Европейская цивилизация распространялась по миру, захватывала колонии, европейцы приходили в те места, где прежде бывали только самые героические путешественники, и узнавали очень много нового. Началось все с североамериканских индейцев, с которыми обошлись не слишком хорошо, но при этом среди завоевателей были и ученые, которые исследовали индейские племена, описывали их обычаи, фиксировали, зарисовывали. Поэтому мы знаем довольно много о жизни индейцев, когда последние только вступили в контакт с американскими колонистами. Европейцы изучали также африканские племена. Невероятно много дало изучение австралийских племен, одних из самых архаических на Земле.

Если сначала это было просто описание, то потом, основываясь на всех этих фактах, ученые начали строить свои версии. Они стали проводить параллели между народами, находящимися на разных ступенях архаики, и временами первобытности человечества в целом. Надо понимать, что проведение этих аналогий очень сложно и рискованно. Надо всегда помнить, что здесь не может быть стопроцентного совпадения. Но это по крайней мере дает какой-то материал для рассуждений. А уж дальше этот материал способен порождать как довольно правдоподобные, так и самые неожиданные версии.

В 1871 году английский этнограф Эдвард Барнетт Тайлор опубликовал свою классическую книгу «Первобытная культура» (Primitive culture), где он собрал гигантское количество материалов о разных народах, которые он называл примитивными. Хотя на самом деле они совсем не примитивные, а могут демонстрировать самые сложные и утонченные системы правил и представлений. Тайлор, проанализировав все представления, пришел к нескольким интересным выводам. Во-первых, утверждал он, человечество едино, и человеческая культура всегда развивается единообразно. Это было время шумного расцвета теории Дарвина, и просвещенные люди массово бредили эволюцией, видели ее во всем. Поэтому теорию эволюции накладывали и на развитие человеческого общества.

Тайлор отстаивал идею о том, что культура в ее основных фундаментальных принципах не меняется. Меняются способы написания картины, но представления о мире, о богах, о человеке остаются примерно одинаковыми. Точнее, изначально они одинаковы, а дальше условия жизни могут на них влиять. Поэтому и в XIX веке, и в начале XX века с огромным интересом читали книги Тайлора, а также книги другого великого этнографа, тоже эволюциониста – Джеймса Джорджа Фрэзера. Они очень сильно повлияли не только на историю и этнографию, но и на поэзию, литературу и восприятие человека в целом. Эти исследования открыли несколько вещей в человеке.

Тайлор считал, что у первобытных людей, у примитивных народов существует религия в форме анимизма. Тайлор сформулировал идею: «Анимизм есть минимум религии». Религии дальше могут развиваться, создавать сложные схемы и построения, но начало и основание – это анимизм. Это одухотворение всего: деревьев, животных, природы, – весь мир полон некоего духовного начала, он одушевлен. Первобытные люди это очень остро ощущали.

Каменная статуя

Дальше из этого вырастет и другое модное понятие, применявшееся для описания первобытного мира, «фетишизм» – одушевление и наделение сверхъестественными качествами неживой природы. В рамках фетишизма не только животные и растения, но и камень может иметь душу. И это отмечалось у самых разных народов: любой предмет, как-то немного отличающийся от других подобных, воспринимался как непростой, что-то в нем видели волшебное. Тайлор в качестве примера описывает, как некий человек из одного африканского племени шел и наступил на камень. Он сразу понял, что это камень непростой. Он взял его, принес и стал ему поклоняться[2]. А это значит, что его можно умащать, наряжать, его можно побить, если он не выполняет твою просьбу, другими словами, обходиться с ним, как с неким живым существом, с которым ты можешь взаимодействовать.

Другой постулат, который в это время сформулировали и который невероятно популярен до сегодняшнего дня, – это идея о тотемизме как об одной из архаических и древнейших форм религии.

Тотемный столб

Слово «тотем» пришло от североамериканских индейцев, у которых оно означало волшебное животное – предка племени. Сегодня этот термин применяют по всему миру. Все мы видели фильмы про индейцев и читали книжки, где действуют Зоркий Сокол, Чингачгук Большой Змей и так далее. Это значит, что есть племя, где все происходят от сокола, а есть племена, происходящие от змея, от волка, от медведя и т. п. Члены племени считали животных не просто такими же, как люди, но своими родственниками. Каждое племя считает себя происходящим от медведя, тюленя или от кого угодно. Есть два вида следствий из этого представления. Один вариант – когда животное становится для этого племени табу, – нельзя же убивать своего предка. Они на него не охотятся, они его не едят и не прикасаются к нему. Но бывает и другой вариант: на него-то это племя и охотится. Во всяком случае, они ощущают свое родство с этим существом и своих духов-покровителей племени изображают в соответствующем виде. Сегодня собрано огромное количество замечательных тотемных столбов, в частности, американских индейцев, которые изображают странных птиц, китов, медведей в качестве предков. Все эти представления очень хорошо накладываются на изображение человека-льва, найденного в Германии, о котором речь впереди.

В любом случае представления о том, что древние люди ощущали свое родство со зверями, с растениями, природой, свою кровную близость к ним, хорошо подтверждаются этнографией. Огромный всплеск интереса к этим идеям появился после выхода большого, содержащего колоссальный фактический материал труда английского этнографа Джорджа Фрэзера, который называется «Золотая ветвь». Эту книгу чрезвычайно интересно, хотя, конечно, тяжеловато читать, потому что там приведено множество разных обрядов, обычаев, существующих по всему миру.

Но «Золотая ветвь» оказала колоссальное влияние на мировую культуру. В начале XX века ее читали все и повсеместно. Она сильно повлияла на великого американо-британского поэта Томаса Стернза Элиота и на многих-многих других, потому что Фрэзер открыл какие-то фундаментальные закономерности в культуре. Он очень много писал о магии. Я слово «магический» использую практически как синоним для слова «религиозный», что не совсем верно. Фрэзер считал, что магия – это первый, самый ранний этап развития религии, который потом сохраняется и присутствует во всем. Если вдуматься, то мы увидим, что представления о магии дошли и до сегодняшнего дня.

Птица кукабарра

Магия – это представления о взаимосвязи всего в мире. Фрэзер выделял два типа магии. Первый основан на идее о том, что на подобное можно воздействовать подобным. Вот такая первобытная гомеопатия. Но в отличие от гомеопатии как лженауки магия не претендовала на то, чтобы быть наукой. Магия в какой-то мере заменяла науку, но претендовала на то, чтобы объяснять все существующие взаимосвязи. Вот ты нарисовал бизона, проткнул его копьем, и завтра на охоте будет то же самое.

Простейший пример. Есть австралийский миф о том, как возникло солнце. Некое волшебное существо схватило яйцо, бросило на небо. Яйцо разбилось – и появилось солнце. Ход мысли абсолютно понятный: если мы представим себе разбитый желток с белком вокруг, то это совершеннейшее солнце. Значит, так оно и возникло. Очень популярна в Австралии птица кукабарра, которая действует во многих местных мифах. В частности, есть миф, который рассказывает, что солнце встает потому, что кукабарра кричит. Ее крик волшебным образом вызывает восход солнца. Не птица кричит, потому что солнце встает, а, напротив: она закричала – и солнце встало.

Это похоже на то, как у многих народов крик петуха на рассвете объясняли не тем, что он чувствует приближение света и кричит. Нет, крик – это волшебное заклинание, которое вызывает солнце. Оно поднимается, потому что кричит петух. В мире существуют такие взаимосвязи, и на эти взаимосвязи можно каким-то образом воздействовать. Вот еще один знаменитый пример. В Лувре хранится маленькая древнеегипетская статуэтка некой женщины, – можем предположить, что это фигурка соперницы, – которую другая женщина проткнула иголками в разных местах. Очевидно, при этом она произносила некие заклинания, желая гибели своей соперницы. До сих пор есть люди, которые прокалывают фотографию ножом: кто-то просто со зла, а кто-то думает, что это принесет вред тому, кто на ней изображен.

Второй тип магии, описанной Фрэзером, говорит о сохранении связи между предметами, которые когда-то соприкасались. Поэтому вы можете воздействовать на того, с кем соприкасался какой-то предмет. Как мы знаем по самым разным сказкам и историям из реальной жизни, очень любили раздобыть кусочек (чаще всего – фрагмент ногтя, волос) врага, чтобы причинить вред, или возлюбленного, если это приворотная магия. До сих пор есть традиционные культуры, где подстриженные ногти надо собрать и спрятать. Уже никто не понимает почему, но это кусочек тебя, который может попасть в недобрые руки. Можно поместить его в восковую фигурку, поколдовать с таким кусочком – и это причинит тебе какой-то вред.

Фрэзер видел магические связи как основополагающий, важнейший момент во всей первобытной религии. Этнографический материал очень убедительно это показывает. В самых разных племенах есть вера в то, что все в мире пронизано тонкими связями зависимостей, что все основано именно на магии и подчиняется ей. Что посредством этих связей подобное можно вылечить подобным или причинить вред. Это хорошо подтверждает идею Тайлора о том, что все связано между собой в представлении первобытного человека. Для него мир – это некий живой организм, а сам человек – часть этого организма и может вступать в контакты с разными его частями: с людьми, животными, деревьями, камнем, солнцем или окружающими духами.

Прием Редьярда Киплинга и Джеймса Джорджа Фрэзера ректором Сорбоны. 1921 г.

Кто такие духи? С одной стороны, это духи предков – те, кого, совершив соответствующие обряды, положили в землю. Но после этого они не ушли далеко. В лекции о загробном мире будет подробнее рассказано, как в более поздние времена в календаре появятся особые праздничные дни, когда духи предков приходят, и их надо ублажить, покормить, уважить, можно спросить у них о грядущем и с их помощью наколдовать себе хорошее будущее. Это идет из глубокой древности.

Есть и враждебные, злостные, болезнетворные, смертоносные духи. От них надо защитить свою одежду вышивкой или амулетами. Надо защитить свою еду, свой дом и селение самыми разными способами. Дом, каким бы простым он ни был, строится с соблюдением определенных обрядов, благодаря им становится защитной скорлупой. Порог дома – это всегда очень сложное место. Нельзя передавать вещи через порог дома, потому что там обитают духи. Почему нельзя смотреть в окно после захода солнца? Потому что как раз тогда-то эти духи и выходят, и не ровен час ты их еще и впустишь в дом. Это существует до нынешнего дня. Есть представление о том, что вампир не может зайти в дом, если его туда не позвать, потому что дом – это защита, это оболочка. Когда Хома Брут в «Вие» Гоголя обводит вокруг себя волшебный круг, это кажется совершенно нелогичным. Он в церкви, он читает молитвы, но не молитвы его защищают, а этот волшебный круг, пришедший из немыслимых глубин древности.

Несмотря на то что идеи Тайлора и Фрэзера оказали гигантское влияние на культуру XX века, современные этнографы и историки считают их несколько устаревшими. Сегодня существует много других представлений о том, как возникла религия. Важное отличие от идей предшественников появляется в трудах знаменитого французского этнографа Люсьена Леви-Брюля. Он отказался от мысли о том, что люди всегда были и остаются одинаковыми: как в древности верили в магические связи, так и сегодня верят, когда пробивают фотографию соперницы или носят волшебный амулет.

Бог Перун

Леви-Брюль пришел к выводу, что развитие всего человечества похоже на развитие отдельно взятого человека. Как представляет себе мир маленький человечек? Он его еще не осмысляет. Он видит силы, существующие вокруг него. Они обычно благодатные: дают ему молоко, еду, тепло, они все время здесь появляются, перекладывают его, переодевают. Он полностью в их власти, но до известной степени ими можно управлять – например, посредством крика. В какой-то мере можно сказать, что он их обожествляет: вот они, податели еды, тепла, жизни.

Первобытные наскальные рисунки

Но потом в районе трех лет детки становятся очень вредными и одновременно любопытными. Они отделяют себя от этих великих божеств и начинают сами пробивать себе путь в жизнь. Леви-Брюль считал, что представления первобытных дикарей были дологическими, то есть младенческими. Там не действовали наши логические цепочки, которые мы всегда выстраиваем: «Идет дождь; если я пойду под дождем, то я промокну; значит, мне нужно взять с собой зонтик». «Идет дождь, – говорит первобытный человек. – Это значит, что Перун раскрывает с помощью дождя землю, и оттуда выходят лешие, русалки и змеи». Не очень логично, с нашей точки зрения, но там действуют свои взаимосвязи, совершенно не такие, как у нас.

На самом деле и Леви-Брюля уже сбросили с корабля современности, но эта его идея выглядит чрезвычайно обаятельной.

В любом случае, как бы ни объяснять первые представления древних людей, возникнет еще огромное количество разных теорий и версий. Но ясно, что люди жили в окружении сверхъестественного мира, в окружении добрых и злых духов. Были люди, которые, как считалось, лучше других умеют общаться с духами. Иногда это могут быть злобные колдуны. У огромного количества африканских племен считалось, что если человек неожиданно умирает, то только от колдовства. Это записано многими этнографами. Логика там прослеживается примерно следующая:

– На него дерево упало?

– Да.

– Почему он умер?

– Его заколдовали.

– На него же дерево упало.

– Потому что его заколдовали.

– А этот утонул?

– Да.

– Его крокодил съел.

– Потому что его заколдовали.

Уничтожить колдовство можно, только убив самого колдуна, других способов нет. С другой стороны, есть люди, которые могут эти сверхъестественные силы направить на пользу племени. Это шаманы. Но о шаманах стоит поговорить подробнее в отдельной лекции.

Итак, подводя итоги, что мы знаем о древнейшей религии? Нам известно очень много. До нас дошло множество изображений. Мы видим первобытные росписи в пещерах, которые очень долго объявлялись местами, где творилась первобытная магия. Нарисовал бизона, сплясал танец, проткнул копьем бизона – и завтра пошел на охоту и поймал реального бизона. Сегодня от этого магического толкования изображений отходят. Сегодня есть очень красивое представление о том, что все первобытные пещеры с росписями – это места, где первобытные люди считали, что они вступают в контакт с духами.

Есть предположение, что, когда первобытный человек добирался до такой пещеры, – а они спрятаны далеко, не каждый мог прийти туда, – там совершались обряды, может быть, принимались опьяняющие вещества, происходили экстатические пляски. Дальше в этом измененном состоянии сознания при колеблющемся свете факела человек смотрит на изображения первобытных животных, и ему кажется, что мощная стена пещеры с изображениями как будто расступается, и оттуда выходят духи предков. Может быть, в виде изображенных на ней животных или в виде других духов. Это не более чем предположение, просто очень красивое. И сегодня его разделяет большинство ученых. Что будет завтра, мы не знаем. Мы можем рассматривать первобытные росписи. Можем изучать странные, не совсем понятные для нас захоронения. Мы знаем древние узоры. Мы знаем обычаи разных племен. Насколько правильно мы понимаем то, что тогда происходило? Может быть, все вообще было совсем не так, как мы можем себе представить? В этом-то и прелесть. Будем надеяться, что история, археология, этнография, философия еще расскажут нам много интересного о первобытной религии.

Это обломок глубокой древности. Но давайте припомним стихотворение, конечно, всем известное, но на которое имеет смысл взглянуть с непривычной для нас точки зрения – в связи с шаманами:

В школе нам рассказывали, что Пушкин здесь писал о сущности поэзии и назначении поэта, а вдохновлялся он библейским текстом – книгой пророка Исайи (глава шестая). В этом тексте рассказывается о видении, посетившем пророка, как он поднялся перед престолом Бога, окруженного серафимами, и Бог приказал ему идти проповедовать, на что Исайя попытался возразить, что он не может проповедовать своими грешными устами. Тогда серафим приложил раскаленный уголь к его губам, выжигая грешное начало, и Исайя обрел новый язык, которым он стал проповедовать веру в Бога.

Действительно, все как будто сходится, и есть свидетельство самого Пушкина, что он откликался именно на этот библейский фрагмент. Но если внимательно посмотреть на текст стихотворения «Пророк», то видно, что там есть очень много такого, чего в Библии нет. Тело библейского пророка не расчленяли на части, не извлекали язык, сердце, он не получал новый взгляд, новый слух. В стихотворении же создается картина, что все тело разобрано и пересобрано заново. А главное, у пушкинского пророка открываются вещие зеницы, то есть взгляд обретает какую-то особую мудрость, способность нового ви́дения, его новый слух позволяет ему услышать то, что происходит в верхнем мире, под водой и под землей. То есть он как бы видит сразу все миры. Мало того, он практически умирает, после чего поднимается, когда Бог зовет его.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что Александр Сергеич Пушкин был шаманом, но совершенно ясно, что в стихотворении «Пророк» очень хорошо описано экстатическое переживание, очень близкое к шаманскому. Это удивительная вещь. Вряд ли Пушкин знал слово «шаман», по крайней мере в словаре его языка оно не встречается. Но то, что здесь описано, испытывали (или считали, что испытывали) люди в разных частях мира, прежде всего в Сибири. Хотя шаманизм ассоциируется прежде всего с Сибирью, Алтаем, Крайним Севером, на самом деле это явление зафиксировано и в Австралии, и у огромного количества индейских племен, и еще в очень многих местах.

Тем, кого интересуют конкретные практики шаманизма в разных частях света, я очень рекомендую книгу выдающегося румынского философа и мыслителя Мирча Элиаде, которая называется «Шаманизм и архаические техники экстаза»[3]. Насколько я понимаю, после Элиаде никто ничего принципиально нового по этому поводу не сказал. В книге, помимо разных очень важных соображений, собран еще и огромный фактический материал.

Итак, кто же такие шаманы и что, собственно, с ними происходит? Напрашивается ответ: шаманы – это колдуны, знахари, лекари, волшебники. Но все это не совсем точно и далеко не полностью описывает феномен шаманизма. Шаман, конечно, находится в контакте со сверхъестественными силами, и поэтому теоретически можно сказать, что он колдун, хотя на практике любые народы, у которых есть шаманы (а их очень много!), разделяют функции колдуна и шамана. Шаман способен лечить людей, и его часто зовут лечить, но это совершенно не главная его задача. Шаман – это человек, который находится в контакте с духами, и уже тем самым отличается от простых смертных. При этом он может большую часть времени заниматься совершенно обычными «мирскими» делами. Из антирелигиозной пропаганды многим знаком образ жадного шамана, морочащего головы соплеменникам. Но это образ неправильный хотя бы потому, что обычно шаман не имеет права брать награду за свои действия, иначе духи могут разгневаться. Он, как правило, содержит себя другим способом: он может охотиться, ходить на рыбалку, пахать землю, – что угодно делать. У него есть повседневная жизнь, где он не отличается от всех прочих людей. Но еще есть его совершенно особое существование. На Русском Севере до сих пор существуют люди, которых называют знатки (или знатоки), – это те, кто знают какие-то слова и поэтому могут предсказывать будущее, лечить. Эти люди в чем-то похожи на шаманов, хотя, конечно, не совсем шаманы, и они тоже живут обычной своей жизнью. Но в придачу к этому могут еще что-то пошептать, особым образом поговорить, пообщаться с духами и помочь человеку. Обычно считается, что ни в коем случае нельзя даже предлагать знатоку денег, иначе ничего не выйдет. То, что делают эти люди, как и то, что делают шаманы, – это что-то особое, выделенное в иную сферу существования.

Каким образом становятся шаманом? Примерно так, как описал Пушкин. Это, конечно, происходит очень по-разному в разных частях мира, но главное – абсолютное, полное преображение человека. В очень большом количестве случаев, прежде всего в Сибири, действительно происходит призвание, как у пушкинского пророка. Ему явился шестикрылый серафим на перепутье, когда он не знал, куда идти. В тех культурах, где шаманом становятся через призвание, может быть, не сразу понимают даже, что случилось: человек вдруг начинает как-то странно себя чувствовать, у него может начаться бессонница или, наоборот, очень большая сонливость, слабость, какие-то смутные недомогания. А затем с ним вступают в контакт духи, и этот контакт уже может быть самым разным. В большинстве случаев духи являются в виде животного. Многие племена инуитов говорят о том, что приходит огромный белый медведь; очень часто, конечно, приходит волк, птицы, – это очень важные существа для шаманов.

Существуют разные истории о духах в виде птиц: скажем, у якутов есть поверье о том, как душа шамана поднимается на дерево, где сидит некое волшебное существо, женщина в облике птицы (мы бы сказали, ведьма), и проводит преображение шамана. Далеко не все хотят стать шаманами, бывают случаи, когда человек пытается избежать этого, – как один шаман сказал этнографам, это «очень тяжелая работа», потому что, вообще-то, общаться с духами страшно. Элиаде пишет, что попытки убежать, уклониться от призвания – это проявление двойственного отношения к сакральному[4]. Любые сверхъестественные явления, с одной стороны, дают могущество, открывают новые возможности, а с другой стороны, такая сопричастность иному миру, мощным потусторонним силам – это попросту страшно. Конечно, есть те, кто пытается тем или иным образом увильнуть, но считается, что это невозможно. Нельзя сопротивляться духам, иначе тебя убьют эти же духи, если ты не выполнил их волю, или ты будешь всю жизнь болеть, может быть, останешься инвалидом. Итальянский историк Карло Гинзбург в 1960-х годах обнаружил в архивах протоколы инквизиции, которая в конце XVI – начале XVII века допрашивала в Италии людей, которые себя называли бенанданти («идущие с благословением, с добром», «хорошо идущие»). Эти люди впадали в странные трансы во сне, отправлялись сражаться с ведьмами и т. д. Бенанданти не считали себя грешниками. Инквизиторы пытались доказать, что они поклоняются сатане, а те в ответ говорили, что сражаются с ведьмами, спасают урожай, людей уберегают от мора, и это очень тяжелая работа. Они отправлялись на всю ночь в своем трансе на битву и стеблями фенхеля сражались с ведьмами, которые держали в руках стебли от сорго. Многие из них не хотели становиться на этот путь, но говорили, что, получив призвание, не могли отказаться. Кто-то рассказывал, как не пошел, когда его призывали на эти сражения, и если бы отказался во второй раз, то умер бы непременно. То есть это тоже вариант шаманства, когда выбора пути не остается.

Есть и другие варианты. В мире во многих местах зафиксирован сценарий, когда старый шаман, понимая, что ему осталось недолго, выбирает себе преемника. От такого предложения, конечно, отказаться проще, чем когда тебя призывают духи, но тоже нелегко. Шаман выбирает себе преемника и передает ему свое знание. Знатки на Русском Севере до сегодняшнего дня рассказывают, как важно ему найти преемника, потому что если весь этот груз своего знания, эти волшебные силы ты не сбросишь, не передашь другому, то ты будешь очень тяжело и скверно умирать. То есть это знание не рациональное, а какое-то волшебное, оно человека отягощает. Далеко не каждый хочет получить этот тяжелый дар, и старых людей сильно беспокоит, когда у них не получается найти преемника.

Есть и третий вариант, пожалуй, наименее распространенный, когда человек сам решает, что хочет быть шаманом, и сам находит того, кто будет его обучать. Но это если и не исключение, то во всяком случае редкость. Все-таки основной вариант – духи тебя призывают, и ты идешь за ними.

Шаман. Рисунок. 1880 г.

Х. Б. Грин. «Ведьмы». Гравюра. 1508 г.

С этого момента, с момента посвящения, человек уже отчасти живет в каком-то другом мире. Но он не может сразу взять и начать общаться с духами. Он проходит сложное обучение, причем с одной стороны его действительно обучают старшие шаманы, но в то же время он принимает обучение от духов. Рассказывают, что к вступившим на этот путь приходят духи в виде разных животных, говорят разными голосами, какие-то из них злобные, какие-то – хорошие. В Сибири говорят, что к одним духи приходят из верхнего мира, и таких называют белыми шаманами, а к кому-то приходят из нижнего мира, из тех мест, которые мы назвали бы преисподней, – и это черные шаманы. Черным шаманом становиться очень опасно, но здесь нет места выбору, тут уж как повезет, – отрекаться не приходится. И весь следующий период – это обучение у опытного шамана, которое у некоторых народов длится годами. Конечно, огромную роль в этом процессе посвящения у самых разных народов играют пещеры. Всегда и во всех культурах они воспринимаются, с одной стороны, как место спуска в подземный мир. Мы можем вспомнить, как Аид вышел из пещеры и, похитив Персефону, унес ее к себе. И в Элевсине, центре культа Деметры рядом с Афинами, устраивались мистерии, где, вполне возможно, тоже совершался ритуальный спуск в пещеру. С другой стороны, пещера часто воспринимается как символ материнского лона, и это тоже очень важно, потому что шаман, как пушкинский пророк, умирает, чтобы затем родиться заново.

П. Пюже. Похищение Прозерпины. Скульптура. XVIII в.

Как проходит становление этого ученика, нового шамана? Понятно, что он медитирует, общается с духами, размышляет. Но есть и процесс длительного обучения, которое может выглядеть совершенно по-разному. Например, есть племя, где шаман в течение нескольких лет должен просто тереть камни. Вроде бы это абсолютно бессмысленно, но, очевидно, это способ сосредоточения, концентрации и вызывания духов. Есть народы, где шаманов другие шаманы обучают разным техникам. Они не говорят ему: если у человека вот такое заболевание, ты его лечишь так-то. Они ему говорят, что с этим духом ты должен общаться вот таким образом, а если ты хочешь вызывать такого духа, ты выполняешь следующие действия. И после обучения шаман проходит своего рода выпускной экзамен, где он должен показать, что умеет. Иногда это называют посвящением в шаманы, но это не совсем правильно, потому что как раз посвящение уже произошло, когда духи его призвали. Теперь же он демонстрирует себе, духам, другим шаманам и своему племени способности, которые он получил. И надо сказать, что иногда это какие-то совершенно невероятные способности, что зафиксировано самыми разными исследователями. Скажем, у маньчжурских шаманов очень часто новообученному шаману надо было ходить по раскаленным углям, и, естественно, без какого-либо ущерба для себя. Там же было еще одно испытание: зимой во льду реки делали девять прорубей, шаман нырял в одну из них, проплывал подо льдом, выныривал в другую, и так девять раз. Оба эти примера очень показательны, потому что для шамана критически важен некий внутренний жар, которым он обладает. Иногда считается, что само тело его излучает огонь, а во время камлания, во время обряда общения с духами из глаз его светит и из ушей выходит некий огонь. Он должен обладать совершенно особой энергией. Поэтому он должен нырять в ледяную прорубь, или, например, его заворачивают зимой в холодное мокрое одеяло или в шкуру, а он должен высушить эту шкуру жаром своего тела. Продемонстрировав эти и другие свои многочисленные способности, он уже становится в полной мере шаманом, то есть окружающие признают, что произошло некоторое перерождение.

То, что человек перерождается, зафиксировано в рассказах огромного количества шаманов в Австралии, Сибири, Африке – по всему миру. Разновидностей этих рассказов очень много, но сводятся они все, в общем, к нескольким архетипическим сюжетам. Когда шаман начинает общаться с духами, они его убивают. Иногда они его пожирают, как, например, огромный медведь у инуитов съедает будущего шамана – а потом выплевывает. Или это птица клюет своим железным клювом и съедает все мясо, все тело. Огромное количество историй о том, как шамана рассекают на разные куски, духи разрывают его, расчленяют, – в сущности, повторяется то, что происходит с пушкинским пророком. И главное, конечно, что у него исчезает его плоть, остается только скелет. И дальше на этот остов, на кость наращивается новое тело, и тогда он оживает.

Магический смысл костей можно проследить везде, от первобытности и до самых новейших времен. Как мы знаем, на костях гадают. Скажем, в Монголии распространено гадание на бараньей лопатке. Почему-то баранья лопатка в Греции тоже использовалась во множестве обрядов. Из костей в христианской традиции делали оссуарии, целые хранилища, иногда даже строили часовни. С нашей сегодняшней точки зрения выставление напоказ костей толкуется как напоминание верующим о бренности всего сущего. Но, с другой стороны, здесь перед нами – продолжение древней-древней традиции: кости – это суть человека. Скажем, о воскрешении человека с помощью кости рассказывают в разных уголках мира. Даже в Библии есть пророчество о том, как из сухих костей будут воскрешаться люди: на них наращивается мясо, кожа, а затем они оживают[5]. Соответственно, когда шамана лишили бренного, преходящего, создали ему новое тело, только тогда – «отверзлись вещие зеницы… моих ушей коснулся он, и… внял я неба содроганье, и горний ангелов полет» – у шамана появляются новые органы восприятия. Почему, когда шаман камлает, он видит духов, а другие собравшиеся люди не видят? Потому что у шамана особое зрение, иной слух, иная речь, – он разговаривает с духами. Иногда бывает, что шаман сам говорит на разные голоса, как бы за духов, а иногда бывает, что он просто слышит их, когда другие не слышат. Почему? А у него образовался новый, особый слух. Точно так же, как шаман может, скажем, разговаривать с духами на особом шаманском языке, то есть он претерпел полное перерождение.

В Монголии существует потрясающий музей под открытым небом, который занимает огромное пространство в степи под Улан-Батором и построен очень интересным образом. Туристы минуют пограничную заставу и въезжают на территорию, где им демонстрируют жизнь скотоводов: там стоят юрты, и люди действительно живут там и пасут стада; есть там и ханская ставка, но сейчас это ресторан. А дальше можно увидеть еще несколько мест, где люди просто ведут свой привычный, традиционный образ жизни. Есть поселок ремесленников, где нынешние ремесленники продают свои изделия. Там же находится древняя школа, в которой уже никого не учат, но можно попросить, чтобы тебе написали твое имя древними знаками или сделали еще что-то интересное. Среди прочих объектов есть и шаманское урочище, где живет шаман. Там стоят юрты, а в этих юртах хранятся маски разных монгольских и бурятских родов. Музей музеем, но шаман здесь живет самый настоящий, и сюда привозят людей лечиться, стоят маски предков, которые как раз и есть духи, помогающие шаманам. Одна из этих масок была похожа на магистра Йоду. Быть может, Лукас тоже интересовался шаманскими практиками и видел такие маски, а может быть, действительно магистр Йода – великий шаман.

Монгольская гипсовая маска. Изготовлена и раскрашена вручную

Шаман из этого урочища рассказывает, что он работает там уже несколько туристических сезонов: зимой, когда музей закрывается, он уезжает в город, а к лету возвращается. Он утверждает, что не помнит, кем он был до того, как стал шаманом. Может быть, он просто говорит то, что должен сказать, но это очень характерное замечание: это совершенно новая жизнь, он умер и возродился снова с абсолютно новыми качествами.

Что происходит после перехода границы между мирами? Шаман приобрел новые качества (у всех они были разные). Конечно, прежде всего он общается с духами. Но у какого-то шамана, кто посильнее, может быть больше духов, у кого-то меньше. Общение тоже может носить разный характер. К примеру, можно услышать рассказы о том, как шаману-мужчине приходит какой-то женский дух, шаман живет с этим духом. Не обязательно это сексуальное общение, хотя и такое тоже бывает, но в любом случае у них какие-то очень близкие контакты. Шаман очень часто начинает понимать язык животных.

Вот они, духи: пушкинский пророк тоже видит, как под водой плавают какие-то чудища. А шаман может общаться с животными, просить их о чем-то, и очень часто может сам изображать животное: рычать как волк или лаять как собака. Очень часто шаман изображает птиц, и его костюм тоже обычно стилизован под облик птиц.

В Сибири, к примеру, самые распространенные животные, приходившие к шаманам, – это, конечно, медведи, птицы, олени, волки, то есть древние тотемы, с которыми он общается.

Медведь, волк или ворон – мощнейшие тотемы, которым поклонялись по всей Евразии, с которыми связано невероятное количество легенд и преданий.

Огромную роль всегда играет птица, по всему миру служащая проводником в царство мертвых. Это может быть ворон – мудрая птица, обладающая невероятными качествами. Это может быть Жар-птица, оставляющая свое золотое перо. Может быть якутская Мать-хищная-птица – птица с железным клювом, или птица Симург, как в иранской мифологии. Таких образов очень-очень много. И когда сегодня на могилу крошат хлебушек, чтобы прилетали птицы и поклевали, – это, конечно, древний языческий обряд. И шаман, которому являются птицы, сам в своем танце как бы воспроизводит птицу, он с ними может говорить, он находится отчасти в их мире.

Такая странная, быть может, параллель, тоже совсем не шаманская, но, как мне кажется, существенная, встречается в великом вавилонском эпосе о Гильгамеше. Рядом с городом, где правит царь Гильгамеш, появляется странное существо по имени Энкиду. Этот будущий ближайший друг Гильгамеша появляется поначалу как дикое, страшное, косматое существо. Он живет в лесу, понимает язык животных и птиц. Кстати, по всему миру про ведьм, колдунов и шаманов всегда говорят, что они понимают язык животных. Когда жители города просят Гильгамеша о защите, тот придумывает хитрый шаг. Он отправляет в лес прекрасную женщину в соблазнительной одежде, с вином, со сладостями, со всякими восхитительными блюдами. Энкиду влюбляется в нее и говорит, что он хочет любить ее и быть с ней. И отправляется за ней в город. Но что характерно, как только Энкиду соединился со своей возлюбленной, он перестал понимать язык животных, то есть утратил связь с потусторонним миром.

Птица Симург – мифическое существо в иранской мифологии. Рисунок из «Чудес творения» З. аль-Казвини. XVII–XVIII вв.

Шаманы, как правило, живут обычной жизнью, у них есть семья, дети. Но в период испытания и посвящения очень часто шаман должен ввести аскетическую жизнь, в частности воздерживаться от контактов с противоположным полом. Это касается и женщин-шаманов – такие тоже бывают. И это, конечно, тоже древнее магическое представление о том, что если сексуальную энергию перенаправить на что-то другое, то она, сублимируясь, дает огромную мощь. Есть много историй о волшебниках, начиная с Мерлина, которые лишились своих возможностей, полюбив женщину. Если шаман хочет знать язык животных, общаться с духами, перед камланием он долго постится или ест только определенную пищу. Есть места, где шаманы едят только растительную пищу, и это тоже понятно, потому что они общаются с духами животных. Иногда наоборот, чтобы освоить язык птиц, шаман ловит змею и съедает ее. Съев мясо змеи, шаман начинает понимать язык птиц, то есть язык духов.

В Австралии, например, считается, что дух-прародитель (такой великий предок) помещает в тело шамана некие кристаллы из кварца, в которых как будто бы концентрируется свет. Эти кристаллы пронизывают шамана, все его тело. Огромное количество шаманов говорят о том, что во время своего посвящения они видели свет, который прошел сквозь них и все вокруг переменил. Это классический мистический опыт, о котором говорят все, начиная от шаманов и заканчивая разными европейскими мистиками и провидцами. Множество мистических переживаний связано именно с появлением некоего странного света. Обретшие этот опыт люди могут продолжать жить в остальном обычной жизнью, но к ним обращаются по разным важным поводам, когда нужен контакт с духами.

Когда люди обычно обращаются к шаманам? Когда надо узнать будущее. Это не совсем гадание, когда некий медиум спрашивает духов, те ему что-то сообщают, а он передает. Когда надо узнать нечто неизвестное в прошлом, когда надо повлиять на погоду, тоже обращались к шаманам. Погода – это стихия, которая зависит от сверхъестественных сил, а значит, шаман может попытаться на это некоторым образом повлиять. Это отчасти напоминает сражения итальянских бенанданти с ведьмами для того, чтобы предотвратить засуху и обеспечить урожай. И, конечно, шаман лечит, и тут тоже все очень интересно. Есть много разновидностей целительства, но в основном представления, зафиксированные от Африки до Чукотки, следующие. Болезнь, по мнению людей, находящихся на определенном архаическом уровне, возникает по двум причинам: или каким-то образом некое инородное тело попало в человека и портит всю его жизнь, или же духи похитили его душу. И вот тут-то и нужен шаман. Он вступает в контакт с духами, может даже уйти в царство мертвых, пытаясь догнать уходящую душу. Если вдруг человек скоропостижно скончался, надо быстро звать шамана, чтобы тот успел догнать душу. Зафиксировано множество рассказов о том, как шаман отправляется в царство мертвых, догоняет душу человека и, используя свои магические способности, уговаривает душу вернуться – и человек выздоравливает.

Костюм шамана

Есть маньчжурская повесть о шаманке Нисань (Нишань), действие которой происходит в Китае. Во время охоты в горах погибает молодой человек из богатой семьи. Семья зовет шаманку, обещает ей за помощь огромное богатство, потому что, естественно, отправиться в царство мертвых – это очень опасно. Она говорит, что сможет его вернуть, отправляется туда, совершает длинное-длинное путешествие в царство мертвых. Естественно, все непросто, на пути ей встречаются чудища, она должна преодолеть разные препятствия, она встречает тень своего покойного мужа, и много еще всего происходит. Однако она находит душу того молодого человека, уговаривает его вернуться, и он воскресает. Получается, что шаман может вернуть душу, но может, конечно, и потерпеть неудачу, тут все бывает по-разному.

Когда шаман умирает, то рядом с ним могут хоронить и его костюм. Или же когда шаман умирает, его костюм относят в лес – то есть к предкам – и там вешают на дерево. Есть рассказы о том, как костюм лежит в отсутствии шамана и шевелится, потому что в нем обитают духи.

Костюм шамана может выглядеть по-разному, но в большинстве случаев к нему пришиты разные металлические предметы, которые делают человека, надевшего этот костюм, в какой-то мере похожим на скелет. Иногда он сделан в виде косточек, иногда это просто разные железяки, иногда – колокольчики. Колокольчики – это тоже мощнейшее магическое орудие. Считается, что они отгоняют злых духов, – поэтому в церкви бьют в колокол. С другой стороны, это то, что духов привлекает. Очень часто на костюм шамана нашивают множество зеркал, маленьких и побольше, которые, разумеется, тоже защищают от злых духов, привлекая свет. Кстати говоря, магия зеркал очень древняя и очень странная. Хотя стеклянные зеркала появились не так уж давно, в Средние века, но были и древние зеркала, которые делали из полированной бронзы или серебра. И зеркалам всегда приписывались некие магические свойства, в том числе – роль портала в царство мертвых. Остатки этих представлений существуют и до сегодняшнего дня. Когда умирает человек, в его доме занавешивают зеркала. Считается, что вампир, который находится как бы между миром живых и миром мертвых, не отражается в зеркале.

В костюме шамана нет случайных деталей. Часто костюм шамана сделан так, будто у него не руки, а крылья – висят ткани, ленточки привязанные. Шаман, переодеваясь, превращается в скелет, то есть в предка, мертвеца, а всеми железками, колокольчиками и зеркалами он привлекает духов. С другой стороны, все ритмичные перезвоны металлических частей, игра света способствуют его трансу.

Практически всегда у шамана на голове есть шапка или колпак, может быть, даже какая-то повязка, но так или иначе некий оберег должен быть на голове. Кроме этого, шаман или надевает маску, или мажет лицо пеплом либо другими природными пигментами. Некоторые из шаманских масок напоминают каких-то жутких, устрашающих чудищ, но совершенно ясна их задача. Такую маску используют во время обрядов, изображая духов предков. Это не обязательно должен делать шаман. Маску могут использовать во время обрядов инициации, когда мальчики уходят в лес и встречаются там опять же с духами. Закрыв лицо маской, эти мальчики сами приобщаются к миру духов, буквально маскируются под них. Шаман, надевший маску или вымазавший лицо пеплом, надевший шапку или повязку, всем этим показывает духам, что он из их мира, что он такой же мертвец, такой же дух, как они.

Шаманский бубен

Почти всегда у шамана есть посох. Если мы вдумаемся, то поймем, что почти у любого волшебного или обладающего сверхъестественными способностями существа есть палка. Это может быть волшебная палочка, как у Гарри Поттера или массы других волшебников. Это может быть посох Деда Мороза. Это жезл, с которым Гермес ведет души мертвых в преисподнюю. И у шамана посох – это тоже волшебный проводник, обеспечивающий его контакт с другим миром.

Ну и, естественно, у шамана должен быть музыкальный инструмент. Прежде всего у нас шаман ассоциируется с бубном, – у сибирских шаманов обычно именно этот инструмент, хотя могут быть и другие варианты. Шаманский бубен нельзя купить в магазине музыкальных инструментов, он делается совершенно особым образом. Это тоже своеобразный микрокосм, потому что на нем бывают изображения верхнего и нижнего мира, изображения духов, магические символы и много всего другого. Кроме того, бубен воспринимался как волшебный конь шамана, который переносил его в мир духов. У некоторых сибирских народов бывает так, что шаман сам определяет, из какого дерева делать бубен: ему завязывают глаза, он идет в лес и указывает единственно необходимое дерево, – естественно, предполагается, что его ведут духи. Бубен, как и вообще музыка, играет огромную роль при впадении в транс, в самых разных обстоятельствах. Шаман, бьющий в бубен, создает некоторый ритм, который начинает его завораживать. Точно так же вакханки в своих шествиях двигались, танцевали, кружились под духовую музыку, как считалось, тоже способную приводить в экстатическое состояние. Точно так же кружатся и суфийские дервиши. Кружение и музыка всегда способствуют выпадению из обычных ощущений. Можно и дальше продолжить эту линию вплоть до современных психологических экспериментов, где музыка, ритм, определенные монотонные раздражители стали самыми распространенными инструментами погружения в измененное состояние сознания. Шаман с помощью бубна вводит себя в транс, то есть начинает общаться с духами. Есть народы, которые бубен называют луком. Вроде и нет ничего общего у лука с тетивой и круглого бубна. Но предполагается, что лук посылает стрелу, и бубен действует точно так же: это лук, который шамана на невидимой стреле возносит на небо.

Конечно, бывает, что шаманы в разных местах мира используют наркотические вещества: одурманивающие травы и напитки. Но это используется не для того, чтобы лучше провести время, а именно для изменения сознания и перемещения в другой мир. Хотя в большинстве случаев использование таких химических веществ считается признаком достаточно слабого шамана. Что это за шаман, если без подпорок не может вступить в контакт с духами?

Итак, шаман, одевшись соответствующим образом, изменив лицо, введя себя в транс, начинает общаться с духами. Само это состояние транса многими воспринимается как психическая болезнь. Есть даже понятие «шаманская болезнь». Очень удобно для антирелигиозной пропаганды было говорить, что какой-то сумасшедший кричит, вопит, непонятно что делает. Но даже ученые выдвигали теорию о том, что на Севере особенно распространена шаманская болезнь из-за того, что там мало витаминов, долгая полярная ночь, возможно, какие-то космические излучения, и все это воздействует на здоровье, человек заболевает и считает, что он говорит с духами, вследствие чего ему вменяется роль шамана. На все это вполне резонно возражает авторитетнейший Мирча Элиаде. Во-первых, шаманы есть не только на Севере, но и в странах, где много солнца и витаминов. Во-вторых, шаманом никогда не становится больной человек. Шаманский транс действительно чем-то напоминает эпилептический припадок, но отличие шамана от эпилептика заключается в том, что эпилептик не вызывает сам у себя припадок, а шаман сам себя вводит в космос[6]. Конечно, изначально, может быть, он считает, что духи похищают и преображают его против воли, но дальше он сам способен изменять свое состояние, и это очень важно. Как пишет Элиаде, шамана от остальных людей отличает не поиск сакрального, священного – к этому более или менее склонны все люди, – а именно способность экстатического переживания[7].

Один из древнейших рисунков в пещере Труа-Фрер

Элиаде пишет, что в последнее время шаманы совершают намного меньше необычных вещей, так как, по сегодняшним представлениям, раньше шаманы очень много всего умели, а теперь шаманизм в упадке[8]. Теперь шаман, скажем, может прыгнуть на спину человека, которого он лечит, и тот не почувствует его веса, а вот раньше они летали, на ветках сидели, взлетали на верхушки берез. Ведь шаман перемещается между тремя мирами: нашим срединным, верхним и подземным, поэтому ему нужен посох, ему нужно дерево, как ось мира, которая соединяет эти миры. Считается, что раньше, в далекой древности, была более цельная и прекрасная жизнь, все эти миры были связаны между собой и люди имели доступ к ним, а потом что-то пошло не так, люди совершили какие-то преступления и лишились прямого доступа в эти миры. А у шамана он сохраняется, пусть и не в полной мере. Он сохранил остатки древних великих умений и может по желанию их применять. Если мы говорим о древних способностях и умениях, то возникает вопрос о том, когда это все появилось. Ответ мы не знаем, естественно, так же, как не знаем, когда возникла религия.

Вождь зулусов Чака. Единственный прижизненный рисунок. 1824 г.

Есть одно древнее изображение, вызывающее очень большие споры. На юге Франции и севере Испании очень много пещер, сохранивших следы обитания первобытных людей. Одна из них – знаменитая пещера Труа-Фрер («Три брата») во Франции, где найдены изображения, которые считаются изображениями первобытного жреца. Там есть некое существо, стоящее на ногах. Это как бы человек, но у него много звериных черт, например, рога. Иногда считается, что это какое-то сказочное существо, наполовину человек, наполовину зверь, вроде человека-льва. Иногда же полагают, что это жрец-шаман, который облачился в звериную шкуру и надел маску, изображающую животное. С этим изображением все не очень ясно. Некоторые предполагают, что выдающийся исследователь первобытного искусства аббат Анри Брейль, который первым зафиксировал и опубликовал это изображение, его довольно сильно дополнил. Если посмотреть на фотографию подлинника, а не на прорисовку, то там лишь очень смутно видно, что это за черты, и не совсем понятно, какие там есть признаки животных. А аббат Брейль, исходивший из того, что это какой-то колдун, некоторые вещи сделал ярче, подчеркнул. Поэтому мы не можем быть точно уверены, действительно ли в данном случае изображен магический обряд или колдун.

Но есть и другое изображение, куда менее известное, тоже вызывающее разные толкования. Оно находится в одной из знаменитейших пещер с первобытными росписями, в пещере Ласко во Франции. Она прославилась в первую очередь бесчисленными и мастерскими изображениями бизонов. В одном из многочисленных залов этой пещеры есть очень интересное изображение человека. Бизон, рядом лежит человек, причем он, скажем так, в состоянии сексуального возбуждения. Голова этого человека похожа на голову птицы с клювом. Можно предположить, что на лице его какая-то маска. А рядом нарисована палка – посох. И на этой палке сидит птичка. Толкованиям этого изображения несть числа, но предположение о том, что это шаман в состоянии транса, а рядом его посох, на который слетает дух в виде птицы, представляется очень убедительным. И тогда это говорит о какой-то невероятной древности шаманских практик и связанных с ними представлений.

Один – верховный бог в германо-скандинавской мифологии. Всеобщая история. Иллюстрация. 1900 г.

Явные следы ритуалов общения с духами видны у разных народов доколумбовой Америки в оставшихся захоронениях. У древнего народа ольмеков в захоронениях находят зеркала, и совершенно понятно, что это тоже был инструмент общения с духами. Мы знаем о священном напитке сома, который использовался в иранском и в индийском мире. Мы видим множество реликтов магического поведения, связанного с вызыванием духов. Также известно, что в древности у шаманов были, скажем так, близкие «родственники» – кузнецы. Кузнец в местных сообществах тоже всегда считался колдуном, непростым существом, обладающим властью над стихиями: он командует огнем, у него есть вода, которой он может поливать выкованные предметы, воздух в мехах, которыми он раздувает огонь. Да и магия металлов – это совершенно особый, отдельный разговор, и с ней очень тесно связан кузнец. То есть кузнец – явно волшебник, хоть и несколько другой природы, чем шаман. Но и он для выполнения своих задач использует духов. Не могу не вспомнить своего любимейшего литературного героя, вождя зулусов Чаку, и замечательную книгу Эрнеста Риттера «Зулус Чака», в которой описывается, как кузнец для Чаки выковывал короткое копье ассегай, использование которого позже во многом обеспечит Чаке его победы. Кузнец вместе со своими помощниками и с Чакой практически колдовали. Надо было доставить кузнецу разные ингредиенты, причем не руду металла, а, например, жир, и лучше всего человеческий. И после всей этой магии из джунглей выехал на гиене некий дух, который обеспечил невероятную эффективность выкованного оружия. То есть совершенно ясно, что кузнец тоже заклинал духов. Когда кузнец Вакула ловит черта и черт переносит его в Петербург, чтобы добыть царские черевички, то в какой-то далекой-далекой перспективе здесь виднеются шаманские полеты, потому что духи тоже помогают шаману подняться в небо, спуститься под землю, перенестись за много километров. Это тоже древние шаманские практики.

Вождь демонов Равана из индийской мифологии. Тамил Наду. Индия

Римская фреска, изображающая менаду (вакханку) в шелковом платье. Помпеи. I век н. э.

Двигаясь от первобытной архаики ближе к нашему времени, мы обнаруживаем явные следы шаманизма в, казалось бы, совершенно далеких от этих представлений культурах. Безусловно, великим шаманом был скандинавский бог Один, о котором подробнее говорится в лекции о скандинавских богах. Как он получил свою мудрость? Он приколол себя копьем к священному дереву Иггдрасиль, то есть перенес страдания, терзания. Само дерево Иггдрасиль – это мировая ось, на которой располагается и держится мир. Провисев девять дней на этой оси, Один приобрел великую мудрость. Он сумел раздобыть мед поэзии, для чего тоже прибегал к разного рода волшебству и превращениям. Чтобы удрать с похищенным, он превратился в орла и унес этот мед в клюве.

А на другом конце мира, в Индии, перед нами предстает вождь демонов Равана – жуткий, мрачный десятиглавый злодей, действующий в разных мифах и похищающий красавицу Ситу в поэме «Рамаяна». Равана десять тысяч лет предавался аскезе, стоя на голове посреди пяти костров и дыша дымом. И он, естественно, приобрел огромную магическую силу. Еще в индийской мифологии существует некий внутренний жар, который называется «тапас» и присущ многим великим божествам и йогам. И это, конечно, сразу напоминает нам о том жаре, который должен излучать всякий заслуживающий внимания шаман. И те йоги, святые, подвижники, которые приобрели этот жар, обретали одновременно и способность летать, и преображаться в животных, то есть, в общем, стали шаманами.

Апполон Ликейский. Римская копия (имперская эпоха) с греческого оригинала. I в до н. э. Лувр

Древняя Греция в наших представлениях совсем не ассоциируется с шаманизмом. Это же царство светлого разума, рациональной уверенности, гармонии. Мраморные храмы, безупречные статуи – вот она, прекрасная, чудесная Греция. Во всяком случае, такой ее воспринимали, скажем, до конца XIX века. Но XX век вдруг обнаружил в Греции невероятную темную изнанку, иррациональную, кровавую, жестокую. Британский исследователь античности Эрик Доддс написал книгу «Греки и иррациональное», где целая глава посвящена греческим шаманам[9].

Действительно, если мы думаем об экстатических культах и практиках, мы сразу вспоминаем дионисийство, элевсинские мистерии, вакханок, которые кружатся, раздирая себе тело острыми тирсами, опьяняют себя вином, одурманивают странной музыкой и ощущают присутствие божества в себе. Но Мирча Элиаде пишет о несколько иной природе вакхического экстаза[10]. Вакханки не вступают в контакт с духами, – они как бы сливаются с божеством. Это явление близкое шаманизму, но несколько отличающееся. Зато Эрик Доддс нашел в греческой культуре очень интересные следы шаманизма. Его теория следующая: примерно в то время, когда в VI–V веках до н. э. греческая культура вступила в контакт с фракийцами, жившими на севере Балкан, со скифами, жившими в северном Причерноморье, в греческой культуре появляются рассказы о людях, как-то на удивление напоминающих шаманов. И здесь стоит отметить несколько важных моментов. Во-первых, очень многие из этих людей связаны с богом Аполлоном. Наше представление об Аполлоне: он на кифаре играет, он предводитель муз, покровитель искусств, воплощение гармонии, ясности и культуры (такой его образ, заметим, во многом сформирован рассуждениями Ницше о природе искусства). Но не забудем, что Аполлон – также и беспощадный стреловержец. Мы уже упоминали, что образ стрелы очень сильно связан с шаманами. У Аполлона много разных обличий, и одно из этих обличий – это Аполлон Ликейский[11], что также можно понимать как Аполлон Волчий. То есть, вполне возможно, когда-то он воспринимался как волк, – и это совсем не похоже на светлого, рационального и безмятежно музицирующего бога.

Доддс также приводит историю о человеке по имени Аристей,[12] который по приказу все того же Аполлона отправился на север. Сначала он прошел через земли фракийцев, потом двинулся дальше. Совершенно непонятно, действительно ли он путешествовал физически, или же это были странствия души. Аристей, как и другие ему подобные люди, впадал в транс, ему во сне являлись видения. Он потом написал поэму «Аримаспея», описывающую это путешествие, и оказалось, что он добрался до какого-то странного народа одноглазых аримаспов, видел немыслимых грифов, которые охраняли сокровища в далеких полумифических Рифейских (или Гиперборейских) горах. Что характерно, Рифейские горы более поздние толкователи будут отождествлять с Уралом. Мы не знаем, добрался ли он действительно так далеко, но ведь и в самом деле грифоны и одноглазые чудовища – это образы азиатского и сибирского фольклора. Может быть, он до тех мест и не доходил, но через каких-то посредников до него дошли рассказы о них. Так удивительным образом мир античной Греции обнаруживал связи с шаманским миром.

Для шамана еще одна важнейшая вещь – это сон. Во сне очень часто душа шамана покидает тело, отправляется в самостоятельное странствие для общения с духами, поэтому ни в коем случае нельзя будить шамана: мы не знаем, где в этот момент находится его душа. Так, Мирча Элиаде приводит историю про Гермотима из Клазомен, душа которого покидала тело «на многие годы». Однажды враги увидели его тело и сожгли его. И его душа осталась бесприютной – ей больше некуда было вернуться[13].

Л. фон Лефтс. «Орфей и Эвридика». Иллюстрация из журнала «Нива». 1913 г.

Рассказывали тоже про северный народ гетов, живший во Фракии, чьим вождем был человек по имени Залмоксис. Геты его стали почитать как единственного бога. Считалось, что геты после смерти просто переходят в царство мертвых, где ими и дальше продолжает править Залмоксис.

Интересно, что греки, услышав эту историю, сразу же охотно присвоили этого Залмоксиса, приобщив к собственной истории. Страбон в своей «Географии» уже указывает, что тот был рабом Пифагора, и последний все ему рассказал. А рассказы Пифагора, который якобы спускался в царство мертвых и вернулся из него, позволяют без сомнений причислить его к сонму шаманов. Скептические греки говорили, впрочем, что тот просто отсиделся в погребе, а потом вышел. Пифагор – человек, который утверждал, что он слышит музыку сфер, потому что он особое существо, что все существа на свете делятся на богов, людей и на тех, кто подобен Пифагору. То есть он уже не просто человек. Рассказывают, как однажды его плащ задрался и все увидели, что у него золотое бедро. А как-то раз к нему обратился с приветствием бог реки… Он помнил все свои предыдущие рождения, и самым древним его воплощением был некий троянец, сын бога Гермеса. Гермес – это бог, который своим жезлом вводит души в царство мертвых.

Пифагор не только говорил о себе эти странные вещи, но у него была своя школа, целый тайный союз, и люди, приходившие к нему учиться, проходили аскетическое послушание. Они в течение нескольких лет должны были молчать, есть только растительную пищу, из которой почему-то вдобавок были исключены еще и бобы. И вот после того, как они прошли испытание молчанием и определенные почти магические дыхательные практики, они начинали вспоминать свои прежние рождения. В этих описаниях отсутствует погружение в транс, нет плясок с бубном, но есть какие-то вещи, явно напоминающие шаманские практики.

Нельзя не вспомнить и об Орфее, который был музыкантом и, как все знают, любил Эвридику. Менее известно, что он был фракийцем, то есть родом как раз из тех мест, через которые, похоже, некие шаманские представления шли в Грецию. Орфей так прекрасно пел, что звери его слушали и подчинялись ему. Орфей спустился в царство мертвых, и все мы знаем, что он почти вывел Эвридику из царства мертвых, но в последний момент обернулся, и она исчезла. Но среди многих версий истории Орфея есть по крайней мере одна, в которой он все же выводит ее из обители мертвых, – и тогда он уже просто полноценный шаман, который спустился в царство мертвых и сумел душу вернуть оттуда, как это делала маньчжурская шаманка.

Проявление этих шаманских представлений и практик можно найти едва ли не в любой цивилизации. Есть огромное количество христианских мистиков, среди которых имеет смысл вспомнить, например, святого Иосифа (Джузеппе) Купертинского, монаха ордена францисканцев, жившего в XVII веке в Италии. Считалось, что он умел летать, – и это описание очень похоже на известные описания шаманов. Он взлетал и сидел на ветке, как птичка, и ветка не гнулась под его весом. При этом он отличался ужасной глупостью – ничему не выучился, ничего не понимал. Но он был очень религиозным человеком, и иногда, когда молился, впадал в экстаз. И вот, когда он молился святому Франциску в день его памяти, или когда его захотел видеть папа римский, – то есть в минуты особой экзальтации, – он вдруг взлетал и летал какое-то время. Потом этим феноменом, естественно, заинтересовалась инквизиция, и он перестал летать, очевидно, его восторги поугасли. Это очень интересные рассказы, независимо от того, насколько они правдивы.

Среди индейцев пайют в штате Невада было такое странное движение, когда в конце XIX века несколько проповедников, соединив какие-то древние представления с уже впитанными христианскими идеями, принялись пророчествовать, что скоро придет конец света, случится страшное землетрясение, в котором все белые погибнут. Незадолго до этого начался подъем освободительного движения среди индейцев. Потом прокатились слухи о том, что все люди погибнут, уйдут под землю, но индейцы выйдут совершенно обновленными. После этого наступит прекрасная жизнь. И здесь мы снова видим этот образ шаманского умирания и воскресения. Естественно, можно сказать, что так преломлялись христианские представления о страшном суде, но существенно скорректированные обстоятельствами места и времени. Для того чтобы приблизить это перерождение, следовало, с одной стороны, быть благочестивыми, добрыми, благородными, а с другой – надо было танцевать «Танец призраков» (ghosts dance), то есть танец с духами, с племенными предками. Судя по всему, последователи этого эзотерического культа, правда, полуподпольно существуют и до сих пор. Когда они танцевали в кругу экстатические или, как их еще называют, пророческие танцы, предполагалось, что с ними вместе танцуют духи. Это тоже своеобразное проявление, в общем-то, шаманских практик, которые в Америке очень хорошо сохранялись.

