© Корицкая П., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Откуда взялась трещина?

Аня смотрела на витраж, ничего не понимая.

Может, она неосторожно положила стекло на стол или слишком резко прислонила к стене. Или был изначальный брак – и она просто не заметила трещины?..

Потому что слушала музыку.

Возможно, так и было, и все началось с музыки.

Она прошла наверх, подключила розетки в автомате и открыла кабинет. В глаза ударил свет, и Аня на секунду зажмурилась – от яркого света глазам всегда было больно. Сняв пальто и пересчитав стекла, она обратила внимание на одно необычно длинное стекло. Аня пожала плечами, протерла стол, проверила инструменты и включила музыку.

Вошел Стас, держа четыре грязных прямоугольника выше его роста.

– Сегодня не обрабатывал, извини. Завал полный.

Аня кивнула.

– Все как обычно?

– Да. Только одно стекло очень длинное, выровняй его под шаблон. Вот оно, видела?

Стас вышел, и Аня посмотрела на длинное стекло, которое высилось над остальными непривычным уродцем.

Развернув шаблон, Аня разложила его на столе и закрепила прозрачным скотчем. Потом она подошла к стеклу, провела по нему пальцами – и тут же брезгливо отдернула. Для экономии времени обычно мылась только одна сторона, но «уродец» был слишком грязным. Аня протерла одну поверхность вертикально, а потом взяла стекло, чтобы уложить его на шаблон чистой стороной вниз и уже после помыть рабочую сторону. Но это оказалось не так просто: узкая трехметровая громадина заколыхалась, чуть оторвавшись от стены, грозя переломиться пополам и обвалиться на голову. Быстрым движением Аня перевернула стекло горизонтально, положив край себе на ногу, взяла его сверху, равномерно расставив ладони, и подняла. Потом она аккуратно прислонила край к столу, приподнимая под углом, и уложила стекло на шаблон.

Определив центр, она установила плашки и вымерила размеры рулеткой, чуть не порезавшись при этом об острый край.

Ане часто приходилось иметь дело с необработанной кромкой, и она страшно этого не любила: когда обрезаешь пленку по краю, из-под ножа буквально летит стекло. Надо быть осторожнее.

По комнате плыл вязкий черный голос, а по стеклу растекалась нитяная сетка клея. Фацет – ограненный стеклянный квадратик – надо прикладывать аккуратно, медленно прижимая одним боком, после чего быстрыми точными движениями выгонять изнутри пузырьки воздуха. Потому что после включения УФ-лампы они останутся там навсегда и будут бликовать под каждым солнечным лучом. Лампа горела фиолетовым светом, гелевые ногти светились синим – не больше восьми секунд: этого достаточно, чтобы фацет намертво приклеился к стеклу. Теперь следующий. Обычно на стекло уходило три фацета, но, оценив «уродца», Аня отложила пять.

Она прислушивалась к плывущему голосу, и ей хотелось услышать другой – не по радио, а рядом, у самого уха, – скорее даже почувствовать, чем услышать. На секунду Аня закрыла глаза, уставшие от фиолетового мерцания, и перед внутренним взором сразу возникло лицо – гетерохромное, неповторимое в своей природной асимметрии. Широко распахнутые, как в испуге, разноцветные глаза будто враждовали между собой: темно-карий отталкивал и пугал, а зеленый манил и казался отражением Аниного лица. Очнувшись, она уперлась взглядом во все тот же кусок стекла, в фацет, в каждой его грани продолжая видеть глаза, уже не понимая, кому они принадлежат на самом деле.

Зеркальный взгляд и такое же зеркальное имя: Ян. Словно ее собственное имя перевернули, отрезав одну букву.

«Не думать об этом. Не думать».

Она развернула моток ленты и быстрыми движениями уложила по рисунку. Прикатала и обработала. Музыка плыла над стеклом и почему-то отвлекала и причиняла боль.

«Не думать. Не…»

Она задела острую кромку и порезала палец. Странно, но от этого ей стало как будто спокойнее – теперь у боли хотя бы была официальная причина.

Аня оторвала кусочек бумаги от рулона и приложила к порезу, как делают мужчины после бритья. Но порез был слишком глубоким. На стекло сквозь тонкую бумагу закапала кровь, и это показалось таким красивым, что Аня остановилась и некоторое время просто стояла и смотрела, как растекаются густые капли. Типовой пленочный витраж в цеху – занятие довольно скучное, а так оно будто стало необыкновенным: стекло обретало цвет, и фактуру, и точный смысл.

Опомнившись, Аня оторвала кусок бумажного скотча, заклеила порез и пошла на рабочую кухню налить себе кофе.

Стеклянные порезы заживают долго, муторно. Хорошо, когда есть медицинский клей, и даже обязательно – чтобы какая-нибудь дрянь не попала. Но сначала должна остановиться кровь. Впрочем, с пластырем то же самое, даже если это не пластырь, а просто скотч. Бестолковая полоска намокла и отвалилась, Аня сняла ее и выбросила в пакет, закусив палец.

Резаться – больно, это понятно. Но почему так больно – от музыки?

Валя, рыжая полная фурнитурщица, вывела Аню из раздумий.

– А правда, что ты поешь?

Аня повернула голову и удивленно посмотрела на нее. На Вале был грязный комбинезон. Она сидела на кухне, пила чай и ела колбасу прямо из упаковки. Аня не сразу нашлась, что ответить.

– Ну… Раньше пела. Теперь нет.

– А че так?

У Вали почему-то всегда были жирные волосы.

Аня посмотрела на нее и почувствовала непреодолимое желание все ей рассказать – про Яна, про его Тишину, про чернику, часы и мертвую девочку, про своего бывшего мужа и его жену, про детей… Про музыку.

«Не думать».

– Устала, – сказала Аня.

– А-а-а… – протянула Валя, не переставая жевать, словно теперь-то ей все стало понятно. – Че, порезалась?

– Ага.

– Пластырь дать?

– Давай.

– Ща, доем.

– Ага, спасибо.

Немного подождав, Аня спустилась в подсобку и сама взяла пластырь. Потом села у входа и прикурила. Валя присела рядом, опершись о сломанный станок.

– А откуда ты знаешь?

– Че?.. А, это. Фотку в соцсетях видела. С микрофоном. Ты там красивая. Это не в смысле, что ты щас некрасивая, а в смысле, что там.

– А, – протянула Аня. – Это старая.

Глупо быть красивой в мебельном цеху, где кроме нее только две бабы и несколько пропитых мужиков. Впрочем, неважно, потому что это всего лишь подработка. Основное место ее работы – собственная витражная мастерская, светлая и просторная.

Аня любила открыть двери своей мастерской, взять в руки звенящее прозрачное стекло, уложить его на тщательно отрисованный шаблон и долго подбирать пленки. Свое особое значение имел каждый оттенок, направление мраморных жилок, плавный цветовой переход. Стеклянный лист делался многоцветным, голубые и зеленые пятна плыли по потолку, и мастерская становилась похожей на планету. Несколько движений – и планета заселялась деревьями, птицами, насекомыми. Люди в этом помещении почти не появлялись. А если и появлялись, то совсем не те.

Над цехом дымилась древесная пыль, оседая повсюду желтоватым слоем. Станки, зеркала, ботинки рабочих, их спины и лбы – все носило на себе отпечаток этой пыли. Аня затянулась пыльной сигаретой, вспоминая, как писала Яну из мастерской. Жаль, что он в ней так и не побывал. Аня достала из кармана телефон и прочла старое, полугодовой давности, сообщение: «Ten, kto wyjeżdża, zawsze zabiera ze sobą tylko jedną trzecią goryczy. Dwie trzecie dostaje ten, kto zostaje»[1].

«Не думать об этом. Нет никакой Тишины».

Она затушила сигарету в пепельнице и пошла наверх: нужно было продолжать работу.

Аня пела всегда.

Когда в детстве они с мамой ехали на троллейбусе, Аня первым делом бежала на место кондуктора, вскарабкивалась на высокое кресло, крытое обычно каким-нибудь половиком, и начинала концерт. Сначала она победоносно осматривала публику, потом быстро вертела головой – не идет ли тетя-кондуктор? – закрывала глаза и делала вдох:

– Пла-а-ачу-у-у! Снова, слы-ы-ыши-ы-ышь, о тебе-е-е-е, люби-и-мы-ы-ы-ый, пла-а-а-ачу-у-у-у!

В этот момент, как правило, не плакал никто. Пассажиры лыбились и ржали в кулак. Где-нибудь к третьему куплету возле своего места возникала фигура суровой, сдержанно улыбающейся кондукторши.

– Та-а-ак, кто это у нас тут? А вот я тебя!

И Аня, взвизгнув, ныряла в проход и утыкалась в мамино пальто.

Но была в их маленьком закрытом городе, Северске, одна особенная кондукторша.

Говорили, что она, пробивая талончики, всегда поет. Что-то вроде:

– Дава-а-айте де-е-енежки-и-и, все ваши-и-и дене-е-ежки, сейчас тало-о-ончики-и-и я вам пробью-у-у…

И однажды они встретились.

В троллейбусе номер четыре было холодно, дуло буквально из всех щелей. У Ани трое штанов и фиолетовые губы. Поэтому петь ими ей даже в голову не приходило: она бежала к заветному креслу погреться. Под ним всегда работала какая-то вечная батарея, волшебная печь, от которой плавилась, трескалась и осыпалась шариками снежная корка на гамашах.

Слава богу, свободно! Аня с разбегу водрузилась на кресло и закрыла глаза, слушая шипение снега на ботинках, коснувшихся батареи. Но вдруг что-то приподняло ее в воздух и шипение прекратилось. Кондукторша без сантиментов взяла ее за шиворот своими огромными ручищами в перчатках с обрезанными пальцами и молча поставила на пол. А сама заняла законное место и сказала неожиданно высоким чистым голосом:

– Де-во-о-очка моя-а-а синегла-а-аза-а-а-я-а-а…

Аня оторопело попятилась назад.

Еще долго ей снилась огромная, заслоняющая верхний свет фигура в перчатках без пальцев. И пальцы торчат из вязаных обрубков – толстые, красные, а на груди покоится несметный кошель.

Больше в троллейбусах Аня не пела. Только в трамваях иногда, да и то – тихо.

Пять лет назад, еще только начав заниматься витражами, Аня работала при большой стеклорезке. Однажды попался такой заказ: стекло, полностью оклеенное фацетами разной формы – прямоугольниками, квадратами, ромбами. И все они должны были располагаться встык, хотя вовсе для этого не предназначены: края по умолчанию закрываются свинцовой лентой. Но заказчик ленты не хотел, видимо, это представлялось ему особым шиком. Если бы он только знал, какой шлейф нецензурной брани тянулся за каждым из этих восьми стекол.

Шаблоны были точными. Фацеты подобраны штучно, каждый осмотрен, и все они для проверки укладывались по порядку без клея. Потом их начинали приклеивать, но в середине каждой работы схема обязательно менялась, как в галлюциногенном кошмаре.

– Капец, куда делись два миллиметра?

Злая растрепанная Ксюша брала несколько фацетов и шла обтачивать их вручную. Там уже стояла сонная Инна, большое пятно пота расползалось по ее спине. Фацеты скалывались, перетачивались, недотачивались и бились – и каждый осколок равнялся полной стоимости всего листа. В воздухе висел звон битого стекла, напоминавший звук бесконечно работающего кассового аппарата. Когда Ксюша неправильно взяла стекло, в запаре забыв об элементарных правилах, – за один край, – раздался треск, мат, звон и Ксюша уволилась.

Аня осталась. Вместе с медлительной Инной они доделывали еще пять стекол. За новыми фацетами они ходили пешком по заброшенным железнодорожным путям через овощную базу. Иногда по дороге встречались стаи бездомных собак, и Аня с Инной старались перебирать ногами скорее, осторожно держа каждая свою ручку пакета с тремя – четырьмя коробками стекляшек внутри.

Пятно пота на спине Инны подсыхает и вновь расползается, как плесень.

– Подвинь свое стекло, мы тут вдвоем не влезем.

Инна снимает фиксирующую пленку и двигает лист, но он не двигается. Она тупо смотрит на стол перед собой, совершая руками панические хаотичные движения, – что это, что это, почему оно не двигается? Аня уже понимает, что произошло, но еще надеется на какое-то внезапное чудо, на пробуждение – должны ведь эти галлюцинации когда-нибудь кончиться? Но нет: стекло лежит на том же месте. Оно приклеено к световому столу вместе с фацетами.

– Да как ты это?

– Ну, клей, наверное, затек. – Инна ревет, лицо у нее в пятнах, мокрых от слез, сероватое от волнений и усталости, похожее на бугристый асфальт.

– Настя, что делать?

Подходит дизайнер Настя, смотрит. Пытается подковыривать ножом, заливать спирт. Молчит. Через час ее парень привозит строительный фен, и они вчетвером по очереди пытаются медленно разогреть стекло, чтобы оно отошло от столешницы. Когда стеклянная столешница с грохотом лопается ровно посередине и обваливается вместе с фацетной группой в деревянный поддон, все четверо медленно оседают вдоль стены.

Готовые восемь стекол невероятно красивы. Когда они стоят у окна, вся стеклорезка заливается радужными бликами. Солнечные лучи преломляются миллионами граней и образуют на стене, как под лучом проектора, моря, хрустальные горы и – абсолютную Тишину.

Ту Тишину, которую Ян откроет для Ани только через пять лет, – и Ане покажется странным, что она узнает ее так детально, словно родилась в каганате[2].

– Каганат Тишина. Ходзэ ту и плаче[3], как дурак. От красоты.

– Есть от чего заплакать.

Аня здесь впервые. Они идут рядом, Ян трогает ее волосы и несет сумку. Аня смотрит наверх и видит огромные, черные кедрачи. Черные тополя имеют такой обхват, что внутри дупла одного из них можно было бы поставить кровать. И прямо там зачать и вырастить несколько детей.

– Давай останемся здесь навсегда. – Аня тянет Яна к дереву. На темном стволе видны трещины, верхушки высохли и обломились. Ян прижимается носом к ее макушке, вдыхая воздух пахнущих древесиной волос, и тянет ее дальше.

– Смотри.

Аня послушно смотрит – и видит необыкновенного цвета озеро. Вода переливается на солнце, искрясь множеством оттенков.

– Это Изумрудное озеро.

– А ты мой железный дровосек, – улыбается Аня, – нам не хватает только собачки.

– Хочешь собачку?

– Нет, не хочу.

Они ложатся на берегу, Аня кладет голову на его колени и закрывает глаза. Ян гладит ее по лицу и что-то тихо напевает.

– Я долго искала какой-то идеальный город. Ну, по типу Изумрудного. Как-то увидела картинку, полную голубых тонов, там весь город – голубой, представляешь? И я представляла себе, что перевезу туда детей и мы будем там жить…

– Вшысцы разэм[4].

– Да. Но, ты знаешь, здесь мне нравится больше. Все-таки голубой город – это из какой-то другой сказки. Давай останемся здесь?

– А разве герои не должны хотеть вернуться из Изумрудного города домой?

– Я не хочу.

– Я тоже.

Они встали и пошли дальше. Кругом были сосны и кедры, под ногами – царство снующих бурундуков. Дорогу преградил огромный, полуразваленный ствол павшего древа.

– Все в мире падет и окончится.

Ане показалось, что лежащий впереди ствол сделан из толстого темного стекла, что он пал и разбился, и сама Аня почувствовала себя разбитой и темной, и мир звякнул. Монитор покрылся тонкой сетью – то ли трещинок, то ли морщин.

Свинцовая лента легко ложится на стекло и плывет, изгибаясь, по ровной поверхности, как тонкая водяная змея. Порой Ане кажется, что она только запускает эту змейку, а дальше та ползет сама, поворачивая к свету бока и сверкая литой чешуей. И за ней тянется бесконечный золотистый след, как за улиткой – шлейф ее секреций, оставляя четкий, единственно возможный орнамент. И, придя к очередной точке, змея сталкивается с собственным хвостом, образует некое подобие уробороса[5] – только не круглого, а витиеватого, будто танцующего.

За работой Аня часто поет, и тогда змейка бежит стремительней, и насечки на ее коже будто появляются сами собой. Насечки на самом деле нужны для лучшего прилегания («Не руби, перекатывай мягче», – учила ее Ксюша, и так же теперь учила всех Аня), но в такие моменты они были чем-то вроде годовых колец на дереве, только отмечали собой не годы, а минуты, даже секунды. И змея никогда не сбрасывает свою кожу, если только материал не попадется бракованный – тогда верхний слой может полопаться, растрескаться или просто облезть, например, от спирта.

Спирт нужен для обезжиривания стекла. Аня использует технический – он дешевле. Хотя мебельный цех, например, закупает всегда чистый, но пробовать ей никогда даже в голову не приходило: опасно. Если она с ясной головой так резала пальцы, то что могло быть, если бы она опьянела?

Впрочем, такой опыт у нее тоже был. Однажды бывший муж, Влад, принес в ее мастерскую бутылку шампанского и конфеты на Восьмое марта. Было весело, мусорка доверху заполнилась блестящими обертками, но работать стало совершенно невозможно. Так сказать, похихикали и разошлись.

Хихикали они с мужем много. Разошлись – всего однажды.

Аня хорошо помнит, как они пили шампанское последний раз в тот день, когда он ушел. Почему-то они сидели и обсуждали способы утилизации мертвого тела из ванны. Он смаковал подробности и вспоминал, что где-то читал историю о вдовце, топившем своих богатых жен.

– Он просто опаивал их шампанским, набирал для них ванную и массировал плечи. А потом неожиданно, уверенно и четко брал за голову и погружал ее в воду. Ни один судмедэксперт не мог назвать его виновным – в морге констатировали смерть от инфаркта. Его раскрыли как-то случайно, не помню уже. А потом ставили эксперимент с обычным мужчиной среднего телосложения и олимпийской чемпионкой по плаванию. Так она даже трезвая не смогла сопротивляться, еле спасли. Получилось, что мужик изобрел идеальный способ убийства. Забавно, да?

Аня кивала и думала, не наклеить ли в кухне фотообои, – после выезда Влада она планировала ремонт.

– Вот что бы ты сделала, если бы у тебя был в ванной труп?

– Растворила бы его в серной кислоте.

Но ассортимент фотообоев ей совсем не нравился. Никаких. Может, сделать кухню в синих тонах в бохо-стиле?..

– Ты что, это трубы разъест.

– Думаешь, лучше распилить?

– Пилить ты заколебешься. Надо резать хорошим острым тесаком. Как – знаешь?

– По сухожилиям.

Нет, в такой маленькой кухне бохо будет смотреться вульгарно. Да и надоест быстро. Беж?..

– Ага, точно. Только чтобы не забрызгать все кровищей, надо в пакет куски оборачивать.

Куски. Фу.

– Как рыбу при чистке?

– Ну типа того.

Аня вспомнила, как сестра, Светка, выйдя замуж, спрашивала маму по скайпу, как лучше приготовить рыбу. Мама тогда отдыхала где-то на море. Она сказала: «Да очень просто. Берешь ее, падлу, за хвост…»

Аня не любила море, а Светка любила. У нее тоже было двое детей, и тоже девочки, только Анины были старше: Лиле почти двенадцать, Иде четыре.

В средиземноморском стиле? Аня поморщилась. Нет, витраж, который два года назад был сделан на окне, разделявшем кухню и ванную, не впишется в такой интерьер по цветовой гамме.

На кухонном столе стояла недопитая бутылка шампанского, в ванной капал кран. Между ними на маленьком окошке расцветали красные цветы, будто плывущие в темной воде, и лепестки были похожи на рыбьи головы.

Свою супружескую жизнь Аня выкопала из снега.

За несколько дней до свадьбы они с Владом сильно поссорились. Аня уже совсем не помнила причины внезапной ссоры, помнила только злое равнодушие, насмешку и его голову, обрамленную черными накладными наушниками. В комнате спали дети, «молодожены» громко ругались на кухне. Большой серый кот по имени Пух жался к батарее. Аня стояла у окна, задушенная собственным бессилием, и ощущала, как сквозит из щелей деревянной рамы.

Что она чувствовала к этому человеку, с которым прожила столько лет? Она уже не могла бы ответить. Они так много пережили вместе, что это было как будто неважно. Ей нравилось с ним спать, если они спали вместе, нравилось пить вино, если они пили вместе. Было так весело, так по-родному. Как там у Хемингуэя? «Ешь с ним, пей с ним»?.. А главное – у них были дети.

На улице был сильный ветер и шел снег. Из окна дуло, Аня куталась в белую шаль с кистями, подаренную когда-то мамой. Кот забился под батарею и смотрел на нее своим странным внимательным взглядом. Капал кран. Щелкала компьютерная мышка. На лице ее будущего (будущего?) мужа застыло выражение нахальной чувственности.

– Господи, да когда уже мы сделаем ремонт…

Аня сказала это тихо, как бы самой себе, не ожидая ответа, но Влад внезапно оторвал взгляд от экрана и произнес исподлобья:

– Никогда.

Аня оторопела.

– Мы же нищие, Аня.

Потом вдруг рассмеялся:

– Да не переживай ты так! Окно заклеить надо. Уж скотч-то я купить пока могу.

И тогда Аня побежала.

Квартира была небольшой, но она очень долго бежала по ее коридору, бежала, цепляясь за косяки и спотыкаясь о вырванные бруски паркета. Она бежала, чувствуя, как за ней волочится холод, окаянный сквозняк, она бежала, и под ногами текла вода из сломанного крана с перепутанными температурными режимами. Она бежала, перепрыгивая через разбросанное по всей квартире «никогда», ржавое, торчащее кусками арматуры из половиц. Добежав до тумбочки, она дернула ящик, взяла кольцо и побежала обратно, в кухню. Достала кольцо из пакета и выбросила его в форточку.

– Свадьбы не будет.

Накануне торжества они помирились.

– И что делать? – спросила Аня. – Я же выбросила кольцо. Ты можешь его найти?

– Ты сумасшедшая. Там сугробы под окном.

– Но ты ведь даже не попробовал!

Влад дернул плечами, оделся и вышел на улицу. Через пять минут он вернулся.

– Я попробовал.

Аня вздохнула.

Она прошла в комнату. На плечиках висело ее свадебное платье и фата. Фатиновая юбка, украшенная стразами, слегка поблескивала в сумерках, по бюсту расползались синие цветы. Аня надела джинсы. Обулась. Взяла фонарь и вышла из квартиры. Закрывая дверь, остановилась, открыла обратно. Вошла, разулась, нашла в ванной комнате детский полуигрушечный веник, в коридоре отыскала желтую лопатку с длинной ручкой – и снова вышла.

На улице было темно. Аня встала под собственными окнами, растерянно глядя на сугробы.

Наверное, трещина была уже тогда, в одном из сугробов, но обнаружит ее Аня только через несколько лет.

«Сегодня я точно не встану», – подумала она и посмотрела на телефон. Заставка демонстрировала горный пейзаж с цветами у подножий. «Каганат…» – мелькнуло в голове, и Аня раздраженно смахнула заставку: это ее больше не касается, она не вернется в Тишину никогда.

Была суббота, около часа дня, и дети давно проснулись – Ида смотрела мультики на кухне, а Лиля уже ушла в музыкалку на занятия.

Аню снова накрыла волна жара, переходящего в озноб. Впрочем, температуры, кажется, не было. Аня не проверяла: ей было все равно. Она хотела только лежать и лежать, не открывая глаз, но нужно было хотя бы высморкаться, что ли, дойти до туалета, а заодно и покурить.

Аня вышла на балкон, закурила и посмотрела на телефон. Там была эсэмэс с пометкой «Одну минуту назад».

«Посмотри в окно на кухне».

Номер был неизвестным. Кто это мог быть? Что это значит? Аня сидела, кутаясь в шубу, волны дыма и жара, и ничего не могла понять.

«Как я могу посмотреть в окно на кухне, если я на балконе?» Не докурив до конца, она затушила бычок, вышла, сняла шубу и прошла на кухню.

Ее маму всегда смущали открытые шторы. Аню это не заботило никогда. Она могла бы пройти перед ними вообще голой, если бы ходила в таком виде по дому, – поэтому и сейчас подошла, даже не набросив халат на голубую сорочку.

Напротив окон стояло бежевое здание с серыми панелями, тоже совершенно голое. Когда Аня переехала с бывшим мужем в эту квартиру, ее раздражал такой вид. Она даже думала написать в какую-нибудь инстанцию, чтобы ей разрешили покрыть эту монотонную стену цветами и листьями. Пусть бы там лучше росло дерево – например вишня, – а вокруг летали птицы, везде птицы – на ветках, на стволе, у корней. Можно бы еще вырастить у основания грибы и ландыши.

Постепенно Аня привыкла к этой стене, но помнила о своих непосаженных ландышах. Странно было видеть, как все вокруг меняется, а стена остается такой же. Изменилась квартира после ремонта, изменилась Аня, а уж дети как вытянулись…

Ян стоял у этого здания, на границе черного подножия вишни и снега. Линия, переводящая черный цвет в белый, была абсолютно четкой и прямой. Ян стоял на бежевом фоне в своей черной куртке, словно какие-то высокие, самые-самые высокие инстанции выдали наконец разрешение – и кто-то нарисовал на стене фигуру черного человека с белой головой. Он стоял на границе миров, на пороге двух инстанций, чуть не наступая на Анины не нарисованные ландыши. Может быть, Аня сама нарисовала его фигуру, пока спала в полубреду, только не помнила этого.

Ян смотрел на Аню и улыбался. Она засмеялась, облокотившись о микроволновку на подоконнике, и обхватила голову руками.

Снег лежал плотными слоями, мертвыми изнутри. Где-то между ними было кольцо.

Сначала Аня прошла за ограждение под окнами и просто осмотрелась, светя фонариком под ноги. Везде было предсказуемо пусто и бело.

«Начнем отсюда», – сказала себе Аня и стала разгребать снег. Для этого она попыталась приблизительно определить траекторию полета кольца из форточки в сугроб.

Хотя «разгребать» – слово совсем неподходящее: она сначала как бы «откусывала» кусок сугроба лопаткой, отводила его в сторону и медленно разметала веником в свете фонаря. Внимательно осмотрев каждый слой, она продвигалась дальше.

Больше всего это было похоже на археологические раскопки. Аня будто рылась в отжившем мире собственной памяти, пытаясь отыскать причину того, что она сейчас здесь, с промокшими коленями и замерзшими руками. Она «кусала» сугроб за сугробом, разметала слой за слоем, пытаясь понять, сколько времени уже занимается этим странным делом и не хватились ли ее дома. Но нет, никто не звонил, а сугробы не кончались, и был только снег, и ничего, кроме снега, не было.

И вдруг в одной из снежных трещин ее внимание привлекло что-то мелкое, белое, неопределенное. Она сама даже не поняла, как обнаружила это – белое на белом, но обнаружила. Взяла. Это была бирка от кольца, надежно соединенная с самим кольцом.

На кольце было семнадцать маленьких камушков – микроскопических фианитов голубого цвета. По правде говоря, Аня обожала его, потому и отправилась искать в сугробах среди ночи. Потому и не смогла пройти мимо, увидев в случайной ювелирной лавке, и купила его себе сама незадолго до свадьбы.

Она положила кольцо в рукавицу, будто пытаясь согреть, и пошла домой.

– Мне скучно, – сказала Ида, пытаясь влезть Ане на колени.

Ане было некогда, она собирала вещи: уже завтра дети уедут к бабушке, бывшей свекрови, и начнется ремонт.

– А ты порисуй, – попыталась отвлечь внучку Анина мама.

– Бабуля, я уже рисовала.

– Давай, нарисуй что-нибудь для дедушки. Я отвезу, он будет рад. Ты же давно не приезжала.

– Не хочу.

Аня закатила глаза. Надо было что-то придумать, иначе все равно житья не даст.

– А давай… рисовать портреты, – осенило ее вдруг.

У Иды загорелись глаза.

– А как это?

– Ну, ты будешь рисовать меня, а я тебя.

– А Лиля будет рисовать бабулю! А бабуля – Лилю!

Бабуля всплеснула руками:

– Ой, ну я не умею…

– Тогда ты будешь позировать, – сказала Аня, достала карандаши и раздала детям по листочку.

Стало тихо. Все начали рисовать, только Анина мама просто смотрела и улыбалась.

– Эй, поверни голову обратно! – крикнула Лиля Ане.

– Но я же рисую!

– Я тоже.

Аня повернула голову, но тут возмутилась Ида.

– Мама, я тебя уже с другой головой рисую, повернись!

Аня рассмеялась и погрозила ей пальцем.

– Все! – Ида ликует. В пять лет она рисует уже очень хорошо, и при этом быстро.

– А теперь рисуй Лилю.

Все трое по очереди рисовали друг друга и, конечно, бабулю. Получалось очень по-разному. У двенадцатилетней Лили была уже выверенная техника, свой графический стиль – она рисовала только простым карандашом и черной гелевой ручкой. Ида – цветными карандашами. Аня – тоже, но в более пастельных тонах.

На первом ее рисунке была Лиля.

У Лили длинные ноги в коротких розовых шортах и оранжевая футболка. На рисунке Ани она – сплошь ноги и руки, острые локти и выпирающие коленки. Когда Лиля была маленькой, руки у нее были слабыми – постоянно случались вывихи. Аня рисовала короткими штрихами тени на Лилином лице, а волосы сделала распущенными, лежащими на плечах волнами, сплетенными на кончиках в тугие локоны. Тщательно прорисовав зеленые глаза, длинные темные ресницы и брови, она изобразила в руках дочери скрипку, на которой Лиля играет с шести лет.

На втором рисунке Ида.

Она – сплошной улыбающийся рот, в котором виднеются маленькие блестящие зубки. Аня изображает ее широкими, размашистыми движениями. На ней домашнее платье, которое когда-то носила Лиля. А под ним – трусы, которые тоже когда-то носила Лиля. Руки у Иды свои собственные, но с ними тоже как-то не задалось: уже три раза ломала. Аня рисовала подвижные тоненькие ручки, ошибалась, стирала ластиком и рисовала заново. Волосы у Иды торчат в разные стороны непослушным пушком. Зеленым карандашом Аня очертила радужку глаз.

На третьем рисунке мама.

Мама устало улыбалась. С возрастом она немного располнела, но это ее не портило: в волосах не было седины, морщин на лице немного. Она сидела, одетая в синий халат в мелкий белый горошек, черные колготки и носки – ей почему-то часто было холодно, хотя дома жарко, и это вызывало у всех легкое недоумение. Руки, сложенные замком, спокойно лежали на ее коленях. Поза расслабленная, спина прямая. Насколько Аня знает, мама никогда ничего себе не ломала. Аня аккуратно прорисовывала контуры тяжелой груди и спокойного, объемного живота синим карандашом, обозначая горошинки пустыми кружка́ми, когда Ида протянула рисунок:

– Мама, это ты!

Аня взяла рисунок, посмотрела и улыбнулась. Волосы светлые, слегка волнистые, чуть ниже плеч. Глаза – цвета бутылочного стекла. Она узнавала и не узнавала себя, маленькую Иду в себе, маленькую Лилю в себе. Ида нарисовала даже пару небольших морщинок, и Аня узнавала в себе свою маму. На портрете Аня улыбалась, и ямочки на щеках – общая семейная черта – были обозначены небольшими точками. Ида умела ловить мамину радость, и на рисунке Аня выглядела счастливой.

– Влад, когда ты наконец заберешь свои вещи?

Зажав трубку плечом, Аня меняла лезвие.

Лезвие всегда должно быть острым, иначе работа тормозится: пленка прорезается тяжело, руки двигаются медленно. Некоторые мастера эти лезвия пробуют затачивать. О да, Аня работала с такими: при заточке на них всегда образуются зазубрины, которые рвут пленку. Ну их на фиг.

– Послушай, а почему меня должно беспокоить, куда ты их перевезешь? Ты понимаешь, что у меня своих вещей хватает, куда мне девать еще и твои?

Аня раздражалась. Она провела ножом по пленке, нажимая сильнее, чем нужно, и кончик лезвия обломился, отскочив в сторону.

– Влад, я уже давала тебе неделю. Две недели назад. А почему ты думаешь, что у меня все проще? С чего ты взял вообще? У меня ремонт начался, я даже свои вещи выбрасываю! Почему я сейчас должна думать о твоих шмотках, вместо того чтобы работать?

– Я не могу забрать вещи. Я вчера на улице ночевал.

Аня закрыла глаза.

– Почему?

– Потому что не получилось вписаться туда, куда я собирался.

– Меня. Интересует. Только. Одна. Вещь, – сказала она, чеканя каждое слово. – Почему меня должны волновать твои проблемы, а тебя мои – нет? Почему ты не можешь хотя бы раз решить все самостоятельно? Ведь ты же можешь решить?

– Не могу.

– Вот поэтому я с тобой и развелась. А сейчас я по-человечески прошу тебя оставить меня в покое и дать поработать.

– Ой, да че ты там работаешь? Знаю я твою работу…

Аня побелела.

«Возьми себя в руки», – приказала она себе, положила телефон в карман и обернулась. За спиной стоял Стас и смотрел на нее, открыв рот.

– Что-то случилось?

– Нет. У меня все очень хорошо. Ты обработал кромку?

Шел ремонт, кругом клубилась белая пыль, проникавшая во все углы, несмотря на меры предосторожности. Всю мебель запихнули в детскую и кухню, и в шестиметровой кухне было не протолкнуться.

Ремонт начали с большой комнаты, обмотав все предметы стрейчем. Сложнее всего было замотать пианино – старинный немецкий инструмент, играть на котором никто не умел, но понемногу училась Лиля. Хоть крышка и была закрыта, сейчас на пианино исполнялась пьеса. Аня не знала, бывают ли пьесы больше чем на четыре руки, но у них была на шесть. Они заматывали его втроем: мама держала рулон пленки, Аня старательно закрывала инструмент, а один из рабочих помогал, прихватывая скотчем, где необходимо. Пианино казалось Ане огромным неуклюжим младенцем, которого нужно спеленать, и она пеленала – в пленку, потом в простыню, потом в еще одну, и еще, – оглаживая каждую складочку спящего деревянного тела.

Казалось, пыль в квартире перестала оседать навсегда. Она просто стояла в воздухе, сквозь нее светило солнце, под ее потоками двигались люди. Иногда Аня завороженно смотрела, как в мельчайшем белом конденсате перекатывались мускулы рабочих, блестящих от пота.

Было очень жарко. Аня просыпалась мокрая и белая, как непросохшая известковая стена. Все вокруг было белым, и чем больше они с мамой мыли и подметали, тем белее становилось. Когда Аня вечером подметала коридор, она чувствовала себя дворником во время снегопада.

Тяжелее всего был бесконечный шум. Снегопад – он тихий, спокойный. А здесь творилось черт знает что: рабочие перекрикивали музыку, постоянно что-то сверлили, приколачивали, перемешивали. Марья Дмитриевна нескончаемо мыла и готовила. Аня непрерывно варила кофе.

Электрик Женя пьет черный, без сахара. В комнате что-то упало, раздался громкий мат. Аня поморщилась, поставила чайник. Штукатурщица Лида пьет кофе с двумя ложками сахара и молоком. «Ого, да здесь трещина по несущей стене!» Ложечка стучит о кружку, в стену ударяется лепешка штукатурки, мама с булькающим звуком елозит тряпкой по полу.

Аня остановилась и закрыла глаза.

Трещину в стене заштукатурили, и ее больше не было видно. Но даже сквозь закрытые глаза, сквозь слои шпаклевки – Аня видела ее.

Такую же трещину она увидит несколько лет спустя – в другом доме, в другой стране, но только – внутри себя самой.

– Ты веш[6], что настоящие шаманы во время камлания всегда надевают на глаза специальную повязку? Такую как бы бахрому. Чтобы он мог что-то видеть, но никто не мог бы увидеть его зрачки.

Ян сидел рядом на стуле в одних трусах и курил тонкую глиняную трубку. Аня смотрела на него почти не дыша. Иногда он поднимал руку, поправляя повязку на волосах, и тогда в его плечах будто перекатывался валик. Аня смотрела жадно, стараясь запомнить, не упустить, и так же жадно слушала.

– Почему?

– Потому что в этот момент у шамана в каждом глазу пиздец.

Аня рассмеялась.

– Вот поэтому я пою почти всегда с замкнентыми очами[7], – закончил Ян начатую мысль.

– Я тоже.

Кажется, она хотела сказать что-то еще, но заметила взгляд Яна на себе. Он смотрел на нее так, как, должно быть, смотрят шаманы во время камлания.

– Не смотри на меня, а то я не могу говорить.

Она замерла.

– То есть нет, смотри. Смотри. Смотри. Смотри.

Не отрывая от него глаз, она спустила бретельки с плеч, и сорочка соскользнула на пол.

Ян продолжал смотреть ей в лицо, в глаза, будто у нее не существовало тела, словно ее руки и ноги отменились за ненадобностью, словно она была абсолютно бесплотна, беспола, бестелесна. В эту секунду не существовало даже человека, сидящего напротив, – все его тело рассыпалось на шарики мускулов, оставались только глаза, и от нее оставались только глаза, и в каждом из этих глаз, на дне зрачка, светился необъяснимый яростный пиздец.

Вскоре после начала ремонта мама уехала к родственникам, и Аня осталась руководить процессом.

Утром она бродила по строительному магазину с тележкой, груженной плиткой и обоями, с картонным стаканом кофе в руках. Вернувшись оттуда, показывала электрику, где устанавливать розетки, принимала доставку стройматериалов и проектировала большой шкаф-купе в комнату. Запасы кофе поистощились, и Аня решила, что Лида и Женя могут сами себя им обеспечить.

А по вечерам она оставалась одна.

Одна!

Это слово казалось ей воплощением роскоши. Она ложилась на пол, прямо поверх пленки, закрывающей свежий линолеум, смеялась и катала во рту это новое, прекрасное слово.

«Од-на». Аня открывала вино и нарезала сыр маленькими кубиками. «О-о-одна-а-а». Аня брала ноутбук и включала какой-нибудь легкий и прекрасный фильм. «Одна».

А когда ей надоедало, она шла гулять. Одна, конечно.

Было лето, и все вокруг было ласковым и манящим, каждый дом раскрывался неизвестной новой перспективой, и дорога разматывалась под ногами, как желтая полоска от витражной свинцовой ленты.

Иногда Аню вызывали поработать в цеху, тогда она уходила на весь день. Некоторые вечера она проводила, погрузившись в ремонтный азарт. Например, ей вздумалось вдруг перекрасить купленную для детской люстру, а заодно практически всю фурнитуру для новых дверей. Для этих целей она купила баллончик золотой краски, застелила пол газетами и полночи брызгала – как указано на этикетке, под углом в сорок пять градусов. Ближе к утру она заснула там же, на полу, в ворохе газет. Наутро она обнаружила, что у нее и вправду золотые руки: люстра была выкрашена ровно, и так же ровно золото из баллончика лежало на ее пальцах.

Незадолго до развода Аню (конечно, вместе с Владом) пригласили на свадьбу: подруга детства, Тая, выходила замуж. Тая еще помнила то время, когда Аня пела, и изредка просила ее что-нибудь исполнить, хотя уже смирилась, что она совсем перестала это делать.

– Слушай, а давай что-нибудь восстановим из старого репертуара? Тая обрадуется.

Влад пожал плечами.

– Ну, попробовать-то можно, че.

Они как раз только помирились после крупной ссоры, и Влад на многое был готов. Даже взять в руки гитару. Он даже вернулся на вышку, как когда-то – когда Лиля была еще маленькой, а он работал монтажником электросетей.

Правда, в последние дни он почему-то сидел дома, и деньги снова заканчивались. Ане не хотелось ругаться, особенно накануне праздника. Иногда лучше петь, чем говорить.

И она пела, он играл, совсем как раньше. И Ане казалось, что она все придумала, и как же хорошо, что они вместе.

Накануне назначенного дня Аня достала роскошное шелковое платье, недавно подаренное ей тетей. То, что надо, только подшить немного.

– Влад, дай мне пятьсот рублей, пожалуйста, надо платье подшить.

– У меня нету.

– Как нету? Ты же на вышку вернулся?

– Мы поссорились, и я ушел.

Аня встала у окна, в задумчивости крутя на пальце золотое кольцо. Семнадцать голубых камушков тускло поблескивали. Она немного постояла молча, потом, так же молча, неторопливо вышла из кухни, вышла из квартиры, вышла из подъезда, протянула руку в окошко ломбарда и положила кольцо на разменное блюдце.

– Вес маленький. Еще что-нибудь есть?

Аня сняла с шеи цепочку с крестиком и положила сверху на кольцо. На блюдце получилась маленькая золотая горка.

Как-то утром, во время ремонта, Аню разбудил настойчивый стук в дверь. Аня прошла по застеленному пленкой полу и посмотрела в глазок.

– Вы когда свой хлам с лестницы уберете? Ступить некуда, такую грязь развели!

Соседи из квартиры по диагонали никогда не отличались терпением и тактом. Когда Аня с Владом только въезжали сюда, то, внося вещи в квартиру, случайно чем-то задели их дверь. И соседка сразу воспылала к ним черной ненавистью.

– Моя новая дверь, – верещала она. – Моя новая дверь! Кто возместит мне убытки?

Ее толстый плешивый муж смотрел извиняющимся взглядом, но остановить трактор, который присудил ему Господь, даже не пытался.

Когда маленькая Ида в два года сломала руку и Аня сидела с ней дома, соседка ломилась в квартиру с требованием немедленно убрать пакет с мусором, стоявший у порога. У Аниного порога. Но соседке пакет мешал.

– Я вынесу чуть позже. Видите – у ребенка рука сломана? Я не могу прямо сейчас оставить ее…

Но трактор продолжал движение и издавал ультра-звук. Ида заплакала. Тогда Аня взяла ее на руки и, глядя трактору в лицо, отчетливо произнесла:

– Пошла. На хер.

И закрыла дверь.

Но сейчас она понимала, что соседка права и, если что-то не предпринять, слать на хер будут уже Аню, причем все соседи по подъезду.

Она посмотрела объявления в сети по вывозу строительного мусора. Их было полно, но все они хотели вывозить только сразу очень много, объемом с весь дом, и денег получать примерно столько же.

Аня вышла и оглядела лестничную площадку. Весь пролет между вторым и третьим этажом, исключая небольшой проход, был завален пластиковыми мешками, белыми и зелеными, из которых торчали куски досок и огрызки кафеля. Несколько грязных листов фанеры стояло отдельно, рядом с выломанными дверными косяками. Да, их было немало, но и не размером с дом. Так, мешков пятнадцать, никак не больше.

Она спустилась во двор и увидела дворника.

– Пять тысяч, – сказал дворник.

– Да контейнер столько же стоит, – ахнула Аня.

– Пять тысяч.

Аня возмутилась. Не то чтобы у нее не было этих пяти тысяч, но ее мусор стоил явно меньше. Без особой надежды позвонила Владу, потом еще кому-то. Все были заняты, или ленивы, или им просто было наплевать. Это не имело никакого значения.

Аня была совершенно свободна, ничуть не ленива, и если ей и хотелось на что-то наплевать, то, скорее, на общественные устои и мораль. Поэтому, вернувшись в дом, она подошла к зеркалу, кивнула своему отражению и мысленно пожала себе руку.

Дождавшись вечера, она пошла в «Перекресток» и обратилась к охраннику. Ей было, конечно, наплевать на устои и все такое, но воровать тележки из супермаркета она все же не очень умела. Оставив в залог паспорт, она взяла большую тележку и под покровом тьмы покатила ее к своему подъезду.

Надела прорезиненные перчатки и первым делом вытащила небольшую доску, чтобы припереть ею дверь. Потом вернулась, взяла мешок за горло и потащила его вниз, оставляя длинный белый хвост.

Сначала она перенесла самые легкие мешки – с бумагой и паркетом. Когда дело дошло до кафеля, Аня стала дожидаться, пока в подъезд кто-нибудь войдет и поможет. Оставшиеся три мешка, самые тяжелые, перетащил вниз сосед с четвертого этажа.

Потом Аня нагрузила тележку первыми мешками, и тележка, шумно дребезжа, покатила их к строительной мусорке. Это было совсем недалеко. Но свободного места в том контейнере было мало, поэтому вскоре бело-зеленые мешки оказались во всех близлежащих контейнерах.

Было уже очень поздно, Аня порядком вымоталась и уже вовсю проклинала свою неуемную (и неумную) натуру. Вся грязная, она грузила мешки, казавшиеся бесконечными, на очень и очень конечную тележку и дребезжала ею на всю Москву. Оставалось несколько самых тяжелых мешков, рулон старого линолеума и один незадействованный контейнер. Кое-как загрузив тележку, Аня покатила к нему.

Мешок с грохотом обвалился на дно, звонко рассыпая по контейнеру куски кафеля. Когда шум затих, Аня услышала возле мусорки странное шевеление. Заглянув за зеленую дверцу, она увидела двух бомжей, лежащих в обнимку на куске картона. Один из них недовольно смотрел на Аню.

– Простите, что разбудила. Вам нужен линолеум?

Бомж оказался очень веселым и общительным. Оставив ему пару сотен на пропой, Аня повезла пустую тележку обратно в «Перекресток». Забрала паспорт, вернулась домой. Подмела и помыла площадку. Встала под душ и долго-долго смывала с себя запахи известки, мусорки и плитки, въевшуюся под кожу пыль. Отмывшись, она вдруг захотела выйти наружу, на улицу, подальше от этой бесконечной грязи, от всего этого ремонта, от закрытого пленкой пола, крашеной люстры и заветревших брусков сыра на листе газеты.

Она вышла из подъезда, присела на низкий заборчик и закурила, с наслаждением втягивая дым. Осмотрелась. Весь двор давно и крепко спал, молчали на детской площадке сломанные качели. И вдруг что-то блеснуло у бордюра. Аня подошла и наклонилась. Это был браслет – красивый, хитрого широкого плетения. Кажется, серебряный. Мужской.

– Кельты тысячи лет сплетали самые красивые мелодии. Тылько для чебе[8], – написал Ян и погладил браслет, накануне подаренный Аней.

Аня улыбнулась.

– А я написала к твоему дню рождения блюз. Голос еще не восстановился, спеть нормально не могу, поэтому я его нашептала. Просто представь, что я пою его в спальне.

– Mo chuisle[9].

– Только как его отправить? У меня не получается…

Аня раздраженно рылась в телефоне. Она никак не могла сообразить, что должна сделать. Что-то же всегда можно сделать.

– Почему не получается отправить с телефонного диктофона? Что делать, вообще не понимаю…

– Так и вижу, как ты борешься с проводами и невидимыми течениями интернета. Прям как Лаокоон со змеями.

Аня действительно словно бродила во тьме собственного глухого сознания, натыкаясь на углы и бордюры. Ей казалось, что она идет вброд по длинному мелкому бассейну, полному змей-проводов, то сплетающихся в клубки, то расплетающихся, и вода вокруг была густая и тяжелая. Но наконец нужные проводки сомкнулись в ее руках, файл сконвертировался и уплыл во тьму.

И сама Аня плыла куда-то. Она лежала на длинном тонком листе прозрачного стекла, как на ледяном плоту, который бережно прикусила с одного конца змея, и точно знала, что змея ведет ее именно туда, где она должна быть. Мелкий бассейн расширился, разошелся, под ней еле заметно поблескивал планктон и проплывали большие серебряные рыбы. Она опустила в воду руку, и одна из рыб подплыла, высунув голову из воды, сказала: «Mo chuisle», – а потом слегка прикусила Анину ладонь и скрылась.

Она проснулась от того, что в дверь снова яростно колотили.

– Открывай! Мы знаем, что это ты! Это твой мусор! Сейчас мы принесем его тебе обратно и сложим под дверь!

Таджик в оранжевой жилетке, с перекошенным от злобы лицом, что есть силы долбился в дверь. Потом ушел.

Аня подошла к окну. Недалеко от дома два оранжевых человека несли один знакомый мешок в четыре руки в сторону строительной мусорки. Аня рассмеялась и поставила джезву на газ.

Заказы, которые она получала в мастерской, были сложнее. Не только технически: Аня часто выезжала на объекты, хозяева которых воспринимали ее как рабочего наряду с сантехником. Это была тяжелая, совсем не женская работа, особенно когда речь шла о монтаже или двусторонних витражах на больших стеклах. В этом случае сначала надо было перевернуть стекло, чтобы выложить вторую сторону, – ведь в пленке только лицевая сторона выглядит как полноценный витраж, и, если оборотная на виду, ее тоже нужно выкладывать лентой. Конечно, работа с большими стеклами выполнялась прямо на объекте.

– Поднимай! Аккуратнее, нет, за этот край не держи, здесь! Держишь? Точно держишь?

Аня боязливо отпустила стекло и наклонилась, быстрыми движениями скатывая бумажный шаблон и хаотично расставляя пробковые квадраты по всей площади: иначе лента поцарапается, когда витраж перевернут. То и дело она поглядывала на стекло и двух рабочих, которые его держали. Одно только стекло без ленты весило семьдесят килограммов, а в высоту и ширину было больше трех метров, поэтому витраж выкладывался прямо на полу.

– Стойте, я сфотографирую.

Она навела фокус, щелкнула. Да, получилось красиво. Осталось выложить вторую сторону.

– Тихо! Я придержу.

Если бы кто-то из ребят отвлекся и эта дура упала бы Ане на голову, от нее осталось бы только мокрое место. Красное мокрое место.

«Мертвое красное место, – катала Аня во рту забавную фразу. – Звучит очень по-морскому».

Удивительно, что за столько лет она так и не научилась равнодушно смотреть на всяческие манипуляции со своими стеклами. Кажется, в тот момент, когда чья-то чужая рука касалась стекла, в ее воображении оно уже разбивалось, осколки летели во все стороны, конечно же зацепив по дороге какую-нибудь хозяйскую кошку и воткнувшись в ее маленький череп. И к тому времени, когда витраж был перевернут, кошку уже хоронили на местном кладбище, дети рыдали, а взрослые фотографировали Аню в профиль.

Примерно так же она чувствовала себя, когда пеленала своих новорожденных детей, каждого в свое время.

Вот нужно, например, поменять памперс. Пеленальный столик стоит возле тумбочки, на которой находится коробка с влажными салфетками. Надо сделать ровно три движения: протянуть руку влево (правая рука фиксирует младенца), нажать кнопку открытия коробки с салфетками, достать салфетку (левая рука возвращается на исходную позицию). На три движения – один скользящий взгляд в сторону. Ты держишь ребенка одной рукой. Ты чувствуешь его теплое упругое тельце, его запах (разный в такие непростые моменты), слышишь гуление или плач, а может быть, он замолк, разглядывая что-то неведомое. Три движения. Один взгляд в сторону (доля секунды). Но в то мгновение, когда глазные яблоки начинают поворот влево, в мозгу включается адское кино. Это не длится почти нисколько, но в это маленькое «нисколько» ты не видишь ребенка. А кино крутится – мозг-то видит.

Один. Ребенок переворачивается на живот. Два. Ты не успеваешь сообразить, что происходит, ты этого не видишь, а правая рука слепа – это же рука, просто рука, и глаз у нее нет, – но ребенок уже ползет за бортик. Три.

У тебя заходится сердце и лопается к чертям собачьим, но зрачки и пальцы уже вернулись на позиции, ребенок улыбается, ты улыбаешься, из подмышки течет струйка пота. Ты не будешь ее стирать, потому что для этого нужно будет снова убрать руку.

На самом деле, если бы ребенок – упаси Боже – упал бы и ударился, это было бы уже не так страшно, потому что все самое страшное в твоей голове уже произошло. И если бы рабочие не удержали семьдесят килограммов стекла, это тоже было бы не страшно. Все лечится, все клеится, ребенка бы спасли врачи, витраж сделался бы сначала. Но мало что может сравниться с тем мимолетным кошмаром, который ты переживаешь, пока считаешь до трех.

Аня поправила наколенники и опустилась возле стекла. Оно очень большое, и через несколько часов она будет сидеть по центру – распределив вес специальным образом, чтобы стекло не лопнуло под ней. Когда она разувается и проходит по витражу ногами, появляется ощущение, что она идет по воде, на которой растут цветы. Она смеется, вспоминая, что йоги ходят по битому стеклу. Интересно, рискнули бы они пройти ногами по витражу?

– Нужно долго лезть вверх. Як наймней – два дни[10].

Аня задирает голову и видит холмистую громадину, сплошь усыпанную цветами. Цветы в каганате источают дурманящий запах, и у нее кружится голова.

– Я сейчас упаду.

– Не позволю тебе упасть. Нигды[11], – говорит Ян.

– И разобьюсь, – дразнит его Аня и показывает язык.

Ян вдруг сердится.

– Не смей так говорить. Нигды.

Они лезут вверх вместе, у него на плечах вместо рюкзака Анина черная дорожная сумка. Аня немного отстает и видит, как Ян цепляется пальцами за уступы, как ставит ногу в неизменно высоком ботинке землистого цвета. Седые волосы стянуты резинкой, на голове серая повязка вроде банданы.

От постоянного контакта с травой пальцы Ани стали совсем зелеными, как и одежда – особенно на локтях и коленях.

– Нигды – это очень долго. Дольше двух дней, – говорит Аня.

Ей кажется, что они ползут гораздо, гораздо дольше. И в самом деле, прошло уже… Впрочем, определить это невозможно, и от этого почему-то очень легко и спокойно.

Иногда они останавливаются передохнуть и устраивают небольшой пикник. Ян открывает сумку, достает вино, хлеб и пакетик черники. Он садится, глядя в сторону горизонта, Аня ложится головой к нему на колени, и Ян кладет ей в рот крупную ягоду, размером с небольшую вишню. Она берет ее одними губами, катает под языком, выталкивает часть обратно, слегка прикусывая. Сок брызжет на щеку, Ян наклоняется и слизывает его.

Под ними простирается бесконечный простор, вмещающий в себя все природные зоны и географические широты, все временные пояса и сезоны разом. Над ними растет огромный солнечный шар, словно гигантский одуванчик. Он слегка покачивается от ветра и все увеличивается, пока полностью не заполняет собой все небо, будто на глаза наложили желтую марлевую повязку.

– На самом деле, – говорит Аня, – было страшновато. Научи меня не бояться высоты.

– Так, – тихо отвечает Ян. – Але щпий пуки цо[12].

Он сгребает Аню в охапку, полностью, берет на руки и качает, как маленькую. И Ане кажется, будто она сама – одуванчик, легкий-легкий, белый и уже отцветший, и она летит, летит во все стороны одновременно, и на глазах ее желтая марля, делающая этот холмистый мир золотым. Она летит, качаясь в этом солнечном звенящем «никогда», и знает, что они еще не добрались, и добираться еще долго-долго – два дня как минимум.

Аня открывает глаза.

– Боже мой… Ты покажешь мне это?..

– Нужно долго лезть вверх.

Она задумалась, пытаясь представить такую высокую гору, по которой можно лезть так долго, и никак не могла.

– Я никогда такого не видела.

– А я никогда такого не слышал – чтобы блюз пели шепотом. Знову збежнощьчь[13]. У нас с тобой сплошная збежнощьчь.

– Тогда вот тебе еще одна збежнощьчь: сегодня ровно год моему разводу.

Как только Аня надела платье, собираясь на свадьбу подруги, все ее страхи и печали исчезли. Кружевной лиф, струящийся шелк длинной юбки с вышитыми анемонами, сиреневые туфли на тонкой шпильке – все говорило о радости и легкости. Она уложила светлые волосы локонами и посмотрела на Влада: в светло-сером костюме он был красавчиком. Они сели в такси и поехали.

Тая была словно куколка – маленькая куколка со светящимся лицом. Кругом царила атмосфера романтики, все целовались и пили шампанское. Аня прониклась общей радостью и прижалась к Владу.

– Как хорошо, что мы вместе.

Они, как и планировали, приготовили несколько песен, чтобы исполнить их на вечеринке. Оба слегка волновались, все-таки выступлений не было давно – лет шесть так точно.

Для начала они пошли порепетировать в пустой ресторан.

Свадьбу праздновали в усадьбе, украшенной фонтанами, клумбами и причудливо постриженными кустами. Возле ресторана цвел белыми цветами высокий зеленый конь. Он стоял на задних ногах, а передними молотил воздух, и копыта были мягкими и душистыми.

– Можно мы у вас здесь немного попоем? – спросила Аня у официантки в коричневом переднике.

Им разрешили и указали на пустой зал, где накрывались столы для какого-то чужого банкета. Влад расчехлил гитару.

– Третью подними чуток. Давай со «Свадьбы».

Кроме собственного репертуара они решили взять старую добрую песню о проселочной дороге, по которой молча шел Муслим Магомаев. Аня пела и стучала в маленький детский бубен, который она взяла из дома, и металлические бляшки стукались друг о друга и звенели. Официанты расставляли блюда, улыбаясь и пританцовывая. Проводив печального Магомаева, запели о весне. О том, как грязно весной, и хорошо, и счастливо. Официантка в коричневом переднике слушала, облокотившись о стол, а потом тихо вышла.

Они допели и тоже вышли, вернулись к своим и продолжили пить шампанское. Их банкет был на открытой террасе, украшенной розовыми бутонами и белым шифоновым полотном. Все танцевали и смеялись, беспорядочно носились чьи-то дети, молодожены украдкой целовались, завернувшись в шифон.

Когда пришло время, Аня взяла микрофон и вышла на середину зала. Зрители были и без того вполне счастливы, поэтому петь было легко, и Аня слушала свой голос как будто со стороны. Влад, разогретый спиртным, играл с удовольствием.

После выступления они курили на крыльце террасы. К Ане подошла Тая.

– Ты не забыла. Спасибо тебе огромное.

У Таи в глазах стояли слезы. Аня смутилась и обняла ее.

– Пойдем танцевать?

– Сейчас, покурю.

– Ага, подтягивайся.

Тая ушла, но почти тут же подошел какой-то незнакомый мужчина.

– Вы здорово пели.

– Спасибо.

Он улыбнулся и отошел в сторону, но оказалось, что за его спиной стоит кто-то еще…

Сигарета тлела, а к Ане продолжали идти люди. Они говорили какие-то слова, Аня растерянно благодарила, а Влад мрачно курил рядом. Когда они докурили, он сказал, глядя в сторону:

– Меня там как будто вообще не было.

– Почему ты придаешь этому значение? Давай лучше потанцуем.

– Не, я лучше водки выпью.

Аня покачала головой и села на свое место, но тут же встала, отвечая на чье-то приглашение танцевать.

Ближе к ночи гости стали разбредаться кто куда. Некоторые отправились по домам на такси, остальных распределили по гостевым домикам. Аня вместе с Владом оказались в знакомой дружной компании. Им вручили пакет с едой, оставшейся после банкета, и ящик пива.

Влад достал гитару, они снова начали петь. Сидевшая рядом общая знакомая смотрела на него восхищенными глазами, а потом наклонилась к Аниному уху и почти простонала:

– Блин, как тебе с ним повезло, он такой классный!..

Аня хмыкнула и неопределенно мотнула головой. Влад был уже очень пьян, плохо попадал по струнам, пел разболтанно и весь шатался.

– Пойдем-ка спать.

Она взяла его за руку и потянула в комнату. Остальные продолжали пить.

– Ляжем здесь, – повелительно сказал Влад и рухнул на широкий диван.

– Эй, подожди, я хоть простынь постелю.

Он встал и, пошатываясь, вышел. Аня стелила постель и слышала, как Влад произносит тост, смеется. В соседней комнате кто-то громко ругался, в туалете кого-то рвало. Она разделась, легла и сразу же уснула.

Сквозь сон Аня слышала, как дверь открылась, как Влад расстегивал ремень на брюках, потом он лег и захрапел. Но не прошло и пяти минут, как дверь снова распахнулась, включился свет, и на них двинулась большая шатающаяся фигура.

– А-а… – Влад пьяно замычал и потер глаза. – Кто свет включил?

– Ребят, – произнес заикающийся голос, – можно я тут с вами с краешка лягу?

Это был Олег – добродушный толстяк, старый знакомый. Досидел до последнего, и теперь ему действительно негде было лечь – кроватей на всех не хватало. Аня придвинулась ближе к стене.

– Конечно, ложись.

Но Влад резко приподнялся на локтях и сказал:

– Нет. Это наш диван.

– Влад, ты чего? Пусть ложится, куда же…

Но она не смогла договорить. Влад вдруг сомкнул руки на ее горле и зашипел:

– Ты что, сука, думаешь, всегда будешь все решать? Ты тут центр вселенной, что ли?

Он отпустил ее шею, и Аня глотнула воздух. Почему-то при этом болезненно натянулись волосы – одновременно, словно эта боль была прямым следствием дыхания. Влад намотал ее волосы на кулак и таким образом потащил куда-то в сторону, с дивана. Аня пыталась одной рукой цепляться за что-то, удерживая простыню на голой груди, а другой – расцепить железную мужскую хватку, но у нее не получалось ни одно, ни другое, ни третье. Кожу головы жгло, она, кажется, закричала. Влад протащил ее за волосы на другой конец комнаты и замахнулся для удара, но Олег, опешивший поначалу, успел перехватить его руку.

Влад обернулся и ударил Олега. Потом как-то дико огляделся, попятился, неслышно шевеля губами, и вышел из комнаты.

Аня убрала от лица руки. Ощупала шею. Открыла глаза. Над ней стояли люди, а она сидела в углу в одних трусах.

Она провела ладонью по голове, собирая вырванные волосы и глядя на проем, в котором исчез Влад, и почему-то вспоминала поездку, которая была давно-давно, в прошлой жизни. Как они ехали в Подмосковье на автобусе. Была весна. Приехали они уже глубокой ночью, стояли на остановке и курили, и вдруг Аня почувствовала, как что-то упало ей на ухо. Она отпрянула, испугавшись, и увидела мелькнувшего перед носом большого жука. Аня огляделась. Кругом были жуки. Они кружили в свете фонарей и громко жужжали. Летали как безумные: сталкивались друг с другом, и жужжали, очень громко жужжали. В воздухе стоял гул.

– Майские жуки, – сказал Влад. – Хрущи.

Аня снова вздрогнула: один из жуков запутался в ее волосах.

– А-а-а, сними его с меня!

Влад рассмеялся, взял жука и выпустил его в круг фонарного света.

Когда-то он спасал ее даже от жуков. Но это было так давно… Когда, а главное – почему это изменилось?

Аня сняла с головы еще один вырванный клок, потом встала, взяла простыню, укрылась и легла. Щелкнул выключатель. Аня лежала, глядя в темноту.

Вошел Влад. Лег рядом.

«Спи с ним. Умирай с ним»[14].

– Причешешь меня?

Ян останавливает взгляд на ее лице и какое-то время смотрит. Странно смотрит, и Аня не понимает, что конкретно он рассматривает в данный момент. Сам взгляд длится долю секунды и направлен на лицо, но охватывает одновременно все тело, словно под кожей пролегает сеть электрических диодов, подсоединенных к ней невидимыми проводами. И по одной зажигается каждая из миллиарда лампочек – то в зрачке, то на крыльях носа, то на еле заметной родинке у виска. Диоды бегут быстро и, подверженные цепной реакции, больше уже не гаснут, не умирают, а будто включают все ее лицо, автоматически подключая волосы, шею, все тело – поочередно и целостно одновременно.

Аня успевает лишь растерянно поднять брови и перевести дыхание. Она не раз уже пробовала, но никогда не могла поймать этот взгляд. Не получается, и она чувствует себя восторженно и глупо, словно школьница, наблюдающая за химическими опытами.

Он берет из ее рук расческу, расфокусированно видит рисунок на деревянной ручке и отделяет от волос Ани небольшую прядь. Аня закрывает глаза и слегка наклоняет голову назад. Он причесывает ее очень долго, будто эта прядь длиннее самой себя в сорок раз. Глаза Ани закрыты, а прядь длится и длится.

Когда одна прядь кончается, он берет другую, третью – и сплетает их в косичку.

Аня подходит к зеркалу, улыбается.

– Это идеальная прическа.

Она прикалывает косичку к виску заколкой, придирчиво смотрит.

– Заплети мне такую же с другой стороны.

Ян бросает испуганный взгляд на часы, потом переводит его на Аню. От этого она тоже пугается, и Ян говорит:

– Щядай. Здонже[15].

Он плетет еще одну косичку, на этот раз торопливо, и выходит не так ровно.

– Ты дочек сам заплетаешь?

– Звыкле[16].

– Знаешь, – говорит Аня, – когда родилась Ида, я сначала шутила, что Бог послал мне вторую дочку в наказание за то, что я так и не научилась плести косички с первой.

– Дети не бывают в наказание.

– Конечно. Я знаю.

Аня смотрит в зеркало, симметрично прикалывает вторую косичку. Косичка уже немного другая. И сама Аня уже немного другая, другая расческа лежит на подоконнике, и только ее сумка для путешествий, стоящая в углу и напоминающая о временности и быстротечности всего, – та же самая. Черная.

На самом деле, в глубине души Аня понимала, когда в ней появилась трещина. Это произошло не на свадьбе друзей, где Влад схватил ее за волосы, накануне их развода – гораздо раньше. И не тогда, когда Аня ушла из стеклорезки и открыла первую мастерскую (которая и на мастерскую-то похожа не была – так, подвальчик пять на пять) – намного, намного раньше. Но осознает она это потом, когда сделает дома ремонт и найдет новое рабочее помещение с большими окнами. Когда встретит Яна. И начнет разделять все события своей жизни на «до» и «после» и сравнивать, сравнивать и вспоминать. Это Ян принес ей музыку, и музыка обнаружила трещину где-то во внутренней темноте. Музыка размывала еле сомкнувшиеся стенки старого пореза и именно поэтому причиняла такую боль: все действительно началось с музыки.

