========== Часть 1 ==========

Мы можем избавиться от болезни с помощью лекарств, но единственное лекарство от одиночества, отчаяния и безнадежности — это любовь. В мире много людей, которые умирают от голода, но еще больше тех, кто умирает от того, что им не хватает любви. ©

Глава 1.

— То есть ты действительно полагаешь, что они делают меня более импозантным?

— Ага.

— А не кажется ли тебе, что мой новый имидж не отражает всех черт моего внутреннего мира и, я бы даже рискнул сказать, противоречит моей индивидуальности?

— Нет, ну что ты? Все совсем наоборот. Когда красивый внутри человек еще и внешне красив — получается идеальный симбиоз.

— Да, Элизабет, но я все равно вынужден заметить, что чувствую себя несколько скованно, — Эдвин вздыхает, критически оглядывая свое отражение в витрине парфюмерного магазина.

Новые очки, новая стрижка, новый костюм. И старый добрый Эд.

Признаться, в этом образе я сама с трудом узнаю его: модные прямоугольные очки без оправы, бежевое пальто-дафлкот, светлые кеды — все это делает его мальчишкой, молодым, беззаботным, безбашенным. Я не могу подобрать подходящий красочный эпитет, поскольку все не решу для себя, на кого же он похож больше: на одержимого музой художника или на женственного парня из журнала мод. Скорее, тут нечто среднее. Не то чтобы мне совсем не нравился его внешний вид, но лично мне больше по душе строгая классика, особенно если речь идет о стиле мужчины. Хотя на все правила есть свои исключения, как известно.

— Элизабет, прости за назойливость, но неужели ты тоже солидарна с выбором Мэтти и полагаешь, что так я выгляжу лучше?

Горькая правда или сладкая ложь? И почему эти словосочетания так на слуху? Почему правда так редко бывает сладкой?

Хм, тут надо бы поставить значок цитаты, поскольку реплика принадлежит не мне. Уверена, Вилли, готовый сделать сладким все, что попадается под руку, сразу же выкинул эту невинную ремарку из своей головы, вечно занятой очень важными пустяками, ну а я — не он, и я вцепилась в его слова, как питбуль в говяжью вырезку.

Должно быть, потому, что горькая правда — финишная прямая всех мечтателей. А может, потому, что в моем Сладком Королевстве на игре контрастов горечь правды стала особенно терпкой, особенно ранящей, прямо-таки непереносимо болезненной. Или потому, что меня в принципе слишком легко ранить, и любое слово, любой взгляд, любой жест в мою сторону я с легкостью перевру, выставив его в гротескно пренебрежительном свете. Да уж, скорее последнее.

Осознав, что Эдвин все еще ждет ответа, а я все еще молчу, словно бы подбирая в уме слова, чтобы его не обидеть, я поспешно открываю рот, и правда вырывается наружу, как будто мои стиснутые зубы — это все, что ее останавливало:

— Нет. То есть, не совсем. Мне был больше по душе твой старый стиль.

— Потому что ты не любишь перемены? — вдруг лукаво улыбается Эд, будто все это время только и ждал этого замечания.

— Потому что я не люблю перемены, — машинально повторяю я.

А так уж ли машинально? Может, это снова моя неудержимая правда?

Перемены — не для меня, они заставляют меня грустить по прошлому, вспоминать моменты, которые больше не повторятся, людей, которых больше нет рядом, и ту меня, какой я больше не являюсь. Что для меня — так это ожидание этих самых перемен, мечты о том, каким образом эти перемены могут воплотиться, и огромная арена возможностей, необходимых мне только ради факта их наличия.

Моя мама коллекционирует огромные бестолковые кольца с яркими камнями, которые она никогда не наденет. А я коллекционирую корабли возможностей, которые никогда не отчалят от привычной гавани. Еще одно сходство — еще одна странность.

Прошло два года с тех пор, как моя жизнь круто изменилась. Приняв свое решение, я словно привела в движение некий маятник перемен, который, как следует раскачавшись, так или иначе, зацепил всех моих друзей и родных. В результате Мэтти и Эд ждут ребенка (они так и говорят: «мы беременны», словно вынашивание ребенка — занятие совместное), мама арендовала лавочку на Трейд-стрит (ту самую, шоколадную) и теперь продает элементы декора собственного дизайна, Чарли стал лучшим учеником в классе, а я… А я все та же Элизабет, теперь с другой фамилией, но с прежними заморочками.

Я по-прежнему каждый день начинаю с мечты, плачу над каждой драмой и боюсь перемен. Наверное, именно этот страх и является ключом к моей неизменности, к вечному скорбному осознанию собственного постоянства на фоне стремительно меняющегося мира, к ужасу перед наступлением зрелости, к страху оказаться в оковах морщин и слабого располневшего тела. Я хочу сохранить себя, но хочу сохранить и первозданность окружения, иначе за себя нет смысла цепляться. Я точно знаю, кто я, но млею от мысли, кем могу стать.

Впрочем, сейчас не время предаваться меланхолическому психоанализу, сейчас время — нацепить беззаботную улыбку и скрыть внезапно испорченное настроение. Но разве возможно что-то скрыть от проницательного Эда?

— Что-то стряслось, Элизабет? — как по заказу воспроизводит он, внезапно нахмурившись. Я молчу, слушая скрип снега под нашими ногами и шорох шин проезжающего мимо автомобиля. Молчу, а потом отрицательно мотаю головой.

— Нет. Не стряслось. Старая проблема: я снова не знаю, чего я хочу.

— Почему ты считаешь, что обязательно должна чего-то хотеть? По-моему, у тебя есть все, чего можно только пожелать.

— Тогда о чем мне мечтать?

Эд поправляет очки и пожимает плечами.

— Теперь тебе больше не нужно мечтать — в твоей воле наслаждаться исполненными мечтами.

Еще один пример горькой правды. Еще одна сердечная боль, стремительная, как укол иголки.

Я прерывисто вдыхаю, морозный воздух холодит горло, его ловкие пальцы холодом добираются до самого сердца, оставляя на нем тонкую корочку изморози.

Эд улыбается и на правах старого друга покровительственно приобнимает меня за плечи.

— Я боюсь обидеть тебя, Элизабет, поэтому не рискну предположить…

— Что такое? У тебя готов диагноз? Выкладывай, — понимаю я его раньше, прежде чем он успевает одеть свою мысль в тряпье официозных штампов. Прежний Эд ненавидел, когда его перебивали, новый Эд готов прощать все на свете. Прежней Элизабет мечтать ничего не стоило, новая Элизабет мучается от беспокойства и досады. Вот вам и перемены.

— Ты не умеешь жить, Элизабет, и никогда не умела. Все, что с тобой случается, в основном происходит в твоей голове. Ты живешь мечтами, прошлым, каким-то бессмысленным поиском ответов на вопросы, — чем угодно, только не реальностью. Ее ты признавать не желаешь, отвергаешь от себя, предпринимая бесконечные попытки бегства. Или, что еще хуже, замещаешь ее чем-то, что кажется тебе наиболее приемлемым. Ты идеализируешь все и всех, ты не готова принимать людей такими, какие они есть, но хочешь, чтобы тебя они принимали. И ты не можешь быть счастлива, только упиваясь мечтами, — тебе этого мало, ты жаждешь их воплощения, точной проекции воображаемого мира на реальный. При этом, если мечты осуществляются, твой фантазийный маленький мирок рушится, поглощаемый реальностью, и это тебя угнетает, вгоняет в тоску, поскольку жить настоящим здесь и сейчас ты так и не научилась. И знаешь, что страшнее всего, Элизабет? Это вывод. Так или иначе, выходит, что счастлива ты априори быть не можешь.

— И что же мне делать? — тихо спрашиваю я. Какой ужасный в этот раз диагноз.

— Перестать отождествлять счастье с поиском. Пока ты ищешь — твое счастье прячется. Расслабься. Позволь волнам спокойствия вынести тебя в открытое море. Наслаждайся каждым проживаемым мгновением, не пытаясь его анализировать. Перестань думать о жизни, ведь, когда ты думаешь о ней, то не живешь по-настоящему. Не ищи счастье в поиске — ищи его внутри, в себе самой.

— Спасибо, — после короткой паузы говорю я, размышляя над его словами.

Каков в них баланс между правдой и беспочвенными выводами? Насколько Эд действительно хорошо знает меня? Насколько мне можно принимать его слова на веру?

Я не знаю. Все слишком запутанно.

— Сегодня Рождество, Элизабет. Хандра не для этого праздника, — продолжает вещать Эд.

— Я вовсе не хандрю. Тебе не обязательно провожать меня до дома. Отпразднуйте с Мэтти Рождество как следует.

— Конечно, Элизабет. Спасибо. Ты уверена, что мне необязательно…?

— Уверена. Я дойду сама, заодно подумаю над твоими словами.

— Лучше попытайся открыть в своем сердце дверцу для духа праздника.

И когда он успел стать таким романтиком?

— Я попытаюсь.

Приподнявшись на цыпочки, я крепко обнимаю его, чувствуя запах нового парфюма — еще одного подарка Мэтти. Прежний Эд прекрасно обходился без этих штучек, новый — слишком много позволяет своей молодой жене. Впрочем, по-моему, им обоим это доставляет удовольствие.

— Передай Мэтти привет от меня.

— Хорошо. А ты передавай привет своему… этому… — Эд кривится. Между ним и «этим» никогда не было взаимопонимания, а антипатия возникла едва ли не в первый день знакомства, когда Вонка, снисходительно оглядев Эдвина с высоты своего роста, буркнул нечто весьма пренебрежительное.

Когда Эд удаляется, я открываю сумку и достаю на свет божий книгу Кутзее «Медленный человек» — подарок Эдвина на Рождество. Замерзшими пальцами пролистываю ее, пытаясь найти подсказку, совет, который бы указал мне на то, что я должна делать дальше, и глаза сами собой натыкаются на строчки:

— Почему вы называете меня черепахой?

— Потому что вы сто лет принюхиваетесь к воздуху, прежде чем высунуть голову наружу. Потому что каждый шаг стоит вам усилий.

Громко захлопнув книжку, я быстро убираю ее обратно. Выбрал ли Эд именно этот подарок, потому что хотел поделиться со мной историей под обложкой, или же во всем этом есть некий призрачный намек, некая проекция на меня, на мою суть?

Медленная Элизабет, которой каждый шаг стоит усилий. Есть ли в этом хоть толика правды?

========== Часть 2 ==========

Неспешно переставляя ноги, я бреду вдоль Миддлтон Авеню, не без интереса рассматриваю расфранченные витрины, толково заманивающие в центр торговли пустыми обещаниями потребительских сказок, и пытаюсь, безуспешно пытаюсь последовать совету Эда и «открыть в своем сердце дверцу для духа праздника». Но то ли мое сердце уже истощилось и не то, что прежде, то ли чья-то невидимая рука заперла эту дверь на щеколду, но факт остается фактом — я снова в стороне от мира и, по-моему, впервые в жизни не верю в Рождество. Напряженно пытаюсь вызвать из глубин подсознания правильные фантазии, но лишь яркие пятна, как огни салюта, вспыхивают перед глазами и сразу же исчезают, не оставив мне и толики сказочной пыли.

Глупая Элизабет. Глупые фантазии. И глупый-глупый мир.

К слову, по поводу глупости этого мира, у меня очередной банальный блиц-вопрос: что лучше — любить или быть любимым?

Мой ответ: ни то ни другое, потому что сам вопрос поставлен неверно. Потому что нет уточнения: а лучше для кого? Потому что у каждого свой ответ, свое мнение, своя правда.

Ну а если сократить круг исследования до одного субъекта, скажем, до меня, то какой окажется моя правда?

А вот это как раз очевидно. Горькой.

Наверное, я посылаю во Вселенную слишком большие запросы, когда хочу обладать и тем и другим, наверное, это не по правилам и так нельзя, нужно выбирать одно из двух, а у меня нет даже такой возможности, потому как выбор уже был сделан. Мне не свойственно ставить многое на карту, но я поставила, и, хотя исход партии еще не решен, комбинация у меня на руках невыигрышная. Только мама наивно убеждена, что я еще могу выйти победителем, но это лишь из-за собственного неведения и ошибочных представлений о правилах игры, в которую мы играем, — она не заглядывала мне через плечо, она ничего не знает о картах, которые я держу в руках, и о том, на что я готова пойти, чтобы сохранить эти карты.

Да, у меня есть своя правда, большая и горькая, и я никогда не решусь не то что выразить ее вслух — я в принципе не желаю облекать ее в словесную форму, даже в собственных мыслях. Пусть уж лучше она остается на уровне интуиции и скверных предчувствий, пусть так и будет спрятана где-то глубоко-глубоко, пусть мое сознание замурует ее в своих гробницах, я не хочу в нее верить, не желаю о ней думать, не собираюсь всю жизнь ею себя истязать. Хватит, я вдоволь настрадалась. Я буду верить в ложь, потому что ложь желанна и я хочу в нее верить. Я буду обманывать себя и всех вокруг, потому что секрет счастья скрыт в этом обмане. И я готова всю жизнь прожить иллюзиями, потому что другой жизни я не знаю, и, возможно, мне вовсе не дано ее узнать. Как бы то ни было, это очередной мой выбор, и его я тоже уже сделала.

Пока мои мысли блуждают по параллельным вселенным, здесь, в реальном мире, меня неожиданно толкает с тротуара быстро проносящееся мимо нечто, по пути, не успеваю я опомниться, вырывая у меня из опущенной руки сумку.

— Эй! Эй! — восклицаю я, почему-то не делая попыток вернуть себе свою ношу, хотя сначала, когда мои пальцы только разжались, такая возможность имеется. Интонация подпрыгивает от удивления до возмущения.

Мне хочется протереть глаза. Впереди со всех ног несется настоящая карлица, сзади на ее несоразмерно длинной черной дубленке три белые полосы, у правой руки подпрыгивает полосатая перчатка на резинке, в левой — победно раскачивается моя сумка. Какое-то время я отрешенно провожаю взглядом быстро удаляющуюся фигурку, и ее перчатка не выходит у меня из головы: правая нога вперед — розовая полоса, левая — фиолетовая, прыжок-прыжок. Потом в голове словно что-то щелкает, и, встрепенувшись, я кидаюсь следом.

— Держите ее! Держите! — начинаю голосить я и тотчас замолкаю, вспыхнув, как лампочка, от звука собственного голоса, гаркнувшего звонко и нагло, как голос торговки на базарной площади.

Высоко вскидывая колени вверх, карлица сворачивает в сторону парка, я чувствую, что, несмотря на преимущества в росте, догнать ее у меня нет никакой возможности. Прохожие удивленно расступаются.

Есть ли у меня в сумке что-то действительно ценное? Разве только книжка Эдвина и браслет из крошечных елочек — подарок Мэтти. Документы с собой я не ношу, в кошельке всего-то фунтов двадцать. Тем не менее, что-то заставляет меня продолжать нестись по пятам за спешно удаляющейся фигуркой. Такое случается довольно часто: начинаешь что-нибудь глупое, а остановиться не можешь, понимая, что в этом случае будешь выглядеть еще более несуразно.

Сапоги скользят по ледяной кромке, руки сами собой неловко разводятся в стороны — я отчаянно балансирую. Осознание бессмысленности этой погони по-прежнему не позволяет мне махнуть рукой и сбавить темп. И, слава Богу, я этого не делаю: невесть откуда взявшийся полисмен подсекает воровку и хватает ее за руки. Плюясь и брыкаясь, она извивается у него в руках, как сойка, попавшая в силки. Моя сумка летит в сугроб.

Тут уж подоспевает и второй страж порядка, он поднимает сумку, озирается по сторонам, и, заметив меня, приветливо улыбается. Его бледное веснушчатое лицо светится гордостью.

— Ваше, мэм?

— Да, благодарю, — я принимаю у него из рук находку и направляю свой любопытный взор в сторону карлицы. Только сейчас мною, наконец, овладевает сильнейшее раздражение.

— А что касается…!

Зародившись в сознании, злые слова исчезают на полпути до голоса: не быть им озвученными. В лицо ударяет свет, и секунда вдруг повисает на тонкой хрустальной ниточке, а из груди вырывается полустон-полувздох.

Ребенок.

Не карлица — что это вообще за дурацкая фантазия? — а девочка. Грязная и костлявая, в болтающейся не по размеру сношенной одежонке, из-под черной лыжной шапочки торчат клоки длинных спутанных волос, глаза прожигают исподлобья, густые брови озабоченно сомкнуты на переносице, на бескровном лице — не отчаяние, а презрение и гордость. И она самый красивый ребенок из всех, которых я когда-либо встречала.

Я спешно переставляю фигуры на своей шахматной доске, желая переиграть эту партию.

— Все в порядке, мэм? — участливо интересуется веснушчатый полицейский, должно быть, замечая смену эмоций на моем лице.

— Все хорошо, — не сразу нахожусь я, быстро и неестественно широко улыбаясь. И тут, ошарашенная внезапно пришедшей на ум идеей, я, скорчив серьезную мину, обращаюсь к девочке: — А ты, маленькая негодница, в следующий раз будешь знать, что бывает, если не слушаться старших. Я все расскажу маме о твоих проделках, пусть она тобой занимается, хватит уже с меня: ты совершенно неуправляема! Дома мы с тобой еще поговорим. Спасибо, сержант. Пойдем, Айла.

С этими словами я беру оторопевшую девочку за холодную и шершавую от мороза руку, но полицейский, сжимающий ее с противоположной стороны, не отпускает ребенка так просто.

— Вы хотите сказать, что знакомы? — сверлит он меня недоверчивым взглядом.

— Разумеется, знакомы, это моя племянница, — как можно раздраженнее и нетерпеливее бросаю я. Маленькая ложь, а чувство страха пронизывает насквозь, как ножик для резки бумаги — тетрадный листок. — Вы не смотрите, что Айла так одета: мы возвращаемся с утренника, где она играла нищенку. Благодарю за помощь, сержант, но мне надо сдать ребенка матери, и если вы ее заберете, боюсь, у меня будут проблемы, — я игриво улыбаюсь и подмигиваю сержанту, поражаясь собственной дерзости, и он отпускает руку девочки и зачем-то отдает честь.

— Почему же тогда она убежала? — уже без подозрений, но с любопытством интересуется полисмен.

— У нас свои игры, от которых я, честно говоря, не всегда в восторге. Долго рассказывать, — я непринужденно взмахиваю рукой. Улыбка остается на губах, как приклеенная.

— Рады служить, мэм, — к моему облегчению произносит он. — Вы обращайтесь, если что. И это… контролируйте Айлу что ли, а лучше скажите ее матери, чтобы взялась за воспитание… Ну, вы и сами знаете. Счастливого Рождества.

— Веди себя хорошо, маленькая негодница. Счастливого Рождества, — с усмешкой добавляет рыжий сержант, обращаясь, разумеется, к ребенку, а не ко мне.

— И вам, — говорю я, глядя вслед двум удаляющимся силуэтам. Рука девочки, оказавшись в ловушке из моих пальцев, пытается выбраться наружу, царапая мою ладонь ногтями, но я держу крепко.

Только вот зачем? Если этот ребенок бродяжничает, то мой гражданский долг — отвести ее в полицию, там бы ей помогли, а я, наоборот, ее от полиции увела. Да, возможно, так я спасла ее от наказания, но разве она его не заслужила? А я, получается, таким образом оказала ей медвежью услугу, внушив мысль, что любой проступок может остаться безнаказанным.

Что же это было, простительное милосердие или непростительная бесхребетность? Поступила ли я правильно или совершила глупость? И наконец, что мне с ней делать дальше?

========== Часть 3 ==========

Как только полицейские скрываются за поворотом, девчонка начинает выкручивать мне руку, пытаясь освободиться, но силенок ей явно не хватает.

— Пустите! — шипит она сквозь сомкнутые зубы, буравя меня озлобленным, совсем не детским взглядом.

— Подожди. Я хочу помочь тебе, — неуверенно произношу я, голос отчего-то дрожит.

— Не надо! Пустите! — она мотает головой, всем телом повисая на моей руке, и я перехватываю ее запястья, не переставая увещевать о своих добрых намерениях.

Девочка будто не слышит. Она резко вскидывает вверх правую руку, на которой железным обручем сомкнулась моя кисть, и со всей силой стискивает зубы на моем указательном пальце, вгрызаясь в него с удивительной агрессией, как маленький хищный зверек, которого насильно пытаются погладить. Я охаю, вскрикиваю, отпускаю хватку, но девочка и не думает разжимать челюсти, только сильнее впивается острыми клыками и отпускает только тогда, когда у меня перед глазами начинают плыть темные круги от пронизывающей боли, а на глазах выступают предательские слезы.

Сплюнув на асфальт, девчонка отпрыгивает в сторону и только собирается кинуться прочь, как я вновь, превозмогая шок, упорно обхватываю ее за спину. Как хорошо, что сейчас в парке ни души.

— Что вам от меня надо?! — яростно выдыхает она на одном дыхании, лягаясь, как норовистая лошадка, пытаясь попасть мне стоптанной кроссовкой по коленке. Несмотря на то, что парочка попаданий находит свою цель, я по-прежнему держу ее в охапке.

— Послушай меня. Я действительно хочу тебе помочь. Я готова тебя накормить и предоставить кров, пока не спадут лютые морозы, а потом позаботиться о твоей судьбе дальше.

— Вы что, из армии спасения? Оставьте меня в покое! — она даже прекращает лягаться.

— Но почему нет? — недоумеваю я. — Тебе же некуда пойти, так ведь? Сейчас тебе холодно и голодно, ты мучаешься и не знаешь, что делать дальше. Может, твоя судьба — встретить меня?

— Да что вы о себе возомнили?! У меня есть родители! Они заботятся обо мне, понятно вам?! — с неподдельным возмущением восклицает девочка, но отчего-то мне сразу становится понятно, что она лжет. И нет сомнений, она осознает, что я это понимаю, а потому затихает и перестает делать попытки удрать.

Я обхожу ее сбоку и присаживаюсь рядом на корточки.

— Это правда? — мягко спрашиваю я, стараясь заглянуть ей в глаза, совсем спрятанные за отросшей челкой и лыжной шапочкой. Она молчит и отворачивается, а потом бросает мне, точно грош — нищенке:

— Нет. Но все равно на кой черт вам помогать мне?

— Потому что сегодня Рождество, — пожимаю плечами я. — И потому что я люблю детей. Я преподаю в школе как раз у деток твоего возраста, может, чуть старше.

— Я не ребенок! — взбрыкивает она, но где-то в потаенной глубине ее темных матовых глаз загораются огоньки надежды. — Где вы живете?

— Во-он там, — показываю я рукой в сторону дымящихся труб.

— Около фабрики? — интересуется она, повернув голову вслед указанному направлению.

— Почти, — в предвкушении ее реакции улыбаюсь я. — Внутри.

Ее разом округлившиеся глаза взирают на меня, точно две луны.

— Правда-правда?

— Правда-правда.

— Что ж вы сразу не сказали?! Вы — Элизабет Вонка! — чуть ли не с обвинением тычет она в меня крошечным пальцем. — И я вас укусила! — она хихикает, прикрывая рот рукой.

Я перевожу взгляд на собственный палец, и он, словно опомнившись, начинает гореть и пульсировать. От одного его вида мне становится дурно: ногтя почти не видно из-за крови, и она все еще продолжает сочиться, стекая по руке до запястья, окропляя в жгуче-алый белый рукав моего пальто и каплями ниспадая на чистый снег.

— Да, и мне, между прочим, больно! — укоризненно говорю я.

— Вы сами виноваты! — парирует маленькая нахалка. — Так и быть, я пойду с вами, но только если у меня будет возможность уйти, когда пожелаю. И вы не бегаете по приютам, пытаясь меня куда-нибудь пристроить.

— По рукам, — хмыкаю я, протягивая ей уцелевшую конечность.

Девочка быстро пожимает ладонь и представляется:

— Никакая я не Айла, если что. Я — Шарлотта. Но вы можете звать меня Чарли.

========== Часть 4 ==========

— Кстати, откуда ты знаешь, кто я? — спрашиваю я Шарлотту, когда мы быстрым бодрым шагом подходим к фабрике.

Ответ мне заранее известен: в газетах писали о предстоящей свадьбе, даже прикрепили фотографию, где у меня такой вид, словно я съела что-то несвежее и теперь мучаюсь от проблем с желудком, а один умник-журналист из местной желтой газетенки догадался поместить мою фотографию на первую полосу под заголовком «Сладкие планы юной старлетки», где я была представлена в амплуа охочей до чужих денег посредственной актриски. Несмотря на то, что с легкой руки всемогущего Саймона в следующем же выпуске вышло опровержение, несколько дней я не решалась показываться на улице, и даже потом меня еще долго мучило то ужасное чувство, когда кажется, что все вокруг шепчутся о тебе за спиной, искоса провожая осуждающими взглядами.

Тем не менее, для того, чтобы установить контакт с Чарли, нужен старт, и ничего умнее мне в голову не приходит.

— Видела в газетах, — небрежно бросает Шарлотта. — Я вас совсем иначе себе представляла.

— Правда? Как?

— Более, не знаю… красивой, что ли, — как ни в чем не бывало замечает она.

— Прости, если разочаровала, — улыбаюсь я, стремясь скрыть, насколько уязвлена этим небрежным замечанием.

— Ничего страшного.

Она всего лишь ребенок, и ее слова не истина в последней инстанции, мысленно успокаиваю себя я, но бестактная девчонка ненароком разбередила старую рану: я всегда казалась себе человеком, целиком и полностью состоящим из «не» — некрасивая, невысокая, нежеланная, недалекая, ненужная. Вернее, почти всегда, поскольку последние два года у меня не раз возникал повод убедиться в обратном, однако же, несмотря ни на что, подобные пессимистические парадигмы уже перекроили по-своему мою личность, заложив определенный фундамент, и менять что-либо — значило бы меняться самой, целиком и полностью, а к этому я готова не была.

Весь путь до фабрики Шарлотта молчит, никак не реагируя на мои расспросы по поводу ее уличной жизни и планов на будущее. Она вся сосредоточена на дороге: идет, руки в карманах, спина ссутулена, глаза не мигая глядят перед собой — настоящий моллюск, забившийся в раковину.

Лишний раз убедившись, что рассчитывать на откровенность не стоит, я пропускаю ее сквозь кованые ворота фабрики. Она без особого интереса оглядывается по сторонам и, как только появляется возможность, спешит укрыться в тепле помещения. Ее не удивляет ни странной формы дверь в торце коридора, ни сам коридор — что бы ни происходило в голове у Чарли на самом деле, весь ее вид выражает абсолютную безучастность к происходящему: она погрустнела, помрачнела и идет, еле переставляя ноги.

— Жарко здесь, — негромко произносит Шарлотта, и это ее первые слова за прошедшие десять минут.

— Да, действительно. Можешь снять дубленку и шапку и оставить здесь.

Без всяких вопросов, с той же постной миной на лице, она одним движением скидывает дубленку на пол, ногой задвигает ее в дальний угол и стягивает с волос лыжную шапочку, отчего несколько длинных волосков на макушке, наэлектризовавшись, взметаются вверх. Без дубленки она кажется особенно хрупкой, того и гляди взлетит на воздух. Жалость накатывает внезапно, как морской прилив, и сердце съеживается в странном отчаянном томлении.

Бедная, бедная девочка! До чего же ужасен мир, если в нем страдают дети. И как жаль, как мучительно жаль, что я не могу абстрагироваться от него, поселиться в своих фантазиях, потому как, прав Эдвин, от горькой правды никуда не денешься. Даже здесь, даже на фабрике нельзя забывать, что ее со всех сторон окружает другая, жестокая, неподвластная нам реальность, которая ни за что не оставит в покое.

Я долго копошусь около двери, пытаясь совладать с замочной скважиной, намертво заглотившей металлический ключ, но нежелающей открывать перед нами врата к своим сокровищам, словно предчувствующей появление нежеланной гостьи. Наконец механизм в замке щелкает — неохотно скрипнув, дверца отворяется, и Чарли стремительно и юрко кидается внутрь, как мышка в родную норку.

— Потря-ясно. Как потря-я-ясно, — доносится до меня ее голос, в котором, наконец, появляются и изумление, и живость.

Когда я, пригнувшись, пролезаю за ней следом и закрываю изнутри дверь, губы девчонки уже перепачканы шоколадом, челюсти усиленно работают и маленькие глазки лихорадочно поблескивают.

— Чарли! — укоризненно говорю я. — Разве я разрешала тебе прикасаться к чему-либо?

— Разве запрещали? — ухмыляется юное создание, одной рукой вытирая крем с пальцев о вязаный свитер, другой — отламывая от коры дерева кусочек брусничной вафли.

— Как бы то ни было, не забывай, что ты в гостях и должна вести себя подобающе, — мягко прошу я, стараюсь не смотреть на толстый пласт коры, который оседает вниз от легчайшего прикосновения маленьких нахальных ручонок.

— Я в плену, — с набитым ртом выдавливает Шарлотта, зорко оглядывая окрестности на предмет, чем бы еще поживиться.

— Ты, должно быть, ужасно голодна? Пойдем, я тебя накормлю, — проигнорировав последний выпад, предлагаю я, заметив с какой неумеренной жадностью она заталкивает в себя все, что только попадается под руку. Не время сейчас для нравоучений.

Но Шарлотта ехидно улыбается во весь рот:

— Лучше оставьте меня здесь. Я накормлюсь сама.

— Чарли, если сразу съешь такое количество сладкого, заболит живот.

— Ага, родители всегда так говорят, чтобы им больше досталось. Еще они говорят, что если ковыряться в носу, будет косоглазие. Это тоже чушь. И про то, что под кроватью не живут монстры — враки: я сама их видела. Вы небось тоже своим детям лапшу на уши вешаете…

— Шарлотта…

— Чарли. Просто Чарли. Что?

— Ты действительно видела под кроватью монстра?

— Зуб даю! — энергично кивает девочка, ни на секунды не прекращая жевательных процессов. — Наверняка они и под вашей кроватью есть, вот только ночь наступит, я покажу.

— Договорились. Тем не менее, сейчас тебе все-таки придется пойти со мной, а потом, так и быть, я разрешу тебе поиграть в шоколадном цехе, — с тяжелым сердцем обещаю я, представляя, во что мне это все потом выльется. Пожалуй, линчевание еще покажется ничтожной карой.

— По рукам, — вздыхает Чарли, протягивая мне липкую грязную ладошку.

— Тогда пойдем скорей, — нетерпеливо тереблю ее за плечо я, нервно взглянув на циферблат наручных часов. — Нам нужно успеть попасть во-он в тот домик около водопада раньше, чем…

Не договорив, я утягиваю ее подальше от почти уже совершенно лысого дерева и, не отпуская руки Чарли, чуть ли не бегом бросаюсь в сторону домика Бакетов.

Сейчас всего час дня, значит, Вонка еще должен спокойно творить в своем цехе изобретений, значит, ничто не помешает мне отвести ребенка к Бакетам, а они, можно не сомневаться, встанут на мою сторону. Вилли, конечно, обидится, рассердится, может, и вовсе перестанет со мной разговаривать, как он обычно делает, когда между нами проскакивает искра обоюдного непонимания, но в этот раз я точно не буду переживать и мучиться, потому как моя афера того стоит. Счастье одного ребенка заслуживает и не таких жертв.

Однако, хотя дверь в дом Бакетов и открыта, внутри никого нет. На всякий случай я даже, перепрыгивая через ступеньку, поднимаюсь на чердак к Чарли, но и там меня встречает только впопыхах застеленная постель. Я машинально взбиваю подушку и расправляю одеяло.

— А здесь убого, — констатирует Шарлотта, поднявшись наверх следом за мной. — Это здесь вы живете?

— Нет, здесь живет семья Бакетов, и если ты знаешь, кто я, то и о них наверняка слышала. Шарлотта… пожалуйста, следи за своим языком. Для умной девочки ты ведешь себя чрезвычайно грубо.

— Да, я знаю о Бакетах, — кивает головой Шарлотта, не удостоив вниманием мою просьбу. — Мальчик, который нашел золотой билет. Я тоже хотела выиграть, пришлось даже разбить копилку, чтобы хватило на несколько шоколадок. Еще родители немножко подкинули… Но мне не повезло, — вздыхает она.

— А твои родители тоже хотели, чтобы ты выиграла? — осторожно интересуюсь я, боясь ее спугнуть. Мне хочется выпытать хоть какие-то факты из ее биографии, но, видимо, моя реплика звучит не вовремя — Шарлотта, быстро вскинув голову вверх, ядовито замечает:

— А вам какая разница? Вас это вообще не касается. Куда мы пойдем сейчас?

— Туда, где живу я.

— Это далеко?

— Нет, близко, если мы воспользуемся стеклянным лифтом.

— Ладно, — легко соглашается девочка. — И просто, чтоб вы знали: я немного побаиваюсь высоты, так что если меня вывернет вам на ноги, не обессудьте.

— Если ты боишься высоты, мы можем пойти длинным путем, — предлагаю я.

— Не хочу. Полетим на лифте. Не бойтесь, я отвернусь.

— Я боюсь за тебя, а не за себя.

— Конечно, — язвительно фыркает Чарли и с гордо поднятой головой выходит за порог домика.

Я веду девочку через поляну, размышляя над тем, куда могли подеваться Бакеты и как мне найти их раньше, чем Вонка узнает о моей находке (ну а поскольку где-то вдали в зарослях мелькает красный комбинезон умпа-лумпа, не исключено, что он уже в курсе и на всех парах мчится сюда).

Могла ли я подумать когда-нибудь, что буду действовать за его спиной? Нет, никогда. Но я действую. Значит ли это, что я лживая и двуличная? Надеюсь, очень надеюсь, что нет.

— Э-э, миссис Вонка? — нерешительно дергает меня за платье Чарли. — Что это? — она кивает на странную, пронзительно-фиолетовую жидкость, аккуратной лужицей растекшуюся под нашими ногами.

— Я не… не знаю… — в замешательстве мотаю головой я, боясь признаться самой себе, что, на самом деле, прекрасно знаю природу этого вещества.

— Да оно везде! — восклицает Чарли, и я, подняв глаза, с ужасом убеждаюсь, что кругом, куда ни глянь, мятно-сахарный луг усыпают фиолетовые, почти пурпурные прогалины. Они переливаются под светом ламп, медленно и лениво соединяются и снова разбегаются сотнями ручейков, и текут-текут, как краска на холсте.

— О, нет, — под нос бормочу я и оборачиваюсь к Шарлотте. — Слушай, я должна кое-что проверить. Подождешь меня здесь?

— Вы меня уже замучили, — морщится она.

— Обещай, что не выйдешь за пределы этой поляны, пока я не вернусь. И если увидишь маленького человечка, не волнуйся, но и никуда — ты слышишь меня? — никуда за ним не иди. Не слушай, что он говорит. Их может собраться несколько — не разговаривай с ними, а лучше не обращай на них внимания. Хорошо? Это очень важно. Я должна понять, что ты все усвоила. Повтори, что я сказала.

— Я никуда отсюда не ухожу и не обращаю внимания на маленьких зеленых человечков.

— Они не зеленые, Чарли, перестань смеяться. Они умпа-лумпы.

Шарлотта хохочет, прикрыв рот рукой:

— Да вы просто чокнутая. Знаете что, я вас боюсь.

— Я потом тебе все объясню. А сейчас, главное, обещай, что никуда отсюда не денешься.

— Клянусь-клянусь-клянусь. Идите уже, — Шарлотта складывается пополам от смеха.

— Ладно, — обеспокоенно качаю головой я и скрепя сердце оставляю ее одну.

Хорошо, что мы убрали Маллозиум из зоны досягаемости, но на фабрике все равно для ребенка опасностей немеренно. С другой стороны, мне нужно всего-то навсего убедиться, что на нашем пути нет Вонки, это займет не более семи минут — разве может что-то случиться за семь минут?

========== Часть 5 ==========

К несчастью, мои худшие надежды оправдываются, когда еще вдалеке я замечаю темно-синие очертания цилиндра и сквозь буйство красок различаю знакомую трость со спиралевидным набалдашником.

Вонка здесь, и впервые его появление на горизонте вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны, иначе как серьезным препятствием на моем пути его не назовешь, с другой — назвать его так у меня получается только мысленно, потому что всем своим жалким существом в глубине души я до чертиков рада его видеть. Мысли о том, каким образом его можно отвлечь и ненавязчиво направить в другой цех, против воли сменяются мыслями, до чего же он хорош в этой расшитой индийскими огурцами рубашке странного фасона.

Не слишком аккуратно лавируя между пурпурными лужами, которые здесь уже образуют настоящее море, я подхожу к нему и сочувственно говорю, кивком указав себе под ноги:

— Опять?

Вонка резко вздрагивает, даже, я бы сказала, немного подпрыгивает, словно ужаленный осой между лопаток. Однако почти сразу его лицо озаряет широкая улыбка, неестественная, как комическая маска:

— Элли! Ты испугала меня. Никогда больше так не делай. Подкрадываться — дурной тон, — морщится он, укоризненно взмахнув в воздухе указательным пальцем.

Сказать по правде, я долго не могла привыкнуть к тому, как странно он распорядился моим именем, ведь «Элли» — это Эллисон, а производные от «Элизабет» — Лиззи, Бетти или, мой школьный кошмар, ненавистное Бетси. А потом меня как молнией ударило: по звучанию «Элли» ведь так похоже на «Вилли». Это своего рода клеймо собственности, как эмблема «ВВ» на домашней утвари.

— Очередное извержение? Разве в тот раз ты не устранил все неполадки в устройстве?

— «Неполадки в устройстве?» Какие такие неполадки? — снисходительно посмеиваясь, переспрашивает Вонка. — У шипучего вулкана снова плохое настроение, вот и все. Он расстроен, он хандрит и капризничает. Прямо как некоторые здесь присутствующие.

Сказать, что я удивлена его язвительной репликой — значит грязно осквернить правду. Я шокирована. То, что мое скверное настроение быстро считал Эд — не новость, он всегда был наблюдательным, но ожидать того же самого от Вонки, которому смело можно присудить первый приз за бесчувственность, по меньшей мере странно.

— Я не хандрю! — зачем-то пытаюсь протестовать я.

— Конечно, хандришь, Элли. Это видно и очевидно. И даже хорошо.

— Хорошо?!

Совсем по-детски улыбаясь, Вонка всплескивает руками:

— Ну конечно! Конечно, хорошо! Это даже замечательно, как же ты не понимаешь? Ты можешь говорить, а шипучий вулкан нет, и вы вместе хандрите! Понятно?

— Нет.

Вонка раздосадовано вздыхает и возводит глаза к небу в какой-то безмолвной мольбе:

— Ты скажешь мне, что нужно сделать, чтобы преодолеть твою хандру, и то же самое мы проделаем с вулканом. Разве не чудесно? Как же это я здорово придумал! Мы убьем двух зайцев сразу! Не молчи, Элли, только не молчи. Что можно сделать?

Я тяну мгновения, пожимаю плечами, пытаясь придумать, что такого может понадобиться мне в цехе изобретений, чтобы Вонка отправился за этим чем-то самолично, и в результате вновь предоставляю слово своей неудержимой правде:

— Не знаю. Может… поцеловать?

Глупая Элизабет со своим глупым языком, несущим всякую чепуху, вместо того чтобы глаголить вселенские истины.

— Ты не поняла, Элизабет, — сверкнув нетерпеливой улыбкой, качает головой Вонка, разрушив надежды отвоевать себе даже такую малость. — Мне нужно что-то, что было бы применимо и к шипучему вулкану. А они очень своенравные. Их не нужно целовать.

— А жен нужно, — прячу укоризну за безмятежной улыбкой я.

— Да, наверное, — снисходительно кивает головой Вонка. — Но ведь только вряд ли это спасет нас от очередного извержения сладкой газировкой. У тебя есть еще варианты?

Я не успеваю даже подкинуть ему правильную мысль, как Вонка, посмотрев вниз, вдруг охает и, схватив меня за запястье, резко вскидывает мою руку вверх, как флаг во время парада.

Со странной смесью любопытства и омерзения он внимательно оглядывает мой окровавленный палец, который я из-за всей этой суматохи забыла обвязать платком, со знанием дела цокает языком и выносит вердикт:

— Где в нашем городе ты отыскала ими-лумпа, Элизабет? Я желаю знать, ведь они чрезвычайно опасны! Надо срочно бить тревогу, объявлять чрезвычайное положение, и пусть об этом напишут СМИ: человечеству грозит страшная опасность!

— Это не ими-лумп! — поспешно перебиваю я. — Кто такой ими-лумп? И с чего ты взял, что это он?

— След этих зубок очень узнаваем. Ну а кто такие ими-лумпы — стыдно не знать, тем более учителю, Элли. Это дальние родственники умпа-лумпов, тоже крошечный народец из Лумпаландии, который, правда, поклоняется шалфею и эвкалипту или тому подобной ерунде, полезной для зубов. Зубы для ими-лумпов — самое важное, они стачивают себе их с двух сторон так, чтобы те треугольниками торчали из десен, и впиваются ими в руки и ноги каждого чужеземца. Зубы — их единственное оружие, они отточили технику их использования до блеска. Когда я был в Лумпаландии…

Тут он резко прерывается, выпускает мою руку, его лицо недоуменно вытягивается, а брови взлетают вверх, так и норовя совсем спрятаться за козырьком цилиндра.

— Элли! — тревожным полушепотом восклицает он, нагибаясь ко мне так близко, что сердце, на мгновение совсем остановившись, пропускает единственный удар, который я ощущаю всем телом. — Ничего не говори! Но, кажется, я теперь совсем как ты. Я… галлюцинирую!

— Что? — удивленно переспрашиваю я. На губах против моей воли расцветает глупая улыбка.

— Не «что», а галлюцинирую, — недовольно поправляет он. — Это значит, вижу то, чего не существует в реальности. И нечего улыбаться! Это ты заразила меня! Вон, смотри туда! — он берет меня за плечи и медленно разворачивает на сто восемьдесят градусов. — Видишь что-нибудь? — раздается над ухом взволнованный вкрадчивый шепот.

Впереди на поляне Шарлотта, воровски озираясь, набивает фруктовыми леденцами свою мягкую игрушку-рюкзак.

— Ах, да это же Чарли! Я совсем забыла представить вас друг другу! — говорю я, нарочито хлопая себя по лбу и посылая Шарлотте гневный выразительный взгляд. Я же строго-настрого наказала ей ждать меня, не сходя с того места, где я ее оставила, а она, между прочим, дала клятву! Девочка, не замечая моих гримас, продолжает срывать с ветвей леденцы, градом осыпающиеся от ее прикосновений.

— Ах, Чарли! — Вонка разжимает хватку и испускает звонкий смешок. — А я уж было перепугался! Но зачем же нас представлять друг другу, Элли? Мы и так знакомы, ты забыла? Он же в будущем унаследует фабрику! Только… хм… что-то с ним сегодня не так. Утром он определенно выглядел иначе… — Вилли подозрительно хмурится.

— Нет-нет, это не Чарли Бакет, — поспешно поправляю я. — Это девочка Чарли. Шарлотта.

— О-у. К твоему сведению, я сразу понял, что это ненастоящий Чарли. Меня не проведешь! — Вонка дергает головой, как породистый голубь. — Хм. Шарлотта. Твоя ученица?

— Э-э, — нерешительно мнусь я, сдуваясь под его выжидающим взглядом. — Вообще-то нет. Не совсем. Я ее… нашла.

— На улице? — любопытствует Вонка.

— Ну да.

Он морщит нос и укоризненно цокает языком:

— Неужели тебя в детстве не учили, что нельзя подбирать с улицы всякую гадость? Предупреждаю, мы ее не оставим!

— Она не гадость! — возмущенно накидываюсь я. — Как ты вообще можешь так отзываться о живом человеке?!

Вонка раздраженно закатывает глаза и начинает медленно и деловито мне втолковывать:

— Я так говорю, потому что… — он не договаривает. Около его глаз отчетливо проступают злые морщинки, губы смыкаются в тонкую линию. — Эй ты, городская находка, немедленно перестань! То, что ты делаешь, карается по закону! Это прописано в конституции Шоколадной Фабрики, статья тридцать четыре, параграф семь! Немедленно прекрати или получишь наказание в виде недели общественных работ — будешь зубной щеткой отдраивать котлы от шоколада, пока не заблестят, как зеркала! — гневно восклицает он, перехватывая другой рукой тросточку. Шарлотта оборачивается и нахально пожимает узкими плечами, так мол и так, что тут поделаешь. Хотя стоит она довольно далеко, на ее непроницаемом лице ни тени стыда или страха.

— Вот почему, Элли, гляди, — уголком рта обращается ко мне Вонка. — Только посмотри, что она сделала с леденцовым деревом. Оно измучено, истерзано, изуродовано!.. прямо как твоя сегодняшняя обувь — не обижайся. И как вообще можно любить детей? Они же варварские дикари! Дикарские варвары! Брр! — он раздраженно передергивает плечами.

Я начинаю метаться, как малек в рыбацком сачке, не зная, что мне отстаивать: то ли чистоту детских душ и помыслов — что заведомо бесполезно — то ли чистоту собственных сапог, которые, на мой взгляд, выглядят вполне опрятно. И в итоге спрашиваю совершенно иное:

— Что за свод законов? И потом, как ты ее накажешь, она же несовершеннолетняя?

— О-о, Элизабет, ты столького не знаешь, — чуть ли не мурчит Вонка, улыбаясь, как довольный кот. Его гнев заканчивается так же внезапно, как начинается.

— Вот именно, — соглашаюсь, добавляя в слова как можно больше сарказма. — Я столького не знаю.

Нарочно или нет, но Вонка иронии не замечает и согласно кивает головой:

— А я всегда говорил, девочка моя, что тебе не хватает эрудированности! Нужно расширять кругозор. Бери пример с меня: я ежедневно борюсь с собственным невежеством!.. Ты говоришь, она несовершеннолетняя, — вдруг снова серьезнеет он.

— Да, конечно, да ей не больше семи! Так что с наказанием точно ничего не выйдет.

— С каким наказанием? — вскидывает бровь Вонка. Ни с того ни с сего он становится мрачнее тучи.

— Ну котлы же!

— Котлы? Элли, все-таки в последнее время ты очень странная. Скажи мне, — он хитро прищуривается, — разве в таком возрасте дети не должны быть прикреплены к родителям?

— Ну-у, они явно не имеют права жить отдельно, — недоуменно соглашаюсь я. — К чему ты клонишь?

— Ага! — Вонка вскидывает вверх указательный палец. — Недаром я несколько лет изучал психологию преступников! Я раскусил тебя! Ты совсем как орех! Как миндаль в сахаре!

— Ты изучал психологию преступников? — шокировано спрашиваю я, и мой вопрос звучит синхронно с его: «Ты попалась на горяченьком!»

Следующие реплики мы снова произносим хором:

— Да, я же говорил, что у меня широкий кругозор!

— Горяченьком?!

Вонка переплетает пальцы вокруг моего предплечья, притягивает к себе и начинает быстро тараторить серьезным обвиняющим шепотом, прожигая меня насквозь проницательным взглядом:

— Да, Элли, да, я чувствовал, что такое может случиться. Сначала люди хандрят, а потом похищают чужих детей. Так всегда бывает. Ничего не отрицай! — он быстро подносит к моим губам указательный палец. — Я как в воду глядел. К твоему сведению, ты в большой опасности. Если правда всплывет наружу — а рано или поздно это случится — тебе придется, знаешь как это называют, «мотать срок в тюремной камере», а там ужасно скучно и плохо кормят. Это я тебе точно говорю. Но можешь не волноваться, пока я один в курсе дела, ты в безопасности: можешь доверять мне, я не выдам тебя, даже если они признают меня твоим сообщником… Хотя… если вдруг они признают, ты же будешь это отрицать, правда? Я бы не советовал тебе сознаваться. У меня есть пастила забвенья, мы можем накормить ею это… это существо… Эй! Эй! Девочка! Уйди оттуда! Это очень-очень опасно, — снова отвлекается он, резко распрямляясь.

Я смотрю по направлению его взгляда, и, ни минуты не раздумывая, кидаюсь вперед.

— Элли, и ты туда же? — разочарованно кричит мне вдогонку Вонка.

========== Часть 6 ==========

Но я знаю, что делаю.

Шарлотта, ловко вскарабкавшись вверх по лилово-малиновому склону вулкана, крепко держится руками за кайму кратера и, низко нагибаясь, зачарованно глядит прямо во враждебное шипучее чрево. Тем временем в напряженном воздухе уже слышится подозрительный рокот. Я нервно сглатываю слюну.

— Чарли, слезь, пожалуйста! Ты слышишь меня? Сейчас рванет! Слезай оттуда! — сложив ладони рупором, зову ее я. Зову громко, но она делает вид, что не слышит.

— Чарли! Чарли! — я машу снизу руками, пытаясь привлечь ее внимание. — Он сейчас взорвется! А ну быстро вниз!

Вилли подходит сзади и становится рядом.

— Интересно, — с невинным любопытством спрашивает он, — девочке удастся удержаться, или шипучка ее все-таки смоет? Ты на что ставишь?

— Ни на что! Господи, — я хватаюсь за голову, — как ее оттуда стащить?

— Я думаю, Он тебе не ответит, Элизабет, — после секундной паузы, говорит Вонка, задумчиво потерев подбородок.

Тяжело вздохнув, я бросаю сумку на мятный луг и быстро подхожу вплотную к вулкану. Рокот усиливается.

— Я бы не советовал тебе… — осторожно начинает Вилли, но я его не слушаю.

Сам вулкан в плане размеров не превышает среднестатистический гараж, поэтому подошвы кроссовок Чарли приходятся вровень с моим лбом, но конструкция этого сооружения такова, что вскарабкаться наверх легко — а спуститься невозможно, и я понимаю это сразу, как только подхожу. Так вот в чем все дело!

— Сейчас спущусь, — наигранно лениво говорит мне Чарли, но я вижу, что вид у нее более чем встревоженный. Что ж за характер такой: она скорее в лепешку расшибется, чем попросит о помощи. Так же нельзя!

— Нет, не спустишься. Давай я тебя сниму, — уверенно говорю я, и девочка не может скрыть облегченный вздох. Она доверчиво протягивает мне сверху руки, и у меня сжимается сердце: я слишком мала ростом, мне ни за что ее не снять.

Беспомощно оборачиваюсь к Вонке и развожу руками:

— Не могу. Давай ты.

— Что-что, Элли? Я тебя не расслышал: здесь стало так шумно, — он подходит на два шага ближе.

— Ты не мог бы снять Шарлотту оттуда? У меня не выйдет: роста не хватает.

Поведя головой, Вонка чуть приподнимает вверх одну бровь.

Как настоящий аристократ, он способен опустить человека, не произнося при этом ни единого слова. Мне становится неловко, как будто я попросила его о чем-то постыдном, но резко усилившийся звук из глубин картера заставляет забыть о собственных чувствах.

— Ну, пожалуйста! — сложив руки в умоляющем жесте, прошу я.

— Кажется, помимо зрительных, у меня начались слуховые галлюцинации, — сухо говорит Вонка. — Ты действительно хочешь, чтобы я…? — четко выговаривая слова, произносит он, закончив реплику неуместным смешком, словно игла граммофона вдруг попадает в царапину на пластинке.

— Я очень тебя прошу! Ты же видишь, вот-вот случится новое извержение, Шарлотта может упасть и пораниться или, не дай Бог, шею сломает!

— Элли-Элли-Элли-Элли, — поцокав языком, качает головой Вонка и, ласково улыбнувшись, треплет меня по щеке. — Милая, ты, правда, думаешь, что мне не все равно, что случится с этой девочкой? — говорит он своим самым приторно-сладким голосом.

Потом, крепко сжимая в пальцах мой подбородок, довольно грубо задирает его вверх, и всякая тень улыбки исчезает с его лица:

— Так вот, если ты еще не поняла, — холодно чеканит он, — я совершенно не в восторге от того, что моя жена ворует чужих детей, а потом, видимо, посчитав, что она имеет на это право, приводит маленького монстра на МОЮ фабрику. Впредь, любимая, — его голос прямо сочится ядом, — постарайся, чтобы подобной ситуации больше не возникало.

Он так язвителен и черств, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Я отворачиваюсь и быстро вытираю влажные глаза руками, боясь, как бы это не разозлило его еще больше. Нет более эффективного способа вывести его из себя, чем дать ему увидеть меня плачущей.

Но капля переполняет чашу, и вновь мучительные мысли, от которых я больше не ищу спасения, пролезают наружу, словно с болот сходит туман, и мир приобретает ясные очертания. Я поочередно воспроизвожу в голове лица Бакетов, потом своих родителей, учеников, пытаясь перенаправить фокус внимания на что-нибудь менее опасное, но огонек жалости к себе манит меня, как бабочку.

Нет! Нет! Нет! Этого не может быть! Это страшный сон, это сложный период, это кризис, которому есть конец. И все нельзя объяснить так просто, внезапно поставив частичку «не» туда, где ей не место.

У меня темнеет перед глазами, словно от удара по голове, и сердце содрогается от боли, точно насаженное на вертел. Я прижимаю руку к груди, как будто из открытой раны сочится кровь, и, прислонившись спиной к вулкану, медленно оседаю на землю. Перепуганная Чарли, запертая в ловушке, в которую она сама себя загнала, переносится в другое время и пространство: то ли ее уже спасли, то ли она и вовсе не существовала.

Огромный снежный ком лжи и обмана подминает меня под себя, и воздух вдруг становится каким-то иным, густым и тяжелым, как желе, и краски внезапно блекнут. Я чувствую, как что-то капает мне на воротник, и, подняв руку, с заторможенным удивлением открываю для себя, что плачу.

Я закрываю глаза и борюсь, борюсь, борюсь, хватаюсь за ускользающий шлейф волшебной иллюзии, но мечты рушатся, стоит только их коснуться. То ли я прокаженная, то ли они слишком хрупкие.

А потом чей-то голос резкой болью взывает в моей голове: «Скажи это, Элизабет! Признай это, Элизабет!» И все становится так неважно и вторично.

Он больше меня не любит.

А любил ли вообще? Любил?..

Мне становится чуточку легче, словно диссонирующий аккорд разрешается во что-то более благозвучное, и мысли обретают давно утраченную трезвость.

В кино и книгах женщины от такой правды не бегают. Более того, они, как правило, придумывают ее сами, и потом, когда их успешно переубеждают в обратном, живут долго и счастливо. До новой глупой выдумки.

У меня же все иначе: я сознательно видела только то, что хотела видеть, и слышала только то, что хотела слышать, не замечая очевидных признаков правды, и каждый день, каждую ночь я взращивала в себе надежду на то, что отсутствие заботы и нежности со стороны Вонки вполне объясняется его непростым характером, а его вечная занятость — приливом вдохновения. Я думала о том, что наши отношения должны выдержать проверку временем, что мы привыкнем друг к другу, что в реальности все не всегда похоже на сказку.

Я была эгоисткой, я любила свое чувство так сильно, что могла за него поплатиться чувством собственного достоинства, я лгала себе, пытаясь стать частью чужого мира, я мысленно объявила его сердце своей собственностью, когда он и не думал его мне вручать. Я казалась себе слишком ранимой, но таковой не была: чувства проявляются в мелочах, а мелочи я очень хорошо замечаю. Я должна была сделать выводы раньше, но вместо этого выбрала другую стратегию.

Ни любовь, ни терпение не окупаются. Но, возможно, окупается честность, а значит, нам пора перестать ходить вокруг да около.

Я пытаюсь сосредоточить сознание на сухих абстракциях, поэтапно выполняя анализ причин и следствий, пытаюсь объяснить себе, что, кроме чувства долга, могло удерживать его рядом со мной эти месяцы и что продолжает удерживать сейчас, но вместо этого ощущаю, как во мне зреет что-то тяжелое и внушительное, словно корабль лжи, затонув, всколыхал синюю гладь волн, и вот они мчатся сюда, постепенно набирая мощь, готовясь нанести последний сокрушительный удар.

Взрыв и всплеск. Раздается оглушительный грохот, и я начинаю тонуть, кашляю, задыхаюсь, захлебываюсь, чувствуя, как течение, с которым мне не совладать, затягивает меня в свои глубины. Все кажется отвратительным и сладким, и бордово-красным, словно я тону в бокале с вином, и… и внезапно прямо перед глазами у меня возникает рука в перчатке, повернутая ладонью вверх, и я, не раздумывая, хватаюсь за нее. Кто-то невероятно сильный одним рывком вытягивает меня на поверхность, я ощущаю землю под ногами и слышу знакомый голос:

— Элли, ты в порядке? Вызвать тебе доктора?

На поверхности глаза начинает щипать, во рту теперь уже яснее ощущается ягодный привкус, вдобавок ко всему тяжелые капли стекают с волос за шиворот, и я понимаю, что по щиколотку стою в фиолетовой луже, вся с ног до головы мокрая, словно только что действительно чуть не утонула, и… липкая.

— Элли, ты слышишь меня? — Вонка встревоженно трясет меня за плечи.

— Все хорошо, — резко отвечаю я, но мой голос еще звучит слабо. — Что с Чарли?

Воспоминания о Шарлотте мигом заставляют меня прийти в себя. Что же я наделала?!

Но в тот же миг я вижу девочку впереди, она, абсолютно сухая, подходит ко мне, и весь ее вид выражает удивление и беспокойство.

— Вам плохо, миссис Вонка? Сердце? — со знанием дела спрашивает Чарли, нахмурив брови.

— Да… Наверное… — растерянно пожимаю плечами я, не зная, какими словами объяснить внезапное помутнение рассудка.

Сердце. Стопроцентное попадание. Лучше и не скажешь.

— Элли, я не понимаю, мне звать врача? Ты просто ужасно выглядишь! — говорит Вонка.

Я отрицательно мотаю головой, не обращая внимания на последнюю ремарку. В другое время я бы непременно нашла в себе силы на насмешливую улыбку и какую-нибудь колкость, но сейчас весь мой разум был поглощен составлением картинки произошедшего.

— Чарли, кто тебя снял оттуда?

— Как кто? — удивляется Шарлотта. — Мистер Вонка, конечно. Здесь же больше никого не было. Мы только отошли, как — бабах! — кругом газировка, а вы сидите на корточках, словно вас оглушило. Почему вы не отошли? Вам совсем плохо, да?

— Мне уже лучше, Чарли, я думаю, нам пора идти.

Как бы я ни старалась, я не могла представить себе Вонку, снимающего Чарли с вулкана, как котенка с дерева, но многое бы отдала, чтобы это увидеть. Неужели он не скривился, не поморщился, не начал нервно глотать слюну от нахлынувшего отвращения? На него это совсем не похоже.

— До свидания, мистер Вонка! Было приятно познакомиться! — дружелюбно говорит Чарли, заметно присмиревшая после всего случившегося.

Тот в ответ только фыркает.

— Элизабет, как примешь душ и переоденешься, найди меня. Что-то подсказывает мне, нам нужно поговорить. А это, — небрежно показывает он пальцем на Чарли, — запри где-нибудь, чтобы не сбежало.

Я молча киваю, потому что в горле встает ком, и если я сделаю попытку ему ответить, то непременно разрыдаюсь. Сейчас он озвучит ту мысль, которая пару минут назад пришла мне в голову. Наверное, Чарли стала последней каплей.

Хватит ли у меня сил это выдержать?

========== Часть 7 ==========

Накормив и искупав Шарлотту, я предоставила ей полную свободу действий в своих апартаментах, а сама, приведя себя в порядок, направилась в сторону комнат Вонки. Я рассчитывала дождаться внутри его прихода, чтобы наш разговор прошел без случайных свидетелей, но, к моему удивлению, нашла дверь запертой. Обычно он никогда не пользовался замком: это его фабрика, его дом — чего ради? — к тому же, секретные рецепты хранились в другом месте, но, как я ни налегала на дверь плечом, она так и не поддалась.

— Вот и поговорили. Прекрасно.

От нечего делать я стала прогуливаться взад-вперед по коридору, воображая себе, что именно я ему скажу и в каких выражениях. Скорее всего, после первой же минуты ступора я начну рыдать и так и не донесу до него смыслового зерна своих размышлений. Впрочем, даже если мне и хватит решимости, ему и дела не будет до моей искренности.

Он ведь не любит меня. Какое ему дело до того, что я чувствую?

Я вся пребываю в тоскливом предвкушении какого-то события. Словно метнула камень с горы и теперь, когда он летит вниз, набирая скорость, и у меня уже нет возможности исправить ошибку, наблюдаю за его эпичным полетом, поджидая своего конца. Я не думаю о будущем и больше не опускаюсь до экзистенциального самоанализа. Я просто жду.

Я устала от себя, от своего занудства, от депрессии, от жалости к себе, от слабости, от неуверенности, от чувств, разрушающих мою личность, от событий, на которые не могу повлиять. Я устала спрашивать себя, чего же я на самом деле хочу, и устала сомневаться. Теперь мне просто нужен покой и определенность.

В очередной раз проходя мимо темной двустворчатой двери с резными филенками, я останавливаюсь и машинально несколько раз нажимаю на ручку. Неожиданно с обратной стороны раздается чуть слышное покашливание, а потом вкрадчивый шепот:

— Кхм-кхм… Элизабет?

Я прислоняюсь ухом к двери:

— Вилли, это ты? В чем дело?

— Я сопоставил несколько событий друг с другом и нашел разгадку. Но пока ты стоишь с противоположной стороны, не могу обо всем рассказать. Я должен соблюдать секретность.

— Так впусти меня!

— Конечно, если назовешь пароль.

— Какой пароль?

— Который известен Элизабет. Ты точно Элизабет? — громкий шепот окрашивается подозрительными нотками.

— Точно! Ты что, не помнишь мой голос? Но я не знаю никакого пароля. Я пришла поговорить серьезно.

— Ага! Напрасно люди недооценивают значимость логических цепочек. Очень важно помнить, что из истинных посылок не может следовать ложного заключения. Если Элизабет — Элизабет, Элизабет знает пароль, а если Элизабет пароля не знает, значит, Элизабет — не Элизабет.

— Но я Элизабет!

— Да. Но только та, которая не Элизабет.

— Пароль «фабрика»? — наугад бросаю я.

Слышится щелчок замка, потом звон снимаемой цепочки, и двери резко распахиваются вовнутрь.

— Элизабет, которая Элизабет! Как здорово, что это ты! А где вторая Элизабет?

Вонка стоит в проходе разодетый, как на парад, в цилиндре и с тросточкой, и сияет, как начищенный пятак.

— Ее тут не было, — улыбаясь, я пожимаю плечами. Все мои тревоги кажутся по-детски преувеличенными и до невозможности глупыми. Конечно, он любит меня! Иначе, почему он так улыбается?

Вонка смотрит на меня в замешательстве, но потом его лицо проясняется:

— Я, кажется, понял. Ты притворилась той Элизабет, которая не Элизабет, чтобы вычислить тот ли я, за кого себя выдаю. Умница! Проходи.

Он расступается, пропуская меня внутрь. Его апартаменты всегда поражали меня своей сильной претензией на роскошь в контрасте с почти что дьявольским китчем: шелковые оранжевые ковры, огромная кровать под балдахином, массивные свечные канделябры и антикварные стулья плохо сочетались с зеркальной стеной, фиолетовым столом в форме рояля, картиной с концентрическими кругами и кипой исписанных листков, устилавших любую горизонтальную поверхность. А огромная гардеробная, длинным коридором уходившая в сторону, словно лишний раз подчеркивала, насколько мы не похожи: меня всю жизнь мало заботил внешний облик, зато волновала суть.

— А зачем такая секретность? Что-то стряслось?

— Я подозреваю, что у нас на фабрике есть незваный гость. Кроме той девочки, которую ты так невовремя привела, конечно, — хмурится Вонка, машинально поглаживая по клюву медную цаплю. В полумраке мне мерещится, что и скульптура в ответ благодарно щелкает клювом. А может, и не мерещится.

— Незваный гость? Ты об этом хотел поговорить? — уточняю я.

— Именно.

— А я-то думала…

Какая же я все-таки мнительная дура! С чего я вообще взяла, что он собирается говорить со мной о своих чувствах? А точнее, об их отсутствии? Конечно, его куда больше волнует вымышленный «незваный гость», который стал персональной паранойей Вонки с тех пор, как ему по почте начали приходить анонимные письма с угрозами. Прошло несколько месяцев, но недоброжелатель, сохраняющий инкогнито, не воплотил в жизнь ничего из обещанного, хотя писать не перестал. Вонка вовсе не переживал из-за него двадцать четыре часа в сутки, скорее, фобия накатывала приступами, и, видимо, сегодня был один из них.

— А ты-то думала…? — непонимающе переспрашивает он.

— Слушай… — нерешительно говорю я, чувствуя острую потребность облегчить душу и навеки распрощаться со своими сомнениями. — Выслушай меня внимательно, пожалуйста, ведь обычно ты меня не слушаешь… Когда мы с тобой последний раз разговаривали по душам, ты помнишь? Я — не очень.

— Конечно-конечно, Элизабет. Я тебя слушаю. Очень внимательно, — бормочет себе под нос Вонка, машинально повторяя за мной слова.

— Я… я думаю, что… Что ты делаешь?

Прислонившись к высокой резной этажерке, он неторопливо снимает темно-синюю перчатку, очень бережно, так, словно опасается, что на ней появятся складки. Я замолкаю и заворожено наблюдаю за его тщательно выверенными движениями, как будто он показывает фокус, а мне только и надо, что узнать разгадку.

Деловито разложив перчатку на этажерке, он принимается за вторую. Я толчками выдыхаю воздух через нос и подхожу к нему. Один за другим сердце пропускает гулкие удары, тяжелые, как колокольный звон, и болезненные, как удары кулаками в грудь.

