд Колдблад слова из Книги Вечности.

— Да, — с готовностью кивнула Крессентия. — Пусть ты не сможешь полюбить ее как женщину, но сможешь как верного друга. В ней ты найдешь опору, тебе станет легче. «Может, она заставит тебя задуматься перед тем, как присваивать чужие сердца», — про себя добавила Хранительница.

— Так значит, я — последний Ледяной Король? — недоверчиво произнес Хранитель севера, размышляя над услышанным. — Очень интересно. Боюсь, в свете услышанного, мне пора возвращаться в замок. Был рад повидать тебя.

— Подожди, — требовательно схватила его за рукав Крессентия. — Сначала ты должен вернуть украденное.

— Я ничего не крал. Это был подарок, — улыбнувшись кончиками губ, граф растаял в воздухе.

На раскисшую после дождя землю медленно упали несколько снежинок. Издав отчаянный вопль, Крессентия затоптала их ногой.

========== Глава 10 ==========

Ката сама не знала, что в этот поздний вечер так влекло ее в оранжерею. Уложив Себастьяна в кровать и поцеловав его сонное лицо, она ощутила нарастающую, поднимающуюся, будто магму из недр земли, истому; печаль непрожитой жизни тисками сдавила ей грудь. Кате, чуждой пустым мечтаниям и напрасным надеждам, отдающей всю себя миру без остатка и не ждущей даров взамен, вдруг захотелось выйти из тени, чтобы поймать последнее мгновение уходящего дня и оставить в нем свой призрачный след.

И она поспешила в оранжерею, в этот оазис посреди белой мертвой пустыни, потому что это место было для нее особенным. Сколько раз она сопровождала графа в прогулках по петляющим дорожкам — казалось, камни до сих пор помнят их нестройные шаги, а воздух хранит следы их силуэтов, бороздящих пространство, как портовые суда, вечно следующие одному маршруту. Лишь в эти часы Ката жила по-настоящему. Она не сгорала от своей невысказанной любви — это любовь горела в ней, даруя свое тепло и силу; не задыхалась страстью, как едким дымом, — напротив, могла дышать полной грудью; не тонула в пучине горя — а парила над обыденностью и рутиной. В эти мгновения Ката забывала, кто она и зачем здесь, отвлекалась от дневных забот — она следовала за графом бездумно и почти безвольно, точно он тянул ее за собой на буксире, и чувствовала спокойное ровное счастье, какое бывает лишь на заре удачно прожитой жизни. Оранжерея и сейчас была полна ее счастьем, как шкатулка с памятными сувенирами, с каждым открытием возвращающая хозяина в прошлое.

Ката спустилась в мягкие, молочно-серые сумерки и медленно пошла по дорожке. По бокам белели цветы, будто островки морской пены, и она, вдыхая их аромат, чувствовала себя путешественником, впервые за много лет вернувшимся в родные места. Над ровно подстриженными кустами сиял рой золотистых искр — по ночам сад наводняли светлячки. Все вокруг было тихим и безмятежным, все навевало сладкую ностальгическую тоску, обещало покой уставшему сердцу. Ничто не предвещало сюрпризов, но вот к плеску фонтана добавился еще один звук: хруст гравия за спиной, который одним громким диссонансом нарушил сотканную природой мелодию.

Ката вздрогнула, услышав чье-то присутствие. Ее одиночество было потревожено, и дымка грез развеялась, вспорхнув, как испуганная птица.

— Кто здесь? — обернулась она и увидела приближающегося графа. Его лицо в сумеречном свете казалось застывшим, а зрачки будто оплавились.

— Добрый вечер, Ката. Прошу прощения, не хотел вас напугать.

— Простите, милорд, меня здесь быть не должно — я сейчас же уйду, — выпалила она на одном дыхании, чувствуя как радостно сжимается сердце от того, что она встретила графа здесь, в ночной оранжерее, когда сам воздух, казалось, был напоен магией.

— К чему эта спешка, Ката? — протестующе поднял руку граф. — Останьтесь и составьте мне компанию.

— Я, право, не хочу быть обузой…

— Откуда в вас такая убежденность, что ваше общество мне неприятно? — он смотрел на нее так, словно видел впервые. Оценивающе, почти неприязненно, с изумлением и пристальным, навязчивым любопытством, как будто Ката была диковинным созданием, вроде лесной нимфы, случайно явившей себя человеческому глазу. Если раньше его взгляд, обращенный на нее, казался расфокусированным, то теперь внимание было так обострено, что Ката чувствовала себя мотыльком под лупой и не знала, куда себя деть. Все ей мешало, все казалось лишним, даже собственные руки.

— Это… естественно, но… но ведь вы слишком вежливы, чтобы это признать.

— В самом деле, я заинтригован, Ката. Боюсь, теперь вы точно не имеете права уйти, пока не объясните, почему, с вашей точки зрения, это естественно.

Смущенная тем оборотом, который принял разговор, Ката втянула голову в плечи:

— Я не обучена вести беседу, милорд. Вам не будет интересно. К тому же, вы ведь пришли сюда, чтобы побыть один.

Ката почувствовала, что попала впросак. Она, как всегда, все сделала неправильно, поэтому Колдблад негодует, хотя и не подает виду. На вопрос «к чему эта спешка?» он, конечно, ожидал услышать вежливый предлог, подтверждающий, что у нее много неотложных дел. А она, дурочка, сказала, что «не хочет быть обузой», вынудив графа это отрицать, как того требует этикет. И в итоге они оба попали в неловкую ситуацию, когда он вынужден ее задержать, хотя и не хочет ее общества, а она, понимая это, все же уговаривает себя остаться, поскольку ей не хватает твердости, чтобы с ним спорить.

Все это время Ката стояла, потупив взор, чувствуя на себе этот невыносимый, пронзительный, как лезвие, взгляд, а когда подняла голову, увидела, что губы Колдблада изгибаются в улыбке — хотя глаза по обыкновению остаются серьезными.

— О чем вы думаете, Ката? — спросил он.

Она не нашлась, что ответить, и пролепетала, проседая под его взглядом:

— Простите, милорд.

— Ох, Ката, если бы вы хоть раз послушали светских дам, которые, как вы выразились, «обучены вести беседу», это положило бы конец вашей неуверенности. Никакие слова не замаскируют человеческой глупости.

В ответ она пробормотала что-то невнятное.

— Иногда мне кажется, что вы боитесь меня, — прищурился граф. — Например, сейчас. Это так?

— Может быть, самую малость, — тихо ответила она, подняв на него умоляющий взгляд. Как же ей хотелось скорее уйти, положив конец этой невыносимой неловкости, нависшей над ней, как грозовое облако. Выбраться из сетей изучающего взгляда и затеряться среди анфилады комнат. Спрятаться, скрыться, исчезнуть. Вновь вернуть себе роль незримого наблюдателя, послушной тени, по пятам следующей за графом, когда ему это необходимо. И вместе с тем, каким острым, каким иступленным было парадоксальное желание остаться!

— Не нужно меня бояться. Я не привидение, не монстр, я такой же человек, как и вы. Вот, подержите меня за руку. Убедитесь, это не клешня, не щупальце, это рука из плоти и крови, как и у вас, — он протянул ей свою узкую мертвенно-бледную ладонь, а когда она нерешительно коснулась ее края кончиками пальцев, крепко сжал ее руку в своей.

Она медленно подняла на него глаза, встретив его прямой взгляд, будто пригвождающий ее к воздуху, и впервые в его глазах ей почудился мерцающий блеск, какой бывает у льда, плавящегося под солнцем. Все еще держа в тисках ее пальцы, он нерешительно протянул к ней вторую руку и коснулся ее щеки, потом виска, пропустив через пальцы ее тонкие волосы, провел рукой по линии шеи, скользнул по ключицам подушечками пальцев, точно был слепым. Впечатанная в пространство, Ката застыла на месте, погрузившись в самую глубь его глаз, уже не матовых и не пустых, но искрящихся, сиянием преображая лицо графа до неузнаваемости. Она слышала и чувствовала шумное, прерывистое дыхание (ее или его?), слышала, как потрескивают светлячки — и это было единственным, что нарушало густую пелену тишины. Ката забыла о собственном уродстве и своем положении — она смотрела прямо в сердце Колдбладу, и грудь ее сотрясали судороги.

Он отпустил ее руку и взял ее лицо в ладони. Его руки были теплые, кожу холодила лишь тонкая полоска перстня-печатки на мизинце.

— Ката, — одними губами произнес он, касаясь лбом ее лба. — Вы не противитесь, а должны бы. Не робеете, хотя следовало бы.

— Вы не сделаете мне ничего дурного.

— Вы меня совсем не знаете.

Ее глаза были закрыты, но она почувствовала, что он улыбается.

Как и предчувствовала Ката, он начал целовать ее лицо, и каждое прикосновение холодного, тонкого рта, было все менее трепетным и все более решительным, словно с каждым мгновением росло его желание, и Ката позволила себе раствориться в этом наваждении, приняв его за полусон-полубред, которому суждено развеяться с первыми лучами солнца.

В отличие от Оливии, Ката не принадлежала к числу девушек, замкнутых в собственном разуме, чьи мысли обречены ходить по кругу. Не удивляясь, не сетуя, не отвергая очевидное, она принимала то, что давала ей судьба, но никогда не ожидала подачек. Она плыла по течению. Оставив в стороне игры ума и человеческую потребность в анализе окружения, Ката следовала желаниям своего сердца, чей голос был громким, а тон — беспрекословным; и потому она точно знала, что ей нужно, и не позволяла ложным идеям ввести себя в заблуждение. В Колдфилде она была счастлива и прекрасно это понимала.

Сейчас лорд Колдблад целовал ее, властно прижав к себе, подчинившись одному ему ведомому порыву, и Ката принимала это с той же покорностью, с какой люди принимают непогоду. Она не думала о том, почему это произошло и что будет сегодня позже, что случится завтра, когда ей придется вновь взглянуть ему в глаза, — сейчас Ката состояла лишь из желания отдавать: отдавать себя, свою любовь, свое тепло. И она отдавала. И, отдавая, ощущала свою силу.

Внезапно Колдблад содрогнулся и, отпустив Кату, схватился за сердце, согнувшись пополам, как если бы то вдруг перестало биться. Ката испуганно вскрикнула.

— Что с вами?.. М-милорд?

Каким же неуместным показалось ей это обращение!

Скривившись, Колдблад помотал головой. Он шептал что-то, но так тихо, что разобрать было невозможно.

— Милорд! — Ката коснулась его рук. Те вновь были холодные, как земля. — Вам плохо? Что я могу сделать?

— Она не солгала… Чертовка, все же не солгала. Я должен был убедиться, — выдавил граф, медленно распрямляясь. — Поразительно.

— Кто? Кто не солгал? — с тревогой вопрошала ничего не понимающая Ката. Видя, что графу стало лучше, она с нежностью прижала его ладони к своим губам, но он взглянул на нее с таким выражением, что Ката, вздрогнув, отступила, будто ее оттолкнули. Ее пронзила боль, непонятная, незнакомая, но острая и невыносимая, как кинжал, который кто-то дюйм за дюймом заталкивал между ребер. Что она сделала не так?! Прежде она не вызывала у графа неприязни. Впрочем, прежде он вообще ее не замечал. Взгляд Колдблада отвердевал, застилаясь поволокой; лицо, ставшее почти прекрасным, вновь превращалось в ничего не выражающую маску. Ката чувствовала смесь обиды, вины, смущения и растерянности. На краткий миг она ощутила себя женщиной — она помыслила о недозволенном — но вновь ей напомнили, где ее место. В ее сердце разожгли костер и тотчас же затоптали, оставив пепелище.

— До чего поразительно, — бормотал граф. — Я всегда подозревал, что что-то с вами не так, но списывал это на ваши человеческие качества. Кто бы мог подумать, что пророчество исполнится, да при том таким образом…

Ката до крови закусила нижнюю губу. Лавина незнакомых эмоций оказалась сокрушительной и быстро подминала ее под себя. Прежде лишь чужая боль — в последние годы графа и Себастьяна — занимала ее мысли. Ката лечила чужие раны, убаюкивала чужие сердца, сопереживала чужому горю. Она страдала за других, но никогда — за себя. Теперь она столкнулась с собственной душевной мукой, к которой оказалась не готова. Как будто ее эго очнулось от зимней спячки, заставив ее почувствовать себя использованной, подарив ощущение неполноценности, наполнив сердце негодованием и ропотом на судьбу. Как и многие доктора, когда дело доходило до самолечения, Ката была совершенно беспомощна.

— Пожалуй, мне придется объяснить вам, что сейчас произошло, и попросить у вас прощения, — сказал граф.

Вовсе он не раскаивается, с горечью поняла Ката, — он лишь пытается заставить ее думать, будто сожалеет, чтобы сорвать с языка слова прощения и положить их отношения на прежнюю полку, как надоевшую книжку. Только она уже не сможет вернуться к исходной точке — граф затронул что-то, к чему не следовало прикасаться.

— Не утруждайте себя, милорд. Вы меня не обидели. Я не прошу объяснений.

Граф удивленно приподнял брови.

— Прежде я не замечал в вас гордыни, — с легкой укоризной в голосе заметил он.

Ката сложила руки на груди, чтобы граф не увидел, как сжались ее кулаки. Что же он замечал в ней прежде? Раболепие? Услужливость? Видел ли он прежде в ней человека или лишь средство, которое может облегчить ему жизнь?

— Простите, милорд, — подозревая, что взгляд может ее выдать, она опустила голову. — Но я чувствую легкое недомогание и хотела бы пораньше лечь спать, если позволите…

— Конечно, Ката, я не держу вас здесь против воли, вы можете идти. Но помните, этот разговор отложен, но не окончен — мы к нему еще вернемся.

Он солгал, и Ката сразу это поняла — слишком уж хорошо его изучила. Если граф и вернется к этому разговору, то только с ее подачи, сам же сделает вид, что ничего не было и будет исподтишка за ней наблюдать. Но Ката ничем себя не выдаст: рот на замок, взгляд в пол — потому что поклялась уважать его секреты, потому что не может предать свои чувства, пренебрегая желаниями графа. Она всегда ставила его интересы впереди своих и также поступит и в этот раз. Чем лучше для него — тем лучше для нее. Пусть злоба и жалость к себе одержат победу в битве за ее покой, любовь к нему должна остаться чистой и незапятнанной хотя бы ради того, чтобы был смысл просыпаться по утрам. Хотя бы ради счастья, которое еще может к ней вернуться.

Оставшись в одиночестве, граф опустился на скамейку у фонтана и по привычке упер трость в землю, положив подбородок на набалдашник в форме грифона. Он чувствовал, что где-то в глубине души был бы рад исповедаться Кате во всем, но не мог позволить ей узнать о ее предназначении. Когда он поцеловал ее, его сердце чуть было не начало биться. Если Ката поймет, какой сокрушительной властью она над ним обладает, если узнает о том, что лишь она помогает ему оставаться в мире живых, кто может поручиться, что она не воспользуется своим знанием? Конечно, Колдблад давно знал ее и доверял ей — она любила его в конце концов! — но он так сроднился с чувством превосходства, что теперь перспектива попасть в зависимость к этой девчонке пугала его и раздражала своей нелепостью. Его враг был смешон, но непобедим.

Выпрямившись, граф вытянул вперед руку и повернул ее ладонью вверх. В дюйме от его ладони появилась нежно-голубая сфера размером с теннисный мяч. Где-то внутри нее трепетал крошечный огонек. Граф придирчиво разглядел его со всех сторон.

— Неплохо, мистер Динки. Для насильника и пьяницы совсем неплохо. Ненадолго это сбережет мальчику жизнь.

Когда он поднялся на ноги, то был уже в комнате Себастьяна. Свернувшись калачиком, мальчик громко сопел: он был простужен. Край сбившегося одеяла свисал до пола.

Осторожно ступая между разбросанных игрушек, граф подошел к кровати. Будто почуяв его присутствие, Себастьян беспокойно заворочался, простонав сквозь сон что-то невнятное.

— Ш-ш-ш, — граф коснулся рукой сначала его лба, потом — груди. На короткое мгновение тело мальчика озарилось голубоватым сиянием. Успокоившись, Себастьян сладко причмокнул во сне. — Завтра утром ты проснешься совсем здоровым. А скоро, обещаю, я найду способ все исправить.

Колдблад наклонился, чтобы поправить одеяло, как внезапно замер над кроватью, сраженный странной мыслью. Мыслью, показавшейся ему абсурдной, нелепой, которую он немедленно бы отмел, приди она ему в дневное время суток, но сейчас эта мысль незамедлительно отозвалась желанием действия, и если бы он ее теперь отпустил, то ушел бы с чувством незавершенности. Склонившись над постелью ребенка, граф коснулся губами его лба. И тотчас же его мертвое сердце отозвалось такой болью, так закололо, что побледнев и схватившись за грудь, Колдблад в ужасе отшатнулся. Выходит, он и в самом деле привязался к этому мальчику? Второй раз за сегодня его сердце чуть не ожило и не начало биться. Это было недопустимо. Этого граф позволить не мог.

========== Глава 11 ==========

Воздух в комнате был затхлый, так что, едва перешагнув порог, граф почувствовал себя замурованным в одном гробу вместе с мертвецом. Закрытые ставни и плотно задернутые шторы только усиливали первоначальное впечатление, наполняя помещение тусклым, красноватым светом.

Граф поискал глазами Оливию. В силу своего положения он отлично видел в темноте, так что это не составило ему труда. Леди Колдблад сидела в кресле, повернутом ко входу, сидела так неподвижно, что казалось, слилась с ним воедино. Ее колени укрывал плед, расшитый традиционными узорами северных народов, темные спутанные локоны змеями спускались с плеч. Прищурившись, она мельком кивнула ему и тотчас же отвернулась, показывая, что не желает, чтобы ее беспокоили. Подойдя ближе, Колдблад опустился перед ней на корточки — Оливия окинула его потухшим, остекленевшим взглядом.

— Мне сказали, за три недели моего отсутствия ты ни разу не спустилась в столовую.

— Все приносили сюда, — она ответила так спокойно и отстраненно, что графу захотелось посильнее встряхнуть ее за плечи. Но он лишь коснулся ладонью деревянного подлокотника и сразу же убрал руку.

— И уносили обратно почти нетронутым.

Колдблад знал, что прежняя Оливия возмутилась бы тем фактом, что ему докладывают даже такие мелочи, но эта только вяло пожала плечами:

— У меня всегда был плохой аппетит.

— Если такое повторится, я отдам распоряжение, чтобы тебя насильно кормили с ложки.

Граф рывком поднялся на ноги, подошел к окну и одним резким движением отдернул шторы. Миллион пылинок заплясали вокруг него в ярких солнечных лучах. Оливия сделала слабые попытки протестовать, сославшись на головную боль от света, но ее энергии хватило не больше, чем на пару нестройных предложений и протяжный стон. Колдблад распахнул пошире ставни и с явным удовольствием вдохнул свежий морозный воздух.

— Не надо, — сказала Оливия. — Здесь и без того холодно.

— Холодно, если сидеть без движения.

Оливия попробовала потуже запахнуться в плед, рукой закрываясь от невыносимого потока света. Граф был поражен, до чего сильно она похудела. Щеки ввалились внутрь, как у старухи, а нос, подбородок и скулы, напротив, выступили четко, как на гипсовом слепке. Губы потрескались, под глазами залегла синева. Боль, отразившаяся в мутном взгляде, вновь напомнила графу о той истории, которую Оливия решилась ему рассказать несколько дней спустя ее неудавшейся попытки самоубийства. Истории, уложившийся в один ярмарочный день, не богатой подробностями, но с роковым финалом. Этот финал, эти последние слова теперь часто возникали в памяти графа, стоило ему только подумать об Оливии. И тогда он тер правую бровь, чтобы скрыть нервную дрожь, а в памяти его продолжал звучать ровный голос леди Колдблад: «Мальчик родился здоровый, крепкий… Как хорошо, что осень была теплая и вода в пруду еще не замерзла…». Тогда после этих слов Оливия надолго замолчала: несколько минут граф слушал лишь хруст ледяной корки под каблуками и клекочущие голоса больших черных птиц, расположившихся на ветвях столетних деревьев, — он уже почти решился нарушить тишину, как вдруг Оливия судорожно прижала ладонь к лицу и, оступившись, начала терять равновесие. Граф подхватил ее, чтобы не дать упасть, и почувствовал, как ее тело сотрясает мелкая дрожь. Она пыталась найти утешение в его объятиях, но это было все равно что искать тепла в ледяной пещере. Колдблад не мог дать ей того, что ей было нужно.

Ее откровенность будто что-то сломала в нем, и теперь граф почти сожалел о том, что вытянул из Оливии эту надрывную исповедь. Внезапно он утратил объективность и больше не мог смотреть на свою супругу прежними глазами, и уж точно не мог продолжать пытаться претворить в жизнь свои первоначальные замыслы. Но если страдания Оливии и смягчили его, то благодаря не чувству сострадания, а чувству сопричастия: в муках Оливии он разглядел отражение мук собственных. Из средства для достижения цели Оливия превратилась в союзницу: ведь, как и граф, она одновременно была жертвой провидения и убийцей, обреченной нести на себе бремя вины. Как и граф, она охладела по своей воле, она запечатала свое сердце, закрыла его на замок и выбросила ключ. Высокомерные и бесстрастные, они были проекциями друг друга. И обнаружив это, Колдблад впервые за много лет почувствовал, как плен одиночества отпускает его. Теперь в его мире холода и мрака их было двое, и волею судеб они оказались нужны друг другу.

Граф нащупал руку Оливии. Обручальное кольцо болталось на исхудавшем пальце.

— Не стоит с головой бросаться в омут самобичевания: никому от этого лучше не будет.

Оливия проглотила ком в горле и тихо произнесла, разглядывая кисти пледа:

— Я хочу, чтобы вы ушли.

Отпустив ее руку, граф выпрямился и теперь стоял в потоке света, льющегося из открытого окна, возвышаясь над ней, как скульптура громовержца. Оливия мимоходом подумала, что он похож на ангела мести, явившегося ее покарать, но вслух ничего не сказала, боясь что это его задержит, а общество Колдблада теперь было ей невыносимо.

— Где все книги? Раньше две-три всегда лежали на прикроватной тумбочке, несколько томов — в кресле, в котором ты сейчас сидишь, и целая груда — в том углу, — указал концом трости Колдблад. — Сейчас я не вижу ни одной.

— Вы наблюдательны. Я попросила отнести их обратно. Я больше не хочу читать. И вас видеть я тоже больше не хочу. Пожалуйста, оставьте меня.

— И вам больше неинтересно, зачем вы здесь, в Колдфилде?

Оливия снисходительно улыбнулась. Граф обратил внимание, как разительно изменился ее взгляд: он был уже не метущийся, поверхностный, дерзкий и испуганный, но прямой, отстраненный и бесстрашный. Так мог смотреть только тот, кто стоял одной ногой в могиле.

— Уже нет, — тихо сказала Оливия. — Я вас больше не боюсь и не питаю к вам ненависти. И глупые игры мне надоели. Если вашей конечной целью было убить меня, как и других девушек в подземелье, можете приступать.

— Ты была в подземелье, — ледяным тоном констатировал граф. — Невзирая на мои запреты, ты все-таки…

— И нашла там трупы, — бесцеремонно перебила Оливия. — Почему бы вам не сказать мне прямо: вы собираетесь убить меня?

Тишина, повисшая в комнате, была настолько осязаема, что хотелось стряхнуть ее с кожи. Колдблад медленно опустился на колени перед креслом, не сводя с нее глаз. Кем была эта девушка перед ним? До этого он знал жестокую, расчетливую, избалованную пустышку, чье сердце могло сберечь Себастьяну жизнь, но теперь, увидев скрытое, он осознал, что холод, подарив ему силу, сделал его слепым. Он выбрал раскаявшееся сердце — неправильное сердце. Он прогадал.

— Как меня называют в окрестностях Роузвилла и Гилдхолла? — вдруг спросил Колдблад.

Оливия непонимающе нахмурилась:

— Вас? Тот-Кто-Живет-На-Холме. А что?

— Что говорит легенда?

— Какая именно? Их много. В основном, что Тот-Кто-Живет-на-Холме ест детей, которые плохо себя ведут. Или похищает новобрачных девушек. Что он…вы… бессмертны, что чудовищно уродливы, — она пожала плечами. — Что Тот-Кто-Живет-На-Холме властвует на стужей. Мне продолжать?

— Не стоит. Но я вам подскажу: кое-что из произнесенного вами верно, — сказал граф.

— Что вы чудовищны уродливы? — несмотря на неподходящий момент, не удержалась, чтобы не съязвить Оливия, все еще не понимавшая, к чему он клонит.

— Не это, — сухо ответил граф. — Последнее. В других частях света меня называют не Тот-Кто-Живет-На-Холме, но Хранитель севера, или Ледяной Король.

— Ледяной Король? — недоверчиво переспросила Оливия.

— Да.

— Мифическая фигура, создающая зиму?

— Да.

Отведя взгляд в сторону, Оливия подумала, какие удивительные формы способно принимать безумие. Знатный, образованный человек, граф, убежден, что он колдун, властвующий над холодами. Она всегда подозревала, что Колдблад плохо ладит с рассудком и, когда этому нашлось подтверждение, ощутила скорее облегчение, нежели шок. На самом деле, это была примерно та правда, на которую она настроилась и которую ожидала услышать. В Колдфилде, в этом уединенном, промозглом поместье, раздираемом северными ветрами, не мудрено сойти с ума и вообразить, что зима хочет тебе покориться. Оливии вспомнилось, как страстно раньше она желала любви графа — как давно это было! — и она задалась вопросом, на что была бы похожа любовь такого человека: вылечила ли бы она его разум или, напротив, стала бы маниакальной одержимостью? Все эти мысли пронеслись одновременно, как стая перелетных птиц, и, не задерживаясь, оставили ее пустой.

— Ты не веришь мне, — граф был как всегда проницателен.

— Это имеет значение?

— Да.

Поднявшись на ноги, граф сделал шаг назад и остановился точно в центре комнаты.

— Постарайся держать себя в руках.

— Обещаю не падать в обморок.

Колдблад чуть-чуть ударил концом трости об пол, и в разные стороны от места удара по полу поползли голубоватые трещины. Достигнув плинтуса, они перекинулись на стены и там встретились на потолке, образуя причудливую паутину. Оливия перестала дышать. Колдблад стукнул тростью второй раз, и пол на глазах начал превращаться в ледяные плиты. Теперь не только из окна, но отовсюду веяло морозом, от которого не мог спасти ни огонь, ни плед. Вопреки обещанию, Оливия потеряла сознание.

========== Глава 12 ==========

Вечером, когда Ката по привычке срезала путь через фамильную галерею Колдбладов, она услышала то, чего ожидаешь услышать в Колдфилде меньше всего: звонкий детский смех. И замерла на месте. Нет, этот захлебывающийся хохот не мог принадлежать Себастьяну: тот всегда смеялся робко и хрипловато из-за хронически воспаленного горла — но, хотя Ката сразу это поняла, она все же машинально окликнула своего воспитанника.