Но что касается сегодняшнего шаманства, оно, конечно, вызывает множество вопросов и дает основания для скепсиса. Один исследователь резонно написал, что у первобытных людей рациональное начало было развито куда слабее, чем у нас, куда больше были развиты совершенно другие способности. Это, кстати, отсылает к работам Карла Густава Юнга по коллективному бессознательному, где он описывает как раз то, как, по его мнению, устроено наше бессознательное, которое вдруг по-разному активизируется в разных обстоятельствах. Он приводит пример, когда некий христианский святой, узрев Троицу, так переменился, что никто не мог смотреть на его лицо без ужаса. Юнг считает, что таким образом в этом человеке проявилось страшное коллективное бессознательное. Но можно вспомнить и о том, как меняются лица шаманов всякий раз, когда они переживают свой опыт преображения. Тут тоже можно увидеть переход в другое состояние. В Сибири, в Монголии, на Алтае шаманские практики были развиты очень сильно и живы до сегодняшнего дня. С одной стороны, здесь уходящая в невероятную глубину веков традиция. С другой стороны, конечно, в советское время она была намеренно прервана. На Алтае и во многих других местах в 20-е годы прошлого века шаманов сначала даже поддерживали, описывали с симпатией как проявление народного духа, потому что главный вектор антирелигиозной борьбы был направлен против христианской церкви. Но уже к 30-м годам от этой терпимости к шаманизму отказались и, конечно, большую часть шаманов репрессировали, а положение тех, кто выжил и вернулся в 50–60-е годы, было очень сложным. С одной стороны, они оставались шаманами, появлялись и новые шаманы, но в советских реалиях сложно представить себе, как в каком-нибудь многоквартирном доме человек будет одеваться в одежду, изображающую птицу или скелет, и плясать с бубном. Поэтому шаманские практики сохранялись, но в очень редуцированном виде, без бубнов, без костюмов, и традиция очевидным образом угасала. А когда в 90-е годы формальные запреты были сняты, маргинализированная традиция стала возрождаться уже на новых основаниях, сливаясь с эзотерическими течениями, трансформируясь под влиянием новых представлений.

У меня есть ощущение, что еще недавно безумно популярное учение Карлоса Кастанеды уже уходит в прошлое, хотя еще пару десятилетий назад книги его выходили миллионными тиражами, у него были тысячи последователей, безоговорочно веривших, что этот человек общался с шаманом по имени дон Хуан, который открыл ему великую мудрость и научил медитировать. Но все антропологи еще при жизни Кастанеды говорили и писали много раз, что учение его эклектично, что у него громоздится ошибка на ошибке, что он явно не был у индейцев яки, что он использует неверные понятия, не те слова. То есть он написал некое общее эзотерическое рассуждение, сделав вид, что действительно путешествовал где-то по джунглям, общался с доном Хуаном, чему поверили миллионы людей. Это, наверное, тоже в некотором роде развитие шаманизма, но уже нечто совершенно иное, выросшее на другой культурной почве. Хотя, безусловно, в каких-то местах представления о возможности общения с духами остаются удивительно живыми и аутентичными.

Иоанн Креститель. Икона. Македония. XIV–XV вв.

Однажды с группой проекта «Путешествие с Тамарой Эйдельман» мы приехали в Мексику, в Сан-Кристобаль-де-Лас-Касас – современный город с отелями, транспортом, с интернетом и памятниками старины, а потом отправились дальше. В получасе езды от него мы оказались в другом городке, который называется Сан-Хуан-де-Чамула – в честь Иоанна Крестителя, как понятно из названия. Католическая церковь в Латинской Америке очень сильна, а здешние жители с гордостью считают, что в этом месте Иоанн Креститель, каким-то образом добравшись в Мексику, победил некое чудище. Потому-то город и посвящен Сан-Хуану. Несколько десятилетий назад в городе Сан-Кристобаль стали строить завод Coca-Cola, для производства требовалось очень много воды, и местные источники стали слабеть, что не нравилось местным жителям. Тогда менеджеры компании Coca-Cola вступили в контакт с касиками – вождями племени, живущего в этих местах, и стали поставлять им огромные количества напитка, а те со своей стороны начали объяснять людям из своего племени, что Coca-Cola – священный напиток, потому что испивший его обретает способность отгонять злых духов. Люди поверили в это, и удачный маркетинговый ход позволил не просто наладить и сохранить производство Coca-Cola: с тех пор индейцы используют напиток в своих обрядах (как они считают, христианских).

Нам посчастливилось познакомиться с этими обрядами. В день нашего приезда в крошечном и грязном Сан-Хуане был праздник, поэтому все были пьяны, на пыльной площади играл оркестр, напоминая какую-то картинку то ли из фильмов Родригеса, то ли из романа Джека Лондона. Дело происходило на том самом месте, где Иоанн Креститель якобы победил чудовище. Зайдя в церковь, мы попали в совершенно иной мир, в невероятно красивое полутемное пространство, заполненное белыми цветами, с огромным количеством свечей, с изображениями христианских святых. У этих святых, что характерно, на груди висят вогнутые зеркала, примерно такие, какие сегодня археологи находят в древних захоронениях народа ольмеков. И самое интересное, что множество людей молились в этой прекрасной, как бы христианской церкви, как водится в католической церкви, здесь много маленьких приделов и алтарей, где можно молиться разным святым. И вот в церковь входит индейская семья, ведя с собой не то чтобы шамана – тут нет слова «шаман», это знахарь, лекарь, какой-то человек, знающий, как следует обходиться с духами. Маленькая компания зажигает свечки, вокруг расставляются священные бутылки Coca-Cola. С собой они принесли живую курицу, причем это не может быть курица из питомника, – она должна быть выращена дома, воспитана на свободе, она бегала по улице. Знахарь ничего не читает. Он обращается к духам, затем этой курицей трет больное место. Потом он сворачивает курице шею – очень важно, чтобы во время церемонии не пролилась кровь, это тоже очень древнее представление о волшебной силе крови, – а затем курицу хоронят в специально отведенном для этого месте. Ватикан не признает эту общину частью католической церкви, и, в общем, наверное, это можно понять. Но вместе с тем невероятная красота и какая-то потрясающая древность того обряда, который вершился здесь, на наших глазах, производили очень сильное впечатление – может быть, сильнейшее в моей жизни. Несмотря на Coca-Cola, несмотря на нелепый духовой оркестр снаружи, было ощущение, что у этих людей сохранились древние представления об общении с духами. Так что, конечно, первобытные представления о возможностях контакта с потусторонним, о его непосредственном влиянии на нашу жизнь в какой-то мере еще продолжают существовать в нашем сегодняшнем мире. Сколько они продержатся, будут ли они сохраняться вечно, претерпевая какие-то изменения, или уйдут под воздействием цивилизации, – нам только предстоит увидеть.

Особое внимание – в силу их особой важности – стоит уделить зимним праздникам. Рождество, Новый год, иудейская Ханука, римские Сатурналии, скандинавский и германский Йоль – очень разные, а в то же время чрезвычайно схожие. Почему зимние праздники особо важны, мы тоже расскажем. Почему-то в середине зимы очень хочется праздновать. Вот об этих праздниках и поговорим.

И начну я очень-очень издалека, с тех мест, где, вроде бы, и зимы-то никакой нет.

В Древнем Египте верили, что бог Ра каждый день выплывает в своей волшебной ладье на небо, а вечером вместе с Солнцем спускается под землю. Там, под землей, есть другой Египет, точнее, его отражение – царство мертвых. Там течет подземный Нил. Но там солнечного бога Ра подстерегает страшный змей Апоп, и каждую ночь Ра сражается с Апопом. И, конечно же, побеждает его, чтобы снова утром подняться на небо, чтобы земной мир продолжался.

Это очень важная история. Она показывает, как в древности (да и сейчас тоже, но в древности это особенно наглядно) люди верили, что вечный круговорот жизни на Земле надо постоянно поддерживать. Вроде бы все катится каждый год по кругу: зима, весна, лето, осень и вновь зима… Или, если мы говорим о Египте, – разливы Нила, сбор урожая, день, ночь, – все повторяется, повторяется и повторяется. Но если люди не будут прикладывать определенные усилия, – например, если они не будут молиться богу Ра, не будут приносить жертвы, – то, может быть, в какой-то момент у Ра не хватит сил победить Апопа. И, может быть, на следующий день Солнце не встанет, день не начнется. Наступит вечная ночь. С этим же связаны представления о том, что крик птицы (кукабарра в Австралии или петуха в Европе) призывает солнце, о чем речь идет в главе о древнейших формах религии.

В четко определенные периоды требуется постоянно совершать очень важные ритуалы. Разумеется, продолжение жизни зависит не только от них: боги придумали этот неизменный круговорот, но в силах людей повторять необходимые действия и помогать таким образом этим сверхъестественным силам, как бы они ни назывались.

Н. И. Толстой в своих работах о славянских верованиях заметил очень интересную вещь. Как известно, в представлении многих народов мир движется по кругу, что связано с движением Солнца. У древних славян это движение связано с четырьмя точками координат. Есть верхняя точка, максимум солнечной силы в году, – это Купала и все, что связано с ним. Есть нижняя точка – это Новый год, Святки, Рождество. Весенняя точка – это Благовещение, по старому календарю это март, что связано с весенним равноденствием и весенними праздниками. Именно в марте когда-то на Руси отмечали Новый год. А осенняя – это Воздвижение, сентябрь. В сентябре тоже в течение долгого времени отмечали Новый год. Это четыре точки, через которые по кругу идет нарастающая сила солнца. Интересно, что болгары вообще считали, что есть два солнца: одно до Благовещения, а другое – после. Это определяет огромное число запретов, связанных с Благовещением.

Бог солнца Ра, сидящий на троне. Стена гробницы Роя. Дра-Абу-эль-Наге. Около 1300 г. до н. э.

Подобно четырем точкам координат, через которые проходит годичный цикл, внутри каждого дня также есть такие точки, через которые идет круг. То есть это полдень и полночь, два очень страшных момента. Полдень – не менее страшный момент, чем полночь, когда солнце переходит из одного состояния в другое. И как параллель к весне и осени есть рассвет и закат, где тоже проходит граница изменяющегося солнца. И здесь тоже есть кусочек, выпадающий из этого плавного течения. Это то, что называют глухой ночью или глухой полночью. Это время от полуночи и до того момента, когда закричат первые петухи. Это тоже разгул всей нечистой силы, то время, которое выпадает из планового течения.

Ра (слева) в образе рыжего кота поражает Апопа (справа). Гробница Апепа. Египет

Если посмотреть на год, на круговорот природы, каким его представляли и еще представляют люди по всей Земле, то мы видим нечто вечно повторяющееся, один цикл сменяет другой, затем снова, и снова, и снова. Это и понятно: сама природа подсказывает нам такой взгляд на вещи. Но в этом вечно повторяющемся круге, в вечно катящемся колесе есть щелочки, этакие трещинки тревожной нестабильности. Когда существует опасность: а ну как вдруг дальше это колесо не пойдет, а вдруг дальше не будет этих уже привычных перемен. Эти точки разрыва в ткани бытия существуют повсюду. Они есть в течение суток. Все мы знаем, когда является нечистая сила. В полночь, конечно. Сколько есть сюжетов – рассказов, фильмов, чего угодно: часы бьют полночь, и что-то происходит. А почему, собственно, не раньше и не позже?

Потому что один день закончился и начался другой. Вот какой-тотакой зазорчик в нашей обычной жизни, когда могут проявлять себя сверхъестественные силы. Мы уже почти позабыли об этом, но у древних славян было представление о том, что и полдень – это тоже страшноватое время. Нам кажется: да, полночь – это понятно, темно, страшно, но чем нехорош полдень? Может быть, дело в том, что Солнце находится на максимальной высоте, вроде бы сильнее всего жарит. А это волшебная вещь, солнечный свет. Может быть, дело в том, что в полдень самые короткие тени – тоже как-то страшновато. Тень всегда имеет некий сакральный смысл. В сказках очень часто встречается: шел человек по дороге и в полдень встретил кого-то – старичка, путника, странную женщину. Конечно, это потом окажется какой-то дух или сверхъестественное существо.

«Бойтесь, бойтесь в час полуденный выйти на дорогу, в этот час уходят ангелы поклоняться Богу», – писала Мирра Лохвицкая[14]. Но то, что для поэтессы рубежа веков, декадентской эпохи, полдень – это время, когда появляются злые духи, подвергающие ее эротическим искушениям, – конечно, отзвук поэтической переработки чрезвычайно древних верований. Кто такие те, кого в более поздние времена станут называть нечистой силой? Это же древние духи, древние божества, которые никуда не делись. Про них, может быть, немного подзабыли, может быть, стали их называть по-другому. Но вообще-то они всегда оставались в сознании людей. И точно так же, как есть щелочки в иной мир в круговороте годичном и дневном, так есть всегда опасные границы и в пространстве тоже. Порог дома. Почему нельзя разговаривать, передавать вещи через порог? Откуда это наше «не стой на пороге»? Почему, неожиданно вернувшись с полдороги за забытой вещью, надо посмотреть в зеркало? А потому что не стоит лишний раз нарушать, перешагивать через эту границу.

Вспомним замечательную сказку «Бой на Калиновом мосту». Река – это всегда граница между миром живых, нашим обыденным миром, и миром волшебным – может быть, царством мертвых. Миром, откуда выходят странные чудища.

Итак, календарные праздники – это время, когда в мире открывается волшебная щель и к нам выходят те силы. Конечно, они всегда есть, они действуют постоянно, как представлялось древним людям, но в это время они особенно сильны. Эти силы, конечно, связаны с подземным миром. Они могут представляться – в более позднее время – жуткими привидениями. Вот 12 часов бьет, у-у, завывания, кто-то появляется. Конечно, в глубокой древности их побаивались тоже. Но все-таки они нам не чужие – это предки, это деды, дзяды, как сказали бы в Польше или Беларуси. Просто надо соблюдать определенные правила взаимодействия с ними.

Такие же границы, ступенечки, пороги есть в течение всего года. Все мы знаем весеннюю границу. Когда зима заканчивается, приходит весна, и все это празднуют, – такова всем нам известная Масленица. Разноликие карнавалы в самых разных странах. Или еврейский Пурим (как правило, выпадающий на март), или персидский Навруз, который отмечают сегодня во многих странах 21 марта – это же все совершенно разные праздники, им даются совершенно разные объяснения. Но здесь везде присутствует карнавальная стихия: люди переодеваются, объедаются, приветствуется ритуальное обжорство. Причем едят не что попало, а обычно жареную выпечку, сладкую, во многих местах – круглую. Или, во всяком случае, какой-то особой, непривычной формы – на Пурим, например, готовят особое треугольное печенье со сладкой начинкой, называемое «уши Амана».

Все мы знаем, что на Масленицу едят блины. Круглый желтый блин, да еще и с медом, да еще и с маслом или белой сметаной. Конечно, это вызывает ассоциации с Солнцем. И мы всегда можем сказать, что масленичная еда – магическая еда: мы помогаем Солнцу набирать силу. Мы не просто объедаемся на Масленицу быстрыми углеводами, – мы помогаем весне прогнать зиму. Мы не случайно сжигаем Масленицу, – этот огонь тоже волшебный и придает силу каким-то солнечным существам. Очень похожие вещи происходят и в других странах.

И если мы подумаем, что блины, которые едят на Масленицу, которые вешают весной, в Троицын день, на березки, чтобы русалки поели, – это ведь тоже, с одной стороны, знак Солнца, а с другой – то, что едят на поминках. Солнце связано с этим вечным круговоротом. Поминки – это не просто оплакивание умершего, а надежда на его возрождение. Даже тот, кто сегодня не верит в загробную жизнь, воскресение, бессмертие души, совершает, не понимая этого, эти древние-древние обряды.

А. М. Васнецов. «Сжигание чучела Масленицы в начале XX века». 1920 г. Фрагмент

У ирландцев был майский Белтайн. Позже было множество других средневековых обрядов, связанных с 1 мая: выборы «майской королевы», Вальпургиева ночь, которая происходит в ночь с 30 апреля на 1 мая. Все это тоже уходит корнями в этот кельтский Белтайн или по крайней мере тесно с ним связано. А при переходе от зимы к весне кельты праздновали Имболк, который уже в христианской Ирландии связали со святой Бригиттой, но который на самом деле, конечно, тоже был посвящен языческим богиням. И эти праздники как будто бы помогают двигать колесо мира, где все должно постоянно повторяться: день сменяется ночью, тьма – светом, и желательно, чтобы так было всегда.

Лето – еще один значимый период, когда солнце имеет огромную власть, а значит, набирают мощь все магические силы природы. И мы можем вспомнить праздник, что на Руси назывался Зелеными святками, а в христианском календаре отождествился с праздником Троицы. Но, конечно, корнями он уходит в куда более глубокие и древние верования. Это время, когда русалки бегают по лесу (об этом мы рассказываем в лекции о славянских мифах), а люди в качестве угощения для них вешали на веточки все те же блины, опять совершая солнечное колдовство.

Ф. Ребер. «Вальпургиева ночь». Около 1910 г.

И, конечно же, всем известен летний день Ивана Купала. Мы помним мрачную, страшную повесть Гоголя «Вечер накануне Ивана Купалы». Оказывается, на Ивана Купалу цветет папоротник, и не просто цветет, а огненным цветом (опять стихия огня). И этот якобы существующий цветок папоротника помогает найти клады. Что такое клады? Это золото, сияющее под землей. Значит, на Купалу мощь Солнца, усиленная колдовством, настолько велика, что помогает сквозь толщу земли видеть золото. А золото, конечно, солнечный металл, поэтому он и откликается. Вся магия построена на существовании связей между похожими вещами (об этом мы говорили в лекции о древнейших формах религии). Вот блин круглый, да еще и желтый – он связан с Солнцем. Золото желтое, сияющее, – и оно тоже связано с Солнцем.

И, конечно, все праздники на Иванов день – день летнего солнцестояния – что славянский Иван Купала, что празднование Иванова дня по всей Европе – сопровождаются разжиганием огромных костров. Так, скажем, в Ирландии сегодня сжигают кучи старой мебели, разводя гигантские костры. Или в Испании, где праздник даже называется «Костры святого Иоанна», запускают фейерверки – грохот и торжество огненной стихии. Костры жгут на финский Юханнус, на латышский Лиго и даже на иранский Тирган. Водить хороводы и прыгать через костры принято на Ивана Купалу. Все это магия, связанная с огнем, тоже выводящая наружу, поддерживающая силу Солнца.

В августе кельты отмечали праздник Лугнасад в честь бога Луга – сияющего бога, который победил врагов. Это, конечно же, праздник сбора урожая. Самое интересное, что в сегодняшней Ирландии до сих пор есть места, где в августе совершают обряды, совершенно явно восходящие к Лугу и к его празднику, хотя, казалось бы: где современная Европа, а где солярные божества?

Карнавалы в начале весны, праздники, связанные с мощью солнца летом, как Ивана Купалы у славян и другие праздники летнего солнцестояния по всей Европе в начале июля, на пике солнечной силы, – это те праздники, которые сохранились у многих народов с древних времен до сих пор.

Г. И. Семирадский. «Ночь накануне Ивана Купалы». 1892 г.

Владимир Яковлевич Пропп, внимательно проанализировав новогодние, рождественские, масленичные и различные весенние обряды начиная со Святок и до Троицы, заметил, что в них очень сильно поминальное начало. Это и блины, которые едят в том числе на поминках, кутья, похороны Масленицы, призывание умруна (смерти) и так далее. После этого наступает Троица, когда вся природа наполнена, напитана жизнью, – и после нее похоронные обряды исчезают. Исследователь обнаружил, что в купальских праздниках, когда весь мир исполнен магии, когда якобы расцветает папоротник, когда можно увидеть подземные клады, черты поминальных ритуалов уже отсутствуют. Дальше следует празднество жатвы, связанное с Велесом: это завивание бороды, вынесение первого снопа, последнего снопа, которые ставят в избу. Он считал, что это все – магия, направленная на процветание в следующем году. А потом снова начинается все связанное с похоронами разных существ и с получением силы от подземного мира.

Знаменитый осенний кельтский праздник Самайн, который потом превратится в Хэллоуин, – это время, когда нормальное, обычное, человеческое течение времени нарушается, время становится хаотическим, холмы раскрываются, оттуда выходят сиды, все волшебное рвется наружу.

В общем, на Самайн волшебные силы являли себя особенно зримо, но это естественно для любого древнего праздника.

И Хэллоуин (почему-то столь осуждаемый сегодня в нашей стране) – просто западноевропейский брат славянских Святок, о которых речь ниже. Просто кельтский Новый год, к которому католической церковью приурочен День всех святых, первое ноября, – это та же самая щель, приоткрывающая связь земного с потусторонним, когда предки получают особую силу. Не случайно на День всех святых идут на кладбище поминать предков – покровителей рода. А в ночь перед этим, конечно же, выходят духи. И поэтому люди одеваются во всякие жуткие костюмы, и поэтому требуют угощения: «Trick or treat». Точно так же, как колядующие требуют гостинцев в ночь перед Рождеством или на Святки. А дальше духи идут по земле. И если все сделано правильно, то потом они возвращаются в свой мир довольные, что их помнят, и готовые помогать.

Когда-то я оказалась на Хэллоуин, или, точнее, на День всех святых, – бесспорно христианский праздник – в испанской деревне. И нас предупредили, что ночью будет бить колокол на церкви, пояснив, что цель этого звона – указать душам покойников, что им не следует заходить в деревню, а надо идти на кладбище, потому что это такая ночь, когда мертвецы выходят из могил. И днем этот рассказ прозвучал для нас как интересное фольклорное наблюдение: надо же, в XXI веке сохраняются такие занятные реликты. Естественно, в деревне праздновали, жгли костер, было угощение; для детей это был Хэллоуин, для взрослых, скорее, День всех святых. А потом в 11 часов, когда было уже темно, в церкви стал звонить колокол и размеренно, медленно, гулко звонил больше минуты. Потом так же били в колокол и в 12, потом так же били в час ночи. Надо сказать, что к этому времени уже было очень страшно и хотелось опасливо выглянуть в окошко и посмотреть, а не идут ли там все-таки мертвецы. А колокол говорил с душами покойных: мы вас почтили, мы ели, жгли огонь, мы вместе веселились, а теперь возвращайтесь восвояси, на кладбище. Это было удивительно живое и убедительное воспоминание о древних забытых представлениях.

Тыква – символ осенних праздников Хэллоуна и Ссмайана

Почему зимние праздники особенно важны? Наступление зимы – это, наверное, один из самых главных и самых опасных порогов. Потому что Солнце теряет силу, день становится короче, а тьмы, мрака, холода все больше. А что, если на этот раз не сработает круговорот? Что, если не повернется колесо? Что, если не будет следующего года? Жизнь остановится. Так же, как в Египте: вдруг Апоп однажды победит Ра, и Солнце больше не взойдет? Вдруг холод победит тепло, мрак навсегда потеснит свет, зима не уступит будущей весне?.. Это возможно, если мы не предпримем определенные действия.

И с глубочайших времен в конце осени и в начале зимы совершались обряды, удивительно схожие у самых разных народов.

Можно начать с севера, со Скандинавии, с германских народов, где проблема зимы, холода и тьмы особенно остра. Там с незапамятных времен праздновали когда-то зимой – скорее всего, в декабре – праздник Йоль. Его связывают с Одином, одним из имен которого было Йольнир, и с другими скандинавскими богами. Но что для нас важно? Конечно, в эти дни жгли огонь. Конечно, было йольское полено – вообще образ полена, оказывается, связан с Рождеством у самых разных народов.

В Каталонии существует удивительное Рождественское полено, которое можно видеть во всех городах – в огромных размерах или совсем крошечных. Причем это полено немножко очеловеченное: у него есть лицо, ножки, и оно умеет делать очень важную вещь – какать. Сегодня, естественно, это детская игра, хотя на самом деле она совсем не детская. Это полено бьют слегка, шутливо, на глазах у детей. Предполагается, что в этот момент полено должно извергнуть из себя подарки. И родители быстренько подкладывают подарки: вот, детка, полено выкакало для тебя подарок. И это тоже все не случайно. Во Франции рождественское полено – это шоколадный рулет в виде полена, который пекут на праздник.

Волшебные времена года: Йоль, Самайн, Белтан. Викканский календарь солнцестояния

Л. Питч. «Бог Фрейр верхом на кабане Гуллинбраше». 1865 г.

В древней Скандинавии, в древнегерманских землях Йоль тоже был связан с особым поленом, которое поджигали или долго хранили. С огнями, которых надо было зажечь как можно больше. Со сладостями и большим-большим пиром. Это можно объяснить вполне рационально: зима, витаминов не хватает, темнота, холод, – надо есть больше жирного, сладкого. Естественно, крестьяне в деревнях все время себе это позволить не могут, зато уж в праздник надо наесться до отвала, причем именно такой еды, которая поможет пережить зиму. И в этом, наверное, есть резон. Но, с другой стороны, здесь определенно заметен и магический смысл. Поедая все жирное и сладкое, люди как будто наколдовывают себе, – а мы еще выясним, почему именно в это время, – что весь год будет таким жирным, сладким.

Мы и сами на Новый год обжираемся не просто так, а исполняем древний обряд, приговаривая «как Новый год встретишь, так его и проведешь». В самых разных странах, начиная с древнего Рима и до русских деревень, было принято на Новый год есть свинину. А на Йоль любили есть ветчину, то есть тоже обработанную свинину. Почему? Есть очевидная связь: кабан был ездовым животным Фрейра – скандинавского бога плодородия, мира, процветания и мужской силы. Но под этой связью лежат древнейшие представления о свинье как о божестве, об очень мощном тотеме, символе плодовитости (вон сколько у свиньи поросят!), это тоже знак будущего плодородия. Пожирание жертвы всегда, с древнейших времен, – это как бы причащение к ней, приобщение к ее силе, соединение с ней: вот и у нас тоже так все будет, как у свиней. В хорошем смысле! Будет много всего – будет много жирного, сладкого, еды, богатства, потомков. Будет много света! – заклинают люди свое будущее, зажигая как можно больше огней.

Другой древний праздник, чьи традиции очень хорошо прослеживаются до сегодняшнего дня, – это знаменитые римские Сатурналии, которые как раз происходили в середине – второй половине декабря. Прежде всего известно, что в Сатурналиях происходило выворачивание мира наизнанку. Рабов сажали за стол – они пировали, как господа, господа же переодевались в рабскую одежду и им прислуживали. Иногда это объясняли как попытку уменьшить эксплуатацию, но в действительности перед нами, конечно, вовсе не праздник борьбы с эксплуатацией раз в году, а все тот же карнавал, который происходит весной и зимой, когда люди из века в век истово переворачивают все наизнанку, с ног на голову, разрушают иерархии, ломают границы между земным и потусторонним[15].

В этом особом вывернутом мире карнавала, как в подземном Египте, куда отправляется Ра, контакт с предками особенно легок. Люди, переодеваясь, как будто бы изображают из себя предков. Или оказывают уважение предкам, напоминают им о родстве. Они такие же, как те великие и могучие силы, наблюдающие за ними из загробного мира.

Поэтому переодевание господ в рабов во время римских Сатурналий было, конечно, не случайно, а связано с типичным ритуалом переворачивания мира, когда происходит встреча с духами, с предками. Кстати, Сатурн – божество земледелия. Что делает земледелец? Он бросает зерна в землю, они там умирают, уходят в подземный мир и выходят оттуда снова. За это вечное обновление, круговращение жизни и смерти отвечает Сатурн. За вечное возрождение, за вечное повторяющееся плодородие. И поэтому малопристойные шутки, которые были вполне возможны в Сатурналии, – это тоже заклинание плодородия, обращение к творящим силам природы. И то, что в Каталонии рождественское бревно занимается каким-то странным делом и все время извергает фекалии в виде подарков – это воспоминание о древних верованиях и культах плодородия, изобилия. То, что великий филолог и философ Михаил Михайлович Бахтин назвал бы обращением к материально-телесному низу, то, что кажется нам таким неприличным, в рамках карнавальной культуры – это заклинание плодородия[16].

Что еще происходило в Сатурналии? Зажигали множество светильников. Понятно, что в Риме декабрь не такой холодный, как в Германии или России, но и здесь тоже освещали ночь. Пировали, ели сладкое и жирное, конечно же. Так же, как и у скандинавов – свинину. Дарили друг другу подарки. То есть делали вещи, удивительно похожие на те, что делаем мы. Разве что мы не переодеваемся, нет у нас господ и рабов. Сегодня реликты карнавальной культуры можно обнаружить в детских развлечениях, и когда детки в садиках или школах изображают снежинок, одеваются зайчиками, медвежатами, волками, поросятами или кем-то еще, как ни странно, конечно, это воспоминание о древних переодеваниях.

Э. Бионди. «Сатурналии».Скульптура в ботаническом саду Карлоса Тайса, Аргентина

На Руси зимним праздником были Святки. Как пишет Н. И. Толстой, Святки – это тот кусочек годового круга, который выпадает из общего плавного движения, нарушает законы повседневности. Это кусочек зимних праздников, когда выходят все, кого позже назвали нечистью. Все эти духи вылезают на поверхность, и они невероятно сильны. Само время тут идет по-другому, мир становится иным. В этот опасный и зыбкий период зимней тьмы, чтобы восстановить желанный порядок, приблизить наступление света, надо есть определенную еду, надо одеваться, изображая из себя предков, надо объедаться, зажигать фонарики, и таким образом как бы колдовать, чтобы мир продолжился.

И на самом деле в русских деревнях были обряды, очень похожие на те, что мы видим в Сатурналиях или Йоле, только с российской спецификой.

На Святки в былые времена любили одеваться медведем. Кто такой медведь? Это древний тотем, хозяин леса. Или козлом. А кто такой козел? Это божество плодородия (вспомним греческого Пана, вспомним бога Диониса, которому служили козлоногие сатиры). Могли и просто вывернуть шубу – и уже так идти колядовать, изображая предка, тотем, мифического основателя рода.

Разжигали большие костры, и это называлось «греть предков» или «греть дедов» – ведь земля-то холодная зимой. Предполагается, что духи предков, которые в это время гуляют по земле, стоят невидимыми рядом с костром, греются и радуются, что их так уважают. А еще предкам на ночь оставляли ритуальную еду. И эта еда была очень похожа на ту, которую едят на поминках: белая кутья с яркими ягодами, а позже уже с изюмом – светлая, солнечная. Разжигая костры, мы также помогаем Солнцу набрать силу, оно же сейчас совсем слабенькое, день самый короткий.

Что еще происходит? На Святки (а позже на Рождество или Новый год) любят гадать. Мы все слыхали, как в балладе Жуковского гадала Светлана: «Раз в крещенский вечерок девушки гадали: за ворота башмачок, сняв с ноги, бросали». Это тоже зимнее гадание: кто подберет башмачок, будет носить имя грядущего суженого. Кто такой суженый? Это будущий муж, тот, с кем девушка продолжит род. Понятно, что в XIX веке все это уже немножко смешно. Так слегка иронически выглядит гадание пушкинской Татьяны в «Евгении Онегине»: «Как ваше имя? Смотрит он и отвечает: Агафон». Конечно, вероятность того, что суженого Татьяны будут звать Агафон, не так уж велика. Но все эти многочисленные гадания, – когда под песни вытаскивают кольца, когда смотрят в зеркало, что всегда кажется очень страшным при свете свечей, – почему они происходят именно в это время? Да потому что духи предков, приходящие к людям в это время, – вполне благодетельные. Они уже удовлетворены угощением, заботой, ряжеными, которые их изображают. И теперь, с одной стороны, можно попросить у них процветания, богатства, чтобы столько еды, как сейчас, было у нас всегда, и чтобы подарки нам дарили; а с другой стороны, можно попробовать с их помощью заглянуть в будущее: в тот момент, когда щелочка между мирами открыта, тут можно очень много всего узнать.

Но важными также являются ритуалы выпроваживания духов во время праздников. Их уже накормили на Рождество – а теперь, когда вы уже поели, ступайте к себе, возвращайтесь в свой мир.

Святочные гадания. Рождественская открытка. До 1917 г.

На сезонные праздники, которые идут с древнейших времен, конечно, затем наложились более поздние христианские представления. И то, что Рождество отмечается именно в эти зимние дни, в этот переломный момент, естественно, не случайно. И в какие-то очень давние времена – нам трудно себе представить, насколько это было давно – такие праздники оказались связанными с деревьями. Деревья всегда были окружены почитанием и считались живыми существами: у дерева есть душа, в деревьях обитают духи. Это могут быть греческие дриады, это может быть леший, который обитает где-то среди деревьев. Это может быть просто дух дерева, и поэтому, срубая дерево, перед ним очень часто извиняются. Это так просто делать нельзя. А с другой стороны, деревья – это источник огня. Того самого огня, который горит на Рождество, во время Сатурналий или празднования Йоля. Это и рождественское полено. Опять же, все это – и душа дерева, и источник огня.

Но в то же время дерево – это не только огонь и живое существо, – это вертикаль, ось ординат мироздания. Это то, что специалисты по мифам и фольклору называют мировым древом, или древом жизни[17].

Подобных представлений было очень и очень много. Есть огромное количество сказок, где дерево – а иногда, скажем, какой-нибудь незатейливый горошек, – вдруг вырастает до самого неба. Это тоже волшебное дерево, по которому можно подняться и попасть в волшебные места.

И проявляется это в мировой культуре в самых разных воплощениях. Древо познания добра и зла, райское древо. Мы привыкли, что плод с Дерева познания – это яблоко (такое понимание, скорее всего, произошло на основании схожести латинских слов malum («зло») и mālum («яблоко»). В изобразительном искусстве есть бесчисленные изображения Евы, которая протягивает Адаму или уговаривает его съесть яблоко. Однако нигде не написано, что это был за плод. Споры об этом не прекращаются, по этому поводу были самые разные представления, на роль этого растения предлагали пшеницу, виноград, цитрон, инжир. Но было в раю и второе дерево – дерево жизни. Про него и вовсе ничего не понятно, но очень часто символом этого дерева считали ель. Разумеется, неслучайно у Толкина появились энты – могучие, хоть и медленно соображающие живые деревья, – естественно, у дерева другой ход времени, совсем другие представления о том, что быстро, а что нет. И, конечно, эти деревья выступают на стороне живых, на стороне добра. Потому что это дерево, это жизнь. Такие представления были очень-очень давно.

Мы не знаем, украшали ли ель на свои зимние праздники древние германцы или скандинавы. Но вполне можно предположить, что что-то в этом роде происходило. Во всяком случае, поклонение деревьям было везде. Но мы понимаем, что где-то в Средние века возникает представление о том, что можно украсить дерево. Если мы говорим о Европе, то это, прежде всего, ель как вечнозеленое растение, как символ бессмертия и вечной жизни. К тому же ель высокая, уходящая куда-то в небо, – типичное представление о Древе жизни. Кстати, перекликающееся с изображениями в самых разных культурах, даже далеко не христианских – например, восточных – креста, который превращается в растущее, расцветающее дерево. Или креста, который пускает корни. И в изображениях креста на Голгофе он как будто бы иногда стоит на ножках, – на самом деле, конечно, это корни, которые он пускает. А есть замечательные изображения креста на Русском Севере – покрытого цветами, ветвями. Так показывается ожившее дерево – символ возрождения.

Есть замечательная дата, которую условно можно считать началом украшения рождественской елки, хотя ясно, что на самом деле это не начало. Сохранился документ, который был написан в 1521 году в эльзасском городе Селеста, где имеется запись с распоряжением выплатить 4 шиллинга леснику за заботу о елках, начиная со дня Св. Томаса (21 декабря). Понятно, что это не подлинная дата рождения традиции. Очевидно, что она уже существовала и раньше, но перед нами – первое упоминание о ней. Мы понимаем, что в то время в германских землях елки уже украшали.

Есть также легенда, которая гласит, что Мартин Лютер – а он как раз жил в это время – первым придумал украшать елку огоньками. Что таким образом он хотел показать величие божьего творения. Что он увидел звездное небо и решил: пусть огонечки на елке всегда напоминают христианам о величии Бога, создавшего этот прекрасный мир, и небо со звездами. Может быть, и так, но документально это не подтверждено. Во всяком случае, сам Лютер, наверное, рассердился бы, если бы услышал, что воспроизводит древние языческие обычаи зажигания многочисленных огней в зимние праздники. Он не был любителем языческих развлечений. Но он, конечно, действительно переосмыслил древний обряд (если это и впрямь его рук дело), и елочки стали украшать свечками. Так же, как и сегодня мы украшаем огоньками вечнозеленые деревья.

Рождественская ёлка

В первую очередь этот обычай прижился в протестантских странах, отчасти как противопоставление смиренного деревца роскошному убранству католических церквей с их огромным количеством украшений.

Е. М. Бём. Новогодняя дореволюционная открытка. Начало XX в.

Примерно до середины XIX века рождественская елка оставалась преимущественно немецким обычаем, распространяясь постепенно по другим странам, где оказывалось много немецких поселенцев – как, скажем, в Санкт-Петербурге, где с XVIII века было достаточно много немцев. При этом в России в послепетровскую эпоху символическое значение ели было амбивалентно и еловые ветки использовались в двух вариантах. Один вариант делал елочку новогодним праздничным деревом, а второй связан с другими очень древними представлениями (хотя ясно, что об этом не помнили): еловые ветви могли класть на гроб или устилать ими дорогу, по которой несли гроб. И это, конечно, тоже воспоминание о том, что ель вроде как не умирает – она вечнозеленая. И отсюда удивительные на сегодняшний взгляд выражения, связанные с елками: «смотреть под елку» означало вовсе не поиск подарочков под елкой (да их там пока и не было), а тяжелую болезнь и ожидание скорой кончины. Это же значение видно в выражении «угодить под елку». Так елки выполняли свою функцию мирового древа, связывающего земное и потустороннее, смерть и возрождение, вечное обращение и обновление годового цикла.

Параллельно с украшением елок распространялась другая традиция, которая получила огромное, поразительное развитие прежде всего в католических странах, а потом уже и за пределами католического мира. Это традиция рождественских вертепов, которые могли представлять собой кукольные композиции: фигурки, изображающие Деву Марию, Иосифа, младенца Христа, животных – быка, осла, которые смотрят на лежащего в яслях родившегося ребенка; волхвов, принесших дары. Эти вертепы в разных странах могут достигать невероятных размеров и редкостного совершенства, а могут быть совсем маленькими и бесхитростными. Многие, наверное, видели на Рождество и сегодня в католических церквях монументальные инсталляции невероятной красоты.

В Польше, Чехии есть традиция создания не обязательно огромных, но очень красивых архитектурных изображений. Считается, что это город Вифлеем, где произошло Рождество, и в композицию включали готические соборы или местные интересные здания. А на юге Франции, в Провансе, – такие композиции назывались и называются сантоны, «маленькие святые», – здесь делали фигурочки святых. А потом стали делать и прочих обитателей деревни – рыбака, крестьянина, ремесленника, пастуха, и все это народное искусство условно объединяется темой Рождества.

Несколько лет назад во французском городе Каркассон проходила выставка рождественских вертепов, на которую привезли вертепы из Перу, Боливии, Африки, из европейских стран. Они были из самых разных материалов, совершенно разные обличья придавались и святому семейству, и животным вокруг – потрясающее собрание похожих вещей со всего мира, лишний раз напоминающее о единстве человечества.

А об руку с традицией игрушечных вертепов – маленьких, больших или огромных – идет традиция живых вертепов. И считается, что первый живой вертеп – то, что мы назвали бы сегодня живой картиной или пантомимой, – осуществил ни много ни мало как сам святой Франциск Ассизский в XIII веке. Мы знаем, что святой Франциск Ассизский проповедовал птицам, убеждал волка, что тому нужно себя хорошо вести; и вообще, свою любовь к божьему творению не ограничивал людьми, но изливал на животный мир тоже. И вот он обратился к людям и животным и поручил им воспроизвести картину Рождества Христова, чтобы все верующие это видели и тоже радовались.

И с тех пор это очень часто делали и продолжают делать в разных местах. Где-то это была просто живая картина на сельской площади, где-то существовала традиция шествий, когда люди, изображавшие Марию, Иосифа и младенца Христа, шли по деревне, как будто бы по Вифлеему. И просили, чтоб их пустили переночевать, воспроизводя таким образом библейский сюжет бездомности Святого семейства. И вот они идут по деревне, просят. Им говорят: у нас нет мест, идите дальше-дальше-дальше. Они доходят до церкви, и тут уже установлены хлев и ясли, в которых явился на свет Спаситель.

Рождение Иисуса. Дева Мария, Иосиф и младенец Христос

И эти замечательные традиции удивительным образом живут. Несколько лет назад произошел страшный скандал, когда в Лондонском музее восковых фигур мадам Тюссо был сделан вертеп. Там фигуры знаменитостей Дэвида и Виктории Бэкхем изображали Марию и Иосифа (что вызвало особое возмущение), певица Кайли Миноуг была ангелом; были волхвы в виде тогдашнего премьер-министра Тони Блэра, президента Джорджа Буша и герцога Эдинбургского, мужа королевы. Пастухи, тоже явившиеся поклониться младенцу, были в виде английского актера Хью Гранта, Сэмюэла Л. Джексона – они же пришли из разных стран – и знаменитого ведущего комедийного шоу Грэма Нортона. Был большой скандал, представители разных христианских конфессий заявили, что это дурная шутка. Музей извинялся, администрация говорила, что они не хотели никого обидеть. И я уверена, это действительно так. Более того – за столь странными рождественскими играми и шутками тоже стоит длинная-длинная традиция.

Что такое празднование Рождества примерно с XIX века и до наших дней[18]? С одной стороны, все примерно одно и то же: горят огни, обязательны обильные угощения и подарки, которые в христианской традиции напоминают о дарах волхвов. А в то же время это, конечно, воспоминания о многочисленных подарках, которые дарились в разных культурах с архаических времен, символизируя и заклиная изобилием.

Рождество все больше воспринимается как семейный и детский праздник. Хороводы вокруг елки, игры, пляски. На елке, кстати, как на Древе жизни, висят яблоки, орехи, конфеты или их изображения. Здесь есть игрушки, свечки, огонечки, а есть и что-то съедобное, сладкое. Где-то иногда позволяли срывать игрушки с елки (это называлось ощипывание елки), остатки елки уносят – где-то буквально на следующий день, где-то, осыпавшиеся и засохшие, недели спустя. Все. В целом это очень напоминает жертвоприношение и языческое пиршество вокруг этой елки[19].

В XIX веке вокруг рождественских елок возникает своя мифология. Например, связанная с Гофманом и его повестью «Щелкунчик и Мышиный король». На самом деле Гофман блистательно придумывает, но не на пустом месте. Рождество – это время, когда оживают разные волшебные существа. Они могут быть злыми или добрыми; идет борьба с хтоническими силами, битва света и тьмы, добро, конечно, побеждает, но добру надо помочь. И «Щелкунчик», собственно, об этом.

Еще один мотив, который возникает в XIX веке, а в XX заметно усиливается, – это животный мир вокруг елки, всякие милые зверушки. Да, там обязательно будет скакать «трусишка зайка серенький», ежик, медвежонок или большой медведь, лисичка. Потом уже начнут делать елочные игрушки в виде этих зверушек. В западной традиции Дед Мороз / Санта Клаус будет приезжать на оленях. Иногда этот зверинец приобретает невероятно слащавые формы. А между тем, конечно, это тоже реликт древних представлений о волшебных существах – мощных и грозных тотемах, волшебных предках, выходивших из леса. Трудно себе представить, глядя на мальчика-зайчика в детском саду, что это воспоминания о древних языческих верованиях. Но, как ни странно, это так.

Параллельно развивается идея о том, что Рождество – это время, когда надо делать добро. В какой-то мере ее творцом можно назвать Чарльза Диккенса, который 19 декабря 1843 года опубликовал повесть «Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями». Он рассказал историю об ужасном скряге по имени Эбенизер Скрудж, который совершенно не хочет праздновать Рождество, беспощаден к своему работнику, безразличен к родным. И вот ему является сначала призрак его бывшего компаньона в цепях и сообщает, что Скрудж теперь обречен на наказание именно потому, что никогда не праздновал Рождество, а всегда думал только о деньгах. Ему являются призраки былого Рождества, его молодости, которую он загубил ради денег, когда отказался от любви и радости. Он видит призрак сегодняшнего Рождества и призрак Рождества будущего, где хоронят какого-то мерзкого, никому не нужного скрягу, которого никто не оплакивает, – его самого.

И в результате, как теперь известно читателям на всех языках, Эбенизер Скрудж совершенно преображается: уже на следующий день он становится добрым, щедрым, веселым – в общем, переживает вполне рождественское чудо нового рождения.

Сокрушительное воздействие на многие поколения людей окажет сказка Андерсена «Девочка со спичками» о маленькой несчастной продавщице спичек, которая становится жертвой человеческой холодности, замерзая в рождественскую ночь. Следом был «Мальчик у Христа на елке» Ф. М. Достоевского, а дальше пошла просто череда несчастных мальчиков и девочек – замерзающих, голодающих, тоскующих, рыдающих, обделенных дарами Рождества. И, конечно, этот образ довольно сильно обесценился за счет невероятного количества подражателей. Но сама идея о том, что во время праздника – тем более такого праздника жизни, возрождения, радости и света, – не должно быть страдающих людей, наверное, не может быть обесценена.

Так или иначе, с памятью о древних корнях или полным забвением их, празднование Рождества и Нового года в условно западной культуре остается одним из важнейших объединяющих ритуалов.

Другая часть рождественских и новогодних праздников, которая формируется в XIX веке, а невероятно расцветает в XX, – это, естественно, образ Деда Мороза. Или Санта-Клауса, или Пер-Ноэля во Франции, Йоулупукки в Финляндии, Святого Николая в Германии и многих других. Некий дедушка, который приносит подарки. С одной стороны, как мы знаем, образ Санта-Клауса восходит к христианской истории о святом Николае, епископе Мирликийском, который совершил много разных чудес и невероятно почитался и почитается сегодня во всем христианском мире. И если посмотреть на иконы, на которых изображен святой Николай, то он будет в епископском одеянии, а не в красной шубе, с красным носом. Но у него при этом будут белые седые волосы, напоминающие Санта-Клауса. Говорят, что в деревнях иногда боялись называть ребенка Николаем, потому что это слишком значимое, святое имя, – страшно, что «Никола приберет». Утверждалось даже, что якобы были крестьяне, которые считали, что Троица на самом деле – это Христос, Дева Мария и Николай Угодник. То есть Никола всегда был окружен высочайшим почитанием.

И среди многочисленных легенд о его подвигах, спасении людей, путешествующих моряков и так далее – знаменитая история о трех благочестивых девицах-сестрах, которые настолько обеднели, что уже были готовы торговать своим телом. Но Николай спас их, подбросив деньги в их чулочки, которые сушились у очага, – у бедняжек не было возможности купить лишнюю пару чулок, и они вечером стирали и вешали их. И вот он подбрасывает им кошельки с деньгами и таким образом спасает их от падения. Отсюда все те многочисленные чулки или башмаки, которые ставят у елки или у камина (иногда считается, что он подбросил свой дар в печную трубу).

А может быть, это воспоминание о волшебном огне в магическом древнем очаге. И отсюда идет Санта Клаус, Синтерклаас в Голландии и Бельгии, Николаус в Германии, где, кстати, отдельно существует очень важный детский праздник – День святого Николая, когда в ночь на шестое декабря приходит святой Николай и бросает детям из темной комнаты остроконечный пакет со сладостями и орехами. При этом – что немного пугает и шокирует людей, находящихся вне этой традиции, – очень часто в Германии и Голландии вместе с ним ходит Крампус, настоящий черт, мохнатый, с рогами и хвостом, или Черный Пит, его слуга. Помощник, который приходит к непослушным детям, может их побить и даже положить в мешок, унести с собой и съесть, – назидательная составляющая образа святого Николая, который постепенно во всем мире становится все более добрым дедушкой – покровителем детей.

Дед Мороз со Снегурочкой. Открытка

Российский Дед Мороз возник не раньше конца XVIII – начала XIX века. Так, писатель Александр Одоевский, обрабатывавший в XIX веке фольклорные сюжеты, называет свою сказку «Мороз Иванович», поскольку в народной поэтике еще нет никакого Деда Мороза, но есть некий дед, некий Мороз. Конечно, он хозяин леса, и он дед, но он вовсе не дедушка в нашем сегодняшнем значении – он дед в том смысле, какой имеет слово «дзяды», предки. Он тот же волшебный предок, который приходит нам помочь, наградить. И у него, конечно, тоже будут седые волосы и борода, и он будет воплощением леса, и ему только в XX веке предстоит претвориться в Деда Мороза. В советское время у него появилась внучка Снегурочка, которую взяли из сказки Островского. Но у Островского она была совершенно другим персонажем: дочерью Мороза и Весны, истаявшей от любви при попытке сблизиться с решительно чуждым ей племенем людей. Наша Снегурочка не тает, она просто приходит с Дедом Морозом, раздает подарки и потом куда-то исчезает. Очевидно, готовить эти подарки. Но это уже мифы советского времени. Хотя Снегурочка иногда появлялась еще в XIX веке.

Санта-Клаус. Винтажная иллюстрация

В советское время зимние праздники отменяли, возвращали, делали официальными, трансформировали, меняли их сроки, атрибутику и семантику. Вырабатывалась некая новая мифология, которая замешана на старой, но с добавлениями. Есть Дедушка Мороз, а заодно уж и Санта Клаус, есть Снегурочка, новогодний балет «Щелкунчик», есть елка в Кремле, елки в детских садах, школах, на площадях, есть сезон новогодних распродаж, есть елки дома.

В. М. Васнецов. Дед Мороз. Эскиз костюма к опере «Снегурочка». 1885 г.

Празднование начинается с католического Рождества и дальше идет к Новому году, и к православному Рождеству, и к Старому Новому году. А до этого еще есть еврейская Ханука, и Святки, и корпоративы, которые, конечно, воспроизводят ритуальное обжорство и радость дарения подарков. А если представить себе начальников, которые вдруг сидят за одним столом с подчиненными, – не напоминает ли это нам о римских Сатурналиях?

Как бы то ни было, традиция зимних праздников, слава богу, осталась. Пережила множество изменений, войн, революций, но эти праздники с нами. И это прекрасно. И мы будем продолжать в любой форме, по правилам любой религии или без всякой религии отмечать эти замечательные праздники – как победу света над тьмой и тепла над холодом, дня над ночью, победу добра над злом. И радоваться жизни, и приносить дары, и поздравлять друг друга.

То, как греки представляли себе богов и их деяния, невероятно важно для понимания всего последующего искусства, где столетиями изображали сюжеты из жизни греческих богов, – вплоть до сегодняшнего дня. Важно это и для дальнейшего понимания всей мировой культуры, философии, литературы. Поэтому стоит с позиции взрослого человека посмотреть на те сюжеты, с которыми мы познакомились в детстве.

О греческих богах и героях в древности было написано очень много, поэтому недостатка в источниках у нас нет. Скорее наоборот, пересказов мифов такое невероятное количество, что в деталях они иногда противоречат друг другу. Одним из самых полных в европейской культуре описаний происхождения мира, богов и людей считается поэма Гесиода «Теогония», созданная в VIII–VII веках до н. э. Знания по этой теме мы также можем почерпнуть из произведений Гомера, Еврипида, Эсхила, Аполлодора и других древнегреческих авторов. В дальнейшем и древнеримские авторы также создали многие произведения, осмысляя богатое наследие греческой мифологии.

Как греки представляли себе возникновение нашего мира? В самом начале был Хаос, из которого все произошло. Первыми возникли Гея и Уран, земля и небо. И они уже стали порождать новых богов, и не только богов. Но это не были ни Зевс, ни Гера, ни Аполлон, про которых все знают, до их появления еще очень далеко.

Поколений богов было много, и первыми существами, которых породили Уран и Гея, были те, о ком нам потом расскажут как о страшных чудищах. Это были сторукие пятидесятиглавые великаны гекатонхейры и одноглазые циклопы. Все помнят одноглазого циклопа Полифема, который безуспешно пытался съесть Одиссея и съел нескольких его спутников. А Одиссей сумел его перехитрить, выжечь его единственный глаз и спастись из его пещеры. Но Полифем далеко не единственный циклоп, он относился уже к младшим циклопам. Его отцом был бог Посейдон. Такие же и еще более страшные чудовища появились задолго до олимпийских богов. Предполагалось, что циклопы – это волшебные кузнецы, и в древности даже считалось, что вулканы – это кузницы, в которых трудятся циклопы. Поэтому думали, что, скажем, Сицилия, где находится огромный вулкан Этна, – это родина циклопов.

Изображение мифологического многорукого гиганта гекатонхейра

Уран и Гея породили также многочисленных духов леса, ручьев, рек, морей – всех тех, кого потом назовут дриадами, нимфами, нереидами, наядами[20] и т. д. Обычно их изображают в виде прекрасных стройных девушек, танцующих в заповедных лесах, но по сути это тоже древние духи природы, ближайшие родственники наших леших и русалок или европейских эльфов и гномов. Эти воплощения сил природы, которые были поначалу пугающе дикими и неукротимыми, родились задолго до богов-олимпийцев. Примерно тогда же возникают титаны – многочисленные старшие боги, о которых мы знаем из более поздних легенд. Их тоже было несколько поколений, и одни титаны порождали других. К примеру, Океан – это титан, Фемида, богиня правосудия, – титанида, Атлант, Прометей – тоже титаны, как и многие другие божества. Гелиос, бог солнца, как и старшее поколение олимпийских богов – Зевс, Посейдон, Аид, Деметра, Гера – дети титанов.

Статуя Океана в фонтане Треви. 1732–1762 гг.

У нас, как правило, имеется очень ясное ощущение: есть боги, а есть титаны. Титаны – это не совсем боги. Тем более что боги сражались с титанами. И прекрасные, могучие, жестокие олимпийские боги побеждают и свергают куда-то вниз, в Тартар, жутких, уродливых титанов. Позже боги будут бороться еще и с гигантами. Одно из величайших произведений античной культуры, великий Пергамский алтарь, производит совершенно потрясающее впечатление тем, как там изображена битва богов и гигантов. Эти сюжеты, конечно, символизируют победу цивилизации над дикой природой. Вот интерпретация, к которой мы привыкли. Но, с другой стороны, можно посмотреть на эти знакомые истории совершенно иначе.

Статуя Фемиды

Выдающийся философ и замечательный специалист по античности Яков Эммануилович Голосовкер (1890–1967) еще в 1955 году, то есть вскоре после смерти Сталина, написал книгу «Сказания о титанах». В ней он совершенно по-другому взглянул на все эти мифы. Голосовкер описывает титанов как прекрасных, свободолюбивых богов, какими они, в общем-то, и представлялись поначалу. Это просто старшее поколение богов, которых оттеснили более молодые олимпийцы. Читая «Сказания о титанах», начинаешь испытывать невероятное сочувствие к титанам, свергнутым жестокими, холодными, всеподавляющими олимпийцами. Олимпийцы – это власть, а титаны – свобода. Ученый пишет: «Бесхитростность погубила титанов. Они поплатились за свою простоту чувств, прямолинейную честность и гордость, за веру в прямую силу. Они пренебрегали лукавством ума – лукавство претило их гордости. Они пренебрегали силой мысли, овладевшей оружием. Коварство было непонятно их правде… Над миром воцарились олимпийцы»[21]. И дальше он берет старые, привычные нам с детства легенды о жутких чудищах, населявших мир, – о Медузе и других горгонах, о Ехидне и о многих им подобных, – и показывает, как произошло преображение, как из прекрасных древних богов они в более поздних представлениях превращались в монстров.

Потом появляются герои вроде Геракла или Тезея, чья главная задача как раз очистить мир от чудовищ, – иначе говоря, от старых божеств. Но надо понимать, что достаточно долго, много веков и тысячелетий, эти древние боги воплощали стихийные силы природы, царили в мире, и только потом появились олимпийцы. И поэтому неслучайно все мы знаем историю о том, как родился Зевс, как отец Зевса Крон сверг Урана, а потом Зевс сверг Крона, и пришло новое поколение. Мы помним историю о том, как появились на свет Аполлон и Артемида. Гера, ненавидевшая титаниду Лето, в которую влюбился Зевс, своими волшебными происками не давала ей родить и напустила на нее страшного змея Пифона. Но боги перенесли несчастную Лето на плавучий остров Делос, где она родила Аполлона и Артемиду. Так появляются новые боги, новое поколение олимпийцев.

Статуя титана Атланта

Что представляли собой эти новые боги? Тут стоит вспомнить текст, который написал греческий философ Ксенофан:

Эти слова очень любили приводить как пример своеобразного атеизма Ксенофана. Идея понятна: не боги создали людей по своему образу и подобию, а люди создавали богов похожими на себя. А вот были бы боги у коней, они бы выглядели как кони, боги у быков выглядели бы как быки. Греческие боги действительно антропоморфны. Да, они сильнее, они совершенней обликом, они умнее, они во многом отличаются от людей, но при этом по сути действительно чрезвычайно на нас похожи, например, у них есть семьи.

М. Кунце. Пергамский алтарь. 1903–1907 гг.