— Пожалуйста, посмотри на меня, — тихо прошу я. — Мне нужно твое внимание. Не существует никакого «незваного гостя», и в глубине души ты это знаешь. Через систему охраны фабрики никому не пробраться. Она совершенна, как и все, что ты создаешь. Я думаю, тебе просто надо отвлечься. Давай лучше поговорим. Есть еще много вещей, много проблем, с которыми мы обязаны разобраться… И самое важное: я хочу поднять на обсуждение один животрепещущий вопрос, мы его не затрагивали, но я думаю, что время пришло… Да, сейчас самое время.

У меня начинает кружиться голова от осознания того, КАКУЮ тему я собираюсь затронуть. Наше табу, настоящий кошмар Вонки. Это моя не первая попытка, предыдущие были безуспешными и закончились побегами шоколадного магната. Но сейчас бежать ему некуда. Я не позволю. Хватит.

Вонка поднимает на меня глаза и долго и пристально изучает меня взглядом, в котором можно прочитать все, что угодно, кроме того, что мне хочется, и затем все так же медленно и осторожно, будто боясь обжечься, касается моей щеки, сначала кончиками пальцев, а потом и всей ладонью. Я непроизвольно закрываю глаза. Его рука кажется холодной, почти ледяной, но это скорее у меня пылают щеки. Грудь словно сдавливает корсет, дыхание перехватывает, и слова совсем не даются, как будто я пытаюсь произнести их чужими губами, но мысли… будто осиный рой, бессвязные и тревожные, они мелькают, переплетаются, путаются, звенят, как серебряные коллекционные монеты, и умирают раньше, чем им удается выйти за грань образов. Нежеланные мысли. Я отталкиваю их от себя. Сейчас не время.

— Послушай… — шепчу я, мой голос тоже кажется чужим.

Ответа не следует, и я решаюсь открыть глаза и немедленно оказываюсь во власти его глаз. Его губы кривятся и дрожат, во взгляде сквозит яростное остервенение и затаенное предвкушение, и страсть, и презрение, боль и борьба — тысяча и одно чувство, для которых ему никогда не найти нужных слов. Его желания часто становятся квинтэссенцией его разочарований, они вынуждают его что-то преодолевать, переступать через себя, и, я знаю, когда мне дозволено видеть его слабость передо мной и перед влечениями, которые он в себе подавляет, он меня ненавидит, как сильные люди ненавидят свою уязвимость. Как бы он с собой ни боролся, он всегда окажется бессилен перед человеческой природой, его единственное спасение в доверии, но он не хочет или не умеет доверять. Ему проще утверждать свою власть силой, в ней он видит гарантию сохранения своего лица, и он готов причинять мне страдания и боль, главное, чтобы барьер между нами оставался нерушимым — так ему проще, потому что так он ничем не рискует. И с этим я готова примириться. Как и с тем, что его миру не суждено стать моим миром. Как и с его странной, почти сверхъестественной властью надо мной, которой я не могу противиться.

Я теряю момент, когда наши лица становятся совсем близко, его волосы щекочут мне щеку, и мир вокруг накрывает темнота. Сам воздух пьянит меня, как и перспектива в очередной раз ощутить нашу близость, но в этот раз все иначе. Мне нужно высказаться, нужно убедить себя, что я любима, и мне нужно сказать то, что я давно уже собиралась сказать. Потому что сейчас я чувствую в себе решимость гнуть свою линию до победного конца. Потому что сейчас я больше не могу молчать.

Я накрываю его ладони своими, когда наши губы уже почти смыкаются, и отворачиваюсь, чтобы этого не допустить.

— Подожди, дай мне сказать, — мой голос звучит глухо, доносясь, словно через марлевую повязку.

— Что сказать? — настороженным шепотом спрашивает он. В воздухе повисает напряжение, будто взметаются тысячи копий, в любой момент готовых обрушиться на нас сверху.

И я совершаю главную стратегическую ошибку:

— Я хочу ребенка.

Он вздрагивает и резко поднимает руки вверх, будто в попытке капитулировать. Отходит на шаг назад, потом подходит снова, не сводя с меня удивленного и уязвленного взгляда. Я беру его за руку, и он смотрит на меня с плохо скрываемой неприязнью. Его ладонь, узкая и совсем бледная с голубым росчерком вен, слишком близко подступающих к коже, сжимается в кулак и разжимается. Потом он быстрым движением забирает перчатки, грубо выдергивает свою руку из моих и отворачивается:

— Дверь находится позади. Желаем вам приятного путешествия.

Обуреваемая мучительным, жадным, горьким и непреодолимым чувством, я молча выхожу из комнаты, прикрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней. Мне хочется кричать.

Когда же чувства успели из эйфории стать агонией, а любовь — превратиться в патологию?

========== Часть 8 ==========

Меня колотит мелкая дрожь. Чтобы не споткнуться, приходится держаться рукой за стену. Но идти не так уж и сложно, с этим я справляюсь почти на ура, куда больших усилий требует ровное дыхание. В груди медленно стынет цемент. Если не стараться, вдохи выходят мелкими, хлипкими, а выдохи, напротив, слишком глубокими и продолжительными, отчего грудная клетка невротически сотрясается, и невольно заходишься в сухом кашле.

Кашель — это всегда неприятно.

Проходя по коридору, я осторожно прощупываю ребра. Твердые, прочные, надежные, не скрывают ли они между собой сквозного отверстия? Чего-то, что могло бы объяснить эту жгучую, острую боль, когда кажется, будто все внутренности охвачены пламенем?

Не сделав и ста шагов, я начинаю ощущать удушливую усталость, точно из коридора постепенно выкачивают воздух, и решаю пару минут передохнуть. Прямо на ковровом покрытии. Какая, в сущности, разница? Кто меня здесь увидит?

Так я делаю важное открытие: когда не идешь, дышать легче. И думать тоже. А через мгновение я делаю куда более важное открытие: все, что произошло, мною же и было спровоцировано.

Какое откровение. Какая ирония. Чем глубже я познаю себя, тем больше у меня появляется поводов себя ненавидеть.

Мне ли не знать об отношении Вонки к детям? О, ну право, какие глупости, как будто я открыла Америку — он всегда ясно давал понять, что не питает особой любви к топоту маленьких ножек, достаточно вспомнить его гримасы и откуда ни возьмись возникающие неотложные дела, стоило мне только чуть приблизиться к запретной теме — а запретный плод, как известно, сладок. Нет, разумеется, Вонка никогда ничего не говорил напрямую, но разве невысказанная вслух правда более изменчива и зыбка, чем та, что подносится к столу, сервированная речью? Разве его молчание гарант того, что я могу приписывать ему любое мнение, какое захочу? О нет, я разумный человек, я прекрасно понимаю всю сокрушительную силу подтекста и, произнося те, почти что роковые слова, внутреннее догадывалась о результате. Конечно, он не был на все сто процентов предопределен, но вероятность получить заранее известную реакцию сохранялась весьма высокой. Ну, как говорится, чего хотела, того и добилась.

И что же мы имеем? Очередной аккорд разыгравшихся нервов, чей итог страдание, вечное страдание, брат-близнец любви, оборотная сторона сказочной жизни, сущность моего естества. Страдать здесь я наловчилась мастерски. Страдать у меня получается даже лучше, чем любить, если, в моем случае, это вообще не одно и то же. Страдание дает мне адреналин и пищу для размышлений, всплески страстей, так мне необходимые, и осмысленность череды однообразных будней.

Может, я вовсе не сказочная героиня, а персонаж посредственной драмы, где только и нужно, что закатывать глаза и невротически заламывать руки, стеная, причитая и угрожая броситься с крыши?

Правда есть правда, даже если она горькая. Я сама смоделировала ситуацию, заставив Вонку принять в ней участие и сыграть свою роль. Я манипулировала им, чтобы получить свой самый сильный наркотик — страдание. Чем же я руководствовалась? Как рассуждала? Если ты не можешь дать мне любви, дай хотя бы какие-нибудь сильные чувства? Если я не могу быть любима — пусть же я буду несчастна?

Об этом был мой крик? Как глупо, что я сама не знаю. Да и не могу знать, я давно перестала понимать, где проходят границы между реальностью и моим воображением. Наверняка я знаю лишь одну вещь: я хочу, чтобы между нами были искры, а не пустота. Мне нет дела до того, какой будет природа этих искр, мне просто нужно что-то получать взамен. Я готова принять даже ненависть, все что угодно, только бы это не было равнодушие. Оно убивает меня, выпивает до дна, обращает мою жизнь в беспросветное уныние. Так всегда получается с мечтами: даже реализованные, они остаются иллюзиями.

Стоило чуть собраться с мыслями, и вот, мне уже значительно легче. Я поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь и сломя голову мчусь обратно.

Я больше не хочу страдать. Я не хочу, чтобы жалость к себе заменила любовь к себе. Тем более, когда цена за это столь высока: когда из-за своих потребностей в бурных страстях я причиняю боль человеку, которого люблю.

На бегу я сворачиваю за угол и больно ударяюсь обо что-то твердое. Не устояв на ногах, я оказываюсь на полу. Вонке, а «чем-то твердым» был именно он, в отличие от меня, удается удержаться на ногах, он лишь чуть пошатывается и отступает назад, роняя цилиндр. Не глядя на меня, он поднимает его, деловито отряхивает и вновь водружает себе на голову.

— Вестибулярный аппарат! — громко заявляет он, вскинув вверх указательный палец. — Я уже тебе говорил, что его надо тренировать. А по коридорам нельзя передвигаться со скоростью, превышающей… м-м… где же у меня это было… — он лезет во внутренний карман за карточками, но быстро передумывает. — Впрочем, неважно. Так носиться можно только в крайних случаях. Например, если зубастики из Зеленого цеха прогрызли себе дорогу наружу и носятся по фабрике. Но я не вижу зубастиков, — строго отчитывает меня он.

Вновь оказавшись на ногах, я судорожно размышляю, что же сказать ему: я ведь так и не успела придумать речь, но, к моему удивлению, Вонка перехватывает инициативу:

— Элли… — он вздыхает и смотрит на меня исподлобья. — Я как раз шел за тобой, чтобы сказать… я чувствую себя отвратительно.

— Правда? Я тоже, — в груди что-то начинает колоть, я ободряюще улыбаюсь, но тут же начинаю жалеть, что ответила именно таким образом.

— Как? — изумляется Вонка, подозрительно потерев подбородок. — И ты? Быть может, это вирусное? Но тогда кто же нас заразил? У тебя есть идеи? Ага! Без сомнений, то существо, которое ты сегодня подобрала на улице. А я сразу понял, что что-то с ним не в порядке: вся улица просто кишит мерзкими бактериями, там любой может заразиться. Надеюсь, ты понимаешь, что нам нельзя терять ни минуты? Нужно полное медицинское обследование. Срочно! — он деловито берет меня за локоть и тащит куда-то в сторону.

— Нет, подожди-подожди, — с усилием я освобождаюсь от его хватки. — Я чувствую себя отвратительно из-за того, что сказала тебе только что.

С настороженным видом он, не моргая, смотрит в одну точку, словно играет сам с собой в «замри-отомри». Я терпеливо жду. Через пару мгновений Вонка резко встряхивает головой и с виноватым видом пожимает плечами:

— Нет! Ничего. Ничего. Ты не могла бы напомнить, а что именно ты сказала мне только что? — вкрадчиво просит он.

— А из-за чего ты чувствуешь себя отвратительно?

Он снова глубоко задумывается, но в этот раз ненадолго. Почти сразу его пауза завершается игривым смешком:

— Ты знаешь, а кажется, теперь мне намного легче. Видимо, это было что-то несущественное. Я как раз задумывался о желатиновой прививке шипучему вулкану и вдруг понял, что не могу сосредоточиться. Но теперь все благополучно разрешилось, Элли. Да, пожалуй. Я иду в Цех изобретений. Ты со мной?

Я не могу понять, действительно ли неприятный инцидент, произошедший с четверть часа назад, так быстро выветрился у него из памяти или он таким образом просто желает не возвращаться к нему снова. Но подобный способ решения проблем меня в любом случае не устраивает: как будто они исчезнут, если мы будем закрывать на них глаза.

Я собираюсь с духом, чтобы встретиться с ним взглядом, и решительно отрезаю:

— Вероятно, твое отвратительное ощущение неразрывно связано с тем, что я сказала, будто хочу ребенка. — это звучит намного жестче, чем мне бы хотелось, словно я провожу ногтями по грифельной доске. Такими словами и тоном мог бы оперировать Эдвин, но из моих уст, да еще и в сторону Вонки, они кажутся пощечиной в ответ на протянутую руку.

Неудивительно, что Вилли меняется в лице.

— Д-да… В-вероятно, — запинаясь, сквозь зубы бормочет он, отводя взгляд.

— Так вот, — чувствуя, как слова одно за другим теряют в весе, продолжаю я. — Это не было ультиматумом или требованием. Я просто хотела это обсудить. И я… жалею о своем решении. Прости меня.

— Нет-нет, я не рассердился… — решительно мотает головой Вонка, перехватывая тросточку другой рукой. — Я просто не понимаю. Неужели ты… правда, этого… хочешь?!

На его лице застывает гримаса непритворного отвращения, будто я предложила ему до конца жизни питаться исключительно лумпаландскими гусеницами, но меня такой реакцией уже не проймешь.

— А ты, очевидно, нет? Могу я узнать почему?

Вонка открывает рот, но из горла не вылетает ни звука, он распрямляется еще сильнее, как военачальник после триумфального сражения, но так и продолжает стоять, замерев, точно хищник перед прыжком.

И тут на его счастье срабатывает сирена. Ее визгливый крик, точно рев подбитой птицы, заполняет собой разряженный воздух, заставляя меня зажать обеими руками уши. Из-за угла появляются три умпа-лумпа в полосатых носках и апельсиновых комбинезонах. Вонка нагибается к ним, и маленькие человечки, крича все разом, пытаются что-то объяснить ему, так сильно размахивая руками, будто желая взлететь на воздух. В их гомоне я не различаю ни единого слова, но Вонка все понимает и, когда он оборачивается ко мне, на его лице так хорошо знакомое мне выражение холодной решимости.

— Что случилось? — перекрикивая сирену, спрашиваю я. К счастью, ее истошный вой тотчас же прекращается сам собой.

— Йогурт старости исчез, — Вонка начинает нервно мерить коридор широкими шагами, машинально постукивая концом трости по стенке. Мне только и остается, что семенить следом, вопросительно заглядывая ему через плечо,

— Какой кошмар. Какой ужас. Подумать только! А все почему? А потому… — отрывисто произносит Вонка, сопровождая каждый третий шаг новым бессвязным комментарием.

— Йогурт старости? Что это?

— Это очень вкусно, заверяю тебя, — отрезает он, не прекращая хождений.

— Да, конечно, не сомневаюсь. Но его что… украли?

— Хуже, — резко останавливается Вонка, в его темных глазах, где-то в самой глубине, вспыхивают язычки пламени. — Его съели. Три дня назад я изобрел йогурт детства, возвращающий того, кто его попробует, в шестилетний возраст, и йогурт старости, превращающий испытателя в глубокого старика, — учительским тоном разжевывает Вонка, устало облокотившись о стену. — Эффект от обоих йогуртов должен был сохраняться в течение дня. Но йогурт детства испытание прошел, а йогурт старости нет: все умпа-лумпы, которые стали стариками, такими и остались. Его нужно доработать. Единственный экземпляр оставался в Цехе изобретений. И сейчас мне донесли, что он съеден. И съеден не умпа-лумпом, к твоему сведению.

— Кем-то из Бакетов? — в ужасе всплескиваю руками я.

— Маловероятно. Бакетам я подарил на Рождество йогурт детства. Они с самого утра носятся по фабрике под присмотром Чарли. А на месте преступления был найден детский рюкзак. Не твой?

— Чарли!

— Это тоже маловероятно. Он пока не…

— Да я не о том Чарли! Шарлотта! Если не Бакеты, то Шарлотта съела его! Как странно, ведь я же, кажется, точно закрыла ее внутри… Вот растяпа!

— Эй! Ты чего обзываешься? — Вонка вздрагивает и обиженно надувает губы, совсем по-детски хмуря брови. — Это ты ее потеряла, а не я. А я бы, если бы был на твоем месте, потерял ее на улице. Дети очень хорошо теряются на улице. Даже лучше, чем находятся.

— Не бери в голову: я это о себе… Нам нужно найти ее!

— Ага, и чем скорее, тем лучше, — охотно соглашается Вонка, заметно успокоившись. — Не очень-то хотелось, чтобы она умерла прямо здесь, на фабрике. Она может провалиться куда-нибудь не туда, и потом какая-нибудь милая семья Беннетов сядет за праздничный стол и обнаружит в деньрожденном торте весьма неаппетитный кусочек… Не надо смотреть так на меня, Элизабет, а то мне не по себе. Я что-то не то сказал? Если тебе девяносто лет, до смерти же недалеко, правда? Вот-вот. И нечего спорить.

========== Часть 9 ==========

— Что нам делать?! — одна мысль о маленькой испуганной Шарлотте, внезапно превратившейся в старушку, заставляет меня на мгновение оторопеть, а потом пошатнуться, как после удара. Потеряв контроль над собой, я подлетаю к Вонке и встряхиваю его за плечи. — Что нам делать?

Он медленно отодвигает голову назад, смотря на меня с испугом, как на буйнопомешанную:

— Я предполагаю, — не отводя взгляда, негромко произносит он, по одному разжимая мои пальцы, — что нам стоит посмотреть записи с камер охраны. Но для начала нам надо успокоиться, правда, Элли? И убрать от меня свои маленькие клеш… э-э… ручки. Я буду очень… очень признателен, — он облегченно вздыхает и отходит на шаг в сторону, продолжая смотреть на меня с опаской, как дрессировщик на укрощенного тигра, словно раздумывая, а не стоит ли ему на всякий случай вообще отодвинуться в другой конец коридора.

Но как он может оставаться таким спокойным, когда жизнь ребенка в опасности? По моей вине! Господи, зачем я вообще ее сюда притащила? Черт меня дернул! Почему не последила за тем, чтобы запереть внутри? Безответственная, халатная, я еще смею мечтать о собственных детях! Ненавижу себя! Все не могу совладать с собой: руки дрожат так, что я, пытаясь вытереть влажные глаза, размазываю тушь по векам. Мне хочется бежать без оглядки, только бы занять себя иллюзией деятельности, заставить себя поверить, что каждую следующую секунду я отдаю спасению Шарлотты, но я продолжаю стоять, прикованная к месту, и с надеждой смотреть на Вонку, который тихо переговаривается с умпа-лумпом. Конечно, это разумнее: фабрика — громадная, с миллионом секретных мест, — если я просто побегу, я ни в жизнь не разыщу здесь девочку. Вот только кто убедит в этом мой внутренний голос, призывающий бежать немедля?..

— Пошли! Пошли скорее! — умоляю я. Вонка неторопливо разгибается, поправляет цилиндр и смотрит на меня, закусив губу:

— Да, пожалуй, нам нужно бежать. Сейчас же.

Он берет меня за руку и тащит за собой, не успеваю я опомниться и сообразить, что к чему. Магнат ходит быстро — не поспеешь, а когда торопится, то за ним и вовсе не угнаться. Через некоторое время я перестаю отслеживать коридоры и вся сосредотачиваюсь на дыхании: с непривычки у меня уже колет в боку.

Вскоре мы оказываемся в стеклянном лифте и летим сначала влево наискосок, потом просто влево, а затем вверх по спирали. К горлу подкатывает тошнота, я прикрываю глаза, машинально хватаясь за стеклянную стенку. Нет, это не мой вид транспорта, здесь я всегда себя чувствую, как на американских горках: того и гляди в глазах помутнеет и рухнешь в обморок. Вонка пытается высвободить свою руку из моей и настойчиво дергает ее вверх, а я вцепилась в нее, как утопающий в спасательный круг. Глупо, но необходимо. И дело даже не в том, что опираясь на него, мне удается удержаться на ногах, а в том, что сейчас мне как никогда важно чувствовать его поддержку. Пусть даже я ее сама придумала. Я многое могу придумать. С фантазией у меня все отлично.

В конце концов, Вонка сдается, его лицо на мгновение сменяет недовольная гримаса, но ему быстро удается взять себя в руки и с индифферентным видом уставиться в пол. Иногда мне кажется, если бы время можно было повернуть назад, он бы нашел в своей биографии немало фактов, которые стоило бы подправить. В частности, он совершенно точно вычеркнул бы оттуда неуверенную в себе учительницу с комплексом неполноценности. Впрочем, кто его знает. Действительно, кто? Уж точно не я.

Когда лифт замедляется, я отпускаю его, показывая, что это было мерой необходимости, а не проявлением чувств, которые обычно ставят его в тупик и заставляют заикаться на каждом слове, тщетно пытаясь найти лишний предлог, чтобы сделать ручкой. Вонка ничем не показывает, что польщен моей заботой о его личном пространстве.

— Как думаешь, с ней все хорошо?

— Откуда мне знать, — он равнодушно передергивает плечами. — Это зависит от того, куда она пошла. Ты же учитель, Элли. Куда обычно ходят маленькие девочки?

Я не успеваю ответить, потому что лифт останавливается, и его створки раздвигаются, приглашая нас выйти наружу.

Впереди в абсолютно черной комнате на стене светятся голубые экраны. Их сотни, даже тысячи, аккуратными прямоугольниками они занимают стену от пола до потолка и уходят вдаль на много метров. А посреди комнаты стоит черный блестящий стол, отражающий блики экранов, за которым, скрестив ноги и вальяжно раскинувшись на миниатюрном крутящемся стуле, сидит умпа-лумп в форме охранника и не спеша прихлебывает эспрессо из пластикового стаканчика.

— Здравствуй, Фрэнки, — говорит Вонка, приветливо взмахнув рукой, когда мы подходим ближе.

Умпа-лумп в ответ лениво кивает ему, бросив на меня равнодушный взгляд.

— Покажи нам, пожалуйста, цех изобретений за последний час.

Умпа-лумп молча переводит взгляд на монитор и неторопливо перебирает клавиши. От нетерпения я начинаю стучать каблуком по полу. Каждая секунда промедления может повлечь за собой такие последствия, о которых и подумать страшно, а этот Фрэнки и не думает торопиться.

— Можно побыстрее, пожалуйста, — не сумев скрыть раздраженного тона, прошу я.

Конечно же, умпа-лумп и бровью не ведет. Большинство из них игнорирует меня так явно, что это не может не задевать моих чувств, и обычно я делаю все возможное, чтобы не ударить перед ними в грязь лицом, но сейчас безопасность Шарлотты волнует меня куда больше, чем чувство собственного достоинства.

— Это вопрос жизни и смерти, — уточняю я, бросив выразительный взгляд на Вонку, который, уловив намек, начинает быстро кивать, как персонаж маппет шоу:

— Да-да, Фрэнки… э-э… мы будем благодарны, если ты поторопишься.

Улыбаясь уголком рта, охранник щелкает клавишей и вновь откидывается на спинку стула.

На экране перед нами одна картинка сменяет другую, и вот мы уже видим разноцветные пробирки и колбочки цеха изобретений, дышащие паром агрегаты и деловых умпа-лумпов в белых халатах.

— Отлично, Фрэнки, — широко улыбается Вонка. — Спасибо, ты просто молодец. А теперь можно, пожалуйста, ракурс поближе к йогурту старости. Видишь розовый взболтомат в правом углу? Ага. Вот так, вот так. Чудесненько! Теперь, пожалуйста, быструю перемотку. Все, стоп! Вот он, наш похититель, Элли! Узнаешь? — ликуя, он оборачивается ко мне.

Медленно, озираясь по сторонам, к розовому агрегату приближается уже знакомая мне тощая фигурка с взлохмаченными волосами и рюкзаком в виде мягкой игрушки. Как назло, в это время в цехе почти нет умпа-лумпов, а те, что есть, столпились вокруг чего-то за перегородкой и не могут видеть ее. Я напряженно вглядываюсь в экран. В стеклянном вакуумном контейнере на специальной подставке стоит серебристая баночка, и маленькая грязная ручонка тянется к ней.

— Не-ет! — я закрываю лицо руками.

— Смотри-смотри, Элизабет. Вот кого ты привела. Сущего монстра. Маленькую бандитку, — прищурившись, отрывисто произносит Вонка. По тому, как крепко он сжимает свою трость, как дергаются его щеки и как хмурятся брови, я вижу, что он очень зол.

Тем временем Чарли окунает в йогурт палец, а потом кладет его себе в рот. Даже на небольшом экране видно, как ее лицо из задумчивого становится восторженным. Улыбаясь, она облизывается и, запрокинув банку, сжимает ее, выдавливая йогурт себе в рот.

— Какое варварство, — вполголоса комментирует Вонка, болезненно морщась. — Всем известно, что йогурт едят ложкой. Она для того и прилагается к стаканчику.

Поставив опустевшую баночку на прежнее место, Чарли, все так же беспокойно озираясь, неторопливо движется к выходу. Рюкзак остается около взболтомата.

— И что? — я так близко подношу лицо к экрану, что стукаюсь об него носом. — Она не стала старухой! Ничего не произошло!

— Конечно, не произошло. Если ты проглатываешь аспирин, разве голова сразу перестает болеть? Для эффекта нужно подождать пару минут.

— Значит, нет никакой надежды на то, что йогурт не сработал? — вздыхаю я.

— Ни малейшей, как пить дать. Это я тебе точно говорю.

Не успеваю я разочарованно выдохнуть, как в воздухе раздается легкий «треньк» и мы с Вонкой синхронно оборачиваемся в сторону лифта. Оттуда выбегает взволнованный Чарли, который за последний год стал на голову выше, чем был до этого. И втрое серьезней и ответственней. За ним следуют шестеро ребятишек: три девочки и три мальчика.

— Здравствуйте, Элизабет. Привет, Вилли, — нестройным хором говорят малыши.

— Здравствуйте, миссис Вонка, — широко улыбается мне Чарли, спешно закатывая рукава голубой рубашки. — Мистер Вонка, что произошло? Я примчался сюда сразу же, как услышал от умпа-лумпа о чрезвычайном происшествии.

— Видишь ли, Чарли, — низко нагибается к нему Вонка, понижая голос до заговорщического шепота. — Чарли съела йогурт старости.

— Чарли? — хмурится юный кондитер. — Мистер Вонка, мы же договорились не создавать мою копию! Вы же обещали! Даже про запас на крайний случай! Да, конечно, я понимаю, что…

— Тс-с-с! — спохватившись, Вонка быстро прислоняет палец к губам мальчика, многозначительно кивая в мою сторону. — Мой милый мальчик, кхе-кхе, что-то я не понимаю, о чем ты говоришь, — улыбается он своей пластиковой улыбкой, всей своей мимикой предупреждая его не продолжать свою тираду. — Я хотел сказать, что сегодня миссис Вонка взяла на себя смелость привести к нам гостью, которую по странному совпадению тоже зовут Чарли. Вот только эта гостья была так нелюбезна, что, не спросив разрешения, отведала йогурт старости и теперь мы ищем ее след, чтобы найти и… — его сладкая улыбка мгновенно тает, — и наказать это мерзкое существо по всей строгости. Вот так, — сухим непререкаемым тоном заканчивает он.

— Чарли, сегодня на улице я помогла одной бездомной девочке и позвала ее к нам в гости. Она очень… очень любознательна, ей все было так интересно, и… в общем, это моя вина — она потерялась. Сейчас мы узнали, что она съела йогурт старости, но пока не можем найти ее. Мы должны разыскать Шарлотту и помочь ей, пока не поздно, — сбивчиво объясняю я.

— Помочь будет трудно, миссис Вонка, — озабоченно вздыхает Чарли. — У нас нет противоядия. Нет? — он вопросительно смотрит на Вонку. Тот отрицательно качает головой:

— Пока нет.

— Ну и устроили же вы балаган, Элизабет, — из детской кучки отделяется маленький рыжий мальчик с недовольным лицом. — Потеряли девочку. Вы же учитель, вам ли не знать, как чертовски сложно бывает порою уследить за некоторыми детишками. Чарли у нас очень послушный мальчик, но ведь дети бывают разные… А бездомные — отдельный разговор… Уже скоро у вас будут свои дети и тогда…

— Кхм, — вдруг кашляет Вонка.

— И тогда, — как ни в чем не бывало продолжает мальчик, — вам будет несладко. Дети ведь на месте не сидят, в доме их не удержишь, а на шоколадной фабрике сделать это и вовсе будет непросто. Вам нельзя будет глаз с них спускать. И не только вам, — сверкает глазами мальчик, в котором с каждым словом я все больше узнаю дедушку Джорджа. — Вилли тоже придется наконец повзрослеть.

— Кхм-кхм, — снова заходится в кашле Вонка, и все переводят на него глаза. — Простите, — хрипит он, слабо улыбаясь. — Я, кажется, подавился.

— Папа, — выступает вперед черноволосая девочка с вздернутым носиком. — Не будь так строг с бедной Элизабет: ей и без того сейчас тяжко. Давайте все вместе попробуем разыскать эту потерянную девочку…

— Которая, как я понял, сейчас бабушка, — уточняет щуплый мальчик в круглых очках.

— А пирог с абрикосами будет вкусный, — вдруг подает голос девочка с мечтательной дымкой в глазах и синими бантиками, вплетенными в косы. — Я так люблю абрикосы.

— Фрэнки, просмотри внимательно все экраны. Если увидишь старушку, подай сигнал, — отдает приказ Вонка, нетерпеливо отстучав пальцами барабанную дробь по черной блестящей столешнице.

Умпа-лумп со скучающим видом кладет в рот песочное печенье и начинает быстро клацать клавишами.

— Не будем терять времени даром, — манит за собой остальных высокий темноволосый мальчик.

И Бакеты, от которых я, признаться честно, не могу оторвать глаз, бегут врассыпную к экранам. Мы с Чарли несемся следом. Позади всех вышагивает Вилли Вонка, размахивая тросточкой и поглядывая на экраны, неодобрительно поджав губы.

Через пять минут нас всех подзывает звонкий голос:

— Эврика! Нашла! — пухлая розовощекая девочка с гордостью тычет пальцем в экран.

— Какой цех, Джозефина? Какой это цех?

— Тут написано, — торжественным голосом объявляет она. — «Комната удивительных чудес». Там сейчас столько умпа-лумпов.

Я подбегаю ближе и действительно вижу Шарлотту: она осталась почти такого же роста, как и была, но спина ее скрючилась, волосы стали седыми, а лицо избороздили морщины. Ужасное зрелище! Стоя в центре арены, она тревожно озирается по сторонам: со всех сторон ее окружают умпа-лумпы в цилиндрах и черных фраках, с тросточками. Они выделывают танцевальные па, их рты синхронно открываются.

— Мистер Вонка, они, кажется, поют, — неуверенно говорит Чарли.

— Разумеется, поют, — снисходительно кивает головой Вилли. — Последние луны они отчего-то грустили. Как замечательно, что они, наконец, оживились! Давненько я уже не видел воочию их танцев! Пойдемте скорее, друзья мои, посмотрим и послушаем! — обезоруживающе улыбаясь, он делает приглашающий жест рукой.

Должна признаться, я отнюдь не разделяю его радости. И чем дольше я смотрю на экран, тем более тревожные предчувствия овладевают мною. Одну истину здесь я хорошо усвоила: если умпа-лумпы поют и танцуют — жди беды.

========== Часть 10 ==========

Всей шумной гурьбой мы погружаемся в стеклянный лифт, где Чарли, стоящий ближе всех к заветным кнопкам, не сразу находит Комнату удивительных чудес. Лифт опасно кренится на сторону — мои ноги заранее становятся ватными — бесшумно, но резко дергается в сторону, закручивается штопором и уходит в отвесное пике, словно сломанный дельтаплан. С моих губ срывается сдавленный вскрик, и Вонка, а также кое-кто из Бакетов переводят на меня удивленные взгляды.

Я слабо улыбаюсь в ответ, пытаясь держать себя в руках, но меня уже мутит. В последнее время поездки в стеклянном лифте стали для меня особенно тяжелыми, почти непереносимыми. Не помню, чтобы я еще когда-либо, за исключением самых первых поездок, испытывала такое навязчивое чувство тошноты, когда хочется согнуться пополам, закрыть глаза и отдать Богу душу. Объяснение этому феномену может быть только одно, и оно неутешительное: я старею. Но лучше подумать об этом в последнюю очередь.

— Элли, ты неважно выглядишь, — замечает Вонка, в его голосе мне чудится тревога. — Так побледнела. Даже позеленела, если присмотреться.

— Все в порядке. Меня просто немного тошнит. Такая скорость, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал беспечно, но он звенит предательским фальцетом.

Слабая Элизабет. Хилая Элизабет. Несчастная Элизабет. Я не хочу, чтобы он видел меня такой, в глубине души прекрасно отдавая себе отчет в том, что светилась бы от счастья, если бы он меня пожалел. Как унизительно признаваться в этом даже самой себе! Что может быть гаже, хуже, чем стремиться к тому, чтобы выглядеть нарочито жалко, надеясь не любовью, так состраданием проложить путь к своей цели и получить все то безраздельное и трепетное внимание, которого я лишена и по которому тоскует мое сердце. Ведь возможно, что если бы я лежала, прикованная к постели, измученная тяжелым недугом, его холодное сердце бы смягчилось, интонации зазвучали бы ласково — так, как он никогда не позволит им звучать в обычной жизни, — в глазах бы засквозило сочувствие, возможно, он окружил бы меня преданной любовью и теплотой, как сделал бы Эдвин, как не раз делал Саймон. Пускай, это пошло, инфантильно, глупо, это на уровне примитивных романов, воспевающих силу великой любви, но я не могу ничего с собой поделать и такие тщетные, унижающие мое достоинство мечты ядовитым туманом заполняют мои мысли. Да, мне нравится мечтать об этом, нравится думать, что если бы он осознал, что вот-вот может меня потерять, его отчужденность и сдержанность бы пали, сокрушенные чувствами, с которыми ни одно живое сердце не в силах совладать. Но я еще не лишилась здравого рассудка окончательно и знаю, что в моем случае нечего рассчитывать даже на этот суррогат любви, возникающий под влиянием жалости. Нет, Вонка вовсе не такой бесчувственный, каким может показаться, — наоборот, при всей его внешней невозмутимости у него большое и ранимое сердце — но любые немощи и хвори вызывают у него отторжение и стремление к самоизоляции: то ли он панически боится подцепить заразу, то ли психологически не может вынести вида боли и страданий.

— Боже праведный, — сквозь зубы выдавливает Вонка, брезгливо задирая вверх подбородок. — Крепись, Элизабет, умоляю тебя. Побереги мои новые ботинки.

Миссис Бакет, которая является невольной свидетельницей нашего диалога, смотрит на Вонку укоризненно, но он этого не замечает: мама Чарли сейчас сама выглядит как шестилетний ребенок, а Вонка не привык смотреть себе под ноги.

— Вам совсем нехорошо, Элизабет? Остановимся тогда? Может, водички? — хлопочет она, ободряюще сжимая мою руку и обеспокоенно вглядываясь в мое лицо. Я отрицательно мотаю головой. Миссис Бакет не унимается:

— Вилли, не стой столбом, пожалуйста. Позаботься о своей жене, — по-матерински нежно улыбаясь, просит она. Властная нотка, прозвучавшая в ее голосе, становится для меня неожиданностью. Миссис Бакет всегда казалась мне оплотом добродушной кротости и тихого смирения. Впрочем, возможно ее перевоплощение в маленькую девочку не прошло бесследно для ее характера.

Ее просьба, такая естественная и нормальная, отчего-то смущает нас обоих. Не зная, куда девать глаза, я слишком внимательно рассматриваю синие бантики в волосах бабушки Джорджины, чувствуя, как под умиленным взглядом миссис Бакет у меня краснеют щеки. Вонка мнется, с нерешительным сомнением косится на меня, явно не понимая, какого рода заботы от него ждут. Потом он откровенно нехотя приобнимает меня и участливо интересуется:

— Тебе что-нибудь нужно, Элли?

Голос его звучит устало.

— Нет, спасибо, мне уже гораздо лучше, — чуть улыбаюсь я, и это совершенная правда: лифт постепенно замедлил скорость, и тошноту как рукой сняло.

— Замечательно, — не скрывая радости, отрезает Вонка, одобрительно хлопнув меня по плечу.

Как ни странно, даже это явно вынужденное проявление нежных чувств не оставляет меня равнодушной: хочется подпрыгнуть вверх или громко расхохотаться, игривая радость заставляет поверить, что мне все по плечу и что все непременно будет замечательно, и я улыбаюсь широко и беззаботно, понимая, что счастье гораздо ближе, чем кажется.

Ведь он уже меня выбрал, и он бы на мне не женился, если бы не любил меня, так за чем же дело стало? Не нужно требовать от человека того, что противно его собственной натуре, не нужно давить или пытаться забегать вперед, не нужно надеяться человека исправить, переделать его под себя. Когда любишь человека, надо принимать его таким, какой он есть, даже если не все в нем кажется правильным или идеальным, если на определенном этапе мечты и ожидания начинают расходиться с действительностью, что, конечно, расстраивает, а то и раздражает. Но я ведь знала, на что иду. Знала, что не все способны кричать о своей любви на весь свет, что для иных натур сердечные волнения переживаются тяжело, вынося на поверхность множество скрытых в подсознании комплексов. И все, что требуется от меня, это принять протянутую руку и перестать желать большего, перестать сравнивать, перестать оценивать, перестать страдать и жалеть себя, в конце концов. Когда-нибудь наши отношения станут гармоничными, он сумеет привыкнуть ко мне и простое объятие больше не будет для него испытанием воли, главное, поверить в силу и взаимность его чувств, и не опускать руки. С моей ранимостью и мнительностью, с желанием везде находить подтверждения того, что я еще нужна, это будет непросто, но даже если эта дорога лежит через страдания, я готова на нее ступить, главное, чтобы она не вела в никуда. И чтобы он хоть немного помог мне.

Окрыленная этим внезапным душевным порывом, почти духовным прозрением, я вполголоса говорю Вонке:

— Нагнись ко мне: мне надо сказать тебе что-то важное.

С любопытством посматривая на меня, он послушно нагибается и я, приблизившись к его уху, шепчу:

— Просто, если ты вдруг забыл: я очень тебя люблю. И что бы ты ни сделал, что бы ни сказал, в чем бы ни признался — ничто не заставит меня любить тебя меньше.

В обычном настроении мне потребовалось бы мужество, чтобы произнести это, зная, какое выражение лица может появиться у Вонки, зная, что его возможное или даже вероятное пренебрежение нанесет мне серьезную рану. Скорее всего, я бы пожалела себя и смолчала, оберегая свою хрупкую гордость от унижения, но сейчас, в эту самую секунду, я готова была дарить столько любви, сколько это возможно в принципе, не ожидая что-то получить взамен. Никаких претензий, никаких притязаний — лишь яркое, обжигающее пламя, над которым не властно ни равнодушие, ни лед.

— Я очень… рад, — хотя Вонка криво улыбается, я знаю, что в глубине души он тронут. Он безуспешно пытается сказать что-то еще, но наш лифт наконец прибывает к пункту назначения, и все высыпают наружу. Чертовски невовремя!

========== Часть 11 ==========

При взгляде на «Комнату удивительных чудес» может возникнуть только одна ассоциация: цирковой манеж, где лифт выгружает нас в самой вышине бельэтажа. Не знаю, продавались ли билеты заранее, но зрительный зал под завязку набит умпа-лумпами, все как один при параде, в черных фраках и кипельно-белых, наглухо застегнутых манишках. Взобравшись на деревянные откидные сиденья, они с поражающей синхронностью и той расторопностью, которую только позволяют им тесные костюмы, совершают несуразные движения, извиваясь со змееподобной ловкостью и вскидывая вверх ноги в лакированных туфлях, не забывая при этом подпевать высокими электронными голосами строчкам из незамысловатого куплета, который я пропускаю мимо ушей, сраженная увиденным на арене. Там, в самом центре, стоит вытянутый ящик на длинных ножках на колесиках, с которым ассоциация у меня уже более двусмысленная: гроб, несмотря на претенциозную обивку блестящей зеленой фольгой. Почти сразу я замечаю маленькую седую голову, торчащую сбоку из круглого отверстия в ящике, и изрядно поношенные кроссовки с незавязанными шнурками, высунувшиеся с противоположной стороны, и это перекраивает мой ассоциативный ряд. А тут еще и умпа-лумпы вторят моей догадке:

…Решение приходит нам,

Распилим Чарли пополам.

Чтоб ей теперь везде успеть:

Всем нагрубить, все подсмотреть….

— Я знаю такой фокус, — на одном дыхании выпаливаю я, опасно перегнувшись вниз с верхнего яруса.

— Да, это похоже на фокус с распиливанием женщины, — кивнув, говорит мальчик в очках — он же дедушка Джо.

— Фокусы! Очаровательно! Умпа-лумпы еще не показывали фокусов! — восторженно улыбается Вонка, подкинув трость и перехватив ее другой рукой.

Тем временем двое умпа-лумпов с жутким сценическим гримом а-ля клоун Пого и накладными носами выходят к барьеру, волоча за собой странный агрегат и продолговатый предмет в черном футляре. Расстегнув последний, они под бурные овации зала демонстрируют ножовочную пилу, огромную, как акульи челюсти, и принимаются деловито затачивать ее на принесенной машинке. Красочным фейверком во все стороны разлетаются оранжевые брызги.

Меня прошибает холодный пот, я в ужасе зажимаю рот, борясь с волной подступившей тошноты. Язык будто в песок превратился, я едва выдавливаю из себя несколько слов:

— Это… это…надо прекратить. Сейчас же.

Меня удивляет, что никто из Бакетов не разделяет моей реакции: все словно остолбенели, один лишь Вонка в ответ капризно надувает губы:

— Элли, какая же ты зануда! Фокусы — это так здорово!

— Это будет не фокус! — позабыв о всяческой деликатности, я хватаю его за локоть. — Ты что не видишь, они же реально собираются ее распилить!

Вонка раздраженно дергает рукой:

— Ты говоришь вздор.

— Нет, вовсе нет, — я умоляюще оглядываюсь на Бакетов. — Для этого фокуса нужен второй человек. Это его ноги должны быть с противоположной стороны. А здесь Шарлотта с обеих сторон! О Боже, они распилят ее, они ее распилят…

— Элизабет, — утешающе шепчет бабушка Джозефина. — Не волнуйтесь, ничего плохого не случится. Никто никого не распилит. Вилли этого не допустит.

— Это просто такой фокус, — поддерживает ее дедушка Джо, впрочем, его голос звучит не так уверенно.

— А если даже и распилят, — триумфально улыбаясь, добавляет Вонка, — То мы отведем ее в потакатель патоки. Там ее быстренько склеят.

— Потакатель патоки, — упавшим голосом повторяю я.

— Да-да, Элли. Чтобы патока получилась достаточно липкой, ей нужно постоянно во всем потакать. Даже дети знают это.

Мне становится совсем дурно, на миг я закрываю глаза, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание.

— Останови это, пожалуйста, — умоляюще говорю я, вновь схватив Вонку за локоть и требовательно сжав его, чтобы показать серьезность своих намерений. — Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста. Пожалуйста.

— Не надо хныкать, Элизабет, это дурной тон, — закатывает глаза Вонка. — Я не могу их остановить: они обидятся. Да и зачем? Им так хочется нас порадовать.

— Ну, пожалуйста! Ради меня.

Его лоб прорезает морщинка, но он не отвечает: то ли не знает, как противостоять жесткому аргументу, то ли не считает его за аргумент вовсе.

— Мистер Вонка вас не обманет, миссис Вонка, — улыбается Чарли. — Поверьте ему. С девочкой ничего не случится.

— Действительно, что это за чувства такие, когда нет доверия, — бормочет себе под нос дедушка Джордж.

Одолеваемая страхами и опасениями, сомнениями, граничащими с животным ужасом, я перевожу взгляд на Вонку. Тот, невинно улыбаясь, качает головой в такт непрекращающейся песенке умпа-лумпов, но в его выражении лица, таком пасторально-идиллическом, по-детски счастливом в неведении, мне чудится хорошо контролируемая злоба, ищущая выход, а в глазах — огоньки кровожадного блеска, и вот — само лицо его кажется мне наспех надетой маской, через которую просвечивает жестокая расчетливость и решимость в стремлении довести до конца свои идеи. Озноб проходит по моей коже. В неверном свете софитов, заливающем арену, он кажется дьяволом, затаившим ухмылку, пребывающим в нетерпении, ожидая триумфа своего величия.

Могу ли я действительно ему доверять? Я любила его, не задаваясь этим вопросом, сетуя на то, что магнат не доверяет мне, пока внезапно не осознала, что и мои чувства к нему не так однозначны, как казалось вначале. Знаю ли я Вонку достаточно хорошо, чтобы довериться? И как далеко может простираться слепая вера, к каким пустотам она выведет меня, маня за собой, пока я буду упираться, искривляя рот в безмолвном крике? Как конец циркуля, мысль ходит по окружности, и я понимаю, что мое решение или приблизит меня к Вонке, или отдалит от него. Сейчас я могу заслужить его одобрение, могу сократить пропасть между нами вдвое, но какой ценой? Я подставлю под удар безопасность девочки, которую сама привела сюда. И тут я понимаю, что, на самом деле, выбирать мне не из чего, и в один момент решение принято.

Спотыкаясь на ровном месте, я сбегаю вниз по ступенькам:

— Остановитесь!

Разумеется, умпа-лумпы делают вид, что не замечают меня.

— Я — Элизабет Вонка и я приказываю вам остановиться! — сжав пальцы в кулаки, в пароксизме бешенства восклицаю я, адресуя эту волну гнева в сторону двух клоунов-зачинщиков, покончивших с пилой и пальцами поочередно проверяющих остроту лезвия. Но мой голос тонет во всеобщем гвалте, как шепот прихожанки во время хорала. — Стоп! Приказываю! Или… или будете уволены!

Кое-кто из маленьких человечков начинает покатываться со смеху. Больше никакого воздействия мои слова не имеют.

Как птица коршун, я налетаю на Вонку и, яростно сомкнув пальцы на лацканах его сюртука, с силой встряхиваю его, отчего голова магната мотается из стороны в сторону, как на пружинках, — он едва не теряет цилиндр — а взгляд становится до того обескураженным, что я проклинаю про себя свою импульсивность. Но сделанного не воротишь.

— Останови это! — в панике кричу я, дергая его на себя: не ожидая такой силы напора, он стукается носом о мой лоб, и болезненно кривится. — Останови немедленно! Если хотя бы чуточку любишь меня, останови это!

Я кричу первое, что приходит мне в голову, и начинаю заливаться слезами от бессилия, от отсутствия поддержки, от того, что выставляю себя такой вульгарной, капризной и вздорной. И от того, что знаю: после моей выходки, Вонка растеряет последние теплые чувства ко мне.

— Элли, — укоризненно произносит он, кончики его губ подрагивают, словно он еле сдерживается, чтобы не улыбнуться. — Это попросту неприемлемо.

Душевный порыв, сокрушительный, как плач ребенка, застает меня врасплох, я взрываюсь, как пороховая бочка, вся сминаюсь, продавливаюсь под властью суетных чувств, понимая, что не могу противостоять самой себе, что уже не властна над собственными эмоциями, заполонившими плоть, стремительно выходящими из берегов. Словно душе становится тесно в худосочном теле, меня начинает колотить дрожь, злые слова режут язык, и в одно мгновение я спускаю все на тормоза, забывшись в упоении собственными страстями:

— Ты… монстр! Просто монстр! Ненавижу тебя!

И немедленная расплата — горечь, запоздалое сожаление, стыд.

Только слова уже произнесены — их не отменишь. Я вовсе не имела в виду того, что сказала, но кто будет это выяснять. Вонка отшатывается, словно наотмашь ударенный. Его лицо принимает оскорбленное выражение, он, помрачнев, отворачивается, поджимает губы и складывает руки на груди.

— Элизабет… как же так? — слышится среди Бакетов смущенный ропот, и я только сейчас понимаю, что все это время они были здесь.

Покраснев, как китайский фонарик, я быстро вытираю руками влажные глаза, жалостливо всхлипывая, ну прямо как одна из моих учениц. Позор, какой позор. Что со мной происходит? Что за невротические припадки? Мгновение — и я становлюсь дикой, сама себя не узнаю.

Миссис Бакет пробивается вперед и начинает тихо нашептывать мне на ухо что-то утешительное, другие Бакеты поддерживают ее, но краем глаза я только сейчас замечаю, что ужасная сцена внизу и не думала прекращаться. И издав протестующий вопль, ураганом лечу вниз.

========== Часть 12 ==========

Минута — и я уже на арене. Умпа-лумпы только-только закончили разрезать пополам картонные листы для демонстрации остроты лезвия, как я очутилась рядом с заветным ящиком.

— Миссис Вонка… — недовольно шепчет Шарлотта. — У меня уже шея затекла, когда фокус кончится? Ой, у вас тушь потекла. Ой. А чего это вы такая… взбудораженная?

— Все хорошо, я тебя вытащу, — борясь со сбившимся дыханием, обещаю я, безуспешно пытаясь открыть ящик.

Шарлотта так округляет глаза, что зрачки теряют соприкосновение с разрезом и становятся похожи на два одиноких острова среди молочного океана. На ее лицо печатью ложится осознание, вымывая скользнувшую было тень подозрительности.

— Они что, правда, хотят разрезать меня этой штуковиной?!.. Да я, да они… Маньячины! Вытащите меня! — она начинает дергаться, отчего ящик ходит ходуном. — Меня закрыли на ключ! Спасите!

— Все хорошо, это же только фокус. Но ты права, надо тебя вытащить. Где ключ?

— Не знаю, у одного из гномов! Не дайте им добраться до меня, миссис Вонка!

— Никто не собирается тебя убивать, успокойся.

— А вы сами в это верите?! Раздери вас гоголь-моголь! Они идут!

Деловито подставив к двум противоположным сторонам ящика по приставной лестнице, умпа-лумпы, один из которых одновременно старается не выронить пилу и не пораниться об ее край, карабкаются вверх. Зубья инструмента зловеще мерцают в ярком свете. Другие человечки с хмурыми лицами пытаются оттеснить меня в сторону.

— Вы не посмеете! — с апломбом кричу я, пробиваясь сквозь смыкающуюся толпу к заветному ящику. Вместо привычной беспомощности я ощущаю клокочущую на дне желудка злобу. Это делает меня до карикатурности патетичной.

Умпа-лумпы в черных костюмах секьюрити хватают меня за руки, другие наваливаются следом и повисают на ногах. Я не могу позволить себе резких движений, зная, что они причинят им боль — но от всей души стараюсь освободиться.

С потолка на нас фейверком обрушиваются пассажи увертюры, значит, шоу продолжается, а мое скандальное поведение только добавляет перчинки во всеобщее безумие.

Шарлотта, крепко зажмурившись, заходится оглушающим визгом, перебивая звуки музыки. Пила с неторопливой торжественностью опускается на крышку.

Забывшись, я дергаюсь вперед, резко поднимая ноги, отчего умпа-лумпы падают на пол, отброшенные в сторону, как перезревшие плоды с дерева.

Но поздно. Толпа вновь смыкается, пила начинает движение.

Все уже кажется потерянным, как в шум вдруг вклинивается негромкое напряженное «довольно!» — и его воздействие сокрушительно. Моя истерика, мои протесты не помогли добиться таких результатов, как это тихое короткое слово. Музыка обрывается, и ее последний звук диссонансом повисает в воздухе, а потом разрешается в невыносимо долгую и мучительную тишину. Умпа-лумпы застывают, как изваяния, переставая оказывать сопротивление, прекращая петь и танцевать, пила замирает на месте, даже Шарлотта вдруг смолкает — и все взгляды устремляются вверх, откуда знамением сошло это могущественное слово.

Вилли Вонка спускается вниз, постукивая тросточкой по ступенькам. Свет придает жесткую рельефность его выступающим височным костям и глубоким впадинам щек, отчего лицо кажется выточенным из камня.

Его размеренные шаги часовым стуком отсчитывают мгновения — нас поглощает тревожное ожидание развязки.

Не взглянув на меня, Вонка проходит мимо и концом трости показывает на замок ящика.

— Отпереть, — властно говорит он, в его голосе мне чудится усталость.

Умпа-лумпы беспрекословно выполняют сказанное.

Спазмы душевной боли сотрясают, как волны, внахлест бьющиеся о парапет. Невыносимо хочется чем-то заполнить эту сосущую тишину, разум отчаянно ищет, что бы такое сказать, пока я не осознаю, что любые слова выйдут пустыми и так и сгинут неуслышанными. Увы, не все можно разрешить, ловко лавируя в потоке правильных слов, когда поступки и решения уже расставили акценты, используя язык более тонкий и менее обоснованный. Я не чувствую сожалений от содеянного — лишь от слов, в сердцах брошенных Вонке, как перчатка в лицо, — но сама ситуация предстает в моих глазах необратимой.

Внезапным озарением для меня была любовь к нему. Таким же озарением стал тот факт, что я совершенно не знаю своего мужа, а, возможно, даже где-то в глубине души побаиваюсь его. До сегодняшнего дня его непредсказуемость казалась мне притягательной, пока я наконец не поняла, что вопрос об углах на многограннике его безумий так и остается открытым.

Лицо, с каким он наслаждался событиями, происходящими на арене, резонировало фальшивым аккордом в приторно чистой симфонии моих чувств. И оно не выходило у меня из головы. Холодные блестящие глаза, будто живущие отдельной жизнью, казалось, смотрели из-под белой гипсовой маски, искусственно заменившей ему лицо. Улыбка — лучезарная, но кривоватая — была словно наспех прорисована, а беспричинный смех звучал неестественно и напряженно. И вся эта двусмысленность взывала во мне ощущением иррациональности происходящего. Легкий покалывающий ужас холодил кожу, но — и сейчас это кажется не столь очевидным — был даже приятен и манил, как карамелька — ребенка. Как бы парадоксально это не звучало, мне хотелось стимулировать это странное чувство, насладиться им в полной мере, но вместе с тем оно явно сопутствовало отторжению, напоминая то ли горько-сладкое упоение жертвы, отдающейся мучителю, то ли трепетное волнение зрителя иллюзионного шоу, жаждущего быть обманутым.

Но даже эти мои странности, над которыми я еще не раз поразмыслю, не смогли бы удержать меня от вывода, и он стал неутешительным: я не знаю, чего можно ожидать от Вонки. Я ему не верю.

Поэтому я не могла позволить событиям идти своим чередом. Поэтому я вмешалась в заранее отрепетированный сценарий и перевернула все с ног на голову. И поэтому я нарушила даже то, что казалось незыблемым, — особую реальность фабрики, живущую по своим собственным законам, чуждым мне, иностранке.

Не глядя по сторонам, я подхожу к освобожденной Чарли и беру ее на руки, чувствуя, как на мне замыкаются пристальные взгляды. Как ни странно, но это ощущение только придает мне сил.

Совершенно сбитая с толку и перепуганная, Шарлотта и не пытается сопротивляться — только крепко обхватывает руками мою шею.

Опустив глаза, я прохожу мимо Вонки — тот не говорит ни слова и не пытается меня остановить — и поднимаюсь вверх по ступенькам, избегая встречаться взглядами с Бакетами. Между мной и ними будто соткалась невидимая преграда — и через отчуждение я не могу пробиться и даже не хочу пытаться. С горечью я вдруг чувствую себя лишней в их ярком дружном мире, будто по ошибке попала в чужую сказку, где так и не смогла прижиться, где моим мечтам сбыться не суждено. По дороге из желтого кирпича Элли пришла в Изумрудный город — только это место никогда не станет ей домом.

И я опять, хотя давно обещала себе этого не делать, провожу черту между собой и остальным миром. Непонятая и отверженная, чувствуя то ли тоску, то ли гордость одиночки, с Шарлоттой на руках я покидаю зал.

========== Часть 13 ==========

Когда на лифте мы добираемся до моих апартаментов, Шарлотта, оживившись, начинает вертеться, громко требуя, чтобы я ее освободила. Я опускаю ее на пол и мы быстро идем вдоль коридора.

— Сюда, да? — она было поднимает руку, чтобы показать на ближайшую дверь, но ладонь меняет траекторию и оказывается прижата ко рту. — Каки-макаки, что с моим голосом?! Вы это слышите? Да я же хриплю, как паровоз!

Кажется, целиком поглощенная шоу умпа-лумпов, она не почувствовала трансформации. Как же правильнее ей объяснить: постелить соломку или быть жесткой?

— Чарли, что случилось после того, как ты съела тот йогурт? — мягко спрашиваю я, отворяя дверь и пропуская ее внутрь.

— Йогурт? Какой йогурт? — она невинно хлопает глазами, переминаясь с ноги на ногу на пороге. — Не понимаю, о чем вы.

— Йогурт, который ты съела в Цехе изобретений после того, как покинула мою комнату, что, кстати, я тебе делать запретила, — я бросаю мимолетный взгляд в маленькое зеркало в прихожей и скидываю неудобные туфли.

— Да с чего вы взяли, что я…?

— Там нашли твой рюкзак.

— Ах, йо-о-гурт, кажется, начинаю припоминать. Мне его скормили эти гномы… Вы читали «Гензель и Гретель»?

— Здесь есть камеры. И пожалуйста, называй вещи своими именами: это умпа-лумпы.

— Да как ни назови… Что вам, жалко одного йогурта, когда тут столько всякой всячины? — резко меняет тактику Шарлотта, ложась на диван и устало вытягивая ноги.

— Зайди в соседнюю комнату и посмотрись в зеркало.

— Что? — она резко поднимает голову. — Что-то не так?

Спрыгнув с софы, Шарлотта хватается за поясницу и скулит, согнувшись в три погибели.

— Ай! Господи, я, кажется, сломала позвоночник! Как болит! А что… что у меня с руками? — она подносит ладони тыльной стороной к самому носу и подслеповато щурится, а потом вдруг резко выгибает спину назад, забыв про боль, — Это не мои кисти! Эти старые и сморщенные! И я… я так плохо вижу! Перед глазами туман! Что такое?!

Постанывая и поскуливая, она рысью выбегает в смежную комнату и там в недоумении останавливается перед высоким настенным зеркалом — с полторы секунды в ступоре смотрит на отражение, недоверчиво поднимает поочередно две руки — а потом визжит так, что чудом не бьются стекла:

— А-а-а-а-а-а! Я мумия! Мумия!

Не могу сказать, что ее слова далеки от истины: спина изогнулась дугой, маленькое детское лицо стало обрюзгшим и заплывшим, границы между шеей и подбородком размылись, рябое лицо исполосовали нитки морщин, а каштановые волосы стали белыми, как бумага.

— Йогурт, который ты съела, был йогуртом старости — новым изобретением мистера Вонки.

— Да кому нужно такое изобретение?! — Она пальцами растягивает обмякшие щеки в сторону, становясь похожей на палтуса. — Вы можете это исправить?

— Противоядие пока не готово, Чарли, — я опускаюсь в кресло и рукой подпираю щеку. — Но Мистер Вонка и Чарли уже работают над ним, поэтому, не переживай, скоро ты снова вернешься в свой возраст. И тогда сможешь уйти отсюда, если захочешь. В любом случае, уже поздно: я сейчас разогрею ужин, а потом тебе постелю.

— Миссис Вонка, — заметно успокоившись, Чарли склоняет голову набок, — как вы здесь живете? Меня бы распилили пополам, если бы не вы и не мистер Вонка! Или утопило бы в шипучке, если бы мистер Вонка не снял меня с вулкана! Вдобавок я еще и превратилась в сморщенную бабку! И все это — в один день.

— Я понимаю, что…

— Нет-нет, миссис Вонка, я хочу сказать: все это та-а-к круто, — Чарли улыбается и задорно подмигивает. — Мне здесь нравится. Все это по мне. Спасибо, что приютили. А сейчас можно я помоюсь в вашей ванной? Я видела у вас съедобную сливочную пену: должно быть, это обалденно вкусно!

— Не можно, а нужно! Я дам тебе халат и полотенце. Но пену уберу: ты уже съела достаточно сладкого.

— Ну во-о-от!

Пока я режу овощи и разогреваю отбивные, мои мысли заняты удивительной реакцией Чарли на все произошедшее за этот невероятно длинный день. Пожалуй, у другого ребенка все эти бурные события вызвали бы слезы и непонимание, но рано повзрослевшая Шарлотта не из тех, кто прячется от мира в своей раковине: она верит в завтрашний день и с завидным оптимизмом смотрит в будущее, перед которым не испытывает ни тени страха. Вероятно, уличная жизнь стала хорошим учителем: не растоптала ее, а наоборот, позволила подняться. Уже в юном возрасте в этой девочке чувствуется стальной стержень, та особого рода внутренняя сила, которой я, выращенная в тепличных условиях, никогда не обладала. И хотя в своих поступках я была ведома жалостью к брошенному ребенку, сама Шарлотта, кажется, вполне удовлетворена тем, что имеет, и не находит поводов для жалоб. Хотела бы я узнать, что же стряслось с ее родителями, но сейчас рано об этом спрашивать: она пока не готова раскрыться, ведь я еще не подобрала ключика к ее сердцу. Зато теперь я прочно укрепилась в вере: наша встреча была не случайна.

Чарли весело болтает за ужином, быстро привыкнув к своему внешнему виду. Она катает горошины по тарелке и пытается убедить меня, что у нее аллергия на все овощи и если я заставлю ее съесть хоть что-нибудь, она начнет задыхаться.

С каждым мгновением я чувствую к ней всю большую симпатию и даже соглашаюсь перед сном поиграть в прятки: демонстративно разгуливаю мимо бельевой корзины и вслух громко спрашиваю себя «куда же она подевалась?», с нежностью вслушиваясь в сдавленное хихиканье в корзине.

Наконец, я укладываю ее спать, поправляю одеяло и сижу рядом, пока Чарли не уснет (она до смерти боится подкроватных монстров). Пусть это и напоминает пир во время чумы, но ее легкость словно распространяется и на меня тоже, и мне становится так уютно и тепло, как давно не было в последнее время, и кажется, что дальше будет только лучше, словно я глотнула света надежды, который окутывает эту девочку, и он наркотическим туманом заполнил голову.

Меня переполняет любовь и раскаяние, я обещаю себе завтра поговорить с Бакетами и с Вонкой, предвосхищая наше воссоединение. Не переставая мечтать, я чищу зубы и принимаю душ и, все так же витая в облаках, невзирая на то, что по большому счету, время еще детское, отправляюсь спать.

Последний месяц меня вновь начала тревожить проблема, которая, как я беспечно считала, тенью ушла в прошлое: бессонница. Ни ее причины, ни ее истоки не казались мне очевидными. Я читала на ночь что-то умиротворяющее, на минимальной громкости слушала мелодии для релаксации и даже сделала тщетную попытку завести личный дневник, который тут же забросила: мои переживания оказались слишком импульсивны, а мысли слишком непоследовательны, чтобы дать им возможность быть излитыми на бумаге. Ничего из вышеперечисленного не принесло значимых результатов. Какое-то душевное беспокойство, досадное волнение, раздражающее, как неприятный запах или неудобное белье, проникало в мое сознание и оставалось там до предутренних часов, когда голова уже гудела, точно церковный колокол, а разум отказывался понимать, где я нахожусь и какой сейчас час. В беспокойной полудреме я бороздила пространства вселенной, где не было ни часов, ни минут, где сны бестолково смешивались с размышлениями, а в голове вдруг ни с того ни с сего начинала звучать музыка, но мелодии тотчас же забывались, стоило лишь сознательно заставить себя проснуться.

Пока я пребываю в этом состоянии, мою иллюзию покоя внезапно нарушает странный звук. Он возникает из ниоткуда и пронзает вакуумное пространство сновидений, взрывая его, словно фантастический истребитель, залпом орудий обрушивающийся на противника. В ушах начинает шуметь, я слегка приподнимаюсь на локте и, ничего не соображая, отодвигаю на лоб маску для сна. Будильник призывает меня скорее вернуться в действительность, красными штрихами высвечивая: 11:29. Я тру руками слипающиеся веки. Звук повторяется снова, правда, в этот раз он уже не отзывается таким победоносным эхом: это стук в дверь, негромкий и вежливый, словно тот, кто снаружи, боится меня разбудить и нерешительно топчется у порога, лелея надежду, что я и сама не сплю. А может, просто сомневается в своих намерениях.

— Кто там?

— Я так и думал, что ты не спишь, Элли, — говорит пришелец голосом Вонки, бесцеремонно отворяя дверь, проникая внутрь и бесшумно затворяя ее за спиной. Он щелкает выключателем, и неожиданный поток света действует на меня, как удар по голове миниатюрным солнцем. Я прячу голову в ладонях.

— Что… что такое? Что-то случилось? — заслоняясь от света рукой, я поднимаю голову и пытаюсь в световых пятнах распознать выражение его лица.

После того, что произошло, я была уверена, что он еще долгое время будет избегать меня или, возможно, сделает вид, что ничего не произошло, но я и подумать не могла, что он явится сюда самолично.