— Себастьян!

— Тьян… Ян… — толстые стены ответили ей протяжным эхом. Портреты поколений Колдбладов на стенах не сводили с нее пристальных глаз. Ката нахмурилась.

— Себастьян… это ты?

И снова коридор подхватил дрожание ее голоса и унес вдаль, разбивая его на отдельные созвучия о каменные стены. За окнами заливалась заря, и в закатном отблеске багряный ковер походил на застывшее море крови. Ката ускорила шаг. В ушах стучало, но даже этот стук не заглушил повторного взрыва хохота. Так дети хохочут из-за щекотки: истошно громко, со вскрикиваниями и повизгиваниями и с короткими паузами, необходимыми, чтобы набрать воздуха в легкие.

— Где ты? — громко спросила няня.

— Где ты… э-ты… э-ты… — точно с издевкой передразнила ее галерея. Лица на портретах ухмылялись в лучах заходящего солнца. Ветер дул и свистел из всех щелей.

Ката сама не знала, кому адресовала свой вопрос: все еще Себастьяну или невидимому ребенку, прячущемуся в одной из ближайших комнат. Внезапно она поймала себя на том, что ей совсем не страшно: наоборот, по позвоночнику ползут мурашки предвкушения, а сердце сжимается подобно сердцу именинника, ожидающего сюрприз. С ней ведь никогда ничего не происходило. Ее жизнь текла как по накатанной, оставляя ей роль наблюдателя, которому никто не даст пера, чтобы вписать свою строку в книгу судеб. И теперь Ката почувствовала себя так, словно ее позвали на сцену из зрительного зала. И поскольку она жила по совести и доверяла провидению, она откликнулась на этот зов. В ней зародилась надежда.

Словно в ответ на ее решимость из-за угла шагнул незнакомый кудрявый мальчик в светло-коричневом костюме. Он остановился посреди прохода, сложив руки на груди, и, беззубо улыбаясь, смотрел, как она подходит ближе, подбадривая ее нетерпеливыми жестами. При свете солнца его волосы горели золотом.

— М-малыш… — Ката облизнула пересохшие губы. Ей захотелось взяться за стену. — Откуда ты тут взялся?

Он чуть склонил голову набок, словно ему был известен какой-то секрет, и властно протянул ей ладошку:

— Идем со мной.

Глядя на протянутую ладонь, Ката на миг заколебалась. Наивная улыбка могла обмануть кого угодно, но не ее: в широко-распахнутых янтарных глазах явственно читались прожитые годы. С лица мальчика смотрели глаза старика. «Что-то здесь не так» — зашептал внутренний голос, но Ката не стала его слушать. Не теперь. После той ночи в оранжерее, что-то в ней надломилось. Собственное плотное, неуклюжее тело стало стеснять ее, как вещь, севшая после стирки. Вдобавок она никак не могла уложить волосы. Прежде ей хватало минуты, чтобы ловко собрать их на затылке, теперь сколько она ни старалась, получалось нелепо. Она начала проводить у зеркала вдвое больше времени, и чем больше она вглядывалась в свое отражение, тем более отталкивающей находила свою наружность. Ах, если бы можно было как-то исправить этот нос-картошкой, сделать его тонким и изящным, как у Оливии… Что, как не нос — фундамент красоты лица? Но это пустые мечты. Как говорила покойная матушка, горбатого могила исправит.

Не только ненависть к своему телу теперь отравляла ей существование, но еще и стыд, ставший ее незримым попутчиком. Что же ей сделать, как забыть взгляд графа, которым он наградил ее, когда она поцеловала его руки… ну почему она вообще это сделала?! Почему решила, что имеет право? Каждый раз, стоило вспомнить эту сцену, она кривилась, судорожно вдыхая воздух через сомкнутые зубы, и ей хотелось сделать себе больно: ущипнуть, поцарапать, уколоть иголкой палец. Она боялась лишний раз посмотреть в сторону хозяина дома, как будто только сейчас, спустя годы, он мог взглянуть ей в глаза и впервые заметить, насколько она дурна собой. Ее лихорадило. Она потеряла сон и аппетит, стала рассеянна и раздражительна. Вчера, когда Себастьян в четвертый раз подряд взял си вместо си-бемоль, она со злостью захлопнула крышку фортепиано, чуть не прищемив ему пальцы. Себастьян, не привыкший к такому обращению, устроил сцену: заперся в комнате и, рыдая, клялся, что больше никогда не захочет ее видеть. Обычно гибкая и чуткая, Ката разрыдалась вместе с ним, стоя под дверью. Она чувствовала себя жестокой и недостойной любви — даже любви этого ребенка, без которого давно не представляла своей жизни. Своим злосчастным поцелуем ничего не подозревающий граф отравил ее, и теперь яд медленно приближался к самому сердцу.

— Ты ангел? — тихо спросила Ката, разглядывая безмятежную детскую улыбку.

— Вот и нет.

— Дьявол? — она почувствовала, как холодеют ее ладони.

— Снова мимо. Люди зовут меня Дитя Цветов, но у меня есть свое имя: Лео.

— Ага, ты Хранитель юга и покровитель детей, — задумчиво кивнула Ката, успокаиваясь. Она наконец дала мальчику свою руку, позволив ему вести ее за собой.

Как и всякая деревенская девушка, жизнь которой пронизывают суеверия, о четырех Хранителях она знала с детства, и ее вера в них была незыблема. Из-за малообразованности ли, а может, из-за глубокой инстинктивной связи с природой, Ката не ставила под сомнение существование духов и призраков, ее чистый разум не ведал скепсиса. Поэтому, увидев воочию персонажа местных легенд, Ката почти не удивилась.

Мальчик остановился у первой двери сразу за фамильной галереей. Узнав тайную комнату графа, Ката попыталась протестовать:

— Сюда нельзя! Да и здесь всегда заперто…

Почувствовав сопротивление, Лео обернулся. В уголках его глаз появились смешинки, а улыбка стала почти ехидной. Не говоря ни слова, он коснулся пальцем замочной скважины, раздался щелчок и дверь сама собой распахнулась, подчиняясь силе его воли.

Ката словно очнулась ото сна. Она испуганно отпустила маленькую ладонь и отшатнулась, прислоняясь к косяку.

— Лорд Колдблад строго-настрого запрещает даже приближаться к этой комнате. Я не пересеку порог, — решительно сказала она, и в голосе ее зазвенел металл, которого она сама не ожидала в нем услышать.

— Придется нарушить запрет, чтобы ты могла исполнить свой долг, — развел руками Хранитель юга.

— Долг? Долг?

— Ты большее, чем ты думаешь. Гораздо большее. Но только оказавшись по ту сторону, ты узнаешь о своем предназначении.

— Я… я стану Хранителем?.. Но к-как с этим связана комната его светлости?

— О нет, ты нечто иное. Ты связана с Хранителем севера. Ты знала, что граф — Хранитель севера?

— Его светлость… Но как же?

Лео снова взял ее за руку и настойчиво потянул вперед, не давая собраться с мыслями, но Ката намертво вцепилась в дверной косяк. Все годы, проведенные в Колдфилде, ее предназначением, ее счастьем было исполнять желания графа и только. Быть рядом тогда, когда ему это нужно. Делать то, что он скажет. Мечтать о большем она не смела. Ей казалось, что у нее уже есть все, чего можно желать, что желать чего-то сверх этого — значит быть неблагодарной. Почему же теперь пламенная любовь к Колдбладу, когда-то наполнившая ее жизнь светом, стала источником боли, а не радости? Да, Ката бы по-прежнему безропотно отдала графу свою жизнь, попроси он об этом. Только теперь этого было мало.

— Ты должна, Ката.

Она и сама это знала. Закусив губу, она шагнула внутрь вслед за ребенком, избегая смотреть по сторонам. Только краем глаза заметила два портрета, но сразу же перевела взгляд в пол, боясь увидеть лишнее. Они подошли к зеркалу, и Лео уверенно протянул руку к портьере, одним быстрым движением сдернув ее на пол. Плотная ткань цвета королевской мантии беззвучно соскользнула вниз волнами складок. Теперь на них смотрели их собственные отражения: маленький кудрявый мальчик с вечной улыбкой на устах и тяжелым взглядом и круглолицая девушка в платье из грубой шерстяной ткани. Лео кивнул, отпуская ее руку, и Ката поняла, что нужно делать.

Набрав в грудь воздуха, она коснулась зеркальной поверхности кончиками пальцев. Сияние, в тот же миг окутавшее ее, было таким сильным, так жгло веки, что Ката зажмурилась. Вслепую она шагнула вперед, не встретив на пути никакого сопротивления. Под ногами заскрипел снег. Когда она вновь открыла глаза, то нашла себя в другой комнате. Такой же маленькой, как и тайная комната графа, но без мебели и без окон, холодной и сумрачной. Потолок и стены были исписаны инеем. Узорами бессвязными, не подчиненными общему сюжету, общей идее, но все же величественным. Сколько ни смотри, нельзя было понять драматургии — может, ее и не было вовсе, а был лишь хаос человеческих тел: чьи-то ключицы, чьи-то пальцы, спины, бедра, колени. И лица. Главным образом, лица. Бестелесные, написанные в профиль и анфас, они то смеялись, то корчились в муках. Казались то сказочно красивыми, то невозможно уродливыми. Выполненные с филигранностью гения, они дышали жизнью, наблюдая за зрителем из тени плоского мира. Каждый взгляд таил пройденный путь, личную историю. Памятуя о том, что целое больше суммы его частей, Ката делала тщетные попытки объять общую картину целиком, но от чрезмерных усилий у нее скоро зарябило в глазах. Изображение, сотканное из миллиарда тонких, мельчайших штрихов, было до того искусно, что создавало иллюзию вечного движения.

— В чем дело, Финни? Я не ждал тебя, — прошелестел в пустоте недовольный голос.

Ката обернулась, пытаясь понять, откуда доносится голос, но казалось, он был везде. Как порождение ночи, звучал из всех углов и щелей, сходясь от стен к зеркалу, где она стояла. Ката так и не поняла, когда и как в комнате появился незнакомец, но, не сделав ни шага, он вдруг возник перед ней. Сначала няне померещилось, что это лорд Колдблад, но стоило взгляду лучше сфокусироваться, как она поняла, что это другой человек. Да, похожий на графа как две капли воды — но спутать их все же было невозможно. Ката уставилась на лицо незнакомца и не опустила глаз, даже когда встретила его взгляд. Никогда прежде она не видела таких лиц. Если лицо лорда Колдблада всегда было обращено внутрь и казалось лишь карандашным эскизом, где парой штрихов обозначили основные черты, то это лицо словно изливалось во внешний мир, такое туго натянутое, дребезжащее, такое красивое в ужасных муках — оно кричало, оставляя губы сомкнутыми.

— Так-так, — шепнул незнакомец, складывая пальцы пирамидкой. — Так-так.

Его глаза полыхали синим огнем, а кожа была настолько бледна, что казалось, от нее исходило сияние. Кончики пальцев и ногти этого человека были синие, точно отмороженные, а губы, напротив, красные, как будто перепачканные в крови. Крепко стоя обеими ногами на земле, он чуть сутулился и смотрел исподлобья прямо ей в глаза. Ката молча отвечала на этот взгляд. Что она видела в глазах этого чудовища? Гордыню, ненависть, страсть и боль. Не глухую, сдавленную боль Колдблада, но жуткую, леденящую кровь агонию, до того осязаемую, что, казалось, она давно вышла за границы его тела и смешалась с воздухом. Ката теперь тоже дышала этой болью, и кровь стыла в ее жилах.

— Огненное сердце. Но едва горит. Едва-едва. И все же вы пришли. Все же вы здесь.

Он улыбнулся дикой, бессмысленной улыбкой — точно зверь оскалил пасть.

— Меня п-привел сюда Хранитель юга, — сглотнула слюну Ката. — Я… я понятия не имею, где я нахожусь и с кем разговариваю.

Казалось, незнакомцу удалось взять себя в руки. Он вскинул подбородок и окинул гувернантку любопытным взглядом:

— Так-так. Мне представиться по всем правилам? Хотел бы я знать, как теперь, принимая во внимание все обстоятельства, надлежит это осуществить. Слишком много перипетий — не каждый рассудок это выдержит, — его глаза бегали, а речь была сумбурной и одичалой. — Добро пожаловать в мою ловушку — а может, мое убежище? Заботливый брат спрятал меня от трудностей этого мира… Это умилительно, вы не находите? Правда, я боюсь, он беспокоился о мире: считал, что это его нужно спрятать от меня. Видите ли, наши взгляды на то, кто должен стать Хранителем севера, расходятся. А интересы пересекаются.

— Вы… вы брат его светлости?

В притворном изумлении он прижал ладонь к своим красным губам:

— А вы всегда так дрожите, или я вас пугаю? Как неприятно: обычно женщины находят меня привлекательным. Находили. Но знаете, годы заточения кого угодно превратят в невротика. Если станет совсем страшно, помните, что вы здесь по доброй воле, а зеркало за вашей спиной. Шаг назад — и вы дома. Можете забыть меня как ночной кошмар. Но лучше этого не делайте. Потому что мне вас уже не забыть. Первый визитер за столько лет — и Огненное сердце.

— Я пока никуда не ухожу, я ведь только пришла, — кротко улыбнулась Ката, жалостливо разглядывая незнакомца. — И вовсе мне не страшно, просто здесь очень сыро. Простите, но вы так и не ответили, вы брат его светлости?

— Ну что вы все заладили: брат, не брат, — закатил глаза этот странный человек. — Неужели внешнее сходство не кричит громче моих слов о нашем родстве? Да, я Гордон Колдблад, и я на четыре минуты старше. И будь это не так, я был бы беспомощен, но свободен. А я почти всемогущ и заточен здесь. Пригвожден к этой комнате, как Прометей к своей скале. А мой брат подобно орлу вновь и вновь прилетает сюда, чтобы клевать мою печень. Фигурально. Печень ему не нужна — моего присутствия достаточно. Иначе Ледяным королем ему не быть — как тут им быть, когда не поспешил вовремя родиться? В моих жилах источник силы, источник мощи: и он приходит сюда, как олененок на водопой. Но все равно, чтобы сравняться со мной могуществом, ему бы пришлось умертвить меня, а на это он никогда не решится, ведь моя смерть принесет конец и его власти. Холода ему выдержать, так-так. Так что мне остается только злорадствовать и лелеять надежду на возмездие. И творить.

Он повернулся в профиль, с гордостью указывая Кате на потолок и стены.

— Как вы находите эту работу?

— Я… я н-не верю, что его светлость мог так с вами обойтись, — она все еще в ужасе качала головой, вспоминая ту ночь, когда встретила графа поблизости тайной комнаты с окровавленной шпагой в руках. Ей не то, что не хотелось верить словам Гордона Колдблада, казалось, все нутро кричало, что его слова — ложь, вопиющая клевета, но память опровергала доводы сердца. Глаза опровергали. Брат-близнец графа стоял перед ней физическим воплощением ненависти и боли, и она догадывалась, что стало их причиной.

Наконец, Ката воочию встретилась со скелетом из шкафа, о котором прежде боялась и думать. Знание, от которого она пряталась, которое, как предчувствовала Ката, все бы только усложнило, само нашло ее. И теперь она не могла не задаваться вопросом о том, кем же на самом деле был лорд Колдблад. Кого она так преданно и слепо любила все это время: злодея или жертву?

Воздух в комнате резко похолодел. Лицо Гордона исказила злая гримаса:

— Вам придется в это поверить, — прошипел он. — У вас нет выбора. Мой брат — трус, эгоист и мерзавец. Он играет людьми в своих целях. А чуть карта отыграна — она подлежит сожжению. Я не знаю, какие отношения вас связывали, но бьюсь об заклад, он играет и вами. Подумайте об этом. Подумайте хорошенько.

Колдблад-старший смаковал ее беспокойство. Никаких сомнений: он чуял его, он играл на нем, как на музыкальном инструменте. Точно заклинатель, который двигает телом, гипнотизируя змею, он вводил ее в транс своими перемещениями в пространстве. Было жутко видеть, как на полуслове он растворялся прямо в воздухе, а потом появлялся из ниоткуда уже в другом месте. И его голос, который то усмирял и баюкал, а то царапал слух вороньим карканьем, никогда не исчезал вместе с телом. Ката смотрела на Гордона во все глаза, не переставая кусать губы. Она искала ключик.

— Почему вы зовете меня Огненное сердце? — спросила она. Ее зубы стучали: но от холода, не от страха. Руки она держала скрещенными на груди на манер щита.

Гордон развязно подмигнул ей через плечо из правого угла комнаты — и в то же мгновение оказался прямо перед ней. Ката отшатнулась. От него пахло ветошью и еще чем-то горьким, вроде древесной коры. Может, тело его так же грызут черви, подумалось Кате. Может, вот где источник боли. Воздух вблизи Гордона был в разы холоднее и как будто бы даже плотнее. Кате захотелось задержать дыхание.

— Так-так, — повторил Гордон свою излюбленную присказку. — До чего любопытно. Огненное сердце, и ни сном ни духом. Забавно. Ну же, отлепитесь уже от зеркала и перестаньте дрожать. Клянусь честью, я добрый малый. И не верьте моему брату, который станет заверять вас, что чести у меня нет.

Он визгливо расхохотался, запрокинув голову. Что-то словно прорывалось из его тела, какая-то сокрушительная, лавиноподобная энергия, чьей мощи он не выдерживал. Она хлестала через край, заставляя его делать массу ненужных, сумбурных движений, призраком мелькать в пространстве. Его настроение было таким же пугающе неустойчивым: оттенки крутились калейдоскопом, а эмоции посекундно сменяли друг друга. Он злился и в комнате темнело, по полу и стенам ползла ледяная корка, но уже через секунду хохотал и улыбался, и вокруг его фигуры начинали вальсировать снежинки. Ката вспомнила Себастьяна: когда ему нужно было дать выход нервному напряжению, то у него начинала дергаться нога. Ката не обращала на это внимания, а лорд Колдблад всегда делал замечания строгим голосом. Уж граф-то владел своим телом: ни одного ненужного движения и глубокий омут холодного покоя. За зеркалом же на Кату обрушился обжигающий ледяной ливень такой силы, что, казалось, один из близнецов получил все эмоции обоих.

— Огненное сердце. Огненное сердце. Огненное сердце, — нараспев произносил Гордон, мелькая в разных концах комнаты. — Я вам скажу, я вам признаюсь положа руку на сердце, но только если вы сделаете мне малюсенькое одолженьеце. Совсем крохотное. Оно, кстати, отчасти откроет вам глаза на вашу природу, так что не откажите в любезности, любезнейшая моя, — он ухмыльнулся и замер, протянув руку. — Возьмите меня за руку, прошу. Не нужно бояться, с вами ничего не случится, я ничего вам дурного не сделаю, поверьте.

Почему-то одна лишь мысль о том, чтобы прикоснуться к этой по-стариковски дрожащей ладони с длинными синеватыми ногтями, была ей противна. Ката подумала о другом Колдбладе, вспомнила, как тот попросил ее дотронуться до его руки и с каким трепетом, с каким замиранием сердца она пошла на это. Есть ли вероятность, что между этими двумя просьбами была связь и на самом деле близнецы искали одного и того же?

Сглотнув слюну, Ката коснулась края ладони Гордона одним пальчиком, и, как и его брат, тот немедленно взял ее пальцы в капкан. Он содрогнулся, изо рта его вырвался стон, глаза закатились, а губы начали медленно складываться в улыбку. Рывком он рванул ее на себя, пока Ката отчаянно сопротивлялась, стремясь вырваться из тисков ледяных пальцев.

— Постойте смирно еще хотя бы пару секунд, — зашептал Гордон. — Только ваша ладонь, больше ничего, обещаю.

Он поднес ее руку к своему лицу, и Ката увидела, как отхлынула смертельная бледность, как порозовела кожа, смягчились угловатые черты, словно на краткий период ремиссии его отпустила жгучая боль. Синий огонь в глазах почти потух, теперь они едва искрились.

Тяжело вздохнув, он разжал пальцы и Ката быстро шагнула назад, к спасительному зеркалу. Колдблад закашлялся.

— Кх-кх… Не уходите, постойте, послушайте. У вас огненное сердце. Не буквально, конечно, хотя кто его знает, — он слабо улыбнулся ей, впервые остановив перемещения в пространстве. Он кашлял, бледнея и съеживаясь на глазах. — Хранители севера прокляты, все до единого. Никто не может покорить холод, никому это не под силу, вот холод и покоряет нас. Покорял. Но есть смертные с редкими, необыкновенными сердцами, в чьей власти прогнать холод из наших ледяных тел, восстановив баланс власти. И ваше сердце как раз то, что нужно. Прекрасное сердце. Теперь ничто не помешает пророчеству исполниться.

— Пророчеству?

Он вскинул подбородок вверх. С его лба градом полился пот, глаза маниакально блеснули.

— Да! Последний Ледяной Король взойдет на трон, обладая огненным сердцем, — он хмыкнул. — Так что вы — у вас, кстати, есть имя? — пришли сюда не напрасно. Тепло вашего прикосновения прогонит моих бесов. Вы поможете мне освободиться из ловушки и вернуть себе законную власть и титул. И продолжите наш род.

Ката сглотнула слюну: в горле у нее пересохло. Всю жизнь ее несло течением и где-то со стороны она наблюдала за потоком. Теперь казалось, что это давалось ей с такой легкостью лишь благодаря внутренней свободе, к которой никто не мог прикоснуться. Ката не была объектом чужого влияния и жертвой чужого выбора, она была свободна в суждениях, в принятии решений и в собственных чувствах. Ее наполненная любовью жизнь была прекрасна, по-настоящему прекрасна — пусть даже настоящей жизнью назвать это было сложно. Как ей принять тот факт, что она не то, чем всегда себя считала?

— У меня есть имя. Ката.

— Прекрасное имя, — он замолчал, становясь все более серьезным. — Вы так красивы, Ката. Я в жизни не встречал более прекрасной женщины.

Она чуть было не рассмеялась, до чего неправдоподобной показалась ей эта фраза, но привычная сдержанность взяла свое.

— Благодарю вас.

Колдблад оскалил свои белые, острые зубы.

— Вы мне не верите.

— Нет, милорд.

— Думаете, я лгу, втираясь к вам в доверие? Ну-ну, я достаточно умен, чтобы для этого выбрать более изощренный способ, не прибегая к методам зеленого юнца со школьной скамьи. Я говорю вам чистую правду. Неужели вам до этого никто не говорил, как вы красивы? Неужели вы сами этого не видите?.. Вы молчите? Так-так. Прекрасно, значит, слово возьму я, — чем больше он распалялся, тем громче звучал его голос. Гордон снова начал свою игру с исчезновениями и материализациями, но его голос стал громким, глубоким и обволакивающим, и не переставал звучать. — Большинство людей ничего не смыслят в красоте. Они одержимы страстью к симметрии, но я… я художник, а не математик. Вы скажете, что и в живописи важны пропорции, перспектива, но на самом деле, это не так. Любые правила — это границы, а чтобы познать совершенство, надо обрести свободу. Красота многолика и всегда в движении — запомните это. Запомните навсегда. Она не статична. В каждой вашей черте я вижу отражение вас, вашей целостной внутренней сути — поэтому я не могу увидеть то, что вы считаете недостатками. И достоинств я тоже не вижу. Я вижу лишь вас, и вы прекрасны. Вот и все.

Внезапно лица на стенах начали шевелиться: смеяться, хмурить брови, открывать рты, словно пытаясь что-то сказать. Ката с изумлением смотрела на эту феерию, одновременно слушая Колдблада и теряясь в музыке его голоса, а потом поняла, что все это время на стенах было всего одно лицо, только с разной мимикой и в разных ракурсах. Ее лицо.

— Это… это же…

— Все правильно, это вы, — Гордон стоял, привалившись к стене. — Это все вы. Неужели вы и теперь не видите, как вы прекрасны?

— Я не… я не…

— Если вы еще сомневаетесь, взгляните в зеркало.

Ката покорно развернулась, и, увидев отражение, невольно прижала ладонь к губам. Это была она: ее черты, ее тело, но что-то в нем изменилось безвозвратно. Что-то было другим, потому что испуганная девушка в зеркале, ладонью прикрывающая рот, была красива. Ката беззвучно заплакала. Слезы заструились по щекам ее двойника.

— Вы что-то сделали… Вы что-то сделали с зеркалом, потому что это не я.

— Я всего лишь дал вам возможность взглянуть на себя моими глазами. Такой я вас вижу. И в моих глазах вы совершенны.

Куда исчез паяц, красногубый монстр с синими пальцами, сумасшедший узник зеркала? Перед собой она видела мужчину, в чьих глазах было желание.

— Расскажите мне, кто вы. Расскажите, что произошло между вами и его светлостью, — попросила она.

Он вскинул вверх указательный палец:

— Наконец! Вы ищите ответы, и я дам вам ответы. Заметьте, безвозмездно, по доброте душевной, не торгуясь и не выдвигая условия. Я скажу вам всю правду, я открою вам свое сердце и сердце моего брата в придачу — если только у него еще осталось сердце. Слушайте, и слушайте внимательно. Повторения не будет. Присядьте.

Откуда ни возьмись в комнате появилось роскошное бархатное кресло, и ноги сами понесли Кату к нему, будто были подчинены чужой воле. Хотя Гордон и показал Кате ее силу, она не могла свыкнуться с ней и по-прежнему ощущала себя беспомощным ребенком перед жутким воплощением власти и могущества. Гордон шутил, Гордон кривлялся, улыбка не сходила с его лица, но он несомненно был опасен. Ката убеждала себя, что немедленно вернется в замок, как только узнает правду, что только ради правды, которая стала значимой, поскольку затронула и ее собственную жизнь, она позволяет чудовищу из зазеркалья играть с ней. Она не была готова признаться в том, что игра ее увлекла.

— Финнеган, славный добрый Финни, мой младший брат… Чудовищная ошибка природы. Видите ли, Ката, Ледяные Короли почти бесплодны, самое большее на что хватает их внутреннего огня, это одно единственное дитя. Но наша славная матушка разрешилась близнецами. Я покинул утробу первым, и возможно, поэтому, благодаря моей спешке, унаследовал судьбу отца. Я был Ледяным Королем по праву рождения. А Финни был обычным мальчишкой. Мы конкурировали за внимание родителей, и почти всегда я побеждал. Я был сильнее, ловчее, умнее. Я был во всем лучше его. Вдобавок мне светил трон, а ему… Его судьба, скажем так, была неопределенной. Он с детства завидовал мне, но завидовал молча, притворяясь моим лучшим другом, пользуясь моими привилегиями, рассчитывая когда-нибудь нанести удар. Угадайте, что случилось потом? Что переполнило чашу терпения моего славного братца? Женщина, конечно. Разве может произойти трагедия без вмешательства женщины? О нет, немыслимо. Если бы не Ева, Адам не лишился бы райского сада. Если бы не Иокаста, не пришлось бы Эдипу выкалывать свои очи и бежать прочь от страшной правды. Если бы не Элинор, я не оказался бы заточен и предан. История стара как мир: нежное, изъеденное завистью сердечко моего брата оказалось разбито. Элинор предпочла ему вашего покорного слугу. Тогда Финнеган, обезумевший от ненависти, ревности и жажды мести, убил мою жену, а меня самого заточил в зеркало и присвоил себе мой титул и могущество. Так-так. Как вам такой поворот?