Началось и вдруг оборвалось вместе с нею – резко, как отломившийся кончик лезвия макетного ножа. Так резко, что Аня не уловила эту связь. Долгое время она думала, что главную трещину запустили события четырехлетней давности – времени ухода из стеклорезки, открытия подвальчика и цепочки дальнейших происшествий.

– Попробуй еще раз. Смотри.

Аня взяла ленту и показала снова.

– Видишь? Изгиб должен быть плавным и мягким. Старайся сразу же делать ровно, иначе замучаешься потом ровнять.

– Да я так же вроде делаю, – психовала Маша.

– Ничего, все получится. Потренируйся еще. Как говорила моя бабушка, в любом деле первые тридцать лет сложно.

– Ха, звучит обнадеживающе.

Маша улыбнулась. Аня оставила ее ковыряться с образцом, а сама вернулась к лампе.

«Что такое?» – думала она. Лампа не перегорела, но светила плохо – тускло и, часто мигая, периодически выключалась совсем. Это никуда не годилось. Аня выкрутила лампочку и осмотрела ее. Вроде бы все в порядке. Тогда в чем дело?

– Наверное, надо электрика вызывать…

Маша рассмеялась.

– Я тебе рассказывала, как однажды вызывала кабельщика?

– Кого? – не поняла Аня, погруженная в изучение проводов.

– Ну, кабельщика. Кабель провести для интернета.

– Нет.

«Провода целые… Может быть, просто поменять лампочку?»

– Ну, вызвала я, значит, кабельщика. Он пришел, давай все делать там, что надо. А сам смазливый такой… В маечке, мускулы у него такие и комбинезон, из кармана инструменты торчат…

Аня достала из ящика стола лампу, вкрутила. Ничего не поменялось: свет мигал и прерывался.

– Эротичный весь такой, короче, – продолжала Маша. – Я стою над ним, смотрю, как он там провода свои тянет. А когда он закончил, я пошла дверь за ним закрыть. Иду к выходу впереди него, а сама майку снимаю и роняю по дороге…

«Придется вызывать-таки электрика…»

– Он поднимает, вы уронили, говорит, а глаза такие круглые-круглые. А я не оборачиваюсь и роняю лифчик.

«Частного найти или в ЖЭК позвонить?»

– Случайно, конечно. Тут уже он не выдерживает, бросает свой чемодан с инструментами и прижимается ко мне всем телом…

«Хотя здесь наверняка есть свой персонал».

– Такого охренительного секса у меня в жизни не было.

«Но частный все-таки будет лучше».

– А знаешь почему?

Аня повернулась к Маше, та рассмеялась и, кривляясь у зеркала, объявила:

– Потому что у меня идеальные губы.

Они засмеялись.

– Ну давай, вызывай своего электрика. Может, интернет нам заодно проведет. А сама домой иди, отдыхай.

– Ладно, – улыбнулась Аня, – мне действительно за Идой в сад пора. Закроешь мастерскую?

– Ага, – весело откликнулась Маша. – У меня же идеальные губы.

Аня рада, что нашла себе помощницу. И еще она рада, что помощница у нее – не кто-то посторонний, а подруга, родная душа. Машка. Они триста лет друг друга знают. Полгода назад она тоже переехала в Москву, помыкалась – да и к Ане пришла. «Мне, – говорит, – работа твоя нравится. Только ты сама с ней ни фига не справляешься. Я тебе помогу».

Маша еще Лильку новорожденную на руках держала.

Аня держит Лилю на руках и носит ее из комнаты в комнату. Лиля маленькая, ей всего полгода, но уже почему-то отчаянно тяжелая, или так только кажется Ане, потому что она носит ее уже очень долго.

– А-а-а… А-а-а…

Кажется, Аня говорит это самой себе, просто чтобы что-то произносить, слышать хоть что-то кроме непрерывного крика. Она уже почти ничего не чувствует – ни рук, ни ног, ни жалости к этому маленькому существу. Жалко было сначала, может быть, первые четыре часа. Сейчас уже не жалко, настало какое-то абсолютное отупение, точка душевного невозврата. Ей только хочется спать.

Спать, спать… Аня ходит из комнаты в комнату и вспоминает девочку из чеховского рассказа, машинально думая, сколько еще она выдержит, прежде чем положит Лилю на диван и накроет подушкой.

– А-а-а… А-а-а…

Это она уже не напевает, она уже будто подвывает, стонет. Лиля такая тяжелая – и так сильно кричит. Она кричит восьмой час.

У нее, возможно, болит животик. Первые часы Аня бегала с укропной водичкой, отваром ромашки, клизмами, делала массаж. И пела, пела, пела.

– Плыл по океану корабль с названьем гордым, плыл он много дней подряд…[17]

Аня снова механически, по привычке, начинает петь, почти не слыша своего голоса. Лиля кричит, выгибается, рвется из пеленок. Аня кладет ее на диван, тупо смотрит.

– Ну что ты плачешь, господи, что ты плачешь…

Аня сама начинает плакать от бессилия и усталости, потом равнодушно встает и выходит из комнаты, наливает чай. Пьет чай. Лиля разрывается в комнате. Аня пьет чай. Она пьет чай очень долго, сосредоточенно, тупо. Возвращается. Лиля хватает ее ртом за сосок, но через две минуты плюет и снова плачет.

– Завяли в вазочке цветы бумажные, ругалась верная твоя жена…[18]

Аня знает много, очень много песен, она даже не подозревала, что помнит их так много, но ее репертуара недостаточно, недостаточно терпения, никаких недостаточно слов, никакой не хватает музыки.

– Когда на улице прохладно или жарко, и скачет пони на работу к девяти…[19]

Влада нет дома. Его почти никогда нет дома, потому что половину времени он живет у мамы. Работает он в ночную смену, примерно до шести утра, а сейчас уже семь, значит, скоро придет. Он обязательно скоро придет и поможет ей. И тогда она сможет поспать.

– Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома, снова между нами города, взлетные огни аэродрома…[20]

Наконец в дверях поворачивается ключ – и Аня бросается в прихожую. Слава богу!

– Привет.

– Привет.

У Ани грязные волосы и растянутый сарафан с пятнами молока, на плече пеленка, на пеленке кричащая Лиля – голенькая, со вздутым животом. Она видит папу, на секунду перестает плакать и писается.

– Подержи ее, я переоденусь, – говорит Аня.

– Ну щас, дай я хоть разуюсь.

Аня ждет, пока он снимет ботинки, куртку, помоет руки. Дает Владу ребенка. Он принимает дочь вытянутыми руками, в его лице смесь отвращения и страха. Аня быстро переодевается. Лиля продолжает заходиться в плаче, и Аня берет ее обратно, несет в ванную, моет.

Влад проходит на кухню, достает из холодильника кастрюлю с супом, накладывает в тарелку, разогревает и ест. В ожидании Аня молча блуждает по комнате.

Наевшись, Влад раскладывает диван – там же, на кухне. После рождения Лили он спит только там.

Аня смотрит, как он стелет простыню.

– Ты поможешь мне? Я очень устала. Она плакала всю ночь.

– Я тоже устал. Я вообще-то с работы, если ты не в курсе.

– Ну хоть пару часов, Влад, ну пожалуйста…

– Нет. Идите уже в комнату.

Он выключил свет и лег.

Аня застыла в дверях, не веря в происходящее.

– Пожалуйста.

Влад отвернулся и с головой накрылся одеялом.

– Да заткни ты уже ребенка! Дай ему сиську, я не знаю.

Аня похолодела. Она застыла, чувствуя, как наливается чем-то белым – но не молоком, чем-то белым и густым, с вкраплениями твердого, похожим на сырую известку. От основания стопы вверх по телу начала расти волна ярости, доходящая до корней волос.

– Ты. Должен. Мне. Помочь, – прошептала она, вплотную приблизившись к дивану.

– Я никому ничего не должен, – ответил Влад.

– Скажи это ей, – произнесла Аня и просто положила Лилю рядом с ним на край дивана.

– Убери ее отсюда, я хочу спать!

Влад заорал, а Лиля вдруг замолчала. Аня посмотрела на нее в замешательстве и взяла – быстро, левой рукой, а правая вдруг перестала подчиняться: ее словно подкинуло вбок, в сторону стоящего у дивана серванта со стеклянными дверцами. Ане казалось, что она просто дотронулась до стекла, но стекло почему-то посыпалось, посыпалось вниз, прямо на диван. Куски стекла летели одновременно, молниеносно, но Аня видела это как в замедленной съемке: длинные острые осколки были похожи на ножи, мелкие были разной формы и осыпались вокруг ровным слоем.

Влад даже не пошевелился, – когда один из ножей упал в трех сантиметрах от его головы.

– Уходи, – тихо сказала Аня.

Он быстро оделся и вышел, не произнеся ни слова.

Аня пошла с Лилей в комнату и дала ей грудь. Лиля неожиданно активно начала тянуть молоко, засопела и вдруг заснула. Заснула и Аня.

Завтра. Завтра она вернется в эту кухню и уберет стекла.

Все завтра.

– Знаешь, я почему-то убеждена, что у мужчины должна быть машина.

– Вшыстко. У нас будет вшыстко[21].

Ян держит Аню под руку, они идут по длинному проспекту, минуя ряды магазинов и кафе со странными, смешными названиями. Местность представляет собой абсолютную равнину, плоскогорье, заселенное зданиями и людьми. До Ани доносятся обрывки чужой речи, и иногда она пытается повторить: вдруг она и правда сможет остаться в этой стране?..

– Недавно я восстановил зрение и теперь могу наконец получить права. – Ян ненадолго задумался. – А следующим этапом будет свой дом.

Аня представила себе этот дом. Он был из белого кирпича, в окружении сосен. Далеко-далеко от всех, в самом тихом месте на Земле.

– Мам, расскажи сказку.

Уже первый час ночи, но Ида не спит. Она вертится на кровати, потом ложится на спину, а ноги полностью кладет на стену.

– Ида, ну какие сказки? Уже ночь…

Аня сильно устала, в цеху сегодня был полный завал, но Иде все равно, она канючит и тянет Аню за руку.

– Ну мам…

– Ладно. Только короткую.

– Хочу короткую!

– И только одну.

– Хочу одну!

– Ну слушай… Далеко-далеко от всех, в самом тихом месте на Земле, есть лес.

– Волшебный?

– Еще какой волшебный. В том лесу есть большая дорога, длинная-предлинная…

– Волшебная?

– Не перебивай, а то не буду рассказывать. Какая же еще?.. Как-то раз, давным-давно, шел по этому лесу, по этой дороге один человек, молодой воин. Был он силен и прекрасен, и волосы его от рождения были белыми, как снег. Руки его были могучими, глаза – острыми, а сердце – чистым. Шел он уже очень долго…

– А куда он шел?

– Он искал свой дом.

– У него что, целый дом потерялся?

– Да, представляешь, потерялся. Только не дом у него потерялся, а сам он потерялся. В лесу этом. А близилась ночь, в лесу просыпались совы и гулко ухали над его головой. Стало человеку страшно, неуютно, и понял он, что сильно-сильно в дороге устал.

Аня протяжно зевнула и продолжила:

– Так сильно человек устал, что подгибались у него колени, простой узел за спиной стал весить словно камень, а глаза сами собой закрывались.

– Мам, ну не спи!

Аня открыла глаза и вздохнула.

– Да вот беда: негде ему было голову преклонить. Не посреди дороги ведь ложиться, в самом деле.

– А почему он не построил себе шалаш?

– Потому что была уже почти ночь и проснулись древние лесные духи, которые карали каждого, кто ломает ветви их кустарников и деревьев. К тому же он еще надеялся успеть попасть домой, пока не совсем стемнело. Человек мечтал о теплой постели, скучал по своей жене и детишкам…

– Ну мама!..

– Не сплю, не сплю… И вот шел этот человек по дороге, и встретилась ему развилка.

– Вилка? На дороге?

– Да не вилка, а развилка. Это когда одна дорога превращается в две – раздваивается.

– Как язык у змеи?

Ида страшно зашипела и зачем-то выгнулась кошкой.

– Да. Тихо. И не знал человек, куда пойти ему нужно, какая из тропок приведет его к дому. Остановился он тогда и крепко задумался. И так крепко он задумался, что слетелись на думы его все птицы лесные, сползлись к ногам его ящерицы и гады болотные – и зашипели, запели, засвистели. Вдруг смотрит человек – а на развилке пень стоит. Широкий, удобный. Присел тогда на него человек, и в тот же миг опустилось под землю солнце, цветы закрыли бутоны свои, замолкли все птицы и твари лесные. И навалилась на путника нечеловеческая усталость, и подумал он так: «Утро более мудро, чем вечер. Солнце легло спать, прилягу и я…» Приник он к земле, опустил голову на сухую листву, и сомкнулись тяжелые веки его. И он заснул. А тем временем окончательно пробудились совы, и все-все собрались они над той развилкой. Все-все летали они над широким пнем, кружили и хлопали серыми крыльями. Уханье сов разбудило духа древнего пня, отразился он в совиных глазах и стал человеком. Был он силен и прекрасен – и как две капли воды похож на уснувшего путника, не сумевшего справиться со своей усталостью и сомнением. И встал этот пень в человечьем обличье, и ступил на верную дорогу, и вошел в дом воина. Сел у очага его и разулся. И поцеловал пень жену его, и обнял пень детей его. Только был он неласков, и скоро жена воина умерла от тоски, дети же выросли и разъехались, позабыв дорогу к несчастному дому.

– А сам человек что, умер?

– Не совсем… С ним было вот что.

Аня села на постели и посмотрела на свои руки.

– Когда пень ожил и ушел, из обрубков его выросли новые молодые ветви и сплели над головой спящего зеленый шатер. Был он прекрасен и душист, по всему зеленому куполу росли большие фиолетовые цветы, и сны человека были сладкими и густыми, как мед. Мед пьянил его, все крепче сковывая веки, все тяжелее связывая руки, все жестче охватывая ноги его. И такой крепкий сон видел этот человек, что превратился в камень.

– Целиком?

– Ну да. Целиком… С первыми лучами солнца наваждение рассеялось – и шатер рассыпался на миллион фиолетовых бабочек и зеленых насекомых, но человек, не сумевший сделать выбор, так и остался лежать камнем.

– Какая грустная сказка, – сказала Ида.

– Не все сказки веселые, дорогая моя. Спи.

– Хорошо.

Ида легла, укрылась, но вдруг вскочила.

– А я не стану камнем во сне?

– Нет, не станешь. Спи.

– А ты?

Аня помолчала, потом взяла ее на руки и стала укачивать пятилетнюю Иду, как совсем маленькую.

Ян коснулся Аниной шеи, и она сразу поплыла куда-то, где ничего не видно и не слышно. Он расстегнул пуговицы на ее кофте, стянул длинную юбку, по одному скатал прозрачные чулки. Аня завела руки за голову, сняла резинку, и волосы закрыли шею. Ян медленно блуждал губами по ее телу, Аня дрожала, ее трясло, и она вцепилась руками в его спину. Ян взял Аню за бедра, просунул ладонь между ног, и ее живот заполнило чистое электричество, которое замкнуло, лопнуло и вылилось горячей жидкостью наружу, на его руки. Он захотел ее так сильно, что готов был ввести в нее не только член, но и бедра, и ягодицы и провалиться в нее, как в похотливое божество, полностью провалиться и исчезнуть, и он действительно проваливался. Она двигалась непрерывно, потом вскрикнула, повалила его на спину и села сверху. Все происходило так быстро, что перед Яном замелькали поочередно живот, соски, родинки, белые стрии[22] возле пупка, – словно он ехал в странно движущемся поезде, то набирающем сверхзвуковую скорость, то буксующим и резко останавливающимся. Он вышел из нее и кончил, ненормально дергаясь и отчего-то злясь, а она прижалась к нему, не отпуская и успокаивая. «Ш-ш-ш, ш-ш-ш, я люблю тебя, люблю, о господи, как же я тебя люблю».

Аня лежала, закрыв глаза, не шевелясь, раскинув руки. Не открывая глаз, она сказала:

– Я читала, что есть такие капсулы, заполненные водой. Эта вода настолько соленая, что, когда в нее погружается человек, он не может утонуть – это просто физически невозможно. А еще внутри очень темно и тихо, и от этого наступает абсолютное, полное расслабление.

Она открыла глаза и посмотрела на Яна.

– Я сейчас чувствую себя так, словно нахожусь внутри этой капсулы… Дай мне воды, пожалуйста.

Он подал Ане стакан, она осушила его залпом, одним глотком. Он улыбнулся, и Аня вдруг расхохоталась, запрокинув голову, поддавшись волне необъяснимого эйфорического веселья. Ян схватил ее в охапку и сжал изо всех сил. Потом расслабился, но не выпустил ее тела, а стал качать на руках, пока она не заснула.

Аня сидит в траве, поджав под себя ноги, и держит на коленях картонную книжку-пианино. Ей восемь лет, она играет по нотам, обозначенным разноцветными кружочками, и поет:

– В тра-ве си-дел куз-не-чик, в тра-ве си-дел куз-не-чик…

Маленькая, с острыми худыми коленками, она сама похожа на кузнечика. Аня сидит возле дома, в палисаднике, окруженном низким цветным заборчиком. Мама разбила там клумбу, на которой по очереди цветут то ландыши, то хризантемы.

– Сов-сем как о-гу-ре-чик…

По траве вокруг бегает серый котенок, Пушок. Он гоняется за бабочками и собственным хвостом, иногда подбегая к Ане и мешая ей играть.

– Зе-ле-неньки-и-ий он бы-ы-ыл…

Возле дома растет высокий клен с разлапистыми резными листами, по которым ползает красная тля. Иногда Аня ловит тлю и давит между пальцами, потому что мама говорит, что это – вредитель, и тогда на пальцах остается маленький красный кружочек.

В окне виден силуэт папы, склонившегося над столом. Папа занят – он делает чертежи. У него таких чертежей целая тетрадь, но ему почему-то надо еще, и он чертит все свободное время, не отрываясь.

– Представь-те-се-бе-представь-те-се-бе-е, и-ы-ы с му-ха-ми-и-ы дру-у-ужи-ыл…

Папа собирается строить дом, и строительство уже скоро начнется. Сначала папа вместе с соседом дядь-Славой-алкашом, как называет его мама, сделает большой ров вокруг их деревянного дома. Тогда в ров запустят котенка, где он будет прыгать и копать лапами землю, а папа поймает мышку, и тоже запустит ее в ров. Пушок испугается ее, станет убегать, и будет очень смешно, что такой большой котенок испугался такой маленькой мышки.

У них уже был раньше котенок, но ему имени дать не успели – его в первый же вечер задавила во сне старшая Анина сестра, Светка. Проснувшись, Светка разревелась, разревелась и Аня, а папа забрал мертвого котенка и унес куда-то.

– Но во‑о-от при-и-ышла-а-а ля-а-гу-у-у-ушка-а-а-а…

Еще у них есть собака Джерка. Через пару лет она родит на радость Ане и Светке щенка, рябую сучку Майку. Аня будет ее очень любить, но однажды Майка побежит за Аней, когда та соберется в школу, а Аня не заметит. И, перейдя дорогу, услышит за спиной крики и визг щенка, обернется и увидит, что машины остановились, а Майка лежит на дороге в луже крови. Аня подойдет, а Майка мертвая. Захлебываясь плачем, она побежит за папой, он придет, строго скажет Ане идти в школу, и она пойдет, повернется и пойдет, но потом остановится, оглянется и увидит, как папа несет через дорогу на руках тело Майки, и на асфальт часто-часто падают мелкие красные капли. В школе одноклассница Лена отдаст Ане все конфеты, но она все равно будет плакать на всех уроках еще несколько дней.

– И съе-е-е-ела-а-а кузне-е-е-ца-а-а!..

Но пока Ане восемь, она сидит на траве, поджав под себя ноги, и играет на ненастоящем пианино. Ей нравится петь в палисаднике, потому что дома петь не дает Светка. Стоит Ане раскрыть рот, как Светка тут же кричит из любого угла дома:

– Анька, заткнись!

В палисаднике никто на Аню не кричит и никто не просит ее заткнуться.

Когда ров зальют жидким цементом, в него залезет котенок. Папа достанет его, и они с мамой будут долго-долго вымывать цемент из серой шерстки, смеясь, какой у них Пушок дурачок. Но они его, конечно, все равно любят, хоть он и дурачок. Зато смешной: ест свежие огурцы, помидоры и просто обожает вареные яйца. Мутузит с ревом это яйцо по полу, будто оно ему главный в жизни враг, а потом ест, урча. Можно подумать, что это кусок сырого мяса, а не яйцо.

– Представь-те-се-бе-представь-те-се-бе-е…

Он вырастет в огромного серого кота, который однажды зимой выйдет гулять и не вернется, а папа вынет его через неделю из сугроба и куда-то понесет.

Но это тоже будет потом.

Почти что никогда.

А дом папа достроит. К этому моменту Джерка уже умрет от старости, будучи почти совсем слепой, а старый клен сожрет красная тля. Аня уедет учиться в Москву, не дождавшись окончания строительства, а мама, устав от хозяйства, скажет, что ей не нужен дом. Она, как и Светка, захочет жить в квартире, и дом продадут, а папа сразу же как-то осунется и поседеет.

– В тра-а-а-а-ве-е-е-е-е…

Спящей тридцатилетней Ане жаль этого дома, хоть возле него не было ни сосен, ни тишины. И кирпич, из которого он был построен, – красного цвета.

Но – не в его ли стенах появилась первая трещина?

Электрик сильно опаздывал. Аня выкладывала витраж, включив подсветку стола, но этого было недостаточно – без окон все равно темно. Она напрягала зрение и раздражалась. Когда Аня уже готова была в третий раз позвонить, электрик наконец явился сам.

– Здравствуйте, вызывали?

– Вызывали.

Аня оценивающе посмотрела на него. Взгляд был совершенно мимолетным, на ее лице не промелькнуло ни одной эмоции, но внутренне она усмехнулась, потому что электрик был красавчиком, и Аня вспомнила Машину историю. Она мельком глянула в зеркало, проверяя, достаточно ли идеальные у нее губы, и на секунду представила, что оба они голые. Условно голый электрик представился Петром.

– Так, Петр, смотрите. Вот эта лампа живет собственной жизнью, а меня это не устраивает. Сможете что-нибудь сделать?

– Посмотрим, – сказал Петр и полез на стремянку.

Он стал копаться в проводах. Аня не смотрела, вернулась к работе.

– Это вы, что ли, витражи делаете? – спросил Петр.

– Я, – сказала Аня.

– А вам монтажник не нужен, случайно? Я в этой сфере десять лет работал, пока нашу контору не прикрыли.

Аня обомлела.

– Вообще-то нужен… Кофе хотите?

– Да, можно. Все, тут готово. Включайте.

– Ну и прекрасно, спасибо большое. Сколько я вам должна?

Аня рассчиталась и налила кофе.

– Вы знаете, у меня как раз заказ такой… Сложный… Я даже не знаю, может быть, вы мне и смонтировать поможете, и вообще подскажете, как лучше сделать. У меня такого еще не было.

– А чего там?

Аня внимательно посмотрела на него. У него были светлые короткие волосы, смазливая мордашка, одет он был нормально. Не слишком молодой, не слишком старый. Все в порядке, только взгляд…

– Там… Знаете, надо сделать как бы навершия для колонн, типа плафонов, но не плафоны… Даже не знаю, как объяснить.

Аня даже не понимала, что в этом взгляде не так. Точнее, что более всего – не так. Там сквозили насмешливость и какое-то превосходство, что ли. А еще, если Аня только на секунду представила, что они голые, то для Петра они были голыми до сих пор, и он даже не пытался этого скрывать.

Когда Ане было четырнадцать, она впервые поймала на себе такой взгляд в троллейбусе. Она стояла и смотрела в окно, держась за поручни, как вдруг почувствовала что-то неприятное, какую-то потенциальную, но не очень понятную опасность. На ней был сарафан на бретелях и сандалии, ничего особенного, но она была без лифчика, она почти всегда ходила без лифчика, если это было возможно, – не любила она лифчики. А грудь у нее уже была, причем совсем недавно, и она к ней еще не привыкла, еще не понимая, что становится Объектом. Вот была-была себе девочка, раз – и она уже Объект. Объект похоти.

Аня обернулась и увидела мужчину, который смотрел на нее в упор, медленно блуждая глазами по ее телу. Он ощупывал по очереди левую и правую груди, вернулся к лицу, перешел на живот и уперся глазами в паховую область. Ане стало плохо. Ее сильно затошнило, потемнело в глазах. Она выскочила на следующей остановке, но до этого долго, бесконечно долго стояла, пожираемая этим взглядом, чувствуя на своем теле что-то настолько отвратительное, будто смотрящий сначала насрал на соседнее кресло, потом засунул руку в свое дерьмо, обе руки, а потом стал беспорядочно лапать ее.

Потом она, конечно, привыкла. Насколько это вообще возможно – привыкнуть, что незнакомый тебе мужик снимает штаны, срет на соседнее кресло, а потом размазывает свое дерьмо по твоей груди.

Но Ане действительно нужен был монтажник.

– А вы нарисуйте, – сказал он, и Аня явственно ощутила в воздухе запах мужского дерьма.

Как-то раз родители отправили Аню в лагерь. Ей было лет двенадцать, наверное, или около того. Папе дали на заводе бесплатную путевку, вот ее и отправили. А детей было как-то очень много, все отряды переполнены, и Аню запихали к старшим, шестнадцати-семнадцатилетним.

Лагерь располагался в сосновом лесу, и само место было замечательным. Дети жили в маленьких деревянных домиках, в которых было холодно по ночам, а днем – полно комарья. Все удобства на улице, а туалеты – грязные и зловонные.

Аня как-то незаметно влилась в компанию, хотя и была самой мелкой. Ее не обижали, напротив, она жила на каких-то привилегированных условиях. Может быть, потому что нравилась одному из мальчиков в этом отряде.

Однажды на дискотеке этот мальчик пригласил ее танцевать. Подошел к ней, жутко стесняясь, хотя был таким взрослым, и протянул ей руку. Дискотека была на улице, на концертной площадке, где проходили все мероприятия лагеря. Территория площадки обозначалась цветными флажками. Все веселились, старшаки успели где-то найти бутылку, украдкой глотали из нее и ржали. Мальчики курили за туалетом. Было даже какое-то подобие цветомузыки. И песни играли такие…

Аня даже в тридцать все еще помнила эту песню – две ладошки, какие-то кошки, а за окошком – ночь.

И вот играет эта песня, подходит к Ане мальчик и протягивает ей руку. Ане хочется потанцевать, ей лестно, что на нее обратили внимание, но у нее сильно шатается зуб. Она сидит с рукой во рту и шатает этот зуб. И говорит:

– Я не могу, видишь? У меня зуб шатается.

Мальчик удивился и отошел, а Аня внезапно поняла, что совсем не хотела танцевать. Она дернула зуб и выплюнула его на пыльную дорожку под ноги танцующим. И пошла спать. Аня спала на удобной кровати – такие кровати были не у всех. Потому что она была там самой маленькой и нравилась мальчику. В общем, ей повезло.

А в другом отряде – в самом младшем – была другая девочка. Она была примерно Анина ровесница, и с ней произошло то же самое, только ровно наоборот – ее запихали к младшим. Она, такая рыжая-рыжая, очень худая, никогда не улыбалась и ни с кем не играла. Может быть, она была из детдома, но точно никто не знал. И ей не повезло.

Ее невзлюбили.

Ее невзлюбили все. Кажется, даже вожатые.

Однажды вечером играли на площадке в мяч. Там были разновозрастные дети из разных отрядов, которые просто спонтанно сбились в кучу. И кто-то из мальчишек очень высоко забросил мяч, и мяч полетел куда-то далеко, в сторону туалетов, и влетел в одну из раскрытых дверей. Точнее – в единственную незакрытую дверь. И послышалось такое смачное «чав».

Все замерли, а один из пацанов заржал:

– Че, кто пойдет мяч из говна доставать?

Желающих, понятно, не было.

– Серый, ну ты закинул, тебе и лезть, га-а-а. Директор вчера говорил, что другого мяча не даст.

Серый сплюнул себе под ноги и огляделся.

– На хер пошел. Ща я найду, кто достанет.

Он огляделся и увидел, что на трибуне сидит рыжая девочка. Никто даже не знал, как ее зовут, никому никогда и в голову не приходило поинтересоваться.

– Э, мелкая, – крикнул ей Серый. – Ты-ты. Поди сюда.

Девочка не осмелилась возражать.

– Слушай, у нас мячик упал, можешь достать?

Девочка пожала плечами и пролепетала:

– Наверное…

Аня стояла рядом. Она уже поняла, что происходит, но даже не собиралась вмешиваться. Было неприятно, но «ее компания» так решила. Все. А она тут вообще ни при чем. Не она же мяч бросила.

– Молодец, уважаешь старших! – Серый расплылся в улыбке. – Сортир видишь?

Девочка посмотрела на него со страхом и непониманием.

– Там мячик в дырку упал. Достанешь?

Девочка медленно помотала головой. Серый угрожающе навис над ней.

– Ну ты же такая добрая, хорошая девочка, а нам нужна помощь. И ты нам поможешь, – процедил он сквозь зубы.

Аня смотрит на них. Из открытой двери туалета доносится омерзительный запах. Она тут ни при чем. Это они решили. Это не она бросила мяч.

Девочка сделала шаг назад. Позади стоящие сделали шаг вперед. Она была окружена. И Аня оказалась в этом кругу.

Это не она бросила мяч. Не она бросила. Не она.

– Да ладно тебе, не боись, я тебя за ноги подержу.

Он грубо взял ее за руку и потащил в сторону туалета. Девочка не пыталась сопротивляться. Все молча последовали за ними.

– Залазь, – приказал Серый.

Девочка последний раз обернулась, оглядывая десяток разных лиц, ища поддержки, еще надеясь на спасение. Никто не хотел встречаться с ней глазами. Аня разглядывала свои кроссовки. Это не она бросила мяч.

Они вошли. Девочка легла на живот, Серый обхватил ее за лодыжки и начал толкать вперед.

– Видишь мяч?

– Да, – отозвалась девочка.

– Тащи.

Было видно, что там, внизу, происходит какая-то борьба. Мяч, вероятно, скользкий, и достать его не так просто.

– Ну давай быстрее, мелочь, я тут блевану щас на тебя прямо!

И она смогла.

Она стояла перед десятком детей, опустив голову. У нее в руках был грязный, вонючий мяч, с которого на дорожку капали коричневые капли.

– Фу-у-у, ну и вонь! – Серый подавил рвотный рефлекс. – Иди давай, отмывай его, а потом принесешь. Только мой как следует, а то облизывать заставлю. Все, молодец, шуруй.

Девочка пошла по дороге, вперед, глядя себе под ноги. Руки у нее были по локоть грязными.

Аня смотрела на нее и впервые в жизни чувствовала себя сукой. Хотя это не она бросила мяч. Не она. Но сукой была именно она.

Аня набросала на листе бумаги условный чертеж.

– Вот, смотрите…

– Может быть, на «ты»? – улыбнулся Петр.

Аня посмотрела на него и кивнула.

– Это коттедж в Подмосковье. Там на потолке витраж «тиффани» в большой гостиной. А еще там есть две здоровые колонны, и хозяева хотят сделать сверху такие как бы «шапки» витражные, повторяющие рисунок витража на потолке. Я могу-то сделать что угодно, но тут непонятно, какое взять стекло, как его гнуть и монтировать.

Аня встала и начала ходить по мастерской.

– Я вижу здесь два пути. Можно заказать моллированное стекло, гнутое в смысле, это было бы оптимально, но для этого нужно сделать идеально точный шаблон. И стоить это будет дорого. И слишком высоки риски. Вы… Ты куришь?

Они оделись и вышли на улицу покурить.

– Второй вариант. – Аня прикурила, втянула и выпустила дым. – Взять акриловое стекло. Это проще и меньше рисков. Но… Как его гнуть?

– Строительным феном. Есть сигаретка?

– Да, держи… А ты сможешь?

– Я вообще все могу. – Петр улыбнулся и выпустил дым через нос. – Посмотреть надо.

Аня кивнула.

– Разумеется. Я еду туда завтра. В десять.

– Хорошо, я свободен.

– Только не опаздывай, пожалуйста. И возьми сразу все, что нужно для замеров.

– Ага.

Петр щелчком сбил тлеющий кончик сигареты и забросил окурок в кусты.

Аня помнит, как впервые почувствовала себя старой.

Ей было восемнадцать, совсем недавно родилась Лиля. Аня стояла над раковиной и мыла посуду. Все было в порядке, просто она стояла над раковиной, мыла посуду и чувствовала себя старой.

В тридцать она чувствует себя моложе. Но тогда она застыла с желтой чашкой, чуть потрескавшейся изнутри, чувствуя себя не просто старой женщиной, нет, – она чувствовала себя каким-то старым предметом, вроде этой чашки, только желтее и старее, с такими же черными трещинками под кожей. Из нее, словно из этой чашки, бесконечно что-то пили – чай, кофе, воду, вино, водку, спирт, суп, кровь, сок – и никогда не отмывали после использования до конца.

Ей хотелось взять эту чашку и долго стучать об кафель над раковиной, пока трещинки не обратятся в стеклянную крошку, а руки – в мясо.

Аня взяла губку и с усилием провела по желтой чашке. Потом по красной. Потом по зеленой. Потом взяла тарелку.

Аня вспомнила, как в детстве мама сделала ей замечание, что она плохо моет вилки. Говорит – у сестры поучись. Тогда Аня подошла к Светке, думая, что там какой-то секрет. Но секрета не было: Светка просто очень тщательно мыла между зубчиками.

Нет никакого секрета, Аня.

Ты просто должна стараться.

Может быть, эта трещина содержалась в стекле изначально? Может, она была заложена в нем еще до выплавки, на этапе проектирования, на черно-белом макете, отданном в производство, – в виде случайно вкравшейся ошибки? Или – не сама трещина, но какая-то заведомая слабость, которая неизбежно проявилась в тот момент, когда Аня увидела стекло прислоненным к стене и включила музыку, напомнившую про Яна.

Аня не могла этого знать. Она знала одно: трещина начала расти, когда они с Яном стали переписываться. Потому что именно переписка положила начало дальнейшим событиям. Но – могла ли она удержаться от ответа?..

– На одной руке – серебряное кольцо, на другой – серебряный браслет. «Как же сделать, чтоб всем было хорошо…»[23]

Аня сидит и смотрит в одну точку. Потом переводит взгляд обратно на монитор и начинает писать.

– Опять не могу спать. Это и правда уже на износ… Выпила полкружки валерьянки и все равно не сплю… Наверное, ты принимаешь решение.

На улице начался сильный дождь. Аня встала у окна, глядя, как по лужам прыгают пузырчатые капли, и слушая, как шумно гремит водосток вдоль ее дома.

Ян дергает ее за рукав, а она стоит, не в силах сдвинуться с места, не в силах смотреть и слышать. Ее руки приросли к лицу, как стеклянная крышка, и сквозь нее доносятся его слова:

– Ты разрушаешь муй щвят[24]. Создашь ли ты новый? И что будет с осколками?

Слова стучат по глазам молотком, пробивая стеклянную крышку ладоней, и крышка взрывается. Губы саднит, во рту привкус металла. Аня сглатывает розовую слюну и говорит:

– Однажды мне приснился сон. Еще в детстве. Как будто напротив дома, в котором я жила, был еще один дом. Он стоял близко, почти окна в окна, и я иногда останавливалась и смотрела, как напротив течет жизнь.

Дождь на улице перешел в ливень. Вода стояла твердой стеной. Где-то за ней сверкнула молния. Аня помолчала, вспоминая, и продолжила:

– Там были люди. Очень много людей. В каждом окне я видела силуэты – живые, яркие. Были окошки кухонь, где женщины накрывали на стол, а потом вся семья ужинала вместе, и было видно, как им хорошо. Были окошки спален, где пары занимались любовью. Были детские, где папы читали книжку, держа малышей на руках… Были комнаты, где лежали одинокие старики или сидели над тетрадями молодые люди. Везде была жизнь. В каждом окне. Даже в тех, где старики умирали… Как бы тебе объяснить? Их умирание было наполнено жизнью…

Под окнами пробежал человек, держа над головой какую-то коробку. Добежав до угла, он поскользнулся и упал в лужу, вскинул руки, уронил коробку. Встал, повертел ее, бросил на мокрую землю – и пошел уже медленно, больше не боясь промокнуть.

– Так вот… Как-то раз во сне я, как обычно, стояла и смотрела в эти окна. И вдруг явственно увидела, что у подножия дома сдвинулся в сторону фундамент.

Аня замолчала снова, чужие буквы застревали внутри мелкими осколками и не то что царапали – они вживались в слизистую рта, как паразиты вживаются в ткани брюшной полости.

– Все происходило покадрово, как в замедленной съемке. Сначала сдвинулся фундамент, будто шагнув в сторону. А потом… Потом дом начал медленно разрушаться. От стен начали отваливаться целые куски – обломки кирпичей, пласты штукатурки, напополам переломился водосточный желоб и упал. На самом деле все происходило очень быстро… И, что самое страшное, – очень тихо. Помню, как я замерла, не веря своим глазам, с ужасом осознавая, что там же люди, люди, понимаешь? – живые люди! Те самые люди, которых я видела каждый день. Те самые, которые пили чай, целовались, ссорились, читали, жили, умирали… Умирали теперь все. В эту самую секунду. И они даже не кричали. И дом не кричал – просто сложился, как карточный домик, пополам, а потом рассыпался в смесь кирпича, стекла и бетона, похоронив под собой всех разом. А я стояла и смотрела. Стояла и смотрела…

Зеленый кружочек вокруг фото погас. Аня закрыла глаза.

– Потом у сна было продолжение. Как будто прошло несколько месяцев, и я прохожу мимо этого – бывшего – дома по улице и наблюдаю новое строительство. Там куча рабочих в касках, и экскаватор грузит шлакоблоки, а я смотрю и отчего-то знаю, что всех этих людей не достали тогда изнутри. Не попытались спасти. Про них просто забыли, и они остались лежать там, под новым слоем бетона, похороненные заживо. А новый дом строится на их костях.

Ян вернулся в сеть и написал:

– Аня, будет много горя.

Дождь заканчивался. Аня сжала кулаки, вжимая ногти в кожу.

– Я не могу докричаться до всех этих людей. Там стекла. Они меня не видят и не слышат…

Аня вернулась за стол и быстро написала:

– Я вижу, что происходит страшная драма, но другая драма, скажи мне, – не страшнее?.. Ты ее хоть любишь?

– Она проснулась и стала похожа на себя прежнюю.

– Ну, возможно, мне была отведена очень простая роль – пробудить твою спящую царевну.

– Простая?.. Духи охотнее всего идут на запах крови, это знает любой шаман.

– Наташ, ты с нами поедешь?

Аня собрала образцы пленок и ленты и распечатала договор в двух экземплярах. Петр опаздывал, и она заметно нервничала.

– Не, дорогая, я лучше еще потренируюсь.

– Хорошо. Тренируйся. В любом деле…

– Помню-помню. Тридцать лет. Можно, я сегодня ограничусь пятью часами?

Аня улыбнулась.

– Конечно.

Позвонил Петр.

– Привет. Поехали.

Ехать нужно было далеко и долго. До нового коттеджного поселка, который назывался «Черничные поля».

В большом претенциозном коттедже шел ремонт. Аню и Петра провели в светлую залу, где мраморные колонны и камин еще накрывал полиэтилен, потому что кругом сверлили, красили и клеили.

– А там у вас зимний сад?

– Да, будет. Его можно потом тоже витражом оформить.

– С фацетами будет великолепно.

– Да, а еще в одном из туалетов мы хотим стеклянный пол.

– Витражный?

– Ну да.

Аня приподняла брови и сказала:

– Что ж, давайте для начала попробуем сделать ваши колонны.

– Давайте.

Аня разложила образцы, а Петр залез на леса, оглядывая конструкцию.

– Вот эти цвета хорошо будут.

– И эту ленту советую.

– Да, давайте. Сможем быстро сделать? У нас, как обычно, сроки вчера.

– Постараемся.

Хозяева вышли.

– Ну, что ты скажешь?

Петр спустился с лесов.

– В принципе, можно спокойно сделать жесткий шаблон и по нему моллированное стекло заказать.

– Думаешь, получится?

– Думаю, да.

– Сколько за работу возьмешь?

Петр постоял, прикидывая, и озвучил цену.

«Так мало? – удивилась Аня. – Почему?»

– Хорошо.

Вернулись хозяева. Аня назвала общую стоимость, заполнила договор.

Клиенты подписывали, вводили паспортные данные, Аню же не отпускало странное беспокойство. Все было в порядке, она понимала работу и возможность исполнения, и все же что-то было не так.

– Вот здесь еще подпишите.

Да, Петр, конечно, был не слишком пунктуален, и взгляд у него был неприятным, но он был профессионалом, и… И кроме него, никого не было, а где и как искать – Аня не знала.

– И здесь, пожалуйста.

Аня убрала часть денег в кошелек, часть отдала Петру. Заказ был хорошим. Сумма приличная. После ее получения, да еще с учетом работы в цеху, да с помощью Маши – Аня сможет наконец открыть новую мастерскую, попросторнее.

Она была в этом уверена.

Ане восемнадцать, она стоит над раковиной и моет посуду. Совсем недавно родилась Лиля, не прошло еще месяца. К ее уху наклоняется Влад и ловит губами мочку.

– Влад, ну пожалуйста… – Аня досадливо отворачивается.

– Ну а когда уже, когда?

– Подожди еще немного. У меня пока все болит.

Влад роет носом ее шею, одновременно задирая юбку.

– Влад, не надо…

Руки у Ани в пене от средства для мытья посуды, она не удерживает тарелку, и тарелка со стуком падает в раковину. Аня поднимает ее.

– Фух, не разбилась… Влад!

Одной рукой он тянет вниз ее трусы, а другой расстегивает ремень на брюках.

– Быстрее, пока она спит…

– Но я не хочу! – Аня пытается вернуть трусы на место, но Влад уже расправился с ремнем и не позволяет ей сделать этого.

– А я хочу. Что тебе стоит? Полежишь немного, отдохнешь…

– Нельзя еще. Врачи сказали…

– Да кому ты веришь! Давай же…

– Влад…

Он тянет ее за руку в сторону дивана. Аня какое-то время устало борется, потом ей становится все равно, и она идет. Ложится. Влад быстро целует ее в губы, при этом снимая штаны и отпинывая их с кровати. Она больше не сопротивляется, но войти в нее он не может. Коротко матерится, встает, выходит и возвращается с маленьким красным тюбиком. Выдавливает из тюбика на ладонь и одним движением, словно намазывая масло на хлеб ножом, проводит ей между ног, немедленно проникая внутрь. Пыхтит над ней сверху, но недолго, встает, бросает ей на живот кухонное полотенце. Аня лежит какое-то время молча, глядя в потолок. Все происходит тут же, на кухне, и Аня скоро встает, одевается и начинает домывать посуду, потом просыпается Лиля, Аня хочет вытереть мокрые руки, но полотенца нет. Она сначала мечется в поисках полотенца, потом вспоминает, морщится, вытирает руки об сарафан и идет к ребенку.

Влад сидит за компьютером и что-то смотрит. Ей все равно что.

Ночью он снова пристает к ней, и она идет на диван. Уже даже не целуя, он деловито смазывает ее изнутри и начинает, а потом кончает, а потом наступает новый день, и все повторяется, и снова, и скоро ей уже не больно. Она ничего больше не чувствует и смотрит в стену или в потолок, в зависимости от того, сверху она, или снизу, или лежит на боку. Часто Влад разворачивает ее тело как-то неестественно, и Аня недоумевает. «Всегда должно быть немного неудобно, – громким шепотом говорит он ей в ухо, – или немного больно, иначе нам надоест. Любовь боится скуки».

Аня верит, потому что ничего не чувствует. Она лежит, все так же глядя в потолок, и спокойно думает, что приготовить завтра на обед. Она ничего не чувствует еще год. Потом это как-то сглаживается, забывается, в ней снова медленно нарастает нежность, и она уже начинает тянуться к нему сама. И однажды говорит Владу:

– Поцелуй меня в живот.

Он прекращает возиться с ее лифчиком и недоуменно смотрит на нее.

– А зачем?..

И она начинает смеяться.

Она смеется, запрокинув голову, смеется так громко, что просыпается Лиля. Влад начинает обиженно одеваться. Аня тоже одевается, все так же смеясь, встает и идет, продолжая громко смеяться.

– А кто это у нас тут проснулся? Веселая девочка проснулась! Ну иди к маме на ручки, иди, мой золотой!

– А что такое «каганат Тишина»?

Аня привстает на локте и смотрит на Яна, затаив дыхание.

Он тоже смотрит на нее. В глазах удивление и испуг.

– Откуда ты знаешь?..

– Ты как-то упоминал… Но подробностей не рассказывал. И я все думала, что это… Пыталась даже гуглить…

Ян улыбнулся.

– Но ничего не нашла и оставила эту идею. А сейчас вдруг вспомнила.

Они лежат на диване в съемной квартире. Диван вообще огромный, если его разложить, но они не стали тратить на это время, поэтому места маловато, но им все равно. Они лежат в обнимку, тесно прижавшись друг к другу.

– Я нигде не нашла упоминания об этом месте. Где оно?

– Он не истнее[25].

Глаза Ани выражают недоумение. Ян улыбается и отводит прядь от ее лица.

– Я его выдумал. Чтобы иногда уходить туда. Когда мне плохо.

– А… какое оно?

– Ну… Так как это каганат, то, конечно, там в основном степи. Но при этом много холмов, лесов и скалистых гор. Что-то среднее между Монголией и Уралом.

– Красиво, наверное…

– Бардзо[26]. Очень красиво.

– Хотя я не была ни там, ни там.

Ян садится на постели, сажает Аню к себе на колени и рассказывает:

– Представь себе степь с высокой-высокой травой. Местами сочно-зеленой, местами – с золотым отливом. Повсюду и часто растут сильные, красивые цветы.

– А какие?

Аня сидит у него на коленях, как маленькая девочка, слушающая сказку.

– Ружнэ[27]. Тюльпаны, астры, пионы, ландыши…

– А огоньки есть?

– И огоньки есть. Ружнэ[28]. И по этой степи свободно гуляют лошади и олени. Солнце там никогда не жарит слишком сильно, поэтому они гуляют целыми днями, иногда только спускаясь к водопою.

– К реке?

– К реке. Река там широкая и совершенно прозрачная, сквозь которую просвечивает дно, усыпанное камнями, среди которых минералы и самоцветы, кораллы и жемчужные раковины. И воды ее полны жизни: туда-сюда снуют рыбы и разные подводные твари, которые обычно обитают не только в реках. Там вообще водоемов полно. Холодные ручьи в горах, водопады и озера. Все они очень чистые и холодные. И все каких-то необыкновенных цветов, каждый водоем – своего, потому что в каждом собственная жизнь…

Ян замолкает на какое-то время, глядя куда-то вверх, а потом говорит:

– Там так красиво, что я хожу и плачу. От красоты.

– Есть от чего…

– А еще там скалы. Когда я зол, я цепляюсь за уступы и лезу вверх, иногда несколько дней подряд… Пока злость не уйдет.

– И злость уходит?

– Завшэ[29]. Там особого рода воздух. Такой, что, когда появляется человек, несущий в себе злобу и гордыню, сам собой образуется воздушный поток, мощный ветер, вырывающий из рук человека зло и скидывающий это зло вниз, со скал. Поэтому внизу, у их подножия, растут колючие кустарники и ядовитые растения, и спускаться туда небезопасно. Это вообще возможно только в одном случае – если ты хочешь спасти чью-то жизнь.

Ян целует Аню в макушку, потом захватывает ее волосы в горсть и медленно рассыпает.

– А если появляется человек, не желающий расставаться со своей злобой и гордыней, тогда ветры не могут вырвать их из рук. Человек так крепко держится за привычные чувства, что предпочитает упасть самому, но не отдать то, к чему так привык.

– И разбивается?..

– Овшэм[30]. И питает собой ядовитые растения.

– Жестоко…

– Там много своих жестоких законов. И людей, в общем-то, довольно много. Каждый занят своим делом, каждый точно знает, чем он должен заниматься именно сейчас. Всегда знает. Люди почти не пересекаются, только ради конкретного дела. И все дела там вершатся в абсолютной тишине.

Ян помолчал. Аня укрыла ему плечи одеялом и стала водить руками по его груди.

– Ты хочешь запомнить меня на ощупь? – спросил он с улыбкой.

– Нет. Просто любуюсь.

Ян поднял Анино лицо за подбородок, делая его на одном уровне со своим, внимательно посмотрел на нее, а потом лег, привлекая к себе.

– Моя главная беда – в том, что я вру. В каганате Тишина я честен и прям, як стшала[31]. Чистый и моцны[32]. Там все всегда молчат, потому и соврать невозможно. А кто скажет слово – умрет страшной смертью.

В квартире было очень тихо, только где-то на кухне тикали часы.

– А еще там нет женщин. Поэтому всегда все просто и понятно.

Аня слегка приподнялась и сказала, глядя Яну в глаза:

– Прости. Но теперь есть.

– Мамочки, какой у вас красивый кот!

Маша протянула руки к Пуху, но он немедленно спрыгнул с кухонного диванчика и убежал.

Аня с Владом не так давно переехали в новую квартиру, двухкомнатную, и надеялись в скором времени сделать ремонт. У девочек теперь была отдельная комната, а у них – спальня. Кухня наконец-то стала просто кухней, и диван, который стоял в ней, был именно кухонным. Маленький, обтянутый зеленым дерматином, он вмещал только двоих. Причем взрослым было на нем довольно тесно, только дети могли разместиться свободно – если там не было Пуха, который любил это место и разваливался на все сиденье.

Пух был огромным и очень пушистым. Всего за пару лет он вырос из крошечного голубоватого котенка, подобранного на улице, в кипучую серую массу весом в восемь килограммов. В каждом госте он вызывал подобострастное восхищение, и каждого предупреждали:

– Это Пух, и лучше его не трогать, он не ручной.

А гости такие:

– Ах, Пух!

Поэтому Аня иногда в шутку звала его Ахпухом, порой спонтанно сокращая до Апуха.

– Он совсем не ручной, – развела руками Аня.

– Ха, это его не портит, – констатировала Маша.

– Кися!

– Ида, не трогай кисю. Картошку будешь?

Аня раскладывала еду по тарелкам.

– Снял твой Петр шаблон?

– Да, а теперь предлагает отметить. Вот и познакомитесь.

– Ну, отмечать я никогда не против, ты же знаешь, – улыбнулась Маша.

– Тогда приходи в мастерскую завтра вечером. Влад, сможешь завтра с Идой посидеть?

Влад приподнял одно ухо наушников.

– Чего?..

– У нас завтра корпоратив. Посидишь с Идой вечером пару часов?

– Ага.

– Пасиб! – И Аня послала мужу воздушный поцелуй.

Когда Аня была беременна Идой, перед родами никак не удавалось заснуть. Живот был таким огромным, что никак не получалось устроиться поудобнее, несмотря на кучу подушек вокруг.

Влад ложился очень поздно, а потом долго спал, иногда до трех часов дня. Аня старалась не обращать на это внимания, ей просто хотелось тепла и покоя. Решение не делать аборт было идентично решению остаться с мужем – хотя они еще и не были расписаны. И раз уж она решила все ему простить, то и пожениться по-настоящему тоже было нужно. Да и Влад убедил ее, что любит, что все наладится и надо попробовать еще раз, сначала. Правда, пока ничего не менялось, и по вечерам Аня бродила мимо Влада ноющей тенью.

– Посиди со мной… Посиди со мной…

Он вставал из-за компьютера и садился рядом на кровать, чтобы совершить ритуал: погладить Аню по животу, приложить ухо, поцеловать ее в лоб, сказать: «Ну, все?» – и вернуться за компьютер.

Когда Влад наконец ложился лицом к стене, Аня обнимала его со спины, насколько позволял живот. Ей приходилось почти согнуться пополам, чтобы уткнуться носом в его макушку. Он спал, и она не хотела его будить: спящий Влад казался мужественным, красивым и любящим, поэтому Аня старалась дышать как можно медленнее и тише. Из-за этого дыхание сбивалось и становилось прерывистым, получалось только громче, и Аня тяжело, неуклюже переворачивалась, досадуя на себя. И тогда просто прижималась к нему поясницей, и спине становилось тепло, хорошо, хорошо становилось и Ане, и она наконец засыпала.

По ее животу змеились синеватые растяжки, страшно зудя. По центру уродливым наростом громоздился купол коричневого от пигментации пупка. Хорошо, что свадьба будет только после родов, ведь Аня хотела быть красивой невестой.

– Маш, да чего ты так нервничаешь? Он вообще всегда опаздывает.

Аня расставляла на стеклянном столе закуски. Маша красила губы.

– Так нормально?

– Еще бы не нормально, ты же час их красила! О, вот он звонит.

Маша была отчего-то непривычно розовой.

– Блин, да гормоны у тебя, что ли, взыграли? Или ты выпила уже?

– Чуть-чуть.

Дверь открылась, на пороге возник Петр. Он был в белой рубашке и узких джинсах, и Аня сразу увидела, как Маша окончательно уплывает и машет на прощание ручкой.

– Я вина принес.

– Это ты молодец, – похвалила его Аня и, спохватившись, сказала:

– Это Маша, моя боевая подруга. Маша, это Петр.

– Очень приятно, – улыбнулась Маша.

– Очень взаимно, – поцеловал ей руку Петр.

– Кхм, – сказала Аня. – Предлагаю выпить за успех нашего предприятия!

Они соединили бокалы и выпили.

– Кстати, – разливая по второй, спросила Аня, – там шаблоны не готовы еще? Ты говорил, что быстро сделаешь.

– Да у меня сейчас на основной работе завал небольшой. Как только разгребу, сразу сделаю. Там делов-то на пару часов.

– Так может, просто взять и сделать?

– Да не кипишуй ты, все успеем. У нас целый месяц.

– У нас месяц на все про все. А нужно еще стекло заказывать, это долго, потом витражи мне делать, потом…

– Ладно-ладно, – перебил ее Петр. – Завтра же сделаю. Третий тост – за любовь!

Аня включила музыку. Они выпили еще, а потом Маша с Петром стали танцевать. Аня сидела, подливая себе вино, и подпевала Элвису Пресли.

– Лав ми тендер.

Петр наклонил Машу, она изящно выгнулась назад, при этом у нее задралась кофточка.

– Лав ми свит.

Петр поцеловал Машу в живот, и она расхохоталась.

– Невер лет ми гоу, – речитативом произнесла Аня и молча вышла из мастерской.

Открыв дверь своим ключом, Аня сразу поняла, что дома тоже весело. Из кухни доносились голоса.

– Ой, привет…

– Привет, Анька!

Дима встал и с жаром обнял ее.

– Ты когда приехал?

Дима был старым другом семьи. Он жил в Перми, и когда-то они с Владом ездили к нему на свадьбу и тоже выступали – как через год будут выступать на свадьбе Таи.

– Да пару часов назад. Ну, как у тебя дела?

– Хорошо все, – улыбнулась Аня. – А у тебя?

– Отлично! Завтра концерт у меня тут. Можно твою гитару взять?

Дима периодически просил у Ани инструмент, когда возникали сложности с авиакомпаниями. Все равно ни Аня, ни Влад давно не играли. Совсем.

– Конечно, бери. Сейчас поиграешь? – Но тут же сообразила, оглядев стол: – Ой, тебя Влад не накормил, что ли? Сейчас, подожди.

Она открыла холодильник.

– Правда, тут толком ничего нет… Суп будешь? Гречка еще есть…

– Буду! – Дима широко улыбнулся. – Все буду! Влад, ты чего, налей давай Анютке.

– Только немного. Мне завтра вставать рано, – сказала Аня.

– Конечно, немного, ты чего!

Аня налила суп. Ставя его обратно в холодильник, она заметила стоящую на дверце большую бутылку водки. На столе стояла такая же, опустошенная на треть.

– А чего ты не предупредил?

– Я Владу писал. Он тебе не говорил, что ли?

– Нет.

Аня налила себе сок и выразительно посмотрела на Влада. Он развел руками и сказал:

– Забыл.

– Я же просила тебя…

Влад пожал плечами. Аня вздохнула и протянула руку, соединяя свою стопку с другими.

Ида сидела тут же за маленьким столиком и рисовала красками. Лиля в комнате делала уроки. Аня смотрела, как красная линия в Идином рисунке соединяется с голубой и перерастает в фиолетовую.

– Какая ты молодец. Рисуй, детка, рисуй.

Завтра она должна будет встать в семь и отвести Лилю в школу, а Иду в сад. Хотя ей еще не было трех лет, но в сад она уже год как ходила – пока в частный.

– За Пермь! Сто лет там не был! Как она, родная? – Влад с жаром разливал водку по стопкам.

– Да че ей сделается? Стоит, мерзнет.

Они соединили стопки.

Фиолетовая линия начала выпускать из себя розовые ростки, окруженные синими точками.

– Давай воду поменяю.

У Ани уже шумело в голове. Много пить она не будет, иначе завтра не сможет встать, а завтра работать в цеху. Аня поставила пластмассовый стаканчик для воды на стол.

– Дорисовывай – и пойдем спать. Времени много.

– Не хочу…

– Надо. Ты кушала?

– Нет.

– Суп будешь?

– Нет.

– Гречку?

– Нет.

Аня вздохнула и крикнула:

– Лиля, ты ужинала?

– Нет! – донеслось из комнаты.

– Суп будешь?

– Нет!

– Гречку?

– Нет!

– Анька, ты чего, давай стопку уже.

Всем корпусом рухнув на стол, Аня закрыла лицо руками.

Кое-как накормив детей и уложив их по кроватям, она умылась и тоже легла. Отчаянно хотелось спать, но на кухне не прекращался праздник жизни, и заснуть она не могла. Промучившись с полчаса, она встала.

– Ребят, может, спать уже?..

– Ну ты чего, мы же только начали! Давай лучше с нами посиди.

– Влад. Ты же знаешь. – Она перевела глаза на Диму. – Я прошу вас.

Дима отличался способностью молниеносно пьянеть. Вот и сейчас он сидел, подперев щеку рукой, почти засыпая. Но спать при этом отнюдь не планировал.

– Влад, он же сейчас упадет.

– Кто, Димка-то? Да он еще нас с тобой перестоит!

– Не сомневаюсь, – сказала Аня и потеребила Диму за воротник. – Дим, пойдем спать.

Дима промычал что-то нечленораздельное, потом посмотрел на нее мутными глазами, пьяно огляделся, снова посмотрел на Аню, морщась и изо всех сил пытаясь сфокусировать взгляд, а потом кивнул и попытался встать. Уронив табуретку и смахнув стопку рукавом, он смог подняться, потом неуверенно сделал несколько шагов, ударился о косяк, ввалился в комнату и рухнул на кровать.

– Не-е-ет… – простонала Аня. Это была их с Владом кровать. А Диме она уже постелила на полу.

Она вернулась в кухню.

– Влад, помоги Димку перетащить.

– Ща. – Влад уже сидел в наушниках, что-то смотрел и, видимо, вообще не слышал, что она говорит.

Аня рассердилась и вышла, вернулась в комнату и стала стаскивать Диму с кровати за ноги. Но он был слишком тяжелым. Она плюнула и снова попросила:

– Влад!

Он снял наушники.

– А?..

– Помоги мне!

Они вдвоем перенесли Диму на плед, уложенный на полу.

– Давай спать.

– Я еще не допил.

– Тебе обязательно допивать все?

– Конечно!

Аня выключила свет в спальне и легла, стараясь не слышать ни громкого храпа Димы, ни пьяного смеха Влада. Иногда ей удавалось – и она засыпала, но потом просыпалась снова.

В очередной раз проснувшись, она посмотрела на часы. Четыре тридцать. За окном светало. В коридоре горел свет. Аня встала и прошла на кухню.

Влад сидел у стола в наушниках, пританцовывая одной головой. Глаза у него были мутными и не выражающими ни одной эмоции.

– Пойдем, – тихо сказала она, снимая с него наушники.

– О, Анька! Давай выпьем.

– Куда тебе уже пить, пойдем спать!

Разозлившись окончательно, Аня взяла недопитую бутылку и хотела было вылить остатки в раковину, но Влад успел перехватить ее руку. Она удивилась такой прыти, не соответствующей его состоянию, а он прижал к себе бутылку и приник к ней головой, поглаживая горлышко и счастливо улыбаясь.

Аня попятилась.

Она идет по высокой траве в направлении Изумрудного озера – очень медленно, никуда не торопясь. Над ней висит огромное теплое солнце, и все бутоны в степи, раскрывшиеся или нет, повернули головки вверх, насколько это возможно. Аня тоже развернула лицо к небу. Она смотрит прямо на солнце, как будто ему в глаза, и ее глазам не больно, не страшно, не горячо. Зажмурившись от удовольствия, она садится тут же на землю и сплетает неожиданно длинные, доходящие до бедра волосы в слабую косу, закрепив концы травинкой. При этом она смотрит вдаль и видит, как недалеко пасется стадо лошадей разных мастей и несколько жеребят. Она машет рукой и оглушительно свистит, и одна из лошадей поворачивает голову и стрижет ушами. Потом срывается с места и несется к ней, подминая копытами цветы.

Эта лошадь какой-то необычной серебристой масти. Буквально – словно в сказке, ее тело отливает белым металлом. Впрочем, Аня знает, что это конь, а не лошадь. А вот копыта у него обыкновенные, какие и должны быть у коня. Он преклоняет перед ней одно колено, и она взбирается на его спину – легко, без какой-либо помощи, только цепляясь пальцами за гриву. А потом летит вперед, в сторону все тех же гор, только теперь очень, очень быстро, хотя по-прежнему совсем никуда не торопится. В глазах у Ани бездумная радость и совершенно детский восторг, в ушах свистит ветер, а руки обнимают теплую серебряную шею.

А горы впереди – синие-синие и настолько высокие, что верхушки подернуты облаками.

– Ида, снимай юбку и сандалии, вот комбинезон.

Аня складывает вещи на низенькую садовскую лавочку, на которой ковыряются с колготками и штанами еще несколько пятилеток.

– Мам, смотри, что я сегодня нарисовала!

Аня берет стопку рисунков, смотрит.

– Ух ты. Это Эльза?

– Да, только она сейчас горячая.

Аня разглядывает раскраску, на которой узнаваемый силуэт покрыт какими-то необыкновенными цветами и фантастическими узорами, напоминающими мексиканский орнамент.

Рядом стоит знакомая мамаша, зажав одной рукой сумочку и носки.

– Юра, почему все одеваются, а ты суешь в рот штаны?

Все дети смеются и повторяют на разные лады:

– Юра сует в рот штаны! Юра сует в рот штаны!

Мамаша пунцовеет, выхватывает штаны из рук Юры и сама начинает его одевать.

По дороге домой Ида сообщает доверительным тоном:

– А ты знаешь, что я влюбилась в Юру?

– Нет. А он в тебя тоже?

– Не знаю.

– Ну что ж.

– Но он все равно хороший, только дурак иногда.

Аня улыбается и поворачивает ключ в замке.

– Лиля, ты дома?

– Мама, ты знаешь, что сделала эта русичка?

Лиля с порога огорошивает подростковой яростью.

– Что?

– Она поставила мне двойку за дэ-зэ! А я его сдавала!

– Так, может, ты написала его на двойку?

– Нет!

– Хорошо, выясни завтра, в чем дело, я, если что, разберусь. Сольфеджио учишь?

– Учу, блин!

Лиля громко хлопает дверью в туалет. Щеколда не работает, поэтому Ида может спокойно туда вбежать. Из кухни Аня слышит звуки локальных военных действий. Она открывает ноутбук. Ида поужинала в саду, двенадцатилетняя Лиля поела сама, значит, можно пока поработать. Нужно срочно отрисовать эскиз для нового заказа.

– Мам, пришей мне пуговицу на юбку, у нас завтра концерт.

– Хорошо.

– Мам, наточи мне карандаши.

– Лиля, наточи Иде карандаши.

– Я учу сольфеджио.

Аня вздыхает и закрывает ноутбук. Берет у Иды карандашницу и точилку, начинает точить. Из пластиковой зеленой головы торчит обрубок карандаша и медленно тянется длинная красная стружка.

Она стояла в тесном помещении без окон, задумчиво перебирая куски пленок.

«Так, надо докупить бежевый… И зеленого много понадобится… Завтра поеду за материалами».

Аня нервничала – до срока сдачи заказа оставалась неделя, а Петр как сквозь землю провалился.

Маша стояла над столом непривычно тихая.

– Ань, че там с заказом?

– Ничего…

– В смысле?

– Не могу до Петра дозвониться. Две недели завтраками кормил, а три дня назад сказал, что все готово и завтра привезет, а потом пропал. На звонки и сообщения не отвечает.

– Мне тоже.

За последние полчаса Маша совершенно не продвинулась в изготовлении образца. Вот и сейчас она просто стояла и молча водила пальцами по стеклу.

– Может, что-то случилось?..

Аня отбросила в сторону кусок розовой пленки и подошла к Маше.