Есть такое пошлое убеждение, что мужчины думают о постели если не каждую минуту, то раз двадцать в течение дня точно. Пожалуй, в отношении Вонки этот тезис с провалом проходит проверку на прочность: мысли магната целиком и полностью заняты шоколадом и конфетами, новыми идеями, доработкой старых рецептов и другими гораздо более интересными вещами. Он не изменил себе и после женитьбы. К плотской страсти он относится с опаской, к которой, однако, примешивается некоторая толика любопытства, слабого, почти невыраженного из-за множества внутренних блоков. Возможно, он был бы и рад отрицать этот аспект любви как таковой, но природа не терпит к себе панибратского отношения, и чем дольше длится триумф магната над страстями, тем больнее переживается неудача. И тогда когда этого меньше всего ожидаешь, он внезапно появляется в дверях — обычно, когда дело идет к утру и мне уже удается худо-бедно побороть бессонницу — и остатки сна снимает как рукой. Чаще всего он нерешительно мнется на пороге, теребит пояс халата, заикается и убеждает меня, что зашел просто пожелать спокойной ночи. Я же хожу по лезвию бритвы, подбирая правильные слова, чувствуя себя сапером, обезвреживающим водородную бомбу. Иногда события принимают другой оборот, и он бесцеремонно врывается к комнату, не потрудившись придумать цель визита, и тогда мне можно не говорить ни слова, потому что события развиваются как по накатанной. В обоих случаях моя роль остается одинаковой: быть живым воплощением чуткости, и мне всегда казалось, что я успешно с ней справляюсь.

Я слишком сильно люблю его и поэтому на многое готова закрыть глаза, поэтому, наверное, все мои желания сводятся к одному: чувствовать себя любимой. Правда жизни в том, что это чувство посещает меня гораздо реже, чем хотелось бы.

Сейчас в силу привычки мои мысли идут по уже проложенному маршруту, как я вдруг с некоторым разочарованием замечаю у него в руке маленькую колбу с пурпурной жидкостью. И это освежает неприятные воспоминания о событиях, произошедших в Комнате удивительных чудес.

— Я принес противоядие, Элли, — холодно говорит Вонка, подтверждая, что в этот раз цель визита у него совершенно определенная.

— Ура! Я знала, что ты что-нибудь придумаешь, — я пытаюсь широко улыбнуться, но чувствую, что выходит криво.

— Мы составили его вместе с Чарли, — он кладет колбу на полку шкафа.

— Оно точно поможет ей?

— Оно, возможно, поможет. А, возможно, нет.

— Но оно не навредит ей?

— Нет, разумеется! Хотя у нее, возможно, вырастут хвост и усы… Но вряд ли. Утром дай его после завтрака — и проверим. Спокойной ночи.

— Подожди! — я переношу вес на колени, мысленно моля провидение задержать его.

Вонка тормозит в дверях и медленно оборачивается, смотря на меня настороженным взглядом:

— Да?

От волнения грудь ходит ходуном, я комкаю простыню между пальцев:

— Я так испугалась за Чарли, что сказала тебе ужасную вещь. Прости меня. Пожалуйста.

Вонка молчит, его рот изгибается как моллюск, которого шевелят прутиком. Наконец, он открывает рот и ровным голосом замечает:

— Твоя пижама просто чудовищна.

— Это подарок Мэтти на мой день рождения, — чуть улыбаюсь я.

Матильда осталась в своем репертуаре, когда подарила мне пижаму на два размера больше, расшитую маленькими капкейками, и написала в открытке: «Пусть твоя жизнь отныне всегда будет сладкой. И надеюсь, все обойдется без лишнего веса. Дарю тебе пижаму на этот чрезвычайный случай». Я тогда посмеялась, но эту огромную пижаму почему-то полюбила.

— В таком случае, должен заметить, что у нее кошмарный вкус.

— Зато доброе сердце, — я считаю своим долгом встать на защиту Мэтти.

Вонка не отвечает, а потом, неохотно сорвавшись с места, подходит ко мне и нерешительно опускается на краешек кровати.

— Так значит, ты меня не… ненавидишь? — сглотнув слюну, вкрадчиво интересуется он.

Его рука, закованная перчаткой, смотрится темно-синим пятном на бежевых простынях, но я не могу оторвать от нее глаз. Его присутствие одурманивает, голова начинает слегка кружиться, как на подъеме на большую высоту.

— Конечно, нет! Сгоряча наговорила глупостей. Конечно же, я тебя люблю!

Он смотрит на меня недоверчиво, а потом на его лице вдруг расцветает широкая улыбка:

— Сегодня же Рождество, Элли! Чуть не забыли! Я должен подарить тебе подарок.

— Я первая!

Я вскакиваю с кровати, достаю из шкафа плоскую блестящую коробку и с замирающим сердцем вручаю ее ему.

Вонка улыбается, высоко поднимая брови. Он выглядит донельзя растроганным, когда срывает обертку.

— Перчатки, Элли! Цвета зеленки! Я давно такие хотел. Большое спасибо, — в благодарность он довольно неуклюже гладит меня по предплечью.

Я решаю не уточнять, что вообще-то они цвета малахита, а не зеленки. Главное же, что ему понравились.

— А теперь моя очередь, Элли! — самодовольно объявляет он, убирая мой подарок во внутренний карман. — Собирайся!

— Хорошо, дай мне пару минут: я только переоденусь.

— У нас нет времени, Элли! — категорично отрезает Вонка. — Не волнуйся, твою пижаму никто не увидит.

Я наспех провожу расческой по волосам, выпиваю полстакана воды и сразу выхожу.

Вонка уже дожидается снаружи:

— Как же ты долго! Еще немного и нам бы пришлось встречать уже следующее Рождество, — ворчит он.

Мы садимся в леденцовую лодку и плывем по шоколадной реке в западную часть фабрики: там я почти никогда не бываю.

Когда мы подходим к широким дверям, я быстро сглатываю слюну: от волнения меня бросает то в жар, то в холод. Таинственно улыбаясь, Вонка широким жестом распахивает двустворчатые парадные двери, пропуская меня вперед. За ними — просторный балкон, и мое сердце сжимается до размеров песчинки еще до того, как я переступаю порог. Увиденное так потрясает воображение, что делая шаги, я чувствую дрожь в коленях.

Со всех сторон простирается ночное небо, созерцательное спокойствие которого не нарушается ни городской иллюминацией, ни мутной пеленой смога. Одинокие в своем множестве, огни звезд напоминают сияющих глубоководных рыб, в поиске вечных истин бороздящих темные воды небесного купола. Хотя и, пойманные сетью мгновения, сейчас они застыли в неподвижности, их главное предназначение неизменно: судьба отпустила их скитаться по волнам бытия, и там обитатели глубин не находят покоя.

В этом зрелище столько величия и столько смирения, что оно с первого же мгновения покоряет меня своей головокружительной красотой. И я чувствую, как что-то давно потерянное вновь возвращается ко мне. Будто сон и реальность достигают идеальной симметрии и схлопываются воедино. Но до того как параллельные миры становятся единым целым, грядет Большой взрыв — освещает рождение новых галактик, яркими нитями вплетающихся в полотно обновленной Вселенной.

Обретая себя прежнюю, я рождаюсь заново. Парадокс?..

Свежий морозный воздух холодит кожу, и мое прерывистое дыхание окрашивает его белой дымкой пара. Меня не знобит, хотя я и в ночной пижаме. Напротив, по всему телу, от волос до кончиков пальцев, волнами разливается тепло, и сама себе я кажусь эфемерной и призрачной, будто достаточно легкого ветерка, чтобы тело растворилось во мгле.

Тяжело дыша, я подхожу к витиеватым перилам и смотрю вниз. Там причудливым бутоном раскрывается черная бездна. Вуаль ночи, приоткрывшись, как шкатулка с секретом, сверкает россыпями драгоценностей, будто нанизанными на тонкие нити, провисшие под их тяжестью, в любую минуту готовые лопнуть и сияющим градом осыпать сонную землю. Мне кажется, что водоворот Вселенной, закружившись безбрежной спиралью, зовет меня за собой, по аллеям млечного пути и мерцающим дорогам ветвистых туманностей, туда, где меркнут условности пространства и времени, а жизнь предстает короткой и незначительной. И душа моя странствует, хотя тело и не сдвигается с места.

Я плачу, потому что что-то внутри меня требует выхода. Безграничное счастье вытесняет его, наполняя меня собой, стремительными реками перетекая по венам и артериям и горячими источниками вырываясь наружу.

Почти беззвучно ступая, Вонка становится позади — очень близко, так, что я чувствую его присутствие, но все же не касаясь меня. И я вся содрогаюсь, словно от моего сердца к нему тянется длинный шаткий мост, раз ступив на который, уже не сумеешь вернуться.

— Я не понимаю: я вижу то, что существует, или то, что я чувствую? — шепчу я, отстраненно вспоминая свои фантазии. Сказки, которым не нашлось места в несовершенном мире.

— Какая разница, — говорит Вонка, и его голос, словно отразившись от сферы, резонирует эхом, будто ему вторит кто-то третий.

Действительно, какая? Не все ли равно, что стало причиной того, что я вижу? Разве понимание важнее восприятия?

— Не знаю даже, как и описать это словами… — мямлю я. — Обычно, когда получаешь подарок, принято говорить, что это именно то, чего тебе всегда хотелось, но пожалуй, ты подарил мне то, чего я не могла желать, потому что границы моего воображения не способны простираться настолько далеко. Ты вытащил меня из скорлупы рамок и дал возможность взглянуть на них со стороны. Я — улитка, познавшая жизнь вне раковины.

— Это… хорошо? — подозрительно спрашивает Вонка.

— Это как божественное откровение.

— Элли, хватит говорить, как твой дружок-зазнайка Эдгар! Скажи лучше, что ты чувствуешь.

— Счастье. Глубокое и безраздельное.

— Ну вот!

Не оборачиваясь, я чувствую, что он улыбается, а потом неожиданно на мои плечи ложатся его ладони, узкие и стянутые тонкими перчатками. Внезапное прикосновение парализует меня, заставляя все внутри встрепенуться и воспарить ввысь.

— Молодец! Видишь, девочка, это было не сложно. Но мне тебя все равно придется разочаровать. Или удивить. Или и то, и другое вместе взятое. Потому что, видишь ли, это не твой подарок. Вот так. Это лишь маленькая преамбула. Тебя же ждет что-то совершенно невообразимое. Застегнуть ремни и приготовиться! Обратный отсчет пошел.

Где-то вверху над нашими головами начинают бить часы. Тяжелое и грудное «Бом!» заставляет воздух вибрировать. Удары, один за другим, наслаиваются друг на друга, сливаясь в причудливое многоголосие.

В предвкушении я кусаю губы, напряженно вслушиваясь в череду громоподобных ударов, раскатистым эхом разносящихся в застывшем холодном воздухе. Вонка, который стоит так близко, больше не кажется недостижимо далеким, мне вдруг приходит в голову, что вся эта филигранная работа мастера, воплощенная в удивительном макете открытого космоса — часть его души, с которой мне дозволили соприкоснуться.

Почему? Я не спрашиваю об этом даже себя.

Одиннадцатый удар. Вонка нагибается и шепчет мне на ухо: «Не забудь загадать желание», его дыхание оседает на моей скуле. По коже бегут предательские мурашки.

Двенадцатый удар — и непроглядный мрак ночи низвергает на землю свои секреты.

Звездопад. Небесные сети рвутся, не выдержав слишком тяжелого улова. Оставляя на темном небосводе нити блестящих росчерков, звезды срываются вниз, на полпути исчезая из виду, будто тысячи падших ангелов, изгнанных из рая.

У меня захватывает дух. Разумеется, остолбеневшая, обескураженная, я не в состоянии даже и помыслить о том, чтобы загадать желание. Мне кажется, будто я лечу вниз, набирая скорость, стрелой рассекаю воздух, как одна из этих звезд, и от восторга, восхищения у меня перекрывает дыхание.

Когда небо успокаивается, я не вижу в нем перемен. Звезд не становится меньше и горят они все так же ярко. Только теперь это зрелище больше не взывает к моим истокам, не переворачивает всю мою суть наизнанку: то ли я свыклась и пресытилась, то ли, познав что-то лучшее, уже не могу оценить меньшее.

Как жаль, что мы обречены на вечную погоню за счастьем. Нам не удержать его в руках, не расширяя границ увиденного и приобретенного. И с определенного момента покой и постоянство вынуждены приносить не умиротворение, а хандру и скуку. И только сейчас я понимаю слова Эдвина, сплетающиеся в голове словно из ниоткуда:

«…При этом, если мечты осуществляются, твой фантазийный маленький мирок рушится, поглощаемый реальностью, и это тебя угнетает, вгоняет в тоску, поскольку жить настоящим здесь и сейчас ты так и не научилась. И знаешь, что страшнее всего, Элизабет? Это вывод. Так или иначе, выходит, что счастлива ты априори быть не можешь.»

Я была глупа. Приблизив сказку, я сделала ее своей реальностью, адаптировалась к ней, приняла ее как данность и разучилась видеть в ней очарование. Став моей обыденностью, она потеряла свои позиции путеводной звезды, и мечты утратили свой сокровенный смысл. Я стала придумывать себе стимулы, проблемы, препятствия только, чтобы чем-то заполнить глубинную и терзающую пустоту. Я была глупа.

И дело даже не в том, что когда желания сбываются, жизнь становится пресной, а в том, что мы не умеем ценить того, чем обладаем. Мы не находим радости в повседневных пустяках, нас влечет только недостижимое. Как и звезды, мы — вечные странники, и в этом наше проклятие.

— Счастливого Рождества, Элли! — торжественно декламирует Вонка, отходя на шаг в сторону и элегантно прислоняясь спиной к парапету. Когда он больше не стоит сзади, я не могу оторвать от него глаз: пристально изучаю его лицо, одежду, стараясь запомнить как можно больше деталей. Вселенная, во всей своей красоте, меркнет, когда он рядом, одни его глаза, кажется, горят ярче звезд на этом импровизированном небе. И я задыхаюсь нежностью.

— И тебе.

— Элли, — Вонка запрокидывает голову и смотрит вверх. — Мы должны обсудить одну важную вещь. Самую первостепенную из всех главнейших.

— Да? — выдыхаю я, чувствуя, как волосы на голове готовы зашевелиться от сильного напряжения.

Он быстро склоняет голову набок, недовольно смотрит, словно я ему помешала, потом снова отворачивается.

— Мы должны поговорить о фабрике.

— Фабрике? — я морщусь, пытаясь понять, куда ведет это предисловие.

— Вот именно. Не хочу тебя расстраивать, но ты ей не нравишься.

— В смысле умпа-лумпам? — вздохнув, киваю я. — Знаю. Я уже давно это поняла.

Вонка откидывается назад, давясь безудержным смехом, больше всего напоминающим скрип несмазанных дверных петель. Я хмурю лоб, не понимая, что такого забавного прозвучало в моей фразе, спровоцировавшее этот взрыв.

— Элли… Скажешь тоже, — отсмеявшись, машет рукой Вонка. — «Не нравишься умпа-лумпам» — и как ты до этого додумалась только? Вот смешная! — его лицо вмиг становится серьезным. — Да они тебя презирают. В упор видеть не желают. Плюют с высокой колокольни. Сбрасывают со счетов. Нос воротят…

— Спасибо-спасибо, — поспешно перебиваю я. — Я поняла. Тогда что ты имел в виду?

— Не волнуйся, меня не сильно заботит, что умпа-лумпов от тебя тошнит, — примирительно улыбается Вонка. — А вот то, что ты не нравишься фабрике, очень плохо.

— Но как ты это понял? В смысле, она сама тебе сказала?

— Какая ты все-таки глупышка, Элизабет! Где ты видела говорящую фабрику? — он нетерпеливо подносит ладонь к моим губам, предупреждая, чтобы я не продолжала говорить, и я послушно замолкаю.

— Не подумай, Элли, что так было всегда. Вначале ты ей даже нравилась, очень нравилась, больше, чем кто-либо еще. В тебе была полетность — а для фабрики очень важно, чтобы в людях была полетность. Да. И все шло так замечательно, она к тебе тянулась, с одобрением наблюдала за тобой со стороны, пока ты внезапно не заскучала. Совершенно непонятно почему. А потом еще эти дети, — он раздраженно морщится, судорожно дернув головой в сторону, видимо, чтобы прогнать неприятное напоминание. — И теперь фабрика сильно встревожена. Ей хочется, чтобы ты снова стала прежней, но она не знает, чем тебе помочь.

Я подношу руку к лицу, пряча улыбку. Сейчас я понимаю его лучше, чем ему самому бы хотелось, но виду не подаю:

— Понимаешь, для меня очень важно чувствовать себя нужной, — я опускаю глаза. — А фабрика будто специально подчеркивает, что я нежеланна, будто целенаправленно расширяет между нами пропасть… И это так больно: идти со всей душой, а в ответ быть вынужденной принимать равнодушие. Я… Извини, — голос предательски дрожит, срываясь в высокие регистры. Я замолкаю, предчувствуя, что еще немного и, поддавшись жалости к себе, зайдусь злыми слезами.

Вонка смыкает брови на переносице. Он, кажется, смотрит на меня с состраданием, но сейчас я с большей охотой спишу это на игры воображения. Принять это оказалось совсем не так приятно, как я представляла. Уж лучше бы он до последнего сохранял невозмутимость! По крайней мере, тогда я бы не чувствовала, что выставляю себя на посмешище.

— Чепуха! — Вонка с силой ударяет тросточкой о каменные плиты. — И как столько глупостей только умещается в такую маленькую головку? Разумеется, ты нужна фабрике! Как воздух, как вдохновение! Если бы не была нужна, тебя бы здесь не было! Ты нужна ей, Элли! Ты нужна… — он сглатывает слюну и, напрягая все мышцы лица, через силу выдавливает из себя, — …мне. Ты нужна мне.

Словно обессилев от этой фразы, он с шумом выдыхает воздух, глядя на меня так, будто только что совершил открытие.

И хотя внутри поднимается настоящий ураган эмоций, я нахожу в себе достаточно стойкости, чтобы покачать головой в ответ:

— Как бы мне хотелось в это верить…

— Ты должна, Элли! — настойчиво призывает Вонка, потеряв над собой контроль. Он хватает меня за плечи и встряхивает. — Верь в это, верь! Поверь прямо сейчас! Ну же!

Вонка тормошит меня, как мальчишка — сломанную игрушку, не понимая, почему она перестала работать, и хотя я чувствую себя жестокой, боль, которая давно живет во мне, предъявляет свои права, внезапно хлынув волной острой горечи, обильной и тошнотворной, как рвота. Меня буквально выворачивает наизнанку, перед глазами поднимается туман, но я с упорством партизана стою на своем:

— Это невозможно! Как я могу тебе доверять, если ты так далеко? Если я и понятия не имею, что творится в твоей душе, а тебя это устраивает?! Ты сам не знаешь, чего хочешь: отдалить меня или приблизить, и сам мучаешься от этого! Меня утешает лишь мысль, что и ты мне не доверяешь. Хоть что-то у нас обоюдное.

— Глупости! — его рот искривляется волной, на белых щеках пунцовеют пятна величиной с клубничины. — Я доверяю тебе!

В его тоне столько непоколебимой веры в истину собственных слов, что и я пораженно застываю, на короткую секунду сдавшись, поверив ему и содрогнувшись под тяжестью этой веры. Но все мы — великие лжецы, потому что в любую минуту готовы обмануть себя. Особенно в пылу ссоры.

Набравшись смелости, я кидаюсь к нему на шею с наглостью тойтерьера, пытаясь сорвать поцелуй, но он так резко отскакивает назад, так выгибает шею, что чудом не перемахивает через парапет и не летит в бездну. Что и требовалось доказать.

— Ты боишься меня! — в победном запале восклицаю я. Только чувства скорее горькие.

— Глупости, Элли! — с досадой противоречит он, стряхивая невидимую пылинку с рукава. — Не такая уж ты и страшная. Можно сказать, даже симпатичная. Особенно когда не бросаешься на людей.

Я упрямо мотаю головой и медленно поднимаю вверх руку. Вонка косится на нее краем глаза с опаской, видимо подозревая, что вот-вот я влеплю ему пощечину.

— Тс-с-с! — успокаивающе шепчу я, округляя глаза.

В тисках волнения подношу ладонь к его щеке и мягко касаюсь ее, копируя излюбленный жест Вонки, первый аккорд прелюдии, — и внимательно слежу за его мимикой. Он не противится. Лицо магната меняется под моими пальцами, точно воск под пламенем свечи, но выражает оно отторжение и желание скорейшего финала, как лицо пациента во время неприятной медицинской процедуры.

— Тебе не нравится моя близость, правда? — я ободряюще улыбаюсь, убирая руку. — Хочешь узнать почему? Нет? Наверное, с моей стороны это будет неосмотрительно, но я скажу. Ты противишься не столько нарушению границ своего личного пространства, сколько той ничтожной, но существенной власти над тобой, которой я, несмотря ни на что, обладаю.

Окончательно овладев собой, Вонка с надменным видом закатывает глаза:

— Элли, ты пугаешь меня. Кажется, тебе срочно надо сделать томографию головного мозга. Я могу посоветовать хорошего врача. Все, что ты говоришь, — нелепица и вздор! Ни слова правды! Я сам по себе, иначе как бы я смог творить, если бы мне пришлось зависеть от кого бы то ни было? Никак, разумеется!

— Люди обретают счастье, когда вверяют себя другому.

— Вверяют? В смысле «дарят»? Какой ужас. Я был о людях лучшего мнения. А они при этом обматываются декоративными ленточками, чтобы стать похожими на безвкусные подарочные коробки?

— Ну я же не в буквальном смысле! Конечно, ничем они не обматываются… — я хочу продолжить, но Вонка, нарочито устало зевнув, перебивает:

— Все, Элли, это, конечно, очень занимательно, но уже слишком поздно, а у тебя, кажется, разыгралась температура. Нам пора возвращаться.

— Как скажешь.

В молчании мы возвращаемся к моим апартаментам, где я, перед тем как открыть дверь, неловко оборачиваюсь:

— Может, останешься?..

В моем ровном тоне не звучит ни мольбы, ни надежды. В конце концов, это ведь всего лишь вопрос.

Вонка чуть улыбается уголками губ, касается рукой полей шляпы в прощальном жесте:

— Спокойной ночи, Элли.

— Спокойной ночи.

Счастливого Рождества, Элизабет.

========== Часть 14 ==========

Я быстро иду по узкому перешейку, мне все чудится, что я куда-то опаздываю, но шаги получаются медленными: ноги едва поднимаются, словно им приходится преодолевать сопротивление воздуха. Нетерпение подхлестывает и, нервничая, я шепотом поторапливаю себя. Внезапно острая боль застает врасплох, вынудив замереть на месте — безымянный палец будто насквозь прошивает иголка. Первая мысль — оса, но, взглянув на ладонь, я понимаю, что боль причиняет обручальное кольцо: оно раскалилось добела, так, что кожа вокруг него покраснела и пошла волдырями. Я судорожно пытаюсь скрутить его с пальца, но кольцо только проворачивается вокруг своей оси и не сдвигается с места. Тем временем кожа на пальце лопается, как пузыри на поверхности воды в аквариуме, мне кажется, я вижу белесый кусочек кости, и от этой мысли к горлу подкатывает тошнота.

Боль такая, что я вою и плачу и, обжигая руки, отчаянно стремлюсь стянуть треклятое кольцо. Наконец, долгожданный результат — я стаскиваю его и, замахнувшись, со всей силы кидаю в воду. Кольцо ударяется о зеркальную гладь с негромким всплеском и с шипением остывает; от того места, где оно упало, идут причудливо расширяющиеся круги, на мгновение превратив водоем в мишень для игры в дартс. Я попала в яблочко?

Запоздало я осознаю весь ужас произошедшего. Это же обручальное кольцо! Я его выбросила! Дыхание перехватывает от мысли, что я совершила что-то настолько непоправимое, практически фатальное, и я, набрав в грудь воздуха, ныряю следом в мутную зеленоватую воду.

Я долго шарю руками по дну — вместо песка его покрывает стекло и в поисках кольца я раню ладони, пролитой кровью окрашивая воду в тревожно-красный. Но слепящий блеск привлекает мое внимание — и кольцо найдено. Зажав его в кулаке, я пытаюсь всплыть, но внезапно усилившееся течение кидает меня в сторону. На грудь ложится тяжесть сдавливаемого воздуха. Я выдыхаю в воду. Легкие сжимает сосущая пустота — им нужен кислород. Словно обратившись в камень, они тянут меня вниз, и хотя глаза заволокла блестящая как уголь темнота, я сопротивляюсь природе до последнего. Будто взбивая тесто, я дергаю руками в воде, и кровавые следы, шлейфом тянущиеся за моими руками, складываются в узоры.

— Дыши, Элизабет, — звучит в голове низкий незнакомый голос.

— Это что, приказ? Я же захлебнусь, — упрямлюсь я.

— Доверься мне, — настойчиво призывает голос.

— Я верю своим глазам.

— Как ты можешь верить им, когда они закрыты? Слушай свое сердце.

— Я тоже люблю красивые цитаты, но это, извините, банальность. Я же умираю! Пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь. Мне не хочется уходить.

— Открой глаза.

— Но они открыты. Никаких красот подводного мира я не вижу, если вы об этом. Пожалуйста…

— Я больше ничем не могу тебе помочь, Элизабет, — раздраженно перебивает голос. — У меня тоже есть дела. Извини. Приятно было тебя повидать.

— Но подожди же! Постойте! Послушайте! Вы должны мне помочь! Что я должна сделать?

— Открой глаза, Элизабет. Открой глаза, — на все лады поет удаляющееся эхо.

Сердце пропускает удар, и морок спадает. Я выныриваю на поверхность, только не водоема, где так и не смогла побороть течение, а собственного сознания. Я открываю глаза.

Комнату заливает теплый дневной свет. Простыня вся смята, часть волос, на которых я лежала, мокрые хоть выжимай, с лица стекает пот. Я делаю жадный вдох, пытаясь прийти в себя после кошмара, и машинально дотрагиваюсь до обручального кольца. На месте. Господи, какой странный сон.

Внезапно я чувствую на себе чей-то взгляд и, вздрогнув, сажусь на кровати. Миссис Бакет, скромно сидящая в уголочке, сконфуженно опускает глаза:

— Простите, Элизабет, я не хотела вас напугать. Уже второй час — Шарлотта проснулась рано утром, спустилась на лифте и нашла нас. Вы так долго не давали о себе знать, что мы встревожились: привыкли, что чуть свет — и Элизабет на ногах. А теперь решили, что вы, должно быть, заболели. Я пошла вас проведать, убедиться, что все в порядке, и нашла вас спящей. Вы спали так беспокойно, разговаривали во сне, но жара, кажется, нет. С вами все в порядке?

Хотя я и более чем удивлена, все же рада видеть ее здесь: после вчерашнего мне было показалось, что мои теплые отношения с Бакетами дали первую трещину.

— Да, — поспешно киваю я, — в порядке, не считая того, что мне приснился просто ужасный сон… Как Чарли? То есть Шарлотта? Противоядие подействовало?

— Нет, к сожалению, — вздыхает миссис Бакет, от волнения постукивая носками туфель по полу. — Но мальчики сейчас работают над этим. Вы же их знаете, Элизабет, вместе они горы могут свернуть, не говоря уже о лекарстве. Все что им нужно — это немного мозгового штурма и орехов для сообразительности.

Я тяжко вздыхаю. Миссис Бакет поднимается с места, отодвигает простыню и садится на краешек кровати, совсем как Вонка вчера. Краснея в смятении, она берет меня за руку и пытливо смотрит прямо в глаза, словно говоря мне что-то личное, что я должна понять и без слов. Я тронута этим жестом внимания и ее искренним участием в судьбе девочки, которую я привела с улицы, но, как оказывается, мои выводы поспешны:

— Вы только не переживайте так сильно, Элизабет, — мягко, будто крадучись, успокаивает меня она, — В вашем состоянии это противопоказано, тем более когда все треволнения, на самом деле, преждевременны.

Выдержав паузу и увидев, что от изумления я совсем потеряла дар речи, Миссис Бакет продолжает:

— Я догадалась, Элизабет, — ласково улыбается она. — Я давно за вами наблюдаю. Я знаю ваш секрет.

— Миссис Бакет, это не то, что вы думаете… — запинаюсь я и вновь, как на преграду, наталкиваюсь на ее заботливый взгляд.

— Вы можете не скрывать этого от меня, Элизабет. Если вам до поры до времени по разным личным причинам не хочется разглашать эту радостную новость, я буду молчать столько, сколько потребуется. Только не таитесь от меня, прошу.

Так вот зачем она поднялась сюда! Не только забота о моем благополучии привела ее, но и жажда удовлетворить собственное любопытство! Так вот чем объясняется наш странный маленький тет-а-тет!

Взяв себя в руки, я уверенно мотаю головой:

— Миссис Бакет, простите, мне так не хочется вас разочаровывать, но боюсь, ваши надежды иллюзорны. Я не жду ребенка. Это исключено.

— Вы не беременны? — недоуменно переспрашивает она, недоверчиво наморщив лоб.

— Нет, — решительно отрезаю я, будто закрепляю приговор печатью. — Пока об этом и речи быть не может.

Она краснеет до кончиков ушей, я — тоже.

— Простите, Элизабет, а я-то вообразила… Мне бы этого так хотелось! Нам бы всем… Я надеюсь, так надеюсь, что ждать осталось недолго.

Мне не хватает мужества сказать ей, что вряд ли она вообще когда-нибудь этого дождется. Вряд ли в мире когда-нибудь появится человек, который будет называть меня «мама». От этой глупой патетичной мысли у меня начинает щипать в носу — Ей-богу, лучше себя не доводить.

— Элизабет, вы точно не больны? Выглядите вы неважно: такой усталой, измученной. Вам бы хорошо передохнуть, сходить куда-нибудь развеяться.

— Да нет, все хорошо, я лучше побуду с Шарлоттой, пока не увижу своими глазами ее превращение обратно.

— Нет, так вы только разволнуетесь лишний раз, — решительно противится миссис Бакет. — Я настаиваю. Сходите проведайте ваших друзей.

Честное слово, если бы я плохо знала маму Чарли, подумала бы, что она пытается меня выпроводить!

— Нет-нет…

— Элизабет, — строго одергивает она меня и снова расплывается в улыбке, — Пожалуйста. Вот увидите, это пойдет вам на пользу.

— Ну, хорошо, — мне так неловко отвергать ее немного навязчивую заботу, что я скрепя сердце соглашаюсь, — Но только на пару часов.

Что ж, все что ни делается, все к лучшему. Эд и Мэтти столько раз приглашали меня в гости — а я все откладывала. Видимо, на этот раз пришла пора расплатиться по старым долгам.

========== Часть 15 ==========

Я нажимаю на кнопку звонка — и дверь открывается с интервалом в полторы секунды. Можно подумать, что Эдвин все это время занимал выжидательную позицию на пороге. Сегодня его волосы особенно взлохмачены, а старые очки в роговой оправе так и норовят съехать на кончик носа.

— Элизабет! Как я обрадовался, услышав по телефону, что ты принимаешь наше приглашение.

Не зная, куда девать руки, он неуклюже протягивает мне ладонь для рукопожатия, забыв, что держит чашку c кофе, и в итоге расплескивает половину содержимого чашки на мое белое пальто. Слава Богу, что кофе, судя по всему, — уже остывший. Я поспешно всплескиваю руками:

— Ничего страшного! Все в порядке! Только не суетись!

— Элизабет, какой же я неловкий! Мне так жаль!

Эд ставит чашку прямо на пол и, схватив первое, что попадается ему под руку — это шелковый шарфик Матильды, — начинает судорожно оттирать кофейные разводы с моей груди.

— Эд, Эд, погоди. Ты уже ничего не сделаешь — только шарфик испортишь, — пытаюсь помешать ему я.

— Мой шарфик?!

Матильда появляется в дверях прихожей и картинно прижимает одну руку к губам, другой поддерживая выпирающий живот:

— Что ты сделал с пальто бедной Лиззи?! Теперь понятно, почему она к нам почти не приходит!

— Тише-тише, дорогая, — комкая в руках злополучный шарфик, Эд делает пристыженный шаг назад — и опрокидывает оставленную на полу чашку, заливая кофейными остатками коврик в прихожей.

Мэтти раздосадованно морщится.

— Я куплю тебе новый шарфик, дорогая, только не волнуйся. Дыши — смотри на меня — дыши, как я. — Эд начинает делать резкие глубокие вдохи носом и выдыхать ртом.

— Я тебе сейчас покажу «дыши»! — замахивается на него кулаком супруга. — Я тебе сейчас такое «дыши» устрою, что ты до конца жизни только это и сможешь сам делать! Это тебе не тряпка из универмага! Это полторы сотни, Эдди! Полторы сотни чертовых фунтов!

— Я куплю тебе новый за две сотни, только не кричи так, пожалуйста.

— Ага! — Матильда целится в мужа указательным пальцем. — Ловлю тебя на слове! Две сотни так две сотни! Вытри тут лужу. И сделай нам всем по чашке мятного чая, пожалуйста.

— С огромным удовольствием, мое сокровище, — радуясь тому, что ссора так быстро сошла на нет, улыбается Эд и стремглав вылетает из прихожей — видимо, за половой тряпкой.

— Вообще-то, кажется, он был из универмага… — повернув голову ко мне, флегматично замечает Мэтти, удовлетворенно улыбаясь. — Три фунта и четвертак. Но я никого за язык не тянула. Пойдем на кухню, Лиззи, надо посыпать твое пятно солью, чтобы потом отстиралось.

И машинально поглаживая себя по животу, с грацией круизного лайнера Мэтти ведет меня за собой вдоль коридора.

Вскоре вместо обеденной комнаты мы располагаемся в гостиной, где Мэтти немедленно оккупирует всю софу, вытянув ноги в легинсах из лимонного спандекса, а мы с Эдом довольствуемся двумя приставленными креслами.

— Ну и раздуло же меня, Лиззи, правда? Это вообще неплохо быть беременной — ты только скажи, а все бегут куда сказано, никто не перечит, можно срывать злость и списывать на перепады настроения. Единственный минус — это то, что ты чувствуешь себя гиппопотамихой. И выглядишь также. А еще — сейчас это просто невозможно! — все время хочется в туалет. Бегаю каждые двадцать минут — мне скоро там поселиться придется!

За восемь месяцев беременности Мэтти успела проесть плешь своим интересным положением каждому работнику нашей школы. Немало ни смущаясь физиологическим подтекстом, она описывала все мельчайшие подробности протекающей беременности каждому встречному, а начиная с шестого месяца, стоило ребенку чуть пошевелиться в утробе — как Матильда начинала громко кричать, что уже рожает и требовать, чтобы ее доставили в больницу. Не могу сказать точно, сколько раз они с Эдом туда приезжали после такой фальшивой тревоги, сколько раз они до туда не доезжали, потому как Мэтти успокаивалась уже в пути, и сколько человек уже успели позвонить ей и поинтересоваться весом новорожденного. Одно могу сказать точно: все, кто хоть немного знал Мэтти, к концу срока начали чувствовать себя причастными к ее ситуации и имели все основания следовать примеру Эдвина и говорить «мы беременны», потому как отстраненно воспринимать беременность Мэтти было решительно невозможно.

Понимая, что перебивать ее щебетанье себе дороже, я в который раз подряд выслушиваю неудержимый поток ярких впечатлений, Эдвин же незаметно пододвигает к себе газету и углубляется в чтение.

— Так что вот так, дорогуша. Так что вот так. Что-то я все о себе да о себе, — спустя сорок с лишним минут прерывается Матильда, потянувшись к вазочке за шоколадным батончиком. — Что у тебя нового? Давай колись, когда ты уже окажешься в моем положении?

Я вежливо улыбаюсь:

— Не знаю. Честно говоря, сейчас у нас… м-м… можно сказать, небольшой кризис в отношениях.

— Кризис? Как так? Нехорошо! — поднимает брови Мэтти, взмахнув в воздухе наманикюренным пальчиком. — Разве у вас не должно быть все таким же сладким, как вот эта вот конфетка? — чавкая, она разворачивает передо мной смятый блестящий фантик.

Эдвин откладывает газету в сторону:

— Прости за личный вопрос, Элизабет, я понимаю, что это не мое дело, но твой супруг случайно не обижает тебя?

— Нет-нет, что ты, не в этом дело, я, наверное, все, как всегда, придумываю… Просто мне кажется, мы отдаляемся друг от друга. Сейчас, во всяком случае, далеки как никогда… Я вся в расстроенных чувствах…

— Я, кажется, знаю, в чем дело, — с многозначительным видом перебивает Мэтти. — Буду снимать стружку, Лиззи, скажу так, как я это вижу. Понимаешь, мужчинам, конечно, нужно, чтобы их любили — кто же спорит — но они панически боятся женщин, которые ими одержимы. Любые мужчины.

— Одержимы?..

Мэтти была единственным человеком, от которого я ожидала безусловной, безоговорочной поддержки: ведь по негласным правилам женской дружбы вне зависимости от ситуации полагается всегда вставать на сторону своей подруги и вместе с ней возмущаться, давать ей советы и в случае необходимости утешать. Можно представить всю силу моего удивления, когда я услышала, что Мэтти видит именно во мне главную причину всех неурядиц.

— Ты одержима им, Лиззи! Как ты сама только этого не замечаешь? Твоя любовь стала зависимостью! Ты готова стерпеть все что угодно в любых масштабах, ты идешь на колоссальные уступки, ты растоптала Лиззи Трамп, которой мы тебя помним, в пыль и грязь! Ты будто живешь в услужении или будто все время пытаешься подогнать себя под какие-то стандарты и острыми ножницами кромсаешь себя на кусочки! Это же аномалия, это ведь неправильно — скажи, Эд, что молчишь? Лиззи, у тебя никогда не было синдрома жертвы! То, что между вами происходит, не любовь, — любовь не может принимать такие зверские формы! Мы так хотим видеть тебя счастливой — а не видим тебя никакой, потому что ты сутки напролет проводишь на этой чертовой фабрике! Где ты, наша Лиззи? Я скучаю, — всхлипнув, Мэтти достает бумажные платочки.

— Не обращай внимания, — ободряюще улыбается мне Эд. — Матильда просто ревнует тебя — никак не может свыкнуться с тем, что в последнее время вы стали так мало общаться.

Я сглатываю ком в горле.

— Прости, взорвалась, — сконфуженно опускает глаза Мэтти. — Не знаю, что на меня нашло. Чего еще можно ждать от беременной женщины? Мы все немного шизанутые. На самом деле, я думаю, что у вас хороший, крепкий, гармоничный союз. Если бы ты только иногда вспоминала о старых друзьях!

— Почему ты так решила? Я про одержимость. С чего ты это взяла? Говори правду, — сипло прошу я, жаждая и вместе с тем страшась услышать ответ.

— Ну, мы все вместе виделись только один раз, так что ты понимаешь, я толком не составила никакого впечатления о твоем муже… Просто тогда ты так на него смотрела, — Мэтти передергивается. — Так смотрела! Видела бы ты себя со стороны… Ну точно, ну прямо, ну как… — мечется она в поисках нужного сравнения.

— Как рабыня на падишаха, — приходит ей на помощь Эд, скользнув по мне сочувствующим взглядом. — Прости, Элизабет. Дело в том, что и от меня это не укрылось.

— В точку! — согласно кивает Мэтти.

Короткая реплика Эдвина ранит меня куда больнее, чем длинная тирада его жены. Наверное, потому что его слова нельзя списать на беременность.

— Элизабет, пожалуйста, зря мы это все начали… — видя мое расстроенное лицо, пытается сгладить острые углы деликатный Эд. На его лице отражается настоящая мука.

— Говори, Эдвин, — властно прерываю я его смущенный ропот. — Заканчивай начатое. И поскольку я хорошо знаю тебя, я ожидаю услышать неприкрытую правду. Не вздумай лгать мне — ты все равно не умеешь.

— Э-э-элизабет, я не считаю, что будет правомерно… Мое мнение вовсе не истина в последней инстанции, и я…

— Так, хватит, не юли. Правду.

Мэтти в ужасе закрывает покрасневшие щеки руками.

— Хорошо, — сдавшись, безжизненным голосом отвечает Эд. — Но я попрошу тебя взглянуть на ситуацию под моим углом, объективно, и понять, почему у меня соткалось именно такое впечатление… Я избавлю тебя от собственных аналитических выводов, просто попрошу вспомнить один знаменательный день: день твоей свадьбы. Видишь ли, меня, как твоего друга, как человека, который тебя любит и за тебя беспокоится, до сих пор ранит воспоминание, как в решающий момент скрепления вашего союза обоюдным согласием, твой жених пять минут безобразно кривлялся у алтаря, — бледнея от собственной вынужденной дерзости, Эдвин обессиленно мякнет в кресле.

Не успевает он закончить, как на защиту тут же поднимается Мэтти, скороговоркой выпаливая:

— Не обращай внимания на этого недотепу, Лиззи. Что он понимает в людях и отношениях? Вонка любит тебя — я это своим женским наметанным глазом сразу вычислила! А Эдди просто предупрежден против него!

— Ты, несомненно, хотела сказать «предубежден», дорогая, прости, что поправляю, — несмотря на критичность ситуации, не может удержаться Эд.

— Неважно! Все поняли, что я хочу сказать! Главное, что это правда! А все из-за того, что Вонка никак не может запомнить его имя! Фи, такая глупость, что Эда это так задевает!

— Меня это задевает, — сквозь зубы выдавливает Эдвин, вцепившись длинными пальцами в подлокотники, — потому что я убежден до глубины души, что он делает это нарочно. За время всей церемонии несколько раз он будто намеренно обращался ко мне, чтобы окрестить Эдгаром, Эдмондом, Эдвардом, Эндрю, Элвисом, Энтони и Эштоном. Да если бы не он, я бы никогда не задумался, сколько в английском языке существует имен на «э». Хотя, почему только на «э»? Кажется, прощаясь, он назвал меня Фредом.

В его голосе звучит столько плохо скрываемой детской обиды, что как ни стараюсь, я не могу удержаться от смеха. Мэтти охотно вторит мне, в восторге шлепая себя по упитанным ляжкам.

— Я не нахожу ничего забавного в этом откровенно нахальном и вызывающем поведении, — ядовито замечает Эд, обиженно насупившись. — Вынужден признать, что как бы низко я не опускал планку адекватности, этот человек пройдет под ней.

Последняя фраза вызывает у нас новый взрыв безудержного хохота: я начинаю невольно сползать с кресла на пол. Вонка был и остается единственным человеком на нашей памяти, который довел до белого каления сдержанного, законсервированного в традициях Эда.

Я смеюсь так, что начинает болеть живот, пищевод внезапно сотрясают спазмы. Мне приходится пулей нестись в туалетную комнату, где меня, к собственному удивлению, выворачивает наизнанку. Чем это я отравилась?

Вернувшись, я наталкиваюсь на обеспокоенный взгляд Эдвина и подозрительный — Мэтти.

— Принести тебе лекарство, Элизабет? — суетится Эд. — Наверное, пищевое отравление. У тебя нет аллергии?

— Да нет… Как странно, я вроде бы ничего не ела…

— Резкие перепады настроения, тошнота, рвота, — загибает пальцы Мэтти. — Что-то это мне напоминает… Не могу понять что.

— Невозможно, — решительно отвергаю я, сразу смекнув, куда она клонит.

— О, и это мне знакомо. Какое неуверенное отрицание, однако. Так-так.

Да что они все сегодня, сговорились что ли? Сперва миссис Бакет, теперь Мэтти, хотя последнюю еще можно понять… На один миг я позволяю себе забыться и поверить в оправданность их ожиданий — и от этой маленькой, замаячившей вдали возможности, у меня захватывает дух. До чего пряный вкус имеют одни лишь фантазии о запретном плоде.

— Когда? — не распыляясь на пояснения, настойчиво интересуется Мэтти.

— Совсем недавно. На прошлой неделе, кажется… А нет, в конце ноября, началось как раз в тот день, когда миссис Макферсон сломала ногу.

— Это было в октябре, Лиззи, — скалясь, пожимает плечами Матильда. — Она сломала ногу в середине октября, если не в начале. Ты вообще следишь за своим здоровьем хоть чуточку?

— Мой организм никогда не работал, как часы, — слабо оправдываюсь я, из-за внезапного головокружения вынужденная присесть на краешек кофейного столика.

— Держите себя в руках, мамаша, — смеется Мэтти.

— Что-то я ничего не понимаю, — жалобно морщит лоб Эдвин.

— А что тут понимать? Лиззи беременна!

— Элизабет! Правда? Как я счастлив! Как я рад! — Эдвин вскакивает и несется меня обнимать, Мэтти поспешно убирает из зоны его досягаемости наши пустые чашки из под чая.

— Это не… не правда! Это не точно! — виновато оправдываюсь я, вспыхнув, как гирлянда.

— А вот мы сейчас и выясним, нам спешить некуда. У меня подружка врач, она примет тебя без очереди, если повезет, прямо сейчас. Я ей наберу, скажу, что дело незамедлительное, — обещает Мэтти, клацая телефонными клавишами. — Хотя, — зажав динамик рукой, она бросает на меня игривый взгляд. — У меня чуйка на такие вещи. Считай, что мне докладывают на других планах, — изнеженно улыбаясь, она гладит себя по животу.

***

Когда я покидаю стены госпиталя, на улице уже темно. Снег падает мягкими пушистыми хлопьями и скрипит под моими шагами. Грея руки в карманах, я подхожу к автобусной остановке. Дыхание сбивается, хотя я не спешу.

Заглушая праздничные песни рождественского радио, у меня в ушах продолжают звенеть короткие фразы врача:

— «Примите мои поздравления. У вас будет ребенок».

Ее реплики, так же как и улыбка, были отшлифованы до автоматизма многократными повторениями, но я приняла их, как ангельский дар, и продолжаю нести у сердца.

Мне с трудом верится в реальность произошедшего, вместе с тем я не могу сказать, что испытываю какие-то бурные и болезненные эмоции. Напротив, что-то во мне словно сгладилось, будто уравнялись внутренние весы, и от этого чувства спокойно и уютно, как от потрескивания дров в камине, когда холодным зимним вечером уединяешься в гостиной с хорошей книгой.

«Примите мои поздравления. У вас будет ребенок».

Притормозивший автобус раздвигает двери, маня теплом салона и запахами елки, бензина и путешествия. Купив у водителя билет, я устраиваюсь на одинарном сидении сразу напротив выхода. Только когда двери шипят, закрываясь, я вдруг вспоминаю, что оставила в приемной перчатки. Сквозь толстое оконное стекло я наблюдаю за каскадом снежных хлопьев, растворяющихся в дорожных огнях, и меня потихоньку клонит в сон.

«Примите мои поздравления. У вас будет ребенок».

Я выхожу на остановку раньше, чтобы продлить удовольствие, которым во мне отзывается эта странная дорога домой. Новогодняя иллюминация уже не кажется отталкивающе фальшивой, напротив, в ней снова появляется что-то такое, что прежде заставляло меня в смятении замирать на месте и в предвкушении чего-то особенного озираться по сторонам. Я снова чувствую себя перед тайной комнатой, ведущей в мир чудес, которая вот-вот должна открыться. И ностальгия по прошлым временам вместе с осознанием того, что мечты стали явью, согревает меня счастьем.

«Примите мои поздравления. У вас будет ребенок».

Я больше не ощущаю себя одинокой в большом и сложном мире, все мои взгляды отныне направлены внутрь себя: теперь я ощущаю себя таким миром, миром, порождающим новые миры, сначала тонкие и хрупкие, а потом яркие и удивительные. В этот момент во мне зажигается решимость оберегать маленький мир, зреющий внутри меня, до последнего.

***

Когда я подхожу к своим апартаментам, еще издали различаю голоса, приглушенными мелодиями льющиеся из комнат. Насторожившись, я пошире открываю незапертую дверь, беззвучно проникаю внутрь и замираю в прихожей, прислушиваясь.

— … вот было бы классно! А если их еще и делать в форме зверей! — захлебывается энтузиазмом детский голос, в котором я узнаю Шарлотту.

— Хм, облака из сладкой ваты. А знаешь, неплохо. Я давно чувствовал эту идею, но не мог толком сформулировать. Вот ты ее, наверное, и услышала, — мужской голос принадлежит, без сомнения, Вонке.

— Я вообще-то еще год назад это придумала!

— Тебе все равно никто не поверит. А выдавать чужие идеи за свои просто некультурно. Это называется плагиат, и, к твоему сведению, это уголовно наказуемо.

На цыпочках я подхожу к гостиной и заглядываю внутрь. Потушив свет и развернув к пылающему камину глубокие кресла, в гостиной расположились Вонка и Чарли, к моему облегчению, вернувшая себе первозданный облик. У обоих в руках тонкие шампуры с нанизанными кубиками маршмеллоу, оба слишком увлечены диалогом, чтобы заметить мое присутствие.

Я вся обращаюсь в слух.

— О! О! О! У меня еще идея! Можно? — Чарли едва не давится пастилой.

— Которая по счету за сегодня? — закатывает глаза Вонка. — Тысячная? Или уже миллионная? Твоя способность генерировать новые идеи меня пугает. А если ты научишься воплощать их в жизнь, я буду в отчаянии.

— Но почему?

— Потому что никто на сегодняшний день не готовит сладости лучше меня. Все об этом знают. Шоколад и конфеты Вонки вне конкуренции!

— Что правда, то правда, — согласно кивает Чарли. — Но я не понимаю, чего вы возмущаетесь. Я же для вас придумываю. Я буду счастлива, если любая из моих идей покажется вам заслуживающей хоть капельку внимания.

— Ты это серьезно? — хмурится Вонка и, широко улыбаясь, разводит в стороны руки, сшибая шампуром фарфоровые статуэтки с каминной полки и даже не замечая этого. — Это меняет дело! В тебе определенно есть потенциал — я чувствую это! И я хочу предложить тебе работу. Хочешь стать моим помощником?

— А вы уверены, что так можно? Мне всего восемь.

— Глупости! Я тоже начинал примерно в этом возрасте. Тут чем раньше, тем лучше! Так по рукам?

— По рукам!

Переложив трость в левую руку, Вонка протягивает Чарли ладонь и отрывисто пожимает ее.

Тут Шарлотта оборачивается и замечает меня:

— О, Миссис Вонка! Давно вы здесь? Хотите зефирку?

— Миссис Вонке впору проводить мастер-классы по подслушиванию, — небрежно бросает Вонка.

— Значит, ты остаешься с нами, Шарлотта? — я подхожу ближе и приседаю на корточки перед ее креслом, опустив подбородок на подлокотник. — Я так рада! Ты увидишь, как это здорово: быть частью нашей большой и дружной семьи.

— Сколько раз вам повторять: зовите меня Чарли. Вы же сами слышали, — важно говорит она, погрозив мне указательным пальцем. — Мне предложили работу. Это другое. У нас с вами чисто деловые отношения.

— Конечно-конечно. Тогда как сотруднику мы предоставим тебе комнату под личные нужды — соседнюю, если подойдет — и трехразовое питание. А также, разумеется, несколько рабочих костюмов.

— Костюмов?

— Ну да. Чтобы соответствовать дресс-коду нашей фабрики.

— Я не знаю что значит «дресс-код», — подозрительно щурится Шарлотта, — но если вы так шифруете слово «благотворительность», я против.

— Ни о какой благотворительности здесь не может быть и речи. В заведениях подобного рода все служащие должны соответствовать определенному классу. И не могут вечно ходить в одних и тех же джинсах и старом свитере.

— Правда? — поднимает брови Вонка. — Тогда почему ты сама…?

Я бросаю на него выразительный взгляд и он, демонстративно ойкнув, прикрывает рот рукой.

— Ну ла-адно. Договорились, — неохотно капитулирует Чарли.

— Тогда едем покупать тебе новую одежду прямо завтра.

— Рабочую одежду, — подчеркивает девочка.

— Разумеется.

— Элли, кстати, надеюсь, ты не забыла передать Матильде и Эрику мои наилучшие пожелания? Возьми себе маршлык, придвинь вон-то кресло и присоединяйся. Мы должны как следует отпраздновать это событие, — командует Вонка. — Кажется, только что я выиграл джек-пот.

— У меня сегодня тоже на редкость удачный день, — улыбаюсь я ему и он, ни о чем не подозревая, улыбается в ответ, а потом, поспешно вскочив с места, жестом останавливает меня:

— Нет, Элли. Стой, где стоишь. Я совсем забыл, что женщины отличаются повышенной хрупкостью. Я сам придвину тебе кресло.

— И у меня удачный день, — громко замечает Чарли, желая снова стать центром внимания. — Меня расколдовали. Как же сложно разжевать ириску, когда во рту нет и половины зубов!

— Если будешь есть так много сладкого, к старости у тебя и одного не останется, — учительским тоном замечаю я. Шарлотта недовольно отмахивается.

— Мистер Вонка, а вы научите меня магии? — она делает умильные глазки. — Хотя бы одному заклинанию? Малюсенькому? Например, как превратить воду в шоколад?

— Воду нельзя превратить в шоколад, — категорично отрезает Вонка, с чувством собственного превосходства выпрямляясь в кресле. Уголки губ Шарлотты разочарованно ползут вниз. — А вот молоко можно, — заговорщеским тоном продолжает он, — если добавить в него волшебные бобы.

— Волшебные бобы?! — вскрикивает она, от нетерпения хлопнув в ладоши.

— Именно так! — взмахивает указательным пальцем Вонка. — Какао-бобы! Если хочешь, завтра я покажу тебе, как это делается.

— Конечно, хочу! Спасибо! Спасибо вам огромное! — С детской непосредственностью Чарли забирается к нему на колени и обнимает за шею. — Я прибегу к вам сразу, как проснусь!

Вонка замирает с совершенно оторопевшим лицом, словно вокруг его шеи кольцом сомкнулся питон и достаточно одного неловкого движения, чтобы разозлить хищника. Он нервно хмыкает, а потом, умоляюще глядя на меня, делает неуверенные попытки освободиться.

— Боюсь, нет, Чарли, — прихожу на помощь я. — Сначала у нас шопинг, пока в магазинах еще нет толпы, а потом все остальное.

— Но миссис Вонка!..

— И никаких «но»!

Чарли понуро возвращается к себе в кресло, однако в ту же минуту забывает о своем разочаровании и вновь, сгорая от любопытства, обращается к Вонке:

— Мистер Вонка, а ваша трость, она волшебная?

— Не исключено, — задумчиво потирает подбородок магнат, начавший приходить в себя после нервного потрясения. — Никогда раньше об этом не задумывался, но все может быть. Возможно, я просто не знаю правильного заклинания.

— Я знаю! Я знаю! — прыгает на месте Чарли. — Давайте мне ее сюда!

— Э-э, я не думаю, что… — пытается противиться Вонка, но Шарлотта требовательно протягивает маленькую ручку, и магнат… сдается? Глазам не верю! Как у этой крошки так легко получается вить из него веревки?

— Абракадабра! — торжественно восклицает Чарли, поднимаясь на ноги прямо в крессе и направив шарик набалдашника в центр гостиной.

Разумеется, ничего не происходит, но Чарли победно оглядывает нас.

— Вы ЭТО видели?

— Я, кажется, отвлеклась. Что именно? — уточняю я.

— Эх вы, миссис Вонка, все на свете прозевали. Только что я остановила время, маршем прошлась по комнате, сделала три кувырка, встала на мостик и вновь забралась сюда… Ну да! Вы же замерли вместе со временем! У вас-то ведь не было волшебной палочки!

— Надо же! — я делаю удивленное лицо, а Вонка, кажется, и в самом деле удивлен. Уж не принял ли он эту невинную фантазию за чистую монету?

— Так, я хочу получить свою трость назад, — капризно говорит он, и Чарли, спрыгнув с кресла, заливисто хохоча, отбегает в угол.

— Убирайся, злобный Морпокс! — кричит девочка, направив трость на Вонку и размахивая ею, как шпагой. — Ты своего не получишь! Мне нужна палочка, чтобы спасти Волшебное Королевство! Один шаг вперед — и я превращу тебя в лягушку!

— А я тебя — в надоедливую букашку! — раздраженно парирует Вонка. — И для этого мне вовсе не нужна волшебная палочка.

— Ты лжешь, злобный Морпокс! — с пафосом декламирует Чарли, подбегая ко мне. — Но прекрасная принцесса остановит тебя, потому что у нее доброе сердце, а на свете нет такой магии, которая одолела бы доброе сердце. Приступайте, ваше высочество принцесса Лейла, — почтительно обращается она ко мне. — А я пока спасу наш мир! Это поможет вам! Я буду использовать магию фей! — она кладет мне в руку трость Вонки, а сама, напевая под нос победный мотив, выбегает из комнаты.

Забавно, но кажется, я ни разу не держала в руках трость Вонки. Улыбаясь, я устремляю набалдашник ему в грудь:

— Вот и пробил твой час, злобный Морпокс. Я не стану уподобляться тебе и не замараю руки твоей кровью. Напротив, я принесу тебе величайший дар: я излечу тебя от тьмы, которая поселилась в твоем сердце и дам твоим душевным ранам затянуться. Ты больше никогда не осмелишься угрожать Волшебному Королевству и его обитателям. Отныне ты станешь добрым колдуном и будешь трудиться во благо других. Ты согласен, злобный Морпокс?

— Даже не знаю, — насмешливо отодвигает в сторону трость Вонка. — Боюсь, это заклинание тебе не под силу, прекрасная принцесса.

— Ты плохо знаешь сказки, злобный Морпокс, — смеюсь я. — Поцелую настоящей любви подвластны любые чары.

Я обнимаю его и поднимаюсь на цыпочки. Пламя камина бросает на нас пляшущие тени, глаза Вонки горят, как два уголька. Видно, и в самом деле вокруг нас соткалась какая-то невидимая магическая пелена, положившая конец привычным смятению и скованности. Я снова слышу в голове голос врача, объявляющий конец моей прежней жизни, и не отдавая себе отчета, прижимаюсь к губам магната с еще большей страстью, пожалуй, неосторожной, но неконтролируемой.

— О! Поцелуй настоящей любви! — радостным звоном прерывает нас голос Чарли. — Я знала, что вы догадаетесь, принцесса! А я одолела всех остальных врагов! Теперь закатим пир на весь мир! У нас остались еще маршмеллоу?

— Да, еще полно, — говорит Вонка. Когда мы подходим к креслам, я чувствую его ладонь на своей спине, и это бережное прикосновение приводит мое сердце в трепет. Втроем мы вновь придвигаемся ближе к камину, подкидываем в него поленья, и время на быстроходных люггерах подхватывает нас и уносит в безбрежные дали, туда, где размываются границы между обычной жизнью и подлинной сказкой.

За окном бушует непогода, но в нашем маленьком кругу я чувствую, как тепло золотой нитью проходит через наши сердца, соединяя их воедино. Приходит время для того, чтобы отблагодарить провидение за все подаренные чудеса. Чудо быть семьей. Чудо понимать друг друга. Чудо любить. И пусть Рождество пришло в наш дом на день позже, главное, что все мы, так или иначе, обрели друг друга.

========== Часть 16 ==========

Его дыхание напоминает шепот ветра, заблудившегося в листве. Оно настолько ровное, что им можно было бы измерять время, приди мне в голову такая прихоть. Но я не считаю секунды. Мне не до этого, ведь у меня есть более неотложные дела. Сейчас я всеми силами стараюсь запечатлеть этот момент в памяти, набить на подкорке головного мозга, чтобы в любой день сюда можно было вернуться. Закрыть глаза и мысленно перенестись в эти часы, когда счастье кажется осязаемым, но знаешь, что наступит утро — и оно снова прольется между пальцев.

Это непросто, однако я стараюсь концентрироваться на деталях.

Начнем с того, что я не знаю, что побудило Вонку остаться сегодня со мной: засыпать он всегда предпочитал в одиночестве, а если я пыталась протестовать, то только нравоучительно качал головой:

— Если у тебя проблемы с засыпанием, то психологи в таких случаях рекомендуют брать в постель плюшевого мишку. А я не столь функционален. Как говорят экономисты, мы «несовершенные субституты». Потому что, во-первых…

Впрочем, не мешает заметить, что сегодня он весь вечер вел себя странно: подозрительно открыто, радушно, я бы даже рискнула сказать, нежно, хотя это совсем не его эпитет. Конечно, у него бывали приливы хорошего настроения, обычно возникающие в тот момент, когда плен вдохновения уже отпускает, а воодушевление от работы еще осталось, но сейчас у меня возникло стойкое ощущение, что здесь все неспроста. Или он что-то замышляет, или произошло какое-то событие… Но какое? Что могло его так изменить и как долго это продлится?

Я снова поворачиваюсь на бок и внимательно разглядываю его темный силуэт. Вонка лежит на спине, скрестив руки на груди, точно древнеегипетский фараон в саркофаге. С тех пор как он уснул, он не пошевелился ни разу, я отслеживала. Если бы он не дышал, у меня могли бы возникнуть подозрения, что он мертв.

Я собиралась сказать ему свою новость сегодня же, но хрупкая идиллия вечера и ночи лишила меня храбрости для отчаянного шага. Я неоднократно пыталась спрогнозировать его реакцию, в душе понимая, что от него можно ждать чего угодно, и мое воображение уже успело нарисовать картинку собранных чемоданов и прощания с фабрикой. Я не верила всерьез, что такое может случиться, но страх потерять все в одночасье парализовал, как змеиный яд, и чем больше я думала о грядущем, тем сильнее осознавала всю степень своего недоверия к магнату. Брачный союз не скрепил нас — мы не стали единым целым, я так и не узнала его до конца. Мы одиночки, и по-прежнему живем в разных мирах. Но нас объединяет что-то, с чем ни тот ни другой не может совладать: мы можем стремиться к счастью, только зная, что где-то рядом есть другой, с кем мы связаны неразрывно. Теперь этой ситуации предначертано измениться: ребенку суждено или разорвать скрепившие нас узы, или наоборот сплотить нас. И зная о неизбежности перемен, я жду их с ужасом и трепетом, понимая, что за любым счастьем следует момент расплаты. Ничто не пугает меня больше, чем перемены, и осознавая это, я снова раз за разом вспоминаю своего отца.

«Никогда не знаешь, что ждет тебя за следующим поворотом на дороге жизни, но это не значит, что надо останавливаться». Это стало его девизом, значит вероятно, в свое время было его личностным преодолением. Но что это действительно для него значило? Возможно, папе, как и мне, было присуще желание остановиться, повиснуть на полах уходящего времени, не давая ему уйти, пока однажды он не понял, что в меняющемся мире это сродни попыткам зацепиться за древесный ствол во время урагана — природная стихия все равно вырвет дерево с корнем. И я это понимаю, но лишь рассудком. Меня мучит страх перед будущим: я не знаю, станет ли оно лучше или хуже, и до смерти боюсь что либо менять. Я боюсь решений и боюсь их последствий. Не знаю, случайно ли это подметил Эд своим подарком или намеренно, но я медленный человек. Это правда. Каждый шаг вперед сопровождает новое усилие. Я не хочу двигаться, я боюсь. Но жизнь толкает вперед не спрашивая.

Я сворачиваюсь калачиком и под мерное дыхание Вонки проваливаюсь в сон, позволив памяти самой решить, что стоит запомнить. Да, этот момент прекрасен, но он не драгоценный камень: его не положишь в шкатулку, не добавишь в коллекцию. Я засыпаю в надежде, что дальше будет только лучше, и отпускаю этот волшебный миг, позволив ему остаться за поворотом. Пусть это лишь маленький шаг к переменам, но это уже начало.

***

Я на дух не переношу большие торговые центры: их атмосфера соткана из навязчивой суеты, и входя в их мир, ты будто вступаешь в гонку, где первый приз — недостижимое совершенство. Твои добровольные взносы — это самоотдача, терпение, чувство вкуса, хорошая память и толстый кошелек. От навязчивой музыки к третьему часу начинает болеть голова, ноги гудят, а на вешалках, кажется, только одежда, которая у тебя уже есть, или та, которую ты никогда не наденешь. Как правило, я быстро выматываюсь и еле волочу ноги, а придя домой, без сил бросаюсь на кровать и сразу засыпаю.

Но выбирая одежду для Чарли, я вхожу во вкус и покупаю ей две пары джинсов: голубые и темно-синие, кремовый летний сарафан, шерстяное платье, несколько пар белья, носков и колготок, кипу разноцветных футболок, клетчатую рубашку, целых четыре разных юбки, кашемировый свитер, персиковый пуховичок и нежно-розовый легкий плащ, шорты, бриджи цвета морской волны, джинсовку, трикотажный кардиган и груду разносезонной обуви.

Шарлотта быстро устает от примерок, ноет, скулит, просится обратно, угрожает побегом, и мне дважды приходится поддаться на ее провокации и купить ей мятное мороженое местного производства (которое, если верить Вонке, здесь делается из порошка для чистки раковин, перетертого с сахаром).

Именно в тот момент, когда Чарли усердно поглощает вторую порцию, происходит нечто очень странное: мимо нас проходит сухопарая женщина с тонким злым ртом и прической, напоминающей цветную капусту, и, Шарлотта, заметив ее, вздрагивает и практически кидается мне на шею, перепачкав мороженым волосы.

— Миссис Вонка, тс-с-с, если она меня увидит — хана. Умоляю, не смотрите на нее! Не называйте меня по имени!

Она прячет лицо у меня на груди, я чувствую, как ее тело дрожит, и мне самой становится не по себе. А тут еще эта женщина, будто почувствовав, что говорят о ней, резко оборачивается и ее взгляд, как сканер, просвечивает меня от макушки до подошв. Я наигранно улыбаюсь и глажу Шарлотту по волосам, все еще сомневаясь, что поступаю правильно, идя на поводу у ребенка. Если эта женщина каким-то образом связана с прошлым Чарли, то, возможно, она — моя последняя ниточка, последняя инстанция, куда я могу обратиться, чтобы спасти Шарлотту от участи бездомной и вместе с тем быть уверенной, что не навредила. С другой стороны, лицо у этой дамы такое, словно вместо зубочисток она использует детские косточки, даже в уголках глаз отпечаталась ненависть к судьбе и миру, так что возможно, самым правильным будет не спешить. Возможно. Но возможно, я все-таки слушаю голос своего эго, находясь под властью нереализованных инстинктов, подсознательно желая дать Чарли кров, если не стать полноценной матерью?