========== Глава 13 ==========

Ледяной Король, так он сказал. Он сказал, что властвует над холодами, а потом ударил тростью об пол и… И уж не привиделось ли ей это в горячечном бреду? Не свел ли ее с ума невыносимый груз, отягощающий душу? Может, она сама открыла окно? Может, Колдблада и не было здесь вовсе?.. Но разве ледяное могущество не объяснило бы загадку Того-Кто-Живет-На-Холме? Не пролило бы свет на нелюдимость графа? Как можно винить его в безумии, если она своими глазами видела, что трость Колдблада сотворила со стенами и потолком комнаты? Но что, если безумна сама Оливия?..

Нет, ей нужно собраться. С мыслями, с духом, — ей нужно вновь собрать свою душу по кусочкам, как мозаику, и вернуть себе способность логически мыслить. Оливия наполнила ванну горячей водой, разделась и, забравшись внутрь, начала тереть себя мочалкой с таким рвением, будто пыталась заживо содрать с себя кожу. Завершив водные процедуры, она задержала дыхание и с головой погрузилась на дно. Рефлексивная часть сознания тотчас соткала перед ней картину ее тела под водой, и эта картина, запустив ассоциативный ряд, вызвала конвульсии. Рот сам собой открылся, пропуская воду в легкие, пальцы на руках судорожно сжались в кулаки, колени подтянулись к груди. Оливия вынырнула и, кашляя и отплевываясь, прислонила разгоряченный лоб к холодному портику ванной.

Раны затягиваются, кости срастаются, — молодое здоровое тело всегда находит способы подлатать себя, будь то простуда или расстройство желудка, но душевной боли оно словно не замечает, а может, и отвергает намеренно. Душевная боль не утихает и не проходит бесследно, от нее нет микстур и компрессов, душевная боль лежит где-то за пределами телесности, и тело не может себя спасти. Если бы только эта боль могла воплотиться, хотя бы частично, физическим недугом… Тогда тело бы стало союзником и другом, тогда, наверное, стало бы чуточку легче.

Пораженная простотой этого решения, Оливия рывком поднялась из воды и, оставляя мокрые следы на холодной плитке, начала искать дорожный несессер. Из него она извлекла маленькие маникюрные ножнички и, сжав зубы, поднесла к обнаженной коже руки лезвие. Она завороженно смотрела, как выступает на поверхность багровая капля, а потом пришла и долгожданная боль. Боль простая и понятная, боль, на которую тело может отвлечься и которую в силах излечить. Освобожденно улыбаясь, Оливия насухо вытерлась полотенцем, не замечая, что кровь из пореза оставляет на нем пятна. Туго перебинтовав руку, леди Колдблад завернулась в халат и позвонила в колокольчик, чтобы пришла Кларенс и помогла ей с туалетом. Камеристка покосилась на перебинтованное предплечье хозяйки, но, как всегда, не проронила ни слова.

— Сегодня вы спуститесь к ужину, миледи? — уточнила она как что-то само собой разумеющееся.

— Да, Кларенс. Темно-синее платье будет в самый раз, — в том же духе ответила ей Оливия, и обе удовлетворенно занялись своими делами, чувствуя, что беседа состоялась.

За ужином Оливия блистала. По крайней мере, так казалось ей самой. Она рассказывала смешные истории из детства и с непринужденным интересом расспрашивала Себастьяна о его новом хобби — стихосложении. Если бы не деликатное, но непреклонное вмешательство графа, мальчик бы даже прочел ей пару своих стихов — невиданный доселе кредит доверия. Правда, как показалось Оливии, выглядел Себастьян гораздо хуже, чем она его запомнила. Он непрестанно кашлял, столовые приборы дрожали в его руках. Когда после ужина они разошлись по комнатам, от Оливии не укрылось, что мальчик хромает.

— Не уходите. Нам нужно поговорить о том, что сегодня произошло в моей комнате, — попросила Оливия, увязываясь за графом.

— Я вижу, ты пришла в себя, дорогая, — спокойно констатировал Колдблад. — Что ж, я этому рад.

— Только не связывайте это с вашим приходом. После всего случившегося вы обязаны все мне все рассказать, — видя, что он ускоряет шаг, Оливия схватила графа за локоть. Колдблад снял ее руку с себя с тем же спокойствием и осторожностью, с какой снимают с пиджака гусеницу, боясь случайно ее раздавить и испортить ткань.

— Не помню, чтобы я брал на себя какие-либо обязательства.

— Ах, как же я от вас устала! — закатила глаза Оливия.

Колдблад тяжело вздохнул. Было заметно, что он с трудом ее терпит, и теплое отношение, зародившееся в его душе, сейчас проходило проверку на прочность. Ему было тяжело поверить, что прямолинейная невоспитанность Оливии скрывает двойное дно, что за ее вульгарной жеманностью, за наивной ложью, за тщеславием красивой женщины скрывается многолетняя борьба с собой, стыд и чувство вины. Нет, Оливия оказалась не так поверхностна, как он полагал, но ее глубина была неприглядна: у хорошего человека она вызвала бы омерзение, однако в Колдбладе пробудила симпатию. Он, безусловно, знал, что Оливия сгубила свое дитя, он поэтому ее и выбрал, но он не представлял, что она так мучается, что прошлое еще имеет над ней такую власть. Своими бесплодными чаяниями обрести искупление она напомнила ему его самого, и сердце его дрогнуло, заставив усомниться в исходном плане. Но время шло, приближался конец весны, и трудное решение должно было быть принято.

— Хорошо, дорогая, я расскажу тебе то, что тебе надлежит знать. И как обычно, от меня ты услышишь только правду. Но не здесь. Следуй за мной.

— В оранжерею?

— В малую гостиную.

Кивнув, Оливия замолчала. Граф шел рядом, такой высокий, красивый, безумный… и такой несчастный. Будто часовой механизм сработал у нее в голове. Да он же несчастен! Почему же раньше ей не приходило это в голову, почему, сетуя на его характер и исподтишка изучая его, она ухитрялась этого не замечать? Как же она была слепа! Только его несчастье, каким бы ни была его природа, все равно не дает ему права обращаться с ней так, будто она второго сорта. Она человек, и у нее есть то, что называется человеческим достоинством, и он обязан с этим считаться, пусть даже их брак явный мезальянс и фикция. Он, кажется, невысокого мнения о ее интеллекте, хотя она читала явно больше и, скорее всего, осведомлена о мире лучше. Что с того, что ей не нравятся глупые философские дебаты? Что с того, что остроумные ответы всегда запоздало приходят ей в голову? В графе только и есть, что надменность, а поддень ее — так там одна шелуха. Но почему же ей так хочется доказать ему, что она ему ровня? Что она не только хороша собой, но и умна, что она ему подходит? Да почему ей вообще хочется, чтобы он считал, что она ему подходит?

Прежние переживания возвращались к ней. Колдблад по-прежнему мучал ее своей недостижимостью, особенно теперь, когда открылась невероятная тайна Того-Кто-Живет-На-Холме (надо будет написать Хэлли!). Неужели я люблю его? — с ужасом спросила себя Оливия. И с еще большим ужасом сама себе ответила: да, кажется, люблю.

В малой гостиной растопили камин, но воздух все равно был сырой. Оливия подошла к огню и начала греть руки, рассматривая свои пальцы, тонкие и некрасивые, точно костяшки. Похудев, она потеряла не только румянец, но и врожденную грацию. Она выглядела и чувствовала себя так плохо, что если бы ее увидел мистер Хаксли, он забрал бы ее домой и выписал лучших докторов из города. Только некуда ее забирать теперь: нет у нее дома. И отца она больше никогда не увидит. Она вытерла тыльной стороной ладони выступившие слезы. Колдблад сел за рояль и машинально взял пару аккордов.

Они долго молчали. Оливия плакала, граф одной рукой наигрывал печальный мотив. Наконец, Колдблад первым нарушил молчание:

— Восемьдесят восемь. Четвертое неприкосновенное число. Четвертое примитивное полусовершенное число. Избыточное число. Для математика восемьдесят восемь — обычное число, одно из бесконечности прочих чисел. И вместе с этим восемьдесят восемь клавиш, восемьдесят восемь звуков, — алфавит языка небесных сфер. Музыка — это язык нашего творца, нить, проходящая через сердца всего живого на земле и связывающая их воедино…

— Перестаньте, — горестно перебила его Оливия. — Какое это теперь имеет значение? Литература, музыка… красота… не имеют смысла. Это глупый фон несправедливой жизни… Я… — она сглотнула слюну, попыталась продолжить говорить, но запнулась снова. Она больше не слышала мелодии за спиной, а потому не была уверена в том, что граф все еще позади нее. Возможно, именно это и придало ей сил. — Просто… Я ненавидела Боба Динки так, что если бы у меня хватило сил и смекалки убить его, я бы его убила. Я была гордой, а он был такой… такой болван, увалень, я так просила его пожалеть меня, но он… Каким же дешевым пойлом воняло у него изо рта! А под его мерзкими ногтями была грязь… И сам он был мерзкий, мерзкий!.. И когда родился этот ребенок, то с его красного сморщенного личика на меня таращились глупые выпученные глазищи Боба Динки. И все перевернулось у меня внутри при мысли, что весь остаток жизни мне придется терпеть глаза Боба Динки у себя под боком… Я не знаю, как объяснить, но если бы младенец был меньше похож на него, то я, возможно, бы примирилась… Но эти глаза… Видеть эти ненавистные глаза и снова, раз за разом, вспоминать алкогольную вонь, грязные ободки ногтей, толстые пальцы, поросячье лицо… Я бы не смогла, я бы сошла с ума… Когда я держала его под водой, я была счастлива, я так сжимала его шею, что возможно, сломала ее раньше, чем вода наполнила легкие. Но мой триумф кончился, когда я подняла на поверхность это маленькое тело… Глазки были закрыты, и он казался спящим, и я тормошила его и делала ему массаж сердца, но он не просыпался… Я не знаю, была бы я сейчас счастливее, останься ребенок в живых, и это изводит меня, что возможно, я сама отчасти виновна в крахе своей судьбы… Господи, ну почему же так больно, почему так больно!..

Тяжелая ладонь опустилась ей на плечо, и Оливия вздрогнула: она не слышала шагов и не знала, что граф подошел так близко.

— Боб Динки мертв, — спокойно сказал он.

— К-как мертв?!..

— Когда я узнал твою историю, я разыскал его.

— И убили его?

— Да.

Граф вспомнил, с каким презрением и жалостью смотрела на него Крессентия после его поступка, он подумал, что убийство никогда не смогла бы понять Ката, даже если бы он убил ради нее, но Оливия… Ее глаза лучились благодарностью, и хотя он совершил возмездие скорее из чувства справедливости и долга, из желания найти для Себастьяна хотя бы временный суррогат сердца, он почувствовал, что тяжелый груз свалился с его плеч. Если раньше он еще сомневался, то теперь был убежден, что поступил правильно.

— Спасибо, — беззвучно прошептала Оливия. — Спасибо.

Такая исхудавшая и тоненькая, с нервно прижатыми к груди кулаками и покрасневшими глазами, она казалась ему почти святой. Муки возвеличили ее, ее красота теперь сияла как бриллиант: так, что больно было на нее смотреть, но хотелось смотреть, не моргая. Как же она сейчас была похожа на Элинор!

Оливия вдруг подалась вперед и сомкнула руки вокруг его туловища, прижавшись щекой к груди.

— Я знаю, что вы несчастны, ваша светлость. Я знаю.

Это бесконечно тронуло его. Он даже подумал, что в других обстоятельствах и в другое время он смог бы ее полюбить, несмотря на все изъяны и червоточины.

Она поцеловала его, и в этот раз Колдблад не стал ее отталкивать. В ней он видел свои страдания, и отдавая ей любовь и утешение в той степени, в которой был способен это сделать, он словно утешал сам себя. Распутав завязки ее платья и расстегнув корсет, он бережно поднял ее на руки и положил на тахту, а сам навалился сверху, целуя ее плечи, ключицы, нежную кожу живота. Забывшись, он шептал ей на ухо ласковые слова, и его сердце забилось под сковавшим его льдом, когда вместо холода он ощутил лишь жар желания.

Когда все закончилось, Оливия положила голову графу на грудь, его пальцы играли прядью ее волос. Оба они все еще были слишком разгорячены, чтобы заметить, насколько узкая тахта малопригодна для любовных игрищ.

— Вот мы и стали мужем и женой, — прошептала Оливия, первой нарушив молчание. Вместе с молчанием нарушилось также что-то еще, тот неосязаемый и хрупкий покров близости, заставивший их на время почувствовать себя единым целым. И Оливия впервые пожалела о том, что за всю свою жизнь так и не научилась вовремя придерживать язык.

Но было слишком поздно. Магия развеялась. Все духовное и возвышенное, как будто бы соединившее их, на поверку оказалось пресным и плотским. Они были просто мужчиной и женщиной. Просто случайно оказались на одном плоту в бушующий шторм. И граф перестал играть ее волосами, вздохнул и прикрыл глаза.

— У меня был брат, Оливия, брат-близнец, — невпопад сказал он, еще немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом уже не мог остановиться. — Ты, наверное, знаешь об этом, раз уже побывала в комнате, которую я прячу от посторонних глаз. Там сохранился единственный уцелевший портрет нашей семьи. Я не хочу его видеть, но не могу от него избавиться: прошлое держит меня в цепях, как и тебя, дорогая. Моего брата звали Гордон. Мы никогда не были слишком дружны. Наш отец, удивительно мудрый человек, был удивительно плохим родителем. Всю свою любовь и заботу (коих было прискорбно мало) отец распылял на меня, так что брату не оставалось ни капли. Гордон был старшим и наследовал титул, но этого ему было мало: он хотел быть единственным сыном, и в его глазах я был врагом и соперником за внимание отца. Он мне проигрывал, и каждый проигрыш сопровождался истерикой. Только став юношей, брат научился обуздывать свой нрав, и его экзальтированные припадки сменились тихой молчаливой ненавистью. В конце концов, эта ненависть сточила все хорошее, что в нем было. Когда наш отец умер, магия к Гордону, и он решил побороть меня во что бы то ни стало. Из мести он женился на девушке, в которую я был влюблен, и казалось бы, на том он должен был успокоиться, но ничто не могло принести ему удовлетворения. Холод оказался сильнее, чем могло вынести его слабое, себялюбивое сердце. Чтобы спастись от него, чтобы не стать Ледяным, он начал совершать чудовищные злодеяния.

— Ледяными? — нахмурила лоб Оливия, впервые решившись перебить повествование.

Колдблад нежно погладил ее по щеке, девушке показалось, что он снова собирается отчитать ее за нетерпеливость, но мысли графа давно были не здесь.

— Неужели ты никогда не слышала о Ледяных? А о феях? Об эльфах? Раньше магический народец часто являл себя смертным, люди задабривали его жертвоприношениями, умоляя об урожае и благосклонности, смельчаки искали эльфийские пещеры, наполненные драгоценными камнями, барды — секрет музыки фей, раз услышав которую, теряешь рассудок. Человечество сильно изменилось за прошедшие столетия. Люди теперь верят в саморегуляцию природы и не признают вмешательства иного разума. Если только это не разум божественного свойства, — граф ухмыльнулся, и если бы его сейчас видела Ката, она бы нашла явное сходство с Гордоном. — Я не могу сказать, что феи управляют природой, скорее, феи и есть сама природа. Они сотканы из эфирной субстанции, тонкой и легкой, как облако: из магии и стихий. Четыре клана по три месяца управляют миропорядком: клан севера, востока, запада и юга — и несмотря на то, что случаются межклановые войны, этой договоренности уже тысячи лет. Благодаря ей люди знают четыре сезона, вовремя засеивают поля и собирают урожай. Но поскольку мир фей — это мир хаоса, нужен тот, кто следил бы за равновесием и устанавливал порядок. Это делаем мы, Хранители. Все Хранители раньше когда-то были людьми, пока однажды тем или иным способом не стали частью магического мира. Крессентия, Хранительница востока, была похищена прямо из-под венца: восточный клан жить не может без любви и танцев и грешит похищениями юных прекрасных дев. Аурелия, Хранительница запада, была странствующей сказочницей и сама нашла мир фей — редкая честь для смертного. Лео, Хранитель юга, — ребенок, последовавший за музыкой и заблудившийся в лесу. Среди всех, Хранители севера — единственные, кому магия передается через кровные узы, именно поэтому лишь нас величают «королями». Это благодаря особой природе северных фей, Ледяных… Они настолько иные, что о них вообще мало что известно. Высокие альбиносы, от чьей красоты можно ослепнуть, они живут высоко в горах, в расщелинах скал и ледяных пещерах. Они не поют и не танцуют и равнодушны к делам смертных. Лишенные чувственности рабы холода, они не знают ни боли, ни удовольствия. Единственное, что может на короткое время пробудить их чувства, — это сердца людей. Но получить человеческое сердце — задача не из легких. Сердце нельзя забрать против воли, сердце, полученное путем угроз и насилия, спустя несколько дней гаснет навеки. И мой брат, чувствуя, что превращается в Ледяного, пользуясь своим положением, начал охоту за сердцами смертных.

— Те скелеты в подземелье?.. — тихо спросила Оливия, придвигаясь ближе к графу, отчасти чтобы поддержать его, отчасти, чтобы переменить позу, в которой у нее начали затекать конечности.

— Да, — тихо сказал Колдблад, и на миг губы его судорожно сжались, но потом на мраморном лице вновь появилось хорошо знакомое выражение отчужденности. — Ведь что такое ледяное могущество? Чтобы вынести холод, нужны стойкость и мужество, а расшатанная психика моего избалованного брата этому не способствовала. Он обезумел. Настала суровая зима, снег валил не переставая, дороги сковало льдом. А Гордон все рыскал по свету в поисках наивных дам, которые под его чарами с радостью расставались с самым ценным, что у них было. Гордон утверждал, что любил каждую из них, что без любви он никогда бы не смог заставить их воспылать к нему страстью, поэтому изображал глубокую скорбь, убивая апатичные тени и складывая тела в подземелье замка, превратившееся в склеп. Он рыдал, рвал на себе волосы, месяцами не снимал траур. Но каждый раз начинал по новой. Что тут сказать? Паяц обнажил свою суть, шут получил королевские регалии. Брат не мог остановиться: терзаемый мучительным холодом, он пристрастился к живительному нектару чужих сердец. Лишь тут другие Хранители взбунтовались. Феи запада выковали волшебное зеркало, в которое заманили брата. Ледяное могущество по-прежнему было при нем, а значит, мне пришлось, пересекая границы миров, навещать его, чтобы обязанности Хранителя севера оставались исполненными. Мне пришлось сковать свое сердце льдом, чтобы сохранить твердость духа. Это зеркало в комнате за фамильной галереей, и именно поэтому я запрещаю посторонним пересекать ее порог.

— А что будет, если разбить зеркало?

— Я задавался этим вопросом. Узник, скорее всего, погибнет, но вот что случится с магией… Этого нельзя предугадать. Ледяная магия — самая необузданная, она обладает невероятной мощью, и если позволить ей вырваться из зеркала бесконтрольно, случиться может самое страшное. Настанет вечная зима, или Ледяные получат доступ к сердцам смертных, или холод уничтожит все сущее… Не знаю. Случиться может все, что угодно. Но подожди, Оливия, дай мне закончить историю. Ведь я не сказал главного. Элинор, та девушка, на которой женился брат, произвела на свет сына.

— Себастьян?

— Да. Она скончалась во время родовых мук. У нее… уже… не было… сердца, — с трудом закончил граф, закрыв глаза. — Ребенок, родившейся у бессердечной матери, обречен на погибель. Особенно если он сын Ледяного Короля. Ему нужно новое сердце. Не суррогат, выманенный обманом, но сердце, отданное добровольно.

— Добровольно, — сдавленно повторила Оливия.

Граф перевел на нее внимательный взгляд:

— Я должен был завладеть сердцем кого-то другого, того, кто согласился бы отдать его и спасти Себастьяну жизнь. И я решил выбрать ничтожное сердце, сердце детоубийцы, сердце, призванное быть отданным.

Лишь сейчас смысл слов дошел до Оливии, заставив ее резко сесть на тахте.

— Мое сердце?!

— Да, — спокойно произнес граф.

— И вы решили меня покарать? — слезы брызнули у нее из глаз, но Колдблад и бровью не повел.

— Совершить справедливое возмездие. Я ожидал, что ты полюбишь меня.

— Холод сделал вас таким или что, не понимаю? — забыв о манерах, воскликнула Оливия, судорожно разыскивая под тахтой свои туфли.

— Оставим это. Сейчас я все тебе рассказал по одной простой причине: ты отдашь сердце не во имя любви ко мне, а во имя искупления своего греха. Ты мучаешься, Оливия, и мечтаешь прекратить свою боль. И теперь у тебя появилась возможность исправить ошибку прошлого.

— Я… я не знаю, что сказать, — обувшись, Оливия встала посередине комнаты, заламывая руки. Впервые за все время ее присутствия в замке, ей стало душно, отчаянно захотелось на воздух. — Почему я должна искупать чужой грех?!

— Просто подумай, Оливия, я ведь оказываю тебе услугу. У тебя перевязано запястье, дорогая. Ты слишком долго себя истязаешь.

— Я вам не дорогая… И я вам не разменная монета, и я не позволю с собой так обращаться!

Она выбежала из комнаты, по-ребячески хлопнув дверью, и в слезах кинулась по коридору. Много лун она грезила искуплением, ей хотелось положить конец боли, но сейчас куда сильнее в ней было желание жить. Впервые за долгие годы. Это неистовое желание било ключом, как родник, оно заставляло ее делать шумные, жадные вдохи, оно обострило ее ощущения до предела. Ей хотелось смотреть, как садится солнце, серебряной ложечкой помешивать какао, вдыхать аромат первоцветов, слушать звон капели и пение птиц. Ей больше не нужны были книги, этот абстрактный мир идей и искусственной реальности, призванный отвлечь от действительности, обесцветить подлинную жизнь, сделать ее однообразной и не заслуживающей внимания. Нет! Больше никакой бумаги, никакого печатного текста! Ей нужно было дышать, видеть, чувствовать. Она хотела быть живой. Она заслуживала быть живой! И она ненавидела Себастьяна.

Сворачивая за угол, Оливия была вынуждена резко дернуться в сторону: иначе ей бы пришлось врезаться в Кату. Сейчас, в ночи, Оливия с трудом ее узнала, даром что в руках гувернантка держала керосинку. Ката была растрепанной, на щеках ее пунцовели пятна, а в глазах сквозило странное возбуждение. Куда она шла? Что искала в коридорах глубокой ночью? От Оливии она отшатнулась почти в ужасе, точно застигнутая на месте преступления. А потом, взглянув на леди Колдблад внимательнее, Ката оторопела, и лицо ее налилось смертельной бледностью. Еще бы! Оливия выбежала в одной нижней рубашке, а в руках сжимала темно-синее платье и корсет, чьи завязки тянулись почти до самого пола.

Две сомнамбулы молча и враждебно уставились друг на друга, и ни одной не хватило сил нарушить молчание. Как много сейчас их связывало! Если бы они только знали, что обе только что услышали разные интерпретации одной истории, что обе были поставлены перед выбором, который навеки определит их судьбу и личность, то возможно, смогли бы помочь друг другу и нашли бы друг в друге поддержку. Но скованная гуверннатка и ее надменная госпожа друг друга не жаловали, между ними была пропасть, и сказать им друг другу было нечего. Поэтому обе разминулись и пошли по коридору в противоположные стороны, не оглядываясь.

========== Глава 14 ==========

Каменные ступени были неровными и крошились под ее шагами. Тьма, к которой глаза пытались привыкнуть, с каждым мгновением густела, как сливки. Длинные юбки путались в ногах, угрожая зацепиться за острый выступ и увлечь в стремительный винтовой вираж. В сотый раз Ката укорила себя, что не взяла ни керосиновой лампы, ни подсвечника. Прознав про отъезд Колдблада, она бегом кинулась в фамильную галерею, не думая ни о том, что за ее занятием ее могут застать слуги (которые, вне всякого сомнения, постараются донести графу о ночных рейдах в тайную комнату), ни о том, как она доберется до желанной цели в кромешной тьме.

Дверь была заперта, но свет тонким прямым лучом бил из замочной скважины, путеводной нитью стекая на ковер. Гордон уже ждал ее. Ката остановилась на пороге и протянула дрожащую руку к замочной скважине. Не издав ни скрипа, дверь отворилась, но и за ней была темнота. Лишь зеркало за портьерой слабо золотилось, указывая ей путь. Ката шагнула в отражение.

Она шла вперед во тьму, в этот раз забыв о предосторожности: она спешила. Но свет сопровождал ее. С каждым новым шагом слева и справа загорались свечи, и гасли, стоило ей немного уйти вперед, чтобы уступить черед другим. Огоньки длинных восковых тел, застывших в воздухе, образовывали коридор такой длинный, что разглядеть то, что ждало ее на другом конце, было невозможно. Но она и так знала, что там.

Гордон спокойно стоял, заложив руки за спину, ожидая, когда она приблизится. Сегодня его костюм был лишен малейших признаков неряшливости и сидел будто прямо на нем сшитый, волосы Колдблада были напомажены, лицо гладко выбрито, а туфли начищены до зеркального блеска. Весь лощеный и сияющий, своим обликом он мог бы сойти за благородного джентльмена, но блеск в глазах выдавал безумие.

— Вы пришли, — многозначительная улыбка тронула алый воспаленный рот. — Опять.

— Да, я… Пришла сказать, что этот раз — последний, — выдавила Ката, осознав на середине фразы, что нет, не последний. Гордон ухмыльнулся, будто прочитав ее мысли.

Поклонившись, он протянул ей руку в перчатке:

— Позвольте пригласить вас на полонез.

Ката опустила глаза. Колдблад не убирал руки.

— Я вынуждена напомнить вам о своем происхождении… Меня не обучали искусству танца.

Он улыбнулся и сказал шепотом, который, как и вся его речь, родился не на его губах, но в углах зала и рассыпался резонирующим песочным эхом:

— Так-так, а я вынужден напомнить вам, где вы, Ката. В месте, которого нет ни на одной карте, которого не может и не должно существовать. Я пленник этого места, но еще и король. И здесь все в моей власти.