– Слушай, детка, а может, витраж сдадим – и ну его на фиг?.. К чему такие страдания? По нему же видно, что он такое… Твои идеальные губы нуждаются в соответствующем оформлении.

Маша улыбнулась одним уголком рта. Она опустила голову над столом и запустила пальцы в короткие черные кудри. На стекло упала слеза.

– Так… – Аня оторвала немного бумаги от стоявшего на столе рулона и вытерла Маше лицо. – Сморкайся.

Маша улыбнулась.

– Да не буду я сморкаться, у меня нет соплей.

– Сморкайся, я тебе говорю. Тут и без лишней сырости затхлость, а так стены плесенью пойдут.

Маша высморкалась, не то смеясь, не то плача.

Зазвонил телефон.

– Да, здравствуйте! Все в порядке, скоро заказываем стекло… Да, я знаю, что прошло уже больше месяца… К сожалению, задержки иногда случаются… Да, возник небольшой форс-мажор, но мы делаем все возможное.

Вдруг Маша резко оторвала руки от образца, приложила их ко рту, наклонилась к урне и скорчилась.

– Я так понимаю, задержки у нас не только с витражами?.. – сказала Аня, положив трубку.

Маша выпрямилась, вытерла рот рукой и тихо вышла из подвальчика.

Лиля несла тарелку с супом, медленно-медленно, боясь пролить.

– Мама, смотри – я будто море тащу.

Ей было девять с половиной лет, и ее ноги и руки будто росли быстрее других частей тела. Она донесла тарелку и поставила на стол.

Аня сидела рядом, склонившись над счетами для оплаты.

Их было много. Она разложила бумаги по всему столу, пытаясь сообразить, может ли она что-то закрыть сейчас. От напряжения болела голова, из туалета доносился запах кошачьей мочи. Надо было оторваться от дел хотя бы ненадолго, заняться домом – хотя бы поменять коту туалет и постирать.

– Влад, погуляй с детьми, пожалуйста! – крикнула она из кухни. – Мне нужна тишина!

Он не ответил, и Аня продолжила разбирать бумаги.

Счет из сада. Счет из школы. Счет из музыкалки. Счет из налоговой. Счет за коммуналку. Счет за мастерскую. Счет за коммуналку мастерской. Счет за материалы. Распечатанный счет за кредитку.

Счет. Счет. Счет.

Аня и раньше ненавидела математику, сейчас же все эти цифры прыгали перед глазами, будто какие-то отвратительные существа, вроде персонажей из фильма ужасов. Что-то типа «Зубастиков». Они прыгали с листа на лист, со счета на счет, а потом сбивались в кучу и начинали ползти один за другим, ровным строем, по ее рукам, вверх, выше и выше, по локтям, по груди, по шее. Цифры лезли в шепчущий полуоткрытый рот и забирались в гортань, цифры тихо входили сквозь белки глаз прямо в голову, в мозг, и начинали кусать ее изнутри. Нет, не кусать: грызть.

Влад вошел в кухню.

– Сегодня придет Женька.

– В смысле?

– У него днюха. Посидим, выпьем.

– Давай не сегодня.

– Давай сегодня.

– Слушай, у меня проблемы на работе, я…

– Ну это же у тебя проблемы, при чем тут мы?

Аня смотрела на мужа, раскрыв рот. Он рассмеялся.

– Ладно, чего ты. Я сейчас погуляю с детьми. Только потом ты потерпишь нас с Женькой.

– Почему вы не можете посидеть где-то в другом месте?

– Да откуда у нас деньги на это?

– Ох… Хорошо. А что ты ему подаришь?

– Подарю? – На лице Влада появилось недоумение. – Зачем?

Вскоре он собрал детей, и они наконец вышли из квартиры. Аня сложила счета стопкой и легла на нее щекой. Бумага была теплой, пахнущей свежей типографской краской, и этот запах действовал успокаивающе. Аня заснула. Ей казалось, что она совсем маленькая и сейчас просто задремала, читая книжку перед сном.

В тот вечер Аня подумала, что если даст мужу спокойно выпить, то сможет уговорить его помочь с работой. Влад выпьет, станет добрым и поймет сложность ситуации. Да еще и Женька – он вообще художник-декоратор, вполне может поучаствовать. Это стоило того, чтобы потерпеть еще одну бессонную ночь. Тем более что завтра суббота, можно немного отоспаться. Ну неужели они все вместе не придумают, как сделать этот проклятый монтаж, и не снимут шаблоны?

На тот момент она обзвонила уже двадцать организаций – никто не хотел связываться. Такие заказы бывают: это вроде того, пару лет назад, в стеклорезке, с фацетами. Кроме них не согласилась ни одна «витражка», это сам клиент рассказывал. И они знали, что так и есть. Это и было главной причиной, почему нынешние клиенты так терпеливо ждали и до сих пор так вежливо разговаривали. Но Аня понимала, что в любой момент они могут потребовать возврата аванса, а она уже пустила его на закупку материала и оплату счетов. Точнее, одного из счетов. А их было значительно больше. Еще недавно она надеялась, что Петр объявится и скажет, что все в порядке, но…

Аня приготовила ужин и отложила все дела, чтобы вовремя уложить детей и поздравить Женьку, а заодно и попытаться решить свои проблемы.

Она как раз купала Иду, когда позвонила мама.

– Привет, Анечка.

– Баба! Привет, баба!

Мама говорила громко, и связь была хорошей, так что Ида прекрасно слышала весь разговор.

– Ай, кто там так звонко кричит? Дай-ка трубочку!

– Мам, она в ванной, не надо сейчас.

– Баба! Я сегодня хорошо кушала! Дашь подарочек?

– Ай, ты моя умница! Конечно, когда доеду уже до вас… Дочь, ты здесь?.. Никуда сегодня не уходишь?

– Нет. Правда, у нас гости будут. К Владу друг придет, день рождения у него.

– Сегодня?.. Вот, я как чувствовала, потому и позвонила.

– А что такое? Ида, не брызгайся!

– Не надо бы сегодня… Страстная пятница.

– Мам, да мы же не постимся… Ида!..

– Все равно нехорошо. Будь осторожна, и не налегайте там слишком…

– Хорошо, мам. Спасибо. Давай, а то мне надо Иду помыть.

Аня завершила вызов и положила телефон в карман.

«Глупости. Глупости».

Она мыла Иду, стараясь не думать о маминых словах, но смутное беспокойство не отпускало. Ее вывел из задумчивости залп водяного пистолета в лицо.

– Пиу! Пиу!

– Ах так? Вот я тебя!

Аня выключила воду и накрыла Иду большим розовым полотенцем, яростно растирая. Ида визжала под полотенцем, накрытая с головой, и Аня прямо так, не позволяя ей выбраться, перевернула Иду и понесла в комнату попой кверху.

– Все, спит.

Сонная, измотанная, но благодушно настроенная Аня села у стола. Пока Влад наполнял стопки, Женька налил Ане сока и подал ей стакан. Она взяла сок в левую руку, водку в правую, встала и сказала:

– С днем рождения, Женя. Я хочу пожелать тебе радости. Я всегда желаю радости, потому что желать счастья – глупо, оно слишком мимолетно, а радость может стать жизненной константой. Да, и Констанция, конечно, тоже не повредит. Будь здоров, дорогой.

Они чокнулись.

Аня сделала резкий выдох, опрокинула стопку и сразу, пока горло не начало жечь, сделала большой глоток сока. В голове словно начал расти лес, и деревья его шумели.

Потом что-то сказал Влад, они снова выпили. Потом пили за родителей. Потом за детей – хотя у Жени своих еще не было.

– У Иды же тоже день рождения недавно был? – спросил Женя.

– Да, пятнадцатого марта три года исполнилось.

Выпили за Иду. Потом пили за что-то еще, вроде социалистической революции. Потом почему-то за Новый год.

– А помнишь, как ты свалила елку в Арбаже? – спросил Влад, смеясь.

– О-о-о, не напоминай! – Аня закрыла лицо руками и расхохоталась. – Между прочим, это был мой первый опыт вождения, так что не считается!

– Женька, ты не слышал эту историю? Ха, Анька, расскажи.

– Ну, мы с Машкой тогда к тебе на Новый год приехали.

– Причем Машку я не звал, только тебя.

– А я захотела взять ее.

– А у моих друзей там свадьба была.

– Ага, а невеста такая красивая, только почему-то именно до свадьбы и после, а в ЗАГСе она была в каком-то дурацком платье и с очень странной прической. Мы с Машкой из-за этого называли ее «вилкой в салфетке».

– Да нормальная она была, – сквозь смех произнес Влад. Подождал, когда все просмеются, и добавил: – Кстати, развелись в том году.

Помолчали. Выпили. Потом Аня продолжила:

– Да, а свадьба же на Новый год была.

– Деревня, самогон, все дела, – дополнил Влад.

– Ну и напились все, конечно, дичайше. И я тоже. Мне еще восемнадцати даже не было, я пьянела с одного бокала, а тут – самогон!

– Хороший был самогон.

Они выпили. Аня глотнула сока и продолжила:

– А потом мы пошли гулять на главную площадь. И там была елка. А еще почему-то трактор. Мимо проезжал, что ли.

– Ну деревня же, че.

– Ага. А я, конечно, только его увидела, так возжелала немедленно на нем прокатиться. Догнала, остановила его рукой, как фуру на трассе, и ввалилась в кабинку. Водитель, дурачок, был этому почему-то рад и предложил мне порулить.

– И вот стоим мы на главной площади, фоткаемся у елочки, как вдруг видим выезжающий из мрака трактор, который едет прямо на нас. Мы еле успели отбежать, как трактор – бдыщ-щ-щ! – въехал прямо в елку и повалил ее. После чего остановился, а из кабины вышла торжествующая Аня и сказала: «А пойдемте в клуб!»

Все рассмеялись. Лес в Аниной голове ширился от одного виска до другого, к затылку тянулись длинные грязные ели, у их подножия разрасталась ядовитая грибница и пышные кусты волчьей ягоды, а макушки елей шумели и раскачивались. Вся кухня шумела и раскачивалась, сама Аня шумела и так же раскачивалась, раскачивался Влад, шумел Женька.

– Твое здоровье.

– Нет! Давайте выпьем за хозяйку.

Хозяйка вдруг словно очнулась и вспомнила о деле. Она еще выпила с ними, а потом сказала:

– Ребят, я хотела с вами поговорить.

– Внимательно!

Она замялась.

– Короче, проблемы у меня на работе. Попался сложный заказ, который взялся помогать делать один человек… Только потом пропал. И я, кажется, тоже… И Маша…

Аня вдруг расплакалась.

– Эй, ты чего? Давай, рассказывай, че, мы не поможем, что ли?

Она вытерла глаза и посмотрела на Влада и Женьку.

– Ладно… Слушайте… – Она глотнула воздуха и постаралась сосредоточиться. – Есть такой поселок в Подмосковье, называется Черничные поля…

И рассказала все от начала до конца. Про колонны, навершия, «Тиффани», шаблоны… Конечно, благоразумно опустив историю про Машу и собственные голые фантазии.

Когда она закончила, Женька сказал:

– Ну, страшного-то ничего нет. Только брать стекло действительно рискованно… Гораздо проще и дешевле купить акрил и феном его согнуть.

– А ты можешь такое сделать?

Аня смотрела на него с надеждой.

– Я еще не такое делал.

– Конечно, я заплачу тебе. Только… Не очень много… Сам понимаешь…

– Да о чем речь. Конечно.

– Спасибо! – Аня вскочила и обняла его.

– Вместе сделаем. – Женька повернулся к Владу. – Да же?

Влад почесал голову и сказал:

– Да знаете, у меня тут заказик будет у самого…

Аня села, опустив руки.

– Ты сейчас серьезно?

– Ну а что, вот Женька же готов помочь, он умеет, что я под ногами мешаться буду? Одного человека же там вполне хватит.

– Ну да. Хватит.

Аня взяла стопку и выпила, не дожидаясь тоста.

– Конечно. Хватит.

Волчьи ягоды в ее голове начали зреть и наливаться алым соком.

– Хватит, хватит…

Она посмотрела на часы. Был уже третий час ночи.

– Хватит, пора спать. Жень, пойдем, покажу, где тебе лечь.

– Да, я уже как раз сам собирался. Устал я чего-то.

– Эй, погоди, на посошок давай. – Влад снова налил.

Выпив и подцепив на вилку огурец, Женька положил его в рот и, напевая, вышел из кухни.

Аня проводила его в спальню, показывая на плед, разложенный на полу. Женька лег, а Аня вернулась на кухню.

– Что у тебя за заказ? – спросила она у Влада.

– Да там… Дело одно…

– Дело. Угу.

Он налил. Они выпили.

– И что, деньги с него будут?

– Конечно!

– А когда?

– Ой, ну вот что ты опять начинаешь? Нормально же сидели, – пытался отшутиться Влад.

Но Ане было не до шуток. Она встала и взяла пачку счетов, лежащих на микроволновке. И начала швырять перед Владом на стол, между стопкой и тарелкой с огурцами.

– Смотри!

Она бросила первую бумагу.

– Это – платежка из сада. Туда ходит твоя младшая дочь.

Потом вторую.

– Это – платежка из школы. Туда ходит твоя старшая дочь.

– Да, и не только моя.

У Ани исказилось лицо, и она со злобой швырнула сверху еще одну бумагу, стукнув сверху ладонью. Пух, умывавшийся в углу, испугался и выбежал из кухни.

– Это – счет за коммуналку.

Влад отвернулся. Она взяла его за затылок и развернула голову к бумагам.

– Нет, ты смотри, смотри! Смотри, какая сумма! Где я должна брать столько денег?

– Ну, там не сразу, но как только…

– Смотри сюда!

На стол упала распечатка долга по кредитной карте.

– А это – это ты видел?

– Так, ну хватит!

Влад встал и смахнул бумаги со стола.

– Что за истерика? Я же сказал…

– Да ты все время говоришь! Ты только и делаешь, что говоришь и говоришь!

Влад резко вышел из кухни и захлопнул дверь.

– Стой! Я еще не закончила!

Она дернула за ручку, но дверь не поддавалась.

– А ну, открой!

– Сначала успокойся!

Кустарники волчьей ягоды вызрели, продолжая тянуться к мутному небу Аниной головы. Их ветви касались деревьев, оплетая стволы, как лианы, грибы перезрели и стали разлагаться, выворачивая червивые внутренности. Аня набрала полную грудь воздуха и закричала:

– А-а-а-а!..

Она зажмурилась и со всей силы ударила кулаком по стеклу в кухонной двери.

Стекло посыпалось.

Лианы в голове начали опадать, деревья исчезали одно за другим, втягиваясь в чернозем, остатки грибов взорвались с легким звуком, исторгнув облачко серой пыли, и рассыпались.

Аня открыла глаза.

Как во сне, она увидела свою руку с торчащими из нее кусками стекла, всю в крови, и много-много стеклышек вокруг. Увидев, почувствовала жгучую боль. Жжение от этой боли было сильнее, чем от водки без запивки во рту. Сильнее, чем предродовая схватка, и Аня вдруг вспомнила, как схватки настигли ее в туалете роддома, где было грязно, воняло хлоркой, и она упала на пол, а санитарка стала тыкать в нее шваброй, крича: «Что ты тут разлеглась, я здесь еще не мыла, вставай!» – а она не могла встать. Боль была страшнее, чем тогда, в детстве – когда она подружилась с дворовой собакой, и однажды собака, вместо того чтобы лизнуть руку, стала ее кусать, и Аня сильно испугалась, и это увидела бабушка, пропалывающая грядки в огороде. И бабушка тоже испугалась – так, что вдруг перепрыгнула через невысокий заборчик, разделявший грядки в огороде и руку с висящей на ней собакой. И собака испугалась бабушкиной ярости и бабушкиного страха. Аня вспомнила, как однажды вечером гуляла с Лилей, спящей в коляске, и наткнулась на собачью свору, и тоже испугалась, но смогла взять себя в руки – как бы иначе она смогла защитить свое дитя? Она взяла в руки палку, огляделась, сверкая глазами, и громко зарычала, как если бы сама была собакой. Она рычала: «Пошли вон! У меня в коляске мое дитя, мой щенок! Пошли вон, иначе я разорву вас своими зубами, по очереди, всех до одной!» И собаки отступили, а у Ани до самого дома колотилось сердце и дрожали ноги. А у коляски тогда колесо спустило, и идти было трудно, мучительно было идти, и шли они долго, а Лиля, конечно, проснулась от маминого крика и заплакала, но они дошли, дошли, конечно…

Аня осела вниз по стене, не глядя на руку.

Влад медленно открыл дверь и склонился над ней.

– Во ты дебилка, – сказал он.

Она разжала ладонь и расплакалась.

Влад вышел и принес аптечку. Извлек стекла, полил руку водкой, а потом замотал толстым слоем бинта.

Аня посмотрела на забинтованную руку, потом на Влада – и с поразительной ясностью осознала, что если не расстанется с этим человеком, то очень скоро умрет.

– Давай спать.

Он помог ей подняться, и они вышли из кухни.

В темном коридоре стояла Лиля в короткой ночнушке.

– Детка, ты чего? Все хорошо, малыш, все хорошо, возвращайся в постель.

– Я пить хочу.

– Ну иди, попей.

– Но там же…

Аня обернулась и увидела мерцающую под лунным светом россыпь стеклянной крошки. Она прошла к раковине, осторожно лавируя, и налила воды.

Аня стоит под водопадом, подставляя лицо холодным тяжелым струям. Ян обнимает ее со спины, положив ладони ей на грудь. Его тело очень горячее, и смешение холодной воды и горячих рук рождает странное, ни с чем не сравнимое ощущение. Они стоят, будто замкнутые кру́гом воды, защищенные от всего, и это кажется смешным, потому что защищаться не от чего. За кругом покоятся разнеженные солнцем холмы Тишины, покрытые огоньками – такими цветами в виде большого оранжевого шара, какие росли в том месте, где родилась Аня. Она не помнит, как пахли те огоньки, из ее детства, и пахли ли они вообще, но эти пахнут. Они так пахнут, что кажется, будто этот аромат источает сама вода, в которой она стоит, и ее тело впитывает в себя этот волшебный запах – смесь сирени, садовых роз и ванилина, которым пропитывали раньше пупсов – Аня с такими когда-то играла и все нюхала их головки. Еще в этом запахе есть нотка, напоминающая мамины французские духи, и пряный запах табака от папиных рук, и аромат не закрывшегося еще детского родничка, и тела – маскулинный запах мужского тела, омытого водой, но продолжающего пахнуть. И Аня зарывается носом в волосы Яна, и вдыхает этот мускус, и дышит им, и другого воздуха для нее не существует.

– Почему сразу зашивать не пришли?

Аня не знала, что ответить. Она пролепетала что-то про усталость, поздний час и детей, выслушала рубленые фразы сердитого работника травмпункта. В воздухе витали больничные запахи, в углу стояла урна, полная бурых бинтов.

– Сейчас в любом случае поздно. Будем пытаться сращивать как есть. Если плохо срастется – пойдете под нож.

Аня слушала равнодушно. Вчера она ходила под стекло, завтра пойдет под нож. Какая разница.

– На операцию, в смысле. Тихо-тихо, еще немного. Не дергайте рукой! Молодец. Не переживайте, скорее всего, все будет нормально. На перевязку будете приходить каждый день. Завтра принесете свои бинты и «Левомеколь».

Влад ждал у кабинета. Он помог ей одеться, и они пошли домой.

Дома он сам приготовил обед. Аня ела, опустив руку на колени, и думала: хорошо, что левая. Иначе она не смогла бы сдать заказ. Они договорились с Женей поехать в Черничные поля в понедельник. Это послезавтра. Еще мерцала слабая надежда, что Петр как-то проявится за выходные.

Аня взяла ложку в правую руку и зачерпнула суп. Левая рука неосознанно потянулась к хлебу, но только мысленно. Аня хлебнула супа, положила ложку, взяла хлеб. Откусила, положила хлеб, взяла ложку. Положила ложку, взяла хлеб. Откусила.

– Мамочка, тебе больно?

– Уже нет. Не переживай.

– Хорошо. А можно я порисую на бинтике?

Аня улыбнулась.

– Можно, Ида. Но только после еды.

– Ну вот.

– Мам, у нас сегодня концерт в музыкалке. Ты не придешь, да?

– Нет. Смотри внимательно, тут же си-бемоль. Что ты играешь?

Лиля нахмурилась и опустила смычок.

– Какая тональность?

Лиля молчала.

– Ну вспомни же: четыре бемоля. Какая там последовательность? Лиля, соберись!

– Си…

– Ну?..

– Ми…

– Ля, ре. Ля-бемоль мажор. Давай еще раз.

Лиля медленно водила по струнам, Аня перечитывала про себя текст и отстукивала ногой ритм.

«Идет кисонька из кухни, у ней глазоньки опухли…»

– Не торопись. Еще раз.

«Идет кисонька из кухни».

– Смычок вверх. У тебя подушка съехала, дай перевяжу.

Аня поправила завязки на синей подушечке. В первом классе такие используются вместо мостиков.

– Дальше.

«Идет кисонька…»

– Стоп! Ля-бемоль!

«Идет кисонька из кухни, у ней глазоньки опухли…»

– Да, молодец. Держи ритм. Лиля, смычок в начале этого такта вверх! Дальше.

«О чем, кисонька, ты плачешь?» – «Как мне, кисоньке, не плакать?»

– Бемоль, Лиля!

– Мама!

– Что мама? Я тут бемоль нарисовала? Ты за Калинникова решать будешь, есть тут бемоль или нет? Или у тебя своя нотная грамота?

Лиля насупилась и продолжила.

«Повар пеночку слизал да на кисоньку сказал…»

– Хорошо. Еще раз.

Лиля вздохнула.

«О чем, кисонька, ты плачешь?»

– Смычок вверх!

«Как мне, кисоньке, не плакать?»

– Молодец. Дальше.

Дальше было «мяу». Но Лиле не мяукалось.

– Лиля. Кисонька уже сдохла. Оживи ее, пожа-луйста.

«Мя-а-а-а… хр… Мя-а-а-а… хр… Мя-а-а-а».

– Мя-У!

– У меня не получается!

– Получится. Еще раз.

«Мя-а-а-а… хр… Мя-а-а-а… хр».

– А ну, не реви. Ну вот.

– У меня никогда не получится!

– Получится. Не реви. Бери скрипку. Давай сначала.

…Идет кисонька из кухни, У ней глазоньки опухли. «О чем, кисонька, ты плачешь?» «Как мне, кисоньке, не плакать?»

– Ну вот, умница же! Только си-бемоль забыла. Ладно, ничего. Теперь «мяу».

Лиля начала злиться. Аня начала закипать.

– Куда ты ведешь смычок? Плавно, Лиля! Руку ровнее!

– Я не могу!

Лиля топнула, бросила скрипку на диван и размазала слезы.

Аня устало села. Взяла в руки скрипку. Это была очень маленькая скрипочка – с желтоватым корпусом, на котором виднелась заклеенная трещина.

– Иди ко мне. Высморкайся.

Она посадила Лилю себе на колени и сказала:

– Знаешь, говорят, когда что-то не получается, надо сделать это сто раз, и тогда обязательно получится.

Лиля смотрела на нее глазами, полными ужаса.

– Сто раз?..

– Сто раз.

– Но мама…

– Бери скрипку.

Лиля постояла в нерешительности, еще раз вытерла глаза и взяла инструмент.

«Мяу».

– Молодец. Один.

«Мяу».

– Два.

«Мяу».

– Три.

– Приду, Лиля. Накладывай себе суп.

Ида ковырялась в тарелке и болтала ногами, Влад, как всегда, ел в наушниках, сидя за ноутбуком. У Ани звякнул телефон. Эсэмэс.

Она взяла телефон в руки, открыла и прочла. Какое-то время она просто отупело смотрела на экран. Потом выключила. Снова включила. Перечитала. И вдруг начала смеяться.

Аня громко расхохоталась, запрокидывая голову назад. Она забыла, что у нее болит рука, и стукнула ею по столу, задев тарелку с горячим супом, опрокинула его себе на колени, вскочила, продолжая смеяться.

– Полотенце, – простонала Аня. – Дайте мне полотенце.

Лиля дала ей полотенце, Влад принес половую тряпку и вытер суп с пола. Аня стояла, задыхаясь от смеха, вся мокрая и красная. Она обожгла ноги супом, но не чувствовала ожога, все продолжая смеяться. Лиля, Ида и Влад смотрели на нее молча. Пух коротко мявкнул и принялся жевать незамеченный Владом кусочек мяса из тарелки.

– Ты чего, мать? – спросил Влад.

– Он… Он…

Аня не могла говорить. Она так сильно смеялась, что сама не заметила, как начала плакать. Одновременно рыдая и хохоча, она протянула Владу телефон.

Сообщение было от Петра:

«Отрубил себе палец на производстве. Ничего не помогает, только водка».

Аня приложила лист пленки к стеклу, сквозь которое просвечивал шаблон. Она обвела маркером нужный фрагмент, придерживая пленку локтем. Теперь нужно было вырезать его ножницами, одной рукой это сделать сложно.

– Маш, помоги, пожалуйста.

Маша взяла ножницы и аккуратно вырезала по контуру, оставляя припуск в полсантиметра, как учила Аня.

– Как съездили в Поля?

– Нормально. Женька молодец, все хорошо снял. У него даже запасы оргстекла были, так что получится сделать быстро. Ну, в меру возможностей. – Она посмотрела на свою руку. – Он и согнул сразу, при мне. Я даже придержала немного. Правда, все равно придется ему заплатить больше, чем планировалось. Ничего, мне тоже немного перепадет. Но некоторые планы придется отложить… Хотя посмотрим… Ты скажи лучше, как себя чувствуешь?

– Сейчас ничего, – сказала Маша, кладя ножницы обратно на стол. – Утром рвало сильно.

– Скоро пройдет. Потерпи. – Аня посмотрела на Машин пока еще совершенно плоский живот. – Знаешь, когда я в первый раз забеременела, мне приснился сон. Как будто я стою на холме и вдруг вижу, что ко мне летит птица – маленькая, белая. Я вытянула руки, и она села прямо в ладонь, а я почему-то стала ее есть. Прямо брала и откусывала по кусочку, как хлеб. А утром прочитала в соннике, что это к рождению девочки.

Аня замолчала, вспоминая, а потом тряхнула головой и сказала:

– Мне кажется, у тебя будет мальчик.

– Посмотрим, – улыбнулась Маша. – Ань, слушай…

– М-м-м?..

Аня пыталась отлепить пленку от подложки, зажимая край забинтованной рукой. На клеящий слой налипали ворсинки бинта.

– Даже не знаю, как сказать, – замялась Маша.

– Да ладно уж, говори! Вряд ли ты скажешь что-то ужаснее того, что я постоянно слышу в последнее время.

Маша встала, опустив глаза.

– Я, наверное, уеду…

Аня отложила пленку.

– Куда?..

– Домой. Я же понимаю, что даже при самом удачном раскладе не стоит пытаться строить с ним семью.

Аня подошла к ней.

– Но ты же не…

– Нет, что ты. Я давно хотела ребенка, ты же знаешь. Я буду рожать. Только дома. Здесь я не справлюсь, там мама…

– Да, конечно, я понимаю…

Они помолчали.

– Чаю хочешь?

– Нет. Он воняет рыбой.

– Чай? Рыбой?

– Ага, – улыбнулась Маша. – Хеком.

– Ну, главное, что не хером.

Они рассмеялись. В мастерской было душно и всегда немного темно. Были бы окна… Аня тряхнула головой и сказала:

– Ладно, что уж… Конечно… Когда ты едешь?

– Через неделю.

Аня поправила вечно сползавший бинт и кивнула.

На столе полукругом дыбилось акриловое стекло. Еще одно такое же стояло на полу, малярным скотчем приклеенное к жесткому шаблону, чтобы не терялась форма. Рисунок был простым, стекло не очень большое. При обычных обстоятельствах работа была бы совсем не сложной, но сейчас казалась почти нереальной. Монтаж был запланирован на следующий четверг. Это как раз чуть больше недели. Маша поможет. Она еще здесь. Вместе они справятся.

Она достала сигарету из пачки одной рукой и поднесла ко рту.

– Прикури мне, пожалуйста.

Женька с готовностью чиркнул зажигалкой.

– Слушай, ну прости, я сам не понимаю, как так вышло.

Аня молча курила и смотрела на стекло.

В полукруглом, гнутом, покрытом пленкой и лентой акриловом стекле было несколько аккуратных отверстий. От одного из них шла огромная трещина через весь витраж.

– Ты же сама меня отвлекла!

Аня молча курила и смотрела на стекло, которое она помогала гнуть в Женькиной мастерской. На рисунок, сделанный одной рукой. На ровные, безупречные отверстия.

На трещину, которая перечеркнула все: работу, дружбу, новую мастерскую.

У нее больше не было денег.

Точнее, были, но их остаток уйдет на новое стекло и материалы, и дай Бог, чтобы этого хватило. Хорошо, что есть хотя бы мебельный цех, в котором можно еще немного подработать.

Вчера она проводила Машу домой. Они стояли в аэропорту Домодедово, обнявшись, обе плакали, а Маша просила:

– Главное – пожалуйста, обещай, что не скажешь ему, если он появится.

Аня обещала.

Женька ничего ей не обещал и ничего не должен. Он вообще просто вызвался помочь. Она знала, что он не монтажник.

Но она не знала, как будет делать это стекло сначала. Одна, без Машиной помощи. Без какой-либо помощи вообще. И кто будет делать монтаж.

Ворс от бинта прилип к клеевому слою пленки до того, как Аня успела отодвинуть руку. Она чертыхнулась, сдвинула белый мусор ножом, прикатала. Взяла следующий фрагмент. Прикатала.

Она быстро уставала. Левая рука ныла, пальцы жгло. Вчера после монтажа они поехали снова гнуть стекло, и Аня не успела на перевязку. Она решила, что ничего страшного, если один раз сделает ее позже. Поэтому сегодня присохшие бинты отрывали от руки почти с мясом, хоть и заливали их перекисью. Бинт будто вживили в изрезанные пальцы, он стал плоть от плоти ее, кровь от крови ее. У нее больше не было руки. Были только бинты, белые, белые бинты, которые очень мешали работать.

Аня закрыла глаза и опустилась на пол.

– Сто раз, – говорила она себе. – Ты должна сыграть «Мяу» сто раз, и тогда обязательно получится.

У нее в голове всплыл образ Валдиса Пельша, который широко улыбался и спрашивал:

– С какой ноты вы угадаете эту мелодию?

Десятилетняя Аня, бывало, вскакивала на диване перед телевизором и кричала:

– С первой!

И действительно часто угадывала. А Валдис Пельш смотрел на нее из телевизора, удивленно кивая и восторженно аплодируя. Аня раскланивалась и пела всю песню почти целиком. Она бы спела полностью, но к середине второго куплета из соседней комнаты доносилось неизменное «Анька, заткнись!», и Аня закрывала рот руками, смешно пугаясь.

– Я угадаю эту мелодию с сотого раза. Я угадаю эту мелодию…

Аня встала к столу.

Спасибо еще Женька сделал новое стекло взамен сломанного. А хозяева из Черничных полей дали контакты какого-то «своего» человека, который должен был сделать монтаж.

Стоимость этого монтажа равнялась стоимости Аниной работы.

Аня сдвинула белый ворс ножом и прикатала новый фрагмент. Завтра она пойдет в банк и возьмет кредит, чтобы оплатить монтаж.

Зазвонил телефон.

Она вздохнула, отложила ракель, взяла телефон.

– Да, слушаю.

Звонили из цеха.

– Аня, привет! Ты знаешь, что у нас произошло? Нет? Новости не смотрела? У нас пожар был, поджог… Цех сгорел, все сгорело!

Ане казалось, что у нее нет не только руки, но и рта, и ушей. Она не могла ничего ответить, не могла этого слышать. Почему-то ей показалось, что во всем виноват один только Валдис Пельш. Это он поджег цех. Это он сломал ее витраж. Это Валдис Пельш, сука, поимел Машу и бросил ее беременной. Это он подставил стекло, когда Аня закричала «А-а-а-а!».

В эту секунду Аня хотела только одного: убить Валдиса Пельша.

Но вместо этого она сказала:

– А мои кроссовки тоже сгорели?..

В тот день они решили испечь печенье.

Рука у Ани уже зажила, осталось только несколько небольших шрамов и тугой, каменистый бугор у основания среднего пальца. Он зудел, как беременный живот, но болел уже не очень.

Злосчастный заказ был сдан, но подвальчик пришлось закрыть: средств на его содержание не осталось. Зато Аня стала больше времени проводить с детьми, а заказы выполняла прямо дома, переставив стол в большую комнату. Впрочем, работы было мало. Особенно если учесть сгоревший мебельный цех – его будут отстраивать заново почти год.

На улице стало совсем тепло. Солнце светило вовсю, и Ане словно хотелось соответствовать, поэтому она предложила девочкам испечь печенье. Ее даже не расстраивало, что вчера Влад без предупреждения уехал к маме на выходные.

Они достали цветные формочки, и Ида стала раскладывать их по столу. Ей было три года, она чувствовала себя совсем большой и хотела полноценно участвовать в процессе. Лиля деловито помешивала венчиком тесто. Аня разогревала духовку.

Она достала противень и поставила его на плиту, переставив все кастрюльки на пол. К ним подошел кот и по-хозяйски обнюхал каждую.

– Не мешай, Пух. – Аня отодвинула кота и достала из ящика пергамент для выпечки. Отрезала широкую полосу по размеру противня и аккуратно уложила ее. Обернулась к столу.

– Муки еще подмешай. Стоп! Хватит.

– А можно я? – Ида заглянула в миску.

– Ты сейчас будешь печеньки вырезать.

– Ура! Печеньки вырезать!

Аня замесила тесто, раскатала его, а Ида взяла формочку красного цвета в форме звезды и начала вырубать печенье.

– Первая печенька будет звездой!

Свою первую выпечку Аня приготовила, когда ей было одиннадцать, вместе со Светкой. Это был рулет с вареньем. Она и в тридцать до сих пор помнила рецепт.

– Берете четыре яйца, стакан сахара и стакан муки, немного соды – буквально на кончике ножа, – учила их мама, – и гасите уксусом. Потом все смешиваете – и в духовку. Через двадцать минут достаете, остужаете, промазываете вареньем и скручиваете в рулет. Все!

Это казалось очень просто.

Мама ушла на работу, а Аня со Светкой, которые были на летних каникулах, решили сделать сюрприз и испечь рулет самостоятельно.

– Представляешь, как мама обрадуется! – говорила Светка.

Аня представила и немедленно помчалась к холодильнику за яйцами.

Они быстро замесили тесто, поставили его в духовку, и… в дверь позвонила соседка Лена. Жили они в частном доме, поэтому пришлось выйти во двор и очень долго разговаривать о самых важных на свете вещах. Когда важные вещи закончились, Лена посмотрела куда-то за Светкино плечо и спросила:

– А чего это у вас дым из двери идет?

Аня и Светка ошалело посмотрели друг на друга и помчались в дом. Кашляя и задыхаясь, они кинулись открывать окна. Потом Светка выключила духовку и открыла ее. Из дверцы повалил черный дым, и Аня все махала полотенцем, прогоняя дым в окна.

На противне лежал тонюсенький, совершенно черный прямоугольник, воняющий сажей. Сестры посмотрели на него, потом друг на друга – и расхохотались. И тут же, не сговариваясь, решили скрыть следы преступления, а маме ничего не рассказывать.

Следующие полчаса они стояли у калитки вместе с Леной и весело хрустели горелками. Правда, мама все равно узнала – уж больно воняло после этого происшествия в доме. И почему-то обиделась, что ей немножечко горелок не оставили.

Печеньки вышли вкусные и румяные. Правда, дети еще в процессе приготовления налопались теста, поэтому особо не налегали. Вместо этого они пошли гулять на улицу и долго играли на одной площадке, потом на другой, а потом вообще пошли на дальнюю, с фонтаном. Фонтан давно включили, и Ида, держа Аню за руку, осторожно прохаживалась по высокому бортику. Вернулись уже затемно.

– Ида, не трогай мои волосы!

Лиля недовольно тряхнула головой и хлопнула сестру по спине. Ида заплакала.

– Что у вас опять произошло?

– Она меня бьет! – рыдала Ида.

– Неправда! Если бы я тебя била, ты бы…

– Так! – Аня встала между ними, предупреждая новую драку. – Ты что ей сделала?

– Задела слегка!

– Больно!

– Ты силу-то рассчитывай, – укоризненно сказала Аня. – Она же маленькая.

– А чего она меня за волосы дергает?

– Ида, не дергай Лилю за волосы! И вообще, – Аня строго посмотрела на них, – быстро ужинать!

Быстро у них получалось только драться. Сначала они долго мыли руки, обрызгав друг друга водой: Иде непременно хотелось мыть руки самостоятельно, а Лиле надоело ждать. Иду пришлось переодевать. Потом никто не хотел есть то, что перед ними стояло, и они долго препирались, а в итоге поменялись тарелками. Но и это проблемы не решило: Лиля вдруг осознала, что в Идиной тарелке непременно уже есть ее слюни, и наотрез отказалась есть.

Через два часа они наконец поужинали.

– Лиля, иди умывайся и ложись.

Когда Лиля наконец легла, был почти час ночи.

Аня с радостью последовала бы ее примеру, но Ида никак не желала укладываться. Она сидела за своим маленьким столиком, и медленно ела печеньки. Поочередно погружая каждую в молоко, она медитативно наблюдала, как по ней стекают капли, и долго, с присвистом, обсасывала каждую.

– Ида, заканчивай уже, и пойдем спать.

Ида, увлеченная процессом, и не думала спать. Стекая с печенья, молоко текло по ее пальцам, бежало по ладони, запястью и капало на ногу.

– Ф-ф-фс-с-ф…

– Ида, прекрати.

Этот звук начал страшно раздражать Аню. Голова разболелась, и каждый присвист отзывался тяжелым эхом. Ей казалось, что следующая капля молока станет для нее последней.

– С-с-фс-с-сь…

– Ида…

– Еще одну печеньку… С-с-с-с-фсь!..

– Да чтоб тебя!

Изнемогая от усталости, уже плохо контролируя голос, Аня почти взвизгнула. Словно разбуженный ее криком, вошел Пух и медленно пошел через кухню.

Детский столик для рисования стоял почти в центре маленькой кухни, возле плиты. Ида сидела, сосредоточенно обсасывая очередное печенье, и, наконец, с шумом втянула в себя остаток молока.

– Что ты за свинья? Вся в папочку…

При упоминании папочки Ида встала и улыбнулась. По правой ноге медленно стекала капля молока. Из последних сил сдерживаясь, чтобы не ударить дочь, Аня отвернулась, в бешенстве стукнув ладонью по холодильнику – как раз в тот момент, когда Пух остановился у плиты.

Стукнув по холодильнику, Аня будто нажала на какую-то кнопку, выпускающую наружу всю усталость, всю злость – и не только свою: в ее руке, казалось, сконцентрировалась вся агрессия, копившаяся в доме много лет. И, ударив один раз, Аня больше не могла остановиться и громко, тупо лупила в одну точку, отчего холодильник жалобно задребезжал, а Ида перепугалась и захныкала. Но Аню это только разозлило, и она стукнула еще раз, уже очень сильно, – и остановилась, потому что перестала вдруг чувствовать руку.

Когда кот вдруг кинулся на Иду и вцепился зубами в ее ногу, Аня, застыв в изумлении, разглядывала свою ладонь.

Ида закричала. Аня обернулась. Подскочила и попыталась отцепить кота, но Пух впился в маленькую голую ногу, рыча и дыбясь, и отрываться не собирался.

Тогда Аня взяла его за морду и стала разжимать челюсти руками, но и это казалось почти невозможным: еще несколько секунд клыки были погружены глубоко под кожу, в самое мясо. Ида истошно кричала, из-под пальцев Ани бежала кровь.

Каким-то неимоверным усилием Ане удалось разомкнуть Пуху пасть. В ту же секунду он зарычал, как бешеная собака, и переключился на Аню.

Ей нужно было сделать ровно три движения: взять Иду, развернуться назад, делая шаг, и посадить Иду на диван, чтобы хоть немного обезопасить. Всего три движения. Доля секунды.

Раз: Аня берет Иду за подмышки. Кот впивается в Анину ногу, прорывая штанину.

Два: Аня разворачивается и одновременно сильно трясет ногой. Кот, не разжимая клыков, погружает в нее все когти сразу, и, когда она делает шаг в сторону дивана, ей кажется, что Пух просто заживо ее жрет.

Три: Аня сажает Иду на диванчик, оборачивается и видит разодранную штанину, кровь, забрызгавшую пол, и разъяренную морду кота, готовящегося к прыжку.

Она поняла, что Пух собирается прыгнуть ей на лицо. Заслонив Иду, Аня успела прикрыть лицо руками, и он вцепился в руки, потом отскочил, как мяч, и кинулся снова, уже в плечо, явно пытаясь пробиться к ребенку на диване.

Аня закричала:

– Ида, встань! Встань на ножки и стой!

Больше она сказать ничего не успела, потому что кот снова бросился в лицо, полоснув когтями щеку. Аня тщетно пыталась отразить его атаки, с каждым прыжком получая только новый порез, и совершенно ничем не могла ответить. Увидев, что кот направляется к столу, она залезла под стол и закрыла собой диван. Ида за спиной продолжала кричать. Между атаками были секундные промежутки, и в это время Аня только успевала искать вокруг глазами, за что бы уцепиться. Если бы под столом каким-то образом оказался нож, Аня вонзила бы его в кота. Но ножа не было.

Там не было ничего.

И тут каким-то периферийным зрением Аня увидела белую шаль, лежащую на ящике для овощей. В ту секунду, когда кот расцепил когти после очередного нападения, она быстро протянула руку в сторону.

Но не дотянулась. Пух снова кинулся, кусая ее за шею.

Тогда Аня спружинила всем телом сразу, каждой мышцей, словно сама стала кошкой, – и вскинулась влево, почти подлетев, и схватила шаль – как раз когда кот готовился совершить прыжок на диван.

– И-и-ида-а-а!..

Аня подкинула шаль в сторону кота, видя его прыжок словно в замедленной съемке, в репите, – когда-то в детстве Тая брала ее с собой в театральный кружок, и там показывали сценки в технике репита, где все дети медленно-медленно двигались, дробя каждый поворот тела, каждое движение головы. Аня подкинула шаль в сторону кота, видя напряженные мускулы его ног, которые плавно отпружинили от пола, и тело поплыло вверх – мощно и грациозно. И видела летящую белую шаль, перекручивающуюся в воздухе. Видела, наконец, как кот прижимает уши к голове и на морде дергаются мышцы, обнажаются клыки, и шаль касается его холки, плавно накрывая все его существо.

Он запутался всего на секунду. Но этого было достаточно. Аня быстро соединила концы шали, образовав живой беснующийся узел, и потащила его из кухни, через коридор, мимо маленькой комнаты, в которой – слава Богу! – крепко спала Лиля, через большую комнату, на балкон, и – вниз, вниз, вниз…

У них был второй этаж. Аня знала, что он не разобьется.

Она закрыла балконную дверь, ворвалась в кухню и прижала к себе истошно ревущую Иду.

– Все, все закончилось, тише, маленькая моя, тише…

На правой голени Иды чернел след от укуса, будто обмазанный вишневым вареньем.

Аня обработала и забинтовала рану. Успокоила Иду, и та сразу заснула, продолжая всхлипывать, но постепенно затихла. Аня прикрыла дверь в комнату, вернулась в кухню и растерянно огляделась.

На столике лежал перевернутый стакан, из которого продолжало капать молоко, образуя на полу розовые подтеки.

Влад вернулся на следующий день. Услышав о случившемся, обнял и пожалел Иду. Мрачно покачал головой, глядя на Аню.

Аня пошла в магазин. Огибая дом, она бросила случайный взгляд в сторону.

У дома был высокий цокольный этаж с маленькими окошками – заложенными кирпичами и зарешеченными. Между кирпичной кладкой и решеткой был промежуток.

Аня была уверена, что кот просто сбежал. Но сейчас она увидела его в одном из этих промежутков.

Она подошла к окошку. Пух лежал за решеткой, вжавшись в кирпичи, весь мокрый и трясущийся. От него явственно пахло мочой.

Аня вернулась домой. Взяла его миски. Принесла и поставила рядом с ним, на землю. Постояла и медленно пошла в сторону магазина.

Купив все необходимое, она снова подошла на то же место.

Пух лежал в той же позе. Миски были не тронуты.

Дома она сказала:

– Я не могу вернуть его сюда.

– Естественно, – сказал Влад.

– Но я не могу оставить его там.

Он посмотрел на нее.

– Ну, значит, надо усыплять.

– А может, ты… – Но Влад уже надел наушники.

Аня опустила глаза. Она застыла на какое-то время, а потом медленно встала, взяла переноску и вышла из квартиры.

Подойдя к зарешеченному окошку, она легко извлекла Пуха и без сопротивления усадила в переноску. Он будто знал, куда и зачем его собираются нести.

Аня шла к ветеринарке, не понимая, что это было. Почему так случилось? Ей казалось, что кот просто вобрал в себя всю злость, накопившуюся в доме, всю агрессию, распределенную по кухне густым незримым слоем. Словно на подушечки кошачьих лап налипло что-то черное, овеществленное, вошло в его кровь и овладело сознанием. Словно обитавшей в квартире ненависти нужно было конкретное воплощение – и кот не выдержал. В некотором смысле к моменту нападения это был уже не кот, а эпицентр катаклизма – страшного, превышающего размеры квартиры, почти общечеловеческого.

Аня шла к ветеринарке, не зная, как это будет.

Она не знала, что сначала животному вкалывают инъекцию, после которой отправляют вместе с хозяином в маленькую белую комнатку, где нужно высидеть вместе, с глазу на глаз, какое-то время – минут пятнадцать, может, больше. И там начинают происходить странные вещи, о которых никто заранее не предупреждает. Ни о том, что сначала животное начинает трясти, как в приступе эпилепсии, и оно буквально плачет – из глаз текут крупные, почти человеческие слезы, изо рта вырывается вой, – ни о том, что после этого животное начинает блевать длинной зеленой струей, бьющей в противоположную стену.

– Доктор! Доктор, помогите! Помогите!

К открывшейся двери подошла молодая медсестра.

– Чего вы кричите?

– Что с ним?

– С ним все нормально. Он умирает.

Скоро он успокоится и обмякнет. Тогда медсестра возьмет его в руки, положит на стол и сделает еще один укол, после которого как-то нереально быстро – и совсем навсегда – открытые глаза затянет белой пленкой.

А потом Аня возьмет в руки сумку-переноску, в которой лежит мертвый кот, ставший сразу как-то тяжелее, и будет долго-долго нести его домой. В подъезде она замешкается. Она встанет, глядя перед собой невидящим взглядом, вспоминая еще одну историю от мамы, тоже из детства, как ее любимую собаку съели черви и как детально она помнит песочную насыпь и серую шерсть, кишащую белой движущейся массой.

Аня не решится занести переноску в квартиру и оставит ее под лестницей.

А через два часа придет машина, из которой выйдет совсем юный какой-то паренек в униформе и резиновых перчатках, совсем мальчик, и достанет тело из переноски. Аня заберет сумку и застынет с ней в руках, поразившись, как этот мальчик похож на ее папу в юности, – будто он сошел со страниц папиного дембельского альбома. И он возьмет тело Пуха и понесет куда-то. И Аня побежит за ним с сумкой в руках, чувствуя себя маленькой девочкой, думая, что сейчас она узнает какую-то тайну, что-то самое важное в жизни, сейчас она увидит, куда их всех все время несут…

Мальчик дойдет до припаркованной у соседнего подъезда грузовой машины, крикнет водителю, что снова забыл мешок, и водитель подаст ему что-то черное через окно. Мальчик с папиным лицом встряхнет это одной рукой, и мешок развернется, точно парус, в который Пуха словно завернули, а не бросили.

А потом он сядет в машину и уедет, не попрощавшись.

Аня какое-то время постоит, не шевелясь, а потом пойдет вперед – в ту сторону, куда уехала машина, с пустой черной сумкой в руках.

Она долго идет среди холмов, глядя себе под ноги.

Видит шмыгающих туда-сюда бурундуков с розоватыми от заходящего солнца полосатыми спинками. Видит много разных насекомых: над цветами кружатся бабочки, копошатся на песочном пригорке муравьи, на стволах елей стайками сидят златоглазки.

Она смотрит только вниз – и сама здесь чувствует себя насекомым, только вот не знает, каким именно.

Аня идет долго, не понимая, сколько уже прошла. У нее в руках дорожная сумка, но вес ее неощутим. В какой-то момент она поднимает глаза и видит фантастическую картину солнечного заката.

«Он похож на северное сияние», – думает Аня, но она не уверена, потому что никогда не видела северного сияния, разве что на картинках.

К горлу подступает ком, который ощущается ею как грецкий орех – и по размеру, и по слабому вкусу. И она чувствует, как по ее лицу текут слезы, быстро, неостановимо. Слезы лишают способности двигаться, и она садится, не в силах даже стоять, садится прямо тут, у какого-то обрыва. Смотрит на закатное сияние Тишины и плачет.

Она сидит очень, очень долго, может быть, сорок минут, а может быть, сорок дней – она не знает, но все это время продолжается закат. А когда ее глаза опускаются, она видит вместо оврага глубокое красное озеро, которое уже выходит из берегов.

И Аня понимает, что если сейчас же не остановится, то утонет. Но слезы продолжают литься с ее лица, пока не покрывают целиком все тело.

Рядом с ней, на поверхности воды, плавает сумка и почему-то не тонет. Обессилев от слез, Аня выпускает ее из рук, но сумка цепляется за ее ногу длинными тряпичными ручками и, словно водорослями, оплетает левую лодыжку.

Аня лежит в красной воде, и из ее потрескавшихся губ идут пузырьки воздуха.

Но она продолжает дышать.

Продолжая сравнивать и вспоминать, Аня убеждалась в одном факте.

Трещина образовалась слишком давно, и скоро весь витраж раскрошится на кусочки – это был просто вопрос времени. Возможно ли этого избежать? Она продолжала распутывать цепочку событий, разглядывала каждое звено, понимая, что – нет, нет, и это снова не то. Где же изначальная точка хрупкости, сделавшая ее неправильной и уязвимой? Она возникла задолго до встречи с Яном, до развода с мужем, даже до свадьбы – еще раньше, еще глубже. Несомненно: это было «до». И эта частица – «до» – была частицей музыки, одним из ее воплощений, истоком, ее первичной маленькой нотой.

Да, возможно, Аня просто не заметила, что трещина уже была там раньше. Но имеет ли это значение: это просто стекло – сколько таких уже лопнуло в Аниных пальцах?..

Стекол было бесконечно много. Маленькие тридцатисантиметровые квадраты. Большие сатинатовые образцы. Бронзовые зеркала.

Изредка они бились, тогда Аня приводила мастерскую в порядок, заметала осколки и выносила их на улицу, к мусорному контейнеру. Когда позже она смотрела на совок, ей казалось, будто он возник здесь сам и ниоткуда – он сиял, полный зеркал, отражающих небо и деревья, и было немного жаль опустошать его: словно небо выбрасываешь. И Аня вспоминала, как они с Ксюшей грузили зеркала в старой стеклорезке.

Их было четыреста. Сами по себе зеркала были небольшими: где-то сантиметров сорок на тридцать. Но их было четыреста. Кузов грузовика был заполнен стопками картонных коробок с надписью «Осторожно, стекло».

Они выгружали кузов вдвоем. Ксюша стояла внутри, брала коробки и передавала Ане, а та складировала их на пирамиду для транспортировки стекол.

– Держи!

– Принимаю.

– Держи!

– Беру.

– На!

– Еще!

– Еще немного!

Было много. Когда пирамида заполнялась, Ксюша выпрыгивала из кузова, и они вместе с Аней закрепляли коробки ремнями, а потом везли на склад. От парковки нужно было проехать пять этажей вверх на грузовом лифте. Лифт был старым и постоянно ломался, особенно при перегрузках.

Они вкатывали тележку, и кто-то из них, кто был ближе к выходу, закрывал железные двери, потом сдвигал сложенную гармошкой решетку и закреплял задвижкой.

Иногда лифт сразу начинал движение вверх, а иногда нет – с одинаковой частотой. Например, вверх он идет, а вниз уже нет. Тогда обе вздыхали, одна выходила, спускалась по лестнице на этаж ниже и нажимала кнопку вызова. Лифт приходил, и они спокойно ехали дальше.

Лифт мог не прийти совсем. Это означало, что кто-то на одном из этажей не закрыл решетку. Тогда обе вздыхали глубже, одна оставалась внизу, а другая шла обходить этажи, искать лифт и закрывать решетку.

Иногда лифт застревал, но обычно ненадолго – просто буксовал. Первое время Аня очень боялась застрять и умереть с голоду или описаться, но потом бояться надоело, и она перестала.

За парковкой стеклорезки стоял большой мусорный контейнер, доверху заполненный осколками. Ане нравилось курить возле него и смотреть, как небо отражается внутри, дробясь на миллионы несовпадающих кусков.

Она стояла и курила возле контейнера у новой мастерской.

Было лето, дети на днях уехали с бабушкой к морю на целый месяц. За это время Аня успеет все – и переехать, и обустроиться, и даже немного отдохнуть.

Весной она сдала хороший заказ, который позволил не только выправить материальное положение, но даже арендовать помещение под мастерскую. К тому же ей повезло: оно было недалеко от дома – всего пара остановок на трамвае.

Оставалось выгрузить некоторую мебель, и переезд будет завершен.

Аня посмотрела на совок, полный зеркальных осколков, и ее лицо разделилось на сорок деталей, вмещающих одновременно кусочки неба, солнечных бликов и других таких же обломков зеркал. Зеркальные куски отражались друг в друге, образуя бесчисленные коридоры – лабиринтообразные прямоугольники, напоминающие силуэты тесно сросшегося гаражного кооператива. Аня вглядывалась в совок, словно погружаясь в него целиком, и вдруг разглядела в этом спонтанном скоплении отражений клетчатую структуру, смутно напоминавшую что-то, о чем помнить не хотелось, но не помнить тоже не получалось. Она наступила на совок ногой, чтобы не видеть, – но только окончательно провалилась в зеркальное месиво.

Аня продолжала смотреть на совок, на свою ногу, стоящую сверху, но видела почему-то вместо кроссовки красную лакированную туфлю. Медленно подняв голову, она обнаружила, что контейнер сильно удлинился и размножился, и впрямь образовав ряд гаражных «коробок». Мимо этих «коробок» она каждый день ходит в школу и обратно, а по вечерам прыгает по ним с мальчишками. Ее будто перекинуло обратно в детство, и Аня вспомнила, что надо возвращаться домой, – в школе сегодня и так задержали.

– Из чего же, из чего же, из чего же, – пела Аня, – сделаны наши мальчишки?[33]

И тут же прервала песню смехом, сообразив, как двусмысленно теперь звучат ее слова. Дело в том, что на последнем уроке мама одноклассницы Машки – она у нее была врачом – пришла в класс и объявила, что сейчас расскажет им, откуда берутся дети. Перед этим она раздала всем домашние пирожки с какой-то красной начинкой, брусникой, наверное, – и Машка сама стала красная, как та начинка, после маминых слов.

– Ай, мама, зачем, – закрыла она лицо руками.

Ане, с одной стороны, было жаль Машку, а с другой – ужасно смешно смотреть, как Машкина мама водит указкой по мужскому члену на плакате.

– Пфф, – веселились девчонки. – Она думает, мы не в курсе?

Аня живо вспомнила, как месяц назад – как раз когда ей стукнуло одиннадцать – ее сосед Валька, учившийся в параллельном классе, нашел за гаражами порнографический журнал – сильно потертый и местами рваный. Однако самое интересное сохранилось почти в целости, и всем двором они разглядывали непристойные картинки, громко ржали и подкалывали друг друга, когда краснели. После этого было весело смотреть на анатомические плакаты.

Аня проходила мимо гаражей и уже собиралась повернуть на тропинку, ведущую к дому. Она уже видела большую доску с жестяными почтовыми ящиками, возле которых росла большая рябина. Аня каждую зиму рвала ягоды рябины и ела их – ягоды были горькие и заснеженные, как из морозилки, и хрустели на зубах. А сейчас было тепло, скоро начнутся летние каникулы, и они…

– Дэвичка, – вдруг услышала Аня чей-то голос за спиной. – Дэвичка, ты мне ни поможешь?

Аня замерла, услышав нерусский акцент. В округе было полно нерусских, их еще называли почему-то «чурками», и она их немного побаивалась. Но голос просил о помощи, и она обернулась.

В проеме между двух гаражей стоял очень смуглый черноволосый мужчина.

– Можешь сумку подержать?

Аня растерянно пожала плечами.

– Могу…

Мужчина осклабился.

– Вот спасибо, добрый дэвичка. Ди сюда, ди, не бойся.

Аня подошла. Пи`сать он хочет, что ли, что ему сумку держать надо возле гаражей?.. Он дал ей сумку. Это была обычная клетчатая сумка, с такими мама ездила в Новосибирск за «сувениркой», которую потом на рынке продавала.

Мужчина зашел за гаражи и на какое-то время исчез, а потом крикнул откуда-то из гаражного лабиринта:

– А можешь сюда подойти?..

Аня окончательно растерялась: зачем?.. Но у нее все равно была сумка, а значит, ее нужно вернуть. И она вошла в лабиринт.

Гаражи стояли тесными рядами. Они были сплошь исписаны матерными словами и городскими номерами с женскими подписями. Больше всего было зеленых гаражей, хотя была парочка синих и один коричневый. Он стоял в тесном закутке, в который вели все тропинки – запутанные, расходящиеся во множество концов, – Аня помнила этот гараж, и голос звучал оттуда. «Почему так далеко?» – подумала она, продолжая переступать красными туфлями.

– Дэвичка, ди, ди, я здесь! Я те покажу че-то.

Ане не хотелось, чтобы он что-то ей показывал, но она чувствовала себя обязанной вернуть чужую вещь. Сумка была тяжелой, но она продолжала ее нести.

– Дэвичка! – снова позвал голос, и ей вдруг показалось, что звучит он как-то иначе, странно звучит – ниже, более хрипло и как будто с примесью рычания – словно принадлежит не совсем человеку. И действительно: она услышала совсем близко какое-то булькающее дыхание, как будто рядом бежала большая собака. Тогда Аня испугалась. Она бросила клетчатую сумку на землю у какого-то гаража и побежала обратно, но наткнулась вдруг на гараж, который по ее представлениям был совсем в другой стороне – как он оказался здесь? Аня почувствовала себя запертой в гаражах, как в жестяном почтовом ящике, от которого потеряли ключ. Она все время бежала по разным тропинкам, слыша за спиной тяжелое дыхание, но постоянно натыкалась на сумку, возвращаясь на то же место. Ни одна из тропинок не выводила ее наружу, и Аня начала задыхаться от усталости и испуга. Она резко взяла влево и наткнулась на что-то мягкое.

– Закрой глаза, дэвичка, – приказал грубый раскатистый голос. – Я че-то те покажу.

Аня обмерла от ужаса и крепко зажмурилась, словно от этого могла просто исчезнуть и не существовать совсем. Она услышала какое-то движение, а потом почувствовала, как что-то взяло ее за руку и повело руку вверх, а потом куда-то опустило ее ладонь.

– Как думаешь, че это?..

Аня ощупала предмет. Он был склизким и покатым, как лизун, с которым любили играть все ее друзья, и даже она сама – особенно если бросить его в стену и смотреть, как медленно он сползает, оставляя влажный след.

– Это лизун, – с недоумением ответила Аня.

Голос хрипло, гортанно засмеялся.

– А-у, ты угадала. – Владелец странного предмета заговорил еще более хрипло. Примерно так говорило Чудовище в диснеевском мультике. – А знаешь, для чего делают лизуны?

Она начала было что-то говорить, но на полуслове ощутила, как в ее рот входит что-то твердое и громадное. Аня дернулась назад, но поняла, что не может пошевелиться, и только чувствовала, как что-то само шевелится у нее во рту. Она закашлялась и стала задыхаться, ее затошнило, и она изо всех сил стала лупить держащее ее существо ладонями.

Оно отпустило ее и сказало:

– Открой глаза.

Аня открыла глаза и отшатнулась, с трудом удержавшись на ногах. Перед ней возвышался огромный, словно гора, черный бык с телом человека. Над его лбом нависали черные витые рога с острыми концами, которые возвышались над гаражами, заслоняя солнце. У него были маленькие красные глазки, а из оттопыренных ноздрей шел едкий дым. Тело его было покрыто шерстью, а внизу живота болтался несообразно маленький член, из которого на землю капало что-то белое.

Аня скорчилась, схватившись за живот и глядя на свои ноги. И тут она увидела, что на ее туфли – на ее прекрасные новые туфли, которые только недавно привезла из Новосибирска мама, – попало это, что-то белое, и красная лаковая поверхность сразу полопалась и покрылась черными трещинами. Аня попятилась назад – мимо гаражей, мимо рябины, мимо почтовых ящиков, но гаражи продолжали обступать ее со всех сторон, даже когда она переступила порог дома.

Она сразу легла.

– Ты чего такая бледная? – спросила мама.

– Нас сегодня пирожками в школе угощали. Наверное, они были просроченными. Сделай мне, пожалуйста, марганцовки, меня тошнит.

Аня отдернула ногу, подняла совок и выбросила его в контейнер вместе с битыми зеркалами.

– Что это?

Аня задрала подбородок и увидела черные скалы с красноватым отливом. Местами виднелись сломы породы, и тогда было видно, что изнутри камень радужный, как бензиновая лужа.

– Это Острые скалы, место рождения Чистого ветра. Патш в дул[34].

Они стояли на высоком холме, являвшем собой границу между степью и горами. Ян поднял руку, указывая направление, и Аня пригляделась. Внизу росли какие-то уродливые сухие кустарники с длинными острыми шипами. На некоторых из шипов, словно нанизанные на шпажку, висели птицы и мелкие животные. Еще там были люди. Мертвые. Много мертвых тел: совсем недавно убитые, еще истекающие кровью, и просто голые скелеты.

Аня вскрикнула, зажав рот руками.

Ян достал что-то из кармана и протянул ей. Она взяла и увидела маленький круглый камешек, черный и радужный одновременно.

– Это обсидиан. Застывшая вулканическая лава. Носи его при себе, он будет защищать тебя, когда ты здесь.

– А когда я там?..

Ян бросил на Аню быстрый взгляд и отвернулся. Он долго смотрел на черные скалы, а потом сказал:

– Когда-то из обсидиана делали первые люстра[35].

Аня пригляделась и различила в радужной поверхности собственный глаз.

– А до этого – бронь до складаня офяр[36]. Потому что они острые на сколах… Как стекло. Очень прочное стекло.

– Это здесь ты избавляешься от злости?

– Так.

Ян постоял еще немного, глядя вниз, а потом резко развернулся, схватив Аню за руку.

– Ходьжьмы стонд[37].

Они уходили, и Аня старалась не оборачиваться, но все равно продолжала видеть радужный слом и окровавленные серые шпажки. Она погладила камень и положила его в боковой кармашек сумки.

– По одной из легенд, этот камень появился после войны между индейцами и бледнолицыми. Индейские жены так много и так горестно плакали, что каждая кропелька[38], опаленная горем, мгновенно застывала черным камнем.

– Тогда откуда эти скалы здесь? Ты же говорил, что тут нет женщин?

– Это кропельки птакув[39], – сказал Ян и как-то делано рассмеялся. – Говорю же, застывшая лава.

Заметив трещину на стекле, Аня не вспоминала детство.

Она вспоминала совсем другое: холодный, дождливый июль прошедшего лета. Прошедшего только полгода назад – полгода, вместившие десятилетия. В этом июле она отправляла детей к бабушке, чтобы спокойно завершить переезд в мастерскую. Чтобы, завершив переезд, неожиданно услышать звонок телефона, который перевернет весь июль, все лето – всю жизнь.

Несмотря на то что Клавдия Григорьевна постоянно твердила, что они вот-вот опоздают, на вокзал приехали на полчаса раньше. Они стояли под табло прибытия и отправления поездов, ожидая информации. Ида носилась от чемодана к чемодану, Лиля стояла, хмуро глядя на железную дорогу. В руках она держала кофр.

– И зачем только мне с собой скрипка? Какой дурак будет играть на море? – недовольно ворчала она.

Но вот поезд прибыл, и они пошли искать свой вагон.

Аня обняла Лилю.

– Занимайся, пожалуйста.

– Ладно, – буркнула та.

– Мамочка, – дернула Аню за рукав Ида, – а можно я все-таки буду чуть-чуть скучать?

– Ой, перестань, время быстро пролетит, – сказала Клавдия Григорьевна Иде, выразительно глядя на Аню. – Все, маме пора.

Аня вышла из вагона и махала детям перед окном их «плацкарта», вспоминая их со свекровью знакомство.

Оно состоялось через полгода после арбажской свадьбы – той самой, где Аня на Новый год свалила елку на главной площади. В июне Влад встретил ее на вокзале и повел домой – знакомить с мамой.

В промежутке между январем и июнем они не виделись. Сначала она вообще не хотела говорить ему про беременность, смутно предчувствуя, какой может быть их совместная жизнь. Но ее мама сказала: попробуйте. И ему так же сказала. А он ей:

– Ну, ладно, Марь Дмитриевна, будем попробовать.