Когда женщина скрывается за углом, Чарли решительно тянет меня к выходу.

— А шевелить ногами быстрее вы не можете, миссис Вонка? — шипит она, снова, как и в нашу первую встречу, напоминая маленького дикого зверька.

— Кто это был, Чарли?

— Где?

— Дама, от которой мы бежим, — кто она?

Шарлотта кривится:

— Да так… Одна особа, с которой лучше не встречаться в темном переулке… Долгая история…

— У нас достаточно времени. Не волнуйся, я умею хранить секреты.

Чарли недоверчиво хмыкает:

— Ну да. Все так говорят. Никто за здорово живешь не признается в обратном… Но хорошо, я скажу, но только с двумя условиями. И вы поклянетесь, что их выполните.

— Какие условия? — осторожно уточняю я, зная, насколько коварными могут быть дети.

— Во-первых, что бы вы там себе не думали, ничего не делайте. Даже если вам будет казаться, что так вы мне поможете. Я знаю лучше, что для меня лучше. Понятно? Вы ничего не предпринимаете — это ясно?

— Твой тон обижает меня, Чарли, пожалуйста, выбирай выражения осторожнее, — мягко замечаю я, зная, что любые утверждения в стиле «не груби» будут восприняты в штыки: когда человек вынужден защищаться, глупо ожидать от него толерантности. — Хорошо. Я ничего не предпринимаю, предварительно не обсудив это с тобой. Второе условие?

— Сперва поклянитесь.

— Я клянусь, что ничего не предпринимаю, предварительно не обсудив это с тобой. Так что за второе условие?

— Секрет в обмен на секрет, миссис Вонка. Расскажите мне свой самый большой секрет.

— У меня нет секретов, милая, — улыбаюсь я. До чего же все-таки дерзкая девчонка!

— Неправильно! — Шарлотта одергивает меня, как директор — школьницу. — У всех есть. И не вздумайте мне снова лгать, я это сразу пойму. Я сходу въезжаю в такие штуки. Если соврете, я вам ничегошеньки не расскажу.

— Ладно, Чарли, давай только присядем, — я мягко толкаю ее в сторону свободного диванчика и пристраиваюсь рядом. — Знаешь, чего бы мне очень хотелось? Чтобы ты осталась на фабрике, но не потому что тебе предложили работу, а потому что захотела бы увидеть в нас всех семью, в которую мы с радостью тебя примем. Вот мой секрет. Ты чудесная девочка, Чарли, и если бы ты тоже захотела остаться с нами — это сделало бы меня очень счастливой, — нескладно признаюсь я, чувствуя волнение, как во время объяснения в любви. Не слишком ли я тороплю события? Но нет, не в первый раз я встречаю человека и знаю наперед, что эта встреча изменит все. Мне кажется, будто я была рядом с Чарли с самого ее рождения, будто всегда только и ждала, пока случайная цепь событий не сведет нас вместе.

Несколько мгновений Шарлотта раздувает ноздри, смотря вперед невидящим взглядом, а потом с шумом выдыхает воздух:

— У меня есть семья! Есть! Понятно вам?! А вы мне не нужны, не нужны!

Она внезапно начинает рыдать, захлебываясь словами «не нужны» в паузах между всхлипами, а потом словно какая-то сила кидает ее ко мне в объятия, и она безутешно обхватывает меня руками, как утопающий — обломок судна, все продолжая причитать это свое «не нужны».

И я понимаю, что я нужна. Что необходима.

========== Часть 17 ==========

После выматывающего шоппинга мы решаем заскочить в уютный итальянский ресторанчик по соседству, и там Шарлотта наконец приступает к своей истории. Она говорит коротко и сухо, так что кажется, что ее интересует лишь кусок пиццы в руке. Но эта нарочитая небрежность только укрепляет меня в мысли, что в сердце этой маленькой девочки зияет огромная рана, которая все еще кровоточит.

— У меня есть семья, я не соврала. Только родители уже мертвы. Уже почти три года как. Но это нормально, вы не думайте, что я собираюсь тут нюни распускать. Все люди умирают, все рано или поздно переживают смерть своих родителей. Только тут не как на контрольной: чем раньше отстреляешься, тем лучше, — тут наоборот все. Ну, вы поняли же, — да? Я вообще-то должна была вам рассказать про ту ужасную тетку, но если я начну с нее, вы начнете задавать вопросы. Еще перебивать станете. Я терпеть не могу, когда меня перебивают. Поэтому я начну с самого начала, чтобы уже никаких пояснений не делать. Наверное, я должна немного рассказать про своих родителей? Ну так, чтобы у вас возникло какое-то представление. Так вот, папа работал в компании, но только не в такой, где что-то производят. Хотя папа и говорил, что они производят стабильность. Но стабильность нельзя потрогать, так что я думаю, он так шутил. Люди, которые чего-то боялись, платили компании деньги, чтобы, если плохое все-таки произойдет, фирма бы сделала так, чтобы они будто бы ничего не потеряли, ну в деньгах, в смысле. «Возместить ущерб» это называется. А поскольку все плохое происходит не так уж часто, дела у них шли неплохо. Так папа говорил. Я, кажется, невнятно объяснила, ну да черт с ним… А мама… Мама носила очки с прямоугольными стеклами и любила зеленые яблоки. Такие, знаете, маленькие и кислючие, которые и есть-то невозможно. А она справлялась с ними на раз, не поморщившись даже. Закидывала в рот, как чипсы или крекеры. Добавляла в салаты, мясо, пироги… Даже в пиццу могла добавить, я не вру. Вот в такую, как эта. Зеленые яблоки нам с папой осточертели до тошноты — мы их не то что видеть, даже слышать их хруста не могли. Вот как они опротивели. А мама все равно их лопала за обе щеки. Но это лучше, чем если бы она так любила сосиски или бекон — папа был веганом, вряд ли бы это ему понравилось. А они и так все время ссорились. Иногда из-за меня, иногда нет. Я не знаю, в чем была причина их ссор: когда они начинали ругаться, то говорили: «не при малышке» и уходили в спальню, чтобы ругаться там. Но они любили друг друга, потому что всегда мирились. И тогда папа дарил маме цветы, которые она ставила в вазу на обеденном столе. А однажды они так поругались, что мама надела пальто и ушла: хотя было темно и шел сильный ливень. Она даже зонтик не взяла: так разозлилась.

Тут Шарлотта хватает бокал с недопитой колой и шумно втягивает остатки через трубочку.

— Ее не было несколько часов, и мы стали волноваться. А потом был телефонный звонок. Она попала под автобус и умерла на месте. Это так нелепо. Подумать только, под автобус, наверняка, под последний автобус: время-то было уже позднее. Может, он как раз шел в депо. А мама ведь всегда переходила дорогу в неположенных местах. Она вообще привыкла делать то, что ей удобно, ни с кем не считаясь. Но про автобус я только потом узнала. Папа сначала мне совсем ничего не сказал, только уложил спать, как обычно, но я видела, глаза у него были грустные-грустные. Я долго не могла уснуть, но в ту ночь так и не услышала, как он ложится. Когда я утром пришла на кухню, он все еще сидел там, за столом, в той же одежде, а глаза у него были еще грустнее и совсем красные. И он не шелохнулся, когда я поздоровалась. Мне нужно было в школу, я попросила папу приготовить завтрак, но он даже не услышал. А когда я громко повторила, встал со стула и пошел в другую комнату. Мне пришлось есть хлопья с холодным молоком, а я не люблю холодное молоко, у меня от него болит горло. Когда я пришла со школы, оказалось, папа не ходил на работу. Я спросила, не отпуск ли у него и вернулась ли уже мама — он снова не проронил ни слова. Сидел и смотрел в одну точку, а если я начинала кричать, вставал и уходил, словно меня не существует. Следующие несколько дней он ничего не готовил — это делала я, и я же заставляла его есть, а он клал пищу в рот на автомате и медленно, как робот, ее пережевывал. И он не мылся и не брился. И на работу не ходил. Телефон все время надрывался, но он не отвечал. Я тогда еще в самом начале поняла, что мама умерла. Только не знала как именно. Я спросила об этом у папы, но он сказал лишь: «Прости меня, Чарли. Прости меня. Прости. Прости». А на следующий день из школы меня забрала миссис Розмэри, наша соседка. И я осталась ночевать у нее. И следующие несколько дней жила у нее. В доме миссис Розмэри пахло кошками, хотя кошек у нее нет, зато она разрешала смотреть телевизор допоздна. У нее было совсем неплохо, я только очень волновалась за папу. Это миссис Розмэри рассказала мне про автобус и про то, что папу это «добило». Оказывается, его на работе подставили, и он должен был отдать крупную сумму денег, которой у него не было, и его из-за этих денег начали преследовать. И даже угрожали и ему, и всей нашей семье. И его нервы не выдержали и он покончил с собой.

Но я не была на похоронах: ни на его, ни на маминых. Я очень хотела туда попасть, мне ведь нужно было принести маме зеленых яблок: вдруг там, где она оказалась, их не было, а я-то помнила, как она их любит… Но не вышло. После всего меня взяли к себе жить дядя Джо и тетя Клэр. Дядя был двоюродным братом мамы. А у дяди и тети были свои дети: сын и три дочери. И они были препротивные: обзывали меня сироткой и разными другими словами, измазывали арахисовым маслом, пока я спала, рвали мои домашние работы на мелкие кусочки. Но и я в долгу не оставалась. Лупасила их от души, чтоб знали. И они ябедничали, им ничего не было, а меня наказывали: оставляли без ужина, заставляли застилать за другими постели, отлучали от телевизора. А если я жаловалась, то эти детишки сразу строили из себя ангелочков и говорили, что я лгунья, и им всегда верили, а даже если не верили, то не наказывали: только строго смотрели. И однажды Генри, их сын, пририсовал несмываемым маркером моей кукле усы, бороду и наглазник. А кукла была дорогая, мне папа ее привез с командировки: он говорил, что купил ее, потому что она похожа на маму, и я любила ее больше всех остальных игрушек вместе взятых. И я ударила Генри и сломала ему нос. И много всего еще произошло, но все кончилось тем, что я оказалась в детском доме имени святого Плессингтона. Кошмарное место! И управляющая там, мисс Андерсон, это как раз вот та самая тетка, что мы видели, и она страшная, как атомная война, ей лучше на глаза не попадаться. Она все время орет и несет чушь. А сквернословит просто отвратительно, но это только при нас: а если проверка, то она вся такая чинная и чопорная, тычет им в лицо своей безупречной репутацией. Ну короче, мне в приюте совсем не понравилось. Я решила, что если останусь там, то или меня убьют, или я кого-нибудь кокну. Или сначала второе — потом первое. И я собрала свои вещи и сделала им всем ручкой. Мне с планом побега несколько ребят помогли, а в итоге убежали только двое, я и Милли, правда, Милли через неделю вернулась. Она всегда была, как цветочек в горшочке: абсолютно не приспособлена к суровой реальности. Ну в общем, хоть я и сделала им ручкой, но это не значит, что меня не искали. Искали и еще как, и я думаю и сейчас бы не отказались меня найти, чтобы кинуть в карцер. Но мало ли чего им хочется: мечтать не вредно. Я туда возвращаться не собираюсь. Поэтому рот на замок, миссис Вонка, вы же обещали. Если вы не хотите, чтобы я окочурилась, нечего и думать, чтобы пытаться меня вернуть в эти цитадели кошмара. Я уж лучше как-нибудь сама, на улице…

— Нет, Чарли, — качаю головой я, все еще не в силах переварить обрушившуюся на меня тяжесть этой истории. — Ты больше не останешься «сама» и «на улице». Я не позволю. Но и в детский дом не вернешься… Давай, Чарли, собирайся, нам еще нужно купить тебе зубную щетку и полотенца, и еще много-много всяких разностей…

========== Часть 18 ==========

Наше возвращение домой совпадает с закатом, и выбравшись из такси, мы с Чарли замираем рядом с горой пакетов и, выдыхая пар, издали глядим на фабрику. Не знаю, как Шарлотте, но мне кажется, что я вижу ее впервые.

Мое восприятие, бывает, вытворяет такие штуки. Иногда, идя по давно проложенному маршруту, я начинаю испытывать острое ощущение новизны, словно много лет жила за границей и только вернулась к родным местам и заново реставрирую память о забытых декорациях прошлого. Все кажется тем же, но вместе с тем неуловимо другим, будто смотришь через отражение в луже. Или вот, буквально сегодня я обратила внимание на то, какая необычная ручка у моей расчески: из трех разных пород деревьев. Хотя эту расческу я купила, когда еще училась в университете, и она каждый день была у меня перед глазами.

И сейчас я смотрю на фабрику и не узнаю ее. Неужели дым, выходящий из ее труб, всегда был такого странного цвета? Как это я могла не замечать раньше? Он сизоватый, почти голубой, и сейчас так совпадает по цвету с облаками, что кажется, будто кроме шоколада, на фабрике производят небо. Где-то внутри непременно есть Облачный цех, и там маленькие жители Лумпаландии проектируют туманы и взвешивают тучи, раскрашивают звезды и пишут ноты к грому, мастерят облака и бросают в кипящие котлы полевые цветы, выжимая из них драгоценные капли эссенции, которая еще до зари укроет землю ковром утренней росы.

— Красивый сейчас закат, да, миссис Вонка? — врывается в мои мечты громкий голос Чарли. — Небо такое розовое и мыльное, будто кто-то раскрошил пастельные мелки и затер спонжем.

— Ты права, милая. Очень похоже.

— Ну, пойдемте уже внутрь. Мистер Вонка обещал показать, как делается шоколад. Вот вы знаете, как он делается?

— В общих чертах.

— Хотите с нами? Я спрошу у мистера Вонки, можно ли вам присоединиться, — деловито осведомляется она.

— Спасибо за заботу, Чарли. — я прячу улыбку. — Это очень мило с твоей стороны.

Мы поднимаемся ко мне, оставляем покупки в прихожей и идем мыть руки.

— Сегодня вечером все примеришь, — говорю я.

— Да, конечно. Посмотрим, — отмахивается Чарли. — Где сейчас мистер Вонка?

— Не знаю, милая. Сейчас у кого-нибудь спросим.

Разумеется, никаких телефонов в цехах Вонка не признает (за исключением разве что Телефонного цеха, но это отдельная история). К счастью, за информацией нам даже не приходится спускаться в Шоколадный цех: умпа-лумп в серебристом пиджаке а-ля «диско» уже поджидает нас около двери. Он нагло улыбается, а, когда я интересуюсь, где находится Вонка, гаденько хихикает.

— В чем дело? — сухо спрашиваю я.

— Ни в чем, мисс Элизабет, — улыбка все еще не сходит с его лица. И почему некоторые из умпа-лумпов взяли за правило называть меня не иначе как «мисс Элизабет»?

Нетерпеливая Шарлотта пролезает вперед:

— Ну, так вы знаете, где мистер Вонка или нет?!

— В Говорящем Кабинете. Он страшно занят, мисс Элизабет. Как никогда еще не был в жизни, — умпа-лумп чешет нос, а его глаза так и светятся ехидством и торжеством.

— Что еще за Говорящий Кабинет? — спрашивает Шарлотта.

— Это комната для переговоров, — объясняю я. — Именно здесь были обговорены все условия сотрудничества мистера Вонки и умпа-лумпов, и их контракт окончательно вступил в силу. После этого, насколько я знаю, Кабинет не использовался.

Умпа-лумп согласно кивает, подтверждая мои слова, и глядя на свои отполированные ногти, будто бы невзначай добавляет:

— Что поделать? Перемены неизбежны. Нас всех ждут очень большие перемены, — он переводит многозначительный взгляд на меня, и сердце екает. Все эти намеки могут означать только одно: он знает, что я беременна! Но как? Откуда? Неужели и Вонка знает? Получается, что в Кабинете он сейчас ждет меня? Для чего, для «обсуждения условий»?

Меня бросает в холодный пот. Дышать становится трудно.

— Миссис Вонка, ну чего вы стоите? — тормошит мою руку Чарли. — Пойдемте уже в этот кабинет. Он далеко?

— Нет, милая.

Однако до кабинета мы так и не доходим, потому что еще в коридоре встречаем Вонку. Он идет навстречу, небрежно помахивая тросточкой, и идет не один. По левую руку от него и чуть впереди идет женщина, которую я раньше никогда не видела. Первое, на что я обращаю внимание, — это ее ноги. Они чуть кривоватые и ужасно тощие и длинные, так что в сочетании с высокой шпилькой вызывают у меня ассоциации с задними лапками кузнечика. Она смотрит прямо перед собой в одну точку, точно проходит фейс-контроль, а я в это время по мере приближения осматриваю ее с ног до головы. Ее наряд кажется мне слишком подиумным, но он совершенно точно понравился бы Мэтти: это черная кожаная куртка, пышная юбка-солнце в крупную шахматную клетку, черные плотные колготки и полусапожки в тон. В руках у дамы — чемоданчик-дипломат. Когда она становится совсем близко, я вижу, что несмотря на слой штукатурки на лице, ей точно еще нет и тридцати. И она красива.

«Она как из журнала» — громко шепчет Чарли, с восторгом взирая на прекрасную незнакомку.

Та вопросительно смотрит на меня, еще более вопросительно — на Чарли, а я в таком же замешательстве гляжу на нее. Синхронно мы переводим взгляд на Вонку, ожидая, что он нас представит друг другу. Но тишину первой нарушает Шарлотта:

— Вы такая красивая! А вы кто? — непосредственно говорит она.

— Grazie, детка, — улыбается дама, продемонстрировав ряд ровных белоснежных зубов. Такую же голливудскую улыбку сделали в клинике и моей маме, и выглядит она совершенно искусственной. — Меня зовут Франческа. Франческа Скварчалупи. Ты наверняка слышала об удивительном желе Salto?

— Неа, — пожимает плечами Шарлотта.

— Это пока что, — не теряется Франческа. — Скоро о нем заговорит весь город, а потом — и весь мир.

— Возможно, вы просто неверно поставили вопрос, мисс Скварчалупи, — менторским тоном замечает Вонка, вытащив из кармана жилета часы на цепочке, и, щелчком откинув крышку, смотрит на циферблат. — Милая девочка, ты наверняка слышала о довольно посредственном желе Salto?

— Неа.

— Вот, мисс Скварчалупи, — говорит Вонка. — Теперь я, конечно, мог бы более емким словом охарактеризовать вашу…гм-м… продукцию, но этикет диктует мне воздержаться.

— Как странно, что после столь сокрушительных фактов, вы не теряете скепсиса. Я уже упоминала, что моей технологией заинтересовались даже производители аттракционов и игровых площадок. Газеты пишут, что она не знает ни подобных, ни равных. В Италии и Южной Европе уровень продаж зашкаливает, мы с трудом поставили процесс на конвейер. А скоро волна популярности достигнет и Англии. Впрочем, все это я вам уже говорила. С вами я предельно откровенна.

Франческа переводит темные блестящие глаза на Шарлотту:

— Ты так и не сказала мне своего имени, крошка, — хотя она и улыбается, а ее итальянский акцент делает речь удивительно мягкой и вкрадчивой, она не кажется ни приятной, ни дружелюбной.

— Чарли.

Гостья кивает и встречается со мной взглядом, безмолвно вынуждая назвать свое имя:

— Элизабет.

— У вас прекрасные дети, мистер Вонка, — улыбается она. — Я была бы счастлива познакомиться с их матерью.

Кажется, на моем лице начинает перемежаться целый калейдоскоп всех возможных оттенков красного. У меня не возникло сомнений, что Франческа сказала это специально, ее взгляд выдал, что она знает, кто я, но все равно я чувствую себя до смерти сконфуженной. А на Вонку и смотреть не могу.

— У меня нет детей, — только и выдавливает не своим голосом он.

— Простите, произошло недоразумение, — поспешно говорю я, давая магнату возможность прийти в себя. — Я и есть миссис Вонка, а Чарли — моя племянница.

— Ah, mi scusi tanto! Простите меня! — картинно прижимает руку к губам Франческа. — Мне так жаль! Просто вы выглядите столь свежо и юно, миссис Вонка. Говорят, что счастливые люди не знают возраста. Видимо, вы очень счастливы.

— Ничего страшного не произошло, мисс Скварчалупи.

— Пожалуйста, называйте меня Франческой! Мы с вами почти ровесницы. А “Скварчалупи”, я знаю, звучит для англоязычных, как белый шум на радио, — она коротко смеется. — Зато мои соотечественники сразу знают, с кем имеют дело. Видите ли, моя фамилия означает “сдирать шкуру с волков”. Отчасти это мое призвание, — она вновь хохочет. — В большом бизнесе по-другому никак. Мистер Вонка, я надеюсь, вы хорошо подумаете над моим предложением, так сказать, взвесите все «за» и «против». Скоро я приду к вам за ответом. И пожалуйста, не держите на меня зла за эту маленькую проверочку. Мне нужно было выяснить, годитесь ли вы мне в партнеры — я не потворствую непродуманным решениям и для меня важно было увидеть фабрику изнутри.

— Всего доброго, мисс Скварчалупи, — холодно кивает Вонка.

— О, ради бога! Франческа! Только Франческа. Ваши маленькие рабочие проводят меня?

Вонка коротко кивает, и как из-под земли вырастают два умпа-лумпа в костюмах секьюрити.

— Была рада познакомиться с вами, Элизабет. Родись вы в Италии, вас бы звали Элизабетта. Не правда ли, красиво? Элизабетта. До встречи, Чарли! До свидания.

Чарли глядит ей вслед, а потом, развернувшись, говорит, обращаясь ко мне:

— А я и не знала, что «Скварчалупи» — итальянская фамилия. У управляющей Плессингтона — тетки, которую мы видели в магазине, — такая же. Ей-то она точно подходит: она с нас три шкуры драла. И как не верь после этого, что фамилия определяет характер?

========== Часть 19 ==========

— Красивая женщина, — подмечаю я беспристрастным тоном бьюти-эскперта, когда длинноногий силуэт Франчески пропадает из поля зрения.

— М-да?.. — Вонка презрительно поджимает нижнюю губу. — Не заметил.

Он разворачивается и медленно идет в обратном направлении, тревожно хмуря брови. Я пристраиваюсь рядом, Чарли плетется сзади. Чувствуя, что момент сейчас неподходящий, она и не пытается напомнить магнату об обещанной экскурсии.

— Кто она такая? — спрашиваю я. Маловероятно, что мне удастся разговорить Вонку, но есть смысл хотя бы попытаться.

— Кто «она»?

— Франческа Скварчалупи, конечно. Кто она такая?

— Интуиция подсказывает мне, что Франческа Скварчалупи — это Франческа Скварчалупи и что, кажется, ты сама ответила на свой вопрос.

— Я имела в виду — что ей нужно?

— Почему ты всегда спрашиваешь одно, подразумевая другое, и предполагаешь, что я должен тебя понять? Это все равно, что спрашивать, когда подорожает нефть, желая узнать, сколько стоит пиво. Или это снова языковая конвенция вроде «не хочешь посмотреть мою коллекцию деревянных уточек?», или «мне нужно попудрить носик», или «как дела?».

— «Как дела?»

— Хорошо, спасибо.

— Да нет, при чем тут «как дела»? Спрашивая у человека о его делах, мы не подразумеваем ничего другого…

— Вовсе нет. Под «как дела?» обычно маскируют «ради бога, только не рассказывай мне о своих проблемах: я просто пытаюсь быть вежливым», — манерно тянет последнюю фразу Вонка.

— Как бы то ни было, вот мой лишенный двусмысленности вопрос: что нужно Франческе Скварчалупи?

— Ей нужно… слияние, — цедит сквозь зубы Вонка.

— В смысле?

— В буквальном, дорогая Элли. Она хочет объединения Фабрики с корпорацией Salto, принадлежащей Скварчалупи. Пока это желейный цех и ряд подручных производств, но туда активно идут инвестиции и уже в ближайшем будущем начнется освоение новых производственных мощностей.

— То есть это выгодно?

— С ее стороны это как минимум самонадеянно, — фыркает Вонка.

— Значит, ты не собираешься делать ее совладелицей?

— Этого я не говорил.

— Значит, собираешься?

— Этого я также не говорил.

Я качаю головой, надувая щеки. Так вот что умпа-лумп имел в виду под «большими переменами», а вовсе не мою беременность. Да и как бы он узнал о ней? Никак. Выходит, его самодовольный вид подтверждал лишь отсутствие сомнений в том, что контракт будет заключен и эта итальянская акула поселится в нашем сказочном аквариуме. Но если Вонка знает, что делает, откуда в голосе умпа-лумпа было столько злорадства?

— А за что она извинялась перед тем, как попрощаться?

— За письма с угрозами.

— Так это она их написала? Но зачем?

— Чтобы привлечь внимание. Грубо говоря, там были не совсем угрозы… Скорее, прелюдия к деловому предложению. Я оценил оригинальность подхода.

— А что конкретно в них было? — сгораю от любопытства я. Как падчерица предпринимателя, я еще не слышала, чтобы кто-то вел дела таким образом. Думаю, Саймон тоже бы этого не понял: покрутил бы пальцем у виска и возвел глаза к небу, флегматично заметив, что «психов везде хватает».

— Не помню, — отмахивается Вонка. — Я уничтожал их сразу после прочтения.

— Ну хотя бы примерно?

— Не знаю. Неважно. Проехали, — отрывистой очередью слов отстреливается он, то ли действительно потеряв интерес к выходкам Франчески, то ли не желая посвящать меня в детали.

— Так я не совсем поняла: ты примешь ее предложение или нет?

— Ты зондируешь меня, — обиженно хмурится Вонка, подозрительно прищурившись. — Да-да. Мне это не нравится.

— Я не зондирую тебя.

— Нет, ты делаешь именно это, — капризно настаивает он.

— Ладно, — поспешно иду на попятную я, рассудив, что будет неразумно продолжать гнуть свою линию. Излишняя настойчивость неуместна, когда имеешь дело с творческими людьми с тонкой душевной организацией. — Я думаю, ты в любом случае примешь правильное решение, но просто, чтобы ты знал: мне Франческа показалась человеком, не заслуживающим доверия. Может, я, конечно, заблуждаюсь на ее счет, но есть в ней что-то такое… отчего мороз по коже.

— Элли, пожалуйста, не забивай свою хорошенькую головку всякой ерундой… С Франческой я как-нибудь сам разберусь, — загадочно улыбается Вонка, и его зубы, сверкнув в полумраке, превращают гримасу в зловещий оскал. — Ах да, я, кажется, кое-что обещал вам, мисс Крайм, — спохватившись, он оборачивается и весело подмигивает Шарлотте. — Кое-что восхитительно невозможное и невозможно восхитительное.

— Ура! А я уж подумала, что вы забыли!

— Запомни, милочка, я никогда ничего не забываю! — с важностью замечает он, нравоучительно взмахнув в воздухе указательным пальцем.

Остаток дня пролетает весело и быстро. Увлеченный сбивчивым монологом Вонка, с горящими глазами перебегающий от одного механизма к другому, и зачарованная Чарли, широко раскрывающая то рот, то глаза, то все вместе взятое, слишком погружены в экскурсию, чтобы обращать внимание на мое присутствие. И я этим пользуюсь. Следуя за ними, как тень, как бесплотный призрак, я наблюдаю, оставаясь в стороне. Но это не та отчужденность, которая навевает тоску и приносит боль: это светлое, теплое чувство, когда осознаешь себя частью чего-то целого, и можешь позволить себе отойти на шаг назад и взглянуть на целое со стороны. В это время ты как бы присутствуешь в двух местах одновременно: ты и здесь, вместе с другими, которые чувствуют тебя рядом, но одновременно и где-то еще, в себе, в уединении собственной души, где ничто не нарушит покоя и безмятежности. Ты как будто бы один, но ни в коем случае не одинок.

И чем дольше я наблюдаю за Чарли и Вонкой, тем с большой радостью признаю, что они все-таки нашли общий язык. Я ясно вижу, что несмотря на предубеждения магната в отношении детей, Шарлотта ему нравится: рядом с ней он и сам превращается в ребенка и носится, подпрыгивая и тараторя, как девятилетний мальчишка, то и дело заливаясь звонким смехом. С нежностью глядя на них, я чувствую себя родителем на детской площадке. Нет, даже не совсем так. Я чувствую себя учителем младших классов во время большой перемены. Забавно, потому что выходит, что я чувствую себя именно тем, кем являюсь. И радужные надежды вновь воскресают: я с удовольствием представляю себе, как мы официально удочеряем Чарли (теперь-то Вонка не должен быть против). Мои фантазии простираются еще дальше: воображение рисует появление на свет того, другого ребенка, которого после Шарлотты принять будет легче. И как я скажу о своем положении Вонке (когда он, конечно же, будет к этому готов), и тогда, то, чего мы были лишены, компенсируется нам сполна. Мы снова станем половинками одного целого, ко мне вернется то, что магнат называет «полетностью», и все проблемы, все неурядицы и недопонимания останутся в прошлом. Ведь мы любим друг друга, а это единственное, что имеет значение.

Мои фантазии прерываются телефонным звонком. Вонка с неудовольствием косится в мою сторону. Маленький экранчик высвечивает имя Эдвина. Я, сконфуженно пожав плечами, подношу мобильник к уху:

— Да?

— Э-э-элизабет, — запинаясь, бормочет Эд. — Это случилось!

— Что? — сразу догадавшись, что же случилось, я тем не менее переспрашиваю, нервно закусив губу.

— П-прости, я говорю невнятно: мне сложно совладать с эмоциями. Ты просила дать тебе знать сразу же, как только это произойдет. Так вот, около часа назад это произошло. У Мэтти отошли воды.

— О, господи! Господи! Наконец-то! Вы уже доставили ее в больницу?

— Да-да. Корю себя за то, что мы не сделали этого раньше. Скоро она должна разрешиться.

— Вы в больнице Сент-Луис?

— Именно так.

— Я приеду! Немедленно! Ждите.

Дрожащими руками я пытаюсь засунуть телефон обратно в карман.

— Элли? — Вонка в замешательстве рассматривает мое лицо.

— Мэтти. Она рожает, — коротко поясняю я.

— Ох, — он переводит взгляд в сторону, как если бы я ответила ему на другом языке и ему пришлось судорожно рыться в памяти, выуживая из нее давно забытые слова.

— А кто такая Мэтти? — громко спрашивает Чарли.

— А она была беременна? — наконец, с искренним удивлением поднимает брови Вонка.

— Кажется, только в этом случае можно родить ребенка, — прячу улыбку я.

— Действительно, — с серьезным видом кивает он.

— Я сейчас поеду к ним. Я давно обещала Мэтти быть с ней в этот момент. Можно мне взять лифт? Так будет быстрее всего.

— Еще спрашиваешь. Какая ты забавная, — умиленно улыбается Вилли. — Конечно, нет!

— Но почему?!

— Потому что управлять стеклянным лифтом — это искусство. И если им не владеешь, приготовься к тому, что специально обученной бригаде придется отскребать тонкий слой твоих мозгов с дорожного покрытия. А вынуждать людей работать в праздники так эгоистично, дорогая Элли.

Его тон напомнил мне случай, когда Мэтти выпрашивала у Эдвина машину, чтобы съездить к косметологу. Само наличие прав у Матильды — чудо, которому нет обоснования, потому что даже я с моей изощренной фантазией не могу вообразить водителя, худшего, чем Мэтти. Подслеповатая восьмидесятилетняя пенсионерка, выезжающая раз в месяц за кошачьим кормом, и то даст ей фору. Да о чем я говорю: пустите ребенка за руль — и он освоится лучше. Но сказать Матильде о том, что она с большей вероятностью окажется на Луне, чем припаркуется без ДТП, — значит смертельно ее ранить. Поэтому на ее вопрос «Почему нет?!», Эдвин, мягко улыбаясь, заметил: «Потому что я буду волноваться за тебя, любимая». И не стал описывать ей тяжелые будни бригады, отскребающей разные мерзости с асфальта. Но я-то знаю, что за словами Вонки крылось то же самое, что за словами Эда. Просто выразился он чуть иначе. Так что если бы я не торопилась в родильное отделение больницы Сент-Луис, я была бы даже растрогана.

— Будь уверен, я справлюсь. Я сотню раз видела, как это делается.

— Ха-ха! Как же неубедительно. Придумай аргумент получше.

— Тогда полетели вместе! Пожалуйста! Я нужна Мэтти. На такси я могу не успеть. Общественным транспортом тем более.

— А кто такая Мэтти? — громко спрашивает Чарли. Кажется, она недовольна тем, что все наше внимание уделено не ей.

— Тебе давно надо было приобрести какую-нибудь машинку, Элли. Подбери себе что-нибудь, когда вернешься. А что касается твоей подруги, то я не очень силен в женских штучках, но думаю, она как-нибудь справится без тебя.

— Ты не понимаешь. Одной достаточно присутствия врача и акушерки, другая нуждается, чтобы за руку ее держал любимый муж, а Мэтти хочет, чтобы рядом с ней была ее лучшая подруга. Ей нужна именно моя поддержка. Я ведь обещала… Она так боится. Когда я буду на ее месте…

Вонка, вздрогнув, поспешно перебивает:

— Ну что с тобой сделаешь? Уговорила. Но внутрь я не зайду ни за что на свете, и не проси. Там можно увидеть такие вещи, после которых на весь остаток жизни лишишься спокойного сна. А когда я тебя высажу, вернусь на фабрику.

— А мне можно с вами? — спрашивает Шарлотта.

— Этого еще не хватало, — бубнит Вонка.

— А за миллион «пожалуйста»? Загибайте пальцы: пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…

— Все, стоп, — морщится магнат. — Сегодня все решили свести меня с ума. Летишь с нами.

— Ура-ура-ура-ура-ура-ура-ура-ура-ура-ура-ура-ура-ура…

Жалобно пискнув, Вонка торпедой несется в сторону лифта, придерживая на ходу цилиндр. Честно говоря, я так и не поняла: то ли он так торопился к Мэтти, то ли еще надеялся улизнуть от нас.

========== Часть 20 ==========

С тех пор как я вступила в фазу тинейджерства, возраст стал моей извечной проблемой. Начнем с того, что я была младшей в классе, и когда окружающие вовсю праздновали свои четырнадцатые дни рождения, с тихим нетерпением ждала, когда мне наконец исполнится тринадцать. Я старалась не акцентировать на этом внимания, но утаить этот факт от одноклассников было невозможно. Если ты подросток, даже год разницы в возрасте воспринимается непреодолимой пропастью в жизненном опыте. Никто не рвался включать меня в свою компанию. Наверное, дело было не столько в цифрах, сколько в том, что в свои тринадцать выглядела я на десять и к тому же не знала очевидных вещей. Мои куда более зрелые одноклассницы, делясь впечатлениями о первом поцелуе, закатывали глаза и советовали мне заткнуть руками уши. «Тебе еще рано: повзрослеешь — и сама все узнаешь» — самозначительно добавляли они, как будто их впечатления могли содержать шокирующие подробности. Тогда я на это покупалась. Меня мучил комплекс неполноценности. Я не разбиралась в современной музыке и моде, не читала журналы для подростков, предпочитая им книги, и не влюблялась в ровесников, которые казались мне шумными и глупыми (и которые в то время, надо полагать, такими и были). Все это делало меня скучной зубрилой, а еще «маленькой» — и второй эпитет задевал меня куда сильнее. Тогда я еще не обладала внутренним зрением и могла воспринимать себя только такой, какой меня видели другие, и поэтому с ними соглашалась. В глубине души мне, может быть, и хотелось пресловутой популярности, но целенаправленно расположения ровесников я не искала. Уже тогда я знала, что не умею шутить и быть центром внимания, что мнение свое предпочитаю держать при себе и не вступать в прения, что не стремлюсь к показному превосходству и не живу «интересной жизнью». Под «интересной жизнью» обычно подразумевались алкогольные тусовки, общение со старшими классами, ночные вылазки и разного рода дерзкие поступки, которые потом активно обсуждались на переменах. Нет, я была другого поля ягода. Про таких говорят «пай-девочка», «мамина радость», другие мамы ставят таких в пример нерадивым дочерям, а последние — открыто высмеивают. Я была в противоположной стороне от понятия «круто». После школы я спешила домой, чтобы укрыться в саду, в звенящей тишине беседки, с книгой в руках или с акварельными набросками. Конечно, если на это было время и не нужно было делать домашнюю работу.

Шестнадцатилетие стало моим триумфом. Я получила водительские права, и впервые ощутила удовлетворение от того, что мой возраст совпал с мироощущением. Тогда я стала казаться себе по-настоящему взрослой. Мама больше не запрещала краситься и носить каблуки (то есть открыто она не запрещала этого никогда, но сейчас начала прямо поощрять), и хотя я не делала ни того ни другого, осознание моего права на эту сферу жизни воодушевляло меня. Теперь мне были позволительны свидания (на которые меня никто не приглашал, да и я их не искала, тайно вздыхая по самому красивому парню школы), теперь я, как и многие, могла пойти работать на полставки в кафе, или выгуливать собак, или няней на вечер (чего я тоже не делала, так как Саймон, желая добиться в моих глазах титула «самый лучший папочка», не боялся избаловать меня и давал денег на карманные расходы столько, сколько я просила). Отношения с одноклассниками налаживались. Меня приняли в математический кружок, с членами которого мы часто зависали после уроков. Я брала от взрослой жизни то, что мне нравилось, при этом оставаясь ребенком. Но мне было всего лишь шестнадцать, и я могла себе это позволить.

В восемнадцать лет раздался тревожный звоночек. Одни ребята-студенты, с которыми я познакомилась, поступив в университет, были целеустремленными и хваткими и точно знали, чего хотят от жизни. Другие весело проводили время, живя сегодняшним днем и не заботясь о последствиях. А я же зависла на перепутье. Я думала о будущей жизни, много думала, но я ее не хотела. Мне было страшно рвать ниточки, соединявшие меня с детством. Я по-прежнему любила забраться с ногами на диван и смотреть мультики, поедая хлопья для завтраков прямо из коробки. И не только это. У меня было много таких привычек: несолидных, совершенно неподходящих молодой женщине. Почему-то взрослые люди казались мне серьезными, а их жизнь — бюрократизированной и однообразной. Словно в свободные от работы часы они только и делают, что решают мелкие и большие проблемы, их головы забиты всякими насущными делами, вроде списка покупок и необходимости перепланировки, а их расписание состоит из бесчисленных НАДО, где на ХОЧУ остается пара часов в воскресенье. В лучшем случае. Эдакий безумный калейдоскоп из работы, семьи и быта. Такой жизни я не хотела. Я была слишком большой мечтательницей и эстеткой, слишком часто мыслями пребывала не здесь, слишком сильно была привязана к красоте и искала ее в своем окружении, наконец, слишком сильно ценила свое одиночество и личное пространство. Я с замиранием сердца следила за тем, как стремительно приближалась эта скучная, наполненная рутиной действительность, и уже чувствовала дрожь в коленках. Так мне хотелось убежать. Только разве скроешься от времени? Оставалось только надеяться, что оно будет более благосклонно, и новые годы постепенно изменят мои желания и предпочтения, направив их в правильное, общепринятое русло. Увы, времени оставалось не так много.

В двадцать один год мне открылась страшная действительность: последние три года не изменили меня. Я зависла в одном возрасте, я перестала взрослеть. Теперь время летело так быстро, что дни заканчивались, не дав мне возможности даже прочувствовать их. Мысль о будущем была невыносима, и я стремилась отсрочить тот момент, как могла.

После окончания университета я вернулась в свой городишко и нашла работу, съехала от родителей, что в сумме должно было как-то повлиять на меня. Но не повлияло. В глубине души я чувствовала себя ребенком, и наверное, им и оставалась, маскируясь под строгими нарядами и тщательно организованным расписанием. Я смотрела в зеркало и не видела там женщины: только девочку, отчаянно цеплявшуюся за детские воспоминания. Но часы жизни было не остановить. И я все чаще задавалась вопросом: а вдруг не я одна такая? Вдруг все мы: двадцатилетние, тридцатилетние, сорокалетние — это мальчики и девочки, которые играют в новые игры, приняв их правила. А вдруг и старики — никакие не старики вовсе? Но как тогда им удается жить в мире со старым, увядающим телом, которое с каждым днем отказывается им служить?

А потом я поняла, что это не так. Вернее, не совсем так. Не все люди взрослеют. А те, кому это удается, делают это в разное время. И здесь нет никаких рамок и никакого давления. Просто однажды ты встречаешься с такими обстоятельствами, после которых уже не можешь быть прежним. Будет ли это смерть близких, или унижение, или слава, неожиданное открытие или духовное прозрение — каждый из нас рано или поздно споткнется о камень, который станет ступенькой вверх. Можно долго ходить обходными тропами, но как гласит избитая цитата: «от судьбы не уйдешь».

Я знала Мэтти еще с университета. Она всегда была легким, непосредственным существом, из тех, что порхают по жизни и не отягощают себя серьезными думами. Такие не склонны к рефлексии, они громко и открыто выражают свои чувства, первыми начинают аплодировать в театре и, если в ресторане им принесут не то, что они ожидали, громко отчитают официанта. С курортов они привозят гору магнитиков и открыток, фотографируют все, что видят, чтобы потом мучить снимками друзей и родственников, разрисовывают лица на фестивалях, громко вопят на рок-концертах и матчах, танцуют, если хотят танцевать, и поют, если хотят петь, а еще радуются всяким банальностям, вроде сезонных распродаж и свободного уличного движения. Кто-то назовет их пошлыми обывателями, но я считаю их самыми счастливыми людьми на свете.

Мэтти одевалась, как фрик, сплетничала про всех и каждого и вечно попадала в неприятности. Она много смеялась, крутила романы направо-налево и жила одним днем. В течение пяти лет она оставалась для меня точкой опоры, она привносила баланс в мой хрупкий меняющийся мир, так как не менялись ни ее вкусы, ни увлечения, ни взгляды. Она была еще большим ребенком, чем я, и при мысли об этом я чувствовала облегчение. Ее присутствие в моей жизни позволяло мне не сойти с ума от одиночества. Для меня стало неожиданностью, как хорошо мы подружились, стоило мне ей открыться и взглянуть на ее натуру менее предвзято. Я поняла ее и, поняв, полюбила. Наши свадьбы состоялись с разницей в два месяца, и это еще сильнее сплотило нас. А сегодня, когда я провела бессонную ночь, сжимая ее горячие пальцы и умоляя тужиться посильнее, поняла, что мы окончательно стали одним целым.

— Лиззи, как думаешь, я буду хорошей мамой? — шептала она.

— Замечательной.

— А как думаешь, мне стоит сразу сесть на диету, а то я так располнела, что…

— Нежелательно. Лучше немного подождать. К тому же, тебе сейчас предстоят непростые деньки, думаю, лишний вес сам уйдет.

— Да-да, ты права… А Эдди там, за дверью?

— Да, ждет тебя. Позвать его?

— Нет-нет… Он был такой бледненький, вряд ли он это выдержит. Не хотелось бы, чтобы он еще раз шмякнулся в обморок на глазах у этой чванливой акушерки. Она так на него зыркнула, будто он кучку наложил. Да и вообще, не хотелось бы чтобы шмякнулся… Вдруг он поранится?.. Ох! Ох, Лиззи я не могу. Я бы тебе порекомендовала не проходить через это, но уже поздно. Но ты рада, да? Я тоже так рада за тебя.

— Я знаю.

— Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста. Что угодно. Мне надо отвлечься, — просила она. И я говорила. Я впервые была так многословна, а она впервые так покорно слушала, умоляя меня не останавливаться. Я рассказала ей и про Шарлотту и ее историю, и про Франческу, и про то, что пока никто, кроме нее и Эдвина, не знает о моем положении. Я говорила, пока во рту не стало сухо.

Роды длились всю ночь, но прошли благополучно. Малыша назвали Джейкоб.

Когда Мэтти дали его подержать, и она с трепетом, но пока неумело, приняла его на ручки, наши глаза случайно встретились, и я не узнала ее. Ее взгляд был мало похож на озорной взгляд моей беспечной подружки, к которому я так привыкла. Теперь в нем была лишь любовь и нежность, взятые в квадрат, чистые и безупречные. У меня защипало в носу.

— Он хорошенький, правда, Лиззи? — хрипло спросила она.

— Очаровательный, — кивнула я, все еще с упоением наблюдая за этой удивительной трансформацией.

— Спасибо, Лиззи, что приехала и все это время была со мной. Ты много для меня значишь… — сглотнув, проговорила она.

— Ты тоже для меня.

— Нет, погоди, я еще не все сказала. Ты моя лучшая подруга, и хотя мы в последнее время часто ссоримся и редко видимся, я очень тебя люблю. Очень-очень, — внезапно по ее щекам потекли слезы. — Ой, прости, я что-то совсем разнюнилась. Столько переживаний.

— Ничего, — я ободряюще погладила ее по руке. — Я тоже очень тебя люблю. И я счастлива, что теперь ты мама такого чудесного малыша.

— Джейкоба. Мы не знали, как его назовем, но когда я его увидела, я сразу поняла: это малыш Джейк.

— Прекрасное имя.

— Я уже говорила, что люблю тебя, Лиззи?

Не помню, что я сказала ей в ответ: скорее всего, что-то столь же умилительное. Меня все еще занимала перемена, произошедшая в ней. Как заметно изменился блеск ее глаз и тон голоса, даже резковатая жестикуляция наполнилась грацией. Это была все та же Мэтти, но теперь неуловимо другая. Я понимала, что произошло на моих глазах. Чувствовала это своим бешено колотящимся сердцем. Мэтти повзрослела и сделала это в одночасье. Неужели и мне предстоит то же самое?

Я скользнула рукой вниз, коснулась своего живота, и, кажется, впервые по-настоящему осознала, что со мной происходит.

Матильда была не единственной, кто прочувствовал каждый момент произошедшего. Справедливо будет добавить, что Эдвин пять минут рыдал у меня на плече от счастья, а потом, испугавшись столь бурного проявления эмоций, еще пятнадцать заходился в извинениях. Но из деликатности я, пожалуй, опущу все подробности.

Когда свежим утром морозного дня я покидала стены роддома, я чувствовала странную смесь смертельной усталости, счастья и ужаса. Теперь мое радостное положение еще и казалось безвыходным. «А вдруг?..» душило горло страшными картинками возможного развития событий. Я осознала, какая огромная ответственность ложится на мои плечи, и меня замутило. Конечно, если Вонка примет на себя часть этой ответственности, то вдвоем нам будет легче и, поддерживая друг друга, мы сумеем стать отличными родителями. Но захочет ли он? Одно дело — поделиться сказкой, а совсем другое — бременем ответственности. Вечный ребенок, празднующий торжество жизни, сознательно отказавшийся от взросления, будет вынужден стать взрослым. Душа, которой нужны свобода и полет, отныне будет крепко-накрепко привязана к другому существу. И это… это подрежет ему крылья. Кем он станет, приняв на себя ответственность? Будет ли он прежним?

Я встала как вкопанная.

Я могу измениться сама, но я не могу просить у него изменений. И не могу изменять его. Не могу, потому что люблю его и уважаю его свободу.

Но есть ли у меня выбор? Ведь одно лишь мое признание в том, что я жду ребенка, уже вынудит его принять на себя ответственность. Уже лишь это изменит его. За него все решили, и это несправедливо. Вонка споткнется о свой камень перемен, и, получается, этот камень подброшу ему я. Я стану проводником перемен. Я определю его судьбу. Я убью его своими руками. Разве я могу это допустить? Уж лучше бы он никогда меня не встретил! Тогда он был бы счастлив, как счастлив сейчас в своем неведении. А теперь не только наш корабль медленно, но верно идет на рифы, но и он сам, его натура, его личность. И кажется, уже ничего нельзя сделать. Нет! Нет! Я отказываюсь в это верить, потому что всегда должен быть выход! Ведь должен?..

========== Часть 21 ==========

До фабрики я добираюсь вконец измученной, чувствуя, что полная волнений бессонная ночь истощила все мои внутренние резервы. Я мечтаю только о горячем душе и прохладных свежих простынях. Еще, может быть, о сэндвиче с курицей, потому как последние пятнадцать часов во рту у меня не было ни крошки.

В Шоколадном цехе я встречаю миссис Бакет. В одной руке у нее бумажный пакет с выпечкой, из которого торчит длинный французский багет, в другой — пятилитровая пластиковая канистра с молоком.

— Элизабет, доброе утро! — она машинально пытается помахать мне рукой, но так как руки ее заняты, то лишь чуть приподнимает канистру. — Я знаю про Мэтти. Мы все за нее переживали. Как все прошло?

— Мальчик. Три кило четыреста. Решили назвать Джейкобом, — устало мычу я в ответ, еле ворочая языком. — Как у вас дела? Не видели Шарлотту?

— Прелестная девочка: вчера она с нами поужинала, а перед сном они с Чарли еще поиграли в «скраббл». Сейчас мы все вместе как раз собираемся завтракать. Не хотите ли с нами?

— Нет-нет, спасибо за предложение, но я так устала — лучше пойду лягу.

— Вы точно уверены, что не голодны? А то Вилли тоже решил к нам примкнуть. А еще у нас гостья из Италии, Франческа: она говорит, вы уже познакомились.

Сон так неожиданно проходит, будто шоры падают с глаз. Восемь утра — не слишком ли раннее время для визитов? «Да, рановато, — звенит у меня в голове тоненький противный голосок, — если только она не оставалась здесь на ночь». Я дергаю головой, отряхиваясь от этого скверного голоска, как собака отряхивается от воды после купания. Даже моя страсть к самомучительству не позволяет мне предаваться безумию в той мере, чтобы смотреть на вещи вот так: отбрасывая в сторону всякую логику и здравый смысл. Вонка, застегнутый на все пуговицы, словно опутанный незримым коконом, может пригласить сюда Франческу, только если имеет какие-то планы на ее корпорацию. Неужели он собирается принять ее предложение об объединении? Но зачем ему это нужно? И тут я ловлю себя на том, что понятия не имею, как идут дела у фабрики: процветает ли она или наоборот терпит нелегкие времена. Я всегда видела в ней только сказочное воплощение собственных грез, поэтому и думать не желала о ее финансовой стороне: о причудливых узорах денежных потоков, образующих ее изнанку и будто клейкой лентой прикрепляющих мечту к реальности. О каркасе всякого бизнеса, коим является пресловутая прибыль. О крепостной стене, защищающей от финансовых бурь и нашествий вражеских армий, — конкурентоспособности. Фабрика — это не другая страна и не иное измерение, в первую очередь, это проект. И чтобы он существовал, он должен окупаться.

— Да, миссис Бакет, знаете, я, наверное, останусь ненадолго. Мы давно не завтракали все вместе, — и я прохожу внутрь вслед за ней.

В домике Бакетов все уже собрались за большим столом и оживленно переговариваются, то и дело сбиваясь на веселый смех. Шарлотта первой замечает меня и, поднявшись с места, порывисто обнимает, вместо слов приветствия интересуясь исходом родов. Поздоровавшись с остальными, я вешаю пальто на крючок и занимаю свободный стул рядом с Вонкой. Франческа сидит напротив: темные кудри выбиваются из-под алого берета, длинные висячие серьги c шариками сердолика на концах покачиваются в такт ее звонкому смеху. Сейчас на ней куда меньше макияжа, чем в нашу первую встречу, и это делает ее лицо более подвижным и выразительным.

— Элизабетта, доброе утро! У вас сонный вид, но ручаюсь, хороший кофе вас взбодрит. Мы, итальянцы, жить не можем без кофе! — словно в подтверждение своих слов она берет круассан и опускает его кончик в чашку.

— Это сразу видно, — беззлобно бурчит дедушка Джордж. — У вас словно пропеллер в…

— Папа! — укоризненно оборачивается миссис Бакет, но Франческе хоть бы что: подмигнув дедушке Джо, она громко хохочет:

— Certo! Я всегда была гиперактивна. Помню, в детстве мама научила меня, как беспроигрышно играть в крестики-нолики, и я состязалась с каждым ребенком на право целый день играть его любимой игрушкой. Пока все игрушки не оказались полностью в моем распоряжении. И что бы вы думали я сделала? Я устроила настоящий рынок прав собственности. На следующий день дети принесли мне свои наклейки, каштаны, марки, гелевые ручки с блестками — кто во что горазд, чтобы выкупить право на свою любимую игрушку. Конечно, воспитатели, прознав об этом, потребовали от меня раздать всю «дневную выручку» обратно. И я была так возмущена этой несправедливостью, что после случившегося наотрез отказалась ходить в детский сад.

Эта незатейливая история преподнесена с такими неподдельными эмоциями, что я, не выдержав, смеюсь вместе со всеми. Франческа начинает мне нравиться. Она любит и умеет находиться в центре внимания. Среди незнакомых людей ведет себя открыто и непосредственно, не испытывая никакой неловкости, и оттого наблюдать за ней одно удовольствие. Я вижу, что Франческа приглянулась и Бакетам: они все стремятся вступить с ней в разговор, каждый то и дело останавливает на ней восхищенный взгляд. Неудивительно, ведь ко всему прочему, Франческа хороша собой: сейчас в ней нет раздражающей искусственности, которая смутила меня в день нашего знакомства, она сияет добродушием и искренней радостью, и я ловлю себя на том, что с детским восторгом любуюсь ею, околдованная ее чарами вместе со всеми.

— Элизабетта, попробуйте этот йогурт. Я его принесла, чтобы вас угостить… ну и чтобы похвастаться новинкой от Salto. Ничего подобного вы еще не пробовали, гарантирую! Он нежный и воздушный, по консистенции где-то между пастилой и взбитыми сливками, просто сам тает на языке. Вот возьмите, возьмите побольше, а то мистер Вонка отказывается, чем очень меня обижает.

Я, не в силах ослушаться, кладу себе немного йогурта из большой миски и, зачерпнув белоснежную горку, отправляю ложку со сладостью в рот, чувствуя, как давит на меня нетерпеливый взгляд Франчески, приготовившейся к бурным овациям.

— Ну и? И? И? Это божественно? Не томите меня, Элизабетта! Что говорят вам органы чувств? К каким богам они взывают?

Йогурт кажется мне приторным, но Франческа так доверчиво простирает ко мне руки, такая живая, порывистая, полная волнительных ожиданий, что мне страстно хочется ее порадовать, как взрослому где-то на уровне инстинктов всегда хочется вызвать улыбку ребенка.

— Это великолепно, Франческа. Очень-очень вкусно.

— И вы не пробовали ничего подобного? — она с надеждой смотрит мне в рот.

— Нет, никогда, — улыбаюсь я, забыв, где нахожусь, и чем чреват такой ответ.

Будто пронзенный стрелой, Вонка резко поворачивает голову и сверлит меня возмущенным взглядом.

— Ну-ка, Элли, — он бесцеремонно придвигает к себе мою тарелку и хищно вонзает ложку в растекшееся белое облачко. Потом проглатывает лакомство, задумчиво проводит языком по губам и наконец поднимает внимательный взгляд на Франческу:

— Это… недурно. Но я бы сказал, что это скорее мусс, чем йогурт.

Франческа, сияя, как фонарный столб, хлопает в ладоши:

— Воистину знаменательный день — я обведу его красным в календарике! Первая похвала от мистера Вонки. Sono sicura, мы с вами сработаемся!

— Увидим, — поджимает губы Вилли.

— Ощутим и узреем, — поддразнивая его, кивает Франческа и вновь, встряхнув копной волос, заливается хохотом. Ее нахальство настолько органично и невинно, что совсем не вызывает у меня отторжения.

Я с беспокойством перевожу взгляд на Вонку — как он отреагирует? — но тот и бровью не ведет. А невозмутимая Франческа, будто не понимая, что ходит по краю лезвия, продолжает гнуть свое:

— Мистер Вонка, как мне вас лучше называть: Вильям? Или Вилли?

— Лучше «мистер Вонка».

— Ах! — ни капельки не смущенная решительным отпором, Франческа делает широкий жест рукой. — Мы же будущие бизнес-партнеры, к чему нам эта шелуха официальности! Мне что же прикажете на брудершафт с вами выпить? Боюсь, Элизабетта будет против — и правильно, я бы тоже погремела тарелками. Ну, хорошо, мистер Вонка — я вижу, вы сердитесь — пусть на первых порах все будет так, как вам хочется. Но потом, когда наши конкуренты взвоют и запросят пощады, мы еще вернемся к этому разговору. Сегодня продолжим экскурсию, верно?

Завтрак пролетает как миг. Когда я поднимаюсь к себе, на меня снова наваливается усталость, и я, плохо соображая и засыпая на ходу, открываю в ванной краны, а сама долго смотрю на себя в зеркало. Несвежие волосы, стянутые на затылке, синева под глазами, бледное изможденное лицо и старый свитер. Я никогда не была особенно красивой, но сейчас, в эту самую минуту, я просто страшненькая. Перед глазами всплывает смеющееся лицо Франчески, ее ослепительная рекламная улыбка, локоны и живой взгляд. Я остервенело кручу кран, увеличивая напор воды. «Мистер Вонка, как мне вас лучше называть: Вильям?» Стянув через голову свитер, я разглядываю свои некрасиво торчащие ключицы, потом медленно, несмело касаюсь живота, как будто уже могу что-то чувствовать.

Что и говорить, если бы жизнь была гонкой, я бы отстала от Франчески на милю. Она не намного меня старше, а в одиночку управляет корпорацией и кажется всерьез увлечена своим делом. Вдобавок, она красивая как картинка, веселая, независимая, да и дерзости ей не занимать, а еще какой-то удивительной… легкости что ли? Не похоже, что она будет вести с собой длинные и нудные диалоги, не похоже, что она может быть зациклена на идее какой-то иной, возвышенной жизни, которой, может, и не существует вовсе. Про таких говорят «идет по жизни смеясь». Таких уважают за то, что они воплощают мечты в реальность. Такие обычно не замечают меня — так они далеки. С такими я не соревнуюсь — я восхищаюсь с трибун.

========== Часть 22 ==========

Когда я просыпаюсь, на часах — половина второго. Я долго потягиваюсь, переворачиваясь с боку на бок, чувствуя вялость и дремоту, знакомые, должно быть, всем любителям дневного сна. Минуя длительные переговоры со своей ленью, я все же поднимаюсь с постели и, шлепая босыми ногами по полу, бреду на кухню. Там достаю из вазы с фруктами зеленое яблоко и бездумно надкусываю его. И то ли его смачный хруст, то ли история Шарлотты — которая прочно укрепилась в моей ассоциативной памяти на одной полке с зелеными яблоками — возвращают меня к действительности. Я понимаю, что надо мной все еще довлеет одна жизненно важная и неимоверно деликатная задача, и сегодня мне понадобятся все мои дипломатические навыки, чтобы достичь желаемого. И не только. Я должна быть во всеоружии.

Я снова иду в душ, чтобы взбодриться, а после, накинув халат, отодвигаю в сторону створку раздвижного шкафа и в замешательстве смотрю на свой скудный гардероб. Стыдно признаться, но арсенал невелик. Первым делом, когда я переехала, верный себе Вонка сунул нос во все шкафы и ящички. Заглянув в гардеробную, он долго хмурился, а после, не выдержав, поинтересовался: «Элизабет, я что-то не пойму… где твоя остальная одежда?». Мое лаконичное «все внутри» его не устроило. «Но как… как же… как это возможно, — недоверчиво бормотал он, словно разгадывая хитрый ребус. У него одних пар обуви было больше, чем у меня за всю жизнь.

За прошедшее время мое равнодушие к одежде никуда не делось. Как и прежний стиль, если это можно назвать стилем: подчеркнутая строгость для работы и максимальная простота для повседневности.

Я долго колеблюсь между двумя платьями: вишневое выигрышно подчеркивает фигуру, но белый отложной воротничок заставляет меня чувствовать себя школьницей, а телесное с коричневым ремешком на талии, может, и изысканное, на мой взгляд, но Вонка, скорее всего, сочтет его простоватым. Тем не менее, вспомнив об удобстве бежевых лаковых лодочек, я все же останавливаю выбор на втором.

Накрасив ресницы и надушив волосы, я снимаю трубку стационарного телефона и набираю три ноля.

— Секретариат мистера Вонки, Дорис у аппарата, — звучит в трубке бойкий деловитый голос.

— Привет, Дорис, это Элизабет… Скажи, пожалуйста, где Шарлотта?

— Минуточку.

Мне всегда нравилась эта умпа-лумпа: в отличие от многих других, она держалась со мной с неизменной вежливостью, хоть и продиктованной не дружелюбием, а профессиональной этикой.

— Сейчас Шарлотта с мистером Чарли Бакетом в Вафельной деревне. Они помогают восстанавливать плотину, разрушенную какао-рекой после очередного половодья. Что-нибудь ей передать?

— Нет, ничего, спасибо. А мистер Вонка там же?

— Нет, он работает в Садах.

— Где?

— Фруктовые сады.

— Ой, а вы не подскажете, как мне туда добраться? — краснея до кончиков волос, спрашиваю я. Ну вот, предоставила умпа-лумпам еще один повод позлословить. Ведь сколько уже дней провела на фабрике — не сосчитать, а ориентируюсь все также скверно.

— Это один из главных цехов, так что в стеклянном лифте непременно должна быть кнопка, — невозмутимо оттарабанивает Дорис.

— Спасибо… А Франческа Скварчалупи с ним?

— Нет, она ушла два часа назад. Вы хотели бы оставить сообщение для мистера Вонки?

— Нет-нет, благодарю. Спасибо, Дорис.

— Всегда пожалуйста. До связи.

Итак, Фруктовые сады. В стеклянном лифте на панели я действительно нахожу такую кнопку — хотя готова поклясться или, как говорит Шарлотта, зуб даю, что еще вчера ее не было. Впрочем, давно пора принять это как должное: фабрика — отдельный развивающийся организм, в какой-то мере независимый ни от умпа-лумпов, ни от Вонки, и сегодня она совсем не то же, чем была вчера. Это прекрасное место, чтобы сойти с ума, но я к чудесам почти привыкла.

Лифт останавливается, но только не в садах, как было обещано, а в джунглях. Серьезно. Воздух здесь влажный и липкий, и после каждого шага мне приходится дергать ногу вверх, потому что туфли застревают в буйной траве. Это похоже на дебри шоколадного цеха с той только разницей, что здесь все не из сладостей, а вполне себе реально. Среди нестриженых разномастных крон прячутся зрелые плоды: апельсины, мангустины, киви, кумкват, папайя, питайя, маракуйя, ананасы, манго, бананы, личи — и десятки, нет, сотни других, большую часть которых я вижу впервые. Я не уверена, что все эти фрукты поспевают в одно время, а деревья комфортно себя чувствуют при одинаковом климате где-то еще на земном шаре, кроме фабрики Вонки. Но это не все. Жизнь здесь кипит: в траве кто-то стрекочет, в кустах шелестит и ворочается, на соседних ветвях ухает и пищит, повсюду звучат птичьи трели, которые начинают одни, а подхватывают, принимая эстафету, совсем другие пернатые, кругом, от дерева к дереву, от цветка к цветку, от тени к тени, порхают крупные тропические бабочки, и, то зависнув в воздухе, то зигзагом помчавшись в сторону, мелькают стрекозы, чьи спинки блестят металлическим блеском, будто покрытые лаком.

Я медленно бреду сквозь чащу, чувствуя, как неуместно здесь платье и бесполезны туфли на каблуках. А от душного воздуха тушь, кажется, вот-вот потечет. Но вот еще несколько минут терпеливого шагания, и становится чуть прохладнее и свежее, а под ногами бежит извилистая тропка, которая приводит меня к странному дереву. Странному, потому что его толстый ствол сперва стелется по земле, а после под крутым углом взметается вверх, на пути в вышину обращаясь в тонкие гибкие веточки, усыпанные мелкими розовыми цветками, раскрывающиеся сверху зонтиком душистых гирлянд. На этой импровизированной скамейке сидит Вонка, спиной облокотившись о вертикальную часть ствола, одну ногу согнув в колене, а другую вытянув вперед и лениво покачивая из стороны в сторону носком до блеска начищенной туфли. В руках у него — планшет с записями. Лицо — сосредоточенное. Когда я подхожу ближе, то издаю нарочито много шума, но он не поднимает глаз.

— Привет, — мямлю я, остановившись подле ствола.

— Ага, — закусив кончик ручки, говорит Вонка.

— Ты работаешь?

— Ага.

— Я не вовремя, да?

— Ага.

— Прости, что отвлекаю, но нам нужно поговорить.

Ручка в его пальцах дергается, оставляя поперек листа жирный штрих. Он медленно поднимает на меня глаза и смотрит с неприкрытой враждебностью.

— Я когда-нибудь говорил тебе, как сильно я люблю твой голос? — вдруг резко произносит Вонка хорошо поставленным голосом, будто начав разучивать текст для роли. — Он что называется «золотая середина», не грудной и не писклявый, с приятным тембром, отличным тонусом и гармоничным интонированием. Не режет слух, не вгоняет в сон.

— Спасибо, — удивленно киваю я.

— Видишь ли, — не моргнув глазом, продолжает он, — на днях я заметил такую странную закономерность: когда ты произносишь «нам нужно поговорить», я начинаю думать, что тебе бы больше пошла немота.

— Что поделать, — немного нервно смеюсь я. — Надо же как-то завладеть твоим вниманием.

— Обычно я раздаю внимание совершенно безвозмездно, — назидательно отвечает Вонка. — Особенно по вторникам. Садись, Элли, не дави на меня своим ростом, — он убирает ноги со ствола.