Он провел рукой в воздухе, и если Оливия сочла бы этот жест признаком нездоровой любви к эффектным зрелищам и презрительно подняла бы брови, то Ката лишь ахнула, почувствовав, как заколотилось сердце.

Целые анфилады призрачных свечей зажглись вокруг них, заиграла тихая музыка, и совсем рядом вдруг появились танцующие пары. Старомодно одетые дамы неземной красоты и джентльмены в сияющих парадных костюмах — все бледные и печальные. Они двигались так слаженно, точно это была лишь одна пара, отраженная тысячей невидимых зеркал.

И Ката коснулась протянутой руки, почувствовав, что не может сопротивляться. Последний раз, повторила она себе, чувствуя, как одежда на ней меняет свои очертания, превращаясь в бальное платье из серебристого атласа, как волосы сами собой сплетаются в высокую прическу, как на слишком глубокое декольте ложится холод дорогого металла. Последний.

Они кружились по залу в этом зыбком царстве чужих снов, которое казалось хрупким, но таковым вовсе не было: напротив, хрупкой была Ката. Она не знала, зачем вновь и вновь возвращается сюда. В присутствии Гордона ей было неспокойно: от него веяло угрозой, в его страсти к драматическим эффектам сквозило что-то неприятно искусственное, он напоминал ей паука, готовящего ловушку. Но ей почти хотелось быть одураченной.

Его мир, холодный и причудливый, завораживал ее. Здесь все было не тем, чем казалось. Иногда они гуляли по улицам чужого города, и каждый раз Ката рассматривала небосвод, который не мог похвастаться изобилием оттенков: чернильный или темно-серый, он казался то блестящим, то пыльным.

— Здесь совсем не бывает солнца? Луны? Звезд?

— Откуда взяться звездам внутри зеркала? — снисходительно улыбался Гордон, предлагая ей локоть. Он жаждал ее прикосновений, которые облегчали его боль, но после первой встречи больше никогда не просил о них прямо. Всегда предлагал, никогда не настаивал.

У зазеркалья не было названия. Мосты здесь парили над ледяной пустотой, архитектура была непропорциональной и величественной. Над петляющими дорогами плыли тяжелые туманы, поглощая свет газовых рожков и принося с собой странные, незнакомые запахи. На дорогах мелькали силуэты, но исчезали в переулках прежде, чем удавалось их рассмотреть. Однажды Ката видела детскую карусель: аляповатых лошадок, крутившихся под балаганную музыку. Каждые пять минут карусель останавливалась, но никто на нее не садился.

— В детстве гувернантка водила нас с Финни на деревенские праздники. Увести нас от этой карусели было невозможно, — сказал Гордон, проведя рукой в воздухе. Неизвестно откуда соткавшийся туман поглотил лошадок, а когда развеялся, от карусели не осталось и следа. А балаганная музыка все еще играла.

И все же Кате нравилось это место. В реальности ей нужно было держаться незаметно и скромно, носить плотные серые платья из дешевой шерсти, обучать Себастьяна математике, истории и этикету, к которым он не проявлял интереса. А после преподавать ему уроки музыки. Тихо ступать по коридорам, надеясь на случайную встречу с графом. Вновь и вновь спускаться в оранжерею в молочных сумерках. Раньше ей нравилась подобная жизнь: нравились длинные прогулки по окрестностям и часы, проведенные с любимцем-воспитанником. Редкие мгновения наедине с графом. А теперь они казались ей сном наяву. Ката чувствовала себя собственной тенью: глухой и бессловесной. Подходя к зеркалу, она боялась однажды не обнаружить в нем своего отражения.

Здесь, в царстве Ледяного Короля, она много говорила, и ее внимательно слушали. Она носила роскошные платья из парчи, бархата, кружева и драгоценности. Она была красива, остроумна и даже умела танцевать. И нелогичный мир зазеркалья каким-то образом становился реальнее действительности.

Когда полонез закончился, от танцующих отделилась престранная пара и подошла к Гордону и Кате. Молодящаяся женщина с острым носиком и выступающими глазными зубами под руку с мужчиной, который галантно улыбался, глядя поверх их голов. Слепой, он использовал руку жены в качестве трости, и, как показалось Кате, с трудом держался на ногах. Стоячий воротничок, как у сутаны, полностью скрывал его шею, отчего казалось, будто голову наспех прилепили к туловищу.

— Мы рады, что вы почтили нас визитом, ваша светлость, — бархатным голосом протянула дама, не сводя с няни острых глаз.

— Вы хорошеете с каждым приемом, леди Рампви, — поклонился Гордон. — Признайтесь, вам все-таки удалось обернуть время вспять?

Красноватые глазки леди Рампви заискрились благодарностью; не будь ее щеки уже нарумянены, они бы заалели.

— Вы прекрасно знаете, что мне это ни к чему. У меня свой эликсир вечной молодости.

Когда они отошли поодаль, Гордон нагнулся к уху Каты и сказал вполголоса:

— Сегодняшний бал в честь юбилея леди Рампви. Ей исполнилось две с половиной тысячи лет. Ее новый муж, по сравнению с ней, совсем мальчишка: пока даже не разменял третью сотню.

— А выглядит она в разы моложе, — охотно поддержала Ката, принимая новую игру.

— Это потому, что она пьет его кровь. Вы обратили внимание на его старомодный воротник? Нужен, чтобы скрыть укусы. А на нетвердую походку? Когда приглашаешь в свой дом семьсот человек, будь добра, потрудись хорошенько, чтобы выглядеть подобающе. Годы, к несчастью, берут свое.

— Какой ужас! Бедный лорд Рампви. Почему он не разведется?

— Вы же видели, он слеп. Без нее и шагу ступить не сможет.

— Но он может ходить с тростью. Или купить собаку-поводыря. Или даже нанять человека в услужение, который помогал бы ему ориентироваться.

— По-вашему, слуга объяснил бы ему, какие цвета идут его типажу и какие фасоны скроют недостатки фигуры? — манерно протянул Гордон. — Повязал бы галстук правильным виндзорским узлом? Растолковал бы, какие книги и картины хороши, а кого явно переоценивают критики? Разжевал бы, что он должен думать о своих знакомых и какие связи надлежит поддерживать? Слуге известны прелести охоты и игры в гольф? А может, слуга знает, как нынче модно обставлять гостиную? Нет, — решительно опроверг он, — тут необходима леди. Но хватит об этом. Вы позволите мне пригласить вас на котильон?

И смеясь, Ката позволила увести себя в центр зала.

Пока няня наслаждалась иллюзиями, созданными для нее близнецом графа, Оливия знакомилась с реальной жизнью.

Первым делом она приказала отнести все книжки из ее комнаты назад в библиотеку и торжественно поклялась больше не читать романов. Никакого Реверенуса. Только тома и брошюры по естественным и социальным наукам. Возможно, биографии, но без фанатизма. Все остальное Оливия презрительно окрестила «доморощенной философией». И если бы книги принадлежали ей, она бы несомненно устроила костер на участке перед домом и смотрела бы, как язычки пламени слизывают пустоту множества слов, обращая их в сизый пепел. Она так бы и сделала, если бы граф, трепетно собиравший редкие тома со всего мира, не пригрозил обратить ее в ледяную статую, если она сожжет хотя бы одну страничку. Оливия скорчила ему рожу, пока он не видел, и в отместку назвала библиофилом. Про себя. Она не забывала об осторожности.

— В этих текстах красота ушедших времен, красота идей и конструкций, красота созвучности, как в музыке, и образности, как в живописи, — нравоучительно вещал Колдблад.

— Я уже вам это говорила: красоту сильно переоценивают, — фыркала Оливия. — Да и не там вы ее ищете.

Она открыла для себя наслаждение чувственностью. И радовалась тысяче новых удовольствий, проскользнувших в ее жизнь. Разве удовольствие засыпать на чистых простынях, смаковать вино, подносить замерзшие ладони к камину сравнится с удовольствием жить лихорадочными образами, рождаемыми воображением? Самые простые вещи вроде холода и жажды становились ее новыми источниками наслаждений. Ей казалось, ее жизнь висит на волоске, поэтому каждый новых вдох она делала с жадностью, каждый новый рассвет встречала как последний. Кто бы мог подумать, что в простом существовании столько магии? Что «быть» — это не пассивный глагол, а активный. Она была, вот сейчас, именно в эту самую секунду. Кто знает, где она будет потом? Но сейчас она есть. Именно это важно. А уж почему и какой неведомый случай забросил ее в этот мир — вторично.

После их последнего разговора Колдблад разительно переменился. Он не напоминал о Себастьяне, давал время подумать, но Оливия всегда помнила, что ему нужно. И хотя граф отныне был любезен, временами нежен, улыбался и вел себя практически как образцовый супруг, хотя они теперь делили постель и много разговаривали о самых разных вещах, Оливия не позволяла сбить себя с толку. Ему нужно ее сердце, и только. Не она сама, а ее жизнь. Да, Оливия принимала беспечный вид и с удовольствием играла в семейную идиллию, но твердо стояла ногами на земле.

Ничего вы не получите, дорогой граф, посмеивалась она про себя, вам не заморочить мне голову. Свой грех я искуплю как-нибудь иначе, при жизни, искуплю его делами, поступками.

И якобы обдумывая предложение, она готовила план побега. Ей нельзя было возвращаться домой, но можно было поехать на юг, к морю и вечному солнцу. Там она окунется в жизнь и навеки забудет о холоде. И Оливия мечтательно улыбалась, потягивая горячий чай.

***В тот вечер Элинор была настолько хороша, что никто не заметил ее скверного расположения духа. Поклонники столпились рядом, угодливо улыбаясь, привлеченные теми же неотвратимыми силами, которые притягивают трутней к пчелиной королеве. Элинор благосклонно выслушивала их комплименты и посмеивалась над остротами, придерживаясь привычной линии поведения. Улыбка краешком рта, взгляд из-под полуопущенных ресниц и меткий комментарий. Баланс между тем, чтобы никого не обделить вниманием и никому не подарить надежду.

Между тем, за всей этой мишурой кокетства не пряталось большого интереса. Поклонники были давними и уже успели ей опостылеть; их разговоры всегда начинались с погоды и литературы, продолжались философией и опускались до бытовой психологии. Поэтому Элинор давила зевки, невзначай посматривая на часы на каминной полке и ожидая, когда подадут ужин. Как и всегда, аппетита у нее не было.

Когда пухлощекий Монгре, похожий на младенца во фраке, заговорил о Гегеле, Элинор, извинившись, покинула круг. Четыре пары глаз проводили ее с сожалением: кроме общего объекта обожания, их мало что связывало. Да и, надо думать, «Феноменология духа» отнюдь не была их излюбленной темой.

Элинор не спеша переходила из одной залы в другую, боясь ненароком перехватить чей-нибудь взгляд и быть затянутой в очередную утомительную беседу, куда ее зазывали ради того, чтобы погреться в лучах ее красоты и молодости. Она так привыкла к тому, что ее воспринимают исключительно как усладу для глаз, что часто не утруждала себя следить за нитью разговора и говорила невпопад. Эту черту мужчины находили «бесконечно очаровательной», а женщины злобно закатывали глаза. При этом Элинор отнюдь не была дурой — просто ей было невыносимо скучно.

Выпитое на пустой желудок вино навевало на нее сон и, чтобы немного взбодриться, а заодно перехватить пару минут одиночества, она вышла на балкон. Но здесь ее ждало разочарование: единственное, по ее расчетам, тихое место в доме было оккупировано сутулым молодым человеком, со смаком выкуривавшим едкую сигару. Элинор знала его как Гордона Колдблада, близнеца застенчивого Финнегана: одного из тех четверых поклонников, от которых она сбежала пятью минутами ранее.

Услышав шум открываемой двери, он обернулся, сигара съехала на кончик рта:

— Леди Элинор, какой сюрприз. Где же ваша свита?

— Кажется, всерьез увлечены Гегелем, — весело бросила она, ни капли не смутившись непривычно холодным приемом.

— Ну да, — усмехнулся Гордон. — Поддержание разговора о высоких материях, когда в голове сплошь низменные мысли — это, определенно, требует особого мастерства.

— О чем вы говорите? Они приличные молодые люди.

— А я разве утверждаю обратное? Только о Канте, Гегеле и Ницше у них самые поверхностные представления. Вряд ли они вообще читали что-то кроме школьных конспектов. И абстрактные концепции обсуждают, чтобы завоевать ваше расположение. Слыть интеллектуалом сейчас, знаете ли, модно.

Элинор заметила, что его плечи и волосы припорошены снегом, а нос пунцовеет на льдисто-бледном лице — должно быть, он был здесь с самого начала приема. Она опустила глаза вниз: то тут то там на белом снегу виднелись кучки пепла.

— Вы не угостите меня сигарой?

— И не подумаю.

— Нет?

— Нет. Только ценитель может по достоинству оценить этот сорт: вы же задохнетесь дымом. А запах, который после вы принесете с собой в зал, только подмочит вашу репутацию. Знаете, степень эпатажа должна быть обратно пропорциональна числу завистников: и вы себе экстравагантные выходки позволять не можете.

— Вот как? По-вашему, у меня много завистников? — она обхватила себя за плечи, жалея о том, что оставила в зале свою песцовую горжетку: подарок отца на восемнадцатилетие.

— Как же иначе, когда вы единственная красивая женщина в зале, — Гордон затушил сигару о пилястру и щелчком сбросил ее вниз. — Другие смогут ослабить корсеты только, когда узнают о вашей помолвке. Как вам мой брат, кстати? — прищурился он, — достойный кандидат в спутники жизни?

— Ну, так уж и единственная, — засмеялась Элинор, пропустив мимо ушей вопрос о брате. — А Маргарет Пратт?

— Никогда не понимал ажиотажа вокруг нее. Если она перестанет красить глаза, мы их не разглядим без подсказки.

— Какой же вы гнусный! — засмеялась Элинор, на дух не переносившая Маргарет с ее лицом-сердечком, пухлыми, вечно приоткрытыми алыми губами и глазками-щелочками. — Ну а Стефани Вин де Клау?

— Нашли кого привести в пример! Рядом с ней воздух стынет. Говорят, если ее поцеловать, превратишься в камень.

— Но она ведь красива! — настаивала Элинор. — В ней столько аллюра, столько благородства…

— Не в моем вкусе.

— Констанция Пенроуз?

— Спина колесом и надменный прищур.

— Мелоди Статенхайм?

— Лодыжки.

— Что лодыжки?

— Как два столбика, не замечали?

— Нет! Да вы то как могли заметить?! — воскликнула почти разъяренная Элинор.

— Видел, как она спускалась с коляски.

— Значит, только для виду держитесь особняком, а на самом деле исподволь разглядываете девичьи ножки, так, что ли? — дразняще улыбнулась девушка.

— Само собой, — не моргнув глазом, парировал Гордон. — Не переживайте, у вас самые прелестные.

— Ну, знаете…

— Возвращайтесь в зал, пока вас не хватились, — устало вздохнул Гордон, и Элинор вдруг впервые в жизни почувствовала, что кто-то не желает ее общества, и, как и всякого единственного в семье и оттого залюбленного ребенка, папину дочку, это открытие возмутило ее до глубины души.

— А вы? Почему не присоединитесь к остальным?

— Они мне противны.

— Тогда зачем пришли?

— Отдать дань высшему обществу за сомнительное удовольствие быть его членом, — он криво оскалился. — Прошу, оставьте меня. Идите побалуйте своих поклонников лишним добрым словом — от вас не убудет.

— Да вы просто грубиян, — укоризненно покачала головой Элинор, но уходить не спешила, с любопытством рассматривая длинные суставчатые пальцы, которыми он отстукивал нервную дробь по перекладине. Рыбьи глаза не отрывались от невидимой точки впереди: он был точно юнга, высматривающий полоску берега.

— Правда? Что ж, замечать это вслух тоже идет вразрез с правилами хорошего тона… Так что вы думаете о моем брате?

— Думаю, что он куда лучше вас, — отрезала девушка. — Милый, воспитанный и танцует замечательно.

Она хотела его уколоть, но синеватые губы Гордона вдруг тронула довольная улыбка.

— Так-так, — радостно пробормотал он и впервые оторвал взгляд от линии горизонта, чтобы посмотреть ей в глаза.

А он красив, подумала вдруг Элинор. Ее совсем не привлекал розовощекий, пышущий здоровьем Финнеган, но от болезненной тонкости черт Гордона вдруг затрепетало сердце. Ей до смерти захотелось узнать, что скрывается за его резковатым цинизмом, за усмешкой, притаившейся в уголках тонкогубого рта. Должно быть, эта броня прячет невероятно тонко чувствующую душу, решила Элинор.

— Бьюсь об заклад, вы танцевать не любите, — сказала она.

— Увы, — пожал плечами Гордон. — Впрочем, один раз я готов сделать исключение. Но только для самой красивой девушки в зале.

***

Сегодня на каждой ветви дуба сидело по белоснежному голубю, а в воздухе пахло мускусом и тиной. Небо было цвета свежих чернил.

— Ах, как мне не хочется, чтобы наступило утро, — снова прошептала Ката, крепче сжав длинную ладонь Гордона. Вдвоем они сидели у черного как смоль пруда, в глубинных водах которого плавали по спиралям сияющие перламутром рыбы с хвостами, трепещущими, как вуали вдов.

На Кате было белое воздушное платье и лилии в волосах. Она казалась себе нимфой Эхо, заманившей Нарцисса к горной реке.

— Ваш мир прекрасен. Я бы хотела навсегда остаться здесь.

— Это невозможно.

— Но я все продумала! Я скажу лорду Колдбладу, что ухожу, а на самом деле, приду сюда и останусь здесь навеки с вами, как и должно было быть. Я облегчу ваши муки, подарю утешение, составлю компанию…

— Нет! — разъяренно выдохнул Гордон, резко дернув головой. Стая белоснежных голубей вдруг превратилась в черных ворон, которые разразились громким тревожным карканьем.

Вскочив на ноги, Колдблад запустил в них камнем, но еще раньше, чем он достиг их, птицы слились с тенями и стекли на землю, затерявшись во мгле.

— Глупая девчонка! Ты не понимаешь! Пусть даже с золотыми стенами, тюрьма остается тюрьмой. Я могу развлекать нас какими угодно картинками, но это не изменит главного: здесь я ничего не чувствую, кроме боли. Боли как невидимых кандалов. Все, что я хочу, это вновь почувствовать, что значит быть живым: уставшим, голодным, пьяным, сонным. Каким угодно, но только не заплесневелой мумией! Не… не букашкой, застывшей в янтаре собственной вечности, понимаешь?!

— Но, — пролепетала Ката, чувствуя как слезы обиды наворачиваются на глаза, — вы же говорили, что мои прикосновения вас лечат, что, когда я рядом, вы не чувствуете боли?

— Это так, — прерывисто вдохнул и выдохнул Гордон, с видимым усилием контролируя очередной припадок. — Все так. Но не чувствовать боли еще не означает чувствовать себя живым, так ведь? Я хочу быть хозяином своей судьбы, а не рабом собственного властолюбивого и вероломного братца. Ты ведь знаешь, что можешь мне помочь, так ведь? — он опустился перед ней на колени и поцеловал в скулу, а потом положил руки на плечи. — Понимаешь ведь, что моя жизнь в твоих руках, ведь так? Ты ведь можешь положить конец моим мукам… Можешь ведь вывести меня отсюда, а там, в настоящем мире, когда я верну себе могущество, ты станешь моей законной женой и я покажу тебе удовольствия реального мира. Все, что захочешь. Поедем в круиз по семи морям! Заведем ребенка! Вот чего бы тебе больше всего хотелось?

Ката опустила глаза и закусила губу. Пока он так возвышался над ней, она боялась совершить лишний вдох.

— Ну конечно же! — с горьким надрывом выдавил Гордон, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к ней спиной. — Не говори ничего, я ведь тебе противен, так?! Ведь и этот мир тебя влечет не ради меня, а потому, что здесь ты можешь быть красивой и свободной, так?

— Ну зачем вы так… Это неправда! — вспыхнула Ката.

— Да если в этом все дело, знай, что я могу подарить тебе какой угодно облик! Ты стоишь на пороге удивительной жизни, но вопреки логике не торопишься открывать дверь…

— Что же будет с его светлостью? — почти шепотом спросила Ката, боясь поднять глаза.

Она ожидала нового припадка ярости, но, к ее удивлению, Гордон лишь пожал плечами:

— Теперь, когда я встретил тебя, я больше не горю желанием отомстить. Да, Финнеган потеряет могущество, но поместье и титул я ему оставлю. Мы же с тобой отстроим все заново дальше, на севере, среди горных ущелий и алмазных пещер. Я не тороплю тебя с принятием решения, Ката. Но обещай, что подумаешь над моими словами, хорошо? А теперь возвращайся домой. Светает.

========== Глава 15 ==========

Решение пришло к Оливии вместе с конвертом от Хэлли, из которого помимо обычного скудного письма, выпала карточка с приглашением на свадьбу. Хэлли, к несчастию родителей, не одобрявших ее выбор, выходила замуж за Даниэла.

Оливии было безразлично, за кого ее сестра выходила замуж. Что было важно, так это скоропалительность свадьбы (Хэлли несомненно была в положении). Торжество было назначено на начало июня и предоставляло возможность претворить в жизнь план побега, занимавший ум Оливии последние недели. Оставалось лишь найти нужные слова, чтобы убедить Колдблада пренебречь своим правилом о принудительном заточении.

Следуя давно устоявшемуся ритуалу, перед тем как покинуть покои, Оливия придирчиво осмотрела себя в напольном зеркале и с радостью констатировала, что пребывает в одном из лучших дней своего цикла, когда черты лица будто бы мягче и симметричнее, чем обычно, цвет кожи — румянее и под глазами нет синевы. Она заметно поправилась и вернула себе цветущий вид, какой имела до замужества. Еще и волосы ее были уложены иначе: набок, как это недавно стало модно, и это необыкновенно подчеркивало изящный овал ее лица. Кисть ее правой руки теперь украшал золотой браслет с подвеской в виде лилии — неожиданный подарок графа. Оливия приняла его с беспечностью и иронией, стараясь не показывать, как много он для нее значит, но берегла его больше, чем какой-либо другой предмет из своего гардероба. Она даже ложилась в нем спать, рискуя порвать тонкую цепочку, а посреди дня часто задумчиво теребила подвеску, до тех пор пока металл в ее пальцах не становился теплым.

Теперь она грезила о юге: о светлых льняных платьях, шуме прибоя, звуках гитары и холодном шампанском. Она никогда не была на юге прежде — все ее представления были зарождены прочитанными романами, — но ей казалось, что именно там, любуясь садящимся солнцем на исходе длинного дня, она обретет покой и гармонию, и она набиралась терпения. В глубине души ей бы хотелось, чтобы Колдблад сопровождал ее, оставив ненавистный им обоим холод и свои первобытные убеждения, будто она должна отдать свое сердце мальчишке, но она знала, что на это не стоит рассчитывать. Она не понимала графа, его одержимость искуплением, меланхолию и чувство долга, но интуитивно она чувствовала, что решение, на первый взгляд казавшееся самым простым и удобным для них обоих, было бы им с презрением отвергнуто. И раз так, все, что ей оставалось, это взять свою судьбу в свои руки.

Колдблада она нашла в малой гостиной: он всегда приходил сюда после завтрака. У Оливии тоже появилась своя привычка. По ее просьбе, в комнату из гостиного зала перенесли кресло и поставили у дальней стены, где его не могли достать сквозняки (несмотря на самый разгар весны, холода и не думали покидать территорию поместья), и Оливия устраивалась в нем, и слушала музыку. Она ждала, что таким образом лучше сможет понять графа, но он больше никогда не приоткрывал дверь в свое сердце, выбирая короткие этюды, требующие виртуозной техники и скучные для неискушенного слушателя.

Обычно, поглощенный игрой, граф не удостаивал вниманием Оливию, когда она появлялась в комнате, но сегодня, завидев ее, он быстро и, как показалось леди Колдблад, неловко перепрыгнул к финальным аккордам.

— Дорогая, не хотел поднимать этот вопрос за завтраком, но скажи мне, пожалуйста, когда ты в последний раз видела Кату, она случайно не показалась тебе немного… не в себе?

— Не более, чем обычно, — резко пожала плечами Оливия.

— Не знал, что она у тебя в немилости.

— А я вот никогда не понимала причин вашего… фаворитизма. Вы всегда подчеркивали, какой Ката замечательный человек, говорили, что она сердце этого дома, но лично я этого никогда не замечала. Мне она всегда казалась сотканной из лжи, — Оливия поморщилась, вспоминая дрожащие руки Каты и ее будто бы молящую о снисхождении улыбку. В последнее время гувернантка и в самом деле стала еще несноснее: какое-то затаенное торжество теперь читалось в глазах Каты, когда она встречалась с хозяйкой дома. Ката словно знала что-то такое, чего не знал никто, и это знание вызывало в ней чувство превосходства по отношению к окружению. Возможно, она ждала предложения руки и сердца от одного из слуг дома? Конечно, Ката — замухрышка, но, по крайней мере, молодая, выносливая и хорошо образованная. Впрочем, у Оливии были дела поважнее, чем думать о гувернантке.

— Возможно, она казалась тебе сотканной из лжи, — поджал губы граф, — потому что ты смотрелась в нее, как в зеркало. Я всегда забываю, что ты не способна видеть за пределами своего отражения.

Оливия, которая, действительно, искала себя везде: в столовом серебре, полированном дереве, позолоченных рамах и стеклах сервантов, может и надула бы губы в другое время, но сейчас ссориться с Колдбладом противоречило ее далеко идущим планам.

— Что поделать, если отражение до того прекрасно, что так и притягивает взор? — игриво развела руками она.

— Тщеславие — смертный грех.

— Как и гордыня. С каких пор вы говорите, как проповедник? Как бы то ни было, а ведь вы правы: в жизни Каты что-то происходит. Она кажется взбудораженной. Я бы даже сказала, счастливой и взволнованной, как невеста перед алтарем, — положив руку в карман, Оливия нащупала карточку приглашения. — Кстати, по поводу невесты, я получила прекрасную новость: Хэлли, моя любимая сестренка, выходит замуж!

— Не понимаю, какое отношение имеет твоя сестра к Кате, — поморщился Колдблад, — но в своем ответном письме не забудь передать мои самые искренние поздравления. Если у тебя есть желание сделать молодоженам неприлично дорогой подарок, все мои средства в твоем распоряжении.

— Мы приглашены на свадьбу, и я бы очень — очень! — хотела пойти. У меня нет и не было никого ближе сестренки, — кривила душой Оливия. На самом деле, лишь в разлуке в их отношениях с Хэлли появилась глубина, и за последние месяцы в письмах они сказали друг другу столько, сколько не сказали за двадцать лет, которые прожили под одной крышей. Но принимать эту глубину за любовь было бы опрометчиво.

— Одним из условий нашего контракта стало то, что ты не покидаешь территории поместья, — напомнил Колдблад.