Кстати, римские боги по сравнению с греческими выглядят куда более отвлеченно. Римляне старательно проводили параллели с греческими богами: Юпитер – это Зевс, Сатурн – Кронос, Плутон – Аид, Венера – Афродита, Минерва – Афина, Юнона – Гера и т. д. Но на самом деле римские боги были другими. И не случайно в древности, например, римляне богов объединяли в тройки, а греки – в семьи: Зевс женат на Гере, Гефест женат на Афродите, и Афродита ему изменяет с Аресом. Аполлон и Артемида – это брат и сестра. Это совершенно человеческие объединения, боги во многом даже ведут себя как люди. Гера ревнует Зевса, Зевс наказывает Геру, боги пируют на Олимпе, пьют нектар и амброзию, поддерживают разные стороны в Троянской войне, иногда даже сражаются друг с другом. И, наверное, именно из-за таких поистине человеческих отношений эти боги нам так близки. Мы их воспринимаем по известным нам рассказам как очень сильных, очень могущественных человеческих существ. Мы знаем множество мифов о богах у других народов. Например, боги Древнего Египта имели образ зверей. Были и те, кто изображался в человеческом обличье, – такие как Амон, Осирис или Птах, но их было меньшинство. Анубис – страшный шакал, выходящий из пустыни, – ну а как еще может выглядеть бог смерти? Гор – сокол. Бастет и Сехмет изображались в виде кошки, Ра и Ба – в виде птиц, Тот – в виде ибиса[23] или павиана и т. д. Они могут выглядеть или полностью как звери, или как люди с головами животных. В любом случае нам довольно трудно ассоциировать жизнь таких богов с нашей собственной. Индийские боги больше похожи на людей, но, с другой стороны, Шива и Лакшми часто изображаются с большим количеством рук, у Ганеши слоновья голова, – это тоже очень далекие от нас существа. А греческих богов мы привыкли представлять себе в человеческом облике. Однако на самом деле все не так просто.

Гелиос – греческий бог Солнца. Фрагмент древней каменной статуи

Во-первых, если внимательно приглядеться, под этой прекрасной человеческой оболочкой, которую мы знаем по многочисленным статуям, по легендам и мифам, поэмам, мы можем увидеть куда более архаическое звериное начало.

Зевс с орлом. Мраморная скульптура. Музей Чимей, Тайвань

Первые божества, которым поклонялись люди, – древние тотемы, мифологические предки. Они обнаруживаются у множества племен в любой части света. И обычно предков этих люди представляли себе в виде могучих животных: медведя, волка, змеи. У каждого из греческих богов, как мы знаем, есть свои звери, которые почему-то неизменно следуют за ними, почему-то всегда рядом с ними. У Зевса это орел и бык, у Афины – сова и змея. У всех остальных тоже есть какая-то прочная связь с животным миром. Животные Артемиды – это лань и медведица; у Аполлона вроде бы нет никаких животных, но одно из прозвищ Аполлона – Аполлон Волчий (Ликейский или Ликийский)[24]. Аполлон нам представляется солнечным богом, играющим на струнном инструменте (иногда его называют лирой, иногда кифарой), который издает гармоничную музыку, водит хороводы с музами на горе Парнас. Прекрасный гармоничный бог, покровитель искусств… и вдруг – Волчий! И этот факт, видимо, говорит о том, что когда-то ему поклонялись как страшному могучему тотему. И в самом деле, если присмотреться к Аполлону, оказывается, что он далеко не только музицирует: он своими стрелами может наслать эпидемию, как это произошло с войском ахейцев под Троей; он может вместе со своей сестрой Артемидой совершенно безжалостно убить детей Ниобы, посмевшей оскорбить их мать. Он страшен, как и полагается могущественному и жуткому волку. И получается, что из-под совершенной оболочки Аполлона Бельведерского вдруг проглядывает древний страшный бог. Артемида – чудесная охотница, стройная, прекрасная, которая вечно бродит по лесам со своим луком и стрелами. Но можно вспомнить, например, как она обошлась с беднягой Актеоном, превратив его в оленя всего лишь за то, что он подсмотрел, как она купается в реке с нимфами, – и его растерзали собственные собаки. Многие другие также становились ее жертвами. Оказывается, она не так проста. Есть древние гимны, которые воспевают Артемиду как владычицу всех зверей, когда она идет по лесу, а они выходят и идут за ней: волки, львы, множество других страшных животных, – все подчиняются ей. А в храме Артемиды Эфесской, как считается, находилась ее статуя, изображавшая богиню вовсе не стройной, прекрасной девой-охотницей в короткой тунике, как мы привыкли ее видеть. В Эфесе Артемида была колонной с множеством грудей. Она – некая Мать-Земля, которая кормит своей грудью все живое. Тоже очень странный, древний и дикий образ. И, как уже давно ясно ученым, это касается не только греческой мифологии. Если с неким божеством или героем всегда находится рядом какое-то животное, или у него, как в Египте, голова этого животного, значит, в древности это был тотем, которому поклонялись, а потом уже он принял совсем другие формы. Зевсу когда-то поклонялись в образе быка, так же, вероятно, как и другим громовержцам – Юпитеру, Перуну. Их божество – это бык. Неслучайно Гера, жена быка, должна быть коровой. Гомер в Илиаде, когда упоминает Геру, всегда называет ее волоокой, то есть с глазами коровы. Это и понятно: какая еще может быть супруга у мощного бычьего бога? Афина, богиня мудрости, как мы ее себе представляем, – прекрасная, разумная богиня-девственница. Хотя какой-то особой мудрости в мифах, связанных с Афиной, мы не замечаем, зато мы знаем, что ее божество – это сова. А сова – птица мудрости. В то же время сова – это ночная хищница, которая страшно ухает по ночам и является страшным порождением тьмы. Достаточно вспомнить сов на картинах Босха. Может быть, Афина – это как раз такая сова, и когда-то она была связана с тьмой, а может быть, и с подземным миром. И если с совами все еще достаточно спорно, то стоит вспомнить, что другое животное Афины – это змея. Есть множество изображений Афины со змеями. Змея – это всегда древнее божество, вызывавшее ужас. Не только потому, что змея может ужалить, и человек умрет. Хотя это тоже важно, и не случайно змею изображают до сих пор на знаке, связанном с медициной, ведь из змеиного яда можно сделать лекарство, – змея отвечает за жизнь и смерть. Змея неожиданно выползает откуда-то из-под земли, и вполне можно себе представить, что это она не проползла тихонечко под листьями среди травы, а вылезла из самых недр земли. Кроме того, змеи сбрасывают кожу, и отсюда во многих культурах родились представления о том, что змеи бессмертны, способны к вечному обновлению. То есть змея – это некое существо, отвечающее за подземный мир, в том числе и за все его богатства, за животных, выходящих из-под земли, за клады, которые там хранятся. Вспомним Змея Горыныча или драконов. Одновременно змея отвечает за жизнь и смерть. Таким божеством когда-то в древности, вероятно, была Афина – до того, как нам ее показали в шлеме и с копьем, как прекрасную и мудрую воительницу. Эту архаическую основу можно найти практически в любом греческом боге, и об этом не стоит забывать. Но этот факт совершенно не уничтожает значение привычных нам прекрасных образов, просто за ними проглядывает другая, более глубокая древность.

Леохор. Диана Версальская. Римская копия греческой статуи богини Артемиды. Лувр, Париж. II век н. э.

Бог – это существо, которое было всегда и пребудет вечно. Но мы уже говорили о том, что греческие боги, как и боги других мифологий, рождались. А всякий рожденный, по идее, когда-то должен и умереть. Вот этого в греческих мифах не так много. Когда Крон побеждает Урана, он не убивает его, а оскопляет серпом, лишает власти и сбрасывает его в Тартар. Когда Зевс побеждает Крона, он отправляет его туда же, а затем туда летят и все титаны, гекатонхейры, чудища и т. д. В более поздние времена начнут появляться рассказы об умирающих и воскресающих богах. Это уже своего рода предвестие христианства.

Афина с совой. Скульптура греческой богини мудрости возле здания австрийского парламента в Вене, Австрия

Самый главный подобный рассказ в греческих мифах – о боге Дионисе, который, по сути, умирал несколько раз. Первый раз он должен был погибнуть, когда его мать, смертная Семела, по наущению коварной Геры взяла с Зевса клятву, что он выполнит ее любую просьбу, и попросила, чтобы он явился ей в своем божественном виде. А так как Зевс не мог нарушить клятву, то он появился перед ней в виде бога-громовержца и, сам того не желая, испепелил ее. Дионис тоже должен был бы погибнуть вместе с матерью в ее чреве, но Зевс спас мальчика, зашил его в свое бедро и выносил, и он родился из бедра отца. Это первая смерть Диониса. Существует также миф о том, как его растерзали на куски титаны, а Зевс чудесным образом воскресил. Потом Дионис уходил, исчезал куда-то, а затем возвращался со своей странной, идущей из глубин веков свитой – вакханками, сатирами и другими существами. Он ходит по земле, как и полагается уходящему и возвращающемуся, или умирающему и воскресающему богу. И не случайно вино во многих древних культурах, вплоть до христианства, будет символом смерти и воскресения, как бог Дионис. И точно так же уходит в подземный мир, то есть умирает, чтобы затем вновь вернуться, богиня Персефона, которую похищает Аид.

Греки в исторический период уже были народом достаточно рациональным, им хотелось внятных объяснений древних легенд, поэтому они искали то место, где Аид похитил Персефону и унес ее в царство мертвых. И называли в качестве таковых два очень интересных места. Первое – Сицилия, которая в древности была местом греческой культуры и где из-за ее вулканов считалось, что именно там мог быть спуск в подземное царство. А другое – в местечке под названием Элевсин рядом с Афинами, где с древнейших времен справлялись невероятно почитаемые таинственные обряды – мистерии, посвященные богине Деметре, матери Персефоны, долго искавшей свою дочь. Пока Деметра ее искала и тосковала, вся жизнь в мире остановилась, а когда наконец нашла, было постановлено, что Персефона часть года проводит с матерью, а часть года – с мужем в подземном мире. Так эта история тоже стала образом смерти и воскресения. И те, кто проходили Элевсинские мистерии, считали, что таким образом им обеспечивается прекрасная загробная жизнь. Мы не знаем точно, что происходило в пещере в Элевсине, куда заходили люди для мистерии, это была великая тайна. Мы можем предполагать, что там, скорее всего, изображали, как Деметра ищет Персефону, как вся природа скорбит во тьме, в тоске, затем она находит дочь, и в мир возвращаются свет, и всеобщая радость, и ликование. Ясно, что очень многие из тех, кто проходил эти мистерии, считали, что им действительно являются Деметра и Персефона. Каким образом их в этом убеждали? Некоторые считают, что их опаивали наркотическими веществами или же перед ними просто разыгрывали какой-то спектакль. Но во всяком случае эти мифы о богах, которые уходят в подземный мир и потом возвращаются оттуда, стали невероятно важными для всей последующей культуры. Эти мифы потом повлияют и на христианство, и на философию, так как людям всегда было очень важно думать о том, что будет с ними после смерти.

Микеланджело. Вакх (Дионис). Фрагмент скульптуры. Национальный музей Барджелло, Флоренция. 1496–1497 гг.

Есть и еще одна легенда, которую приводит в своем сочинении «Об упадке оракулов» греческий писатель и философ конца I – начала II века н. э. Плутарх. Она очень красиво завершает все легенды о древних греческих богах. Она гласит, что однажды по морю плыл корабль, и вдруг моряки услышали голос, шедший непонятно откуда, который провозгласил: «Умер великий Пан». Пан – тоже древний бог, связанный с природой, с диким лесом, с древними силами. Это бог, который может в лесу наслать на человека панический ужас, потому что за ним стоит дикая стихийная мощь. И таким образом людям возвестили, что бог Пан умер и наступило новое время.

По описанию Плутарха, это произошло в период правления императора Тиберия, то есть как раз в то время, когда проповедовал Иисус Христос и зародилось христианство. И позже эту легенду христиане стали воспринимать как символ конца греческого языческого мира и наступление новой, христианской эпохи. Но, как мы знаем, легенды о греческих богах не умерли, они живут, они всегда с нами, и потому нам до сих пор так важны рассказы об этих далеких, казалось бы, давно ушедших от нас древних божествах.

Здесь много интересного! Здесь много похожего на другие мифы индоевропейских народов. Историки, филологи, культурологи сравнивают скандинавские представления с греческими и индийскими и находят удивительные параллели! С другой стороны, здесь, конечно, есть своя специфика. Это странная и мрачноватая, но очень интересная система верований, которая, к счастью, довольно хорошо дошла до нас.

У германских и скандинавских народов были, судя по всему, схожие религиозные представления, но про германских богов мы знаем, к сожалению, меньше. Германские племена гораздо раньше приняли христианство, вытеснявшее традиционные верования, и теперь мы можем лишь реконструировать их отдельные фрагменты по свидетельствам из римских источников. А вот про скандинавов нам рассказывают несколько важных оригинальных текстов. Самые знаменитые из них – это «Младшая Эдда» и «Старшая Эдда». «Старшая Эдда» – книга, в которой были записаны древние легенды, песни, сказания о богах. Мы не знаем, кто ее написал. Есть предположение, что был такой средневековый монах по имени Сэмунд Мудрый (1056–1133), который много путешествовал по Европе. Он побывал в Германии, во Франции, в Италии, а жил в Исландии. Именно в далекой Исландии очень долго сохранялись древние верования. Он-то якобы и записал «Старшую Эдду». У него был куда более знаменитый последователь – исландский писатель, поэт, историк, политик, авантюрист, которого звали Снорри Стурлусон (1178–1241). Он прожил невероятно бурную жизнь, нажил несметное количество врагов, любил множество женщин. Его усыновил житель Исландии Йон Лофтссон – внук норвежского короля и одновременно внук того самого Сэмунда Мудрого, который, возможно, написал «Старшую Эдду». Снорри за свою бурную жизнь, которая закончилась тем, что его зарубили враги в его же доме, успел написать очень много интересного, и именно ему мы обязаны столь обширными знаниями о скандинавских богах. Он написал знаменитый «Круг земной» – историю королей Норвегии, в которой он собрал важнейшие саги. Он написал еще много произведений, в том числе и «Младшую Эдду». Благодаря этому мы можем в красках представить себе общую картину того, как выглядел мир с точки зрения древних скандинавов.

«Старшая» и «Младшая Эдда» довольно подробно описывают скандинавские представления об устройстве мира. Поэтому мы знаем о сотворении и гибели мира, о богах и героях скандинавов гораздо больше, чем о мифах многих других народов, о которых идет речь в этой книге. Прежде всего, как же возник этот мир? Скандинавский мир появился из холода, льда, тьмы, жара и пламени. Точно так же он и погибнет, когда столкнутся лед и пламя, огонь и тьма. Как почти у всех древних народов, сначала существовал Хаос – что-то неоформленное, что-то странное и мрачное. Предполагается, что в этом Хаосе уже было два мира, если так можно сказать, – Мрака и Света. Был страшный холодный Нифльхейм – царство мертвых, и был светлый жаркий Муспельхейм. Но не было еще ни богов, ни людей, ни Земли. Были стихийные силы, противостоявшие друг другу. Между ними появился огромный великан Имир. Одновременно с Имиром возникла корова Аудумла, которая принялась лизать лед (льда было в достатке – это же Скандинавия), и из этого льда она вылизала первых существ, великанов, потом богов. Ее же молоком кормился и первый великан. И вот в какой-то момент Один и еще несколько богов убили Имира, разрубив его на части, и таким образом мир обрел форму. Это тоже очень характерная для разных народов легенда о том, что мир возникает из гигантского тела великана, которого убили какие-то герои или боги. Для мифов не столь важно, как возникли сами эти боги, главное, что они придали миру форму, убив и расчленив великана, создав из частей его тела землю, море, небо. Из пота его подмышек стала возникать жизнь, деревья, живые существа. От него же появляются люди и много всего другого. Этот мотив демонстрирует нам и представление о Космосе как о некоем живом существе, и образ какого-то первого древнего жертвоприношения. Фрейд сказал бы, что это воспоминание о первом убийстве, с которого, по его мнению, начинается цивилизация, когда сыновья взбунтовались против отца. Разумеется, это лишь одна из возможных интерпретаций сюжета. Так или иначе, мир становится организованной вселенной, в которой обитают люди.

Н. А. Абильдгаард. «Миф о сотворении мира». 1790 г.

Мир этот, устроенный Одином, многосоставный, сложный, интересный и искусно упорядоченный. Ученые давно заметили, что его можно рассматривать в горизонтальной проекции, а можно и в вертикальной. Если посмотреть горизонтально, то в центре находится земля людей – Мидгард, срединная земля, где мы все живем. Все народы всегда помещали себя в центре картины мира. Чем дальше к краям, тем страшнее и непонятнее. Там более хаотично, там слабеют привычные законы, там мощнее природные силы, там меньше культурной оформленности. Так считали все народы, и скандинавы не исключение.

Итак, есть Мидгард – мир людей, а дальше есть места, где живут великаны етуны – Етунхейм. Великаны есть у самых разных народов, в самых разных мифах. Скандинавские великаны обычно довольно злокозненные существа. Они могут обладать древней мудростью и знаниями – таков великан Мимир, который охраняет волшебный источник мудрости. Испить из этого источника можно, только заплатив великану очень дорогую цену! Бог Один отдал свой глаз ради того, чтобы выпить воды из этого источника и стать великим мудрецом. Бывают великаны и очень глупыми. Позже из рассказов о них возникнут многочисленные легенды про глупых троллей, которых так легко обмануть, уболтать (чтобы они не заметили восхода солнца и окаменели). Одним из таких глупых, но мощных великанов был великан Трюм, который не придумал ничего умнее, как похитить молот Мьельнир – боевое оружие бога Тора. Трюм полагал, что после этого он станет самым сильным на свете! Одно из главных занятий Тора – борьба с великанами. Тор вместе с богом Локи, который помогает ему в этом деле, отправляется к Трюму. Трюм обещает вернуть молот, только если ему в жены отдадут самую главную красавицу мира богов, прекрасную Фрейю. Тора переодевают в женское платье, закрывают ему лицо и привозят к Трюму якобы на свадьбу в качестве невесты. Его сажают за свадебный стол. Вид невесты, правда, немного всех смущает: уж очень пылают у нее глаза. Но Локи всем объясняет, что это от страсти. Как-то эта невеста многовато ест: поглощает одного быка за другим, опрокидывает один за другим бочонки пива. Но Локи говорит, что она много дней не ела, тосковала по Трюму. А когда приносят молот Тора и кладут невесте на колени, чтобы ритуально узаконить этот брак, тут она скидывает покрывало – и выясняется, что это сам Тор! Естественно, Тор со своим молотом уничтожает Трюма и многих других великанов, собравшихся на свадьбу. Но в мире остается еще много странных, диких, вредоносных великанов.

Великий скандинавский бог Один

Мьельнир – боевое оружие бога Тора

Когда тот же Тор отправляется к великану Хюмиру, чтобы получить у него самый большой в мире котел, в котором можно будет сварить пива на всех богов (пиво – один из волшебных напитков, придающих силу), то великан не хочет отдавать котел. Хюмир всячески глумится над Тором, подвергает его разным испытаниям. Они отправляются рыбачить, и Хюмир говорит Тору, что тот скоро замерзнет. Тор, желая показать свою силу, гребет так сильно, что они уходят далеко в океан. Для скандинавов океан – это опасная и дикая окраина земли. Тор в качестве наживки прицепляет голову любимого быка великана, чем приводит того в ярость. Хюмир вытаскивает двух китов, но Тор, разумеется, должен его превзойти! На его леску, куда насажена голова быка, ловится сам страшный змей Ёрмунганд, живущий в глубинах океана. Тор чуть-чуть не убивает его. Он тащит его изо всех сил, но в последний момент Хюмир, испугавшись, что лодка перевернется, перерубает лесу. Змей уходит обратно в океан, где ему предстоит оставаться до дня последней битвы богов с чудищами. И все-таки в конце концов котел достается Тору. Хюмир говорит, что Тор получит котел, если тому удастся разбить кубок, который ему дали. Поначалу, куда бы Тор ни кинул кубок, тот остается без малейшего изъяна. Тогда жена Хюмира (так же, как и в сказке про Мальчика-с-пальчика, где людоедша спасает пришедших к ее мужу гостей) шепчет Тору: «Брось кубок в его лоб». Лоб у великана твердый, как камень. Тор бросает кубок ему в лоб – и кубок разбивается! И Хюмир говорит Тору: «Ладно, забирай котел! Только прежде подними его!» У Тора получается поднять этот огромный котел, надев его себе на голову, и утащить его от великанов. А когда Хюмир и другие великаны пытаются отнять котел, и Тор побеждает их. Теперь котел принадлежит богам, и они смогут вдоволь напиться пива на пиру! Это еще одна победа над великанами.

Был великан Тьяци, который заставил Локи помочь ему в похищении красавицы Идунн. Идунн обладает великим чудом: у нее есть золотые молодильные яблоки, которые едят боги, благодаря чему они остаются бессмертными. Подобно им и греческие боги на Олимпе вечно пьют нектар и амброзию. В результате, когда Идунн и ее яблоки с помощью хитрости Локи были похищены, боги начали стареть. В конце концов тот же самый коварный Локи выкрал Идунн обратно. Он успел спасти ее и добраться вместе с яблоками до Асгарда – жилища богов. Когда Тьяци, превратившись в огромного орла, бросился в погоню, боги зажгли гигантский костер, и великан не смог до них добраться. Боги были спасены, а Тьяци побежден!

Таких великанов на окраине мира очень много. Есть страшный Утгарда-Локи, к которому попадают в своих странствиях Тор, Локи и слуга Тора, мальчик Тьяльфи. Великан подвергает их всех испытаниям, которые они не выдерживают и все как будто проигрывают. Но потом выясняется, что великан создавал иллюзии, и на самом деле они состязались не со слугами этого великана, а с огнем, с океаном, со старостью, пытались пробежать быстрее мысли, – то есть участвовали в состязаниях, где победа заведомо невозможна. Оказывается, там, на окраинах мира, живут не только злодеи, но еще и такие мощные силы, которые, может быть, могущественнее самих богов!

Эти рассказы о гигантах и странных чудовищах тоже есть практически по всему миру. Мы можем вспомнить, как греческие боги-олимпийцы боролись с титанами. Легенды о титанах – это воспоминания об очень древнем поколении богов, воплощавших еще не укрощенные, мощные, природные силы. Что-то в этом роде существует и в Скандинавии. У греков с одной стороны были титаны, сторукие великаны, всевозможные чудища вроде горгоны Медузы, Ехидны и т. д., а с другой – герои: Геракл, Тесей и другие, которые постепенно уничтожали этих чудищ. Главной задачей, стоявшей перед героями, было очистить от них наш мир. Так же и у скандинавов есть чудища, которые обитают или на окраинах, или в океане, или под землей, и есть главный борец с великанами и чудовищами – Тор. Неслучайно римский историк I века н. э. Тацит, когда писал о германских верованиях, утверждал, что среди богов, которым поклоняются эти племена, есть Геракл. Скорее всего, он имел в виду германского бога Донара, он же Тор. Тор борется с чудищами и побеждает их, хотя есть среди них и такие, которых победить сложно.

А с другой стороны, иногда великаны даже роднятся с богами. Боги влюбляются в великанш, великаны – в богинь, что связывает эти миры между собой.

Локи, бог озорства, пытается убедить Идунн, что плоды яблоневого дерева лучше, чем ее золотые яблоки

Самый странный бог – Локи, который вроде бы бог, а вроде бы и великан. Он очень страшный, мрачный герой. Его пугающая двойственность по-прежнему будоражит воображение. В фильме 1994 года Чака Рассела «Маска» с Джимом Керри волшебная маска, которую получил герой, – это маска бога Локи. Там бог Локи – озорник, шутник. Герой получил его маску, а с ней и возможность делать разные смешные штуки. Но Локи – злой, мрачный озорник. Он злое начало среди богов. Он побратим Одина, поэтому с ним мало что можно сделать, а с другой стороны, он потомок великанов. Он сам регулярно отправляется в земли великанов, и там от великанши Ангрбоды у него рождаются трое детей. Один – тот самый змей Ёрмунганд, который внизу, под океаном опутывает всю землю. Другой его сын – страшный волк Фенрир, который был скован богами, но ему суждено вырваться, когда нашему миру настанет последний час. Дочь Локи Хель – наполовину живая, наполовину мертвая, страшное чудовище, отправленное Одином в подземный мир, где она становится правительницей царства мертвых. Локи порождает и других великанов, чудищ и ведьм. Вроде бы боги раскидали всех своих древних соперников, упрятав кого под землю, кого под воду, но они ждут своего часа, и это очень важный момент для всей скандинавской вселенной.

Помимо великанов и чудищ, окраинный мир наполнен огромным количеством разных низших волшебных существ. Там есть альвы, более известные нам под именем эльфов. Альвы – природные духи, которых делят на светлых, темных и черных. Там есть карлики – цверги (дверги), которые станут гномами в более поздних легендах и сказках (слово «гном» в этом значении появится только в XVI веке). Они живут где-то под землей или в пещерах, имеют дело с металлами, драгоценностями, с волшебством. Они выковывают разные удивительные вещи. Например, Мьёльнир, молот Тора, был выкован карликами и обладал многими удивительными качествами. Многие волшебные предметы, которыми владеют боги, сделаны для них карликами. Карлики, как и темные альвы, в основном тоже вредные, и лучше с ними не связываться, но все-таки они не так страшны, как великаны. Так выглядит горизонтальная проекция мира – Мидгард в центре и странные, жуткие области, расположенные уже близ царства мертвых, рядом с океаном, по краям.

Если мы рассмотрим этот мир по вертикали, то тоже увидим много интересного. С одной стороны, есть подземный мир, Хельхейм – царство мертвых. Интересно, что у некоторых народов, например, у египтян, царство мертвых располагается на западе – там, где заходит солнце, а у скандинавов спуск в Хельхейм находился на севере. Легко представить, что находится на севере Скандинавии – тьма, вечные льды, вот где-то там и помещают скандинавы спуск в эти владения смерти. Наверху, над Мидгардом, находится прекрасный мир, где живут боги-асы, и названный в их честь Асгард. Судя по описаниям, это какое-то небесное подобие огороженного скандинавского поселка, где асы сидят в своих домах-дворцах, где они пируют и куда время от времени приходят враги. Этакий городок богов, который находится наверху, над миром людей. Примерно так же и греческие боги пируют у себя на Олимпе, практически на небесах.

Верхний мир асов очень интересный. Понятно, что боги великие, могучие и прекрасные, как и положено богам. Но скандинавские боги особенные – они представлены двумя «народами». Есть боги-асы, которые и владеют Асгардом, а есть еще ваны, живущие в Ванахейме, – боги, которые воевали с асами, а затем заключили мир. Как написал один из величайших исследователей мифологии Жорж Дюмезиль, в войне асов и ванов важна не столько война, сколько то, что они достигли мира, договорились между собой. После этого асы и ваны обменялись заложниками, и поэтому некоторое количество ванов живет в Асгарде, например красавица Фрейя.

Тот же знаменитый Жорж Дюмезиль сформулировал свою теорию трех функций. Идея его состояла в том, что практически у всех индоевропейских народов общества разделены по важнейших функциям на три сословия: 1) жрецов; 2) воинов; 3) земледельцев. И каждому из сословий у этих народов соответствовали определенные боги. У обитателей Асгарда хорошо видны эти функции. Там есть великий воин Тор, который со своим молотом совершает подвиги в битвах, избавляет мир от чудовищ. С Тором связан менее знаменитый, но не менее важный бог – Тюр – воплощение воинской храбрости, а также справедливости и праведного суда, что тоже немаловажно и тоже связано с военной властью, которая есть у богов. Когда боги пытаются обмануть страшного волка Фенрира, который с каждым днем растет и набирает все большую силу, они выковывают для него все более и более мощные и скрепленные колдовством цепи. Но Фенрир легким движением каждый раз разрывает эти цепи. В конце концов с помощью карликов-цвергов боги получают волшебную ленту, которая выглядит легкой и мягкой, но должна сковать волка полностью. Фенрир, чувствуя опасность, не дает разрешение богам надеть на него эту ленту. Он дает свое согласие только при условии, что кто-то из богов положит свою руку в его страшную пасть как залог того, что его не обманут. Это делает Тюр. Вершится несправедливое дело – боги нарушают свое обещание. И когда волк понимает, что боги сковали его и он теперь не вырвется на свободу, он откусывает Тюру руку.

Есть боги, которые связаны с плодородием, земледелием. Прежде всего это ваны, которые и были, судя по всему, изначально аграрными богами, обеспечивающими плодородие. Неслучайно Фрейя, богиня красоты и плодородия, из ванов.

И наконец, жреческая функция. И тут начинается самое интересное: здесь появляется Один. Мы можем сказать, что Один тоже воин, великий и могучий воин. Но давно уже было замечено, что он еще одновременно и колдун, и шаман, и великий волшебник. Тор только своим молотом побеждает врагов, пусть молот и волшебный. Один же – великий мудрец. Недаром он отдал свой глаз Мимиру, чтобы выпить воды из источника мудрости! Он сам подвесил себя на ясень Иггдрасиль и девять дней висел на нем, пронзенный копьем, а после этого ему открылась великая мудрость и знание рун (руны у скандинавов всегда считались волшебными знаками). Это, конечно, параллель с огромным количеством аскетических практик во многих местах Европы и Азии. Так, знаменитый индийский царь демонов, Рвана, получил от бога Брахмы невероятную мощь, потому что 10 тысяч лет стоял между пяти огромным огней, а затем отрубал одну за другой свои головы и приносил их в жертву Брахме. Один, становится мудрецом и шаманом. Он не просто воюет, но еще и колдует. Он способен помочь воинам, а может неожиданно предать их, чтобы они убили друг друга, погубить их, принести в жертву, как и должен делать настоящий шаман. Один вечно пирует в своем дворце Вальхалле с погибшими воинами. Это те воины, которые как будто бы были принесены ему в жертву во время битвы, и волшебные девы валькирии принесли их в этот огромный пиршественный зал.

Все эти разнообразные боги-жрецы, боги-воины, боги – покровители земледелия живут в верхнем мире асов.

Все эти миры – подземный мир, срединный мир людей, мир богов Асгард – связаны между собой, как и в любой мифологии. Есть мировое древо – ось, которая соединяет низ, середину, верх. Для скандинавов это волшебный ясень, который называется Иггдрасиль. Корни его уходят в подземный мир, основная часть поднимается от земли наверх, к небу, а ветви и крона уже находятся в Асгарде. И это не просто большое дерево, а действительно очень важная ось скандинавской вселенной. У его корней под землей живет страшный змей Нидхегг, который вечно их гложет. У корней же бьет волшебный источник Урд, который охраняют три норны – богини судьбы, подобные греческим мойрам, и римским паркам. Они поливают водой из источника корни Иггдрасиля, чтобы он держался, но змей вечно грызет его и когда-то погубит. Выше, в середине есть волшебные олени, которые едят ветви и листья Иггдрасиля. А наверху в ветвях живет мудрый орел. Есть еще волшебная белка, которая бегает по стволу вверх и вниз и как будто сшивает между собой три этих странных мира. Она передает брань, которой враждующие друг с другом орел и змей осыпают друг друга. И белка эта тоже подгрызает дерево. Получается, что этот огромный ясень постоянно находится под угрозой, поедаемый змеем, оленями и белкой. И это означает, что мир все время пребывает в хрупком равновесии, на краю гибели. Выдающийся румынский философ, писатель, историк культуры и историк религии Мирча Элиаде в своем замечательном труде «История веры и религиозных идей» пишет об Иггдрасиле:

«Можно было бы сказать, что Иггдрасиль является прообразом всего творения и воплощает участь, уготованную самому бытию; всякая форма бытия – мир, боги, жизнь, человечество, – преходяща, обречена на гибель, но, тем не менее, способна к возрождению с наступлением нового космического цикла»[25].

Стоит присмотреться к тому, как живут боги, на чем основана их сила и молодость. Их мощь все время возобновляется. Это видно и в мелочах, и в общей картине в целом. Тор разъезжает на колеснице, в которую запряжены два козла – Тангниостр и Тангриснир. Этих козлов он каждую ночь убивает, жарит, съедает, не трогая их кости, а на следующий день он оживляет их своим молотом Мьёльниром. Однажды, когда он был в гостях у некого человека, хозяйский сын разгрыз одну косточку, – и поэтому один из козлов охромел. Мальчику Тьяльфи и его сестре Рёскве, чтобы возместить ущерб, пришлось стать вечными слугами Тора. Это вечное возобновление очень характерно для богов. В Асгарде есть волшебный вепрь Сехримнир, которого они регулярно тоже режут, жарят, съедают, а он оживает вновь. Что происходит в Вальхалле, где вечно пирует Один? Замечательные вещи! Его гости пируют, сражаются друг с другом, убивают друг друга, а на следующий день они оживают снова и опять пируют, до следующего боя, чтобы снова и снова перебить друг друга. Подобным же образом действуют и золотые яблоки Идунн, которые пытались похитить великаны: они вечно дают богам все новую и новую молодость, все новую и новую силу. Происходит вечное обновление и возрождение божественной энергии. У них есть огромное количество волшебных сущностей, которые поддерживают их силы.

Одно из самых знаменитых скандинавских сказаний – легенда о меде поэзии и о том, каким образом он возник. Эта легенда показывает, как эта волшебная жизненная сила связывает самых разных существ – богов, карликов, великанов. Все имеют возможность прикоснуться к меду поэзии, а потом его получают, конечно же, боги. Когда асы заключили перемирие с ванами, каждый из них плюнул в огромную чашу, чтобы навеки закрепить этот мир. Из этой слюны богов был сделан волшебный человек, которого звали Квасир. Его имя родственно нашему существительному «квас» и глаголу «квасить» и так же связанному с хмельными напитками[26]. Этот Квасир был великим мудрецом, мог говорить в рифму, то есть был поэтом. Он совершил много удивительных вещей, пока судьба не привела его к двум злобным карликам Фьялару и Галару, которые убили его. Они смешали кровь Квасира с медом, и таким образом получился волшебный мед поэзии. Любое существо, выпившее этот мед, обретало волшебный дар слагать стихи. Фьялар и Галар, погубившие Квасира, убили также великана Гиллинга, позвав его с собой на рыбалку, а затем прикончили и его жену. Но они недолго наслаждались плодами своего злодеяния. Карлики хотели продолжать злодействовать, но другой великан, брат убитого Гиллинга, Суттунг, решил отомстить им. Он схватил карликов и был готов утопить их. Суттунг привязал их к скале и наблюдал, как поднимается прилив, а они в мучении ожидают своей смерти. В последний момент карлики вымолили прощение, пообещав заплатить ему выкуп за убитого и отдать самое драгоценное, что у них было, – мед поэзии. Так Суттунг спрятал мед на огромной скале в океане. Его дочь, великанша по имени Гуннлёд, неотлучно несла стражу, охраняя мед поэзии. Когда Один понял, что Квасир погиб, он решил, что надо найти мед, сделанный из его крови. Было понятно, что Суттунг не отдаст мед просто так. Тогда Один отправился в земли, принадлежавшие другому брату Суттунга, которого звали Бауги. У Бауги девять великанов собирали урожай. Один легко обхитрил этих огромных, но глуповатых силачей. Он предложил наточить им косы так, как они никогда не бывали наточены. Своим волшебным камнем он заточил косы до невероятной остроты, и косить ими стало очень легко. Великаны стали молить его отдать им волшебный точильный камень. Один подбросил камень вверх, а великаны начали драться за камень и поубивали друг друга своими острыми косами. В самый разгар полевых работ Бауги остался без работников. Тогда Один принял человеческий вид, пришел к Бауги и сказал, что его зовут Бёльверк (буквально «злодей») и он готов работать на него за девятерых (для бога это не трудно), а за это Бауги должен добыть ему мед поэзии. Бауги сказал, что постарается. Когда закончилась жатва и Один собрал огромный урожай для Бауги, они отправились к Суттунгу. Тот, естественно, отказался отдавать мед, но не таков был Один, чтобы уступать! Он вручил Бауги сверло и приказал сверлить скалу. Тот был великан и легко просверлил скалу. Один же, превратившись в змею, проскользнул в просверленную дыру и добрался до Гуннлёд. Он пленил сердце великанши (для Одина это не составляло труда), и они провели вместе три ночи. После этого Один попросил разрешения сделать три глоточка священного меда, и Гуннлёд ему, конечно же, не отказала. Тремя глотками Один выпил весь мед, обратился в орла и помчался в Асгард! Суттунг гнался за ним, но, разумеется, Один успел добраться до Асгарда, и теперь волшебный мед хранится там. Впрочем, Один не донес весь мед. Когда он понял, что его настигают, то изверг часть меда в лицо великана, превратившегося в орла (мед прошел по пищеварительному тракту и вылился с другой стороны). Этот другой мед стал доступен каждому, а не только тем, кого боги оделяют настоящим медом поэзии. С тех пор считается, что те, кто пишут плохие стихи, выпили не священного меда, который хранится у асов, а вот этого «вторичного» меда, который вылетел из-под хвоста орла-Одина, поэтому их стихи не столь хороши.

Итак, все эти молодильные яблоки, вечная сила, оживляющая воинов Вальгаллы, мед поэзии – все это разные волшебные вещества, которые вновь и вновь поддерживают мощь, молодость и силу богов. Но так будет не всегда. Еще одна интересная особенность скандинавской мифологии – ее нацеленность в будущее, где произойдут великие и страшные вещи! Некоторые специалисты считают, что рассказы о грядущем Рагнарёке (конце света) появились у скандинавов уже под влиянием христианства. Но есть и другое мнение, что это очень древний миф. Возможно, что через бесконечные круги возрождения, подобные омоложению богов и воскрешению козлов Тора, должен проходить и весь мир. То, что мир в мире существуют циклы умирания и возрождения, видно и из связи Рагнарёка с первой смертью в мире богов – гибелью бога весны и света Бальдра.

Прекрасный и светлый бог Бальдр, сын Одина и его жены Фригг, не должен был умирать, но ему снились странные сны и одолевали жуткие предчувствия. Один, как великий провидец, вынудил колдунью встать из могилы и предсказать ему будущее. Он понял, что Бальдр действительно скоро погибнет, и будет убит своим собственным братом. Тогда Фригг, мать Бальдра, обошла всю землю и взяла клятву со всех растений, со всех предметов, у всех животных, что они не причинят Бальдру никакого вреда. Единственным растением, которое она не просила, оказался слабенький побег омелы. Омела такое безобидное растение, какой от нее может быть вред? Почему именно омела? Мы знаем, что у кельтских народов омела считалась священным растением. Когда сегодня на Западе на Рождество украшают двери венками из плюща, остролиста и омелы, – это отзвук древних верований. У скандинавов тоже, скорее всего, было что-то связано с омелой. Во всяком случае, Фригг не попросила омелу не причинять вреда ее сыну. Дальше боги развлекались тем, что они бросали в Бальдра камни, копья, стрелы, – и с ним ничего не происходило! Но злобный Локи, который всегда разрушает то, что делают другие боги, превратился в безобидную старушку и поинтересовался у Фригг, точно ли та попросила все растения не обижать сына. Фригг честно ответила, что попросила всех, кроме омелы. Так Локи узнал секрет Фригг. Он вложил дротик, сделанный из омелы, в руку слепого Хёда, брата Бальдра, и направил его руку в брата. Тот бросил дротик, попал прямо в сердце брата, и Бальдр был убит.

В этом сюжете невероятное количество разных культурных пластов! Его можно рассматривать как миф (которых огромное количество по всему миру) о неизбежности смерти, от которой не могут спасти никакие ухищрения. Бальдр отправляется в царство мертвых. В отчаянии боги пытаются выкупить его оттуда. Хель говорит, что вернет Бальдра, если окажется, что все на земле оплакивают его. И действительно, все плачут о Бальдре – и люди, и великаны, и боги, и только одна великанша говорит, что не станет его оплакивать. Это был Локи, который принял облик великанши! И Бальдру пришлось остаться в царстве мертвых. С другой стороны, мы здесь видим отражение рассказов о древних жертвоприношениях, вероятно, совершавшихся скандинавами. Можно рассматривать Бальдра как светлую жертву, принесенную миру. Мы знаем, что Бальдра кладут в ладью, как и полагалось при погребении. Его жена не выдерживает, ее сердце разрывается, и ее тоже кладут в эту же ладью вместе с мужем. Может, это воспоминание о том, как жен предавали погребению вместе с мужьями, не исключено и такое. Дальше мы знаем, что великий шаман и жрец Один наклоняется над телом сына и говорит ему что-то на ухо. Не известно, что он ему сказал, это великая тайна Одина. Затем этого ладью с телом Бальдра и его жены поджигают и отправляют в море. Смерть молодого бога вызвала трехлетнюю зиму и стала предвестием страшной катастрофы, которая должна вскоре разразиться. Локи, после убийства Бальдра, был подвергнут страшному наказанию. Он скован кишками своего убитого сына и волшебным образом прикован к камню, а над ним нависает страшная ядовитая змея, которая капает на него ядом, причиняя страшные мучения. Правда, его жена стоит рядом и держит чашу, чтобы яд не попадал на ее мужа, но ей приходится иногда выливать переполненную чашу. И в тот момент, когда она не держит чашу над мужем, яд попадает на Локки. Он извивается и сотрясается всем телом, и от этого происходят землетрясения. Когда приблизится мировая катастрофа, то Локки вырвется наружу, так же, как и мировой змей, и огромное количество других чудищ.

Фенрир, скованный цепями

В тексте из «Старшей Эдды», который называется «Прорицание вёльвы»[27], описано, что случится тогда. Произойдут все те вещи, которые, согласно предсказаниям разных времен, должны будут означать конец света. Нравы испортятся, люди перестанут заботиться друг о друге, брат пойдет на брата, будут природные катаклизмы. И тогда начнется последняя битва добра со злом – Армагеддон, битва дотракийцев с ожившими мертвецами, битва Ночного и Дневного дозора, то, что сулит нам Апокалписис, и то, что содержится во многих представлениях древних народов или отражается в образах, используемых в современной культуре. Все они схожи со страшным Рагнарёком, когда все чудовища, некогда загнанные богами куда-то в глубины земли, вырвутся наружу. Вот что предсказывает Вёльва:

И вот вырываются темные силы наружу! Фенрир – это волк, который связан богами. Появляются великаны ётуны, появляются инеистые великаны, которые живут в царстве мертвых.

Этот замечательный перевод сделал выдающийся специалист по скандинавской мифологии Елиазар Моисеевич Мелетинский.

Наступает катастрофа. Здесь видна очень распространенная мысль о том, что зримый упадок нравов – это предзнаменование конца света. Огромный великан Сурт принесет факел, который зажжет мировой пожар, и в нем сгорит весь мир. Дети Фенрира сожрут Солнце и Луну, боги будут сражаться с великанами, и все погибнут. Погибнет Один, сражаясь с Фенриром, а его сын, бог мщения Видар, убьет страшного волка. Погибнет Тор, сражаясь со змеем Ёрмунгандом, Локи погибнет, сражаясь со стражем богов Хеймдаллем. Погибнет все старшее поколение богов и все их противники – наступит конец мира. Но на самом деле, конечно нет. Как говорил Мирча Илиаде, весь мир – и Иггдрасиль, и боги – проходят вечные циклы, наступает кризис, все сотрясается, все сгорает, свершается вселенская катастрофа, но корни Иггдрасиля уцелеют, а в его корнях выживут мужчина и женщина, и от них родится новое человечество. Из моря поднимется новая земля, лучше прежней, засветит более яркое солнце. Из подземного царства выйдут те боги, которые ушли туда, выйдет светлый Бальдр, выйдет его брат Хед, и они примирятся несмотря на то, что Хёд был убийцей брата. Выйдут и другие боги, и начнется новая, светлая, прекрасная жизнь на обновленной земле.

Вот так одновременно мрачно и красиво был устроен мир, по представлениям скандинавов. Мир, который начался с огня и льда и который должен закончиться мировым пожаром и столкновением с ледяным царством мертвых. Всегда, когда читаешь о таких вселенских катастрофах, хочется сказать: наверное, творцы этих мифов сохранили какие-то воспоминания о нескольких первых миллиардах лет существования Земли, о том, как клокотали первобытные вулканы, о том, как вся земля покрывалась льдом, а потом оттаивала. Воспоминания о том, как страшный астероид ударялся в землю и погибали динозавры! И о многих других катастрофах космического масштаба, которые обрушивались на Землю! Но чьи это воспоминания? Конечно, трудно себе представить, каким образом люди могли узнать о том, что происходило за миллионы лет до них, но такие параллели выглядят красиво и производят впечатление. Оставим их под большим знаком вопроса. Будем надеяться, что до Рагнарёка еще далеко и мы успеем порадоваться жизни в нашем Мидгарде.

Современные кельтские, или гэльские, как их еще называют, языки находятся в сложном положении. Для того чтобы сохранить их, чтобы они по-прежнему оставались живыми, прилагаются огромные усилия, в это вкладываются деньги, есть школы, где преподают на гэльских языках, но английский на Британских островах и французский в Бретани вытесняют местные языки. Однако в этих регионах сохраняется удивительное отношение к традиции, к фольклору. То, что обычно связано с языком или с литературой, проявляется в другом – в том, например, как люди разных возрастов и профессий собираются регулярно вместе, чтобы танцевать ирландские танцы. Здесь по-прежнему бытуют представления о феях или лепреконах, которые приходят попить молока из блюдечка. Так или иначе, складывается ощущение, что традиция жива. Уточним, что речь пойдет прежде всего о верованиях, актуальных для Ирландии, потому что здесь их больше всего было зафиксировано и они лучше всего сохранились.

Лепрекон

О верованиях древних кельтов нам известно не так много, как хотелось бы. Больше всего мы знаем про галлов по той простой причине, что с ними в I веке до н. э. воевал Гай Юлий Цезарь, описавший их жизнь в своих знаменитых «Записках о Галльской войне». Цезарь написал довольно много, но мы не всегда понимаем, все ли он знал о своих противниках галлах, достаточно ли объективно он их описывал. Поэтому к рассказу Цезаря тоже стоит относиться осторожно. Оставили некоторые сведения о кельтах и их религиозных представлениях и другие античные авторы: римский поэт I века н. э. Лукан, римский писатель I века н. э. Плиний Старший, греческий географ II века н. э. Павсаний и др.

Помимо этого, довольно обширный материал предоставляет археология. Так, было обнаружено множество кельтских захоронений, надписей и поселений, дающих представление об их образе жизни и отношении к смерти. Очень многое мы узнаем и из средневековой литературы, в первую очередь ирландской, повествующей о древних героях и их подвигах. Это саги «Похищение быка из Куальнге», «Пир Брикрена», это «Книга захвата Ирландии», «Старина мест» и многие-многие другие.

Разумеется, нам хотелось бы знать побольше о кельтских мифах, об их представлениях о мире, но, к сожалению, мы совершенно не понимаем, как, по их мнению, был создан этот мир. Кельтские мифы о создании земли и неба, которые есть у греков, римлян, индийцев, у огромного количества других народов, до нас не дошли. Не знаем мы и того, что, по их представлениям, было на небе, хотя земной и подземный миры в ирландских мифах описаны очень обстоятельно. Также мы не знаем, каким видели кельты конец этого мира. Трудно сказать, означает ли это, что они просто об этом не думали, или это не было зафиксировано письменно, или же эти тексты просто до нас не дошли. Однако было записано многое другое, о чем мы будем говорить ниже.

Благодаря Цезарю и другим римским источникам мы знаем о нескольких галльских богах и о том, как их изображали. Мы знаем, что был бог Эзус, которому приносили жертвы, вешая их на деревьях, и это отчасти напоминает культ скандинавского бога Одина. Подобных совпадений со скандинавскими представлениями довольно много. Эзус описывается как бог войны, но при этом его связывали также и с торговлей, и с ремеслом. Имя его часто интерпретируется как «добрый бог». Его изображали стоящим рядом с деревом, держащим в руках что-то вроде серпа. Может быть, он срезает омелу, важное растение в культе друидов. Рядом с ним изображали быка, на голове и на спине которого стояли журавли. Со всеми этими изображениями явно были связаны какие-то мифы. Почему бык, почему журавли, что означает серп? Увы, все это нам неизвестно.

Помимо Эзуса, был еще бог Таранис, и его жертв сжигали. Его изображают в виде огромного бородатого гиганта. Судя по имени (Громовержец) и описанию, очевидно, что это бог, связанный с грозой и с громом. Существует также изображение Тараниса, попирающего ногой великана с нижней частью тела, как у змеи. Здесь легко заметить следы очень древнего индоевропейского мифа, который мы обнаруживаем у самых разных народов: борьба бога грома с неким змеем. Но, опять же, местные подробности этого архетипического сюжета нам совершенно непонятны.

Есть еще бог Тевтат (Тутатис), который был божеством – покровителем племени и однозначно ассоциировался с римским богом войны Марсом. Ему тоже приносили жертвы, но их топили. Эти трое богов – Эзус, Таранис и Тевтат – составляли, по мнению римских источников, триаду верховных галльских богов. И во славу каждого из них совершались человеческие жертвоприношения. И Цезарь, и многие другие авторы подробно и даже с несколько преувеличенным ужасом описывали те жертвоприношения, которые практиковали галлы. Немножечко странно, что римляне, любимым развлечением которых были гладиаторские бои, страшно возмущались жестокостью галлов. Галлы все-таки для них – дикари, и человеческие жертвоприношения – вопиющая дикость. А вот убийство на играх – нет.

Из этого рассказа и у нас складывается впечатление, что галлы были ужасны: они только и занимаются тем, что кого-то вешают на деревьях, сжигают, топят. Но человеческие жертвоприношения, конечно, на определенном уровне развития были практически у всех народов. И совершались они не каждый день, а только в тяжелых ситуациях. Здесь очень интересно, что, похоже, способ жертвоприношения связан с попытками «договориться» с природными стихиями: жертву подвешивают, стремясь умилостивить воздушную стихию, сжигают – в огне, топят – в воде. Есть также сообщения, что кого-то живьем закапывали в землю, правда, неясно, было ли это связано с культом какого-то бога. Но понятно, что разным стихиям они приносили разные жертвы.

Было еще множество богов, но от некоторых из них до нас дошли, к сожалению, разве что их имена, перечисленные каким-нибудь древним автором. От других богов сохранились лишь изображения, и мы не знаем даже их имен. Нам остается только надеяться, что, может быть, когда-нибудь благодаря новым находкам выяснится что-то большее.

Есть еще одно божество, изображение которого нам известно, и мы можем строить некоторые предположения о его имени и функциях. Это связано с удивительной находкой знаменитого серебряного котла из Гундеструпа в Дании. Дания – скандинавская страна, но здесь тоже попадаются кельтские находки. Этот котел специально изготовили для того, чтобы принести в жертву богам. Об этом свидетельствует то, что он был явно совершенно новым и покрытым странными, загадочными изображениями, в частности, там явно кого-то опускают в котел – возможно, приносят в жертву или отправляют в загробный мир. Котел сделали, покрыли интересными изображениями, а потом разломали на куски и бросили в болото. Надо заметить, в болота своих жертв бросали не только кельты, но и различные другие племена по всей Европе. И в болотах находят неразложившиеся останки людей, благодаря которым историки узнают и понимают очень много нового.

На этом котле из Гундеструпа изображен некий рогатый бог. Очевидно, это параллель, а может быть, и прямое изображение галльского бога, которого римляне называли Кернунн (Цернунн). Это существо – наполовину человек, наполовину олень, – а образ оленя тоже невероятно важен для кельтских мифов. Во всяком случае, это божество с рогами, и тут возникают удивительные параллели с греческим козлоногим и рогатым Паном, с индийским Шивой, которого в глубокой древности тоже изображали рогатым. Скорее всего, это покровитель земледелия, плодородия и охоты. Конечно, очень хотелось бы узнать связанные с ним мифы, но пока остается только изучать котел из Гундеструпа и другие изображения этого божества.

Хотя о кельтских богах нам известно не так много, но благодаря Цезарю и другим римским историкам мы знаем о знаменитых кельтских друидах. Про друидов рассказывали и рассказывают много любопытного, они столетиями возбуждают жгучий интерес ученых, дилетантов, поэтов и любителей эзотерики. Уже в XVIII веке в Англии был человек по имени Генри Херл, который объявил себя архидруидом и создал друидическое общество. Это общество существует до сих пор, его членами в разное время становились многие влиятельные люди, в том числе премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. Сегодня есть люди, якобы исповедующие друидическую религию, они облачаются в длинные белые одеяния, напоминающие привидение, и устраивают какие-то странные обряды, например, около Стоунхенджа, который они связывают с кельтскими друидами. Стоунхендж, как и другие мощные мегалитические постройки на территории Британских островов и полуострова Бретань (Ньюгрейндж и Карроумор в Ирландии; Эйвбери и Уэйлендз-Смайти в Англии; Круг Бродгара в Шотландии; Барненес в Бретани и другие), судя по всему, построили не кельты. Эти постройки были возведены тут еще в эпоху неолита и бронзового века, задолго до прихода кельтов. Другое дело, что потом они обросли огромным количеством мифов и легенд и использовались кельтами. Про Стоунхендж говорили, что его построил волшебник Мерлин, а про Ньюгрейндж – что это место входа в подземный мир и там живут кельтские боги и духи. Современные же друидические обряды – это, конечно, проявление искаженных представлений нового времени о далекой древности.

Друид

Что касается настоящих, древних друидов, от Цезаря мы знаем о них не очень много. Он полагал, что они были мудрецами, волшебниками, жрецами. Само слово «друид», вероятно, связано с кельтским корнем, означающим что-то вроде «знания, видения». Тайное, волшебное знание вообще было очень важно для кельтских народов, и друиды – это те, кто владели древним знанием. Также само их наименование связывают со словами, описывающими деревья. Значит, они ведали деревьями, знали что-то о деревьях, особенно о дубах. Деревья действительно окружены у кельтов ореолом особой святости. И очевидно, друиды совершали какие-то обряды. Судя по всему, прежде всего сакральной мощью у них были наделены дубы, что вполне понятно: всюду, где растут дубы, они воспринимаются как особые деревья. Кроме того, Плиний Старший в «Естественной истории» писал о том, что священным для друидов является растение омела, казалось бы, во всем противоположное дубу – маленькое, слабенькое. Друиды в определенные ночи золотыми серпами срезали омелу, растущую на дубе, и делали из нее некий чудотворный напиток. Особое отношение к омеле в какой-то мере сохраняется до сегодняшнего дня, и неслучайно из веток омелы делают украшения на Рождество. Но что именно это были за обряды, что за напиток, мы не знаем.

Стоунхендж

Точно так же у нас нет сведений о том, были ли друиды у других кельтских народов за пределами Галлии и Британии. Значит ли это, что их там не было и что друиды – это особая каста посвященных, существовавшая только у жителей Галлии и Британских островов, или же просто в других местах это не зафиксировали? Мы не знаем. Цезарь пишет, что друиды ездили учиться на Британские острова, где, по его словам, и сформировались их практики. Мы знаем из более поздних источников, что таким друидическим центром считался остров Англси рядом с побережьем Уэльса, и там действительно найдено очень много священных предметов и следов жертвоприношений. Уже по данным Средних веков мы знаем, что друиды действительно очень долго учились. До нас не дошли практически никакие тексты, раскрывающие основы этого учения друидов. Цезарь говорил, что они ничего не записывают специально, чтобы никто не узнал их тайны, и что молодые друиды, которые учатся у старших, все должны запоминать наизусть. Это тоже общая мировая практика. В течение многих веков в разных частях мира считалось, что самое священное и тайное знание не должно записываться, его следует передавать из уст в уста, заучивать наизусть. Это объяснимо, но из-за этого до нас не дошли гимны в честь богов, которые слагали друиды и которые они использовали во время своих обрядов. Друиды, судя по всему, были также чем-то вроде шаманов, а не просто мудрецами, которые ходят, омелу срезают и что-то из нее варят. Если верить рассказам древних кельтов, друиды обладали сверхъестественными способностями. Например, известно, что они ходили в одежде из птичьих перьев (а вовсе не в белых одеяниях, в которые обряжаются современные «друиды»). Говорили, что перья у жреца могли превращаться в крылья, и он взлетал на небо. Это типичнейшая шаманская практика по всему миру – в Сибири, в Америке, где угодно, – всюду верят, что духи возносят шамана на небо. Они, конечно, умели предсказывать будущее, знали множество добрых и зловещих заклинаний. Друиды все время находились на границе разных миров. Сохранились очень странные описания обрядов, когда, например, они должны были пожевать сырое мясо (сырое – это, конечно, знак принадлежности к подземному миру), тем самым как бы получить доступ к волшебству, а затем заснуть и во сне получить некое предсказание.

Плиний писал также о том, что друиды наблюдали за звездами, за движениями небесных светил, – и довольно долго считалось, что это известное преувеличение. Конечно, они же дикие были, омелу срезали… Но, например, в XIX веке на территории Франции нашли кельтскую табличку – так называемый «Календарь из Колиньи», из которого стало понятно, что они действительно хорошо знали астрономию, очень внимательно следили за звездами, за светилами и придавали этому огромное значение. Кельты разделяли месяцы, полумесяцы, дни на светлые и темные.

А теперь давайте переправимся через Ла-Манш, как сделали когда-то кельты, на Британские острова, где и сегодня сохраняется большая часть кельтской культуры.

Эти переселения кельтских народов на Британские острова, которые хорошо прослеживаются по археологическим находкам, удивительным образом отразились в ирландских мифах. Для древних ирландских представлений как раз эти рассказы о постепенном заселении острова невероятно важны. Такие легенды дошли уже до христианских времен и, на наше счастье, были записаны. Конечно, их, как и скандинавский эпос, записывали христианские монахи. Из этих записей мы понимаем, что ирландцы верили, что Ирландию завоевывали шесть раз. Шесть раз сюда приходили разные народы, и каждый раз появление очередного волшебного народа с разными удивительными существами что-то меняло на этом прекрасном острове.

Первое завоевание Ирландии произошло, как написали средневековые монахи, еще до Потопа, когда пришел некий народ, конечно же, волшебный, который вела некая богиня плодородия или войны Банба, а потом был Потоп, и все погибли, кроме одного человека по имени Финтан. Впрочем, его трудно назвать человеком в привычном смысле слова, потому что он прожил много веков, превращаясь в разных животных, потом снова превратился в человека и поведал уже следующей волне пришельцев о том, что было до Потопа. Это очень важная составляющая кельтских мифов – вечная изменчивость и текучесть, постоянные превращения одних существа в других.