— Почему особенно по вторникам? — усаживаясь рядом, интересуюсь я. Как же хочется коснуться его руки!

— А почему нет? Я люблю вторники.

— А я пятницы.

— Это банально, Элизабет. Не стоит признаваться в любви к банальностям.

— Я здесь учитель. Нравоучения — моя прерогатива, — игриво улыбаюсь я.

— Тогда начинай нравоучать, — делает повелительный жест в воздухе Вонка, точно король, позволивший себя развлечь. — А я буду внимать. А еще лучше просто посиди тихо: ты можешь спугнуть рабочий настрой.

Я с уважением кошусь на исчерканный планшет:

— Я всегда думала, что твои идеи приходят спонтанно.

Вонка хихикает, его плечи резко подымаются — и в ту же секунду опадают.

— Те, что сами идут в руки, как правило не ахти. За стоящую идею приходится как следует повоевать. Возьми на заметку, девочка, это универсальное правило жизни, прикладывается к чему хочешь. Все, что легко дается, ничего не стоит.

— Хорошо. А еще я думала, что для творчества тебе нужны… ну, ингредиенты. Чтобы их смешивать там, и все такое…

— Элли, ты неоправданно много думаешь. Это вредно для здоровья. От мыслей голова надувается, как воздушный шарик, и может взорваться. Что, музыканту непременно нужен инструмент, чтобы создать мелодию?

— Не знаю… А разве нет?

Вонка задумчиво чешет подбородок:

— Честно говоря, я тоже не знаю. Просто к слову пришлось. Надо будет выяснить, — он черкает себе несколько строк на полях. — А теперь тихо. Мне нужна абсолютная тишина, — он торжественно прикрывает глаза и разглаживает листок.

— Подожди-подожди, я ведь пришла поговорить.

Вонка недовольно открывает один глаз:

— Я так и знал, что ты ничего не делаешь без задней мысли!

— Это насчет Шарлотты, и это очень важно!

— Мне уже скучно.

— Ты знаешь, вчера мы с ней ездили в магазин, и она рассказала мне свою историю…

— Ску-учно, — манерно зевает Вонка, прикрыв рот рукой. — Откуда у тебя такие теплые чувства к длинным предисловиям? Они же всех в тоску вгоняют. У тебя, наверное, на уроках сонное царство.

— Можно я уже наконец скажу?

— Не возражаю. Желательно тремя предложениями, но буду счастлив, если ты уложишься в два.

— Шарлотта — сирота, ее мать умерла, отец покончил с собой. Эта девочка сбежала из приюта имени святого Плессингтона и до нашей с ней встречи бродяжничала. Вот, как ты хотел, основная суть в двух предложениях. Все… в порядке?

Мой последний вопрос — ответ на реакцию Вонки, потому что тот замирает, устремив горящий взгляд в одну точку и беззвучно шепчет слово, в котором я угадываю «П-лес-с-синг-тон». И еще раз: «Плес-с-с-синг-тон». Потом вдруг, встрепенувшись, смотрит на меня, как будто его только что разбудили, как следует встряхнув за плечи.

— А? Все чудесно.

— Ты знаешь этот приют?

— Никогда не слышал, — поспешно отрицает Вонка, весь передернувшись. — И зачем мне эти факты из чужой биографии?

— Понимаешь, эта девочка осталась одна. Совсем. У нее нет никого, кто бы смог о ней позаботиться, кто бы ее защитил, кто бы помог советом… да кто хотя бы просто любил ее. Никому нет до нее дела. Она совсем беззащитна. А мир велик и полон пороков и опасностей. Только представь, куда может привести ее судьба…

— Да-да, — сомкнув брови на переносице, перебивает Вилли. — Я тебя понял, Элли. Пусть она остается на фабрике. — Ни с того ни с сего он сам берет меня за руку и гладит тыльную сторону моей ладони большим пальцем.

— Спасибо, но ты же понимаешь, что это не так просто… — сглотнув, продолжаю я, пытаясь сосредоточиться и не думать сейчас о своей руке, пойманной в капкан этого редчайшего проявления нежности. — Нужно оформить все это официально, чтобы у нас были права оставить ее здесь, а у нее — документы, подтверждающие ее личность и так далее…

— Ага, — кивает Вонка.

— Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Не-а.

— Мы должны удочерить ее.

Вонка поспешно убирает руку:

— Я знал! Я ведь чувствовал подвох с самого начала! — он гневно трясет в воздухе указательным пальцем. — Нет, Элли, так нельзя! Это затруднительно, непозволительно, возмутительно, мучительно, — декламирует он, сопровождая каждый новый выпад взмахом указательного пальца.

— Но почему?!

— Какая же ты удивительно непонятливая, Элли. Я… я просто не могу себе позволить эту… эту привязку, — он нервно сглатывает слюну и быстро-быстро трясет головой, точно отгоняя видения. — Хватит с меня и… Пусть она остается на фабрике — я не возражаю, одобряю, поощряю. Хорошая инициатива, Элизабет, похвальная, когда-нибудь где-нибудь кем-нибудь тебе зачтется. Но я, я-то вовсе не хочу превращаться для этой девочки в… в… — раз за разом его губы сжимаются в спазме, точно живут отдельной жизнью и всеми силами противодействуют рождению этого короткого слова. Так некоторые люди не говорят о бедах, чтобы их не накликать.

— В отца? — хладнокровно подсказываю я.

Он прыжком вскакивает с места, будто я взорвала у него над ухом хлопушку. Потом оборачивается, и все его черты искажаются, точно отраженные кривыми зеркалами. Кончики губ съезжают вниз, на лбу начинают ходить желваки. Он обессилено машет руками.

— Да! Да, Элли, да! Знаешь ли ты, какое топливо питает фабрику? Подсказываю, это не дизель, не бензин, не нестерильные разноцветные бумажки, на которые люди молятся, как на святыню. Это мечты! Фабрика — это плавильный котел фантазий и грез, и пока есть мечты, она будет стоять. Каждая новая фантазия — это новый цех. Все, что составляет мою жизнь, ты видишь перед собой, все, что мне нужно, создается здесь. Я разум этого места, Элли, и оттого мы неотделимы. Как только я спущусь на землю, как только я перестану мечтать и искать вдохновения, фабрика придет в упадок. Подумай, зачем мне жалкое существо, которое будет ходить за мной хвостиком, называя словом на «п»!

Вот так. Вот так я невольно получаю ответ на вопрос, который не решалась задать. Вот так мои бумажные надежды, с треском оторвавшись от меня, взлетают на воздух, закручиваясь вихрем разноцветных обрезков. И сердце корчится, как червь, потревоженный светом, пока я пустая, как сосуд, пустыми, холодными пальцами тру веки, как будто это поможет мне проснуться.

— Ничего не изменится, это же только формальность, — тихо говорю я глухим мертвым голосом, и жаль мне сейчас совсем не себя. — Не думаю, что Шарлотте взбредет в голову звать тебя словом на «п» и что она будет тебе досаждать больше, чем в том случае, если мы не оформим все документы.

— Да, — поджимает губы Вонка. — Ну, раз это формальность, давай просто закроем на нее глаза, — делает он еще одну, довольно неуверенную попытку.

— Это создаст Шарлотте массу проблем в будущем, если она захочет оставить фабрику, — машинально убеждаю я, заторможенно удивляясь своей способности к связным ответам.

— Ага! — довольно хлопает в ладоши Вилли. — Но этого же никогда не случится! Никто в здравом уме никогда не захочет оставить фабрику!

— Но ты же не можешь за нее решить. У нее должен быть выбор. У нее должен быть шанс на то будущее, которое она сама изберет. И да, я знаю, что тебе это не по душе, но у нее должна быть настоящая семья.

— Я… я не знаю, Элли, — наконец сдается он, понуро опустив голову. — Это слишком скоропалительно. Я должен подумать.

— Конечно же. Я на тебя не давлю.

— Я бы не был в этом так уверен, — бормочет себе под нос он.

Я вижу, как ежится он под моим взглядом, как недоуменно сводит брови, чувствуя, как что-то во мне изменилось, но не понимая, когда и что именно и отчего ему вдруг стало так неуютно, неловко и холодно. Он с опаской касается моего плеча, примирительно улыбаясь, точно я волчонок, непредсказуемый зверь, от которого не понятно, чего ждать — укуса или ласки. Я не отзываюсь на это прикосновение. Слабо улыбаясь, я прощаюсь и вот уже спешу по извилистой тропинке обратно.

========== Часть 23 ==========

На линии времени каждого человека есть штрихи. У одних они расположены так близко и так густо, что напоминают траву на детских рисунках, у других их всего пара штук, одиноких, как дорожные указатели на отдаленных автотрассах. Но абсолютно гладких линий нет. Не бывает в природе. В жизни каждого когда-нибудь происходят события, разделяющие время на «до» и «после». Точки невозврата, перейдя которые, прежним уже не будешь. Наверное, лучше всего, когда их наступление внезапно: жизнь просто переписывает правила, забыв поинтересоваться твоим мнением, а ты учишься принимать новую действительность. Хуже всего, когда судьба предоставляет тебе выбор. Когда необходимость принятия решения необратима и кем ты проснешься на следующее утро, зависит только от тебя. Мгновение, от которого бросает в дрожь. Я, может, и томлюсь по недостижимым вершинам, но перемен не хочу, жить предпочитаю в статике и выбираю стабильность. Правда, чтобы мечты сбывались, нужна динамика. Чтобы быть любимой, нужно научиться любить самой, чтобы быть нужной, необходимо себя отдавать, чтобы достичь цели, сперва надо бросить вызов. Чтобы все складывалось так, как ты хочешь, надо не бояться принимать решения. Или за тебя их примут другие.

— У тебя есть выбор, — загробным голосом говорит мама. Пора привыкнуть к тому, что все ее реплики — это клише, подчерпнутые из третьесортных романов и мыльных опер, но я чувствую раздражение.

— Ты по чаинкам прочитала?

Две дымящиеся чашки с чаем и субботний задушевный разговор. На днях мама в очередной раз сделала пластическую операцию. Неудачно. Ее отутюженное лицо отныне приобрело выражение радостного удивления, заказав путь проявлению большинства естественных человеческих эмоций.

— Лиззи, пожалуйста, я лишь хочу, чтобы ты знала, что я поддержу любое твое решение.

— Ам-м, — нечленораздельно мычу я. То ли из-за пластики, то ли ей так хорошо удается держать себя в руках, но мамино лицо непроницаемо. — Я не ослышалась? Ты в самом деле считаешь, что я хочу… и-избавиться от него?

— Слава богу, — мама шумно выдыхает через нос, улыбаясь своей новой глупой улыбкой. — Слава богу, ты не хочешь. Срок еще сравнительно небольшой, а ты говорила с таким видом, что я… что я решила, ты пришла…

— Заручиться твоей поддержкой? — я обжигаю язык, делая жадный глоток из чашки. Все чтобы не наговорить лишнего. — Даже не знаю, радоваться ли мне, что у тебя не возникло желания избить меня мокрым полотенцем…

— Ты уже большая девочка, Лиззи, — мама опускает глаза, медленно разворачивая конфету в серебристой обертке. Ее наманикюренные пальцы дрожат. Я знаю, есть конфету она не станет: уже далеко за шесть — но она слишком сконфужена, чтобы смотреть мне в глаза. — И вольна строить свою жизнь из тех кирпичиков, из каких считаешь нужным. Я верю, что принимая решение, ты осознаешь последствия…

Снова чьи-то чужие слова, затертые многократными повторениями до полной потери смысла. Когда в маме включается режим генератора штампов, с трудом веришь, что она способна жить своим умом, а не бесконечно проецировать на себя чужие представления. Впрочем, хотеть того же что и другие — это тоже вопрос выбора, тоже проявление воли. И если она живет в гармонии с собой, то так тому и быть.

— Я думаю об этом каждый день, каждый час, — признаюсь я, опуская в чай кубик сахара. — Нет-нет, не о том, чтобы сделать то, в чем ты меня заподозрила, не надо вздрагивать. Я хочу этого ребенка больше всего на свете. А о том, какие альтернативы вообще возможны в моей ситуации.

— Альтернативы? — она так старательно произносит каждый звук, словно пытается пережевать мое слово.

— Ну да, — я машинально забрасываю еще один кубик сахара. — У меня была даже глупая идея ненадолго уехать за границу под каким-нибудь отвлеченным предлогом и родить ребенка там. А здесь, в нашем городе, подыскать хорошую бездетную семью, ну и знаешь, как это бывает… Приходить в гости по воскресеньям, баловать, приносить сладости. Стать крестной матерью для него… или для нее. Да, стать доброй феей крестной, — моя рука вздрагивает, и ложечка звякает о стенку чашки. — Нет, ну не идиотка ли я? Как будто я смогу жить как ни в чем не бывало, когда мой ребенок будет называть мамой другую женщину. О господи, у меня будет ребенок… Нет, это что-то запредельное… — Я роняю голову в ладони, локти — на стол. — Ты веришь в это? Я вот нет. Ни капельки, — бормочу я, потом отвожу руки от лица. — Страшно подумать, что меня ждет… Мне кажется, у меня ничего не получится. Да и вообще… что я знаю о взрослой жизни?

— А чего о взрослой жизни ты не знаешь? — мама улыбается, и трагический момент приобретает оттенки фарса.

— Ты не понимаешь…

— Так объясни, я хочу понять.

Я тоскливо смотрю на золотую волну, окаймляющую фиолетовую чашку. У нас дома вместо волны стоял бы золотистый вензель WW.

— С одной стороны, я живу взрослой жизнью, но с другой стороны, все это только маскировка. Я не принимаю никаких важных решений, от меня не зависят судьбы других людей, я не делаю ничего, что имеет какое-то ключевое влияние на внешний мир. Я пользуюсь благами, которые для меня создали другие. Я сижу у этого мира на шее — но так делают дети, им позволительно, ведь у них все впереди, они внесут еще свою лепту… А я? Я ничего не знаю об этой жизни: политика, экономика — все это в параллельной вселенной. Я играю роль взрослой, но ею не являюсь. Но я и не хочу никаких забот: я люблю праздность, веселье, фантазии. Это же неправильно…

— Лиззи, детка, но ты сейчас описала как минимум половину населения земного шара, — от изумления мама надкусывает конфетку, которую все это время теребила в руке, но, одумавшись, выплевывает ее обратно и кладет на край блюдца. — Взрослого населения, я имею в виду. Да и куда там половину: три четверти точно. Не всем же место в учебниках истории. Ты исполняешь свою роль, и хотя тебе она кажется более чем скромной, поверь мне, она ничуть не менее важна, чем другие. Главное, ты любишь то, что ты делаешь, вкладываешь в это душу. Это твое призвание. Маленькое? Я бы так не сказала. Ты работаешь с детками, ты для них, ну как это сказать, проводник в будущее. К тебе они приходят с вопросами, а уходят с ответами. И ты говоришь, это не важно? А ты знаешь, есть женщины, которые не работали ни дня — так что же, их жизнь ничего не стоит по твоим меркам? Их нельзя назвать взрослыми?

— Я не хотела тебя обидеть.

— Я и не приняла это на свой счет — ты, кстати, вообще знаешь, как популярны мои лампы в форме сов? Да, ты еще говоришь, что это неправильно: хотеть беззаботной жизни. Но этого хотят все! Все, кого ты считаешь взрослыми.

— Я не готова иметь ребенка, — как на духу выпаливаю я.

— Вот где источник, Лиззи, — мама победно улыбается. — Тогда еще одно откровение: я в своей жизни не встречала женщины, готовой к первому материнству. Мы все и всегда боимся того, что нам не знакомо. А такие консерваторы как ты боятся больше всех. Но это же не значит, что нужно от всего отказываться из-за голого страха перед будущим? Особенно, когда жизнь так коротка. Нужно быть открытой всему новому. Как говорится, откройся миру и он откроется тебе в ответ… Да и потом, если что-то не будет получаться, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь как… хм… а можно твои дети будут называть меня по имени? Мне на вид больше тридцати пяти никто не дает. А главное, я ведь для этого почти ничего не делаю! Природа постаралась на славу и спасибо ей большое. Ну и конечно, спорт, правильное питание, любимый муж и любимое дело вносят свой вклад.

— Спасибо, мы потом об этом еще поговорим, — рассеянно качаю головой я и снова тянусь за кубиком сахара. Ага, спасибо-мы-вам-перезвоним. Разве не трогательно: мама искренне полагает, что люди не достаточно наблюдательны для того, чтобы разглядеть руку пластического хирурга. Только ни для кого не секрет: всем хорош здоровый образ жизни, да морщины он не разглаживает, веки не приподнимает и другая форма носа также не в его компетенции.

— Если бы мои страхи ограничивались этим… Но я боюсь не столько того, что не справлюсь с ролью матери… Ведь я, скорее всего, справлюсь. Ведь у меня есть желание, есть воля, есть возможность!

— Конечно, Лиззи! — воодушевленно кивает мама, радуясь, как доктор, чей пациент с успехом прошел первую стадию лечения.

— Да, но вот Вонка… Для него известие о моей беременности станет неприятным сюрпризом — и поверь мне, это еще в лучшем случае. На самом деле, я не знаю, как он отреагирует, и больше всего я боюсь, что он отстранится и замкнется в себе. Вдруг это убьет его? Вдруг сломает?

— Лиззи, умоляю тебя, не утрируй — от беременности мужчины не умирают, — мама насмешливо морщит лоб. Он слабо морщится: сказываются инъекции.

— Ты просто не знаешь его…

— Как и ты, раз его реакция для тебя остается непредсказуемой.

— Понимаешь, он привык, что все его желания сбываются.

— Какая милая привычка. Я была бы тоже не против привыкнуть к чему-то подобному. А если серьезно, то Лиззи, когда ты уже перестанешь все драматизировать? Жизнь довольно прозаична и куда проще, чем тебе кажется. Факты таковы: мужчины действительно иногда не хотят детей. Но иногда они меняют свое мнение. И иногда это случается уже после того, как ребенок появился на свет.

— Да, но понимаешь… — с жаром начинаю доказывать я, но, осекшись, быстро замолкаю. На кухню, зевая и устало почесывая щетину, входит Саймон. Он, как всегда, в рубашке с закатанными рукавами, как будто только что сорвался с офиса и вот-вот уедет опять.

— Докладываю обстановку: ребенок заснул. Ее папа на вечер и по совместительству клоун, сказочник, фокусник и магазин игрушек смертельно устал. Для восстановления энергии ему требуется поцелуй и подписанный Вилли Вонкой контракт на смешную сумму в восемь миллионов фунтов. Любовь моя, — обращается он к маме. — первое к тебе, Лиззи — второе по твоей части.

Я пожимаю плечами:

— Боюсь, тут я бессильна.

— Не надо бояться. Посмотри на коллекцию брендовой обуви твоей матери, восхитись и узнай у нее все тонкости манипулирования мужским сознанием. На время передачи тайных знаний я даже готов выйти из комнаты и плотно захлопнуть дверь.

— Какие еще тайные знания? — мама невинно хлопает ресницами. — Совершенной женщине требуется совершенная обувь, в глубине души ты и сам это знаешь. Иди поцелую, а то еще рухнешь в обморок от переутомления.

Когда Саймон узнал о нашей свадьбе, он пришел в такой экстаз, что откупорил коньяк, подаренный им с мамой на годовщину, и самозабвенно упивался им весь вечер, каждый новый глоток сопровождая яркой, но абсолютно неуместной цитатой. Я еще не видела людей, которые были в таком состоянии аффекта от счастья. Он напрочь забыл, как ранее уверял меня в извращенных наклонностях моего жениха. Как в мультфильме про Скруджа МакДака, под звон кассового аппарата его зрачки превратились в значки долларов. Саймон даже налил Вонке и уж не знаю в каких выражениях сумел убедить его сделать глоток. Надо сказать, его настроение не упало ни на йоту, когда магнат, вытаращив глаза, выплюнул содержимое своего граненого стакана прямо ему в лицо. Дружески похлопывая Вонку по плечу (чем заставляя последнего тревожно скашивать глаза и двигать свой стул в противоположную сторону), Саймон протерся салфеткой и продолжил свое маленькое алкогольное празднество в одиночестве. Когда он дурным голосом стал петь блюзовые композиции и обращаться к Вонке «сыночек», мама решила, что пришла пора прощаться. И хотя Саймон почувствовал себя честным старателем, нашедшим алмазную пещеру, выгод ему получить так и не удалось. Напрасно он мучил меня и своих юристов, напрасно каждую неделю бандеролью присылал контракт. Из этих листков скучающий Вонка складывал то самолетики, которые несколько дней кружились под потолком, пока умпа-лумпы в красных мундирчиках не приволокли миниатюрные пушки и не сбили их артиллерийскими снарядами, то дракончиков, случайно спаливших занавески, то нестройный хор бестолково квакающих лягушат, которые, едва обретя лапки, спешили найти себе жилище в лакричных камышах. Но Саймон и не думал сдаваться.

— Кстати, я не рассказывала тебе новость? Фабрика будет расширяться, а у Вонки появится партнер.

— Лиззи, малышка, ты просто супер! Как хорошо иметь инсайдера. Надо будет сделать пару звоночков, пока цена на акции не взлетела. Подождите, я сейчас, тут нельзя медлить, — с несвойственной ему прытью он выскакивает из комнаты.

— А что за партнер? — интересуется мама.

— Франческа Скварчалупи.

Боюсь, мое лицо говорит больше, чем я хотела бы сообщить. По крайней мере, не скривить губы у меня не вышло. Франческа, прекрасная звездная Франческа, воспитанная на песне «We are the champions», распространилась по моей жизни, как вирус: молниеносно и беспощадно. Последние две недели не проходит ни дня, когда я бы не встречала ее то в коридорах, то у Бакетов, не наталкивалась на нее, выходящую из лифта, не слышала звонкое «Элизабетта!», спускаясь в шоколадный цех. Она берет меня под руку и, ослепляя улыбкой, с непритворным дружелюбием интересуется, как прошел мой день и где я нахожу такие красивые платья. И я чувствую себя совсем как в школе, когда к тебе вдруг ни с того ни с сего проявляет благосклонность черлидерша. То есть смущаюсь, путаюсь в показаниях и ощущаю странную беспричинную гордость за то, что меня сочли достойной внимания. Уютный мир фабрики рушится, пока я в присутствии Скварчалупи отчаянно пытаюсь быть кем угодно, только не самой собой: язвительно шучу, улыбаюсь уголком рта и говорю провокационные вещи. И кажется, весь мой вид кричит: «Посмотри, посмотри на меня! Я тоже классная, я интересная, со мной не соскучишься, давай будем друзьями!» Не презирать себя после такой эскапады у меня не получается. Я со стоном падаю лицом в подушку, втайне надеясь, что завтра ее не увижу. Но она приходит снова и снова мила и любезна. И снова мне хочется копировать ее стиль и манеры, научиться также открыто смеяться, запрокинув голову, а не сдавленно хихикать в кулачок, с простотой находить нужные слова, разряжать обстановку удачной шуткой и ни мгновение не сомневаться в своей привлекательности. Франческа — это фейерверк, свежий воздух, полет. Она — моя полная противоположность, а потому у меня прекрасно получается оттенять ее совершенство.

— Франческа Скварчалупи… Скварчалупи… хм-м, где-то я уже слышала это имя, — качает головой мама. — Дай угадаю, старая дева в брючном костюме, воспринимающая слово «рост» только применимо к карьерной лестнице?

— Да нет, молодая и довольно интересная…

Мама облизывает губы:

— Красивая?

— Очень.

— Замужем?

— Нет, но она как-то сказала мне, что уже много лет безответно влюблена…

— А ты и уши развесила? — мама громко фыркает. — А трогательную историю она тебе не поведала? Может, совета спрашивала?

— Ну да-а, — осторожно соглашаюсь я, не понимая, почему ее голос вдруг приобрел обвинительный тон.

— Элли, берегись, на таких женщинах должен стоять ярлык «не вооружена, но очень опасна»…

— Дорогая, на тебе точно есть такой ярлык! — с порога кричит сияющий Саймон, видимо, довольный результатом телефонных переговоров. — О ком болтаете, девчонки? Что я пропустил?

— О Франческе Скварчалупи. Где я слышала это имя?

— Скандал с «Империей», — Саймон чешет щетину. — А что?

Нелепо взвизгнув, мама зажимает руками рот.

— Что? — настойчиво переспрашивает Саймон.

Я сглатываю слюну:

— Ну, она и есть новый партнер моего мужа. Ты… ее знаешь?

За столом воцаряется гробовое молчание. Саймон мрачно поднимает мою чашку с остывшим, так и не отпитым чаем, но, сделав глоток, тут же кидается к раковине.

— Фу-у, Лиззи, сколько тут сахара?!

— Один кубик. Хватит пугать меня, давай без лирических пауз. Что с Франческой?

— Тридцать один кубик. «Так сладок мед, что наконец он горек. Избыток вкуса отбивает вкус».

— Можно хотя бы сейчас без цитат?!

— Прости, не удержался. Это был Шекспир, и он был так уместен… Ну когда еще Шекспир будет уместен?

— Саймон!

— Ну хорошо. Нет, лично я Скварчалупи не знаю, но я знаю о ней. Она вообще довольно известна в узких кругах. Как-то в «Таймс» была даже карикатура: Скварчалупи в костюме Вандервумен. А «Эсквайр» назвал ее лицом современного феминизма. Мнения о ней так противоречивы: ее называют авантюристкой, аферисткой, выскочкой, фам-фаталь… Но лично я бы назвал ее сукой.

В моей голове рождается колокольный звон, будто бьют в набат прямо между полушариями. Сердце дважды проворачивается против часовой стрелки.

— По…чему?

— Потому что ее поступки говорят сами за себя. Давай я расскажу, а ты сделаешь выводы?

— Угу, — слабо киваю я.

========== Часть 24 ==========

Как и положено хорошему рассказчику, Саймон сначала держит паузу, выжидая, пока не завладеет вниманием публики безраздельно. Наконец, удостоверившись, что наши взгляды прикованы только к нему, он садится во главе стола, прочищает горло и начинает свою речь:

— Лиззи, ты имеешь право не знать о Скварчалупи, но кто такой Роберто Моретти, знать обязана. Что? Нет, не знаешь? Неужели? Это сейчас фабрика мистера Вонки не имеет себе равных, но еще каких-то лет десять назад его первенство отнюдь не было неоспоримо. Войдя на рынок, Вилли Вонка бросил вызов целой династии шоколадно-конфетных магнатов в лице их последнего преемника: Роберто Моретти. Семья Моретти с давних пор занималась шоколадом: это была их ниша, завоеванная еще в девятнадцатом веке. С тех времен до наших дней компания непрерывно расширялась в лучших традициях вертикальной интеграции: посредством дочерних предприятий, раскиданных по всей северной Италии, фабрика отстаивала свою самодостаточность, отказавшись от импорта ресурсов и технологий. Это была не просто монополия, это было крупнейшее суверенное государство с абсолютным монархом во главе и традиционными принципами престолонаследия. В прессе ее именовали так же, как торговую марку Моретти: «Империей». И видит бог, она это заслуживала. Если ей чего и не хватало, так это свежих идей: их был тотальный дефицит, и каждая новая линейка продукции была не более чем хорошо забытой старой. Вот она, оборотная сторона традиционализма. Разумеется, на одном лишь размахе долго на плаву не удержишься, и хотя «Империя», по-прежнему, считалась первым номером среди себе подобных, собственные источники ее развития оказались исчерпанными, и от стадии зрелости компания плавно приближалась к стадии упадка. Приход мистера Вонки только усугубил общую несладкую ситуацию, переключив внимание инвесторов на многообещающие новинки и окончательно отвадив их от не сулящей выгод «Империи». Роберто Моретти, разумеется, не мог позволить какому-то непризнанному юному дарованию долго почивать на лаврах и бросил ему вызов. В итоге их соперничество растянулось на несколько лет, и они бежали к финишной черте почти вплотную, выбиваясь вперед с переменным успехом, пока на поле не вышел третий игрок — Франческа Скварчалупи. Но обо всем по порядку.

Роберто Моретти. Это был болезненно тучный человек, почти огромный, но всегда элегантно одетый, который, подражая Черчиллю, не выпускал из зубов сигары. Так вышло, что по долгу службы я встречался с Моретти неоднократно, и у меня сложилось о нем впечатление как о человеке, одержимом расширением. Это проявлялось не только в его отношении к компании и к собственному телу, но и в отношении к потомству. Детей у него было двенадцать, все мальчики, все от разных матерей. И для каждого Моретти готовил место управляющего одного из имперских филиалов. Мне всегда казалось, что Моретти плодил на свет наследников исключительно ради компании, дабы обеспечить верных стражей ее светлому будущему. Ему важно было, чтобы после его смерти «Империя» не распалась на части под губительным влиянием собственной мощи, ему нужна была железная рука, склеивавшая бы детали воедино, а лучше — железные руки. Из двенадцати детей только один был рожден в брачном союзе, он и был кронпринцем, а остальным была уготована участь придворных. Насколько мне известно, такое положение дел всех устраивало, особенно матерей будущих миллионеров.

Видишь ли, супруга Моретти умерла при родах и жениться во второй раз магнат посчитал накладным. Тем не менее, любовниц имел бесчисленное множество. И хотя он менял их по десять раз в год, они не держали на него зла: Моретти был щедр, великодушен и даже после разрыва продолжал решать их финансовые проблемы, в особенности если в союзе был рожден ребенок. В его фаворитки мечтали попасть многие ушлые барышни, но искал он себе подруг исключительно среди моделей и изредка — актрис.

— Как типично, — презрительно поджимает губы мама. — Поиграть с одной куклой, заскучать и сразу приняться за другую. Он, должно быть, был мерзким человеком.

— Он, должно быть, был несчастным человеком, — мимоходом возражаю я. — Выбирая этих женщин, он знал, что лишь деньги делают его привлекательным в их глазах. По сути он оставался одиноким.

— Мне он не показался ни мерзким ни одиноким, — хмыкает Саймон. — Не забывайте, что у него была «Империя», которую он боготворил. Вряд ли что-то кроме нее имело для него ценность. По крайней мере, пока он не повстречал Франческу Скварчалупи. Но дайте же мне рассказать. Как и положено, она была моделью, довольно малоизвестной, и, на первый взгляд, ничем не отличалась от его предыдущих пассий. Темноглазая красавица, влюбленная в роскошь. Они встречались месяц, другой, третий. Зная привычки Моретти, газетчики предсказывали их бурному роману скорый конец, однако время шло, а конца все не было. Минул год, а они все еще обнимались на фотографиях, сделанных на светских раутах. Общественность тогда не на шутку переполошилась, журналисты откуда-то раздобыли биографию Скварчалупи и муссировали детали в высосанных из пальца статьях вроде «Как удержать плейбоя?» или «Десять секретов обольщения от укротительницы волков». Конечно, все это были домыслы: никто не знал, в чем заключался секрет Скварчалупи, но очевидно, что-то особенное в ней все же было, если спустя двадцать с лишним лет после смерти жены Моретти сделал ей предложение. Скварчалупи, немного помучив его сомнениями, согласилась. Однако счастье молодоженов было недолгим. Через год после свадьбы Моретти скончался. Вскрытие показало, что смерть наступила в силу естественных причин, от кровоизлияния в мозг, и как бы ни хотелось журналистам опорочить молодую вдову, у них не было для этого оснований. Однако оглашение завещания не просто поставило Скварчалупи под дуло всеобщих подозрений, но и обернулось вопиющим скандалом. Дело в том, что всю «Империю», от первого кирпича до последнего цента, Моретти завещал супруге, а детям оставил лишь скромные денежные компенсации. Это было немыслимо. Чтобы длинноногая двадцатилетняя выскочка без высшего образования владела компанией с миллиардным оборотом? Чтобы Моретти, оплативший учебу своих сыновей в университетах Лиги Плюща, дабы подготовить к тому, что их ждет, мог всерьез рассчитывать, что его жена со всем справится? Бывшие любовницы магната объединились в коалицию и настояли на повторном расследовании, и пока оно продвигалось, брызгали ядом с газетных полос и телеэкранов. Никто не верил в невиновность Скварчалупи, казалось, вся шоколадная индустрия жаждала возмездия. Но, как и утверждал нотариус, завещание было подлинным. Нашлись десятки свидетелей, которые могли это подтвердить, и даже нанятые любовницами специалисты-графологи, сравнив образцы почерка, лишь развели руками. Смерть была убедительной. Решение Моретти — неоспоримо. Легендарная «Империя» перешла в руки Скварчалупи, и, как и было предсказано, она начала с того, что инвесторы называют реструктуризацией, то есть уволила весь персонал и продала с молотка здания, оборудование, технологии и даже незадействованное сырье — абсолютно все. Так компания с многовековой историей перестала существовать, а твой Вонка, Элизабет, остался единственным волком в лесу, у кого еще были зубы. На часть вырученных денег Скварчалупи начала строить свою компанию, более чем скромную по сравнению с «Империей», и затаилась. Несколько лет о ней никто ничего не слышал. И вот теперь, Лиззи, ты говоришь, что Скварчалупи приехала сюда и предложила мистеру Вонке партнерство. Ты понимаешь, чем это чревато?

— Она хочет содрать с него шкуру, — отвечает за меня мама, пока я пытаюсь подавить нервную дрожь. Мои глаза уже на мокром месте, кончики пальцев холодные как лед. Боже мой! Кто бы мог подумать, что милашка Франческа способна на такое?! Бедная фабрика! Бедный Вонка! Если с фабрикой случится то же, что и с «Империей», Вонка не переживет! А вдруг… вдруг его жизнь уже в опасности? Надо немедленно рассказать ему все!

Меня мутит, в горле встает ком. Я вскакиваю с места и, на ходу прощаясь, вылетаю в прихожую, где, накинув на себя пальто и не теряя времени на то, чтобы застегнуть пуговицы, распахиваю дверь наружу.

— Лиззи, Лиззи! — выскакивает вслед за мной взволнованная мама. — А Чарли?

— Я вернусь утром. Все равно не хочется ее будить, — скороговоркой выпаливаю я, застегивая сапоги. — Приготовь ей, пожалуйста, блинчиков, Чарли от них без ума. Только смотри, чтобы не увлекалась шоколадной пастой.

— Я… хорошо.

— Все будет хорошо, Лиззи, не волнуйся. Вилли Вонка найдет способ, как расправиться со стервой, — успокаивает меня Саймон. — Если что, скажи ему, что у меня есть контакты прекрасных финансовых и юридических консультантов и за небольшие комиссионные я могу свести его с людьми, которые решат все его проблемы.

Не размениваясь на ответ, я выскакиваю на холод и перепрыгиваю через обледеневшие ступеньки, чудом при этом не рухнув с крыльца. Стук в висках становится невыносимым. Только бы успеть, только бы не было слишком поздно.

Но не сделав и пары шагов, я замираю на месте. У дома стоит малиновый «Феррари», весь новенький, блестящий, как на фото в каталоге, с огромной эмблемой WW на крыле… так, минуточку, что это? Зрение подводит меня? Я быстро моргаю, но видение не исчезает. EW — упрямо говорит мне вензель. Несмотря на холод, верх машины откинут, и Вонка, сидящий за рулем в цилиндре и очках-авиаторах, жестом подзывает меня к себе. Я иду вперед, чувствуя, как с каждым шагом кости превращаются в пластилин.

— Хорошо, что ты вышла, Элли! Значит, я как раз вовремя! — приветливо улыбается Вонка. — А где девочка? Мне стоит начинать радоваться? Ты нашла ей новый дом?

— Она уснула. Я приду за ней завтра. А где лифт? — я отвечаю на автомате и также на автомате забираюсь в салон и пристегиваюсь ремнем.

— Дома, конечно, — разочарованно хмыкает он. — Я хотел преподнести тебе подарок эффектно, чтобы ты завизжала от радости. Но ты этого не сделала и теперь я расстроен. Хотя тут, на этой… штуковине, даже твой вензель есть — ты заметила? У тебя теперь свой вензель, в связи с чем я подумал, что может, тебе стоит сменить имя? Не пойми меня превратно, но выглядело бы лучше, если бы тебя звали Вильгельминой или Моникой… Элли? Элли, ты слышишь меня? — он щелкает пальцами перед моим лицом. — Неудачное время для медитации!

Я поднимаю на него полные слез глаза.

— Тебе настолько не понравилось?! — ужасается Вонка.

— Да при чем тут… Просто я узнала скверную новость, даже не знаю, как сказать…

— Ох, Элли, плохие новости не должны так выбивать тебя из колеи, — он сочувственно гладит мою коленку, не подозревая, каким ударом эта новость должна обернуться для него самого.

— Фабрика в опасности. Саймон все рассказал. Франческа разорила Роберто Моретти. Была реструктуризация. Она хочет сделать то же самое с тобой, — бессвязно выдавливаю я и к концу третьего предложения уже начинаю всхлипывать.

— Я ничего не понял, — честно говорит Вонка и достает из нагрудного кармана карминный платок. — На вот, возьми, успокойся. В последнее время ты стала такой плаксой.

— Прости.

Я подаюсь вперед и, неумело обняв его, утыкаюсь лицом ему в грудь. Запах вишневой пастилы скрывает нотки дорогого парфюма, и я думаю, как хорошо, когда жизнь наполнена теплотой и любовью. И как мало мне на самом деле нужно, чтобы чувствовать себя счастливой. Вонка сперва делает попытки отстраниться — я чувствую, как он морщится — но потом сдается и заключает меня в объятия.

— Ну-ну, Элли, что ты раскисла? — слышу я над ухом его шепот, укоризненный, но вместе с тем неуловимо нежный. — Так что там с Франческой?

— Она не та, за кого себя выдает, но в двух словах не расскажешь.

— Если ты намекаешь на ее роль в судьбе этой мануфактурки с громким названием, то мне все известно.

— Известно? — я приподнимаю голову и встречаюсь с ним удивленным взглядом.

— Ха! — самодовольно фыркает он. — Разумеется, я навел справки! Ты же не думаешь, что я совсем ку-ку?

— Да, но ведь… Тебе не показалось, что фабрике может грозить судьба «Империи»?

— Не показалось, — категорично отрицает он.

— И ты не думаешь, что Франческа тебя обманывает?

— Не думаю. Я думаю, нам пора ехать. Твой холодный нос я чувствую даже через жилетку.

— Но, но ведь… Разве не подозрительно, что она бывает на фабрике так часто?

— Какая чушь, — манерно мурлычет Вонка, трогаясь с места. — Она бывает здесь только в будние дни. Когда у меня выходные, ее не видно не слышно.

— Но у тебя же нет выходных!

— Нонсенс! У всех есть выходные… Ты пристегнулась? Авто — это не стеклянный лифт, — назидательно говорит он. — Помни, что в целях безопасности пристегиваться необходимо сразу же, как займешь сидение. И когда будешь за рулем, веди машину осторожно, не превышай скоростной лимит, сбавляй скорость на перекрестках…

— Подожди-подожди, я что-то не помню, чтобы у тебя были выходные. На моей памяти ты все время работал.

— Вот и нет! Тебе должно быть стыдно, что ты забыла. А как же день нашей свадьбы? Это же самый лучший день в твоей жизни!

— А в твоей? — переключаюсь я, понимая, что именно этого он и добивался, но не в силах противостоять искушению задать этот вопрос.

— А в моей бывали и лучше, разумеется, — отрезает он, наградив меня ослепительной улыбкой. — Я же живу дольше.

— Но все равно Франческа…

— Так, Элизабет, хватит. Тебе стоит довериться мне и понять, что фабрике ничего не угрожает. Про Франческу же я слышать больше не хочу.

Чувствуя неудовлетворенность тем, что меня не захотели выслушать, и глубокую убежденность в собственной правоте, я отворачиваюсь к окну. Похоже Франческа — умелый манипулятор, раз заслужила особое доверие Вонки. Что ж, это следовало понять еще из истории Саймона: сколько девушек встречал на своем пути неуемный Моретти, и лишь ей удалось женить его на себе. А потом что? Убить? Подделать завещание? Я раз за разом вспоминаю непосредственный смех Франчески, ее трогательную легкость, ее добродушный нрав и понимаю, что мне все сложнее верить тому, что рассказал Саймон. Я тоже попала в сети обаяния этой женщины, я тоже не хочу, не могу верить, что она способна на что-то дурное, а потому прекрасно понимаю Вонку: ему так тяжело сходиться с людьми, что если он подпускает к себе кого-то, он не позволяет проникнуть в свои мысли и тени сомнения. Между тем, мне нужно держать ухо востро и не позволять чарам Франчески туманить мой разум. Будет лучше всего, если я спрошу ее о произошедшем с «Империей» прямо. Посмотрим, как она представит эту историю.

========== Часть 25 ==========

Никогда не понимала всеобщих оваций вокруг Дня всех влюбленных. Почему именно дата, число в календаре, — это повод открыть свои чувства для тех, кто втайне мечтает о взаимности, и бешеный триумф любви для тех, кто уже встретил свою половинку? Весь мир, словно обезумев, кричит тебе «Я есть! Я люблю! Мы любим!» — и единственный способ спастись — это просидеть весь день в четырех стенах. Пусть я говорю как ханжа, но по-мне, когда любовь напоказ, она перестает быть таинством и чудом и неизбежно становится предметом обсуждения и нередко осуждения, чем-то бытовым и банальным — чем-то, на чем легко заработать, если ты продаешь цветы и открытки.

Возможно, мое предвзятое отношение сформировала старшая школа. День святого Валентина в школе больше всего напоминал объявление результатов конкурса на привлекательность и популярность. Тебе отдавали свои голоса в виде картонных сердечек — и тем самым фактически цепляли на тебя ценник. Чем больше сердечек соберешь, тем выше твои шансы «вписаться». Понятное дело, что мне ежегодно напоминали, какой я аутсайдер. Я не переживала по этому поводу лишь потому, что заранее знала, чего ожидать.

Наверное, поэтому, став педагогом, я взяла себе за правило следить, чтобы в этот день все девочки из моего класса получили хотя бы по одной открытке. Для этого за неделю до праздника мальчики по очереди тянут из шляпы бумажки с именами одноклассниц, чтобы дело решил случай. Потом, конечно, начинается обмен и торг за то, кто кому будет делать подарок, но моя роль выполнена — ни одна девочка в итоге не остается без внимания.

Шарлотта, которую по моей большой просьбе (и благодаря пламенному обещанию помочь с поиском средств на новые стулья для актового зала) зачислили в мой класс, досталась Руперту Даури — апатичному сыну местного банкира, чьи родители хвастают принадлежностью к древнему аристократическому роду, хотя, ни для кого не секрет, оба начинали с работы в закусочной. Но сердце Руперта Даури, как и сердца большинства мальчишек класса, принадлежало белокурой Китти Джей Кинг, доставшейся Бобби Перкинсу, который не желал идти ни на какие сделки. Так бы каждый и остался при своем, если бы не Люк Декстер, который, зная слабости Бобби, обменял право подарить открытку Китти на коллекцию наклеек с футболистами и стеклянный шар со снегом, а потом поменялся с Рупертом на возможность быть “валентином” Шарлотты. Так я поняла, что намерения у мальчика самые серьезные.

После окончания учебного дня Чарли, до этого небрежно запихнувшая открытку в пенал, отвечает мне довольно категорично:

— Да ну его, этого Люка. Он же не расчесывается.

— Я уверена, что расчесывается. Просто он от природы кудрявый.

— Вот именно, — Шарлотта многозначительно кривит рот. — В него словно молния ударила. Трижды.

Я придерживаю перед ней входную дверь:

— Ну и что? Зато он танцует, как Майкл Джексон.

— Трижды.

— Какая же ты вредина, Чарли. Он один из немногих, кто сделал валентинку своими руками.

— Мне что теперь, устроить церемонию награждения? — огрызается Шарлотта, резво сбегая вниз по скользкой лестнице. Ее пушистые волосы развеваются за плечами. Остановившись на нижней ступеньке, она оборачивается и возмущенно продолжает: — Как вы себе это представляете? Барабанная дробь, шоколадная медаль? Умпа-лумпы маршируют строем, Люк — на пьедестале?

— Чарли, — смеюсь я, опуская ладонь на перила. — Ты преувеличиваешь. Я лишь советую тебе быть более благодарной к людям, которые хотят сделать тебе что-то хорошее.

Но если Шарлотта начинает ворчать, так просто ее не остановишь:

— Да, можно, например, запустить фейерверк так, чтобы из огоньков сложилось имя «Люк». Или пусть самолет напишет это в воздухе. Давайте еще привлечем к организации мистера Вонку: он любит эффектные зрелища. Я сказала Люку «спасибо» и хватит с него… Ох, миссис Вонка, какой снег, какой снег! Фантастика! Я весь день мечтала сделать так! — и она кидается спиной прямо на сугробы и начинает сводить-разводить руки и ноги.

Снег, выпавший утром, и правда что надо: мягкий, чистый и хрустящий, как упаковка крекеров. Кое-кто из учеников уже успел оценить его прелесть и соорудил у ограды снеговика в очках и с синей пуговицей вместо носа.

Я нагибаюсь, чтобы поднять рюкзак, который сбросила Чарли, но та кричит:

— Оставьте его! Лучше присоединяйтесь — сделаем двух снежных ангелов!

Мы на школьном дворе, где толпятся родители, ученики продолжают выходить из дверей, — так что место и время явно неподходящие. Вид учителя, резвящегося в снегу, как дитя, может не только подорвать репутацию, но и породить повод для злых шуток. К тому же, я слишком легко одета и после снежной экзекуции могу замерзнуть, а то и заболеть. Поэтому я протестую:

— В другой раз.

— Когда взрослые говорят “в другой раз” — это значит “никогда”! Давайте, миссис Вонка, решайтесь! — громко подначивает Шарлотта.

— Нет, Чарли, я не…

— Ну-у же, не будьте скукой-букой! — она садится и, не прицеливаясь, бросает в меня снежком. Он попадает куда-то в район коленки.

Меня спасает Эдвин, сделавший знак рукой. И я, сославшись на срочные дела, отхожу в сторону.

— Ты как раз вовремя, — жалуюсь я. — Еще бы чуть-чуть, и я бы беспомощно валялась в снегу.

— Элизабет, ты же обычно не идешь на поводу у детей, — хмыкает Эд. По настоянию Мэтти с очков он перешел на линзы, но по-прежнему касается переносицы, поправляя невидимую оправу.

— Обычно нет, но ведь и Шарлотта не совсем обычный ребенок. Я… я так хочу, чтобы она меня любила — это очень гнусно с моей стороны, да?

— Это естественно с твоей стороны, ведь ты, насколько мне известно, имеешь в планах удочерить эту девочку. Но тебе ничего не нужно делать, чтобы заслужить ее любовь. Просто люби ее и будь рядом, когда нужна. Все произойдет само собой. К тому же, что-то мне подсказывает, что она бы только обрадовалась, узнав о твоих намерениях.

— Хотелось бы верить, Эд. Хотелось бы верить… Как поживает малыш Джейки?

— Научился поднимать головку и тащит в рот все, что ни дай. Я… я знаю, что окружающих раздражают молодые родители, которые могут говорить только о своих детях, поэтому я сознательно не поднимаю эту тему, чтобы не быть утомительным… — он смущенно запинается и краснеет прямо на глазах.

— Расслабься, Эд, — я тыкаю его в плечо. — Скоро я буду утомительной, и лучше бы тебе дать мне карт-бланш.

Мы смеемся, но смех этот немного неловкий: стать настоящими друзьями мы так и не сумели, и особенно остро это ощущается в День всех влюбленных. Между мной и Эдом всегда будет стоять призрак признания и отказа, этот дух, бесплотный фантом разрушенного замка.

— Как… как мистер Вонка готовится к появлению на свет наследника? — с запинкой спрашивает Эдвин, почувствовав, что пауза затянулась, и сразу же морщится: — Прости, я не хотел, получилось бестактно… Не стоило…

— Нет-нет, все нормально, он еще не знает, — я отвожу глаза, гадая, что теперь будет думать о нас Эд. Правда открылась мне полтора месяца назад, а я пока не поставила своего мужа в известность — чем это можно объяснить? Что бы ни вообразил Эдвин, это не добавит очков Вонке, а мне придаст жалкий вид.

— Элизабет, мне бы не хотелось сгущать краски, — осторожно маневрирует Эд, — …и ты сама знаешь, я не хочу говорить очевидных вещей, но… Твое положение скоро станет заметно невооруженным глазом.

— Знаю-знаю, перед смертью не надышишься. Но просто пока не было подходящего момента, — оправдываюсь я, и если до этого я не выглядела жалкой, то сейчас выгляжу совершенно точно.

— Матильда сорвала меня с урока, чтобы сказать о том, что у нас будет ребенок. Я вернулся в класс на согнутых коленях и улыбался, как умалишенный, чем породил разные толки среди учеников, — деликатно замечает Эд. — Здесь не бывает неподходящих моментов, но бывает… неуверенность.

— Эд, пожалуйста…

— Элизабет, — он вдруг берет меня за руку и крепко сжимает ее, пристально глядя в глаза. — Ты будешь прекрасной матерью. Ты умеешь любить. Это такой же талант, как уметь танцевать или собирать микросхемы. Кому-то нужны годы, чтобы научиться, а кто-то схватывает на лету. Ты была рождена, чтобы любить: любовь сделала тебя прекрасной.

— Эд, ты сам не свой, — ошарашенно киваю я, убирая руку. — Закадровой музыки не хватает.

— Подожди, я лишь хочу сказать, что… — он понимает глаза вверх, словно прося помощи у Всевышнего. — Что… что…

— Что?

— Что не нужно вести глухого человека в оперу и ожидать благодарности.

— Что?

— …Но если глухой все же решит прийти, он должен заплатить за билет. Правила едины для всех. И не притворяйся, что не поняла. Метафоры — твоя сильная сторона.

Мне хочется сказать, что он неправильно определил ситуацию, что его аналогия не имеет ничего общего с действительностью, что не так уж я и хороша в любви, если на то пошло, и нечего делать из меня романтическую героиню, но я молчу. Я внезапно понимаю, что из-за глупой игры в молчанку стала противна сама себе, что устала хранить эту тайну, что у меня больше не осталось сил для того, чтобы мысленно подбирать правильные слова и проигрывать возможные варианты развития событий. В конце концов, то, что произойдет, неизбежно. И хотя бы ради того, чтобы больше никогда не услышать от Эда этой метафоры, стоит бросить карты на стол.

Поэтому когда мы с Чарли добираемся до фабрики, я, не меняя строгого наряда, бегу разыскивать Вонку, чувствуя, что еще немного, и нетерпение разорвет меня надвое. Во мне все так кипит, сердце так колотится, что я удивляюсь, почему вообще медлила. И вот что странно, ни одной крупицы сомнения я не ощущаю, словно мои внутренние жернова самоедства перемололи все их в пыль. Я скажу — и будь что будет. Отныне для меня нет ничего хуже неопределенности. Жизнь научила, что иллюзорные надежды — это и амброзия, и смертельный яд. Отступать некуда.

И я лечу по Шоколадному цеху, как пущенный снаряд. Двигаясь по инерции, я не верю, что во вселенной существует хотя бы одна вещь, которой было бы под силу остановить меня.

Но вселенная непредсказуема. Вкрадчивый голос Франчески возникает из тишины зарослей и дает мне пощечину:

— …сказать Элизабетте. …конечно, хорошенькая, но пустоголовая. Ты поэтому…?

Я замираю на месте, точно кто-то повернул рубильник, перекрыв питание, и молю бога, чтобы мое присутствие осталось незамеченным. Как во второсортном детективе, чтобы увидеть говорящих, мне приходится снять туфли, опуститься на корточки, подползти ближе и спрятаться за буйно разросшимся лакричным кустом. Я произвожу много шума, но не вызываю подозрений. С места наблюдения мне видно часть полянки с шипучим вулканом, но этого достаточно: Вонка с отсутствующим видом стоит у подножья, а Франческа, в странных очках, похожих на реквизит к шпионскому блокбастеру, ищет что-то в траве.

Итак, если моя фантазия не совсем дурная, то говорили они обо мне. Я ясно слышала, как Франческа произнесла мое имя, а вернее, его претенциозный итальянский аналог. А дальше что? Она сказала, что я хорошенькая, но пустоголовая? Вот парадокс: а я всегда больше себя позиционировала как страшненькую умницу. Если только эта характеристика относилась ко мне, в чем нельзя быть уверенной, поскольку любой мужчина, услышав подобный комментарий в адрес собственной жены, оскорбится — а очаровашка Франческа едва ли этого добивалась. С другой стороны, не похоже, чтобы Вонка выглядел оскорбленным. Вон, стоит себе, поигрывая тростью, как ни в чем не бывало. Нет, пожалуй, он делает это даже слишком небрежно, есть что-то нарочитое в его позе, как будто он старается скрыть нервозность.

Так, Элизабет, хватит придумывать. Слушай, и увидишь, что тебе померещилась очередная ерунда — шутки подсознания, ищущего предлог к отсрочке.

— …уверена, — хмурится Франческа. — Я вертела его в руке, а оно выскользнуло прямо из пальцев и куда-то укатилось. Accidenti! Я уже просканировала каждую травинку! Что за день сегодня!

— У-у-у, тогда, возможно, это призрак Моретти за ним вернулся, — с наигранным испугом говорит Вонка, изобразив пальцами волну. В темно-фиолетовом костюме-тройке он почти сливается с вулканом, одно лишь лицо выделяется жутким бледным контрастом.

— Неостроумно, — Франческа делает несколько шагов влево и я перестаю ее видеть. — Когда Роберто надевал мне его на палец, он рассчитывал, что я его не сниму до самой смерти.

— О-у. Видимо, оно тебе не сильно нравилось. Что ж, это понятно: у Моретти никогда не было вкуса.

— До моей смерти, а не до его, stupido. И вкус у Моретти был безупречный: беспроигрышная классика. Он отдавал дань традициям и качеству, а не новомодной дешевке.

— Ауч! — притворно вздрагивает Вонка. — Напомни мне, чтобы я на тебя обиделся.

Из внутреннего кармана он извлекает небольшой планшет и, быстро сделав несколько пометок, убирает его обратно. Франческа, ругаясь сквозь зубы на родном языке, подходит ближе и теперь целиком и полностью попадает в мое поле зрения. На ней бордовая охотничья шляпка с длинным пером, которая в сочетании с коричневыми сапогами на толстом каблуке наводит на мысли, что где-то поблизости у нее припрятана двустволка. Удивительно, до чего органично она выглядит на фоне мятного луга и каменистого подножья. Напоминает одну из тех девушек из американских вестернов, которые ныряют с двадцатиметровых скал, объезжают диких лошадей и ловко орудуют лассо.

— Нашла! — Франческа с победным видом бросается на землю и, распрямившись, сбрасывает шпионские очки, параллельно любуясь, как на ее пальце сверкают драгоценные камни.

— Мои поздравления, — кивает Вонка, нетерпеливо протягивая ей раскрытую ладонь. — А теперь, пожалуйста, то, что ты обещала. Не понимаю, зачем устраивать эти игры в «догони и отдай».

Звонко захохотав, Франческа достает из сумочки бежевый конверт и протягивает ему, но когда пальцы магната смыкаются на бумаге, вместо того, чтобы отпустить, тянет конверт на себя, заставив Вонку приблизиться.

— В «догони и отдай» мы сыграли пятнадцать лет назад, и я выиграла. А это совсем другая игра, — отрывисто произносит Франческа так, как это сказал бы Дон Корлеоне.

— Может… отпустишь? — Вонка сдавленно улыбается дежурной улыбкой, стараясь вырвать конверт из цепких лапок Скварчалупи.

Ответная улыбка Франчески больше всего напоминает хищный оскал. Перед тем как отпустить, она фамильярно треплет Вонку по щеке, как карманного песика, что он безропотно сносит.

— Существует две возможные причины, почему я здесь. Ты или боишься меня, или хочешь. Но обе одинаково лестны.

Мимо с равнодушным видом шествует элегантный умпа-лумп в шляпе-котелке и с тросточкой. Заметив меня, в неестественном положении скрючившуюся в кустах, с бурей эмоций, отобразившихся на лице, он без малейших признаков удивления приподнимает шляпу. Потом вынимает из кармана жилетки часы с цепочкой, смотрит на циферблат и, поцокав языком, спокойно отходит в сторону.

Когда я, проклиная все на свете, вновь перевожу взгляд на сцену, там стоит один лишь Вонка, который, поджав губы, знакомится с содержимым конверта. Внезапно он поднимает глаза и смотрит прямо в мою сторону. Сердце обрушивается вниз, как вагонетка на американских горках.

— Элизабет, к твоему сведению, оттуда тебя прекрасно видно.

========== Часть 26 ==========

Я поднимаюсь на ноги, сконфуженно кусая губы. Выходит, и Франческа прекрасно видела, как я прячусь в кустах, точно не живу на фабрике (сказать «здесь хозяйка» язык не поворачивается), а пробралась сюда с улицы воровать конфеты. А может — и это намного хуже — звездная бизнес-леди увидела во мне карикатуру на ревнивую жену в бигудях и со скалкой, которой повсюду мерещится обман и которая не может спать, есть, жить спокойно, если муж находится вне ее поля зрения. Как ни крути, ну и идиоткой же я себя выставила перед Франческой, если она заметила меня в этих зарослях. Впрочем, успокаиваю я себя, вряд ли она бы вела себя столь дерзко, зная о моем присутствии.

— «Существует две возможные причины, почему я здесь. Ты или боишься меня, или хочешь. Но обе одинаково лестны», — передразниваю я итальянский акцент, которым была произнесена эта совершенно постановочная фраза, ожидая объяснений.

Вонка, скривив рот, продолжает вчитываться в листочек бумаги у него в руках:

— Нет. Неправильно. Ты здесь, потому что ты вышла за меня замуж. По своей воле, это важно. Надеюсь, — он косит на меня одним глазом. — По своей воле?

— По своей, — подтверждаю я. — Но я лишь повторила фразу Франчески. Что она хотела этим сказать?

— Почему бы тебе не спросить у нее, что она хотела этим сказать? — с четкостью диктора на радио отражает мои слова Вонка, снова опуская взгляд на лист и пробегая по строчкам.

— Исходя из того что я слышала, вы с ней давно знакомы, — это правда? — упорно продолжаю настаивать я.

— Правда.

— И-и?..

— Прости, я кажется, потерял твою мысль. К чему там привязано «и-и?» — Вонка сгибает листок поперек и вкладывает его назад в конверт.

— Как вы познакомились? Давно? Права ли она, утверждая, что ты или боишься ее, или… ну, или находишь ее привлекательной? Зачем она здесь наконец?

— Слишком много вопросов, — назидательно поднимает указательный палец магнат. — Иногда мне кажется, что ты воспринимаешь меня как многотомную энциклопедию. Но я кондитер, а не справочник, и вопросы — это такая скука. Ладно еще вопросы о сладостях: они бывают интересные, каверзные, но вопросы о Франческе — тоска зеленая, — он закатывает глаза. — А подслушивать в кустах и вовсе моветон. Да-да. Я всегда знал, что ты любишь поточить уши.

— Так не говорят: «поточить уши», — бурчу я себе под нос, но Вонка только отмахивается.

Рукой он подзывает недавнего умпа-лумпа в шляпе и с серебристой цепочкой часов, тянущейся к карману жилета.

— Октавиан, рад тебя видеть! Как дела в цехе Невероятно-горького Шоколада для Любителей Головоломок и Других Сложных Задач?

— Как всегда, обстановка напряженная, — сокрушенно вздыхает умпа-лумп.

— Снова политика?

— Если бы! Черные дыры. Уже вторую неделю длится бурная дискуссия о том, что случится с астронавтом, если он провалится в черную дыру. Выделились два лагеря: одни считают, что гравитация растянет его до толщины волоса, другие — что пролетев горизонт событий, он сгорит в стене огня.

Я впервые вижу такого разговорчивого, интеллигентного умпа-лумпа. Я бы смотрела на него во все глаза, не будь мне так стыдно из-за места нашей недавней встречи.

— Ну, это легко проверить! — ослепительно улыбается Вонка. — Пусть кто-нибудь возьмет стеклянный лифт: там есть кнопка «вверх», которая выведет вас на орбиту, а потом в открытый космос, и кнопка «кислород», которая подарит возможность дышать. Кнопка «гравитация», кажется, тоже была, но я не уверен.

— Да, но как те, кто не в лифте, потом узнают, что на самом деле случилось с тем, кто внутри?

— О, легче легкого, Октавиан! Пусть в лифте полетят все спорщики. Тогда все и узнают, — отрезает Вонка. — Будь добр, занеси это по дороге в цех изобретений, — нагнувшись, он протягивает умпа-лумпу конверт Франчески. — Скажи, чтобы сделали точно по рецептуре, протестировали и, как будет готово, сразу же дали мне знать.

Умпа-лумп, ослабив шелковую удавку галстука и сдержанно кивнув, спешит исполнять приказ.

— Что в этом конверте? — тихо спрашиваю я, уже ни на что не надеясь.

Но Вонка не был бы Вонкой, если бы был предсказуемым. Он хмыкает, а потом с не терпящим возражений видом протягивает мне руку.

— Пойдем, Элли.

Карманным собачкам отдают команды с той же интонацией. Ко мне, Элли. Рядом, Элли. Да и я поступаю, как выдрессированная левретка: доверчиво, безропотно и радостно хватаюсь за обтянутые лайкой пальцы. И на то есть свои причины. Когда Вонка держит меня за руку, волоча за собой по лабиринту фабричных ходов, он словно отдает мне и свое зрение тоже. И я вижу совсем другую фабрику: не скрытную, враждебную, напоенную первобытными и таинственными, подчас зловещими, восторгами и ужасами — но живую, покорную, игривую, неизменно прельщающую своим безумием. Как укрощенный волк, который лижет лицо хозяина, но откусит руку всякому другому, кто захочет его приласкать. Ладонь Вонки становится нитью Ариадны, держась за которую, я получаю допуск в сердце этого мира, откуда мне открывается тайный смысл происходящего, и я сама словно становлюсь частью окружающих меня чудес. Тогда в избытке чувств я обычно говорю Вонке, что он волшебник, на что он небрежно отмахивается тростью и пренебрежительным «Нонсенс!», произносимым уголком рта, как бранное слово.

И вот сейчас самое лучшее повторяется — он снова тянет меня за собой в сумасшедшем темпе, едва ли не вырывая мою руку из плечевого сустава, снова я чувствую себя под его покровительством. И снова вокруг огни, блеск, феерия двойственной сказочной жизни, где горечь так сливается со сладостью, что их уже невозможно разлучить, где поверить значит увидеть, где обыденностью стало необыкновенное, а таинство превратилось в тайну. И внезапно я всей душой осознаю удивительную вещь: я принадлежу этому месту. Не только в те минуты, когда Вонка ведет меня за собой, но и вообще, всегда. Так же, как Чарли, как умпа-лумпы и Бакеты, — я ему принадлежу. И снова, тайком, осторожно я касаюсь своего живота, слушая скрытое. Мы принадлежим. Отныне только «мы».

— «Комната серпентов», — читаю я надпись на кнопке лифта. — Я что-то слышала о серпентах.

— О-о! Неужели? — поджимает губы Вонка. — Странно, ведь о Великании ты узнала совсем недавно… Ну, в любом случае, прекрасно, что тебе все известно! Это значит, ты не остолбенеешь от ужаса в самый неподходящий момент.

Не успеваю я ощутить холодок подозрения, удивиться, почему я должна бояться музыкальных инструментов, и поинтересоваться при чем тут Великания, как лифт резко берет влево, и я падаю на Вонку, который стоит ровно, на обеих ногах, да еще и умудряется сохранять осанку. Страдальчески вздохнув, он мягко кладет мне руку на плечо и довольно настойчиво отодвигает в сторону.

— Как? Как ты это делаешь? — лифт замедляется и я могу нагнуться без риска совершить кувырок головой вперед и осмотреть обувь магната: как всегда чистенькую и блестящую, словно с витрины. — Не пойму, приклеиваешься ты что ли?! Ну невозможно же удержаться на ногах в такой трясучке!

— Я ежедневно тренирую вестибулярный аппарат, — нравоучительно подняв палец, четко, почти по слогам объясняет Вонка, пока мы плавно движемся вверх по диагонали.

— Да какой бы хороший он ни был, так нельзя стоять — это противоречит законам физики. Ты противоречишь законам физики. Ты невозможен! А какой тут вывод? — вслух рассуждаю я. — Ты не существуешь.

— О-у, — вздрагивает Вонка. Его голос звучит почти расстроенно. — Надо же. Мне это в голову не приходило. Я всегда был уверен, что я существую. Но минуточку, а почему ты меня видишь тогда?

— Не знаю. Может, я сплю?

Вонка так широко открывает рот, набирая воздуха в легкие, словно собирается сдуть меня с лица земли, но в итоге, не найдя, чем возразить, обреченно закрывает его.

— Не волнуйся, — смеясь, я утешительно треплю его за локоть. — Обещаю подольше не просыпаться. Мне нравится этот сон.

Тут выясняется, что лифт замедлился с той же целью, с какой замедляются вагончики на аттракционах: чтобы выдержать паузу, заставив пассажиров заранее предвкушать весь ужас свободного падения, а потом уйти почти в отвесное пике. Вжавшись в угол, я закрываю лицо руками, обещая себе больше никогда не использовать эту машину ада. Вонка, который во время всех кульбитов даже не шелохнулся (что заставляет меня думать об их спланированности), оборачивается с торжествующим видом:

— А я нашел пробел в твоей логике, Элли. Почему ты думаешь, что если я невозможен, то я не существую? Невозможное только кажется нам таковым. Если на минуточку мы забудем о том, почему оно невозможно, то оно станет возможным. Так что можешь радоваться, Элли, ты не спишь!