— Я помню, — кивнула Оливия. — И потому я хочу предложить вам новый контракт, — она опустила глаза в пол, переступила с ноги на ногу, изображая смятение (движение, подсмотренное у Каты), потом взяла ладонь Колдблада в свои руки и умоляюще подняла на него глаза. Оливия знала, что когда она вот так, снизу вверх, смотрит на него, выражая полную покорность и зависимость от его воли, это берет его за душу. Она видела и сейчас, как что-то изменилось в его строгом лице, как чуть двинулись брови, расширились ноздри, дрогнул рот, и вдохновенно продолжила плести свою сеть:

— Я много гуляла эти дни: думала о своей жизни, наблюдала за Себастьяном… Мне было непросто на это решиться. Вы должны понимать, что в моей жизни совсем не осталось ничего светлого, лишь ужасная печаль, раскаяние и неприкаянность. Помните, как меня по приезду занимали книги? Вы сами видели, как теперь чтение отвращает меня. Это все мое прошлое, тот мой поступок… Но теперь… я, кажется, готова.

Он молча нагнулся и с редкостной нежностью и торжественностью поцеловал ее в губы, точно второй раз брал ее в жены.

— Я горжусь тобой. Ты узнаешь, что великая жертва — это еще и великое счастье.

— Но перед тем, как я… сделаю это, перед тем, как я подарю свое сердце этому мальчику, я прошу у вас лишь об одном маленьком снисхождении. Позвольте мне присутствовать на свадьбе Хэлли! Я хочу видеть воочию, как сияет счастьем ее хорошенькое личико под белоснежной фатой, увидеть счастливые слезы в глазах матери и гордость на лице отца.

Сказав эти слова, Оливия почувствовала, что переборщила со сладостью в голосе, и поспешила исправить положение:

— Даже осужденному на смерть разрешено последнее желание, — напомнила она.

— Я не могу ничего обещать сейчас, мне нужно подумать, — рассеянно сказал граф, и Оливия поняла, что победила ценой малых усилий.

Она постаралась скрыть свое ликование. Круто развернувшись на каблуках, Оливия бросила через плечо:

— Я схожу прогуляться по окрестностям. Вернусь к обеду. Не желаете ли составить мне компанию?

Граф отрицательно покачал головой, разглядывая нежную линию ее маленького розового ушка, похожего на ракушку, мочку которого украшала жемчужина. Пока Оливия, придерживая платье за подол, плыла к выходу, Колдблад не сводил глаз с тонкого рыжеватого завитка волос, выбившегося из ее прически и спускающегося вдоль шеи, и этот завиток вызвал в нем волну воспоминаний, которых он остерегался в дневное время. Он представил себе, как это грациозное тело выглядит без одежды: тонкие предплечья, родинку на животе и резкий, хищный изгиб талии, даже без корсета. Не без сопутствующего смущения он перебрал в голове некоторые моменты, случившиеся, когда они делили вместе ложе, и с неудовольствием ощутил нарастающее напряжение в паху.

А ведь после того, как они вступили в любовную связь впервые, Колдблад и не предполагал, что это случится вновь, да еще и так скоро. До тех пор ничто в Оливии не пробуждало его чувств. Она казалась ему поверхностной, мелочной, и он слишком презирал ее за кривляния, чтобы проникнуться ее броской, почти вульгарной красотой, которую она выставляла напоказ, точно королевские регалии.

Но желание застигало их обоих врасплох снова и снова, так, что они дарили друг другу свое тепло даже чаще, чем это было прилично. Пожалуй, так часто, словно они были юнцы, влюбленные друг в друга до безрассудства и сбежавшие из-под опеки родителей, чтобы тайно обвенчаться. Правда, сейчас, после визита Оливии, граф почувствовал что-то еще кроме зова плоти и досады. Тоска сдавила его грудь, и он никак не мог понять, почему вместо радости от исполнения давно намеченного плана (жизнь Себастьяна наконец будет вне опасности!), пусть и с задержкой, вызванной так некстати назначенной датой венчания, он чувствует горечь и разочарование.

Не потому ли это, что он привык к Оливии, что лучше узнал ее, что полюбил их разговоры, всегда сводящиеся к обмену колкостями, и полные блаженства часы физической близости? Казалось, Оливия задвинула в дальний угол души собственную боль и снова стала легкой, игривой и непосредственной, как канарейка. Теперь она действительно соответствовала своему глупому прозвищу «Лив», которое, по ее заверениям, означало «жить, существовать».

И рядом с ней в нем медленно-медленно тоже начало пробуждаться желание жить, которое он потерял еще в юности. Точно на столетнем дереве, давно засохшем, отжившем свое, вдруг ни с того, ни с сего снова набухли почки, и вот-вот зашелестит молодая листва…

Только мертвецы не встают из могил. Разве может Ледяной Rороль впустить в свою жизнь весну и свет, не нарушив непреложных законов природы?

Временами ему хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями. Он, разумеется, никогда бы и словом о них не обмолвился Оливии, но вот Кате… прежней Кате, он, пожалуй, смог бы рассказать. Не напрямую, конечно, а исподволь, иносказательно, точно притчу. И прежняя Ката поняла бы его между строк, потому что только она, кажется, его и понимала. Прежняя Ката ответила бы в своей деликатной манере нечто уклончивое, но твердое, и для него все бы встало на свои места. Но прежней Каты больше не было.

И в этом лишь он и был виноват. Он предал ее в те сумерки, когда взял ее за руку и поцеловал, чтобы убедиться в правдивости слов Крессентии, и понял, что у нее jгненное сердце. Позже он стер ей память об этом случае, но что-то в ней было не так, как прежде. Это напоминало ему об одном случае из детства. Маленький Финнеган любил копаться в механизмах, пытаясь понять, как работают вещи, и однажды он разобрал на части отцовские часы с маятником, а когда собрал их обратно, обнаружил две лишние детали. Удивительным было то, что и без этих деталей часы работали, и отец ничего не заподозрил, но Финнеган знал, что часовых дел мастер бы не стал оставлять внутри корпуса случайные шестеренки, не имеющие предназначения. Он оказался прав. Ровно через год часы замерли, точно человеческое сердце перестало биться.

Теперь то же самое Финнеган сотворил и с Катой. Пытаясь понять ее устройство и предназначение, он разобрал ее на кусочки, а когда собрал вновь, новая Ката уже не была его Катой. Новая Ката была отрешенной и нетерпеливой, в оранжерее больше не появлялась, а если он приглашал ее на прогулку, соглашалась неохотно, точно делая ему одолжение. И смотрела она на него так странно, будто бы ставя под сомнение его реальность или же ожидая ответа на давно заданный вопрос. Графу не нравился этот взгляд, однажды он даже спросил Кату напрямик, уж не тревожит ли ее что-нибудь, и получил ответ до того уклончивый, что ощутил, как неприятно у него засосало под ложечкой.

Мысли о Кате, как всегда, навели его на мысли о Себастьяне, и он попытался представить себе тот долгожданный миг, когда мальчик абсолютно излечится от своего недуга и сможет поехать учиться в частную гимназию подальше отсюда. Уж тогда-то долг графа будет выплачен до последнего пенни. И долг Оливии.

Увы, все эти фантазии скорее растревожили его, чем привели в радостное расположение духа. Он попытался вернуться к музыкальным упражнениям, но его душа теперь звенела одним мощным диссонирующим аккордом, и, так и не сумев настроить себя на рабочий лад, Колдблад захлопнул крышку.

***

Ката наблюдала из окна за тем, как чемоданы графини укладывали в коляску, и удивлялась их количеству. В момент, когда казалось, что коляска забита доверху и больше ничего уже втиснуть в нее нельзя, лакей возвращался с очередной поклажей и, проворно передвигая чемоданы, сундуки и коробки, освобождал нишу, куда не без усилий заталкивал груз, помогая себе всем корпусом.

Ката смотрела на это непрекращающееся действо безучастно, как люди смотрят на огонь. Судя по темноте неба, вот-вот должна была начаться метель, и лошади могли завязнуть, но эта мысль не вызывала в ее душе волнений насчет безопасности графа и графини: Ката знала: что-что, а гибель на морозе им не грозит.

Она думала о том, куда едут Колдблады, в место под названием Роузвилл, южнее и восточнее. В это время года там должно было быть жарко и Ката пыталась вспомнить, как выглядят деревья под куполами зеленых крон. Наверное, так же, как выглядела бы оранжерея Колдблада, будь она под открытым небом и простирайся на много миль вокруг. Когда-то давно, когда Ката жила в пансионе, она любила гулять в яблоневом саду, особенно в период цветения, когда деревья были покрыты россыпью белых цветов, точно сахарной глазурью, и источали тонкий аромат.

Удивительно, до чего мимолетным оказывалось изобилие природной красоты. Ничто не могло сравниться с постоянством бессмертного Колдфилда, где грубые пейзажи являлись воплощением скульптурной мощи и величия, скалы напоминали дремлющих с начала времен великанов, а снежные ковры были совершенны, точно океан застывшего света. Ничто не могло затмить этот мир. Ничто, кроме поразительного и прекрасного мира из зеркала.

Когда последний чемодан был уложен, граф и графиня подошли к коляске и позволили лакею помочь им устроиться внутри. Ката провожала их взглядом. Граф держал руки сцепленными в замок за спиной, графиня что-то ему говорила, активно жестикулируя. Отсюда казалось, что на ней не было перчаток, но они, вероятнее всего, были розового или телесного цвета. Силуэт Оливии на фоне долговязой фигуры графа удивлял своей хрупкостью.

От Каты не могла укрыться перемена, произошедшая в отношениях между графом и его супругой. Она видела, как часто Колдблады теперь гуляли вместе: рука Оливии по-хозяйски покоилась на сгибе локтя графа, и часто — слишком часто! — их лица озаряли тени улыбок. Отчасти именно эта перемена послужила причиной, по которой маятник ее внутренних часов качнулся в сторону Гордона Колдблада, и Ката, хотя и была осторожна и благоразумна, ему поверила.

Впрочем, поверить Гордону не означало безоговорочно принять его сторону. Как бы сильно Гордон ни нуждался в ней, он был нестабилен и опасен, и даже от Каты это не могло укрыться. Она была зачарована им, но решиться провести его сквозь зеркало означало предать доверие милорда, и это было вероломно и бесчестно. Ката жалела Гордона от всей души: она даже была готова составить ему компанию по ту сторону зеркала, но освободить его она не могла.

Коляска уехала, но Ката еще стояла у окна. Она разглядывала деревянную раму арочного окна и заиндевевшие стекла. Морозные узоры напоминали страусиные перья, и Ката думала о творениях Гордона. Его инструментом тоже был иней, его руки создавали причудливые мозаики головоломок на библейские или бытовые сюжеты, а иногда и простые абстракции, вроде концентрических кругов, от которых голова кружилась и наваливалась тошнота, как от больничного воздуха. В работах Гордона была многословная изощренность, ему нравилось приводить свои картины в движение, разыгрывая перед Катой немые спектакли. И Ката, покинув зеркало, чувствовала в себе восхищенный трепет от соприкосновения с чем-то непостижимым, какой люди чувствуют, покидая священный храм.

Бросив последний взгляд на две широкие полосы от колес, Ката усилием воли заставила себя отойти. Она не хотела снова теряться в суете дня, но не в ее силах было подчинить время, вечно бежавшее слишком быстро.

Уже после обеда Ката чувствовала себя такой усталой, что легла подремать, и проснулась оттого, что кто-то трогал ее за рукав:

— Ката, Себастьян зовет тебя.

Это была Вера, одна из служанок, которую Ката любила. У Веры были большие руки, как у мужчины, которые не умели держать ничего хрупкого, и круглое лицо с белой нежной кожей и щеками такими красными, точно она натирала их брюквой. Она была слабоумна, отчего производила впечатление человека, то ли только что поднятого из постели, то ли готовящегося вот-вот отойти ко сну.

— Да, я иду, — не понимая спросонья, чего от нее хотят, ответила Ката. Она бросила взгляд на часы: у Себастьяна было время индивидуальных занятий.

Она ожидала найти его за письменным столом, корпящим над домашним заданием, но вместо этого мальчик развлекался тем, что сидя на полу бросал разноцветные стеклянные шарики в перевернутую шляпку Оливии. Попадал он редко, так что весь пол был усыпан шариками и, войдя в комнату, Ката поскользнулась и схватилась за спинку кровати, чтобы не потерять равновесия.

— Уехали? — мрачно спросил мальчик. Только сейчас гувернантка заметила, какими красными были его глаза.

— Не переживай, Себастьян, они ненадолго. Милорд вернется уже через неделю, — нагнувшись, Ката принялась собирать шарики, но Себастьян и не думал прекращать своей раздражающей игры.

— Я тоже хотел поехать в Роузвилл.

— Себастьян, перестань, пожалуйста. Что ты сотворил со шляпой леди Колдблад? — она нагнулась, поднимая шляпку с пола, — посмотри, как она помята, а с этой стороны поля и вовсе сломаны. — Что ты делал в комнате миледи?

— Она противная, — пробормотал Себастьян, спрятав рот под воротом свитера, как если бы тонкая шерсть могла заглушить его слова.

Ката чувствовала, как ее покидает терпение.

— Ты уже достаточно большой мальчик чтобы понимать, что не все вещи, которые мы думаем, мы имеем право произнести вслух.

— Значит, ты тоже думаешь, что она противная?

— Что я думаю, так это то, что если сейчас обнаружится, что ты развлекался вместо того, чтобы повторить параграф, то ты будешь серьезно наказан.

Себастьян только пожал плечами, продолжая катать шарики по полу.

— Имей в виду, если ты сейчас же не встанешь с пола и не сядешь за стол, останешься на обед без тыквенного пирога.

— Твоя голова похожа на тыкву.

Ката сжала пальцы в кулаки и поднесла ладони к щекам — она всегда так делала, когда теряла терпение.

— Себастьян, я жду.

Гримасничая, он показал ей язык и, схватившись за сердце, улегся на пол, точно побитый щенок.

— Очень натуралистично, — хмыкнула она, отодвигая для него стул из-за стола. — А теперь, пожалуйста, встань и займи свое место.

Мальчик раз дернул ступней, но больше не шевелился.

— Себастьян! — для пущей строгости Ката схватила карандаш и забарабанила его кончиком по столу.

Реакции не последовало.

— Себастьян?

Она нагнулась над ним, чтобы коснуться ладонью его щеки, и вскрикнула от ужаса: его глаза были полуоткрыты, но зрачков видно не было. Ката затормошила его за плечи: голова Себастьяна замоталась из стороны в сторону, как на шарнирах. Причитая, она схватила его на руки, поражаясь необычайной легкости его тела, и выскочила вместе с ним в коридор. К счастью, Вера была еще поблизости. Точно одурманенная, служанка водила тряпкой из стороны в сторону по пыльному стеклу того самого окна, из которого Ката наблюдала отъезд лорда и леди Колдблад, и ее лицо не выражало никакой работы мысли.

— Вера! Пошли немедленно за доктором Грейвс! У Себастьяна снова приступ. Нет, лучше скажи Мартину, — запоздало поправилась она, сообразив, что Вера может чего доброго все забыть или запутать, и вместо доктора Грейвс послать за ростовщиком Пейвзом. — Скажи Мартину, что Себастьяну плохо!

Бросив ведро с водой и тряпку у консоли, Вера широкими шагами направилась к лестнице, а Ката с мальчиком на руках вернулась обратно в спальню и положила его на кровать. Ей казалось, она сделала это бережно, но тело все равно упало точно тюк с песком.

— Себастьян! — в ужасе вскрикнула Ката.

Его лоб не горел, как обычно при лихорадке, а тело не дрожало мелкой судорогой, наоборот, казалось пугающе неподвижным, точно окостеневшим. Все произошло так внезапно, что Ката все еще подозревала какой-то глупый фокус — в конце концов, нечто подобное Себастьян проделывал часто, — но сомнений почти не осталось, когда она захлестала его по щекам и не сумела привести в чувство. Отчаявшись, она нашла аптечку, а в ней — пузырек нашатыря. Но и резкий запах не пробудил его. Подозревая худшее, Ката упала перед кроватью на колени и положила ухо на грудь мальчика. Сердце билось, но билось странно: очень медленно и так тихо, словно звук шел через толщу брони.

Отчасти потому, что была больше не в силах терпеть мук неизвестности, отчасти, чтобы проверить, что служанка все сделала верно, Ката решилась оставить Себастьяна ненадолго одного. Едва выйдя из детской, она снова столкнулась с Верой, — та продолжала отдраивать стекло — и набросилась на нее с вопросами.

— Я сделала, как вы велели, — с медлительным достоинством отвечала Вера. — Сейчас здесь будут мистер Доуш и миссис Лоуренс. За доктором послано.

— Хорошо, — немного успокоилась Ката. Мистер Доуш был мажордомом, а миссис Лоуренс — экономкой. Вряд ли от них будет хоть какой-то прок, но Кате все равно стало легче на душе. В конце концов, это был не первый раз, когда Себастьян болел, и сердце его хоть и слабо, но билось.

— А там метель, — заговорщеским тоном поделилась Вера, трогая розовым пальчиком стекло.

Ката кинулась к окну и не увидела ни неба, ни земли: лишь белый, яростный вихрь.

— Завораживает, правда? — улыбнулась Вера.

Крикнув Вере, чтобы та присмотрела за Себастьяном, Ката бросилась вниз по лестнице и выбежала на улицу с черного входа. Из ее рта клубами повалил пар. Она смотрела, как белая мгла заволакивает округу, точно живое существо, пожирающее материю. Ката уже видела такую вьюгу раньше: она обычно длилась неделю, а то и две, и гувернантка всегда удивлялась, почему черный вход заваливало снегом до второго этажа, а крыльцо парадного оставалось сухим и чистым. В такую вьюгу лошадям не пройти, это Ката хорошо знала. В такую вьюгу нет ни малейших шансов ни добраться до доктора, ни догнать графа. В своем каменном замке они были отрезаны от всего мира.

Оставалось лишь одно место, где она могла надеяться на помощь, но внутренним чутьем Ката чувствовала, какую цену ей придется за эту помощь заплатить. Она достаточно много времени провела с Гордоном, чтобы понимать, что он ничего не делал просто так.

Ката нащупала нательный крест под своим платьем.

— На все воля Божья, — вслух сказала она.

========== Глава 16 ==========

Когда Ката шагнула в зеркало с мальчиком на руках, Гордон сидел по-турецки с закрытыми глазами, и лицо его было до того бледно, что казалось отлитым из белого воска. В этот раз Колдблад не создавал иллюзии, и вместо тумана и темноты стены комнаты глянцево серебрились зеркальной поверхностью, напоминая об истинной сущности его мира. Ката двинулась к центру, и четыре зеркальных двойника последовали за ней. Гулкий звон их шагов зазвучал как бьющееся сердце.

— Так-так, — тихо произнес Гордон, открывая глаза. — Ты пришла, и пришла не одна. Ты плачешь. Что случилос-сь?

— Себастьян умирает, — прошептала Ката, чувствуя, как ком в горле мешает ей говорить. — Мальчик, мой воспитанник. Вы можете помочь ему?

— Умирает, — эхом повторил Гордон, не сводя глаз с неподвижного тела ребенка. Его лицо приобрело странное выражение, будто его накрыла тень, глаза полыхнули синим, и почти сразу подернулись дымкой. — У-ми-рает… Отчего?

— Я не знаю, — покачала головой Ката. — И никто не знает. Себастьян умирал всегда, сколько я его помню. Он тяжело болен, но врачи не могут поставить диагноз. Я бы сказала, что он умирает от холода, если в этом есть хоть какой-нибудь смысл. Вы поможете ему?

— Помогу ли я ему? — ухмыльнулся Гордон, двинувшись против часовой стрелки вокруг Каты, так, что ей пришлось развернуться, чтобы не упустить его из виду. Его фигура не отражалась ни в одном из зеркал. — Помогу ли я Себастьяну? — громко спросил Гордон пустоту, обращаясь к невидимому зрителю. — О да, как ты права, я чувствую холод вокруг этого ребенка, холодный кокон окутал его и мешает дышать. Слабое сердце — легкая добыча. Если ничего не сделать, через четверть часа он совсем закоченеет, и тогда никто уже не будет в силах помочь ему. Могущество холода беспредельно, но к счастью для меня и для тебя, холод подчиняется мне. Я могу навсегда освободить Себастьяна от его недуга — навсегда, слышишь? Он станет пухлым, розовощеким ребенком, который однажды вырастет в выносливого и крепкого юношу. Ты ведь этого желаешь больше всего на свете, Ката? Ведь этого?

Еще до того, как она пересекла порог, Ката знала, как будут развиваться события — она видела их внутренним зрением. Ей казалось, она чувствует пульсацию предвкушения, исходящую от Колдблада. Гордон понял, что она пришла подарить ему освобождение до того, как сама она обмолвилась об этом, и наслаждался накрывшим его ощущением свободы. Каждое произнесенное слово, каждое промедление было для него точно прелюдией к любовному акту, и он, теперь уже зная наверняка, что навсегда покидает зеркало, оттягивал финал, обостряя свою жажду.

— Я выведу вас отсюда, — решительно сказала Ката, прерывая поток хитросплетенной паутины слов, которой он опутывал ее, забывшись в своей игре. Для нее, в отличие от Гордона, каждая секунда промедления была нестерпима.

— Так-так, — улыбнулся Колдблад-младший, останавливаясь перед ней и складывая пальцы пирамидкой. — Значит, ты хочешь освободить меня в обмен на жизнь и здоровье мальчика?

— Да, — нетерпеливо кивнула она. — Пожалуйста, скорее! Делайте, что необходимо.

Гордон осклабился в ухмылке, а потом подошел почти вплотную к ним и положил на лобик Себастьяна бледную руку с синюшними кончиками пальцев и длинными ногтями. Ката напряглась. Гордон поднял на нее горевшие синим пламенем глаза, внимательно изучая ее лицо, и вдруг, передумав, решительно убрал руку за спину.

— Нет-нет-нет, моя дорогая, — сквозь улыбку прошептал он, отступая назад. — Так не пойдет. Ты хочешь установить между нами торговые отношения: «я тебе дам то-то в обмен на это», а я желаю совсем иного. Я не хочу, чтобы ты была моей должницей, я хочу человеческих отношений, — он сделал паузу, оглядывая помещение. — Я помогу тебе, потому что не могу допустить, чтобы моя возлюбленная узнала боль потери, — он сцепил руки в замок на груди, по-змеиному сузив глаза. — А ты поможешь мне, потому что, как верная жена, жаждешь закончить страдания своего супруга. Да, Ката, — ответил он на ее невысказанный вопрос. — Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Ката только моргнула, как вдруг одеяние Гордона сменилось на фрак, а на ней оказалось свадебное платье, выполненное из тончайших кружев. Вместо больного мальчика, ее дрожащие руки сжали букет невесты.

— Где… где Себастьян? — в панике обернулась она.

— О, за него не волнуйся, — прошелестел Гордон. — Здесь он в безопасности.

Антураж комнаты сменился на старинную церковь, где скамейки оказались заняты изысканно одетыми людьми, в которых Ката узнавала своих родных, но они, конечно, не были ее настоящими родными — они были следами на песке ее памяти, очередной иллюзией, сотканной Гордоном. Все они бессмысленно улыбались. Родители Каты, при жизни не выносившие друг друга, держались за руки.

Пока она озиралась по сторонам, священник с белой столой на шее принялся монотонным голосом читать им проповедь.

Кате казалось, она провалилась в глубокий сон. Мир вокруг был до того реальным, что ей приходилось напоминать себе, что они всего лишь внутри зеркала, и ничего из того, что она видит, не реально. Ничего, кроме самой сути.

— Нет… все это слишком быстро, — взмолилась она.

— Здесь не над чем думать, Ката, — ответил Гордон, вытянувшийся в струнку перед священником. — Провидение создало нас друг для друга. Мы — две части одной души, которую Хранители расщепили надвое. Только через союз мы сможем достигнуть внутренней целостности и исполнить наше предназначение. Всю жизнь ты была бессловесной тенью, Ката. Как слуга, жила жизнью других, а не своей собственной. Разве это справедливо? Разве справедливо, что ты, чистая душа, искренне любящая чужого ребенка и чужого мужа, была лишена благ, которые, как из рога изобилия, посыпались на тех, кто даже не мог оценить их по достоинству? Как смел мой брат предпочесть тебе пустышку из человеческого мира? Неужели все, что имело для него ценность, все, что он был способен разглядеть, — это красота ночной бабочки? Отринь же свое печальное прошлое, Ката, и признай будущее, где ты реализуешь свое предназначение. Я подарю тебе все, о чем ты мечтаешь. Любовь, богатство, красоту и величие — я брошу все к твоим ногам, точно джин из волшебной лампы! Стань моей, Ката, прошу! Попробуй полюбить меня — неужели я этого не заслуживаю? Посмотри мне в глаза. Никто и никогда не любил меня. Никто, включая родителей, которых заботил только их драгоценный Финни. Неужели и в твоем сердце есть место лишь для моего брата?

Ката послушно взглянула в его молящие глаза, и вновь жалость тисками сдавила ей грудь, так что стало больно дышать. Она чувствовала всю его боль: боль одинокой души, преданной миру зазеркалья, боль ребенка, никогда не знавшего тепла. Когда-то именно жалость зародила в ее сердце семя любви к лорду Колдбладу, которое дало всходы и захватило ее целиком. Теперь же, лишенный должного ухода, цветок зачах, нечему было больше питать его корни. И Ката по стебельку вырывала его из своего сердца.

Она всегда любила тех, кто больше всего в этом нуждался. В детстве у нее был уродливый одноглазый кот с порванным ухом, который царапался и кусался, если к нему прикоснуться. Друзей она выбирала среди забитых и странных, которых унижали ровесники и которым, как она считала, жизненно важен друг. Ката помогала пьяницам и бездомным отыскать кров, мастерила скворечники и однажды выкормила лисят, оставшихся без матери. Все это у нее выходило естественно и добровольно. Но никто еще никогда не умолял ее подарить свою любовь, никто не желал этого так прямо. И Ката, хотя и трепетала перед узником, желала исцелить его душу от мрака. Может быть, в этом и есть ее предназначение? Может, благодаря ей Гордон справится со своими внутренними демонами, холод перестанет терзать его и он сумеет полноценно выполнять обязанности Хранителя? Ей так хотелось быть нужной.

— Пришли ли вы в храм добровольно, и является ли ваше желание вступить в законный брак искренним и свободным? — громогласно спросил священник.

— А как же Себастьян? — опомнившись, прошептала Ката. — Что будет с ним?

В ответ Гордон молча указал глазами в сторону. Ката обернулась и увидела Себастьяна, крепко стоящего обеими ногами на полу, одетого во фрак и сжимающего в руках подушечку с кольцами.

— Себастьян, это правда ты? — сквозь выступившие слезы спросила она.

Он выглядел совершенно здоровым, разве что глаза были чуть-чуть сонные.