А между тем из-за моря пришел другой народ во главе с неким Партолоном. Это племя завоевателей тоже расселялось по Ирландии, и благодаря их расселению появлялись долины и озера, то есть они придавали форму месту. Но все они, кроме одного, вымерли от некой чумы. Потом пришли люди, возглавляемые предводителем Немедом (его имя переводится как «привилегированный» или «святой»). Они тоже создавали долины и озера, осваивали разные виды хозяйствования, иначе говоря, цивилизация развивалась. Здесь возникает еще одна интересная подробность: рассказ о том, что сюда, в Ирландию, с далеких островов в океане приходили и потусторонние существа фоморы – что-то вроде демонов, духов подземного мира. Ту роль, которую для континентальных европейских народов играл лес, для ирландцев играл океан. Лес в Европе – это место, где живут сверхъестественные существа, отчасти потусторонний мир, где обитают предки, то есть волшебный мир. Ирландия, в отличие от континентальных стран, окружена водой, и здесь бытовали представления о том, что потусторонний мир находится за океаном. Это породило множество историй об островах в океане. В одной из них у фоморов на острове была стеклянная башня, где содержались заключенные. Во многих мифологиях стеклянные постройки – это признак архитектуры преисподней, загробного мира. Но вот фоморы проникают в Ирландию. Они угнетают народ Немеда и после многих сражений разбивают и почти уничтожают немедийцев. Дальше накатывается четвертая волна пришельцев – народ Фир Болг, – которые захватывают Ирландию, не воюя с фоморами.

И теперь с далекого Севера мира загадочным образом приходят племена богини Дану, Туата Де Дананн, потомки сына Немеда, изгнанного после поражения от фоморов. Роль Туата Де Дананн в ирландских и валлийских мифах будет огромной, они будут считаться богами. Эти люди Севера освоили магию, стали друидами, обладали волшебными способностями, не были подвержены старению и болезням. И вот эти волшебники пришли и победили Фир Болгов. Они принесли с собой четыре волшебных предмета. Один из них – это волшебный камень, который кричит, когда на него наступает законный король. Позже, очевидно, уже в историческое время, в церемонии коронации также появился некий камень, которому приписывались волшебные свойства и на который должен был наступить король, – кричал ли при этом камень, история умалчивает. Другой предмет – неотразимое копье, третий – неотразимый меч, и последний – котел бога Дагды (дословно «дающий бог»), который никогда не пустел. С помощью этих предметов Туата Де Дананн борются с фоморами. Хотя поначалу после прихода в Ирландию их отношения с фоморами были мирными, и даже королем Туата Де Дананн стал наполовину фоморец. Но затем начинается жестокая война, в которой сияющий бог Луг, связанный со светом, ремеслом и искусством, побеждает фоморов. Последние же, хоть и были побеждены, научили Туата Де Дананн земледелию, то есть те стали уже не только волшебниками, но и больше похожими на обычных людей.

Туата Де Дананн жили на территории Ирландии много лет, в стране уже было земледелие, развивались ремесла, страна была разделена на пять частей. Но тут происходит еще одно вторжение: из Испании приходит народ, который называется сыновьями Миля, то есть это смертные люди, которые потом и будут жить в Ирландии. Они постепенно завоевывают страну, и тут тоже не обходится без вмешательства высших сил. Они встречают трех богинь, Банбу, Фодлу и Эйри, сражаются с их мужьями, ирландскими королями. В конце концов они приходят с Туата Де Дананн к соглашению о том, что сыновья Миля заселяют верхний мир, а Туата Де Дананн уходят под холмы и заселяют нижний мир. Это необычайно обаятельная, чудесная деталь ирландской и, видимо, кельтской мифологии в целом, присутствующая и в валлийских мифах, и в Шотландии: холмы для них – это обиталище волшебных существ. Холм называется Сид, а обитатели этого мира под холмами – сиды. Здесь интересно то, что обычно в мифах под землей живут всякие чудища. А в представлении ирландцев это те самые Туата Де Дананн, племена богини Дану, почти такие же, как люди, только обладающие волшебными качествами и некоторыми сверхъестественными способностями. Их можно узнать по некой асимметрии. Например, если встречается тебе одноглазый человек или человек с одной рукой, то, скорее всего, он явился из-под холма, и его стоит поостеречься. Но они могут выглядеть и совершенно как люди. Есть огромное количество мифов об удивительных красавицах, которые вдруг являются герою на дороге или в лесу и могут увлечь его за собой в свой прекрасный дворец под холмом, где время проходит незаметно.

Но сиды могут жить и где-то на заморских островах – там тоже волшебное место. Существует знаменитая средневековая легенда о герое по имени Бран («Путешествие Брана»). Он вместе со своими спутниками отправился на некие острова, где встретил прекрасных женщин, которые заманили их к себе, и год они у них прожили, а потом стосковались по дому и взошли на корабль. Однако женщины их предупредили, чтобы они не ступали на землю. Когда они приплыли в родную Ирландию, местные жители сказали, что имя Бран знакомо им только из старинных легенд. И когда один из мореплавателей сошел с корабля и ступил на землю, он тут же обратился в прах, потому что, как оказалось, провел в волшебном мире сидов несколько веков. И тогда Бран развернулся и уплыл на своем корабле – очевидно, снова в волшебный мир, чтобы больше никогда уже не вернуться.

Туата Де Дананн, которые живут рядом, под холмами, могут заманивать к себе, а могут, наоборот, приходить в мир людей, вступать в брак с каким-нибудь знатным человеком, рожать от него детей. Иногда подобные легенды заканчивались тем, что в дальнейшем эта сида уходила, унося с собой ребенка, исчезала. Иногда же они и их дети оставались среди людей. И в Средние века в Ирландии было много знатных семейств, которые утверждали, что ведут свой род от Туата Де Дананн. Древние жители Британских островов были убеждены, что сверхъестественное находится совсем рядом, а границы между миром людей и миром волшебных созданий чрезвычайно зыбки и легко проницаемы – в обе стороны. В Средние века, когда ребенок долго плакал или рождался больным, то говорили, что вообще-то он был здоровеньким, просто феи его подменили. И неслучайно здесь наливали молоко в блюдечко для фей и для лепреконов, чтобы те не причинили вреда. Эти сверхъестественные существа, находящиеся рядом, создавали ощущение волшебства, постоянно присутствующего в мире. А друиды были в непрерывном контакте с такими существами.

Рядом с друидами находились еще поэты-филиды, которые в чем-то с ними смыкаются, а в чем-то представляют совершенно особую группу людей. Но это тоже были не просто поэты, а еще и историки, которые воспроизводили древние сказания, и маги, и они тоже очень долго учились. В Средние века здесь были специальные школы для поэтов: они обучались в темноте в закрытых помещениях, оторванные от обычного мира. Они должны были уметь писать особые стихи. Известно, что и друиды, и филиды могли написать прославляющую песнь, что, конечно, очень нравилось любому правителю, а могли написать злую песнь. Злая песнь могла быть очевидно несправедливой, зачастую просто клеветой, но слово поэта передавалось из поколения в поколение, – и этого боялись не на шутку, поэтому опасались обидеть друида или филида.

Когда великий герой Кухулин, о котором позже мы скажем немного подробнее, шел на свой последний бой и понимал, что впереди его ждет смерть, то враги требовали от него, чтобы он отдал копье, а он отвечал: «у тебя не больше нужды в нем, чем у меня». И тогда враг угрожает: «Я сложу злую песню на тебя, если ты не дашь его». Этого бесстрашный Кухулин вынести не может: он и правда отдает копье, просто не может его не отдать, но никто не указал, каким образом это следует сделать. Поэтому он кидает копье и пронзает самого филида и еще нескольких человек. Но он это делает из страха, что про него сложат злую песнь.

Есть множество удивительных рассказов о том, как филид, например, мог своею песнью убить человека, мог покрыть его тело волдырями, то есть навести порчу. Поэзия и магия здесь очень тесно связаны. Это своего рода волшебные заклинания, которыми владеют как друиды, так и филиды-поэты. Это магическая стихия, постоянно пронизывающая всю ткань этого мира.

Древняя магия, безусловно, была связана с окружающей кельтов природой. Ирландия была разделена на пять частей, и в каждой части существовало свое волшебное дерево, некое подобие Мирового древа. Были и священные животные. Самое волшебное и уважаемое среди них – это кабан или свинья, а свинопасы – это, конечно, тоже всегда колдуны. У бога Дагды есть неиссякаемый котел и огромная пиршественная зала в подземном мире, где вечно длится пир, примерно как у Одина в скандинавской Валгалле. Там жили две волшебные свиньи, которые по очереди росли и жарились. Это очень интересная вещь. Свинья (вепрь, кабан) всегда считалась волшебным существом, наверное, прежде всего благодаря тому, что свинья рожает очень много поросят и воспринимается как символ плодородия. Не случайно на Новый год едят свинину. Ее ели как на Руси, так и в Англии или в Испании. Кельтиберы в Испании оставили множество огромных каменных изображений кабанов, которые, конечно, имели сакральный смысл. И в Ирландии любимейшая еда – это свинина.

Другое священное животное – бык. У галлов быки изображались рядом с богами. У кельтиберов в Испании тоже есть огромные изображения каменных быков, например гигантские каменные быки из Гисандо IV–III веков до н. э. И у друидов был магический ритуал, который помогал им обрести пророческий дар: они распивали кровь жертвенного быка и ели его мясо и посредством этого обретали особую силу. И в жертву быка, конечно, тоже приносили очень часто.

Не менее волшебное существо – лошадь. По всему индоевропейскому миру лошади наделяются удивительным священным характером, и здесь тоже было так. В той же самой последней битве Кухулина сначала оказывается смертельно ранен один его конь. Он отрывается от колесницы и убегает в озеро. А почему в озеро? Потому что когда-то он вышел из озера, он тоже волшебный. Потом второй конь, также раненый, убегает в другое озеро. Один из величайших сюжетов древних ирландских мифов, ставший позже и частью ирландской литературы и живописи – это умирающий Кухулин. Он не хочет пасть перед своими врагами и поэтому привязывает себя к скале и умирает стоя. И, хотя он уже мертв, враги боятся подойти к нему, не удостоверившись вполне, мертв он или нет. И осмеливаются они на это, только когда птицы садятся на его плечи, – тут-то враги понимают, что он точно мертв, потому что живым он бы не потерпел такого. И когда они уже приближаются к мертвому Кухулину, его умирающий конь возвращается и мстит за своего хозяина, зубами и копытами убивая несколько десятков его врагов. То есть кони – это тоже совершенно особые существа. У древних ирландцев был обычай священного брака – хочется надеяться, что символического – между королем и белой кобылой. Эти священные обряды, связанные с конями, тоже удивительным образом перекликаются с похожими обрядами, которые существовали в индийском и в иранском мире, на другом конце индоевропейского космоса. Как это сохранилось на разных концах Евразии? Очевидно, это остатки очень древних сюжетов и обычаев.

Торос-де-Гисандо. Доисторическая каменная скульптура возрастом более 2000 лет, внесенная в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Авила, Кастилия-и-Леон, Испания

Если мир вокруг кельтов был настолько полон волшебства, то ясно, что круговорот жизни тоже подчинялся волшебным силам. В это верили древние люди везде и всегда. Для них вообще смена света и тьмы, смена дня и ночи была крайне важна. Ночь – это очень значимое и сложное время, когда происходят все волшебные события.

В Ирландии считалось, что в ночь осеннего праздника Самайна разные волшебные существа выходят на поверхность. С этим связана, например, история о знаменитом герое Финне Маккуле, которого в Шотландии будут называть Фингалом. У берегов Шотландии даже показывают Фингалову пещеру, но многие его подвиги связаны с Ирландией. Он тоже обладал сверхъестественными качествами, потому что однажды помогал своему учителю-друиду приготовить пойманного тем лосося мудрости. Первый человек, который попробовал бы мясо лосося, перенял бы от него всю мудрость мира. Финн обжег свой большой палец попавшим на него жиром лосося, тут же сунул палец в рот, и вся мудрость, которая была в этой капле жира, перешла к нему. И всякий раз в дальнейшем, когда ему нужно было что-то узнать, он сосал свой большой палец.

Однажды он явился в центр Ирландии, в священный город Тару. Те, кто читал «Унесенных ветром», помнят, что отец Скарлетт, приехавший из Ирландии, назвал свое имение в Америке Тарой как раз в честь этого священного ирландского центра. На Самайн король должен был устраивать торжественный пир именно в этом священном центре, и каждый раз из подземного мира, из Сида, выходил огнедышащий волшебный музыкант Айлен, который своей музыкой всех усыплял, чтобы никто не мог ему сопротивляться, и сжигал дворец. На следующий год дворец возводили заново – и он снова выходил, чтобы спалить его. Наконец пришел Финн, пососал свой палец и понял, что надо делать. У него было волшебное копье, которое он приставил ко лбу и потому не заснул, победил духа и спас священный дворец.

В общем, на Самайн волшебные силы вырывались наружу, но это традиционный мотив для любого подобного древнего праздника. В мире архаики праздник – это не наш праздничный день, а особое время, когда магические силы и сущности вырываются на свободу. Таких главных праздников у кельтов сначала было два: осенний Самайн и майский Белтайн. Позже возникло множество средневековых обрядов, связанных с 1 мая: выборы «майской королевы», Вальпургиева ночь, которая происходит с 30 апреля на 1 мая. Все они тоже уходят корнями в древний кельтский Белтайн или по крайней мере тесно с ним связаны. Позже прибавились еще зимние и летние праздники. Зимним праздником был Имболк, который уже в христианской Ирландии связали со святой Бригиттой, но на самом деле, конечно, он тоже был посвящен языческим богиням. И эти праздники как будто бы помогают двигать колесо мира, где все вечно повторяется: день сменяется ночью, тьма – светом, и так до скончания веков.

В этом удивительном волшебном мире действует множество героев, великих воинов, поразительных существ, потому что они, с одной стороны, как бы люди, но в то же время обладают сверхъестественными качествами. Самый знаменитый – уже не раз мной упоминавшийся Кухулин, который еще до рождения был уже совершенно необычным существом. Одна версия его рождения гласит, что он сын бога Луга, другая – что он родился от инцеста короля Конхобара и его сестры Дехтине (Дейхтир). Инцест – тоже очень распространенный сюжет, связанный с рождением волшебного героя, потому что он рождается не так, как все. И есть много странных и удивительных рассказов о том, как Кухулин не сразу воплотился окончательно, как он перерождался. Когда ему было семь лет и звали его еще не Кухулином, а Сетантой, все герои пошли в гости к волшебному кузнецу Кулану, а двор Кулана охранял огромный страшный пес, с которым никто не мог сразиться. И пока все взрослые пировали, семилетнего мальчика оставили дома, ему стало скучно, он тоже отправился к кузнецу, а там сидел гигантский пес. Сетанта сразился с этим псом и убил его, это был первый подвиг семилетнего мальчика. А когда Кулан возмутился, что собачку его убили, то Сетанта сказал, что он отслужит хозяину и будет несколько лет сторожем у волшебного кузнеца вместо пса, пока не вырастет щенок того пса. Так он и стал Кухулином, что значит «пес Кулана». Кстати, это не единственный герой, чье имя начинается на «ку-», то есть таких волшебных псов было много, Кухулин только самый знаменитый из них, и о его подвигах сложено множество саг. С одной стороны, он же вроде бы человек, а в то же время он совершает много удивительных подвигов, обучается военному искусству у волшебных учительниц в потустороннем мире, ему принадлежат волшебные кони. Когда читаешь ирландские саги, понимаешь, откуда взялась великая ирландская литература. Они полны такой странной, дикой, чарующей образности, такой фантастической энергетики, что ясно: их писали люди, ощущавшие присутствие волшебства постоянно, повсюду.

Как выглядел Кухулин? «Женщины Улада весьма любили Кухулина за ловкость в подвигах, за проворство в прыжках, за превосходство ума его, за сладость речи, за красоту лица, за прелесть взора его». А дальше уточняется, что это за красота была: «Семь зрачков было в королевских глазах его, четыре в одном глазу и три в другом. По семи пальцев было на каждой руке его, по семи на каждой ноге. Многими дарами обладал он: прежде всего – даром мудрости (пока не овладевал им боевой пыл), далее – даром подвигов, даром игры в разные игры на доске, даром счета, даром пророчества, даром проницательности… Три недостатка было у Кухулина: то, что он был слишком молод, то, что он был слишком смел, и то, что он был слишком прекрасен»[36].

Вот такое представление о прекрасном: семь зрачков, семь пальцев на руках и ногах. А один из многочисленных боевых приемов, которым Кухулин научился как раз в загробном мире, состоял в том, что он этой своей ногой с семью пальцами из-под воды метал рогатое копье во врага, и устоять против этого, конечно, никто не мог. «Он усвоил прием с яблоком, прием боевого грома, прием с клинком, прием движения навзничь, прием с копьем, прием с веревкой, прыжок кота, прыжок лосося, метание шеста, прием вихря смелого повелителя колесницы, прием удара рогатым копьем, прием быстроты, прием с колесом, прием сильного дыхания, геройский клич, геройский удар и встречный удар, бег по копью и стоянку на острие его, прием косящей колесницы, геройский изгиб острия копья»[37].

Представляете, как такой герой стоит на острие копья? А как он сражается? Так получилось, рассказывается в одной из саг, что пришлось ему сражаться со своим молочным братом и ближайшим другом Фердиадом. Много дней сражались они друг с другом, пока Кухулин стоял и защищал переправу через реку, потому что все остальные воины королевства, где он жил, не могли выйти на битву – они были больны магической болезнью, на них лежало проклятье. И Кухулин в одиночку защищал переправу от злобной королевы Медб и ее мужа Айлиля, которые хотели похитить у уладов волшебного быка. И вот он бился со своим другом Фердиадом, а один из его многочисленных приемов заключался в том, что он прыгал на щит противника ногами. Кухулин вообще, несмотря на всю его сказочную мощь, был маленького роста, и поэтому, наверное, он мог стоять на острие копья и мог прыгать на щит. Но еще одна важнейшая черта Кухулина – это то, что в бою он впадал в священную ярость, которой ничто не могло противостоять. Это тоже распространенный образ, существовавший у разных народов в Европе. Можно вспомнить скандинавских берсерков, которые впадали в ярость и разили всех подряд. Если не было врагов, они разили скалы, и в этом состоянии им не нужны были никакие доспехи. Наверное, древним кельтам, сражавшимся обнаженными, тоже была знакома такая волшебная ярость.

И когда Кухулин впадал в ярость, все его тело преображалось: «Все суставы, сочленения и связки его начинали дрожать… его ступни и колени выворачивались… Все кости смещались, и мускулы вздувались, становясь величиной с кулак бойца. Сухожилия со лба перетягивались на затылок и вздувались, становясь величиной с голову месячного ребенка… Один глаз его уходил внутрь так глубоко, что цапля не могла бы его достать; другой же выкатывался наружу, на щеку… Рот растягивался до самых ушей. От скрежета его зубов извергалось пламя. Удары сердца его были подобны львиному рычанию. В облаках над головой его сверкали молнии, исходившие от его дикой ярости. Волосы на голове спутывались, как ветки терновника. От лба его исходило “бешенство героя”, длиною более, чем оселок[38]. Шире, плотнее, тверже и выше мачты большого корабля била вверх струя крови из его головы, рассыпавшаяся затем в четыре стороны, отчего в воздухе образовывался волшебный туман, подобный столбу дыма над королевским домом»[39].

В общем, слушая это описание, нетрудно понять, почему все женщины королевства уладов были так влюблены в Кухулина. Как не влюбиться в такого красавца? А он в свое время посватался к замечательной девушке, прекрасной Эмер, и они сначала долго обменивались загадками (еще один распространенный сказочный мотив испытания героя), а потом полюбили друг друга. Ее отец, не желая выдавать дочь за Кухулина, дал ему множество сложных поручений, которые он выполнил. И, конечно же, в конце концов женился на Эмер. Потом, правда, он любил фею Фанд, и Эмер хотела убить ее. Посредством волшебства муж Фанд Мананнан Мак Лир разлучил Кухулина и Фанд и сделал так, чтобы они забыли друг о друге. С Кухулином происходило еще множество удивительных вещей, которые описаны в потрясающих ирландских сагах.

Чтобы дать чуть лучшее представление о фантастичности и диковинном разнообразии этого мира, приведем еще один фрагмент, описывающий, как Кухулин едет свататься к Эмер и девушке уже сообщают о приближении этого немыслимого красавца: «Еще вижу я колесницу из лучшего дерева, из витых ивовых прутьев, катящуюся на колесах из белой бронзы, высоки борта ее из звонкой меди, закругленные, прочные. Крепка кривая дуга, вся из золота. Две прочные плетеные желтые вожжи. Столбы на колеснице – крепки, прямы, как лезвия мечей. На колеснице вижу я темного, хмурого человечка[40], самого красивого из всех мужей Ирландии. На нем прекрасная алая рубашка с пятью складками, скрепленная у ворота, на белой груди его, пряжкой накладного золота; грудь его, вздымаясь, звучно бьется о пряжку. Сверху – плащ, белый с вплетенными нитями, красными и огненно-золотыми. Семь драконовых камней в глубине глаз его [вот эти семь его зрачков!]. Две голубовато-белые, как кровь, красные щеки, надуваясь, мечут искры и языки пламени…» Это упоительное и фантасмагорическое описание, кажется, может продолжаться бесконечно.

Вот таким удивительным, ни на что не похожим, иногда страшным, иногда смешным, иногда завораживающим был мир древних кельтов.

В заключение можно процитировать замечательные строчки английского писателя Гилберта Честертона, который написал про ирландцев, но, наверное, это имеет отношение ко всем кельтам: «Великие ирландские кельты – это люди, которых Бог создал безумными. Все их войны веселы, а все их песни печальны»[41].

Когда убили президента Кеннеди, американский политик Дэниэл Мойнихэн – тоже, как и Кеннеди, ирландского происхождения – сказал: «Я не думаю, что есть какой-то смысл быть ирландцем, если ты не знаешь, что мир рано или поздно разобьет тебе сердце». А с другой стороны, когда я вспоминаю тех жителей Ирландии, которые каждую среду собираются, просто чтобы танцевать свои древние ирландские танцы, я думаю, что, наверное, не так все грустно. И когда ты живешь среди холмов, под которыми скрываются удивительные существа, и знаешь, как вращается колесо мира посредством Самайна и других праздников, то, наверное, это не такая уж горестная жизнь.

Нам хорошо известны мифы Древней Греции – о создании мира, о героях, Геракле, Тезее, аргонавтах и множество других сюжетов. Нам знакомы мифы Скандинавии: Один, похищение меда поэзии, Тор с его потрясающими подвигами, убийство Бальдра и еще очень многое. Но у славян такие мифы не сохранились. Нам даже достоверно неизвестно, были ли они. Вполне возможно, что славянское общество просто не дошло до того уровня, когда мифы из отдельных разрозненных мифологических представлений складываются в последовательные циклы историй. И уж точно, к сожалению, оно не дошло до того момента, когда мифы стали записывать.

Между IX и XII веками славянские народы приняли христианство. О верованиях древних славян мы знаем прежде всего из «Повести временных лет», созданной древнерусским монахом-летописцем. В Исландии именно монахи записали огромное количество саг, повествующих, в частности, о древних языческих богах. Но на Руси, в Польше, Болгарии или в Прибалтике таких записей не оказалось. Известно нам только то, что летописец сообщает о языческом культе, описывая древнюю историю Руси.

Что еще нам может помочь? Рассказы путешественников, проезжавших через эти земли. Их было не так уж мало, и эти рассказы сохранились. Сложно понять, насколько правильно они понимали и фиксировали то, что видели, но в любом случае эти свидетельства бесценны. Так, у нас есть сведения, хотя и поверхностные, о балтийских славянах, которые оставили Адам Бременский (его труд «Деяния архиепископов Гамбургской церкви», около 1076), продолжатель его труда Гембольд из Босау (он написал «Славянскую хронику», около 1171), а также Саксон Грамматик («Деяния данов», около 1208). Сохранились церковные поучения против язычества, в которых также упоминаются некоторые верования. Есть немногочисленные археологические находки, есть фольклор, особенно собранный в XIX – начале XX века, в котором отразились старые верования. Предельно осторожно, но все же, пытаясь лучше понять древнеславянский культ, можно иногда сравнивать верования славян с верованиями других индоевропейцев. Из всего этого путем очень сложной, огромной и кропотливой работы ученые реконструируют сведения о древней религии. К полученным результатам подобных реконструкций также стоит относиться критически, потому что ученые могут многое не понять и неверно интерпретировать. Тем не менее, благодаря трудам множества фольклористов, этнографов, историков, филологов, открыт и существует огромный мир славянских верований, и это уже замечательно.

Но из-за того, что надежных сведений мало, а имеющиеся данные часто противоречивы и расплывчаты, существует множество выдумок о религии древних славян. Иногда они безобидны, иногда достаточно вредны, но всегда строятся на совершенно призрачном основании. В каком классе ни спросишь учеников: «Каких вы знаете древних славянских богов?», обязательно кто-то назовет Леля или Ярилу. Лель – это вообще выдумка ученых XVI–XVIII веков, опровергнутая уже в XIX веке. И очень большой вопрос, был ли у славян бог по имени Ярила, или так называли некое сверхъестественное существо, или это вообще персонификация летнего праздника. Перед нами – характерный пример того, как романтические выдумки прошлых веков закрепились и повторяются.

Существует куда менее приятное и, к сожалению, куда более распространенное представление о том, что о славянских верованиях можно узнать из до сих пор очень популярного древнего языческого текста под названием «Велесова книга». Но одни ученые уже в 1960 году впервые доказали, а другие с тех пор неоднократно подтверждали тот факт, что этот текст – позднейшая подделка. На этот счет сегодня не осталось ни малейших сомнений.

Был такой представитель первой эмиграции Юрий Миролюбов (1892–1970) – писатель, литератор, который утверждал, что другой эмигрант, с которым он дружил, живописец Федор Изенбек (1890–1941), во время Гражданской войны в 1919 году обнаружил в некоем разоренном поместье странные деревянные дощечки, на которых были какие-то письмена. Он сразу понял невероятную значимость этих табличек-дощечек, сложил их в мешок и – при том, что мешок должен был получится довольно большим – с тех пор таскал их за собой. А вокруг между тем бушевала Гражданская войн: отступление Белой армии, уход белых из Крыма, эмиграция… В конце концов Изенбек довез дощечки до Европы. Правда, архив Изенбека сохранился в музеях и частных коллекциях, но никаких табличек там нет. Они якобы пропали во время нацистской оккупации Бельгии после смерти их владельца. А вот Миролюбов якобы внимательно переписал эти таблички, что-то даже сфотографировал, прочитал и узнал из них многое об истории и религии древних славян.

Таблички эти, как видно на рисунках или фотографиях, написаны немного измененной кириллической письменностью. Хотя считается, что это дохристианский текст, но почему-то пишется он древнерусской кириллицей, появившейся после крещения Руси. Причем некоторые буквы написаны так, как они стали выглядеть только в XV веке. Еще они привязаны к верхней линии, как в индийских текстах, написанных на санскрите. Это было сделано, чтобы показать индийский ведический характер текстов и таким образом связать славян с индийскими ариями. С точки зрения лексики в тексте перемешаны чешские, польские, древнерусские слова, вставлены имена индийских богов, там все неправильно с точки зрения грамматики и истории развития славянских языков.

Было бы великим счастьем, если бы сохранилась подобная книга с рассказами об истории древних славян и их богах, но увы, такой книги нет.

Памятник Владимиру Великому. Москва, Россия

Из сохранившихся источников и по реконструируемым данным нам ничего не известно о том, как, по мнению древних славян, возник, как устроен и как в конце концов погибнет наш мир. Но мы можем, по крайней мере, представить отдельных богов и всевозможных сказочных существах, населявших мир славян.

Что нам известно о древних богах Руси из летописи? Есть упоминания о том, что славяне поклонялись идолам. Говорится также про восстание, которое подняли ярославские волхвы (языческие жрецы). Есть определенная конкретика и в повествовании о том, что сейчас историки называют «Первой религиозной реформой Владимира» («Второй» реформой будут называть Крещение Руси).

Князь Владимир еще до принятия христианства победил своего брата Ярополка и стал княжить в Киеве. Там он совершил очень интересную вещь. Если верить летописцу, это было в 980 году, и Владимир поставил на высоком берегу Днепра рядом со своим теремом идолы шести богов. Примерно на этом месте археологи нашли следы древнего капища – здесь явно было святилище, где приносили жертвы, совершались какие-то обряды. Летописец свидетельствует, что приносились даже человеческие жертвы. Следы подобных открытых святилищ археологи находят и в других местах, в том числе и под Новгородом, где было знаменитое языческое святилище Перынь, а потом появился монастырь Перынский скит. Но никаких изображений этих поставленных Владимиром идолов не осталось, и остатков их не сохранилось, так как они были деревянными.

У нас нет никакой информации о том, как выглядели древнерусские боги. Если остались описания некоторых балтийских, о которых мы скажем немного позже, то о древнерусских нет почти ничего. Сколько у них было голов, лиц, рук? Изображались ли вместе с ними какие-то животные? Летописец не упоминает об этом. Может быть, он просто счел неправильным писать про этих мерзких идолов, мы не знаем. Как выглядели их головы? Одна из немногих подсказок – это Збручский идол (предположительно X–XIII века). У каменного изваяния, найденного в реке Збруч в XIX веке, которое сейчас хранится в Краковском музее, целых четыре головы, а само оно представляет собой столб, состоящий из нескольких ярусов. На этих ярусах располагаются какие-то непонятные изображения: женщины, мужчины, разные предметы. Все это толкуется разными учеными по-разному. Нет даже общего согласия по вопросу о том, славянский ли это идол. Но Збручский идол дает нам хотя бы примерное представление о том, как могли выглядеть боги, которым поклонялись на Руси.

Збручский идол

Славянский бог Перун, вырезанный на деревянном столбе

Когда Владимир через восемь лет принял христианство, то, по рассказам того же летописца, приказал идолов изрубить или сжечь, а статую главного бога Перуна бить палками и бросить в Днепр. Он плыл по Днепру, а дружинники отталкивали его от берега, чтобы где-то ниже по течению статую не прибило к берегу и люди ее не вытащили.

В летописи сохранился список поверженных богов. Мы можем предположить, что боги, упоминаемые летописцем, приведены им по мере убывания значимости. Первым он называет бога Перуна, которого Владимир поставил выше всех. Про Перуна мы знаем больше, чем про других богов. Во-первых, летописец сообщает, что это был идол с золотыми усами и серебряными волосами. Он был седой, очевидно, старец. Во-вторых, лингвистические данные, которые довольно сильно помогают тем, кто пытается разобраться в древних славянских богах, говорят о том, что слово «перун» в славянских языках связано с громом. Сам этот древний корень означает «ударять». Выражение «метать перуны» сохранялось на Руси достаточно долго. Так что Перун – это бог-громовержец.

Владимир поставил его выше всех, потому что богов-громовержцев, как правило, очень чтят люди военного сословия. Это был бог понятный и важный для его дружины. Перун – славянский аналог Зевса, Юпитера, Тора, Индры и т. д. Любопытно и удивительно еще и то, что днем Перуна считался, вероятно, четверг[42]. Точно так же, как четверг – это день Юпитера, день Зевса, день Тора – других богов-громовержцев. Всем нам известное выражение «после дождичка в четверг», такое, казалось бы, простое и ясное, тоже уходит, скорее всего, глубокими корнями в те времена, когда люди поклонялись Перуну. Почему его день именно четверг, остается загадкой.

Судя по всему, его деревом был дуб, как и у других громовержцев. Есть разные рассказы путешественников – не столько про древнюю Русь, сколько про балтийских славян – о том, что там был бог, которому поклонялись в дубравах, среди дубов. Мы можем вспомнить, что дуб – одно из священных деревьев Зевса. Животные славянского громовержца – это, видимо, бык и петух, потому что есть отрывочные сведения о принесении Перуну в жертву именно этих животных. Таким образом, очевидно, что Перун заведовал грозой и дождем. Считалось, что весной первый дождь подает именно Перун, тем самым как бы открывая землю. И все сказочные и обычные обитатели леса, которые на зиму уходят под землю, выходят на поверхность, потому что Перун ее раскрыл.

В более поздние времена, когда жители Руси вроде бы забыли про Перуна и уже считали себя христианами, они все равно были убеждены, что гром возникает не просто так, а потому, что Илья-пророк едет по небу в своей огненной колеснице. И пророк Илья, конечно, взял на себя многие функции Перуна. Так же и другие святые получили функции прежних богов. Этнографы отмечают обычаи, связанные с защитой от грозы накануне Ильина дня. Гроз, естественно, всегда очень боялись, особенно в начале августа, когда они как раз часто бывают и идет сбор урожая. Это всегда рискованный период: если будут дожди, сено может сгнить, урожай пропасть на корню. Поэтому в Ильин день полевые работы были запрещены, чтобы не оскорбить Илью-пророка. Человеку, который решил отправиться в поле в этот день, могло достаться от его односельчан. Если все же было много гроз или шли сильные затяжные дожди, то крестьяне шли в церковь и молились Илье-пророку. Могли и быка зарезать в честь него. Бык – это огромное богатство, но всем было понятно: чтобы уберечься от грозы, надо угостить Илью-пророка. По сути, это было смешением древней традиции жертвоприношений Перуну с христианскими верованиями.

Судя по многочисленным фольклорным сведениям, намекам, параллелям из других мифологий и т. д., можно предположить, что важнейшим мифом, связанным с Перуном, было повествование о его борьбе с неким змеевидным божеством. Борьба бога-громовержца со змеем – очень важная легенда в разных мифологиях. Похоже, что что-то в этом роде было и у славян тоже. Но что это был за змей, неизвестно.

Кто стоял рядом с Перуном и упоминается после него в перечне летописца? Он перечисляет нескольких богов, про каждого из которых мы знаем очень мало. Следующим стоит бог с непонятным именем Хорс. Можно было бы подумать, что Хорс – это лошадь. Но это, скорее всего, иранское имя. Возможно, какой-то чужеродный бог. Он мог быть включен Владимиром в пантеон, потому что в Киеве существовала большая восточная община. Бог этот имел отношение к солнцу, но больше мы о нем практически ничего не знаем.

Дальше перечисляются несколько явно связанных между собой богов. Есть Даждьбог, про которого мы тоже знаем совсем мало. Но очевидно, судя по имеющимся упоминаниям, это бог, также связанный с солнцем. Уже по его имени понятно, что он дает жизнь, благосостояние. Кто это еще может быть, если не солнце? Есть и другой вариант перевода имени как «бог света». Его называют еще сыном Сварога, бога небесного огня, про которого и вовсе имеется лишь одно упоминание. Но самого Сварога в списке идолов князя Владимира уже нет. Почему, неизвестно. Мы даже не знаем, был ли он богом или просто неким мифическим образом.

Дальше следует совсем загадочный бог Стрибог, который, с одной стороны, как-то связан с Даждьбогом, а с другой – с ветром, воздухом и атмосферными явлениями и явно является небесным божеством. Увы, мы больше практически ничего про них не знаем. Может быть, Хорс, Даждьбог, Стрибог – это вообще разные воплощения одного и того же солнечного божества? Такие объединения вполне возможны. Знаменитый исследователь славянской духовной культуры, великий фольклорист XIX века Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871) считал, что у славян до христианской эпохи дошли остатки религии, в центре которой было поклонение солнцу. Сегодня эта версия считается явно устаревшей. Но то, что у славян существовал какой-то важный солнечный бог, не вызывает сомнения.

Дальше в этой компании стоял еще один бог с загадочным именем Симаргл. По разным версиям, это имя могло быть либо иранским заимствованием, либо состоять из двух слов, значения которых могли быть весьма различны. И про него нам опять ничего не ясно. Рассуждая чисто лингвистически, ученые пришли к сопоставлению его с волшебной птицей иранских мифов Симург, которая напоминает орла. Орлы – это всегда важные птицы и важные божества. Симург – волшебное существо, покровитель и защитник многих людей. При этом это птица. Может быть, Семаргл – это какое-то отражение Симурга? Это красивая версия, и за неимением лучшей соблазнительно остановиться на ней.

Симаргл. Изображение с браслета неизвестного мастера. XII–XIII вв.

И, наконец, единственное известное нам женское славянское божество, чье изображение тоже стояло в этом ряду, – это Мокошь. Как и многие другие женские божества, она была тесно связана с водой. Есть предположение, что Мокошь воспринималась как супруга Перуна, хотя ни летописец, ни другие источники об этом ничего не говорят. Сравнение с другими мифологиями индоевропейцев тоже не дает оснований для этого.

Мокошь претерпела ряд интересных метаморфоз, как и многие другие божества. Функции Мокоши – женское начало, все, что связано с водой, с женскими занятиями, с деторождением и с продолжением жизни – в христианском мире во многом взяла на себя Параскева Пятница. Поклонение этой славянской святой вобрало в себя культы византийской святой III века Параскевы Иконийской и святой X века Параскевы Сербской. Ее житие существовало задолго до крещения Руси. Само имя Параскева значит «приготовление»: так в Евангелии называется пятница, день перед иудейской субботой. Удивительно, что пятница – это день Венеры, день Фрейи, то есть женских божеств. И Параскева – тоже пятница. В наследство от древней Мокоши и от других существ вроде русалок, о которых пойдет речь ниже, она получила длинные распущенные волосы – важнейший признак женского сексуального начала. Она прядет – и это тоже традиционно магическое занятие. Поэтому по пятницам нельзя прясть, но и нельзя оставлять недопряденную кудель, потому что Параскева придет, и допрядет за тебя, и рассердится. Нельзя стирать, нельзя мыть пол. Почему-то это тоже способно разгневать Параскеву. И здесь мы видим отзвуки древних представлений о связи Мокоши и воды.

Список богов у летописца на этом завершается, но пантеон славянских богов ими не ограничивается. Очень интересно, что в этом авторитетном списке нет одного бога, про которого мы точно знаем, что он в Древней Руси был и его очень высоко ценили. Это бог Велес (Волос). Владимир ставит изображения шестерых богов, а Велес среди них не упоминается. Почему? Киев, как известно, стоит на очень высоком берегу Днепра: есть верхняя часть города, где стоял княжеский терем, а есть низ, у самого Днепра, который потом будут называть Подолом. Где-то здесь внизу, на Подоле, который всегда считался торговой частью города, стояла статуя Велеса. Почему его место не наверху, а на Подоле? В отличие от Перуна, Даждьбога и других небесных богов, Велес – бог земной. Несомненно, он также воспринимался как владыка царства мертвых. Но с Велесом связано такое количество совершенно различных, но в то же время достаточно связанных друг с другом представлений, что, размышляя о нем, как будто заглядываешь в бездонную глубину.

Судя по тому, что известно о Велесе из разных заклинаний, обрядов и т. д., это бог, которого часто представляют в змеином виде. Змея, конечно, всегда выходит из-под земли, как Змей Горыныч. Хотя есть мнение, что змеиным богом был не Велес, а какое-то другое неустановленное божество. С другой стороны, Велес – шерстяной и мохнатый. Совершенно ясно, что он очень тесно связан с медведем. А медведь – это особый гигантский мир представлений. Медведь – это чрезвычайно архаичный, со времен неандертальцев почитаемый тотем, о чем говорилось уже в первой главе.

В Восточной Европе медведей водилось очень много. Здесь было колоссальное количество обрядов, обычаев, сказок, связанных с медведями. Медведя, конечно, боятся: он хозяин леса, старый дед, великий правитель. Как и Велес. В то же время о медведе говорится невероятно много хорошего. Как мы знаем, имя медведя всегда боялись произносить, оно было табуировано. Одно из многочисленных прозвищ медведя – «лесной архимандрит». В этом страшном, жутком медведе есть что-то священное. Во многих северных деревнях говорили, что медведь – от Бога. Охотники считали, что собаки лают на медведя не как на зверя, а как на человека. Медведь – почти человек. Неслучайно есть столько сказок, где медведь крадет девушку, и она живет у него. Понятно, что он с ней сожительствует. От этого союза рождаются разные герои – богатыри, великаны и т. д.

Медведь в представлениях славян очень тесно связан с липой, а липа – это невероятно важное дерево. Например, медведь может жить под липой. Наверное, все помнят сказку про медведя, бредущего на липовой ноге, которой он заменил отнятую у него лапу. Это тоже неслучайно. Медведь и липа – это понятия, тесно связанные с волосяным, шерстяным Волосом (Велесом), которому некогда поклонялись.

В своей медвежьей ипостаси Велес царит в лесу. А лес для охотника – это пропитание. В то же время Велес в образе змея – это, конечно, подземный мир. Поэтому пропитание охотников и связь с предками – все это было тесно переплетено с фигурой Велеса. Поэтому он и был так популярен среди славян.

Итак, наверху, выше всех остальных богов стоит Перун. Велес пребывает где-то внизу. Это два вечно связанных между собой, вечно борющихся божества-антагониста.

С Велесом произошла невероятно интересная вещь. В России считалось, что покровитель скота – это святой Власий. Понятно, что перенос почитания Велеса как покровителя сначала леса, а потом и скота на святого Власия был связан с созвучием имен. Сам святой Власий Севастийский изначально считался помощником при лечении болезней горла. Хотя, согласно его житию, и животных он тоже благословлял и исцелял. Но, помимо этого, часть функций Велеса взял на себя Николай Угодник. Велес как существо змеиное был связан с золотом и покровительствовал торговле. Эти же функции присущи и святому Николаю. Он на Руси также считался хозяином подземного мира.

Так что в случае Велеса и Власия / Николая Угодника мы видим ту же динамику изменений, что и с образами Мокоши и Параскевы Пятницы, что с Перуном и Ильей-пророком. Хотя после крещения Руси эти божества вроде бы были забыты, но фактически они продолжали жить. На Руси существовало странное смешение христианских и языческих представлений и культов. Люди, хотя и не сразу, но приняли христианство, однако осталось множество древних верований, смешавшихся с христианскими. Выдающийся филолог, специалист по славянскому фольклору Никита Ильич Толстой писал об этом так: «Белорусская или полесская крестьянка, почитающая св. Николая Угодника и в то же самое время производящая различные манипуляции, чтобы уберечься от ведьмы, скажем, в Купальскую ночь или в другую пору, не поклоняется двум богам – Богу и Мамоне, а имеет свое определенное отношение и к одному, и к другому миру. Эти отношения, в ее представлении, не противоречивы, они естественно дополняют друг друга»[43].

В общем-то, это практически все, что мы знаем о богах Древней Руси. Но немного больше известно о богах балтийских славян. Однако из-за обрывочности сведений до нас в основном дошли только имена местных богов. Был бог Свентовит (или Святовит), который, судя по разным сведениям, считался главным и был богом войны. По сей день идут споры: Свентовит – это другая ипостась Перуна или какой-то похожий бог? Не исключено, что это действительно просто другое имя Перуна. Еще мы знаем, что со Свентовитом связан белый конь и ритуал гадания, при котором устанавливали ряды копий, смотрели, какой ногой по ним пойдет конь, и, исходя из этого, определяли, ждет ли в бою победа или поражение. В храме Свентовита на острове Рюген, как пишут путешественники, стоял идол божества с четырьмя головами. То есть мы можем предположить, что он смотрел на четыре стороны света.

Еще был бог Радегаст (Радогост), которого часто ассоциируют со Сварогом или со Сварожичем. Возможно, Радегаст – это просто эпитет Сварожича, который сочли именем. Есть изображение, где у него на голове сидит какая-то птица с распростертыми крыльями. Был также бог Триглав, которому в жертву приносили вороного коня и у которого была золотая статуя. Триглав был явно тесно связан со Свентовитом. Возможно, они находились в конфликте, и Триглав был аналогом Велеса, а Свентовит – Перуна. Дальше был Яровит (Геровит), бог войны и плодородия, которого все путешественники сравнивали с Марсом. У него был золотой щит, который в мирное время никто не имел права поднять, а во время войны его поднимали и несли впереди войска. Был бог Руевит (Ругевит), тоже связанный с войной. Его изображали с семью лицами, с семью мечами у пояса и с восьмым мечом в руке. Если верить путешественникам, то стены в его храме были завешены пурпурным занавесом. Есть мнение, что Руевит и Яровит – это один бог с двумя именами. Также были боги Поревит и Поренут, о которых мы знаем только то, что они составляли какую-то триаду вместе с Руевитом. Может быть, это три разных ипостаси одного бога. Причем у Поревита было пять голов и не имелось оружия, а у Поренута четыре лица на голове, а пятое – на груди. Левой рукой он касался лба, а правой – бороды. Был бог Прове, у которого вообще не было храма, и ему поклонялись в священных дубравах. (Так же, к слову, обстояло дело и со всеми богами на Руси.) Прове обычно связывают либо с Перуном, либо с Поревитом. Был еще Припегала, которому приносили жертвоприношения с плясками и дикими воплями. Было в этом что-то дионисийское, но подробностей мы не знаем. Была богиня Подага, о которой вообще ничего не известно. Была богиня, судя по всему, жизни и плодородия по имени Жива.

Радегаст. Иллюстрация к книге «Мифология славянская и российская» А. С. Кайсарова, 1804 г.

Дальше мы вступаем в об-ласть фантазий. Например, многие ученые и литераторы, исходя из этих рассказов, делали вывод, что у балтийских славян были боги Белобог и Чернобог. Это отразилось в романе Нила Геймана «Американские боги», где действуют два таких бога. Но, судя по всему, в реальности у славян ничего подобного не было. Может быть, какой-то бог был связан с белым цветом, а какой-то – с черным. Как, скажем, Свентовит и Триглав. Но Белобог и Чернобог определенно придуманы. Точно так же, как, скорее всего, придуман бог Ярило. Была сила, связанная с солнцем, с плодородием. Но бога такого не было.

Великий лингвист и специалист по фольклору Владимир Яковлевич Пропп использует замечательное понятие «недоразвившиеся божества». Он считал, что славяне сначала прошли этап поклонения животным или деревьям. Огромное количество обрядов было связано с растениями. Например, заламывание березы, закудрявливание. В детстве меня очень шокировала песня: «Я пойду, пойду погуляю, белую березу заломаю». Но ведь деревья ломать нехорошо! На самом деле «заломать» – это не сломать, а закрутить кольцо из веток. Иногда дерево к земле привязывали и закрепляли. Пропп считает, что таким образом получали энергию, идущую из земли. Вспомним упомянутую нами в разговоре про медведя липу. Липа считалась священным деревом с древних дохристианских времен. Если нужно было получить так называемый живой огонь для обрядов, например, чтобы заново разжечь огонь в очаге на Новый год, терли липовые палочки. Конечно же, говорили о том, что липа лечит, защищает от злых духов. Считалось, что липа – это дерево Богородицы, она отдыхает под ним, когда спускается на землю. В славянском мире главные деревья – это береза, липа и дуб. Культ хвойных деревьев развивался намного севернее.

Владимир Яковлевич Пропп, русский филолог, 1928 г.

Пропп считал, что на следующем этапе появилось поклонение силам, принимавшим все более антропоморфный облик. Что такое Масленица? Это зима или смерть? Или это какая-то кукла? Кострома, которая связана с костром, – тоже что-то вроде куклы. А кто такой Купала? Часто говорят, что Купала – это бог. Но такого божества не было, был праздник Купалы, связанный с огнем и с водой, не более того. Это, по мнению Проппа, и есть недоразвившиеся божества. И если бы не пришло христианство, то дальше последовало бы развитие культа, появились бы действительно антропоморфные божества и сюжеты, связанные с ними. Но этого не случилось.

Об этих представлениях мы можем судить по сохранившимся обрядам, обычаям, где-то прослеживаемым вплоть до сегодняшнего дня или, к счастью, очень хорошо зафиксированным в XIX – начале XX века, когда они еще были живыми. Но мы обязаны учитывать, что нашим суждениям о них присущи такие же ограничения, как и в отношении первобытных людей. Мы можем пытаться понять представления первобытных людей по обычаям сегодняшних народов, живущих архаической жизнью. Но это все равно разные общности. Так и обычаи русских крестьян XIX века дают некоторое представление о культе древних славян, но это далеко не одно и то же.

Славянский мир был наполнен недоразвившимися богами, духами, связанными со стихийными силами и природными объектами, с огнем, с деревьями. Очень интересны представления о колодцах и вообще о воде. Невероятное количество обрядов, историй, сказок, представлений, связанных с водными источниками, видно по всему славянскому миру. С колодцем очень тесно связана была богиня Мокошь. Колодец, ключ – это как бы портал, ведущий в буквальном смысле в подземный мир. Поэтому к колодцу приходят покойники, которым нет покоя на том свете. В некоторых местах считали, что тем, кто хочет увидеть тени своих умерших родных, надо в определенные дни смотреть в колодец. Если надо вызывать дождь, то, конечно же, это делать нужно возле колодца. Есть очень интересное наблюдение у Н. И. Толстого, указывавшего, что все источники воды в представлении славянского мира связаны между собой: подземная вода, вода, падающая с неба, вода в колодце составляют единство. И если нет дождя, то это значит, что где-то закупорились сосуды. Поэтому, если у колодца совершить правильный обряд, то и с неба пойдет вода.

Конечно, здесь, у колодца, появляются русалки, которыми обильно населен славянский мир. Когда мы говорим «русалка», то немедленно представляем себе женщину с рыбьим хвостом. Однако это образ не из славянского мира, а, скорее, Русалочка Андерсена. Но вот у Пушкина, как известно, русалка почему-то на ветвях сидит. Во многих детских книжках можно обнаружить русалку, которая сидит на ветвях и свешивает вниз хвостик. Когда герой юмористической повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» попадает в Изнакурнож (музей Института Чародейства и волшебства), где творятся странные вещи, то в какой-то момент на него с веток дуба сыплется сухая рыбья чешуя. Понятно, что где-то там, наверху, обитает русалка, про которую заводит свою песнь говорящий, но по-стариковски забывчивый кот. Однако все это современные образы, порождение XX–XXI веков. Русалки из славянского фольклора рыбьих хвостов не имели.

Выдающийся специалист по фольклору Дмитрий Константинович Зеленин (1897–1954) собрал невероятный материал о русалках. Из этого материала видно, что их все представляют по-разному, и по крайней мере на севере русалки далеко не красавицы.

Еще один знаменитый образ русалки – в повести Н. В. Гоголя «Майская ночь, или Утопленница». Там это прекрасные девушки, которые водят хороводы близ воды, и они скорее похожи на то, как представляли русалок на юге России и на Украине. Чем севернее, тем больше, тяжеловеснее, толще становятся обитающие в этих краях русалки (хотя и тут не без исключений). Но главная объединяющая их черта – распущенные длинные волосы, которые они неторопливо расчесывают, – как Параскева Пятница, как Мокошь или как Лорелея на Рейне, – эта их особенность остается неизменной. Неслучайно разные религии требуют от женщин покрывать голову: волосы всегда связаны с женской сексуальной мощью и магической энергией. На Руси женщина могла появиться на людях с распущенными волосами только в исключительных, трагических ситуациях. А у русалок волосы еще к тому же зеленого цвета, то есть цвета растительности. Впрочем, упоминания о зеленых волосах появляются в более позднее время. Русалка может быть здоровенной и толстой теткой, а может быть молодой девушкой, но еще один из характерных ее атрибутов – огромные груди. Иногда даже говорится, что она эти груди забрасывает за спину.

Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Майская ночь или утопленница». 1912 г.

Тут уместно вспомнить храм Артемиды Эфесской – великое святилище в Малой Азии эпохи Античности, где, как считается, Артемида была изображена с огромным количеством грудей. Почему? Она питает собой весь мир. Наверное, это сходство объясняется представлениями о русалках – пусть не божествах, но духах растительности, которые тоже питают этот мир. При этом они так же, как Лорелея, как Артемида или как их братья эльфы, танцуют, веселятся, поют, водят хороводы. Но в то же время с русалкой лучше не связываться: она может защекотать до смерти. Вроде бы она веселится, но может заманить юношу с собой под воду, и он погибнет. Можно вспомнить, как ирландские феи забирают под холмы удальца.

Русалки живут в разных местах. С одной стороны, они связаны с водой. Иногда говорят, что русалка – это жена водяного, а иногда – жена лешего. Потому что они живут и в воде, и в лесу. Зимой они с лешими уходят под землю и возвращаются, когда Перун раскрывает землю. В образе русалок смешались представления как о духах природы, так и о молодых девушках и юношах, которые слишком рано умерли и остались неупокоенными. Все они могут представлять для людей опасность, хотя порой от них можно получить помощь.

И. Я. Билибин. «Русалка». Иллюстрация. 1934 г.

Время наибольшего разгула русалок – это Русальная неделя, позднее приуроченная к христианскому празднику Троицы, – то, что называется Зелеными святками. Это период максимальной силы солнца и всех сил природы. В это время русалки бегают по лесу, сидят и качаются на ветвях деревьев, и лучше убежать вовремя, чтобы не повстречаться с ними. В эти непростые дни люди совершали разные ритуалы, называемые «Проводами русалки», после чего те уходят.

Можно еще очень много говорить о русалках, леших и домовых, о разных обрядах, веками сохранявшихся в народной памяти. Много известно об овинниках, банниках, водяных, кикиморах и о множестве других существ, которые на Руси назывались одними именами, на Балканах – другими, а у балтских народов – третьими. Этнографы собрали колоссальный материал об этих созданиях. Все эти мифические существа постоянно присутствовали в мире, где вечно повторялись природные циклы умирания и возрождения, они то уходили под землю, то выходили и приобретали огромную силу.

Так, по представлениям древних славян, устроен этот мир – удивительный, красивый, наполненный силой солнца и силой растений, животными, близко связанными людьми. С одной стороны, мы знаем о нем невероятно много. А с другой стороны, мучительно мало. Придется смириться и быть благодарными за то, что нам известно хоть что-то. Будем надеяться, что ученые со временем расскажут нам больше.

Сегодня мы знаем, что австралийцы ходят так же, как и везде. С другой стороны, февраль там – это лето, а июль – это зима. И животные там – кенгуру, коалы. В общем, Австралия – это что-то далекое и сказочное. И в этой главе мы поговорим о религиозных представлениях и мифологии коренных жителей Австралии.

Представления австралийских аборигенов о жизни, их мифы, обряды, во-первых, невероятно интересны сами по себе. Сегодня, когда ученые – этнографы, культурологи, историки – в полной мере оценили наследие аборигенов, когда можно даже сказать, что оно вошло в моду, его, разумеется, фиксируют тщательно и бережно. Но, к сожалению, несколько запоздало: на сегодняшний день жизнь аборигенов уже очень сильно искажена вмешательством европейцев, поэтому многие вещи, увы, утеряны безвозвратно. И это страшная потеря. Культура любого народа представляет собой огромную ценность для человечества. Большой он или малый, находится на современном уровне развития или же на архаическом. Каждый раз, когда исчезают древний язык, древние представления, древние верования, даже если люди переходят к очень прогрессивной современной жизни, это потеря для человечества. И то, что сегодня представления, верования, обычаи аборигенов безвозвратно уходят в прошлое, – это очень печально.

Но есть отличие истории австралийских аборигенов от наследия множества других народов, которые, к сожалению, постепенно тоже теряют свою древнюю культуру. Австралийские аборигены долго жили, а в какой-то мере и живут до сих пор, на одном из самых архаических уровней. Что это значит?

Это значит, что их мифы, их верования, их образ жизни ближе всего к нашим древним предкам. Это сближение может показаться несколько уничижительным, – как будто они остались самыми примитивными. Но ничего примитивного в жизни австралийских аборигенов нет. Крупнейший специалист по архаическому мышлению, знаменитый антрополог и лингвист Клод Леви-Стросс назвал австралийских аборигенов «интеллектуальными аристократами». Не правда ли, звучит немного странно? Вот эти практически полностью обнаженные люди, не знающие ни колеса, ни использования металлов, ни нормального земледелия, – это они-то аристократы?!

Но эта оценка по-настоящему проницательна, потому что жизнь австралийских аборигенов невероятно сложно устроена и подчиняется целому комплексу интересных правил. И изучение этой жизни действительно дает нам уникальную возможность узнать и увидеть воочию чрезвычайно важные вещи, касающиеся нашего собственного прошлого.

Ааборигены. Один из них играет на деревянном инструменте во время выставки аборигенов. Квинсленд, Австралия

Сегодня считается, что древнейшие люди пришли в Австралию где-то примерно 65–60 тысяч лет назад. Есть ученые, которые допускают, что это произошло еще раньше, а кто-то полагает, что люди появились здесь не более чем 40 тысяч лет назад. Может быть, отыщутся еще более глубокие древности, будут уточнены датировки, и окажется, что сюда приходили еще более древние люди. Но что же произошло дальше? Дальше эти Homo sapiens, которые какую-то часть пути прошли по суше, какую-то преодолели на лодках, добрались до гигантской суши и стали ее заселять.

Очень интересно, что, по представлениям сегодняшних аборигенов, их предки постоянно путешествовали, перемещались по Австралии. Основные маршруты мифических предков описаны очень конкретно, они привязаны к определенным частям Австралии: обычно все двигаются с севера и дальше распространяются по всему материку. Иными словами, похоже на то, что в мифических историях сохранилось воспоминание об этом первом расселении, которое происходило именно с севера. И это далеко не единственная удивительная особенность австралийских мифов.

Одна из важнейших особенностей образа жизни австралийских аборигенов, дающая основание вслед за Леви-Строссом называть их интеллектуальными аристократами, – это то, как тонко и сложно выстроены у них отношения с окружающим миром. Никто не охотился слишком много. Они практически не делали запасов, а охотились только для нужд сегодняшнего дня. Точно так же и растений собирали ровно столько, сколько необходимо. Иногда даже собранные корни снова закапывали в землю – своего рода зарождение земледелия. Отношения с природой выстраивались очень аккуратно.

И это, конечно, объясняется тем, что австралийские аборигены ощущали свое единство и глубокое родство с животным и растительным миром. Такое мироощущение связано с понятием «тотемизм», введенным учеными еще в XIX веке, – с верой в существование волшебного предка. Само слово «тотем» ученые взяли у североамериканских индейцев, где каждое племя чтило своего волшебного предка, считало себя потомками орла, оленя или кого-то еще.