— Лучше бы… лучше бы я спала, — стону я. — Пожалуйста, замедли лифт. Мне нель… Я умру, если мы не остановимся!

— Ох, Элли, какая же ты неженка, — манерно тянет Вонка, но все-таки нажимает на заветную кнопочку, заставив кошмарный лифт сбавить обороты.

— Спасибо! Я тебя люблю!

— Я помню.

На суше встречает нас белая дверь в форме арки с причудливыми иероглифами по краям. Радуясь спасению от тряски, я поворачиваю ручку и уверенно пересекаю порог… Чтобы через долю секунды вновь оказаться с противоположной стороны и, прижавшись спиной к стене, трястись от омерзения и страха.

— Там з-з-змеи.

— Не змеи, — назидательно поправляет Вонка. — Серпенты. Большая разница. Когда ты сказала, что о них слышала, я сразу заподозрил, что ты привираешь. Так вот, к твоему сведению, серпенты родом из Великании и в среднем длина одной особи составляет двадцать метров. Они быстры, хитры, очень прожорливы и очень опасны. А главное, они вдыхают кислород, а выдыхают сахарную пудру!

— З-зачем мы здесь? — упавшим голосом спрашиваю я.

— Это сюрприз, Элли, минутку терпения, и ты все увидишь! Нам всего-то нужно пересечь Комнату серпентов.

От словосочетания «пересечь Комнату серпентов» у меня во рту становится совсем сухо. Перед глазами встает только что увиденная картинка длинных, фосфорно ярких змеев всех цветов радуги, переплетающихся в огромные, шипящие клубки, которые, стоило мне открыть дверь, синхронно подняли головы размером с дыни и угрожающе высунули раздвоенные язычки. Уже достаточно, чтобы усугубить мою бессонницу и подарить ночным кошмарам новый сюжет.

— Я туда не пойду!

— Не будь трусишкой, — закатывает глаза Вонка. — Я хочу показать тебе кое-что.

— Это… это точно безопасно?

— Это очень-очень опасно, я же сказал. Серпенты быстры, хитры, очень прожорливы и очень опасны. Когда я впервые встретился с ними в Великании, меня не съели только потому, что не могли определиться, кому я достанусь. Пока они сражались за это право, я сумел убедить их, что не очень вкусный, и пообещать им много всего вкусного, если они согласятся поехать на фабрику. Так что меня вряд ли съедят. Насчет тебя я не уверен, но мы будем надеяться на лучшее — да, Элли? — радостно подмигивает он, пока я чувствую, как пол медленно уходит из под ног.

— А есть другой способ добраться до той комнаты? Ну, не пересекая этих серпентов? — хватаюсь я за последнюю соломинку, но Вонка категорично мотает головой:

— Нет.

Он широко распахивает дверь и, не дрогнув, заходит внутрь, не обращая внимания на взгляды десятков пар немигающих глаз, прикованных к нему.

— Элли, — подзывает он командирским жестом. — Сюда. Где ты там застряла?

Пока он не успел продвинуться сильно вперед, я делаю скачок и практически повисаю на его бархатном плече.

— Извини, но я бы предпочел, чтобы мне не отрывали руку, — вежливо говорит Вонка, однако я, издав нечленораздельный звук, лишь крепче стискиваю ее, чтобы он не смог вырваться.

Так все же меня вряд ли съедят. К тому же можно зажмурить глаза и, чувствуя под ногами мягкий ковер сахарной пудры вперемешку со змеиными туловищами, нестройно семенить рядом. Пару раз Вонка пытается дернуть плечом, но быстро оставляет эту затею: куда там, я вцепилась в нее, как коала в древесный ствол.

Поэтому то, как именно мы добрались до следующей комнаты, для меня нерешенная загадка. Главное, что серпенты оказались отделенными от нас прочной дверью.

— Это и есть то, что ты хотел мне показать? — спрашиваю я, разглядывая длинные ряды полок, заполненных склянками разных форм и размеров с разноцветными жидкостями внутри. Будто комната с колдовскими снадобьями из сказки про волшебников. Все пузырьки отступают друг от друга на одно и то же расстояние, с точностью до миллиметра, словно чтобы поставить новый флакон на полку, кто-то использовал линейку. Стены здесь выкрашены в уютный коралловый, под ногами — полосатые циновки, и кругом, буквально повсюду, настольные, напольные, настенные лампы с красными абажурами.

Я верчу головой по сторонам, чувствуя, как по мне внахлест бьет детское воспоминание. Однажды зимой, когда были живы мамины родители и она еще не знала Саймона, мама повезла меня на зимние каникулы за город к бабушке. Как же я противилась, думая, что меня ждет холодный дом, пропахший пылью и таблетками, одиноко стоящий в лесной глуши, и не догадываясь даже, что эти каникулы потом запомню на всю жизнь. В особенности один день или даже, вернее сказать, один миг. Это мгновение, когда под вечер я, проваливаясь по колено в сугробы, иду обратно после бурного, радостного дня, проведенного на ледяной горке с соседскими ребятами, когда мы, громко крича и хохоча от восторга, съезжали вниз кто на санках, кто на ледянках, кто на старых автомобильных шинах. И вот в небе уже россыпью горят звезды, куда ближе и ярче, чем в городе, а вокруг — тишина, метель и не души. И холодно, так холодно, что из носа течет, а руки, хоть и в варежках, покрылись цыпками, и пальцы на ногах совсем онемели; и вот я дергаю дверную ручку, чувствуя, как от голода бурчит живот, и меня вдруг окутывает тепло и запах яблочного пирога, и мягкий, мерный свет лампы под красным абажуром. И я кладу варежки на батарею, и, скинув сапоги, прижимаюсь к ней окоченевшими лодыжками, а ветер свистит в щелях между окнами, ведь это только в городах стеклопакеты, и бросает в стекла пригоршни колючего снега, пытаясь до меня добраться. Но поздно: я здесь, в убежище, где тепло, где горит лампа под красным абажуром, где после мясного рагу бабушка сварит какао и отрежет огромный ломоть шарлотки, а потом меня ждет горячая ванна с пеной, пахнущей клубникой, и книжка про Алису, попавшую в Зазеркалье, — которая, тогда я еще этого не знаю, станет одной из моих любимых детских книг.

— Именно так! — горделиво улыбается Вонка. Я подхожу ближе и вижу, что под каждым пузырьком маленькая металлическая табличка с выгравированным словом.

— Это… это же… этого не может быть, — выдыхаю я, и теперь мне кажется, что я сама превратилась в книжную Алису в мире абсурда.

— Эмоции, Элли, — магнат делает шаг к полкам, простирая к ним руку с тростью, словно фокусник-иллюзионист, демонстрирующий пустоту черного ящика. — Чистые человеческие эмоции. Очень концентрированные, — он поднимает указательный палец. — Употреблять в малых дозах.

— Но кому нужны эмоции?

— Что значит «кому нужны эмоции»? Тем, кто хочет, не способен их испытывать, разумеется! Вот здесь, например, — двумя пальцами он берет с полки округлую склянку с изумрудной жидкостью и, приподняв, любовно смотрит на нее сквозь мягкий свет красных ламп, — Приятное удивление. Показано скептикам и меланхоликам. Ты наверняка знаешь таких людей, Элли. Они смотрят кино: умное, пронзительное, зрелищное — а потом говорят с унылыми лицами: «ну-у, где-то мы такое уже видели. Вон тот переход был предсказуем. А эта актриса не передает все страдания своего персонажа. Но в целом, конечно, неплохо, потянет на семь из десяти». Они бы и рады удивляться, но, пресыщенные удовольствиями, потеряли к этому способность. Вот тут-то и придут на помощь конфеты — какие именно, я пока не решил — которые подарят им возможность удивляться всему, как в первый раз. Не правда ли здорово? — довольно хихикнув, он ставит флакон на место и выжидающе смотрит на меня. Как и все вокруг, его глаза тоже кажутся красными.

— Я не…

— Или вот здесь, — перебивает Вонка, делая шаг назад, и наклонившись, извлекает с нижней полки маленький пузырек с пурпурным порошком. — Здесь Чувство прекрасного. Для малообразованных эстетов. Теперь не нужно понимать картины или стихи — бросаешь на них взгляд, и слезы восторга сами катятся из глаз. А главное, все окружающие люди вдруг начинают казаться красивыми. Даже грязная лужа становится венцом творения, если переборщить с дозой. Ха-ха. Только взгляни на эти полки, Элли! Здесь каждый найдет то, что ему по душе! Восхищение, сострадание, безмятежность, веселье, доверие, энтузиазм, блаженство, уверенность, спокойствие, страсть, чистая совесть! Все удовольствия разом, не выходя из дома! Вечно приподнятое настроение! Вечный психологический комфорт! Не нужно больше общаться с людьми, когда эмоциональные потребности решаются двумя каплями! Никаких стремлений, никаких тщетных поисков! Ни мук, ни разочарований, ни сомнений! Ничто больше не гложет, но и не оставляет равнодушным! И если жизнь не удалась, всегда можно скопить немного денег на Счастье!

— Это ужасно! — не выдержав, перебиваю я его тираду.

— Ужасно?

— Кошмарно!

— Кошмарно?

— Просто чудовищно!

— Это будет хорошо продаваться, Элли, — раздраженно отрезает Вонка. — Это сделает людей счастливыми. Подумай о последствиях в долгосрочной перспективе. Никаких войн, никакого насилия, никаких страданий — мир всеобщего благоденствия.

— Одурманенный этим… этими… этими наркотиками!

— Наркотиками? — он давится резким смешком. — Да будет тебе известно, Элли, наркотики — это вещества, воздействующие на центральную нервную систему, — своим ледяным взглядом, он словно припечатывает меня к полу. — К употреблению не рекомендованы. Масса побочных эффектов. Да и вызывают привыкание, — не к месту хихикает. — А то, что ты видишь перед собой, — эмоции в чистом виде. Совершенно безвредные. Синтетические, но от этого не менее настоящие. Люди часто ненароком заражают нас своими эмоциями: делятся радостью или наоборот портят настроение. Тут тот же принцип. Кстати, ты заметила, что шипучий вулкан больше не хандрит? Угадай, почему?

— Прекрасно, — я скрещиваю руки на груди. — Значит, ты не будешь против, если я начну их употреблять?

— Что? — взметнувшийся было вверх указательный палец сгибается безжизненным крючком. Лоб бороздит глубокая морщина.

— Ну как, — я медленно протягиваю руку к одной из полок, не сводя глаз с ошеломленного лица магната. — Если это прекрасное, безобидное средство для решения проблем, то не оставаться же нам в стороне. Моя жизнь станет такой, какой я всегда хотела ее видеть, все мечты исполнятся. Я перестану хандрить, обрету… как ты там говорил? Полетность? Ты больше не услышишь от меня ни слова упрека, ни одной гневной реплики и больше не увидишь моих слез. Я буду идеальной женой, вечно пребывающей в состоянии эйфории. Вот как раз подходящее лекарство, называется Веселье. Думаю, мне подойдет.

— Элли, не…

Поздно. Я делаю большой глоток жидкости лимонного цвета с апельсиновым вкусом.

Вонка морщится, втягивая голову в плечи, кривит рот, глядя на меня с напряженным сочувствием, потом показывает концом трости на полки:

— Таблички с названиями находятся над флаконами, а не под ними.

— То есть я выпила не…

— Не-а, — он медленно качает головой, и теперь в его взгляде почти жалость.

— Что там было? — слабым голосом спрашиваю я, предчувствуя беду.

Вонка делает короткий шаг ко мне и протягивает руку, забирая флакон. Потом наклоняется к моему уху и тихо и вкрадчиво шепчет:

— Вожделение, Элли. Вожделение.

И снова — короткий и быстрый шаг назад. И тот же напряженный, выжидающий взгляд.

— Уф-ф, мне кажется, или здесь жарковато?

— Да, так я и думал, эффект почти моментальный, — он бросает быстрый взгляд на настенный циферблат. — А теперь спокойно, Элли, только спокойно, — Вонка делает пассы руками, обходя меня, и пятится к двери в комнату с серпентами.

— Все… нормально. У меня нет проблем с самоконтролем, — задыхаюсь я, чувствуя, как тугой узел внизу живота скручивается еще сильнее, но все же пытаясь слабо улыбаться. Нелепая ситуация. Хотела красивый жест — а получила уже второе за сегодня унижение.

— Да-а, — неохотно кивает он, поведя головой в сторону. — Но это пока. С каждой секундой эффект идет по нарастающей, и, по моим расчетам, через… четыре минуты и семнадцать… шестнадцать секунд ты не сможешь держать себя в руках.

— Глупости.

— Физиология, — с виноватым видом разводит руками Вонка.

— Подожди, ты не можешь бросить меня здесь вот так! — кричу я в панике, видя, как его рука уже скользит по дверной ручке. — Должен же быть какой-нибудь способ прекратить это! Какой-нибудь антидот! Противоядие!

— Элли, здесь только положительные эмоции — а зачем делать противоядие к положительным эмоциям? Всем известно, что лучшее противоядие от полового влечения — это половой акт. Увидимсязаужином! — выпаливает он на одном дыхании и поспешно скрывается за хлопнувшей дверью. Прекрасно. Он, конечно, мог ненароком напомнить мне о том, что я нежеланна (или вернее, иногда желанна, по случаю, после дождичка в четверг, что немногим лучше), но никогда еще не уносил ноги в таком страхе. Будь я в другом состоянии, я бы разревелась от обиды и сожгла себя самобичеванием, обнаружив в себе миллион физических изъянов, как реальных, так и мнимых. Впрочем, на это время еще найдется.

Не успеваю я гневно возопить, как дверь приоткрывается на сантиметр и сквозь крошечную щелочку вновь раздается его ликующий голос:

— Есть идея! Найди флакон со Спокойствием на второй полке снизу. Думаю, двух глотков будет достаточно, чтобы нивелировать эффект.

Я ползу на коленях к этим злосчастным полкам (слава богу, в этот раз дело обходится без хора умпа-лумпов) и действительно, спустя миг, пролетевший как вечность, нахожу там Спокойствие — оно безвкусное, цвета морской волны, а по консистенции как сгущенка. Для верности я делаю три глотка и обреченно растягиваюсь на полу, прислушиваясь к своим ощущениям. Будто голову напекло солнцем: наваливается тяжелый, удушливый измор, от которого вроде бы и клонит в сон, но в то же время сна ни в одном глазу. Телесность исчезает напрочь: будто я вышла из собственного тела, скинула его, как ненужную оболочку, и прилегла рядом.

Вонка, который вернулся, как только понял, что опасность миновала, с любопытством смотрит на меня сверху вниз. Его лицо теряет контур, размываясь перед глазами. Я щурюсь, пытаясь сконцентрироваться.

— Элли, я же ясно сказал «два глотка», а ты выпила половину флакона, — отчитывает меня он, и его голос отдает в ушах гулким «бом-бом-бом». Я усиленно моргаю, понимая, что веки — это последнее, чем я могу пошевелить.

— А видела бы ты себя сейчас со стороны! Ха-ха! Я никогда не забуду твоего лица! Такой удивительный микс стыда, похоти и испуга — жаль, что у меня не было фотоаппарата.

Ага, жаль, что ты был так занят побегом, хочу сказать я, но язык не слушается. И все-таки мне удивительно хорошо — такой зомбирующий, железный релакс где-то между жизнью и смертью, сном и явью. Мои эмоции будто окоченели вместе с телом и я сбрасываю их, как дерево сбрасывает плоды с наступлением осени. Я становлюсь крошечной песчинкой, которую несут вдаль по течению волны бытия, и тону в ощущении предопределенности происходящего. Когда начинает возвращаться чувствительность, приподнимаюсь на локтях и подзываю Вонку.

— Что такое, Элли? — он присаживается рядом на корточки. — Тебе нехорошо?

— Я жду ребенка, — тихо говорю я. И спокойствие: удивительное, размеренное спокойствие, которого я никогда не знала, не оставляет меня. Все будет так, как должно быть.

========== Часть 27 ==========

Пауза. Нарочитая, натянутая, предсказуемая, она не заставляет себя долго ждать. Во что, как ни в паузу, должно было вылиться это признание? С тех пор как моя жизнь превратилась в оперетку, истинные чувства так плотно сплелись с театральщиной, что их не разделит и хирургический скальпель. А что я хотела? Изнанка высокого всегда немного комична, и там, где есть страсти, найдется место и для толики фарса.

— Я беременна, — повторяю я, предваряя вопросы Вонки из серии «какого ребенка?» и «откуда ждешь?», и протягиваю ему пузырек со Спокойствием, который все еще сжимаю в руке. Впрочем, напрасно. Спокойствие Вонки и без того напоминает гипнотический транс. Даже зрачки не шевелятся.

Потом, точно по щелчку пальцев, он моргает, машинально забирает у меня из рук флакон и, не сводя с меня глаз, ставит его на место. Я замечаю, что, как и прежде, в расстояниях между пузырьками полная симметрия. Если бы не три глотка Спокойствия, я бы вряд ли обратила на это внимание, потерявшись в джунглях собственных эмоций, но теперь мой мозг работает с точностью вычислительной машины. Ну чем моя жизнь не водевиль? Сейчас поворотный момент всей моей истории, а я ничего не чувствую. Абсолютно ничего.

— Любопытно, — наконец тихо говорит Вонка тоном, который дает мне повод думать, что в плане отсутствия чувств я здесь не единственная. — Весьма любопытно.

Он опускается коленями на пол, поджав под себя ноги. Его лицо непроницаемо, бескровно, а движения аккуратные и плавные. Это поначалу вводит меня в заблуждение, но почти сразу я замечаю, как под одеждой его колотит медленная, едва сдерживаемая дрожь.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, и мой вопрос кажется мне глупым, но я просто не знаю, что еще сказать. Что бы я сделала, если бы не эти три глотка? Замкнулась бы в себе, убежала, заплакала? Уж конечно, я бы не стала его слушать. Вернее, может, и выслушала бы, но не услышала. Но ведь это и есть самое главное. Слова лживы. Они могут быть жестоки, когда сердце болит, равнодушны, когда оно негодует, бесстрастны, когда плачет. Но если слушать между слов, если слушать то, о чем говорит душа, то не будет раздражения, осуждения, недоверия. Останется лишь понимание, принятие и любовь. Так и получается, что слушать — это единственный способ преодолеть отчужденность. Слушать — секрет любых счастливых отношений.

— Я не в порядке, Элизабет. Я решительно и безоговорочно не в порядке, — отчеканивает Вонка, и это хороший знак. Это говорит о том, что он взял себя в руки. — Обстановка — неподходящая, тон — будничный, одежда — не по случаю, — он по одному загибает пальцы левой руки. — Ты просто ошарашила меня, Элли. Выбила почву из под ног. Ну кто так делает?! Разве стоило выжидать полтора месяца, чтобы сказать об этом вот так: бросить невзначай без всякого намека на торжественность? Я разочарован, — и в финале он обиженно складывает руки на груди.

По законам мультипликационного жанра, персонажи периодически должны получать наковальней или роялем по голове. Обычно никто не задается вопросом о природе летающих предметов. Ну мало ли откуда взялся рояль в небе? Главное, что упал он на правильную голову.

До этого момента мне казалось, что реальный мир действует по иной, отличной от мультяшного мира, логике. Что сюрпризы предсказуемы и черная тень падающего предмета накрывает нас раньше, чем сам удар, давая хотя бы немного времени на подготовку. А вот и нет. Иногда, прежде чем упасть, наковальня вечность висит над нашими головами, пока мы, ничего не подозревая, вершим свои будничные дела и думаем, что удачно прячемся от возмездия.

Но вот я получаю свой удар и сижу оглушенная, чувствуя, как эффект Спокойствия покрывается сетью трещин от нежданного потрясения. Сколько я себя мучила, сколько бессонных ночей провела, думая, как же преподнести магнату свою новость, сколько разговоров у меня было с матерью и Мэтти — и все, чтобы узнать, что никакой тайны не было и в помине. Фарс. Жестокий, вульгарный фарс.

— Ты знал! Но как…? Когда?

— Прости, что испортил сюрприз, — с легкой надменностью пожимает плечами Вонка. — Если бы ты лучше подготовилась, уж будь уверена, я бы себя не выдал. Когда? В тот же день, что и ты. Как? Сюда звонила доктор Харпер — ты же оставила ей номер? — а Дорис взяла трубку. Доктор передала, что в определенных числах ее не будет в городе и если ты хочешь еще раз попасть к ней на прием, то стоит заранее записаться. Прости, что не сказал тебе. Я ожидал, что ты подашь голос первой. А потом подумал, что твоя игра в молчанку имеет значение.

Я чувствую, что заливаюсь краской до кончиков волос. Тру глаза, забыв про тушь, словно еще ожидаю, что вдруг проснусь в своей постели, и как наяву вижу события того вечера. Волшебное «у вас будет ребенок», потрескивание поленьев в камине, согласие Шарлотты и горячий зефир. И то, как странно Вонка вел себя в тот вечер и ночь. Оказывается, он ждал. В отличие от меня, не прятался, не боялся, не отрицал, а терпеливо ждал. Я пыталась уверить себя, что это ему не хватит мужества, что это он бежит от ответственности — все, чтобы самой скрыть собственную трусость. Я винила его, когда лишь я была причиной своего несчастья. Это я отложила перемены на потом, боясь горечи, которую они могут принести. Я, а не он. А он ждал. Ждал момента, чтобы ответственность со мной разделить, как он делил до этого со мной свою жизнь и свое сердце — что я также малодушно отвергала. Но ждал напрасно. И что он подумал? «Твоя игра в молчанку имеет значение». Меня пронзает дрожь. Кулаки сжимаются и разжимаются, я судорожно подтягиваю колени к подбородку, спиной приваливаясь к стене.

— Имеет значение?

Он с шипением вдыхает воздух через плотно сомкнутые зубы, лоб рассекает длинная морщина, на лице — застывшая, трудноописуемая гримаса.

— Знаешь, как это бывает… — визгливым, срывающимся голосом пытается замять разговор Вонка, стремясь как можно скорее уйти от темы, которая приносит ему если не боль, то физический дискомфорт точно. — Что ни говори, а полтора месяца молчания — долгий срок.

— Я не понимаю… — жалобно мямлю я, хотя прекрасно все понимаю. Он поднимает ладонь в знаке «стоп».

— Тик-так, тик-так! Время ушло. Теперь говорить об этом поздно.

— Нет, подожди, ты решил, что я не сказала, потому что собиралась сделать аборт?!

— Ой-ой, я тебя не слышу! — Вонка закрывает руками уши. — Вчера мы с Чарли и Чарли слушали морские раковины, у меня весь вечер стоял в ушах шум прибоя! А сейчас, кажется, начался рецидив. Ш-ш-ш-ш и ф-ф-ф-ф — больше ничего не слышу, извини, Элли. Надо срочно показаться доктору.

— Пожалуйста, не уходи, — я хватаю его за предплечье, видя, что он собирается подняться на ноги, и удерживаю внизу. — Это, правда, важно. Если бы тогда я все рассказала, ты… ты бы хотел, чтобы я приняла такое решение? В смысле, ты бы хотел, чтобы я сделала аборт?

Передернув плечами, он закатывает глаза, потом, тяжело вздохнув, оборачивается:

— Запомни, девочка моя, «если бы» — это ловушка, в которую ты слишком легко попадаешься. Нечего плодить альтернативные вселенные: это плохо заканчивается. Но хорошо, если уж тебе так важно все это знать и от этого зависит твое душевное спокойствие, — хотя, на мой взгляд, ты только попусту тратишь свое и мое время, — то я скажу, что некоторые дети хорошо приживаются на фабрике. Не только послушные добрые мальчики, вроде Чарли-один, но иногда даже маленькие бандитки, вроде Чарли-два… Да, я был немало удивлен, когда выяснилось, что даже такие, как она, могут подружиться с фабрикой, если захотят. Присутствие Чарли-два не нервировало фабрику, отнюдь, они прекрасно поладили. Кстати, именно поэтому я решил, и надеюсь меня не заставят об этом пожалеть, поставить под всеми необходимыми бумагами свою подпись.

— О, господи, — беззвучно шепчу я, подавшись вперед и обнимая его крепче, чем он бы этого пожелал. От радости у меня темнеет в глазах. Разве это может быть правдой? Я, должно быть, грежу наяву.

— Ты счастлива, Элли? — довольным голосом осведомляется магнат.

— Да! Да, и очень. Спасибо тебе. Ты знаешь, как много для меня это значит. Но все-таки ты не совсем ответил на мой вопрос…

— Какой вопрос? — как всегда, с невинным видом Вонка изображает зеркало. — А, нет, подожди, не повторяй. Не стоит, — мягким, но властным жестом останавливает меня он, и я послушно закрываю рот. — Я решил, что игра в «если бы» содержит слишком много соблазнов. Лучше поостеречься, Элли. Лучше не начинать.

Я понимающе киваю головой:

— Ты прав. Самое главное, мы будем вместе. И встретим все перемены рука об руку. Больше никаких тайн. А если кому-то вдруг станет страшно, то он обязательно поделится своими чувствами с другим, хорошо? Я знаю, тебе тяжело говорить о чувствах, но…

— Что это? Ты тоже это слышишь? — встрепенувшись, Вонка резко поднимает голову. — Или снова шум в ушах? Нет, мне определенно надо назначить встречу с врачом. Со здоровьем лучше не шутить.

И я улыбаюсь, понимая, что разговор окончен.

========== Часть 28 ==========

Офис управляющей приюта имени святого Плессингтона маленький, но идеально чистый. Маниакально чистый, сказала бы Мэтти. В нем все безукоризненно, как на рекламном плакате: карандаши в точилке остро заточены до одной длины, ручки все до единой накрыты колпачками, бумаги расфасованы по папкам и упорядочены на полках. На рабочем столе не нашлось места даже для ничтожной фоторамки, я молчу уж о какой-нибудь инфантильной ручке с розовым пушистым наконечником. Зато в ряд разложены пачка салфеток для монитора, гигиенические салфетки для рук и бумажные салфетки для пыли. А на подоконнике — впечатляющая коллекция искусственных кактусов.

Сама мисс Андерсон слушает меня без единой эмоции на треугольном лице. Временами кажется, что она откровенно скучает, когда она переводит взгляд вниз и с пристальным вниманием рассматривает свои подстриженные под корень овальные ногти. Ее волосы уже не напоминают цветную капусту: убранные назад, они открывают широкие скулы и маленькие торчащие уши.

Я стараюсь говорить искренно, но вместе с тем о многом умалчиваю. Например, о воровстве, извержении шипучего вулкана, чудо-йогурте и распиливании пополам. Мне хочется, чтобы она поняла, что мои намерения серьезны, я люблю Шарлотту и готова взять на себя ответственность за нее. Что я благоразумна, терпелива, заботлива, умна, а главное, абсолютно нормальна. Об этом свидетельствует мой костюм в стиле Жаклин Кеннеди с юбкой такой узкой, что необходимость держать колени плотно сомкнутыми мешает мне сосредоточиться. Вонка сидит по левую руку от меня и, как мы и договаривались, делает это молча. К сожалению, за него и без того многое говорит бархатный костюм-тройка синего цвета («кобальтового, Элли, кобальтового, сколько можно повторять? Минуточку, что значит, есть ли у меня нормальная одежда?») с возмутительно лиловым пластроном, небрежно подколотым бриллиантовой булавкой. И говорит он куда больше, чем строгая элегантность в стиле Кеннеди. И даже больше, чем моя отрепетированная до последней паузы речь, которую мисс Андерсон слушает, зевая с закрытым ртом.

Когда я заканчиваю монолог, у нее на лице совершенно несчитываемое выражение, под стать кабинету, скрывающему всякий доступ извне к внутреннему миру хозяйки.

— Какая интересная, многогранная история. Некоторые грани делают ее почти уголовно-наказуемой. Вам ведь известно, миссис Вонка, как поступают с потерянными детьми благонравные граждане? — говорит она почти извиняющимся тоном, но мне становится не по себе. Я пристыженно закусываю губу и опускаю глаза, как и всегда в случае конфронтации, начиная ощущать свои проколы и невольно принимая сторону нападающего.

Хорошее возражение так и не приходит мне в голову. Не говорить же, что Шарлотта насмерть стояла за то, чтобы ее не отдавали обратно.

— Какая вопиющая безответственность с вашей стороны держать всех в неведении относительно этой несчастной малышки, — спокойно продолжает она. — Вопиющая, почти безнравственная. А нравственные устои приемных родителей волнуют нас в первую очередь. Вы говорите, она сказала вам, что она сирота и живет на улице, но ведь она могла вас и обмануть. Вы же понимаете это? У нее в действительности могла бы быть семья, которая могла сходить с ума, разыскивая ее, пока вы думали, что совершаете акт альтруизма. Простите, у вас есть дети?

— Пока нет, — говорю я, спешно обдумывая, добавит ли мне очков, если я скажу ей, что жду ребенка.

— Да, это заметно, — с нажимом кивает управляющая. — Если бы были, вы бы лучше понимали детскую психологию и, возможно, знали бы, что трудные дети иногда сбегают из дома. Именно по этой причине, подбирая ребенку семью, мы отдаем предпочтение семейным парам с детьми. К тому же, вы ошибаетесь, если думаете, что, когда из приюта пропадает ребенок, органы соцслужб смотрят на это сквозь пальцы. Всех тягот, которые обрушились на Плессингтон и на меня лично, не описать словами. А если бы вы знали, сколько бессонных ночей я провела после исчезновения Шарлотты, моля бога, чтобы с ней не случилось беды… — она картинно прижимает руку к груди. Я знаю сколько, я чувствую: ни одной. Но не думает же она, что мы сдадимся без боя?

— Я хочу, чтобы вы поняли, мистер и миссис Вонка, я на вашей стороне. Я в первую очередь заинтересована в том, чтобы у дорогой Шарлотты появился дом. Но, к сожалению, принимая во внимание все обстоятельства, я не могу подарить вам надежду: скорее всего, после всех долженствующих проверок, через полгодика-год, когда решение доведут до вашего сведения, вы узнаете, что оно оказалось не в вашу пользу. Не обижайтесь на мою прямоту: я не сторонница пустых обещаний и не хочу, чтобы у вас появились ложные надежды. Если пожелаете, я буду держать вас в курсе относительно дел Шарлотты. У меня нет сомнений, что уже в скором времени мы найдем ей место в одной из прекрасных семей, которые стоят у нас на учете.

— Из-за того, что мы на некоторое время приютили ее? — упавшим голосом спрашиваю я, отчаянно ерзая на жестком стульчике.

— Ну что вы, миссис Вонка, за кого вы меня принимаете? Неужели я, принимая во внимание ваши благие побуждения, не смогла бы закрыть глаза на ваш чудовищный проступок ради маленькой принцессы? — мурлычет мисс Андерсон, краешком салфетки протирая клавиатуру. — Если бы это была единственная преграда, я бы ни словом о ней не обмолвилась. Поймите же наконец, я — ваш союзник. Но моя главная задача — это побеспокоиться о безопасности той среды, в которую попадет девочка. А я знаю, мистер Вонка, вы уже не раз сталкивались с судебными исками. Мистер Солт, насколько мне известно, обвинял вас в покушении на убийство. По его словам, вы хотели сжечь его и его маленькую дочь в мусоропроводе. В чем вам помогали специально обученные белки-убийцы, которые лущат орехи в одном из фабричных цехов. Как вы объясните это органам соцопеки?

— Нонсенс! Как можно было их сжечь? Печь была неисправна, — с готовностью объясняет Вонка.

Я нарочито громко смеюсь, каблуком наступая ему на ногу, потом поспешно объясняю:

— Одно из двух: мистер Солт или пытался привлечь внимание прессы, или находился под воздействием наркотических веществ. Дрессированные белки-убийцы? Серьезно? Разве этого заявления недостаточно, чтобы скомпрометировать все его обвинения?

— Конечно, миссис Вонка, — быстро и охотно уступает мисс Андерсон, по всей видимости, ожидавшая именно такого ответа. — Никто и не придал бы значения этому инциденту, если бы вслед за этим иском не последовал иск от мистера Тиви, ко всему прочему выказавшего готовность выступить свидетелем по делу Солт-Вонка. Я не сомневаюсь, что у вас есть объяснение и этому случаю, но репутация — вещь такая хрупкая, что…

— Что вы готовы продержать нас в заложниках еще двое суток? — невинно перебивает Вонка, постукивая носками ботинок друг о друга. На самом деле, я ждала этого еще раньше. Все-таки сидеть сложа руки со ртом на замке, да еще и на стуле жестком, как асфальт, да еще и под пристальным взглядом пустых глаз этой сладкоголосой гарпии — задача для него непосильная. Но теперь я даже рада его вмешательству. Я пала духом, столкнувшись с отпором, которого не могла предвидеть.

Вместо того, чтобы разозлиться, мисс Андерсон поднимает на нас скучающий взгляд. Она и этот поворот предвидела. Она словно держит в руках клубочек, чьи нити сковывают нас своими путами.

— В заложниках? — поставив локти на стол, управляющая дежурно улыбается, переплетая пальцы. — Боюсь, это вы отнимаете мое рабочее время. Я не удерживаю вас в кабинете насильно. Если вы хотите поставить точку уже сейчас, то не мне этому препятствовать. Я лишь пытаюсь объяснить вам, почему то, о чем вы просите, невозможно.

— Вот и славненько! — поднимается на ноги Вонка. — Так сколько, вы говорите?

— Сколько чего?

— Того, что вы попросите через несколько часов, когда решите, что у нас не осталось сил слушать эту чехарду, — говорит Вонка, активно обыгрывая каждое слово мимическими мышцами, прямо как персонаж фильма «Маска». — Поэтому давайте перескочим через эту затянутую и, между нами, абсолютно лишнюю главную часть и перейдем сразу к эффектному финалу — а то я, знаете ли, совсем не планировал задерживаться. Ну нисколечко. Дела зовут, дела не дремлют!

— Я вас не понимаю. Что мне, по-вашему, нужно?

— О! А знаете, неплохо. Совсем не плохо. На восемь из десяти потянет точно. Но позвольте дать вам совет: звучало бы достовернее, подними вы брови, чтобы изобразить удивление. Все-таки удивление — одна из шести эмоций, которые человек не в состоянии контролировать. Обязательно порепетируйте дома перед зеркалом, а сейчас можете посмотреть на меня — вот, в профиль вам видно? А, или вот, лучше на мою жену — видите этот естественный изгиб бровей? Спасибо за иллюстрацию, Элизабет, можно больше не стоять с шокированным видом.

Пока я панически думаю, как же вырулить из сложившейся ситуации, чувствуя, как меня бросает в холодный пот, мисс Андерсон молча тянется к кнопке вызова охраны.

— Вам нужны зеленые бумажки, — так медленно отчеканивает Вонка, точно имеет дело со слабоумной. — Такие, знаете… — он щурится, поднимая указательный палец, — …с цифрами.

Поздно. Вашему вниманию фильм «Непристойное предложение», часть вторая. Впервые за двадцать пять лет порядочной жизни я стала соучастницей преступления. Немой и, как правильно заметил магнат, шокированной.

— Зеленые бумажки с цифрами? — совершенно обезличенным голосом воспроизводит мисс Андерсон, так что и не понять, усмехается она или уже загадывает желаемую сумму. Слава богу, кажется, праведный гнев ее не раздирает. Да и на кнопку вызова охраны она так и не нажала, оставив безжизненную желтоватую ладонь на краю столешницы.

Вонка закатывает глаза:

— Червонцы, шкаренки, капуста — ничего не напоминает, нет? Бабки, тугрики, шайбы, шелестуха, фити-мити, шуршалки…

— Только благодаря моей глубокой симпатии к вам обоим, я сделаю вид, что этого не слышала, — решительно обрывает поток синонимов управляющая. — Девочка должна быть здесь в течение завтрашнего дня. Если ее не будет, ожидайте ордера и повестки. Заметьте, здесь я тоже иду на компромисс, давая вам возможность объяснить ей ситуацию и попрощаться.

Если она и держала в руках клубок, то сейчас, щелкнув раствором ножниц, перерезала последнюю нитку. Нет таких слов, которые смогли бы воскресить безвременно умерший диалог, а если бы и были, уже сгорели бы в пламени моего стыда. Как знать, что было бы, стой мы на своем до последнего, мужественно снося физическое неудобство стульев и психологический гнет мисс Андерсон. Возможно, упорство сыграло бы нам на руку. Ведь что может быть обиднее того, как глупо мы сошли с дистанции в самом начале? Точно боролись не за ребенка, а за второсортный конкурсный приз.

Но у Вонки иное мнение на этот счет:

— По-моему, эта жуткая женщина просто получает удовольствие от того, когда говорит людям «нет», — бодрым учительским тоном вещает он, стуча по камням тросточкой, когда мы спускаемся по аллее. — И чтобы почаще говорить «нет», она заставляет «нет» звучать как «да». А раз сказать «нет» ее самоцель, она бы и Цицерону отказала.

— Мне кажется, она была готова пойти нам навстречу… — тихо говорю я.

— Элли, прекрати, — морщится Вонка. — Ты вообще видела ее кабинет?

— Какое это имеет значение?

— Прямейшее. На работе человек проводит большую часть времени. Поэтому недаром говорят, что если хочешь найти истинное зеркало души человека, нечего пялиться в его зрачки — лучше сходи посмотреть на его рабочее место.

— Ты это только что выдумал. И что же о душе мисс Андерсон тебе сказал ее кабинет?

— Лишь то, что никакой души у нее быть не может. А ты чего нос повесила-то? Знаешь главное правило жизни? Если чего-то очень хочется, это можно себе позволить. А знаешь главное исключение из этого правила? Сдаваться нельзя. Даже если отчаянно хочется. Это противопоказано при любых обстоятельствах. Аксиома, с которой надо смириться, и ничего тут не поделаешь, Элли, — он картинно разводит руками в стороны. — Будем искать другие варианты.

— Обнадеживает, — грустно улыбаюсь я.

— Ага. Советую тебе как следует обнадежиться.

— Так не говорят «обнадежиться».

— Еще как говорят. Повсеместно. И кстати, про кабинет как отражение души тоже всем известно. Стоит иногда выключать режим учителя, не то характер станет совсем несносным.

— Что значит «совсем»? — наигранно возмущаюсь я, чувствуя, как ко мне медленно возвращается хорошее расположение духа. — У меня ангельский характер.

— Ага, — усмехается Вонка. — Найди второго человека, который считает также.

Продолжая шутливую перепалку с ним до самого дома, я впервые ловлю себя на том, что серьезное препятствие не выбило меня из колеи. Да, я чувствую досаду, но не горе, а главное, меня до краев переполняет вера в то, что вместе с Шарлоттой и Бакетами мы обязательно что-нибудь придумаем. Я больше не одна против всего мира. Я — часть целого.

========== Часть 29 ==========

Если бы я только знала, чего хочу на самом деле, я бы никогда не смотрела телевизор. Не включала бы его даже для фона. Не искала бы в развлечениях лекарство от скуки.

Если бы в моих руках оказалась лампа Аладдина, я бы пожелала научиться желать. Я бы пожелала себе внутреннего огня, который бросил бы свет на мое существование, наполнил бы его смыслом, помог бы сквозь пелену грез разглядеть реальные цели и проложить к ним дорогу.

Если бы я только горела внутри, я бы вставала с восходом и проживала каждое мгновение осознанно. Я бы читала чуть меньше и жила чуть больше. Я была бы как Вонка, который работает настолько увлеченно, что не успевает следить за сменой времени суток. Да, я бы мечтала быть такой, как он или как Франческа. Жить мечтой, а не грезить наяву. Но я словно свеча, в которую забыли вставить фитиль.

И сейчас, когда я слышу рев телевизионных динамиков, мне хочется схватить стул за задние ножки и бросить его в экран. Так, чтобы он вспыхнул, а осколки засыпали ковер.

Чтобы тишина подсказала мне, для чего я вообще существую. Чтобы я могла собраться с мыслями. Но в гостиной с ногами на диване сидит Шарлотта, и я сдержанно прошу ее сделать потише.

Она вздрагивает, только сейчас заметив мое присутствие, и поспешно убирает в карман фотокарточку, которую разглядывала, а в это время на экране Салли из «Корпорации монстров» пытается вернуть девочку-найденыша домой. Глаза Чарли заплаканные, а мультик она не смотрит. Это лишь фон, который помогает ей спрятаться. Я сама беру пульт и вдвое убавляю звук. Чарли не шевелится.

— Мороженого?

— Нет. Хотя… Да, можно. С шоколадной крошкой.

Я иду на кухню и возвращаюсь с двумя вазочками с пломбиром. Одну протягиваю ей. Какое-то время мы сидим в тишине, Чарли остервенело ковыряется ложечкой в мороженом, заглатывая его огромными кусками, словно участвует в состязании на скорость. Несколько капелек падает на диван. Мне хочется сказать ей, чтобы не спешила так, а то горло заболит, но, покосившись на нее краем глаза, я так и не решаюсь начать разговор первой.

— Что происходит с людьми после смерти? — спрашивает она через четверть часа.

Я облизываю губы, забираясь повыше на диван. Мы касаемся друг друга коленками. Я бы обняла ее, но я не сильна в тактильности. Для меня большая загадка, когда люди ждут от меня физического контакта, и, чтобы не возникло неловкости, я вообще редко дотрагиваюсь до собеседника. Удивительно, но из-за этого неловкость наоборот возникает.

— Они… они ведь не исчезают? — взволнованно продолжает Чарли. — Они ведь не могут просто исчезнуть, да? В смысле, мы, конечно, больше не можем их видеть, но где-то они еще есть? Должны же ведь они где-то быть! Потому что если нет… — ее нижняя губа дрожит, — если нет…

Из памяти проступает осунувшееся лицо моего отца, каким я запомнила его перед смертью: желтоватая пергаментная кожа, но еще теплые щеки и мудрый взгляд. Где он? Его тело под землей уже давно стало прахом, больше нет ни щек, ни глаз, даже костей уже больше нет. Но сам-то он где? Что значит умер?

— Какая-то часть тех, кто умирает, всегда остается с нами, — говорю я. — Ну, хотя бы потому что если бы не они, мы бы не были собой. Мы бы собой не стали. Как… ну я не знаю, как фигурки из глины, мы сформированы отпечатками чужих слов и чужих поступков. Можем ли мы сказать, что сегодня мы те же, кем были вчера, если меняемся непрестанно? Что такое смерть в мире, где все взаимосвязано?

— По-моему, бред, — раздраженно фыркает Чарли, дергаясь вправо, и я понимаю, что вышла осечка. Одно дело понимать людей, а совсем другое говорить нужные вещи в нужное время.

— Возможно, — сконфуженно улыбаюсь я. — Не знаю.

— Просто это ведь нечестно, да? Почему люди, которых ты любишь, уходят не вместе с тобой, а когда им вздумается? Получается, всю жизнь мы только и делаем, что встречаем новых людей, а потом все равно их теряем. Все, кого мы любим, нас бросают.

— Не думаю, что смерть значит конец, — мягко говорю я. В голову, как по закону подлости, приходят исключительно шаблонные фразы. Да уж, я дочь своей матери.

— Да дело не только в смерти! — Чарли перегибается через подлокотник и небрежно бросает пустую вазочку на пол. — Просто… просто зачем говорить «я никогда тебя не оставлю» и тому подобную чепуху, если заранее знаешь, что оставишь?! Это нечестно… нечестно, — она всхлипывает, отводя взгляд в сторону.

— Ох, Чарли-Чарли, — качаю головой я, а глаза у меня уже на мокром месте, и в горле стоит ком, который я все сглатываю и сглатываю, но встал он намертво.

— Вы… вы так похожи на мою маму, — сбивчиво произносит она, лишая меня последних крупиц самообладания. Я крепко сжимаю ее в объятиях, и мое дыхание становится таким прерывистым, будто весь воздух выходит из дыры в животе.

Я лезу в карман за платочком, но пальцы нащупывают что-то другое. Какую-то бумажку. Развернув ее за спиной у Шарлотты, я читаю следующие строчки:

Я могу вам помочь. Сегодня, в 7, Грин парк роуд, 13/2. Приходите одна. Б. Андерсон

И, сжав бумажку в кулаке, я замираю пораженная, чувствуя, как бьется сердце в груди этой девочки, такт в такт с моим.

И уже в 18:30, в кафе, расположенном в доме 13/2, я ломаю голову над тем, что все это значит, ожидая нашей встречи.

Когда я выходила из дома, начался дождь. Этого следовало ожидать: серое небо уже несколько дней угрожающе нависало над городом, обратив в свою серую религию дома, дороги и случайных прохожих. Улицы словно стали картинками из черно-белого кино. Как и все вокруг, я смотрела себе под ноги, чувствуя, как холод забирается под воротник пальто, целуя меня в шею, а ноги месят дорожную слякоть. Ветер то и дело выворачивал наизнанку мой старый зонт, вырывая его из рук, а волосы путались в спицах. Пока я добралась до назначенного места, с меня ручьями стекала вода. Грудь сжимала необъяснимая тоска, и я сама не знала, что было ее причиной. То ли несчастье Шарлотты, то ли моя собственная жизнь, на которую грех было жаловаться.

Я села за круглый столик и заказала кофе и венские вафли. Мне хотелось чего-то горячего, и я снова вспомнила про тот внутренний огонь, которого вожделела с такой страстью. Что мне делать со своей жизнью? Есть ли у меня природный дар, которому можно было найти достойное применение, или я обречена уйти в темноту, прожив пустую и никчемную жизнь? Когда смерть пришла за моим отцом, ему было что ей рассказать. Если вдруг завтра она явится за мной, все, чем я смогу поделиться, это глупые фантазии.

От этих мыслей мне стало совсем горько, и я вдруг вспомнила удивительный сон, который приснился мне, когда я была еще ребенком. В нем я стала одной из героинь своей любимой книги и в вымышленной действительности чувствовала себя как рыба в воде, смотря на мир чужими глазами и забыв, кто я есть на самом деле. Пробуждение принесло с собой боль. Я не она. Этой героини даже в природе не существует, как и всех прочих персонажей, как и этой вселенной, куда я бы так мечтала попасть. Я не она. И мне не стать ею, не сделать свою жизнь похожей на ее жизнь, сколько ни старайся, потому что между нами пропасть в целый мир. Осознание этого очевидного факта заставило меня глупо разрыдаться прямо в постели. Книга — это окно в чужой мир, не дверь. Наблюдай сколько хочешь, но отбрось все мысли о попадании внутрь.

Наверное, это и стало переломным моментом, когда я предпочла реальной жизни блуждание по фантазийным мирам. И неважно, было ли это внезапным неосознанным решением или же плавным поэтапным переходом на другой уровень сознания, затянувшимся на много лет. Важно, что я отдалялась от действительности, потому что она

не давала мне свободы, из всех возможных альтернатив предлагая лишь однообразную жизнь Элизабет Трамп. Тогда как в своих фантазиях я проживала сотню других жизней, примеряя на себя чужие реальности, как фантазийные, так и вполне настоящие. Я даже на одноклассников своих часто смотрела, как на героев чьих-то книг. Что было бы, родись я Амандой Уайт? Какого бы мне было жить с родителями, которые души во мне не чают и берут с собой во все экзотические путешествия? А если бы я родилась Брук Харди? Как бы я общалась с четырьмя братьями? Что бы чувствовала, забрасывая мяч в кольцо на баскетбольных матчах? Моей фантазии было подвластно все, для нее не существовало запертых дверей. Я даже в вымышленных персонажей влюблялась, да так крепко, что и думать не могла о чем-то другом. И самое грустное здесь то, что хотя сейчас мне двадцать пять и я замужем, где-то в глубине души я все еще та девочка, которая хочет быть кем-то еще.

Я смакую горячий кофе, думая, зачем вообще его заказала. Я люблю запах кофе, но вкус у него отвратительный, да и зубы становятся желтыми. А за соседним столиком парень с девушкой играют в морской бой. Они улыбаются друг другу так, будто это их первая встреча после долгой разлуки, и часто несмело касаются ладоней друг друга. Как это красиво: наблюдать, как зарождается большое чувство. Как здорово, когда люди открываются друг другу, когда они находят удовольствие в любви, не обладая друг другом. Для меня любовь — это синоним единства. Это полное сокрушение отчужденности, это становление единым целым на духовном, эмоциональном, физическом уровне. Наверное, для закоренелого индивидуалиста — это немыслимый шаг вперед, сродни падению в пропасть: из «я» стать «мы». Я могу воспылать чувствами, я смогла, но чтобы пустить кого-то в свой маленький уютный несовершенный мирок, нужна внутренняя готовность, определенная зрелость. Не все способны покинуть убежище. Я вновь думаю о Вонке. Ладно еще маленький мирок, но каково это: пустить кого-то в свой огромный, красочный, динамичный, безумный мир? Сможем ли мы когда-нибудь действительно сблизиться или нам так и суждено прожить жизнь рядом, в соседних комнатах, но не вместе? Сблизит ли нас рождение ребенка или отдалит друг от друга?

Ровно в 19:00 на пороге кафе появляется мисс Андерсон. Она оставляет зонт с тростью на входе и, складывая губы в приветливой улыбке, подходит к моему столику и отодвигает стул.

— Миссис Вонка. Я опасалась, что вы не найдете записку. Но судьба сама вас привела, я смотрю.

— Верно, — киваю я, рассматривая ее короткие пальцы с остриженными ногтями, быстро перелистывающие страницы меню. — Я рада, что вы можете мне помочь, только не понимаю: зачем такая секретность?

— Сейчас вы все поймете, не волнуйтесь. Знаете, вся жизнь у нас построена на принципах взаимовыгодного сотрудничества. Мы делаем услугу, рассчитывая на услугу в ответ.

— И на какую же услугу вы рассчитываете? — стараясь звучать вежливо, спрашиваю я, но мой голос против воли звенит холодом. Отсутствие симпатии, ровно как и ее наличие, мне никогда не удавалось скрыть.

Мисс Андерсон насмешливо поднимает на меня свои маленькие невыразительные глаза. Потом жестом подзывает официантку и заказывает латте. Достает из сумочки пачку с влажными салфетками и протирает поверхность стола. Пшикает на руки антисептиком и быстро-быстро трет ладони друг о друга.

— Хотите? — предлагает она мне флакончик с антисептиком и я соглашаюсь просто, чтобы заслужить ее расположение. Жидкость пахнет лимонным средством для мытья посуды, и этот въедливый запах окутывает нас своим ореолом, перебивая даже аромат кофе.

Только после всех этих манипуляций мисс Андерсон соглашается ответить на мой вопрос:

— Мне нужно десять секретных рецептов мистера Вонки, — отчетливо произносит она. — в обмен Шарлотта не просто остается с вами: я сама возьму процесс удочерения в свои руки, вам и делать ничего не придется. Через какое-то время я пришлю вам по почте пачку необходимых документов. Все это время девочка будет на фабрике или где вы пожелаете ее держать.

Я не могу сдержать улыбки. Так вот в чем все дело!

— К сожалению, это невозможно, мисс Андерсон. Но вы можете назвать сумму, которую ожидаете выручить за десять рецептов, и тогда…

— Получу ее эквивалент? — скептически хмыкает управляющая. — Боюсь, вы не поняли, миссис Вонка. Меня не интересуют деньги. Я вам скажу по секрету, что по-настоящему богатых людей они тоже не интересуют. Что они такое, эти деньги? Бумага. Сейчас в цене реальные активы. И не волнуйтесь за ваше будущее: я не собираюсь распоряжаться полученными от вас рецептами немедленно. Пару месяцев они просто побудут у меня на хранении, чтобы вы могли не опасаться за то, что ваша причастность к этому делу всплывет на поверхность.

— Вы понимаете, о чем вы просите? — хмурюсь я. — Вы просите меня украсть рецепты у собственного мужа!

— Прекрасно понимаю, миссис Вонка… Можно счет, пожалуйста? — обращается она к официантке, поставившей перед ней высокий бокал с кофе. — Не стоит так кричать, если вам не нужны лишние свидетели. И потом, когда это я употребила слово «украсть»? Вы ведь можете их просто попросить у него, верно? На какие только жертвы не способны мужчины, всей душой стремящиеся к отцовству! — в ее глазах мелькает насмешливый огонек.

— Если бы вы думали, что я могу их просто попросить, вы бы попросили их сами и назначили бы встречу нам обоим, — сухо говорю я, подавляя желание бросить деньги на стол и демонстративно выйти из кафе. И эта женщина, и ее предложение, и ее жеманные манеры, только вызывают у меня горячие волны злости.

— О, я всего лишь проявила предусмотрительность, не нужно на меня сердиться. Я ведь вас ни к чему не принуждаю, просто предлагаю решение, которое вы вольны отвергнуть и которым в полном праве поделиться с собственным мужем, если уверены в его готовности пойти на эту сделку. Я ведь не прошу у вас золотые горы. Всего десять рецептов. Десять, при том что рецептов у мистера Вонки тысячи, быть может, миллионы. Что там эта десятка? Десять — это работа на час. Час жизни вашего мужа в обмен на долголетие этой девочки. Десять, поймите, я не прошу о невозможном, десять — это такая мелочь. Быть может, и ваш муж решит также, и все останутся довольны.

— Если вы рассчитываете, что я пойду на это против его согласия, то совершенно напрасно. Это исключено. К тому же, у меня даже доступа нет к хранилищу.

— О, — расцветает улыбкой лицо мисс Андерсон. — Мне нравится ход ваших мыслей. Вы уже ищете практическое решение. Я знала, что в вас не ошиблась! Знала, что вы достойны стать матерью для Шарлотты, что понимаете, что материнство имеет свою цену. Ведь для настоящих родителей нет ничего важнее благополучия их собственного ребенка. Человеческая жизнь важнее десяти даже самых лучших идей — неужели же вы думаете иначе? Для вас и только для вас я с удовольствием нажму на нужные рычаги, чтобы у вас не осталось проблем с системой… А вы, если озадачитесь, я уверена, сумеете решить проблему с доступом. Я буду держать за вас кулачки.

— Мне противен этот разговор, извините, — поднимаюсь с места я, пока мисс Андерсон, не меняя радостного выражения лица, медленно тянет кофе через трубочку.

Оставляю деньги на столешнице, хватаю пальто и, не одеваясь и не оборачиваясь, иду к выходу.

— Я даю вам две недели, чтобы подумать, миссис Вонка! — кричит мне вслед мисс Андерсон. — Но Шарлотта чтобы завтра была в Плессингтоне. Чем скорее вы решитесь, тем раньше ее увидите.

========== Часть 30 ==========

Я знаю, что все здесь собрались из-за меня. Знаю, что до этого они несколько часов, а возможно, и несколько дней совещались, вырабатывая тактику на ближайшие недели. Знаю, что они встревожены и хотят помочь, но вместе с тем никому из них не хватает духу начать разговор по душам, хотя каждый то и дело нет-нет да и бросит быстрый взгляд в мою сторону, думая, что я не замечу.

Но я замечаю. Для этого мне даже не нужно поднимать глаза: их взгляды я чувствую кожей. Возможно, будь они более расслабленными и менее зацикленными на мне, я смогла бы надеть маску беззаботности и сделать вид, что мне все нипочем. Скрывать свои истинные чувства давно стало моей привычкой. Но от меня ждут не этого, а я не смею обманывать чужие ожидания. Без маски я чувствую себя незащищенной, уколы взглядов окружают меня стеной, вызывая желание втянуть голову в плечи. Атмосфера навязчивой, если не сказать грубой, деликатности, какую можно наблюдать рядом со смертельно больным, сдавливает мне виски, а легкая беседа настолько бессодержательна, что приходится делать над собой усилие, чтобы слушать. Я бы давно нашла спасение в своей комнате, не будь мое двухнедельное затворничество истинной причиной этого странного пикника на траве.

— Когда я первый раз увидел море, — рассказывает дедушка Джо, — я был совсем мальчишкой. Осенью родители повезли меня и сестру в курортный городок к дальним родственникам. И пока они искали какой-то рыбный ресторанчик на пристани, мы с сестрой стащили туфли и носки и босиком побежали к самой кромке берега. Тогда было градусов двадцать, с моря дул холодный ветер, а дождик был колючий, как этот свитер, — просто удивительно, что мы не заработали пневмонию. Так вот, к чему я это…

Перейти к сути истории он не успевает. Пружинистой походкой к нам подходит Франческа. На ней пестрое платье и остроносые туфли на плоской подошве, в руке она сжимает аккуратную плетеную корзинку, и выглядит как картинка. Кажется мне это или нет, но все с облегчением вздыхают, как после удачной шутки, разрядившей напряженную обстановку.

— Франческа, мы только тебя и ждем, — радушно улыбается миссис Бакет, принимая у нее из рук корзинку.

Франческа виновато пожимает плечами. Улыбка не сходит у нее с лица.

— Простите. Ничего не поделаешь, меня прокляли в детстве, и теперь я обречена всюду опаздывать.

— Прокляли? — изумленно оборачивается бабушка Джозефина.

— Ага, — оживленно кивает Франческа и пускается в повествование. — Была у нас соседка, синьора Росси, злющая, беззубая, с клюкой и слюнявым мопсом под мышкой. Как-то мы с ребятами играли на улице в «слово или дело», и мне загадали пробраться к ней на задний двор и украсть стакан с ее вставной челюстью. На слабо меня взять было невозможно. Это и сейчас невозможно. Так что пока старуха была в душе я стаканчик-то и цапнула. Уже собиралась перемахнуть через ограду и бежать к ребятам, да чертов мопс, будь он трижды неладен, поднял лай, а потом и вовсе повис на моих шортах. Старуха в халате выскочила из ванной, схватила меня за плечи, начала трясти. «Maledetta! Чтоб у тебя всегда все не вовремя было, Скварчалупи! Проклинаю тебя!» Крик стоял — соседи так и прилипли к окнам. Вот с тех пор я вечно опаздываю.

— Надо же, — изумленно качает головой бабушка Джозефина.

— Нонсенс, — фыркает Вонка.

Франческа пожимает плечами и так грациозно опускается на красно-клетчатый плед, словно в ее теле нет ни единой косточки. Двигаясь с ленивой грацией воды, принимающей форму любого сосуда, ее тощие руки и ноги находят самое выигрышное положение. Она небрежно сбрасывает туфли и откидывает волосы назад, разглядывая тарелки с едой, разложенные на пледе.

— Миссис Бакет, что ни говори, потрудились мы на славу, — самодовольно улыбается она. — Все по первому классу, и никаких пошлых сэндвичей.

Это невинное замечание больно ранит меня. Не только потому что сама я для пикника выбрала бы «пошлые сэндвичи», но и потому что миссис Бакет никогда не предлагала мне сделать что-нибудь вместе. Словно в первый раз я разглядываю еду (два салата: один из булгура, второй из рукколы, крокеты, французский киш и печеный картофель) и представляю, как сладко улыбающаяся Франческа в идеально скроенном фартучке помогает миссис Бакет у плиты. Так и вижу, как ловко она управляется с ножом, как беззаботно тараторит, то и дело сбиваясь на итальянский, как играет румянец на ее красивом смуглом лице. Только сейчас мне приходит в голову, что пока я две недели провела в добровольном заключении, не желая никого видеть, Скварчалупи не теряла времени даром. Она не теряла времени даром и до этого. Каждый день она находила время, чтобы навестить Баккетов, неизменно принося с собой хорошее настроение и маленькие подарочки. Она шутила, смеялась, она была внимательна и предупредительна, и наверное, она казалась им совершенством, наверное, они сравнивали меня с ней, сетуя на то, что я другая, наверное, они жалели, что она не может быть на моем месте. Я резко выдыхаю через нос, сжимая пальцы в кулаки. Тем не менее, я знаю то, чего не знают они, успокаиваю я себя. Я знаю, что Моретти мертв, что Империя разорена, и я знаю, что Франческа к этому причастна. Конечно, в последнем я не могу быть абсолютно уверена. Я лишь хочу это знать, я хочу так думать, хочу, чтобы мои подозрения подтвердились, и Франческа обнаружила себя расчетливой лицемеркой. Потому что если она не притворяется, если у нее благие намерения и искренние чувства к Бакетам, то… То что? Что, Элизабет, что? Тебя можно будет вычеркнуть, раз найден твой лучший аналог? Думаешь, у тебя или Франчески может быть монополия на расположение Бакетов?

Меня разрушает зависть. Меня изводит ревность. Меня мучает ненависть. Теперь, глядя на прекрасное лицо Франчески, я могу сказать, что я ее ненавижу. Возможно, ненавижу кого-либо впервые в жизни. И мне стыдно в этом признаться. Я ненавижу ее за то, что у нее не бывает плохого настроения, за то, что она всегда выглядит, точно сошла со страниц глянцевого журнала, за то, что она почти переехала на фабрику (а может, уже и переехала), за то, что она, возможно, назвала меня «пустоголовой». За то, что она так непоколебимо крута (даже если и не разоряла Империю). Я ненавижу ее втайне, я ненавижу ее, когда ее нет рядом. Потому что когда она улыбается мне, я готова простить ей даже «ты или боишься меня, или хочешь». Я забываю об этом, поддаваясь ее магии.

Франческа открывает свою корзинку и один за другим достает пироги: яблочный, малиновый, абрикосовый, лимонный.

— Миссис Бакет, я решила, что для полного комплекта нам не хватает сладенького, — подмигивает она.

— Да, — не выдерживаю я, обводя рукой причудливые локации полянки в Шоколадном цеху, где мы расположились, — именно сладенького нам не хватает.

Дедушка Джордж поднимает брови, дедушка Джо кашляет в кулак. Повисает неловкая пауза. Франческа назидательно посмеивается:

— Слишком много сладкого не бывает, Элизабетта.

— «Так сладок мед, что наконец он горек. Избыток вкуса отбивает вкус», — отвечаю я цитатой, которую как-то обронил Саймон, и чувствую себя так, будто только что испортила всем настроение.

— Как лестно, Элли, — надувает щеки Вонка. — Ты меня цитируешь.

Это сказал Шекспир. Я молчу, опуская глаза. «Шекспир!» — тонет в возобновившейся беседе мой молчаливый протест. Ах, мистер Вонка, как много бы вы для себя открыли, если бы поняли, что мир не крутится вокруг вашей персоны. Вы бы ни за что не были бы так счастливы сейчас, зная, что малышка Чарли, моя девочка, наша девочка, где-то там, за продуваемыми стенами Плессингтона, точно принцесса в заточении, охраняемая огнедышащим монстром с аккуратными ногтями и волосами, похожими на цветную капусту.

— Но… но миссис Вонка… ведь вы же обещали. Ведь вы же давали мне клятву! Разве вас не учили, что клятвы что-нибудь да значат?!

Почему в английском языке так мало слов, чтобы сказать о самом важном? Как объяснить, как донести, как выразить то горе, что гложет меня изнутри? Ту нежную привязанность, которой суждено порваться?

— Пожалуйста, прости меня, мне так жаль. Мне так жаль. Я так хотела, чтобы ты была моей дочерью…

— Но ведь я говорила вам! Говорила…

В темных глазах-блюдцах ни слезинки. Они блеснули лишь единожды, перед тем как померкнуть насовсем.

— Я сделаю все, чтобы вернуть тебя.

Она отворачивается. Она больше не верит мне. Я сама себе не верю. Никого кроме меня не заботит судьба этой девочки, а одной мне ни за что не справиться, не проломить дорогу через колючий бюрократический терновник.

Где ты, Чарли, моя Чарли? Как мне искупить свою вину перед тобой? Как вернуть тебя обратно?

Высокая коренастая женщина из соцопеки помогает ей забраться на заднее сиденье присланной машины. Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к ней на прощание, но Чарли забивается в угол, не позволяя мне это сделать. Она не смотрит на меня. Из ее истории я окончательно и бесповоротно стерта. Шурша гравием, машина трогается с места.

Голос Франчески возвращает меня к жизни.

— Все пройдет, Элизабетта, все пройдет, — нараспев произносит она, протягивая мне пластиковую тарелку с кусочком пирога. Малиновая начинка вытекает между тонкими слоями теста.

Все смотрят на меня, как будто я постучала вилкой по бокалу. В чем дело? Я пропустила вопрос? Чего они ждут?

Я вопросительно оборачиваюсь к Вонке. Он взглядом указывает на пирог и загадочно улыбается. Другие вторят ему. Что происходит? Там что, яд? Идеальное решение проблемы по устранению неидеальной меня? Я поражаюсь собственным злым мыслям. Что сделало меня такой… отвратительной? Разрыв с Шарлоттой, понимание того, что Вонка никогда не согласится пожертвовать десятью рецептами ради ее счастья, или душка Франческа, в которой сладости столько, что глядя на ее улыбку, я чувствую себя так, будто меня с головой окунают в шоколадную реку.

Сопровождаемая взглядами девяти пар глаз, я медленно отламываю вилкой краешек и как загипнотизированная подношу кусок ко рту. Гробовая тишина. По языку разливается кисловатая сладость, я столь же вдумчиво жую и медленно глотаю. Внезапно мне становится хорошо. Тепло вдруг накрывает меня, окутывая, как пушистый плед. Заноза в сердце, оставленная отъездом Чарли, перестает болеть. Я поражаюсь, почему такой прекрасный человек как Франческа вызывал у меня такую бурю разрушительных эмоций. Но мой разум противится этим самоощущениям. Ему нужна боль и ненависть, потому что в моем состоянии они естественны и нормальны. Я отнекиваюсь, пытаюсь заставить его назойливый голос замолчать, ведь я хочу, чтобы меня снова любили, а для этого нужно улыбаться и быть приветливой и понятной. Для этого нужно съесть еще кусочек, потому что… секрет в пироге. Да, секрет в пироге, торжествует разум, в пироге. Как просто решить проблему уныния, когда на фабрике есть чудо-комната с чудо-склянками!