И они стали пробовать.

Тогда Влад посмотрел на Анин живот, присвистнул и повел ее по улицам Арбажа. Идти было недалеко. Возле дома он остановился и сказал:

– Слушай, тут бабки сидят. Давай я пройду впереди, а ты за мной.

И пошел вперед.

Аня застыла на месте, не веря своим ушам.

Сделав несколько шагов, он обернулся, остановился, подумал и сказал:

– Ладно, пошли вместе…

Бабки сопроводили их тяжелыми взглядами.

Клавдия Григорьевна ждала на кухне. Она была высокой и плотной, с абсолютно прямой спиной. Рыжие волосы уложены в аккуратную прическу. Она посмотрела на Аню оценивающе, подняла бровь и сказала:

– Ну и где вы будете жить?

Аня задохнулась на секунду, но быстро взяла себя в руки. Посмотрела на Влада, ища поддержки, но он отвернулся и стал наполнять чайник.

– Квартиру снимать…

– В Москве?

– Конечно…

Аня растерянно моргала. Почему она должна отвечать на эти вопросы одна?..

– Я там уже снимаю, – добавила она.

Она жила в Москве уже почти год. Хотела поступить в Щепкинское училище, но срезалась на втором туре. Возвращаться в Северск ни с чем было стыдно, и она осталась, устроившись работать в цветочный магазин.

– Хорошо, что не здесь. Ладно, пейте чай, я пойду.

Клавдия Григорьевна вышла из кухни и закрыла дверь. Живот у Ани стал колом, и она поморщилась, приложив к нему руку.

Где-то глубоко под ее рукой рос большой цветок. Аня старалась не видеть перед глазами фигуру будущей свекрови – и только повторяла про себя, неслышно шевеля губами:

– Лилия. Лилия. Лилия.

Аня приложила руку к животу и прислушалась. Кажется, цветок сегодня вел себя очень тихо, лепестки Лилии не бились, не рвались наружу. Она гладила живот и тихо говорила:

– Тише, девочка, тише, еще немного…

Ей казалось, что внутри нее не одна Лилия, а по меньшей мере целый куст, на котором, как помидорки, растут младенцы. Потому что разве может живот быть таким огромным, если внутри только один ребенок?

В последние месяцы ей было сложно ездить в транспорте, но сегодня оказалось вполне терпимо. За час езды на электричке тонуса не было ни разу. Аня чувствовала себя хорошо, смотрела в окно и ела мороженое, которое Влад купил ей у проходящего мимо продавца. Был август, и жара стояла ужасная. Именно поэтому, когда Влад предложил Ане поехать вместе в лес, она согласилась. Женька запоздало праздновал получение диплома – планировались шашлыки и небольшая пирушка. В лесу все-таки прохладнее и легче, чем в городе. Аня ехала и облизывала мороженое, и воображение рисовало ей глянцевую картинку симпатичного домика на лесной опушке.

– Приехали, – объявил Женька, и они вышли из вагона. Влад подал Ане руку, и она тяжело опустилась на землю.

– Сейчас нам придется немного прогуляться через лесок, вон туда, – махнул куда-то Женька, показывая направление.

Все пошли. Влад по дороге срывал для Ани ягоды брусники и мелкие цветочки, стараясь отвлечь ее от дороги, но она все равно быстро начала уставать.

– Тяжело как-то… – сказала она и остановилась, опершись рукой о березу. – Долго еще?

– Да ерунда! – весело сказал Женька. – Час от силы.

Аня посмотрела на него круглыми от ужаса глазами:

– Сколько, сколько?..

Женька смутился и пожал плечами.

– Ладно, – сказала Аня. – Только давайте не будем бежать, а то если я начну здесь рожать, акушерами будете вы.

Она была уже на девятом месяце, но пока симптомов приближения родовой деятельности не было ни разу.

Все согласились и пошли медленней. Аня грузно переваливалась, поддерживаемая с двух сторон, но твердо шла.

– Вот мы и пришли!

Внезапно Женька объявил конец похода и указал рукой на некую полянку. Полянка действительно была совершенно лесной и, несомненно, солнечной, но никакого домика на ней не было.

– Что-то я не поняла, – тихо сказала Аня. – Женя, а где дом?

– Вот! – Женька протянул руку в сторону старенького вагончика, рядом с которым громоздился кособокий мангал. – Пока только времянка, зато потом что будет! Ну, давайте же жарить шашлыки!

Но, прежде чем доставать мясо, они достали водку и начали разливать.

Аня подошла к вагончику и вошла внутрь.

Внутри стояла ржавая койка, стол и стул. Вокруг стола роем вились мухи и комары. Она постояла, глядя на это, а потом повернулась к Владу с Женькой и сказала:

– А можно я домой пойду?

– Анька, да ты что! Сейчас шашлыки сделаем. Ты сиди, отдыхай…

Женька действительно встал и начал суетиться. Аня села, и ее тут же облепили комары. Нанизав один шампур, Женька отвлекся на следующий тост. Разжигать угли пока никто не торопился.

Аня смотрела вокруг с каким-то отчаянием и чуть не плакала. Она вышла и пошла прогуляться. Нагибаться за ягодами было тяжело. Влад с Женькой пили водку. Через полчаса она набралась решимости и подошла к Владу.

– Владик, милый, я не против, чтобы ты оставался здесь. Но пожалуйста, отведи меня обратно на станцию, я хочу домой.

– Зачем тебе домой? Смотри, какое тут солнце, цветочки вокруг…

– Но вы сидите и пьете, а мне что делать?

– Скоро шашлык будет.

– Не скоро, Влад, и ты прекрасно об этом знаешь. А когда будет, начнет уже темнеть. И возвращаться по темноте будет сложно. А ночевать я здесь не останусь.

– Почему? Там же есть кровать?

На лице Влада застыло выражение искреннего недоумения.

– Потому что я не хочу.

Он встал и взял ее руки в свои.

– Ну, я прошу тебя, давай останемся.

Аня отняла руки и твердо повторила:

– Я не хочу.

Он снова потянулся к ней.

– Пожалуйста, давай останемся, вот увидишь – будет здорово!

– Не будет, Влад. Мне нужно домой.

– Глупости! Посмотри…

– Нет, дорогой, это ты посмотри, – она опустила глаза к животу. – А что будет, если я начну здесь рожать, ты не подумал? Это же глухомань, сюда никакая «Скорая» не доберется!

– Ты себя просто накручиваешь, – сказал Влад, а потом крикнул, обернувшись, Женьке: – Да, иду, наливай!

Аня хлопнула себя по лбу. Она подошла к Женьке.

– Жень, ну ты же разумный человек. Ладно, Влад, наверное, напился уже… Но ты! Ты ведь – понимаешь?..

Женька мотнул головой. Видимо, он чувствовал себя виноватым.

– Проводишь меня до станции?

– Конечно. Пойдем. – И, повернувшись к Владу, добавил: – Я скоро, ты разожги пока угли.

Но Влад был не согласен.

– Эй-эй-эй, подождите! Вы тут уже сами все решили, да? Без меня, да? Черт с тобой, Анька, пошли.

Он резко крутанулся на месте и пошел в сторону выхода с поляны. Аня вздохнула с облегчением. Женька какое-то время плелся с ними рядом, но Влад, видимо, смирился, и Аня отпустила Женьку.

– Дойдем уже, ладно, спасибо…

Женька обнял ее, попрощался и ушел.

Какое-то время они шли спокойно, но спустя каких-то пять минут Влад будто с цепи сорвался.

– Ань, ну вот зачем тебе домой? Давай вернемся, а?

Аня продолжала идти вперед.

– Ань, чувствуешь запах?.. М-м-м, это Женька, наверное, уже шашлыки поставил! Ты же хотела шашлык?

Аня молча продолжала идти.

Тогда Влад схватил ее за руки и начал тащить обратно.

– Пойдем назад! Тебе понравится! Там… Там…

– Отцепись от меня! – закричала Аня. – Ты делаешь мне больно!

– Тогда будь умницей, и давай вернемся.

Аня застыла, не понимая, как еще можно достучаться до сознания этого человека. Она встала на месте, опустив руки, чувствуя, как живот становится каменным от напряжения, как такими же каменными становятся руки, а ноги, наоборот, – ватными. Ей показалось, что она сейчас упадет, и она присела на какой-то пень, тяжело дыша, посмотрела на Влада и тихо сказала:

– Уходи. Сама дойду.

– Да пошла ты, – ответил Влад, и вдруг развернулся и пошел назад.

Он уходил от нее, ни разу не обернувшись, а она сидела на этом пне, будто срубленная часть ствола, готовящаяся к падению на землю.

Но потом она встала и пошла вперед по направлению к станции.

Она смутно припоминала дорогу и старалась сохранять спокойствие, только иногда прислоняясь к деревьям, чтобы отдышаться.

Через какое-то время она дошла до узкой дороги и остановилась, услышав шум мотора где-то позади. Показался автомобиль, и она подняла руку.

Был уже вечер, начинало темнеть и холодать, поэтому Аня надела легкий широкий плащ, удачно скрадывающий живот. Машина остановилась, там сидели мужчина и женщина, они согласились подвезти ее.

– А как вы тут вообще оказались? – с недоумением спросила женщина. – Здесь вообще не безопасно, бродячие собаки шастают…

Аня закатила глаза. Живот сводило, дышать было тяжело. Она что-то ответила и внезапно осознала, что у нее не было при себе денег – кошелек остался в рюкзаке у Влада. Она опустила глаза и попросила у женщины денег на электричку.

– Случилось у тебя чего? – спросила та, протягивая Ане купюру.

Аня молча кивнула, поблагодарила и вышла из машины.

– Боже, сколько здесь цветов.

Воздух был настолько насыщен пыльцой из всевозможных растений, что даже есть в каганате почти никогда не хотелось. Эти ароматы не раздражали и не вызывали аллергии, хотя обычно Аня не любила такой концентрации сладких запахов, особенно после работы в цветочном магазине. Здесь ароматы были иного рода. Они были питательными, будто, просто вдыхая воздух, Аня откусывала большой кусок яблока, когда смотрела на север, или груши, если на юг.

Пройдя немного вперед, она увидела небольшое озеро в форме сердца. Озеро было сверкающим под солнцем и безупречно голубым, и со всех сторон на километры вперед оно было окружено цветами. В основном лилиями. На берегу сидел Ян.

– Я долго ждал.

– Прости. Я засмотрелась на птиц.

– То чебе[40].

Ян протянул ей охапку разноцветных лилий. Многих сортов Аня никогда не видела раньше – например, она даже не предполагала, что лилии могут быть шоколадных или брусничных оттенков. Она улыбнулась Яну, приняла цветы и начала сплетать их между собой. Венок получался очень красивым.

Когда она закончила, то просто бросила венок в воду.

– Правда, он будет плавать здесь всегда?

– Так, – ответил Ян. – Здешние цветы никогда не вянут, особенно если погружены в воду. Ты заметила, какой формы это озеро?

– Конечно.

– Это лучшая валентинка.

– Да. Это правда.

Начать делать часы было спонтанной идеей. Первые Аня сделала еще год назад, когда только-только окончился ремонт и ожидался монтаж новой кухни. Она решила, что циферблат будет расположен прямо в фасаде, спроектировала эскиз и попросила Стаса сделать в стекле отверстие.

Работать вертикально было не очень удобно. Аня тогда закрепила бумажный шаблон с внутренней стороны стекла и приступила – выбрала пленки, определилась с лентой. Сам часовой механизм крепится в последнюю очередь, когда витраж уже готов. Все получилось: часы действительно работали.

Аня тогда села напротив фасада и с замиранием сердца смотрела, как движется красная секундная стрелка, как она достигает двенадцати – и минутная стрелка делает один шажок. Это было сродни чуду – теперь витраж был живым механизмом, сердцем которого являлась обыкновенная батарейка.

Такое же чудо она ощущала, когда сквозь витраж проникал свет и окружающие предметы меняли свои очертания и оттенки. А если там был хотя бы один маленький фацетик, особенно круглый, – стена становилась радужной. И эти моменты радости оправдывали собой все: и порезанные пальцы, и финансовую нестабильность, и сложности общения с клиентами.

Теперь, когда эти элементы соединились – априорное чудо цвета и механическое движение жизни, – работа обрела свой новый, совершенный смысл.

Когда-то Аня пробовала заниматься бижутерией из полимерной глины. Надолго ее не хватило – быстро надоело, но именно тогда она впервые смогла поймать это ощущение чуда. Заготовка для серег выпекалась в духовке, как печенье, а потом Аня ставила ее остывать, и в это время брала шприц без иглы и три емкости. В первой емкости был компонент «А», во второй – «Б», а в третьей компоненты смешивались в строгой пропорции два к одному, образовывая готовый раствор эпоксидной смолы. Тогда она набирала в шприц раствор и капала на заготовку серьги. И вот этот момент, когда капля растекалась по глиняной поверхности – идеально ровно, выпукло и прозрачно, образуя собой подобие стеклянной линзы, – был волшебным.

Волшебство сродни этому было, когда в детстве учитель музыки показал Ане, где на клавиатуре фортепиано расположена нота «до».

– Смотри. Определить проще всего по черным клавишам. В начале октавы их две, потом промежуток, и после еще три. Там, где две черные клавиши, первая из них – «до-диез», или «ре-бемоль», это одно и то же. А белая клавиша перед «до-диез» – и есть «до». Поняла теперь?

Аня не просто поняла, она будто увидела их все. Она могла теперь охватить одним взглядом всю клавиатуру разом, и в каждой октаве видела «до», и слышала ее звучание, и звук перебрасывался через октаву, являясь вновь, но уже иначе. Аня помнит, как задохнулась от восторга, как все фортепиано запело и зазвучало без чьего-либо участия. Она словно поняла все и обо всем, и уже навсегда.

Но все-таки это было чудо иного порядка. Волшебство музыки величественно, но – не вещественно, и Аня никогда не могла признать своей причастности к нему до конца. Делая что-то собственными руками, она словно ощущала незыблемость существования. Эти серьги, застывающие стеклянными линзами, и эти часы, которые идут – идут по-настоящему! – их сделала она, Аня.

Поэтому, когда знакомый стекольщик предложил ей забрать заготовки под часы с небольшим браком, она, не раздумывая, согласилась.

Их было тринадцать. Тринадцать круглых отшлифованных стекляшек с отверстием по центру. Небольшой брак не имел значения для тренировочных образцов.

Аня стояла, прорисовывая циферблат на шаблоне в своей новой мастерской, когда вдруг услышала звонок телефона. От неожиданности у Ани дрогнула рука, и красный маркер перечеркнул шаблон. Она чертыхнулась и взяла трубку. Звонил Дима.

– Привет, Анютка! Как дела?

– Да отлично. Часы решила делать. Вот стою делаю.

– Ух ты, здорово. Под заказ?

– Нет, пока тренируюсь просто.

– Значит, время свободное есть?

– Ну, в принципе, есть. А что такое?

– Я тут на фестиваль один скоро еду, от вас недалеко, в Подмосковье. Хотел снова гитару у тебя попросить…

– Да без проблем. Бери, конечно. А что за фест?

– «Ми-стерео». Слышала о таком?

– А, кажется, да. Давно хотела там побывать.

– Ну бери детей да поехали.

– А дети как раз к бабушке уехали, вчера буквально, так что я совершенно свободна! Когда это будет?

– Четвертого июля.

– Послезавтра, что ли, уже?

– Ну да. Сможешь?

Аня подумала, посмотрела на циферблат и сказала:

– Поехали.

Дима приехал рано: нужная электричка отправлялась через час. Они решили пока выпить пива и устроились на скамейке недалеко от вокзала.

– Ну рассказывай. – Дима открыл Ане пиво и протянул бутылку.

– Да чего тут рассказывать. Развелись. Ремонт сделала.

– Да ладно? – Дима подавился пивом. – Вы же такой офигенной парой были, Влад – отличный мужик! Ну, не без недостатков, конечно, но чтобы развод…

Аня глотнула пива и перевела разговор на другую тему.

Как только они сели в электричку, разразилась гроза. Аня и Дима хмуро смотрели за окно.

– Да уж, поставить палатку будет проблематично.

– Ну, может, это ненадолго. К ночи просохнет…

Когда они вышли из вагона, дождь уже перестал. Но под ногами хлюпало, и у Ани очень быстро вымокли кроссовки. Вдоль путей росли высокие люпины, совсем мокрые после дождя, и, когда Аня шла тропинкой сквозь заросли, ей казалось, что она принимает душ. Лавины воды затопили все дороги.

Но когда Аня с Димой дошли до «Ми-стерео», их накрыла другая лавина: со всех сторон звучала музыка. Аня застыла на какое-то время, не в силах пошевелиться, чувствуя себя связанной мелодическими риффами, доносящимися с пятнадцати разных сцен.

Она была раньше на подобных фестивалях, но никогда не принимала в них активного участия: ее вокальная карьера закончилась слишком быстро.

Аня стояла, даже не чувствуя, как ноги медленно затягивает жидкая глина. Она закрыла глаза, воспринимая все звуки сразу, разделяя их в голове на партии и отдельные голоса. Она стояла, живя в каждой из пятнадцати разных мелодий одновременно, везде и при этом нигде.

Она вспомнила все.

С Таей они дружили с детства – и в семнадцать лет вместе приехали из Северска, уверенные, что обе поступят. Светловолосые и светлоглазые, они все время что-то вместе пели. Тем же они занимались и до этого – ходили в одну студию вокала. Тая, правда, еще и в театральный кружок ходила, наверное, потому и поступила в «Щепку».

Когда Аня «срезалась» на втором туре, ее выселили из общаги, где они уже поселились вместе с Таей. Они, конечно, продолжали дружить, но все больше по телефону: обеих затянула жизнь – учеба, работа… А потом Аня родила, и несколько лет они не виделись совсем. Точнее, четыре года – пока совершенно случайно не встретились в центре Москвы.

Они зашли в ближайшее кафе, заказали себе по пиву, и вдруг Тая увидела какого-то знакомого.

– О, это же Раскольников! Я вас сейчас познакомлю.

– Раскольников? Серьезно?.. Вот это фамилия…

Тая рассказала, что Раскольников – ее преподаватель по хореографии в «Щепке». Что зовут его Леня, но все обращаются только по звучной фамилии. А он, собственно, и не против.

Раскольников оказался невысоким стройным молодым человеком с бритой наголо головой. Он постоянно улыбался.

– Привет, дорогая!

Они с Таей обнялись, и Ане стало неловко, но не прошло и секунды, как Раскольников обнимал уже ее. Через какие-то десять минут они болтали обо всем на свете, словно знали друг друга всю жизнь.

– Ну рассказывай, чем занимаешься, – попросил он Аню.

– Цветы продаю.

– Да не слушай ты ее, – перебила Тая. – Она знаешь, как поет круто!

– Ой, – смутилась Аня, – да это было-то – так, недолгое увлечение…

– Как интересно. – Раскольников прищурил серые глаза. – А записи увлечений остались?

– Так, есть парочка…

– Вышлешь?

Они нашли друг друга в «ВК», зафрендились, и Аня скинула ему три записи.

Эти записи она сделала еще во время поступления, когда спонтанно подпела Владу в его группе. Группа называлась «ПинтаТоника» и просуществовала недолго. С Владом она тоже в общаге познакомилась.

Они с Раскольниковым посидели немного и разъехались по домам.

А на следующее утро Аня получила смс:

«Послушал твои песни. Еду покупать новую гитару».

«Зачем?» – удивилась Аня.

«Ну, вдруг ты приедешь ко мне в гости, а у меня гитары нет».

Дима с Аней нашли свою поляну на «Ми-стерео» не сразу. Зато встретили по пути кучу старых друзей.

– О, Анька, привет!

Аня услышала знакомый голос, обернулась и глазам не поверила: это была Ольга. Дима ушел вперед, потом повернулся, и Аня сделала знак рукой – мол, не жди, я тебя найду.

Когда-то Ольга была флейтисткой в «ПинтаТонике». И с тех самых пор они не виделись.

– Олька, привет!

Они с жаром обнялись, а потом Ольга рассказала, что работает на местном передвижном радио.

– Давай я тебя в эфир поставлю!

– Да ты что, я сто лет не пела!

– Ты одна приехала?

– Нет… Вообще-то с музыкантом…

– Ну и в чем проблема? Порепетируйте и шуруйте сюда. – Она посмотрела эфирную сетку. – Так… Правда, время осталось только ночное. В два часа приходите.

Аня была совершенно огорошена. Надо же, еще вчера у нее не было музыканта, а сегодня – эфир на радио… Чего еще ожидать от этого странного дня?

Ночью они с Димой пришли к радиорубке.

– А у нас все откладывается! – извиняющимся тоном сказала Ольга. – На полчаса примерно. Сейчас перед вами еще Ян Мирский играет.

Аня посмотрела на импровизированную радиосцену. Она когда-то слышала про этого польского актера и музыканта, но никогда особо им не интересовалась. Однако сейчас в ней что-то перевернулось: настраивающий гитару Ян вдруг посмотрел ей прямо в глаза, и Аня увидела, что его глаза – разные, и почувствовала себя очень странно. Один его глаз был карим, а другой – зеленым, и зеленый был того же оттенка, что у нее. Словно одна половина его лица была зеркалом, в котором отразилась вся ее жизнь – и прошлая, и будущая, огромной трещиной разделенная на «до» и «после».

Раскольников любил крепко выпить.

Когда Аня пришла к нему впервые, с порога он вручил ей бутылку водки и сказал:

– Пей.

Она захлопала глазами, хлебнула и закашлялась.

– Проходи. Танцевать умеешь?

– Нет…

Аня совсем растерялась. Вид у Раскольникова был решительным и немного даже агрессивным.

– Тогда пой.

Он протянул ей гитару. Она взяла ее в руки и виновато произнесла:

– Но я не умею играть…

– Опять не слава богу! – Раскольников рассмеялся. – Тогда на, выпей еще.

– Но я не хочу пока больше…

– Пей давай.

Аня хлебнула еще раз.

– А теперь пой. Знаешь эту песню?

Он взял несколько аккордов, и Аня узнала мелодию и запела. Раскольников подпевал, стало легко и весело. В порыве веселого любопытства Аня сказала:

– А научишь меня танцевать?

Раскольников хмыкнул и вдруг захлопал в ладоши, чуть подпрыгивая на месте.

– Досэ-уно-и-дос-трэс-кватро-и-синко-сэйс-сьетэ-и-очо-нуэвэ-и-дьез-онсэ-досэ… Компа́с! Повторяй!

– Досэ… Уно… Дос…

Аня неловко перебирала ватными после водки ногами и пыталась повторить замысловатый ритм.

– Не, ну что ты хлопаешь? Еще раз. Компа́с!

– Ой, у меня не получается…

– Первый и четвертый счет безударные. Компа́с! Хлоп, хлоп, хлоп!

– Хлоп, уно-дос …

– Нет! Еще раз!

В бессилии Аня опустилась на стул. Раскольников опустился перед ней на колени, посмотрел ей в глаза и очень жестко произнес:

– Чтобы никогда – поняла? – никогда не просила меня научить тебя танцевать, если не хочешь этого на самом деле. Поняла? Ты поняла?

Аня испуганно закивала.

– А теперь давай петь. Через месяц у нас концерт в «Запаснике». Я договорился.

Аня застыла от изумления, а потом улыбнулась и сказала:

– У меня день рождения через месяц.

– Значит, старайся.

Ольга включила микрофон и сказала:

– Раз-два-три, меня слышно?

– Есть контакт, – отозвался толстый звукорежиссер, – настраиваем Яна. Поиграй чего-нибудь.

Ян взял в руки гитару и стал играть. Ему подыгрывал на каком-то этническом барабане сидящий рядом музыкант – рыжий, с диковатым взглядом.

Когда Ян склонялся над струнами, немного развернув голову в профиль, на его лице резко проступали скулы и лицо оживало.

Ольга начала программу, они попели песни и провели интервью. Аня сидела и внимательно слушала. Что Ян живет в польском городе Белосток, где у него жена и четверо детей. Что иногда занимается лошадьми и ходит под парусом. Что от избытка сил часто сам себе шьет костюмы и делает некоторый реквизит типа стрел. Снимается часто, в том числе в качестве каскадера, и больше всего любит съемки с участием детей – своих в том числе.

– Мне как будто мало собственных детей, и все время хочется еще и еще! – смеялся Ян. – Вот скоро, например, снимаем детский фильм про ковбоев и краснокожих. Там детей будет прямо много. Аж двенадцать.

– Бледнолицым будут скальпы снимать?

– Ну, я рассчитываю остаться в живых, – улыбнулся Ян. – Мне еще осенью новый альбом записывать. Ибо без музыки я превращаюсь в безликую тень.

– Слушай, – сказала Ольга, меняя тему. – А вот ты ходишь под парусом. На больших кораблях?

– На разных.

– А женщины у вас на борту бывают?

– Ну конечно. Ты не в курсе, откуда пошла байка про плохую примету, связанную с женщиной на корабле? Да там раньше просто сортиров не было, и все матросы срали за борт. Сейчас с этим все в порядке. Хотя без женщин, конечно, все равно проще.

Когда Ян отыграл свою программу, он уступил место Ане. Сам же встал напротив, раскуривая трубку.

Ольга объявила в микрофон:

– Сегодняшняя география поражает воображение! Только что мы, можно сказать, побывали в Польше, а сейчас перенесемся в Сибирь, потому что именно там, в маленьком городе Северске, родилась наша следующая гостья – Анна Самарцева. С ней рядом – блюзмен из Перми, Дмитрий Михов. Может быть, сразу начнем с песни?

Аня стала петь, закрыв глаза, – а когда открыла, увидела, что Ян, стоящий напротив, растерянно смотрит на нее. Сначала он застывает с открытым ртом, а потом, будто спохватившись, просто улыбается, – и Аня, продолжая петь, тоже улыбается. И у нее возникает ощущение, что поет она только для него, что он – ее единственный слушатель, единственный зритель. Единственный человек, который слышит ее по-настоящему.

Утром Аня вышла из палатки и нашла Диму, сидящего у костра и уже выпивающего с какими-то музыкантами. Яна среди них не было.

«Ну конечно, – думала Аня, – а с чего бы ему здесь быть? Мы ведь даже не знакомы».

Она умылась, съела что-то на завтрак и ушла бродить по территории фестиваля. Всюду были костры, площадки, палатки, сцены, лотки с товарами и люди, люди, люди – сотни и сотни людей. Аня прошла чуть вперед и увидела небольшую поляну, на которой стоял, разминаясь с мягким тренировочным мечом, юный воин. Заинтересовавшись, Аня подошла к нему ближе.

Воин был стройным, смуглым, с восточными чертами лица. Крепко стоя на земле босыми ногами в красных шароварах, он извивался, подобно змее, поочередно делая выпады вперед руками и ногами, будто сражаясь с невидимым врагом. И его сражение напоминало замысловатый танец, а сам воин был похож на Аладдина из диснеевского мультика.

Она стояла как завороженная, любуясь сильным молодым телом. Воин улыбнулся Ане и продолжил тренировку.

С Раскольниковым репетировали каждый вечер. Днем Аня работала в цветочном, а у него были занятия в «Щепке». Однажды, когда у Ани выдался выходной, она решила сходить посмотреть на его уроки со студентами.

– О, заходи давай, – пригласил Раскольников Аню в свою раздевалку. – Хочешь выпить?

– Не, не хочу.

– Ну как знаешь, – сказал он, достал из шкафа непочатую бутылку коньяка, открыл ее и залпом выпил полбутылки.

Если бы Аня не стояла в этот момент рядом, не чувствовала запаха коньячных спиртов, не видела, как льется в его горло коричневая жидкость, – она ни за что бы не поверила, что он выпил хоть грамм. Он не просто был трезв, он был трезв абсолютно – настолько, что, переодевшись и спустившись в зал, проведя разминку, начал показывать новый танец – и танцевал как бог. Каждый мускул его тела был совершенно подконтролен, каждое движение точно. Студенты, окружавшие его, замерли и затаили дыхание. Аня, конечно, тоже.

Выйдя из зала и вернувшись в раздевалку, он прикончил коньяк.

– Пойдем, порепаем, – сказал он, и они поехали к нему домой.

Жил он в самом центре Москвы, на Чеховской, возле казино. И вся его квартира являла собой бесконечный праздник: повсюду стояли бутылки, соединенные электрической гирляндой, и, когда он втыкал вилку в розетку, вся квартира, от коридора до кухни, вспыхивала яркими бегущими огоньками. Обычно Раскольников был весел, легок на авантюры и смешлив. Все давалось ему одинаково просто: он был прекрасным фотографом, неплохим поэтом, музыкантом, балетмейстером… И – страшным алкоголиком. Но об этом факте не знал практически никто, кроме близких людей. И Аня стала для него таким человеком. И она знала, что происходит, когда он выпивал чуть-чуть больше, чем надо.

Чуть-чуть.

– Смотри. Видишь, что у меня в руках?

– Вижу, – тихо сказала Аня, начиная пятиться назад. – Нож…

– Правильно. Это нож. Мне его подарил один друг… Неважно. Короче, это не просто нож. Это ритуальный клинок.

Он сделал неожиданный выпад рукой, и Аня вскрикнула, отпрянув. Раскольников рассмеялся и сказал:

– Да не боись. Садись давай, еще порепетируем.

Аня села у окна. Она старалась не смотреть на Раскольникова и нож, зажатый у него в кулаке. Он отвинтил пробку и хлебнул из горла.

– Ты знаешь, что надо делать, когда на тебя нападают с ножом?

Аня сглотнула.

– Нет.

– Ну и дура, – сказал Раскольников и провел тупой стороной ножа по ее плечу. Металл был твердым и холодным. – Надо защищаться. А как – знаешь?

Ане стало страшно.

– А я тебя научу. Давай, – кивнул Раскольников в сторону кухонной двери, – вставай туда и защищайся.

И он начал делать частые выпады вперед.

Аня стала уворачиваться. Пару раз он задел ее и слегка оцарапал, тогда она закричала, зажмурилась и пнула его изо всех сил, не глядя куда, и в ту же секунду ее ногу ожег порез, но Раскольников не удержался на ногах и упал.

Аня открыла глаза. Раскольников полулежал в углу, в ворохе старых газет, и смеялся. Нож валялся неподалеку. Аня попыталась незаметно взять его, но Раскольников заметил, наклонился вперед и крикнул:

– Бу!

А потом взял нож и бросил его куда-то в стену в прихожей. Нож отскочил от стены и упал на пол. Раскольников расхохотался.

– Поняла теперь? Да ладно, я же любя! Ой, я тебя порезал, прости…

Он встал, принес аптечку и наложил на царапину пластырь.

– Это я перепил немного… М-да… Извини, случается. Я раньше ведь даже так работал. Сначала просто травил мудаков всяких на заказ, а потом ножичком вот… Да это давно было…

Аня молча смотрела куда-то в стену. Раскольников взял ее за подбородок и сказал, глядя в глаза:

– Расскажешь кому-нибудь – убью.

Посмотрев на местного Аладдина, Аня пошла по фестивальной поляне дальше. Она обошла пять сцен разных размеров, встретила нескольких старых друзей, но Яна нигде не было видно.

Сделав круг, она вернулась на ту же поляну – и на этот раз Ян оказался там. У него в руках был мягкий тренировочный меч. Аладдин, видимо, подустав, сидел на траве неподалеку. Ян воздел меч к небу и громко сказал:

– Ну, кто хочет со мной сразиться?

– Я, – сказала Аня, подошла к нему и взяла второй меч.

У Ани и Светки был хороший папа. Но у него были некоторые дурацкие привычки.

Например, когда он напивался, ему было просто необходимо обучать дочерей приемам самозащиты. С трудом удерживаясь на ногах, он показывал, как правильно складывать руки, а потом командовал:

– Стойка!

И бил.

Нужно было как минимум удержаться на ногах, а как максимум – дать отпор. Правда, если отец выпивал чуть больше, защититься было невозможно. Это бывало редко, но порой уроки самообороны превращались в обычное избиение.

– Не научитесь, из дома на шаг не пущу. Лучше я сам вас убью, чем мразь какая-то.

Заметив настроение отца, мама старалась тихонько спрятать Аню и Светку в подпол. Они сидели в темноте, затаившись между банками варенья и бочкой квашеной капусты, и ждали, когда отец угомонится и заснет. Иногда это случалось сразу, а иногда, прежде чем лечь, он слушал кассету с Высоцким. Тогда Светка вскрывала две банки варенья, и они его ели, перемазываясь с ног до головы.

Мама не всегда успевала их спрятать.

Ян поднял меч и аккуратно двинулся на Аню. Она же не особенно церемонилась и весело сыпала удары налево и направо, подзадоривая противника. В какой-то момент он почти поверил, что бой настоящий, и размахнулся, а она не успела увернуться и получила удар прямо по щеке. Ян испугался того, что сделал, а Аня возмутилась и яростно кольнула его в живот. Он удивился, рассмеялся, отбросил меч и подошел к ней.

– Ты меня обезоружила. Погромчыни![41] Ну что, добивай.

Аня опустила меч, посмотрела на него и сказала:

– Нет. Победил ты.

Он подошел еще ближе и протянул ей раскрытую ладонь.

– Значит, ничья?

– Ничья.

Зрители зааплодировали, но тут же про них забыли, потому что вернулся Аладдин и бросил вызов толпе смельчаков. Воспользовавшись моментом, Ян взял Аню за руку, вытянул из толпы и увлек куда-то в сторону от поляны. Она не сопротивлялась и ни о чем не спрашивала, только легко смеялась, розовея – то ли от быстрой ходьбы, то ли от смущения.

Они ушли глубоко в лес. Обычно Аня нечасто ходила босиком, но в каганате был такой теплый мягкий настил из еловых иголок, что идти было приятно и легко. Кругом росли невысокие елочки, сосны и можжевельник и наполняли воздух такой свежестью, какой Аня никогда не ощущала прежде. Запахи кружили голову, создавая ощущение полета.

– Ты не устала?

Ян подал ей руку и помог спрыгнуть с небольшого пригорка.

– Нет. А куда мы идем?

Он улыбнулся.

– Скоро увидишь.

Постепенно ельник начал редеть. И – как-то совершенно внезапно – они оказались на огромной поляне, заполненной солнцем и оттого словно светящейся. От немногочисленных тополей летел пух, и казалось, будто это такой рождественский шарик: встряхнешь его, а он засветится, заискрится, и внутри пойдет снег. Пуха было совсем немного, и каждая пушинка светилась, пронизанная солнцем. Аня застыла, завороженная этой картиной. Вокруг нее медленно-медленно падали сияющие белые звезды, и она закружилась на месте, глядя, как пушинки-звезды сталкиваются между собой и плавно разлетаются. Но потом она увидела, что в воздухе кружится не только пух. Там было что-то еще.

– Что это?..

Ян подставил ладонь и поймал белый лепесток.

– Спойж там[42].

Аня посмотрела в указанном направлении и увидела огромное дерево. Она даже не поняла, как могла не заметить его сразу: крона дерева цвела белыми цветами, а вокруг, насколько хватало глаз, во все стороны разлетались птицы – все возможные виды птиц. Каких-то она уже видела раньше, чаще или реже, о существовании других даже не догадывалась. Дерево было настолько большим, что там были и просторные гнезда аистов, и ветки, заполненные существами, напоминающими одновременно фламинго и павлинов. Вокруг стоял гомон, свист и щебет, и крона колыхалась от бесконечного движения.

Ян подошел ближе к дереву и поднял обе руки, и в ту же секунду к нему слетелась сотня маленьких птиц – зимородков, чижей, зябликов и соек, и некоторые сели ему на голову и ладони, а другая часть кружила вокруг. Аня тоже подставила руку, и к ней метнулись десятки ласточек. Она рассмеялась, охваченная птичьим весельем, и громко спросила, стараясь перекричать свист и щелканье:

– Это что, яблоня?

Ян кивнул, тоже смеясь и пытаясь стряхнуть с головы назойливую синицу.

– А почему здесь столько птиц? – крикнула Аня.

Ян показал знаками, что не слышит, подошел к ней и взял за руку, чтобы увести от шума. Они отошли поглубже в лес, к зарослям черники.

– Это Птичье Древо.

Ян помолчал немного.

– Самое шумное место Тишины. И, возможно, самое важное… А ты надэшла в ягоды[43].

Он переложил ее ногу себе на колени и облизал пятку, всю в крапинках раздавленной черники.

– Какие у тебя гладкие стопы. Ты ими вообще ходишь?..

Аня рассмеялась.

– Иногда.

Она сорвала ягоду с ближайшего куста, положила себе на щиколотку, шлепнула сверху ладонью и сказала: «Ой!»

Ян улыбнулся и взял раздавленную ягоду ртом. Аня улыбнулась, снова сорвала чернику и припечатала на колено. Ян облизал колено, потом так же облизал другое, а потом, рукой оглаживая ее левую стопу, поцеловал внутреннюю сторону бедра. Аня хотела сорвать еще одну ягоду, и даже повернула голову и взяла, но сразу же выронила, почувствовав внезапный толчок где-то внутри, и черника покатилась куда-то – она не видела куда. Аня закрыла глаза, продолжая видеть чернику, и отключила слух, продолжая слышать пение птиц, и потянулась к Яну, чувствуя, как под лопатками лопаются маленькие фиолетовые ягоды.

Они миновали еще одну фестивальную поляну, чей-то костер, пару рядов торговых палаток и вышли на пустырь, посреди которого стояло что-то вроде большой юрты. Из отверстия в островерхой крыше шел дым. Ян приподнял край ткани, закрывавшей вход, пропуская Аню внутрь. По центру, прямо под отверстием в потолке, горел небольшой костер.

– Это почти настоящая индейская типи[44], – пояснил Ян. – У меня тут через пару часов концерт. Придешь послушать?

Аня кивнула, достала сигарету из пачки и закурила.

– Знаешь, – сказал Ян, прочищая свою трубку длинным узким ершом, – а мне ведь раньше никогда не нравились курящие девушки. А ты…

Он посмотрел на нее, и она растерянно захлопала глазами, охваченная его взглядом, словно лассо.

– А ты даже куришь как-то иначе… Мне… мне очень нравится наблюдать, как ты куришь.

Он очень странно на нее смотрел, и она не понимала, что же в этом взгляде такого особенного, но сама никак не могла отвести от него глаз. Ян застыл с разобранной трубкой в руках и смотрел, смотрел, а она смотрела на него, смотрела и смотрела, не замечая, что сигарета истлела почти полностью.

Тут край ткани на входе приподнялся и показалась рыжая голова.

– О, ту естещь… Ян, ходьжьмы на прубэ[45].

Аня опомнилась и бросила окурок в костер.

– Да, надо поиграть трохэ[46], – сказал Ян. – Идэ[47], Маг!

Ян моргнул пару раз, тряхнул головой и скрутил трубку. Потом повертел ее в руках, усмехнулся и положил в карман, посмотрел на Аню и спросил:

– Кимже естещь?..[48]

Каким-то непостижимым образом Аня понимала, что он говорит, всегда понимала – но ответить на его вопрос не могла. Более того: в этот момент, глядя в разноцветные глаза Яна, она начала осознавать, что никогда ничего о себе не знала – всегда что-то мешало узнать, прийти к пониманию, словно когда-то она раскололась на несколько частей, ни одна из которых не совпадала. Но – когда это произошло?

Этого она не понимала ни позже, когда полгода спустя смотрела на треснутое стекло в мебельном цеху, ни раньше – за несколько лет до встречи с Яном.

Раскольников хлопнул себя по лбу.

– Ну ты же актриса, Анька!

– Ага, погорелого театра… – Она умоляюще посмотрела на него. – Я боюсь. У меня не получится.

– У тебя-то не получится? С ума сошла. Ты свои записи слышала?

Аня покраснела и промолчала.

– Это было давно.

– Еще скажи, что неправда.

Раскольников топнул с досады. Он был одет в вечную белую майку и синие джинсы с подтяжками, на ремне у груди висела гитара. Они стояли и тихо переругивались у входа в вагон метро.

– Если боишься, просто закрой глаза.

Аня сделала шаг в сторону, пытаясь сбежать.

– Стоять-бояться, – приказал Раскольников. – Входить. Петь.

Двери как раз отворились, и она понуро вошла, боясь смотреть на пассажиров. Раскольников взял первый аккорд. Аня вцепилась в его подтяжку.

– Меня тошнит, – шепнула она ему.

– Щас выпишу волшебных звездюлей, – с улыбкой шепотом ответил он.

Она глубоко вдохнула и начала петь.

«Правильно, что я тогда не поступила, – грызла себя Аня. – Такая трусиха, такая дура…»

Она пела песню, которую посвятила когда-то Владу. Когда они познакомились в общаге, он был местной звездой, как и вся «ПинтаТоника». Вот только они перестарались, оправдывая название группы. После очередного дебоша в местном клубе их перестали приглашать выступать. Они еще поиграли вместе какое-то время, просто уже для своих, а потом Шурик, игравший на соло-гитаре и писавший тексты почти всех песен, сжег весь архив в приступе «белочки» и уехал лечиться от алкоголизма домой, в Добрянку. Остальные как-то сразу сникли и перестали репетировать.

Влад был старше Ани на пять лет. Он был очень харизматичным и становился центром внимания любой тусовки, особенно когда брал в руки гитару.

Но долго держать гитару он не захотел. Он захотел держать Аню.

Она впервые увидела его именно таким – красивым, веселым, уверенным. Увидела – и ощутила холодок вдоль позвоночника. Он посмотрел на нее, подмигнул, а она все повторяла про себя – «не надо, не надо, не надо».

– Не надо больше… – шепотом попросила Аня.

– Надо, Федя, надо. – И Раскольников начал играть вторую песню.

Она чувствовала к Владу что-то отталкивающее и вместе с тем невыносимо притягательное, и как-то раз он пригласил ее на празднование Нового года в Арбаж.

«Выпьешь со мной на брудершафт?» – спросил он тогда с улыбкой.

Аня продолжала твердить себе: «Не надо, не надо, не надо».

Он подошел и положил руку ей на плечо, а другой рукой пальцами пробежал вдоль позвоночника, и следом за его пальцами змейкой струился холод.

– На, заслужила.

Раскольников протянул Ане фляжку, она глотнула и закашлялась.

– Молодец. Ты справилась. Если бы мы собирали деньги с пассажиров, уже разбогатели бы.

Аня улыбнулась и сказала:

– А почему бы нам не собрать настоящую группу, раз уж все равно концерт будет?

– Действительно, – ответил он. – Ты же раньше с кем-то играла?

– Так, пару песен спела… Да и остался только Влад оттуда. Оля еще, но она занята…

– Влад – это муж?

– Ну, типа того…

Раскольников посмотрел на Аню с прищуром и спросил:

– А он не ревнует?

– Ему все равно.

Влад откинулся на спину, тяжело дыша.

– Фух, Анька, ты меня прикончишь. Тебе надо кого-то помоложе.

Аня рассмеялась, вытирая живот полотенцем.

– Что за глупости.

Но Влад сел на постели и сказал:

– Да у тебя же талант! В древнем Египте ты была бы почтенной жрицей любви и носила бы на груди урну с золотым фаллосом.

– Ага, – рассмеялась Аня. – Вчера в общаге я примерила рыжий парик, а Тая сказала, что в нем я похожа на флорентийскую проститутку четырнадцатого века. Какие перспективы!

– Тебе нужно найти кого-то еще. Нельзя зарывать таланты в землю!

Он встал и пошел в ванную, а Аня еще долго сидела, зажав полотенце в кулаке.

Дымок от костра уходил точно в отверстие крыши типи. Аня завороженно смотрела, как он сплетается нитями, перьями и кольцами, иногда соединяясь с колечками дыма из трубки Яна.

Он сидел в широкополой черной шляпе с гитарой в руках, и волосы его были цвета дыма. На шее была повязана бандана, красная с белым орнаментом, и сверху над ней прыгал кадык Яна, когда он пел. Аня любовалась его лицом в свете костра. Она злилась на себя, что сама так нелепо выглядит – какая-то дурацкая толстовка, несвежие волосы, – и недоумевала, как она могла кому-то понравиться в таком виде.

Внезапно за пределами типи хлынул дождь. Около десятка человек сидели внутри и грелись у костра, радуясь, что вовремя добрались. Ян беспокоился, что никто больше не придет, – кому охота мокнуть? Но уже на следующей песне в типи вбежало еще несколько мокрых до нитки девушек.

– О, вам надо просохнуть и выпить, – сказал Маг, протягивая фляжку.

Девушки были красивые, как на подбор. Ане захотелось раствориться.

Но Маг снова взял барабан и начал отстукивать бодрый ритм, а Ян запел, и Аня забыла о себе, вспомнив слова этой песни. Она слышала ее когда-то давно, даже не зная, кто ее поет, и сейчас ощутила такую радость узнавания, что стало жарко. Она стянула толстовку через голову, оставшись в одной футболке, и поймала на себе взгляд Яна.

Он пел что-то про снег, про далекий север, и хлопья летящего от костра пепла стали напоминать снежинки. Аня вспомнила Северск и то, как заметало двери дома зимой.

Она толкнула дверь, но та не поддавалась. Папа вышел на веранду и налег на нее всем телом. Дверь начала медленно открываться.

– Пролазь, – скомандовал он, и Аня шмыгнула в образовавшуюся щель, отпинывая снег и раскидывая его руками.

Аня уже опаздывала. Вокруг было еще темно, но, убегая, она боковым зрением видела, как папа расчищал крыльцо блестящей лопатой.

Идти утром неприятно, особенно в метель. До школы далеко, минут двадцать быстрым шагом. Можно, конечно, поехать на троллейбусе, но тогда есть риск прождать дольше, чем будешь идти пешком.

Она миновала гаражный отсек, перешла дорогу и пошла березовой рощей. Кругом стояла белая стена, ресницы смерзлись и покрылись инеем, в носу замерзли сопли, но все равно продолжали бежать. Девятилетняя Аня недоумевала: почему зимой замерзают целые реки, а сопли никогда не застывают до конца? И ей представлялся тропический водопад, который никогда не видел снега.

После уроков возвращаться было легче. Обычно Аня шла вместе с одноклассницей Леной, которая жила еще дальше, и по дороге они всегда пели. Конечно, только не в метель, а то снег набивался в рот и было не слышно. Например, такое:

– Песня-а-а улета-а-а-ет в небо сине-е-е-е, из большого шко-о-ольного окна-а-а…[49]

Когда она возвращалась из школы, дома была только баб Нюра. Аня быстро ела, разогревая суп на плите в железной чашке, а потом выходила на улицу, кормила собаку Джерку, теребила ее по холке и шла в сарайку к свиньям. От ведра теплых помоев, смешанных с комбикормом, валил пар. Аня выливала густую вонючую жижу в желоб, и свиньи, медленно переваливаясь, подходили и погружали в коричневое месиво рыла. Раз в год, в конце декабря, папа резал одну из свиней, и тогда из сарая доносился пронзительный визг. Папа возвращался с грязным топором, бросал в стирку холщовый фартук с пятнами свиной крови, а маме отдавал голову с застывшими глазами, чтобы она сварила из нее холодец. Мама долго отмывала ее в железном тазу, таком желтовато-белом, который моментально становился красным, а потом ставила голову в большой чан и целый день варила ее на медленном огне.

– Солить надо в конце, – учила мама. – Также, уже в самом конце, надо бросить черного перца горошком, лаврушку и пару луковиц.

Луковицы минут через пятнадцать надо было вытащить и выбросить, потому что мама не любила лук, особенно вареный, – в ведро с пищевыми отходами, для еще живых свиней.

Туша свиньи разделывалась и замораживалась. Особым деликатесом были уши – мама их как-то очень вкусно запекала, а еще они вместе с папой делали кровяную колбасу из промытых свиных кишок, которые потом висели гирляндами в подполе.

Когда голова была уже сварена, она долго лежала на большом блюде, остывая, и смотрела на всех черными дырами глаз. А потом мама как-то ее разделывала, и после этого они все вместе собирались за столом, чтобы подготовить мясо на холодец. Это был торжественный ритуал, когда они садились и погружали пальцы в теплое еще мясо, разрыхляя кусочки без помощи ножа, а кости обсасывали и плевали в таз под столом – Джерка с удовольствием потом догрызет.

Это продолжалось долго, часа два-три, и все при этом общались, смеялись, будто никогда не ссорились. Потом мясо утрамбовывалось в железный таз, добавлялись еще какие-то специи, морковь и хрен, и все это заливалось сверху густым жирным бульоном. Папа выносил таз на веранду и ставил на шкаф, чтобы не достал кот, и холодец стоял там день или два, покрываясь снежной коркой. Потом мама надевала толстые прихватки-рукавицы, чтобы пальцы не прилипли к железному тазу, приносила таз на кухню и оттряхивала снег. Сначала было видно только толстый слой мерзлого жира, но под ним – все это знали – был нежнейший, упругий холодец с кристалликами льда, вкуснее которого нет на всем белом свете.

Раскольников открыл дверь, а сам быстро убежал на кухню, что-то крикнув. Аня переспросила, и он сказал:

– Я постирал кота.

– Помыл? – не поняла она.

– Постирал. В стиральной машине.

– Зачем?..

– Да разозлил он меня вчера… Не помню уже… Пьяный был. – Аня смотрела на него с ужасом. – Да живой он, живой! Шкерится где-то в комнате. Я так, покрутил немного без воды.

Кот у него был недавно. Точнее, маленький белый котенок. Звали его Чеснок. Аня нашла его в комнате забившимся под диван. Покачала головой, вздохнула, взяла котенка и пошла на кухню. Раскольников что-то готовил.

– Я нашла нам виолончелиста, – торжественно объявила Аня.

– Воу-воу, полегче!

Раскольников был в восторге.

– Через час приедет.

– Умничка.

– Учусь, – хмыкнула Аня.

– А где ты его взяла?

– Оля дала. Я ей вчера позвонила и говорю, мол, Оль, я хочу, чтобы у меня был виолончелист, у тебя же много знакомых, – она дала какой-то номер, а я позвонила. Говорю, так и так, давайте играть вместе.

– А он че?

– Ну, через час придет слушать. Зовут Арнольд.

Раскольников расцеловал Аню в обе щеки и продолжил готовить обед.

Ровно через час Арнольд сидел на кухне и слушал, как Аня поет. Через три песни и три тоста он сказал, широко улыбаясь:

– Честно, ребят, – не ожидал. Даже злился на себя, что время зря трачу. Но вы меня покорили. Я в деле.

– Дай пятюню, – воскликнул Раскольников, и они с Аней звонко соединили поднятые ладони.

Следующим музыкантом, которого найдет Аня, будет мультиинструменталист Василий. Потом барабанщик Вова.

Влад будет смотреть на увлечение Ани сквозь пальцы. Один его старый друг, Сережа, однажды побывает на репетиции и останется играть – и вот тогда Влад начнет напрягаться.

Но пока все шло очень хорошо. Группа активно репетировала и готовилась к первому концерту – в «Запаснике». Через неделю. Как раз в Анин день рождения – пятнадцатого апреля.

К моменту окончания концерта в типи дождь перестал. На улице было уже совсем темно, и зрители стали разбредаться кто куда. Вариантов было много: концерты на фестивальных площадках продолжались всю ночь.

Ане было все равно, куда идти, лишь бы рядом шел Ян, а лучше – пел, сидя напротив. И она предложила:

– А в нашем лагере есть костер. Пойдем туда? Там можно песен еще попеть.

Костры были не везде. Ян согласился, не раздумывая, и они пошли.

Сев у костра, он достал гитару и запел. Аня стала подпевать – сначала робко, но постепенно, видя ободряющую улыбку, осмелела. Голос набирал силу и окреп, сливаясь с голосом Яна, образовав спонтанный дуэт. К костру стали подходить люди из ближайших палаток и рассаживались на бревнах вокруг. Они молчали, не зная слов, а Аня знала, и она пела, пела, закрыв глаза, для него, для всех и даже – для себя. От собственного голоса, сплетенного с голосом Яна, в гортани разливалась теплота, обволакивая тело подобно горячему меду, и становилось легко, хорошо – как-то правильно. Она чувствовала себя здесь и сейчас, чувствовала, как припекает от костра колени, как ее толстовка пахнет дымом, как дым, наконец, взметается вверх серыми иглами и растворяется в темноте. Когда песня кончилась и отзвучал последний аккорд, Аня открыла глаза и увидела вокруг много-много людей – знакомых и незнакомых, на бревнах больше не было свободных мест. Да что там на бревнах – вокруг костра образовалось плотное кольцо зрителей, и они захлопали, дослушав песню. И Аня засмеялась, почувствовав себя вдруг абсолютно счастливой, и засмеялся Ян. И Аня подумала, что, может быть, он тоже – счастлив, и почему-то осознала свою к этому причастность. Он запел снова, другую песню – что-то блюзовое, мелодичное, и на этот раз некоторые люди из числа слушателей тоже знали текст и подпевали. Они красиво подпевали, искусно, сильно – все словно плыли, поднятые огромной волной, захлестнувшей эти бревна, этот костер, весь мир. И музыка плыла, и плыли люди, которым будто стала недоступна фальшь, как всякая ложь, любое искажение – нот, взглядов, касаний.

И на какой-то момент Ане показалось, что это существовало всегда – и никогда не исчезнет. Ни один из звучащих голосов никогда не покинет эту Землю, не умрет и не погаснет – и вечно будет плыть через ночь, через дым от костра, через две фигуры, сидящие друг напротив друга, глядящие друг на друга и поющие. Потому что правильно только это, только так, а иначе – иначе Аня уже пробовала, иначе плохо, нельзя и бессмысленно. Правильна только эта ночь, эти фигуры, этот огонь. И это утверждение было просто фактом, незыблемой константой, опровергнуть которую невозможно – никакими известными человечеству аргументами.

Они пели до рассвета, а потом Ян сказал:

– У меня в палатке спит Маг.

Ане было все равно. Она уже шла с Яном рядом, и он держал ее руку в своей, увлекая вперед, через поляну, через ряды пустых торговых палаток, через радиорубку, возле которой стояла Ольга, закончившая последний на сегодня эфир. Она увидела их, идущих рядом и держащихся за руки, и удивленно, с какой-то шутливо-порицающей интонацией, воскликнула:

– Аня!..

Они рассмеялись, и Аня, пройдя еще немного, нырнула в теплую палатку. Она легла на расстегнутый спальник, раскинув руки и приоткрыв губы, рассыпав волосы. Рядом, уткнувшись носом в свой спальник, животом вниз, лежал Маг. Но им было все равно.

Ян накрыл Аню своим телом и начал стягивать с нее одежду, но она сама уже торопливо раздевалась, и палатка наполнилась белизной тел, светом волос, мельканием рук и ног.

Аня выдохнула, улыбнулась и попросила воды. Ян натянул штаны и вышел из палатки. Через две минуты он вернулся, поставив к ее ногам пятилитровую бутыль. Аня рассмеялась и стала пить прямо так, из горлышка, и вода хлынула по бокам, на плечи. Ян подставил рот и глотнул воды от одного из потоков, а потом словно выжал губами волосы Ани. Она отдала ему бутыль, он закрутил крышку и отставил воду куда-то к порогу палатки.

Аня лежала, положив руки под голову, и улыбалась, глядя на Яна. Он наклонился близко-близко к ее лицу и прошептал:

– А ты знала, что ты – сокровище?..

Она посмотрела на него с изумлением и страхом и выдохнула:

– Нет.

Проснувшись в Тишине и еще не открыв глаза, она почувствовала, что его нет рядом. Аня испугалась и села.

Вокруг был лес. Она сидела в центре большой поляны, залитой светом, и сразу поняла, что́ ее разбудило. Солнце. Оно заливало всю поляну, и Аня сидела, пропитанная его сиянием насквозь. Она увидела, как светится ее кожа, как мерцают длинные, почти до колена, волосы, словно населенные планктоном или роем светляков, как из ее коленей выходят два луча света – то отражалось солнце в коленных чашечках, будто в кружке с водой.

Аня растерянно озиралась по сторонам. Она знала, что он где-то недалеко и сейчас вернется, но все равно ощущала беспокойство, боясь потерять его – потерять даже здесь. Особенно здесь. Потерять и заблудиться в каганате, зайти в область Острых скал и упасть, оказавшись нанизанной на серую шпажку, среди убитых птиц и людей.

Но Ян вернулся быстро. Он вышел из зарослей ивняка, такой сильный и красивый под этими лучами, и уверенной походкой направился к ней. Аня улыбнулась и махнула ему рукой. Ян улыбнулся в ответ. Он что-то нес в ладонях и, приблизившись, высыпал их содержимое к ее ногам.

Это были ягоды черники. Они покатились из его ладоней во все стороны, как блестящие фиолетовые бусины. Аня даже услышала легкий звон при их столкновении друг с другом – и вдруг увидела, как они преображаются на глазах, превращаясь в сияющие самоцветы безупречно круглой формы. Ягоды-камни немного отличались по размеру и цвету: некоторые из них были темно-фиолетовыми, уходящими в черноту, некоторые – нежно-сиреневыми, но попадались и совсем зеленые – не созревшие.

Аня онемела, увидев эту россыпь. Ян взял один камешек и сказал:

– Это аметист. Фараоны украшали им свои троны.

Солнце, проходящее сквозь бусину, расцвечивало ладонь Яна.

– А сейчас я покажу тебе фокус.

Он улыбнулся, зажал камень в ладони и дунул на нее, а когда раскрыл, Аня увидела тот же аметист, но закрепленный на шпильке. Она рассмеялась и захлопала в ладоши, а он осторожно приколол шпильку к ее волосам.

То же самое он проделал со всеми остальными камнями, приговаривая: «Это альмандин, это аметрин, это александрит». Были там и волнистые, капризные чаро-иты, и лавандовый жадеит, и редкая фиолетовая шпинель. Флюорит воплощал собой недозрелые ягоды, в которых были все оттенки разом – белый, зеленый, розовый, фиолетовый. И каждый из них обретал тонкую серебряную ножку и оказывался в Аниных волосах.

Когда Ян закончил, на траве лежало только несколько обыкновенных ягод черники, а перед ним сидела Аня, украшенная, как индийская богиня. Ее волосы покрывали все тело и даже больше – когда она сидела, они стелились вокруг подобно покрывалу, и теперь каждый сантиметр волос сиял уже по-настоящему, переливаясь под солнечными лучами. Он замер, глядя на нее, и сидел так очень долго. Аня замерла тоже. Через какое-то время – неизвестно какое, может быть, через несколько часов или дней – Ян сглотнул и произнес глухим от долгого молчания голосом:

– Какая же ты красивая.

На следующее утро после пения у костра Аня была почти без голоса. Они с Яном стояли возле палатки и чистили зубы под импровизированным умывальником, и она сказала, ополоснув рот от пены:

– Ты почти лишил меня дара речи.

Ян погладил ее по волосам и сказал:

– Я уезжаю через час.

Аня уронила щетку на землю. Подняв и ополоснув ее, тихо спросила:

– Уже?..

– Так. Пора. Дети.

Она кивнула.

– Сразу домой?

– Нет. Сегодня еще в Москве концерт.

Она посмотрела на него с надеждой.

– Мы тоже можем поехать раньше. Где концерт?

Ян сказал название клуба, и Аня рассмеялась.

– Я там живу совсем рядом! А может…

– Мы еще не решили, где остановимся в Москве.

– Давайте у меня, дети сейчас у бабушки!

Он улыбнулся.

– Можно?

За неделю до концерта в «Запаснике» пропал барабанщик. Аня снова и снова набирала Вову, но он не брал трубку. Тут позвонил Раскольников. Аня вздохнула с облегчением – Вова снимал у него комнату.

– Привет, что-то я не…

– У нас проблемы, – перебил ее Раскольников.

У Ани упало сердце.

– Что случилось?

– Да ничего, блин. Просто твой Вова обнес хату и свалил.

– Что?..

– Квартиру он ограбил, вот что.

– Твою?..

– Ну не твою же!

Аня быстро собралась и приехала на Чеховскую. Кругом царил кавардак. Она села, зажав голову между коленями. Что теперь будет? Она поручилась за этого человека. Это центр Москвы, наверняка дорогое что-то украл…

– Чего не хватает? – спросила Аня глухим голосом.

Раскольников посмотрел на нее и сказал:

– Барабанщика у нас не хватает.

Она посмотрела на него, чуть не плача, и кинулась обнимать. Он гладил ее по голове и говорил:

– Ну что ты… Ты думала, я совсем мудак, да? Могу на тебя это повесить?.. С ума сошла… Я не мудак, Анечка, не мудак.

– А он – мудак, – сказала Аня, шмыгая носом.

– Опять не угадала.

Раскольников сел на подоконник и закурил.

– Он наркоман просто героиновый. Я вчера узнал. Его ломало всего.

– Черт, – выдохнула Аня.

– Может быть, он сбежал домой, в Курск. А, хрен с ним. – Раскольников махнул рукой. – Где барабанщика брать будем?

Аня вздохнула.

– Давай попробуем найти сессионного… Придется ему заплатить… Конечно, я возьму это на себя.

– Вот же… Не, Ань, прости, я ошибся: он все-таки мудак.

Они невесело рассмеялись.

В машине ехали вчетвером. Маг не дал Яну сесть на заднее сиденье («Мне нужен штурман», – сказал он), и Аня сидела, придавленная храпящей тушей пьяного Димы. Всю дорогу, около трех часов, Ян провел, сворачивая шею в сторону Ани. Он непрерывно смотрел на нее и держал за руку. Они молчали, потому что Аня все-таки потеряла голос, а Ян не знал, что говорить, и только обрывочно перекидывался с Магом незначительными фразами.

Когда они приехали, Дима ввалился, держась за косяк, сразу же прошел в комнату и завалился на диван. Аня вошла в кухню и покраснела: царил откровенный бардак, и даже раковина была завалена посудой.

– Извините, – просипела она, пригласила всех войти и направилась в душ.

Когда она вышла, Ян уже мыл посуду, громко что-то напевая.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала Аня. – Мне неловко.

А он сказал, не прерываясь:

– Расскажу тебе забавную байку. Считается, что первое польское выражение, записанное в Генриковой книге, звучит как «Монж муви до жоны: «То я помеле, а ты почывай». Ну то есть муж говорит жене: «Дай я помелю, а ты отдохни», – перевел Ян, смешно утрируя голос. – Сейчас это переводится примерно как «отдохни, милая, я помою посуду сам».

Аня смутилась.

– Спасибо.

Она стояла рядом в шелковом халатике – белом, расшитом тиграми, – с влажными вьющимися волосами. Наконец-то свежая, хотя и уставшая.

– Нужно немного поспать перед концертом, – сказал Ян, и она не могла с ним не согласиться. – У нас есть часа три-четыре. Но сначала мы поедим.

Кухня наполнилась песнями и смехом, и на какую-то секунду Аня представила, что так может быть всегда – всегда может быть так весело на кухне, так хорошо, – и мелькание рук Яна над сковородкой стало еще осмысленней.

– У тебя есть что-нибудь острое?

Аня достала из холодильника маленькую баночку аджики, недавно купленную мамой. Сама она ее не ела, и баночка стояла будто специально для Яна.

Они поели, и Ян с Магом тоже по очереди приняли душ. Маг вышел из душа и сказал:

– Змэнчылэм ще, отпочниймы трохэ[50].

Аня показала Магу, где лечь. Потом она открыла дверь своей спальни, где стояла широкая кровать, на которой она обычно спала вместе с Идой.

Они разделись и легли.

– Сначала нужно поспать, – сказал Ян. – Поставь, пожалуйста, будильник на через час.

Аня включила будильник на телефоне и посмотрела на Яна.

– Ты красив, как юный бог.

– Это потому, что ты такая красивая.

Она поцеловала его, и он сказал, глядя ей в глаза:

– Ты понимаешь, что три дня назад произошло нечто очень важное?

– Да, – ответила Аня. – И я не очень понимаю, как буду жить дальше.

– Я теж[51].

Он задумался и пристально посмотрел на нее. Провел по волосам рукой.

– Я хочу завоевать тебя.

– Зачем?

– Не вем[52].

Ян откинулся на кровати, глядя в потолок.

– Ты знаешь, все можно решить, и с женой, и со всем остальным… Но вот дети…

– Я понимаю.

Аня приподнялась на локте и посмотрела на него.

– Ты ведь не обидишь меня?

– Нет, – тихо сказал Ян. – Никогда.

Она положила голову ему на грудь и подавленно замолчала. Он стал гладить ее по волосам, тихо напевая:

– Добрая принцесса, Смотри, твой брат Разбивает твой сосуд На кусочки. От удара исходит Гром, молния, Всполохи молний.

А ты, принцесса, Берешь воду, А дождь И град или Снег раздает Виракоча, Создатель мира[53].

– А ну, быстро спать, – сказала мама, и Аня шмыгнула в комнату.

Светка уже легла. Они спали на двухъярусной кровати, Анино место было снизу. Когда ей будет одиннадцать, они поменяются, но пока наверху спала Светка, и Аня ей отчаянно завидовала. Позже поменяется вообще почти все в комнате, не только спальные места. На стенах появятся постеры разных групп – девочки начнут покупать журналы типа «Все звезды» и «Супергелз», и у Ани будут висеть плакаты с Леонардо Ди Каприо, а у Светки – с «Продиджи», со страшным зеленоволосым дядькой с высунутым проколотым языком. Но пока Ане восемь, а на стене вместо плакатов – ковер, который своими руками соткала баб Нюра.