В Австралии тоже существует тотемизм, но здесь он приобрел чрезвычайно сложную и разветвленную структуру. Вероятно, это говорит о том, что и в других местах он тоже когда-то носил более сложные формы, только до наших дней они не дошли. Здесь отношения с животными или растениями существуют в огромном количестве разных вариантов. Например, существует тотемизм на уровне племени: вот племя, а это их волшебный предок, скажем, серый кенгуру. Но есть также тотемизм на уровне части племени и тотемизм на уровне места: определенные места связаны с какими-то волшебными существами. Есть тотемизм на уровне человека. Например, если человеку часто снится какое-то животное, то, наверное, это означает их особую связь.

Мало того, есть замечательное явление – тотемизм зародыша, потому что рождение детей тоже воспринималось и воспринимается аборигенами совсем не так, как в сегодняшнем мире. Так, один из аборигенов сказал ученому примерно следующее: «А почему вы считаете, что рождение детей зависит от сексуальных отношений? Мы все регулярно спим со своими женами, а дети рождаются только несколько раз за нашу жизнь. Дело совершенно не в этом».

Оказывается, дело в том, что души всех людей находятся в особом магическом пространстве, откуда они в свой срок неким волшебным образом попадают в тело женщины. Причем это может происходить самыми разными способами. Например, отец может во сне увидеть своего ребенка, и значит, произошло зачатие.

И есть тотемизм зачатия, когда женщине тоже снится некое волшебное существо, или просто она видит какое-то животное, а потом появляются признаки беременности, и вот она уже беременна. Это значит, что душа, которая попала в ее тело, пришла от этого существа.

Поэтому можно сказать, что аборигены ощущают свою близость к природному миру на разных уровнях, между ними выстроены сложнейшие и причудливые отношения. Чтобы разобраться в них, исследователям понадобились десятилетия общения с австралийцами, проведение множества опросов, наблюдений.

У австралийцев невероятно сложные отношения родства внутри племени. Когда смотришь на схему родственных связей, составленную учеными для любого австралийского племени, то голова начинает идти кругом.

Мало кто из нас имеет представление о своих троюродных братьях, двоюродных тетях, женах пятиюродных дедушек и так далее. А если мы даже и знаем что-то о своих дальних родственниках, эти связи могут никак не влиять на нашу повседневность, мы можем иногда о них вспоминать, а можем и нет. Здесь же всем известно, кто кому кем приходится. Потому что это не просто знание степени родства, здесь родство определяет их отношения. Кому-то позволено друг с другом разговаривать, а кому-то нет. Кто-то находится в отношениях подчинения или, наоборот, власти. Есть слова, которые могут или не могут употреблять люди, находящиеся в определенном родстве. Есть родственники, которые никогда не могут общаться между собой. Это было зафиксировано у разных племен. Каким-то удивительным образом древние люди знали, что близкие родственники не должны вступать в брак, потому что это грозит генетическими заболеваниями. За много тысяч лет до возникновения генетики появлялись такие запреты на браки между определенными частями племени. В Австралии, конечно, тоже существовали такие правила. И там предполагалось, что люди, которые не могут вступать друг с другом в брак или общаться между собой, не должны даже встречаться на дороге. Потому что считалось, что если они стоят и смотрят друг на друга, то мухи могут перелететь от одного к другому и перенести вредную энергию, которая их погубит.

Другая невероятно важная составляющая картины мира австралийских аборигенов – это очень много значащая для них связь с землей, с территорией – с горами, холмами, пустынями, лесами. Австралийский ландшафт очень разнообразен. Мы все слышали про знаменитый австралийский буш – своего рода лесостепь. Здесь есть огромные леса. К сожалению, наше внимание буш привлек, в основном, когда осенью 2019 года там разразились страшные лесные пожары, которые на самом деле случаются достаточно часто. Есть здесь и огромные пустыни, есть мощные горы. И все это для аборигенов не просто ландшафт. Это важнейшая часть их жизни. Поэтому особенно трагичной была ситуация, когда белые переселенцы начали занимать места, где традиционно жили аборигены.

Европейцы думали: в Австралии места много, пусть эти племена кочуют где-то еще. А для них практически каждая часть ландшафта имела некий магический смысл. Мало того, бывало так, что одно племя знало одну часть мифа, связанную с некоей территорией, скажем, с пустыней. А другое племя, обитавшее неподалеку, знало другую часть. Время от времени они собирались вместе и через совместные праздники, ритуалы передавали друг другу те мифы, связанные с той или иной частью ландшафта.

Когда их стали вытеснять, когда белые переселенцы начали пасти скот в священных местах или приводить стада на водопой к священным источникам, это оказалось для аборигенов чудовищным шоком. И дело было даже не просто в оскорблении чувств, хотя и это тоже имело место. Это был именно шок, трагедия: произошел разрыв очень тонких связей, соединявших аборигенов с землей, на которой они жили уже много тысяч лет.

Замечательный румынский философ, культуролог, специалист по истории религии Мирча Элиаде написал целую книгу, которая так и называется – «Религии Австралии». И он высказывает в ней много очень интересных соображений. В том числе у него введено понятие мифологической географии, предполагающее наличие сущностной связи разных географических частей Австралии с мифами.

Он пишет о том, что у австралийцев существует вера в мистическую связь между ними и их землей (мифологическая география), деяниями предков (мифологическая история) и ответственностью человека за то, чтобы его земля оставалась живой и плодородной.

С одной стороны, жизнь австралийских аборигенов – это постоянная, как кажется европейцам, борьба за выживание. Попробуй выжить в пустыне, когда у тебя есть лишь палка-копалка, копьеметалка, бумеранг, палочки для разведения огня – и все. Но на самом деле австралийцы создали очень сложную, глубоко продуманную, идеально приспособленную к этим условиям систему – не выживания, а жизни. Они прекрасно знают, где находятся источники воды, им известны особенности разных растений, возможности охоты на разных животных и так далее и тому подобное. Разработаны проверенные веками способы жизни в окружающем их мире. И это, конечно, их уникальное достижение.

С другой стороны, законы их повседневной реальности, точное знание о том, когда надо собирать ягоды и растения; когда мужчинам следует идти на охоту; когда пора из веток плести корзины; когда на коре деревьев надо делать изображения, – все это тесно увязано с магическими практиками, священными действиями. Есть у австралийцев и огромное количество священных предметов, которые они постоянно носят с собой. Имущества в привычном смысле слова у них почти нет: они путешествуют налегке, у них мало орудий труда, минимум одежды, оружия, нет никаких богатств. Но священные предметы они носят с собой.

Элиаде приводит такую замечательную историю, связанную со священным предметом. «Однажды с одной из групп [аборигенов] произошло несчастье: когда они вытаскивали каува-аува[44], который был очень глубоко воткнут, старый предводитель сломал его прямо возле земли, у основания. Они несли с собой сломанный шест до тех пор, пока не встретили другую группу. Они так устали и так грустили, что даже не стали пытаться поставить свой каува-аува, но легли все вместе и умерли там, где лежали. На том месте появился большой холм, покрытый крупными камнями».

Комментируя эту историю, Элиаде пишет: «Мы редко встретим более трогательное признание того, что человек не может жить без “священного центра”, который позволяет ему как “космизировать”[45] (организовать) пространство, так и общаться со сверхчеловеческим миром небес. Пока у них был их каува-аува, предки ачилпа никогда не терялись в окружающем их “хаосе”, более того, священный шест был для них преимущественно доказательством существования и деятельности Нумбакуллы»[46].

Здесь мы видим очень важную вещь. С одной стороны, у этих, казалось бы, примитивных австралийцев налицо сложная, прекрасно организованная жизнь в их реальном мире. У них четко выстроены родственные отношения, отношения с природой, строго регламентирована повседневная рутина – когда и что можно добывать, что нельзя, на кого можно охотиться, как охотиться. Но, с другой стороны, помимо этой сложной ткани реальной жизни, существует еще другой мир, который постоянно находится рядом. Это тоже удивительная часть жизни аборигенов.

В языках аборигенов (которых даже сегодня сохранилось множество, и многие из которых даже не родственны друг другу) есть понятие, которое примерно переводится как «время сновидений». Этот очень приблизительный перевод – dream time – может создать представление, будто это время, когда они спят и им что-то видится. Сновидения действительно играют большую роль в жизни австралийцев. Но время сновидений – это нечто совершенно другое. Это на самом деле не совсем время, а скорее некая вечность, которая была раньше и которая, как ни странно, существует и сейчас.

Когда-то давно, в это самое время сновидений, мифологические предки – а они могут быть самыми разными, – людьми или, то ли людьми, то ли животными – активно действовали в реальной жизни. Многие племена рассказывают о сестрах, которые совершили много важных поступков во время сновидений. Это может быть время, когда действовал создатель мира Байаме. В это время Нумбакулла, возникший из ничего, создавал горы, реки, животных и растения. В этой реальности действуют птица, или кенгуру, или вомбат, или питон, радужная змея, и они активно влияют на мир людей.

Эти странные мифологические существа часто определяются просто как предки, потому что, согласно представлениям аборигенов, от них произошли разные народы, населявшие Австралию. Эти прародители разных племен путешествовали по Австралии, и большая часть австралийских мифов рассказывает о таких путешествиях.

Австралийские мифы, честно скажем, не самые интересные для обычного читателя. Для людей, привыкших к мифам Древней Греции, Скандинавии или Древнего Египта, австралийские мифы выглядят архаическими и малопонятными. И это неудивительно. Греческие мифы когда-то в глубокой древности были такими же монотонными и не слишком интересными, как и австралийские. Прошло время, изменилась культура, в более позднюю эпоху их стали записывать, начали изображать их героев похожими на людей, и появилась та прекрасная греческая мифология, которую мы знаем, где есть несметные количество увлекательных историй.

А с австралийскими предками, в сущности, мало чего происходит. Основной сюжет – это описание того, как они передвигаются по Австралии. Они пустились в путь с географического севера, и далее их странствия пролегают не в сказочном тридевятом царстве, тридесятом государстве. Австралийские предки ходили по совершенно конкретным местам, конкретному ландшафту, где и сейчас живут их потомки. И они создавали этот ландшафт.

Что это за истории? Например, уже известный нам рассказ о предках, сломавших шест. Они умерли, и на этом месте возникла гора и груда камней. Оказывается, камни, которые сейчас здесь лежат, возникли в пространстве мифа потому, что от тоски здесь умерла целая группа предков. Или кто-то утонул. Или кто-то кого-то убил. Или произошла стычка. Или, может быть, кто-то залез на дерево… Много чего может произойти, и от этого в нашей реальности остаются вполне ощутимые следы.

Эти несколько монотонные путешествия предков создали тот ландшафт, в котором жили аборигены. Они создали очень конкретный, предметный, данный нам в ощущениях мир: вот эту гору, эту пустыню, этот холм и так далее.

Знаменитая австралийская туристическая приманка – странная скала Улуру. Ее высота составляет всего около 350 метров, но на всех, кто когда-либо видел этот удивительный скальный выброс, это производит сильнейшее впечатление.

Это, конечно, совершенно удивительное место, и оно всегда притягивало туристов. Поражает и само расположение скалы – среди гладкой, как стол, равнины, и ее красноватый цвет, и то, как скала меняет свой цвет в зависимости от того, с какой стороны светит солнце. Многие туристы залезали наверх, что очень болезненно воспринималось аборигенами определенных племен, которые кочевали вокруг нее. Для них это место было связано с историей их предков, с теми волшебными вещами, которые здесь происходили во время сновидений. Не случайно рядом с ней так много наскальных росписей, потому что тут творились многочисленные обряды.

С осени 2019 года подъем на Улуру закрыт для туристов, и предполагается, что он будет закрыт навсегда, потому что это священное место для множества аборигенов. Но это лишь одно, самое знаменитое, из таких мест. А когда-то для исконных обитателей Австралии вся земля была волшебной.

Для аборигенов удивительным образом время сновидений по-прежнему существует. И каждый раз, когда они совершают определенные ритуалы, когда они, как кажется европейцам, беспорядочно и бессмысленно кочуют, они повторяют маршруты предков. И те многочисленные и сложные ритуалы, которые они совершали столетиями, воспроизводя то, что делали предки, поддерживали эти деяния в актуальном состоянии и тем самым обеспечивали продолжение жизни. Поэтому доскональное соблюдение этих ритуалов имело для них колоссальное значение.

Важно также отметить, что и сама передача многочисленных, сложных представлений о предках, детальных правил их почитания среди членов племени была также строго регламентирована и ритуализирована. Мы знаем, что практически у всех древних народов существовал обряд инициации. Инициация предполагает, что молодые люди – иногда и девушки тоже, но в основном юноши, – достигшие почти взрослого возраста, для того чтобы стать в полной мере взрослыми, должны уйти из селения, скажем, в лес. Там взрослые мужчины проводят с ним некие обряды, иногда весьма мучительные, после которых они становятся уже настоящими взрослыми – могут вступать в брак, охотиться вместе со своими отцами или старшими братьями и так далее.

В Австралии тоже, конечно, есть процедура инициации. Но у коренных австралийцев и в этом отношении тоже все оказалось куда сложнее, чем мы себе представляем, и сложнее, чем это происходит у многих других народов, по крайней мере, сегодня. Превращение юношей во взрослых молодых людей совершается по-разному у разных племен. Где-то, например, выбивают зуб, где-то надо перенести какие-то еще тяжелые испытания. Но на этом не заканчивается приобщение молодого человека к большому времени сновидений.

Дальше в течение своей жизни человек продолжает взрослеть, и в разные моменты, приходя в разные места и совершая определенные ритуалы, он узнает что-то еще про предков. Когда мальчик становится юношей, ему сообщают часть мифов, важных для его племени. Проходит еще несколько лет, и он узнает еще какую-то часть информации. Такая передача знаний не означает, что его посадили за парту. Ему рассказывают, а одновременно показывают, изображают в танце. Знаменитые австралийские корробори – это не просто хореографическое развлечение, это священные танцы, воспроизводящие какие-то явления из времени сновидений. Потом он еще подрастает, и ему передают еще какой-то фрагмент сакрального знания. В результате только самые старые люди обладают полным объемом знаний о том вечном времени, насколько это доступно для человека.

И еще одна из трагедий австралийских аборигенов заключается в том, что сегодня наблюдается разрыв между старшим поколением и младшим, поскольку молодежь стала жить в городах и стремится вписаться в городскую жизнь белых людей. Мы знаем, что это получалось у них не слишком успешно, но они пытались.

Многие аборигены с конца XIX века жили в резервациях. Было время, когда детей аборигенов забирали, чтобы их учить так, как это принято в современном мире. Это вроде бы делалось с самыми благими намерениями: дети же должны учиться, должны получать европейские знания, иметь такие же возможности, как у всех. Звучит очень логично. Но таким образом они теряли возможность постепенно, по ступенечкам, подниматься и все больше узнавать о жизни своих предков.

В результате молодые люди отрывались от народной культуры, забывали язык, переставали уважать стариков, потому что старики не знают городских обычаев, живут по-другому. Иногда миссионеры обращали их в христианство, обучали их основам наук, но все равно получалось это не очень хорошо, и все равно уходившие в города молодые знали то, чего не знали старики. Цепочка преемственности, связь поколений оказалась прервана.

Замечательный шведский путешественник Бенгт Даниельссон, который в молодости с Туром Хейердалом на плоту «Кон-Тики» пересек Тихий океан, вообще очень много путешествовал в своей жизни. И, в частности, в 50-е годы он ездил по Австралии, где основной его целью было знакомство с жизнью аборигенов. Он написал о своем путешествии по Австралии книгу «Бумеранг».

Даниельссон, конечно, полон сочувствия к аборигенам. Его очень тревожит расизм, существующий в Австралии, волнует бедность аборигенов. Он приезжает в резервации, где они живут в хибарках из жестяных листов, ходят в ужасной одежде. А когда он приезжает вместе с миссионером, тот ему говорит, что они всю одежду, какая у них есть, сейчас надели на себя, потому что знали о его предстоящем приезде. «Как только мы уедем – добавляет он, – они разденутся»[47].

Он видит эту ужасную жизнь аборигенов и искренне за них переживает. Несколько раз он горестно подчеркивает: австралийские власти почти ничего не делают, чтобы помочь аборигенам вписаться в городскую жизнь. Даниельссон – человек, много знающий о древних культурах, о жителях разных частей Океании, но тем не менее он был убежден, что задача властей – вписать аборигенов в жизнь города.

Некоторое время назад белые австралийцы начали извиняться перед уже выросшими детьми аборигенов, которых забирали из семей и таким образом отрывали от корней. Но сегодня, конечно, тех, кто продолжает сохранять преемственность, остается все меньше и меньше. И понятно, что они начинают уходить в города, как бы им ни было сложно там жить. И все меньше людей ведет традиционный образ жизни во всей его полноте. Невозможно сохранять архаический образ жизни, когда рядом существует совершенно другая, во многом привлекательная цивилизация.

Наверное, это означает, что в обозримом будущем культура аборигенов исчезнет полностью или останется, быть может, просто как развлечение для туристов в заповедниках, что будет, конечно, невероятной потерей для всего человечества. Ученые очень многое успели записать, зафиксировать, но далеко не все.

Замечательный австралийский режиссер Питер Уир, которого мы знаем в основном по фильмам, которые он снял уже в Голливуде, – «Общество мертвых поэтов» и «Шоу Трумана», – вообще-то один из классиков австралийской новой волны в кино. У него есть странный мистический фильм под названием «Последняя волна» (1977). На всех платформах фильм идет в разделах мистика, хоррор, триллер. Но на самом деле никакого хоррора и даже триллера там нет. А вот мистика есть.

Главный герой фильма – белый житель Австралии Дэвид Бертон в исполнении замечательного актера Ричарда Чемберлена. Бертон, правда, приехал из Южной Америки. Он женат на коренной австралийке, и в какой-то момент она говорит: «Ты знаешь, я австралийка в четвертом поколении, но никогда раньше не общалась с живым аборигеном». При этом главный герой – юрист, он занимается корпоративными налогами, то есть вообще никакого отношения к аборигенам не имеет.

А потом некая общественная организация, которая обеспечивает юридической помощью тех, кто не может себе ее позволить (а аборигены, естественно, не могут), просит его помочь группе людей, обвиненных в убийстве. И главный герой чувствует, что от него что-то утаивают, а зрителю понятно, что погибший умер под воздействием магии.

В попытках добраться до истины герой погружается в расследование, а тем временем ему снятся непонятные пророческие сны, где ему являются те самые аборигены, которых он потом видит наяву. Многое, конечно, Питер Уир придумал, насочинял «по мотивам» реальной жизни аборигенов. Но даже в таком фантастическом придуманном сюжете он очень хорошо показал, как даже у аборигенов, живущих в городе, в нищих грязных квартирах, у этих ободранных, абсолютно чуждых современному городу людей – даже у них сохраняются древние представления и контакт с временем родовых сновидений. И они стремятся сохранить что-то из той древней жизни.

Их пытаются спасти от наказания, доказывая, что человек погиб в результате каких-то обрядов, связанных с древними верованиями, настаивая, что его должны судить по законам клана, то есть по законам аборигенов. А все юристы в один голос утверждают: в городе нет кланов, они существуют только где-то там, где люди кочуют. Главный же герой все пытается добиться от аборигенов подтверждения, что эта другая, древняя реальность сохраняется и в городе. Насколько коллизия, показанная в фильме, соответствует австралийской реальности, судить трудно. Но все же очевидно, что сегодняшние аборигены, даже уже очень сильно интегрированные в городскую жизнь, уже теряющие свои корни, все еще сохраняют представление о времени сновидений, о предках, о ритуалах, которые поддерживают это вечное время. Это, конечно, великое богатство культуры Австралии. Будем надеяться, что оно сохранится как можно дольше.

Сегодня нам предлагают теорию Большого взрыва – вдруг из сжатого состояния Вселенная начала расширяться. Очень трудно это все себе представить. Но кто знает, может быть, пройдут годы, и ученые разработают совершенно другую теорию. Вопрос о том, как возник мир, почему-то интересовал всех и всегда. Казалось бы, он нас не касается непосредственно, но между тем это тот мир, где мы живем. А откуда он вообще взялся? У многих народов есть мифы о сотворении мира. При этом великий философ Иммануил Кант в конце XVIII века сформулировал четыре пары противоречий (антиномий), которые, с его точки зрения, человеческий разум не способен разрешить. Мы всегда будем метаться внутри этих противоречий и всегда будем находить доводы то в пользу одного, то в пользу другого ответа, а полностью ни один из них не победит. Первая из этих антиномий содержит следующие утверждения. Утверждение первое гласит: мир конечен во времени и пространстве, то есть у него было начало, он ограничен каким-то образом, и, очевидно, у него будет конец. Второе: мир бесконечен, у него нет границ во времени и пространстве, он был всегда и у него нет предела. И, как считал Кант, мы все время будем терзаться и бросаться от одного утверждения к другому.

Но древние люди не знали еще про антиномии Канта и считали, что этот мир имел начало, и часто говорили, что когда-то придет ему и конец.

Удивительно то, как при огромном, невероятном разнообразии легенд о сотворении мира они все в чем-то похожи. Сразу так и хочется сказать: наверное, древние люди сохранили какие-то воспоминания о Большом взрыве или возникновении Земли, хотя понятно, что этого не может быть. Но почему же народы в самых разных частях мира рассказывали очень схожие вещи?

Итак, как же представляли себе наши предки возникновение Земли, космоса, всего, что нас окружает? Прежде всего, практически везде люди считали, что мир возник из хаоса. Само слово «хаос» – понятие греческой философии и мифологии – далеко не обязательно употреблялось при этом. Но, во всяком случае, когда-то, как рассказывали члены африканских племен, индейцы Южной Америки, древние греки, китайцы и многие другие, мир был не оформлен, пребывал в странном, бесформенном, можно сказать, желеобразном состоянии, где были смешаны разные части всего, то есть как будто все уже имелось изначально – люди, Земля, цивилизация, – но не обрело еще никаких форм.

Было некое неоформленное пространство. Интересно, что это пространство в огромном количестве мифологий связывается с водной стихией, а вода – это обычно начало женское. Как женщина рожает ребенка, так же и мир родился из водного хаоса. Или же можно вспомнить о том, что жизнь на земле действительно возникла в океане, а потом вышла на сушу. Но представления о том, что, раз в мифах мир создан из воды, значит, в них отражаются научные взгляды, это абсолютно беспочвенные спекуляции, не имеющие никакого отношения к действительности. Конечно, они приятно будоражат воображение. Почему именно вода – это стихийное, хаотическое начало, в котором постепенно возникают формы жизни?

Очень часто в мифах имелся в виду именно океан. Море куда более оформленное: у него есть какая-то конечность, берега, пусть даже и далекие. Океан представлялся чем-то бесконечным, страшным, хаотичным. Во всяком случае, вот этот первый мировой океан. В это верили самые разные цивилизации. Египтяне считали, что когда-то существовал огромный первородный океан Нун, а из него творец Атум создал все сущее. Примерно так же представляли себе этот мир шумеры, индийцы, японцы и так далее.

Хочу привести очень красивую цитату из текста Виктора Николаевича Топорова об океане: «Он безграничен, не упорядочен, не организован, опасен и ужасен, аморфен, безвиден (иногда отмечается его какофоничность, противопоставленная упорядоченному ритму моря)»[48]. Эти слова мне очень нравятся. В море мы всегда отчетливо представляем себе: вот волна идет вперед-назад. А здесь какая-то страшная какофония.

В океане живут чудища. Народное воображение очень любит поместить в океан змея. Начиная с Ёрмунганда, страшного подводного змея скандинавов, и включая великие множества других существ. Там могут быть самые разные жуткие создания, могут обитать даже еще не очень оформленные существа, вроде чудища Тиамат в шумеро-вавилонской мифологии.

А что происходит дальше? Как из этого хаоса начинает что-то вырастать?

Здесь возможны самые разные варианты, но, в общем, все они предполагают интенцию, направленную на то, чтобы хаос каким-то образом приобрел форму. Потому что в нем есть все, но оно еще никак не проявлено.

В знаменитом эпосе американских индейцев «Пополь-Вух» написано: «Это – рассказ о том, как все было в состоянии неизвестности, все холодное, все в молчании; все бездвижное, тихое; и пространство неба было пусто… Не было ни человека, ни животного, ни птиц, рыб, крабов, деревьев, камней, пещер, ущелий, трав, не было лесов… Не было еще ничего соединенного, ничто не могло произвести шума, не было ничего, что могло бы двигаться, или дрожать, или шуметь в небе. Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование…»[49]. Кусочки всего уже есть, но они еще не соединены. А дальше вмешиваются некие силы, которые разъединяют это изначальное единство.

В Междуречье рассказывали, что сначала были два бога – Ану и Ки (мужское и женское, небесное и земное начала), которые были соединены вместе, они породили бога Энлиля, а тот разорвал, разъединил их. Это одна из версий того, что происходило в самом начале.

В том же Междуречье был и рассказ о том, что сначала в первобытном океане существовали чудища Апсу и Тиамат, они же породили богов, но боги начали бороться с ними. Миф о борьбе разных поколений богов тоже часто связан с созданием мира. Этот сюжет хорошо знаком нам по греческой мифологии, – олимпийцы боролись с порождениями хаоса, возникшими до них: со сторукими великанами, титанами и другими. Апсу и Тиамат породили богов, которые восстали против них. Энки убивает Апсу, а великий бог Мардук рассекает Тиамат на части. И это не просто победа над чудовищем, а постепенное придание формы хаосу.

Есть и похожие рассказы о том, как какой-нибудь змей разделяет землю и небо. И вот уже мир начинает приобретать форму, у него возникает вертикальное измерение. Но разговор о вертикали еще впереди.

В Японии считалось, что два божества, Идзанаги и Идзанами, копьем исследовали океан, который находился под ними. Когда они поднимали копье, с него падали капли, – и так возник первый остров. А потом у них рождались дети, поначалу тоже какие-то странные, неоформленные, недоделанные. И только позже стали появляться красивые и сильные существа. Истории, подобные этой, были у разных народов. Очень много их у американских индейцев – о разных поколениях людей, первые из которых были еще неправильные, недооформленные. И только постепенно возникает все правильное.

Есть и совершенно замечательный рассказ индусов о том, как боги стали взбивать молочное море, как взбивают сливки. Только вместо привычного венчика приспособлением для взбивания им служила гигантская гора, высотой много тысяч километров, большая часть которой уходила под землю. Они призвали волшебного змея, привязали его к этой горе и взбивали океан, перетягивая змея то в одну, то в другую сторону. Когда они взбили океан, появились некоторые боги и много других удивительных вещей. Здесь тоже есть бесформенный сгусток океана, из которого постепенно появляются некие формы, например, при помощи змея или при помощи каких-то других богов.

Стоит также сказать, что пока существует хаос, нет не только пространства, но и времени. Очень любопытно, что это пересекается с современными представлениями о том, как до Большого взрыва времени, очевидно, не существовало.

В момент создания мира время было абсолютно другим. Это то, что сегодня ученые называют мифологическим временем. Лучше всего это видно на примере австралийских мифов. У них очень четко сохранилось до сегодняшнего дня представление о том, что когда-то было то, что обычно переводят как «время сновидений», хотя давно уже понятно, что это не совсем точный перевод. Было некое особое время, которое на самом деле еще не было временем. Более подробно об этом рассказано в главе про Австралию.

Во сне у нас бывают совершенно непонятные соединения событий. Мы внезапно переносимся из одного места в другое. Во сне не действует наше представление о времени. И в этом мифическом времени, в этом времени сновидений все было по-другому. И именно тогда первопредки создавали весь мир. Они ходили по Австралии, давали названия вещам и формировали их. Так из неоформленности возникло нечто, так создавался мир.

Каким же образом мир вообще упорядочивается, что с ним происходит? Какими путями неоформленный хаос начинает приобретать форму?

Иногда изначальное единство представляется в виде некоего огромного человека, огромного существа. И это существо – как бы уже форма, но на самом деле оно содержит в себе весь мир. И только разорвав, разрезав, разрубив это странное огромное чудище на части, можно начать формировать мир.

Разнообразие таких удивительных прасущностей поражает. В индийской мифологии считается, что было огромное существо Пуруша с тысячей глаз, тысячей голов, тысячей ног. Еще одно чудище. А потом, когда он был разрублен на части, из разных его частей возникли Солнце, Луна, животные и все остальное, возникла также и вся система варн (индийских каст). Считалось, что из разных частей первочеловека возникли разные варны, разные группы людей: жрецы возникли из его рта, воины из рук, торговцы из бедер, крестьяне из ног. Сначала все это было неким единством, впоследствии разделенным. Точно так же, как в иранской мифологии, в зороастризме было одно из первых существ Гайомарт, от которого тоже все произойдет.

Очень подробно об этом рассказано у скандинавов в истории об огромном великане Имире, который практически сам является своеобразным воплощением хаоса. Само его имя означает что-то вроде «двойной», то есть, наверное, это было двуполое существо, из которого потом произойдет все остальное. Сам он возник из инея, потому что в тот момент Земли еще не существовало: был только один темный холодный мир и другой – жаркий, полный огня. Просто стихии, от столкновения которых возник ядовитый иней. Когда он растаял, появился великан Имир, а также волшебная корова, молоком которой кормится великан.

А затем эта же корова начала лизать соленые камни, благодаря чему возникли другие великаны, которые породили потом Одина и его братьев. А те разрубили Имира и из разных его частей создали мир: из его крови возникли моря, из его плоти – земля, из черепа – небо и так далее. То есть великан, разделенный на разные части, сам как будто стал частями сотворенного мира.

Очень интересно, как в еврейской традиции, в некоторых текстах Талмуда (например, Санхедрин 38б) толкуется библейское сказание о сотворении Адама. Описывается, что на самом деле Адам был сначала огромным великаном, занимал весь мир и ангелы боялись его. А после того как Адам согрешил, Бог его уменьшил.

Н. К. Рерих. «Помин о четырёх королях» («Голубиная книга»). 1911 г.

В средневековой Руси записывались апокрифические тексты, которые затем сформировались в так называемую «Голубиную книгу» (ее также называют «Глубинной книгой»). В ней описывается странная история о том, как к некоему иерусалимскому царю Давиду Евсеевичу приходят князья, которые задают ему вопросы. Хотя сами тексты «Голубиной книги» были записаны не раньше XV–XVI веков, в ней сохранились невероятно древние представления о возникновении мира.

И тут приходит Володимир-князь (очень интересно, как соединились здесь известные библейские и исторические реалии), и он начинает задавать разные вопросы:

И так далее, и тому подобное. Князь задает те самые вопросы о происхождении мира, на которые теми или иными способами отвечают космогонии самых разных народов.

И царь Давид Евсеевич дает свои ответы:

Казалось бы, между этим христианским нарративом и, скажем, Пурушей в индуизме или Имиром у скандинавов должна быть огромная пропасть, но общие принципы и основные составляющие этой инструкции по созданию мира оказываются похожи.

Получается, что мир создан из очей бога, слез Христа, и разные группы населения – от разных частей Адама. По сути, перед нами то же самое древнее представление о первочеловеке, каким-то образом разъятом на части. Когда части обрели самостоятельность, то сформировался мир.

Помимо историй о том, как мир создается из воды или из тела первосущества, есть еще и другая группа встречающихся в совершенно разных местах представлений о том, что жизнь возникла из яйца. Происхождение таких идей выглядит, по крайней мере, более объяснимым: люди во все времена видели достаточное количество разных существ, рождающихся из яиц. Интересно, что яйцо это очень часто золотое, как символ солнца. Вспомним яйцо, которое снесла курочка Ряба, «не простое, а золотое». И эта вроде бы бессмысленная сказка – на самом деле, конечно, отзвук древних представлений о том, что мир первоначально содержался в яйце. Опять же, что находится в яйце? Желток, белок. Все это связано, все это совершенно бесформенно. Если разбить сырое яйцо, то оттуда выльется жидкость желто-белого цвета, и не более. А с другой стороны, потом из нее получается живое существо. Таких легенд очень много.

У финно-угорских народов очень прихотливо соединились две версии сотворения мира: миф о воде и миф о яйце. И это тоже понятно: на Севере огромное место занимает вода, много озер, рек, моря, болота, просто сырость. И роль существа, рождающего мир, берет на себя утка. Утки для финно-угорского мира очень важны. Можно вспомнить множество деревянных, а потом и металлических украшений в виде уточек, которые до сих пор в какой-то мере присутствуют, скажем, на традиционных вышивках в районах Русского Севера. В финно-угорском эпосе, по крайней мере в его литературной обработке в середине XIX века, в «Калевале», – как раз рассказывается о том, как родился великий герой Вяйнемейнен. Его родила морская дева, забеременевшая от моря – тоже от воды.

Ребенок, который должен был родиться – это уже некая первоначальная оформленность этого мира. Но родиться ему некуда.

То есть она во власти безграничной и бесформенной стихии.

Здесь тоже понятно, почему она не может этого сделать – потому что все покрыто водой. Нет места.

С одной стороны, понятная вполне вещь: когда яйцо трескается, из него проклевывается цыпленок, утенок, кто-то еще. С другой стороны, это все тот же космогонический мотив – расчленение общего целого для того, чтобы появился мир.

Таким образом получается, что из яйца, снесенного уткой (остается неясным, из которого – одного из золотых или из железного), появилось все. Каким образом? Примерно так же, как это происходило в Боливии, где змей разделял небо и землю, или в Шумере, где небо и земля были разделены Энлилем. А здесь разделилось яйцо. Часть пошла вверх, часть пошла вниз, из чего-то появилась земля, из чего-то – небо, и так далее.

А когда это разделение уже произошло, можно приступать к дальнейшему: собственно творению форм мира и населению его живыми созданиями.

Вот таким образом сначала возникают первые координаты мира, а затем волшебная дева, порождение воды, своим телом создает все остальное. И так появляется мир, в котором потом родится великий герой.

Творцов вообще очень много, их образы могут быть самыми разными. Очень важное существо, тоже часто создающее мир, – это, как ни странно, ворон. Вороны – непростые существа. И мифы, связанные с воронами (именно с во́ронами, а не с воро́нами), существуют по всей Евразии, от Сибири до Британии.

Во́роны всегда немножечко пугали. Они большие, черные, странные звуки издают. Все птицы вообще связаны с миром духов, потому что куда-то улетают. Ворон – тоже посредник между мирами. Он, с одной стороны, летает, с другой стороны, питается падалью. То есть он не то птица, не то зверь, не то он растительной пищей питается, не то животной. Что такое падаль? Это уже не живые существа, но и не растения. Ворон всегда находится на перекрестке, на границе, в месте пересечения разных миров и осуществляет их связь между собою.

Встречаются истории о том, как ворон своим клювом вытащил землю и создал ее. В некоторых мифах о потопе ворон клювом достает землю снизу, со дна. А что такое потоп? Это опять хаос, вырвавшийся наружу. Ворон вытаскивает клювом землю и заново создает ее. Кстати, это сохранилось даже в библейском мифе: когда ворон был выпущен, он не вернулся обратно в ковчег, потому что земля уже поднялась из вод.

Все знают про голубя, который принес оливковую ветвь, благую весть. Но это означало, что вода еще только опускалась. А ворон уже не вернулся, потому что земля появилась. В известной мере это можно представить так, что он как будто создал ее заново.

Иггдрасиль

Есть множество легенд, которые связывают воронов с великими героями: с королем Артуром, с великим кельтским героем Браном (в переводе с ирландского «ворон»), который погиб, сражаясь с врагами. И когда ему отрубили голову, то голова сказала, что ее надо похоронить на холме, и она будет вечно следить за тем, чтобы враги не пришли в Англию. Считается, что голова Брана похоронена под тем холмом, на котором стоит Тауэр. Как мы знаем, одна из важных и привлекательных черт Тауэра – это то, что там живут вороны. Считается, что это птицы Брана, и пока они в Тауэре, британская монархия не рухнет. Вот так демиурги, эти разнообразные творцы, создают мир.

Но того, что мир создан, еще недостаточно, ведь он должен быть оформлен. У мира появляется вертикаль. Отсюда огромное количество во всех концах света разнообразных вариантов легенды о мировом древе. Это может быть просто шест, который держит небо и землю. Это может быть гора, лестница, храм или даже живое существо.

Но существует множество рассказов именно о дереве, о некоем волшебном древе. Оно находится, конечно же, в центре мира. Волшебное древо растет на пересечении его вертикальной и горизонтальной осей. Нагляднее всего это видно у скандинавов, у которых мировое древо – огромный волшебный ясень Иггдрасиль.

Чем дерево всегда так важно? У него есть корни, которые уходят в подземный мир, а есть ствол и ветви, которые находятся в нашем мире. И у него есть крона в вышине, где-то в небесном мире. У скандинавов это артикулировано очень четко: крона – это Асгард, жилище богов; основной ствол и ветви – это Мидгард, мир людей; и есть еще подземный мир, куда уходят корни. С каждой частью древа связаны определенные животные. Это могут быть подземные змеи, мыши, лягушки; в середине, у ствола дерева – олени, и наверху – птицы. Иггдрасиль соединяет три мира. Не случайно у скандинавов белка все время бегает по стволу вверх и вниз, связывая между собой миры.

А может быть совершенно по-другому. У нанайцев есть даже несколько таких деревьев. У каждого рода свое родовое дерево, которое поднимается наверх, до небес. И там, в кроне, обитают души людей, которые потом спускаются вниз и рождаются в мире живых. Но это та же самая мировая вертикаль. У якутов тоже было свое представление о центре мира, связанном с деревом. Якуты считали, что из этого центра мира, из пупа, растет волшебное дерево с восемью ветвями. Восьмерка – волшебное число, связанное с бесконечностью. Кора у дерева серебряная, его золотые орехи, раскалываясь, проливают сок, имеющий волшебные свойства, он исцеляет человека, придает ему силу и бодрость.

Существует много изображений Мирового древа, и крест – один из таких вариантов. Неслучайно есть изображения так называемого цветущего или расцветшего креста, когда на нем появляются и ветки, и цветы. Это отсылка к древним языческим представлениям о Мировом древе.

Такое дерево и есть центр, оно определяет стабильность и существование всего мира. В центре мира, на пересечении вертикали и горизонтали, всегда должно быть что-то важное: может быть, очаг, а может быть, священный огонь. Греки считали, что центр мира находится в Дельфах. Это выяснилось очень просто. Зевс с двух сторон мира пустил орлов, они летели-летели и встретились в Дельфах. Зевс метнул туда камень, символизирующий центр мироздания, и этот камень, омфал (пуп земли), долгое время хранился в храме Аполлона. Там, как считается, бог Аполлон победил дракона Пифона и создал свое святилище, которое было в течение многих веков окружено невероятным почитанием. Там Пифия сидела на треножнике, вдыхала опьяняющий газ, который поднимался как некое дыхание хаоса из-под земли, в опьянении произносила туманные, отрывочные речи, а жрецы трактовали их и давали предсказания. Там бил Кастальский источник, испивший из которого мог обрести поэтический дар. Многие греческие города хранили свои сокровища именно в Дельфах. Вот он – центр. Главное место в мире, которое придает ему стабильность.

Итак, мир сформирован. В нем оформилась горизонталь, и у нее есть граница. За которой (как считали, например, греки) лежит океан, и туда, на край мира, загнан хаос. Там обитают чудовища. У этого мира есть вертикаль: небо, мир людей и подземный мир. И где-то в его глубине тоже бурлит хаос, там в Тартаре томятся сторукие гекатонхейры, титаны и много других хтонических созданий. На дне моря тоже обитают жуткие змеи и другие чудовища. Но таким образом мир обретает оформленность, стройность и порядок – то, что греки называли космосом. Космос – это оформленный, упорядоченный мир, где уже идет понятное нам время, где действуют ясные нам законы. Он создан некими волшебными существами, вроде Одина, разрубившего великана Имира.

Очень часто работу по упорядочению мира производят сами порождения хаоса. Есть огромное количество историй о том, как змеи создали мир. А змей – это всегда сакральное существо.

В Боливии рассказывали, что в какой-то момент небо упало на землю, но змей сорвал эту попытку соединиться и снова обратить мир в хаос. Он так и держит небо.

Ацтеки рассказывали, что два великих бога Кетцалькоатль и Тескатлипока, чтобы победить страшное чудовище, сами превратились в двух огромных змеев и разорвали его.

И опять мы видим, как надо все время быть настороже, чтобы удерживать структуру мира, чтобы Апоп не сожрал Ра в подземном Египте, чтобы небо не упало на землю. Это требует постоянных усилий.

Тут стоит подчеркнуть очень важный момент: идея о том, что хаос не дремлет, существует во многих цивилизациях. Хаос и чудища никуда не делись. Мы знаем, что боги-олимпийцы свергли предыдущие поколения богов и чудовищ в Тартар, куда-то очень глубоко под землю. Мы знаем много легенд о том, как змеи и другие представители прежнего мира куда-то ушли, как змей Ёрмунганд из скандинавской мифологии живет где-то внизу под морем. И, когда наступит Рагнарёк (конец света), он выйдет на поверхность и начнет все крушить. Хаос вырвется наружу. У египтян бог Ра каждый день плывет по небу на своей волшебной солнечной ладье, потом спускается в подземный мир (Дуат) и там каждую ночь сражается с чудищем Апопом, тоже жутким змеем. Теоретически Апоп каждую ночь может проглотить Солнце, и тогда ничего не будет, мир кончится. Но Ра, конечно, всякий раз побеждает и появляется снова – мир продолжается. Однако это ежедневное напоминание о том, что люди должны быть настороже, силы хаоса не дремлют, они могут снова разорвать мир на части, разрушить его разумное устройство. Поэтому упорядоченному миру нужно помогать.

Хаос все время здесь, он как будто бы все время напоминает о себе. Чудища живы – они просто оттеснены, спрятаны. Как быть? Надо всеми силами поддерживать порядок. В этом тоже были убеждены все народы: американские индейцы, древние греки, африканцы, индийцы, кто угодно. Как поддерживается порядок? Определенными ритуалами, обрядами. Каждый обряд поддерживает космос, удерживает порядок, не дает хаосу вырваться. Обряды, связанные с круговоротом года, все то, что этнографы называют календарными праздниками, карнавалы, – это типичные примеры поддержания порядка. Ведь правильная смена времен года – это тоже упорядоченность. Карнавалы в начале весны, летние праздники, связанные с мощью солнца, как Ивана Купала у славян и другие праздники летнего солнцестояния по всей Европе в начале июля, в эпоху максимума солнца, дают возможность хаосу на какой-то момент вырваться наружу – как будто выпустить пар, чтобы затем снова воцарился порядок. Праздники конца декабря, когда солнце обладает своей минимальной силой. А что, если оно не вернется, если не наберет снова силу, если не начнется весна? Надо есть определенную еду, надо одеваться, изображая из себя предков, надо объедаться, надо зажигать фонарики, со своей стороны посильно увеличивая количество света, и таким образом колдовать, чтобы мир продолжился.

Змей Ёрмунганд

И это, наверное, главный вывод, который делался всегда и делается сегодня. Мир упорядочен. Мир получил свою систему координат, свои законы, правила, по которым мы живем. Но хаос не дремлет. Для того чтобы вечно побеждать его, чтобы не мог страшный дракон сожрать солнце, мы должны совершать определенные действия, и тогда наша жизнь будет в безопасности.

Знаменитый эпиграф к роману Владимира Набокова «Дар»: «Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна» цитирует учебник русской грамматики для младших классов.

Конечно, неизбежность смерти понимали люди во все времена. Древнейшие наши предки прекрасно видели, что каждый из них в конце концов отправляется, как говорилось в Библии, «путем всея земли». Но, естественно, возникал вопрос, а куда идут эти люди и что с ними там происходит? Мы не знаем и, конечно, никогда не узнаем, когда люди в первый раз задумались о смерти. Наверное, очень-очень давно; может быть, здесь даже еще неприменимо само слово «задумались», – они почувствовали, увидели, что соплеменники от них уходят. И стали искать ответ – куда?

Ясно одно: это произошло очень давно. Во всяком случае, уже в очень древних первобытных захоронениях, даже в захоронениях неандертальцев – еще не Homo sapiens, видны следы продуманного погребения. Подробнее об этом мы говорили в главе о происхождении религии. Тела умерших не бросали просто так, почему-то люди считали необходимым вырыть яму, пусть даже неглубокую, положить покойного туда, присыпать землей. Это уже говорит о существовании каких-то представлений о загробном мире. Человек куда-то уходит.

Мы видим, что уже в древнейших захоронениях рядом с телами появляются разнообразные предметы, которые явно говорят о том, что похороны сочетались с какими-то обрядами, что людей провожали в далекую страну. Так, в пещере Бломбос в Южной Африке были обнаружены захоронения, посыпанные красной охрой. Охра обычно в природе желтоватого цвета, а чтобы она стала красной, ее надо сильно обжечь, пережечь, совершить усилие. Почему-то это усилие совершается. Есть предположение, что таким образом охра превращалась в символ крови и давала жизнь умершему в другом мире, но мы не знаем, насколько это предположение близко к истине.

Почему-то в определенный период на территории от Ближнего Востока до Сибири мертвецов начинают класть в так называемом скорченном положении: ноги согнуты, часто тело лежит на боку. И такой способ захоронения местами сохраняется в течение многих тысячелетий. Возможно также, что тела были связаны. Что это значит? Живые боятся, что их усопшие выберутся из могилы? Или, наоборот, как думают некоторые, тело кладут в позе зародыша, чтобы человек мог возродиться? Во всяком случае понятно, что это связано со священными обрядами. Почему рядом с захоронениями неандертальцев находили медвежьи головы? Медведь – величайший тотем, священное животное.

Историки знают много других примеров целенаправленных действий, которым мы не находим удовлетворительного объяснения. Удивительная находка на стоянке Сунгирь во Владимирской области, где примерно 35–30 тысяч лет назад были похоронены два подростка, о которой мы также говорили. Раньше считалось, что это мальчик и девочка, теперь благодаря исследованиям ДНК ученые считают, что это два мальчика, которых явно готовили к захоронению: они перед смертью ели только растительную пищу. Может быть, это значит, что их приносили в жертву. Они были одеты в одежду, покрытую невероятным количеством бусин из бивней мамонта. Какие-то люди – может быть, сами дети, может быть, еще кто-то – приложили огромные усилия, чтобы эти бусины сделать, просверлить в них отверстия.

Зачем? Что все это значит? Почему рядом лежало маленькое костяное изображение лошадки? Конь – это тоже священное животное у многих народов, один из проводников в загробный мир. В Сунгире обнаружили еще целый ряд загадочных предметов. Это все говорит о том, что еще с древнейших времен люди относились к смерти как к очень значимому, может быть, важнейшему событию в жизни человека, к переходу в иной мир.

В то же время мы знаем огромное количество мифов и легенд, рассказывающих о том, каким образом смерть пришла в мир. Понятно, что, какими бы сакральными смыслами ни нагружалось это событие, умирать никому не хочется. И почему-то в разных частях мира – в Латинской Америке, в Африке, в Азии – существуют легенды о том, как людям вообще-то предназначено было стать бессмертными, а потом что-то пошло не так, и мы начали умирать.

П. П. Рубенс. «Каин, убивающий Авеля». 1608–1609 гг. Институт искусств Курто, Лондон

Знаменитый английский этнограф Джеймс Джордж Фрэзер в своей книге «Фольклор в Ветхом Завете» еще в 1918 году собрал огромную информацию. Он взял разные сюжеты Ветхого Завета и нашел множество схожих или совпадающих фольклорных мотивов по всему миру. Всем нам известный библейский сюжет грехопадения Адама и Евы – это ведь, по сути, тоже рассказ о том, как в мир приходит смерть. Адам и Ева жили в Эдеме, в раю, где смерти не было, где животные не охотились друг на друга, где шла прекрасная «райская» жизнь. И предполагалось, что Адам и Ева так будут жить вечно, но произошло грехопадение. Змей соблазнил Еву, первые люди нарушили божественный запрет, были изгнаны из рая и оказались обречены на смерть.

В Библии рассказывается, как библейские патриархи жили много-много лет, по несколько веков. Это тоже очень характерный сюжет о том, что в древности люди хоть в конце концов и умирали, но жили баснословно долго. Вторит Библии легенда о Золотом веке, которая существовала в Греции и записана Гесиодом в поэме «Труды и дни», а в Риме – Овидием в «Метаморфозах». Люди Золотого века жили очень долго, оставаясь молодыми, а умирали легко, как будто засыпали. О сне нам еще предстоит здесь поговорить.

Первые библейские патриархи тоже жили столетиями, но все равно смерть уже пришла в мир. Каин убил Авеля, и началась человеческая жизнь, где есть место и зависти, и кровопролитию, и смерти в конце. Фрэзер обнаружил, что похожие сюжеты встречаются в самых необычных вариантах, в отдаленных друг от друга местах. Огромное количество таких легенд родилось в Африке, другие – в Индонезии, в Полинезии. Он их все систематизировал, разделив на несколько групп.

Первая группа сюжетов – истории о ложной вести от некоего божества. Например, очень популярна идея участия в этом Луны. Луна всегда связывалась с бессмертием, потому что она исчезает, потом появляется снова, то есть умирает и воскресает. И Луна посылает какое-то животное, которое должно сказать людям, что они будут бессмертны. Чаще всего это заяц, который все путает и кричит: «Вы умрете и не возродитесь вновь к жизни».[51] А слово пусть и заячье, но волшебное уже вылетело, его не поймаешь. Во многих африканских племенах говорят, что поэтому-то у зайца раздвоенная губа: за эту ложную весть или сама Луна, или люди в него что-то бросили и рассекли губу.

Другой вариант, похожий, но, может быть, еще более обидный, – когда божество посылает двух вестников. Их могло оказаться двое по разным причинам. Есть версии, что первый вестник задержался, вслед ему послали второго, который все и спутал. Например, первый вестник – это черепаха, которая ползет очень медленно, а заяц бежит быстро, но доносит искаженную весть. И ничего исправить уже невозможно. Или отправляют козу, которая начинает щипать листики, траву, задерживается в пути, а вместо нее идет овца и опять все говорит неправильно. Могло быть и так, что само божество сначала решает, что люди будут бессмертны, а потом меняет свою волю и посылает второго вестника с дурной вестью, – и он приходит раньше, потому что первый и добрый вестник по каким-то причинам задерживается. Как, например, хамелеон, объевшийся мух и уснувший, в то время как ящерица, отправленная позже с дурной вестью, пришла первой.

Есть еще одна очень большая группа сюжетов, которую Фрэзер называет «Легенда о сбрасываемой коже». Очень часто она встречается у аборигенов Новой Гвинеи и близлежащих островов, а также в других местах, где роль обидчика человека или того существа, которое оттеснило человека с пути бессмертия, играет змей. Змеи – очень древние священные животные. Ведь змея отвечает за жизнь и смерть, она может ужалить и убить, но из ее яда можно получить лекарство. Она появляется из-под листьев и из нор, как будто из-под земли, чуть ли не из самого подземного мира. И, конечно, змея сбрасывает кожу, что всегда казалось признаком ее бессмертия: она получает новую кожу и снова становится молодой.

Поэтому есть много разных легенд о том, как боги говорят, что те существа, которые станут сбрасывать кожу, будут бессмертными. А люди или просыпают это сообщение, или неправильно его понимают, или говорят что-то обидное для божества. Тут тоже очень интересная вещь: все подземные существа, змеи, лягушки – те, кто выходят из-под земли или из-под воды, всегда связаны с образами жизни и смерти. Не забудем, что и в библейской истории змей является виновником произошедшего с первыми людьми.

А в великом эпосе о Гильгамеше в Месопотамии, о котором более подробно идет речь в главе о Всемирном потопе, Гильгамеш не получил бессмертие, которое искал, но ему достался цветок, который должен был дать ему вечную молодость. Однако даже и этого он лишился, потому что змей проглотил эту траву. Вот поэтому змеи сбрасывают кожу, а люди старятся и умирают.

Есть у архаичных племен и истории о том, что люди сначала тоже сбрасывали кожу. Но когда, к примеру, бабушка, оставив старую кожу, возвращалась домой молодой, ее внук плакал, не узнавая ее. И тогда она снова надевала свою старую кожу, отказываясь от вечной жизни, – и с тех пор люди стали умирать. Это очень распространенный вариант все того же мотива: вообще-то люди должны были быть бессмертными, но увы, так уж вышло, и теперь деваться некуда. Эта неизбежность смерти, конечно, осмыслялась самыми разными культурами. В свой срок великий Гильгамеш, поразительный герой древней шумерской поэмы, потеряв своего друга Энкиду, ушедшего в царство мертвых, вдруг осознает, что и он, прославленный царь и могучий герой, тоже смертен. И он прикладывает огромные силы для обретения бессмертия, но у него ничего не получаетя, и приходится смириться…

Понятно, конечно, что этот сюжет актуален для всех, и в любой цивилизации разные люди в какой-то момент переживают, мучаются и в конце концов в той или иной мере смиряются. Мысль о невозможности избежать смерти очень ярко и разнообразно представлена в греческой культуре. Есть ощущение, что греки все время помнят, что им придется уйти с солнечной земли в мрачный Аид.

Мы привыкли воспринимать греческую культуру как исключительно радостную, светлую. Отчасти это действительно так, но мысль о смерти присутствует в ней постоянно. Гомер пишет, что люди подобны «листьям в дубравах древесных»[52]. Что это значит? Листья опадают, уходят. Есть знаменитая история о беседе мудреца Солона с царем Лидии Крезом, который спрашивал его: «Встретил ли ты уже счастливейшего человека на свете?»[53] – рассчитывая услышать в ответ: «Конечно, это ты со своими богатствами». Но Солон рассказывает ему историю о Телле, который был всеми уважаемым, зажиточным человеком, вырастил сыновей и внуков и погиб в битве, обратив врагов в бегство. На второе место в этом рейтинге счастья Солон поставил двух братьев – Клеобиса и Битона, чья мать была жрицей богини Геры. Она должна была явиться на праздник в повозке, запряженной волами. Но волов не привели с пашни, и она не могла доехать до храма. Тогда сыновья сами впряглись в телегу и довезли мать. Все восхищались их благородством, а она попросила у богов для них наивысшего счастья, доступного смертным. И боги даровали им это счастье: молодые, сильные, здоровые, окруженные всеобщим уважением и почетом, они легли в храме спать и не проснулись. Вот оно, высочайшее счастье: легкая, спокойная смерть и загробный почет. Если смерти все равно не избежать, пусть она будет хотя бы такой.

Знаменитая легенда говорит о том, как два великих поэта – Гомер и Гесиод – якобы встретились и вступили в состязание. Они соревновались, а судьи должны были решить, кто из них лучший поэт. Это длинная, долгая история. Не будет спойлером сказать сразу, что в результате победил Гесиод, потому что он пел о мире, а Гомер пел о войне. Но перед этим они писали много стихов, декламировали, задавали друг другу загадки и вопросы. Гесиод спросил: «О песнопевец Гомер, осененный мудростью свыше, молви, какая на свете для смертных лучшая доля?» А Гомер отвечает: «Лучшая доля для смертных – совсем на свет не родиться, а для того, кто рожден, – скорей отойти к преисподним»[54]. Получается, что жизнь – плохая штука, смерть лучше.

Это, конечно, некоторое кокетство со стороны Гомера (или со стороны того, кто придумал эту легенду), но идея о том, что от смерти нельзя уйти, повторяется снова и снова. В «Одиссее» Телемах, сын Одиссея, в поисках отца попадает к царю Менелаю, и тот рассказывает ему, как он возвращался из-под Трои, какие пережил приключения, злоключения. Среди прочих перипетий Менелай сражался с морским богом Протеем, который был знаменит своей способностью все время менять обличие. Менелай победил Протея, и за это Протей рассказал ему, как добраться домой и что произошло с его спутниками. Так Менелай узнал о судьбе героя Аякса, который мог бы выжить в кораблекрушении, но все же не ушел от гибели:

В чем заключается грех Аякса? А в том, что он, спасшись из пучины, в которой погиб его корабль, смеет радоваться и гордиться тем, что остался жив вопреки воле богов. А боги такого не прощают. Ты все равно должен погибнуть. И Посейдон отправляет его в пучину.

Историй о людях, пытавшихся тем или иным способом победить смерть, греки знали очень много. Они рассказывали о хитреце Сизифе, который пытался обмануть смерть, заковать ее, избежать спуска в Аид. Но когда, несмотря на предыдущие ухищрения, пришло ему время пойти в Аид, он велел жене не приносить погребальных жертв после его смерти. В Аиде стали удивляться, где жертвы, и отправили Сизифа домой – указать жене, что надо делать. Он вернулся и какое-то время пировал, празднуя возвращение из Аида. Естественно, шутка не прошла, его все равно вернули в царство мертвых, после чего, как мы знаем, он вечно катит на гору огромный камень как символ бессмысленности его борьбы с богами, с судьбой и со смертью. Едва он докатывает камень до вершины, как тот катится вниз. И этот Сизифов бессмысленный труд продолжается.

Есть трогательная и жутковатая история о женщине, которую в одних источниках называют Алкестида, в других Алкеста, жена царя Адмета, которая соглашается добровольно пойти вместо своего мужа в царство мертвых, чтобы продлить его жизнь. Но боги не принимают ее жертвы. По одной версии, Геракл побеждает бога смерти и возвращает женщину домой, а согласно другой, в Аиде возмущаются этой наивной попыткой сторговаться со смертью, и ее возвращают обратно, а муж, конечно, вынужден в конце концов отправиться в царство мертвых, лишний раз подтверждая идею о том, что тут никакие заместители тебе не помогут.

И точно так же мы знаем печальную легенду об Орфее, который, казалось бы, уже все сумел преодолеть: убедил Харона перевезти его (живого!) через реку, своим пением разжалобил Аида и Персефону, и они вернули ему его Эвридику, погибшую от укуса змеи (здесь опять змея как носительница смерти). Но Орфею было поставлено одно условие: он должен был вывести ее за собой из Аида, не оглядываясь. Естественно, в последний момент он оглядывается, потому что не слышит позади шагов жены. Тень Эвридики возвращается в Аид, а второй раз уже никто в Аид его не пускает. И Эвридика остается в царстве мертвых.