— В этот пирог… — бодро и радостно говорю я, и в моем голосе совсем не звучит фальши, хоть я и лицедействую из последних сил, — было что-то подмешано, правда? Что-то из концентрированных эмоций в тайной комнате? Радость?

Бакеты, смущенно улыбаясь, смотрят друг на друга. Они еще не поняли, что механизм отчаянно тикает и скоро грядет взрыв. Проницательная Франческа с повышенным вниманием накладывает себе в пластиковую тарелку салат. Вонка говорит довольным тоном:

— Радость? Обижаешь. Мы долго работали над рецептом. Здесь и спокойствие, и веселье, и блаженство, и уверенность.

Больше всего меня злит то, что из-за эликсира боли я не чувствую. Хотя «злит» — слишком сильное слово, ведь даже злиться сейчас не получается. У меня словно ампутировали часть души, оставив жуткую, страшную пустоту там, где было живое и теплое. Моя фантазия — вот мое лекарство, и она способна скроить мне суррогат этой боли, разжигая огонь мыслями, грызущими бреши в железной броне чужой радости.

Я аккуратно отставляю тарелку с пирогом в сторону, рассматривая улыбающиеся лица. Идеальная семья, которой у тебя не должно было быть, Элизабет. Ты их не заслуживаешь. И не нужна им такой, какая ты есть. Ты желанна только, пока весела и непринужденна, пока грезишь наяву, пока сохраняешь «полетность». А твоя кислая мина портит всем настроение и аппетит.

— Извините, мне что-то нехорошо, я пойду прилягу, — я ласково улыбаюсь, поднимаясь с места, и бегу, бегу без оглядки в свою комнату, в свое убежище, как когда-то в детстве, когда искала спасения от себя самой.

Меня кто-то догоняет, я замедляю темп, радуясь, что под действием снадобья не получается дать волю слезам. Я ожидаю, что это Вонка или миссис Баккет, возможно, даже Чарли, и я хочу объяснений, потому что в глубине души я жажду прощения, но за локоть меня трогает Франческа.

— Элизабетта, что случилось, возможно в вашем положении лучше вызвать врача? — спрашивает она меня с тревогой в голосе. С, несомненно, поддельной тревогой, так как истинные причины моего бегства ей известны.

Наконец-то мы одни. Наконец-то можно говорить без обиняков.

— Вы случились, Франческа, — спокойно отвечаю я. — Поэтому врач нам не поможет. Я знаю, кто вы. Вы убили Моретти, чтобы завладеть «Империей», которую потом разорили. Вы двуличное чудовище, Франческа, но вы можете обмануть кого угодно, кроме меня.

Франческа отшатывается от меня, словно я отвесила ей пощечину. Ее рот на миг приоткрывается, потом она судорожно сжимает губы, изменяясь в лице.

— Вы… вы… Как вы можете?! Как вам не стыдно?

Слезы оставляют на ее щеках две длинные дорожки, точно два росчерка пера. Но это все, что она себе позволяет. Никаких рыданий, никаких истерик, никакого кривящегося рта. Она держит себя в узде, но все равно выглядит жалкой. И что хуже всего, она вызывает жалость у меня. Жалость и муки совести.

— Я любила Роберто, — тихо и страстно говорит Франческа, щеки ее алеют, а дыхание звучит прерывисто. Она внезапно начинает крутить кольцо на своем безымянном пальце, словно в поисках поддержки. — Мы были исключительной парой, понимали друг друга с полуслова. Мы поняли, что созданы друг для друга еще на первой встрече, на какой-то глупой светской вечеринке, куда он пришел в сопровождении совершенно безмозглой модели, о которой забыл, когда пришло время возвращаться домой. Вам должно быть известно, какого это, Элизабет, когда любовь поглощает с головой и кажется, в жизни нет иного смысла. Вы знаете цену, которую приходится за это платить. Как и вас у меня была соперница, и серьезная, — его работа. Роберто уделял ей почти все свое время. Однажды я пришла к нему в офис, он лежал на полу, пытался дотянуться до кнопки вызова охраны, но руки его не слушались. Когда я подошла ближе, изо рта у него пошла пена, он пытался что-то сказать, но начал захлебываться рвотой. Я перевернула его набок, я следила за тем, чтобы он не задохнулся. Я вызвала скорую, но когда она приехала, Роберто уже скончался у меня на руках от инсульта. Умирая, он не сказал ничего. Не было последнего слова. Он просто безумно вращал глазами, не узнавая меня. Его смерть была уродлива, чудовищна и несправедлива. Наше счастье оказалось таким недолговечным. Он не подарил мне ребенка, потому что я не могу иметь детей, но он оставил мне главное свое детище — Империю. Он знал, что я смогу о ней позаботиться. Империя уже была близка к банкротству, кредиторы били в набат, я сделала единственное, что было возможно в данных обстоятельствах — распродала все активы, чтобы рассчитаться по долгам. А потом начала заново. Я ничего не понимала ни в бизнесе, ни в ведении дел, я была всего лишь моделью, но я не могла подвести его, и, как по волшебству, мне все удавалось. Точно Роберто вел меня с того света… Но чтобы подняться до уровня Империи с нуля, нужна была мощная протекция. Когда в сейфе мужа я обнаружила тетрадь с записями, больше похожими на химические формулы, чем на рецепты, то поняла, что делать дальше. Я обратилась за помощью к одному из крупнейших шоколадных магнатов мира, Вилли Вонке, и у меня было чем его заинтересовать. Эти записи Роберто были революционным открытием, он нашел рецепт человеческих эмоций — ну не гений ли он? Как жаль, что он так и не успел претворить идею в жизнь, но пока жива я, его наследие не умрет… А что подумали вы, Элизабет? — холодом потянуло от ее слов, в ее глазах нет снисходительности, тон не предусматривает пощады. В ответ на мнимую пощечину она кромсает меня на куски. — Что я пришла сюда, чтобы занять ваше место?! Sciocchezze! Вы, Элизабет, простите меня за грубость, но вы — маленькая избалованная девочка, которая считает, что ей все должны, и сводит с ума своих близких своими капризами. Вы могли бы быть счастливы, но вы не хотите быть счастливой. Вы думаете, что понимаете сущность страданий, но все ваши страдания — плод вашей фантазии. По-настоящему вы не страдали ни дня. Мой муж умер, но я по-прежнему заставляю себя просыпаться по утрам ради него и нашей общей цели. Вы понимаете? Я заставляю себя быть счастливой. А вы, Элизабет?.. Вы только лишаете счастья других. Mi scusi. Scusi.

И я, разбитая, уничтоженная, выпотрошенная на части, остаюсь одна. Нет, Франческа не оборачивается, она несет себя с королевской статью, она сворачивает шеи своим соперникам и своим слабостям. Железная воля, железный стержень. Она заслуживает любви Бакетов. Она заслуживает быть здесь. Она умеет любить так, как не по силам мне. И просто удивительно, до чего ее слова согласуются со словами Эдвина. Просто удивительно, как быстро она меня «прочитала», точно просветила рентгеновскими лучами.

Нет, мне не измениться, не подстроиться под чужую реальность — выше головы не прыгнешь. Но даже я могу сделать то, что считаю правильным. Ради любви я наступлю на себя и пойду на жертвы, я докажу себе, что и я могу быть сильной. Я отвоюю назад своего ребенка, а после буду молить о прощении.

Металлические двери хранилища блестят холодом. Когда-то рецепты хранились в библиотеке, но после инцидента с умпа-лумпами, Вонка стал более осмотрителен. Датчик не требует отпечатка пальца: здешний хозяин не снимает перчаток, — он требует слова. Я долго думаю над тем, какой же может быть пароль. И внезапно очевидная догадка молнией пронзает меня. Ф. А. Б. Р. И. К. А. Фабрика. Медленно и покорно разъезжаются пуленепробиваемые створки.

Десять рецептов. И одно предательство.

========== Часть 31 ==========

Мисс Андерсон ликует. Она пытается это скрыть, когда, закусив губу, резким движением забирает у меня конверты и запирает их в сейфе, но ее пальцы дрожат, а глаза возбужденно поблескивают. Она боится, что я передумаю, боится настолько, что кажется, стоит мне протянуть руку за конвертами, она вцепится в нее зубами, как лисица, у которой отбирают кролика. И боится совершенно напрасно. Я обещала этой девочке стать ей матерью, и не могу ее потерять, не могу предать ее, не могу лишить ее жизнь надежды. Я буду бороться за нее до последнего, ведь это и значит быть родителем.

— Шарлотта, — говорю я. Ни слова больше. Я не хочу говорить с управляющей, не хочу ее видеть и надеюсь забыть ее, как только за руку с Чарли пересеку порог Плессингтона. Поэтому никаких лишних слов, способных оттянуть момент нашего счастливого воссоединения.

— Одну минутку, миссис Вонка, одну минутку, — мисс Андерсон медленно опускается в кресло и плотоядно улыбается. Я никогда не видела ее такой довольной. Куда исчезла деревянная спина и поджатый рот?

— В чем дело?

Я словно слышу в воздухе щелчок, и тревога набрасывается на меня, будто зверь, которому дали команду. Моя интуиция вопит так яростно, что мне приходится совершать нечеловеческие усилия, чтобы концентрироваться на происходящем. Голова кружится. Что-то. Пошло. Не так.

— У нас с вами был уговор, поэтому если вы намерены продолжать меня шантажировать, я…

— Вы ничего не сможете сделать, потому что кража противозаконна. И если я захочу, я буду вас шантажировать столько, сколько пожелаю, — почти нежно улыбается мисс Андерсон, от удовольствия прикрывая глаза. Она чувствует, что я в ее власти, и смакует триумф, как изысканное вино. — Вы сами вложили мне в руки оружие, миссис Вонка, так что проявите уважение, иначе я выпью вас через соломинку.

Ее речь, тягучая, как карамельная нуга, внушает мне ужас. Каждое слово — иголка, которую она заталкивает мне под ногти. Я растеряна, и у меня тоже не получается это скрыть. На глаза наворачиваются слезы, и за это я почти себя ненавижу.

— Но… у нас был уговор…

— Разумеется, миссис Вонка, вы только не переживайте, — она заботливо касается моей руки, и я, точно парализованная, схожу с ума от отвращения, но не могу разорвать этот контакт. — Я дала вам слово, и слово сдержу. Я строю свою жизнь на принципах морали и здравомыслия. Поэтому не волнуйтесь понапрасну, Шарлотта ваша… если только вы ее захотите. Но перед тем, как мы с вами попрощаемся, выслушайте меня. Я хочу выразить вам свою глубокую… — она прикладывает руку к сердцу, — симпатию. И уважение. Я тоже многим пожертвовала ради своей семьи. Мне не по душе сомнительные аферы, я всю жизнь мечтала жить честно, по совести, и теперь, когда все закончилось, возможно, начну…

— Что? — непонимающе смотрю я. Может, все это сон? Что вообще происходит?

— Понимаете, семья для нас, итальянцев, святое. И хотя я мигрировала сюда еще в ранней юности и вышла замуж за англичанина, никогда не разрывала отношений со своей кузиной. Мы всегда были дружны, Патриция и я. А уж в своей маленькой племяннице я души не чаяла!

— Франческа… — шепотом выдавливаю я, и голос мой звучит, как песок, высыпающийся из разбитых часов. Сухо и обреченно.

— Браво! Вы все поняли, миссис Вонка.

И я киваю, хотя не поняла ничего. Не осознала, лишь почувствовала.

— Я рада, что у нас в приюте есть такая талантливая девочка. Несомненно, будущая актриса. Она придумала такую пронзительную историю про гибель своих родителей, что мы с Фран рыдали в голос. Ее ждет Голливуд, звезды на Аллее Славы, фото в таблоидах… Помяните мое слово, пройдет совсем немного времени, и мы увидим ее на большом экране. Ну-ну, не плачьте, миссис Вонка, не все было ложью. В каждой лжи всегда есть толика правды. Девочка, на самом деле, сирота, так что можете забрать ее, если хотите. Будет вашим утешительным призом, да? — скалится она. — В конце концов, вы ее заслужили. Пожертвовали сказкой о Золушке ради живого человека. Добрая душа вы, миссис Вонка, непутевая, конечно, но добрая. Все у вас будет хорошо. Просто оказались вы там, где не следовало. Но давайте не будем таить взаимных обид, хорошо?

Я медленно поднимаюсь со стула, крепко стискивая ручки сумки, и в своем воображении награждаю управляющую долгим испепеляющим взглядом, который она не забудет никогда. В своем воображении я говорю длинную и складную речь, и голос мой, ледяной и твердый, звучит величественно, сокрушая скользкую и мелочную мораль этой особы. В своем воображении я призываю ее к ответу и достойно держу удар. В своем воображении. На деле я близка к тому, чтобы заплакать. И я просто встаю со стула и молча иду к дверям, прохожу по пропахшему супом коридору и сворачиваю к выходу.

Этого. Не. Может. Быть.

Я вспоминаю, как Шарлотта с моей сумкой в руках, неслась вниз по улице, а ее полосатые перчатки на резинках колыхались в такт ее шагам. Как она пичужкой трепыхалась у меня в объятиях, боясь, что ее лишат единственной ценности — свободы. Мне казалось, что я нашла ключ к сердцу этого маленького дикого зверька, и я, как предрекал Экзюпери, почувствовала ответственность за ту, кого приручила. Разве не я была инициатором всего? Разве не я сама привела ее на фабрику, впустила в свою жизнь в надежде заполнить брешь в собственном сердце? Неужели все это было подстроено Франческой и ее родней? Все, вплоть до истории о погибших родителях, в которой я ни на минуту не усомнилась? Выходит, на моих чувствах сыграли мелодию, и сыграли так искусно, что… что я до сих пор не могу смириться.

Этого не может быть.

Шарлотта никогда не была несчастной беглянкой. Она не нуждалась во мне, в моей заботе и опеке, в моей любви. Она играла свою роль. Десятилетний ребенок обвел меня вокруг пальца.

Этого не может быть?

И мне не легче от осознания того, что Скварчалупи не безгрешна. Что задолго до ее появления на фабрике она плела интриги и строила козни, и ее псевдоискренность и живость скрывают океан лжи и притворства, в котором нет ничего живого. Мне не легче, потому что меня не просто оставили обманутой: мне написали сценарий, который я блестяще отыграла до последней строчки. Я — лишь персонаж чужого романа.

И я совершила ужасный проступок. Непростительный, по меркам Вонки.

Я уже знаю, каким будет мой следующий шаг. Мне нужны объяснения, нужно, чтобы велеречивая личина Франчески наконец спала с нее. Я хочу увидеть ее настоящий лик. Лик, на который я смогу обратить свою ненависть, не к моей чести поселившуюся у меня в душе. Как сложно было ненавидеть Франческу раньше: я ей завидовала и презирала себя за эти чувства. Она была хорошей, я была плохой. На ее стороне была правда, на моей — иррациональная злоба. Теперь произошла рокировка, теперь все иначе. Теперь ненавидеть ее легко, теперь у меня почти есть право на это, теперь я — белый ферзь на шахматной доске… Или все же черная пешка?

— Дорис, Франческа здесь?

— Да, мисс Элизабет. Синьорина Скварчалупи в Воздушном Цехе.

Голос Дорис звучит игриво, и хотя для этого может существовать миллион причин, я, как и всякий неуверенный в себе эгоцентрик, связываю это с собой. Дорис все знает. Знает и надо мной измывается. Знает и тихо трепещет в ожидании моего провала.

Воздушный цех — это побочный цех, где суфле, зефиру и пастиле придают особую нежность текстуры, делая их «воздушными». Здесь я не была ни разу, но хотя вовсе не рассчитываю обнаружить цех в традиционном понимании этого слова (интересно, на фабрике есть хотя бы один цех в традиционном понимании этого слова?), все же удивляюсь, обнаружив танцевальный класс, вдоль стенки которого тянутся двойные поручни балетного станка. Над классом с потолка спускаются ветви, унизанные пухлыми кремовыми и нежно-розовыми плодами. У станка растягивается Франческа. Ее узкокостное тело облегают черный купальник и черное трико, делая Франческу болезненно хрупкой, так что кажется, можно пересчитать все ее косточки. Шелковистые волосы стянуты в узелок и спрятаны под сеточку.

Франческа оборачивается на звук и ее лицо начинает светиться притворной радостью:

— А, Элизабетта! — но потом, словно что-то вспомнив, она поспешно меняет широкую улыбку на иронично приподнятый уголок рта. — Вы же были в Плессингтоне, да?

Я отвечаю ей молчаливым кивком. И немым укором. Что еще ты мне скажешь? Что еще ты можешь сказать?

— Не стойте в дверях, вы создаете сквозняк — идите сюда. Вы пришли сюда за правдой, Элизабетта, за разъяснениями, и как всегда, идя на поводу эмоций, не включили логику. Будь я на вашем месте, в кармане бы держала включенный диктофон, и, воспользовавшись вашей… уфф… — она кладет ногу на станок и пластично наклоняется вперед, касаясь ее животом, — словоохотливостью, выбила бы из вас признание и пошла бы с ним в полицию. Но я больше чем уверена, что у вас нет диктофона.

Франческа выглядит и говорит так, словно ждала моего визита. Словно продумала свою речь загодя и сейчас паясничает, наслаждаясь производимым эффектом. Меня не отпускает ощущение фальши происходящего, внутри меня клокочет ярость, но еще глубже, и в этом не просто признаться, мною владеет страх.

— Смотрите, как забавно, Элизабетта. Мне всегда казалось, что вы чем-то похожи на монашку, и сейчас я собираюсь вам исповедаться. Я могла бы этого не делать, конечно, ведь я вовсе не задолжала вам объяснения, но я этого хочу. Я хочу, чтобы вы посмотрели на ситуацию моими глазами и перестали считать меня дьяволом во плоти. Ума не приложу, почему для меня это так важно.

Договорив этот пассаж, Франческа подворачивает стопу опорной ноги и двигает вторую ногу по станку, задействуя мышцы внутренней поверхности бедра.

То, как она равнодушно вершит мою судьбу, не прекращая заниматься своими делами, приводит меня в исступление. Я сглатываю слюну и медленно считаю от десяти до одного. Спокойно, Элизабет. Спокойно. Пожалуйста.

Словно услышав мои мысли, Франческа благосклонно становится на обе ноги и спиной прислоняется к станку.

— Вы верите в любовь, Элизабетта? — она жадно вперивает в меня свои темные мерцающие глаза, показывая, что это был не риторический вопрос. Я отвечаю сухим кивком.

— И вы думаете, что вы ее знаете. Но… это не так. Нет, Элизабетта, любовь другая. Любовь — это когда вы можете ради другого человека пойти против себя и против Бога, допустить ад как свою загробную карьеру ради того, чтобы другой испытал рай при жизни, — выдержав паузу, она кивает, горько улыбаясь. — Словоблудие, скажете вы. Нет уж, поверьте, я ради своей любви сделала несравнимо больше, чем сделали вы и сделаете за всю оставшуюся жизнь. Я не хочу рассказывать вам все, это слишком личное, но намечу детали. Много лет назад, когда я была юна и невинна, судьба закинула меня в ваш городишко. История печальна и стара как мир. Тирания матери вынудила меня бежать из дома и искать пристанища у двоюродной тетки. Я была анорексичкой, подавленной любовной и профессиональной неудачей. Глупенькой подающей надежды моделькой, которую подвинули в сторону и которая совсем перестала есть. Тетка меня не третировала, она заведовала детским приютом и ей совсем не было до меня дела, но мама… Все свои неосуществленные желания она проецировала на меня, в ее мечтах я кривлялась перед фотографами и гарцевала по подиуму в одежде от-кутюр, она не собиралась считаться с моими желаниями, она в упор не видела, что я гораздо умнее, что я хочу быть инженером, ученым, изобретателем, что я хочу создавать… Поэтому я решила ее… м-м… как же по-английски… прижучить? Да, прижучить. Я сказала, что домой не вернусь, моделью не буду, и демонстративно съела полторта с заварным кремом на ее глазах. В качестве протеста я нашла себе работу на шоколадной фабрике, — Франческа делает выразительную паузу. — Этой фабрике. Это не было серьезно, но чего только не сделаешь, чтобы досадить матери. К моему нескончаемому удивлению, моя жизнь стала чудесной. Я излечилась от анорексии, поправилась на двадцать килограммов и совсем забыла о своем разбитом сердце. Моя жизнь никогда не была столь прекрасной прежде. Но фабрика переживала нелегкие времена. Шпионы. И что еще хуже, Роберто Моретти. Я обещала мистеру Вонке взять Моретти на себя, а ему посоветовала позаботиться о шпионах. Я вернулась в Италию, где приступила к своей миссии. Я сотворила невозможное, Элизабетта, и то, что я сделала, навеки меня изменило.

— Убили его, — впервые подаю голос я, глядя в пол. Я как будто бы знала об этом, но до конца никогда не верила. В моей реальности не было убийц и убитых, здесь люди умирали от старости, болезни и несчастного случая. Но черный мир Скварчалупи уже смыкался у меня за спиной.

— Что значит “убила”, Элизабетта? У старого сатира было больное сердце. Я просто ускорила его кончину.

— Каких-то полдня назад в гневной тираде вы слезно пытались убедить меня, что любили Моретти.

Закусив нижнюю губу, Франческа неловко пожимает плечами:

— Может, и любила по-своему. Роберто был сильным, незаурядным. Я его уважала. Но я всегда помнила, ради чего я все это затеяла. Моей истинной любовью был не Роберто, она ждала меня за много миль от дома. И какого, только представьте себе, какого мне было, после всех терний и слез, после стариковской похоти, после его трупа на моих коленях, обнаружить здесь, в месте, которое принадлежит мне по праву, вас? Еще эту чертову семейку, но с ними позже. Главное — вы, Элизабетта! — впервые вскрикивает она, в бессильной ярости шлепнув рукой по поручню станка. — Надеюсь, теперь вы понимаете, почему несмотря на всю симпатию к вам, мне пришлось вас уничтожить. Заметьте, я выбрала гуманный способ: ни вы, ни ваш плод не пострадали. И не пострадают, если вы сделаете то, что должны, — отчетливо добавляет она, буравя меня ледяным взглядом.

Меня бросает в холодный пот, я испуганно отступаю назад. “Ни вы, ни ваш плод не пострадали”. То, как она это произнесла, наводит на мысли о душевной болезни, а вся ее история словно призвана показать, как сильно она старалась быть человечной по отношению ко мне и как сильно это противно ее натуре. Я вспоминаю разговор Франчески и Вонки, подслушанный мной из лакричного куста. Теперь наконец все обрело смысл. Смысл, который оказался куда страшнее, чем все мои фантазии вместе взятые.

Франческа истерично всхлипывает и прикрывает рот рукой, не сводя с меня смеющихся глаз. Если сейчас она впервые перестала играть, то то, как она говорит и выглядит, открывает мне жуткую истину: она безумна. И оттого куда опасней, чем казалась мне вначале.

— Ах, Элизабетта, я думала о вас лучше. Или хуже? Я думала, что вы — БОЛЬШЕ, пока прощупывала ваши слабости, искала у вас двойное дно. Но вы — мелкая рыбешечка. Я долго не могла поверить в то, что меня обошла девочка “пустое место”, думала, что вы авантюристка, которая прячет свои коготки до лучших времен. Но вы — случайный человек с улицы, и изучив вас лучше, я уверовала, что убрать с моего пути вас будет легко. Знаете, я ошиблась. Знаете, план А провалился с треском. Но зато я наконец поняла, что Он в вас нашел. Вы праведница, эдакая Дева Мария, понимающая, подстраивающаяся, чуткая, жертвенная. Я дам вам совет на будущее: таких, как вы, мужчины не любят. Их буквально тошнит от святости. Мужчины вообще устроены странно: они не выносят женщин, которые смотрят им в рот и стелят соломку перед каждым шагом, зато жизнь готовы отдать за ту, которая не будет с ними считаться. Это вам на будущее, ведь вы еще молоды и хороши собой, и несмотря на… груз, еще найдете себе какого-нибудь Джона Смита, меланхоличного клерка, и… впрочем, я увлеклась. О чем это я? Да, что же он в вас нашел. А нашел он в вас — та-дам! — друга. Да-а, наш одинокий мальчик встретил человека, которому не только безоговорочно доверился, но и к которому проникся своего рода уважением, и это такая тоска, Бетта, что я сейчас усну на середине фразы. Еще один совет на будущее от тети Франчески: мужчине нужно быть соперником, а не другом. В соперничестве есть риск, страсть, секс, а в дружбе… — она демонстративно разводит руками, — компромисс да и только.

Не знаю, что изменилось в моем лице, на какую болевую точку она нажала, только вглядевшись в меня, Франческа вдруг делает быстрый шаг вперед и хватает меня за локоть.

— Не надо противиться, я хочу подвести вас к зеркалу, — властным голосом она упраздняет все мои слабые трепыхания.

Отражение беспристрастно показывает две фигуры: одну, в просторной белой блузе и синих джинсах, — бледную, с затравленным взглядом; другую, в черной экипировке, — румяную и светящуюся от счастья.

— Да вы только посмотрите, Элизабетта! — ликует Франческа. — Не знаю, любите ли вы балет и знакомы ли с ним, но это просто сцена из “Лебединого озера”. Белый лебедь. Черный лебедь. Вы — такая славная Одетта, которой суждено проиграть Одиллии. Помните, принц Зигфрид отдает предпочтение черному лебедю, потому что… потому что все вышесказанное — не хочу повторяться. С помощью таланта Шарлотты я уничтожила то единственное, что между вами и вашим мужем было обоюдного: я уничтожила вашу дружбу. Эти десять рецептов он вам никогда не простит, вы и сами это знаете. Он вас больше не захочет. Вы для него теперь… как же это по-английски… с гнильцой. Кстати, не терзайте себя понапрасну: может быть, вы бы и не решились на такую глупость, но в тот волшебный пирог (кстати, моя идея) затесалась львиная доля порошка безрассудства. Только вам, конечно, никто не поверит. И нет, не думайте, что вы сможете оклеветать меня и потянуть следом за собой в изгнание. Как я уже сказала, никто вам не поверит. Он вам не поверит. Он поверит мне, но лишь потому, что подсознательно сам этого захочет, — она вдруг резко кидается к аудиопроигрывателю и щелкает пультом. Из динамиков звучит музыка Габриэля Форе, который не имеет отношения к «Лебединому озеру», но видимо, это Франческу уже не слишком заботит. Широко улыбаясь, она делает серию балетных па.

— Когда я выигрываю, я всегда танцую, — поясняет она, доверчиво протягивая мне руки, словно приглашая примкнуть к ее танцу, но я мрачно скрещиваю их на груди. Ей не завлечь меня в водоворот своего безумия. Она только заливисто хохочет:

— Ну же, Элизабетта, не стойте букой, скиньте эмоциональное напряжение. Вы сейчас уже ничего не сумеете сделать. Столько времени вы были слепы! Я не переставала недоумевать: неужели вы правда ничего не видите? Неужели наивность настолько застилает вам глаза? Изящно наклонив корпус в танце, она склоняется к моему уху:

— Ваш муж уже предпочел меня вам. Он сам захочет скинуть вас с пьедестала, как только предоставится такая возможность. Только прошу вас, не думайте, что я злорадствую. Я не радуюсь вашему поражению — я радуюсь собственной победе. Я буду искренне рада узнать, что вы нашли счастье… в другом месте. — И она начинает прыгать, ножницами раскрывая ноги в воздухе.

— Фухх… Вижу, танцевать вы не хотите. Очень жаль, тогда вам придется уйти, от ваших тяжелых эмоций зефир утратит свою воздушность… и как я потом объясню это своему возлюбленному?

Франческа выключает музыку и победоносно останавливается в центре комнаты. Теперь ее голос звучит деловито:

— У вас два варианта. Вы или сами рассказываете Вонке о своем вероломстве, или расскажу я. Предлагаю выбрать второй вариант, он не такой тяжелый, я дам вам время собрать вещи, и когда ему станет все известно, вас уже не будет на фабрике. Никаких обидных слов, никаких горестных воспоминаний. Тихий разрыв. Но выбор за вами.

— Первый вариант, — непослушными губами выдавливаю я.

— Я так и думала, — спокойно кивает Франческа. — Надежда умирает последней. Я дам вам время до полуночи. Была рада знакомству, обниматься на прощание не предлагаю. Ciao-ciao!

И она поворачивается спиной. Только я не двигаюсь с места. Стою и оцепенело разглядываю две парные родинки на ее правой лопатке.

— Ну что еще, Элизабетта? — устало оборачивается Франческа.

Я молчу.

Приподнимая уголки губ, она подходит ближе.

— Что дальше? Вцепитесь мне в волосы, расцарапаете лицо? Мы кубарем покатимся в смертельной схватке? Не делайте глупостей, потому что если вы ударите меня, я не посмотрю, что вы беременны, и ударю вас в ответ. И наверное, бессознательно я буду колотить вас именно по животу, честно предупреждаю. Так что подумайте хорошенько, — она протягивает руку к моему животу и сквозь тонкую ткань рубашки я ощущаю прикосновение ее прохладных пальцев. Никогда я не знала более мерзкого прикосновения. — Подумайте дважды, — добавляет Франческа, и я понимаю, что ее слова — это чистой воды провокация.

“Ты беспринципная, двуличная сука” — вертится у меня на языке что-то совсем детское, но Франческа импульсивна и опасна, и я не позволяю себе ей ответить. Я выдавливаю каменную улыбку:

— Я просто хотела пожелать вам счастья. Надеюсь вы получите то, чего заслуживаете.

Но мой сарказм звучит жалко. Лучше бы я молчала. Франческа не против, чтобы последнее слово осталось за мной. Она только согласно кивает и провожает меня к выходу.

========== Часть 32 ==========

Наверное, мне стоит рассказать о том, что я чувствую. Описать, как что-то словно раздирает меня изнутри на части, как оцепенение холодом сковывает конечности. Беда в том, что то, что я чувствую, настолько иррационально, что я боюсь самой себе в этом признаться. Боюсь, потому что понимаю: я вряд ли смогу проложить грань между моими действительными ощущениями и их сознательной интерпретацией. Мне захочется что-то где-то преувеличить, чтобы получить последовательные выводы. И я не знаю, чего страшусь больше: самообмана или неясности.

С другой стороны, я думаю, что не ошибусь, если предположу, что лейтмотивом моих внутренних переживаний, как всегда, выступает жалость к себе. Чувство парадоксальное: приятное и неприятное одновременно, многие подсаживаются на него, как на наркотик. Мне хочется, чтобы меня пожалели, хочется уткнуться лицом в теплое плечо и чтобы чья-то ладонь гладила меня по волосам, приговаривая “все будет хорошо, Элизабет”. Я понимаю, что проиграла, но за этим стоит какая-то отчаянная гордость одиночки, душевный крик вроде “вы сами во всем виноваты, и теперь вы, вы а не я, должны обо всем жалеть!” Неладное воображение подкидывает красочные картины моих собственных похорон.

А еще мне очень стыдно. И стыд не становится слабее от осознания того, что частично в моем поступке виноват порошок безрассудства, потому что я вовсе не уверена, что поступила бы иначе, не попробовав того пирога. Ведь я колебалась, долго оттягивала момент принятия решения, но с каждым днем думала о Шарлотте все чаще. Как теперь я буду смотреть в глаза Вонке? То, что я скажу, разобьет ему сердце.

И наконец я испытываю внутреннюю дрожь отвращения к чему-то внутри себя самой. И поскольку это внутри, я не могу закрыть на это глаза и подвинуть в сторону. Что-то изводит меня. Вероятно, то, как глубоко Франческа проникла в мою суть, как ловко она померила мою кожу, оставило свои следы. Франческа вывернула мою душу наизнанку таким образом, что я стала отвратительна сама себе. Целиком, до самого естества. Мне стало невыносимо терпеть себя, свою непоставленную косноязычную речь, свою склонность держать глаза на мокром месте, свою неуклюжесть и резковатость, свою бесхребетность и застенчивость, свою ханжескую “праведность” — все до корня, все до сердцевины.

Ужасно хочется разрыдаться в голос, а потом решить, что же делать дальше. Но мне не нужны свидетели. В лифте я быстро вытираю слезы рукавами блузки, а потом мне вдруг приходит в голову, что часом раньше часом позже — сказать все равно придется. И не нужно для этого подбирать слова заранее: пусть это будет самый искренний экспромт. И возможно, Франческа ошибается. Возможно, Вонка сумеет меня простить и доверится мне снова. Буря минует, пощадив нас. Ведь нам есть за что бороться.

Возможно, я не проиграю. Возможно, он любит меня куда сильнее, чем кажется, ведь в последние дни он уже не раз мне это доказывал. И все же… Все же был в словах Франчески какой-то гаденький намек, стоит только вспомнить, с каким чувством она сказала “ваш муж уже предпочел меня вам”. Что дало ей право сделать такой вывод? Почему она так злорадствовала, почему сказала “уже”?

Я морщусь. Какая-то трусливая часть моей души хочет, чтобы самые страшные подозрения подтвердились, потому что тогда я стану не предателем, а жертвой. Но мне противно в этом сознаваться. Вонка боится женщин как огня, разве мог он…? Или как огня, он боится только меня?

Вонку и Чарли я нахожу в Музыкальном цехе за несвойственным им занятием: спором.

— Элли, рассуди нас, — просит Вилли. — Какое название лучше для поющих батончиков: Черный джаз или Новый Шокорлеан?

— Новый Шокорлеан, — говорю я, а у самой сердце сжимается в горошину. Как же мне этого будет не хватать. Как я смогу вернуться к обыденности и рутине и не сойти с ума? Как смогу жить, если потеряю все, что имею? Но внутренний голос не знает пощады. Ты справишься, Элли. У тебя будет ребенок. Теперь ты вынесешь все. — “Черный джаз” звучит немного нетолерантно.

— И я так думаю, — радостно улыбается Чарли, а Вонка только глаза закатывает:

— И ты туда же, Элли! Черный джаз можно будет расширить Белым свингом и Молочным попом.

— Вряд ли маркетологи с тобой согласятся, — смущенно пожимаю плечами я. — В этих названиях есть что-то расистское.

— Современное общество скоро сведет меня с ума, — фыркает Вонка. — Почему если назовешь черного “черным”, схлопочешь обвинение в расовой дискриминации? Ведь это факт. Это все равно, если бы я обижался, назови меня творцом или фабрикантом…

Я получаю приглашение на аттракцион невиданной щедрости: Вонка разрешает мне примкнуть к ним с Чарли в исследовании того, как начинка влияет на тональность, но хотя время проходит быстро и весело, мне не удается забыть о том, какой груз отягощает мою душу. Спустя пару часов Чарли собирается на рейд по вафельной деревне, чтобы посмотреть, как была восстановлена инфраструктура после половодья какао-реки, а я кивком головы делаю Вонке знак остаться.

— Я хочу поговорить с тобой наедине.

— Только не сейчас, Элли! — капризно стонет он, точно я заставляю его проглотить ложку рыбьего жира. — Да и потом мы и так наедине.

— Без умпа-лумпов, — полушепотом добавляю я.

С недовольным видом Вонка короткой властной командой распускает своих рабочих. Как странно, что он если и противится, то больше только для проформы.

Откуда-то вдруг начинает звучать музыка, и в глазах магната появляются дьявольские огоньки.

— Давай танцевать, Элли! — одним быстрым движением он притягивает меня к себе и не успеваю я опомниться, как мы кружимся в ритме вальса, совершенно не попадая в такт джазовой композиции. Я вижу, что он пребывает в прекрасном расположении духа. И почему-то вспоминаю Франческу, которая совсем недавно тянула ко мне свои руки, приглашая к ней присоединиться. И это случайное совпадение видится мне более чем странным.

— Мне нужно с тобой поговорить, и боюсь, это очень серьезно.

— Поговорить, поговорить, поговорить… — передразнивает Вонка, носом зарываясь мне в волосы. Он целует меня в висок, и тяжелая минута превращается в воистину невыносимую.

В подтверждение серьезности своих намерений я решительно отстраняюсь.

— Выслушай меня, пожалуйста, до конца.

Закатив глаза, Вонка делает шаг назад, облокачиваясь на лабораторный стол. Руки он складывает на груди и смотрит на меня с насмешливым любопытством, словно не желая замечать выражение отчаяния на моем лице.

И я рассказываю все. От записки в кармане пальто до угроз Франчески. Я тороплюсь, боясь, что услышав про кражу, он не захочет слушать дальше, но Вонка будто воды в рот набрал. Лишь морщится и вскидывает бровь, когда я описываю предложение мисс Андерсон, отводит взгляд в сторону, когда я говорю о том, что сделала, ослабляет узел галстука, когда объясняю, какую роль во всем сыграла наша итальянская гостья. И продолжает молчать, даже когда моя речь окончена. С нарочитым вниманием разглядывает носы своих туфель, потом разворачивается спиной.

Я оцепенело взираю на его одеревеневшую спину, не зная, что еще добавить, пока слова не приходят сами:

— Я знаю, я должна была все рассказать тебе, а не действовать за спиной… Я поступила гнусно, и мне очень-очень-очень жаль. Ты вложил свою душу в эти рецепты, а я… Я просто… я совершила ошибку, возомнила себя супергероиней, до последнего борющейся за то, во что она верит, — я подхожу на шаг ближе, не сводя глаз с его немой, демонстративной спины. — Я не знаю, что еще сказать… Я прошу у тебя прощения и сделаю все, чтобы заслужить его, но если тебе потребуется время, я пойму. Просто… я поняла одну важную вещь. Любовь, истинная любовь, она не рождается стихийно, не накрывает с головой, как волна, не ударяет, как молния. Это все поэтические метафоры, далекие от реальности. На самом деле, чтобы любовь была, над ней нужно работать не покладая рук. И это невозможно, если ты не доверяешь человеку. И невозможно, если не готов простить его несовершенство. Я совершила ошибку, потому что не доверяла тебе, но отныне я обещаю, клянусь тебе, я не предам твоего доверия и не усомнюсь в тебе, что бы ни происходило. А ты… сквозь обиду, сквозь злобу, которая накрывает тебя сейчас, вспомни, что тоже любишь меня… И если ты не оттолкнешь меня сейчас, если дашь второй шанс, я всегда буду рядом, как и обещала тебе тогда, у алтаря. Любовь — это не сладкая истома и не взрыв страстей, в первую очередь, любовь — это ответственность. Мы слишком долго оставались детьми, и теперь, когда пришла пора повзрослеть, все о чем я прошу — это сделать это вместе. Я знаю, нам и не такое по плечу. Я знаю, мы справимся.

Я осторожно касаюсь его напряженной спины, как будто боюсь, что она рассыпется от моего прикосновения, и магнат вздрагивает, а потом резко разворачивается. И его лицо как закрытая книга, которую я не могу прочесть.

— Да, Фран говорила, что ты придешь с этим, — он смотрит на меня отчужденно, почти равнодушно, и я теряюсь, ибо ожидала чего угодно, но не этого.

— Что? Ты ведь слышал? Франческа стоит за…

Он устало вскидывает вверх ладонь и произносит с нажимом:

— Чушь!

— Но это можно проверить! Наведи справки о мисс Андерсон из Плессингтонского приюта, обнаружится, что ее девичья фамилия — Скварчалупи.

— Уже наводил. Чушь!

— Значит наведи еще раз! Я не обманываю тебя, зачем мне зря наговаривать на Франческу?!

— Из ревности, очевидно, — холодно пожимает плечами Вонка.

— Ревности?!

Ваш муж уже предпочел меня вам, уже предпочел меня вам, уже предпочел меня вам. Что, черт возьми, ты имела в виду, Франческа?

И у меня немеют предплечья, желудок сворачивается в комок. Я оглядываю комнату в поисках места, куда можно присесть, а потом опускаюсь на стул, закрывая лицо руками.

Маска надменного, безжизненного равнодушия на миг спадает с Вонки, и он в один прыжок оказывается рядом и, участливо склонившись, треплет меня по плечу.

— Что тебе принести, Элли? Тебе что-то принести? Что мне сделать? Элли-Элли, тебе плохо?

Тревога во взгляде, забота в голосе и мягкое, трепетное прикосновение к моим плечам. Может, я опять все неправильно поняла? Сейчас он совсем другой, будто и не было моего признания, заложившего между нами стену векового камня. Будто он еще любит меня, будто не сердится, будто готов простить. Будто все еще может быть так, как раньше.

— Ты спишь с ней? С Франческой? — выстреливаю я в него подозрениями, которые уже давно вертятся у меня на языке, и тотчас же вспыхиваю, устыдившись того, как грубо прозвучал мой вопрос. Как вообще могла я его сформулировать подобным образом, когда он с такой искренней нежностью шагнул ко мне навстречу? Точно кинула гнилым помидором. Вонка укоризненно поджимает губы.

— Прости… Я хотела сказать: ты любишь ее? — безуспешно пытаюсь поправиться я, зная, что один простой ответ или положет конец кошмару, или навеки нас разлучит.

Вонка выпрямляется, глядя в сторону, судорожно сглатывает слюну. Его молчание красноречивее любых слов.

— Любишь? Любишь? — настаиваю я, не сводя глаз с его искаженного лица.

Нет ответа.

Этого не может быть? Напротив, это как раз логично.

Сумасшедшая красавица-интриганка, убившая человека ради своей одержимости и сделавшая из этого предмет гордости, все-таки получит свое. Как знать, возможно, этот притянутый за уши план как вывести меня из игры они разработали вдвоем, возможно, именно поэтому Вонка согласился удочерить Чарли, возможно, именно поэтому новость о моей беременности не выбила почву у него из-под ног. И сейчас он счастлив возможности от меня избавиться. Ведь ему даже не пришлось брать на себя ответственность за принятие решения о разрыве: он подстроил все так, чтобы вина легла на мою совесть, я сама ушла в тень, а он, Белый король, остался на солнце. Даже здесь он умудрился остаться ребенком. Зачем вообще он женился на мне, если его ждала Франческа? Зачем взвалил на себя это бремя, зачем дал клятву, зачем безуспешно пытался доказать свою мужскую состоятельность, зачем мучил нас обоих, зачем-зачем-зачем?..

По прихоти. Потому что так захотелось. Потому что в первый раз ты отказала ему, Элизабет, чего он не мог ожидать. Потому что заразила его своими мечтами о счастливой жизни вдвоем, в которые он был вынужден поверить. Потому что в вашей паре не нашлось взрослого, который предупредил бы печали, не позволив им свершится. Вы замечтались, просто замечтались. Но игры кончены.

— Понятно, — ошеломленно говорю я, поднимаясь с места. — Тогда я… я уйду сейчас, если ты не против. Мои вещи ты можешь прислать на старый адрес, а можешь сжечь… Мне собственно все равно, как ты ими распорядишься. — Я скручиваю с пальца кольцо, но оно не желает сниматься, и я буквально сдираю его, оставляя на косточке безымянного пальца ссадины. Я не спрашиваю о том, сыграл ли Вонка какую-то роль в происходящих интригах, знаю, что если он будет отрицать, я не поверю, а если признается, буду прокручивать его слова в голове долгие годы. Зачем множить боль словами, которые вполне могут быть не произнесены? Пусть сказка живет хотя бы в моем воображении.

Сжимая тонкий ободок металла в руке, я подхожу к Вонке, беру его за запястье и кладу кольцо в раскрытую ладонь, а потом сама сжимаю его пальцы в кулак.

Он выглядит совсем потерянным.

— Элли, все хорошо? Ты себя хорошо чувствуешь? Потому что если нет, позволь мне позвать доктора…

— Со мной все прекрасно, — перебиваю я, и даже улыбаюсь, ибо я настолько шокирована ходом событий, что еще могу это делать с завидной непринужденностью.

Мне не верится, что это конец. Не верится, что все, что начиналось так романтично, так прозаично кончится. Но я уже ничего не могу изменить.

— Ты живешь в Башне из слоновой кости, — тихо говорю я.

— Э-э, не-ет, на фабрике нет никаких слоновьих костей, насколько мне известно, — он растерянно и скорее машинально пытается мне противоречить, и с учетом сложившейся ситуации, это выглядит нелепо. — Может быть, мамонта…

— Не стоит понимать это буквально, — снова улыбаюсь я. — Ты отгородился от этого мира в мире творчества, в мире своих фантазий, даже фабрику выстроил, только ограда — не ее стены, настоящая ограда вот здесь, — я протягиваю руку и касаюсь его груди в том месте, где по моим расчетам должно быть сердце. И он вздрагивает и быстро хватает мою ладонь, крепко сжимая пальцы, и, смотря на меня со странной, дикой мольбой во взгляде, открывает рот, чтобы что-то сказать, но в ту же секунду отпускает мою руку и сжимает губы.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — ободряюще киваю я, хотя совсем не уверена в том, что истолковала его порыв верно. — Я прощаю тебя, обо мне не волнуйся. Надеюсь, и ты сможешь меня простить. У тебя все будет хорошо, как только ты покинешь эту башню. Как только за фантазиями разглядишь человека, чью любовь сможешь принять. Это не так страшно, как кажется. Это сделает тебя счастливым. Франческа… она не ангел, конечно, но и в ней есть что-то хорошее. По крайней мере, она готова подарить тебе свое сердце, а это уже дорогого стоит. Ты будешь счастлив, как только сам себе это позволишь. А в том, что касается… нее, — я кладу его руку на свой живот, — помни, что ты сможешь видеть ее, когда пожелаешь, я буду рада твоему участию в ее жизни, я на него рассчитываю.

Я колеблюсь, стоит ли целовать Вонку на прощание, и наконец решаю, что лучше просто уйти. Тихо и незаметно, будто меня и не было никогда здесь вовсе. Аккуратно прикрываю дверь за собой, и в этот самый момент начинает нестерпимо жечь в грудной клетке, и воздуха вдруг становится так мало, как будто у меня отказало легкое. И я хочу вернуться и упасть перед ним на колени и втолковывать ему о всех кознях Франчески, пока он просто не будет вынужден мне поверить, плакать, говорить о любви и о вечности, просить прощение снова и снова, просить подумать трижды перед тем, как отпускать меня. Потому что уходя, отдавая ему кольцо, я рассчитывала, что меня остановят, вернут, не дадут уйти. Потому что признаваясь в своем проступке, я ожидала его криков и укора. Потому что между нами было что-то большое и важное, между нами была магия. Как мог он просто взять и молча отпустить меня?!

За плотно закрытой дверью слышится звук удара. Потом еще одного. И еще. И я медлю на пороге, замираю над нашей историей с зажженной спичкой в руке.

А потом, вспомнив Франческу, вспомнив молчание Вонки, понимаю, что наша история все равно закончена. И позволяю пламени разгореться ярко-ярко.

Возвращаюсь в свои апартаменты, пишу Бакетам короткую записку с благодарностями, собираю дорожную сумку, запихнув в нее то, что первым попалось под руку, и через пятнадцать минут выхожу из главных ворот.

Закатное небо оранжево-желтое, как апельсиновые леденцы, а облака синевато-золотистые, сухо и совсем нет ветра.

Я делаю первые шаги навстречу своей новой жизни. Чувствую себя так, словно постарела на десять лет, и хотя мои щеки мокрые от слез, которые я уже не пытаюсь стереть, в душе неожиданная легкость, почти торжество. Реальная жизнь бескомпромиссна, красива и уродлива, благосклонна и жестока, она не имеет ничего общего с засахаренными грезами, она наполнена непредсказуемыми виражами и не всегда справедлива. Но у нее есть большое достоинство: она реальна.

А где-то за спиной полыхает моя личная Башня из слоновой кости.

========== Часть 33 ==========

До чего странно возвращаться в место, которое когда-то было твоим домом. Все и знакомое и чужое одновременно, будто за время твоего отсутствия предметы заменили их точными копиями, и ты чувствуешь фальшь, но ее не видишь. Будто знал эти комнаты только по картинкам в каталоге и представлял себя иначе: больше, светлее, уютнее — а здесь и свет неправильно ложится на пол, и запах странный, да и вообще все какое-то… искусственное.

Я вешаю связку ключей на крючок и не разуваясь прохожу в гостиную. Как же я когда-то торопилась отсюда вырваться! Мне казалось, что еще минута промедления — и все, стены сомкнутся за моей спиной, сделав вечной узницей пыльной комнаты, где я проводила все вечера и выходные, предаваясь глупым грезам в глубоком кресле. Я осторожно опускаюсь в кресло, закрываю глаза и кладу ладони на мягкие широкие подлокотники.

Господи, я постарела на тысячу лет.

Вот сейчас я пойду поставлю молоко на огонь и сварю себе какао, потом возьму с полки книжку и буду сидеть здесь, поджав под себя ноги, маленькими глоточками потягивая обжигающий напиток. А потом, когда читать надоест, я положу книжку на пол обложкой вверх, потому что купить журнальный столик у меня давно не доходят руки, и буду рассеянно смотреть на дорожки дождя на оконном стекле, кутаться в плед и мечтать о несбыточном. Когда-то это делало меня счастливой: я ждала, что моя жизнь вот-вот начнется. И я улыбаюсь, осознав, какая пропасть разделяет меня и ту девушку, которой я была раньше. Нет, я была неправа, здесь все осталось по-прежнему. Но я изменилась.

В какой-то момент меня накрывает ужас от осознания того, что впереди пустой вечер, который мне нечем наполнить, кроме своих разрушительных мыслей, повторяющих одно и то же на новый лад, но на помощь приходит чувство голода. Я осознаю, что ничего не ела с самого завтрака и что неплохо было бы сходить за продуктами.

Ближайший универмаг в двух кварталах, и я следую привычному маршруту. Навстречу идет семья: папа и мама с двух сторон держат за руки крошку-дочурку в красном дождевике. Когда на пути им встречается глубокая лужа, родители синхронно поднимают руки вверх и девочка с радостным визгом перелетает через препятствие. И я, завороженная этой незамысловатой сценой как величайшим произведением искусства, спотыкаюсь на ровном месте. Троица проходит мимо, не обратив на меня внимания. А я долго-долго смотрю им вслед. Начинается дождь.

***

— Да, мисс Андерсон, вы не ошиблись, я пришла за своей частью уговора.

Управляющая откидывается назад в кресле, покусывая кончик карандаша и недоверчиво рассматривая мое лицо.

— Вот уж не ожидала увидеть вас снова, миссис Вонка. Неужели вы не поняли? Шарлотта предала вас, разыграла перед вами спектакль. Вы, конечно, можете ее забрать, если она этого тоже захочет. Более того, я останусь верна своему слову и на оформление всех бумаг уйдут считанные дни, но… Но право же… Вы что, святая? Ударь вас по щеке, подставите вторую?

— Неужели вы не поняли? — передразниваю ее интонации я, и ей богу, мне тоже хочется откинуться назад на неудобном стульчике и многозначительно погрызть карандаш. — Обсуждать мотивы своих решений с вами я не намерена. Не сейчас, не впредь.

И в голосе моем звенит сталь. Я с легкостью выдерживаю прямой взгляд мисс Андерсон, пока она сама не отводит глаза в сторону, потом поднимаюсь и разглаживаю юбку:

— Я бы хотела получить свою девочку обратно немедленно.

Она тоже неохотно поднимается с места:

— Конечно-конечно. Только учтите, если с ней что-нибудь случится, вы будете отвечать перед законом.

Смысл ее слов доходит до меня не сразу, но когда доходит, я с трудом справляюсь с приступом неожиданного веселья. Эта женщина думает, что я забираю Шарлотту, чтобы выместить на ней свою злобу, как будто не знает, что по себе о людях не судят. Но у меня есть дела поважнее, чем разубеждать ее.

Я лишь брезгливо киваю головой, и секунды растягиваются в часы, пока Чарли не появляется на пороге. Ее волосы зачесаны в тугой хвост на макушке, а дешевая одежда, висящая мешком, совсем не та, которую мы купили вместе. На лбу у нее прилеплен грязный пластырь. Чарли не здоровается и не поднимает глаз. У меня во рту становится совсем сухо.

— Шарлотта, если ты хочешь жить с миссис Вонкой, то у тебя есть такая возможность, — лениво тянет слоги мисс Андерсон. — Выбор за тобой.

Чарли вздрагивает и крепко сжимает губы, но не говорит ни слова и глаз не поднимает. Я не хочу превращать эту сцену в спектакль для мисс Андерсон, но у меня нет выбора. Я подхожу ближе и опускаюсь перед девочкой на колени.

— Чарли, я не сержусь. Ты совершила плохой поступок, но что-то подсказывает мне, что сейчас ты чувствуешь себя плохо и жалеешь об этом. Я права? Я прощаю тебя. — Я осторожно тянусь к ее маленькой ручке, сжатой в кулак, будто готовой обрушиться на меня с ударами, и сжимаю ее в своих ладонях. — И я очень хочу, чтобы ты была моей дочкой. Больше всего на свете. Давай дадим друг другу еще один шанс, ладно? Пойдем со мной. Ты согласна?

Чарли все так же глядит в пол, ее лицо будто высечено из камня. Ну же! Стерильный запах офиса становится невыносим, вдобавок здесь так душно, что блузка липнет к спине. Наконец Шарлотта кивает головой, совсем чуть-чуть, но и я, и мисс Андерсон это замечаем.

— Ну вот и славненько, — бодро говорит управляющая. — Отныне ребенок ваш. Оставьте свой номер, и я позвоню, когда можно будет заезжать за документами. Или адрес, и я доставлю их с курьером — как вам удобнее.

Внезапно она становится услужливой и почти приятной, будто играет на моей стороне. Или будто у нее уготован еще один подлый план.

— Я свяжусь с вами сама. — Мне совсем не хочется, чтобы у этой женщины был мой номер и, тем более, адрес, хотя сейчас это уже ничего не может изменить.

Мисс Андерсон набирает в легкие воздуха, чтобы что-то сказать, но, запнувшись, закусывает губу:

— До свидания, миссис Вонка. Пока, Шарлотта.

В траурном молчании мы с Чарли покидаем офис, спускаемся по коридору и выходим из пристройки. Краем глаза я замечаю лицо мисс Андерсон в окне: она щурит свои злые глаза и все так же покусывает карандаш, наблюдая, как мы движемся вдоль клумб по ухоженной аллее к посту охраны. Несколько секунд я терплю ее взор, но потом резко разворачиваюсь на каблуках и посылаю в ее сторону гневный вопросительный взгляд, всем своим видом показывая, что нахожу назойливое любопытство неуместным. К моему удивлению, мисс Андерсон быстро подносит ладонь к глазам и отворачивается: там, где она стояла, теперь только колышется застиранная занавеска в мелкий цветочек. Возможно, это снова игры моего воображения (да и что можно разглядеть за долю секунды?), но я готова побиться об заклад, что глаза управляющей были на мокром месте. Почему? Вряд ли я когда-нибудь узнаю.

— Чарли, нам, наверное, нужно забрать твои вещи. Зайдем в твою комнату?

— Как хотите.

Мы вместе входим в главное здание (скрипучие полы, обшарпанные стены, вереница рисунков на пробковых досках и снова удушливая жара), мимо нас пробегает стайка мальчишек-подростков. Они перебрасываются довольно скабрезными словечками, и, завидев меня, начинают сдавленно хихикать. Я думаю о своих учениках, о том, что завтра — понедельник и мне снова выходить на работу. Внезапно я чувствую острое нежелание возвращаться в свою школу. Меня почти тошнит, грудь сжимает бессильная ярость. Я больше не могу вернуться к своей прежней жизни, где все будет напоминать мне об упущенном счастье. Не могу видеть этих счастливых детей, верящих в мечты и светлое будущее, играющих дни напролет в мире, где нет ответственности и обязательств, не могу видеть их родителей, которые приходят после уроков и иногда поднимаются ко мне, чтобы услышать порцию комплиментов в адрес своего дарования. Я всегда говорю только хорошее, у меня все сплошь юные гении. Почему-то родителям важно чувствовать, что их ребенок особенный, хотя счастливчиками по жизни становятся самые заурядные.

Чарли еле переставляет ноги, я ускоряю шаги, но она не следует моему примеру и продолжает тащиться следом. Кажется, все это занимает вечность, однако когда мы выходим на улицу и я бросаю взгляд на часы, оказывается, прошла лишь четверть часа.

Шарлотта все еще будто воды в рот набрала, скованная и подавленная, она плетется следом, будто и не рада моему решению. Я уже начинаю сомневаться, а не допустила ли я просчет и ей, на самом деле, вовсе не нужно мое участие, когда возле озера в парке она наконец открывает рот и хмуро замечает:

— У вас новая прическа.

— Да, — я улыбаюсь, машинально дотрагиваясь до кончиков своего свежего каре. Сколько я себя помню, я всегда носила длинные волосы, — теперь не скоро привыкну. Зато больше никаких лихо закрученных пучков, кос и конских хвостов. Одной заботой меньше. — Тебе нравится?

— Нет. Вы не должны были приходить за мной. И вообще вы должны меня ненавидеть. Я — дрянь, — без переходов и почти торжественно объявляет она.

— Не говори так, Чарли.

— Это я еще мягко выразилась. Они пообещали личную комнату, освобождение от уборки и второй полдник. Говорили, что это будет забавной игрой. Тренировкой перед получением большой роли. Я должна была быть непослушной, а потом дать себя приручить. Ну, чтобы вы почувствовали себя значимой в моей судьбе, чтобы привязались и осознали ответственность — все в таком духе. Вначале мне даже было весело… — она пинает пустую банку из-под колы в пруд. Встревоженные утки с недовольным кряканьем взметаются в воздух, но увидев, что опасности нет, успокаиваются и снова устраиваются на глади воды. — Но потом… Зачем мне личная комната в приюте, если у меня появилась комната на фабрике? Освобождение от уборки, если никто и так не заставлял меня убираться? А второй полдник? Я жила в королевстве конфет и шоколада, могла сутками объедаться мороженым… второй полдник, серьезно? Я решила положить уговору конец, я намекнула вам о родстве Скварчалупи — вы, конечно, ушами прохлопали, ничего не поняли…

Большая утка перед нами с изумрудной головкой чистит перышки, сияющий солнечный диск покачивается на волнах, отражающих безмятежное весеннее небо, а воздух чарующе пахнет свежестью и новой жизнью. Мы все совершали ошибки, и некоторые из них нам никогда не исправить. Простить себя сложнее, чем простить своих близких. Но что нам остается? Мы люди, мы слабы и несовершенны, мы падаем, чтобы подняться снова, мы сворачиваем в дремучую чащу, чтобы однажды найти верный путь. Можно утопить свое будущее в сожалениях по прошлому, а можно впустить в свою жизнь новую весну.

— А потом началось черт-те что… Франческа Скварчалупи говорила, что вы никогда не согласитесь стать моей… никогда не оставите меня у себя, если узнаете, как я оказалась на фабрике. Что я вас не обманываю вовсе, единственный обман — это слезоточивая сказка про моих родителей, а все остальное правда… Но разве история про родителей — это важно? Разве она что-то меняет? Франческа говорила, что мне не нужно лгать — мне просто не нужно говорить правду. Говорила, что это разные вещи… Она… я не знаю… Я боялась ее. Она однажды так схватила меня за плечи, что у меня остались синяки. Она то умасливала меня, то угрожала… У меня сердце в пятки уходило, когда она была рядом, я радовалась, когда она была довольна — она была такой ласковой, целовала меня, называла волшебницей… Я не знаю, чем я думала, не знаю… — Чарли всхлипывает и трет глаза ладонями, я достаю из сумки бумажные платочки и молча протягиваю ей, ожидая, когда она высморкается и немного успокоится. Она по-прежнему не может смотреть мне в глаза, и сейчас я этому рада, ибо мне самой хочется плакать. Мы обе не сводим глаз с пруда, пока стены между нами рушатся.

— Я была трусихой. И дрянью. Я разрушила вашу семью, из-за меня вы и мистер Вонка теперь несчастны… Поэтому вы должны меня ненавидеть. Вы должны меня избить, посадить в карцер и не кормить. Вы… вы не должны были приходить. Ни за что. Я бы на вашем месте… я бы на вашем месте…

— Хватит, Чарли, — строго говорю я, опуская ей ладонь на плечо и разворачивая ее к себе. — Ни я, ни мистер Вонка не несчастны, а в нашем расставании, поверь мне, твоей вины немного. Конечно, манипулировать чувствами других людей — гнусно, но я вижу, что ты это поняла, и думаю, этот горький урок ты никогда не забудешь.

— Не забуду, — сдавленно шмыгает носом она, упрямо сжимая рот. — Я клянусь.

Я подношу бумажный платочек к ее лицу и вытираю слезы, катящиеся из глаз. Чарли впервые встречается со мной взглядом. И в этих глазах… о господи, в этих глазах раскаяние всего мира.

— Вы, правда, еще хотите быть моей мамой? — запинаясь, шепчет она, и щеки у нее пылают, будто на морозе.

— Больше всего на свете.

Я подаюсь вперед и забираю ее в объятия, и она, рыдая, шепчет всего одно слово “прости-прости-прости”, а я глажу ее по спине, отвечая таким же длинным “ничего-ничего-ничего”, и на пруду крякают утки, а в ветвях деревьев радуются весне певчие птицы, чуть поодаль дети запускают воздушных змеев, и на покрытой молодой травкой полянке несколько человек практикуют хатха-йогу. Жизнь продолжается.

========== Часть 34 ==========

Когда мне исполнилось десять, мы с мамой отправились на Закинф: зеленый греческий остров, поразивший меня неестественностью синевы неба и моря. Буйство красок и сладкая свежесть воздуха опьянили меня, месяц я провела словно в полудреме, и кроме насыщенности ландшафтов и бассейна память не сохранила ни одного мгновения.

Бассейн. В десять лет у меня еще не было проблем с социализацией, и я быстро завела друзей, половина которых даже не говорила по-английски. Тогда языковой барьер не был препятствием. Дни напролет мы плескались в бассейне, с визгом съезжая с витиеватых горок и вылезая из воды только, чтобы перекусить и справить нужду. Все шло замечательно, пока кто-то не решил прыгнуть с вышки. Как это обычно бывает у детей: сначала все долго наблюдают за прыжками взрослых, затаив дыхание ждут, когда очередной храбрец преодолеет пять метров подъема, чтобы ласточкой сигануть вниз, пока какой-нибудь бойкий мальчишка не выступает с извечным “а давайте”. И это “а давайте” становится темой дня. Трусишки бросаются смельчака отговаривать, а те, кто посмелее, подначивают прыгать первым: им нужна уверенность, что риск будет вознагражден. Инициаторов обычно несколько, “я пойду”, “я готов” зудят они, по очереди забираются на вышку, подходят к самому краю и долго смотрят вниз, а потом пожимают плечами и выбирают безопасный спуск по лестнице, чтобы там внизу рассказать, как смерть дышала им прямо в лицо. Их колебания длятся долго: может быть часы, а может, целые дни. Но всегда находится один первопроходец и лидер. Он прыгает и встречает свои пять минут славы. Лишь пять минут, потому что за ним прыгают все остальные. Даже трусишки, страшась за свою репутацию и видя всеобщий восторг, зажимают пальцами носы и солдатиками уходят под воду. Все. Один за другим. И вот уже горки признаны забавой “для малышни”, а единственное достойное развлечение — это прыжки с вышки.

Наступает момент, когда ты понимаешь, что осталась единственной, кто еще не прыгал. Ты даже не поднималась на вышку, тебя вовсе не привлекает острота новых ощущений, тебе достаточно контролируемого адреналина аквапарка. Но прыгнуть — твой долг, если хочешь остаться в коллективе. Это даже не вступительный экзамен, это — обряд инициации. Совсем как лидер в свое время, на короткое время ты становишься звездой: все поддерживают тебя, в красках описывая прелести полета и безопасность приземления, да и вышка снизу кажется совсем невысокой, а идея прыжка — невероятно волнующей.

И под всеобщий гомон ты вылезаешь из воды и касаешься теплых округлых ступеней серебристой лестницы. И начинается триумфальное восхождение. Ты знаешь, что внизу все смотрят на тебя, но не хочешь встречаться с ними взглядом: боишься, что это собьет твою готовность. Медлишь, тянешь до последнего, но лестница все равно оказывается предательски короткой, и не проходит и минуты, как ты уже наверху. Твои друзья отсюда выглядят как расплывчатые бежевые силуэты, отмеченные яркими штрихами купальников. Они машут руками, подбадривая тебя, что-то кричат, сложив рупором ладони, но отсюда, с высоты пяти метров, они недосягаемо далеко. Их слова заглушает другой тихий вкрадчивый шепот, от которого приподнимаются волосы на затылке. Шепот твоих страхов.

А вдруг ты перевернешься в воздухе и свалишься в воду плашмя, переломав позвоночник? Или стукнешься головой о дно? Или какой-то незадачливый купающийся встанет у тебя на пути? Стоит ли рисковать своей жизнью ради одобрения ребят, с которыми через неделю ты расстанешься навсегда?

Жуткая картина проносится перед глазами: детское бездыханное тело на глади воды, шум, крики, и мама, продирающаяся сквозь толпу шумных зевак. Она еще не знает, только смутно что-то предчувствует, она зовет тебя, выкрикивая твое имя, и продолжает выкрикивать его, когда ей открывается страшная правда…

От этих фантазий на глаза наворачиваются слезы и сосет под ложечкой. Дующий с моря бриз оставляет пупырышки на влажной коже. И уже тогда ты точно знаешь, что не прыгнешь. Мнешься пару секунд на краю, а потом делаешь шаг назад к спасительной лестнице. Ни за что!