На ковре изображены две девочки в платочках, собирающие ягоды в лукошко. Баб Нюра рассказывала, что как-то хотела принять участие в конкурсе ковров ручной работы, но ей никто не поверил, что ее ковры – не машинные.

Аня водит пальцами по тканой девочке в розовом платочке и не спит. Тихо потрескивает печка. Громко работает телевизор. Из-под шторы, над шторой, сквозь штору, – которая висит между комнатами вместо двери, – бьет свет. Как будто прямо в глаза.

– Мам, сделай тише! – кричит Аня, и становится капельку тише. Аня знает, что телевизор на самом деле работает негромко и свет неяркий, но она все равно не может уснуть из-за света и звука. Она не сможет спать при свете и звуке, даже когда ей будет тридцать.

А сейчас еще можно тихо прокрасться к родительской комнате и спрятаться за шторкой – и смотреть так все передачи. Особенно здорово, когда показывают ужастики. Там что-то клацает, ухает, и все время отрываются чьи-то головы, и брызжет кровища, и у Ани замирает сердце от восторга и ужаса.

Когда стоишь за шторкой и смотришь «Кошмар на улице Вязов» или «Кладбище домашних животных», главное – молчать. Надо стоять очень, очень тихо. И молчать.

Молчать.

Ее разбудил горячий толчок внутри тела. Будильник еще не звенел, он не понадобился Яну, которого разбудила эрекция, разбудило голое горячее тело Ани, лежащее рядом, вплотную. Чтобы войти в нее, ему понадобилось лишь передвинуть таз чуть ниже и слегка раздвинуть ей ягодицы. Он начал двигаться, быстро, агрессивно, и она застонала, еще не успев проснуться, и закричал где-то будильник, она протянула руку и выключила сигнал. У них был еще час до выхода из дома, два часа до концерта. Семнадцать часов до его отъезда. Сто шестьдесят один день до их последней встречи.

Она хотела закричать, но не могла: у нее не было голоса.

Настало время Тишины.

Существовать без голоса было странно.

Голос не является чем-то необходимым для жизни. Без него можно есть, спать и даже добывать себе пропитание. Можно воспитывать детей, заниматься любовью и готовить еду.

Собираясь на концерт Яна, Аня смотрела на свои руки и думала, каково живется немым. Или глухим. Или тем и другим сразу.

Чуть позже, когда Ян расскажет ей про каганат, когда покажет его полноту и радость и – закроет его от нее, – она поймет, что уже была там. Она жила в Тишине восемь лет, только немного другой. Неизменным было одно: категорическая необходимость молчать. Восемь лет она провела в состоянии немоты, соседствующей с глухотой. Возможно, немота эта была не более чем горловым спазмом, вызванным глубоким, подкожным страхом. Когда-то бабушка сказала ей, что она, Аня, родилась с серебряной ложкой во рту, но восемь лет – после того как Аня перестала петь – она держала во рту одну лишь воду. Восемь лет Тишина гнездилась в ее гортани, подобно раковой опухоли.

Молчать было странно.

Странно, что она не могла подпеть любимой песне Яна. Не могла сказать, как здорово, что собралось столько зрителей, что он такой молодец и так классно поет.

В перерыве она подошла к нему и обняла.

После нелепого фестивального образа ей отчаянно хотелось быть красивой, и она надела черное платье, облегающее фигуру, и распустила волосы. Когда Ян увидел ее такой, он стоял некоторое время и растерянно моргал.

Она обняла его, а он сказал, что хочет кое-что показать, и достал телефон.

– Смотри.

Он открыл фотографии из своих морских путешествий. Вот он на фоне заката держит штурвал. Вот стоит у моря и широко улыбается. Вот…

– Ах, не трави мне душу своими морями, – прошептала Аня, вдруг рассердившись. Она почувствовала, как подступают к горлу злые слезы, отвернулась и надела куртку. – Пойдем покурим.

Ян смущенно спрятал телефон и открыл перед ней дверь.

Было уже темно и ощутимо прохладно, несмотря на июль: лето выдалось холодным. Они вышли на задний двор клуба, где уже стояла стайка курящих поклонников и поклонниц, которые тут же окружили Яна. Аня тихо отошла и достала сигарету. Вспомнила, что у нее кончилась зажигалка, и подошла к Яну, который как раз раскуривал трубку. Он наклонился, и она потянулась к трубке, прикуривая. В этот момент их вдруг сфотографировал один из друзей Яна.

Через пару дней он вышлет Ане эту фотографию, и она не поверит глазам: это будет похоже на кадр из фильма. Фильма, в котором главный герой стоит прямо, уверенно, рядом с героиней – он выше, но не слишком, – стоит слева, с длинной черной трубкой в зубах. Волосы у него седые и стянутые в хвост, на голове шляпа, на шее красная бандана. Он в фокусе, а героиня размыта, будто затеряна в клубах дыма, и смотрит прямо на него, в глаза, держа сигарету двумя пальцами и прикуривая из его трубки.

Несмотря на редкость встреч, фотографий у них будет много. Будет черно-белая, похожая на свадебное фото, где она стоит в его костюмерной в Белостоке, накрытая волчьей шкурой, взятой из реквизита, а он обнимает ее и смотрит в объектив, и лица у обоих счастливые и умиротворенные. Будет его селфи в костюме индейца из кустов черники, где он улыбается в окружении ягод. Совместное селфи с моста, где у него убраны волосы, а у нее во рту веточка можжевельника, зажатая в зубах, и такое счастливое лицо, что она сама не поверит, когда увидит.

Но та, первая фотография не сравнится ни с одной другой. Позже она распечатает ее на память, а в типографии спросят:

– Это что, кадр из фильма?

– Да, – скажет Аня.

– А это что – вы?

– Да, – снова скажет она.

– А что это за фильм?

– Жизнь. Этот фильм называется «Жизнь».

После концерта Ян, Маг и еще несколько друзей поехали к Ане. Назавтра они уезжали, и хотелось посидеть подольше, попеть песни, поговорить. Аня, конечно, петь не могла, но могла слушать и прижиматься к Яну: она понимала, что в следующий раз это повторится не скоро.

Они сидели, общались и пили вино, и в какой-то момент Маг упомянул в разговоре, что через несколько дней у Яна день рождения. Аня вскочила.

– У тебя скоро день рождения? – прошептала она.

Ян кивнул, и она понеслась в комнату и достала серебряный браслет – тот самый, который она нашла во время ремонта.

– Вот, это тебе. – Аня сомкнула браслет на левом запястье Яна. – С днем рождения.

Он улыбнулся и прижал запястье к груди, накрыв сверху правой рукой.

– Спасибо. Я буду носить его, не снимая.

Однажды ко дню рождения, лет в двенадцать, мама подарила Ане музыкальную шкатулку. Аня открыла крышку, а там, рядом с бархатной подушечкой с выемками для колец, был стеклянный кружочек, на котором танцевала маленькая пластиковая балерина. Шкатулка была бордовой, в форме сердца, и, чтобы заставить балерину танцевать, надо было несколько раз повернуть ключом у основания шкатулки. Тогда начинали вращаться лишь частично прикрытые шестеренки и зубчики, металлическое колесико с точками проворачивалось – и звучал Бетховен.

Свой двадцать второй день рождения Аня отмечала на сцене.

Когда она вышла из-за кулис, в глаза ударил яркий свет, и на секунду она почти ослепла. Прищурившись, оглядела зал. Было огромное количество людей, в «Запаснике» яблоку негде было упасть. Это в основном была заслуга Раскольникова – он притащил на концерт почти всю «Щепку». Люди были повсюду: за столиками, у бара, на площадке перед сценой, в проходах.

Под лучом софита кружились пылинки, и на какое-то время Аня отключилась и перестала видеть зал, а видела только кружащуюся в воздухе пыль.

Арнольд взял смычок и провел по струнам виолончели. Его черные волосы метнулись вверх, и в лице появилось что-то, видимое только во время игры. Это было какое-то особое движение бровей, рта, шеи – неуловимое, как касание точки колесика о зубцы. Казалось, что музыка начинается с этого движения бровей.

Сессионного барабанщика они нашли быстро, это оказалось совсем не сложно. Его звали Борисом. Он был маленьким, шустрым человеком, играющим будто не руками, а всем телом сразу.

Раскольников стоял под одним из софитов, и Аня видела, как одна из пылинок, необычно большая, упала на черный гриф гитары, и он тоже увидел это и дунул на гриф. А потом взял аккорд и провел по струнам.

Аня начала петь. Она пела какой-то блюз, Влад слушал ее из глубины барной стойки, методично напиваясь вместе с Женькой.

Одна из песен исполнялась а капелла[54], и они с Раскольниковым придумали, что он во время исполнения будет задавать ритм ногами, танцуя на квадратном листе фанеры чечетку. На нем была специальная обувь – степовки, и каждый шаг сопровождался звонким ударом каблука.

В антракте они весело высыпали на улицу покурить. К Ане подошел Влад и обнял ее со спины.

– Вы очень круто все сделали.

– Спасибо.

– Только ваш танцующий мне не нравится.

– Почему?

– Дерганый он какой-то. Я бы справился лучше.

Аня повернулась и посмотрела Владу в глаза.

– Ты что, хочешь снова играть?

– Да. Пора.

Аня задумалась. Он взял ее за руку и сказал:

– Мне очень, очень нравится, как ты поешь. Вместе мы объездим весь мир!

– Понятно. Ты пьян.

– Да нет же, то есть я, конечно, пьян, но это неважно. Давай я буду играть с вами вместо этого танцующего?

Аня как-то дико глянула на него, отстранилась и пошла к группе.

– Значит, это все? – спросила она.

– Так, – ответил Ян по-польски, стоя на пороге ее квартиры. – Жэгнай[55].

Аня крепко обняла его и прижалась носом к кожаной куртке. А потом подняла лицо и сказала:

– Подари мне что-нибудь на прощание.

Ян снял бандану и повязал Ане на шею.

Она закрыла за ним дверь, прошла на кухню и села. Перед глазами все поплыло, и она поняла, что плачет. Вытерев глаза, Аня увидела стоящий на полу маленький пакетик, в котором была трубка и коробочка с табаком. Она быстро набрала его номер.

– Ты забыл у меня трубку.

– Возвращаюсь.

Аня сразу пошла ко входу, открыла и ждала, когда он войдет. Ян тихо прикрыл дверь и сказал с улыбкой:

– Я еще кое-что запомнялэм[56].

Он пошарил в кармане и протянул ей большое красно-желтое яблоко. Потом взглянул на нее еще раз, отвернулся и ушел.

Аня стояла на пороге, не в силах закрыть, и смотрела на яблоко. Услышав, как внизу хлопнула подъездная дверь, очнулась и вернулась домой.

Пройдя на кухню, она положила яблоко на стол. Посмотрев на него, совершенно растерялась. Долго стояла на одном месте, пялясь на яблоко, и никак не могла взять в толк, что же ей теперь делать. Решила домыть посуду. Помыла три чашки и застыла над раковиной.

– Отдохни, милая, я помою посуду сам.

Она разозлилась на себя, бросила посуду и огляделась. К глазам подступали слезы, и она подняла лицо вверх, чтобы не дать им выйти наружу, и увидела, что люстра совсем грязная, надо бы помыть. Она встала на стул и раскрутила плафоны, по одному складывая их на стол. Перенесла в ванную и стала мыть плафоны под краном.

– У тебя есть что-нибудь острое?

Из-под пальцев потекла бурая вода, и Аня подумала, что, наверное, надо еще помыть окна. Она выключила воду, оставив плафон лежать в раковине, взяла средство для мытья стекол, тряпки и полотенце. Снова вошла в кухню. Застыла на секунду, увидев яблоко, но сразу же взяла себя в руки и открыла окно настежь. Было слегка прохладно, но Ане было все равно, она будто не чувствовала ветра. Брызнула на стекло средством. Мелкие голубые капли потекли вниз по стеклу.

– Все можно решить, но вот дети…

Она вспомнила, как дедушка Митя поливал огород из длинного черного шланга. Аня со Светкой смотрели, стоя за стеклом на веранде, а дедушка делал вид, что не замечает их. А потом резко оборачивался и, зажав отверстие для воды пальцем, брызгал на стекла веранды, и Аня со Светкой пугались, визжали и бросались врассыпную. Потом возвращались на то же место, а дедушка снова поливал огород, чтобы через две минуты опять неожиданно повернуться с широкой улыбкой на лице. Дедушка Митя умер раньше других родственников, и Аня его почти не помнила.

– Я еще кое-что запомнялэм.

Она смотрела на стекающие капли как-то равнодушно. Провела по ним тряпкой и стала собирать грязь со стекла. Потом насухо вытерла полотенцем, еще раз побрызгав средством. Раньше, когда она мыла стекла с мамой, они протирали их газетами. Но эти окна были пластиковыми, и газеты только царапали их – Аня пробовала.

– А ты знала, что ты – сокровище?..

Она помыла одну сторону и застыла. Потом слезла с подоконника и медленно пошла в ванную, вспомнив, что не домыла плафоны. Окно осталось открытым. Аня взяла плафон и открыла блестящий серебристый кран.

– Спасибо. Я буду носить его, не снимая.

Плафон был из очень тонкого стекла (один миллиметр – автоматически подумала Аня). Она мыла его губкой – и вдруг вспомнила, что надо закрыть окно, и домыть посуду, и плафон вдруг лопнул, вонзившись в ее пальцы. Аня сжалась от внезапной боли и тихо, одними губами заплакала:

– Я понимаю!..

Она стояла у Птичьего Древа и смотрела, как падают яблоки.

Бум.

Бум.

Бум.

Аня наклонилась и взяла одно. Надкусила, и из-под пальцев побежал прозрачный сок. Яблоко было сладким и не вполне похожим по вкусу на обычное: в нем были какие-то неуловимые ноты малины, кагора и арахисового драже в цветной глазури. Она откусила еще раз, и вдруг ей на плечо села птица и тоже стала есть это яблоко вместе с ней. Птица клевала сочную мякоть и курлыкала, шевеля сложенными крыльями. Аня подумала, что эта птица очень похожа на ту, из ее сна, только сейчас она не ест ее, а кормит. Она чуть вытянула руку, чтобы птице было удобнее клевать, и та пересела прямо на яблоко. Красная кожица стала быстро-быстро покрываться рваными белыми точками, из которых бежал сок и стекал по ладони вниз, впитываясь в землю.

Аня услышала какой-то шум и подняла голову. Она увидела, что к ней летят еще птицы, и еще – целая стая разных птиц. Все они были маленькими, самая крупная не больше голубя. Они обсадили Аню целиком: птицы сидели на ее плечах, на вытянутых руках, на голове, самые мелкие цеплялись коготками за волосы и платье. В воздухе стоял радостный гомон, и Аня ощутила какую-то внезапную целостность, абсолютное единение с этой стаей. Ей казалось, что сейчас ее платье превратится в перья и она взлетит вместе с птицами-сестрами на верхушку яблони, и они покажут ей что-то такое, чего она еще не видела, что-то самое ценное, о чем она до сих пор не знала. Но платье оставалось платьем, и Аня не взлетала, но и птицы оставались с ней. Они вели себя как люди в обычной очереди – одна ела, а другие терпеливо ждали, и все клевали понемногу, чтобы хватило остальным. Когда одно яблоко кончилось, Аня бросила огрызок тут же, на землю, и подняла другое яблоко, желтое. Она заметила, что многие яблоки, лежащие на земле, были уже поклеваны, и ощутила благодарность к этим птицам за то, что они едят у нее с руки, позволяя ей стать причастной к их жизни здесь, в каганате. Аня подняла очередное яблоко, и следующая птица подлетела и раскрыла клюв. Это была маленькая синичка, она моргала бусинками глаз и щебетала, будто приветствуя и благодаря. Аня улыбнулась. Синичка улетела, вместо нее, широко переставляя лапами, откуда-то явилась старая черная ворона. Она каркнула, клюнула один раз и улетела. Ее сменила другая птица. Аня подумала, что это похоже на очередь за каким-то дефицитным продуктом, совсем как из ее детства, в девяностых, когда стая женщин, закутанных в платки, стояла за колбасой, продаваемой по талонам, – по много часов, иногда занимая место с вечера и возвращаясь каждые два часа, подменяясь с соседкой. Эти яблоки словно были такими талонами, только круглыми, и блестящими, и разноцветными, как арахисовое драже, и сладкими, как сахарная вата.

Наевшись, птицы возвращались на свои ветки. Аня не знала, сколько времени прошло, но постепенно рука ее опустела, и почти закончились отброшенные деревом яблоки под ее ногами.

Она стояла на том же месте, опустошенная, умиротворенная, и смотрела, как перед ее лицом кружит маленькая колибри – размером не больше обыкновенного шмеля.

Аня часто резала пальцы, ей было не привыкать, но в этот раз получилось как-то особенно больно, и она заплакала – беспомощно и беззвучно, склонившись над раковиной. Потом вытерла глаза и собрала осколки. Почти все были крупными, и она подумала, что можно склеить их, чтобы не покупать новую люстру.

Было уже поздно, и в мастерскую она поехала на следующий день, сложив осколки в пакет и обернув полотенцем. В это время в ее голове всплыла похожая картинка.

Она наливает горячий суп в стеклянную банку и плотно закрывает крышкой, а банку оборачивает полотенцем, чтобы суп не остыл, а банка не разбилась по дороге. Ставит в пакет и кладет туда еще батон и полпалки колбасы.

Влад работает монтажником на вышке, далеко в Подмосковье, и она привозит ему обеды. Она временно осталась без работы, Лиля в саду, и Аня совершенно свободна, поэтому может себе позволить долго кататься туда-сюда на электричке. Однажды Влад даже позволит ей залезть на вышку вместе с ним.

Она будет лезть вверх внутри узкой ржавой трубы, качающейся от ветра, по маленькой лесенке из ребристых железных прутьев. Ветер гудит в трубе, труба качается – туда-сюда, и Ане страшно, но она лезет за Владом, вперед, к маленькому круглому просвету. Когда они залезут наверх, он процарапает ключами на вышке их имена. Влад плюс Аня равно сердечко.

Раскольников умер во вторник, через несколько дней после концерта.

Он решил выбраться с друзьями на дачу, и нужно было ехать на электричке. На платформе была драка, он вмешался, заступившись за какую-то девушку, и незнакомый парень ударил его в челюсть. Раскольников потерял сознание и упал как-то странно, боком, прямо на железнодорожное полотно. Электричка не успела затормозить.

Ане рассказали на следующий день, когда все собрались на репетицию. Почти все.

Они так и сказали ей:

– Он умер.

Аня не знала, что ответить. Она только вспомнила, как Раскольников сдувал пыль с гитарного грифа во время концерта и что на нем была очень белая майка, а степовки – черными, и кухня на Чеховской была вся в его стихах, которые он писал прямо на стенах.

Она вспомнила, как Раскольников молился перед обедом. Даже когда был пьян.

Аня проверила совместимость осколков и обработала каждый спиртом, потом промазала края ультрафиолетовым клеем, соединила и включила лампу. Каждый осколок приходилось приклеивать отдельно, и ушло довольно много времени, но все получилось. Стеклянные швы было, конечно, видно, но это ничего.

– Это ничего, – сказала себе Аня и улыбнулась, погладив крестик на груди. Вернувшись домой, она села за ноутбук и написала:

– Я год не носила крестик. Вчера надела.

Это было не так просто, потому что у единственного крестика, который она нашла в доме, было сломано крепление, и пришлось воспользоваться пассатижами, чтобы можно было подвесить его на шнурок. Но Аня ощутила какую-то непреодолимую потребность в этом. Впервые за год, с тех пор как она сдала золотой крестик в ломбард.

Влад был большим скептиком. Когда умер Раскольников, он сказал: «Ну и где был этот ваш Бог, когда твой друг упал под электричку?»

Сейчас Аня снова верила в Бога. У нее было ощущение чуда, какого-то огромного Божьего дара, за который хотелось возносить хвалу. Ну или хотя бы просто надеть крестик.

Аня знала: трещина начала расти, когда они с Яном начали переписку. Но – могла ли она удержаться от ответа? Могла ли предотвратить те события, которые случились позже, и – хотела ли на самом деле?

– Удало чи ще![57] Твой хриплый шепот победил расстояния и коварство техники. А я сижу со свечами, слушаю музыку и думаю, чем могу отдариться за такой роскошный подарок.

Аня обрадовалась, что ее праздничный блюз все-таки дошел, но вместе с тем испытывала недоумение: они болтали уже час, а он никуда не торопился. Неужели дома его не поздравляют?

– Ты что, один сидишь?

– Один.

– Почему?

– В двух словах не объяснишь. Когда-нибудь… Зато в это время меня начинают поздравлять полуночники. Это сделает примерно тысяча человек, и я им всем буду очень благодарен. Когда люди верят в тебя – это очень помогает. Вежэ в чебе[58].

– И при этом ты сидишь один… Просто в голове не укладывается, как это возможно. Вот бы мне оказаться рядом…

Она встала и посмотрела в окно, закурила и намотала бандану на кулак. Потом порывисто села и написала:

– А может, мне к тебе приехать? Пока не вернулись дети. Пока я могу…

Но Яна уже не было в сети.

Аня легла, ощущая в теле какую-то странную пустоту. Она то закрывала глаза, то открывала, то вставала и смотрела на молчаливый телефон, то снова ложилась. Ближе к утру она все-таки отключилась. Проснувшись, первым делом снова взяла телефон. Там было сообщение.

– Чытай мне уважне[59], Аня.

Она замерла.

– В четверг вечером ты садишься на поезд.

Она ощутила такое волнение, что не смогла дочитать и погасила экран. Взяла сигарету. Закурила. Снова открыла сообщение.

– В пятницу утром пересаживаешься на автобус до Белостока, через три часа я тебя встречаю.

Она выдохнула дым с тихим звуком, похожим на стон.

– Заселяемся, потом гуляем по городу, а вечером идем ко мне на работу работать. В ноцы бэндэ у чебе[60].

Аня взяла бандану и закрыла ею рот.

– Рано утром в субботу я уезжаю в польскую глубинку на съемки, работать рыцарем-каскадером. Навряд ли удастся тебя с собой взять, хотя я постараюсь. Возвращаюсь около семнадцати часов, остаюсь с тобой до утра воскресенья и провожаю на поезд.

Буквы перед Аниными глазами плясали и расплывались, а в голове стучалась одна мысль.

– Прошэ показачь пашпорт, пани, пани[61].

Даже не задумываясь, она прикрепила к сообщению копию паспорта.

– Mo chuisle.

В голове стучалась одна только мысль:

«Это невозможно, невозможно…»

Аня затушила сигарету и вдруг решила, что больше не будет курить. От этого стало так легко и весело, что она вскочила, чувствуя себя совершенно выспавшейся и бодрой, и побежала умываться. Почистив зубы, она разделась и встала под душ. Вода лилась по ее телу, стекала с волос и уносила в маленькое отверстие все страхи, слезы, запахи никотина, и Аня стала что-то напевать, намыливая мочалку.

Выйдя из душа, она стала варить кофе. Поставила джезву на газ, и вдруг словно увидела всю кухню как-то иначе, в новом свете, и увиденное не понравилось ей. Кругом царил хаос, которого она раньше не замечала. Пройдя по квартире, Аня увидела, что все стало другим, и теперь каждому предмету нужно новое место и новое предназначение.

Тут позвонила мама.

– Але! – Аня вдруг поняла, что нормально говорит. Голос вернулся.

– Привет, дорогая. Ты в четверг никуда не собираешься?

– Собираюсь, а что?

– Да там штормовое предупреждение передавали, я забеспокоилась… А куда идешь?

– В Польшу еду.

– Куда?..

– В Польшу. В Белосток.

– А зачем ты туда едешь?.. – удивилась мама.

– К мужчине, – безапелляционно сказала Аня, попрощалась и положила трубку.

У нее было много работы.

Она встала перед большим зеркалом в коридоре и пшикнула средством на свое отражение. По лицу побежали мелкие голубые капли.

Раскольников стоял у большого зеркала.

– К станку, девочки!

Студенты захихикали, а один из парней отправил своему отражению воздушный поцелуй и завилял бедрами.

– Так, все, встали. Спинки вытянули, в жопы вставили по алмазу и держим… Тая, твой алмаз вывалился, подними. И – поехали!

Где-то в параллельном пространстве, где смешались все времена, Аня повернула ключик, и из-под колесика зазвучал Бетховен. Пластиковая балерина, одетая в красную, плохо прокрашенную пачку и белые пуанты, статично закружилась вокруг своей оси.

– Внимание: батман-тандю! Ровнее, Кирилл!

Аня встала и закружилась по комнате, глядя в зеркало и – прямо в тапочках – пытаясь встать на мысочки.

– Тянем носки! Еще тянем носки! Закончили разминку, вспоминаем аллегриас. Компа́с!

Тринадцать студентов «Щепки» отразились в зеркалах, вытянулись по струнке и захлопали в ладоши.

– Досэ-уно-и-дос-трэс-кватро-и-синко-сэйс-сьетэ-и-очо-нуэвэ-и-дьез-онсэ-досэ… Компа́с!

Ане пятнадцать. У нее каре, и она хочет отрастить длинные-длинные волосы, до самого пола. Иногда в школе во время уроков она мечтала, что вдруг случилось какое-то волшебство – и волосы начали расти по сантиметру в минуту. Она сидела за партой и представляла, как все удивятся, когда увидят, что ее волосы стремительно удлиняются: сначала достигают парты, потом опускаются ниже и падают на пол. Волосы продолжают расти и уже бегут волнами во все стороны, касаясь ног одноклассников.

– Молодцы. Теперь севильянас, разбор всех четырех куплетов на разных скоростях. Под музыку. Таня, продемонстрируй. Ляжки собери! Так, пошла, пошла!..

Раскольников одет в белую майку, черное трико и белые носки. Он совершенно лыс.

У пятнадцатилетней Ани плохо растут волосы. Мама часто стрижет ее на растущую луну и до сих пор взбалтывает для нее яичную смесь, которую Аня будет втирать в корни волос, а потом долго-долго вымывать. Еще два года назад мама помогала ей, приговаривая:

– Расти, коса, до пояса, не вырони ни волоса. – Мама лила воду из розового пластмассового кувшина. – Расти, косынька, до пят… Аня, от таза не отодвигайся, на ноги мне льешь! Все волосыньки в ряд…

– Бата де кола! Виталий, руки мягче!

Когда через два года, в семнадцать лет, Аня забеременеет, у нее внезапно начнут быстро расти волосы и она наконец-то сможет начать отращивать их. Они даже будут казаться красивыми. В три года волосы ее дочери станут закручиваться на концах в тугие локоны. Аня будет лить воду Лиле на голову и говорить:

– Расти, коса, не путайся…

– Ай, мама, в глазки! – Лиля будет уворачиваться и визжать.

– Дочка маму слушайся… Стой ровно, а то шампунь попадет!

В тридцать Аня поведет в сад уже вторую свою дочь и на обратном пути увидит бегущую через дорогу незнакомую девочку, похожую на нее саму в пятнадцать лет, только с очень длинными волосами.

– Упражнения на дроби и пор де бра! – объявил Раскольников. – Не колотим, Тая, каблук касается пола, как нож масла! Четче! Быстрее!

Тридцатилетняя Аня с ужасом увидит, как длинноволосая девочка бежит через дорогу на красный свет.

– Досэ-уно-и-дос-трэс-кватро-и-синко-сэйс-сьетэ-и-очо-нуэвэ-и-дьез-онсэ-досэ… Компа́с!

Из-за поворота на незнакомую девочку едет огромная длинная фура, которую видит Аня, но не увидит девочка.

– Четче дроби, девочки! Компа́с!

Когда девочка упадет на дорогу, отброшенная фурой на пару метров, у нее будут продолжать дергаться ноги, словно она еще бежит.

– Пошли кастаньеты! Компа́с!

Волосы девочки рассыплются и будут до ужаса красиво лежать на асфальте светлой густой волной.

Студенты двигаются быстро-быстро, щелкая кастаньетами и отбивая ногами дроби. На лбах выступила испарина. У Раскольникова в глазах сияют восторг и ясность.

– Закончили.

Пятнадцатилетняя Аня встала перед зеркалом. У балерины кончился завод, и она замерла, подняв руки над головой.

– Всем спасибо.

Вокруг фуры стоят люди. Все смотрят, как волосы девочки на глазах становятся красными.

Выйдя из автобуса, Аня сразу замечает Яна. Он улыбается и смотрит, подходит, подает Ане руку. Они утыкаются друг в друга и смеются.

– Не может быть! Это невозможно, невозможно…

– Чэщьчь…[62]

Ян взял ее сумку и взвалил на плечо, будто она совсем ничего не весит. Они пошли вперед мимо снующих людей и надписей на непривычном языке: «Kasa biletowa»[63], «Rozklad jazdy»[64], «Białystok». Аня никогда до этого не бывала в Польше и оглядывалась по сторонам с удивлением и восторгом.

– Сначала позавтракаем, – сказал Ян.

Они вошли в какое-то кафе с вывеской «Lokalna kuchnia»[65]. Прошли на пункт раздачи. Аня взяла какой-то салат, Ян – сырники со сметаной и два кофе. Выбрали столик и сели друг напротив друга.

– Я не уверена, что смогу поесть, – сказала она. – Мне кажется, я вообще не ела с того дня, когда ты готовил.

– Я теж[66].

Ян сидел напротив и был какой-то удивительно красивый – идеально выбритый, в голубой рубашке, серой кепке, с аккуратными серебристыми волосами. Аня немного подкрасилась в поезде и переоделась, но все равно чувствовала себя недостаточно красивой по сравнению с ним, недостойной, и смущалась. Она насадила на вилку кусочек курицы и стала медленно пережевывать.

– Я рассказал о тебе маме, – сказал он вдруг.

Она округлила глаза.

– Зачем?..

– Не знаю. – Ян макнул сырник в сметану.

– И что сказала мама?..

– Сказала, что очень за меня рада. – Он откусил сырник. Аня застыла с вилкой в руках. Ян ел, а она просто сидела и смотрела на него.

– Прости, я все-таки не могу есть.

– Ну тогда пойдем погуляем.

Ян торопливо доел, и они снова пошли куда-то вперед, и снова замелькали вывески, лица, причудливые дома, и у Ани закружилась голова. Они дошли до какого-то фонтана, и Ян, хлопнув себя по лбу, вдруг сказал:

– У меня же друзья тут рядом живут! – Он потянул ее куда-то за руку, по ходу рассказывая. – Они классные музыканты, по всему миру гастролируют. Просто… – Он остановился. – Я подумал, если у меня такие друзья, то, может быть, ты посмотришь на них и решишь, что я тоже ничего.

– Боже, какой ты глупый! – рассмеялась Аня. Он будто немного обиделся, и Аня поцеловала его в нос. – Это ты-то – ничего?..

Они прошли еще немного, свернули в какой-то двор и вошли в дом. Поднялись по лестнице. Ян позвонил в дверь, открыл черноволосый парень.

– Витам![67]– сказал Ян, подняв правую руку ладонью вперед.

– Ничего себе, – сказал парень, взглянув на Яна. – Чэщьчь[68], брат.

– Знакомься. Это Аня.

– Привет… – пролепетала она.

– Веслав, – представился парень.

Ян разулся, Аня тоже скинула кеды. Веслав посмотрел на нее со значением и сказал:

– Я никогда не видел его таким.

Аня смущенно улыбнулась.

Они прошли на кухню. Там сидела длинноволосая брюнетка с выбритыми висками и мелкими косичками-зизи.

– Привет, – сказала она по-русски. – Я Вера.

Они стали пить чай, весело о чем-то разговаривая. Ян рассказывал про «Ми-стерео», про их знакомство, а потом сказал:

– Приходите вечером к Пану, я буду уроджины[69] отмечать.

За несколько месяцев до этого Аня открыла свою страницу в соцсети, чтобы посмотреть, кто поздравил ее с днем рождения, и ответить. Она уже накрасилась и присела выпить кофе, перед тем как одеться и выйти из дома – планировалась большая гулянка в клубе неподалеку. Под праздничной фоткой была сотня поздравлений, но вся лента тревожно мигала перекрывавшими все новостями: горел собор Парижской Богоматери. Аня ахнула: это казалось немыслимым.

С нарастающим чувством тревоги она пролистала ленту, потом перешла к новостным порталам. Прямые включения показывали черные клубы дыма, выходящие откуда-то из шпиля, и толпы людей, стоящих поодаль и смотрящих на пожар.

Аня одевалась в подавленном состоянии. Праздника уже не было. Праздник лопнул, как стекло в окошке Нотр-Дама. Но где-то недалеко накрывали на стол и ждали Аню, и она вышла из дома. Влад остался сидеть с детьми. Когда Аня поворачивала ключ, они смотрели прямую трансляцию, и Лиля крикнула:

– Смотрите, смотрите! Он падает!

– Вау, – выдохнула Ида.

Шпиль упал. Аня вышла из дома.

Когда она приехала в клуб, пожар показывали на большой плазме. На время все забыли про собор и кинулись поздравлять Аню. Ей вручали цветы и подарки, она улыбалась и обнимала друзей. Потом все сели за стол и стали громко разговаривать, зазвучала какая-то веселая музыка. Люди на экране беззвучно запели «Аве Марию».

Люди на площади у собора стояли на коленях. Над их головами кружил серый пепел, похожий на грязный снег.

Аня вышла покурить и достала телефон. Несмотря на середину апреля, на улице тоже шел снег – белый, настоящий. Аня включила трансляцию со звуком, смотрела на людей и одними губами повторяла слова:

– Аве Мариа.

Шел снег. Аня курила и смотрела, как место, где был раньше шпиль, заволакивали громадные серые тучи. Казалось, что сейчас из них пойдет дождь. Но из них шел снег.

– Грациа плена.

Аня сбила пепел с сигареты, и он смешался с летящими снежинками, только падал быстрее. По экрану ее телефона расползались тучи, и дождь из них не шел, он шел почему-то снаружи, со всех сторон. В новостях говорилось, что тушат пожар четыреста человек.

– Доминус тэкум.

Главный витраж собора – десятиметровая роза над входом, которой было несколько сотен лет, еще не лопнула, и Аня замерла, боясь это увидеть: «Боже мой, пусть она не лопнет, пусть нет, ну пожалуйста». Роза стояла, заключенная в черный, словно шипованный, треугольник, за которым была горящая конструкция лесов – красная-красная.

– Ань, пошли давай, шампанское стынет, – выглянула на улицу Тая.

Пожар начался случайно.

Ян повел Аню куда-то вперед, и ей было все равно, куда конкретно. Белосток был красивым, красивым был Ян, и Аня тоже вдруг почувствовала себя красивой. Ян показывал ей какие-то здания, рассказывал что-то про архитектуру, но Аня не запомнила из достопримечательностей ничего, кроме архитектуры его лица.

– Вот этот дом.

Они стояли возле старинного особняка из красного кирпича. Ян приложил таблетку ключа к замку, и дверь открылась.

Квартира оказалась очень уютной. Аня поставила сумочку, сняла пальто и пошла в душ. На улице было холодно, она замерзла, и теперь согревалась, подставляя лицо горячей воде, – а потом посмотрела вниз и увидела, что по ногам течет кровь.

– О черт, – простонала она. – Нет, нет…

Выйдя, Аня постелила полотенце поверх простыни и легла на него бедрами. Ян сел рядом, глядя на нее, и спросил:

– Ты знаешь, что означает «Mo chuisle»?

– Нет, – ответила Аня.

– Дословно это значит «моя кровинушка».

Он протянул ей бокал с шампанским. Аня сделала мелкий глоток и отставила бокал на прикроватную тумбочку. Он лег и поцеловал ее.

– Как же долго я ждал тебя. Половину жизни.

– Мне кажется, я тебя люблю, – сказала она.

Он поцеловал ее в шею, и Аня откинула голову назад, наблюдая, как плывут стены и потолок, смешиваясь, пересекаясь, перетекая. Рисунок на обоях размылся и начал стекать со стен на диван, расплавилась на потолке люстра, обратившись в жидкое вещество, так же стекающее на простыню под ними. Ян целовал Аню, войдя в нее целиком, удивляясь, как молниеносно реагирует ее тело на любое касание в любой точке, – словно вся она была сплошной эрогенной зоной, одной большой красной – не точкой, скорее кнопкой, на которую достаточно дунуть, и она загорится, задымится, заработает в полную мощь. Ян лег с ней рядом и дотронулся до ее локтя, и она дернулась, как от ожога. «Нет, нет, не трогай, – зашептала она испуганно. – Подожди». И он сел с ней рядом, глядя на ее спокойное, умиротворенное лицо, окруженное спутанными волосами.

Немного поспав, они поехали к Яну на работу – в костюмерную мастерскую, где делался реквизит для съемок. Аня с любопытством разглядывала стоящие по комнате блестящие рыцарские доспехи.

– Давай я тебя сфотографирую.

Она уже оделась на вечер. На ней было облегающее кружевное платье и длинные золотистые серьги. Он щелкнул один раз и сказал:

– Ой, подожди.

Отошел в другой угол комнаты, а потом сложил к ногам Ани гору меховых шкурок – лисий хвост, шкуру волка, большую медвежью. Она наклонилась и взяла лисий хвост. Ян надел его ей на шею, как воротник, и приготовился фотографировать.

– Замри.

Когда они вышли из костюмерной, было уже темно. Повсюду зажглись огни, на улицы высыпали гуляющие пары. Аня и Ян шли, держась за руки, и встречные прохожие расступались перед ними, пропускали вперед и оборачивались, а они шли вперед. Вдруг Ане показалось, что волосы Яна поменяли цвет. Хотя – нет же, нет! – не показалось: он идет чуть впереди, и хвост, из-под кепки ложащийся ему на спину, светло-русый. А может быть, так просто падали блики от цветных фонарей набережной. Так что на секунду ей даже показалось – правый глаз Яна изменил свой цвет с карего на зеленый, как у нее, и лицо обрело совершенную, окончательную симметрию.

Аня смотрела на Яна и ощущала зуд и покалывание в области головы – в макушке, затылке, висках. Она знала, что это удлиняются волосы, и скоро, буквально через десять минут, они упадут на мостовую тяжелой золотистой волной.

Пан был длинноволосым, худощавым блондином лет сорока – он не выпускал из рук варгана и время от времени бренчал. Несмотря на светлые волосы и белую кожу, черты лица были восточными, и от этого он был похож и на индейца и на эльфа одновременно.

Народу пришло немного. Кроме Пана и Яна с Аней были Маг, Веслав и Вера.

– Я сказал Руте, что у меня мальчишник, – сказал Ян Магу вполголоса.

Маг покачал головой, но Ян этого не увидел – он уже играл на гитаре и что-то пел. Аня подпевала, и опять их голоса удивительным образом сливались.

– Аня, а может, ты тоже споешь? – предложил Ян. – Вы еще не слышали, как она поет!

Аня смутилась и сказала:

– Я не умею играть. Только если без гитары.

И она запела.

Пан раскурил трубку и пустил ее по кругу. Все закурили, медленно и спокойно, слушая голос Ани.

Кони-лебеди под парусом, над волнами луна. Вон летят они под парусом, а над ними луна. Конь летел, как птица палая, в далекую страну. Улетела птица радости в далекую страну.

– Сколько-сколько вы знакомы? – спросила Вера. – Тыджень?[70]

Ян кивнул.

– Это невозможно.

Аня допела и тоже взяла трубку.

– Я последние пару дней не курю. Но сейчас можно. Для фиксации момента, так сказать.

– Да что там не курю! Я даже не ел последнюю неделю. До сегодняшнего дня. И не спал, – сказал Ян.

– И я.

Аня опустила глаза. Все смотрели на них молча.

Пан сидел, полуприкрыв глаза. Улыбаясь, он сказал:

– Я впервые вижу людей, настолько похожих.

Потом он встал, собираясь на кухню, и, поравнявшись с Яном, сказал ему вполголоса:

– Полуж ще под джэвем, але не засыпяй[71].

А Вера взяла телефон и сфотографировала Яна и Аню.

Позже Вера скинет Ане фотографию в «ВК». На ней Аня сидит на деревянном стуле со спинкой, поджав под себя ноги, и ее колени кажутся ужасно белыми. Она смотрит куда-то вбок, ее рука лежит в руке Яна, который стоит и смотрит в пол, растерянно и смущенно, в ярко-голубой рубашке. Серая кепка зажата в его правой руке, опущенной вниз.

Конь унес любимого в далекую страну. Милого-любимого в далекую страну.

Маг порывисто встал.

– Ань, а можно тебя на минутку?

– Конечно.

Они вышли на кухню. Маг прислонился к плите и сказал, глядя куда-то в сторону:

– Я, конечно, очень за вас рад. Но мне детей жалко.

Аня побледнела.

Шлем его серебряный далекий, как луна. Белая, безмолвная, холодная луна.[72]

– Что ты, я вовсе не собираюсь…

Ян подошел незаметно.

– А это ты будешь решать?

Праздник лопнул, как стекло в окошке Нотр-Дама.

Они шли вверх по песчаной насыпи узкой тропинкой.

– Сейчас я покажу тебе свое улюбёнэ мейсцэ[73] в каганате.

Им открылась вершина холма, с которой были видны все окружающие просторы – луга и степи, леса и скалы. Там был небольшой утоптанный участок почти без растительности, посреди которого лежал большой камень. Ян поставил Анину сумку и сел на камень.

– Обычно, появляясь в каганате, сначала я прихожу сюда, чтобы поприветствовать Тишину.

– Молчанием?

– Можно и так сказать. Мысленно я произношу: «Ты моя родина, ты источник моей жизни. Огради меня от зла!»

Аня замялась, боясь задать давно мучивший ее вопрос. Ей казалось, что ответ Яна может что-то сломать, испортить волшебство – и даже отменить его навсегда.

– А… скажи… почему мы с тобой можем разговаривать здесь, если это запрещено?..

Ян помолчал немного, прежде чем ответить.

– Понимаешь, это не совсем настоящий каганат.

Камень под ним вдруг треснул и начал рассыпаться. Ян встал.

– Это как бы демоверсия. Иллюзия.

Леса вдали стали будто пиксельными. Аня часто заморгала, не веря своим глазам.

– Потому что в настоящий каганат ты не смогла бы даже просто попасть, не то что разговаривать в нем. Там не должно быть женщин. Тебя бы просто убили.

Озеро у подножия холма вдруг пропало, словно втянутое в землю, образовав какой-то серый пролом.

– А я не хцэ[74], чтобы тебя убили.

Ане оставалось только стоять и смотреть, как рассыпаются скалы, как небо покрывается дрожащими сине-розовыми полосками, словно на испорченном мониторе.

Она вспомнила, как в детстве у них сломался телевизор. Сначала исчез звук. Папа долго ковырялся внутри деревянной коробки, но ничего не мог сделать, и «Чипа и Дейла» стали смотреть без звука, хотя это и было очень странно. А потом Гаечка вдруг замерцала и начала чернеть. Экран погас, а они со Светкой еще сидели какое-то время перед мертвым телевизором, будто сговорившись. Будто ничего не произошло и они продолжают смотреть мультик.

Аня крикнула в мерцающую пустоту, где еще различалось лицо Яна:

– А как ты попадаешь в Тишину? Что для этого нужно?

– Только желание. – Голос Яна был глухим и еле различимым. – Очень, очень сильное желание. И больше ничего.

Аня понимала, что мультик, кажется, закончился.

Кажется, навсегда.

Тогда, в детстве, она вдруг очень рассердилась.

– А давай сожжем этот дурацкий телик? – предложила она сестре.

– Давай, – с энтузиазмом согласилась та. – Только не дома.

– А где?

Светка подумала и сказала:

– В сарайке.

Они взяли телевизор и понесли. Он был очень тяжелым и оттягивал руки, но они смогли донести его до сарая. Поставили там в предбаннике. За дверями хрюкали свиньи. Светка принесла спички, Аня нашла в сарае стопку старых газет, и они развели под телевизором костер. Вдруг внутри коробки что-то тихо ухнуло, и Светка крикнула:

– Бежим!

Как только они выскочили и закрыли дверь, раздался громкий хлопок, испуганный визг животных, и все затихло.

Изображение каганата растрескалось, будто оно было картинкой на телевизоре, по которому ударили кочергой. Аня протянула руку и уткнулась пальцем в стекло, медленно осыпающееся от прикосновений.

– Давай чай попьем, – предложил Ян, когда они вернулись от Пана домой.

Аня встала и начала наливать в чайник воду.

– Недавно я посвятил Руте песню и сказал ей об этом.

Аня обернулась и застыла с чайником в руках.

– Я сказал: «Рута, написалэм пёсэ́нкэ для чебе»[75]. А она сказала что-то типа «аха»[76] и продолжила смотреть фильм.

Аня поставила чайник и нажала на кнопку.

– Мне знакомо это.

– Когда мы только начали вместе жить, мне все казалось, что я не могу уловить в ней что-то важное. Будто она что-то от меня прячет. Как в «Питере Пэне» – помнишь? – В уголке губ Венди пряталась неуловимая улыбка… – Мне все казалось – я был уверен, что однажды смогу ее уловить… Но я не смог.

Аня села рядом и внимательно слушала.

– Мы стали страшно далеки друг от друга. Она совсем закрылась, ушла с головой в виртуальный мир… Постоянно сидит в компьютере.

– Боже, ты будто про Влада рассказываешь… – выдохнула Аня.

– Последние годы мне было приятно думать о себе как о человеке долга. Ну не любит она меня, зато я ее люблю. Дети – красивые, здоровые, отличные. Я должен ей, я обещал. Я должен детям. Должен друзьям. Счастье – не главное.

Он взял Анины руки в свои.

– Но, узнав тебя, я узнал счастье. Поэтому теперь так ченжко[77].

А потом вдруг рассмеялся и сказал:

– У меня была раньше теория, что у каждой женщины есть что-то вроде демоверсии.

Она улыбнулась.

– Ну, значит, она и у мужчины должна быть.

Он посмотрел на нее и провел рукой по ее щеке.

– А ты… точно – настоящая?..

Аня закрыла глаза, но Ян вдруг отвел руки, встал и принялся ходить по кухне. А потом сказал, тяжело подбирая слова:

– Аня, у нас с Рутой венчаный брак. Мы прожили вместе щедемнащьче лат[78].

Она резко поднялась, якобы для того, чтобы налить чай. Повернулась, взяла чайник за ручку – и вдруг вся сжалась от какой-то внезапной боли. Растерянно повернулась и сказала:

– Может быть, нам чего-то другого выпить? Тебе, кажется, Пан с собой «Зубровку» давал… Да?

Ян подошел к Ане вплотную и вдруг подхватил ее на руки – легко, словно пушинку, и куда-то понес. Она закрыла глаза и целиком отдалась во власть качания. Перед внутренним взором проносились польские вывески, кружки с кофе, лица новых друзей. В комнате Ян остановился и стал просто качать ее, как маленькую, потом продолжил движение и просто носил ее по комнате на руках, говоря: «Не понимаю, почему я не сделал этого раньше», – кругами – долго-долго, минут пять. Потом открыл дверь в спальню и положил Аню на кровать. Снял с нее платье и серьги, нижнее белье, и она сказала, что ей нужно в душ, тогда он снова взял ее на руки и понес в ванную. Поставил ее в ванну, сам тоже разделся и включил душ. На них полилась вода, и Аня посмотрела на мокрое лицо Яна, его разноцветные глаза, его приоткрытый рот – и впилась в этот рот губами. Она целовала его так, словно хотела припаять к себе, как спаивают между собой кусочки стекол – в нормальных витражах, настоящих, а не в той ерунде, которой она занимается. Все казалось сейчас ерундой – работа, города, люди, вещи, – важно было только то, как он налил на ладонь шампунь и стал мыть Ане волосы, как она размазала по телу Яна гель для душа – по рукам, по торсу, как омыла его ноги и как Ян ополоснул ей спину.

– Mo chuisle…

Уже засыпая, он сказал, прикрыв Аню одеялом:

– Утром я уеду работать.

– Да, я помню…

– Я уеду очень рано, а вернусь около пяти вечера. Я оставлю тебе там немного злотых. Сходи погуляй, купи себе что-нибудь.

– Хорошо.

Аня поцеловала его и закрыла глаза.

Когда Аня проснулась, его уже не было, только на стуле у кровати висела голубая рубашка. Она надела ее и прошла в прихожую. На барной стойке, отделявшей кухню, лежало несколько купюр с изображением каких-то усатых-бородатых королей и орлом, смотрящим влево. Она с любопытством осмотрела каждую, а потом вышла из дома и подставила солнцу лицо.

Солнце заполнило ее целиком, пронизывая насквозь. Она огляделась и рассмеялась – было совершенно все равно, куда идти, она здесь ничего не знала, никого не понимала, но вокруг было отчаянно красиво. И Аня чувствовала, что вся эта красота принадлежит ей. Перед ней стелился проспект, мощенный красными кирпичами, и она вспомнила Элли из сказки. Но кирпичи были красными, а образ Элли сегодня совсем не вязался с тем, как чувствовала себя Аня. Тем не менее она пошла вперед, тихонько напевая:

– Мы в город Изумрудный идем дорогой тру-у-удной…

Над ней, словно большие зеленые зонты, колыхались кроны деревьев. Она смотрела на эти деревья, на этот проспект, на эти смешные вывески и шла вперед.

– Идем дорогой трудной, дорогой непрямо-о-ой[79]…

Аня свернула за угол. Она искала какое-нибудь кафе.

На ней была длинная бордовая юбка, ниспадающая тяжелыми складками, и легкое фиолетовое пальто. Волосы убраны наверх, в ушах длинные звонкие серьги. Она чувствовала, как изменилась ее походка, как выпрямилась спина, и шла грациозно и легко. Она чувствовала себя королевой этого города.

Войдя в кафе, Аня подошла к стойке и попросила кофе. Сейчас она была абсолютно уверена: ей можно все. Можно говорить на любом языке, заказывать любое блюдо, садиться на любое место. В кафе звучала музыка, пела Элла Фицджеральд, и Аня представила, что все здесь поют и танцуют. Что официант, поднося ей кофе, встает на одно колено с вытянутым на руке подносом, и она берет в руки чашку, а он встает и, расшаркиваясь, возвращается к барной стойке. В проходе со шваброй в руках танцует пожилая уборщица, за соседним столиком молодая семья с ребенком исполняет партию хора. Администратор кафе поет главную арию о красоте их блюд, вспорхнув на столик у входа. Блюда красивые. Люди красивые. Аня красивая. Они поют для нее.

Позавтракав, она пошла прогуляться. У нее еще были деньги, и она не понимала, сколько их у нее, и не хотела этого понимать, и была от этого страшно богата. Злотые рубли, полученные на сдачу, звенели в ее кармане. Она сама будто звенела и была полностью золотой.

Она вошла в какую-то галерею и купила небольшую глиняную тарелочку с надписью «Białystok».

Денег оставалось уже немного, и Аня просто пошла гулять по городу, среди аллей, причудливых розовых зданий, и ей улыбались встречные люди.

Устав, она вернулась домой. Приложила таблетку ключа к замку и вошла. Отперла дверь. Тут же, в коридоре, донага разделась, надела голубую рубашку Яна, прошла в спальню, легла и мгновенно заснула.

Ей приснился сон, как она пришла в гости к однокласснице Лене, и они весело болтали, обсуждая уроки географии, а Лена наливала чай. И вдруг Аня отвлекла ее чем-то, совершенно случайно, а Лена – тоже совершенно случайно – уронила чайник, полный кипятка, себе на колени. Аня вскочила, не зная, что делать, а Лена так закричала, что волосы на голове зашевелились. Прибежала Ленина мама и отнесла дочь на руках в кровать, хотя та была отнюдь не маленькой – ей было лет тринадцать, и она была довольно плотной, рослой, но мама схватила ее и понесла. Она уложила Лену, разрезала на ней джинсы и сняла, не трогая штанины на ошпаренных местах, а потом медленно-медленно отлепила пристывшую ткань, открывая бордовые пузыри. Мама положила что-то сверху, а потом ушла ненадолго и вернулась с картошкой, нарезанной тонкими ломтями, и стала укладывать на Ленины ноги – внахлест, как выкладывают яблоки на пирог. Лена продолжала громко плакать, и лицо ее было опухшим, покрасневшим и мокрым от слез, будто какой-то глупый пожарный ошибся или зло пошутил и направил воду из шланга не куда было надо, а на лицо. Лена плакала, а мама причитала:

– Боже мой, Леночка, как же это ты, что же ты…

У Ани было такое чувство, будто это она вылила чайник Лене на колени.

Через какое-то время ее разбудил стук. Она открыла глаза и поняла, что стучали в окошко за ее спиной. Аня раскрыла шторы и увидела Яна. На окне была чугунная витая решетка, и он стоял за ней, улыбаясь, и смотрел в окно. Аня распахнула створки и, насколько смогла, просунула сквозь прутья решетки лицо и поцеловала Яна. Он же впился в нее губами и долго не отпускал, и было смешно и неудобно, и Аня начала смеяться, но Ян продолжал ее целовать, протянув сквозь решетку руки и обхватив ее голову. А потом отпустил и вошел в дом.

Она встретила его на пороге, босая и в одной рубашке. Ян снова поцеловал ее.

– Устал?

– Так. Мне придется поспать пару часов, а потом мы погуляем.

– Поспи нормально, не пару часов. Погуляем ночью. Только оставь мне еще немного местных денег – я пока схожу за продуктами и что-нибудь приготовлю.

Ян дал ей денег и лег.

– Только рыбу не покупай, – шепнул он, засыпая.

Аня оделась и пошла искать магазин.

Она вышла из дома, оглядывая город, словно новые владения. Где-то должен быть магазин. Его пришлось поискать и немного поспрашивать прохожих, потому что интернета в телефоне не было и карта не загружалась.

Она выбрала хорошее мясо, зелень, хлеб, масло и еще что-то – и вернулась домой. Включила на кухне негромкую музыку и, подпевая, занялась ужином.

Аня резала мясо с чувством радости и легкости. Вообще она раньше не любила готовить, считая это рутинной обязанностью, но сейчас это было чем-то сакральным. Аня стояла на кухне и вершила таинство: готовила тушеное мясо со спагетти.

Когда Ян проснулся, она позвала его и поставила перед ним тарелку.

– Приятного аппетита.

Он же вдруг застыл, глядя на эту тарелку с горячим, дымящимся мясом, посыпанным рубленой петрушкой, со спящими на дне спагетти, и сказал:

– То якищь цуд[80]…

Аня непритворно удивилась.

– Почему?.. Ты ешь, пожалуйста. Это еда, Ян, знакомься. Еда, это Ян. Ну вот, теперь вы познакомились, и можно приступать, – шутливо сказала Аня.

– Рута никогда не готовит. Я даже не помню ничего подобного.

Аня обескураженно опустилась на стул, посмотрела на него и сказала:

– А я не помню, чтобы мужчина оставил мне денег и сказал: «Пойди погуляй, купи себе что-нибудь».

Они сидели и смотрели друг на друга.

– Ты знаешь, Ян… – сказала она тихо. – Я, может быть, конечно, не права, но мне кажется, что это нормально, когда мужчина дает деньги, а женщина готовит еду.

– Ты права.

Он замер на секунду и взял вилку.

– Боже мой, как вкусно!

Аня рассмеялась.

Наевшись, они пошли гулять. Рука Яна постоянно касалась Аниной головы, трогая волосы, которые росли по сантиметру в минуту и падали под ноги прохожим. Аня сорвала по пути веточку можжевельника и, смеясь, засунула ее себе в рот: «Смотри, я голубь мира!» – и взлетела на мост. Ян подлетел к ней и встал рядом, и они сфотографировались на мосту, а потом стояли и смотрели на воду, в которой тонули огни Белостока. В реке отражались купола храмов, махины торговых центров, звезды и огромная оранжевая луна.

– Мне кажется, я смогу нарисовать это по памяти, – сказала Аня.

Ее голова превратилась в машину, камеру-обскуру, непрерывно и четко воспроизводящую картинку. Она слушала шепот Яна, склонившегося над ней, беспокойные крики птиц вдалеке и песни, доносящиеся с набережной, и уши ее являли собой совершенное звукозаписывающее устройство.

– Я не могу ничего тебе обещать, – сказал Ян.

– Я знаю. Но, что бы ты ни решил, я приму твое решение.

А потом добавила, глядя на воду:

– Я думаю, что смогу быть в этом городе счастливой, – и вдруг почувствовала себя несчастной, и потянула Яна вперед, уводя с моста.

Они спустились вниз по улице и окунулись в шум толпы, ночную жизнь центральной городской улицы, где все смеялось и блестело.

– Смотри, здесь, кажется, кафе.

Аня увидела какой-то каменный закуток с неприметной вывеской.

– И правда, – удивился Ян. – Надо же, я никогда его не замечал.

Кафе было уютным, маленьким, там звучала музыка, и они начали танцевать. Аня кружилась в объятиях Яна, понимая, что все кончается.

Но я никогда не смогу жить без тебя, Я не смогу: Не уходи, я буду плакать.

Она запрокидывала голову, смеясь, и уже видела, как трогается автобус, а Ян стоит на обочине.

Успокойся, у нас остается так мало времени,

Так мало времени, любовь моя, не будем же его терять[81].

Он держал ее за талию и кружил, уже ощущая на плече невеликий вес ее дорожной сумки.

– Рахунэк прошэ[82].

Аня закрыла глаза и откинулась головой на сиденье. В руках завибрировал телефон. Она прочла эсэмэс:

«Ten, kto wyjeżdża, zawsze zabiera ze sobą tylko jedną trzecią goryczy. Dwie trzecie dostaje ten, kto zostaje»[83].

Внутри коробки что-то тихо ухнуло, и Светка крикнула:

– Бежим!

Как только они выскочили из сарайки и закрыли дверь, раздался громкий хлопок, испуганный визг животных – и все затихло. Они громко выдохнули и рассмеялись.

– Вот видишь, ничего не случилось.

Аня и Светка вернулись домой.

– Сегодня твоя очередь готовить!

Аня вздохнула и поплелась на кухню. Она положила в скороварку кусок свиной ноги и залила холодной водой. Скоро придет мама, и надо успеть приготовить, и так из-за этих глупостей слишком поздно начала.

Мама работала на Центральном рынке – торговала сувенирной продукцией и цветами. Вернувшись домой, она стояла с каким-то перекошенным лицом и тяжело дышала. Волосы у нее были растрепаны.

– Ой, мама, привет… – Аня обернулась и махнула рукой. – Извини, я не успела… Что случилось?

– Отец дома?

– Нет вроде.

– У нас пожар.

Да, вполне возможно, что трещина была в стекле изначально, еще на каком-то отдаленном этапе проектирования, – и все события Аниного детства были как раз именно таким этапом. Она еще не была собой; лист стекла еще не сформировался, не выплавился, но уже имел внутри непоправимый изъян. Позже, глядя на трещину в готовом витраже, Аня подумала, что точкой проявления этого изъяна, этой внутренней слабости для нее стала картинка пожара в соборе. Чернеющая роза в шипованном треугольнике, горящая конструкция лесов. И – музыка, лопнувшая в этом пожаре, пепел, годами кружащийся над землей, а после – оседающий порохом.

– Привет, ребята. Это Влад. Впрочем, вы уже знакомы.

– Ага. – Сережа пожал Владу руку, скептически глядя на него.

– Он будет играть вместо…

– Мы поняли.

– Начнем?

Арнольд расчехлил виолончель и провел смычком по струнам, прислушиваясь к звуку. Василий продул флейту, постучал ею по коленке и протер мундштук носовым платком, а потом взял заданную ноту. Аня поставила тексты на пюпитр и негромко распевалась.

– Вась, давай с твоего соло. Влад, готов?

Влад кивнул и взял аккорд. Арнольд поморщился.

– А ритм задать?

Влад остановился, тряхнул головой и отстучал ногой несколько ровных ударов.

– Ну, и чего не вступаешь? – раздраженно спросил Сережа.

– А, щас, чего-то не получилось…

Он начал заново, и все вступили, каждый в свою очередь, но в воздухе нарастало странное напряжение, словно кто-то медленно выкачивал из комнаты кислород.

– Влад, погоди. – Василий остановился и посмотрел на него. – Попробуй ритмичнее, ты сбиваешься.

– Ок, – сказал Влад и хлебнул пива.

Аня досадливо поморщилась.

– Я же просила тебя, давай не будем пить на репетициях.

– Да ладно тебе! Мы же все играем. Развлекаемся.

Они продолжили играть. Влад справлялся неплохо, ритм выправился, но кислорода становилось все меньше.

После репетиции Василий отвел Аню в сторону и сказал:

– Слушай, Ань… Знаешь, мне что-то Влад не очень нравится. Ты прости, но я не хочу с ним играть. Если будет кто-то другой, ты зови, я вернусь, но сейчас… Сейчас я выхожу из игры.

Аня сказала, глядя в пол:

– Конечно, как знаешь…

Она закрыла за ним дверь. Влад, незаметно наблюдавший эту сцену, подошел к Ане.

– Да пусть катится! Он вообще группу своего звучания лишал. Попсовик.

– Да как ты можешь? – возмутилась Аня. – Ты не понимаешь, что это важно? Все важно, каждый человек!

– Ой, да ладно. Незаменимых людей не бывает.

Он отхлебнул пива и щелкнул зажигалкой.

– Стандарт?

– Да, как обычно.

Развернув шаблон, Аня расстелила его на столе и закрепила прозрачным скотчем. Сегодня нужно было сделать тринадцать больших стекол. Это было много, и она беспокоилась. Но было в этом беспокойстве что-то еще, какая-то другая тревога – не имеющая отношения к работе.

Цех давно отстроили заново. Стало даже лучше – новый был больше и как-то уютнее. Ее кабинет теперь располагался на втором этаже, и древесная пыль туда не долетала.

Она посмотрела на листок с техзаданием, и лежащий рядом телефон вдруг мигнул новым сообщением.

Аня странно на него посмотрела и не сразу разблокировала. Телефон мигнул еще раз. Она прочла:

– Рассказал про тебя Руте. Сегодня все решу.

Телефон выскользнул из рук, упал на стекло. Аня испугалась, быстро подняла его и написала:

– Я чувствовала. – Постояла немного, выдохнула и добавила: – Как она?..

– Плачет. Говорит, что умрет.

– Она будет меня ненавидеть.

– Так. Мне тэж[84].

Аня отложила телефон. Нужно было работать. Нужно было немедленно начинать работать. Она вскочила, но тут же опустилась обратно и написала:

– Меня ночью как подбросило. Я почувствовала, что вы разговариваете. Опять совсем не спала… Все будет хорошо, правда же?

Ян молчал.

Вечером Аня вернулась домой и открыла ноутбук. Ян молчал.

На стене над ее головой висела маленькая глиняная тарелочка с надписью «Białystok». Эта тарелочка не была первой. Еще до начала ремонта Аня решила, что одна стена будет украшена декоративными тарелками из разных городов и стран. Была там тарелка из Северска, несколько разных, привезенных мамой, – из Турции и Ессентуков, одна из Анапы, еще какие-то… Аня смотрела на стену, и ей казалось, что тарелочки – это планеты, которые образуют отдельную солнечную систему. Они кружились – каждая по своей траектории – и светились. Но Аня не могла понять, какая же из них – главная. Солнца среди них еще не было.

Ян молчал.

Аня встала, хлопнув крышкой ноута, и пошла в магазин, где купила сигареты и коньяк.

Она не курила почти неделю, и теперь, после рюмки коньяка да еще и на голодный желудок, у нее сразу закружилась голова.

Ян молчал. Аня пила коньяк и представляла, как он сидит на кухне с женой, которая плачет и цепляется за его футболку. Аня подливала из бутылки снова и снова, и ей вдруг стало очень жарко, тогда она сняла с себя всю одежду, прошла в комнату и взяла с полки голубую рубашку Яна, которую он подарил ей в Белостоке. Надела ее и вернулась в кухню, глотая коньяк, теребя пуговицу на рубашке, и крутила ее – влево-вправо, туда-сюда. За Аниной спиной молча вращались тарелки, а пуговица крутилась – вперед-назад. Аня представила, как Ян помирился с женой и понес ее в спальню – как, интересно, выглядит их спальня? Пуговица крутилась, словно запуская этим движением еще большее вращение настенных тарелок, быстрее, быстрее, быстрее. Там, наверное, стоит большая кровать, похожая на Анину, ведь все большие кровати похожи. Тарелки двигались быстро-быстро, пуговица крутилась, и Аня представляла, как он шепчет: «Рута, прости», – и она целует его, и разводит ноги, и закидывает колени на его плечи. Вдруг нитка треснула с тихим звуком.

Пуговица осталась в Аниных пальцах – недвижимая и немая. Она отбросила ее куда-то в район окна, а потом встала и сняла с себя рубашку, оставшись голой, сделала несколько шагов в сторону плиты и взяла большую кастрюлю. Поставила ее на пол, села рядом, а потом положила в кастрюлю рубашку Яна и чиркнула зажигалкой.

– У нас пожар.

Мама быстро вышла из дома, и Аня со Светкой побежали следом. Они увидели, как горит сарай и из его окон вырывается огонь и черный дым, а внутри стоит длинный, почти человеческий стон. Они встали, закрыв руками рты, а потом побежали за водой. За воротами начали толпиться соседи.

– Чертов телик! – выдохнула Аня.