Бесчисленное множество легенд на разные лады повторяют одну и ту же мысль: деться некуда, мы все умрем. Но, даже приняв эту неизбежность, люди встают перед вопросом: а где, собственно, мы оказываемся потом? Это тоже всех очень интересует. Есть замечательная пятитомная энциклопедия «Славянские древности»[56], где собрана невероятно интересная информация о верованиях разных славянских народов. И, в частности, там перечисляются разные эвфемизмы – слова, выражения, которыми люди заменяли слово «смерть». Понятно, не очень веселое слово, не очень приятно его произносить, можно накликать горе. И поэтому люди для обозначения этого понятия использовали, да и сегодня используют самые разные слова.

И по этим словам очень интересно определять, как люди представляли себе те области, куда уходят покойные. Вариантов невероятное количество.

Один из напрашивающихся вариантов – вечный сон, то, что и сегодня часто говорят. Человек усоп, уснул. Параллель между сном и смертью люди видели всегда. Когда Гильгамеш просит Утнапиштима, шумерского Ноя, получившего бессмертие от богов, помочь ему завоевать бессмертие, тот предлагает ему для начала победить хотя бы малую смерть, сон. И Гильгамеш тут же засыпает и спит богатырским сном семь дней и семь ночей, а по пробуждении видит посланный ему знак: если он, великий герой, даже со сном не может справиться, то что уж говорить о самой смерти.

Еще одна важная концепция – отделение души от тела – отразилась в выражении «отдал Богу душу». О душах очень много и по-разному размышляли разные народы. Предполагалось, что душа выходит из человека, – обычно считалось, что с дыханием, из носа или изо рта. Но если ты колдун, то душа уходит через задний проход. Душа покидает тело не сразу. Мы все знаем, что сегодня совершаются поминки на девятый и на сороковой день. Почему? Считается, что в это время душа еще где-то здесь, обычно неподалеку, и только потом она уходит куда-то дальше.

Египтяне полагали, что у человека несколько душ, точнее, духовных субстанций, которые в нем живут. Одна идет в царство мертвых, а другая будет все время возвращаться в гробницу, поэтому там должна находиться мумия, должно быть изображение покойного, поэтому там оставляют еду. Уход души из тела – тоже важный процесс.

Еще одна метафора смерти – отправление в путь. «Он ушел от нас». Об этом мы тоже многое знаем. Человек уходит в царство мертвых, оно находится где-то далеко, обычно за горами, за лесами, на краю света, где небо встречается с землей, за рекой. Река очень часто – граница, и через нее проложен хрупкий и страшный мост. Меня в детстве завораживала сказка о битве на Калиновом мосту. Друзья героя заснули, а с другой стороны Калинова моста выходит чудище. Что за чудище обитает на другом берегу реки? Конечно, там лежит царство смерти. А греки считали, что оно находится за океаном. Но океан у греков – это тоже река. Во всяком случае человек уходит от нас куда-то очень-очень далеко.

Возвращение к предкам – еще один способ описания смерти. Мы сегодня говорим «отправился к праотцам». В Беларуси и Польше говорили «пошел до дедов» или «гуляет с дедами». Деды – это как раз предки.

Иногда смерть – это движение вверх: «на гору собирается», «на небо ушел». А может быть движение вниз: он в землю ушел, он «землю пошел накормить». Как говорит Меркуцио в «Ромео и Джульетте»: «Я из-за них пойду червям на пищу», – то есть уйду в землю.

Говорят о смерти и как об исчезновении человека: «Бог прибрал». А еще в Сибири раньше говорили «леший забрал». Леший – это, конечно, тоже представитель загробного мира, живущий в лесу.

Еще один образ – конец плодоносного земного существования: «небесная жатва», «смерть скосила его».

Дальше – уход в растительный мир. «В зеленую рощу пойти» (сибирское), «лечь под березки» (псковское), «в сорняк идти», «угодить под елку» (новгородское). Это все можно объяснить, как в романе И. Ильфа и Е. Петрова «12 стульев», где Безенчук дает классификацию смертей: «самые могучие, когда помирают железнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается, что “дуба дают”». То есть человек канул в гроб деревянный. Но и тут тоже все не так просто. Это отклик древних представлений о древе жизни, о мировом древе, которое корнями уходит в подземный мир. И туда отправляются люди.

Другая удивительная вещь: множество эвфемизмов сравнивают смерть с браком. Например, «Ванька Елкин посватался» (пермское) – тут рядом поставлены сразу и брак, и тема дерева. «Она собирается замуж» – это значит, она умрет. «Женился на белой», – но белая – это смерть. И так далее, и тому подобное. Огромное количество разнообразных образов показывают, как представляли себе и где помещали загробный мир наши предки.

Во многих местах существует представление о том, что каждому человеку назначен срок смерти, и это что-то совершенно естественное. Знаменитый французский историк Филипп Арьес написал ставшую уже классической книгу «Человек перед лицом смерти». В ней он рассматривал изменение представлений о смерти в разные эпохи. Когда он пишет о древности и Средних веках, то использует выражение «интимная простота смерти», – в те эпохи смерть воспринималась как совершенно естественная составляющая жизни.

В те времена, с точки зрения Арьеса, смерть была публична, и она никого не пугала. Люди умирали на глазах у всех, это было нечто социально приемлемое. И если почему-то ты умер явно не в свое время, очень рано или не своей смертью в постели, а утонул, или убили тебя по дороге, то здесь что-то странное. И такие люди, скорее всего, не найдут покоя в загробном мире, потому что их время еще не пришло.

Есть примечательный сюжет, прославленный Сомерсетом Моэмом, пересказавшим его в своем рассказе, но он взял его, конечно, из истории, которая приведена еще в Вавилонском Талмуде (Сукка 53а:5–6). Во многих восточных культурах есть история о том, как некий человек пошел на базар в городе Багдаде, повстречал там свою смерть, страшно испугался и бросился бежать. И бежал он так далеко, что добежал до города Самарры. И каков же был его ужас, когда, добежав, он увидел там поджидающую его Смерть. Он спросил ее: «А почему ты так удивилась сегодня, повстречав меня на базаре?» «Конечно, – сказала она, – я удивилась, увидев тебя в Багдаде. Я же знала, что у нас с тобой встреча назначена в Самарре». То есть, куда бы он ни отправился, он все равно бежал на встречу со своей смертью, уклониться от которой невозможно.

Так или иначе, всем предстоит отправиться куда-то, в это далекое загадочное царство мертвых. Ясно, что добираться до него очень долго. Обычно есть проводники, которые помогают людям в пути, обеспечивают благополучный переход. Проводником может быть собака. Очень часто в обрядах и в мифах собака помогает человеку. Эту роль может выполнять и конь. Неслучайно так часто в скифских курганах или у викингов любимого коня хоронили вместе с хозяином. Не просто потому, что он так любит коня, а потому что конь – это своего рода солнечное божество. И оно, конечно, облегчит невероятно тяжелый переход.

Естественно, просто так прийти в царство мертвых нельзя. Это волшебная страна, и есть стражи, которые охраняют вход в нее. Все мы знаем, что по пути в Аид человек нуждался в помощи перевозчика Харона. Очень характерно, что Харон не всех перевозил в царство мертвых. Кто явился не в свой срок, тех он не брал, и они оставались томиться на берегах загробной реки. Неслучайно в рот покойных клали монетки, чтобы заплатить ему.

К вопросу о собаках, связанных с царством мертвых. Как мы знаем, вход в Аид охраняет трехголовый Кербер, или Цербер, с которым лучше не связываться. И дело не просто в том, что он такой страшный: он следит, чтобы никто из душ не удрал обратно. Он, конечно, тоже страж и проверяет, все ли в порядке. Помимо монетки для Харона, греки еще часто клали рядом с покойником лепешку, чтобы отдать ее псу.

Когда Геракл спускается в царство мертвых, он побеждает Кербера/Цербера и выводит его на время наверх, а потом благополучно возвращает обратно. По дороге Геракл спасает своего друга Тесея. Тесей вместе с Пирифоем тоже попытались спуститься живыми в царство мертвых, чтобы похитить царицу Персефону, жену Аида. Но боги, естественно, не позволили им этого. Спускаясь, они по дороге присели на скалу и не смогли с нее встать, приросли к ней. Геракл протянул руку Тесею и помог ему подняться, а когда он попытался также поднять Пирифоя, то земля задрожала, но оторвать Пирифоя от скалы Геракл не смог. Так боги показали, что Пирифой должен здесь остаться. Те, кто без спросу проникают в царство мертвых, скорее всего, будут наказаны.

Есть и другой охранник входа в загробный мир, всем нам прекрасно известный с детства, – это Баба-яга. Баба-яга лежит в своей избушке на курьих ножках. Баба-яга «костяная нога, нос в потолок врос». Сюда подъезжает Иван-царевич – и что бы ему не объехать эту избушку, просто не проехать мимо и не въехать в лес? Но он не может миновать ее, потому что избушка – это портал, дверь. Человек не может пройти мимо, поэтому он говорит: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом». Он входит, а дальше Баба-яга его испытывает. Она говорит: «Фу-фу, русским духом пахнет». Живым человеческим духом. А Иван-царевич ей говорит: «Ты что, бабка, ругаешься? Ты меня сначала покорми, в баньке попарь и спать уложи».

П. П. Рубенс. «Геркулес и Цербер». 1636 г.

Когда Персефона, похищенная Аидом, съела несколько зернышек граната в подземном мире, это стало залогом того, что она уже не сможет покинуть этот мир навсегда. Она полгода проводит на земле со своей матерью Деметрой, и тогда земная природа счастливо цветет, а на полгода возвращается в мир подземный, и все в природе меркнет и замирает. Персефона уже приобщилась к загробному миру. И Иван-царевич, который поел у Бабы-яги, показал ей, что он не чужой ее царству. Мы всегда считаем, что Баба-яга – вредоносное существо. Но вообще-то Баба-яга помогает герою. Она помогает ему пройти дальше, говорит, где найти Кощея Бессмертного и Василису Премудрую, и Жар-птицу. Ее роль очень интересная и непростая. Она строгий, бескомпромиссный страж.

Что мы знаем о ней? У нее костяная нога, то есть она отчасти скелет. У нее нос в потолок врос, то есть она лежит в маленьком домике, носом упираясь в потолок. Она лежит в гробу, конечно. Не случайно одно из названий гроба – домовина. Это дом, в котором живет мертвец. Но Баба-яга – не какой-то зловредный мертвец. Это дух предка, который, естественно, помогает человеку при условии, если человек правильно себя с ним ведет.

Что еще нам известно о тех, кто пытается попасть в царство мертвых, не соблюдая его законов? Тесей и Пирифой пытались туда спуститься с преступными намерениями и за это наказаны. Геракл выполнял свой подвиг, поэтому добрался только до входа, до Кербера, а потом смог уйти. Орфей растрогал всех своим плачем, песней об Эвридике. Одиссей, а потом (уже в римском мире) Эней будут идти к мертвецам, чтобы узнать свою судьбу, понять, как им двигаться дальше. У них тоже есть волшебные помощники. Одиссею богиня Кирка объяснила, как действовать в царстве мертвых, чтобы вызвать дух прорицателя Тиресия. Надо принести жертву, – тогда все души слетаются на кровь, потому что кровь дает жизнь. Энею помогала прорицательница Сивилла. Эти герои, кажется, не спускаются в самый низ, они добираются до входа в царства мертвых с помощью волшебных помощников и получают там помощь, как бы это ни было страшно.

Очень древнее, очень интересное предание сохранилось в шумерском, а потом и в вавилонском варианте. Шумерская богиня любви Инанна, которую в Вавилоне потом будут называть Иштар, спускается в преисподнюю. Подземным миром управляет ее сестра, которую зовут Эрешкигаль, она жуткое чудовище. Это тоже очень распространенный сюжет по всему миру: есть какая-то страшная старуха, одно из воплощений смерти, которая царит в подземном мире. Северная подруга Эрешкигаль – страшная богиня Хель, которая правит в скандинавском подземном мире.

Судя по всему, Инанна пожелала забрать власть у своей сестры. Инанна спускается туда, проходит семь дверей или ступеней. Это тоже характерная черта: спуск в царство мертвых – это разные ступени. И на каждой ступени демоны, охраняющие вход, срывают с Инанны ее одеяния и украшения, то есть снимают защитные амулеты. И когда она, уже обнаженная, спускается вниз, у нее нет никакой магической защиты. Эрешкигаль смотрит на нее взглядом смерти, и Инанна падает замертво. Дальше, по знакомому сценарию, жизнь во всем мире останавливается. Боги требуют вернуть Иннану на землю, но уже нельзя. Инанну оживляют какими-то снадобьями богов, но не отпускают насовсем из подземного мира. Надо найти ей заместителя. Поднявшись наверх в сопровождении демонов, она обнаруживает, что ее возлюбленный Думузи совершенно не скорбит без нее, а веселится и развлекается. И она отправляет его в загробный мир. Полгода Думузи проводит внизу, а на полгода его замещает его сестра Гештинанна. На это время Думузи воссоединяется с Инанной, и в наш мир приходит весна.

Наверное, самый знаменитый человек из всех, кто якобы живым спускался в царство мертвых, – это великий итальянский поэт Данте, описавший в «Божественной комедии» свое путешествие через ад, чистилище и рай. И, что характерно, его проводником становится великий римский поэт Вергилий, – тот самый, который описал спуск Энея в царство мертвых. В период Средневековья Вергилия даже считали великим магом. Вергилий ведет Данте, и мы видим, как в «Божественной комедии» отразились древние представления о загробном мире. Там тоже есть Харон, охраняющий вход в царство мертвых. Но у Данте он страшный, жуткий, злобный бес. Там тоже есть разные ступени, по которым они спускаются, разные круги ада.

Данте достигает своей цели: добирается до рая, лицезреет Божество, встречает свою возлюбленную Беатриче. Но это уже вариант христианский, вариант Данте. Тем, кто спускался в царство мертвых в Античности, обычно приходилось очень и очень непросто. Да и Данте тоже непросто. Он неоднократно падает в обморок, он в ужасе от того, что видит, он трясется от страха и испытывает много тяжелейших переживаний.

Кроме мифологических героев, отправляющихся в царство мертвых ради совершения подвигов, во множестве культур есть вера в то, что некоторые люди способны отправиться, может быть, не под землю, но на небеса и вступить в контакт с другим миром. Это шаманы, знахари – те, кто впадают в странное экстатическое состояние, переносятся на небо и там узнают будущее, или понимают, как лечить человека, или просто получают указания от духов. Во всяком случае у них есть канал связи с тем миром. Именно поэтому они окружены страхом и почитанием.

И что же происходит в царстве мертвых? Как там люди живут? По-разному. Об этом тоже много говорится в разнообразных мифах, легендах и рассказах. Но самое интересное, что эти рассказы можно собрать в несколько групп. Таких мифов миллион, а вариантов не так уж много.

Первый вариант: ничего там не происходит, там пустота или тусклый свет, вечный полусумрак, сон. У греков были разные представления, в частности, наверное, одно из древнейших, – о том, что души пьют воду реки Леты, все забывают и вечно носятся над полями, заросшими бело-желтыми цветами асфоделя. И ничего больше не происходит. Это есть тоже в разных культурах, очевидно, здесь отразились очень древние первые представления.

С ними соседствует другая идея: там все, как у нас, там такой же мир. Здесь есть Египет, и там – загробный Египет. Тут ты был крестьянином, и там ты будешь крестьянином. Тут ты охотился, и там ты будешь охотиться. Не случайно столько вещей кладут в усыпальницу человека: какие-то предметы могут понадобиться ему в дороге, а какие-то пригодятся и по прибытии в загробный мир.

Есть ответвление от этого варианта, встречающееся даже чаще: там все как у нас, но наоборот. Мужчины занимаются хозяйством, женщины охотятся. Спят днем, а ночью бодрствуют. То, что у нас черное, там белое. Мир навыворот. Очень характерно: в русских деревнях считали, что если ты заблудился в лесу, то надо или вывернуть одежду наизнанку или правый лапоть или сапог надеть на левую ногу, а левый на правую. Почему? А леший тогда тебя примет за своего и выпустит. Ты прикинешься своим, как Иван-царевич у Бабы-яги, и тогда тебя отпустят. Неслучайно ряженые часто выворачивают шубы наизнанку: они же изображают покойников, предков. Там все происходит наоборот, не так, как у нас.

Но есть вариант, возникающий из мечтаний людей в разных концах мира, надеющихся, что на том свете очень хорошо. Там в изобилии еда, напитки, красоты, там не надо работать, там все молодые и все прекрасно. Просто иная, чудесная жизнь. Таковы греческие Острова блаженных. Интересно, что этот вариант тоже распространен в разных частях света, от Океании до Египта. Но эти прекрасные места не для всех. Новозеландские племена маори считали, что вожди и жрецы отправятся в эту прекрасную страну, а остальные – непонятно куда, может быть, их чудище пожрет, или они просто уплывут куда-то далеко. У каких-то народов даже предполагалось, что они попадут в некий не очень приятный мир и там какое-то время будут стариться, то есть их души еще продолжат там жить, а потом вообще исчезнут, а вот вожди и жрецы будут пировать. В Египте сначала считали, что фараон попадает в прекрасное царство мертвых, где и пребывает среди богатств, роскоши, плодородия, а остальные идут неизвестно куда. Позже появилось представление о том, что каждый покойный попадает в этот прекрасный загробный Египет, если он прошел суд Осириса.

И здесь мы приходим к очень важной концепции. Сначала существовало представление о том, что для успешного перехода в царство мертвых ты должен совершить какие-то действия, ритуалы: поесть еды Бабы-яги или произнести заклинания, которые в Египте написаны были на стенах гробницы. Если ты проделал все правильно, то вход для тебя открыт. В египетских заклинаниях душа сообщает, какая она хорошая: я не убивал, я не воровал, я никого не обижал. Получалось, что даже если ты на самом деле убивал и воровал, но при этом у гробового порога все сказал правильно, жрецы правильно совершили обряды над телом, мумия твоя сделана правильно, – наверное, тебя пропустят. Однако постепенно в разных местах мира возникает идея о том, что в загробном царстве все получат по заслугам. Понятно, что в нашем мире не все получают воздаяние, но там-то всем будет хорошо. И дальше эти представления развиваются по двум направлениям. В одном случае те, кто жили правильно, попадают в прекрасные места: на острова блаженных, в божественный Элизий (он же – Елисейские поля) или же попросту в рай, где человек оказывается не просто так, а потому, что он заслужил это, потому что вел себя правильно.

Что такое рай? Здесь есть три основных варианта. Это может быть прекрасный сад, где множество удивительных благоухающих цветов, деревьев с плодами, щедро текущих, скажем, молочно-медовых рек. Многие из этих представлений зародились на Ближнем и Среднем Востоке, в жарких странах, где не хватает воды, а огромные пространства занимают голые степи с редкими оазисами. Чудесный тенистый сад для здешних жителей – это, конечно, рай.

Другой вариант – заповедный город с крепостными стенами, что тоже понятно: просто так туда не попасть. «Над небом голубым есть город золотой». Да, в изначальном тексте Анри Волохонского он именно над небом, а не под небом, как в песне Бориса Гребенщикова. То есть где-то там есть рай, и туда не так уж просто попасть.

И, наконец, рай – это просто небеса, где существует иной мир.

Но, надо сказать, почему-то во всех цивилизациях куда больше внимания уделялось описаниям ада и жутких, изощренных, кошмарных мучений, которые грешники терпят в аду. Эта тема отменно проработана в мировой культуре, описаний адских мучений невероятное количество. В «Божественной комедии» Данте разместил всех грешников по девяти кругам ада. Причем есть люди, которых ему жалко, как, например, несчастных любовников Паоло и Франческу да Римини. Данте падает в обморок от жалости к ним, но все равно – они совершили прелюбодеяние, и вечный адский ветер, символизирующий ветер страсти, будет нести их по кругу снова и снова.

И это еще одно из самых мягких наказаний. А дальше – огненные гробницы, в которых мучаются еретики; граф Уголино, сам грешник, обреченный на адские муки, но так как его заморили голодом, то он вечно грызет череп своего мучителя. Это, конечно, жутко, но куда менее жутко, чем многочисленные видения, зафиксированные в древнерусской литературе, где разные люди, якобы спустившиеся в ад, видели реки смолы и огненные озера. Главные атрибуты ада – это огонь, тьма, иногда холод. Понятно, что у скандинавов Хельхейм – это холод. У сибирских народов царство мертвых обычно надо искать в устьях рек. А как мы знаем, сибирские реки все текут на север. И где-то там, под землей расположено это страшное холодное царство.

В аду изобилуют мучения физические: крюки, вилы и другие ужасы. А еще это невероятная душевная тоска. Многочисленные описания адских мучений, самые страшные, жуткие, невероятные и одновременно очень убедительные, давно вызывают некоторые вопросы. Почему (и каким образом) наша бестелесная душа терпит физические мучения? Посмертный приговор должен быть вынесен на Страшном суде, так почему уже сейчас грешники отбывают наказание в аду? И приходилось каким-то образом преодолевать эти противоречия, объяснять, что это лишь предварительное наказание, а уж после Страшного суда будет и того хуже. И, разумеется, души могут испытывать только душевные муки, но описывать-то их приходится в формах телесных. И огонь жжет их. Что это за огонь? Это тот же огонь, который сияет в раю, но там он освещает праведников, а здесь пожирает грешников.

Но надо сказать, что все христианские истории об аде очень сильно уступают восточным вариантам: жутким буддийским мучениям, ужасающим историям в Индии, иудейскому Шеолу, кошмарному китайскому аду, который называется Диюй. И всюду повторяется одно и то же: есть разные ступени, есть сегрегация грешников.

В Китае с его любовью к бюрократии в первом круге сидит главный судья, который всех распределяет: ты сюда идешь, ты туда. Четко распределено, какие наказания положены за какие преступления. За разные вещи колют вилами, топят в нечистотах, карают очень разнообразно. А в последний, десятый круг сразу попадают праведники, которые потом возродятся. И судья говорит: «Ты сразу в десятый, а ты в первый, ты в третий».

Но совершенно замечательно, что раз в месяц составляются списки душ, которые имеют право пойти на возрождение. И их передают главному начальнику в первый круг. Так себе и представляешь китайскую канцелярию, где эти духи бегают, списочки составляют, передают, утверждают, резолюции ставят. Хотя это прежняя знакомая идея тех же кругов ада, только с неким китайским педантичным оттенком.

У древних евреев не было подробного описания Шеола, преисподней, но там тоже говорилось о том, что есть разные круги, есть замыкающие ворота: одни рядом с Иерусалимом, другие в пустыне, третьи на дне моря. Если подойти к этим воротам, ты услышишь стоны грешников.

Повсюду говорились довольно схожие вещи, но при этом интересно, что человеческая натура все-таки сопротивляется этим ужасам. С одной стороны, желательно, чтобы все понесли заслуженное наказание, но, когда все время рассказывают про огненные реки, про мучения, длящиеся тысячелетиями, поневоле хочется смягчения приговора. Оно происходит в самых разных формах. У буддистов описываются совершенно чудовищные мучения, но потом выясняется, что они временные: большинство душ очень недолго там находятся, а потом просто перерождаются и уходят снова на землю.

Католики пошли, наверное, дальше всех, когда придумали чистилище, которого изначально, конечно, ни в какой христианской догматике не было. Представления о чистилище развились примерно к XII веку, а потом уже были признаны церковью. Чистилище давало некоторую надежду, оно ослабляло страх перед адом. В нем тоже очень неприятно, тоже долго мучишься, но у тебя есть перспектива, что ты искупишь свои грехи, и эта отмена вечной муки сразу облегчала жизнь.

Кроме того, это давало живым людям возможность помочь дорогим усопшим: можно заказывать заупокойные молитвы, можно жертвовать на монастыри и таким образом облегчить, сократить пребывание человека в чистилище. Стоит только представить себе, что должен был чувствовать человек, когда у него единственный выбор между раем и адом в будущем. И вспомнить знаменитое начало III песни «Ада» Данте, когда они вместе с Вергилием подходят ко входу в ад и видят надпись:

И Данте, прочитав это, говорит:

Конечно, «вековечный стон» – это страшно, и поэтому душа просит как-то смягчить наказание. Именно чистилище и дает надежду, что все же вечных мучений можно избежать. Как происходит в буддийском аду, где души претерпевают ужасающие муки от жутких демонов, но впереди их ждет перерождение. То есть у них есть выход.

Чистилище – это, конечно, чисто католическая идея, но если говорить о восточном христианстве, то есть прекрасный, потрясающий древнерусский апокриф, который очень любил Достоевский, – «Хождение Богородицы по мукам». В нем описано, как Богородица спускается в ад и с ужасом, обливаясь слезами, видит мучения грешников. И, пройдя по аду, она умоляет своего сына облегчить их страдания. Она не может его заставить упразднить ад, но уговаривает его, чтобы с Великого Четверга, с четверга перед Пасхой, и до Троицыного дня мучений в аду не было.

Точно так же, как в еврейском Шеоле, по утверждению талмудических мудрецов, в субботу и по праздникам мучений не было. Мало того, там были особо укоренившиеся во грехе души, которые все-таки вызывают у меня большую симпатию, ничего не могу с собой поделать. В Шеоле есть огненные мучения, а есть ледяные горы. Лед вообще очень часто в людских представлениях сочетается с адом. И эти особо закоренелые грешники часть времени проводят в огне, а какое-то время обречены мучиться в ледяных горах. Возвращаясь оттуда, они приносят снег и рассыпают его рядом с огнем, от этого адское пламя становится слабее. Это воспринималось как отсутствие раскаяния и то, что они умудрялись грешить даже в аду, но, с другой стороны, с современной точки зрения такое поведение вызывает симпатию.

Говоря о загробном мире, нельзя упускать из виду еще одну важную вещь. Все сказанное выше показывает загробные миры как некие далекие страшные пространства где-то там под землей, или на небе, или за горами, или за морем. Туда, в эту далекую страну, в этот далекий путь отправляются души. Но наряду с этим представлением по всему миру существует и совершенно другое – противоречащее ему представление о том, что на самом деле умершие люди никуда не уходят, они остаются где-то здесь, неподалеку.

Memento mori. Мозаика. Национальный археологический музей Неаполя. I век до н. э.

И такие взгляды тоже пришли из глубокой древности. В XIX веке Миклухо-Маклай в Новой Гвинее обнаружил папуасские племена, которые хоронили покойников в своих хижинах. Труп заворачивали в коробку, которую подвешивали в хижине под потолком, разжигали на несколько дней огонь, чтобы тело как можно быстрее высохло. Кости потом просто выбрасывали, сохраняя, как правило, только челюсти. Нечто похожее обнаруживают и в первобытных захоронениях. Понятно, что такой обычай не может быть устойчивым и повсеместным просто по санитарным соображениям. Сколько дорогих усопших может без ущерба для живых вместить обитаемая хижина? Но идея, что они не уходят, была всегда и существует до сегодняшнего дня.

Оставаться здесь, в нашем мире, покойники могут двояко. С одной стороны, это могут быть те, чья душа не находит покоя: преступники, казненные и не преданные земле, те, кто умер насильственной смертью, или колдуны. Во всяком случае, те, кого знаменитый русский этнограф Дмитрий Зеленин назвал «заложными покойниками», потому что их могилу закладывали камнями и ветками.

Благодаря Брэму Стокеру все мы знаем про вампира графа Дракулу. Но на самом деле, конечно, Стокер использовал действительно существовавшее много веков на Балканах и у разных славянских народов представление об упырях, вурдалаках – существах, которые не могут успокоиться и пьют человеческую кровь. Кровь всегда воспринималась как носитель жизни, фактически ее синоним. Эти покойники, не способные обрести покой, застряли между миром мертвых и миром живых и должны все время себя подпитывать за счет живых.

Точно так же в Древнем Риме были злобные духи предков – лемуры, которые тоже вредили, насылали болезни. Этих существ очень боялись всегда и везде, – что в русских деревнях, что в Древнем Риме, и придумывали разные способы защиты. Средства против вурдалаков все мы знаем: чеснок, розы, осиновый кол, серебряная пуля – и это тоже уходящие в глубокую древность представления. Чтобы уберечься от лемуров, в Древнем Риме надо было совершить странный сложный ритуал, когда хозяин дома брал в рот девять черных бобов. Бобы – волшебные предметы в разных культурах, неслучайно великий греческий мудрец Пифагор запрещал есть бобы, утверждая, что они похожи на человека. Эти бобы хозяин (естественно, ночью) бросает, не оборачиваясь – вспомним Орфея, – через плечо, бьет в медный таз и заклинает лемуров уйти и оставить в покое и его, и все его семейство.

Существует огромное количество легенд о неугомонных покойниках, которые приходят к своему убийце, к своему обидчику с какими-то просьбами или чтобы унести ребенка. Причем могут быть среди этих рассказов и не слишком страшные. Есть ирландские истории о феях, тоже живших в царстве мертвых, которые забирают ребеночка, потому что он им понравился. Или заманивают к себе молодого человека. Тот думает, что провел с феей под холмом лишь несколько дней, а по возвращении узнает, что на земле прошло уже много лет, пока он пребывал в безвременье царства мертвых.

Но есть варианты экстремальные с существами совсем зловредными. Что-то неправильно пошло с этим человеком, и ему нет покоя, он постоянно вредит живым.

Есть и те, кто ушли, похоронены, но все равно остаются где-то рядом. У Валерия Брюсова есть стихотворение «Век за веком», в котором мы читаем такие прекрасные строки:

В народных представлениях ощущение того, что умершие предки никуда далеко не ушли, что они продолжают нас охранять, представлены очень ярко. Это и белорусские, польские деды, дзяды, предки, которых надо кормить. Описано множество разных обрядов, когда для дедов накрывают специальный стол, а потом живым надо молча постоять в стороне, чтобы те пришли и поели. Мы их не видим, но они приходят, едят, и только после них уже могут поесть остальные. Схожим образом и в русских деревнях оставляли чашку с кутьей на Святки, чтобы предки поели. Разжигали огни, это называлось «греть предков», или «греть дедов».

Общение с духами предков обставлено огромным количеством правил, которые должны неукоснительно соблюдаться. Ведь если что-то пойдет не так, предки могут обидеться, нарушится связь между мирами, наступит хаос, будут приходить не те покойники… Надо их навещать в их доме, то есть на кладбище, причем в соответствующие дни.

Я очень хорошо помню, как со своими учениками мы были в прекрасном городе Плесе. И там нас водил замечательный плесский археолог Павел Николаевич Травкин, показывал город, все рассказывал. А потом мы прошли буквально полкилометра к замечательному холму, где Павел Николаевич сказал: «Вот мы были в городе живых, – а в Плесе очень хорошо сохранилась вся средневековая структура города. – А теперь мы пришли в город, где живут мертвые». Это очень отчетливое представление Средних веков о том, что кладбище – это жилище мертвых. Домовина – это гроб, дом мертвого. Они сюда приходят жить.

Очень часто встречается вера в то, что души иногда выходят в наш мир, общаются между собой. Оно хорошо сохранилось до сегодняшнего дня в обычаях посещать кладбище и оставлять дорогим покойным еду, угощение. Зачастую там оставляют и лейку, грабли – не для того, чтобы потом прийти и почистить могилку, а потому что мертвые сами любят цветочки, они выходят и все прибирают. Есть множество других таких представлений, они отразились в сатирическом виде в рассказе Достоевского «Бобок», где герой на кладбище вдруг слышит разговоры мертвых.

У Нила Геймана есть чудесная сказка «История с кладбищем» про мальчика, чьи родители были убиты, а он сам уцелел, потому что спрятался на кладбище. И дальше жители кладбища его воспитывают. Он, естественно, тоже становится невидимым на какое-то время, как и все обитатели кладбища. И они его воспитывают, учат, защищают, когда убийца пытается его найти. Мальчик становится членом этой большой семьи. Понятно, что это выдумка современного писателя, но Гейман обычно очень хорошо использует мифологические мотивы, которые тут хорошо видны.

Покойников можно спрашивать о будущем, искать у них защиты, и они помогут, если правильно попросить. В то же время они не должны все время быть тут. Есть граница между мирами и непреложные правила ее пересечения. Так, в белорусских, в польских обычаях существует очень много практик оказания уважения дедам – их кормят, греют, привечают, но есть и обычай выпроваживания дедов. Их уже накормили на Рождество, оказали почет – а теперь, когда вы уже поели, идите к себе, ступайте в свой мир. Есть моменты – полночь, Новый год или День всех святых, Хэллоуин, в разных культурах по-разному, – когда эти духи выходят, а потом отправляются обратно.

Одновременно с этим смерть в архаическом сознании всегда связана с возрождением, с плодородием, с продолжением рода, поэтому очень часто встречаются просто шокирующие, иногда прямо непристойные обряды. Там и обжорство, и пьянство, и сексуальная распущенность – и это все ритуальные составляющие поминок.

Еще в начале XX века у разных славянских народов сохранялись удивительные обряды игр при покойнике. С современной точки зрения они ужасны и непристойны. Провожающие, находясь в комнате, где стоит гроб, скакали, прыгали, переодевались какими-то чудовищами, парни приставали к девкам, хватали покойника, дергали, говорили: «Вставай, вставай, вставай», – делали неприличные жесты, устраивали эротические игры, – на наш сегодняшний взгляд это просто кощунство, ужас. Но на самом деле это даже не странно: перед нами – следы древней тризны, которая с помощью физических, материальных излишеств обеспечивает вечное продолжение жизни.

В разных культурах есть обычай бдения рядом с мертвым телом, что всегда очень важно, потому что сон – это смерть. Если заснуть, то что будет с духом покойника: не станет ли он вампиром, не унесут ли его злые духи? Поэтому до похорон принято совместное длительное бодрствование: кто-то молится – вспомним Хому Брута из «Вия» Гоголя, или же люди просто сидят в доме или у тела покойного, вспоминая его, – происходит это по-разному, но во всяком случае близкие не спят, вот что важно.

Мало кто, на мой взгляд, интереснее и умнее писал о древних мифах, чем великий румынский философ и специалист по истории религии Мирча Элиаде. Он рассказывает о древнегреческой мифологии, о том, как греки осознавали неизбежность смерти, от которой человек не может увернуться.

А дальше ученый приходит к неожиданному выводу: «Возможности человека ограничены его природой, и у каждого в отдельности – собственной мойрой[58]. Исток человеческой мудрости – осознание бренности и ненадежности существования»[59]. Именно поэтому греки так сильно радовались жизни.

Наверное, это очень мудрое и правильное замечание о том, что от смерти некуда деться и, что называется, «все там будем». Но, возможно, именно это и придает нашей жизни красоту и радость.

И, так же описав некий круг, завершим эпиграфом к роману «Дар». У Набокова никогда ничего не бывает случайно и просто, всегда есть миллион подтекстов: «Россия – наше отечество. Смерть неизбежна», – говорится в эпиграфе к роману, действие которого происходит в эмиграции, среди людей, у которых больше нет отечества – России. Может быть, это означает, что и смерть не так уж неизбежна?

Казалось бы, все давно известно. Все знают, что в Библии написано, как Господь Бог разгневался на грешивших людей и задумал уничтожить человечество, и только одного праведника Ноя с его семьей он решил пожалеть. И тогда Ною было приказано построить ковчег. В мировой живописи много замечательных изображений этого корабля: иногда они очень смешные, иногда непонятные, напоминающие какие-то броненосцы или крейсеры, иногда – прекрасные и трогательныее.

И вот Ной вошел туда со своим семейством и взял всякой твари по паре, а тем временем разверзлись хляби небесные, начался страшный дождь, поднялись воды и начался потоп, человечество погибло, и уцелели только те живые существа, которые были в ковчеге Ноя. Дождь шел 40 дней и 40 ночей, и потом еще несколько месяцев ковчег носился по морю. Легенда гласит, что ковчег пристал у гор Араратских, которые, очевидно, чуть возвышались над водой, затем Ной отправлял птиц, чтобы понять, открылась суша или нет. Когда наконец голубка принесла в клюве оливковую ветвь, то стало ясно, что вода сходит. И тогда началась новая жизнь человечества, и Бог заключил завет с Ноем о том, что человечество больше не будет уничтожено потопом. А символом этого завета стала радуга. Вот одна из самых знаменитых библейских историй, и, собственно говоря, что здесь дальше обсуждать?

Для начала отметим, что каким-то поразительным образом истории о Всемирном потопе возникли и сохранились в разных уголках Земли, при этом они даже воспроизводят отдельные перипетии, которые есть в истории Ноя. Тут мы можем сказать: наверное, Библия описала реально произошедший всемирный потоп, поэтому люди по всей Земле его вспоминают. Но у нас нет каких бы то ни было геологических доказательств того, что такое когда-либо случалось. Конечно, некогда Земля была покрыта огромными мировым океаном, однако людей в то время еще не существовало, и никакого Ноя быть не могло, и трудно себе представить, что каким-то образом воспоминание об этом до нас дошло.

В течение долгого времени в европейской культуре существовала библейская легенда, кто-то в нее верил, кто-то не верил, кто-то воспринимал ее буквально, кто-то символически, но во всяком случае она всем была известна. Между тем в Англии в XIX веке жил человек, которого звали Джордж Смит, который очень хотел заниматься древней историей. В середине XIX века археология, история в Англии, конечно, были очень популярны: Британская империя владела огромными землями, в том числе и на Востоке, где были найдены удивительные вещи, велись раскопки в разных частях Османской империи, в Индии, в Египте и в других местах, там находили множество диковин, будораживших воображение любителей, и делали серьезные открытия, от которых у ученых захватывало дух.

И Джордж Смит тоже очень хотел быть ученым, но, к сожалению, у него не было денег, чтобы учиться в университете, и поэтому исследователем и профессором он стать не мог. Он выучился на художника – это считалось хорошим ремеслом, он был гравером, но при этом выучил древние языки, и поэтому был очень ценным мастером. Он работал в Британском музее, который уже тогда гордился потрясающим собранием всего, что связано с древними цивилизациями, сегодня это один из величайших музеев мира.

В конце концов скромный гравер привлек к себе внимание ученых, работавших в музее, и стал помощником знаменитого историка Генри Роулинсона.

Работая с очередной табличкой, найденной археологами в Месопотамии, Джордж Смит вдруг понял, что перед ним рассказ о Всемирном потопе. То, что он читал, не повторяло библейский текст, но было очень на него похоже. В этом тексте человек по имени Утнапиштим или Утнапишти (как теперь часто его называют, – вавилонский, или шумерский Ной) рассказывает, как боги, которых в Месопотамии было много, разгневались на людей и решили их утопить. Для этой местности такая история вполне объяснима: люди, жившие в древности между Тигром и Евфратом, сильно страдали от разливов этих могучих рек. И вот боги договорились, что погубят род человеческий, и все дали слово, что никто не станет предупреждать людей. И только один бог Эа, или Энки, который был богом водной стихии, покровительствовал Утнапиштиму и решил его спасти. Но он не мог нарушить слово, данное другим богам, и поэтому пошел на хитрость, как бывает в сказках: он превратился в волшебную говорящую тростинку, которая выросла рядом с хижиной, где жил Утнапиштим. И он сказал: «Слушай, хижина, слушай, стена, строй скорее корабль». Он ведь не обещал богам не говорить со стенкой! Так он поделился информацией со стеной, а Утнапиштим все услышал.

Предупрежденный Утнапиштим построил корабль, сел на него со своей женой, а дальше начался дождь, и все живое погибло. Потом уже боги пожалели об этом и возродили человечество (правда, из сохранившихся текстов неясно, каким именно образом), а Утнапиштим с женой остались от прежнего допотопного поколения. Было не совсем понятно, что с ними делать, и их поселили на краю света, за морем. А море (или океан), в представлении многих древних народов, окружало плоскую землю и служило некой границей, за которой уже начиналось царство мертвых. Утнапиштим и его жена не могли отправиться в царство мертвых – они были живы, но и к людям они не могли вернуться, потому что в дар от богов получили вечную жизнь. Вот они и жили здесь, в этом промежуточном пространстве между миром мертвых и живых.

Когда Джордж Смит опубликовал свое открытие, это стало сенсацией, все были потрясены: наконец получено удивительное подтверждение библейского рассказа. Но что же это за текст? Было понятно, что это какие-то стихи – часть большой поэмы. Дальше Джордж Смит совершил удивительную вещь. Поскольку он знал, в каком месте археологи нашли эту табличку, и уже прославился благодаря обнаруженному тексту и его чудесному прочтению, то смог найти деньги на экспедицию. Ему выделили финансирование, он отправился на раскопки в Двуречье и нашел остальной текст поэмы. Так человечество получило одно из величайших литературных произведений Древнего мира – «Эпос о Гильгамеше».

Историю о потопе в книге Утнапиштим рассказывает великому герою Гильгамешу, который пришел сюда, на край света, в поисках бессмертия. Гильгамеш лишился своего друга – дикого человека Энкиду, с которым они были как братья. И когда Энкиду умер из-за болезни, посланной богами, Гильгамеш стал мучительно думать, как же ему получить бессмертие, и в конце концов отправился искать его. Где ищут бессмертие? На краю света, конечно. Гильгамеш надеялся, что Утнапиштим поможет ему, но тот сказал, что это невозможно: ведь даже сон невозможно победить, а сон – это маленькая смерть. «Шесть дней и семь ночей не поспи-ка!»[60] – говорит ему Утнапиштим. Конечно, герой Гильгамеш подумал, что способен не спать сколько угодно. Но, естественно, как это всегда происходит в сказках, его тут же сморил богатырский сон. Когда он открыл глаза, то сказал: «Одолел меня сон на одно мгновенье». А Утнапиштим в ответ указал на лепешки, которые его жена пекла каждый день. «Первый твой хлеб развалился, – говорит он Гильгамешу, – треснул второй, заплесневел третий», – и так далее, а вот седьмая лепешка – теплая. Гильгамеш проспал семь дней.

Микеланджело. «Всемирный потоп».Фреска Сикстинской капеллы. 1512 г.

Гильгамеш совсем загрустил, а Утнапиштим сказал, что хоть и не может дать ему бессмертие, однако откроет секрет вечной молодости. И поведал, как раздобыть со дна моря цветок с шипами, который дает вечную молодость. Но даже вечной молодости Гильгамешу не удалось получить. Цветок-то со дна он достал, но, переправившись через море на обратном пути, пошел искупаться в холодном пруду, а в это время из норы выполз змей, который проглотил волшебный цветок. И, как считается, именно поэтому змеи сбрасывают кожу и всю свою жизнь остаются молодыми. А Гильгамешу оставалось только смириться с тем, что ему придется умереть, как и всем другим людям.

Эта поэма поражает не только содержащимся в ней рассказом о потопе. «Эпос о Гильгамеше» – удивительное литературное произведение. Шекспир мог бы знать этот сюжет и что-то написать на эту тему, Пушкин мог бы написать прекрасные стихи о Гильгамеше. Но «Илиаду» они знали, а это произведение нет. Очень хорошо видно, как в литературе XX века, когда люди уже знают про Гильгамеша, этот сюжет возвращается многократно: герой Гильгамеша есть у Ахматовой, у Бродского, есть у самых разных западных поэтов, этот сюжет стал великой частью мировой культуры. Но, помимо этого, конечно, важным открытием было то, что, оказывается, в Двуречье имелась своя легенда о Всемирном потопе.

«Эпос о Гильгамеше» – не единственное произведение о потопе в Двуречье. Позже нашли много других табличек с литературными произведениями шумеров, жителей Вавилона и Ассирии. И сегодня мы знаем, что история о Всемирном потопе существует в разных вариантах, с разными именами героев, но структура ее везде примерно одинакова.

Если мы посмотрим на структуру, мы поймем, что она похожа на библейскую: боги разгневалась на людей и решили их утопить. Но один бог пожалел некоего человека, подсказал ему, что делать, тот построил корабль и таким образом спасся. Разница тут только в том, что в Двуречье действует не один библейский Бог, который решает уничтожить человечество и помогает спастись одному праведнику, а множество богов, и кто-то из них хотел погубить людей, а кто-то спасти. Собственно, сюжет тот же самый, и в данном случае, очевидно, это не должно нас слишком удивлять. У древних евреев были очень тесные связи с Двуречьем, мы знаем о вавилонском пленении евреев, когда на несколько десятилетий еврейский народ был переселен в Месопотамию. Поэтому, конечно, во многих библейских рассказах видны сюжеты, пришедшие из Вавилонии. Можно вспомнить про Вавилонскую башню и про многое другое.

Уже в XX веке, в 1920–1930-е годы замечательный английский археолог Леонард Вулли (потом за свои находки он станет сэром Леонардом Вулли) раскапывал шумерский город Ур. Он нашел там поразительные вещи, описанные в его книге «Ур халдеев». Эти невероятные находки выставлены все в том же Британском музее, и это, конечно, одна из главных жемчужин его коллекции: золотой шлем, в котором был похоронен древний правитель Ура (увы, оригинал был похищен в Багдадском музее, а в Британском выставлена его копия); удивительный женский головной убор; игра, настолько древняя, что ее назвали просто Царской игрой Ура, и много других вещей дивной красоты. Сам Леонард Вулли, естественно, понимал ценность своих находок. Но так получилось – по его ли воле, или потому что журналисты все так повернули, – что прославился он прежде всего как человек, который «нашел следы Всемирного потопа». Говоря об археологических раскопках, мы понимаем, что чем глубже археолог уходит в землю, тем более древние слои ему открываются. Постепенно древность заносит землей – это то, что называется культурным слоем, в котором сохранились остатки прежних времен. В какой-то момент археолог доходит до пустого места, то есть до того времени, когда люди здесь еще не жили. Этот слой называется материком. И вот Вулли копал, погружался под землю, открывая новые и новые пласты, и вдруг – все, пустота, только речной ил.

Но это было довольно странно, потому что в Двуречье культурный слой очень большой. При раскопках Вавилона культурный слой мог составлять до 20–30 метров. Для того чтобы дойти до самой глубокой древности, надо было делать раскоп глубиной примерно в десятиэтажный дом, даже больше. А тут Вулли копает Ур – очень древний город, существовавший уже, как считается, около 8000 лет назад, – и все находки заканчиваются не слишком глубоко. Он почувствовал, что что-то не так, и приказал своим рабочим копать дальше. Они прокопали слой ила, – а он был довольно толстым, – и под ним снова нашли следы человеческой жизни. Иначе говоря, на этом месте люди жили в глубокой древности, а потом, судя по илу, произошло какое-то страшное наводнение. В те времена, когда жители Двуречья еще не научились строить надежные плотины, дамбы, каналы, сильные разливы Тигра и Евфрата могли быть катастрофическими. Произошло мощное наводнение, все было покрыто водой, илом, но через некоторое время, видимо, вода спала, и жизнь здесь возобновилась. Но теперь сюда пришли уже другие люди и возникла другая культура. А прежняя культура исчезла, погубленная наводнением.

И, как описывает сам Вулли, его жена, которая была с ним на раскопках, посмотрела на все это и сказала: «Ну конечно, здесь был потоп!» Я не знаю, говорила ли она это серьезно или нет, но журналисты, разумеется, эти слова подхватили. Понятно, что Вилли не нашел следы Всемирного потопа, – это были следы бурных разливов Тигра и Евфрата, но они в какой-то мере объясняют, почему именно здесь в разных вариантах существовала идея о потопе. Потому что и в самом деле тут бывало – и не раз, – что реки заливали и уничтожали весь мир здешних людей.

Но если мы переместимся в Древнюю Грецию, где не было таких великих рек, где совсем нет таких разливов и климат куда более засушливый, то увидим, что там тоже существует легенда о потопе, и даже не одна. Во-первых, здесь есть знаменитейшая, всем нам известная благодаря великому философу Платону легенда об Атлантиде. Если подумать, то легенда об Атлантиде – это тоже разновидность легенды о Всемирном потопе. И здесь опять можно увидеть ту же самую структуру.

Что же тут происходит? Существует огромный остров, или мы бы сказали – материк. Платон про него пишет так: «Остров, превышавший величиной Ливию и Азию»[61]. Ливией в Греции называли Африку, а Азией – полуостров Малая Азия. То есть размерами этот остров больше той части Африки, которая была известна грекам, и больше Малой Азии. Греки не знали, насколько велика Африка, но все равно это означает очень большой остров, который находился за Геркулесовыми столпами, то есть за Гибралтарским проливом, в Атлантическом океане. Там жили атланты, и Платон подробно описывает, какая это была потрясающая цивилизация с невероятными богатствами: какие угодно растения, все плоды, все деревья, металлы, драгоценные камни под землей, всевозможные благовония, все что угодно, разные животные, даже слоны там жили! Можно только представлять себе, как эти описания воспринимали греки, которым было настолько сложно прокормить себя, что разные города создавали свои колонии в других местах, потому что у них хлеб плохо родился, – а тут остров, где даже слоны могут прокормиться, и еще в изобилии много всего другого. Здесь процветает торговля, сюда приходят корабли со всего мира – вот великое государство атлантов, вот она – Атлантида.

А дальше в двух вариантах, в двух местах Платон излагает историю гибели Атлантиды. В одном месте (диалог «Тимей») египетский жрец рассказывает, что атланты решили захватить все соседние страны и пошли на них войной, и всех захватили, только афиняне их разбили, афинское войско перешло в контрнаступление, прибыло на остров атлантов – и тут началось землетрясение, хлынули страшные волны, и чудесный остров погиб – ушел под воду, и оба войска сгинули тоже. А в другом месте (диалог «Критий») Платон рассказывает эту историю немного по-другому. Там он как раз описывает невероятные богатства, умения, роскошь атлантов, а потом сообщает, что постепенно правители атлантов сбились с правильного пути и стали управлять, нарушая божеские законы. «И вот Зевс, бог богов… решил наложить на него кару… Поэтому он созвал всех богов… и обратился к собравшимся с такими словами…» На этом диалог Платона обрывается, он дошел до нас незаконченным. Но нам легко предположить, что сказал Зевс. Раз атланты себя так плохо ведут, то мы их погубим, – что и было сделано.

Мы видим уже знакомую нам схему: люди щедро одарены природой и богами, но затем они начинают вести себя неправильно, и боги их наказывают. Здесь, правда, не весь мир погиб, только Атлантида, но это же практически отдельный мир. А потом другие люди уже стали жить по-другому и слушаться богов.

У тех же греков есть другой миф – о Девкалионе, сыне Прометея, и его жене Пирре, которые были благочестивыми, прекрасными и богобоязненными, но в этот момент Зевс разгневался на людей. Есть разные версии, объясняющие божественный гнев. Одна из них гласит, что царь Аркадии, которого звали Ликаон, совершил ужасающее преступление: он убил своего сына (в некоторых вариантах – внука), приказал приготовить из его мяса угощение и поднес Зевсу. Это какая-то дикая история, которая, кстати, не раз встречается в греческих мифах. Но совершенно понятно, что за этим стоит. Царь не просто решил так кощунственно развлечься – он, конечно, хотел испытать, насколько боги всемогущи и всеведущи, могут ли они увидеть, что они едят. Естественно, боги этот замысел разгадали, Зевс пришел в ярость, Ликаона он превратил в волка (а по другой версии поразил молнией). А затем, очевидно, усмотрев в его выходке проявление ужасной греховности людей, он решил наслать потоп на человечество в целом.

Но Прометей подсказал своему сыну Девкалиону, что надо сделать корабль, – на его палубу взошли Девкалион и Пирра, которые оказались единственными, кто выжил. После этого Девкалион и Пирра обратились к богам с вопросом, как им возродить человечество. И получили очень странный ответ: им следовало кидать себе за спину кости великой родительницы. Они удивились: что это за кости, какой родительницы? А потом поняли, что Мать-земля породила всех, а ее кости – это камни. Они взяли камни, начали кидать их через плечо, и все чудесным образом удалось: из тех камней, которые кидал Девкалион, получились мужчины, из тех, которые кидала Пирра, получились женщины, и человечество снова возродилось. Очень интересно, что и этот мотив воспроизводится во многих случаях: например, в том же Двуречье из комьев глины делают людей или кидают комья глины, и из них возникают люди.

И здесь опять мы видим ту же самую стройную схему: Зевс разгневался на людей за злодеяния. Причем действительно, то, что сделал Ликаон, это не мелкое преступление, а полное извращение законов божеских. Бог решает людей уничтожить, но добродетельная пара выживает и потом дает начало новому человечеству.

Историй о том, как добродетельная пара или вообще какая-то пара людей выживает, очень много по всему миру. В главе о скандинавских богах мы тоже говорим о том, как предполагалось, что в будущем, когда практически все боги погибнут во время Рагнарёка, младшие боги выживут, а другие, вроде Бальдра, поднимутся из царства мертвых, куда они ушли. В волшебной роще спасутся мужчина и женщина, и от них пойдет новое поколение людей. В данном случае, правда, во время этого боя мир должен был погибнуть не от воды, а от огня, потому что придет великан Сурт и сожжет весь мир. Но схема опять примерно та же самая.

Можно, конечно, предположить, что греки, жившие не так далеко от древней Иудеи и от Вавилонии, часто бывали там, существовал обмен идеями, и они могли заимствовать сюжет потопа отсюда. Но если мы отправимся дальше, в Индию, которая по тем временам была почти недоступно далекой, то неожиданно увидим, что в Индии тоже есть несколько легенд о потопе.

Есть одна не вполне вписывающаяся в нашу схему, но очень милая легенда о некоторых кознях бога Кришны: он уговаривал пастухов не приносить жертвы богу Индре. Но Индре это почему-то не понравилось, и он устроил потоп.

Здесь тоже есть гнев бога, наказывающего людей, но спасутся все эти люди, а не один только Ной с семьей, как в Библии. Кришна взял огромный холм, который назывался Говардхана, одной рукой поднял его и держал, а все пастухи зашли под этот холм. Кришна семь дней и семь ночей рукой держал гору, пока Индра не понял, что ему не удастся погубить этих дерзких людей.

А есть другая история, которая тоже по-своему причудливо демонстрирует сюжетные параллели. Там действуют разные боги – обычно речь идет про Вишну, хотя иногда говорят, что это был бог Брахма, но в данном случае это даже и неважно. Важно же то, что мудрец Ману поймал маленькую рыбку, и эта рыбка сказала ему (она, естественно, была говорящая, вроде золотой рыбки и других сказочных рыб – волшебных помощников), что если он ее не погубит, а даст вырасти, то она спасет его от верной гибели. Мудрец, наверное, понял, что эта рыбка – воплощение Вишну, а может быть, просто пожалел ее и поместил сначала в кувшин, потом в бак, потом в реку и в море. Она выросла огромной, да еще и с рогом. И дальше, как водится, боги разгневались на людей и наслали потоп. А Ману сделал лодочку, в которую уселись он с семьей и семь мудрецов, привязал канат к рогу рыбы, рыба поплыла и унесла их в безопасное место в Гималаях, где они не могли утонуть. Потом вода спала, и жизнь продолжилась. Поэтому получается, что в Индии тоже есть похожие сценарии: гнев богов, потоп, чудесное спасение добродетельных людей.

Еще удивительнее невероятное количество таких рассказов в Центральной и Южной Америке. Про Индию еще можно, хоть и с трудом, допустить, что здесь тоже имелись контакты, сюда тоже доходили какие-то истории из Вавилона, который торговал с Индией, или же эти мифы были занесены сюда греками… Но, перешагнув Атлантический океан, где, как верили греки, помещалась когда-то Атлантида, мы погружаемся в целый океан самых разных историй у очень разных народов о том, как здесь был потоп и кому-то удалось спастись. Все эти легенды пересказать невозможно, их очень много (многие из них описаны в статье «Потоп» в энциклопедии «Мифы народов мира»), но кое-что все же стоит отметить.

Так, есть история о потопе в знаменитом эпосе майя «Пополь-Вух». Там, правда, не совсем про потоп, там много всего обрушилось на людей, потому что боги, пробуя разные материалы, никак не могли создать удовлетворявший их тип людей. Они сделали деревянных людей, но те оказались какими-то неправильными, и тогда боги стали лить на них горячую смолу, устроили потоп и наслали много других бед. Почти все эти люди погибли, а те, кто не погибли, убежали в леса и стали предками нынешних обезьян. Вот такой странный вариант. Но это только один из множества. Есть другие.

Например, у майя есть предсказания гибели мира, которая произойдет потому, что сверхъестественные силы нашлют огромные страшные ливни, и небеса обрушатся на землю. «Различные версии связывают потоп со слезами покинутого мужа или ревнивого возлюбленного, с водой, вытекшей из чрева пораженного горем чудовища, и т. п. Различны и способы спасения от потопа (влезание на небо, иногда с помощью быстро вырастающего дерева). У чибча бог Чибчачум затопил долину Боготы, чтобы покарать людей за нанесенные ему обиды. Яганы считали, что потоп был послан луной как месть за ее оскорбление людьми, узнавшими тайну инициационных ритуалов. Некоторые индейские племена Эквадора связывали потоп с убийством фантастического удава. Бороро объясняли потоп действием водяного духа, получившего рану. В Гайане считается, что потоп вызывает падение Дерева жизни[62]. Иногда потоп насылают существа подземного мира. У арауканов потоп – результат соперничества и поединка двух чудовищных змей, которые, демонстрируя свою силу, заставляют вздыматься воды. Индейцы каража объясняют возникновение потопа тем, что некий человек подземного мира разбивает тыкву, наполненную водой. Индейцы ипурина, напротив, считают, что потоп происходит из-за того, что огромный котел на солнце переполняется водой»[63].

Версий объяснения потопа бесконечное множество, но в очень многих вариантах он становится наказанием за то, что люди нарушили табу: срубили дерево, которое не надо было рубить, узнали тайные ритуалы богов и разболтали их. Совершено какое-то преступление, и вследствие этого человечество погибает, а кто-то спасается.

Спасения тоже бывают разные. Версий, где фигурируют лодки, ковчег, как раз было мало, и историки считают, что когда в некоторых легендах появляется ковчег, то это уже позднее заимствование из христианского канона. Зато есть мальчики и девочки, которые укрылись в тыкве. «У индейцев каинганг к спасшимся от потопа, но истощенным от голода персонажам прилетает водоплавающая птица с корзиной земли; иногда после потопа земля воссоздается водоплавающими птицами (в частности, утками)[64].

Камни, как Девкалион и Пирра, в подобных мифах тоже бросают неоднократно. В разных племенах считалось, что уцелевшие после потопа люди бросали камни, и таким образом человечество возрождалось.