— Холод больше никогда его не потревожит, — пообещал Гордон.

— Готовы ли вы хранить верность друг другу в болезни и здравии, в счастье и в несчастии, до конца своих дней? — спросил священник.

— Да! — страстно воскликнул Колдблад.

Ката зажмурилась:

— Да…

Гордон надел металлический ободок ей на палец. Пол обрушился под их ногами, когда он поцеловал ее, видение церкви исчезло и вдвоем они начали падать в темноту. Гордон обнимал ее одной рукой, а другой удерживал затылок, прижимаясь к ее губам. Ката чувствовала его язык у себя во рту, холодный и извивающийся, точно червь, и к ее горлу подступала тошнота.

Наконец падение закончилось, и Гордон выпустил ее из объятий. Теперь и он выглядел иначе: не было мертвенной бледности, глаза не мерцали синим, и он счастливо улыбался, забыв о боли.

— Тепло… До чего же тепло! Как замечательно вновь вспомнить, на что это похоже!

Гордон взял Кату за руку с одной стороны, с другой Ката нащупала теплую ладошку Себастьяна, который молча тер глаза, не вполне понимая, что происходит.

— Веди нас, дорогая. Веди нас прочь из этой темницы к лучшей жизни! — скомандовал Колдблад.

Втроем они шагнули в зеркало и вынырнули с обратной стороны. Едва их ноги коснулись пола кабинета лорда Колдблада, как позади раздался громкий звук — это треснуло стекло. Ката обернулась, и ее глаза против воли устремились к собственному отражению. Несмотря на тонкую паутину трещин, разбегавшуюся по ее лицу, отражение было красиво, каким Ката знала его в мире зазеркалья. Неужели?..

У нее не было возможности проверить догадку. Себастьян потянул ее назад и она, опомнившись, шагнула в сторону, заслоняя его собой. И вовремя. Миг — и стекло разлетелось на тысячу осколков, засыпав ей подол.

— Хорошая реакция, — похвалил Колдблад, не глядя на нее и шагая в сторону двух портретов на стене. Там, куда он ступал, пол покрывался инеем.

Гордон поморщился, скользнув взглядом по изображению своей семьи и криво улыбнулся женскому портрету. Только сейчас Ката заметила, что платье и букет, которые Гордон создал ей для венчания, в точности воспроизводили платье и букет девушки с портрета.

— Кто это? — спросила она.

— А ты не знаешь? — ухмыльнулся Гордон. — Неужели Финни никогда не рассказывал о своем разбитом сердце? Это Элинор. Моя первая жена. Вероломная и никчемная Элинор, недостижимая мечта братца. Как же он страдал, когда она предпочла меня ему! — он облизнул губы. — Эй, Себастьян, не жмись в углу! — весело воскликнул он. — Я уверен, ты никогда не видел портрета своей матери. Иди же скорей сюда!

Себастьян вцепился в руку Каты, не двигаясь с места.

— Ах, я устал от этого. Ненавижу, когда дети не слушаются, — закатил глаза Гордон. — Я сказал: иди сюда!!! — прорычал он, и вдруг неведомая сила вырвала Себастьяна из рук Каты, протащила по полу и швырнула перед портретом. Не устояв на ногах, мальчик упал на колени и испуганно заплакал.

— Вот так, так-то лучше, — удовлетворенно кивнул Гордон, рывком поставив его на ноги и взъерошив ему волосы на затылке. — Ну же, будь хорошим мальчиком, слушайся папочку, он желает тебе только добра.

— Себастьян… ваш сын? — с трудом выдавила Ката, не в силах переварить услышанное, и Гордон подмигнул ей в ответ. Он схватил мальчика за плечо, заставил его вскинуть голову.

— А ты разве не замечала семейного сходства? Одно лицо — нет? Подумать только, сколько откровений в один день! Неужели мой брат тебе совсем ничего не рассказывал? Мог бы и упомянуть, в конце концов, именно он повинен в смерти моей жены, — он бросил это обвинение легко и с усмешкой, точно рассказывая о детской ссоре за игрушку.

Ката остолбенела:

— Не может быть…

— Да-да, — охотно закивал Гордон, складывая руки на груди. — Держу пари, ты и представить себе не могла, что живешь под одной крышей с убийцей. Когда чувства Элинор охладели, мой глупый братец так боялся, что я выманю ее сердце и скормлю холоду, что… забрал ее сердце сам. Отнял силой. Он, наверное, рассчитывал вернуть его позже, только вот Элинор была беременна нашим первенцем и, бедняжка, не вынесла родовых мук. Скончалась на месте.

— Какой ужас! — ахнула Ката.

— Невелика потеря, — с усмешкой пожал плечами Гордон. — Ее сердце было так себе, его тепла хватило бы максимум на пару недель.

Ката поднесла руку к лицу:

— Я что-то устала… Мне надо прилечь.

— Ты что-то сказала, дорогая? Теперь, когда я свободен, я наконец приведу в порядок то, что он оставил в запустении! Подумать только, он чуть не привел человечество к глобальному потеплению!

— Недопустимо, — поддакнул ему детский голос, и Ката вздрогнула. Светловолосый ребенок с глазами старика возник из ниоткуда у медного гонга.

— Рад видеть тебя, Лео, — сказал Гордон, протягивая ему ладонь для рукопожатия, как взрослому. Это могло бы выглядеть комично, но Кате совсем не хотелось смеяться.

— Я полностью разделяю твою точку зрения, Гордон. Совершенно недопустимо, чтобы Финнеган Колдблад и дальше оставался Хранителем. Я часто поднимал этот вопрос на рассмотрение совета, но другие всегда откладывали принятие окончательного решения. Пришлось действовать самому.

«Так вот почему он привел меня к зеркалу», — сообразила ослабевшая Ката. «Он хотел, чтобы я освободила Гордона».

— Все верно, — улыбнулся Лео, прочитав ее мысли.

— Ты выполнила свое предназначение, — подтвердил Гордон, потирая руки. — И больше нам не понадобишься.

Быстрее, чем Ката успела сообразить, что к чему, он растворился в воздухе, чтобы через мгновение возникнуть прямо перед ней.

Она не успела понять, что произошло, как ужасная боль пронзила ее грудную клетку, будто под ребра вонзили иголку. Ката вскрикнула, схватив Гордона за руку, как почти сразу боль отпустила. Ее тело внезапно отяжелело, ей захотелось присесть, она вдруг вспомнила, что не завтракала. Что только что произошло? Как она оказалась в этой комнате? Какие красивые портреты…

— Т-с-с-с! — нежно прошептал ей Колдблад, успокаивающе гладя ее по руке. — Не нужно криков. Теперь все будет хорошо.

========== Глава 17 ==========

Чем ближе карета Колдбладов приближалась к дому семьи Хаксли, тем разительнее менялось окружение. Когда они только выезжали, началась ужасная метель, но каким-то образом карета уверенно прокладывала дорогу сквозь снежную завесу. Оливии даже казалось, что дорога уже была изначально, как если бы они двигались по туннелю в снежной пещере, защищенные со всех сторон. Она радовалась перемене обстановки и пыталась развеселить графа непринужденной беседой, но он довольно резко попросил его не беспокоить, и Оливия обиженно отвернулась к окну. Перед ее взглядом проносились голые деревья, будто небрежные росчерки черным карандашом на белом холсте. Вскоре снег закончился. Деревья, которые им теперь встречались на пути, уже были покрыты молодой листвой, сквозь которую радостно просвечивало выглянувшее из-за поредевших туч солнце. Морозная тишина исчезла, поглощенная стрекотом малиновок и горихвосток, криками канюка и уханьем горлицы.

Воздух тоже стал ощутимо теплее, так что Оливия отложила муфту в сторону и расстегнула плащ.

Граф задремал, склонив подбородок к груди. У него был усталый вид, и Оливия решила его не беспокоить. Она опустила стекло кареты и глядела по сторонам, наслаждаясь прикосновением солнечных лучей к своему лицу. Воздух был свеж и напоен тысячей запахов, и Оливия дышала полной грудью, думая, до чего странно, раньше она не замечала, но ведь зима — единственный сезон, у которого нет никакого запаха. Зимой застывший воздух враждебен, пуст и мертв. Неудивительно, что в Колдфилде ей никогда не удавалось дышать по-настоящему.

Нет, зачем сейчас об этом думать? Зачем вспоминать страдания, через которые ей пришлось пройти, ледяной кафель плитки в ванной и обыиндевеевшую раковину, необходимость быть все время подле камина, потрескавшуюся кожу рук, пресную еду и унылые пейзажи окрестностей? Наконец, в ее жизни снова весна! Прощай, холодный замок, который она никогда не считала своим домом! Что бы она ни пообещала Колдбладу, ни одна сила на свете не заставит ее вернуться в его имение. А о том, чтобы пожертвовать свое сердце чахлику Себастьяну и подумать смешно! Перед ним она точно ни в чем не провинилась, и ничем ему не обязана.

Оливия прикрыла глаза, слушая птичье пение. Раньше, чем ей хотелось, карета свернула на знакомую каштановую аллею, всю в цвету, и у Оливии забилось сердце от воспоминаний, которые неожиданной мощью обрушились на нее. Когда-то они с Хэлли искали под этими деревьями каштаны, раздвигая опавшую листву мокрыми зонтиками, а сами листья сушили между книжных страниц. Это воспоминание неожиданно повлекло за собой другое, о вечерних сборах в гостиной, когда миссис Уилкинс накрывала на стол чай с булочками, близняшки дрались, Оливия с головой уходила в книги, а Хэлли, аккомпанируя себе на фортепиано, напевала романсы. Мистер Хаксли обычно ворчал, что его слух не выдержит этих мук, потому что пианино расстроено, тогда миссис Хаксли вступала с ним в перепалку, настаивая, что девочке необходимо упражняться, и дело кончалось жалобами на цену услуг настройщика. Это были уютные вечера, но Оливия их не ценила. Ее раздражали домашние, их громкие голоса и суетливость, ей хотелось, чтобы ее оставили в покое и позволили читать в тишине и одиночестве. Кто бы мог подумать, что вскоре ей осточертеют и тишина, и книги, и что она затоскует по шумным вечерам семьи Хаксли.

— Я скучала по дому, — призналась она лорду Колдбладу, заметив, что он проснулся и внимательно ее изучает.

— Не забывай, что теперь твой дом — Колдфилд.

— Когда уже в Колдфилд придет весна? — капризно протянула Оливия. Этот вопрос не сходил с ее губ два последних месяца. — Мне так опостылели холода.

Обычно граф отвечал очередным нравоучением, взывая к ее терпению, но сейчас в непривычной ему манере лишь грустно кивнул:

— Мне тоже.

Из-за угла выступил добротный дом семьи Хаксли, сделанный из коричневого кирпича, окруженный кустами смородины и шиповника. Экипаж остановился, и Колдблад вышел первым, чтобы подать жене руку. Оливия распрямилась, глядя, как из распахнувшейся парадной двери дома к ним по крыльцу сбегает Хэлли. Она ничуточки не изменилась: та же копна светлых кудряшек, неуклюжие движения и красные щеки.

— Лив! — закричала Хэлли, рупором прижав ладони ко рту. — Подумать только, это и вправду ты!

Оливия, забыв о том, что пообещала себе держаться с отстраненностью леди, бросилась ей навстречу.

— Ох, Хэлли, прошла целая вечность!

— Дольше! Ты совсем о нас забыла. Мы получили твое письмо, но до последнего не верили, что ты приедешь.

Сестры обнялись и расцеловались. Хэлли хотела поцеловать и Колдблада, но он склонился в поклоне и она, глупо хихикнув, ответила церемониальным реверансом.

— Мисс Хаксли, — сдержано сказал граф. — Примите мои глубочайшие поздравления.

— Спасибо, ваша светлость, — густо покраснела та, мимоходом скользнув завистливым взглядом по дорожному платью Оливии.

К ним уже спешили мистер и миссис Хаксли, за чьими спинами маячили неразлучные близняшки. Когда с обменом приветствиями и поцелуями было покончено, мистер Уилкинс, который занимался хозяйством дома на пару со своей женой, проводил их в гостевую комнату. Лорд Колдблад с самого начала настаивал, чтобы они сняли комнату в гостинице, но Оливия решительно отвергла его идею, заявив, что боится клопов. Теперь же граф с неудовольствием обводил взглядом крошечную каморку, которую им отвели. Он слишком долго был затворником, чтобы уютно чувствовать себя где бы то ни было, кроме своего имения. Оливия же с удовольствием вытянулась на кровати, отметив новые занавески на окнах, синие в золотую лилию, букет свежих цветов на столе и, главное, до боли знакомый запах их дома.

После легкого ленча предстояло собираться и ехать в церковь на венчание. Оливия надела роскошное кремовое платье, сшитое на заказ по ее эскизу специально к такому случаю, к которому она выбрала атласные перчатки до локтя. Она надолго застряла перед зеркалом, пытаясь уложить свои растрепавшиеся в пути волосы так, как это делала Кларенс. Леди Колдблад совсем отвыкла сама заниматься своей прической, так что на это ушло почти полчаса, и пунктуальному Колдбладу пришлось за локоть оттащить ее от зеркала.

— Как я выгляжу? — как всегда, спросила Оливия, довольная своим обликом и предвкушающая эффект, который произведет ее появление в обществе под руку с Тем-Кто-Живет-На-Холме.

— Как рождественская ель, — прикрыл глаза лорд Колдблад. — Я бы снял с тебя половину украшений.

— Вы ничего не понимаете, милый граф, — улыбнулась Оливия. — Драгоценности теряют блеск, если не надевать их в люди, а мы никуда не ходим.

— Все будут смотреть на тебя, а не на невесту, — предупредил он.

— На то и расчет!

Колдбладу оставалось только покориться. Он уже привык к тщеславию Оливии и ее дурному вкусу, и даже находил их забавными. Рядом с ней какая-то часть его души расслаблялась и он чувствовал, что мог говорить абсолютно все, что приходит ему на ум, потому что она не способна его понять, и слишком занята собой, чтобы этого захотеть. Ему было настолько хорошо в ее обществе, что в последние дни его все чаще одолевали сомнения в игре, которую он затеял. Будет ли справедливо просить ее сердца в обмен на жизнь Себастьяна, когда она сама сущий ребенок? Пусть испорченный, зато наивный и непосредственный, с почти что обескураживающей искренностью, которой не мог похвастаться никто из людей, которых он знал в бытность своих выходов в свет. Она была столь же прямолинейна и искренна, как Элинор, разве что не так умна. Но, в отличие от непредсказуемой Элинор, которая была для него вечным источником страданий, с Оливией он чувствовал себя почти счастливым.

Ожидания леди Колдблад оправдались, когда, заняв свои места на церковных скамьях, они немедленно стали центром всеобщего внимания. Пожилые матроны в широкополых шляпах с перьями с любопытством оборачивались, худощавые девушки громко шептались, а мужчины, молодые и в летах, свободные и в браке, все как один не могли отвести глаз от Оливии, которая, одетая по последней моде и сверкающая драгоценными камнями, затмевала собой даже совсем юных красавиц, еще недавно пользовавшихся успехом.

Люди всегда неравнодушны к мезальянсам, а уж союз Оливии и Того-Кто-Живет-На-Холме, который раньше никогда не появлялся на публике и который, очевидно, принадлежал к другому социальному сословию, чем все гости, собравшиеся под куполом церкви, был вовсе фантастичным. Нет, не потому, что удивлял, в конце концов для рядового зрителя все было очевидно: история знает много случаев, когда красота покоряла и не такие вершины, — а потому, насколько он был ярким и показательным. Для девушек судьба Оливии стала наглядным примером того, что счастье поджидает тех, кто умеет ждать, и не нужно спешить с замужеством, когда, возможно, завтра сам принц постучится в дверь и предложит свою руку. Это была мечта, ставшая явью. Они завидовали Оливии, но и любили ее, думая, что раз чудо случилось с ней, то же самое может произойти и с ними. Для женщин визит Колдбладов был лишним поводом вспомнить молодость, обсудить наряд Оливии и не без злорадства подумать, что очень скоро с ней случится то же, что случилось и с ними: цветок ее красоты увянет, ибо он недолговечен, особенно в браке. Пусть только дождутся появления потомства… Для мужчин случай был интересен тем, что, оказывается, Тот Кто Живет на Холме не только реален, но и, вероятно, обыкновенен, поскольку нет ничего странного в том, чтобы мужчина выбрал в жены такую гордую красавицу, как Оливия Хаксли. Каждому было, что сказать на этот счет, и Оливия знала, что их появление станет главной темой сезона и затмит собой другой очевидный мезальянс: свадьбу ее непутевой сестры и конюха.

Впрочем, гости успокоились, когда под органную музыку, под руку с мистером Хаксли в церковную залу вплыла Хэлли, юная и хорошенькая, точно ангел, в скромном белом платье. Ее жених, волнуясь, переминался с ноги на ногу у алтаря. Это был высокий и красивый юноша с щеками такими же красными, как и у Хэлли, и нервно подрагивающей нижней губой. Испуганный вид молодоженов вызывал столько умиления, что публика растаяла, мгновенно забыв и про Оливию, и про ее статусного супруга.

Священник прочитал строки из библии и короткую проповедь, молодожены обменялись клятвами и под восторженное «а-а-ах», донесшееся со скамей, подарили друг другу робкий поцелуй.

Колдблад протянул Оливии платок, чтобы та вытерла увлажнившиеся глаза. Она сама не ожидала, что это зрелище ее так растрогает. Она-то думала, что ей дела нет до ее глупой сестренки, а тут разрыдалась, неожиданно для себя самой, что точно не прошло незамеченным для присутствующих. Оливия вспоминала собственную свадьбу, холодность и угрюмость Колдблада, который стоял у алтаря со скучающим видом. Он оказался не столь ужасен и не столь непроницаем, как она думала о нем в самом начале. У него было сердце, только спрятано оно было так глубоко, что для того, чтобы добраться до него, Оливии долго пришлось блуждать в лабиринте.

После венчания гости были приглашены на скромный прием, организованный в саду семьи Хаксли, украшенном разноцветными лентами по такому случаю.

Оливия взяла с серебряного подноса два бокала шампанского и протянула один Колдбладу.

— Я думала о нашей свадьбе, — призналась она, отводя его в укромный угол между разросшимися пурпурными азалиями и кустами роз сорта буль-дэ-нэж.

— Да? — насторожно переспросил лорд Колдблад, пригубив шампанского. — И что именно?

— Я тогда совсем ничего о вас не знала… Мне было непонятно, чего вы хотите от меня, и, в глубине души, я вас боялась.

— Я подозревал, — кивнул он, отступая в тень, поскольку заходящее солнце било ему прямо в глаза.

— Вы казались мне очень странным… Помните, тогда в оранжерее вы сказали мне так зловеще: «ты полюбишь меня». А я подумала: какая наглость! Да ни за что на свете! — она засмеялась, для храбрости касаясь рукой пурпурных лепестков. Эти азалии мистер Уилкинс высадил тридцать лет назад, еще до ее рождения: почему же раньше она никогда не замечала, насколько они яркие и прекрасные? Почему ее трогали лишь слова, которые она читала в книгах, а реальная жизнь оставляла такой безучастной?

— Мне нужно было твое сердце, — пустился в объяснения лорд Колдблад. — Для Себастьяна. Я понимал, что мне нечего и рассчитывать на то, что ты согласишься отдать его добровольно, но думал, если ты сумеешь полюбить меня, оно и так достанется мне.

— Я знаю, — кивнула Оливия. — Но вы убедили меня принести добровольную жертву, так что моя любовь оказалась вам ни к чему.

— Теперь я понимаю, как глупо и самонадеянно было с моей стороны думать, что мне удастся зародить в тебе это чувство… — покачал головой Колдблад, опуская свои льдистые глаза, как если бы впервые признавая свою слабость. — У меня были превратные представления о любви и браке. Сейчас мне стыдно за это. Я прошу у тебя прощения. Как и за то, что полагал, будто ты не способна на великую жертву. Ты оказалась гораздо лучшим человеком, чем я думал о тебе в начале. И то, как ты любишь сестру… Я теперь даже думаю…

— Довольно, — не выдержала Оливия. — Столько добрых слов от вас я слышать не привыкла, — она сделала большой глоток шампанского и поморщилась, когда жидкость попала ей в нос. — Не хватало, чтобы я снова разревелась на потеху зрителям. Они и так с нас глаз не сводят.

— Это потому, что ты прекраснее этих роз, — серьезно сказал лорд Колдблад, кивком головы указав на буль-дэ-нэж.

Оливия выдохнула, чувствуя, как краска заливает ей лицо. Да что с ним такое, в самом деле? Шампанское в голову ударило? Или… весна?

— А что насчет роз в вашей оранжерее? — хмыкнула она, пытаясь преодолеть неловкость..

— Прекраснее всех роз в мире вместе взятых, — с улыбкой заверил ее Колдблад, щурясь на солнце.

— Ох, Финнеган… — прошептала она, впервые в жизни назвав его по имени. — Я… я так не могу. На самом деле…

— Тс-с-с, — приложил он палец к губам. — На нас смотрят. А кое-кто даже, кажется, прислушивается. Давай, ты скажешь мне потом то, что хотела сказать, чем бы оно ни было, а сейчас ты позволишь мне пригласить тебя на танец?

Оливия, колеблясь, приняла протянутую руку, но, следуя за графом к танцующим парам, заметила, что на самом деле все это время они были довольно далеко от толпы, и никто не проявлял к ним интереса. «Он почувствовал», — с горечью поняла она. «Он почувствовал, что то, что я скажу, все испортит, и захотел отсрочки. И в этом его нельзя винить. Бедненький, как бы узнать, что у него самого на сердце?»

Во время танца граф не сказал ей ни слова, несмотря на все ее неловкие попытки завязать легкий разговор. Печать тяжелой думы легла на его лицо, а, когда музыка завершилась, он помедлил, прежде чем выпустить ее ладонь. «Да что с ним такое, в самом деле?!» — недоумевала Оливия.

Желая положить конец недосказанности, которая начала тяготить ее, она подождала, когда он закончит разговор с мистером Хаксли и викарием (ох уж эти мужчины с их «мужскими разговорами» — как всегда, некстати), и подошла к нему с твердым намерением признаться в том, что его обманула и не собирается ни жертвовать своим сердцем, ни возвращаться в Колдфилд.

— Ваша светлость, то, что я хотела сказать… — начала она, но он даже не взглянул на нее. Широко раскрытыми глазами он глядел в свою ладонь, и его тонкие губы дрожали.

Оливия тоже взглянула в его ладонь, но ничего не увидела.

— В чем дело? — настороженно спросила она.

— Снег пошел, — тихо ответил лорд Колдблад.

И действительно, только сейчас заметила Оливия, в воздухе вокруг них плясали снежинки, перемешиваясь с лепестками цветущей вишни.

— Смотрите: снег! — радостно закричал кто-то из гостей.

— Снег! Снег! — подхватила захмелевшая публика.

От толпы отделилась женская фигура с толстой косой и в платье лазурного цвета и подошла к ним.

— Крессентия, — приветствуя ее, холодно кивнул лорд Колдблад. — Это то, что я думаю?

— К несчастью, — подтвердила она. — Зеркало разбито. Гордон на свободе.

— Кто?

— Ката, — глядя в сторону, процедила Крессентия. Там, куда она смотрела, небо почернело и часто сверкали молнии. Надвигался шторм.

— Каковы наши шансы? — сжал руку в кулак Колдблад.

— Если ты, я и Аурелия выступим единым фронтом, я бы сказала один к четырем. Мощь Гордона огромна, и на его стороне Лео.

— Лео? — вздрогнул граф. — Зачем?

— Вот сам у него и спросишь. Нам нужно немедленно отправляться в Колдфилд, у нас почти не осталось времени.

— Да, — опустил голову он. — Хорошо… Дай мне только пару минут, ладно?

Не обращая внимания на мистера Хаксли, жестами подзывающего их под своды беседки, граф приобнял Оливию за плечи и увел ее в сторону, туда, где никто не мог их слышать. Он щелкнул пальцами, и мистер Хаксли отвернулся, вспомнив, что забыл на раскладном стуле любимую трубку.

Оливия сложила руки на груди — становилось холодно. Вокруг них стремительно сгущались сумерки. Снег повалил единым массивом.

— В чем дело? — жалобно спросила Оливия, которой вдруг стало страшно. Она никогда не слышала, чтобы кто-то так бесцеремонно обращался с лордом Колдбладом, и была удивлена отсутствием какого бы то ни было отпора с его стороны. — Кто это? — спросила она, оборачиваясь на Крессентию, которую они оставили у рододендронов, сейчас уже невидимую сквозь метель. — Я ничего не понимаю. Мы возвращаемся в Колдфилд? Уже?

— Случилось кое-что непредвиденное. Мой брат Гордон — помнишь, я рассказывал тебе о нем? — выбрался из своего заточения. Возвращаюсь только я. А ты остаешься здесь, Колдфилд для тебя сейчас слишком опасен.

— Вы вернетесь за мной? Когда?

Граф задумчиво покачал головой. Он возвел глаза к небу, а потом вдруг протянул руку и с силой стиснул ее пальцы.

— Оливия… Лив, у нас мало времени, так что я буду краток. Последние недели заставили меня пересмотреть свое решение. Я многое понял. Ты должна «жить, существовать», как того велит твое имя. Никто не имеет права требовать твоего сердца, и ты ни в чем не виновата, даже в том, в чем сама себя винишь. У тебя прекрасное сердце, и я надеюсь, ты будешь очень счастлива.

— Я не понимаю! — в тревоге закричала она, видя, что он отвернулся, собираясь уходить. — Когда ты вернешься? У нас обоих должна быть счастливая жизнь, разве нет? Ты тоже, как никто, ее заслуживаешь!

— Ты ничего не знаешь, — поморщился он. — Я всегда говорил тебе полуправду… Впрочем, нет, сейчас это неважно. Правда в том, что я… я не вернусь за тобой, — твердо произнес он.

— Нет! — плача перебила она. — А клятвы?..

— Мой брат жаждет мести, и он слишком могущественен, чтобы я мог ему противостоять.

— Нет! Нет!

— Давай не будем устраивать сцен, Лив.

Она подбежала к нему и со всей силы наотмашь отвесила ему пощечину.

— Не смей так говорить! Не смей! Я знаю, ты сумеешь одолеть Гордона, ты должен!

Она накинулась на него с тумаками, так, что Финнегану пришлось взять ее в охапку, чтобы прекратить поток ударов. Оказавшись прижатой к его груди и не в силах пошевелиться, она вдруг почувствовала, что теряет соприкосновение с землей. Она бы упала, но его руки крепко держали ее.

— Ну почему? — заплакала она, и он принялся гладить ее по волосам, не зная, что сказать, до смерти удивленный ее эскападой. — Почему? Так не должно быть! Почему сейчас, когда…?

— Ш-ш-ш, Лив, — успокаивающе зашептал он ей в самое ухо. — Ты забудешь меня.