Огонь переметнулся с рукава на воротник, и Аня беззвучно заплакала, глядя, как загорелись зеленоватые пуговицы. Она склонилась над кастрюлей и стала вдыхать черный дым, совсем как в детстве, когда мама заставляла ее дышать над паром вареной картошки. Аня закашлялась, и на секунду ей показалось, что она размножилась, – она видела себя многократно повторенной, в каждом углу маленькой кухни – на полу, на столе, на подоконнике и плите, на стульях, на скамейке – голой, с почерневшим от дыма лицом. Но нет, это не она, не могла быть она – это какие-то другие люди, другие женщины. Аня прикурила от воротника, глядя, как из маленьких отверстий в пуговицах тонкими струйками идет дым. Пламя перемещалось по рубашке дальше, и уже не было видно, что конкретно горит, – все превратилось в одну черно-красную мерцающую кашу. Всю кухню заволокло дымом, и потолок начал чернеть, и начали чернеть постепенно уменьшающиеся до детских размеров фигуры, которые зашевелились и задвигались в этом дыму, все быстрее и быстрее, – и это были не дети, не женщины, и никак не она сама: это были мертвые, закоптелые свиньи – так показалось ей на секунду.

Испугавшись, Аня открыла воду и поставила дымящуюся кастрюлю под кран.

– Это Острые скалы. Место рождения Чистого ветра, – услышала она голос Яна откуда-то издалека.

Она посмотрела наверх, подняла правую руку и уцепилась за выступающую часть. Левой рукой вцепилась в другую, подтянулась, ногой нашарила выступ и поползла, чувствуя в себе необыкновенные силы.

Ей вспомнились уроки физкультуры в детстве, как учительница велела подтягиваться на турнике, но Аня не умела и просто беспомощно повисла на нем. Сейчас она смогла бы, наверное, одной силой мысли, движимая злостью, выломать перекладину турника и взлететь с ней под потолок школьного спортзала. Только немного мешала сумка, которую без Яна приходилось нести самой.

Аня поставила ногу на следующий уступ, подвернула ее, и из-под стопы полетели мелкие камни. Она остановилась на секунду, но не испугалась, а только сильнее ухватилась пальцами. Из-под пальцев вылетел, отколовшись, острый камешек, и она почувствовала, что лоб рассечен. Ветер усиливался, и лезть становилось все тяжелее. Ей казалось, будто она что-то забыла, но никак не могла вспомнить, что конкретно, только знала, что должна лезть – выше и выше, на самую вершину скалы, туда, где висят сверху толстые серые тучи. Она не знала зачем, но продолжала лезть дальше. Ветер становился все сильнее, пальцы плохо слушались, Аня зацепилась за выступ, но замерзшая нога предательски соскользнула, и она повисла на скале на вытянутых руках. Сумка сильно тянула вниз.

Тогда, на физкультуре, учительница сказала:

– Не можешь? Вот хилые девки пошли. Как рожать-то будете?.. Ну тогда виси. Вытягивай позвоночник.

Аня висела на турнике – и вдруг почувствовала, что у нее кружится голова. Она так и сказала учительнице физкультуры:

– У меня голова кружится.

А та ответила с насмешкой:

– Голова кружится? Надо же, ты еще хилее, чем я думала. А ты вообще дышишь там?

И Аня поняла, что не дышит.

Тогда она открыла рот и с силой втянула в себя воздух, но голова от этого закружилась еще сильнее, и она потеряла ориентацию в пространстве, перестав понимать, где верх, где низ, где небо, а где скала. И тогда она упала.

– Аня, вставай.

Мама подошла и слегка потрепала ее по голове.

– Ну, мам, еще немножечко…

– Вставай-вставай, детка. У нас много дел.

– Каких?.. Сегодня же воскресенье…

Присев на кровати, Аня вдруг вспомнила.

– Мам, а дай котеночка!

Мама как-то странно посмотрела на нее и сказала:

– Понимаешь, Анют…

Несколько лет назад, когда только родилась Ида, Аня стояла перед холодильником в «Перекрестке» и выбирала молоко.

Очень многое в жизни давалось ей легко, но выбрать молоко почему-то всегда было трудно. Наверное, потому что Аня знала: настоящего она там не найдет. Постояв минуты две, она взяла пакет, на который была скидка, проверила срок годности и положила в коляску сверху на люльку. Повернула к холодильнику с яйцами. Посмотрела. Открыла ячейку, проверила, закрыла, поставила в корзину внизу коляски. Пошла за хлебом. Постояла. И вдруг, посмотрев вниз, увидела, как из ее груди льется молоко – упругими струйками, которые не остановили даже специальные лактационные вкладыши. Грудь разбухла и окаменела, белые струйки лились прямо в коляску. Ида проснулась, она почему-то всегда просыпалась, когда приходило молоко, а может, наоборот – молоко приходило, когда просыпалась Ида. Аня ахнула, запахнула и застегнула куртку, и побежала на кассу. Ида проснулась и стала плакать, крича на весь магазин. Очередь расступилась перед вопящей коляской. Ане стало неловко. Она быстро переложила на ленту молоко и яйца, и вспомнила, что хлеб так и не взяла, и туалетная бумага дома тоже закончилась, надо вернуться, – но Ида так кричит, – что же делать?.. Аня переложила все в коляску, и, бормоча извинения и оправдания, понеслась обратно. Молоко текло под курткой, и Аня чувствовала, каким липким стал живот. Она растерянно огляделась, чтобы на этот раз точно ничего не забыть, и вернулась на кассу.

– Карта? Пакет?

Аня бормотала «да, да», доставая деньги и карту. Когда она рассчиталась, ей вручили какую-то листовку.

– Подарок.

– Спасибо, – сказала она. – У меня как раз день рождения сегодня.

– Поздравляю, – сказала кассирша, заглядывая в люльку. – Ой, плачет-то как, бедненькая…

Аня выскочила из магазина и побежала домой.

Она быстро поднялась, оставив коляску на первом этаже, сняла куртку и комбинезон с Иды, стянула с себя мокрую кофту, и прямо в коридоре начала кормить. Ида с жадностью схватила сосок и наконец замолчала. Одной рукой придерживая ребенка, другой Аня пошарила в пакете, доставая листовку, которую она не успела даже посмотреть в магазине. Это был сертификат на подарок в каком-то ювелирном магазине.

– О, здорово, – сказала себе Аня, и переложила Иду ко второй груди, вспухшей каменными буграми.

Звякнул замок и вошел Влад.

– Привет.

– Тише, – шикнула Аня. – Смотри.

Она дала ему сертификат.

– Заберешь?

Влад кивнул.

– Ты чего прямо тут?

– Не успела.

Аня встала и пошла в комнату с Идой на руках. Легла, уложив сначала неудобные груди, потом ребенка, и закрыла глаза.

Проснувшись, она тихо отодвинулась от спящей Иды и попыталась осторожно встать. Пошла в туалет, потом помыла руки, причесалась. Взяла из коридора пакет, перенесла на кухню. Достала яйца и открыла дверцу холодильника, и услышала, как плачет Ида.

– Проснулась.

Аня поставила яйца и пошла в комнату. Влад сидел за компьютером.

– Разбери пакет, – сказала она ему по ходу и взяла Иду. Дала ей грудь, вернулась в кухню.

Иде был ровно месяц, и нормальным состоянием Ани было ходить по квартире с голой грудью. Ида спала практически только у груди, и ей было неважно, что думают по этому поводу окружающие. Она просто постоянно ела. Всегда. Она будет висеть на груди почти год, пока Аня не отучит ее совсем, и за это время друзья привыкнут видеть Аню полуодетой.

– Ты сходишь?

– Куда?

– Влад, сними наушники. Блин, почему ты пакет не разобрал?

– Не слышал.

Он тяжело поднялся и стал разбирать пакет.

– Ну, в магазин этот. Подвеску получить. Ты же, наверное, мне больше ничего не подаришь.

– Наверное.

– Так сходишь?

– Угу.

Ида вдруг расплакалась, Влад поморщился и вышел из кухни. Аня пила чай и слышала, как он обувается. Вздохнула с облегчением.

Через час он вернулся и снова сел за компьютер.

– Ну? – спросила Аня. – Забрал?

Он кивнул в сторону комнаты.

– На пианино.

Она прошла к пианино. На крышке, с краю, лежал прозрачный пакетик с биркой. Внутри была маленькая серебряная подвеска с тонкой голубой стекляшкой. Без цепочки.

– А цепочку ты не купил, конечно.

– Нет.

– У меня нет цепочки.

– У меня нет денег.

– Влад, подарки так не делаются. – Аня не смогла удержаться от этой фразы. – Мог бы хоть в руки дать.

Он посмотрел на нее и сказал с абсолютной серьезностью:

– А ты не заслужила подарка.

– Зачем ты так?.. – спросил Ян.

– Прости.

– Ты должна была отпустить злость.

Вода в Изумрудном озере была похожа на живое зеркало.

– Я не могла. – Аня немного помолчала, собираясь с мыслями. – Я вообще забыла об этом.

– Я говорил, что это опасно.

– Скажи мне… – Она взяла его за руку, продолжая смотреть на озеро. – Я выжила, потому что все – ненастоящее?

Аня почувствовала, как каменеет горло.

– Может, тогда и ты – ненастоящий?

Ян молчал. Аня ощутила, как ее шея покрывается мхом.

– А может, и я…

– Пшэстань![85]

Он встал. Она подошла к нему сзади и обняла, сомкнув руки на его груди.

– Как ты сказал? Демоверсия?..

Ян продолжал стоять спиной и молчать, только трогая и гладя ее руки.

– Имитация… Все это – имитация, и только. Да? Здесь – имитация каганата. Там – имитация жизни. На работе – имитация витражей. В магазинах – имитация еды.

Она вспомнила магазинное молоко и стекляшку в серебряной подвеске.

– Как ты думаешь, есть ли в мире вообще хоть что-нибудь настоящее?

Он повернул к ней лицо, собираясь что-то сказать, но она еще продолжала, глядя на свое отражение.

– Мне кажется, что я вообще никогда не жила. По-настоящему.

– А дети? – сказал вдруг он.

– Что – дети? – не поняла Аня.

– У нас есть дети. Как это мы не жили по-настоящему?.. Я лично – жил.

Аня замолчала, глядя на озеро. Где-то далеко, скрытые толщей воды, поблескивали полупрозрачные камни.

– Это настоящие изумруды, – кивнул на воду Ян.

– Ты уверен в этом?

Вместо ответа он вдруг прыгнул в воду. Со дна поднялся ил, замутив зелень. Ян стремительно уплывал вниз, вглубь. На секунду Аня испугалась, что он утонет, и вскочила, но очень скоро он вынырнул и бросил к ее ногам большой зеленый камень.

– Это тебе решать.

Аня взяла камень в руки. Он был мокрым и оттого скользким и норовил выскользнуть из рук, как кусок прозрачного зеленого мыла. Аня подняла его к небу и посмотрела на просвет. Солнце прошло сквозь изумруд, сделав ее лицо зеленоватым.

– Какой красивый…

Камень едва помещался в ладонь и оттягивал руку, и потому думать, что он может оказаться иллюзией, было невозможно.

– Ты достойна самых красивых камней.

Проснувшись, Аня распахнула глаза и села, с шумом втягивая воздух, – словно не дышала всю ночь.

На кухне был бардак – валялась пустая бутылка, посуда, хлебные крошки, перевернутая пепельница. На полу стояла кастрюля, черная изнутри. Аню удивило, что в остальном все было как прежде, все находилось на тех же местах, на каких было раньше. В этом хаосе был даже свой определенный порядок, только на полу стояла черная кастрюля.

Рубашка сгорела не целиком. Сохранился довольно большой кусок, но странно, невосполнимо смятый, желтовато-коричневый, уходящий в черноту. Это была часть рукава, на котором осталась почти не тронутая огнем пуговица – только слегка подплавленная в одном месте и поменявшая цвет. Вместо прозрачно-зеленой она стала такой же желто-коричневой, как ткань вокруг. Удивительно, но пуговица стала очень красивой – будто бы из янтаря. Аня покрутила ее в пальцах и дернула. Опаленная нитка легко поддалась, и пуговица осталась в пальцах. Аня посмотрела на пуговицу и зачем-то положила ее на микроволновку, потом вытащила остатки сгоревшей ткани и выбросила их. Посмотрела на кастрюлю, поскоблила ногтем, но в нее въелась чернота, и она положила кастрюлю в мусорку, поверх ткани, и пошла в ванную.

Она разделась, включила воду и легла, положив на лицо бандану, и все вокруг стало красным. Над ней был красный потолок, левая рука касалась красного кафеля, правая лежала на красном животе, из-под красного крана бежала красная вода. Аня сняла бандану, и все приобрело свои нормальные оттенки. На углу ванны стояла банка с глиняной маской для лица. Аня взяла банку и открутила крышку, а потом зачерпнула целую горсть и принялась обмазываться глиной – вязкой, черной, как сажа. И легла, погрузившись в отсутствие света и звука, полностью уйдя под воду, только чувствуя, как густеет вода.

Когда Аня увидела себя в зеркале, ей показалось нелогичным, что слезы у нее – абсолютно прозрачные. Не коричневые. Без примеси черноты. Она вытерла лицо и пошла убирать на кухне. Ей было жаль кастрюли, жаль рубашки, жаль себя, ее жгли удушающий стыд и обида. Она взяла телефон и увидела сообщение от Яна.

– Прости меня за молчание.

Он вдруг оказался рядом, Аня виновато посмотрела на него, потом опустила глаза и сказала:

– Я такое натворила…

– Что?..

Она молчала.

– Цо зробилащь?[86] Ответь!

Распахнув дверцу шкафчика под раковиной, она показала черную кастрюлю и обгоревший кусок рукава.

– Поважне?[87] – улыбнулся Ян.

– Ты не сердишься на меня?.. – удивилась Аня и шмыгнула носом.

– И всего-то? Да гори она огнем, эта рубашка!

Он рассмеялся, и Аня нервно усмехнулась.

– Прости меня, – сказал Ян. – Я уехал вчера ночевать к маме, а сегодня уроджины[88] у младшей, Агнешки.

Аня стояла, глядя на обгоревшее донышко кастрюли.

– В воскресенье начнутся съемки, я на двенадцать дней уйду в леса, подумаю… Шестеро детей – это ведь не шутки.

Ян словно причислил Аниных детей к своим, и она растерялась. Он смотрел на нее очень серьезно, и Аня, не выдержав, отвернулась к окну, – а потом, словно о чем-то вспомнив, взяла что-то с подоконника.

– Смотри, – сказала Аня и показала Яну раскрытую ладонь, на которой лежали две маленькие пуговки. – Я поняла, как все можно исправить. Думаю, что завтра я себе…

– Когда я понял, что ты надумала себе вчера, – перебил ее Ян, – это было как микросмерть.

Одна пуговка была прозрачно-зеленой, а другая желто-коричневой. Аня посмотрела Яну в глаза и ахнула: цвета пуговиц в точности повторяли цвета его глаз. Она моргнула, и он исчез. Аня обескураженно посмотрела вокруг и побрела в комнату, чтобы взять заготовки для сережек – маленькие серебряные гвоздики и две заглушки.

Сначала их было тринадцать.

Тринадцать круглых отшлифованных стекляшек с отверстием по центру.

Одни часы были уже готовы – еще до поездки на «Ми-стерео». Теперь Аня стояла в мастерской, глядя на шкаф, к стенке которого она прислонила часовой корпус. Часы стояли под углом и мерно тикали. Аня слушала перестук внутреннего механизма, скрытого за витражом, смотрела на круглый циферблат и видела за ним живое сердце. Оно билось где-то – будто не за стеклом, а внутри, между слоями витражной пленки, или под оболочкой ленты, или еще глубже – в самом стекле. Аня перевела взгляд ниже, на стопку бесцветных заготовок. Их оставалось двенадцать.

Ровно столько же дней Ян будет на съемках. Без связи. А значит, не сможет ей написать. Хотя и сказал, что по возможности попытается.

Она открыла выдвижной ящик тумбы у рабочего стола и достала пакет с лежащими внутри черными коробочками механизмов. Взяла один из них и приложила к груди. Коробочка молчала: без батарейки она не могла работать. Аня молчала тоже. Из нее словно вынули батарейку, и что-то внутри остановилось. Но руки еще двигались по инерции, как первую секунду еще завершает начатый оборот красная секундная стрелка.

Аня взяла готовые часы и вытащила батарейку. Стрелки остановились. Она задумчиво посмотрела на них и вставила батарейку на место. Ход возобновился – но Аня понимала, что время в них было уже неточным. Время было испорчено, как забытая на столе еда. Как яблоко, поклеванное птицами и брошенное под деревом. Его можно было починить, все всегда исправить, на самом деле, можно. Но невозможно отринуть факт вмешательства в механизм, насильственного вращения стрелок, – которые шли бы сами по себе – точно и, возможно, еще очень долго… Если бы кому-то не понадобилось вытащить батарейку.

Дома у Ани уже были такие часы, только не круглые. На кухонном фасаде она сделала циферблат. Иногда батарейки садились, и их приходилось заменять. Каждый раз при этом нужно было лапать стекло руками, оставляя на поверхности отпечатки, расшатывать механизм – слегка, совсем незаметно. Совсем незаметно гнулись и расшатывались стрелки. Но это было незаметно только на первый взгляд.

Она еще раз вынула батарейку. Это действие требовало некоторого усилия, и она увидела, что маленькая металлическая скобочка, призванная удерживать батарейку на месте, еле заметно погнулась.

Всякий раз, когда Ян будет выходить из сети – со словами «пока», «мне пора», «я ухожу» или вообще молча, – а потом возвращаться с какой-нибудь незначительной фразой и выходить снова и снова, – всякий раз в Аниной грудной клетке будет незаметно сгибаться какая-то маленькая металлическая скобочка, удерживающая ее сердце на месте. И одному богу известно, сколько таких движений в разные стороны выдержит ее механизм.

У нее зазвонил телефон. Аня взяла трубку, внимательно выслушала и записала техзадание. У нее был новый заказ. На его обработку уйдет несколько дней, а потом…

– А потом я буду делать часы, – сказала себе Аня и взяла бумагу под шаблоны, временно отложив заказ. Она успеет заняться им позже. Конечно, если поторопится.

Влад достал из гитарного чехла стопку текстов и поставил на пюпитр. Аня торопливо глотнула чая, готовясь петь, и нечаянно обожглась.

– Хочешь пива? – спросил Влад у сидящего рядом Арнольда. Арнольд, подтягивая колок на виолончели, тряхнул кудрями.

– Нет, спасибо.

– Ну что, начнем? – спросила Аня.

Она самостоятельно организовала их следующий концерт. Выбрала клуб, простроила программу. Влад убедил ее, что нужно сделать платный вход.

– А что, если никто не придет? – спросила она тогда.

– Придут. Надо просто нормальную рекламу сделать.

Аня согласилась.

Теперь она нервничала.

Влад взял листок с программой и случайно пролил на него пиво.

– А-а, черт, извини…

– Ничего. Давайте уже начнем.

Она забрала листок и встряхнула его. Влад взял аккорд и провел по струнам, но почему-то сразу остановился и рассмеялся.

– Простите, я, кажется, пьян. Давайте еще раз.

Арнольд остановил смычок и сказал:

– Это непрофессионально.

– Да ладно…

– Если ты не уважаешь Аню, уважай хотя бы нас.

– Я вас уважаю! Хотите пива?

Арнольд резко провел смычком по струнам. Виолончель издала какой-то дребезжащий звук. Арнольд внезапно поднялся и стал зачехлять инструмент.

Аня опешила.

– Прости, – сказал ей Арнольд и приспустил на смычке волос. – Но Влад не музыкант. Не настоящий музыкант по меньшей мере.

Они подошли к Древу, и Ян сковырнул со ствола маленькую застывшую каплю.

– Кропельки джэва[89]. Смола.

Аня покачала головой.

– Это уже не смола. Это камедь.

Она посмотрела на еще прозрачные капли, покрывающие кору. Их цвет был точно таким же, как на одной из сережек. Она откинула волосы и кокетливо склонила лицо.

– Тебе нравится?

Серьги сверкнули под солнцем, как две разноцветные бусинки, заключенные в стекло. Ян улыбнулся.

– Очень красиво.

Аня сделала книксен.

– Благодарю вас, сэр. Мне очень приятно.

Она рассмеялась, а потом замолчала, прислонившись к стволу и глядя в небо.

– Ты знаешь, что у витражей тоже есть слезы?

Ян удивился.

– Слезы? У витражей?

Аня кивнула.

– Когда я приклеиваю к стеклу фацеты, клей не всегда сразу застывает полностью. Поэтому после фацетирования нужно поставить стекло вертикально. И тогда, через некоторое время, можно увидеть бегущие из-под фацетов слезы.

– Мне бы очень хотелось никогда не видеть твоих.

Она стояла, опустив руки, и смотрела, как сияет круглое озеро. Сегодня было немного ветрено, поэтому его поверхность уже не казалась абсолютно зеркальной. Она была зеленоватой и будто покрытой огромной прозрачной линзой.

– Давай искупаемся, – предложила Аня.

Она скинула платье и увлекла Яна, тоже уже раздетого, в воду. Они вошли и поплыли – легко и свободно. Это было странно, потому что в жизни Аня плавать почти не умела, – а здесь, в Тишине, это было так просто, и они могли плыть, держась за руки. Доплыв до середины озера, они остановились. Это было очень естественно – стоять, высунувшись из воды по пояс, и целоваться. Под ногами не было дна, но они не тонули.

Аня подняла голову и увидела огромный стеклянный купол, с которого сыпалась в воду мелкая серебряная пыль. Она замерла с поднятой головой и открыла рот, ловя эту пыль, как снежинки.

Не успела Аня взять в руки карандаш, как телефон снова зазвонил. Она раздраженно приняла вызов.

– Слушаю.

Номер был неизвестным. Наверняка реклама какая-нибудь.

– Привет.

Аня услышала знакомый голос и осела на стул.

– Боже мой, Маша…

Она не слышала ее два года.

Первое время после отъезда Маша писала Ане, иногда они созванивались и болтали. Аня спрашивала, как у нее дела, все ли хорошо, и Маша говорила, что все хорошо, – но сообщения становились все реже. А в какой-то момент она перестала отвечать совсем. Аня тогда подумала, что Маше, наверное, не до того – скоро же рожать. Впрочем, ей самой было некогда. Изредка Аня заглядывала на страницу Маши и видела, что профиль давно не обновлялся. Наверное, она была занята.

– Маша, дорогая, как ты? Почему пропала? – Она улыбнулась. – Мальчик или девочка?..

– Мальчик, – сказала Маша. Голос звучал как-то глухо. То ли были помехи, то ли Маша говорила слишком тихо.

– Здорово! Как назвала?

Маша вдруг замолчала. Аня подумала, что прервалась связь, и вспомнила, как часто прерывалась связь там, в подвале, где они вместе делали витражи.

– Але, Маш?.. Але!..

На том конце трубки послышалось какое-то движение, и Аня поняла, что со связью все в порядке.

– Ребенок родился мертвым.

Она старалась работать быстро.

Блестящий серебряный моток крутился в деревянной катушке. Аня аккуратно прикладывала ленту по контуру чертежа, и подложка падала под ноги серпантином. Вдруг лента натянулась в пальцах, и катушка остановилась. Аня поняла, что бобина закончилась, выдохнула и почувствовала усталость. Медленно сползла вниз, подминая собой слой желтого серпантина.

– К вечеру подурнело. Легла в мастерской прямо на пол и лежу. Смотрю…

Она вдруг почувствовала, что Ян рядом.

Они лежали вдвоем посреди мастерской, на полу, и смотрели в потолок. Прямо над ними, в одном из квадратов подвесного потолка, билась большая голубая бабочка.

– Решила каждый день делать по одному циферблату. Интересно, успею ли сделать двенадцать до конца твоих съемок.

Аня протянула руку в сторону и нашарила бумажный рулон. Потом подняла обе руки и развернула огромный лист, на котором были отрисованы двенадцать циферблатов. Прямо на глазах карандашный контур начал покрываться цветными узорами: часы визуализировались и, как в мультфильме, по одному взмывали в воздух.

– Часы отличные. А ты – королева Времени. Пани Часу[90].

Аня улыбнулась, скрутила пустую бумагу и взяла Яна за руку. Над их головами медленно вращались часы. Они тикали вразнобой и кружили по непонятной траектории, поднимаясь все выше к потолку.

– Спасибо.

Ян повернул голову. Зеленый глаз словно светился на его лице.

– Я хочу тебя. Вместе со всеми твоими часами и песнями. Не на два дня, а на завшэ[91].

Часы поднялись уже высоко и превратились в едва заметные точки. Покружив еще немного, двенадцать точек симметрично опустились на крылья бабочки и замерли стеклянными каплями.

Ян повернул голову и увидел, что в углу мастерской сквозь линолеум пробивается зелень. Она быстро тянется вверх, пока в итоге не превращается в большой кустарник, полный темно-фиолетовых ягод.

– Здесь черника со вкусом твоих губ.

Аня смотрела в другую сторону и не видела кустарника. Она касалась щекой вороха желтой подложки от свинцовой ленты. На секунду ей показалось, что подложка желтая не потому, что так была окрашена, а потому что охвачена огнем.

– Надя, моя старшая, чувствует, что происходит что-то очень важное, переживает из-за непонятного. Так мыщлэ[92].

Ян повернул голову вправо и увидел волосы Ани, стянутые резинкой и словно охваченные желтыми языками пламени.

– Помоги тебе Бог, – сказала она, глядя на пламя.

Потом повернула голову влево и встретилась с Яном глазами.

– Господь не благословляет разрушение семьи, – сказал он.

Она отвела глаза и расфокусированно увидела большой зеленый кустарник, с которого на линолеум падают ягоды. Они отскакивали от пола, как маленькие стеклянные шарики, и казалось, что каждый из них громко тикает, словно микроскопическая бомба.

Аня встала, слегка пошатываясь, и посмотрела на стол. Заказ был готов, но на него ушло три дня. Часы были сделаны только одни. Они лежали на столе, глядя Ане в глаза немыми стрелками. У нее оставалось девять дней. Девять дней на одиннадцать циферблатов. И ей было страшно. Страшно, что она не успеет.

Что она не справится.

Как не справилась тогда, на своем последнем концерте.

– Я же говорила, что никто не придет.

Они сидели на краю сцены втроем, и в затылки били софиты, отбрасывая в зрительный зал продолговатые тени.

– Зато смотри, как красиво.

Под светом софитов бились и танцевали светящиеся пылинки. Аня вспомнила Раскольникова и вздохнула.

– Пойду покурю, – мрачно сказал Влад и вышел из зала.

– Ничего, Анька.

Сережа обнял ее за плечи и повторил:

– Ничего.

– 17–

Маша и Аня стояли, согнувшись над детской кроваткой.

– Она вообще дышит?..

Маша наклонила голову и поднесла ухо к Лилиному рту. Коротко стриженные кудри почти коснулись маленького вздернутого носа. Губы ребенка были слегка приоткрыты, только усиливая сходство с крошечным розовым бантом. Маша подняла глаза к потолку и замерла.

– Дышит! Надо же… – Она тихо рассмеялась. – Смотри, смотри! У нее идеальные губы. Вся в меня. Понимаю тебя, детка: идеальными губами можно дышать только идеально!

Лиля спала очень крепко. Весь первый месяц она просыпалась, только чтобы приложиться к Аниной груди и снова заснуть. Все трудности, недосыпы и колики начнутся позже – постепенно, лавинообразно.

Маша будет приезжать примерно раз в полгода – и всегда сможет чем-то помочь. А заодно проследить, чтобы Лилины губы непременно оставались идеальными. На каждый день рождения Лили она будет присылать по почте три маленьких тюбика губной помады. Аня будет смеяться и спрашивать – зачем? А Маша будет говорить по телефону, что готовит приданое к свадьбе. Чтобы Лиля, когда вырастет, смогла выбрать идеальный оттенок помады к свадебному платью, а для этого нужна огромная коллекция всех оттенков розового на свете.

А однажды Маша останется надолго – когда родится Ида.

Она придет к Ане и скажет:

– Мне твои дети нравятся. Только ты с ними сама ни фига не справляешься. Я тебе помогу.

И поможет.

Конечно, Аня тоже иногда приезжала в Северск. Сначала только с Лилей. И мама всегда отпускала ее погулять с Машей, когда она заходила в гости.

Лиля сонно хныкала, сидя у Маши на коленях, пока Аня торопливо собиралась. Скоро придет бабушка и уложит Лилю спать. А мама с тетей Машей отправятся в бар.

– Ну-ну, такая большая девочка, а плачешь! Не реви, губы испортишь.

Лиля удивилась и замолчала.

– Я готова! О, а вот и наша бабушка.

Аня кинулась открывать дверь, поздоровалась, а потом вернулась в комнату и звонко чмокнула Лилю.

Они вышли из дома.

– Свобода! – Аня ликующе вскинула обе руки. Она посмотрела вперед и сказала:

– Хорошо дома.

Они пошли в клуб. Там было полно народу – мужики, пьющие пиво, и уже пьяные девочки, танцующие у барной стойки. Из динамиков пел Шнуров:

– Вэ-вэ-вэ Ленинград! Эс-пэ-бэ точка ру!.. Какой-такой!

Аня с Машей приткнулись у барной стойки и заказали пива. Было очень весело и тесно. Каждый посетитель курил, и в спертом воздухе висел огромный гипотетический топор.

– Вэ-вэ-вэ Ленинград!..

– Маша, – громко сказала Аня, стараясь перекричать динамики. – Влад такие штуки выкидывает! Прикинь, я его как-то попросила развесить белье. Смотрю, а он двумя пальцами Лилькины штаны берет и на веревку как попало закидывает. Я ему – че ты делаешь? А он – так они же обосраны были!

Маша рассмеялась.

– А я тут с парнем встречалась. Он вообще псих! Однажды приревновал меня к кому-то и избил беднягу. Ну, я его тогда на хер послала.

– Маша, – крикнула Аня, – а давай всех пошлем на хер!

– Эс-пэ-бэ точка ру!.. – орали динамики. – Какой-такой!

– Может, водки возьмем? – закричала ей в ухо Маша.

– Давай!

Они заказали по пятьдесят грамм. Стопки прилетели к ним, скользя по барной стойке, прямо в руки.

– На брудершафт!

Аня и Маша осушили стопки, чмокнули друг друга и расхохотались. Внезапно резко опьянев, Аня посмотрела на ряд стоящих впереди бокалов и увидела в отражении продолговатую галерею посетителей бара, среди которых выделялись две слишком живые фигуры, со слишком яркими, нагло соприкасающимися ртами. Стекло центрального бокала играло красными бликами – словно кто-то размазывал по нему помаду, как по лицу.

– Какой-такой! – орал из динамиков голос Шнурова. – Какой-такой!

Маша оперлась о стену ладонью, и ладонь медленно поползла вниз, оставляя на поверхности жирные красные разводы.

– Он вообще не дышал.

Аня беззвучно выла, согнувшись над стеклянной столешницей.

Аня достала из-под стола пятилитровую канистру технического спирта и раскрутила крышку. В нос шибанул запах, она поморщилась и на секунду представила, как берет эту канистру, подносит к лицу и пьет, захлебываясь и откашливаясь, а потом опрокидывает ее на стол и подносит зажигалку. Открыла маленький дозатор, вставила в горлышко воронку и перелила спирт. Пламя вспыхивает мгновенно и быстро перекидывается на окно. Завинтила крышку дозатора. Пленка на витражах скручивается и шипит, стекла лопаются. Завинтила крышку канистры. Окна взрываются. Убрала канистру обратно под стол. Бум!

Перед Аней лежала последняя круглая заготовка, когда пришло сообщение от Яна.

– Мы с Магом снова в дороге. Я люблю его машину. Здесь я держал тебя за руку. Дима спал на заднем сиденье – романтика!

– Здесь ты чуть не свернул себе шею. Романтика!

Аня вышла из мастерской и закурила.

Она стояла во дворе и смотрела на окна своей мастерской. На подоконниках лежали одиннадцать циферблатов – красных, зеленых, синих. С черными стрелками, серебряными стрелками. С маятниками и мелодией. Безмолвные и звонкие.

Одиннадцать.

Аня торопливо докурила и вернулась. Ей нужно было сделать последний образец – часы с морскими волнами. Руки у нее дрожали. Она понимала, что решение Яна не будет зависеть от того, успеет ли она выложить витраж. Но ей казалось, что, если она все сделает правильно, если все двенадцать работ будут красивыми и точными – солнце повернется другим боком, небо вывернется наизнанку, звезды коснутся земли, и…

Объективная реальность словно прекратила свое существование. Солнце оставалось недвижимым, но что-то все-таки произошло: в мастерскую будто вошел сам каганат со всеми его степями и опрокинулся Ане на стол. И она стояла, вырезая пленки по контуру, чувствуя, как пальцы скользят в прибрежной глине, слыша плеск прибоя, видя летящую и все более приближающуюся фигуру серой чайки на горизонте. Анина голова словно сама превратилась в плоский стеклянный циферблат, и блестящая скобочка на черепной коробке совсем расшаталась, и батарейка держалась внутри черт-те как. Но пока держалась. Тик-так. Тик-так. В висках стучало, и оболочка ленты трескалась. Тик-так. Тик-так. Большой черный автомобиль уже подъезжает к черному подъезду, тик-так, тик-так. А ты еще не прикатала ленту резиновым валиком, не сделала насечки, тик-так, тик-так. Ян достает из багажника большой рюкзак цвета хаки и берется за дверную ручку, тик-так, тик-так. А ты еще не закрепила стрелки, тик-так, не вставила механизм, тик-так, не нашла рабочую батарейку. Ян поднимается на второй этаж, на третий и на четвертый, тик-так. Аня, к счастью, не знает, на каком этаже он живет. Пусть живет на двенадцатом, тик-так, пусть живет в небоскребе, на самой высокой горе, пусть идет туда долго-долго, тик-так, пусть сломаются все лифты Белостока, рассыплются все лестницы Польши, тик-так, пусть…

Аня запустила часы и поставила их на подоконник. Они еле слышно шли, и Аня без сил опустилась перед ними на колени. Она уже словно пришла куда-то.

Она достала телефон. Нет, он больше не писал. Он, наверное, уже был дома.

Тик-так.

Так.

Так.

– Я справилась, – написала Аня. – Я смогла. Двенадцать.

Она выложила фото двенадцатого циферблата в соцсети и погасила свет.

Села в трамвай, поехала домой. За окнами было странно тихо.

– Молчи, девочка, молчи, – говорила она себе голосом мамы. – Тихо, девочка, тихо.

Дома она открыла ноутбук. Сообщений не было. Зато было оповещение из соцсети:

«На этой неделе ваши публикации охватили двести двенадцать человек и получили двести двенадцать взаимодействий!»

Это выглядело то ли как шутка, то ли как плевок.

Аня раскрутила вентиль смесителя над раковиной и на секунду представила, что у нее нет рук, потому что они остались в мастерской, вмонтированные в стекла циферблатов, и теперь она не сможет выключить воду.

Двести двенадцать взаимодействий за двенадцать предметов. Вода очень быстро начинает переливаться через край и заливать пол. Двенадцать волшебных предметов. Вода наполняет кухню, в которой герметично запечатаны окна и двери и отсутствует воздух. Двенадцать бесполезных предметов. Аня стоит на полу, и волосы свободно плавают вокруг головы.

– Так, – говорит Ян, глядя на нее через окно снаружи. – Так.

Влад сидит на диване – синий, словно утопленник, и широко улыбается. Но нет, он не мертв, у него на ушах черные накладные наушники. Аня подплывает к нему и приближает к его лицу рот, пытаясь что-то сказать:

– Бл-гл, бл-гл, – выходят из ее рта большие пузыри.

Аня машет головой и руками, но в воде это получается очень медленно и смешно, и Влад смеется, показывая на нее пальцем, – так же медленно. Медленно сгибается пополам.

– Бл-гл, бл-гл, – хохочет Влад.

Она сердится, думая, что он смеется над ней, но он вдруг разворачивает к ней ноутбук и открывает переписку с Яном.

– Чытай мне уважне[93], Аня. Рута не просто изменила отношение. Она изменила все. Проснулась.

Аня не понимает, что там написано, потому что у нее нет глаз – она оставила их там, в мастерской, забыла на столе, – и теперь пустые глазницы заполняет вода.

– Она жарит мне мясо. Она убирает дом. Она играет с детьми. Она отключила виртуальную жизнь.

Она. Она. Она. Она.

Аня вдруг прижимает колени к животу и делает быстрый оборот вокруг своей оси, как сальто назад. В воде это очень легко, и она радуется.

– Бл-гл, бл-гл, – хохочет Влад.

Аня смотрит на него и думает: почему он такой синий, если живой?

– Ну что, ты идешь?

После несостоявшегося концерта Сережа вышел из группы, и они с Владом остались вдвоем. Они продолжали репетировать, и Аню еще приглашали выступать в некоторые клубы. Вот и сегодня она быстро собиралась, чтобы вечером отыграть в новом клубе большой сет, который долго отрабатывала. Она надела длинные серьги и платье – и стояла в ванной, докрашивая второй глаз. К Лиле вот-вот придет няня.

– Влад! Нам скоро выходить, собирайся!

Аня раздражалась, думая, что он опять сидит в наушниках и ни черта не слышит. Докрасила глаза, провела помадой по верхней губе и вышла на кухню с маленьким зеркальцем в руках.

– Влад!

Он снял наушники.

– Нам пора, – сказала Аня, прокрашивая нижнюю губу.

– Я не пойду, – сказал он.

– В смысле? – не поняла она.

– Мне надоело, – спокойно ответил Влад и надел наушники.

От нижней губы, вниз по направлению к шее, пошла густая красная полоса. В дверь позвонили. Аня не пойдет открывать. Она не будет открывать эту дверь восемь лет.

Аня поняла, что прокусила губу, и приложила салфетку.

– Я говорил тебе, что это край, порог, – писал Ян. – Что мир не может остаться прежним. Только выходит по-другому.

– Тик-так, тик-так, – говорили Анины глаза.

– Ты спрашивала меня, люблю ли я ее. Да, я люблю ее. Всегда любил, несмотря ни на что.

– Тик-так, тик-так, – вращалась в ее груди маленькая часовая бомба.

– А это значит, что время дожигать рубашки.

Бум!

Аня услышала, как где-то далеко, за несколько остановок от ее дома, лопнули витражные окна.

– Ничего не будет. Ни совместных концертов, ни совместных съемок, ни бессонных ночей. Прощай меня. Или не прощай.

Она посмотрела на монитор пустыми глазницами и написала:

– Я больше не верю в бога.

Аня так и написала, с маленькой буквы, и поняла, что ничего больше не видит. Потрогала свои глаза и нащупала глину. Она растерялась и подумала, что, наверное, надо заплакать, и тогда слезы смоют глину и она снова сможет видеть. Но слез не было.

Аня встала, двигаясь на ощупь, и наткнулась на что-то острое.

«Это скала», – поняла она, и внезапно ее окружили детские голоса. Она не могла расслышать слов – и замерла, прислушиваясь. Голоса приближались, и она поняла, что это не голоса, вернее – голоса, но не детские. Это приближались к ней птицы. Их было, видимо, очень много, потому что вокруг ее головы поднялся сильный ветер. Что-то опустилось на ее голову сверху, и глазам стало больно, будто по ним сильно бьют. Но чем больше били, тем сильнее трескалась, осыпаясь, глина, и Аня увидела голову вороны. Она удивленно посмотрела на черные бусины вороньего лица и поняла, что это ворона освободила глаза от глины.

Аня сковырнула остатки и потрогала веки.

Вокруг простирался каганат Тишина.

Она стояла на вершине Острых скал. Повсюду сидело множество птиц всех цветов и размеров. Аня увидела, что они плачут, и их слезы падают и тут же застывают черными камнями, наращивая поверхность скалы.

Она села рядом с птицами и свесила ноги. Достала из кармана сумки маленький круглый камешек, повертела в руках и бросила вниз.

– Да, собственно, зачем я Ему, – сказала она птицам. – Зато смотрите, как красиво.

Просто стекло: прозрачное, бесцветное, глухое. Но стоит лишь слегка нажать в определенной точке, как оно зазвенит и рассыплется на тысячу нот. И важно ли, что нот на самом деле значительно меньше? Даже меньше, чем все привыкли думать. Вранье, что их семь, – нот всего две: «до» и «после». Но, видя, как осыпается стекло, понимая, что с ней сейчас произойдет, Аня внезапно осознала, что никакого «после» не существует. Эта нота – иллюзия, прозрачная, как стекло, которое уже лопнуло, и последней вспышкой сознания Ане кажется, что если она успеет хотя бы расслышать это «до», эту самую большую, главную трещину, то сможет услышать и нечто другое.

– До-о-о… – тянет Андрей Львович, настраивая пианино после перевозки.

Он сам решил отдать любимый инструмент Лиле, как лучшей ученице, в подарок. Старинная немецкая громадина звучала глухо, но торжественно. Андрей Львович собирался делать ремонт, а сам на пианино играл все реже – болели артрозные пальцы, которых хватало только на уроки с детьми. К тому же у него была странная идея, что скрипка ревнует его к другим инструментам. Аня только пожала плечами, когда ей рассказала об этом Лиля.

Когда Аня прекратила петь, Лиля начала играть. Может быть, поэтому Аня смогла перенести это относительно легко. Она была просто очень занята – ходила с шестилетней Лилей на все уроки, вместе с ней училась мягко округлять кисти, канифолить волос, читать ноты. Когда родилась Ида, Аня брала люльку и тихо сидела с ней за партой на уроках сольфеджио. Если Ида просыпалась, она выбегала успокоить ее и снова возвращалась на урок. На тот момент минуло три года с последнего Аниного выступления.

Они продолжали дружить с Арнольдом, и однажды, когда группа уже развалилась, он пригласил Аню на концерт струнного квартета, и она взяла Лилю с собой.

Лиля сидела на скамеечке большого акустического зала – худенькая, крохотная – и словно не дышала. Она смотрела во все глаза, только однажды за время концерта вышла побегать. Ей едва исполнилось четыре года, и она, конечно, не привыкла так долго сидеть на одном месте. Но через пять минут она вернулась.

– Мама, а можно мне тетину скрипочку посмотреть?

Тетя в шелковом длинном платье умиленно протянула Лиле инструмент.

– Я тоже хочу играть в скрипку, – сказала Лиля и улыбнулась.

Андрей Львович был одышливым и очень тучным. Волосы короткие, седые и все время липнущие к лицу. Когда он брал в свои громадные руки маленькую Лилину скрипочку, то казался великаном, случайно завладевшим человеческим предметом. Но скрипка пела в его руках. В Лилиных ручках она больше плакала и хрипела.

– Руки мягче! Спина! Ты же девочка, не горбись! Здесь нет диеза, интонируй чище!

А потом внезапно:

– Да, да… Умничка… Надо же, такая малютка, а такая умничка… Спасибо, Анна Ивановна, за такую умничку.

Он был чем-то похож на другого учителя – учителя пения из Аниного детства. Глазами, наверное.

Николай Александрович был среднего телосложения, с небольшой седой бородой, в костюме. У него были очень добрые глаза, и морщинки от них расходились тонкими лучиками.

– Очень приятно, Аня. Я учитель пения. Попробуем?

Аня запела, боковым зрением пытаясь увидеть реакцию окружающих. В классе было несколько детей разного возраста. Одной из них, как и Ане, тоже было около одиннадцати лет. Это была худенькая беленькая девочка с голубыми глазами. Она улыбалась Ане. Позже она подойдет и скажет:

– Меня зовут Тая. Давай с тобой дружить.

Среди детей была еще одна совсем маленькая девочка – на вид ей и семи не было. У нее было очень веснушчатое лицо и длинные-длинные волосы – огненно-рыжие. Когда позже Аня услышит ее на репетиции, она очень удивится тому, какой мощный у нее голос, совсем не соответствующий фигурке.

Аня допела и посмотрела на учителя исподлобья.

– Очень хорошо, спасибо, – сказал Николай Александрович. – Агата, Аня будет стоять с тобой, у нее тоже сопрано. Давайте начнем.

Он протянул Ане листочек с нотами.

– Но я не умею… – пролепетала Аня.

– Не знаешь нот?

Аня кивнула, и он подвел ее к пианино.

– Смотри. Определить проще всего по черным клавишам. В начале октавы их две, потом промежуток, и после еще три. Эта белая клавиша – «до». В нотах это здесь… Не бойся, постепенно ты запомнишь и поймешь.

К ней подошла рыжая девочка и взяла за руку.

– Я Агата.

Аня немного опоздала к приходу поезда и увидела Влада с детьми уже на платформе. Ида бросилась навстречу и обняла ее ноги.

– Как вы загорели!

На их фоне Аня была совершенно белой. Она взяла одну из сумок, и они пошли к метро. Дети беспрерывно рассказывали что-то про море, дельфинов и светлячков, Аня пыталась смеяться, но почти ничего не слышала.

Дома она бросилась к плите. Котлеты были пожарены заранее, оставалось только сварить макароны. Макароны были трехцветными, и Аня вспомнила, как в детстве увидела трехцветную кошку, а мама сказала, что такие приносят счастье. Макароны должны принести счастье. Они обязаны.

Аня стояла, тупо глядя на макароны. Они уже сварились и теперь остывали в кастрюле – глянцевитые, будто из пластика. Аня стояла и напряженно думала, что теперь нужно сделать Иде какао, сделать обязательно, и это совсем несложно: просто открыть ящик, достать банку с какао, потом взять ложку, открыть холодильник и взять молоко, открыть бутылку и налить. Она открыла ящик, взяла кружку, сделала шаг к холодильнику и, достав молоко, открыла крышку и уронила бутылку на пол.

Однажды Ида пролила молоко на клавиатуру ноутбука. Это было давно, несколько лет назад, и тогда ноутбук сгорел вместе со всеми файлами: не выжило ни одного документа. На внутренний Анин компьютер будто что-то так же опрокинули, пролили – каждая клавиша сознания западала, программы висли, попытка что-то найти выдавала бесконечное «четыреста четыре». Аня понимала, что если не вычистит свой компьютер, то материнская плата скоро сгорит.

Она пыталась жить дальше, не вспоминая каганат, ни о чем не думая: готовить детям еду, помогать Лиле с уроками, купать Иду в ванной. Все получалось, только иногда она словно выпадала, подвисая на месте, как поломанный робот, – ее программы дали какой-то необратимый сбой, не предполагающий починки. Поломку начали замечать дети. Когда Аня замирала с душем в руках, глядя пустыми глазами куда-то сквозь стену, Ида пугалась.

– Мама, почему ты никогда не улыбаешься? Ты же раньше улыбалась, ты всегда улыбалась! – Она брызгала ей в лицо воду, словно предъявляя бескомпромиссное требование радости. В этот момент кнопка отщелкивалась и вставала на место, Аня начинала видеть детское лицо и медленно поворачивала внутри себя какую-то заржавленную ручку, отвечающую за механику лицевых мышц. Она стояла с душем в руках, и ее лицо скрипело от напряжения, выдавая ненатуральную, натянутую, но все же – улыбку, и улыбка была болезненной для всего организма. Казалось, от простого движения болела вся голова целиком, но больнее всего был тот факт, что маленькая, ни в чем не виноватая Ида радовалась даже этой дурацкой попытке, этой ненастоящести, этому полумертвому движению уголка маминых губ.

Коротко звякнул телефон. Аня вытерла руки, открыла и прочла:

– Ты меня не отпускаешь. Так будет в четыре раза больнее.

– Ты правда этого хочешь – чтобы я отпустила тебя? Но тогда зачем ты пишешь?

Ян молчал. Растерев Иду полотенцем, Аня со злостью написала:

– Тогда знаешь что?.. Приезжай и скажи мне это лично. В лицо. Только так. Иначе не отпущу. Я, черт возьми, хотя бы этого заслуживаю.

Он молчал, и она вдруг ощутила странную апатию.

– Впрочем, как знаешь… Но больнее быть уже не может.

– Всегда может быть больнее. Так ест, кеды длуго[94].

Аня стояла с полотенцем в руках, глядя сквозь стену, и видела пролитое молоко.

Когда Ане было пять лет, родители взяли ее на Иссык-Куль. Воспоминаний от этой поездки у нее осталось ровно три.

Первое было таким.

Иссык-Куль невероятно бирюзового цвета. Такой же купальник на Ане: бирюзовый, с золотыми блестящими чешуйками, как у придуманной маленькой рыбки. Она сидит на высоком пирсе и смотрит на бирюзовую воду. Вечереет, и волны такие мягкие, величественные. Аня уверена, что это море. Но Иссык-Куль – это не море: это озеро. Волны бьются о деревянный пирс, и Аня их боится: плавать она не умеет.

Пирс был старым, но трещин в нем не было, как и в маленькой Ане. Но через двадцать лет она все-таки увидит настоящее море, в отражении которого обнаружит себя расколотой.

– Аня, ну чего ты копаешься? – раздраженно крикнул Влад. – На поезд опоздаем!

Она сидела в спальне на корточках, роясь в шкатулке с украшениями. Нужно было взять с собой хоть какие-то сережки, а она совсем об этом забыла. Аня уже немного располнела, волосы красить нельзя, а корни отросли, и хотелось быть красивой. Потому что к морю она ехала впервые в жизни.

Билеты они взяли до Анапы. Оттуда предполагалось двигаться дальше, паромом – в какое-то заповедное место, где чистейшая вода, полная светящегося планктона. Там был дикий пляж, где можно загорать голыми, и, в общем-то, сережки Ане не нужны, но она сидит на корточках перед парой маленьких шкатулок. Одна из них – зеленая, малахитовая. В ней настоящие драгоценности – мамины подарки: комплект золотых украшений с гранатом, серьги с султанитом, тоненькое колечко, подаренное на восемнадцатилетие. Аня открывает крышечку, бегло оглядывая содержимое, и сразу же отбрасывает мысль взять оттуда хоть что-нибудь. Тянется к другой шкатулке, с бижутерией. Берет из нее три пары разных серег и вскакивает, оставив шкатулки на полу.

– Все, я готова.

Аня пихает серьги прямо в карман джинсов, попутно обуваясь. Ее постоянно немного тошнит, будто она уже на море и плывет на большом корабле, только находится не на палубе, а где-то в душной каюте. Она помнит, что еще немного – и обуваться самостоятельно уже не сможет.

Лиля тоже на море, с мамой Влада – в Одессе. Аня регулярно получает их счастливые фотографии и совсем не беспокоится. Большее беспокойство у нее вызывает постоянная изжога. Она даже пыталась обратиться к врачу.

– Вы беременны, вам ничего нельзя, – сказал врач.

Ничего было нельзя, и это ощущение – тела, которым ты не можешь управлять, которое словно тебе не принадлежит, – Аня запомнит надолго. Ощущение будет расти постепенно и неотвратимо, как и само тело. Однако ехать на море было можно.

Женька оставался присмотреть за квартирой, поливать цветы, да и вообще – просто пожить. Сам он жил в общаге, и Аня понимала, что ему это будет в радость.

На поезд они не опоздали и доехали спокойно. Почти всю дорогу Аня спала. Однажды она открыла глаза и увидела длинную синюю полосу, параллельную поезду.

– Море… – подумала она и снова закрыла глаза, захлестнутая очередной волной непрекращающейся тошноты.

Когда они вышли из вагона, в нос ударил странный запах. Влад сказал, что это запах моря. Ане казалось удивительным, что пахло не рыбой, а чем-то совсем другим. Она вдруг вспомнила, как в детстве мама заставляла их со Светкой есть морскую капусту. Аня эту капусту ненавидела – склизкие кашеобразные водоросли из консервных банок. Запах был немного похож.

Сразу после поезда они сели в автобус. После этого нужно было еще проехать паромом, и тогда цель будет достигнута.

Пока они не вышли из автобуса, все было как будто в порядке. Но, пройдя немного вперед, Влад неожиданно перешел через дорогу. Аня растерянно остановилась, вспомнив, как когда-то он испугался бабушек у подъезда Клавдии Григорьевны.

– Влад! – крикнула она, не двигаясь с места.

На той стороне дороги Влад картинно воздел руки к небесам и крикнул:

– Ну и чего стоим? Иди сюда, думаешь, я тебя за ручку водить буду?

Сильнее всего Аню поразили отвратительные анапские пляжи. Они были завалены красными тюленеобразными телами, что-то бесконечно жрущими в окружении гор мусора. В прибрежной зоне копошились дети, строящие замки из песка и битых бутылок. В ста метрах от побережья стоял ряд зеленых контейнеров, над которым с гулом летали жирные черные мухи.

Шесть лет спустя Аня не вспоминала Анапу. Войдя в кабинет, она как обычно нажала на выключатель. В глаза привычно ударил свет, и вошел Стас, неся несколько грязных стекол, и Аня включила музыку.

Она словно бы раздвоилась. Одна Аня быстро работала руками – мыла стекло, наливала клей, прикладывала фацеты. Выходила покурить с Валей, перекидывалась шутками со Стасом. Пила кофе, что-то ела, потом снова возвращалась к столу. Снова шла покурить, а потом мыла новое стекло. Другая – настоящая Аня – все это время продолжала стоять и смотреть на первое стекло и думать про Яна.

В какой-то момент, когда она делала уже девятый витраж, пришло сообщение, и расщепленное надвое сознание на секунду сошлось воедино. Она взяла телефон и прочла:

– Я скучаю, Аня.

Обе Ани одновременно осели к стене.

– Мне нужно запретить тебе ждать, но я не могу.

За окнами уже темнело. Аня доделала стекла, получила расчет и поехала домой – такая же половинчатая, неполноценная, застрявшая в последних прочитанных фразах.

В этой:

– Потому что люблю тебя.

И в этой:

– Если можно, я скоро приеду.

Накануне его приезда Аня показала Иде фотографию Яна в рыцарских доспехах.

– Смотри. Это мой друг. Его зовут Ян.

– Он что, рыцарь? – удивилась Ида.

Аня кивнула.

– Да. И завтра он приедет к нам в гости.

– К нам в гости приедет настоящий рыцарь? – Ида округлила глаза. – Мама, но рыцарей же не шуществует!

Аня рассмеялась ее представлениям о рыцарях и тому, как она исковеркала слово.

– Представляешь, существуют.

– Ух ты… – выдохнула Ида. – Мама, а значит драконы тоже бывают? И принцессы? И…

– Так, сейчас ты съешь кашу, и мы это обсудим. Договорились?

Ида кивнула и взяла ложку. Она набрала полный рот и спросила:

– Мама, а папа тоже рыцарь?

Аня уронила крышку от кастрюли.

– Так, все. Ешь, пожалуйста.

Простой и по-своему логичный детский вопрос поверг ее в состояние шока. Аня мыла кастрюлю ватными руками, начиная осознавать, что шок становится для нее привычным состоянием. Обычно дети, наоборот, вытаскивали из него, но теперь шок плескался на дне кастрюли мутной водой, входил в ее пальцы и проникал через ногти, впитывался в кожу и въедался в капилляры. Она была в таком состоянии уже месяц – с того дня, как впервые увидела Яна. Шок сопровождал каждое ее движение, каждую их встречу. Это шок запускал по путям поезда, шок плескался в их стаканах во время посиделок, входил в их тела через касания и поцелуи. Аня ополоснула кастрюлю и поставила ее на плиту. Со стенок кастрюли стекали капли воды.

Первый настоящий шок Аня испытала в семнадцать лет, когда узнала о страшной, стыдной тайне своего учителя пения. Тайна была только страшнее от того, насколько долго скрывалась от всех: Ани, Таи, других учеников, – каждый из которых был невольным свидетелем скрытого многолетнего кошмара.

Скорее всего, это началось, когда Ане было четырнадцать.

Тогда на ней был бирюзовый шифоновый костюм, который мама подарила на четырнадцатилетие. Юбка была непривычно короткой, и Аня все время нервно ее одергивала: она готовилась к первому в жизни сольному выступлению.

Николай Александрович выставил хор в два ряда, встал перед ним и внимательно оглядел.

– Сейчас мы с вами немного порепетируем, а потом садимся в автобус и едем на фестиваль.

Тая, которая солировала уже давно и уверенно, взяла Аню за руку и слегка ее сжала.

Десятилетняя Агата выглядела отстраненной. По ней нельзя было понять, волнуется она или нет. Она только смотрела на учителя и улыбалась.

Первая сольная партия была у Таи.

– И-и – начали!

Фортепиано заиграло, и Тая вступила. На припеве запел весь хор, разделенный на голоса. Голоса то сливались, постепенно поднимаясь волнами, то рассыпались, словно волна разбивалась о скалу, и тут же снова вступала сольная партия. Девочки раскраснелись и то и дело стреляли глазками в сторону новеньких мальчиков. В этом году появился Слава – высокий и очень симпатичный парень из параллельного класса, и Тая краснела, когда встречалась с ним глазами. Ане нравился Миша, но она старалась ничем себя не выдавать – он был почти выпускником и встречался с Ксюшей из девятого «А». Агата никогда ни с кем не заигрывала, и все думали, что она еще просто маленькая. Хотя нравилась она многим – ее невероятные волосы притягивали, как магнит. Но она не отвечала на комплименты, только улыбалась и смотрела на учителя прозрачными глазами.

На фестивале будет мама, и от этого Аня волнуется еще больше.

Но все пройдет очень хорошо. Когда Аня займет призовое место, мама кинется обнимать ее, а потом поздравит Таю, ставшую лауреатом. Сразу после награждения Аня побежит в туалет, чувствуя неладное, и увидит, как у маленького окошка в туалете плачет Агата.

– Ты чего? Расстроилась, что не победила?

Агата покачает головой и ничего не ответит, продолжая плакать, а потом посмотрит на Аню и испуганно скажет:

– Ой, у тебя кровь!

Аня посмотрит вниз и увидит на полу красные капли и испачканный бирюзовый шифон. Она замрет от ужаса и спросит:

– У тебя случайно нет с собой запасных капронок?

Агата улыбнется и скажет, что нет. Аня зайдет в кабинку и выйдет из нее уже без колготок, и станет замывать кровь на шифоне над раковиной.

– Ты, наверное, не поедешь с нами на чаепитие?

Студию пригласили отпраздновать окончание фестиваля в музучилище, где работал Николай Александрович.

– Ой, да какое там… До дома бы доехать, – расстроенно пробормотала Аня. – Со мной такого раньше не было… А ты?

Агата помолчала немного и сказала тихо:

– Поеду.

Аня отжала край юбки и повернулась к Агате.

– Неужели так теперь будет всегда? Всю оставшуюся жизнь? – Она посмотрела на голые ноги и мокрый край юбки. – Вот ужас-то, да?

– Господи, и как я должна успеть?

Ян приезжал очень рано. Аня не успела купить мясо накануне и теперь бежала в магазин. До его приезда оставалось два часа.

Подойдя к прилавку, Аня разочарованно его оглядела.

– А что, мяса нет?..

– Нет. Еще не привезли. Только рыба.

Аня смотрела на немигающие рыбьи головы и горки икры в соседнем лотке.

– Женщина, вы рыбу брать будете? – лениво протянула продавщица в замызганном синем фартуке.

– Да… – Выбора не было. Аня пыталась быстро сообразить, как лучше приготовить, и собиралась попросить что-то взвесить, но тут увидела лицо продавщицы и застыла, округлив глаза.

– Что это с ва… – Продавщица вдруг узнала ее и открыла рот, не окончив фразы. – Аня?..

– Агата, – выдохнула Аня.

Она не верила своим глазам. За двенадцать лет Агата изменилась до неузнаваемости – располнела, словно оплыла, и смотрела на Аню из-за прилавка тусклыми глазами.

– Привет. Давно же мы не виделись.

– Да… Как ты?

– Как видишь. – Агата кивнула на мертвых рыб, криво улыбнувшись.

– Вижу.

Агата выглядела гораздо старше своего возраста. Она выглядела старше Ани, хотя на самом деле была младше на четыре года. Наверное, причина была в волосах: они были седыми и коротко стриженными.

– Слушай, – сказала Аня, записывая на листочек адрес и телефон. – Я здесь живу в соседнем доме. Приходи как-нибудь.

Агата кивнула, глядя в сторону.

– Так ты рыбу брать будешь?

– Цалуе чебе[95].

Поезд вплывает в кухню, приближается к ее губам и касается их с легким звоном, исторгая клубы дыма. Аня смеется и хочет прикурить от головы поезда, но на кухне курить больше нельзя, и она только смеется. Аня выключает духовку и приоткрывает дверцу. Рыба обдает ее лицо горячим паром и духом пряностей. До поезда остается час, и она бежит к двери, на ходу накидывая белый сарафан с красными маками на груди и запрыгивая в босоножки. Она выходит из дома и бежит к метро, и вся улица бежит вместе с ней. Не видно ни одного спокойного пешехода – все бегут, и мимо плывут большие разноцветные автомобили и огромные пароходы желтых автобусов, и вход в метро высится впереди сероватым айсбергом. Аня бежит, и на ее сарафане движутся маки – и растут, выходя за область груди. Маки тянут стебли, оборачивая шею тонким зеленым галстуком, и листья теряются в ирреально длинных волосах. Маки растут, а сарафан будто становится меньше, и Аня чувствует, как ткань трескается по швам и бесшумно опадает на дорогу, как старый сухоцвет, остаются только маки, которые тянут лепестки во все стороны сразу и становятся крепкой полупрозрачной тканью, розовым сатином. Она бежит, и сатин колышется от движений тела и ветра, и Аня боится, что сейчас маки пустят в ее тело побеги и она застынет у вокзала нелепым большим цветком, не успев добежать до перрона. Вокруг шумит громада Белорусского вокзала, и зелень его зданий превращается в замшелые откосы гор.

– Я-а-а-а-ан!

Аня бежит вперед, в окружении бархатной зелени, и зовет Яна, понимая, что он не написал номера вагона, и не зная, как искать его в толпе.

– Я-а-а-ан!

Но тут она замечает идущую навстречу фигуру. Он стоит между двух холмов и держит на плече ее дорожную сумку.

– Ты здесь.

– Я здесь.

В метро они стоят в проходе, покачиваясь от движения поезда. У Ани за плечами маленький белый рюкзак с вышитой птичкой. Поезд внезапно чуть подкидывает, и Аня падает, а Ян ловит ее за лямки рюкзака. Дальше поезд идет ровно, но Ян продолжает держать лямки. Аня сначала долго вглядывается в его лицо, а потом ее взгляд падает на руки Яна.

– Ты снял браслет?

Ян молчит. Аня выравнивается, вынимая лямки из его ладоней.

– Почему?

– Рута…

Аня на ощупь схватилась за поручень.

– Рута обратила на него внимание и спросила.

– И ты, конечно, рассказал.

– Так. Я не хочу врать.

– И… где он?

– В шуфлядке.

– Где-где?.. – не поняла Аня.

– Ну, в ящике стола. Старое польское словечко.

– А-а-а… Пойдем.

Они вышли из метро и пошли в сторону дома.

– Пару дней назад, – сказал Ян, стоя у перехода, – Алес принес из садика рисунок. Там было изображено два человека: побольше и поменьше. И у того, что поменьше, были нарисованы на лице синие полосы.

Он остановился, и Аня остановилась тоже. За их спинами был магазин с огромной вывеской «Рыба».

– Синие полосы? – переспросила Аня.

– Да, – кивнул Ян. – Я спросил, что это, а он… Он сказал, что это слезы радости от того, что папа рядом.

Сонная и взлохмаченная, в майке, трусах и одном носке, Ида стояла у дверей. Ян присел перед ней на корточки и сказал:

– Привет. Меня зовут Ян.

Ида вдруг засмущалась и спряталась за угол прихожей, став невидимой.

– Это Ида, – улыбаясь, сказала Аня. – Ида, ну выползай!

– Мама, но я же стесняюсь! – ответила Ида и ускакала в комнату за вторым носком.

Ян снял с плеч рюкзак, поставил его на пол и огляделся.

В квартире ничего не изменилось. На стенах были мягкие вспененные обои, разделенные на квадраты, в каждом из которых заключалось по бабочке. Бабочки были черно-белые, разных видов и размеров, и под каждой значилась подпись на латыни – «Anaea nessus», «Idaea aversata», «Lieinix lala».

Некоторые бабочки были закрыты фотографиями. Одна стена была сплошь усыпана деревянными фоторамками, в которых за тонким стеклом улыбались все, кто жил в этой квартире, – Аня, Ида, Лиля. Была там бабушка, Анина мама, протягивающая годовалой Лиле связку воздушных шаров. На одном снимке, придерживая двухлетнюю Иду на карусельной лошадке, стоял Влад. На другом Аня лежала на подоконнике, оглаживая выпуклый живот. На третьей были младенческие пятки.

Ян прошел в комнату с балконом – совсем как месяц назад, когда входил в нее с восторженным возгласом («О, узнаю запах детства!»). Сразу напротив двери располагалось коричневое пианино со стоящими на крышке растениями. Это был спатифиллум, который почему-то никогда не цвел, зато цвели обои вокруг пианино – какими-то невероятными тропическими цветами. Справа – балкон, а еще правее – письменный стол Лили. Сама Лиля лежала на кровати-чердаке в наушниках, притворяясь спящей.

Он тихо вышел, чтобы помыть руки. Дверь спальни, в которой Аня спала вместе с Идой, была открыта. На большой кровати сидела Ида. Увидев Яна, она юркнула под одеяло.