Да, я поднималась на вышку раз пятнадцать, я не помню ни имен, ни лиц других ребят, но как выглядит голубой бассейн с пятиметровой высоты, мне не забыть никогда. Я поднималась на вышку раз пятнадцать, и ни разу не прыгнула.

Я делаю это сейчас. Стою на пороге школы, вдыхаю весенний воздух и впервые в полной мере осознаю, что самое главное в жизни — быть бесстрашным. Идти наперекор неуверенности в себе и других, дышать полной грудью, любить полным сердцем, отдаваться полностью любимому делу и следовать за мечтой, куда бы она ни привела. Никаких полумер. Если мы закроем свое сердце, мы обезопасим себя от боли разочарования и предательства. Если выберем в жизни исхоженную дорогу, нам не узнать страданий нужды. Не рисковать — большой соблазн, но рисковать — привилегия. И однажды будет момент, когда мы остановимся и скажем себе: “Да, я страдал и страдал немало. Но зато я жил”.

Запыхавшийся Эдвин выскакивает на крыльцо вслед за мной. Если бы Мэтти не была в декретном отпуске, она бы тоже уже стояла здесь.

— Так значит это… правда?

— Что именно? — поворачиваюсь к нему я, рассматривая серьезное лицо моего друга. Под его глазами залегли длинные тени от недосыпа: малыш Джейк оказался беспокойным ребенком — но в уголках притаились смешинки. В глубине души Эд счастлив, и таким счастливым я, наверное, никогда его не видела.

— Элизабет, не притворяйся. Твое заявление об уходе! Вот уж не ожидал от тебя такого сумасбродства. Ты же педагог от бога!

— Я думала, ты атеист.

— Элизабет! Господи, поверить не могу, — он яростно трет ладонями покрытые трехдневной щетиной щеки, точно пытаясь заставить себя проснуться.

— Это ты педагог от бога, — мягко замечаю я, трогая его за локоть. — Да, пусть я не самый грандиозный оратор, я достаточно терпелива, чтобы быть хорошим учителем. Но это… не мое. Не каждое дело, которое у нас хорошо получается, — дело нашей жизни. Я никогда не чувствовала, что занимаюсь своим призванием — скорее, что занимаю чье-то место.

— Чем же ты теперь будешь заниматься?

— Пока не знаю.

— Элизабет, ты совсем как ребенок! Ты ведь удочерила девочку и сама скоро станешь мамой — на что же вы будете жить?

— Мы справимся. Это не твоя забота, — сухо отрезаю я, упрямо поднимая подбородок. Как сказать ему, что школьная рутина начала сводить меня с ума, что ни дня, ни даже часа в этих стенах я бы больше не вынесла?

— Элизабет, не обижайся, послушай меня, — решительным тоном начинает Эд, а потом вдруг конфузится и с нарочитым вниманием разглядывает свою обувь. — Сначала твои волосы, потом удочерение, теперь еще увольнение. Ты сама не своя. И ты знаешь причину. Тебе просто нужен специалист, который поможет разобраться в ситуации и расставить все на свои места. Я думаю, ты чувствуешь смятение и жажду перемен, но кидаться с места в карьер — это не выход. Пожалуйста, прислушайся ко мне. Я хочу помочь тебе. Мы с Мэтти… волнуемся.

Вздохнув, я кладу руку ему на плечо:

— Я не просила о помощи, Эд. Может, со стороны и кажется иначе, но я в порядке, правда. Просто пришло время.

— Время для чего? — стонет Эдвин, а в школе уже дребезжит звонок.

— Писать историю заново. Тебе пора на урок. Я позвоню на днях.

И не оборачиваясь, я начинаю спускаться по ступенькам.

— Элизабет. Элизабет, — с беспомощным упорством окликает меня Эд, не двигаясь с места, точно я не спускаюсь по лестнице школы, а поднимаюсь по трапу самолета, перед этим простившись с ним навсегда.

Но когда я, ступив на землю, оборачиваюсь к дверям, чтобы помахать ему рукой, на крыльце его уже нет. Дисциплина всегда была его приоритетом.

Прогулочным шагом я иду домой, думая о тех подробностях, которые не стала раскрывать Эдвину. На самом деле, у меня было представление, чем я хочу заниматься в жизни. По крайней мере, точно существовало одно дело, которое доставляло мне огромное удовольствие. Я пока не была уверена, можно ли воспринимать его всерьез и принесет ли оно какие-то плоды, но теперь была готова рискнуть. Со студенческих лет я забавлялась написанием коротких детских сказок, забавных и нравоучительных, частенько волшебных, порою грустных, и даже не думала относиться к ним иначе как к приятному хобби, пока Шарлотта не обнаружила ящик с рукописными тетрадками.

— Это ВЫ написали? — с порога накинулась на меня она, тыкая в меня ворохом писанины.

Я поморщилась:

— Да. Только не помню, чтобы разрешала тебе рыться в моих бумагах.

— Я не рылась, я искала фломастеры. Кстати, у нас дома нет фломастеров, вообще ни одной штуки! Что это за дом, где нет фломастеров?! Неважно. То, что я нашла, даже лучше, чем фломастеры!

— Да что ты.

— Нет, серьезно! Я вообще-то не люблю читать, я не зубрила, но ваши сказки мне ужасно понравились, особенно та, про волшебника, который потерял способность творить чудеса, потому что никто в него не верил, и был вынужден стать фокусником. А потом он встречает девочку, которая…

— Я помню сюжет, можешь не пересказывать. Я… приятно удивлена, что тебе понравилось. Но в следующий раз спрашивай разрешение, пожалуйста.

— Да-да, конечно, я еще хотела спросить… А можно я нарисую к ним иллюстрации? К некоторым сказкам? Они правда классные!

Боюсь, я была слишком переполнена гордостью, чтобы в тот момент внушить Шарлотте уважение к чужим личным вещам. Кто бы мог подумать, что кому-то могли прийтись по душе мои глупые фантазии? Кто бы мог подумать, что многолетнее витание в облаках способно принести плоды? Я была счастлива и переполнена вдохновением.

Поэтому вскоре работа в нашем доме закипела полным ходом. Я купила себе ноутбук и принтер и сразу же после завтрака принималась за работу. Когда Шарлотта возвращалась из школы, я давала ей почитать черновик, мы советовались, и я продолжала свой труд, пока Чарли корпела над домашним заданием. После ужина я хлопотала по хозяйству, а Чарли открывала альбом, набирала воды в пластиковый стаканчик, раскладывала кисти, краски и цветные карандаши, и, склонившись над листом, старательно выводила затейливые сюжеты. Рисование было ее хобби, и получалось у нее очень здорово. Яркие и характерные, ее рисунки напоминали комиксы; все чаще, просматривая их, я задумывалась, не стоит ли отдать девочку в художественную школу. Но наверное, ей нужно еще немного времени, чтобы она окончательно привыкла ко мне и к нашей новой жизни.

Другой малыш тоже был на подходе: шла двадцатая неделя, мой живот округлился, ребенок начал активно шевелиться. Я знала, что это будет девочка. Она уже не любила резкие звуки и громкую музыку: сразу начинала беспокойно двигаться, и тогда я прижимала руку к животу и говорила ей что-то утешительное, и ей богу, мне казалось, она меня понимает. Это было странное чувство. От одной лишь мысли, что скоро здесь появится малышка, у меня сосало под ложечкой. Мама предложила мне переехать к ней и Саймону в свободную комнату хотя бы на первые несколько месяцев после родов и купила детскую кроватку еще до того, как я с благодарностью приняла ее помощь. Шарлотта составила список имен, которые считала наиболее удачными, и уговаривала меня дать ей право самой выбрать, как назвать малышку; первые имена в списке (Эванджелина, Диаманта и Патриция) вполне объясняют, почему ее попытки остались безуспешны. Я почти перестала плакать по ночам и с нарастающим оптимизмом смотрела в будущее.

Последний раз я плакала неделю назад, когда одним ненастным вечером обнаружила на своем пороге Чарли Баккета. Он совсем не изменился, но на добром лице его ясно читалось смущение и еще почему-то тревога.

— Чарли! — как можно непринужденнее постаралась воскликнуть я, улыбаясь так широко, что боюсь, улыбку можно было принять за оскал. — А мы только поужинали. Ты голоден?

— Я… нет.

— На улице льет как из ведра — не стой же на пороге! Проходи, отряхни зонтик, вот так. Я сделаю тебе какао. Или ты предпочитаешь чай? Может, кофе?

— Э-э, какао будет в самый раз, спасибо.

Шарлотта выглянула из своей комнаты, поздоровалась и снова скрылась за закрытой дверью. Уже четвертый раз она бралась за город фей — предыдущие три рисунка были безжалостно разорваны в клочья.

Приготовив какао, я положила три больших маршмеллоу поверх теплой пенки и протянула ему кружку. Его руки дрожали — я так и не поняла, от холода ли или от волнения.

— Принести тебе плед? Сухие носки?

Чарли молча покачал головой. За окном сверкнула молния, и дождь хлынул с новой силой с таким звуком, точно кто-то бросил горсть булавок в стекло.

— Ты пешком пришел?

— Угу.

— Вовремя успел, — боюсь, мой голос звучал совсем не так беззаботно, как мне того хотелось. — Ну так… что стряслось?

— Франческа станет совладелицей фабрики, — прохрипел мальчик, опуская взгляд. — Сейчас идут приготовления. Повсюду слоняются адвокаты. Малли вчера проглотил одного — еле вытащили. Тот вращал глазами и рвался обратно внутрь, кричал, что потерял бриллиантовую запонку… Уже назначена дата. Тринадцатое мая. Будет большое торжество.

— Через… две недели? — пробормотала я, не зная, что еще тут можно сказать.

— Да. Так получается, — он вдруг резко вскинул на меня глаза. — Миссис… кхм… Вы должны этому помешать! На вас вся надежда! Меня мистер Вонка и слушать не желает.

— Помешать? — я искренне удивилась, вспомнив, с каким обожанием Бакеты всегда смотрели на Скварчалупи. — Но зачем?

— Неужели вы тоже не заметили? Франческа, с ней что-то не так, что-то в ней неправильно… Она улыбается, а глаза ее не смеются. И все, что она говорит, так складно и занимательно, что кажется, она это просто придумала. Я думаю… я знаю, она лгунья. Она врет даже в мелочах, когда рассказывает все эти милые истории из ее детства. Этого никто не видит, ни родители, ни бабушки с дедушками, ни мистер Вонка — никто. Но я точно знаю, что это так, я чувствую. Простите, что я спрашиваю, но почему вы здесь, миссис Вонка? Почему вы уехали? Из-за Франчески? Она сказала, что это потому, что вы тяжело переживаете отъезд Шарлотты и вам нужно немного отдохнуть и собраться с мыслями. Но Шарлотта здесь, с вами, я видел ее… Тогда почему вы не возвращаетесь?

Я молча села рядом на софу и обняла его за плечи.

— Мистер Вонка… Он… он стал очень странный. Нервничает больше, чем обычно, и все забывает. Когда я спрашиваю, когда вы вернетесь, он все время повторяет “очень скоро, мой мальчик, очень скоро”. Но я ему не верю. Мама говорит, что когда взрослые говорят “очень скоро”, иногда это означает, что должно пройти какое-то время. Но… вы ведь не вернетесь… да?

Я не успела ничего ответить, как Шарлотта пулей выскочила из своей комнаты и остановилась посреди зала.

— Я тоже считаю, что так оставлять это дело нельзя! И ты совершенно прав насчет Франчески, Чарли. Она та еще… лужа дерьма.

— Шарлотта!

— Да, это грубо и бла-бла-бла, но только не говорите, что вы не согласны!

— Шарлотта, немедленно вернись в свою комнату. Живо! Ты наказана. И если не хочешь, чтобы я вымыла тебе рот с мылом, думай, что говоришь!

— Да что с вами не так?! Я же просто помочь хочу! Ну и пожалуйста! — в слезах она затопала ногами, а потом с такой яростью хлопнула за собой дверью, что сверху упал наличник.

— Нет, я не вернусь, Чарли, — повернулась я к окаменевшему мальчику, мой голос все еще звенел нежеланным холодом. — Мы с мистером Вонкой разошлись. Это сложно объяснить, это дела взрослых. Но я хочу, чтобы ты знал, что на нашу с тобой дружбу это не может никак повлиять. Ты всегда желанный гость в моем доме — приходи, когда захочешь, я буду очень рада.

— Из-за Франчески?

— Чарли…

— Мистер Вонка теперь женится на ней?

— Я… я не знаю, Чарли. Мне… все равно.

Он долго и пристально смотрел мне прямо в глаза, а потом решительно протянул обратно кружку с недопитым какао:

— Вы тоже лгунья.

========== Часть 35 ==========

Период сезонных дождей затянулся. Дорожки в парке совсем размокли, так что при ходьбе ноги месят мягкую и рыхлую, как тесто, грязь. С молодой листвы за шиворот стекают ледяные капли, от сырости из носа течет, да и сам воздух кажется мокрым. Пару дней назад я приобрела резиновые сапоги и сейчас иду, разбивая прозрачные зеркала луж, и восхищаюсь своей дальновидностью.

Шарлотта не пожелала составить мне компанию и была отправлена к Эду и Мэтти «нянчить малыша» — как с важностью говорила она. Если честно, втайне я этому рада. Сейчас мне больше чем когда-либо хочется побыть одной и слякотный неуютный парк — мое лучшее прибежище.

На календаре тринадцатое мая. Сегодня Франческа окончательно утвердит свою власть над фабрикой и ее владельцем, и у меня не было бы сердца, если бы меня это не волновало. Ночью я не сомкнула глаз, и сейчас чувствую себя разбитой. В горле стоит ком. Я не могу сидеть на месте, я хочу идти быстрым, совсем не прогулочным шагом, идти километры, пока не заноют ноги. Движение приносит мне слабое утешение. Движение отвлекает внимание.

Незаметно для себя я приближаюсь к пруду. Сегодня на воде нет уток, для которых я прихватила из дома остатки черствого хлеба, зато прямо у самого берега, нахохлившись, угнездился белый лебедь.

— Откуда ты взялся, малыш?

Не помню, чтобы я видела лебедей здесь раньше. Его кристально белый изогнутый силуэт с оранжевым клювом совсем неподвижен и кажется искусственным, точно кто-то шутки ради спустил на воду чучело. Я стараюсь подманить его хлебом, но лениво скользнув взглядом по моей протянутой руке, лебедь демонстративно отворачивается.

— Какой ты все-таки надменный, приятель.

Мимо пробегает сухопарый высокий мужчина в спортивной одежде с немецким догом на поводке, таким же поджарым и резвым, как и его хозяин. Их движения отличает удивительная слаженность. Гулкий звук шагов остается висеть в воздухе, даже когда они скрываются из виду. Величавая птица не обращает на них внимания.

Хотя собаки — общепризнанный символ верности, для меня это всегда были лебеди. Лебедь выбирает себе пару один раз и на всю жизнь. Только в случае гибели партнера, лебедь ищет ему замену, но и то не всегда: часто удивительная птица хранит верность возлюбленной половинке и после смерти. Людям стоило бы брать с них пример.

Что не так с человеческой природой? Почему, сделав выбор, нам так сложно хранить ему верность? Почему человек проводит свою жизнь в погоне за чем-то лучшим? Почему, имея синицу, все равно бежит за журавлем? Что за мечты об «идеальной любви» толкают его вперед?

Я яростно вытираю увлажнившиеся глаза рукой. Что я никогда не могла понять, так это почему люди считают, что проблема любви — это проблема объекта, а не субъекта. Наивно полагают, что всего-то и нужно встретить «своего человека», а дальше все само-собой пойдет как по маслу, а если не пойдет, значит вы просто не подходите друг другу, значит нужно перебирать варианты в поисках оптимума и дальше. И эта парадигма закрепляется на подсознательном уровне, ее питает наша культурная жизнь, кино и книги, рассказывающие нам одни и те же сказки, заставляющие нас верить в ложь и делающие нас несчастными. Нет, любовь — это не неврастения или паранойя, не эйфория, не одержимость, не чувство, возникающее стихийно и длящееся вечно без видимых на то причин (если только мы не говорим о материнской любви). Любовь — это принятие человека таким какой он есть и желание постигать его и дальше; это уважение к чужим идеалам и пристрастиям; это забота о партнере и готовность брать на себя ответственность за его настоящее и будущее. Да, это звучит неромантично, никому и в голову не придет воспевать труд любить в романах, но для меня эта реальность куда прекраснее, чем слащавые сказки. В реальности есть истина, сияющая и непреложная, есть тайна, есть мудрость. Тогда как все, что большинство людей именует любовью, — это лишь половое влечение, химия, страсть, — все это может свести людей вместе, но не может вместе их удержать. Любовь — это дерево, которое требует ухода, и тот, кто желает только пожинать сладкие плоды с этого дерева, не отдавая ничего взамен, однажды найдет его засохшим. Любовь — это результат работы. Это зрелое чувство и доступно оно только зрелой личности.

Нет, инфантильная личность на любовь не способна, она будет вновь и вновь влюбляться и перебирать варианты в поисках невозможного совершенства, бесплодность которых когда-нибудь разочарует ее и она обрастет цинизмом, как панцирем. Мы все встречаем таких людей: они думают, что любовь покупается и продается, и готовы вступать в рыночные отношения, они идеализируют незнакомцев, а потом презирают их, когда идеалы рушатся. Они выбирают человека, а узнав его лучше, начинают скучать. Наивные мечтатели, в глубине души они верят, что где-то на свете среди семи миллиардов людей есть их половинка, предначертанная им судьбой. И стареют, так и не узнав, что любовь все это время была рядом, а им лишь нужно было приложить усилия.

Лебедь оборачивается, смерив меня внимательным взглядом, а потом разбегается, шлепая по воде лапами, и медленно, неуклюже взлетает в воздух, расправляя белые крылья. Я отвлекаюсь, любуясь красотой его полета.

Ах, Вилли, мы встретились, когда были детьми, и мечты нас сблизили. А потом я стала старше, и пусть это был не планомерный процесс, а скачок длиной в полтора года, я изменилась. Мои взгляды на жизнь, на людей, на себя — все прошло через деформации. Может, я и утратила «полетность», зато приобрела что-то несравнимо большее.

Вилли, я хотела тебя любить и научилась это делать. Я в нас верила. Я думаю, что если бы и ты поверил в нас, у нас бы все получилось. Но Франческа сманила тебя яркой оберткой, обещаниями крутых виражей, своей безукоризненной искусственностью, на которую ты смотрел, как на собственное отражение. Вы оба словно куклы, которых дергают за ниточки, заставляя открывать рты и кривляться, а убери всю шелуху, то останется лишь ворох психологических проблем и навеки неутоленное желание быть любимым и признанным. Вы — два несчастных актера, потерявших себя за блестящими костюмами и аляповатым гримом.

Я вас прощаю, слышите? Вы — дети, инфантильность — ваша природа, вы просто не можете иначе. Ребенок строит замок из песка, а потом топчет его ногой. Ребенок отрывает бабочкам крылья, чтобы посмотреть на извивающегося червячка; привязывает к лапке майского жука нитку и таскает его везде за собой, как на поводочке. В детях нет зла, есть лишь незнание. И на них бесполезно сердиться.

Я прощаю вас и прощаю себя. Я отпускаю ситуацию. Я отпускаю.

— Лиззи! Лиззи!.. Вот ты где! Зачем отключать телефон?!

Саймон, пыхтя, взбирается вверх по холму, его пухлые щеки розовеют, концы кашне развеваются по ветру.

— Саймон? Что ты здесь делаешь? Как ты нашел меня?

— Лиззи, не стой там, беги сюда, у меня для тебя новость! Скорее! Шарлотта сказала, где тебя искать.

— Что стряслось? Что-то с мамой? — я взволнованно сбегаю вниз и, поскользнувшись, чуть не лечу лицом в грязь.

— Осторожно! С мамой все хорошо. Пойдем скорее, по дороге расскажу, — отрывисто командует он, устремляясь обратно, к выходу из парка. — Времени мало.

Концы его брючин покрыты коричневой коркой, дорогие туфли тоже выглядят не лучшим образом.

— Я прямо из офиса. Я тут такое накопал на Скварчалупи, у меня глаза на лоб чуть не вылезли. Твой телефон в отключке, дома никого нет, на фабрике эта чванливая секретарша убеждает меня перезвонить позже, я уже сам был готов туда ехать спасать твоего непутевого мужа, когда Шарлотта сказала, что ты здесь.

— Спасать?!

— Так, слушай меня, все вопросы после. Во-первых, не волнуйся, все хорошо, даже лучше, чем хорошо. Во-вторых, не перебивай. Как только ты упомянула об интересе Скварчалупи к фабрике, я сразу почуял неладное. У меня нюх на такие вещи! Это профессиональное. Ну я и начал изучать ее биографию, а концы были спрятаны в воду, хочу я сказать, она хорошо поработала. А сегодня я наконец сложил два и два, когда узнал, кем был отец Скварчалупи. Энрико Труффальдино!

— Труффальдино? Как из «Слуги двух господ»?

— Лиззи, ты издеваешься надо мной? Знаменитый итальянский шоколатье, который покончил с собой, когда его фабрика разорилась. А знаешь, когда это произошло? Когда начался экспорт сладостей Вонки в Италию. Раньше Труффальдино конкурировал с Империей и еще мог как-то выживать, но потом и Империя и фабрика Вонки начали производить конфеты по оригинальной рецептуре Труффальдино и продавать по грошовым ценам. Откуда произошла утечка и был ли между магнатами альянс, сложно сказать. Теперь уже не важно. Труффальдино был психически нестабилен, что, кстати, и унаследовала Франческа (я добыл ее медицинскую карту), и как только прогорел, пустил себе пулю в лоб. А дочурка-то папочку обожала… Загремела в лечебницу с неврозом навязчивых состояний. Очень интересное заведеньице, кстати, в девственных горах, вдали от чужих глаз. Называется санаторием, только весь персонал — психиатры. Что сказать, недолечили там девочку. Она той еще хитрой лисой оказалась, вела образцовый дневник пациента, исправно ходила на групповую терапию, пила назначенные лекарства и дружила с медсестрами… Садись в машину, Лиззи, пристегивайся. — Франческа быстро смекнула, как ей вырваться и что делать дальше. Никто ведь голову на мысли не просканирует, а говорить можно все что угодно, если смекалки хватает. Ей хватило. Интеллект бы ее, да в мирное русло, да что теперь уж… Короче, не нужна ей была Империя. И деньги не нужны. Ей, недолеченной, нужно было отомстить Моретти. Так что пусть это и не доказано, но я убежден не только в том, что к его смерти она приложила руку, но и в том, что смерть Моретти — изначально была ее единственной целью. Поняла, Лиззи? Следишь за логикой? Возьми в бардачке папку и пролистай. Это то, что мои ребята нарыли, там компромата хватит, чтобы ее утащить на дно. И не смей волноваться сейчас, Лиззи! Пока фабрика не поделена между Вонкой и Скварчалупи, Вонка твой в безопасности.

— Но… но сегодня… сегодня они как раз…

— Я знаю. Спокойно. Включи логику. Не станет она его убивать в день заключения контракта, выждет хотя бы пару месяцев, как было с Моретти… Я вот думаю, копов вызывать?

Выдержка Саймона, его спокойствие в критической ситуации и решительный тон не позволяют мне расклеиться. Он всегда был таким: стойким и мужественным, способным собраться в момент, когда другие поддаются панике. Жаль, что хотя он и был моим отчимом, он не смог научить меня этим качествам.

— Нет, не надо, — я мотаю головой, сглотнув слюну и наблюдая быстро сменяющийся унылый городской пейзаж за стеклом. — Я возьму твой телефон?

Трясущимися руками я набираю номер, и когда в трубке раздается знакомый деловитый голос Дорис, сердце выпрыгивает из груди.

— Шоколадная фабрика Вилли Вонки. Дорис у аппарата. Говорите.

— Д-дорис, — губы не слушаются, голос дребезжит, как у сломанной куклы. — Дорис, это Элизабет. Соедини меня, пожалуйста, с мистером Вонкой. Срочно.

— Сожалею, — тоном автоответчика чеканит она, — в данный момент мистер Вонка не может подойти к телефону. Перезвоните позже, — и кладет трубку, не дождавшись моих возражений.

— Через эту стену не пробиться, — хмыкает Саймон. — Придется идти на штурм.

Не слушая его, я звоню снова.

— Шоколадная фабрика Вилли Вонки. Дорис у аппарата. Говорите.

— Дорис, это снова я — подожди, не вешай трубку! Это вопрос жизни и смерти, он подождать не может! Очень прошу тебя, найди мистера Вонку: он в серьезной опасности.

Короткое замешательство на том конце провода вселяет в меня надежду, но Дорис быстро обрубает ее очередью резких слов:

— Сожалею, в данный момент мистер Вонка не может подойти к телефону. Перезвоните позже.

— Что я говорил? — Саймон тормозит машину у ворот фабрики. — Мне пойти с тобой?

— Нет. Я справлюсь.

— Как скажешь. Но будь осторожна, Лиззи, ладно? Пожалуйста, будь осторожна, — напоследок напутствует он, совсем как когда-то, чуть больше года назад, когда я готовилась нанести свой второй визит Бакетам. Саймон тогда не доверял шоколадному магнату и сходил с ума от волнения. Наверное, сейчас, глядя на мой округлившийся живот и заплаканные глаза, он до смерти жалеет, что не встал в позу и не запретил мне и близко подходить к фабрике. Как и большинство родителей в похожих случаях, он винит себя, не понимая, что меня бы не остановил его запрет.

Он не уезжает, когда я набираю код на замке и когда ворота пропускают меня внутрь. Я делаю ему знаки рукой, показывая, что он может ехать. Ворота закрываются следом, а Саймон и не думает трогаться с места.

Отчаявшись, я разворачиваюсь к нему спиной и настолько быстрым шагом, насколько позволяет мое положение, иду к главному входу. Все произошло так быстро, что у меня совсем не было времени поразмыслить над случившимся. Мне кажется, я должна бы испытывать злорадство: не каждый мужчина платит столь высокую цену за измену. Но нет, мое сердце до краев наполнено тревогой. Я должна успеть, пока договор не подписан. Вопреки своей раздавленной гордости, отвергнутой верности и разбитому сердцу, я должна помешать неизбежному… Я любила этого человека и мой долг его спасти.

========== Часть 36 ==========

Фабрика выглядит необитаемой и жуткой, как легендарный корабль Мария Целеста, чьи пассажиры бесследно сгинули, бросив на обеденном столе тарелки с недоеденным завтраком. В Шоколадном цехе сумрачно, воды реки журчат, точно желудок неведомого хищного зверя. От сладкого дурмана кружится голова и ужасно хочется чихнуть. В окнах хижины Бакетов света нет.

Сколько цехов на фабрике? Говорят, столько, что если потратить на каждый из них по две с половиной минуты, пройдет столетие, прежде чем увидишь их все. При этом постоянно, нарушая законы пространства-времени, возникают новые. Если начну искать Вонку в каждом, всей моей жизни не хватит, чтобы его найти. При этом, я совсем не уверена, что использование стеклянного лифта безопасно в моем положении. Но какие у меня альтернативы?

— Добрый вечер, мисс Элизабет, — раздается знакомый голос у меня за спиной. Я оборачиваюсь, но не вижу ничего, пока не опускаю глаза. На почтительном расстоянии стоит элегантный умпа-лумп во фраке, его накрахмаленная манишка в сумерках отливает голубым цветом. Несмотря на то что сейчас на нем нет шляпы-котелка и часов с цепочкой, я вспоминаю, где видела его раньше.

— Октавиан, кажется?.. Надеюсь, в цехе Невероятно Горького Шоколада для Любителей Головоломок и Других Сложных Задач решили проблему судьбы астронавта в черной дыре? — нервно усмехнувшись, интересуюсь я.

— Да. Мы пришли к консенсусу, но лишь для того, чтобы объявить войну по другому поводу. На этот раз причиной разногласий стала применимость телеологического доказательства бытия Бога.

— Разве умпа-лумпы не язычники?

— Не все, — вежливо улыбается Октавиан, и я задаюсь вопросом, сколько ему лет. По необъяснимой причине все умпа-лупы, и мужчины и женщины, выглядят на одно лицо и на один возраст, точно клонированные. — Я с удовольствием подискутирую с вами на эту тему позже, но сейчас позвольте проводить вас на праздник.

— Да, спасибо… Но постойте… Неужели вы знали, что я приду?

— Так нам сказали какао-бобы. Идемте же.

Он ведет меня исхоженной тропой туда, где обычно пришвартована леденцовая лодка. Три его маленьких шажка равняются одному моему, так что со стороны выглядит, будто я просто неспешно прогуливаюсь в сахарных кущах.

— А мистер Вонка, Октавиан? Он тоже знал, что я приду?

— Этого я не могу сказать, — вздохнув, умпа-лумп расправляет черную бабочку и убирает руки за спиной на манер дворецкого.

— Потому что не знаешь или потому что не хочешь говорить? — прищуриваюсь я.

— Не могу сказать.

— А куда мы идем хотя бы, можешь сказать?

— Запросто. В Космический цех — его недавно отреставрировали после звездопада. Торжество проводится там, поэтому там вы найдете всех: и мистера Вонку, и мисс Скварчалупи и семью Бакетов.

Я киваю, выпутывая прядь волос, застрявшую в сахарной вате. Октавиан виновато улыбается, мол, какая это неудача быть такой высокой: и дорогу не срежешь, и в темноте застрянешь в зарослях.

— Ты случайно не знаешь, контракт был уже подписан или нет?

— Еще утром, мисс Элизабет.

У меня холодеют ладони.

— К-как еще утром?! А сейчас… сейчас…

— Просто праздник. Мы отмечаем конец юридической волоките и начало новой жизни.

Слишком поздно, — звенит у меня в ушах. Ты опоздала, Элизабет. Фабрика проиграна, а фабрика значит для Вонки едва ли не больше, чем его собственная жизнь. Что теперь делать? Мы не виделись почти два месяца — как он отнесется к моему появлению в разгар своего триумфа? Какой станет его реакция, когда я вручу ему папку — эту бомбу замедленного действия? Наверняка, Франческа тут же найдет нужные слова, убедительные объяснения, которые заставят его усомниться в реальной угрозе. В конце концов, все, что у меня есть, — это пара звеньев логической цепочки, скрепленные моими собственными домыслами. Да и может ли мужчина видеть угрозу в женщине, покорившей его сердце?

Но все не так просто, Элизабет. Ведь еще есть юная Шарлотта. Ошибка думать, что раз она ребенок, то Вонка к ней не прислушается. С другой стороны, он может не прислушаться к ней, потому что она заинтересованная сторона, а я могла научить ее лгать. Но неужели Франческа настолько затуманила его разум, что у меня больше не осталось кредита доверия?.. Или я уже его растеряла, когда сознательно выкрала секретные рецепты? Да он скорее бы простил мне, вырежи я ночью тайком его почку, чем кражу этих рецептов!

Неправильно истолковав мой тяжкий вздох, Октавиан дружелюбно замечает:

— Вам не стоит переживать, что вы одеты не по дресс-коду. Это просто тихое семейное торжество.

— Да… да, спасибо.

Нет, Октавиан, грязные резиновые сапоги и растрепанные волосы — последнее, что меня сейчас волнует. Сейчас главное заставить Вонку себя выслушать. Я пролью ему свет на планы Франчески и уйду, предоставив ему самому выбирать между неприглядной истиной и сладкими иллюзиями.

В лодке нас уже поджидают гребцы, и у меня снова возникает странное чувство, будто Вонка знает, что я приду, и даже ожидает меня. Что-то колет в груди, когда я думаю об этом. Я пытаюсь уверить себя в обратном, но предчувствие неожиданной развязки только усиливается.

Я смотрю, как блестят шоколадные волны за кормой: такой блеск у свежих каштанов, только-только извлеченных из колючей оболочки. Их плавное покачивание гипнотизирует меня, я закрываю глаза и начинаю медленно барабанить пальцами по коленке, слушая плеск шоколада, тихие перешептывания умпа-лумпов и собственное дыхание. Октавиан безмолвно сидит напротив, его взгляд, строгий и сосредоточенный, устремлен вдаль, точно он исполняет некую миссию и сейчас целиком сосредоточен на ней. Лодка въезжает в туннель, покрытый блестящими спиралями. На повороте мы так близко подплываем к стенке, что я касаюсь ее пальцами. Теплая и влажная. И мне кажется, будто меня поглотило морское чудовище, та жуткая рыба-кит из сказки про Пиноккио, которую мы вчера читали с Шарлоттой. Кругом эта напряженная тишина, удушливое тепло шоколада, который ты словно пьешь вместе с воздухом, и рябь темных вод. А лица умпа-лумпов такие же сосредоточенные, как и лицо моего спутника. Они могут везти меня куда угодно, они могут убить меня, и мое тело никогда не будет найдено. Но я знаю, я чувствую, что бояться мне нечего. А еще я чувствую, что правда на моей стороне и в руках у меня в кои-то веки козырные карты.

Мы выплываем из туннеля и оказываемся под каменным мостом. Над нами темное матовое небо, с которого на толстых металлических цепях свисают газовые фонари, похожие на птичьи клетки с вытянутым остроконечным дном. Их желтый ровный свет тонет в волнах. Я оглядываюсь, но не вижу берегов — только чрево туннеля, из которого мы выплыли. Что это за место? Никогда не была здесь раньше.

— Уже скоро, мисс Элизабет, — нарушает тишину Октавиан, а я только крепче прижимаю к себе заветную папку. Скоро.

— Где мы?

— Это Озеро Потерянных Снов. Если вы уснете здесь, больше не сможете вернуться.

Я сглатываю слюну:

— Что здесь производится?

— Производится? Абсолютно ничего.

— Тогда какое назначение у этого места? Зачем его создали?

— Его никто не создавал, оно возникло стихийно. Когда фантазии стали снами и потеряли способность быть воплощенными.

— Я… я не понимаю.

— Чтобы что-то обрести, мисс Элизабет, иногда нужно что-то потерять. Не берите в голову. Помните о том, зачем вы здесь.

— И зачем я здесь, по-вашему?

— Вы сами знаете.

Мне хочется продолжать разговор, но мы внезапно останавливаемся прямо посреди озера.

— Приплыли.

Я перегибаюсь через бортик и справа от себя вижу доски узкого деревянного настила на высоких опорных балках. Извиваясь, он уходит в неизвестность.

— Мне не по себе, — честно признаюсь я.

— Не волнуйтесь, у вас нет для этого оснований. Я, к сожалению, не могу пойти с вами. Просто идите по дорожке и она приведет вас прямо к Космическому цеху.

И вот я остаюсь совершенно одна, в темноте и тишине, на опасно узком скрипучем настиле, и чувствую себя совершенно беспомощной. Я уже и забыла о том, какая фабрика на самом деле, сколько сюрпризов таят ее стены, сколько тайн ждут, чтобы быть разгаданными.

Я осторожно иду вперед по тонкому перешееку сквозь темные воды, и как мне кажется, уже спустя пять минут ходьбы упираюсь в круглую металлическую дверь. Я налегаю на дверную ручку, и музыка, и свет на мгновение слепят меня.

Там внутри со вкусом обставленная комната на манер двадцатых годов. Умпа-лумпы играют джаз, а на длинном буфетном столе легкие закуски и блюдо с пуншем. В сущности, ничего достойного упоминания, кроме, пожалуй, того сокрушительного эффекта, который возымело мое появление — я точно на карточный домик дунула. Нарядные Бакеты прекратили танцевать, оборвали беседы на полуслове и медленно двинулись в мою сторону. Кто-то улыбается, кто-то хмурится, кто-то смотрит под ноги. Один лишь Чарли молча кивает, точно все знал заранее. Я знаю, я — нежеланный гость не только потому что, как позже выяснилось, шагнула из картины с пейзажем вместо того, чтобы войти через главную дверь, но еще и потому, что давно оборвала все ниточки, связывающие меня с этим местом.

— Элизабет… какой приятный сюрприз! — первой приходит в себя миссис Бакет. Она заливается краской и смотрит на меня то ли виновато, то ли с жалостью.

Я улыбаюсь ей, я улыбаюсь им всем, и это искренне: я не сержусь на них, потому что на них невозможно сердиться. Они дружные, искренние, любящие. Они — идеальная семья, хотя вовсе не напоминают картинки с коробок хлопьев для завтраков.

— Где я могу найти мистера Вонку?

Молчание. Взгляд каждого устремляется в сторону еще одной закрытой двери. Все за мной наблюдают, но никто не пытается остановить, пока я, точно в замедленной съемке, приближаюсь к двери и также медленно распахиваю ее. Мое сердце трепещет, бьется о ребра, точно светлячок в стеклянной банке, на дверной ручке остается отпечаток моих пальцев — предательски влажных. Внезапно мой непрезентабельный внешний вид становится невообразимо важным, а все тщательно подготовленные реплики исчезают, как платки в руках фокусника. Я чувствую слезы в глазах и ком в горле, и меня накрывает детское желание спрятаться от мира — где угодно, хотя бы под одеялом, там всегда тепло и безопасно и никакие демоны до тебя не доберутся. Зачем я пришла? Неужели это не могло подождать до завтра? Я не хочу быть здесь!

Слишком поздно.

Я иду прямо к двум нарядным фигурам с бокалами в руках, но смотрю куда-то между ними. Туда, где сияют звезды. Звезды? Лишь на полпути я понимаю, что знаю это место. Этот балкон, эта звездная ночь были моим рождественским подарком. А теперь… теперь воспоминания о нем навсегда будут отравлены Франческой.

— Ах, добрый вечер, Элизабетта! Вы пришли нас поздравить? Вилли, разве это не прелестно?!

Я наконец решаюсь перевести на нее взгляд и на миг теряю дар речи. Да, она безумна и ужасна, я ненавидела бы ее, если бы она это заслуживала, но надо отдать ей должное: как же чертовски она хороша. Ее волосы убраны, а в ушах горят почти непристойно большие бриллианты, алое платье плотным футляром облегает гибкое тело. На ее точеном личике нет ни тени смущения: она уже чувствует себя победительницей. Мое появление не поставило ее в тупик и не умалило ее радости: напротив, для нее это лишний повод позлорадствовать, потешить свое колоссальное эго. Ее не выбить из седла, не поставить на место: достоинство, с которым она несет себя, прямое следствие ее страстной, нездоровой натуры.

Величайшим усилием воли я заставляю себя перевести взгляд на Вонку. На нем костюм-тройка из темно-синего бархата благородного оттенка свежих чернил. А его лицо… ох, оно непреклонно. Сурово поджатые губы и впалые щеки, в глазах каменное спокойствие. Он смотрит прямо мне в глаза, как будто нарочито избегая возможности опустить взгляд ниже. Хотя это вовсе нельзя приравнять к постыдному акту публичного эксгибиционизма, мне становится почти что неловко оттого, что моя беременность теперь так заметна.

— Чем обязаны визитом… Элизабет? — замогильным тоном интересуется он, и то, как он это произносит, не предвещает ничего хорошего.

Я теряю дар речи. Глупо открываю и закрываю рот, как рыба, приливом выброшенная на берег. Но каким-то чудом мне удается взять себя в руки. Я вспоминаю истинную цель своего визита, вспоминаю, с каким спокойствием и принятием действительности я провожала взглядом улетающего лебедя в парке, и тиски вдруг ослабевают. Будь что будет, я должна оставить прошлое за спиной. Моя жизнь удивительна и прекрасна даже вне фабрики. Я люблю себя со всеми своими недостатками, и мне не нужно быть идеальной, чтобы заслужить любовь других: мои несовершенства делают меня собой, а никем другим я быть не хочу. И не важно, как звучит моя фамилия: Трамп или Вонка, где я работаю и что будет завтра — важно, что я больше не маленькая девочка на пятиметровой вышке, дрожащая в смертельном ужасе перед прыжком. Я больше не боюсь.

— Прошу прощения, что пришла без приглашения, — я улыбаюсь уголком рта, и мой голос звучит уверенно. Свои слова я адресую исключительно Вонке, а с Франческой даже не желаю встречаться взглядом. — Я хотела помешать слиянию, но, как сказал мне Октавиан, к несчастью, опоздала.

— Вам бы это и не удалось, дорогуша, — презрительно фыркает Франческа. Я по-прежнему не смотрю в ее сторону, зато делаю несколько шагов вперед к Вонке и протягиваю ему папку Саймона. Он молча принимает ее, ставит пустой бокал на край балкона и быстро пролистывает файлы. Франческа с любопытством заглядывает ему через плечо:

— Ой, ну надо же, мое грязное бельишко, — раздраженно протягивает она. — А я думала, хорошие девочки играют по правилам.

«Никогда не была хорошей девочкой» — вертится у меня на языке, но вступать в перепалку с Франческой — последнее дело. Выигрышная стратегия в моем случае — делать вид, что она не больше чем пятно на паркете. Гадюка, придавленная сапогом. Отыгранная карта.

— В этой папке доказательства того, что истинная цель Скварчалупи — убить тебя.

— Assurdità completa! Бред! Это просто смешно! — сардонически хохочет Франческа. Я чувствую, как она прожигает меня ненавидящим взором, но не поддаюсь на провокацию. Пусть делает что хочет, называет меня какими угодно словами, хоть в истерике бьется, — я не удостою ее вниманием.

— Ее отец, Труффальдино, был твоим конкурентом и покончил с собой из-за неудач в бизнесе…

— Чушь собачья! Маленькая воровка хочет оклеветать меня! Ты ведь не веришь ей?!

— …После этого Франческа попала в психиатрическую лечебницу. Она убила Моретти и теперь добралась до тебя. Она убьет тебя, а потом разорит Фабрику, как это было с Империей. Все доказательства у тебя в руках, но верить им или нет — твой выбор. Я свое дело выполнила и теперь говорю «до свидания», — без всяких эмоций чеканю я, а потом, избегая смотреть на Вонку, поворачиваюсь спиной и медленно иду к двери. Скварчалупи, громко ругаясь на итальянском, кидает мне вслед бокал с недопитым вином, он падает на пол и разлетается на осколки. В очередной раз я думаю, насколько удачной покупкой были сапоги из толстой резины.

— Стойте, Элизабет, — ледяным тоном вдруг останавливает меня она, когда я уже касаюсь дверной ручки. — Вы проиграли.

Наверное, именно этот внезапный переход с огня на смертельный холод заставил меня помедлить. Франческа не могла допустить, чтобы последнее слово осталось за мной, в ее глазах я была неудачницей, моя слабость действовала на нее как красная тряпка на быка, и позволить мне уйти с гордо поднятой головой было выше ее сил. Нет, я должна была разлететься вдребезги вслед за злосчастным бокалом. Она сдирала шкуры с волков — неблагодарную овечку следовало сожрать заживо. Наверное, именно поэтому она вконец потеряла голову.

— Вы проиграли, потому что за минуту до вашего прихода ваш драгоценный мистер Вонка выпил яд, который я добавила в его бокал. Будь вы порасторопнее, шагай вы чуть-чуть быстрее, он остался бы жив, но теперь… Наверное, ваше… пузо тянуло вас вниз — сами знаете, гравитация, все дела…

Наверное, большего эффекта она смогла бы добиться, только выпусти стрелу мне в спину. Не схватись я за ручку, потеряла бы равновесие, так как ноги внезапно отказались держать меня.

— Ага, теперь вы смотрите на меня! Правильно, смотрите-смотрите! Так что тебя ждет увлекательное путешествие, мой милый, — она поворачивается к Вонке, который точно оглох: не обращая внимания на нас, он с ленивой неспешностью переворачивает странички; на его лице — умиление. — У вас есть пара минут. Слезы, прощальные поцелуи, что хотите. Наслаждайтесь интимом — а тетя Франческа отвернется.

Встрепенувшись, Вонка поднимает голову:

— Простите, девочки, увлекся: такое занимательное чтиво! — игриво улыбается он. — Элли, это Саймон сделал?

Увидев мое лицо, он хмурится и вскидывает вверх указательный палец:

— Ой нет, Элли, не-не-не, тебе нельзя волноваться! “Туда” я пока не собираюсь.

— Да плевать, куда ты там собираешься! Ты скоро сдохнешь, жеманный импотент, — огрызается Франческа. Озабоченное выражение ее лица говорит о том, что она уже осознала ошибку и теперь судорожно прикидывает, как ей исправить ситуацию.

— Фи как грубо, — манерно тянет слова Вонка, обиженно поджимая губы. — Вовсе я и не думал пить твою отраву. К твоему сведению, вред алкоголя научно задокументирован. Я только для виду бокальчик подержал, а все, что в нем было, выплеснул во-он туда. А вот ты, милая моя, — подмигивает он Скварчалупи, — выпила кое-что… хе-хе… забавненькое. Элли, останься, сейчас тут будет весело, — подмигивая, он протягивает мне руку.

Я перестаю понимать происходящее. Франческа, судя по тому как она ошалело хлопает ресницами, тоже. Ее лоб покрывается испариной, по лицу разливается смертельная бледность. Она перестает ругаться и, глядя на Вонку во все глаза, начинает трясти головой так, что из волос вылетают шпильки.

— Что… т-ты со мной с-сделал?

Но Вонка и не думает обращать на нее внимание. Он делает несколько шагов мне навстречу и ласково обнимает меня за плечи, разворачивая лицом к Франческе.

— Помнишь йогурт старости, Элли? — вполголоса говорит он, и я с трудом могу сосредоточиться на его словах, целиком погрузившись в забытые ощущения. Его прикосновение, его пьянящий запах, его мягкий голос — все, что я считала для себя утраченным, — воскрешают в памяти волшебные моменты нашей близости, когда я растворялась в нем без остатка. И я вновь околдована, совсем как в нашу первую встречу.

А тем временем с Франческой происходят чудовищные трансформации. Ее кожа на глазах теряет упругость, покрываясь пигментными пятнами, грудь опадает, спина изгибается дугой, заметно поредевшие волосы белеют, глубокие морщины треугольником очерчивают рот и бороздами ложатся на гладкий лоб, линия пожелтевших губ становится совсем тонкой, и не проходит и минуты, как перед нами стоит сморщенная старушонка в нелепом платье, в которой даже при пристальном рассмотрении нельзя узнать эффектной красавицы.

— Что ты со мной сделал? — шепелявит она, трогая свое тело, разглядывая узловатые ноги и руки. — Что ты со мной сделал?!

— О-о, — Вонка оставляет меня, подходит к Франческе и гладит ладонью ее нарумяненную щеку, похожую на залежавшую курагу. — Неужели ты еще не поняла? Я с тобой сделал кое-что незабываемое. Я подарил тебе уникальный опыт, ни с чем несравнимые ощущения, — с каким-то дьявольским злорадством он растягивает слова, любуясь ее изуродованным лицом, как Пигмалион любуется своей Галатеей. — Ты всегда считала себя… эм-м… умудренной опытом — что ж, теперь и другие это увидят. Посмотри мне в глаза, Франческа, солнышко, ну же, не надо отводить взгляд. Я хочу, чтобы ты увидела в них свое отражение. Чтобы узнала свое новое лицо: то, которое будешь видеть в зеркале до самой смерти. Такой смерти, о которой, наверное, мечтает каждый — ха-ха! От старости.

Она жмурится, трясет головой, искривляя щель беззубого рта, заваливается на его руки, и из ее крепко сомкнутых глаз катятся слезы.

— Нет! Нет! НЕТ!!!

И крики ее вдруг подхватывает музыка. Все начинает электронный синтезатор и трубы, подключаются гобои, провожают флейты. Я верчу головой, пытаясь увидеть духовой оркестр, и пропускаю момент, как на черном полотнище неба, точно стаи серебристых рыб, появляются маленькие фигурки в скафандрах. Умпа-лумпы плывут брассом прямо в межзвездном пространстве. И я знаю наверняка, что за всем этим последует.

— Вау! — радостно потирает руки Вонка. Откуда-то из внутреннего кармана он выуживает две пары темных очков и протягивает одну мне. — Не хочу испортить сюрприз, но там в конце вспышка сверхновой. От ее света можно ослепнуть.

— Что? Что происходит? — Франческа нелепо балансирует на месте и прямо на наших глазах ее ноги теряют соприкосновение с землей. Она поднимается в воздух и неведомые силы влекут ее в центр круга, образованного умпа-лумпами.

— Оу, ты не знаешь? — картинно хмыкает Вонка. — Сама же только что озвучила. “Гравитация, все дела”, - талантливо пародирует он ее издевательскую интонацию.

И умпа-лумпы, сформировав концентрические круги и взявшись за руки, начинают вращаться, затянув смешную песенку с рефреном “в бесконечность”.

— Ты мне расскажешь, что все это значит? — шепчу я Вонке. — Я думала, вы с Франческой…

— Ш-ш-ш! — он прижимает к губам указательный палец.

— Получается, ты заранее знал…

— Ш-ш-ш!

— Но почему…

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! — гневно выдыхает он, становясь похожим на разъяренного ежа.

— Один вопрос, пожалуйста! И я обещаю, что замолчу.

— Валяй, — сдавшись, закатывает глаза Вонка.

— Ты сказал, что в конце будет вспышка сверхновой, так?

— Да, Элли, — он косит на меня смешливым взглядом. А потом натягивает на нос черные очки и становится похож на огромную стрекозу. — Глупый вопрос: я же только что это сказал! На твоем месте я бы выбрал что-нибудь посодержательнее.

— Но ведь… вспышка сверхновой результирует в образование черной дыры…

— Браво! Садись — пять.

— И… Франческу затянет в черную дыру?

— Ну нет, Элли, уговор был только на один вопрос!

— Это не было вопросом, — не моргнув глазом, парирую я. — Это было уточнением. Вот мой вопрос: что случится в черной дыре?

Магнат демонстративно вздыхает:

— Видишь ли, Элли, на этот счет у ученых пока нет однозначного ответа. Одни считают, что астронавта сплющит в макаронину, другие — что, пролетев горизонт событий, он сгорит в стене огня. Давно мечтал проверить! — он сверкает радостной улыбкой. — Но ты можешь все остановить, конечно же. Одно твое слово — и пф-ф-ф! — конец празднику. Знаешь, какую кличку тебе придумали умпа-лумпы? “Обломщица”. По-моему, точно про тебя. Так что, Элли, мне прерывать представление? Все, как ты скажешь.

Закусив губу, я перевожу взгляд на Франческу, витающую в невесомости, поддерживаемую за ноги и за руки маленькими человечками.

— М-м, может, чуть-чуть попозже?.. У них все-таки не было праздника уже много лун, — я смущенно улыбаюсь и, покраснев, опускаю взгляд.

========== Часть 37 ==========

Огромный черный котел на трех звериных лапах выглядит прямо как те, в которых средневековые алхимики пытались превратить свинец в золото. Он находится в полу, в глубокой нише, отгороженной поручнями, перегнувшись через которые, можно увидеть, как на дне его плещется густая жидкость радужного цвета химических отходов. В сумрачной комнате плывут клубы дыма, в нос бьет терпкий запах тимьяна, полыни и карамели, а воздух вибрирует приглушенными звуками ритуальных барабанов.

— Ты это хотел мне показать? — спрашиваю я Вонку, который, придерживая цилиндр, смотрит вниз вместе со мной.

— В этом месте история должна закончиться, — загадочно отвечает он, и я закусываю губу, ожидая объяснений.

Час назад Франческа получила желанный антидот в обмен на разрыв контракта и нотариально заверенное обещание навеки покинуть наш город и наши жизни. Несмотря на вновь обретенные красоту и молодость, сказать, что она стала прежней, было нельзя. Словно огонь, который питал ее, сжигая изнутри, навеки потух. Франческа выглядела измученной и какой-то потасканной, ее смуглое лицо приобрело землистый оттенок, глаза с размазанной по векам тушью смотрели с апатией. Она покорно выполнила все условия магната, и, поправив прическу, покинула фабрику, не проронив ни звука. Я наблюдала за ней из окна. Когда она шла к кованным воротам, ветер трепал ее волосы и подол черного тренча. Одной рукой она сжимала ручку чемодана на колесиках, другой — придерживала сумку, все время соскальзывавшую с плеча. Она все еще была красива. Но теперь эта красота была какая-то слабая, надломленная, ускользающая, как красота дев эпохи Возрождения. Эту красоту бы дополнили косы, длинные платья из летящей ткани и зонтик-трость. Уже у самого выхода она внезапно обернулась и посмотрела прямо в мое окно, точно шестым чувством осознав, что за ней наблюдают. Я не шелохнулась. Франческа слегка приподняла подбородок и, улыбаясь уголком рта, медленно кивнула, не сводя с меня взгляд. А потом, скрывшись за воротами, растворилась в тумане.

— Так что все это было? — спрашиваю я Вонку, чье лицо в темноте точно деревянный индейский тотем с черными провалами глаз.

— Как и всегда, Элли, как и всегда. Это была игра. Иногда в шахматы, иногда в жмурки, иногда даже… в прятки, — хмыкает он, улыбнувшись своим мыслям. — Сейчас мне понадобится твоя помощь, и пока ты будешь помогать мне, я расскажу тебе одну сказку. Готова?

— Что я должна делать?

— Иди сюда, — он касается моей руки и уводит в сторону, к стене, на вмонтированных полочках которой стоит череда знакомых мне склянок самых разных размеров, от наперстка до пивной кружки.

— Это то, что я думаю? Консервированные эмоции?

— Верно, Элли. Чистый концентрат. Бери одну. Любую. Давай.

Я протягиваю руку к самой близкой бутылочке с узким горлышком и прозрачной жидкостью внутри. «Уверенность в себе» — выведено на медной табличке.

— И?

— Уничтожь ее! — Вонка сжимает пальцы в кулак, глядя на крошечный сосуд с яростным презрением. — Брось ее в котел! Давай, Элли! Никаких вопросов! — он настойчиво подталкивает меня к середине комнаты, где бурлит колдовское варево. Я вытаскиваю ногтями пробку и выливаю жидкость. Раздается хлопок, и в нос мне бьет резкий запах пина колады.

— Да, да, — страстно шепчет магнат, глядя вниз, на вздувающиеся пузыри. — Бросай туда и бутыль! В следующий раз ее можно не откупоривать — кидай так.

— Но зачем…?

— Ты сама мне как-то ответила на этот вопрос. Потому что есть вещи, которые не должны существовать. Сейчас и так в ходу… фальшивки. Везде, куда ни глянь. Чем фальшивее, тем лучше. Разве ты не замечала? Люди смотрят на мир как на волшебную лампу, потерев которую, они вызовут толстопузого джина, за плату исполняющего их сокровенные желания. Все покупается, все продается. Все… самое вдохновляющее и прекрасное, все истинное, все человеческие добродетели и даже пороки отполированы до блеска и выставлены на всеобщее обозрение на стеклянной витрине в ожидании того, кто предложит за них наибольшую цену. Все средства для получения неземных наслаждений на открытом рынке в свободном доступе. Только руку протяни. Все, кроме непосредственно чистых, нефильтрованных эмоций. Это последняя грань.

Я рассматриваю сосуд, еще оставшийся в моей руке.

— Мир, в котором люди смогли бы сознательно контролировать свои эмоции и культивировать в себе любые человеческие качества, стал бы забавным местом. Хаос бы уступил место порядку. Но мне интересно… если каждый в этом новом мире будет уверенным в себе и — что у нас здесь еще? — храбрым?.. искренним, спокойным, честным, любящим… Не станем ли мы все проекцией одного и того же человека, одной и той же совершенной личностью, помноженной на мультипликатор? Будет ли в игре смысл, если с самого начала каждый получит возможность выбрать лучшие карты? — замахнувшись, я отправляю бутыль вслед за ее содержимым. — Черт возьми, я не хочу этого знать.

Перехватив трость под мышкой, Вонка коротко аплодирует и одним метким броском отправляет в котел еще одну склянку.

— Чао-чао, «вдохновение». Искать тебя на дне бутылки — участь неудачников.

И пока мы, соревнуясь в ловкости, быстро освобождаем полки от их содержимого, Вонка наконец переходит к рассказу:

— Сказать по правде, Моретти был так себе кондитером. Чуть выше посредственности. Я лично никогда не понимал, как можно так кичиться совершенно заурядными конфетами. Зато химиком Моретти был чудеснейшим. Гениальным процентов на восемьдесят… с хвостиком. Бился над формулой, должно быть, четверть века, потому что сколько я его помню, он все время ходил с загадочным видом а-ля «скоро я вам всем нос утру». И придумал-таки, бестия, эти свои эликсиры концентрированных эмоций. А потом — как печально! — внезапно скончался, не успев объявить миру о своем открытии, — гримасничая, со скорбной миной Вонка стаскивает с головы цилиндр. Я отвлекаюсь, и брошенная колба с Проницательностью с громким лязгом стукается о край котла.

— Патент по завещанию отошел к Франческе. Ей эти формулы были все равно что древнеегипетские иероглифы, и хотя она пыталась искать поддержки у экспертов, никто так и не смог ей помочь их воспроизвести. Моретти опередил свое время: он подробно описал приготовление каждого из порывов души, но оборудования, которое бы понадобилось для того чтобы следовать его рекомендациям, просто не существовало. Твой покорный слуга, Элизабет, изобрел его самолично. Так вот, сначала синьорина Скварчалупи решила, что продаст рецепты на аукционе, а потом, когда наконец осознала, что попало ей в руки, решила использовать формулы в своих интересах. Как ты уже знаешь, Элли, ее круг интересов сходился на кровной мести — в лучших традициях итальянской мафии. И она прислала мне первое зловещее письмо, в котором писала об открытии Моретти и угрожала продажей его наследия, если наши фабрики не будут объединены. К письму прилагался рецепт Доблести, чтобы я мог приготовить его и убедиться, что она не блефует. Что тут сказать, я чуть не обзавелся благородными сединами, когда понял, насколько опасна сейчас Франческа. Это все равно что трехлетней девочке дали бы в руки гранату и она начала бы грызть зубами чеку. Мир не должен был узнать о концентратах эмоций — это бы не просто его изменило, это бы его уничтожило.

— И ты принял ее предложение?

— И я принял ее предложение, — морщится Вонка. — Вернее, сделал вид, что принял: так сказать, «сымитировал принятие». Рецепты Моретти описывал на страницах личного дневника, так что я точно знал, сколько открытий он сделал. Франческа дразнила меня, отдавая по одной страничке и обещая передать патент после подписания контракта. Проблема была в том, что Франческа знала, что я плыву в ее сети против воли. Это ее настораживало, к тому же у победы появлялся выстраданный солоноватый привкус. Нужно было усыпить ее бдительность, пока она не придумала очередной крутой вираж. И я решил сымитировать кое-что еще… По счастью, она явно переоценивала свои скромные внешние данные и недооценивала мой интеллект. Я заставил ее поверить, что убежден в чистоте ее намерений и вконец потерял голову от нахлынувшей страсти. Зная, что влюбленность невозможна без легкой формы шизофрении, она, кажется, ни в чем не усомнилась.

Обеими руками я крепко сжимаю руками поручень. Дым, идущий от котла, белый и легкий, как пар от горячих источников, и сквозь него не видно ни дна, ни границ. Он обжигает меня, обволакивая густым молочным коконом. А где-то за спиной под звуки барабанов кругами ходит Вонка. То ли от духоты, то ли от влажности, на лбу у меня выступает пот, одежда липнет к телу.

— Почему… ты мне не сказал? Я ведь… я ведь думала…

— Что думала, Элли? — из пелены появляется ладонь и сжимает мое плечо. — Я сказал, что Франческа у меня под контролем и что тебе не нужно забивать свою хорошенькую головку всякой ерундой.

— Ты сказал мне, что любишь Франческу… Ты позволил мне уйти.

— В свете последних событий оставаться на фабрике было для тебя очень опасно…

— Да, но… если бы ты рассказал мне, что происходит, я бы присоединилась к твоей игре. Я бы ушла. Или, как ты говоришь, «сымитировала бы свой уход». И всем сердцем ждала бы мгновения, когда мы снова смогли бы воссоединиться. Но ты…! Ты жестоко заставил меня пережить разрыв. Может, для тебя это и была игра, но ранил ты меня по-настоящему.

Он крепко-крепко обнимает меня сзади, а я все еще намертво цепляюсь за поручень. Дым из котла закручивается по спирали, и в этой модели торнадо мне мерещится аккуратный домик с красной черепичной крышей. Куда же приведет меня дорога из желтого кирпича?

— Так было нужно, Элли. Ты думаешь, Франческа не стала бы за тобой следить? На кону стояла не только фабрика и даже не только мы с тобой, на кону был весь мир, который, получив эти дьявольские концентраты, стал бы совсем иным… — он гладит меня по затылку, по шее, а потом резко останавливается, недоверчиво ощупывая короткие прядки. — Твои чудесные волосы, Элли! Где они?!

Удивительно, что заметил это он только сейчас.

— Я их отрезала. А еще я ушла с работы и начала писать рассказы.

— Но… но они же отрастут? — все еще переваривает увиденное он. Как заметила бы мама, мужчины всегда тяжело переживают перемены в женщине.

— Отрастут. А те десять рецептов… Я боялась, ты мне их никогда не простишь.

— Элли, а-у, стал бы я в таком случае давать тебе клятву! В богатстве и в бедности, в болезни и в здравии… — и дальше по списку. Это что-нибудь да значит ведь, так? Уж явно больше, чем какой-то десяток подставных рецептов! — пренебрежительно хмыкает он.

— Подставных?!

— Конечно, подставных. Ты, правда, думаешь, что реальные рецепты откроет пароль ФАБРИКА, а не хитроумная система сканирования ДНК и общемолекулярной диагностики, которая после предоставления доступа в хранилище также снабдит тебя полным пакетом медицинских анализов?

— Я не…

— Ах, Элли, — он покровительственно треплет меня по щеке. — Когда-нибудь, когда ты доживешь до моих лет, ты тоже научишься думать на несколько шагов вперед, но сейчас почему бы тебе просто не посмаковать нашу победу?

Он касается моих пальцев, вкладывая в них крошечный флакон с алым содержимым.

— А вот и последний образец. Здесь, Элли, апофеоз гения Моретти — формула чистой любви, — Вонка хмыкает с грустной иронией. — Самоотверженной, нежной… и ах, забыл, как там было дальше. В общем, короче говоря, просто вообрази десяток возвышенных эпитетов, прежде чем запустишь этот шедевр туда, куда следует.

Я смотрю в его темные сияющие глаза и, не отводя взгляда, протягиваю руку в сторону и разжимаю пальцы. С плеском флакон уходит на дно, и торнадо окрашивается в красноватый оттенок, разнося по комнате запахи мускуса и миндаля.

— Во дела! А любовь, оказывается, пахнет миндалем, — смеюсь я.

— Конечно, миндалем, — с готовностью кивает Вонка. — А еще кориандром, ванилью и немножечко — капелюсечку! — шоколадом. И все, кто когда-нибудь любил, об этом знают.

Мгновение он смотрит в сторону, а потом, придерживая цилиндр, заглядывает вниз, вздыхает, качает головой и что-то бормочет себе под нос.

— Что-то не так? — взволнованно интересуюсь я.

— Нет! Да! Пора. Пора, Элли. Время пришло, — решительно обрубает он.

— Время?..

— Да! Время расстаться с этими перчатками. Как они мне надоели! Чувствовать мир через броню, постигать реальность через барьер не многим лучше, чем совершать подвиги, глотнув эликсира Моретти. Я больше не хочу, чтобы что-то меня сдерживало, — и он, безжалостно сминая тонкую кожу, срывает темные перчатки и с ненавистью швыряет их в котел. А потом зачарованно рассматривает свои ладони с обеих сторон, точно видит их впервые, и касается моего лица, большими пальцами рисуя круги на нежной коже щек. Между его бровями залегает маленькая морщинка, а выражение глаз смягчается, как забытое на столе сливочное масло. Наконец, с трепетом он касается моего округлившегося живота, попеременно качая и кивая головой, точно не в силах определиться с эмоциями.

— Это девочка, — шепчу я, вытирая увлажнившиеся глаза.

— Хм, знаешь, этого стоило ожидать. Я всегда был просто магнитом для женщин. Ты, Шарлотта и теперь еще вот… Может, назовем ее Франческой в честь…? Ладно-ладно, понял, глупая идея.

Когда-то мы с Эдом возвращались из школы домой и он сказал мне, что быть счастливой не в моей природе. Что я живу мечтами или прошлым, что слишком много анализирую, что пребывая в своей голове, я упускаю вещи, которые по-настоящему важны. Я думаю, что тогда он был прав. А еще я думаю, что скажи он мне это снова, то точно бы ошибся.

Я изменилась. Я смотрю в будущее без страха, я готова жить по принципам, в которые верю, и у меня совсем нет времени, чтобы скучать. Я живу в невообразимо, бесконечно сложном мире, который все хотят, но не могут объяснить. Предельная сложность этого мира, возможно, слишком велика для человеческого мозга, который, так же как и наши глаза, адаптировался к реальности не чтобы открыть нам истину, а чтобы дать возможность выжить. Этот мир лучше любой фантазии, потому что его законы нам недоступны. И я сейчас говорю не о мире шоколадной фабрики, не о «плавильном котле фантазий и грез», а о мире, который встречает нас восходом солнца каждое утро. Об этом абсурдном мире из темной материи и атомного супа. Пусть я и не знаю ответов, но меня это не удручает, потому что я больше люблю вопросы. Пусть в этом мире есть рутина и хаос, но еще в нем есть любовь и красота, возможность постигать и чувствовать. Я люблю его просто за то, что он дал мне возможность существовать. И каждый момент я хочу прожить осознанно.

— Элли… Элли, — нежно шепчет мне Вонка, точно приглашая проснуться.

И я касаюсь его губ указательным пальцем. Нам больше не нужны слова.