— Никогда!

— Подожди, послушай. Я сделаю так, что и ты, и твои родные забудут, что я когда-либо существовал. Так будет лучше для всех. Все, включая тебя, будут думать, что ты никогда не покидала отчего дома. Конечно, деньги, которые я по уговору перевел твоей семье после нашей свадьбы, останутся с вами, так что у тебя и твоих сестер будет достаточно приданного…

— Но я не хочу… забыть, — почти беззвучно прошептала Оливия, чувствуя, что проваливается в сон, и отчаянно сражаясь с туманом, застилающим ей глаза. — Не хочу! — из последних сил воскликнула она.

— Т-с-с-с! Не нужно криков. Теперь все будет хорошо.

========== Глава 18 ==========

Ледяные все продолжали и продолжали пребывать, так что очень скоро в парадном зале стало тесно. Хлопком в ладоши Гордон заставил стены отступить, расширяя пространство, а сам встал во главе помещения, выпрямившись и заложив руки за спину, ожидая начала собрания.

Ката, сидя на стуле в углу комнаты, неподвижно смотрела перед собой. Себастьян жалобно хныкал и дергал рукава ее платья, пытаясь расшевелить ее, но она лишь улыбалась в пустоту.

Лео болтал ногами со шкафа. На Ледяных он предпочитал не смотреть: для него, Хранителя Юга, это было все равно, что глядеть на солнце. К тому же, одно присутствие северных фей отзывалось у него мурашками по коже. Они разительно отличались от шумных, игривых, капризных и непредсказуемых фей его края, которые устраивали пирушки, длящиеся столетиями, и играли музыку, заставляющую смертных плясать, пока те не падали замертво. Нет, насколько он знал сущность северных фей, те были далеки от страсти к фантастическим зрелищам, интригам и сокровищам. Их сон длился вечность, а проснувшись, они отправлялись на охоту за сердцем какого-нибудь бедняги, заплутавшего на снежных равнинах. Правда, поговаривали, в прошлом Ледяные были непревзойденными воинами, но за последнюю тысячу лет, не без вмешательства Хранителей, феи научились решать проблемы мирным путем и ограничили сферы влияния, так что у этого слуха не было подтверждения.

Наконец, зал заполнился высокими альбиносами с застывшим взглядом и светящейся прозрачной кожей, которые неподвижно замерли, не сводя глаз с удовлетворенно кивающего Гордона.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать, мои дорогие поданные! — с улыбкой обратился он к ним, раскрывая руки в стороны. — Долгое время вам приходилось считаться с моим братом, обманом узурпировавшим власть и своевольно ограничившим ваше могущество. Но теперь, когда я свободен, его время кончено. Склонитесь ниц перед истинным королем! — вскричал он.

Лео поежился, с ногами забираясь на шкаф. Может, зря он так? Вряд ли Ледяным есть хоть какое-нибудь дело до того, в чьих руках сосредоточена власть. Да и сам титул для них — формальность, ведь Ледяные по своей природе анархичны и не признают авторитетов. Они готовы отдать титул короля любому, кто сумеет добыть им как можно больше сердец. Чего они не терпят, так это панибратского обращения. Если Гордон продолжит в том же духе, он рискует зайти слишком далеко, и еще чего доброго приведет их в ярость. Глупец, получив огненное сердце, совсем забыл об осторожности. Не хватало, чтобы Ледяные с ним расправились до того, как он выполнит то, что должен.

Но его опасения развеялись. Один за другим Ледяные тяжело опустились на колени, точно разрушенные каменные статуи.

— Вот так! Вот так! — довольно потер руки Колдблад. Он задрал острый подбородок вверх и прикрыл глаза. Зернистый утренний свет, льющийся из окон, проходил сквозь его тело, подсвечивая голубоватые вены на лице, шее и предплечьях. Упиваясь своим триумфом, он не обратил внимания на лязг открываемой двери и на тяжелые шаги, прозвучавшие в торжественной тишине.

— Финнеган. Дамы, — открыл глаза Гордон, лишь когда, пройдя между ровными рядами коленопреклоненных Ледяных, трое гостей подошли ближе. — А я ждал вас раньше. Что задержало вас в пути?

— Что ты хочешь, Гордон? — спокойно спросил Колдблад-старший.

Лео с любопытством сравнивал двух Колдбладов. Для близнецов между ними было на удивление мало сходства. Один — высокий, неспешный и статный, с прямой осанкой и манерами джентельмена. Другой — пониже ростом, сутулый, суетливый и дерганный. И все же, они были скроены по одному лекалу.

— Я? Хочу? — притворно удивился Гордон. — Вот так ты, значит, приветствуешь родного брата, с которым разделил утробу, наследника и холод? И ты даже не спросишь меня, как мне удалось выбраться?

Финнеган молчал. Он знал, что говорить с братом было все равно что протягивать кость изголодавшемуся волку: тот бы с радостью откусил ему руку.

— Нет? — насмешливо переспросил Гордон. — Так-так. Какая жалость. Ты лишаешь себя возможности услышать бесконечно увлекательную историю о наших романтических вечерах с Катой. На мое счастье, твои ненаглядные розы и красавица жена волновали тебя куда больше Огненного сердца, вот ты его и прошляпил. Как это для тебя типично. Неблагодарный Финни всегда желал того, чем не мог обладать. Нос воротил от ледяного могущества, потому что ему, видите ли, по душе лето. Губы кривил на огненное сердце, потому что желал гордой нимфы, а не преданной крестьянки. Родись он птицей, сетовал бы на то, что не умеет ползать.

— Хватит паясничать, Гордон, — и глазом не моргнул старший брат. — Что тебе нужно?

— Не смей перебивать меня! — сжал ладони в кулаки Колдблад-младший. — Преимущество на моей стороне, и ты сам знаешь, как тяжело мне держать себя в руках, если я рассвирепею. Я бы очень не хотел по неосторожности убить тебя и твоих друзей до того, как произнесено последнее слово. Так-так, на чем я остановился? Ах да, Ката. Посмотри на нее сейчас, милый братец, — он указал рукой в угол комнаты, где Ката, равнодушная ко всему, разглядывала кружева на рукавах своего платья. — Я поколдовал немного над ее обликом. Теперь она больше в твоем вкусе, правда?

— Что ты с ней сделал?

Финнеган подошел к девушке и взял ее запястье: ее рука безжизненно легла в его ладонь, точно сырая курица с разделочной доски. Взгляд был расфокусирован и блуждал по его лицу, не узнавая его. Себастьян испуганно прижался к нему. «Если будет страшно, закрой глаза», — шепнул мальчику лорд Колдблад.

— Что я с ней сделал? — хохотнул Гордон. — Да так, исправил ошибки природы. Подточил носик, подчеркнул скулы, раскрыл пошире глазки…

— Ты знаешь, что я имею в виду, — перебил Финнеган. — Ее сердце. Идиот, — распрямляясь, сокрушенно покачал головой он.

— Попрошу без оскорблений! — капризно взвизгнул Гордон.

— Тебе ли не знать, как скоро чахнет сердце, полученное обманом и вымогательством. Скоро от Огненного сердца останется лишь тлеющий уголек, а значит… ты подписал сам себе смертный приговор.

— Не торопись праздновать победу, милый братец, — самодовольно ухмыляясь, пропел Гордон, показывая ему ободок кольца на безымянном пальце. — Она отдала свое сердце добровольно. Теперь я неуязвим перед холодом. Огненное сердце вечность будет питать меня своим огнем, даже когда жизнь этой девушки угаснет. Кстати, у меня не было случая поблагодарить тебя, но спасибо, что позаботился о Себастьяне. Я думал, после моего заточения ты прикончишь мальчишку, а ты, оказывается, стал ему почти папочкой, — засюсюкал он. — Ну ничего, скоро мы с ним наверстаем упущенное. Или мне убить его, как думаешь? Я пока не решил.

— Что тебе нужно? — вновь спросил граф, и голос его звучал все с тем же непоколебимым спокойствием.

— Да что ты все заладил, как кукушка: «что тебе нужно? что тебе нужно?», — закатил глаза Гордон.

— Только зная наши стремления, мы сумеем договориться.

— Довольно! — капризно надул губы Колдблад-младший. — Достаточно, я устал, бесконечно устал от твоего непомерного самомнения. И с чего ты решил, что я хочу договариваться? Я, может, и вовсе говорить с тобой не хочу.

Гордон щелкнул пальцами, призывая Ледяных встать с колен, а сам растворился в воздухе. Финнеган обернулся, схватившись за шпагу, но Гордона нигде не было видно, а еще через мгновение по комнате пронесся его вкрадчивый голос, казалось, зазвучайший в головах у всех присутствующих:

— Атакуйте, мои славные подданные.

И Ледяные беспрекословно одной организованной силой шагнули в их сторону. «Трус», — прошептала Хранительница Востока, и вдруг закашлялась, подавившись колючим снегом.

— Аурелия, твои — по флангу справа. Крессентия, на тебе те, что слева, — быстро скомандовал граф.

Аурелия кивнула, доставая из мешочка спицы, а Крессентия с сомнением посмотрела на него из-за плеча:

— А ты?

— Я найду Гордона. Он должен все еще быть в этой комнате.

— Я помогу, — прорезал воздух дрожащий детский голос, и граф увидел, что Себастьян со шпагой наготове приблизился к ним. Что-то кольнуло у него в груди при взгляде на этого ребенка. Усилием воли он заставил себя сохранить хладнокровие. Нет, если он хочет воспользоваться могуществом холода, ему необходимо быть спокойным, иначе против Гордона у него нет ни малейших шансов.

— Себастьян, сейчас лучшее, что ты можешь сделать, это присмотреть за Катой. Последи, чтобы никто не подошел к вам, и никто ее не обидел. Ты сделаешь это для меня? — попросил он, сжимая его хрупкие плечи. — Пожалуйста.

— Да… папа, — кивнул мальчик.

— Я всегда знал, что могу на тебя рассчитывать.

Финнеган обнажил шпагу и, готовый наносить удары, продирался сквозь толпу в сторону, где Лео наблюдал за представлением, не желая принимать в нем участия. На его удивление, ни один из Ледяных не попытался убить его — они будто не замечали его.

— Лео, — встав перед шкафом, он взглянул вверх. — Я не вполне понимаю игру, в которую ты играешь, но если Гордон выиграет в этой битве, последствия будут чудовищны для всех нас. Настанет хаос. Кланы фей развяжут очередную войну, а их войны длятся тысячелетиями. Миллионы смертных погибнут.

— Так нужно, Финнеган, — устало сказал Лео. — Не обращай внимания на то, что у меня вид ребенка. Ты знаешь сам, я старше всех Хранителей вместе взятых. Я столь же стар, как древнейшие феи. Застой, в котором мы живем сейчас, должен завершиться. Духи природы жаждут войны. Война очистит и заново возродит землю.

— И ты выбрал Гордона своим оружием?

— Гордон силен как стихия и зол, как адское пекло.

— Гордон одержим местью и неконтролируем.

— У меня не было других вариантов.

Финнеган размышлял, глядя как быстро движутся спицы Аурелии, сплетая из полотна реальности монстров и спаивая Ледяных друг с другом. Наблюдал за Крессентией, которая силой мысли вызывала из-под земли толстые древесные стебли, покрытые шипами, рассекающие Ледяных надвое. Хранительницы сражались без устали, но Ледяных не становилось меньше. Поверженные духи превращались в лед, который хрустел под ногами бесконечно прибывающих новых воинов, проникающих в помещенье сквозь щели в окнах и темные ниши. Финнеган мог бы присоединиться к сражающимся, но это бы не изменило ситуацию — Хранители наполовину смертны, и против бессмертных сущностей им не выстоять.

Нет, нельзя, чтобы гнев Гордона распалялся на других. Если с Хранителями что-то случится, это приведет в ярость кланы востока и запада, и тогда война точно неизбежна. В конце концов, именно он, Финнеган, причина, по которой его брат превратился в монстра, и, возможно, отчасти в этом есть его вина, — ему и предстоит расплачиваться.

— Гордон! — закричал он, обращаясь к потолку. — Останови это, давай потолкуем. Я знаю, что тебе нужно.

— Правда? — зазвучал в его ушах знакомый вкрадчивый голос. — И что же это? Просвети меня.

— Теперь, когда ты обрел могущество, свободу и огненное сердце, есть лишь одна вещь, которую ты жаждешь получить.

— Так-так.

— Меня. Мою смерть.

— Ты ошибаешься, глупый Финни, — прошипел Гордон у него в голове. — Если бы ты был мне нужен, я бы убил тебя по щелчку пальцев. Я бы превратил тебя в глыбу льда и сбросил с крыши. Я бы вывернул тебя внутренностями наружу и заморозил кровь в твоих жилах, чтобы сосать ее, как леденцы. Я бы приказал Ледяным, чтобы они разорвали тебя на четыре части, и скормил бы твое тело волкам.

— Но это было бы слишком просто, правда? Это была бы не настоящая победа, ведь у меня нет и половины твоего могущества. У меня есть другая идея.

— Я весь внимание.

— Давай сразимся как равные, — предложил Финнеган. — На шпагах, как в детстве, когда мы еще не знали холода.

— Ты думаешь, что лучший фехтовальщик, чем я? — с вызовом прищелкнул языком Гордон. — Наш учитель благоволил к тебе и плясал под твою дудку, думая, что так завоюет расположение отца.

— Возможно, — ядовито улыбнулся Финнеган. — А может быть, тебе просто не хватало сноровки и дисциплины. Честный бой — лучший способ выяснить, кто из нас действительно заслуживает титул и могущество.

Гордон замолчал, взвешивая предложение, и спустя мгновение появился перед Финнеганом со сверкающей шпагой в опущенной руке.

— Я согласен. Довольно, мои славные поданные, вы потрудились на славу, — приказал он Ледяным, и те мгновенно замерли. Хранительницы тоже остановились.

— Как остроумно предложил мой старший братец, все решит честный бой. В живых останется только один, он и станет Ледяным Королем. А теперь расступитесь! Нам нужно пространство. Ан Гард!

Ледяные покорно шагнули к стенам, освобождая центр помещения. Гордон двинулся к дальнему концу зала. Достигнув края комнаты, он развернулся со шпагой, прижатой к груди, и плотоядной усмешкой на алых губах:

— Эт-ву прэ?

Финнеган занял позицию:

— Алле!

И бой начался. Гордон с самого начала взял атакующую позицию, проворно и напористо наскакивая на брата, чтобы оттеснить его к дальней стене комнаты. Он блефовал, прыгал, дразнил, высовывая блестящий алый язык, и выкрикивал оскорбления. Финнеган молча отражал удары, отступая под натиском. Он не прерывал зрительного контакта, и движения его были коротки и скупы. На фоне гибкого и стремительного брата, он казался почти что неповоротливым.

— Честно говоря, я думала, что Финнеган фехтует лучше, — взволнованно прошептала Крессентия Хранительнице Запада, и та успокаивающе коснулась ее ладони.

— Финнеган просчитывает свои риски. Гордон не щадит себя, растрачивая энергию в первые же минуты. Очень скоро он запыхается, и тогда будет наилучший момент, чтобы одолеть его.

Устав от ближнего боя, Гордон ринулся вперед со шпагой наперевес. Финнеган уклонился, опуская лезвие, чтобы отклонить удар, а когда Гордон попытался нанести ему укол со спины, резко вскинул руку влево и вверх, направляя шпагу острием вниз, блокируя удар, и изящным круговым движением пригвоздил шпагу Гордона к полу, развернувшись к нему лицом. Рыча, Гордон отскочил назад, разрывая дистанцию, но тут же кинулся вновь с яростной серией рубящих ударов.

— Твой сын фехтует лучше тебя, — хмыкнул Финнеган, занимая оборону. — И прекрати смотреть на лезвие, это ошибка новичка. Смотри мне в глаза — так ты поймешь намерение. Нас ведь этому учили.

У Гордона больше не было сил, чтобы возразить. Он взревел и бросился вперед, лезвием исполосовав брату щеку. Рукой в белой перчатке граф коснулся лица — ткань окрасилась в красный.

«Пора заканчивать с этим», решил он, оставляя оборону и переходя к атаке. Если Гордон атаковал довольно сносно, то оборону держать не умел совсем. Несколькими движениями Финнеган отвел его шпагу в сторону и нанес быстрый колющий удар, чувствуя как лезвие со всхлипом пронзило мягкую плоть. Гордон согнулся, схватившись за бок.

— Подожди, — прохрипел он, со звоном роняя шпагу на пол. — Дай… дай мне руку.

— Прикончи его! Ну! — не выдержав, закричала Крессентия.

Финнеган медлил. Он видел, как выражение лютой злобы на лице брата сменяет выражение беспомощного удивления, как у ребенка, перед которым вытянули два кулака, предлагая угадать, где конфета, а потом разжали пальцы, показывая пустые ладони. Глаза Гордона больше не полыхали ненавистью, в них отражалась предсмертная мука. И Финнеган, глядя на это лицо, которое так походило на лицо, которое он видел в зеркале, невольно вспомнил их детство.

Они не всегда ненавидели друг друга. Лет до пяти они жить друг без друга не могли. Они были близнецами, и их связь была глубинней связи между детьми и родителями, глубинней связи между влюбленными. Им снились одинаковые сны, они могли передавать сообщения на уровне мыслей, а стоило одному пораниться, боль чувствовали оба. Мать говорила, в младенчестве у них был даже собственный язык, и гувернанткам пришлось насильно запрещать его использовать, пока он совсем не вышел из обихода. Но, чтобы понимать друг друга, им и не требовались слова, — они и так знали, что чувствовал каждый в любой момент времени.

Все изменилось, когда между ними возникли очевидные различия: когда отец начал готовить Финнегана к роли, которую тому предстояло занять, и Гордон почувствовал себя преданным. Тогда связь между ними не то чтобы порвалась, но померкла, став едва ощутимой. Теперь, глядя на умирающего брата, Финнеган забыл о той боли, которую они причинили друг другу, об Элинор, о безумии, о заточении в зеркале. Он видел перед собой часть своей собственной души, которая умирала, и он снова чувствовал мистическую связь между ними: сильную, как никогда прежде.

— Гордон, я прощаю тебя, — сказал он, сжимая протянутую руку, помогая брату остаться на ногах. — Я тебя прощаю.

— Мне не нужно твое прощение, — прошипел тот, и вдруг с неожиданной силой и коварством сомкнул руки на шее графа. — Я тебя ненавижу! Ты лишил меня всего, что мне было дорого! И ты за это поплатишься!

Запрокинув шею, он визгливо захохотал, и его тело и тело Колдбалда-старшего окутало голубое сияние. Хранительницы попытались броситься на помощь, но нашли себя прикованными к месту.

— Мы условились на честный бой, — прохрипел Финнеган, делая отчаянные попытки вырваться, но чувствуя, как холод, к которому взывал брат, заворачивается вокруг него, как бинты вокруг мумии.

— Тебе стоило внимательнее смотреть мне в глаза. Может быть, тогда ты бы и сумел понять мои намерения. А я вовсе не намеревался позволить тебе уйти отсюда живым.

Голубое сияние усиливалось, и Финнеган чувствовал холод, который проникал прямо в сердце. Он будто нырнул в прорубь, ноги потеряли чувствительность, так, что Гордону можно было больше не держать его, Финнеган и так не смог бы пошевелиться. Холод больше не подчинялся ему, он его уничтожал, пожирая изнутри, будто огромный невидимый паразит. Граф смотрел в лицо брата и читал на нем слепую ненависть и торжество. А потом Гордон вдруг вздрогнул и пошатнулся, его рот открылся, и он рухнул на колени. Сквозь голубое сияние, окутавшее его, Финнеган увидел Себастьяна со шпагой в руках, лезвие которой было перепачкано в крови. Тело мальчика дрожало крупной дрожью, в глазах стояли слезы. Финнеган перевел взгляд вниз на тело брата. Гордон не корчился в муках — он уже был мертв. Его тело на глазах покрылось ледяной коркой, которая треснула и разлетелась на осколки, смешавшись с остатками поверженных Ледяных.

Паралич, охвативший его, прошел, и Финнеган чувствовал, как миллионы электрических зарядов пронзают его ослабевшие руки и ноги. Воздух вокруг трещал и искрился. Лорд Колблад поднял руку и увидел, что сквозь его светящуюся кожу просвечивает поверхность пола. Он знал, что должно было случиться.

— Спасибо, мальчик мой, — улыбнулся граф. Он быстро снял с мизинца перстень-печатку и протянул ее сыну.

Себастьян молча взял кольцо и хотел обнять его, но Финнеган поспешно взмахнул рукой, и ледяная волна сшибла мальчика с ног, отбросив в сторону. Себастьян испуганно заплакал. Аурелия, подойдя к нему мелкими семенящими шажками, помогла ему подняться с пола и прижала к своей юбке.

— Мы победили? Победили! — радостно сжала пальцы в кулаки Крессентия, а потом вдруг осеклась, встретившись взглядом с Хранительницей Запада.

— Не совсем, — покачала головой та. — Холод завладел сердцем Финнегана.

— Что… что это значит? — спросила Крессентия, хотя прекрасно знала, что это значило.

— С ним случится то же, что случилось со всеми ними, — объяснила Аурелия, указывая на равнодушно застывших призрачных воинов, будто сделанных изо льда. — Он потеряет часть своей смертной сущности. Забудет, что когда-то был человеком. Вместо сердца у него останется лишь сосущая пустота, и он проведет вечность в поисках того, чем сможет ее заполнить. Если только…

Сияние, окутавшее Финнегана, исчезло, теперь слабо искрилась лишь его кожа, как и у всех Ледяных. Волосы побелели до цвета снега, а глаза утратили всякий свет, потускнев, как у слепого. Он не шевелился.

— Если только? — с надеждой спросила Крессентия.

Аурелия кивнула в сторону Каты, которая, будто очнувшись ото сна, недоуменно глядела по сторонам.

Крессентия бесстрашно двинулась в сторону девушки. Ледяные молча и недоброжелательно наблюдали за ней, но никто не шевелился. Лео нигде не было видно.

— Ката, — решительно сказала Крессентия, беря ее за руку и рывком заставляя подняться. — Я понимаю, для вас все это чересчур, вам надо прийти в себя после произошедшего, а нам — потратить несколько минут на объяснения, но у нас всех, действительно, мало времени. Жизнь графа Колдблада повисла на волоске, и теперь его судьба в ваших руках. Только вы можете помочь ему избавиться от холода, разрушающего его изнутри.

Она подтолкнула оробевшую Кату к застывшей фигуре графа:

— Ну же! Так велит вам ваше предназначение.

— Что я должна делать? — робко спросила Ката. Она все еще не понимала, где находится и что произошло, но краем глаза увидела Себастьяна, которого гладила по волосам пожилая леди, и облегченно вздохнула. Слава богу, по крайней мере, ее мальчик цел и невредим!

— Я не знаю, — смешалась Крессентия. — Подумайте о том, как сильно вы любите графа. Возжелайте всей душой его спасения. Представьте огненный сияющий шар, и как его тепло окутывает графа, как изгоняет из его тела холод. Возьмите его за руку, но будьте осторожны! Он вас не помнит, а Ледяные не выносят людских прикосновений.

Ката остановилась перед Колдбладом и послушно сконцентрировалась, пытаясь представить палящий солнечный диск и лучи тепла, согревающие ледяную фигуру, но ее мысли против воли возвращались к последним воспоминаниям, которые оживали и проносились у нее перед глазами, будто видения.

Оба Ледяных Короля, которых она знала, предали ее. Один — отравив ее поцелуем в оранжерее, другой — обманом украв ее сердце. Ката любила обоих Колдбладов, любила по-разному, хотя оба были злые, себялюбивые и жестокие. Она думала, что видит в их сердцах свет, и надеялась, он поможет им найти верный путь во тьме, но она ошибалась: это лишь лед отражал сияние ее собственного сердца.

Ката осторожно коснулась ладони графа, совсем как в ту роковую ночь в оранжерее. Он не двинулся, но ее обожгло таким холодом, что она тут же отдернула руку.

Нет, ни один из Колдбладов не понимал ее и ни ценил по-настоящему. Для обоих она была ценным артефактом, но сама по себе ничего не стоила, и они с готовностью принесли бы ее в жертву собственным интересам. Когда-то для нее этого было достаточно, но теперь она больше никогда не позволит себе стать чьей-то тенью, а другим — играть ее сердцем и греться в его тепле, ничего не отдавая взамен. Пожалуй, хватит с нее холода.

— Ничего не получается, — тихо сказала она Крессентии.

— Не сдавайтесь, попробуйте еще!

Ката сделала несколько безуспешных попыток представить, как огонь очага проходит сквозь тело графа, зная заранее, что у нее ничего не получится. Она не желала смерти лорду Колдбладу и искренне хотела, чтобы он снова стал самим собой, просто внутренне чувствовала: на это у нее не хватит сил. Она не может сделать того, что от нее просят.

Когда это стало очевидно для всех, Крессентия положила Кате руку на плечо и отвела ее в сторону.

— Почему эти треклятые Ледяные все еще здесь?! — раздраженно спросила Хранительница Востока Аурелию, пряча слезы.

— Они ждут приказания Ледяного Короля, — спокойно ответила та.

— Какого приказания? Гордон мертв, а Финнеган вряд ли способен отдавать приказы.

— Да, но, как ты помнишь, ледяное могущество передается по прямой линии, — осторожно напомнила Аурелия. — А Гордон оставил после себя наследника…

Она осторожно опустила глаза, взглядом указывая на мальчика, который прятал лицо в ее юбках.

— Не может быть! — широко расширились глаза Крессентии. — Но он всего лишь мальчик, холод убьет его…

— Нет, если с ним будет огненное сердце.

Почувствовав, что на него смотрят, Себастьян поднял голову и только сейчас увидел Кату. Он подбежал к ней, и она взяла его на руки, по-матерински нежно целуя его в обе щеки.

Крессентия и Аурелия обменялись многозначительными взглядами. Камень упал с их души, ибо они поняли: равновесию больше ничто не угрожает.

========== Глава 19 ==========

Прошло два месяца спустя свадьбы Хэлли, и жизнь семьи Хаксли, поначалу круто изменившаяся после отъезда любимой дочери, вошла на устоявшуюся колею. Мистер Хаксли, погоревав, вернулся к охоте и любимой трубке, а миссис Хаксли — к дому, саду и сватанию близняшек. Те, после недолгого перемирия, тоже вернулись к старым дрязгам, так что во все стороны полетели искры. И лишь Оливия и не думала прикасаться к своим любимым книгам.

Нет, дело не только в книгах, однажды поделилась наблюдательная миссис Хаксли. Лив теперь вообще не узнать: была такая язва, все требовала, чтобы дом вокруг нее ходил на цыпочках, а стала молчаливая и отстраненная, и не пойми где шляется целыми днями. Не мудрено, конечно. Видать, свадьба Хэлли заставила ее взгрустнуть по поводу собственной доли. Кому захочется остаться старой девой и потратить жизнь, присматривая за престарелыми родителями?