На самом деле эта загадка потопа совершенно удивительна. Мы знаем, что в историческое время никакого Всемирного потопа не было, а значит, это не может быть записью реальных событий. Конечно, это может быть просто реакция на тяжелое локальное наводнение. Но почему в разных частях мира эти реакции так схожи? Это можно объяснить тем, что ум человеческий действует похоже, размышляет похожим образом, выстраивает схожие логические цепочки. Если что-то страшное произошло, то, наверное, это наслали боги. А почему они должны были наслать такое наказание? За какое-то преступление. А почему мы теперь живем? Значит, кто-то спасся. И дальше рождается эта сказка во всевозможных ее версиях: спасся в ковчеге, спасся в лодке, привязанной к рогу рыбы, спаслись в тыкве и так далее, и тому подобное. И все же не перестает удивлять, просто завораживает то, что в разных частях мира, явно не связанных между собой, существует такое огромное количество параллельных сюжетов.

Невозможно в завершение не рассказать еще о двух цивилизациях, где тоже существовала история о потопе, но там потоп был другим. Во-первых, это Древний Китай, где очень важная – в сущности, одна из основополагающих легенд – тоже рассказывает о потопе и борьбе с ним, но там все происходит совершенно по-другому. Описывается ужасающий потоп, и это не просто наводнение продолжительностью в несколько дней или месяцев. Много лет люди могли жить только на вершинах гор, потому что все пространство было залито водой. Геологические и исторические данные показывают, что действительно в начале исторического периода, в середине III или начале II тысячелетия до н. э., бывали такие огромные разливы Хуанхэ, которые вполне могли сойти за потоп. Да и после этого она не раз меняла свое русло и вызывала масштабные катастрофы. Из-за одной такой смены русла в 11 г. н. э. даже рухнула династия китайских правителей Синь. До сих пор эту реку называют «скорбь Китая».

Что здесь интересно? Прежде всего, здесь нет намека на идею виновности людей, то есть совершенно не идет речь о том, что боги наслали людям наказание. Может быть, это даже особенность китайского менталитета, сложно судить. Жизнь шла так, что в Китае нередко все оказывалось залито водой. И дальше император призвал мудреца Гуня и приказал ему справиться с потопом. И бедный Гунь несколько лет боролся, копал каналы, раздобыл сложным путем волшебную землю, которая сама должна была разрастаться, – ничего не помогало, никак не мог он справиться с наводнением. Судя по всему, император приказал его казнить, потому что он не выполнил его поручение.

Однако Гунь был непростой человек, поэтому в разных вариантах истории он не умер, а стал богом бездны или же превратился в дракона, в медведя или в черепаху. Но его дело продолжил его сын Юй – великий Юй, как его часто называют. По одной из легенд, он появился на свет через некоторое время после смерти отца из его полуразложившегося тела. Согласно другой, его мать забеременела, съев зерна растения, которое мы называем «кукушкины слезки», вынашивала сына в течение трех лет, а затем родила его через спину. Заметим, что рождение странным и волшебным путем вообще характерно для эпических героев. Ясно, что Юй был человеком не простым. Он тоже стал бороться с потопом и принялся копать каналы. Ему помогало огромное количество волшебных существ – такое впечатление, что Юя поддерживала вся природа: и волшебный дракон, и птицы, и черепаха помогала тащить грузы, и волшебная земля у него тоже была. Но главное, что и Юй, и его отец – это знакомый по мировым мифам тип так называемого культурного героя. Они обучили людей множеству разных умений: пахать землю, осваивать ремесла, счету, иероглифам, то есть, борясь с потопом, они создавали цивилизацию.

Мне ужасно нравится в этой истории такая деталь: император по предложению Юя отправил в четыре стороны света четырех мудрецов, и эти мудрецы провели, как мы бы сейчас сказали, астрономические наблюдения и уточнили календарь. Это, на первый взгляд, не имеет никакого отношения к потопу. A для китайцев имеет, потому что календарь – это волшебный предмет. Календарь определяет время, обозначает смену сезонов, он непосредственно связан с некой последовательностью, закономерностью, порядком, существующим в природе. Пока эта закономерность была неточно определена, все шло наперекосяк, и поэтому был страшный потоп. А когда все стало правильно, то и с потопом удалось справиться. Эта история не похожа на другие, но она очень красива и, мне кажется, много говорит о китайской цивилизации – об огромном трудолюбии жителей Китая и о борьбе со стихиями, очень важной для истории этой страны.

Матсья, рыба – воплощение Вишну. 1816 г.

Еще один потоп, уж совсем не похожий ни на какой другой (как ни странно, о нем рассказывали поблизости от Вавилона и Иудеи), возник в Древнем Египте. Там боги тоже разгневались на людей (то есть начало явно повторяет знакомую нам структуру), но они решили действовать по-другому. Они наслали на людей страшную богиню Хатор (или Сехмет, иногда они пересекаются), которая, превратившись в львицу, должна была их растерзать. Но похоже, что боги задумали только немножечко припугнуть людей, не хотели их полностью уничтожать.

Колонна Хатор. Храм Хатшепсут. Луксор, Египет

А Хатор пришла в такую ярость, ей так понравилось убивать людей, что она не могла остановиться. И этот мотив, кстати, встречается и в Вавилоне, и в других местах: боги, разгневавшись, начали карать людей, а потом раскаялись в этом своем решении. В Вавилоне есть очень яркие описания того, как одна богиня рыдает, кто-то еще рвет на себе волосы, а отменить наказание уже никто не в силах. И египетские боги никак не могли остановить Хатор. Тогда они сварили много-много ячменного пива, которое было красного цвета из-за смеси с особым минералом, и вылили это пиво на землю, залив почти весь мир. Когда Хатор увидела это красное море, красный потоп, она решила, что это кровь, и стала пить ее. Но это было пиво, она опьянела, повеселела, заснула и после уже оставила людей в покое. Вот такой, в общем, оптимистический потоп был в Древнем Египте.

Наверное, все эти древние прекрасные сказки, во-первых, хороши сами по себе и вдохновили множество литературных произведений, дали сюжеты для великих картин, отражены, например, на потолке Сикстинской капеллы и еще много где. А с другой стороны, как и все древние сказания, они рассказывают нам о чем-то очень важном – о том, что зло и преступления могут погубить мир, а доброта и правильное поведение дают людям надежду на спасение, о том, что боги могут гневаться и хотят уничтожить мир, но потом жалеют об этом. И, конечно, мы помним о радуге – завете Бога, который твердо обещал Ною, что человечество больше не погибнет. Будем надеяться, что так оно и будет – или, в крайнем случае, остается рассчитывать на то, что боги снова сварят много пива.

Историю Осириса, как, впрочем, и многих других богов, рассказывали в самых разных вариантах. Если очень упростить все это разнообразие, то можно свести древние рассказы к следующему: Осириса, правившего Египтом, по той или иной причине ненавидел его брат Сет. Расправился он с Осирисом очень любопытным способом. Сет пригласил Осириса на пир, где показал гостям прекрасный саркофаг и сказал, что подарит его тому гостю, которому саркофаг подойдет по размеру.

Трудно придумать более “египетское” развлечение на пиру – решать, кому больше подходит красивый гроб. Но, как мы знаем, египтяне постоянно готовились к загробной жизни, строительство гробницы и создание саркофага были очень важным делом.

Естественно, никому из гостей гроб не подошел, а вот когда в саркофаг лег Осирис, тот оказался ему как раз впору, а Сет захлопнул крышку и выбросил саркофаг в реку. Нил вынес Осириса в море, и саркофаг доплыл до финикийского города Библа. Там вокруг саркофага, а может быть, и из него, выросло дерево. Здесь-то его и нашла богиня Исида – сестра и жена Осириса.

Есть, правда, другой вариант, в котором говорится, что тело Осириса Сет разрубил на куски и разбросал по Египту, так что Исиде и ее сестре Нефтиде пришлось разыскивать части тела Осириса и собирать их вместе.

В любом случае Исида, которую позже будут считать великой волшебницей, смогла не только найти тело Осириса, но и оживить его. Что может противостоять смерти? Рождение, продолжение жизни. Поэтому Исида соединилась с мертвым Осирисом и родила от него сына Гора, который позже сразится с Сетом, победит его, даст отцу проглотить свое око и таким образом воскресит его окончательно.

Впрочем, египтяне понимали, что тот, кто уже побывал в царстве мертвых, окончательно вернуться на землю не сможет. Поэтому правителем Египта стал Гор, а Осирис сделался судьей в царстве мертвых. Именно он решал, можно ли пропустить покойного в прекрасный подземный Египет, или же его сердце будет брошено на съедение страшному чудищу.

В этой истории много важного для понимания древних представлений о мире, о жизни и смерти. Осирис, великий бог, исчезает так же, как исчезает и погибает падающее в землю зерно. Не случайно его саркофаг оказывается опутан растениями. И точно так же неслучайно жрецы Осириса изготавливали деревянные изображения его саркофага с просверленными дырами. Саркофаг заполняли землей, бросали в нее зерна – и вот уже из него поднимались зеленые ростки. Замечательное изображение «проросшего Осириса» показывает, как продолжается жизнь на земле.

В городе Абидос, где находился главный храм Осириса, жрецы разыгрывали перед собравшимися верующими сцены поисков Осириса. Плачущие Исида и Нефтида в темноте искали своего брата/мужа, а когда находили, то все озарялось светом и наступало ликование.

Советские борцы с религией часто рассказывали об Осирисе и резонно указывали на параллели этого мифа с христианским культом. Скорбный характер первой половины пасхальной службы и ликование во второй части явно восходят к тем самым поискам Осириса, которые разыгрывались в Абидосе. Даже трава, которую часто засевают перед Пасхой, вызывает воспоминание о «проросшем Осирисе». Из этого делались понятные выводы: и египетский культ Осириса, и христианство основаны на вымысле. Можно вспомнить, как булгаковский Берлиоз поучает Ивана Бездомного:

«Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике».

Голова Бога Осириса. Около 595–525 гг. до н. э. Бруклинский музей, Фонд Чарльза Эдвина Уилбура

Но этот примитивный атеизм игнорировал важную вещь: культ Осириса отражал важнейшие представления, характерные для разных культур, тот жгучий интерес, который люди всегда испытывали к вопросам жизни и смерти.

Через много веков после исчезновения культа Осириса Владислав Ходасевич напишет:

Представление о том, что все в мире «идет путем зерна», можно найти в верованиях многих народов. Греческая цивилизация сильно отличалась от египетской, но здесь тоже были божества, которые исчезали, уходили в царство мертвых или в далекую неведомую страну, что, по сути, было метафорой царства мертвых, а затем возвращались.

Самый главный такой сюжет в греческих мифах – рассказ о прекрасно нам известном боге Дионисе, который умирал, по сути, несколько раз. Мы уже рассказывали об этом в главе о древнегреческих богах. Дионис чуть не погиб еще до рождения вместе с матерью, его растерзали титаны, но Зевс воскресил его. Потом Дионис уходил, исчезал куда-то, с тем чтобы вернуться вновь со своей странной, идущей из каких-то глубин веков свитой, с вакханками, сатирами и многими другими существами. Он ходит по земле, как и полагается уходящему и возвращающемуся, или умирающему и воскресающему богу. И не случайно вино во многих древних культурах, вплоть до христианства, будет служить символом смерти и воскресения, как сам бог Дионис. И точно так же уходит в подземный мир, то есть умирает богиня Персефона, которую похищает Аид.

Деметра тосковала по исчезнувшей дочери и бродила по земле в ее поисках, как это делали Исида и Нефтида, искавшие Осириса. Как и Осирис, Деметра и Персефона оказываются связаны с умирающим и прорастающим зерном.

Персефону и Аида изображали с колосом, Деметру считали богиней, научившей людей земледелию. А мистерии Деметры, так же как и мистерии Осириса, воспроизводили скорбные поиски и радостное обретение. Многочисленные паломники, приходившие в Элевсин, чтобы принять участие в обрядах в честь Деметры, как предполагалось, обеспечивали себе прекрасную загробную жизнь.

Точно так же уходит в преисподнюю и возвращается наружу шумерская богиня Иннана, она же вавилонская Иштар.

Подобно символу жизни – зерну, в древности существовало другое растение, вызывавшее представление о смерти и возрождении. Одно из древнейших занятий – виноделие – окутано множеством мифов и легенд. Все они в какой-то мере очеловечивают и виноград, и вино.

«Виноград должен страдать», – говорят виноделы даже сегодня, как будто речь идет о живом существе. Вино может быть легким и тяжелым, игристым – то есть играющим, веселящимся. Вино кружит голову и мутит ясное рациональное сознание.

На этом во многом был построен культ Диониса. Вакханки кружились в бешеном танце, раздирали себе тело острыми тирсами и пили вино. Сочетание «пьянящей» музыки, боли, головокружения и вина, как считалось, погружало их в транс и давало возможность ощутить присутствие бога в себе.

Не случайно изображения Диониса и его свиты в позднюю античную эпоху любили помещать на саркофагах – вино, как и хлеб, становилось атрибутом и символом повторяющегося цикла смерти и возрождения.

Один из образов смерти – это новое рождение, переход в другой мир. С этим связана очень интересная вещь – обряды инициации, которые, очевидно, были когда-то у всех народов. Сегодня они сохранились далеко не везде, но еще есть у африканских, австралийских племен, у индейцев в Южной Америке, у народов Океании. Что такое обряд инициации? Это переход юношей из состояния подростка, ребенка в состояние взрослого. Для этого они уходят в лес, там их встречают взрослые мужчины в страшных, жутких масках, там с ними происходят жуткие вещи, кого-то мучают, кому-то назначают страшные испытания. Им рассказывают мифы, сообщают тайны, доступные только взрослым, и много всего другого. А потом через несколько дней они возвращаются в деревню уже как взрослые мужчины.

Давно замечено, что в этих обрядах инициации всегда присутствует ощущение, что эти люди как будто умирают. Они уходят в лес или в какое-то другое место, представляющее собой царство мертвых, то есть идут на смерть, а через несколько дней воскресают уже в другом качестве. Точно так же свадебные обряды у очень многих народов связаны с причитаниями, как будто человек умер. Это часто объясняется так: невеста уходит из родного дома, ее оплакивают. Человек умирает в одном качестве, потом возрождается в другом. Это тоже что-то вроде смерти.

Сюжет, в той или иной форме рассказывающий о смерти и последующем воскресении, возможно, самый значимый и распространенный у народов, чья жизнь тесно связана с вечно повторяющимся природным циклом. В нем особенно очевидна глубокая архаическая связь мифа с ритуалом: этот миф не просто рассказывается, он всякий раз «отыгрывается» заново в ритуале. На уровне индивидуальной человеческой жизни необходимость умирания/воскресения воспроизводилась в обрядах инициации: надо уйти в лес и пройти все ужасы обряда инициации, чтобы умереть в качестве ребенка и возродиться в качестве взрослого человека, способного дать жизнь следующему поколению. Как и в мистерии, смерть здесь была необходимой составляющей развития, продолжения жизни.

Для мифологического сознания этот сюжет ключевой и требующий от человека максимальной вовлеченности: это было очень страшно, но и очень важно, чтобы бог всякий раз воскресал, а не умирал бесследно и насовсем, чтобы жизнь продолжалась, чтобы циклическое время не закончилось. Именно об этом говорит и Евангелие словами «аще пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода».

Драконы встречаются в невероятном количестве сказок, мифов и легенд. При этом их совсем необязательно называют драконами. Что вообще такое дракон? Это летающая змея. Существо с телом змеи и с крыльями, или с телом змеи и с головой человека. И существа, которые отчасти змеи, отчасти кто-то еще, есть по всему миру.

Огромное количество мифов о драконах есть в Китае. По всей Азии встречается очень много рассказов о существах, похожих на драконов. На Алтае и в Средней Азии есть изображения каких-то существ, явно напоминающих драконов. Южная и Центральная Америка знает истории о пернатом змее – важнейшем боге для майя и ацтеков. А кто такой пернатый змей? В сущности, тот же дракон.

У народов Европы есть множество историй о рыцарях, сражающихся с драконами. Их не просто не перечесть, – начиная со святого Георгия и далее везде. Современная культура тоже знает много запоминающихся драконов. Бильбо Бэггинс у Толкина крадется, надев кольцо и став невидимкой, чтобы поговорить с драконом Смаугом, лежащим на сокровищах, отнятых у гномов. Гарри Поттер, Гермиона и Рон освобождают от оков дракона, чтобы выбраться из банка Гринготтс, запрыгивают на него и улетают. Тем самым они спасаются и благодаря дракону добираются до Хогвартса. Еще в Хогвартсе проходит Турнир чемпионов, где одним из заданий было похищение яйца у дракона. Или же «Игра престолов», где Джордж Мартин создал целую собственную мифологию, связанную с драконами, суть которой в том, что только тот, в ком течет кровь Таргариенов, может подойти к дракону, сесть на него, взлететь. И вот Дейенерис, Мать драконов, двигается вперед и вперед.

В общем, драконы – это одновременно невероятная и, как ни странно, живая история. Понятно, что это сказка, фантастика. В Средние века, когда географы не знали, что находится в какой-нибудь удаленной части света, то они писали на карте: «Здесь живут драконы». Раз где-то есть мир, про который мы ничего не знаем, то уж наверняка там обитают волшебные существа, драконы. Здесь еще сквозит мысль, что в нашем-то городе, в нашем монастыре, в нашей стране драконов не видать, но где-то там, на краю земли, они обязательно должны быть.

Откуда взялись эти представления? Есть, конечно, очень привлекательная идея о том, что это воспоминание о динозаврах. И действительно, глядя на изображение динозавра, невольно подумаешь, что он напоминает дракона. Но есть у этой идеи один маленький изъян. Динозавры погибли 65 миллионов лет назад, когда ни о каких людях речи не было. Поэтому каким образом могли сохраниться воспоминания о них, «наука» умалчивает.

Надо сказать, что драконами занимались и психоаналитики. Карл Густав Юнг, великий психолог, психоаналитик и теоретик культуры, всегда искал в бессознательном людей древние архетипы – то, что существует независимо от нашего личного развития, а осталось с первобытных времен. Он считал, что образ дракона, кочующий из культуры в культуру, из мифов в мифы, из сказки в сказку, – это один из таких древних архетипов. Причем, с точки зрения Юнга, дракон был воплощением страха. А для психоаналитика страх – это прежде всего страх перед инцестом. Драконы – это воплощение страшных, темных сил, которые живут в нашем бессознательном.

Звучит красиво, но я бы ему возразила, что есть множество драконов совсем не темных и разрушительных, а наоборот: в Китае, например, есть очень даже благожелательные драконы, которые помогают герою. Не говоря уже об ацтекском Кетцалькоатле – пернатый змей ведь тоже дракон. Так что мне кажется, что не так все просто с драконами и стоит приглядеться к ним повнимательней.

Итак, дракон, если упростить все до предела, – это летающая змея. И здесь уже содержится удивительное противоречие, потому что змеи, как мы знаем, не летают. То есть, по сути, дракон – это соединение змеи и птицы. И здесь сразу обнаруживается много интересного. Во-первых, для мифов разных народов объединение разных существ в одно очень характерно. Необязательно змеи и птицы, – это может быть гибрид льва и птицы, или антилопы и льва, или что-нибудь в этом роде.

Союз змеи и птицы – довольно странная вещь, потому что змеи и птицы в естественном мире совсем не друзья. Змея вполне может забраться в гнездо и съесть птенцов или птичье яйцо. Орлы и другие крупные хищные птицы запросто могут схватить змею, заклевать, утащить в когтях. Это существа, которые вполне могут в реальном мире убивать друг друга.

Кетцалькоатль. Изображение в Кодексе Мальябечиано. XVI в.

Да и в мире мифологическом они беспрерывно враждуют. Очень много по всему миру, и особенно в Азии, историй о том, как змея залезала в гнездо, съедала птенцов или яйца какой-нибудь птицы, но пришел герой и убил это змею, а в благодарность птица помогла ему в тяжелую минуту.

Есть истории о птицах, убивающих змей, и о змеях, убивающих птиц. Наверное, один из самых известных сюжетов существует в индийской мифологии, где есть очень важный персонаж – царь птиц Гаруда. Он не совсем птица, это составное существо. Его часто изображают с человеческим телом, но с крыльями, когтями, клювом, то есть он немножко человек, немножко птица. Он совершает множество волшебных деяний и разных подвигов, помогает героям. Рассказы о Гаруде бытуют в различных версиях. В буддийском варианте, например, есть много «гаруд», а не один царь. Но в любом случае Гаруду называют врагом нагов, или пожирателем нагов. А наги – это волшебные змеи.

Можно вспомнить Киплинга и его историю о Рикки-Тикки-Тави, бесстрашном мангусте, который боролся с кобрами Нагом и Нагайной, – писатель не случайно дал им эти имена.

«Господь Гаруда». Раджа Рави Варма

Наги – это волшебные змеевидные существа. У их царя тысяча голов, то есть он тоже напоминает дракона. Наги – правители подземного мира, в их власти – подземные сокровища. Иногда они бывают страшными, иногда – щедрыми и благодетельными. Они могут принимать человеческий вид, могут жить среди людей. Женские наги, нагини, могут принимать облик красавиц. Иногда нагинями оказываются жены каких-нибудь великих героев. Так или иначе, совершенно ясно, что это волшебные существа, имеющие облик змей.

И между Гарудой (или гарудами) и нагами идет вечная борьба. Так, например, наги захватили мать Гаруды и держали ее в рабстве. Они сказали, что вернут ее, только если он добудет им с небес напиток бессмертия богов – амриту. Им самим, естественно, путь на небо был закрыт.

Гаруде ничего не остается, и он летит на небо. Естественно, боги не хотят отдавать напиток бессмертия, он сражается с ними и побеждает, а затем летит дальше. Ему встречается волшебное кружащееся колесо со спицами – это, конечно, символ солнца. Он пролетает между спицами, достает амриту и несет ее нагам. Правда, победив богов, он подружился с богом грозы Индрой, великим врагом всех змей. Они вместе возвращаются к нагам, и Гаруда оставляет им амриту в обмен на свободу для себя и матери. Однако прежде чем выпить вожделенный напиток, необходимо совершить ритуальное омовение, и пока наги совершают его, Индра уносит напиток. Но наги лижут траву, где стоял сосуд с амритой, отчего их языки становятся раздвоенными.

При этом в некоторых азиатских культурах наги все-таки считаются бессмертными, а легенды о том, что змеи бессмертны, существуют по всему миру и, по-видимому, связаны с тем, что они сбрасывают кожу и каждый раз выходят обновленными[65]. Как бы ни обстояло дело со змеиным бессмертием, здесь важно то, что змея и птица – исконные враги. В буддийской иконографии Гаруду изображают держащим змею в когтях.

Но дракон странным образом объединяет эти две противоположности. Сейчас мы увидим, что это не единственное соединение противоположностей, воплотившееся в драконе. У змей и птиц есть важная общая черта: и те и другие, каждый своим особым образом, связаны с загробным миром, с волшебным царством.

Змея – это древнейший тотем. Невероятное количество мифов, связанных со змеями, существовало по всему миру. Понятно, что змея выползает из-под листьев или из норы, как будто из-под земли. Змея, способная убить своим укусом, молниеносно появившись из-под земли, сбрасывающая кожу, а поэтому как будто и не умирающая, конечно же, имеет отношение к подземному миру. При этом яд змеи может служить лекарством, то есть она отвечает и за жизнь, и за смерть. Змеи живут под горой (Змей Горыныч) или за рекой (в сказке про битву на Калиновом мосту). Это тоже чуждый, иной, отчасти потусторонний мир. Так же и наги живут в подземном царстве.

Есть представления о змее огненном – и о змее летающем, который извергает огонь, сам рассыпается в клубок искр, и глаза его излучают огонь. При этом иногда он до поясницы имеет человеческий вид, а снизу змееподобен. Таких древних изображений в разных цивилизациях, включая Древнюю Грецию, очень много. На Балканах не счесть историй о том, как такой змей приходит к людям, принимает вид прекрасного юноши, вступает в любовную связь с женщиной. Причем для женщины эта связь обычно гибельна: она начинает сохнуть, болеть, не может общаться с обычными людьми и в конце концов умирает. Интересно, что в некоторых местах, когда женщина сохла, про нее говорили, что к ней ходит змей, а когда она умирала – что это ее свадьба со змеем.

Птицы тоже связаны с потусторонним миром, но только ровно с противоположной стороны. Птицы – волшебные существа, и указания на это есть во всех культурах. Неслучайно душу представляют в виде птицы – от древнейших времен до картин Брейгеля или до замечательной сцены в фильме «Зеркало» А. Тарковского, где птичка садится на голову мальчику. Птица – воплощение души. Неслучайно в христианском мире возник обычай на Пасху выпускать птиц на волю. В самых разных культурах обитает огромное количество сказочных птиц, как тот же самый Гаруда, или птица Симург в персидской мифологии, которая одновременно и царь птиц, и великий мудрец, и великий лекарь, который лечит героев и способен отвечать на самые коварные, каверзные вопросы.

А в киргизских, казахских и татарских легендах есть тоже явно связанная с миром духов птица Каракуз, которую представляют обычно в виде беркута или орла. Она может унести героя на себе куда-то далеко, как Жар-птица в русских сказках. Каракуз обычно воспринимается как помощник шаманов. С шаманами разные народы связывают обычно птиц, похожих на орлов. А как птица может помочь шаману? Она несет шамана в мир духов.

Жар-птица русских сказок неслучайно сияет золотом, ведь она связана с солнцем. В общем, все эти (и многие другие) птицы, встречающиеся в сказках и мифах, явно волшебные существа.

Получается, что дракон объединяет не только признаки двух враждующих существ, но еще и признаки двух волшебных существ. Он объединяет небо и подземный мир, два мистических этажа мироздания. И от этого, конечно, его волшебная суть только усиливается.

Но, как я уже сказала, те, кого мы называем драконами, далеко не всегда состоят только из туловища змеи и крыльев или перьев. Они бывают «собраны» из самых разных существ. И это тоже очень интересно. В драконе соединяются существа, которые в обычном мире жить вместе не могут. В Персии, Сирии, Средней Азии изображали какого-то кошачьего хищника (обычно говорят, что это лев) с рогами антилопы или оленя. Природные враги по определению, как змея и птица, они не могут быть объединены: в реальной жизни лев съедает антилопу. И однако волшебная сущность каким-то образом объединяет их.

Иногда эти объединения оказываются такими, которые и представить себе довольно трудно. В китайской мифологии, где драконов очень много, и они очень разные, считается, что дракон – это соединение как минимум девяти существ: у него голова верблюда, шея змеи, когти орла, чешуя карпа, брюхо моллюска, лапы тигра, уши коровы, рога оленя и глаза демона.

Каким образом можно даже представить себе такого дракона? Как может существовать такое создание? Как может жить такое существо? Понятно как: по совершенно особым, волшебным законам. И таких странных, диких «конструкций» очень много.

На Тибете тоже есть свои драконы, они называются «лу». Они бывают разных видов: есть белые драконы, у которых морды лошадиные; есть желтые – с головами как у гусей; есть красные, у которых головы как у мышей; есть голубые, у которых головы как у ящериц, и есть черные, у которых головы как у быков. И представить себе все это тоже довольно сложно. Но очень интересно, как здесь соединяются птицы и быки – важнейшие существа, связанные обычно с грозой и громом. Как в драконе живут ящерицы и лошади. Ящерица явно близка змее, а лошадь – это солнечное божество. Понятно, что в тибетских лу смешались представления о силах природы: о солнце, дожде, громе, которые были всегда невероятно важны для древних людей.

При этом считается, что эти драконы вылупляются из золотых яиц черепахи. И здесь все очень интересно. Золото – это солнечный свет, огонь – очень важная стихия. А черепаха – одно из тех существ, которые всегда как раз ассоциируются с подземным миром, с водой или с какой-нибудь норой, с сырой землей. Черепахи, лягушки, пауки, скорпионы, ящерицы – вокруг них тоже есть множество разных легенд, и они меньшие братья драконов.

Естественно, если у черепах золотые яйца, то это не простые черепахи, а волшебные. При этом они могут ползать по земле, плавать в воде. И выглядят драконы, родившиеся из золотых яиц, очень интересно: у них тело змеи, а на нем обычно несколько голов – рыб, лягушек, головастиков, змей, скорпионов. Живут они тоже в очень интересных местах: в прудах, озерах, в источниках, в местах слияния рек. И, конечно, очень часто отвечают за погоду, за дождь. Это тоже широко распространенный мотив: бог дождя (очень важный бог в аграрном мире) в Южной Америке нередко связан с изображением змеи. Как это далеко от огненных европейских драконов.

В монгольском мире есть множество представлений о разных духах, ведьмах, которые зачастую имеют вид или змеевидный, или тоже составленный из разных существ. В частности, там есть симпатичные создания, которых называют Чотгор (Чоткар, Чотгоры), и один из них – Терен. Это рогатый демон с клыками. Здесь мы тоже видим рога оленя, антилопы или козла и клыки, очевидно, какого-то хищника. Отличает его еще и дикий хохот, которым он пугает людей, и способность завладевать душой человека. При этом еще он одноногий и однорукий. Есть ощущение, что его тело как будто лишается конечности, оно уже становится немножко змеевидным. В общем, неприятное существо.

Бестиарий этих комбинированных существ можно описывать еще очень долго.

Конечно, и ближневосточный мир, и вся Передняя Азия, и античный мир знают существ, которых греки называли грифонами. Это волшебные летающие существа, а значит, родственники птиц. Но не только: в них объедининены кошачье, львиное начало, рога и крылья.

Обычно о грифонах пишут: волшебные птицы, но они могут быть очень разными. Геродот писал о том, что есть грифоны, которые где-то в глубинах Азии охраняют золото. А есть грифоны на Дмитровском соборе во Владимире, там, где изображен Александр Македонский. Это связано со знаменитой легендой о том, как великий завоеватель поднялся на небо: по преданию, он запряг двух грифонов и держал перед ними мясо. Они пытались подняться, чтобы эти куски мяса поймать, и таким образом вознесли его на небо. Так что эти птички еще и мясо едят, они хищники.

Все, кто бывал в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Ассирийском зале, естественно, помнят замечательные скульптуры (оригиналы их хранятся в Лувре), стоящие на входе: крылатые быки с пятью ногами (и это для подобных существ еще не предел) и с человеческими головами.

Считается, что у дворца ассирийских царей стояла целая линия таких быков. Зачем им были нужны лишние ноги? Есть объяснение, что когда мимо них быстро проходили послы, то им казалось, что быки переступают с ноги на ногу. Но думаю, что дело не в этом.

Голова человека, крылья и много ног – совершенно фантастическое существо! И таких странных существ, объединяющих разные начала, части разных животных, очень много.

Древние греки очень любили населять свой мир всякими чудищами. Чудища эти могли быть порождениями Тартара, многие из них были детьми Геи, богини земли, то есть вышли из-под земли. Происхождение у них разное. Знаменитая Ехидна – наполовину дева, наполовину змея, страшное чудище. Но это более или менее понятный образ. А вот ее брат и муж – жуткий Тифон, порождение Геи и Тартара, выглядит очень интересно. До пояса это человек, ниже змей, но еще он, согласно разным описаниям, покрыт перьями или шерстью, волосатый и бородатый. У него сто голов, и все его глотки издают устрашающие звуки: львиный рык, рев быков и других диких зверей, которые очень пугают людей.

Получается, что в нем сразу живут и человек, и змея, и хищники, и птицы (так как он покрыт перьями). Такое невероятное комбинированное существо. И неудивительно, что, соединившись с Ехидной, они породили еще много жутких существ. Вот некоторые из них. Всем нам известный Кербер (Цербер) – просто собака, впрочем, с тремя головами. Гидра – это, конечно, змея или, может быть, даже дракон со множеством голов. Есть среди их потомства и существа, составленные из разных частей. Например, Химера, которая состоит из частей льва, козы и змеи: опять кошачий хищник, копытное (коза) и змея (змеиное начало всегда где-то рядом). Некоторые авторы вносят в этот список потомства и всем нам известного Сфинкса. Но вернее будет сказать «известную», потому что у греков сфинкс – это женское существо, с женскими головой и грудью, с лапами, похожими на львиные, и с крыльями. Опять странные составные чудища.

А на другом конце света есть куда более симпатичный ацтекский пернатый змей Кетцалькоатль, который у майя назывался Кукулькан. Мы опять пришли к дракону. Он состоит из тела змеи и каких-то частей птиц. Если посмотреть на изображения Кетцалькоатля, то ему обычно еще и ножки пририсовывали, поэтому он и на человека похож. А с другой стороны, ведь и у европейских драконов тоже всегда лапы. Так что тут это может быть в какой-то мере соединением и человеческого, и драконьего начала.

При этом Кетцалькоатль, в отличие от всех перечисленных выше чудищ, от Гидры, от Сфинксы, которая душит и сбрасывает в пропасть тех, кто не отгадал ее загадку, или жуткой Химеры, – это благодетельный персонаж. Он научил людей практически всему: и земледелию, и календарю, и всем ритуалам, он принес маис и пытался ограничить кровавые жертвы. От него была одна сплошная польза, пока из-за интриг других богов, которые опоили его, подсунув опьяняющий напиток, он не начал творить всякие ужасные дела. В частности, совершил инцест со своей сестрой. А инцест – это тоже всегда соединение несоединимого, нарушение табу. После этого Кетцалькоатль покинул Америку, уйдя на восток. Важнейшая легенда, которая, как считается, потом очень сильно повлияла на ацтеков и на майя. Когда они увидели испанцев, то решили, что это вернулись дети Кетцалькоатля.

Что же мы можем сказать обо всех этих удивительных существах? Дракон – это странное слияние несовместимых животных, змеи и птицы, существо, соединяющее в себе мир подземный и небесный. И мы видим, что дракон – не единственное странное объединение разных животных: в мире были представления и об объединении хищника и копытного, змеи с хищником и птицей. То есть дракон – это одна из многочисленных разновидностей таких «гибридных» существ.

Но есть и еще одно – главное – противоречие, которое заключено в драконе. С одной стороны, все мы знаем, что дракон огнедышащий, – это отмечается везде, где заходит речь о драконах. Химера у греков, конечно, дышит огнем. Средневековый дракон, естественно, будет опалять все вокруг. Когда страшный Тифон сражался с Зевсом, он своими змеиными кольцами едва не задушил его. Зевсу было очень нелегко его победить именно из-за этой змеиной сущности Тифона. Один из важнейших мифов у всех индоевропейских народов – о том, как бог грозы сражается с неким змеем. У греческого мифа есть даже версия, согласно которой Тифон схватил Зевса так, что вырвал у него сухожилие, Зевс не мог двигаться, и Тифон заточил его в пещере. Вход в пещеру охраняла драконица. Но, конечно, у Зевса нашлись помощники, и бог Гермес вместе с подручными выкрали эти сухожилия и вернули Зевсу. В итоге Зевс победил Тифона и навалил на него гору. (Здесь мы снова встречаем мотив змея, заточенного под горой, – как дракон в «Хоббите» или Змей Горыныч в русских сказках.) Но не простую гору Зевс навалил на Тифона, а вулкан Этну. Поэтому считалось, что, когда Этна извергает пламя, это Тифон дышит яростью.

В персидской Авесте тоже есть занятное существо по имени Заххак (Ажи-Дахака). Это типичный дракон: у него три головы, он извергает огонь. При этом тоже он вроде бы враждебен по отношению ко всем, но есть легенды, где роль его вполне положительная. По одной из версий, он является соперником бога огня. В конце концов, естественно, дракон оказывается побежден, – и куда же его заточили? В жерло вулкана, откуда он извергает пламя. Опять вокруг огненная стихия, с которой связаны драконы.

В индийской мифологии есть змей Шеша, у него уже не три, а целая тысяча голов. Иногда считается, что на нем покоится весь мир. Еще считается, что он спит на дне океана. Хотя иногда он во сне зевает, и тогда случаются землетрясения. Шеша – это воплощение пугающе мощных подземных сил.

Как известно, в индийских представлениях время, идущее в мире, делится на огромные многотысячелетние промежутки, которые называются кальпами. И в конце каждой кальпы мир сгорает в огне. Откуда берется этот огонь? Выходит наружу Шеша и испепеляет весь мир, который потом сотворяется снова. И это, наверное, максимальное выражение огненной силы дракона. Огонь – это еще и солнце. Вспомним золотые яйца черепах на Тибете. Получается, что дракон может взлетать наверх, он как-то связан с солнцем. Но одновременно с этим дракон – родственник змей, ящериц, лягушек, черепах – холодных жителей вод.

Как ни странно, дракон очень тесно связан с водой. Да, он может жить под горой. Но чем дальше мы идем в Азию, тем ярче видна водная стихия, присутствующая в драконах. Есть версия (правильность которой я не берусь оценить), что многие представления о драконах и других составных существах возникли в тот период, когда человечество уже расставалось с древними представлениями о богах в виде животных, о богах – неантропоморфных предках, тотемах, но еще не пришло к богам в виде людей. И драконы – промежуточное звено в этой эволюции представлений о богах.

А с другой стороны, мифы о драконах возникают прежде всего в тех цивилизациях, которые связаны с реками. Это очень интересно было бы проанализировать, и для этого имеется огромное количество материала. Драконы прочно связаны с водой в Китае. Китайская цивилизация, как мы понимаем, возникла прежде всего в бассейне реки Хуанхэ, а затем и Янцзы. Стоит учесть, что эти реки в древности были намного более бурными и неуправляемыми, чем сегодня. И понадобились века напряженной работы, труд тысяч людей для того, чтобы как-то смирить их, сделать пригодными для обитания: прорыть каналы, сделать дамбы, наладить земледелие, орошение, спастись от наводнений. Это в огромной степени определило всю китайскую цивилизацию и повлияло также на мифы. В лекции, посвященной мифам о потопе, мы говорили о том, что в Китае был уникальный в своем роде миф, где потоп не был наказанием, как у прочих народов, но отражал реальную историческую ситуацию, связанную с катастрофическими разливами Хуанхэ.

В той легенде сын мудреца Гуня Юй, которому суждено было победить потоп, шагу не может ступить без помогающих ему драконов. Главная его задача – усмирить Хуанхэ. Он культурный герой, который цивилизует, делает пригодным для жизни этот дикий, опасный и непокорный человеку ландшафт. И при этом ему все время помогают драконы. Перед ним идет по одной версии черепаха, а по другой – дракон: он тащит хвост по земле и показывает, где надлежит прорыть каналы. Можно понять, что это дух его мудрого отца. И Юй роет каналы там, где велит дракон.

Дальше ему помогает дух реки, потом он бурит гору и входит в пещеру, – а пещера эта называется «Врата дракона». Он продолжает вести свои земляные работы, преображающие дикую местность: прокладывает каналы, строит плотины. В одной из пещер Юй получает нефритовую пластинку. Мы знаем, что в Китае нефрит наделяли множеством волшебных свойств, это один важнейших материалов в китайской культуре. Юй должен измерить нефритовой пластинкой небо и землю, и в дальнейшем она становится его неизменным атрибутом, его постоянно с ней изображают.

Мера, измерение – это тоже инструмент приведения мира в порядок. А между тем существо, которое вручило Юю эту пластинку, – немного человек, немного змея. То есть это опять что-то вроде дракона. И получается, что культурный герой Юй приводил мир в порядок, при этом он сам, похоже, дитя дракона, и средства наведения порядка дают ему драконы, и помогают ему драконы и другие существа, связанные с водой: черепахи, дух воды, змея и тому подобное. Выходит, в Китае дракон скорее благодетельное существо, связанное со здоровьем, богатством, процветанием.

А в монгольских мифах есть тоже очень симпатичные существа, которых называют мангусы. Их много, они родились в виде лягушат (опять вода, подводный мир) от страшной черной бабы, которая сама появилась на свет в желтой пене ядовитого моря. Чистая возгонка какого-то хтонического ужаса. При этом они селятся почему-то в среднем мире, не под землей, а где-нибудь в уголке юрты или где-то далеко в степи, приносят бесчисленные неприятности. Прозвища у них типичные для степных змей: Свернувшийся, Длинный, Черный, Желтый. Ясно, что они тоже немножечко змеи, немножечко драконы. И связаны при этом с водой.

И так происходит везде: будь это благодетельный дракон, как Кетцалькоатль, или страшный и злобный, он все равно связан и с огнем, и с водой. В англосаксонском эпосе «Беовульф» главный герой сражается с разными чудовищами. Про третье из них, в бою с которым Беовульф и погибнет, говорится, что это дракон. А предшествует ему просто некое чудище Грендель непонятного вида, но по умолчанию также предполагается, что это дракон. Грендель приходит в пиршественный зал, где пируют король со своей дружиной, и всякий раз кого-то пожирает (зал этот, что характерно, расположен на окраине страны, рядом с лесом и болотом).

И когда Беовульф убивает Гренделя, то приходит еще более страшное чудище – мать Гренделя. Беовульф сражается с ней, и в ходе боя она увлекает его под воду, потому что явилась из своей пещеры, которая находятся глубоко под водой. И там, под водой, он ее побеждает. Дело, напомним, происходит на Британских островах.

А на другом конце Евразии, в Индии, рассказывают про страшного змея Вритру, с которым сражается Индра. И это тоже важнейший, основополагающий миф. Как Зевс сражался с Тифоном, так Индра сражается со змеем Вритрой и побеждает его. И таким образом создается весь мир. Почему? Потому что Вритра не давал миру развиваться. Он обвил скалу, в которой все было заключено, и ничего оттуда не выпускал. Он останавливал течение рек, потому что, очевидно, был еще и повелителем вод. И когда Индра убивает Вритру, то наконец реки начинают свободно течь.

Выше мы упоминали о персидском драконе Ажи-Дахакке (или Заххаке), который подвешен в вулкане и вырвется оттуда, когда настанет конец света, и будет испепелен весь мир. А на другом конце мира, у скандинавов (об этом была речь в главе о скандинавских мифах), есть страшный змей Ёрмунганд, который тоже вырвется, когда будет конец света, и будет участвовать в Рагнарёке – последней битве. А пока он находится на дне океана[66].

Иначе говоря, драконы или огромные змеи – здесь очень трудно провести различие – во многих местах будут еще и провозвестниками конца света или, по крайней мере, последней битвы между добром и злом.

Но это еще далеко не все волшебные качества дракона. Как он выглядит? Мы все с детства это знаем. Он, конечно, покрыт непробиваемой чешуей и практически неуязвим. Но известно, что в его броне часто есть какое-то одно маленькое мягкое местечко, куда можно попасть стрелой или копьем, но это нелегко. У него, естественно, есть клыки, крылья, огромный мощный хвост. Но, вообще-то, важнейшая часть дракона – это его глаза, его совершенно особый взгляд. В древности про драконов часто говорили: постоянно бодрствующий. Он не спит, его глаз всегда открыт, поэтому он оказывается идеальным хранителем сокровищ.

Дракон, охранявший в Колхиде золотое руно, не спал никогда, поэтому руно невозможно было похитить. Не спал и дракон, охранявший золотые яблоки Гесперид. При этом неоднократно и в Античности, и в Средние века писали о том, что у дракона особый взгляд невероятной остроты, поэтому он все видит, укрыться от него невозможно. Интересно, что и про медведя в разных охотничьих обществах похожим образом говорили, что он все слышит, у него есть третье ухо, которое он прикладывает к земле и слышит все за много километров. Иногда уточняли, что у дракона глаза состоят из драгоценных камней, то есть он уже сам становится носителем золота или алмазов. А золото успокаивает взгляд дракона.

И здесь вспоминается другой родственник дракона, которого мы тоже знаем по множеству сказок и легенд, а теперь еще и по «Гарри Поттеру», – это василиск. Это существо, от чьего взгляда любое живое существо превращается в камень. Но василиск – это, в сущности, тот же дракон. Это особый змей, у него есть лапы, только он не летает, но зато является обладателем страшного, убийственного взгляда.

Считается, что и в реальной жизни змея может загипнотизировать свою жертву, мы знаем выражение «как кролик перед удавом». Можно еще вспомнить эпизод из «Книги джунглей» Р. Киплинга, когда страшный удав Каа гипнотизирует обезьян бандар-логов. Не знаю, существует ли этот феномен на самом деле, но такие представления о страшном взгляде змеи очень распространены. Можно вспомнить и жуткий рассказ Амброза Бирса, в котором человеку кажется, что змея его гипнотизирует, и он умирает под этим взглядом.

Мотив волшебного взгляда змеи очень широко представлен в культуре. И у дракона он, конечно, тоже есть. Причем, как выясняется, его особое зрение очень сильно связано и с золотом, и с драгоценными камнями. Знаменитый римский натуралист Плиний Старший писал о драгоценном камне, который называется драконтит, потому что он образуется в голове дракона. В Средние века потом будут говорить, что этот камень – карбункул. Если отрезать голову дракона, когда он уже умрет, то камня там не будет, потому что перед смертью дракон злится. А если ему отрезать голову, пока он живой – Плиний, впрочем, не объясняет, как это сделать, – тогда образуется этот удивительный камень, который можно оттуда извлечь. И взгляд дракона, и его глаза, которые, может быть, состоят из драгоценных камней, и камень у него в голове – все это только подчеркивает невероятную мощь дракона.

Китайцы очень хорошо это понимали. У них есть несколько рассказов о том, как художник рисовал дракона. Поначалу это был обычный рисунок, а потом, когда он изобразил его глаза, комната наполнилась туманом, и дракон ожил. А был другой художник, который отказывался рисовать глаза у драконов, и когда его спросили, почему, он ответил, что, обретя глаза, дракон улетит. Можно вспомнить, что кукол у разных народов часто делают без глаз, чтобы кукла не ожила.

Но у дракона глаза еще и связаны с сокровищами. О связи дракона с сокровищами мы уже упоминали. Часть сущности дракона – его связь с подземным миром. С одной стороны, он связан с водой, то есть с дождем, плодородием, а значит, и с женским началом. Именно поэтому дракон требует себе девушек в жертву. А с другой стороны, он связан с огнем, с солнцем. Проявление этого светового, огненного начала в подземном мире – это, конечно, сокровища: золото и драгоценные камни. Дракон любит золото, это его стихия: это огонь, это солнце. И он хранит золото у себя в подземном мире, в какой-нибудь страшной пещере.

Точно так же грифоны, своего рода братья драконов, если верить Геродоту, охраняют золото. Интересно, от кого они его охраняют? От одноглазых аримаспов, которые хотят золото заполучить (об этом говорилось в лекции о шаманизме), то есть тоже от очень странных существ, у которых один глаз.

Мировая культура знает много драконов, стерегущих сокровища. Наверное, один из самых знаменитых – это дракон Фафнир, убитый Сигурдом в скандинавском варианте или Зигфридом – в германском. Этот дракон охранял клад, великие сокровища, то самое золото карликов нибелунгов, на котором лежало их проклятие и которое потом принесет столько разных бедствий великим героям, а в конце концов станет основой сюжета вагнеровских опер.

Фафнир охраняет клад. И просто так прийти и убить его не получится. Его брат, волшебный кузнец Регин (видимо, гном, хотя тогда еще не было этого слова), хочет завладеть кладом. Поэтому он воспитывает Зигфрида, чтобы отправить его сражаться с драконом. Но для этого нужно особое оружие. Регин выковывает один меч за другим, но все они не годятся для такой битвы. Наконец Зигфрид приносит сломанный меч своего отца, который погиб ни больше ни меньше как в схватке с самим богом Одином. Регин перековывает этот меч, и Зигфрид идет сражаться с Фафниром, убивает его и получает золото.

Зигфрид омылся в крови дракона, – а у дракона, как известно, все волшебное, и кровь, безусловно, тоже. Поэтому он стал неуязвимым. Но полностью неуязвимых людей, как мы знаем, не бывает. Во время кровавого омовения на спину героя упал листик. На этом месте кровь не попала на его кожу, и сюда, в спину, его предательски потом и убьют. Но в то же время, пока он умывался, несколько капель крови дракона попали на его язык, и он стал понимать язык птиц, – ведь даже капли драконьей крови достаточно, чтобы обрести волшебные возможности. И Зигфрид узнает из разговора птиц, что, оказывается, карлик Регин намерен его погубить, – и убивает его первым. Сокровище осталось у Зигфрида, но и проклятье перешло к нему.

В «Беовульфе» связь дракона с сокровищами, может быть, не так ярко выражена. Но тот дракон, который погубит Беовульфа, стал на него нападать потому, что люди пытались найти его сокровища. И он, защищая их, идет против людей и сражается с Беовульфом.

В тюркской мифологии есть дракон с очень примечательным происхождением, которого зовут Аждарха. Как он появился? Змей, который прожил много лет, становится драконом. То есть дракон – это старая преобразившаяся змея, потому что змея ведь не умирает. И про него рассказывают очень много разного. Например, он сожительствует с вдовами. А еще он может обитать в пещере, то есть под землей, и охранять сокровища, а может жить на острове или под водой. Он переносится на облаке и извергает огонь. Вся огненно-водная и подземно-небесная сущность дракона воплощена здесь наиболее полно.

Итак, дракон – это сокровища, подземный мир, вода, женское начало. А женское начало – это плодородие, то, что выходит из-под земли, поэтому опять же неудивительно, что дракона так интересуют девушки. Этот интерес может проявляться по-разному, тут тоже есть несколько вариантов. Сожительство змея с женщиной – очень распространенный сюжет. С другой стороны, дракон поедает девушек. Ацтекский Кетцалькоатль и майяский Кукулькан вроде были против кровавых жертвоприношений, но, как мы знаем, в Чичен-Ице, важнейшем святилище майя, существовал священный колодец, куда бросали девушек. Интересно, что девушка, которую приносят в жертву дракону, почему-то всегда оказывается где-то неподалеку от воды. Майя бросали девиц в колодец, а Андромеда, которую Персей спас от морского чудовища, была прикована к скале на берегу моря. А страшные змеи в моей любимой русской сказке «Бой на Калиновом мосту», конечно, приходят из-за реки.

В мифах дракону отдают одну девушку за другой, и он их пожирает, пока не придет герой – например, Персей, который убьет морское чудовище, чтобы спасти Андромеду. У Персея есть крылатые сандалии, поэтому он сможет взлететь и сразиться с драконом. И тогда принцесса будет спасена.

Это все очень хорошо видно в многочисленных мифах о святом Георгии. Все знают, что главный его подвиг – убийство дракона и спасение принцессы. Перед нами – развитие все тех же древних мифов. При этом здесь происходит очень интересная вещь. С одной стороны, святой Георгий был реальным человеком, христианином, который жил в Каппадокии в конце III века и был казнен, поэтому прежде всего почитался как мученик. Вместе с тем святой Георгий оказался, – особенно в славянских странах – очень тесно связан с весной, плодородием, возрождением природы, защитой скота. На Руси и в других странах весной обращались к святому Егорию (это и есть Георгий) с просьбами защитить скот, обеспечить урожаи. Получается, он одновременно и покровитель плодородия, и победитель дракона. Иначе говоря, победив дракона и освободив принцессу, он стал отвечать за благосклонность природы и благополучие аграрных сообществ.

Получается, по сути, что драконы во всех своих разнообразных ипостасях – это, конечно, воплощение диких сил природы, иногда помогающих людям, иногда губительных. И поэтому, конечно, неслучайно, что важнейший миф, присутствующий в разных вариантах в разных культурах, – это миф о борьбе бога с драконом или с каким-то змеевидным существом. Это и Зевс, борющийся с Тифоном, и Аполлон, побеждающий Пифона рядом с Дельфами, и Индра, который боролся со Вритрой. Затем это претворится в историю святого Георгия, сражающегося с драконом. Есть еще и герои, сражающиеся с чудищами. Это очень нелегко (понятно, что покорить силы природы непросто). Если Тифон чуть не победил самого Зевса, а Тор никак не может справиться со змеем Ёрмунгандом, то ясно, что это дело очень, очень сложное.

И неслучайно у многих драконов столько голов – а этот мотив повторяется из одной культуры в другую. У кого-то было три головы, у кого-то тысяча, а у кого-то сто. Перед нами идея бесконечного. Был дракон, которого так и прозвали – Бесконечный. Размножение драконьих сущностей, наверное, ярче всего видно в истории о всем нам известной Лернейской гидре, которую нельзя было победить. Только одна ее голова была бессмертной, а остальные – смертные, но когда ей отрубали голову, то она вырастала снова. И живет Гидра, конечно, на болоте, тоже в подземной воде.

Что же делает Геракл, когда он борется с гидрой? Он отрубает одну голову, а на ее месте отрастают две или три. Появляется еще одно подземное и подводное существо, огромный рак, который тоже нападает на Геракла. Тогда Геракл призвал на помощь Иолая, и они стали действовать вместе: Геракл отрубал голову, а Иолай прижигал оставшийся обрубок, и тогда голова уже не возрождалась. Огонь в данном случае побеждает водную стихию. А бессмертную голову они отрубают и закапывают глубоко, и она уже тоже не сможет возродиться.

Гераклу не зачли победу над Гидрой в счет его двенадцати подвигов, потому что ему помогал Иолай, но это, конечно, был очень тяжкий подвиг. И таких историй о том, как страшно, тяжело и опасно бороться с этими бесчисленными головами, огромное количество. В том же бою на Калиновом мосту сначала один змей выходит, потом другой, у него еще больше голов, потом еще больше. А братья спят, герой один на один сражается с этими бесконечными головами. Это образ очень тяжелой борьбы с силами природы.

Это дикие, мощные силы, выходящие из-под земли. Неслучайно в Греции так много рассказов о героях, борющихся с чудовищами. Что они все делают: Геракл, Тесей, Персей, Беллерофонт и другие подобные им? Они только и занимаются тем, что ходят по Греции или даже за ее пределами и убивают чудищ. Они очищают землю, побеждают эти жуткие, могущественные подземные силы, которые постоянно угрожают людям.

В какой-то мере похожая история о победе над драконом, но с национальным колоритом, есть на японских островах, где действует бог Сусаноо. Его имя переводится очень сложно, но оно включает эпитеты «доблестный», «яростный», «блистательный». Очевидно, он как-то связан со светом. Он бог, но путешествует по земле и встречает первых людей, которые в отчаянии, потому что у них было восемь дочерей, и уже семь из них пожрал восьмиглавый дракон Ямата-но ороти. И теперь у них осталась последняя дочь, но и ее дракон тоже преследует и вот-вот съест.

Сусаноо говорит, конечно, как полагается, что, если люди отдадут эту дочь ему в жены, он их спасет. И они, разумеется, соглашаются. Сусаноо временно, чтобы девушка не мешалась под ногами, превращает ее в гребень, который вставляет себе в волосы, и идет искать дракона. А у дракона восемь голов, даже богу справиться с ним нелегко. И тогда он придумывает простейшую вещь: он берет восемь бочек и наполняет их сакэ, – а кто же в Японии откажется от сакэ? Дракон приходит, видит восемь бочек, опускает туда все восемь голов и напивается. Тут приходит Сусанно и отрубает все эти головы. Такая замечательная история о вреде пьянства.

При этом в хвосте дракона он еще обнаруживает меч, который потом подарит своей сестре, богине Аматэрасу. Это будет тоже очень важный меч во всей японской истории и мифологии, одна из знаменитых императорских регалий. Оказывается, можно и таким интересным образом победить – напоить дракона, и тогда он будет беспомощен.

В другой части мира, у хеттов, живших на территории нынешней Турции, тоже были мифы о драконе по имени Иллуянка, который, как и полагается змеевидному существу, сражался с богом грозы. Но, в отличие от множества историй, где бог грозы побеждает и уничтожает дракона, здесь змей бога чуть не победил, как Тифон Зевса, и похитил глаза и сердце бога. И есть два разных варианта того, что произошло дальше. Согласно одному варианту, сын бога грозы женился на дочери Иллуянки и потребовал отдать ему глаза и сердце отца. Таким образом он вернул их отцу, который вернул свою силу, сразился с Иллуянкой и убил его. При этом интересно, что сын бога грозы стоял рядом со своим тестем и сказал отцу: «Я готов, убивай меня». Битва отца с сыном – особый сюжет, очень часто встречающийся в индоевропейском мире. Отец убил сына, но и дракон погиб.

«Ками Сусаноо-но-Микото, Стремительный Самец, наблюдающий за драконом, плавающим под водой. Вероятно, в тот день, когда император послал его убить восьмиглавого дракона».Утагава Куниеси

А есть другой вариант, менее жуткий и трагический, в котором богиня пригласила много разных героев, включая Иллуянку, на пир и напоила его. И тогда его смогли убить. Кажется, это тоже история о вреде алкоголя, но не так все просто, потому что священное опьянение – это часть древних ритуалов. Индра перед сражением с драконом Вритрой опьянил себя священной сомой. Кетцалькоатль был опьянен, и поэтому совершил инцест. Все это тоже остатки какого-то древнего обряда.

Если японского и хеттского драконов надо напоить, чтобы их убить, то это часть представлений о необходимости неких волшебных средств для борьбы. Просто так с мощнейшими силами, живущими в мире, не справиться, – нужен или священный напиток, или особый меч, как у Зигфрида, или крылатые сандалии, шапка-невидимка, голова Медузы и т. д.

А то, насколько сильны эти силы, понятно хотя бы потому, что есть истории о погибших героях. Погибает Беовульф. Бог Тор пока не погиб в схватке со змеем, но, когда наступит последний бой, Рагнарёк, ему тоже суждено погибнуть. Но одновременно с этим есть, конечно, огромное количество героев по всему миру, которые расчищали мир от древних хтонических сил, делая его более пригодным для жизни и удобным для нас. И есть истории о том, как эти же силы служили людям, как драконы помогали Юю проводить каналы, как Кетцалькоатль обучал всему людей.

Загадочные силы природы могут казаться очень страшными и мрачными, но в то же время люди уверены, что могут их победить и даже использовать в своих интересах.

В этой книге мы много говорили о происхождении и развитии мифов, о бытовании разных (и схожих!) мифических сюжетов у разных народов. Мифы – это совсем не те истории, которые мы с детства слушали и читали в литературных переложениях, таких как, скажем, «Мифы Древней Греции», «Мифы скандинавов», «Мифы древних римлян», «Мифы Древней Индии». Задолго до того, как эти мифы были записаны, оформлены, до того, как они превратились в некое связное повествование, от которого уже недалеко до сказки, мифы, конечно, существовали в виде отдельных представлений, очевидно, находящих воплощение в ритуалах, где слово было переплетено с действием. И что было раньше – обряд, ритуал или миф – это вопрос, по которому, очевидно, ученые никогда не придут к единому мнению. Это было настолько давно, что расплести эти древние корни уже практически невозможно.