Аня ждала его в кухне, напротив стены, увешанной декоративными тарелочками. Одна из них была польской.

– Прости, мяса не было, пришлось приготовить рыбу.

Аня казалась растерянной с пустой голубой тарелкой в руках.

– Но я купила еще буженины.

Ян сел на деревянную скамейку у стола и посмотрел на Аню. Она замолчала – и просто стояла напротив.

В кухню вошла Ида, смущенно улыбнулась и посмотрела на Яна. Он тоже улыбнулся и повторил:

– Привет.

– А правда, что ты – рыцарь? – спросила она внезапно.

Ян тихо сглотнул.

– Правда.

Ида широко заулыбалась.

– А почему ты научился?

– Я… много тренировался, – ответил Ян не своим голосом.

– А, – сказала Ида, – поняла.

– Ида, оденься.

Аня взяла ее за руку и вывела с кухни. Пока она помогала ей одеваться и чистить зубы, из комнаты вылезла Лиля. Не снимая наушников, она посмотрела на Яна и сказала:

– Здрасьте.

– Привет.

Лиля запихнула в рот печеньку и вышла. Почти сразу вернулась Ида.

– А ты умеешь рисовать?

Ян кивнул, и она протянула ему листочек.

– Нарисуй мне лошадку…

Он начал рисовать. Аня наблюдала за ними, прислонившись к дверному косяку, потом прошла и стала тихо собирать на стол. Ида забралась к Яну на колени и смеялась. Аня открыла ящик стола, чтобы достать вилки, и зачем-то начала протирать их, хотя они были чистыми. Ей хотелось стереть с их поверхности налет – невидимый для других прозрачный налет бесцветного шока.

Потом словно опомнилась и спросила:

– Ты… будешь рыбу?..

Ян мотнул головой, и Аня положила ему кусок буженины и запеченную картошку.

Когда все поели, Ян прошел в детскую. Аня с любопытством проследовала за ним. Он вошел и обратился к Лиле:

– Можно мне взять твою скрипку?

Лиля удивилась и кивнула.

Ян взял твердый синий кофр и открыл его. Достал смычок, отогнув пластиковые держатели, подтянул волос, провел несколько раз канифолью. Взял скрипку и начал играть. Лиля сняла наушники. Ян играл марш Мендельсона.

Аня смотрела на всех с недоумением. Неужели никто не видит эту висящую в воздухе взвесь, которую так явственно различает она? Это было похоже на пыль, кружащую в солнечных лучах, похоже на звуки скрипки, на смех Иды, но Аня знала, что это не пыль, не лучи, не звуки – это шок пронизывает пространство комнаты, огибая каждый угол и выходя через приоткрытую балконную дверь. Все казалось такой восхитительной нелепостью – этот свадебный марш, эта нарисованная лошадка, Ида, не отходящая от «рыцаря» ни на шаг, – Аня никогда не видела, чтобы она так липла к кому-либо из ее друзей, мужчин или женщин, неважно, – Лиля, снявшая наушники, она сама, взаправду видящая и слышащая все вокруг. Ане хотелось заплакать и отругать Иду непонятно за что, ударить Яна за этот марш, за то, что он так запросто стоит, создавая эту картину, которая никогда не выйдет из ее измученного сознания, – ударить, разбить скрипку, предварительно разорвав волос на смычке, выбросить через окно желток канифоли – и выйти на балкон, и не встретить на нем перил, и обнаружить себя не на втором этаже, а гораздо выше: на сороковом, на вершине скалы, и прыгнуть, и не видеть, никогда не видеть того, что невозможно ни забыть, ни простить, ни присвоить.

Она дослушала марш и сказала:

– Я забыла купить вино. Пойдешь со мной в магазин?

Ян взял несколько яблок и еще немного прошелся по рядам, выбирая закуску.

– Да, с продуктами у вас так себе… У нас там…

Аня посмотрела на него умоляюще, и он замолчал. Свободной рукой Ян толкал впереди себя тележку, у которой западало колесико, и она немного вихляла. Незаметно они набрали больше, чем нужно: кроме вина и яблок был сыр, виноград, хлеб, что-то еще. Пакет получился увесистым. Ян подхватил его и понес домой.

И Аня представила себе, что так может быть всегда.

Она вспомнила, как когда-то давно осваивала слинг – непомерное трехметровое полотно, которым она приматывала к себе новорожденную Лилю. Научиться было непросто. Сначала она долго изучала инструкцию, в которой была сотня вариантов намотки в разных положениях – вертикально, горизонтально, по диагонали. Тренировалась завязывать крепкие, почти морские узлы. Оказалось очень удобно ходить так в магазин или ездить в транспорте: руки были совершенно свободны. Аня могла набрать сколько угодно продуктов, а потом идти, балансируя пакетами – по одному в каждой руке. Пакет был в левой руке, пакет был в правой руке, на спине морской узел, на груди – плотно примотанное «лягушечкой» тело.

– Ян, а ты ведь на самом деле проездом, да? – спросила она, подбирая слова. – Когда ты?..

– Ночью. Завтра в Турцию, на яхтинг.

Аня промолчала.

Когда они вернулись домой, Ян прошел в кухню и поставил пакет возле стола. И вдруг увидел, что у стола не хватает ножки, вместо которой столешницу подпирает обувная полка с кучей книг.

– «Мир сказок», – прочел Ян вслух верхнюю обложку. – Где ножка?

– Отвалилась, – пожала плечами Аня. – Я недавно купила новую, но все руки не доходили прикрутить.

– И как я не заметил раньше, – удивился Ян и покачал головой. – Неси ножку, сейчас сделаю.

Аня принесла ножку, винтики и отвертку и молча смотрела, как ловко он управляется с инструментами.

– Я когда-то мебелью занимался, – сказал Ян.

– Серьезно? – удивилась Аня. – Знаешь, мне всегда хотелось, чтобы мой муж умел делать мебель. Такая дурацкая тайная фантазия.

Ян мотнул головой и поставил стол на все четыре ножки.

Аня начала разбирать по местам книги, а Ян прошел в коридор, встал возле вешалки и обратил внимание, что вся вешалка перекошена. Осмотрев ее, он обнаружил, что крепление расшаталось и деревянный дюбель выворачивается под тяжестью одежды. Вынося обувную полку из кухни в коридор, Аня увидела, как Ян смотрит на вешалку, и заморгала.

– Ты что, можешь починить все, что у меня сломано?..

– Здесь трещина, – сказал Ян. – Нужен столярный клей. И время.

У них не было ни того, ни другого.

Ян застыл у вешалки, растерянно глядя на Аню. Она опустила глаза и стала молча ставить обувь обратно на полку, вернувшуюся на место. Ян сел рядом с ней на корточки и стал помогать ей. Поставил на верхний ярус розовые сандалии («двадцать девятый размер» – прочел он на подошве) и привалился к стене. На двери было большое зеркало. Ян посмотрел в него и увидел Анино отражение: она сидела в окружении десятка разных ботинок и как раз взяла в руки какие-то туфли, собираясь поставить их на место, но увидела взгляд из зеркала и тоже посмотрела. Они замерли, и туфля в Аниных руках нагрелась, стала скользкой от вспотевших ладоней и упала. Ян поднял ее и поставил на полку.

– Гдже ест твое сэрце, о, гдже ест твое глупе сэрце…[96]

Ян отставил гитару и опустил глаза.

– Новая песня?

– Не слухай мне…[97]

Он поднес зажигалку к трубке и закурил. Потом выпустил в воздух несколько крупных колец дыма.

– Ты знаешь, что, когда мы курим, в этот момент боги лучше слышат наши желания?

Аня встала и обошла его со спины.

– Жаль, что это нам не поможет.

– Не смей ни о чем жалеть.

– Даже об этом?..

Аня открыла окно и закурила. Она уже уложила Иду – на этот раз в детской, чтобы оставить свободной большую кровать.

– Ты правда любишь меня?

– Так. Это правда.

Они провели вместе весь день, и сейчас, глядя на посеревшую улицу за окном, Аня находила эту серость неуместной и неумолимой – как слова Яна, как его приближающийся отъезд. Все одновременно рассыпа`лось и вставало на свои места. Аня начала понимать, что ничего не изменится: Ян уедет, а вешалка в коридоре останется сломанной. Стоя у окна и затягиваясь сигаретой, Аня будто затылком видела этот вывернутый дюбель. Ей казалось, что это не вешалка, а какое-то старое домашнее животное, безмолвное, как черепаха с лопнувшим панцирем. Но нет ни столярного клея – закрыть деревянную трещину, ни медицинского – стянуть что-то другое, внутреннее.

– А вешалку можно починить, если в трещину воткнуть что-то? Ну, щепочку там, или бумажку. Может, тогда дюбель будет держаться?

Ян странно взглянул на нее, дернул плечом и стал собираться.

– Подожди.

Аня подошла к нему вплотную, не давая зачехлить гитару.

– Уже пора выходить?..

Вместо ответа Ян схватил ее на руки, и понес в комнату, и раздел. Он входил в ее тело, а Ане казалось, что в дверном проеме стоит Рута и держит в руках пузырек с серной кислотой. Ян целовал Ане грудь, живот, бедра, а Рута подходила к кровати, на ощупь, в темноте, вытягивая руки вперед. Аня кончила, дрожа всем телом, и тут же кончил Ян, и простынь стала мокрой, и Аня испугалась, что влага сейчас зашипит, растворяя их тела и разъедая прутья кровати. Она встала, чувствуя себя наполовину растворенной, и тихо сказала:

– Я поеду с тобой.

– Будешь ночевать в аэропорту?

– Да.

– А дети?..

– К утру вернусь. Если что, Лиля позвонит.

– Естещь шалона[98].

– Да.

Ян сидел на кровати и смотрел на дымящуюся простынь.

Аня прошла в коридор, включила в ванной свет. Луч упал на стену, осветив бабочку.

– «Anaea nessus», – беззвучно сказала Аня.

Они лежали на вершине холма Тишины и смотрели в черно-белое небо.

– Долина бабочек, – сказал Ян.

– Красиво, – сказала Аня и вытянула руку. С неба слетел маленький белый лепесток, похожий на шелуху штукатурки, и упал ей на руку. На том месте, где он был раньше, образовался голубой просвет, сквозь который протянулся узкий блестящий луч. Луч ложился чуть выше Аниного живота.

– Смотри, – улыбнулся Ян и поцеловал луч. – Твое солнечное сплетение теперь солнечное во всех смыслах!

Аня рассмеялась. Они лежали совершенно голые, если не считать того, что на разные части тела то и дело опускались бабочки, словно черные пятна. Это было щекотно, и Аня без конца смеялась, и тогда бабочки вспархивали и поднимались в воздух. Черно-белые пятнашки продолжались без конца.

– Отрадно слышать твой смех, – сказал Ян. – Вот куда нужно приходить, когда жьле[99].

– Значит, сюда можно?

– Можно.

– Ну и то хлеб. Ай, смотри, куда уселась!

– Эй, я ревную! – Ян положил руку Ане на лобок, и бабочка улетела. Он спустился ниже. – Никогда… Никому… Не позволю… Тебя… Касаться…

Он накрыл ее тело собой, входя глубже и глубже с каждым словом. Аня закрыла глаза и запрокинула голову, только тихо повторяя:

– Anaea nessus, anaea nessus, anaea nessus…

У входа в аэропорт Ян прижимал к себе Аню. Оба пытались подобрать какие-то слова, но слов не было, один зарождавшийся в горле звук перехлестывался другим, и они были неправильными, не теми. Все было не так и как-то странно – черное небо, заполненное гудящими звуками, блеклый холодный парапет, к которому Ян прислонился спиной, светящаяся вывеска «Домодедово».

– Мне кажется, мы можем простоять так всю ночь, – сказала Аня, не поднимая головы.

– Можем, – ответил Ян. – Но сначала надо пройти регистрацию.

После регистрации он сбросил с себя тяжелую ношу и шел быстро, пружинистыми энергичными шагами. Он насвистывал какую-то мелодию, а потом начал тихонько напевать ее:

– Самара-городок, беспокойная я-а-а…

– Беспокойная я, а-а-а, успокой ты меня![100] – подхватила Аня, слегка пританцовывая на ходу.

Когда-то эту песню пела Ане мама, рассказывая, что это была любимая песня ее мамы – бабушки Тани, которая умерла очень рано, задолго до рождения Ани. У бабушки Тани был рак кости.

– Самара-городок… – напевал Ян. Аня вспомнила, как мама рассказывала, что бабушка Таня была запевалой и работала на свадьбах. Мама часто говорила, что голос Ане достался именно от бабушки.

– Беспокойная я, а-а-а… – подпевала Аня. Рак у бабушки Тани обнаружили очень поздно, уже на четвертой стадии. До этого просто лечили бесконечные переломы – рук, ног, копчика… Бабушка умерла от стеклянной болезни.

– Давай присядем, – предложил Ян, увидев кафе.

Аня кивнула, и они подошли к стойке. Ян взял два кофе.

– Лед, – сказала Аня. – Можно мне лед?

Бармен насыпал из автомата полный стаканчик бесцветных кубиков.

Аня и Ян сели за столик и молча смотрели друг на друга.

– Что будет дальше? – спросила Аня, не выдержав напряжения. Ян сделал какое-то движение губами, будто хотел что-то сказать, но передумал и промолчал.

Аня сняла со своего картонного стакана крышечку и бросила в кофе несколько кубиков льда.

Бум.

Бум.

Бум.

Лед трескался с тихим шорохом и быстро таял.

– Мы сможем переписываться?

Ян кивнул и снова хотел что-то сказать, но вместо этого вдруг взял из стаканчика со льдом один брусок и стал грызть его.

– Я понимаю… – тихо сказала Аня, пригубив кофе. – Понимаю, что тебе нечего сказать. Но мы ведь еще увидимся?

Она бросила на него быстрый взгляд. Лед под пальцами Яна таял, капая на стол.

– Аня… – сказал он так же тихо. – А тебе не кажется, что я над тобой издеваюсь?..

Она поперхнулась кофе.

– Нет… Почему… Ведь я же…

– Проше, – перебил ее Ян, – спуйж на щебе[101].

Аня посмотрела вниз и увидела, что пролила кофе на платье, и теперь по ее животу расплывается большое черное пятно.

– Я в порядке.

– Нет, ты не в порядке! Ты на ногах еле стоишь. На тебе лица нет.

Она вдруг не выдержала и расплакалась – беспомощно и тихо, прижимая к лицу руки. Ян не знал, как ее успокоить. Он взял очередной кусочек льда и стал ломать его зубами.

Через пару минут Аня отняла руки от лица, нашарила в рюкзаке пудреницу и посмотрела на себя в маленькое зеркальце.

– В одном ты прав, – сказала она глухо. – Выгляжу я ужасно.

– Это не так, – возразил Ян. – Тебя просто нужно видеть моими глазами.

Она посмотрела на него серьезно и тихо попросила:

– Расскажи что-нибудь обо мне.

– У тебя, – сказал Ян, помолчав, – такая посадка головы… Думна и недостэнпна[102].

Она встала.

– Мне нужно покурить.

Они взяли стаканчики с недопитым кофе и пошли в сторону эскалатора, держась за руки и не глядя друг на друга. Аня вдруг сильно сжала его ладонь, почти воткнувшись в нее ногтями.

– А что мне делать со своей злостью, Ян, что мне делать со своей злостью?..

Он посмотрел на свою ладонь и сказал:

– Петь.

Аня прислонилась к парапету и курила, глядя на взлетающие самолеты. Ян стоял рядом, набивая свою трубку и уйдя в этот процесс целиком. В аэропорту вдруг стало очень тихо, как будто все люди вокруг исчезли, оставив только их двоих и самолеты. Аня зажмурилась, впитывая долгожданную тишину всем позвоночником, улыбнулась и сказала:

– На днях я представила идеалистическую картинку нашей совместной жизни, лет через… сколько-то. Знаешь, как бы это было? Вообрази себе: у нас большой дом, и раз в месяц мы устраиваем приемы – приглашаем поэтов и музыкантов. Я выхожу им навстречу в зеленом шелковом платье и приветствую, а за мной бегут дети, целая вереница детей. Их восемь, и они громко смеются, так что гости перестают слышать друг друга. Я смотрю на них строго, и дети по одному начинают входить в гостиную и представляться, делая книксен. Ты улыбаешься и держишь на коленях одного из сыновей. Затем появляется чопорная гувернантка-француженка, объявляя безапелляционным тоном: «Дети, у папа́ и маман гости. Поцелуйте их и готовьтесь ко сну». И все восемь подходят к каждому из нас по очереди и целуют…

Аня рассмеялась, глядя на самолеты, и, немного помолчав, продолжила:

– А во все другие дни, по вечерам, мы с тобой сидели бы рядом на какой-нибудь софе и просто смотрели бы друг на друга несколько часов подряд. Дети прыгали бы вокруг нас, забирались бы к нам на головы, обрывали с одежды пуговицы и гоготали, пугая кошек, а мы бы смотрели и смотрели… А потом я отослала бы их наверх ленивым жестом: «Прочь, о восемь наших детей, сейчас мы будем делать девятого…»

– Я не хочу никаких гувернанток, – сказал Ян. – Хочу, чтобы все дети были мои.

Аня вдруг серьезно посмотрела на него:

– Что будет, если я забеременею? С кем ты останешься?

– С тобой. – Ян вытряхнул из трубки истлевший табак. – Рута очень боится этого. Она считает, что ты специально забеременеешь, чтобы…

– О, ну, конечно! Это же я решаю!

– По просту ще бои[103]. Попробуй поставить себя на ее место… – Ян тряхнул головой, зажмурившись на секунду. – Аня, влюбленность длится от трех месяцев до трех лет. Цо бэндже потэм?[104]

– А что будет, если мы больше никогда не увидимся?

Аня произнесла вслух страшную, давно мучившую ее фразу, и в ту же секунду вернулся шум, разом обрушившись на их головы. Они закрыли уши руками, делая ртами какие-то странные движения, и Аня закричала, поднося голову к уху Яна:

– Что будет, если ты сегодня разобьешься на самолете?

Ян делал головой хаотичные движения и махал руками, давая понять, что не слышит, тоже что-то говоря, и Аня не слышала его в ответ и крикнула еще раз, громче:

– Что будет, если завтра твоя яхта пойдет ко дну?

Но он не слышал, и Аня, понимая это, впадала в отчаяние, а шум продолжал нарастать. Казалось, все люди, находящиеся в аэропорту, собрались возле этого парапета, где Аня курила третью сигарету подряд, и все вдруг разом закурили, громко крича и пытаясь протиснуться между Аней и Яном, почти не видящими друг друга за дымовой завесой. Она собрала все силы и громко крикнула:

– Завтра мы можем умереть, Ян, завтра мы оба можем умереть!..

И вдруг все затихло.

Ян сказал:

– То бэндже бардзо труднэ[105].

– Ты думаешь, меня пугает работа?..

Ян покачал головой, и Аня, внезапно сильно устав, присела на ближайшую скамейку. Он увидел, что она снова плачет. Но теперь лицо ее было спокойным, ничего не выражающим, каким-то полумертвым, и вся ее фигура была не вполне живой – она как-то согнулась и стала словно еще меньше.

– Передай Руте, что я не беременна, – сказала Аня и, скомкав бумажный стакан из-под кофе, бросила его в урну.

Пятилетняя Аня сидела на пирсе и смотрела на воду. Ей казалось, что где-то внизу, внутри необъятного бирюзового желудка, царствует громадное многоногое и многолапое чудище, похожее сразу на паука и осьминога. Настоящего осьминога она ни разу не видела, только на картинках, а вот пауки были дома, в сарайке: ползали по стенам, покачивая на длинных ногах серые брюшки, и Аня знала, что они не опасны. Они даже кусаться не умеют. Наверное, у них нет зубов.

Аня бросила в воду камушек, пытаясь повторить за Светкой, умеющей пускать «лягушек», но у нее снова не получилось: камень булькнул и исчез. Светка вчера рассказывала про чудище, живущее под водой, сказала – это морской дьявол. Правда, мама над ней посмеялась, говоря, что на Иссык-Куле никаких дьяволов быть не может. Маме Аня верит. Мама знает все.

Значит, никакого морского дьявола в воде нет. Ну и прекрасно. Аня встала и пошла с пирса, чтобы подойти ближе к озеру. Прыгать сверху она боялась. Дьявола, конечно, нет, но…

Немножко плавать Аня все-таки умела. Только поднять над водой голову у нее при этом не получалось. Это ее не расстраивало: она вошла в воду, глядя, как медленно темнеет бирюзовый купальник, а потом плюхнулась и поплыла куда-то вперед по-собачьи. Ане казалось, что она – маленькая бирюзовая рыбка. Иногда она представляла себя русалочкой, вроде той, из мультика, но быть рыбкой ей нравилось больше. Аня плыла, не открывая глаз и почти не слыша приглушенных звуков снаружи. Иногда руки натыкались на какие-то предметы, и это тоже было интересно – какие морские сокровища она может найти?.. Русалочка же находила. Но Ане попадались только водоросли и коряги – это она понимала и с закрытыми глазами. Вот Русалочке везуха была.

Конечно, воздух быстро кончался, и тогда Аня с усилием поднимала над водой голову, делала глубокий вдох и промаргивалась, а потом снова закрывала глаза и уходила под воду. Это она делала довольно часто, но в какой-то момент обычного усилия оказалось недостаточно. Аня дернула головой вверх, но над ней словно захлопнули стеклянную крышку: вынырнуть не получалось. Она попыталась еще раз, сильнее дернувшись, потом еще – всем телом, каждой мышцей, – но у нее не получалось. Воздух во рту закончился, и в носу тоже закончился, и было так странно, что там, наверху, с воздухом все в порядке – его там целая куча, этого воздуха, – но у нее его нет, нет – совсем, ни капельки. И что-то надо сделать, и она делает, совершая какое-то невозможное усилие в последний раз. Ей удается выставить на поверхность рот – всего на долю секунды, и она не успевает ничего вдохнуть, но успевает выдохнуть непонятно как сохранившийся запас кислорода, которого хватило на две буквы:

– Па!

Потом Аню снова захватывает вода, Аня успевает подумать, что, может быть, она умирает, и решает попробовать открыть глаза. Должна же она хоть что-то увидеть перед смертью?..

Она открывает глаза и видит, что находится в какой-то яме, и расстояние до поверхности такое же, как до дна. К поверхности плыть очень трудно, она уже пыталась, а на дне еще не была, тем более что это оказалось легко и приятно – погружаться вниз. Но главная причина была в другом: на дне ее что-то ждало. Она смутно различала в иловой взвеси какое-то существо, размером примерно с нее, похожее на большую бирюзовую обезьяну, только вместо хвоста и ног у него были полупрозрачные щупальца. Зато верхняя часть тела была совсем как у человека, с руками и головой. Руки были совсем уж обычные – с пальцами и ладонями, как у Ани. Она уже подплыла совсем близко, и существо тянуло к ней свои ладони, и оказалось, что они точно такого же размера, словно зеркальное отражение ее собственных. Почему-то Аня совсем его не боялась, хотя видела на ушастой голове маленькие острые рожки, похожие на плавники. Существо протянуло к ней руку и коснулось Аниной руки, а потом отдернуло и тут же протянуло другую, потом сразу две – и Аня поняла, что оно хочет с ней поиграть. Она встала напротив него, чувствуя пятками теплый ил, и стала играть с ним в «ладошки». Она обожала «ладошки», и даже в пять лет ее не мог обыграть ни один взрослый, и сейчас Аня чувствовала необыкновенный азарт, словно играет в самую важную в жизни игру. Словно это были какие-то главные, решающие «ладошки», ради которых она отбила сотню ладоней во всем дворе. Играть в воде было странно, движения замедлялись, и Ане было сложно преодолевать сопротивление плотности, но почему-то у нее получалось – пока получалось, хотя силы кончались быстро, как прежде кончался воздух…

Воздух! Аня вынырнула из темноты и открыла глаза. Перед ней было лицо папы с перепуганными глазами, окруженное светлым, почти белым небом.

Аня почувствовала, как рот заполняет водой и чем-то еще, вроде консервированной морской капусты, и повернулась на бок.

Это была вторая картинка, которую она запомнила из поездки на Иссык-Куль.

В мастерскую вошла клиентка. Аня работала с ней давно, уже делала для нее несколько витражей, и теперь на очереди был потолок. Клиентку звали Катей.

– Ну что, будем делать яблоню? – спросила Катя с улыбкой.

– Да, – кивнула Аня. – Вот, посмотрите, я подготовила для вас образцы. Взгляните на эскиз.

Катя взяла цветную распечатку и оглядела пленки.

– Если вы помните, на эскизе цвета достаточно условны, каждый оттенок будем подбирать индивидуально. Давайте сначала выберем фоновые пленки.

– Мне нравится эта, – сказала Катя, указав на голубую пленку с белыми разводами. – И еще эта.

– Да, мраморный беж даст хорошее сочетание. – Аня записала номера пленок. – Теперь выбираем зеленые оттенки. Нужно выбрать как минимум три, а лучше пять: зелени очень много.

– Да, – согласилась Катя и задумалась, глядя на эскиз. – Давайте трава будет прозрачно-зеленая и потемнее, вот эта.

– Ага, тогда на листву советую посмотреть эти цвета.

– Согласна.

Аня пододвинула к краю стола следующую группу образцов.

– Теперь яблоки. Красные? Желтые?

– Золотые.

– Может быть, добавим немного красного?

– Да. Немного.

Витражный потолок планировался огромный, на двадцатиметровый зал. Рисунок был разделен на множество квадратов и прямоугольников.

Аня снова посмотрела на эскиз и сказала:

– Даже не могу сказать, сколько по времени это займет…

– Я совершенно вас не тороплю! – поспешила успокоить ее Катя. – Главное, чтоб было красиво.

Аня могла бы сделать этот витраж за месяц, при условии отсутствия других дел и непрерывной работе, – но чувствовала, что с ее здоровьем что-то не так и могут быть осложнения.

– Да, – уверенно сказала она. – Будет красиво.

Агата стояла на сцене, готовясь петь. На ней был матросский костюмчик с короткой юбкой и капитанская фуражка. Обычно она ходила на занятия в чем-то бесформенно-сером – и в таком виде предстала впервые. Аня смотрела на нее как в первый раз – и при этом почти последний: скоро у нее выпускной, и она уедет в Москву поступать в театральный, а Агата останется здесь.

– Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, Там бы, там бы, там бы, там бы пить вино!

Агате уже исполнилось четырнадцать, и у нее были необыкновенно длинные ноги, которых раньше она никогда не показывала. Рыжие волосы рассыпались по плечам.

– Там под океаном Мы трезвы или пьяны – Не видно все равно[106].

Учитель смотрел на нее с широкой улыбкой. Должно быть, Николай Александрович очень ею гордился – он ведь учил ее петь с семи лет. И вот Агата, такая взрослая и красивая, готовилась к выступлению на международном вокальном конкурсе.

– Эй, моря-а-а-а-як!..

Голос у Агаты был сильный и чистый. Когда Аня слушала эту песню в ее исполнении, все в ней словно выворачивалось наизнанку. Она думала о том, что никогда не сможет так петь. А еще она вспоминала о таинственном морском дьяволе, живущем где-то под водой и тянущем щупальца к берегу.

– Давно начались проблемы? – спросила врач, надевая перчатки.

Аня внутренне сжалась в ожидании осмотра, говоря себе, что это обычное, рядовое дело, к которому давно уже пора было привыкнуть.

– Да. Последние два года цикл был нерегулярным, но сейчас… – Аня споткнулась на полуслове, чувствуя, как в нее вводят холодную руку. – Сейчас я вообще перестала понимать, что происходит.

– Здесь больно?

Врач грубо пальпировала Анины внутренности.

– Да.

Привыкнуть к этому было невозможно.

– Это ведь уже не первая киста, насколько я помню?

– Да, были функциональные несколько раз. Обычно рассасывались.

– Эта не рассосется. Пойдете на удаление. Одевайтесь.

Каждый такой осмотр был похож на изнасилование. Аня одевалась, слушая монолог врача за шторкой.

– Готовьтесь. Собирайте анализы. Кровь здесь, терапевта и маммолога пройдете в поликлинике… – Врач вдруг замолчала и серьезно посмотрела на Аню, когда та села у стола. – Анна Ивановна, я давно уже вас наблюдаю.

Аня посмотрела на нее со страхом, словно сейчас ее в чем-то уличат.

– Если вы не измените что-то в своей жизни, вас каждый месяц скоблить будут. – Врач достала листочек из большой папки. – Сейчас я выпишу направления. Поставите печати в регистратуре. Если снова будет кровотечение, вызывайте «Скорую». Сколько, вы говорите, было кровотечений за последний месяц?

– Четыре.

Врач покачала головой, дала Ане в руки стопку бумаг и сказала:

– Пригласите следующую женщину.

Заповедное место, в которое Аня приехала с Владом, было несравнимо приятнее анапских пляжей. Но недавняя ссора тяготила Аню – больше, чем едва заметный живот.

Утром она проснулась от мелькнувшего солнечного луча и звука застегивающейся молнии. В палатке было душно и чем-то нестерпимо воняло. Аня оделась и вышла наружу.

Влад сидел у костра.

– Я хочу дыню, – сказала Аня.

Кроме Влада у костра сидело еще несколько человек, и они умиленно взглянули на Аню, а потом на Влада. В их взглядах был неоспоримый вердикт, и Влад встал, разводя руками.

– Ну ок, щас пойду добывать дыню.

Он двинулся куда-то в сторону, потом остановился и сказал:

– А может, яблок поешь?

– Они кислые и червивые.

– Зато домашние, местные.

– Меня от них тошнит.

– Тебя от всего тошнит.

Аню действительно от всего тошнило. Тошнило, когда она ложилась в гамак, и солнце над головой начинало раскачиваться, как светящийся маятник. Когда лежала в палатке, дыша спертым воздухом. Когда сидела на берегу, ловя запахи готовящейся еды.

Влад ушел, и Аня села у костра, шевеля палочкой горящие угли. Она старалась не смотреть вокруг и никого не видеть. От людей ее тоже тошнило.

Нет, люди были неплохими. Многих она знала и раньше. Лизу, например, которая была организатором концертов в Москве. Ее мужа, с которым Влад каждый вечер уходил пить куда-то в горы. Еще одну молодую пару, постоянно целующуюся на берегу. Парня, часто играющего на гитаре. Девушку по имени Саша.

Аня взглянула на Сашу. Это была девушка лет семнадцати, точеная брюнетка с высокой грудью, которую она не трудилась скрывать. Она почти всегда ходила голой, одеваясь только под вечер. Но так здесь делали многие, и никто не обращал внимания. Аня тоже не обращала внимания – на ее гладкое загорелое тело без единой растяжки или морщинки. На то, как Влад моет по ее просьбе яблоки. Аня смотрела, как Саша ест червивые яблоки, и ее тошнило.

Влад вернулся на удивление быстро. В руках у него был большой арбуз.

– Влад, но я же просила дыню!

– Ты тут в супермаркете, что ли? Что нашел, то и принес. Могла бы сказать «спасибо».

– Спасибо, – сказала Аня и ушла к морю.

Она стояла, глядя на бирюзовые волны. Здесь действительно было очень чисто и красиво, не то что в Анапе. Под ногами были гладкие камни, и Аня постоянно поскальзывалась, теряя равновесие, и от этого не могла нормально войти в воду.

Влада раздражало, что она всем недовольна и постоянно торчит в палатке.

Аню раздражало, что Влада никогда нет рядом.

Она постояла немного на берегу и вернулась в палатку, зная, что снова не будет ни есть, ни плавать.

Когда Аня проснулась, было уже темно. Ее накрыла духота, и резко захотелось свежего воздуха. Она надела джинсы и майку и вылезла из палатки, накрытая дурнотой, словно целлофановым пакетом, и двинулась к морю. Было темно, над головой светили маленькие звезды и большая розовая луна. Аня подумала, что вот наконец она окажется у моря ночью и увидит планктон, который светится на глубине, ей так хотелось увидеть этот планктон, но каждую ночь она предательски засыпала, не в силах бороться с усталостью и тошнотой. Она шла, и сквозь целлофановый морок слышала шум прибоя и, кажется, даже различала тусклое сияние где-то впереди. Но тут ее взгляд уловил какое-то странное движение на берегу. Она долго не могла понять, что там происходит, ей показалось сначала, что там лежит большая белая собака, сегодня днем она видела собаку на берегу, – может, она и сейчас лежит на том же месте? Но вдруг силуэт собаки словно разделился надвое, и Аня увидела два тела, два голых белых тела. Она подумала сначала, что это, может быть, Лиза с мужем, и обернулась к костру. Лиза сидела там. Там были все. Аня стояла между костром и морем, и пакет дурноты схлопывался на ее голове, все туже стягивая рот. Все видели, что она там стоит, а Влад и Саша трахаются на побережье. Но так здесь делали многие, и никто не обращал внимания.

Аня пригляделась. Глаза застилал целлофан, но сквозь его мутную оболочку она все явственней различала лицо Влада, его руки, обхватившие Сашину грудь, ее запрокинутое лицо. Аня старалась дышать глубже, но каждым вдохом она только втягивала в рот целлофан, а потом выдувала его обратно. По мере того как заканчивался воздух вокруг головы, в ней нарастала бешеная злость, и движения целлофана становились частыми, и пакет втягивался все глубже в рот, после чего раздувался большим пузырем, словно шлем от скафандра. Она хотела закричать, но запаса воздуха на это не хватало. Тогда она изо всех сил втянула в себя пакет, а потом резко, сильно сжала зубы и замерла, чувствуя, как прорываются тонкие целлофановые стенки. После чего расслабила челюсти и почувствовала, как сквозь дырки от зубов поступает воздух и дурнота начинает отступать.

Тогда она тихо, одними губами, рассмеялась и, подняв руки, сняла с головы пакет и отпустила его. Пакет полетел куда-то влево, подхваченный ветром. Он быстро растворился в темноте и исчез, и тогда Аня вспомнила, что в кармане джинсов до сих пор лежат серьги, которые она так ни разу здесь и не надела. Она сунула руку в карман и извлекла одну серьгу. На ощупь поняла, какая это серьга, и, не глядя, подумала: как хорошо, что она взяла именно эти – серебряные, длинные, звенящие от любого ветерка. Аня продела швензу в дырочку на ухе и снова погрузила руку в карман, нашаривая пару. В пальцы попалась другая, непарная серьга, и Аня решила, что пусть так и будет, пусть будет непарно. Это был маленький красный гвоздик, и она продела его в ухо. Эта сережка была дешевой, из простого металла, с малюсенькой красной бусинкой. Теперь одно Анино ухо было словно чуть-чуть оцарапано.

Надев серьги, Аня сняла джинсы, сразу испытав облегчение: они уже начинали немного давить на живот, иногда приходилось даже расстегивать молнию. Она откинула их ногой в сторону, на камни, и сняла майку, продвигаясь к морю. Не останавливаясь, она стянула трусы, и тоже отбросила их куда-то не глядя, и стало очень хорошо и свободно. Аня шла к морю, слушая, как звенит в правом ухе серебряная серьга, и вдруг различила мерцание планктона. Он действительно светился, бликуя на глубине синеватыми огоньками. Аня вошла в море и поплыла под водой, чувствуя, как волосы всплывают на поверхность. Она открыла глаза и плыла, окруженная синим свечением, куда-то в глубину. Она знала, что планктон однажды закончится, и станет темно, и выйдет запас кислорода. Пусть станет, – думала Аня, – пусть выйдет, – но все-таки неосознанно высунула из воды рот, выпуская на поверхность две маленькие буквы, два светящихся микроорганизма:

– П. А.

Ее вытащил кто-то и на руках перенес к огню.

Утром она уехала.

Аня бежала по каганату, путаясь в густой траве и спотыкаясь. Где-то впереди слышалось отдаленное ржание лошадей, а еще пение птиц – и она знала, что Древо недалеко, но никак не могла вспомнить, где конкретно. Ей до ужаса хотелось коснуться его ствола, вкусить его плодов и увидеть маленькую птицу в своей ладони.

В какой-то момент она остановилась, не понимая, куда идти дальше. Слегка примятая трава, по которой она бежала, превратилась в тропинку, а потом начала раздваиваться. Аня встала перед этой развилкой и мучительно пыталась сделать выбор. Одна из тропинок вела в гущу леса. Древо логично было искать в лесу, казалось бы – где же еще? Но вторая тропинка, уходя в поле, в итоге также вела к зарослям. Лес был со всех сторон, и в какой из его частей таится Древо, угадать было невозможно.

– Да что же это, – пробормотала Аня, – вот был бы здесь Ян, он отвел бы меня куда нужно, он все здесь знает…

Она набрала полную грудь воздуха и крикнула куда-то вверх:

– Помоги мне!.. Э-э-э-э…

Голос разнесся эхом по всему каганату. Словно в ответ, ливанул дождь, размывая глину под ногами. Выбор нужно было делать срочно, пока тропинки не размыло окончательно. Аня повернула влево и побежала.

Вода обрушивалась на ее голову тяжелым потоком, вставала стеной и смешивала все краски и звуки в одно неразличимое месиво. Аня бежала, вытягивая вперед свободную от сумки руку, и в какой-то момент различила деревья. «Я в лесу, – подумала она. – Где-то здесь должна быть поляна». Чем дальше она продвигалась, тем темнее становилось вокруг, а поляны все не было видно. Тогда она решила, что, видимо, ошиблась, и резко повернула назад, но поскользнулась на мокрой глине. Аня упала и никак не могла встать – вода лилась со всех сторон непрерывным потоком, а лес становился все темней. Где-то сверху мелькнула длинная молния и раздался гром. Аня вцепилась рукой в траву, и смогла подняться, и побежала в противоположную сторону. Гром становился громче, и казалось, что это не просто нагромождение оглушающих звуков, а отдельные слова, но ливень мешал различить их.

– Стоп, – сказала себе Аня.

Она заставила себя остановиться. Нужно было обязательно расслышать эти слова. Она закрыла глаза и сосредоточилась, отключая все прочие звуки, слушая только гром. Постепенно все другие шумы начали отпадать, словно отшелушиваться, и слова становились различимы. Аня стояла, шевеля губами, пытаясь расслышать связную речь.

– Аня, будет много горя, – послышалось прямо за ее спиной.

Она открыла глаза и обернулась. Там стоял Ян, совершенно сухой. Аню это удивило, ведь вокруг… Но тут она заметила, что дождя больше нет, словно кто-то переключил тумблер.

Аня слабо улыбнулась. Ей было страшно, что он снова исчезнет, увидев ее в таком виде – насквозь мокрую, замерзшую до синевы и грязную после падения. На волосах и лице была глина. Но Ян взял ее за руку и куда-то повел.

– Зашедлащь за далеко[107], – сказал он, забирая у нее сумку. – Древо совсем в другой части. Но и здесь есть на что посмотреть.

И Аня увидела берег. Она уже видела в Тишине много разных побережий, но это очень отличалось от прочих. Наверное, дело было в местном песке, он был каким-то не совсем обычным – кипенно-белым и сверкающим, словно стеклянная крошка. Аня наклонилась и взяла немного в горсть, поднесла к лицу и понюхала. Удивленно взглянула на Яна. Он кивнул, и она попробовала песок на язык: это была соль.

Она прошла чуть вперед и увидела, что у самой кромки воды песок был обычным, желтовато-серым с примесью камней. Аня наклонилась и поднесла к воде лицо, пробуя ее на вкус. Вода была пресной.

– Как странно, – сказала она.

– Так, – согласился Ян. – Найдживнейшэ[108], что совсем недавно здесь все было иначе. Я помню это место, никакой соли здесь не было.

Аня набрала полную горсть и швырнула в воду. Соль плюхнулась с легким шорохом и растворилась.

– Так это обычная река?

– Раньше была обычной.

Аня задумчиво смотрела на ровную гладь воды, отражающую небо.

– Как ты думаешь, – спросила она, – а если взять и перенести всю эту соль в реку, станет ли она морем?

Ян пожал плечами и сел на берегу. Аня села рядом, но потом резко встала и стала набирать соль в подол платья. Набрав достаточно, она подошла к воде и высыпала. Наклонилась и попробовала снова.

– Да, Ян, она становится соленой!

Ян улыбнулся одним уголком рта. Аня рассмеялась и снова набрала полный подол соли, и снова опрокинула ее в реку, и вернулась обратно, и набрала еще. Она уже обсохла и согрелась, процесс полностью захватил ее, было весело бегать по соленому берегу, пританцовывая и что-то напевая, только саднило порезанные пальцы и дубел подол платья.

– Горя не будет, – бормотала она, набирая соль. – Будет море.

Аня не знала, сколько подходов к реке и обратно она уже сделала, но в какой-то момент пальцы стало жечь уже очень сильно, и она обернулась, ища поддержки, но Яна на берегу уже не было.

Аня села прямо на сумку и попробовала воду на вкус. Вода была пресной.

– Как странно, – сказала она. – Неужели я больше никогда не увижу птиц?..

– Мама, послушай, какой мне сон приснился.

– Какой? – Аня погладила Иду по волосам и подала одежду.

– Как будто мы полетели в космос и увидели там какую-то другую планету, – сказала Ида, натягивая носок. – Ну, неизвестную. Цветную такую. И там были люди, которые хотели, чтобы все другие миры стали с ними рядом. А мы хотели их обмануть, потому что это они как-то неправильно решили. И мы знали, что если миры, в смысле планеты, уходят со своих мест, то получается горе…

Ида оделась и встала на кровати в полный рост.

– А еще мне снилась девочка из «Семейки Адамс», сидящая на унитазе наоборот. Она сидела и говорила: «Ну и что дальше, куда руки-то девать?»

Склонившись над столом, Аня делала витражный потолок. Макетный нож в желтом корпусе скользил в ее пальцах, в мастерской играла музыка. Аня подпевала, вырезая на стекле кусочки неба, и чувствовала себя вполне сносно: за работой ей всегда было лучше, движения рук словно освобождали голову от мусора. Она отлепила обрезки пленки и бросила их в стоящий рядом пластиковый контейнер. Звякнул телефон, ненадолго приглушив музыку. Аня открыла сообщения и увидела фотографию.

На фото был морской пейзаж. Темно-синие воды огибали небольшой островок в левой верхней части. Островок был покрыт редкой растительностью с большими каменными проплешинами. По морю шли корабли. Их было несколько: два белых парусника отчетливо различались, еще несколько терялись где-то вдали. По центру фотографии громоздилась светло-серая бугристая скала, окруженная деревьями и кустарниками. На скале сидел Ян – с голым торсом и фуражкой на голове, из-под которой беспорядочно торчали белые волосы. Козырек фуражки бросал на лицо тень. Взгляд у него был игривым, левый глаз слегка сощурен, а во рту зажата какая-то ветка.

Она ощутила прилив нежности и написала:

– Мне нужно тебя увидеть.

Ян не отвечал.

– Звучит, конечно, утопично. Вся моя жизнь – одна сплошная утопия.

Мастерская вдруг начала наполняться водой, которая хлюпала под ногами и заливала края стоящих на полу стекол. Аня посмотрела на диван, и ей показалось, что он стал серым, словно скала на фотографии. Сверху, взгромоздившись на спинку, сидел Ян, держа зубами какую-то веточку, похожую на можжевеловую, и молча смотрел на Анин стол.

Аня подошла к дивану и протянула руки, но вода накатывала откуда-то снизу и не давала ей сделать еще один шаг, чтобы дотянуться.

Вода поднималась быстро и уже затопила тумбочки. Ящички выдвинулись сами собой, их содержимое выплыло наружу, и теперь по поверхности воды беспорядочно плавали бумаги – договоры, эскизы и акты выполненных работ.

Ян поймал в руку один из листков и сложил из него бумажный кораблик.

– Гдже ест твое сэрце, о, гдже ест твое глупе сэрце…[109] – тихо напевал он, потом рассмеялся, прыгнул в воду и выплыл в одно из окон. Аня вздохнула, взяла сумку и открыла дверь. Вода вылилась в коридор.

Пора было уходить – завтра операция. Аня шла по коридору, и за ней по пятам тянулась длинная вереница маленьких белых парусников.

Через четыре месяца она будет так же идти по коридору мебельного цеха. Идти, чтобы открыть дверь и обнаружить стеклянного «уродца». Идти, чтобы услышать знакомую песню – и увидеть трещину на стекле. И задуматься всего на секунду: откуда она взялась?

Это была тайна. Станет ли она явью – как стала явью та, тринадцать лет назад?..

Семнадцатилетняя Аня часто появлялась в музучилище, где раз в месяц, по пятницам, Николай Александрович собирал друзей-музыкантов, иногда приглашая выступить учеников.

Сейчас пятница, и она опаздывает. Когда она была здесь месяц назад, ей сказали, что она может приходить, когда захочет, не дожидаясь приглашения. Она чувствует радость, гордость и самой себе кажется взрослой. Аня легко вбегает по ступенькам, перепрыгивая через одну. Сейчас пятница, наверняка все уже в сборе – обычно начинают в семь, а сейчас уже половина восьмого. Она волнуется, что пропустит что-то интересное, к тому же – опаздывать нехорошо.

Прибежав на второй этаж, немного запыхавшись, она бежит к знакомой двери, из-за которой доносится пение.

– С якоря сниматься, по местам стоять. Эй, на румбе, румбе, румбе так держать!

Аня узнает голос Агаты и радуется, что сейчас они увидятся. Агата редко приходила сюда, ссылаясь на сильную занятость. Последние полгода она не приходила совсем и почти две недели не появлялась в школе. Аня думала, что Агата заболела. Николай Александрович говорил, что собирается ее навестить, и всей студией они писали для Агаты записки с пожеланиями здоровья.

Аня бежит, до двери остается совсем немного. Она слегка нервничает, что никого не предупредила, но тут же успокаивает себя: ей сказали, что она может приходить, когда захочет. Вдруг к голосу Агаты присоединяется голос Николая Александровича, и звучит дуэт:

– Дьяволу морскому Свезем бочонок рому, Ему не устоять!..

Аня улыбается широко-широко, слыша, как здорово у них получается, и добегает наконец до двери, и берется за ручку, дернув ее случайно слишком резко, и на ходу, открывая дверь, весело говорит громким шепотом:

– Простите, что опаздываю!

Голоса замолкли, и песня оборвалась на полуслове. Аня увидела, что кроме Агаты и учителя в комнате никого нет.

Николай Александрович сидел в джинсах, без рубашки, и держал в руках маленький бутылек. В руках Агаты тоже был бутылек, и больше не было ничего – ни в руках, ни на руках, ни на ногах. Она была голой и какой-то ослепительно белой, только рыжие волосы закрывали ей спину.

Аня застыла, не веря своим глазам. Агата коротко вскрикнула, уронив бутылек и прикрываясь руками. Время словно остановилось на несколько секунд, шоковых для всех троих. Только на полу, возле кресла, медленно текла из маленького горлышка коричневая жидкость.

– Раздевайтесь и ложитесь на кушетку. Компрессионные чулки надели?

– Да.

Аня разделась, оставив только белые чулки с прорезями на пальцах, и легла на холодную кушетку. В палате вообще было холодно, и все тело покрылось цыпками, но медсестра тут же накрыла ее простыней, а сверху байковым одеялом. Двенадцать лет назад, в этом же роддоме, только в другом корпусе, Аня впервые увидела Лилю – завернутой в точно такое же одеяло.

Кушетка выехала из палаты и поехала вперед по коридору. Аня лежала и смотрела вверх, на яркие потолочные светильники. Операции она не боялась. Это была очень простая операция.

Однажды Влад рассказывал ей историю, как у одного из его друзей умерла сестра. Она была успешной, красивой, молодой и здоровой, кажется, ей даже еще не было тридцати. И захотелось ей сделать себе силиконовую грудь. Она легла на хирургический стол и заснула под действием наркоза. Раньше таких операций у нее не было, и она не могла знать, что наркоз вызовет аллергию. В общем, со стола ее уже снимал медперсонал. Наверное, патологоанатом оценил ее имплантаты.

Утром Аня отвела Иду в сад и попросила Влада приехать на несколько дней, пока она в больнице.

Ей наложили на лицо маску и сказали считать до тридцати.

– Один… Два… Три…

Анестезиолог держит ее за руку. Он пожилой, из-под медицинской шапочки у него видны седые волосы. Когда его лицо расплывается, Ане кажется, что ее держит за руку Ян.

– Четыре… Пять… Шесть…

Лицо расплывается и превращается в белый циферблат с римскими цифрами. Аня смотрит на секундную стрелку, засекая длительность схватки.

– Будем делать наркоз? – спрашивает ее медсестра.

Аня мотает головой. Она давно решила, что откажется от наркоза, так лучше для ребенка. Схватка нарастает, вовлекая в какой-то водоворот, красно-черную воронку, и Аня выдувает ртом бесконечное тягучее «а-а-а». Медсестра ушла, и теперь Аня жалеет, что отказалась от наркоза. Она лежит и тянет резиновое «а-а-а», словно пытаясь разорвать на две части каучукового пупса, но все наоборот – это пупс, заключенный в ее теле, рвет его на множество частей. Аня выдыхает новое «а-а-а», думая, почему никто не приходит, ей самой становится жутко от собственных криков, но жутко только ей – здесь много людей, женщины с животами и без, в цветных халатах и белых, они все равнодушны, они привыкли к крикам. Кричит здесь все, то одновременно, то по очереди, – красноватые младенцы в белой оболочке, женщины с надутыми каменными грудями. Схватка заканчивается, и Аню сразу накрывает мрак, полностью отключая сознание, а потом захватывает с новой силой. Внезапно становится очень жарко, и Аня стаскивает с себя всю одежду и лежит в коридоре на кушетке полностью голой. Она не помнит, почему лежит в коридоре, и не понимает, почему никто не подойдет и не накинет на нее одеяло. «А-а-а», – выдувает Аня. Под кушетку наклоняется санитарка и возит внизу шваброй, а потом начинает кричать:

– Да чего ты разоралась? Сколько можно орать? Орут все, орут…

Она не замечает, что и сама орет. Подходит медсестра, тут же, в коридоре, смотрит раскрытие, везет кушетку в операционный блок. Там стоит ряд кроватей, и Аня считает:

– Семь… Восемь… Девять…

– Дыши! Дыши, дура, нормально! – снова кто-то орет, и Аня перестает понимать, что происходит и почему все постоянно кричат. На девяти кроватях лежат женщины с большими буграми под одеялами, и каждая выдувает ртом свое «а-а-а». Аня вдруг замечает, что от ее спины отходит трубка, и понимает, что это уже другая больница, другая палата, другой ребенок. Но «а-а-а» то же самое, та же самая острая вершина колышущегося сверху живота. Почему-то анестезия уже совсем не действует, а трубка по-прежнему торчит из ее спины, и из-за этого нельзя даже встать с кровати, даже писать приходится в утку, словно у Ани какая-то тяжелая, смертельная болезнь, уже победившая ее тело, и ноги больше не слушаются, не принадлежат ей.

Вдруг звонит телефон. Это Влад, и Аня кричит в трубку:

– Дела? Как у меня могут быть дела? Пошел ты на-а-а-а-А-А-А… – Она не может закончить фразы, и телефон падает на пол, скользя по кафелю куда-то в угол.

– Тужься! Не надо орать, идиотка, ты понимаешь, что ты так ребенку все кости попереломаешь?

Аня не хочет переломать ребенку кости и очень боится. Она старается, ощущая полную никчемность.

– Вижу головку… Десять! Одиннадцать! Двенадцать!

Аня просыпается и смотрит на часы. Первый час ночи. Она крутит головой, но ребенка нигде нет. Встает и медленно выходит из палаты, полусогнувшись. Идти больно и неудобно, потому что между ног нужно держать пеленку. В коридоре никого нет и до странности тихо. Аня идет вперед, ей нужно найти хоть кого-нибудь, кто сможет сказать – где ее ребенок? Она вчера рожала, она помнит, это ее дочь, ее первенец, и грудь уже начала вспухать буграми и зудеть. В коридоре пусто, и она сворачивает на лестницу, и поднимается вверх, считая ступеньки.

– Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Она находит открытую дверь, в которой на кушетке лежит медсестра, накрывшись синим байковым одеялом. Аня подходит к ней, трогает за плечо и спрашивает:

– Где мой ребенок?

Медсестра просыпается и садится на кушетке, непонимающе уставившись на Аню, а потом спрашивает:

– Который час?..

Аня мотает головой, а потом замечает над кушеткой большой белый циферблат с римскими цифрами, и стрелки почему-то движутся очень быстро, хаотично – в разные стороны.

– Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… – шепчет Аня. Стрелки словно сошли с ума, и Ане кажется, что она тоже сошла с ума, потому что медсестра смеется ей в лицо:

– Ребенок? Какой ребенок?

– Мой… Наш…

Медсестра громко смеется и говорит:

– Тебе кисту твою показать? На, смотри!

Она протягивает руку под кушетку и достает пластиковое ведро, полное каких-то кровавых обрезков. Аня пугается и выбегает из палаты, а медсестра смеется ей вслед. В коридоре откуда-то появляется масса народа. По обе стороны узкого коридора вплотную друг к другу стоят кушетки, и на них, так же вплотную, сидят голые женщины и держат на руках синие байковые одеяла.

– Девятнадцать, – считает Аня одеяльца, – двадцать девять.

Она проходит этот коридор, стараясь не смотреть и не слышать.

– Тридцать, – говорит одна из женщин, черноглазая брюнетка, и ее лицо кажется Ане страшно знакомым.

Аня открыла глаза и посмотрела на анестезиолога.

– Кажется, наркоз не подействовал, – сказала она.

– Очень даже подействовал, – улыбнулся тот. – Уже все. – Он кивнул медсестре. – Увезите ее в палату.

Медсестра положила на Анин живот полотенце и насыпала сверху большую горку ледяных кубиков, накрыв ее сверху другим полотенцем.

– Как самочувствие? – спросила она.

– Нормально.

– Операция прошла хорошо. Кисту удалили. Только вот матка у вас почему-то была увеличена, как на восьмой неделе беременности.

Аня отвернула голову к стене и закрыла глаза. Она заснула на какое-то время, а потом ее снова разбудила медсестра, уже другая. Аня подала ей руку, в которую был заранее вставлен катетер, и медсестра подсоединила ее к капельнице, а потом сказала:

– К вам посетитель.

Аня удивилась и посмотрела на дверь. В проеме стояла Агата. Она улыбнулась и подошла к Аниной постели.

– Привет, – растерянно сказала Аня, – ты здесь откуда?

– Ну, ты мне оставляла адрес, и я наконец решилась зайти в гости. Мне открыл твой муж…

– Бывший, – вставила Аня.

Агата быстро кивнула.

– И он сказал, что ты здесь.

– Спасибо, что пришла.

– Я принесла тебе яблочного сока.

Агата поставила на тумбочку двухлитровую коробку.

– Спасибо. Только мне пока нельзя пить.

– Да, конечно… Что с тобой?

– Ничего особенного. Рядовые женские проблемы. – Аня посмотрела на Агату и улыбнулась. – Я очень рада тебя видеть.

До встречи в том магазине они не виделись двенадцать лет. Они смотрели друг на друга молча. Аня живо вспомнила скандал, разгоревшийся в школе, когда об отношениях Агаты и Николая Александровича узнали. Очень быстро скандал перешел в разряд городского, а потом и областного. Агату заперли дома, и Аня больше не виделась с ней до отъезда.

Ане рассказывали потом, что после произошедшего от учителя отвернулись все. Каждый считал своим моральным долгом плюнуть ему в лицо при встрече – впрочем, она и сама бы так поступила на тот момент. Она помнила, как возненавидела его, поняв, что он сделал, и как жалела Агату. У Николая Александровича, конечно, была жена и взрослая уже дочь. Они сразу куда-то уехали. Николай Александрович перестал выходить из дома.

Когда Ане было лет тринадцать, она мечтала, что однажды позвонит Николаю Александровичу и пригласит его на свадьбу. Когда она забеременела в семнадцать, Аня знала, что никогда никуда его не пригласит.

Однажды ей позвонила Тая. Живот у Ани был уже большим, и УЗИ показывало девочку.

– Ты знаешь, что Николая Александровича вчера похоронили?

Аня тогда была в магазине, выбирала какие-то детские вещи, и в этот момент из ее рук посыпались набранные чепчики и распашонки.

Агата посмотрела на Аню и спросила:

– Ты продолжила петь после выпускного?

– На какое-то время, – сказала Аня. – Очень ненадолго… А ты?

– Нет.

И Агата рассказала, как обрезала волосы, узнав о смерти учителя, и быстро начала седеть. Как решила, что не будет петь больше никогда. Как уехала из Северска после девятого класса, сказав родителям, что поступит в музыкальное училище, а на самом деле поступать никуда не собиралась. По простому объявлению пришла работать на рыбный завод.

– Вот так я стала киллером, – улыбнулась Агата, – и пять лет рубила головы рыбам. А потом пошла работать за прилавок.

Аня молча смотрела на тонкую трубку капельницы.

– Ты хотела бы начать петь снова? – спросила она.

– Нет.

Они помолчали, а потом Агата спросила:

– Как Тая? Вы общаетесь?

– Да… Нормально. Мы часто видимся.

– Она поет?

– Нет. Вышла замуж и стала домохозяйкой.

– Ну, это не головы рыбам рубить, – сказала Агата. – А ты хочешь снова петь?

Аня не ответила. Она закрыла глаза и надолго замолчала, чувствуя внутри что-то тягучее, непоправимое. Агата встала, нерешительно зашагав к двери, решив, что Аня устала и не может больше говорить.

Аня действительно говорить не могла, но не потому, что устала: она внезапно отчетливо осознала то, в чем так долго боялась себе признаться, – неужели тогда она совершила ошибку? Перед ее глазами продолжала стоять трубка капельницы, отпечатавшись на сетчатке – так бывает, когда долго на что-то смотришь, и поэтому все, что так долго копилось внутри, стало накладываться на этот отпечаток. Медленно, по капле, сквозь эту трубку по венам текли воспоминания, замешанные на чувстве вины. И каждая из этих капель была размером с мяч, от каждой тянуло душком завалявшейся рыбьей головы.

– Прости меня, – сказала Аня, не открывая глаз.

Агата застыла. Она стояла лицом к двери, словно боясь обернуться.

– Прости меня, – повторила Аня.

– За что? – спросила Агата без выражения, по-прежнему не оборачиваясь.

– Это я тогда, увидев вас, рассказала директору.

– Я догадывалась, – ответила Агата, помолчав. – Но я уже давно ничего не чувствую.

Услышав поворот ручки, Аня открыла глаза и увидела в проеме медсестру. Агаты не было. Голова закружилась, Аня снова закрыла глаза и вяло подняла руку с катетером, из которого торчала пустая трубка.

Ей приснилась четырнадцатилетняя Агата. Она сидела, прислонившись к книжному шкафу, и пела:

– Так молвила-а-а, и взор ее печальны-ы-ый, Вверх обратя-а-а-ась, сквозь слезы мне свети-и-и-ил!..[110]

Рядом сидел Николай Александрович и гладил руки Агаты, а она вдруг вскочила и закружилась по комнате с книгой в руках. Летящие длинные волосы светились, делаясь еще рыжее на фоне белой кожи – Агата была раздетой, совершенно голой, кружилась по комнате с книгой в руках, а потом вскочила на кровать и запрыгала. Кровать дрожала под голыми ногами Агаты, а у Николая Александровича так же крупно дрожали руки и подбородок.

И вдруг оказалось, что вместо Агаты по кровати прыгает кто-то другой, какая-то женщина, постарше, – а потом, как в обратной перемотке, садится у шкафа.

– Почитаешь жене вслух? – спросила женщина, улыбаясь.

– Я люблю только Агату и читать буду ей одной, – покачал головой Николай Александрович.

– Почитаешь дочери на ночь? – спросила женщина, отбрасывая книгу.

– Я люблю только Агату и читать буду ей одной, – снова покачал он головой.

– Почитаешь про себя, один? – спросила женщина, уходя.

– Я люблю только Агату и читать буду ей одной.

Он взял книгу, брошенную женщиной, и прошептал:

– Эх, моряк…

И тут, с книгой в руках, он начал таять в воздухе, а комната при этом стала меняться. Место, где сидел Николай Александрович, стало землей, кровать превратилась в холм и покрылась мелкими фиолетовыми цветами, а шкаф – в большое дерево, на ветвях которого росли книги, как бумажные яблоки. Точнее, не вполне книги, скорее поделки из них. «Такие мы с мамой в детстве делали на Новый год из старых газет: получался будто объемный бумажный шарик», – вспомнила Аня, сама вдруг оказавшись в опустевшем комнатном саду. Она сорвала один из шариков и подбросила его, а шарик, вдруг раздвоившись, превратился в двух белых птиц со вкраплениями черных пятен – там, где раньше были буквы. Одна из птиц чирикнула, подзывая вторую, и, одна за другой, они вылетели в открытое окно.

Аня почему-то испугалась и побежала за ними, выглянула из окна и увидела широкую красную реку, на поверхности которой плавали рыбьи головы, глядя ей в глаза.

Аня проснулась от вибрации телефона под подушкой.

– Как ты? – писал Ян.

– После льда морозит, – ответила Аня. – Пытаюсь спать.

– А мы отваливаем от берега. Спи! Пожелаем друг другу: я тебе – спокойного сна и здоровья, ты мне – попутного ветра!

– Желаю.

– Сегодня будем класть якорь в Аши Кою, что означает «Пиратская бухта», – продолжал писать Ян. – Она не на всех картах обозначена как стоянка. Но там галечный пляж, бунгало под соломенными крышами, людей почти нет… Добжэ там[111].

Аня представила себе бунгало и соломенные крыши.

– Полежать в больнице иногда очень полезно, – написала она. – Сразу наглядно понимаешь, насколько многим гораздо хуже, чем тебе. Вообще многое понимаешь. Но что-то – слишком поздно.

– Мне часто говорят: зачем сравнивать с худшим, надо сравнивать с лучшим. Нет. Смерть – универсальные весы. У тебя все хорошо!

Аня снова начала проваливаться в забытье, на этот раз без сновидений, – но со смутным осознанием, что еще одно «слишком поздно», еще хотя бы одно запоздалое понимание, одна капля чужой крови – утопят ее саму.

Когда Аню выпустили из больницы, отдыхать было некогда: вечером должен был состояться концерт в музыкальной школе. Лиля участвовала – играла в ансамбле и пела в хоре. Аня заехала домой, приняла душ и пошла за Идой в сад. Утром она сказала Владу, что ее выписывают, и он уехал.

– Мамочка!.. – Ида повисла на Аниных ногах. – Ты вернулась…

– Ну конечно, – сказала Аня, обнимая ее.

– А папа дома?

Аня мотнула головой и напряглась, но Ида просто сказала: «Понятно» – и начала одеваться. А потом посмотрела на Аню и неожиданно спросила, тыча себе в лицо и показывая выемку над верхней губой:

– Мама, а это что? Тарелочка для соплей?

Аня рассмеялась.

– Пойдем, тарелочка! Сейчас у Лили концерт.

Они вышли из сада и пошли в сторону музыкалки. Идти было немного больно, и, чтобы отвлечься от боли, Аня стала что-то в полголоса напевать.

– Мама, ну не пой, – дернула за руку Ида.

– Почему?

– Потому что петь надо только тогда, когда другим хорошо.

– А тебе что, плохо?

– Плохо. Я не хочу на концерт, хочу к папе, – сказала Ида и начала сама что-то петь.

– Ну тогда ты тоже не пой, – попросила Аня.

– Почему?

– Потому что когда тебе плохо, мне тоже плохо.

– Тогда я заплачу, – вздохнула Ида.

– Тогда я тоже заплачу.

– Ты не можешь плакать, ты взрослая.

– Значит, давай петь, – развела Аня руками.

– Ладно. Давай.

– Давай. А про что?

– Про Эльзу.

– Не хочу про Эльзу. Давай про синего краба.

– Тогда лучше про голубой шарик. Только петь буду я, – безапелляционно сказала Ида.

– А я? – обиделась Аня.

– Ну мама! Ты что, совсем ту-ту? Слушать, конечно!

– Ну пожалуйста, Ида, давай вместе, мне тоже хочется.

Ида сердится, хлопает себя по лбу, мотает головой:

– Что с тобой делать… Хорошо.

– Девочка плачет – шарик улетел.

– Ее утешают, а шарик летит, – трогательно коверкает Ида.

– Девушка плачет – жениха все нет.

– Ее утешают, а шарик летит.

Они останавливаются у дороги. Аня крепко держит Иду за руку, ждет. Мимо медленно и бессмысленно проплывает снегоуборочная машина с открытым ртом грязного ковша.

– Женщина плачет, муж ушел к другой, – поют они вместе.

– Ее утешают, а шарик летит[112], – допевает строчку Аня, пока Ида стягивает с головы вязаный шлем. – На, бахилы надень.

Школа была полна народа. Кругом суетились нарядные дети и взволнованные родители, некоторые были с грудничками на руках. Аня разыскала Лилю и хотела поправить ей юбку – наружу вылезла этикетка, но Лиля отстранилась:

– Мам, ты че, я сама.

Аня вспомнила, как впервые привела ее сюда за руку – тоненькую, маленькую. Как пришла на первый такой концерт, и на сцену вышла хоровая группа шести-семилетних детей. Они пели песню из старого фильма про маму-козу и ее козлят, ту самую, которую совершенно невозможно слушать без слез. Потом они запели что-то еще, и голоса у них были такие тонкие и прозрачные, что весь зал замер под этими звуками. Казалось, что пели ангелы. Впрочем – так оно и было на самом деле.