Несколько раз миссис Хаксли пыталась завести разговор со старшей дочерью, но та лишь презрительно фыркала, притворяясь, что не понимает причин волнений матери. Впрочем, Оливия не лукавила: для нее действительно было загадкой, почему семья провожала ее теперь такими странными взглядами.

Она не ощущала в себе перемен. Да, ей больше не хотелось читать, это было необычно, но у нее и раньше случались периоды, когда после особенно богатых на впечатления книг она долго не приступала к новым. К тому же, ей было вовсе не до книг: лето стояло в самом разгаре, и Оливии не хотелось упускать ни мгновения длинных солнечных дней.

— В этом году лето такое необычное, — однажды поделилась она с миссис Хаксли. — Все эти звуки и запахи…

— Лето как лето, — пожала плечами та. — И тебе стоит поменьше времени проводить снаружи. А то кожа загорит, и на кого ты тогда будешь похожа?

Оливия не могла объяснить, чем именно ее так притягивала природа. Но под ясным голубым небом, в прохладной тени сада, в окружении цветущих кустов и жужжащих шмелей, ей казалось кощунством уткнуться носом в книжку. В тайне от матери она приобрела уродливые, но удобные туфли, в которых можно было совершать длинные прогулки по лесу и не бояться замозолить ноги, и каждый день уходила все дальше и дальше от дома. Иногда, на короткий миг она вдруг чувствовала себя такой необъяснимо счастливой, что на глаза наворачивались слезы, и она касалась руками столетних стволов и подолгу разглядывала птиц и белок, точно видела их впервые. Лишь странные сны омрачали ее счастье.

В этих снах она что-то теряла в саду, что-то крошечное, но важное, и она искала это, стоя на коленях, но сад был изрыт кротовыми норами, а палящее солнце так слепило ее, что у нее начинала кружиться голова и она теряла сознание, просыпаясь с застилающим чувством тошноты и невосполнимой утраты. Были и другие сны, гораздо хуже. То были холодные сны, в которых она продиралась сквозь снег, почему-то босиком, и ее обмороженные ноги кровоточили, и что-то звало ее, умирающий древний зверь, он кричал ее имя, но снег путал ее ориентиры, и когда она добиралась до чудовища, было слишком поздно. В такие ночи она просыпалась, стуча зубами от холода, и лицо ее было мокрым от слез.

Оливия не могла найти объяснения ночным кошмарам, но они повторялись с завидной регулярностью, и каждый раз ей казалось, что во сне она нашла ответ, у нее наступало озарение и она клялась себе, что не забудет его с наступлением утра, но стоило ей проснуться, сон смазывался, оставляя в памяти лишь смутные очертания образов и тяжесть на сердце. Оливия закрывала глаза, пытаясь вернуться туда, где были ответы, цепляясь за ускользающие силуэты, но все ее попытки были сродни попыткам унести в ладонях озеро.

Однажды, когда миссис Хаксли поехала навестить кузину и некому было запретить ей, Оливия расстелила на лужайке плед и загорала в саду, вытянувшись в струнку под лучами полуденного солнца. Пока никто не видел, она сняла чулки и покачивала в воздухе босыми ступнями из стороны в сторону. Она почти начала проваливаться в сон, когда ее накрыла тень, и, потревоженная, Оливия резко села и обнаружила перед собой незнакомку.

Это была пожилая женщина, несмотря на жару, одетая в несколько слоев пестрых лохмотьев, с цыганской косынкой на голове и фартуком на талии. Через плечо у нее висел мешочек для вязания, из которого торчали спицы. Лицо у незнакомки было смуглое и морщинистое, точно сушеный абрикос. Карие глаза смотрели пытливо и ласково.

Оливия встрепенулась. Лицо показалось ей знакомым, но она не могла вспомнить, где его видела. Должно быть, это была одна из тех цыганок, которые пристают на субботних базарах с гаданиями, или попрошаек, поджидающих у церкви после воскресной мессы.

— Кто вы такая? Кто вас впустил? — строго спросила Оливия, нахмурив брови.

Старуха добродушно улыбнулась:

— А ты не помнишь, голуба? Мы уже встречались раньше, пять лун тому назад. Ты не проводишь меня вон к той скамеечке, в тени? В мои годы вредно много бывать на солнце.

— Я не помню, простите, — резко ответила Оливия.

— Это ничего-ничего, — успокаивающе протянула старуха, беря ее под локоть неожиданно цепкими и сильными пальцами. — Вон к той скамеечке, что под метелками гортензий. Ох, и люблю я эти цветы — они одни из самых долговечных, зацветают рано и держатся почти до первых заморозков.

— Так кто вы такая? Вы так и не ответили на мой вопрос, — спросила Оливия, но уже менее напряженно. Она не чувствовала ни угрозы, ни досады — происходящее она находила забавным, а старушка, которая была одета как нищенка, но держалась с достоинством королевы, разожгла в ней любопытство. Оливия предвкушала, что сейчас хорошенько повеселится, а потом, если получится, привлечет еще и близняшек — вот будет потеха! Она послушно подвела незнакомку к скамейке, а сама встала рядом.

— О, моя дорогая, я надеюсь, что могу называть себя твоим другом, — серьезно сказала та, доставая из мешочка вязанье. — Ты родилась под моим покровительством, и последние одиннадцать лет я особенно внимательно следила за твоей судьбой и опекала тебя в надежде, что ты сумеешь справиться со своей бедой. Твое сердце так рано стало сухим и хрупким… печальное сердце, не узнавшее любви, только горе.

— Горе? Какое еще горе? — насмешливо спросила Оливия.

Вот так гостья! Полоумная старуха, незаметно для домашних прокравшаяся в их сад через черный ход. И что она себе вообразила? Болтает какие-то несусветные небылицы.

Гостья покачала головой, глядя на нее с жалостью во взгляде:

— Ты забыла. Ты все забыла, Лив. Ты забыла свой путь, свой поступок, свою жертву. Ты забыла себя. Он, конечно, хотел как лучше, думал, что поможет тебе вернуться к началу и сохранить счастье, но глупец ничего не понимает в людях. Нельзя запечатать кусочки души, как и нельзя навеки заморозить сердце, — пробормотала она себе под нос, углубляясь в вязание.

— Кто? О чем вы говорите? И откуда вам известно мое имя?

Оливии стало не по себе. Она переступила с ноги на ногу, чувствуя под босыми ступнями колкость травы — здесь, в тени кустарника, она была прохладной.

Близоруко щурясь, старушка смотрела на вращающиеся спицы, будто забыв о ней, а потом вдруг резко подняла голову и отчетливо сказала:

— Я могу вернуть тебе память, Лив. Правда, я до сих пор не до конца уверена, стоит ли.

— Вернуть память?

Что-то словно запульсировало в голове у Оливии, перед глазами помутнело, ее накрыл жар, на лице выступил пот. «Не надо было столько лежать на солнце», — с запоздалым сожалением подумала она, хватаясь за спинку скамейки, чтобы не упасть.

Азалии пурпурные, будто написанные кровью, и снежные хлопья. Кислый привкус во рту… шампанское? Гулко стучит сердце. Мужчина во фраке — лицо знакомое, но она почти уверена, что никогда его не встречала. Ей нельзя его отпускать, этого незнакомца, во что бы то ни стало нельзя дать ему уйти. Но он все равно исчезает, будто сделанный не из плоти и крови, а из холодного эфира и северного ветра. И ее сердце сжимает отчаяние, а из груди наружу рвется крик… Как ярко светит солнце. Гости смеются, слуга подливает ей в бокал охлажденного шампанского, она танцует с викарием, и она безмятежна и счастлива: свадьба сестры в самом разгаре, и у Оливии самое красивое платье.

Оливия помотала головой:

— Что?.. Что это было?

Над ней с сочувствующим видом склонилась старушка. Она помогла ей подняться и заботливо усадила на скамейку. Из широких рукавов накидки гостья вынула клюквенную пастилу и положила ее Оливии в рот. Та молча прожевала тающее кисловатое суфле, чувствуя как поникший шарик гортензии за спиной щекочет ей шею, и к ней медленно вернулись силы.

— Я что-то забыла, да? — наконец тихо спросила Оливия. — Там был человек… Вы о нем говорили?

— Ты видишь сны, Лив, правда? — доверительным шепотом сказала старуха. — Они тебя тревожат. Это твое сердце жаждет воскресить память. Я могу вырезать из твоего сердца запечатанную часть и связать новую, и ты больше никогда не увидишь кошмаров, — она положила свою сухую ладонь ей на руку. — Или, как я уже сказала, в моей власти вернуть тебе память и тогда весь путь, пройденный тобой, окажется как на ладони. Но должна предупредить: вместе с памятью придет и боль, и к старой, почти зажившей ране добавится новая, слишком свежая. Она будет кровоточить, эта рана, много лун пройдет, прежде чем она затянется, много слез омоет ее, прежде чем их соль перестанет ощущаться. Рана временно лишит тебя сна, покоя и счастья. Возможно, — прищурилась старушка, — тебе, действительно, лучше выбрать неведение и безмятежность.

Оливия поколебалась с минуту. Солнце начало клониться к закату, и по саду протянулись тени. Их дом из коричневого кирпича казался огромной буханкой хлеба, которую только что вынули из печи.

— Я хочу помнить, — наконец, дернув головой, сказала она. — Я хочу знать, кто я. И если в моей жизни произошли события, которые заставят меня страдать, значит, так нужно.

— Это твой выбор, — кивнула гостья.

Оливии показалось, она произнесла это с одобрением. Гостья приложила свою прохладную ладонь к ее раскаленному лбу, и Оливия задрожала. Она вновь увидела Колдфилд, она почувствовала дуновение ветра, она услышала крадущиеся шаги этой противной гувернантки и капризный голос Себастьяна. Все воспоминания ожили перед ней одновременно, и теперь ей казалось, память была в ней всегда.

— Граф… умер? — обреченно спросила она. Теперь она вспомнила, что впервые встретила старуху с пряжей в закрытой на ключ комнате графа и что та вытащила наружу то, что Оливия надеялась навсегда похоронить.

— Он не мертв, но и живым его назвать сложно, — загадочно ответила гостья. — Его человеческая сущность погибла вместе с его сердцем. Теперь он один из Ледяных.

— Он рассказывал мне про Ледяных… Есть ли какая-то возможность его увидеть?

Гостья с нежностью покачала головой:

— Он больше не помнит тебя, милое дитя. Он не помнит ничего из своей прошлой жизни: воспоминания принадлежали его человеческой части.

Оливия вздрогнула и опустила голову, глядя на свои дрожащие ладони, внезапно вцепившиеся в колени, сминая ткань льняного платья.

— Есть ли хоть малейший шанс…?

В ответ старушка молча потянулась и прижала ее к своей груди, невольно уколов спицами.

— Вспомнит он меня или нет, я все равно хотела бы попрощаться, — упрямо сказала Оливия, отстраняясь. — Как его жена, я имею на это право. Где он сейчас? Как его найти?

— Ледяные живут на пересеченье миров, там, где материя тонкая, и океан холода пронизывает все сущее. Смертным в их королевство путь заказан. Холод их мира губителен для человеческих сердец. Их мир жесток и опасен. Впрочем, — поразмыслив, добавила старушка, увидев горестно вытянувшееся лицо леди Колдблад. — Я могла бы дать тебе кое-что, что помогло бы тебе сохранить тепло. Ненадолго, на час от силы. Но этого должно с лихвой хватить на слова прощания, правда?

— Да! — Оливия в мольбе схватила ее за руки. — О да, этого было бы более, чем достаточно! Спасибо большое, я вам так обязана!

С сомнением качая головой, старушка вновь полезла в мешочек с вязанием и в этот раз извлекла из него душистый оранжевый персик.

— Когда захочешь отправиться в пещеры Ледяных, съешь этот персик, а косточку положи в карман. После этого отправляйся спать. Во сне ты сможешь попасть в их мир. Как только ты почувствуешь холод, быстро проглоти косточку — это поможет тебе проснуться. И вот еще что. Не забудь, Ледяные коварны, они обожают человеческие сердца, и сделают все, чтобы заполучить твое. Финнеган будет угрожать, умолять, просить о помощи, и даже если тебе покажется, что он узнал тебя, не верь ему. Ему нужно лишь твое сердце, и если он получит его, ты никогда не сумеешь проснуться. Помни, он уже не тот человек, которого ты знаешь.

Оливия улыбнулась сквозь слезы:

— О нет, это как раз тот человек, которого я знаю.

— Умоляю тебя, будь благоразумна, — настаивала старуха. — Если что-то с тобой случится, никто не сумеет тебя спасти.

Оливия молча кивнула, прижимая персик к груди, и, опустив голову, вытерла влажные глаза. Она хотела еще раз поблагодарить гостью, но скамейка уже была пуста, а старухи и след простыл.

========== Глава 20 ==========

Той же ночью, уже сидя в постели, Оливия надкусила душистый персик. Он оказался красным внутри, медово-сладким и очень сочным, так что несколько капель упало на наволочку. А вот косточка была неожиданно маленькая, размером чуть больше тыквенного семечка. Оливия положила ее в глубокий карман юбки.

Она вытерла липкий сок с подбородка и, встав с постели, вымыла руки и лицо в жестяном тазу для умывания и насухо вытерлась полотенцем. Вернувшись в постель, она улеглась поверх покрывала и вытянула руки по швам.

Оливия закрыла глаза, но сон не шел. От предвкушения опасного путешествия и встречи с графом, она пребывала в ужасном волнении, да и в комнате было слишком светло — в окно глядела полная луна, призрачный свет которой не поглощался плотными занавесками, но стекал на пол и стены.

Оливия принялась считать сначала до ста, а потом и до тысячи, но это не принесло результатов. Она повернулась на правый бок, потом на живот, положив руку под подушку, но сон не приходил, и от этого она волновалась еще больше, а потом уже волновалась, потому что волнуется, и это мешает ей уснуть, и так по нисходящей спирали. «Что, если я так и не смогу уснуть сегодня?» — спрашивала она себя. «Сработает ли персик на следующую ночь или мой шанс навсегда потерян?»

Внезапно, ей показалось, она слышит тонкий кристальный звон. Так звенел бы ледяной колокол в пустом коридоре. Звук был едва слышный и шел откуда-то из комнаты. Она села на постели. Из-за закрытых дверей гардероба шло лиловое мерцание, перемешиваясь на деревянном полу с лунным светом. Оливия поднялась на ноги, подошла к шкафу, резко открыла дверь и невольно зажмурилась. Вместо привычных платьев на вешалках за дверью был уводящий в пустоту коридор, стены которого искрились и мерцали, будто сделанные из звездной пыли.

Она ступила внутрь и коридор зашевелился, будто живое существо. Оливия боялась касаться стенок рукой, но иначе удержать равновесие было сложно: неровный пол плавно опускался и поднимался под ее ногами, будто грудная клетка спящего монстра. Стена на ощупь казалась сделанной из бумаги. Из очень холодной бумаги, и, стоило Оливии коснуться ее, как ее накрыло острое чувство тоски, будто ледяная волна прошла по телу, так, что она поспешно отдернула руку и бросилась по коридору бегом. Конца туннелю не было видно и воздух холодел с каждым шагом.

Наконец, дорога привела ее в сумрачную пещеру. Из щелей под ледяными наростами лился белый свет, который преломляли сталактиты и сталагмиты, почти соприкасавшиеся друг с другом, будто пираньи зубы. Узкие стены были покрыты причудливыми наростами, кое-где напоминавшими ракушки, а кое-где рыбьи хвосты. Здесь было холодно, так холодно, что Оливия прикрыла рукой рот и нос. Она шла в сумраке на ощупь, пролезая между острыми пиками конусов, пока не вышла к замерзшему озеру. Лед сиял все той же яркой белизной, так, что казалось, в озере была не вода, но застывший свет. Когда Оливия сделала первый шаг, лед треснул, и от места куда ступила ее нога, в разные стороны разбежались лучи восьмиконечной звезды. Она закусила губу и сделала следующий шаг. А потом еще и еще. Лед угрожающе хрустел, покрываясь узорами. А когда Оливия почти достигла середины, он вдруг обрушился под ее ногами, и ее обожгло таким невыносимым холодом, что она вскрикнула, проваливаясь в сияющую бездну.

Она не успела опомниться, как чья-то рука схватила ее за плечо и одним рывком выдернула из ловушки и поставила на ноги.

— Ф-финнеган? — жалобно спросила Оливия, во все глаза глядя на существо перед ней.

Оно казалось целиком состоящим из белого пламени. Миллионы огоньков танцевали, слабо колыхаясь от движения воздуха. Лицо мало напоминало лицо Колдблада, да и вообще человеческое лицо. Больше всего оно напоминало круглую как блин маску, безносую и плоскую, с огромной расщелиной на месте рта. Глаза были белесые, круглые, ввалившиеся внутрь, а взгляд — прямой, застывший и тусклый.

— Финнеган? — еще раз повторила Оливия, дрожа всем телом, хотя после падения под лед осталась сухой. Ее голос звенел хрустальным эхом. — Финнеган, это ты? Я — Оливия. Помнишь меня?

Какое-то время существо молча изучало ее, пока она в паническом ужасе искала в кармане персиковую косточку. Оливии казалось, монстр не только не понимает человеческой речи, но еще и не осознает себя, будто зверь, лишь напоминающий человека, но не имеющий с ним ничего общего. И она вздрогнула, когда он открыл пасть, полную острых зубов, и скрипучим голосом произнес:

— Оливия. Как я рад. Мне было так одиноко в этих пещерах. Я ждал тебя.

— Ах, это и вправду ты! — вскрикнула она, на миг узнавая в жутких очертаниях графа. Ужас уступил место жалости. Она хотела коснуться его рук, но, увидев нечеловечески длинные пальцы с внушительными когтями вместо ухоженных ладоней графа, поспешно сложила руки в замок на груди.

— Мне жаль, что это случилось с тобой, — глядя в пол, проговорила Оливия. — Та пожилая леди сказала, что твоя человеческая сущность мертва вместе со всеми воспоминаниями, но я верю, где-то в глубине души у тебя должно сохраниться знание о том, кто ты. Благодаря тебе, я тоже все забыла, но твой друг, та леди, помогла мне вернуть память. А я хочу помочь тебе.

— Да, — подтвердило чудовище. — Ты можешь помочь мне.

— Как? — с жаром воскликнула Оливия. — О, я сделаю все, что в моих силах!

— Твое сердце поможет мне. Отдай его.

Оливия разочарованно отпрянула, решительно мотая головой и помещая ладони крест-накрест на груди, как если бы это могло защитить ее:

— Нет. Нет, это мы уже проходили. И она предупреждала меня об этом… Нет, должен быть другой способ, — пролепетала она.

— Это единственный способ. Если ты отдашь мне свое сердце, его свет и тепло исцелят меня и я снова стану тем, кем был до превращения. Моя жизнь и судьба в твоих руках.

— Нет, — решительно покачала головой Оливия, зажмуриваясь, не желая глядеть на этот болезненный мираж. — Нет, ты думаешь, мое сердце утолит твой голод, но это случится лишь на короткий миг, а потом ты захочешь еще одного сердца, а потом еще и еще… Это не выход. Помнишь, на свадьбе Хэлли ты сам сказал, что никто не имеет права требовать моего сердца? Ты отрекся от своих притязаний, помнишь?

— Твое сердце поможет мне вспомнить.

— Нет-нет! Тебе не нужно мое сердце, чтобы вспомнить. Давай я просто расскажу тебе о своих воспоминаниях? — взмолилась она, цепляясь за последнюю соломинку.

Предсказание цыганки сбывалось, и Оливия чувствовала, что ей надо спешить. Кровь стыла в жилах, и сердце стучало все медленнее и медленнее, как у древесной лягушки, погружая тело в последний сон.

— Помнишь нашу первую встречу? — спросила Оливия, закрыв глаза, не в силах выносить вида чудовища и собственного отчаяния. — Ты купил меня у родителей, а потом поцеловал, будто ставил печать в документе, и мне так хотелось тебя ненавидеть, но я не смогла…

— Я не помню, ничего не помню, но твое сердце… — шептал монстр, будто ветер свистел в ущельях.

— А помнишь как ты спас меня от гибели в снегах, а я рассказала тебе свой величайших секрет, как ты заботился обо мне, пока я не встала на ноги, как ты убил Боба Динки… ради меня?

— Отдай мне свой сердце. Отдай свое сердце.

— Помнишь, как мы танцевали на свадьбе у Хэлли, и мне даже показалось, на короткий миг, мне показалось, что счастье возможно, и что ты думаешь так же?!

Их разделяли каких-то два шага, и холод, исходящий от него, разрывал ей легкие. Пальцы рук и ног утратили чувствительность. С каждым словом голова отзывалась болью. Она кричала, и в звенящем тишиной воздухе ее слова распадались на эхо. Он не ответил на ее последнюю фразу, и Оливия с надеждой открыла глаза.

Перед ней стоял граф. Он выглядел так, как она его помнила, разве что его кожа была прозрачной и мерцала, а волосы — белыми, как бумажный лист. Он смотрел не на нее, но в сторону:

— Розы так прекрасны, что природа подарила им шипы, чтобы они могли себя защитить. Подлинную красоту всегда узнаешь по броне.

Оливия прерывисто вздохнула. На ее глазах выступили слезы.

— Лив, ты не должна здесь быть, — строго сказал граф, с нежностью глядя на нее. Какой контраст по сравнению с его обычным, пустым и лишенным выражения взглядом! — В своей новой сущности я для тебя опасен.

Он протянул руку и разжал ладонь. На ней лежала персиковая косточка.

— Это, кажется, твое? Тебе пора возвращаться.

— Но ведь ты же все вспомнил!

— Ненадолго, — покачал головой граф. — Холод сильнее меня, без сердца мне его не одолеть. А вот тебе пора возвращаться, иначе тебя постигнет та же участь.

— Если останусь, я тоже стану Ледяной? — вздрогнув, спросила Оливия.

Он молча кивнул. Тогда она протянула руку к косточке, будто бы собираясь забрать ее, а потом с силой ударила по тыльной стороне его руки. Косточка поднялась в воздух, закрутилась, будто монета, и сгинула в проруби озера света.

— Что ты наделала?! — в ужасе спросил Колдблад, метнувшись вперед, безуспешно пытаясь поймать косточку, пока она еще была в воздухе.

Оливия преодолела разделяющее их расстояние и взяла его лицо в ладони, заставляя его смотреть ей в глаза:

— Значит, так тому и быть, — сказала она. — Какая наглость с твоей стороны сначала лишать меня памяти, потом снова клянчить мое сердце, а теперь и вовсе отправлять домой против воли, как ребенка, у которого начался комендантский час. Я такое обращение к себе терпеть не намерена! К твоему сведению, мы дали клятвы, и я не позволю тебе так просто от них отречься! Если твой удел быть Ледяным, значит я последую за тобой и разделю твою вечность.

— Но зачем, Оливия, зачем? — горестно прошептал он, глядя на нее с состраданием и болью, а еще с той самой нежностью, которую она никогда в нем не знала.

— Я люблю тебя, — сказала она и вдруг усмехнулась. — Сбылось твое предсказание в оранжерее. Ты победил.

В голове ее зазвенело, и она почувствовала себя в центре ледяного вихря, который бил ее наотмашь по рукам и лицу. Огромная волна света двигалась на нее, и Оливия зажмурилась, а через мгновение, волна сшибла ее с ног, и холод проник в ее легкие, так что дрожа, она закашлялась, захлебываясь холодом и безуспешно пытаясь сделать вдох, и ее тело закружилось в воздухе, будто упавший лист.

Это был конец, знала Оливия. Через мгновение она забудет родителей и семью, вместо тела — у нее будут огоньки белоснежного пламени, а вместо лица — мраморная маска с черной расщелиной зубастого рта. Холод поработит ее сущность.

Она провалилась в забытье, а очнулась от прикосновения чего-то холодного и влажного к своему лбу.

— Ш-ш-ш, Лив, не шевелись, — прозвучал знакомый голос Колдблада. — Скоро ты почувствуешь себя лучше.

Оливия с силой разлепила веки и увидела крону листвы, дрожащую на ветру, сквозь которую пробивалось летнее солнце, окрашивая ее в золотые оттенки. Небо было голубым и безоблачным, а по ее телу разливалось тепло. Она поднесла руку к своему лбу: на нем был смоченный водой платок. Это напомнило ей, как несколько месяцев назад она пришла в себя на тахте подле камина. Точно так же, как и тогда, сейчас она знала, что спасена.

— Хочешь подняться? — Финнеган приобнял ее за плечи и помог приобрести сидячее положение, позволяя ей опереться на него.

Они были на берегу горной реки. В воздухе разливался тонкий аромат жасмина, где-то вдали ухала кукушка, а на дереве, под которым они сидели, выбивал дробь краснохвостый дятел.

— Значит, это и есть царство Ледяных? — недоверчиво спросила Оливия.

— Нет, это знакомый тебе Роузвилл. Мы не так далеко от твоего дома, — улыбнулся Финнеган. Оливия в очередной раз подивилась теплоте, которая звучала в его голосе.

— Но почему мы здесь? Разве мы не должны были остаться в пещере?

— Мы были очень близки к этому, но я прыгнул в прорубь за персиковой косточкой и сумел найти ее до того, как стало слишком поздно. Половину я съел сам, а половину дал тебе.

Оливия смотрела на него во все глаза и не узнавала его. Нет, он больше не выглядел как монстр: наоборот, сейчас он больше чем когда бы то ни было походил на человека. Его лицо выражало так много нюансов чувств, что она не успевала их прочесть, а серые глаза в россыпи морщинок были усталые и светились счастьем.

— Что помогло тебе одолеть холод? — спросила она, и он насмешливо улыбнулся, зарываясь лицом в ее каштановые локоны и целуя ее в висок.

— А ты не знаешь, глупышка? Ты, конечно. Твое сердце. Я потерял свое, так что теперь у нас оно одно на двоих. Ты вернула меня из мертвых, Лив. Из всех людей — ты! Тщеславная, избалованная девчонка.

— И что, что нас ждет дальше? — волнуясь, спросила она, уворачиваясь от его нежных прикосновений и не отвечая на шутливый укол. — Мы вернемся в Колдфилд?

Колдблад задумчиво передернул плечами, перевел взгляд на бегущую горную реку и тяжело вздохнул:

— Я больше не Ледяной Король, а простой смертный, и честно говоря, я до смерти устал от холода. Почему бы нам не поехать на юг?

— Наконец!

Оливия засмеялась, целуя его в губы, и он хохоча откинулся на траву, крепко сжимая ее за талию. Лед, сковавший их сердца и судьбы, растаял, и потоком горной реки уносил их прочь от холода, туда, где их ждали тысячи теплых солнечных дней новой жизни. Они были счастливы, как дети, и знали, что остаток своих дней проживут в любви и согласии.