Мне очень нравится идея фольклориста Сергея Юрьевича Неклюдова, который считает, что вообще ритуалы в какой-то мере перешли к людям из животного мира. Он обращается к книгам биологов, – например, знаменитого Конрада Лоренца[67], который исследовал ритуалы у животных. В книге Лоренца об агрессии очень интересно описано, как пресловутые гуси, которых Лоренц столько времени изучал, изображают, обозначают агрессию – определенными действиями, определенными движениями, не собираясь на самом деле нападать. Неклюдов высказывает очень интересную мысль о том, что, может быть, фольклористам следует объединиться с биологами, и на этом пересечении удастся понять что-то о раннем существовании мифа и ритуала. Это, мне кажется, невероятно оригинальная и, наверное, продуктивная идея.

Понятие мифа тесно связано с фольклором, который, естественно, существовал задолго до появления письменности. Когда именно он появился – это очень интересный и важный вопрос, которому тоже суждено остаться без точного ответа. Ясно, что этот феномен складывался веками, тысячелетиями, когда-то на заре человечества.

А вот о том, как мифы связаны с нашей сегодняшней жизнью, какое находят отражение в современной культуре, можно говорить с достаточной степенью уверенности. Для этого имеет смысл сопоставить мифы со сказками и посмотреть, что их роднит и что отличает эти два культурных феномена.

Понятие мифа тесно связано с фольклором, который, естественно, существовал задолго до появления письменности. Когда именно он появился – это очень интересный и важный вопрос, которому тоже суждено остаться без точного ответа. Ясно, что этот феномен складывался веками, тысячелетиями, когда-то на заре человечества.

А вот о том, как мифы связаны с нашей сегодняшней жизнью, какое находят отражение в современной культуре, можно говорить с достаточной степенью уверенности. Для этого имеет смысл сопоставить мифы со сказками и посмотреть, что их роднит и что отличает эти два культурных феномена.

«Усаживайся поудобнее, дружок, сейчас я расскажу тебе сказку». Мы все убеждены, что сказка существует для детей, и язык подтверждает такой взгляд, когда мы бросаем свысока: «это все детские сказки». Мы рассказываем сказки детям, читаем с ними сказки, или они сами их читают. Это могут быть народные сказки, но кем-то записанные: Перро, братьями Гримм, Афанасьевым и так далее. Если это русские народные сказки, они, скорее всего, будут с иллюстрациями Билибина. Существует некий большой и очень разнообразный корпус тех сказок, которые живут в нашей жизни. Вот уже пару столетий они пишутся и публикуются для детей. Есть, разумеется, множество академических, серьезных, взрослых изданий сказок, но все-таки мы привыкли к тому, что место сказки – в детской. У меня в детстве было невероятное количество изданий с адаптированными пересказами русских народных сказок, французских сказок, сказок народов Дальнего Востока, ужасно любимая большая-большая книга сказок народов Средней Азии…

А между тем, конечно, сказки изначально были совершенно недетскими. Это было очень взрослое дело (нельзя сказать «взрослое чтение», потому что сказки возникли задолго до того, как их записали, как и вообще фольклор).

Сказки, конечно, очень тесно связаны с мифами – настолько, что сегодня мы зачастую с трудом разделяем миф и сказку. Речь в первую очередь идет о фольклорной волшебной сказке. Кроме волшебной бывают и другие жанры, например сказки о животных, социально-бытовые сказки и др., но здесь мы в основном будем говорить о волшебных сказках.

Все мы знаем, например, миф о Персее, древнегреческом герое, который убил Медузу Горгону, отрубил ей голову, потом победил морское чудовище, которое должно было съесть Андромеду, – и уверенно относим этот сюжет к разряду мифов. Хотя, если вдуматься, то все его путешествие в поисках горгон, и то, что отчим отправляет его с опасным заданием, и то, как он получает разные волшебные предметы в помощь, – что это, как не сказочное повествование? Как здесь разделить миф и сказку?

Объяснений того, чем отличается миф от сказки, существует такое количество, что одно их перечисление, наверное, могло бы составить уже целую главу. Поэтому попробуем сформулировать все в самом простом виде: миф рассказывает (а в своем древнейшем варианте, может быть, даже просто показывает с помощью рисунка, танца, обряда) важнейшие вещи, необходимые для понимания окружающего мира и взаимодействия с ним. Как возник этот мир? Кто его создал? Как появились люди? Какие существуют боги и чего они хотят? Ответы на эти вопросы создавали некую «систему координат», без которой была невозможна жизнь древних людей. Мы постоянно используем выражения вроде «в древних мифах рассказывается», но действительно ли их рассказывали так, как рассказывают сказки?

Австралийские аборигены начинают узнавать свои мифы, когда проходят инициацию, а затем постепенно знакомятся с ними в течение всей своей жизни – в ходе праздников и священных обрядов. Быть может, изначально древние люди просто «лицезрели» изображения сверхъестественных существ. Существует предположение, что первобытные росписи как раз служили для того, чтобы те, кто прошел посвящение и получил право попасть в священную пещеру, могли при колеблющемся свете факелов, под воздействием музыки, танцев, опьяняющих напитков, ощутить, как стены пещеры размываются, исчезают, и из них выступают те могучие существа, которые определяют жизнь человека.

Когда же в мифах появилось повествование, сюжет, он все равно еще не был похож на сказку. Мифы рассказывали о событиях, которые произошли в ту далекую эпоху, когда мир людей еще не возник, а мир как место их существования только создавался, когда действовали другие законы времени и пространства. Миф описывает события начала времен, когда Ворон мог создать мир, Заяц мог оказаться на Луне, Земля и Небо порождали сторуких великанов, которых позже олимпийцы отправят в Тартар.

Мифы объясняли (и демонстрировали), как небо отделилось от земли, откуда взялись горы и реки, как люди научились пользоваться огнем, пахать землю и приносить жертвы богам. Мифы определяли необходимые правила. Мифы не надо было рассказывать, потому что они носились в воздухе, их воспроизводили в плясках и песнях, их героев изображали, надевая жуткие маски во время инициаций, они присутствовали рядом с людьми постоянно.

Сказка на то и «сказка», что она предполагает рассказ, разворачивающееся действие, в котором есть сюжет, завязка – «жила-была девочка», «пошел Емеля на реку», – развитие действия и его завершение. Конец сказки не означает конца мира, это просто финал истории о приключениях или злоключениях героя или героини. В сказках искали, находили и будут находить отражение древних обрядов, но все-таки это не священный миф. Сказку рассказывают – пусть даже сначала не детям, а взрослым. Ее можно слушать вечером после тяжелого трудового дня или днем, когда в деревню пришел сказитель. Но если для того, чтобы воспринять миф, нужно «выпасть» из обычного времени и попасть во время праздничное, когда нормальный ход событий нарушается, грань между двумя мирами размывается, а духи предков выходят наружу, то сказку можно рассказывать и слушать в любое время. Она уже часть обычной жизни, хоть и рассказывает о необычных вещах.

Выдающийся специалист по фольклору Елеазар Моисеевич Мелетинский (1918–2005) в своей работе «Миф и сказка»[68] очень четко сформулировал различия. Главная идея его заключалась в том, что миф – это некие сакральные тексты, действия, повествования, связанные прежде всего с возникновением мира, касающиеся всей общины, невероятно важные для этой общины, связанные с ритуалами. А сказка уже носит менее священный характер, а потом и совсем не священный. И сказка более индивидуальна, она может рассказывать похожие вещи, но по-другому. Миф рассказывает, скажем, о том, как возник мир, как появились горы, моря, реки или первые люди, как люди научились (или, вернее, культурный герой научил их) сеять пшеницу, заниматься ремеслами, науками. Или как Прометей принес людям огонь, похищенный у богов. И это нужно всем людям – это рассказ о том, как появился и функционирует мир, в котором они живут. А сказка сосредотачивается на судьбе одной семьи и внутри этой семьи, на одном герое или героине, который в конце концов добивается для себя чего-то: богатства, принцессы, принца или просто жениха, свадебки и так далее.

В сказке есть похожие на миф вещи, но в масштабе уже не мировом, а камерном, в ней всегда действует один человек. У Мелетинского есть замечательные слова: «эгоистическая жадность трикстера – очень яркое выражение потери “прометеевского” смысла деяний культурного героя». Культурный герой – это мощный, великий титан, как Прометей, или какое-то особое существо, божественное или полубожественное, совершающее невероятные подвиги. А трикстер[69] – это заяц или ворон, который совершает какие-то странные штучки. Ворон может быть могучим божеством, а может быть жуликом.

Еще у одного великого специалиста по фольклору, французского филолога Клода Леви-Стросса, есть такая фраза: «Сказка – это миф в миниатюре»[70]. Это не значит, что сказка хуже мифа, в чем-то ему уступает, – она другая. Она говорит о похожих вещах, но немножко о других. И рассказывает их по-другому. И ясно, что, скорее всего, сказка возникла позже, что она выделилась каким-то образом, отделилась от фольклора и ритуала, хотя и сохранила с ними определенную связь. Но тот факт, что сказка, скорее всего, выделилась каким-то образом из мифа, не уменьшает невероятной, фантастической древности самого жанра сказки.

Каким образом произошло выделение сказки? Почему их вдруг стали рассказывать? Увы, и на этот вопрос мы никогда не получим точного ответа и сможем только высказывать более или менее обоснованные предположения. Ясно одно: постепенно, очень медленно, в течение веков и тысячелетий, мышление людей менялось. Если первобытные люди практически не отделяли себя от окружавшего их мира, то позже человек начал постепенно все больше осознавать себя как некую единицу, индивидуальность, существующую в мире. И где-то на первых этапах этого долгого и непростого процесса, шедшего вплоть до самых недавних веков, люди почувствовали, что в мире существует особое священное пространство – то, где совершаются ритуалы, где молятся богам или одному Богу, священное время – те дни, когда особенно сильно ощущается присутствие сверхъестественных сил. А рядом существует мир повседневности, обычный человеческий мир, с привычным пространством и временем, с обычной жизнью. Эти два мира связаны между собой, и напоминанием о мире волшебном, сверхъестественном, «мифологическом» как раз и стали сказки.

Юрий Евгеньевич Березкин, замечательный специалист по фольклору, совершил невероятную вещь: он собрал огромную, фантастическую базу фольклорных сюжетов и постоянно пополняет ее[71]. Эта база помогает ему устанавливать интересные зависимости и связи между фольклором разных народов, а на основании этих связей прорываться к скрытым от нас представлениям о связях между самими народами. У него есть совершенно поразившее меня наблюдение, он сопоставил некоторые мифологические и сказочные сюжеты с данными археологов о перемещениях первобытных людей по нашей планете. Есть, например, сюжет, объясняющий, почему змеи сбрасывают кожу, – он тоже существует на стыке мифов и сказок, в мифах разных народов и в многочисленных сказках. (Подробнее об этом – в лекции о загробном мире.)

Этим сюжетом очень интересовался еще Джеймс Джордж Фрэзер в XIX веке. Это рассказ о том, как дар сбрасывать кожу и обновляться должен был достаться людям, но – то ли по чьему-то злому умыслу, то ли просто из-за недоразумения – произошла ошибка, и вместо людей теперь кожу сбрасывают змеи, которые благодаря этому якобы обрели бессмертие, или, во всяком случае, вечную молодость. Фрэзер видел здесь параллель к рассказу о том, как Адам и Ева лишились вечной жизни, когда были изгнаны из рая. А Березкин сравнил те места, где существует такой сюжет, с теми путями, по которым люди расселялись по земному шару. Оказалось, что, например, на севере Евразии таких сказок нет вообще, а есть они в Африке, южнее Сахары, и в Юго-Восточной Азии, потом в Меланезии, Океании, Южной Америке и чуть-чуть в Австралии, на самом севере материка. Если проследить за распространением этого сюжета на карте мира, как сделал Юрий Евгеньевич Березкин, то видно, что пути распространения этого мотива примерно совпадают с одним из тех маршрутов, по которому шла миграция первобытных людей примерно 65–15 тысяч лет назад. Получается, что в то время эти сказки и этот сказочный сюжет уже существовали в каком-то виде, и люди несли его с собой тысячелетиями по маршруту, составляющему тысячи и тысячи километров. Мне кажется, это удивительная история. Она ведь говорит о том, что в глубокой древности уже существовали те сюжеты, которые рассказываются до сегодняшнего дня. А сказки действительно кое-где до сих пор рассказываются. Конечно, увы, та устная стихия, в которой сказки возникали и жили столько тысяч лет, уходит на наших глазах. Это очень печально, но, кажется, неизбежно.

Народные сказки стали записывать, по сути, лишь в XIX–XX веках. И это огромное счастье – спасибо братьям Гримм, Афанасьеву и еще огромному количеству фольклористов, которые записывали и сегодня еще продолжают записывать сказки, потому что пройдет еще немного времени, и та культура, которая порождает сказки, отойдет в прошлое. Она уже ушла во многих местах, например в России. В деревнях кое-где еще рассказывают сказки, но, в общем, это уже сказки книжные. Сказитель может их менять, модифицировать, но все-таки письменная культура медленно, но верно заменяет устную.

Есть места в мире, где все еще существуют сказители, сохраняется сказочная культура, – в Африке, в Австралии, даже в тех местах, где письменная культура уже сформировалась, но, во-первых, грамотность еще далеко не стала всеобщей, а во-вторых, все еще есть потребность в том, чтобы эти сказки рассказывать. В Индии есть профессия сказителя, который приходит в деревню и рассказывает сказки. Наверное, его со временем вытеснят телевизор и интернет, но пока эта устная стихия жива.

Этнографами зафиксированы удивительные вещи, тоже, очевидно, отмирающие. В Монголии, а также в некоторых районах Дальнего Востока охотники, отправляясь на промысел, брали с собой сказочника. При этом роль сказки и сказителя была двойственной. Зачем они его брали? Чтобы он их развлекал. Точно так же жители русских деревень, уходя на охоту или на какой-то еще отхожий промысел, который требовал долгого отсутствия, брали с собой сказочника, и он не работал наравне с прочими охотниками или лесорубами: его задача была просто их развлекать своими рассказами. При этом за свою работу он получал равную со всеми плату.

Конечно, у монгольских, якутских или бурятских охотников сказочник тоже просто развлекает. А с другой стороны, у монголов, как и у многих других народов, считалось, что сказки любят не только люди, но и духи. Значит, сказочник рассказывает сказку, а духи собираются послушать. Тогда задача охотника, например, схватить этого духа и умилостивить его, чтобы тот ему обеспечил хорошую охоту. Получается, что сказка – это, с одной стороны, просто развлечение, а с другой стороны, контакт с другим миром.

Мало того, в разных местах во время бдения по усопшим тоже рассказывали сказки. Что происходит во время бдения? В этот момент перехода покойного из одного состояния в другое в нашем мире еще присутствует дух покойного, и сюда могут наведаться духи предков. Тут самое время рассказывать сказки – и живым, и духам усопших. Сказки все еще отчасти сохраняют свою живую стихию бытования, свою инструментальную функцию – связь с ритуалом, волшебством, магией, мифом. Ну а где-то они становятся просто развлечением. И как развлечение, конечно, они могут рассказываться, а могут записываться, могут экранизироваться.

Уходящая устная стихия сопротивляется. Возникающие сегодня странные городские легенды и мифы свидетельствуют о том, что устная стихия жива и продуктивна, она просто преобразуется.

Не могу не рассказать нашу семейную легенду, хотя это совершенно реальная история. Много лет назад одного друга моего отца, физика, пригласили в город Фрунзе, что теперь называется Бишкек, в Кыргызстан на защиту диссертации. И с ним поехал мой папа, которому, естественно, защита диссертации по физике была совершенно не интересна и не нужна. Но он всегда, отправляясь в путешествие, брал с собой книги, связанные с теми местами, куда он направлялся. И прихватил он с собой знаменитый киргизский эпос «Манас», который, естественно, давно записан.

Правда, сказители, поющие «Манас», существуют до сих пор. Сегодня они называются манасчи, и в Кыргызстане стараются поддерживать их деятельность. И вот папа мой сидел в гостинице и читал «Манас». На заключительном банкете гостям подали барана. Как известно, на торжественном пиршестве даже сегодня сохраняются древние ритуальные правила, в частности, чем ближе к голове тот кусок барана, который получает гость, тем больше оказанный ему почет.

Московские гости были окружены уважением, но все-таки не были главными, и им дали не очень почетную, но зато куда более вкусную часть – бараньи ноги. А дальше предложили произнести тост, и папа встал и начал рассказывать «Манас». Семейное предание гласит, что он начал его петь, в этом я не очень уверена, но, во всяком случае, он стал рассказывать сюжет эпоса «Манас», завершив его тостом. Папа был хорошим сказителем, и якобы, пока он вдохновенно перелагал местный эпос, ему поднесли самую почетную часть блюда, а именно бараний глаз, и он его проглотил, даже не заметив, потому что был в сказительском экстазе. Проверить сегодня эту легенду я, увы, не могу, потому что ее участников уже нет в живых, но верю в нее всей душой.

Эта история, конечно, не совсем точный пример того, как живет сегодня устный фольклор, но все-таки она показывает, что рядом с письменной культурой все еще существует устная. И сказок это тоже пока касается. Что будет дальше, нам еще предстоит увидеть, но на сегодняшний день учеными, фольклористами, литераторами записаны тысячи и тысячи сказок разных народов.

Существуют региональные и всеобщие указатели сказочных сюжетов. Существует невероятное количество опубликованных сказок. Как разобраться в этом бесконечном море? Ученые этим занимались, занимаются и будут заниматься еще, очевидно, очень много времени, и в этом отношении надо упомянуть монументальную, я бы сказала, уже принявшую мифологические размеры фигуру великого филолога Владимира Яковлевича Проппа, который дал нам всем возможность совершенно по-новому посмотреть на волшебную сказку. Владимир Яковлевич Пропп писал свою великую книгу «Морфология сказки»[72] в середине 20-х годов прошлого века. Время было нелегкое, но ни «неправильное социальное происхождение», ни обвинения в «космополитизме», идеализме, антимарксизме (каждое из которых тогда могло стоить свободы, а то и жизни) не помешали ему создать выдающиеся труды, получившие мировое признание. Его самой знаменитой работой стала «Морфология сказки», где Пропп выстраивает общую структуру всех волшебных сказок и демонстрирует ее настолько наглядно, что это представляется самоочевидным: это же просто бросается в глаза! Прочитав Проппа, дальше в любой сказке – русской, французской, китайской, да какой угодно – видишь найденную им структуру.

Он сформулировал 31 функцию, формирующую сказочный сюжет. При этом какие-то ученые дальше могут говорить: нет, надо вот эти две функции объединить, а эти добавить, но сама мысль о том, что сюжет волшебной сказки разбивается на некоторое количество функциональных элементов – борьба, или тяжелые задания, или похищение, появление волшебного помощника и так далее – и то, что эти функции находятся в совершенно определенном порядке, не оставляет ни малейших сомнений. Не всегда все эти функции обязательно проявлены в одном сказочном сюжете, какая-то часть из них может просто отсутствовать. Но вот эта общая железная структура, которая держит все элементы и движет фабулу волшебной сказки, – она безусловно существует. Не могут какие-то функции быть раньше других, что-то может быть опущено, но логика сюжета просто не позволяет менять их местами.

Кроме того, он выявил в волшебных сказках семь типов героев. В литературной сказке может появляться огромное количество персонажей второстепенных, третьестепенных, периферийных, а вот в мире волшебной фольклорной сказки практически больше никого не будет. Там, скорее всего, у героя не будет соседа из соседней хаты, и если в конце происходит пир, то не будут описывать гостя на этом пиру, а действовать будут лишь семь обязательных типов. Здесь будет герой – это может быть Иванушка-дурачок, или Иван-царевич, или падчерица, но это будет герой (1), который отправляется в путь. Это будет его антагонист (2), противник, главный враг, чудище, которое похитит царевну, или мачеха, которая хочет погубить падчерицу, – иначе говоря, вредитель. Иногда может еще появиться ложный герой (3), то есть тот, кто прикидывается героем – старшие братья, которые делают вид, что подвиг совершили они, а не Иванушка, и пытаются присвоить себе его награду. В конце концов ложный герой всегда будет разоблачен, осужден, и истинный герой восторжествует. Дальше, как мы знаем, когда герой или героиня отправляется в путь со своим каким-то невероятно сложным заданием – принести Жар-птицу, спасти царевну, добыть молодильные яблоки, – ему встречается даритель (4), который что-то ему преподносит. Это может быть отец или мать, которые из могилы, из другого мира что-то дарят: скажем, отец, который из могилы дарит герою коня, – распространенный сюжет русских народных сказок. Или же может встретиться кто-то по дороге, кто подарит волшебный клубочек, посох, опять же волшебного коня или что-то еще. Дальше. Следующий необходимый персонаж – это помощник (5). И если даритель может просто ненадолго возникнуть, почему-то дать герою какой-то волшебный предмет и больше вообще не появляться, то помощник будет с ним, будет ему помогать большую часть пути, как серый волк, который перенесет его куда-то, или (лучше всего это видно в литературной сказке) как Конек-Горбунок, который будет выполнять очень многие задачи. Нередко такой помощник действует вместо героя, и это тоже интересный ход: герой получает какое-то непосильное и жуткое задание, а выполняет его, в общем, помощник. При этом и даритель, и помощник могут быть волшебными существами, как, например, та же Баба-яга. Мы привыкли, что Баба Яга – пугающая, отталкивающая старуха, которая ест детей, но на самом-то деле она прежде всего как раз помощница: именно она пропускает Ивана в волшебный лес и обычно еще дает ценные указания, а иногда и какие-то волшебные вещи (подробнее об этом – в лекции о загробном мире). Необходим в волшебной сказке отправитель (6) – тот, кто отправляет героя или героиню в дальний путь. Так, мачеха выполняет функцию отправителя, когда выгоняет падчерицу из дому. Она может оказаться одновременно антагонистом, но скорее она отправитель. Как и царь, который посылает Иванушку за Жар-птицей, как и любая фигура наделенного властью другого, кто отправляет – может быть, выгоняя, может быть, давая тяжкое задание, – но отправляет героя куда-то далеко. Ну и наконец еще один значимый персонаж – царевна (7). Понятно, что она не обязательно именно царевна, именно царская дочь, это может быть какая-нибудь Василиса Премудрая, но, во всяком случае, это тот персонаж, из-за которого все происходит, на котором потом, скорее всего, женится герой. Ясно, что этот персонаж тоже может существовать в разных ипостасях, в разных вариантах, но вот это те семь персонажей, благодаря которым, по словам Проппа, волшебная сказка одновременно невероятно однообразна и невероятно разнообразна.

Сегодня «Морфология сказки» Проппа – это абсолютно классическая работа, на которой основываются практически все исследования феномена сказки. Но из нашей сегодняшней эпохи трудно вообразить, как без компьютера, без баз данных, имея из всех инструментов только собственную голову, бумагу и ручку, Пропп все это описал. Вот все эти тысячи сказок, немыслимый массив данных он обработал, структурировал, обдумал и понял, как они устроены, выявил эти функции и этих героев. Как, как было разглядеть впервые, что Иван-царевич, Иванушка-дурачок, падчерица, еще миллион каких-то разных героев – это все один тип персонажа?! Что Баба-яга или ежик, который встречается героине, и яблонька, которая говорит: «Съешь мое яблочко», и только тогда помогает, или какие-нибудь трое из ларца, одинаковых с лица – весь этот сонм совершенно фантастических персонажей, появляющихся в сказке, – это все укладывается в амплуа помощника или дарителя. В этой невероятной четкости и ясности научного обобщения, в совершенстве этой структуры определенно есть своего рода волшебство.

Пропп очень интересно рассуждал о том, что такое волшебная сказка, потому что здесь как раз особой четкости нет, и видно, что это его, как человека очень рационального и любящего ясность, раздражает. Он пишет, что волшебная сказка – это сказка о волшебстве. Это что такое? Как это понять? А вот есть сказки о животных, говорит он. Хорошо, а вот сказка о рыбаке и рыбке – это волшебная сказка или сказка о животных? А волк и семеро козлят, вот это что? Там тоже видна эта структура: дети попадают в беду, потом обнаруживают вредителя, волка, и гибнут, ну иногда в каких-то вариантах дети или оживают, или просто мстят вредителю. Это что – сказка о животных или волшебная сказка? И вот он дает два очень интересных определения того, что он понимал под волшебной сказкой. И в этих определениях совершенно нет слов о каких-то волшебных предметах – волшебных палочках, ковре-самолете, скатерти-самобранке; он пишет: «Морфологически волшебной сказкой может быть названо всякое развитие от вредительства или недостачи через промежуточные функции к свадьбе или другим функциям, использованным в качестве развязки. Конечными функциями иногда являются награждение, добыча или вообще ликвидация беды, спасение от погони и т. д.»[73]. Иными словами, по Проппу, изначально первый толчок развитию сюжета дает какая-то происходящая беда. Причем сначала как раз описывается, может быть даже преувеличенно, как хорошо живет эта семья, как прекрасно устроены родители, дети или там дед да баба, или муж с женой, но на самом деле над самым их благополучием неприметно реет какая-то беда, какое-то несчастье, – и вот уже кого-то похищают, или кто-то умирает, или начинается страшный голод, или еще что-то, и таким образом запускается сюжет. И вот другое, значит, его определение: «Волшебные сказки можно бы назвать сказками, подчиненными семиперсонажной схеме. Это термин очень точный, но очень неудобный. Если определять этот класс сказок с точки зрения исторической, то они заслуживают старинное, ныне отброшенное название мифических сказок»[74]. То есть он настаивает на том, что сказка выросла из мифа, и, что особенно важно для Проппа, он считает, что она выросла из разных обрядов и ритуалов. Прежде всего это обряды инициации, то есть посвящения юношей, после которых они становятся взрослыми, их начинают считать взрослыми. И кроме того, это связь сказок с представлениями о жизни и смерти. Причем, изучая сказку, он опирается прежде всего на русский фольклор, а параллели находит абсолютно по всему миру. Итак, что здесь происходит? Некое вредительство, некое несчастье, которое гонит героя в путь. Здесь мы видим параллель с обрядом инициации, когда мальчики уходили из деревни, зная, что они идут на очень тяжелые испытания. Герой тоже идет навстречу испытанию, понимая, ну для начала, что он обречен. А что происходило с юношами племени во время инициации? Они попадали в лес, где подвергались более или менее ужасающим мучениям. Тяжесть этих испытаний у разных народов и в разные времена была различна, бывали и такие, в которых довольно большая часть молодых людей попросту не выживала и погибала, не вынеся этих обрядов. Но параллельно в ходе этого страшного посвящения им сообщали какие-то части древних мифов, которые им уже теперь можно было знать (об этом особенно подробно шла речь в лекции об австралийцах). Общим для этих обрядов по всему миру было то, что у прошедших обряд инициации на теле оставляли некий знак – татуировку, шрам, отрезанную прядь волос[75].

Куда отправляется смертный герой на поиски Кощея Бессмертного? Герой, конечно, думает, что он идет на гибель. Падчерицу выгоняют в зимний лес – конечно, она обречена замерзнуть. Но оказывается, что гибели можно избежать, если будет соблюден целый ряд правил.

На эти парадоксальные законы волшебного мира в своей работе о сказках указывает Е. М. Мелетинский. Скажем, герой всегда выбирает самый плохой вариант, самый опасный, самый тяжелый. Если есть на распутье три дороги («Налево пойдешь – жену найдешь, направо пойдешь – коня потеряешь, а прямо пойдешь – голову сложишь»), герой идет туда, где грозит потеря головы с плеч. А потом оказывается, что он выигрывает все равно. Он должен себя вести благородно, по-доброму по отношению к тем, кого он встречает, и этот кто-то оказывается дарителем или незаменимым помощником и спасает героя. Герой отправляется на тяжелейшее, непостижимое испытание, и тут ему начинают встречаться какие-то непонятные существа, и этих существ, все многообразие которых Пропп свел к помощнику или дарителю, – их же какое-то фантастическое количество. Это могут быть самые разные животные, ежик или медведь, или растение, или птица, волк, орел, Конек-Горбунок или Старичок-Лесовичок, – их видовое многообразие поистине бесконечно.

Конечно, многие народы любят, чтобы помощником оказывался конь, и это понятно: конь связан с древнейшими представлениями о царстве мертвых, с загробным миром, с культом солнца и так далее. И неслучайно очень частый мотив, когда отец из могилы дарит герою коня. И неслучайно, что этот волшебный конь будет или белый, или Сивка – сивый. Настоящие знатоки лошадей говорят, что по-настоящему белых коней нет, есть сивые, просто для невооруженного глаза именно этот цвет и выглядит белым. А что такое белый? Это же бестелесный, как привидение, как призрак. Конь-помощник может быть и рыжий, то есть огненный, или золотой, скажем так (в лекции о загробном мире уже говорилось, что конь – это своего рода солнечное божество, а золото связано с солнцем). Очень часто помощником оказывается птица. Птицы как тотемы были распространены везде (о птицах мы также говорили в лекции о загробном мире, но еще больше о них – в лекции о драконах). Следы культа орла мы обнаруживаем очень часто, и орел то и дело помогает героям сказок, принося им что-то необходимое или перенося их куда-то, когда спасения уже, кажется нет. Известный мотив, например, герой спас птенцов орла от змея, который готовился их пожрать, а за это орел уносит героя куда-то далеко-далеко. И всему этому есть многочисленные параллели в обрядах поклонения тем или иным животным, птицам, растениям, – все это, конечно, представления, уходящие в глубокую-глубокую древность, в тотемизм, в верования древних охотников (подробнее мы останавливаемся на этом в лекции о древнейших формах религии).

Пропп считает – и доказывает это совершенно неопровержимо, – что все эти странные существа, в том или ином виде являющиеся герою, с одной стороны, это представители животного и растительного мира или, может быть, какая-то персонификация сил природы, как тот же самый Морозко. Но это все существа из иного мира, это все духи, могущественные, порой опасные и благожелательные предки. Так, птицы всегда считались посредниками между нашим миром и миром мертвых, и не случайно в таком количестве более поздних культур душу человеческую изображают в виде птички, которая, покидая бренное тело, куда-то улетает. Этот образ мы обнаруживаем вплоть до фильма «Зеркало» Андрея Тарковского, где в финале улетает птичка – разжимается рука героя, птичка выпархивает, он умирает. В сущности, и все эти странные существа, от ежика до Бабы-яги, – это все представители того мира предков, который окружал людей со всех сторон. Потому что, конечно, в их предоставлениях они не уходили никуда далеко, они оставались здесь (см. об этом также в лекции о праздниках).

И с этой точки зрения уже неудивительно, что, куда бы ни лежал путь героя, откуда бы он ни начинался, он ведет через лес. Выходит ли герой из деревни или из дворца, посланный царским или иным велением, он всегда попадает в лес. Это можно объяснить чисто историческими обстоятельствами: понятно, что в те времена, когда складывались сказки, большая часть нашей планеты была покрыта лесами. Я даже не говорю о каких-нибудь первобытных временах, но и в эпоху Древней Руси леса стоят практически повсюду. В северной или центральной Руси размер деревни мог быть один–три двора, а дальше вокруг лес стоял стеною. В раннем Средневековье так было практически по всей Европе, люди действительно жили в мире, окруженном лесом, и лишь постепенно с развитием городов лес вокруг них начал понемногу отступать, причем процесс этот будет очень долгим.

Лес – это место, где живут животные. Индейского слова «тотем» не было, естественно, на Руси, или во Франции, или в Китае, но представления о волшебных предках и об их связи с животным и растительным миром были всегда. Может быть, сказители уже забыли о волшебных предках, эти религиозные представления могли размываться, но в сказках это осталось, и вот этот самый мир волшебных предков помогает герою. Пропп выявляет разные временные слои в сказках, и где-то явно проступает этот наиболее архаичный пласт представлений древних охотников, где-то существует уже какое-то более развитое общество, и там уже появляются совсем другие помощники, но в любом случае это будут вот эти вот представители предков. Не случайно один из сюжетов, распространенных по всему миру, – сюжет про благодарного мертвеца. Это в данном случае будет не предок, не отец или мать, которые помогают герою каким-то образом, но вот герой идет и видит какую-то странную сцену обращения с покойным – скажем, ему отказывают в погребении, или бьют его бесчувственное тело. Почему? Потому что он остался кому-то должен, перед кем-то виноват, он что-то обещал и не выполнил. И герой совершенно не обязан это делать, но он платит долг, что-то делает за этого мертвеца, и потом тот ему помогает, возвращаясь из царства мертвых. Это показывает ощущение близости и связи с предками, всегда существовавшее в народной стихии: духи предков всегда рядом, они не отделены от нас непроницаемой границей, они наши представители и заступники перед лицом вечности, можно воззвать к их помощи. Они совсем рядом, среди нас, в особые дни праздников, связанных с равноденствием или солнцестоянием (например, ирландский Самайн, или Святки, или русский день Ивана Купалы). Вот здесь граница между мирами совсем истончается, и контакт происходит. Но мир сказки, – если мы следуем предположению о том, что сказка в какой-то мере отражает обряд инициации, – это же тоже необычная ситуация. Это, может быть, не праздник в нашем понимании, но это слом повседневности, особые дни, когда обычные законы не действуют. И вот герой отправляется в этот свой смертельный путь, и духи предков сопутствуют и помогают ему, если он правильно себя с ними ведет. Это тоже важнейшее фольклорное представление о том, что нельзя обижать предков, их следует определенным образом почитать, в определенное время кормить, или греть, или оставлять им дары. И тогда, если герой правильно себя ведет, они его пропускают в тот мир. При встрече с Бабой-ягой герой должен, с одной стороны, правильно себя вести, с другой стороны, показать, что он свой. Именно для этого в избушке у Бабы-яги он требует, чтобы она его накормила, напоила, в баньке попарила: он приобщается к еде того мира. Когда Иван-царевич (или Иванушка-дурачок) появляется поблизости, Баба-яга говорит: «Фу-фу, русским духом пахнет». А в английских сказках великан говорит: «Фи-фай-фо-фам, дух британца чую там». При чем тут британец, почему тут русский дух? Понятно, что речь не идет об этничности, Баба-яга чувствует живого человека, который пахнет не так, как в ее мире. Это тоже очень развитое представление о том, что в загробном мире все вроде как у нас, но со знаком минус. Вот как на Святках, изображая духов, выворачивали тулуп наизнанку, или у лешего правый лапоть надет на левой ноге, левый – на правой, и так далее. Нам кажется, что покойники плохо пахнут, а покойникам кажется, что живые пахнут скверно. Поэтому Баба-яга сразу ощущает что-то не то, а Ивану чужд запах ее избушки: это встреча двух миров, каждый из которых другому предельно странен. А дальше они идут навстречу друг другу. Иван ест угощение Бабы-яги или приходит к морскому царю (еще одному стражу на границе двух миров) и начинает пировать, таким образом причащаясь этому чуждому для смертных миру. И герой ест не как обычный человек, а, по замечательному выражению, – «как не в себя»[76]. Так иногда изображали мертвецов, которые едят и не могут насытиться. Они могут съесть сколько угодно, а у них еда проваливается, потому что они же бестелесны. Пропп пишет об этом: «Пища в них не остается, а проходит сквозь них». И когда Иван-царевич (или другой герой) на таком пиру, уже на грани загробного мира, съедает десять быков и сто двадцать хлебов[77], он тем самым показывает, что он тоже свой, он как мертвец. У Ольги Михайловны Фрейденберг, великого филолога, была идея, что герой ест так много, потому что «прожорлива и ненасытима смерть»[78]. Лишь после такого пира и приобщившись к его потусторонним яствам, герой получает возможность попасть в другое царство.

И. Я. Билибин. «Баба-Яга». Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». 1900 г.

В сказочном мире система координат, время и пространство, их законы совершенно не соответствуют нашему миру, да и не должны соответствовать. Долго ли, коротко ли – это сколько? В тридевятом царстве, в тридесятом государстве – это где? Герой проходит через лес (место инициации) и оказывается… где-то в ином мире. Там уже нет ни знакомых избушек, ни сараюшек, ни деревни. Там дворец, или сказочно роскошный город, или крепость, окруженная стенами. И, скорее всего, там все золотое. А может быть, герой сначала попадает в медное царство, потом в серебряное, но главное, куда он идет – это царство золотое: там дворец из золота, там едят на золоте, там сияющая золотом Жар-птица. У царевны этого царства будут золотые волосы. И можно сказать, что это, наверное, примета того времени, когда стали ценить деньги, а возможно, дело в том, что золото в архаическом сознании прямо ассоциируется с солнцем.

В этом царстве герой выполняет какие-то невероятно сложные задания, невыполнимые без помощника, а в награду обретает невесту. Или же падчерица в лесу, пройдя через все испытания, получает какую-то невероятную награду или способность: сундук с драгоценностями или же такое свойство, что, когда она открывает рот, с каждым ее словом у нее изо рта сыплются драгоценные камни. Во всяком случае дальше герой возвращается торжественно домой, и тут сказочный сюжет делает такую остановочку, которая в детстве вызывает ужасное раздражение: ну все уже, все, мы все преодолели, добро победило и должно быть вознаграждено, – так нет! Почему-то герой, скажем, засыпает богатырским сном, а его братья похищают Василису Прекрасную, и кто-то из них собирается сам на ней жениться, или антагонист присваивает себе подвиг героя: это он убил дракона, он победил змея, выполнил задание, добыл царю волшебный артефакт… Или царевна не знает, кто ее спаситель, и узнает правду лишь потом, по какому-то наитию, по какой-то меточке, которую она оставила, – например, отрезала прядь своему спасителю. Но во всяком случае такая отложенная развязка, когда герой еще раз должен доказывать что-то, совершить какой-то дополнительный подвиг, чтобы разоблачить лжегероя. Или он показывает вот эти свои знаки. И уж тогда-то, конечно, для героя все в идеале завершается свадьбой, – что вновь напоминает нам о смысле обряда инициации, после которого молодой человек, уже в статусе взрослого мужчины, может создавать семью, – или, во всяком случае, изобилием, пиром на весь мир, невероятным богатством – одним словом, наградой.

Таким образом, сказка вообще, фольклорная сказка практически всегда заканчивается хорошо. Вкратце ее фабула такова: сначала все было хорошо, потом происходит нечто, возникает некоторый дефицит – вдруг похитили невесту, детей украла Баба-яга, умерла мать, умер отец, появилась мачеха, злые сестры сживают со света. И герою надо уйти в царство мертвых, там выполнить невероятные тяжелые поручения, с помощью предков и соблюдая протокол поведения с ними, вернуться, получить награду. По этому поводу есть важнейшее замечание Мелетинского: «В волшебной сказке вообще человек в принципе все время находится в теснейшем контакте с нечеловеческим», – и в данном случае, конечно, слово «нечеловеческий» не несет никакой отрицательной окраски, это просто обозначение принадлежности к другому миру, – «но в отношении не вражды, а помощи, дружбы и т. п. Все чудесные помощники происходят из нечеловеческого мира. …в типе сюжетов о борьбе человеческого против нечеловеческого основная задача героя в некотором смысле – это нахождение в мире нечеловеческого (к которому принадлежит и вредитель) таких посредников, медиаторов, которые помогли бы ему нейтрализовать отрицательные моменты в нечеловеческом и актуализировать положительные стороны»[79].

Л. А. Серяков (по рисунку В. М. Васнецова). «Иван-царевич». Иллюстрация к сказке «Жар-птица». Альбом русских народных сказок и былин. 1875 г.

То есть, если перевести это на наш язык, герой попадает в какой-то особый страшный волшебный мир, там он находит помощников, с которыми устанавливает дружеские отношения, человеческие отношения, добрые отношения. И они помогают ему в этом мире найти некий баланс, установить некое равновесие, которое потом он принесет с собой в мир человеческий, и там тоже справедливость будет восстановлена, злая мачеха наказана, царевна вернется, а герой получит некую награду – из крестьянского сына станет царем, унаследует царство, падчерица найдет жениха, Золушка перестанет быть Золушкой и станет принцессой. То есть справедливость восторжествует. Мы очень любим говорить о жестокости сказок братьев Гримм, но в действительности братья Гримм просто записали, мало обработав, существующие веками жуткие сказки. Да и сказка «Колобок», если подумать, тоже ужасно жестокая. А с другой стороны, эти сказки все время говорят о гармонии, которую можно установить. В большинстве сказок все получают по справедливости. Вот это, конечно, всегда приятно в сказках: они нам обещают хороший конец, что все будет правильно. И, наверное, не случайно в таком огромном количестве, в тысячах и тысячах сказок об этом говорилось, и люди в это верили.

Не будем забывать также о связи сказок с мифами. Там, очевидно, в какой-то мере демонстрируется тот же механизм, который помогает достичь справедливости с помощью предков, постоянно о нас заботящихся. И такой же мир, где есть изначальный смысл и порядок, который, несмотря на все ужасы, можно восстановить, если человек ведет себя правильно.

Сказки существовали в этой сложной роли – полуритуала, полумифа, полуразвлечения – в течение многих, многих тысячелетий. Но когда появилась письменность, их стали записывать. Их записывали уже в Древнем Египте, их записывали в Античности, их записывали в Древней Индии.

У нас есть (доводившая меня в детстве до исступления своей незавершенностью) египетская сказка об обреченном принце, или «Повесть о зачарованном царевиче», она записана на папирусе, который сохранился лишь частично. И эта сказка отчетливо напоминает прекрасно известную нам сказку, скажем, о спящей царевне. Царевичу с рождения предсказано, что он погибнет или от собаки, или от змеи, или от крокодила. И его отец, фараон, строит для его защиты неприступный дом посреди пустыни. Сколько мы знаем таких сказок, где царевну помещают в башню, пытаясь таким образом уберечь от проклятья, – а потом что-то происходит.

В египетской сказке царевич, повзрослев, уговаривает отца, чтобы тот его выпустил – все равно, мол, от судьбы не уйдешь, заводит себе собаку, отправляется в странствия, с ним происходят всякие приключения, он женится, и однажды ночью в его спальню приползает змея, но жена убивает змею – таким образом, одно проклятье нейтрализовано. А дальше он идет гулять с собакой, и собака вроде как кусает его – его собака, о которой ему говорили, что ее надо убить, а он отказывался, потому что он ее любит. Принц бежит к реке, а там крокодил… и на этом все обрывается. Вот с этим я не могу смириться с детства, и серьезные ученые тоже не могут смириться. Египтологи высказывают разные предположения; был, скажем, специалист по древнеегипетской культуре, который говорил, что, раз предсказано, значит, принц погибнет. Либо его загрызет любимая собака, либо крокодил. Потому что от судьбы не уйдешь. И всегда на третий раз что-то происходит. Один раз не получилось, второй, а на третий вышло. С другой стороны, многочисленные сказки дают нам примеры чудесного спасения: царевна должна была умереть, а появилась фея, которая сказала, что она только уснет. Дальше, как мы знаем, она поспала 100 лет, но потом пришел принц и ее разбудил. Может быть, – мне очень хочется надеяться, – и у египтян было так же, и, например, собака, наоборот, спасла принца или что-нибудь в этом роде. Может быть, когда-нибудь найдется еще окончание этой истории. Но, во всяком случае, мы знаем, что записывали сказки уже в глубокой-глубокой древности.

И дальше, очевидно, веками были ученые, мудрецы где-нибудь в Александрии или в Риме, которые записывали что-то, но в целом сказки все-таки существовали в устной форме. Если в глубокой древности сказка отделилась от мифа, то в Средние века, по-видимому, из героического эпоса и сказки вырос рыцарский роман, где событийно тоже все очень похоже. Какой-нибудь рыцарь круглого стола отправляется свершать свои подвиги, конечно, попадает в лес, там ему тоже встречаются разные волшебные существа, а может быть, и помощники, он совершает разные подвиги, убивает дракона – ближайшего родственника тех страшных крылатых и многоголовых змеев, с которыми сражаются, скажем, герои русских сказок. Он убивает дракона, он спасает девицу, он женится на ней – там очень много схожего со сказками, хотя, конечно, это не сказка, это что-то другое. И все-таки довольно долго сказки существовали на каком-то фольклорном, устном уровне, время от времени прорываясь в этот наш письменный, книжный мир.

В XVII веке делались первые попытки сочинять авторские сказки. Так возникло знаменитое прециозное направление во французской литературе, очень изысканное, может быть, даже жеманное, где женщины-писательницы стали создавать сказки. Возможно, они в какой-то мере опирались на фольклорные мотивы, но это было своего рода домашнее сочинительство, для своих, для узкого круга тех, кто читал эти книги.

В конце XVII века появляется всем нам известный Шарль Перро, который вообще-то был совершенно не сказочником всю свою жизнь, а помощником знаменитого финансиста Кольбера, министра финансов при Людовике XIV, но писал и стихи, и разные критические произведения. И только после смерти Кольбера, выйдя в отставку, вдруг издал ставшие известными на весь мир «Сказки Матушки Гусыни», причем под именем своего 19-летнего сына. Вопрос авторства остался не до конца понятным, в XX веке высказывались предположения, что, может быть, сказки и в самом деле написал сын, но все же более убедительной кажется версия, что он просто стеснялся такого несерьезного занятия, как записывать какие-то сказки, и потому немножечко от этого дистанцировался. Так или иначе, Перро записал всем нам известные сказки про Золушку, про спящую царевну, про Красную Шапочку, про Мальчика-с-пальчика и так далее. В первой книге было восемь классических сказок, каждую из которых мы знаем с детства, – но совершено не в том варианте, в котором ее написал Перро. И многие из нас прошли через это потрясение, когда обнаруживали взрослое издание сказок Перро. Для меня это была книга издательства Academia 1936 года. Эти сказки были совсем не похожи на то, что мы читали в своих детских пересказах: там был совершенно другой язык, в конце какая-то не слишком понятная в детстве мораль – скажем, «Красная Шапочка» заканчивается вовсе не тем, что пришли охотники и спасли девочку и ее бабушку, она заканчивается назиданием юным девицам о том, что не следует доверять каждому волку (читай – каждому кавалеру), которого ты встретишь на своем пути, потому что он может оказаться на поверку таким же коварным, как серый волк.

То есть изначально это тоже было своего рода светское чтение – немножечко жеманное, немножечко с эротическим подтекстом, – в сущности, совершенно не детское. Это можно объяснить тем, что самой концепции детства в сегодняшнем виде тогда не существовало. Детей не стремились развлекать и развивать – их следовало поскорей обтесать и сделать приличными взрослыми. XVIII век с его культом разума и идеями просвещения, конечно, с подозрением относился к иррациональному, хтоническому и таинственному миру сказок: это все какие-то бабьи глупости или развлечения грубых, необразованных людей. Главный перелом в отношении к сказкам происходит на рубеже XVIII–XIX веков. Мировая культура открыла для себя мир чувств, национальную идентичность, национальный дух, все стали искать в культурах своих стран какие-то национальные корни. До этого представлялось, что все культуры выросли из Греции и Рима, а вдруг оказалось, что немецкое выросло из немецкого Средневековья, русское – из русского, французское из французского и так далее, и на этом фоне всем стал очень интересен национальный фольклор. В тот момент, конечно, совершенно никто не обращал внимания на схожесть сюжетов по всему миру, – напротив, все видели в фольклоре незамутненное народное начало: вот у нас в городах культура уже совершенно другая, книжная, скорее космополитическая, а в деревне, где люди еще не испорчены этими веяниями и болезнями века, там рассказывают древние сказки, и в них живет дух народа. Немецкие романтики положили этому начало и стали собирать песни народные, и тут-то как раз братья Гримм приложили огромные усилия к тому, чтобы записать немецкие сказки. Пройдет несколько десятилетий, и в России такой же подвиг сохранения устных сюжетов совершит Афанасьев. Эти собиратели народного творчества – стихов, песен, сказок – и записывали, и сами начинали сочинять что-то похожее или вдохновляли других. Так появляется литературная сказка, которая напоминает народную. Мы все знаем «Мороза Ивановича» русского романтика Владимира Одоевского (1871), «Аленький цветочек» Сергея Аксакова (1858), – они брали народные сюжеты и писали свою литературную сказку.

И неслучайно, что XIX век – это век невероятной популярности сказок «1000 и 1 ночи» и замечательная история того, как культура книжная впитывает фольклор. «1000 и 1 ночь» – это потрясающий сборник фольклорных произведений, существовавший во множестве списков, при этом надо сказать, что те, кто пытались подготовить многотомное академическое издание «1000 и 1 ночи», наверное, уснули на середине первого тома, а может быть, и не дойдя до него. Потому что это очень тяжкое чтение. Мы все в детстве читали сказки «1000 и 1 ночи» в замечательном пересказе востоковеда Михаила Салье, который сделал и академический перевод этого грандиозного собрания сказок (1929–1939). Так же, как и с другими народными сказками, здесь разница изначальной и детской версии огромна, и даже куда нагляднее, чем в случае с Перро, потому что Салье, в сущности, совершил два подвига: когда он досконально перевел всю эту грандиозную книгу и когда затем он вычленил из нее самые интересные сказки и пересказал их очень увлекательно для детей.

А вообще очень много кто переводил это собрание сказок, и об этом лучше всего сказал Хорхе Луиса Борхес в своем очерке «Переводчики 1001 ночи»:

«Начну с основателя династии. Жан Антуан Галлан – французский арабист, который привез из Стамбула скромную коллекцию монет, монографию о приготовлении кофе, арабский экземпляр “Ночей” и (в качестве приложения) некого маронита, отличающегося памятью не менее вдохновенной, чем Шахерезада. Этому таинственному помощнику, – чьего имени я даже вспоминать не хочу, а говорят, что его звали Ханна, – мы обязаны некоторыми важными сказками, неизвестными оригиналу: об Ала-ад-дине, о Сорока разбойниках, о принце Ахмаде и джиннии Пери-Бану, об Абу-л-Хасане, спящем наяву, о ночном приключении Харуна ар-Рашида, о двух сестрах-завистницах и их младшей сестре. Достаточно простого перечисления этих названий, чтоб стало ясно: введя истории, которые со временем стали незаменимыми и которые последующие переводчики – его противники – опустить не решились, Галлан утвердил канон».

Дальше Борхес со своей замечательной иронической элегантностью анализирует эти варианты, а затем переходит к другим переводчикам. 90 лет спустя, после смерти Антуана Галлана (Галлан жил в начале XVIII века, а мы переносимся уже в XIX), рождается новый переводчик ночей, Эдвард Лейн.

Лейн сделал очень забавный перевод «1000 и 1 ночи», лишний раз доказывающий, что эти сказки совсем не детские – это одновременно огромный, довольно скучный и довольно неприличный текст, и чопорного Лейна это очень шокировало. Борхес пишет: «Преднамеренных глупостей в оригинале нет. Галлан выправляет случайные нелепости, кажущиеся ему следствием дурного вкуса. Но Лейн выискивает их и преследует, словно инквизитор. Его порядочность молчать не может; он предпочитает ряд перепуганных пояснений, набранных петитом, сбивчиво поясняющих: “Здесь я выпускаю один предосудительный эпизод. В этом месте опущено омерзительное объяснение. Здесь слишком грубая и не поддающаяся переводу строка. По необходимости опускаю еще одну историю. От этого места и далее – ряд купюр. Бездарная история о рабе Бухайте не заслуживает перевода”». Дальше Борхес замечает: «Лейн – виртуоз изворотливости, несомненный предвестник удивительной голливудской стыдливости»[80].

Уже во 2-й половине XIX века появился совершенно другой перевод «1000 и 1 ночи», ставший невероятно важным событием для всего англоязычного мира и сделанный совсем другим человеком – сэром Ричардом Френсисом Бертоном, чья жизнь сама напоминает какую-то волшебную сказку. Изгнанный за невыносимый характер из университета, он отправляется в армию служить Британской империи на востоке. Там он тоже, с одной стороны, всех раздражал своим характером, а с другой стороны, поражал окружающих своей эксцентричностью: он одевался в восточную одежду, изучил восточные языки; дальше он путешествовал по невероятным местам в Азии, странствовал в Африке, искал истоки Нила, на него напало какое-то дикое племя сомалийцев и копьем пронзило ему щеку, и он всю жизнь носил этот шрам, потом он был дипломатом и очень скучал, загнанный делами службы в провинциальный Триест… После его смерти жена сделала ему гробницу в виде бедуинского шатра, потому что, очевидно, только в таком месте он и мог упокоиться. И посреди этой своей головоломной, полной безумных авантюр жизни он написал очень много книг, он написал «Книгу мечей», он написал книгу о Камасутре и, наконец, он перевел сказки «1000 и 1 ночи», превратив их в такую Камасутру XIX века. Борхес пишет о Бертоне: «Более всего он ненавидел евреев, демократию, министерство иностранных дел и христианство; особо почитал лорда Байрона и ислам. Одинокий труд сочинительства он возвысил и разнообразил: с рассветом он садился в просторной зале, уставленной одиннадцатью столами, на каждом из которых лежал подготовительный материал для книги, а на одном – цветок жасмина в стакане с водой»[81]. Эстет и авантюрист, Бертон уже просто смаковал все непристойные детали «1000 и 1 ночи», и, очевидно, даже их раздувал. Изначально перевод Бертона распространяли только по закрытой подписке, но затем он стал классическим и оказал огромное влияние и на восприятие «1000 и 1 ночи» в английском мире, и на английский язык, и на английскую литературу, мышление и общество, надолго заразив Запад влюбленностью в Восток.

На рубеже XX века на волне уже вошедшего в моду ориентализма будет сделан новый перевод «1000 и 1 ночи» – перевод на французский язык, который совершил человек по имени Жозеф-Шарль Мардрюс, приехавший в Париж из Ливана. Он называл себя мусульманином по рождению и парижанином по случайности и перевел «1000 и 1 ночь» в совершенно декадентском стиле, который лучше всего демонстрирует опять Борхес: «Шахразада-Мардрюс рассказывает: “По четырем каналам с восхитительными изгибами, проведенными в полу залы, текли потоки, и русло каждого из них окрашено было в особый цвет: русло первого канала – в порфирно-розовый; второго – под цвет топаза; третьего – под цвет изумруда; а четвертого – под цвет бирюзы; вода таким образом окрашивалась в зависимости от цвета русла и, освещенная мягким светом, проникающим сквозь высокие шелковые занавеси, играла на окружающих предметах и мраморных стенах прелестью морского пейзажа”». Дав вдоволь налюбоваться разливом этой восточной роскоши, Борхес ядовито добавляет, что он сличил этот отрывок в нескольких других переводах: «Из них я узнал, что в оригинале десять строк Мардрюса звучат так: “Три потока сливались в мраморном разноцветном водоеме”. Все»[82].

А. Летчфорд. Иллюстрация из «Книги тысячи ночей и одной ночи». 1901 г.

Так по-разному разные эпохи и страны впитывали фольклор. XIX век узнает фольклор, и собственный как источник национального духа, и восточный, распахнувший перед Европой целый мир чуждой и завораживающей экзотики. Неслучайно вторая половина XIX века – это время потрясающего расцвета этнографии. Сначала сказки принялись записывать, попросту говоря, недалеко от дома – те же братья Гримм, например, путешествовали по Германии, не более того. А этнографы второй половины XIX века уже зафиксируют африканские, австралийские, индейские, индийские мифы, сказки, – начинается этот сбор широчайшего полевого материала, этого огромного, невероятного богатства мирового фольклора.

А дальше уже литературная сказка будет все больше и больше, на первый взгляд, дистанцироваться от фольклорных сюжетов, а в действительности во многом их воспроизводить. Так, «Хоббит» Джона Толкина (1937) – на мой взгляд, абсолютный идеал литературной сказки – выстроен вполне по пропповской схеме, хотя Толкин, конечно, Проппа не знал (первый перевод «Морфологии сказки» на английский язык вышел в 1958 году).

XX и XXI век – это время, когда литература, кинематограф, философия, культура в целом в основном интересуется фольклором уже не как возможностью прикоснуться к тому, как тот или иной народ веселится или молится богу, совершает обряды, а как возможностью осмыслить какие-то древнейшие архаические черты жизни всего человечества. Наверное, величайшим примером такой попытки осмысления стал роман Томаса Манна «Иосиф и его братья» (1926–1943), основанный на библейском сюжете и постоянно использующий разнообразные мифологические образы, представления о фольклоре, но написанный для людей XX века и о проблемах людей XX века. То же можно сказать и о поэзии Томаса Стренза Элиота, который, как и все интеллектуалы первой половины XX века, испытал огромное влияние книги Фрэзера «Золотая ветвь» и представлений о фольклоре как о питательном субстрате всей мировой культуры. Подтверждения этой идеи мы находим во множестве как в безоговорочно высокой, так и в массовой культуре. Массовый кинематограф не устает множить новые экранизации хорошо знакомых сказок. Высокая интеллектуальная культура всегда обращается к мифу и к сказке, чтобы ответить на острейшие вопросы современности. И это, мне кажется, невероятно важно, и, конечно, очень жаль, что устная культура, породившая эту волшебную сказку, уходит.

Но мир меняется, зато сохраняется в большинстве литературных сказок. В большинстве их интерпретаций, в книгах, фильмах, поэмах, использующих древний пласт фольклора, сохраняется присущее мифу и сказке гуманистическое начало. Вот это представление о том, что в конце, как правило, восстанавливается справедливость, восстанавливается нарушенный баланс, что само это восстановление хотя бы отчасти в руках человека, а все волшебные силы, существующие в мире, помогают герою, спасают его, выручают. Это есть у Толкина, это есть у Джоан Роулинг, это есть у Томаса Манна, это есть в самых разных культурах и у самых разных по своему направлению, по своему уровню, по своему масштабу писателей. Это, наверное, говорит о том, что сказки действительно рассказывали какие-то очень, очень важные вещи не только для тех древних людей, что жили много тысяч лет назад, но и для нас сегодня. И поэтому мы читали сказки, читаем и, я уверена, будем читать дальше.