Концертный зал был украшен витражами, и свет, проходящий через окна, ложился на детские лица яркими бликами.

Хоровая группа вышла на сцену и запела. Состав был тем же, что и шесть лет назад, но все были другими – очень разными, совсем не теми, и голоса были совсем взрослыми. Аня хотела было стереть навернувшуюся слезу, но увидела, что Ида выбежала в проход между креслами.

– Ида!.. – громко шикнула Аня.

Все начали оборачиваться. Женщина, стоявшая на входе в зал, подошла и стала ругаться таким же громким шепотом. Аня нашарила в сумке чупа-чупс, и Ида угомонилась. Заодно Аня достала упаковку анальгетиков и положила в рот таблетку, стараясь проглотить ее без воды.

Через несколько номеров, после сольных выступлений, Лиля играла в ансамбле. Аня вспомнила было, как трогательно смотрелась на ней привязанная к шее синяя подушечка и как Лиля выводила тоненькое «Мяу» на первом экзамене, но Ида снова сбежала. Женщина у входа поймала ее за шиворот и выдворила из зала. Аня торопливо встала и тоже вышла.

– Ида, ну как тебе не стыдно!

Ида нашла что-то интересное в кадке с пальмой, и стыдно ей не было ни капельки.

– Мама, смотри, там жук, – сказала она задумчиво, а потом обернулась. – А когда папа снова будет с нами жить?

Несколько человек, находившихся в коридоре, уставились на Аню, и она застыла, смущенная и застигнутая врасплох. Но в этот момент из зала донеслись аплодисменты, дверь открылась и высыпала куча детей и их родителей. Все громко переговаривались между собой и заполнили пространство коридора, включая промежуток между Аней и кадкой с пальмой, возле которой стояла Ида – полуобернувшись, погрузив в растресканную сухую землю пальцы и обращая в сторону Ани немой вопрос.

– Ой, какая кофточка!

Ида достала из пакета розовую блузку.

– Это моя! – Лиля выхватила блузку, но Аня тут же забрала ее сама.

– Она давно тебе мала, успокойся. А Иде большая. Ида, положи, не балуйся.

Аня вытряхнула еще один пакет на диван. Пестрая куча вещей рассыпалась по светлой обивке.

В воскресенье наконец появилось время разобрать старые вещи. Их было много – весь зеркальный шкаф был забит бесконечными пакетами. Они копились несколько лет, и пора было от них избавляться.

– А вот это должно подойти. Иди сюда. – Аня потянула Иду за рукав и натянула через голову зеленую футболку. – Ничего себе, маленькая!

Аня растерянно смотрела на Иду, не понимая, когда она успела так вырасти. Эту футболку Лиля носила, когда ей было семь. Ида явно росла крупнее.

– Мама, когда ты уже закончишь? – раздраженно спросила Лиля. – Мне заниматься надо.

– Ну, так занимайся, кто тебе не дает?

– Да вы все орете! Я же нот не услышу.

Ида действительно кружилась по комнате, напялив на себя старое Лилино платье, и громко пела:

– Отпусти-и-и и забу-у-удь!..

– Кто все?.. Ида, тише!..

Лиля села у пианино и громко ударила по клавишам. У Ани заболела голова. Остро захотелось тишины. Она взяла телефон и посмотрела на экран. Сообщений не было. Аня вздохнула и продолжила раскладывать вещи.

– Это в Северск, это в Рязань, это в Арбаж, это… – Она с недоумением посмотрела на рваные трусы. – Это в мусор.

Ида тут же схватила эти трусы и надела их на голову. Лиля заиграла на пианино что-то торжественное.

Аня взяла следующий пакет и заглянула в него. Там аккуратной стопочкой лежали пеленки и ползунки. Аня села рядом с пакетом и наугад достала одну из вещей. Ей попался бело-розовый чепчик.

– Это…

Она вдруг перестала понимать, что и куда нужно положить. Слева гремело пианино, справа кружилась Ида с дырявыми трусами на голове, а прямо перед Аней был большой пакет. И бело-розовый чепчик в руках.

– Это в Северск, – тихо сказала Аня. Светка была снова беременна, и все эти вещи скоро ей пригодятся.

Почему-то Аня была уверена, что ей самой они уже не пригодятся никогда.

«Передай Руте, что я не беременна».

Она огляделась вокруг, отстраненно созерцая картину домашнего хаоса. Кругом были детские вещи: они лежали стопками в кресле, валялись горой на диване, стояли в пакетах на полу. Каждый из этих пакетов был подобен большой почтовой коробке, в которой лежит отдельный пласт жизни – не только и не столько ее лично. Жизни вообще, будто это пласт грунта, снятого лопатой с поверхности Земли и аккуратно перенесенного в коробку, чтобы плодородная почва появилась где-то еще. Здесь и так уже все распускается и зреет, это готовый сад, который нужно поливать, удобрять и пропалывать, и новые деревья будут появляться, будут тянуться к небу новые кусты. Вот только Аня здесь уже будет ни при чем.

– Бам! Бам! Бам! – лупила по клавишам Лиля.

– У-у-у-у… – кружилась по комнате Ида.

Это были не просто вещи. Это была почва со включениями семечек и ростков, и теперь она сыпалась сквозь пальцы и падала по пакетам.

Все в комнате цвело и буйствовало. Аня взяла чепчик в горсть и бросила в пакет сверху. Потом она вышла из комнаты и куда-то пошла, чувствуя себя обедневшей. Прошла полутемным коридором, автоматически проговаривая: «Anaea nessus», «Lieinix lala». Она подумала о том, что где-то далеко так же согнулась над пакетами чужая, незнакомая женщина. И пакетов у нее было гораздо больше, а в них – гораздо больше земли.

– Не бойся, – сказала Аня черно-белой бабочке. – Я не стану воровать чужую землю.

Аня прошла на кухню, налила в кружку воды и выпила таблетку. Остановилась, замерев и пережидая боль внизу живота. Сейчас, сейчас она вернется в комнату и закончит сортировку вещей, потом искупает Иду и ляжет спать.

Они уже лежали в кровати, когда Ида сказала:

– Мам, почитай.

– Ида, я устала… Давай завтра.

– Ну, мамочка…

– Ладно. Полстранички.

– Ура!

Ида села, выражая готовность слушать. Аня взяла книгу.

– Так, где мы с тобой остановились… Ага. Страница восемьдесят шесть.

– Восемьдесят шесть! Восемьдесят шесть! – запрыгала по кровати Ида.

– Эй вы! Отвяжите веревку! Здесь ждет еще один мальчик, и летать он пока не умеет![113] – читала Аня. –  Люди кинулись развязывать веревку, но это было нелегким делом, потому что Пеппи умела завязывать крепкие морские узлы. Она научилась этому у матросов, когда плавала по морям со своим папой.

Аня вдруг споткнулась, словно веревку привязали не к дереву, а к ее горлу.

– Мам, ну ты чего остановилась? – спросила Ида.

– Я…

Аня провела по шее рукой и продолжала:

– Но вот веревка наконец… снова оказалась в руках Пеппи…

– Мама! Я еще слушаю!

– …И она спустила на землю второго мальчика… Пеппи осталась одна на дереве.

Аня захлопнула книгу.

– Все.

– Нет, нет! – протестовала Ида. – Ты обещала.

– Прости. Мне нужно принять таблетку. Завтра я обязательно дочитаю. – Аня поднялась с кровати. – Можешь пока посмотреть картинки.

– На этой странице нет картинок, – сказала Ида, открыв книгу на закладке.

– А ты перелистни, – сказала Аня. – Может, на следующей есть.

– На следующей тоже нет.

– В конце книги точно есть. Листай, – сказала Аня уже из коридора.

Вдруг ей показалось, что в дверь постучали. Она посмотрела в глазок, но увидела только пустую площадку.

«Послышалось», – сказала она своему отражению в зеркальной двери. Она вспомнила, как шесть лет назад позвонила в дверь, стоявшую на месте этой до ремонта. Как открыл Женька и спросил:

– Ой, привет. Ты что-то рано вернулась! А где Влад?

– Влад занят. Он трахается, – сказала Аня. – Я вернулась, чтобы сделать аборт.

Женька смотрел на нее растерянно, а потом засуетился, пытаясь ее отвлечь.

– Да ты что, не говори глупостей! Давай сюда свою сумку. Что ж ты не позвонила, я бы встретил тебя… Хочешь чаю? Я сейчас сделаю тебе чай, проходи на кухню, садись… Тебе зеленого или черного?..

Аня прошла в кухню и посмотрела на пустой стол. Что-то было не так.

– Погоди, Жень… А где ноутбук? Ты его переставил?

Женька вдруг застыл с кружкой в руках, а потом опустил голову и сел. Аня посмотрела ему в глаза и спросила твердым голосом:

– Что случилось, Женя?

– Ань, ты прости… Не доглядел. – Он вертел в руках желтую кружку, а потом поставил ее на стол, случайно перевернув донышком кверху. – Меня не было несколько дней, с ребятами забухали… Может быть, я забыл закрыть дверь, я не помню…

Аня вскочила и бросилась в комнату.

На полу был тот же бардак, только малахитовая шкатулка была пустой.

– Квартиру ограбили, Аня.

– Кимже естещь?..[114]

Каким-то образом Аня всегда понимала, что говорит Ян, – но тогда, в фестивальной типи, ответить на его вопрос не могла. Она чувствовала, что раскололась на несколько не совпадающих между собой частей. Но когда именно это случилось? И – кто ее расколол?

Ян сидел в широкополой черной шляпе, и волосы его были цвета дыма. Он пел, иногда переходя на гортанные вокализы, – тогда, отрывая одну руку от гитары, подносил ее к горлу и мелко бил ребром ладони по кадыку. Он пел о скалах.

– У-а-а-у-а-а-а-у…

Один из зрителей достал из кармана куртки варган, и, в сочетании с бьющим снаружи ливнем, типи превратилась в совершенно шаманское место. Маг бил по барабану, Ян бил по кадыку, дождь бил по навесу, и Анино сердце билось и билось в грудной клетке, будто ему было там тесно.

Ян отложил гитару и начал рассказывать о своих путешествиях.

– Самые поразительные скалы я видел в Красноярске. Они называются Столбы.

– Я их знаю, – сказала Аня.

– Была там?

– Нет. Мне отец рассказывал, – ответила она, и вдруг увидела, что парень, игравший на варгане, – это и есть ее отец, только намного моложе.

Она узнала слегка раскосые каре-зеленые глаза и смуглую кожу, худощавую жилистую фигуру. Только очень уж гладким было лицо, и волосы – непривычно черными.

– Там есть скала такая, Перья называется, – сказал парень. – Красивая. Будто большая каменная птица пролетала сверху и обронила несколько перьев. Так местные говорят, но лично мне она больше напоминала раскрытую книгу.

– А мне – поднятые паруса, – сказал Ян.

– Я юным совсем был, – продолжал тот. – Младше, чем Анька сейчас. На геолога учился, на втором курсе, кажись. Как-то зимой мы собрались в доме у друга. Он мне предложил сходить на Белуху, которая на Алтае. Сказал, что веревки есть. Я подумал и сказал, что надо поучиться, в турклуб записаться. Так я попал в «Пенелопу». Вот с ними-то мы и поехали на Столбы. Какой это был год?..

Он задумался, глядя в огонь, а потом сказал:

– Очень поразили меня способности местных бегать по Столбам. Именно бегать. Пока я залез, один молодой человек три раза поднялся и спустился – причем не совсем трезвый. Каждый свой подъем он отмечал наверху: там у него бутылка водки была.

– Да-да-да, – подхватил Ян. – Они там прямо с закрытыми глазами бегают! И все почти пьяные. Очень это удивительно.

Парень кивнул.

– А мы, когда все залезли, однажды вечером притащили с собой патефон и завели его там. Представляете? Тишина, красота, и патефон играет.

И все замолчали, представляя про себя звучание патефона, и замерли, и действительно зазвучала какая-то старинная музыка – с потрескиваниями и щелчками, откуда-то из глубины костра. Аня посмотрела вокруг и увидела, что в типи никого больше нет, только она и Ян. Он встал, протянул ей руку, и они начали танцевать в типи под звуки патефона. Ян потянул ее к себе, и Аня словно завернулась внутрь, под сгиб его локтя. Он спросил:

– А ты лазила по горам?

– Нет, – ответила Аня, раскручиваясь обратно и немного отрывая от пола правую ногу. – Я боюсь высоты. Но в детстве мы прыгали по гаражам с мальчишками.

Она отняла руку и слегка подпрыгнула, став на бревно у костра, а потом прошлась по нему, от одного конца до другого, раскинув руки, словно идет по канату и боится упасть. Ян наблюдал за ней с улыбкой.

– У нас игра такая была, – сказала она, немного покачиваясь и заводя ногу за ногу. – Нужно было плюнуть как можно дальше, на середину соседнего гаража, а потом прыгнуть.

Она прыгнула вдруг, перескочив костер, и оказалась на другом бревне.

– Выигрывал тот, кто перепрыгнет собственный плевок.

Аня прыгнула еще раз и вернулась на исходное место. Звуки патефона исчезли, в типи снова было полно народу, а парень рассказывал какую-то историю.

– Примерно в середине лета мы с одним пенелопцем, Андрюхой по кличке Балу, пошли в двоечку на Северо-Чуйские Белки. Остальные командой шли в пятерочку, там же, а мы должны были им сделать заброску. Я впервые так долго ехал на автобусе, часов десять. Многие во время остановок бегали блевать, но я держался. Меня тогда поразил один алтаец: он постелил что-то на полу автобуса и лежа пил облепиховое вино.

Ян взял гитару и снова начал что-то петь, но Аня продолжала слушать парня.

– Балу всю дорогу – и в автобусе, и потом, на плато и перевалах, – пел песню из мультика про водяного «А мне летать охота». Все на него шикали, но ему было по барабану, и он продолжал петь. На середине подъема вдруг услышали сверху крик: «Камень!» Мы с Балу увидели камень размером с меня. Он прыгал по кулуару из стороны в сторону, и было непонятно, куда бежать. Когда он оказался совсем близко, время остановилось. Камень мягко приземлялся, а потом подпрыгивал мячиком. И мы полетели вниз, как в песне, которую пел Балу. Пролетев метров сто, мы остановились – рюкзаки были тяжелыми и затормозили, как якоря. У Балу была голова в крови, а на мне ни единой царапины. Только железная коробочка, в которой я в рюкзаке хранил сигареты, была всмятку.

Он достал из кармана пачку «Примы», взял одну сигарету, а остальные протянул вперед. К «Приме» потянулись руки, и все закурили. Типи заполнилась густым дымом, и сквозь него Аня видела, как Ян прочищает трубку.

– Я недолго оставался в «Пенелопе», – сказал отец. – Женился.

Ян посмотрел на Аню, и она растерянно захлопала глазами.

– Кимже естещь?..[115]

– Улыбайся, мама! Улыбайся!

«Улыбайся, черт тебя дери», – говорила себе Аня и улыбалась.

– Теперь я узнаю́ свою маму. Мама. Мамочка.

Мокрая Ида кидалась обниматься и мочила Ане футболку.

– Почитаем? – с надеждой спросила она, когда была уже сухой и одетой.

– Почитаем.

Они пошли в спальню и взяли книгу. Лиля примостилась рядом, приготовившись слушать. Ида, не в силах сидеть спокойно, сложила на стену ноги.

– Так… Страница девяносто пять.

Аня снова будто раздвоилась, и одна ее часть читала книгу, а другая – отвечала на сообщения Яна, который писал все реже.

– У меня все хорошо, только чертовски грустно, – писала одна.

– О-го-го! – читала другая. – Вот это труба! Я смогу разглядеть блоху в Южной Америке!

– Милый друг, улыбнись хотя бы идиотскому моему письму, – читала невидимая Аня, и на лице мелькала невидимая улыбка.

– Прости меня, милый аптекарь, – сказала Пеппи, – но ты так хорошо разбираешься во всех болезнях, что я подумала, ты, наверное, сможешь мне сказать, что нужно делать, когда болит живот: жевать горячую тряпку или лить на себя холодную воду?

Аня увидела, что все уже спят, и заснула тоже. Ей снилось, как она встала и сварила кофе, разбудила детей и приготовила завтрак. Написала что-то Яну, но не получила никакого ответа. Отвела Иду в сад и поехала в мастерскую, где долго выкладывала на стекле прозрачно-зеленые травинки. Вокруг тикали часы, но будильника среди них не было, и тиканье убаюкивало сознание еще больше – по крайней мере, ту его часть, что по-прежнему принадлежала Ане. Когда все часовые стрелки показали семнадцать, она отложила нож и поехала в сад. Сообщений по-прежнему не было. Аня обняла Иду и на секунду проснулась, но лишь для того, чтобы тут же обнаружить себя снова сидящей в кровати и продолжающей читать.

На сто двадцать четвертой странице Ян написал:

– Аня! Вся суть наших отношений – это боль и ложь. Каждое твое сообщение вырывает меня из мира, где я нужен, где нужен именно я. Каждое сообщение зовет куда-то из дома, где я и так редко бываю. Вырывая меня как опору, ты обрушиваешь крышу дома. Тебе опора тоже нужна, но я, даже прикручивая ножку стола, вру тебе. Я – чудовище. Мы должны закончить переписку. Не впутывая и не раня детей. То вшыстко[116].

– Глядите, он умер, совсем умер, – пробормотало «чудовище». На ладони «чудовища» лежал мертвый птенчик.

Ида ахнула и закрыла рот руками.

– Да, это и впрямь чудовищно, – написала Аня. – Прощай.

– Ой, как жалко! – воскликнула Анника. «Чудовище» кивнуло. – Не плачь, Пеппи, – сказал Томми.

– Но мама! – Ида смотрела широко распахнутыми глазами, полными ужаса. – Когда кто-то не плачет из-за беды – это плохой поступок! Почему она не плачет?

– Видишь ли, дорогая, – спокойно сказала Аня. Она что-то объясняла ей, думая о том, что и сама больше не плакала. Правда, объяснить, почему она при этом не смеялась над Пеппи, Аня уже не могла.

Она выходила на балкон покурить и словно спускалась оттуда по заранее привязанной веревке, ведущей к трамвайной остановке. Прямо в ночнушке Аня садилась в трамвай и прикладывала карточку к валидатору. Трамвай ехал по темноте, тихо-тихо, как мертвый, и все пассажиры в нем спали. Аня доезжала до остановки, которая называлась «Кладбище», – раньше она не придавала этому значения.

Аня входила в спящую мастерскую и выкладывала еще десяток травинок на бесконечном трехчастном витраже. Часы продолжали тикать, и она уже не обращала на них внимания. Затем возвращалась по веревке на балкон и снова курила, глядя в темное небо, словно пытаясь отыскать в нем саму себя. Ничего не было видно, и Аня возвращалась к детям, чтобы продолжить чтение.

– Слушайте гул океана, – сказала Пеппи уже сонным голосом. В палатке было темно, как в мешке, и Анника на всякий случай держала Пеппи за руку – так она чувствовала себя в большей безопасности. Пошел дождь. Капли барабанили по крыше палатки, но внутри было тепло и сухо, и шум дождя приятно убаюкивал. Пеппи выскочила из палатки, чтобы накинуть на лошадь еще одно одеяло.

Аня перелистнула сто пятьдесят пятую страницу и сказала:

– Может быть, пора уже спать?

Как и на страницах книги, за окнами комнаты, где сидели Аня, Ида и Лиля, тоже пошел дождь. Все замерли, прислушиваясь.

– Да, я пойду спать, – сказала Лиля. – У меня завтра контрольная по литературе.

– Контрольная? – удивилась Аня. – Вы же только начали учиться?

– Мам, вообще-то почти конец четверти, – рассмеялась Лиля. – Двадцатое октября.

Дождь за окном усиливался, и по стеклу били ветки. Аня посмотрела за штору и увидела прилипший к стеклу большой кленовый лист.

– Двадцатое октября… – тихо проговорила она.

Все замолчали и посидели немного в тишине.

– Мам, – сказала вдруг Лиля. – Я тут подумала. А почему ты только Идины книжки читаешь? Почитай мне тоже.

– Ладно.

Аня встала и, сказав Иде, что можно пока посмотреть картинки, пошла за Лилей в большую комнату.

– А то мне лень читать самой, – рассмеялась Лиля и протянула Ане книгу в красной обложке.

Аня села на диван и открыла книгу на закладке.

– Старец, ты, вижу, искусен и опытен в деле садовом; Сад твой в великом порядке; о каждом равно ты печешься Дереве; смоквы, оливы, и груши, и сочные грозды Лоз виноградных, и гряды цветочные – все здесь в приборе.

Лиля слушала, глядя на длинные зеленые стебли с тропическими цветами, огибавшие пианино. На пианино стояли фотографии в рамках и рисунки Иды. На одном из них скакала веселая лошадка, перечеркнутая длинными синими линиями.

– Но отвечай мне теперь, ничего от меня не скрывая: Кто господин твой? За чьим плодоносным ты садом здесь смотришь?[117]

Когда Аня вернулась в свою спальню, она увидела, что Ида взобралась на подоконник и приложила ладонь к тому месту, где прилип листок.

– А знаешь что… – сказала Ида.

– Не знаю, – ответила Аня, глядя за окно.

– Дождь – это шум тишины.

Пятилетняя Аня стянула мокрый купальник, встала перед зеркалом и скорчила рожу, высунув язык.

– Трусы надень, – сказала мама.

Аня спрятала язык и подпрыгнула, а потом забегала по комнате.

– Не буду, не буду надевать трусы! Мне и так очень даже прекрасно!

Аня скакала, размахивая трусами, как флагом, – ведь трусы были такими замечательно красными, что годились для самой героической игры.

Набегавшись, она снова подошла к зеркалу и внимательно на себя посмотрела. На фоне загара резко выделялся белый от купальника живот, а под ним – такая же белая, смешная часть тела, в которой пряталась странная трещинка.

Когда она вышла из дома, во дворе уже горел костер из сосновых шишек. Но шишек осталось мало. Аня убежала насобирать еще и наткнулась на какой-то необычный куст – верхушка его была покрыта синими ягодами, а одна из нижних веток оказалась сломанной и высохшей. Аня отломила эту ветку до конца, принесла к костру и весь вечер кидала в огонь по частям. При этом в воздухе начинало как-то необычно пахнуть.

– Это можжевельник, – сказал папа.

Таким было последнее, третье воспоминание об Иссык-Куле.

Самый большой – центральный – фрагмент стеклянного потолка занимал почти весь стол. Сотни полупрозрачных листочков росли у его основания, переходя в тугие ветви с мраморными прожилками цвета горького шоколада. Ветки делились на множество сегментов – то матовых, то искристо-прозрачных, и каждый был в аккуратном серебряном обрамлении. Толстые круглые яблоки разных цветов тоже облачились в серебряные жгуты, точно рыцари в блестящие латы. Больше всего на витраже было листьев: листья были повсюду, топорщились слева и справа, падали вниз на траву и зеленели на голубом сверху. Некоторые листья были двух– или даже трехчастные – если листик, например, заворачивался внутрь, – и каждый кусочек был своего оттенка. Аня вела по стеклу резиновым валиком с красной ручкой, прижимая ленту, и к середине уже устала, – и приглаживала урывками, часто прерываясь, словно она была марафонцем на длинную дистанцию.

Пригладив ленту, Аня взяла твердый прижим – пластиковый, с чуть заостренным белым наконечником, и принялась ставить насечки, обозначая каждый сгиб, каждое пересечение и касание, каждое спонтанное соседство. После часа работы с таким прижимом вспухают желтые мозоли, твердые и болезненные, в основном на указательном пальце. Когда палец начал болеть, Аня обмотала его пластырем и продолжила работу.

В последнее время она перестала включать музыку, потому что любая песня так или иначе напоминала про Яна и становилось больно. Аня заворачивалась внутрь себя, словно трехчастный листик на витраже. Вокруг стояла такая плотная тишина, что иногда Ане хотелось отнять макетный нож от стекла и провести им по воздуху. Иногда она перечитывала последнее, страшное сообщение и, вспоминая свой старый сон, буквально видела, как ее сообщения ломают здание, обрушивая крышу дома. И сама при этом почти физически ощущала, как давит на плечи потолок, будто готовый прогнуться вниз окончательно, порвавшись где-то по центру, образовав воронку, в которую падают куски шифера, трубы и антенны или что там еще, на крыше.

«Я чудовище», – писал Ян, но Аня понимала все иначе. Чудовищем была она – допустившая эту ситуацию, пустившая на самотек, понимающая, как много людей оказались впутаны. На краю сознания толпились дети. Их было шестеро, и все кричали на нее, не глядя друг на друга, и Аня недоумевала – отчего они не играют вместе? Вот же мячик, маленький голубой мячик, давайте играть, мы сможем подружиться! Но мячик все время куда-то терялся, словно его отбирал кто-то большой, взрослый, а Аня тоже маленькая – чуть-чуть выше, но тоже не дотягивается. А потом понимает, что мячик не отобрали, его просто случайно забросили в большую выгребную яму, и теперь кто-то должен его доставать, потому что другого никто не даст. И все стоят и смотрят в сторону ямы, а их не шестеро, их уже больше, гораздо больше: раз, два, три… Нет, считать бесполезно, просто – больше. Количество взрослых почему-то все время увеличивается, их уже целая толпа, и в кругу детей стоят несколько незнакомых, хилых ребятишек – каких-то полупрозрачных, незнакомых никому – откуда они, из соседнего двора? Из детского дома? Похоже на то, потому что, кажется, родителей у них нет – уж больно они худы и оборваны. И вся эта толпа стоит и смотрит в сторону ямы, в которую провалился красивый новенький мячик, и кому-то придется войти в эту яму и достать его. И никто не обещает, что будет держать при этом за ноги. Аня смотрит на всех этих детей и взрослых, на голубой мячик – и чувствует себя сукой, сукой, хотя мячик, кажется, бросила не она, но сука – именно она. Или наоборот? Она бросила, а сука – кто-то другой? Аня окончательно запутывается, и слишком резкая, тяжелая насечка расплющивает тонкую серебряную ленту. Аня коротко матерится, снимает испорченный кусок и выбрасывает его в мусорку. Потом заново перекладывает испорченное место, прижимает и ставит насечки.

– Она будет меня ненавидеть.

Ветви темные-темные, с маленькими прожилками.

«Господи, – думает Аня, – и как тебе вообще могло прийти в голову, будто дети могут между собой дружить? Рута никогда не допустила бы этого. Ее ненависть прожгла бы в голубом мячике большую черную дыру. Каждую ночь невидимая женщина стояла бы у изголовья вашей – о господи, супружеской – какая глупость, какое страшное счастье – кровати, сжимая в руках стеклянный пузырек с серной кислотой. И ладно еще, если бы это была та же Рута. Но нет – это будешь ты, Аня. Это будешь ты сама».

– Так. Мне теж[118].

Аня представляет, как собирает чемоданы – сотню чемоданов, укладывая всю свою жизнь, и не только свою, и перевозит их в Белосток. Вещей так много, что самостоятельно их не перевезти, наверное, нужна будет транспортная компания. Аня уже смотрела, какие компании занимаются международными грузоперевозками, она уже смотрела, за какую цену сможет сдать московскую квартиру. Жилье в Белостоке было дешевле, и Аня страшно обрадовалась, узнав, что за эти деньги она сможет снимать и мастерскую – ведь надо перевозить и мастерскую тоже, стол, конечно, поедет в обрешетке. Да-да, она сможет снять и мастерскую, и просторную квартиру, большую, ведь надо, чтобы там поместилось много детей, и ее, и его, – о господи, ну что ты снова говоришь, да кто тебе даст его детей, милая девочка, сука ты этакая.

– Страшно.

Аня ставит насечки быстро-быстро, в секунду по три, и уже переходит на листья. «Пианино!» – пронзает ее внезапная мысль. Действительно – как перевезти пианино? Все остальное не составит никаких проблем, но пианино старое и в дороге может расстроиться и испортиться окончательно, рабочие могут повредить клавиши и корпус. Может, оставить его в Москве? Надо только сказать новым жильцам, чтобы не забывали ставить внутри банки с водой – пианино нужна вода, ему тоже надо пить, как и всем, пить нужно всем…

– Пианино?! – громко воскликнула Аня, взбешенная собственной глупой инерцией. Она перешла на яблоки и стала жестко, энергично проставлять новую порцию насечек, иногда поправляя сползаюший пластырь. Золотые яблоки в серебряной канве смотрелись весело и вместе с тем беззащитно. Аня как-то отстраненно, туповато посмотрела на них и сказала себе:

– Я все равно бы не справилась.

Она оглянулась вокруг и увидела бардак, полный хаос – открытые папки с пленками, переполненная мусорка, липкий пол. Ведь такой же хаос был у нее дома почти всегда, и готовила она через силу, и посуду мыть ненавидела – ну какая тебе нормальная семейная жизнь?

– Отдохни, милая…

Аня упала руками на стекло и заплакала, задыхаясь, как когда-то в детстве. Потом подняла голову – и обнаружила себя сидящей у мамы на коленях, и мама качала ее, гладя по голове.

– Что будет дальше, – ревела Аня, – что будет дальше, мама?..

– Дальше, – отвечала мама, – все заживет. А-а-а, не плачь, маленькая, не плачь, девочка, у киски боли, у собачки боли, у Анечки заживи…

Часы глухо тикали вокруг стеклянного стола, время шло и шло, но ничего не заживало. У киски давно болело, у собачки болело тоже, а у Ани все не заживало и не заживало, только вспухали на пальцах желтые фасолины мозолей.

От непрерывного тиканья часов стоял гул, и она зажала руками уши, но все равно продолжала слышать часы. Тогда она подошла к подоконнику и взяла один циферблат, а потом с силой отбросила от себя, на пол, в сторону дивана. Часы разлетелись от удара, и черная коробочка механизма закатилась под диван. Аня стала двигаться быстро-быстро, почти бегом, словно боялась что-то не успеть. Брала очередной стеклянный циферблат и бросала, потом еще один, и следующий, и гул прерывался оглушительным звоном. Осколки летели, и стрелки падали в общее цветное месиво. Аня не замечала, когда какие-то осколки отлетали и царапали кожу, застревали в одежде и волосах.

Последние часы она бросила в проем окна. Где-то внизу раздался глухой стук, словно упал человек, разбившись, как стекло, и все наконец затихло.

Иногда маленькая Аня приходила к маме на работу, на Центральный рынок, и помогала ей. Редко, конечно, – дел и без того было полно: школа, вокальная студия, домашнее хозяйство. Но летом она бывала на рынке часто.

Она находила мамино место скорее по аромату – мама всегда была окружена цветами, многие из которых одуряюще пахли и разносили запах далеко вперед. Аня прибегала и брала охапку разных цветов – то розы, обернутые газетой, чтобы не уколоться, то ландыши в плетеной корзине. А потом она ходила с этими цветами вдоль рядов по рынку и продавала.

Но в августе она всегда продавала семечки. По вечерам они всей семьей шелушили подсолнухи, растущие в огороде, а потом мама жарила семечки на большой чугунной сковороде. Семечки подпрыгивали и вкусно пахли.

На всю жизнь Аня запомнит эту картинку: она в желтом сарафане с нарисованными подсолнухами ходит между рядов с корзиной, полной газетных кульков.

– Семечки! Покупайте семечки!

А мама в это время сидит на складном стульчике в окружении миллионов соцветий. На ней ситцевое платье в мелких горох, а в руках сигарета. Аня оборачивается откуда-то из глубины рынка и видит, как мама царственно сидит, а из ее пальцев выходит тонкая змейка дыма, огибающая цветочные головки.

Но вот к ней подходит покупатель и загораживает маму, и в то же время на Аню наскакивает какой-то мальчишка и опрокидывает корзину.

Семечки сыплются на землю, Аня сквозь слезы кричит: «Дурак!» – и не знает, что ей теперь делать. Ей жалко семечек, да и мама расстроится.

Самые мелкие из осколков, покрывших пол мастерской, похожи на прозрачные семечки. Аня смотрит на них с каким-то недоумением. Ей хочется погрузить в них руку и попробовать на зуб. Она моргает и трясет головой, потом берет веник и начинает заметать осколки на совок. Потом прислушивается и замечает, что густая стеклянная масса все еще продолжает тикать: некоторые механизмы не повредились от падения, и даже не выпала батарейка, и они продолжали работать.

– Тик-так, – говорил живой стеклянный пол. Аня смотрела на него, с ужасом понимая, что разбить часы недостаточно. Уничтожить время она не сможет.

Она смела все осколки в центр комнаты, а потом взяла большой черный пакет и стала пересыпать в него останки часов, не оставив даже рабочих механизмов.

Аня шла, неся тяжелый пакет, и он тикал в ее руках. Казалось, что он вот-вот взорвется.

Соль каганата была крупной и блестящей.

Аня смотрела на свои задубелые, огрубевшие пальцы с красными трещинами, и видеть их такими было странно. Ведь еще недавно они были постоянно зелеными, пока касались только травы, или фиолетовыми, когда собирали чернику. Теперь они были белыми, как подол ее платья. Юбка просолилась настолько, что дыбилась большим бледным бугром и казалась крахмальной – словно под ней широкий жесткий кринолин.

– Вот бы тут был патефон, – думала Аня, – а еще Ян. Тогда мы бы танцевали на этом берегу менуэт.

Волосы тоже стали белыми от соли, ведь Аня часто касалась их руками. В распущенном виде они мешали собирать соль, поэтому Аня заплела косу, и теперь казалось, будто на голове у нее напудренный парик – совсем как у древних судей. Только у судей парики были с маленькими тонкими косицами, а ее коса была длинной, тяжелой. Просоленные волосы гораздо больше весили, и от них болели спина и шея. Руки болели тоже, особенно пальцы: соль въелась в старые порезы и ныла где-то изнутри.

Тут Аня увидела, что соль начала сама собой подниматься в воздух. «Что это?» – подумала она. Соль поднималась все выше, к самому небу, а потом вдруг хлынула обратно потоком жесткого колючего снега. Полуснег-полуград начал бить по лицу, почти царапая, и стало очень холодно.

– Вот и зима.

Аня посмотрела направо и увидела, что река застыла – и снег сыпется на лед. А еще она услышала где-то за рекой знакомые птичьи голоса. Чуть помедлив, взяла сумку, встала на лед и пошла по зеркально-гладкой поверхности.

– Мама, там снег выпал! – Ида запрыгала перед окном и захлопала в ладоши. – Здорово! Пойдем лепить снеговика!

Аня продрала глаза и тихо сказала:

– Не сегодня. Мне что-то нехорошо. Иди мультики посмотри, я еще посплю.

– Ладно, – ничуть не расстроившись, сказала Ида и поскакала на кухню, где стоял ноутбук.

Аня сглотнула и поморщилась: горло болело, говорить было неприятно. Голова стала тяжелой, и оторвать ее от подушки казалось невозможным. Снова накрыла волна жара, переходящего в озноб, и Аня, закутавшись в одеяло, провалилась в сон.

Проснувшись, она посмотрела на часы. Было около часа дня. Несмотря на боль в горле, сильно хотелось курить. Она тяжело поднялась и пошла на балкон, закурила – и увидела эсэмэс с неизвестного номера.

«Посмотри в окно на кухне».

«Странно», – подумала Аня.

Сидя на балконе, в окно кухни не посмотришь, и она затушила недокуренную сигарету.

На кухне Аня встала у окна и, никого не увидев, пожала плечами и отвернулась.

– Ты что-нибудь кушала? – сипло спросила она у Иды, до сих пор смотрящей мультики.

– Ага, – кивнула та. – Лиля бутерброды делала.

– Хорошо, – успокоилась Аня, и тут словно услышала за окном какое-то движение, будто уловив непостижимым образом смену траектории ветра. Она повернула голову и увидела, что под ее окнами, на фоне бежевой стены, всегда раздражавшей ее своей монохромностью, стоит человек. И этот человек – Ян.

Ян стоял неподвижно, словно нарисованный на бежевой стене, и Аня обомлела, не веря своим глазам. Она засмеялась, облокотившись о микроволновку на подоконнике, и обхватила голову руками. Оба застыли на какое-то время, и казалось, что снег тоже застыл, зависнув в воздухе, застыл кадр из мультика на ноутбуке, застыла улыбка Иды, и застыл, заснул витражный циферблат на кухонном фасаде. Потом Ян увидел, что Аня – полуголая, в прозрачной голубой сорочке – опомнилась и замахала руками, приглашая жестами входить.

Она метнулась в ванную и ополоснула лицо, наспех пригладила волосы, накинула халатик и открыла дверь.

– Как ты здесь оказался? – спросила она, когда он вошел.

– Погодные условия, – сказал Ян. – Был сильный снег и ветер, рейс перенесли на вечер. Я летел со съемок в Мурманске. Домой. С пересадкой в Москве.

Аня стояла и хлопала глазами.

– Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

– Былэм праве пэвен[119].

Она уткнулась в его мокрую от снега куртку и тихо сказала, что совсем больна. Ян поцеловал ее в лоб. «Температура?» – спросил он, и она помотала головой, а потом пожала плечами. Ян снял куртку и прошел в ванную помыть руки.

– У меня, наверное, нет никакой еды, кроме гречки, – сказала она растерянно.

– А зарядка и отвертка есть? – спросил Ян, вытирая руки.

Она удивилась, но кивнула. Нашла зарядку и достала из ящика в ванной несколько разных отверток.

– Тебе зачем?..

– У тебя тут дверца разболталась. – И Ян, поставив телефон заряжаться, начал прикручивать винтики в шкафчике там же, в ванной.

Аня смотрела на него, совершенно растерявшись, а потом встала рядом.

– Ты не будешь против, если я пока почищу здесь зубы? А то я только проснулась.

Он кивнул, и они встали рядом, воплощая кадр из какого-то артхаусного фильма, в котором нет законов времени и пространства, но есть герои, которые почему-то вместе и как ни в чем не бывало совершают простые действия. Она чистила зубы, он чинил шкафчик в ванной. Казалось, они оба сейчас оденутся и пойдут куда-то – в гости или в цирк с детьми. Но уйти должен был только один из героев.

Но пока только вышла из кухни Ида и сказала:

– Ой, рыцарь!

– Привет!

Ида застеснялась и убежала досматривать мультик. Ян тоже смутился, еще ниже склоняясь над шкафчиком.

– Готово!

– Ничего себе, – сказала Аня. – Столько лет он разваливался… Тогда, может быть, ты сможешь починить кое-что еще?

– Цо?[120] – с готовностью спросил Ян.

– В моей спальне нет задвижки. Иногда это неудобно…

Ян сглотнул и взял ее за руку, потом быстро поцеловал горячую ладонь и вышел из ванной.

– А есть ты не хочешь? – сипло крикнула ему вслед Аня.

– Позже, – ответил он. – Сначала дело.

Аня взяла расческу и села в центре большой кровати, поджав под себя ноги. Она скинула халатик – и теперь, в прозрачной голубой сорочке, сидела и расчесывала волосы.

– Как отросли твои волосы, – сказал Ян.

– Твои тоже.

Он тряхнул головой и отвернулся, чтобы осмотреть дверь. Аня расчесывалась и вспоминала, что произошло в этой комнате год назад.

Ида рассадила кукол на диване и выдала каждой по маленькому обрывку листочка.

– А сейчас, дети, будет урок рисования, – объявила маленькая учительница, поправив на носу пластмассовые очки из докторского набора. – Ты, Катя, будешь рисовать солнышко.

Она пошарила в пенале и достала желтый фломастер.

– Рисуй аккуратно, Катя, а то я тебя выгоню.

Она нарисовала маленькое солнышко, держа фломастер кукольной рукой.

– Хм, что-то кривовато… Ай-ай-ай. В следующий раз старайся получше. Так, мадам Эльза. Вы рисуете снежинку. Синюю. Вот так. – Она склонилась над листочком и сосредоточилась, высунув язык. – Ага, молодец, молодец. Что?..

Ида наклонилась над другой куклой и приставила к уху руку.

– Настя Ерохина, ты же только что пи́сала, куда ты собралась? Тебе надо нарисовать собаку! Ладно, иди, глупая кукла Настя Ерохина, а то описаешься, штаны тебе потом меняй.

Она взяла глупую Настю за руку, поволокла ее в сторону двери и дернула ручку. Потом хлопнула себя по лбу и повернула маленький замочек на ручке. Но и после этого дверь почему-то не открывалась.

– Ой, – сказала Ида, снова дергая ручку. – Видишь, глупая кукла, а дверь-то не открывается! Так что придется тебе писать, наверное, в окно!

Она дернула снова, сильнее, потом уже изо всех сил, но все было напрасно.

– Мама! – крикнула она тогда, испугавшись.

Аня отставила недомытую тарелку, вытерла руки и подошла к спальне. Дернула ручку, но дверь открыть не смогла.

– Ида?.. Ида, ты что, заперлась там?

– Ну, я повернула замочек, чтобы мне никто не мешал работать, я же урок веду! А он почему-то обратно не поворачивается!

Аня снова подергала ручку.

– Так, послушай. Ты точно замочек обратно повернула? Попробуй в другую сторону.

Несколько лет назад точно так же заперлась изнутри Лиля, когда была еще младше, чем Ида сейчас, – года в четыре. Тогда Влад просто вынес дверь плечом. Но теперь Влада здесь не было, не было вообще никого, и Аня испугалась.

«Может, слесаря вызвать?» – подумала она и метнулась за телефоном, но телефона нигде не было – ни на кухне, ни в другой комнате.

– Ида, – крикнула она, – а мой телефон что, у тебя?

– Да, – отозвалась Ида, – он мне был нужен для работы, честное слово!

Аня с отчаянием смотрела на дверь.

– Мамочка, прости, я не буду больше брать телефон без спроса, никогда-никогда, только открой!

– Сейчас, Идочка, сейчас открою.

Аня пошла в ванную и взяла маленькую отвертку, а потом принялась ковырять в замке, но ничего не выходило: ручка стояла намертво.

– Погоди, – сказала Аня, – я сейчас вернусь.

Она вышла из квартиры и постучала в соседнюю дверь, думая попросить о помощи.

– Черт, никого нет, – пробормотала Аня и стала стучаться в следующую, а потом в другую, затем поднялась на пролет выше и стала колотить во все двери подряд. Никто не открывал, и она побежала обратно.

Вернувшись, она услышала из-за двери плач.

– Глупая кукла Настя Ерохина, – ревела запертая Ида, – это все из-за тебя! Вот приспичило тебе писать, нет бы сидеть рисовать… А теперь мы все тут умрем!

– Ида, успокойся, я сейчас открою.

Аня снова начала бестолково дергать ручку, надеясь хотя бы расшатать ее. «Ничего, – думала она, – скоро придет из музыкалки Лиля, возьму ее телефон…»

– Мама, – всхлипнула за дверью Ида, – я сейчас описаюсь…

– Да чтоб тебя! – Аня пнула дверь и вернулась к ящику с инструментами в ванной. Пожалев, что у нее нет топора, она взяла молоток.

– Ида, отойди от двери, – крикнула она, – и не подходи!

Она размахнулась и с силой долбанула по ручке молотком. Ручка согнулась, почти сломавшись. Аня размахнулась еще раз, и еще, обрушивая на злосчастную дверь поднявшуюся из самых глубин дикую ярость. Дверь была из дешевого шпона, и скоро большие вмятины начали образовывать прореху. Тогда Аня всунула в прореху руку и попыталась открыть, но все равно не выходило, и тогда новая серия ударов обрушилась на дверь. Попутно Аня с силой пинала ее ногами, и скоро она поддалась: замок напоследок скрипнул и упал.

– Мамочка!

Ида, размазывая по щекам сопли, бросилась к Ане и повисла на ее трясущихся руках.

Вечером, когда все окончательно успокоились, Аня осмотрела дверь. Она поняла, что может починить ее самостоятельно – нужно только прибить по периметру новые деревянные плашки, которые остались после ремонта.

Через несколько дней дверь была как новенькая. Правда, она больше не запиралась, но это было даже хорошо.

– Когда-нибудь сделаю задвижку, – решила Аня.

Ян колдовал над дверью, что-то напевая, и Аня смотрела на него с улыбкой, продолжая расчесывать волосы.

– Готовэ, паненко, прошэ, праца выконана[121], – сказал он, тоже широко улыбаясь, и запер дверь.

– Я могу заразить тебя, – шепнула Аня. – Хотя, кажется, мне уже лучше.

– Я и так болен. Вылечи меня.

Кажется, у Ани действительно была высокая температура. «Помнишь?..» – «Страсть».

Наментнощьчь.

Яну моментально стало жарко, как только он коснулся ее голого плеча. «Солнце…» – «Одержимость».

Обсесъя.

Наверное, жар сопровождался бредом. «…тоже…» – «Восхищение».

Поджив.

Она тут же что-то зашептала ему куда-то в ключицу. «…камень» – «Ответственность».

Одповеджяльнощьчь.

Неразборчиво и горячо. «Только…» – «Сочувствие».

Вспулчуче.

Он тоже что-то шептал. «…очень…» – «Жалость».

Литощьчь.

Она не понимала, что именно, – но только пока, в эту секунду. «…горячий». – «Ответственность».

Одповеджяльнощьчь.

На деле же эти слова сами собой отпечатывались в ее сознании. «И очень…» – «Тоска».

Тэнкснота.

Оба они слышали. «…далекий» – «Любопытство».

Чекавощьчь.

Оба они знали и понимали. «Как ты». – «Ответственность».

Одповеджяльнощьчь.

Им стало вдруг очень жарко, и Аня приоткрыла окно.

– Я тебе привез кое-что.

Аня посмотрела на него с любопытством.

– Покажу, когда выйдем.

– Хорошо.

Она устроилась на сгибе его локтя и замолчала. Ее раздирали тревожные мысли, и она не смогла справиться с их потоком.

– Как дела дома? – спросила она. – Восстановил крышу?

Ян ответил не сразу.

– Почти.

Он замолчал, и в воздухе появилось ощущение смутной борьбы.

– Помнишь, – сказал он наконец, – недавно ты написала, что было бы, если б ты просто продала квартиру в Москве и приехала? Тем же вечером Рута вдруг сказала: «А ещли поядэ до Москвы, знайдэ йо и забие?»[122]

– Да пусть бы приехала, – зло усмехнувшись, ответила Аня. – Я бы написала предсмертную записку, чтобы ее не посадили.

С кухни донеслось требовательное «Мам!», и Аня встала.

– Через сколько самолет?

– Через три часа. Пора.

Ян торопливо одевался. Он не рассчитывал, что задержится так надолго, и теперь волновался, что опоздает на нужный аэроэкспресс.

– Пойдем, я сейчас придумаю, что можно поесть.

– Постой.

Он остановил ее и остался в коридоре.

– Я уже не успею. Мне действительно пора. Юж тераз[123].

– Сейчас? Но ты же…

– Мам!

– Да подожди ты!

Ян наклонился и открыл рюкзак, а потом достал что-то, завернутое в серую вощеную бумагу.

– Я купил это для тебя, когда был в Турции, на яхтинге.

Аня застыла со свертком в руках, видя, как быстро Ян обувается.

– Даже не знаю, зачем я взял это с собой, – сказал он, зашнуровывая ботинок. – Я был уверен, что не смогу заехать к тебе.

Ян набросил на плечи рюкзак и притянул Аню к себе.

– Не грусти.

Он обнял ее, и Аня почувствовала, что его куртка даже не успела до конца просохнуть. А еще она почувствовала, что это действительно он, что он обнимает ее прямо сейчас, в эту секунду, и вот он уже отнимает руки, кричит детям «пока», что-то еще говорит и как-то еще смотрит, а потом уходит, и Аня закрывает дверь – щелк, щелк, щелк – на три оборота и прислоняется к стене, по-прежнему сжимая сверток. Над ее головой нависает сломанная вешалка, которая вот-вот упадет и раздавит Аню, и Аня сама словно куда-то падает, так же перекосившись, и внутри нее такая же трещина. «Господи, – думает Аня, – клей, я так и не купила столярный клей…» Она рвет бумагу, раскрывает подарок одеревенелыми руками, и видит яркую, покрытую глазурью глиняную тарелочку, на которой написано «Мармарис» и нарисован голубой цветок на тоненькой ножке, вроде тюльпана, и она смотрит на эту тарелку, и не может понять, на какой слог нужно ставить ударение, и переводит взгляд на дверь. Но ответить уже некому, дверь заперта, и там только зеркало, в котором отражается Аня – одна, с цветастой турецкой тарелочкой, с растущим сквозь пальцы голубым цветком. И на тарелочку так падает свет, что кажется, будто она светится, словно солнце, словно это она – источник света в коридоре, а вовсе не потолочные светильники.

Аня встает и медленно идет в кухню. У нее горят голова и руки – то ли от снова поднимающейся температуры, то ли от солнца, которое она несет на дне тарелки. Аккуратно кладет тарелку на стол, что-то делает для Иды – наливает воду, сквозь возмущенные крики выключает ноутбук, выдает краски и альбом – а потом берет молоток и гвозди. Смотрит на солнечную систему расположенных на стене тарелок, и вбивает гвоздик ровно по центру, и вешает на него новую тарелочку. Ее голова полыхает жаром, и она видит, как все тарелочки стены начинают вращаться, сначала вокруг собственных осей – где-то по часовой стрелке, где-то против, – а потом словно танцуют вокруг голубого цветка. И Аня понимает, что система обрела свое солнце – пазл сложился, все в порядке, теперь все однозначно по своим местам.

Потом Ида начинает ныть, что ей скучно, и Аня идет с ней в комнату.

– Давай строить дом, – внезапно осеняет Аню.

Она берет с балкона большую картонную коробку и канцелярским ножом прорезает несколько окошек. У окошек открываются и закрываются ставенки, и Аня, смеясь, двигает ими туда-сюда: хлоп-хлоп. Потом делает дверь. Ида берет цветную бумагу, и они оклеивают дом изнутри, словно обоями. Спускается со своей кровати заинтересованная Лиля и сочиняет из какого-то подручного материала шифер для крыши. А Ида уже достает из набора «лего» маленькие фигурки.

– Мама, смотри, они танцуют! – говорит она, и несколько фигурок кружат по новому дому. – Тебе уже лучше, мама, правда? Ты выздоровела?

– Да, – кивает Аня, – мне лучше.

– Тебя вылечил рыцарь? Он был «Скорая помощь»?

Аня ничего не отвечает, она берет фигурку, изображающую девочку в пластиковом платье, и присоединяется к общему танцу.

– У нас настоящий бал, – говорит Ида.

– А давай, – говорит Аня, – ты, Лиля, сыграешь нам настоящую музыку!

Лиля пожимает плечами и достает скрипку. Она начинает что-то играть, и куклы кружатся и кланяются друг другу.

– Правда, моя кукла хорошо танцует? – спрашивает Ида. Аня кивает, а потом Ида снова задает вопрос: – А когда папа придет со мной поиграть?

Аня идет на кухню, открывает холодильник и смотрит внутрь, видя только солнце, висящее в центре стены, и глаза заливает белым светом, и она застывает перед открытым холодильником, ничего не видя. Из холодильника идет ледяной воздух, оседающий на Анином теле белым налетом – плотным слоем холодного, концентрированного, спрессованного шока.

Звонок телефона вывел ее из оцепенения.

– Але?.. Ой, Машка, привет!

– Привет, – донеслось из телефона. – Ну как ты?

– Да я-то что… Нормально… Чуть приболела, но мне уже лучше. Ты-то как? Я видела у тебя на странице, ты замуж вышла? Поздравляю! Кто он?

– Антон, – расплылась в улыбке Маша. – Спасибо, дорогая, спасибо!

– Как ты? Счастлива?

– Еще как. У нас же недавно сын родился.

– Правда? Вот здорово! И как молодой папаша, помогает?

– Ну как… Вообще да… – Маша понизила голос. – Однажды только, когда Ваня сильно кричал, он запер меня с ним в комнате.

– Запер? В смысле? Зачем?

– Не знаю. Это было по-идиотски. Но он извинился, и вообще все в порядке. Ты, кстати, Петра, – она заговорила шепотом, – больше не видела?

– Нет… Слава богу.

– А-а, ну хорошо. Если что…

– Я помню.

Они еще болтали о чем-то, и в какой-то момент Ане ужасно захотелось рассказать обо всем, что у нее происходит. Но как? С чего начать?

«Знаешь, Маша, полгода назад…» – нет, ерунда, это она до вечера рассказывать будет. «Представляешь, Маша, сегодня ко мне пришел…» – ну, и кто пришел? «Один женатый мужик, у которого четверо детей, – пришел и сказал «не грусти». Но он, Маша, меня любит, любит, да-да-да… Иначе бы не пришел».

Аня поняла, что не может сказать об этом ни слова. Лучше не рассказывать совсем.

Но действительно – зачем он все-таки пришел? Передать тарелочку? Ерунда. Он мог отправить ее по почте или попросить общих друзей. Он просто хотел ее увидеть. И она, конечно, была счастлива, но…

Но теперь его не было, и сознание того, что он был здесь час назад и снова ушел, оставив на стене глупое глиняное солнце, вызывало все тот же привычный шок и недоумение.

Тарелочка светилась на стене, и Аня вдруг посмотрела на нее с бессильной злобой и сказала:

– А знаешь что? Ты думаешь, тебе все можно? Наговорить ерунды, молчать целый месяц, а потом прийти как ни в чем не бывало? Хорошо же!

– Так, значит, ты едешь к нему?

Мама приехала неожиданно, по своим делам. К этому времени Аня уже все решила, и мамин приезд был не более чем совпадением.

– К нему.

– Это он тебя позвал?

Аня взяла кружку и положила в нее чайный пакетик.

– Помнишь, – сказала она, – как раньше, в Северске, мы пили чай из пиалушек?

– Помню. Я их на Иссык-Куле купила, когда вы со Светой маленькие были.

– Ага, – кивнула Аня. – А баб Нюра пила из блюдечек, а ты еще смородиновые листы…

– Ты сама решила ехать?

Аня кивнула.

– Он знает?

– Нет.

– Понятно. Где остановишься?

– Квартиру сниму.

Мама потерла лоб ладонью и устало посмотрела на Аню.

– Не надо, пожалуйста. Не лезь в чужую семью.

– Я сейчас напишу тебе адрес, чтобы ты не волновалась, – тихо сказала Аня.

– Когда едешь?

– Завтра утром… Мам?

– А?

– А ты помнишь, как мы на Иссык-Куле жгли сосновые шишки?

Мама вздохнула и поставила кружку в раковину.

– Иди, собирайся. Я сама помою.

Страшно было ехать в малознакомый город, в чужую страну – ведь Аня при этом была совершенным топографическим кретином. Она вспомнила, как в детстве поехала к маме на рынок одна. Мама нисколько не беспокоилась – ехать нужно было без пересадок, да и Аня была уже не маленькой, лет двенадцати, наверное. Мама сказала:

– Садись на «четверку» и смотри в окно. Когда проедешь зеркальный торговый центр, выходи.

Аня кивнула. На «четверке» она сто раз ездила вместе с мамой, папой или Светкой и торговый центр этот тоже помнила, вот только отчего-то стала смотреть в другое окно. Она опомнилась, когда вокруг начался лес.

Свои нижние юбки я покрашу в красный, И, бродя по миру, буду просить хлеба. Мои родители пожелают мне смерти – Лишь бы тебя обошли стороной несчастья!

Аня шла в аэропорт, чтобы уехать в чужую страну, и черная сумка болталась на ее плече, а в ушах гремела музыка.

Иди, иди, иди, любимый, Пускай спокоен и тих будет твой путь. Подойди к двери и унеси меня в своем сердце. Лишь бы тебя обошли стороной несчастья!

Аня вспоминала, как в июле вышла в Белостоке в магазин, испугавшись поначалу, что не знает, как его найти.

Напрасно, напрасно, напрасно желаю Обратно заполучить свое сердце. Нет смысла думать, что я не буду страдать. Лишь бы тебя обошли стороной несчастья![124]

– Но нашла же, дурочка, нашла, – напевала она на мотив песни в наушниках. – Чего ты боишься?

– Чы воли пани венькшэ чы мнейшэ банктноты?[125]

Разглядывая знакомые купюры, Аня улыбалась. План был настолько же простым, насколько и глупым: заселиться в квартиру, принять душ и пойти к Пану – адрес она помнила, – встать на пороге и сказать:

– Звони.

До заселения было еще три часа, она решила прогуляться и просто пошла вперед, где маячили высокие железные ворота. Ей было совершенно все равно, куда идти, главное – не останавливаться, не думать, не бояться. Довольно скоро Аня поняла, что за воротами городской рынок.

У ворот сидел маленький мужчина в болоньевой куртке и играл на баяне. Аня улыбнулась и почувствовала себя тоже очень-очень маленькой. Она шла через толкучку, с изумлением оглядываясь. Аня словно оказалась в своем детстве: люди вокруг были одеты как двадцать лет назад, и везде звучала русская речь. Стало понятно, почему в этом городе все понимают русский: просто это был город-рынок, в который все приезжают за покупками.

Тут ее взгляд привлекло какое-то яркое пятно. Она пригляделась и увидела в одной из палаток ярко-красную юбку. В палатке сидела царственная женщина в длинной шубе и курила сигарету.

– Мама, – прошептала Аня.

– Сто злотых.

Странно, но, когда внутри оказалась юбка, сумка словно стала легче. Аня шла вперед, не понимая, куда идет, и поминутно поскальзывалась. Мокрая плитка была похожа на серый лед, и Аня словно шла одновременно в двух параллельных измерениях – сразу и в Польше, и в каганате. Только что купленная красная юбка согревала руки одновременно в двух пространствах, и Аня чувствовала, как там, в каганате, снег тает, не долетая до ее головы, а соль размягчается и откалывается от волос, тела и одежды маленькими стеклянными кусочками. Белосток кружился вокруг непонятными вывесками, голыми деревьями, узкими переулками, по которым несли ее ноги. В какой-то момент она наткнулась на высокое здание с разукрашенной стеной – там была нарисована девочка – огромная, яркая, стоящая на цыпочках и льющая воду из большой железной лейки. Она поливала настоящее, живое дерево, и Аня вдруг вспомнила, что видела почти такую же картинку на одном из домов в Северске, и почти задохнулась – как такое возможно? Но это было, и девочка возвышалась над ней огромным привидением из какой-то прошлой жизни. Аня встала под этим деревом, прямо под лейкой, и в этот момент снова пошел дождь.

Аня маленькая, ей едва ли шесть. Они лежат с мамой на продавленной «полуторке» и о чем-то тихо разговаривают. А потом Аня просит:

– Мам, давай сделаем «велосипед»!

Мама соглашается, смеясь, и они переворачиваются валетом, спускаются ниже и поднимают ноги. Они сгибают ноги в коленях, а потом соединяют пятками. Пятки Ани намного меньше маминых, и ноги тоже, но это ничего – «велосипед» все равно получается здоровский. Они попеременно сгибают по одной ноге, одновременно распрямляя другую, образуя как бы механизм движения, невидимую велосипедную цепь. Аня смеется и старательно моргает:

– Мама, смотри: я катафон!

– Катафот, – поправляет ее мама.

Но Ане все равно, какая буква у нее в конце. Она моргает, отбрасывая маме на лицо красные блики.

Сейчас Аня совсем большая, но велосипедная цепь продолжает вращать обод. Аня старательно сгибает колени, пялясь в темноту, потому что катафоты кто-то отобрал и дороги больше не видно, ее обокрали, не оставив ни фонарей, ни зеркал. Она со страхом думает, что однажды цепь слетит с механизма, ноги застрянут в спицах и велосипед остановится, и никто уже не сможет починить его – даже если никогда не выпустит из рук.

– Добры вечур[126], пани.

На щеке хозяина квартиры была вытатуирована цифра тринадцать. Рассчитываясь, Аня старалась не смотреть на его лицо, но из головы не шли дурные мысли. «Тринадцать, – думала она. – Почему тринадцать? Зачем писать такое на щеке?»

Когда Аня переоделась и вышла из дома, был уже поздний вечер. Юбка пришлась кстати, придав немного уверенности.

Она шла по направлению к дому Пана и волновалась, что ничего не выйдет, Ян не сможет встретиться, но все-таки надеялась – а вдруг? «Боже милосердный, – молилась она про себя, – пусть все получится».

Она шла, и юбка металась вокруг ее ног, похожая на красное животное. («Пусть все получится!») Шаги были быстрыми и решительными, и случайные прохожие, столкнувшись с Аней, смотрели в ее лицо с изумлением и испугом. («Пусть все получится!») С каждым шагом удлинялись ее распущенные волосы, и к тому моменту, когда она дошла до памятника («BÓG. HONOR. OJCZYZNA»[127] – прочла Аня надпись), волосы почти подметали тротуар, и тогда она остановилась и скрутила их в плотный узел на затылке. («Пусть все получится!») Потом продолжила движение, и кожу головы жгли растущие волосы, а ноги обжигало юбкой. Аня дошла до нужного дома и остановилась перед подъездом.

Неожиданно поднялся сильный ветер, юбка взлетела, рассыпая вокруг снопы искр, и Аня стукнула по ней раскрытыми ладонями:

– А ну, замолчи!

Она подошла к домофону и набрала цифры квартиры. Никто не отвечал, и юбка сникла и померкла, облепив ноги.

Она позвонила Пану, уже вернувшись в квартиру.

– Привет, Пан. Это Аня, Самарцева Аня. Помнишь еще меня?..

– Аня, привет! Конечно!

– Послушай, я в Белостоке… Мне очень нужно увидеться кое с кем…

– Что? Ты приехала? Сама?

– Да. Ты можешь мне помочь?

– Сейчас позвоню Яну. Подожди.

– Хорошо, спасибо, жду.

Аня положила трубку и нетерпеливо закурила, открыв окно.

«Ян сказал: все завтра».

За окном была совершенная темень, только где-то далеко прерывисто мерцал сломанный фонарь.

– Ты такая красивая. С тобой так хорошо. А я так не прав.

Ян тяжело поднялся и скрылся за дверями ванной комнаты.

Аня полежала немного и, поколебавшись, пошла за ним, прижалась носом к душевой кабинке, а потом открыла дверцу, обняла Яна и закрыла глаза.

Когда они вышли, она встала у большого зеркала, вытирая мокрые волосы. Ян обнял ее за талию со спины, и внимательно посмотрел на отражение. Переместил одну руку на Анину левую грудь, закрыв ее ладонью, а вторую на живот. Она замерла и уронила полотенце. Вместе они словно образовали скульптуру: ее тело, полуприкрытое загорелым телом Яна, казалось мраморно-белым. Он наклонился к ее уху и прошептал:

– Запомина… ш-ш-ш…

Аня не поняла, действительно ли он произнес слово, переводящееся с польского как «забывай», или ей только показалось, а слово было русским и действительно значило именно то, что она услышала.

Она шла по льду каганата и несла черную сумку на вытянутых руках. Сумка была открыта, и изнутри вырывались языки пламени, обдававшие лицо жаром. Жар доходил, казалось, до самого неба, потому что снег превратился в дождь. Он капал на открытый огонь, но не гасил его. Начало смеркаться, но вокруг Ани было светло и видно далеко вперед, и она разглядела зеленый берег где-то там, за чертой зеркального льда, и побежала. Но дождь и жар от сумки начали растапливать зеркало под ногами, и Аня почувствовала, что проваливается под воду. По всему льду пошла громадная черная трещина, и на очередном шаге большая глыба перевернулась, встала на дыбы и с грохотом обвалилась, заперев Аню изнутри.

Теряя сознание, она успела ощутить привкус соли.

– Море, – подумала Аня, чувствуя, что растворяется в этой воде, как таблетка аспирина, – целиком, вместе со всеми своими трещинками, и большими, и маленькими, и даже той, самой стыдной, самой страшной, от которой, казалось, все ее беды. И даже эта беда, поглотившая и растворившая, даже эта огромная трещина, идущая через все озеро, а может, и через весь каганат, – тоже появилась благодаря той, малой, то дарующей, то отнимающей жизни по странной, неподконтрольной прихоти природы.

– Демоверсия, – услышала она голос Яна откуда-то издалека.

Чувствуя, как исчезают ее руки, Аня поняла, что мультик действительно закончился.

Кажется, навсегда.

– Как ты живешь?..

Ян лег, обняв ее, и сказал, глядя в потолок:

– Если представить, что ад и рай на самом деле находятся на Земле – в нас самих, – то я живу в аду.

Она повернула голову и испуганно произнесла:

– Ты не сердишься на меня?

Он улыбнулся.

– Нет. Вот если бы ты пришла ко мне домой…

– Ну что ты… Я пока не совсем выжила из ума.

– А ты?..

– Что я?

– Как живешь ты?

Аня задумалась ненадолго, а потом сказала:

– Когда я была беременна Лилей, то ходила на курсы по подготовке к родам. У нас там было одно упражнение, очень простое на первый взгляд: несколько минут сидеть с поднятыми вверх руками. Можно было передвигаться и менять положение тела, но опускать руки было нельзя. Еще при этом нужно было сжимать кулаки… Помню, как я нашла удобную позу, подняла руки и замерла. Помню, как это было трудно, как быстро начало неметь и затекать тело, какими тяжелыми казались руки… Так вот, последние месяцы я живу как будто с поднятыми вверх руками, сжатыми в кулаки.

Она посмотрела на Яна серьезно и тяжело.

– Особенно когда смотрю на тарелочку с надписью «Мармарис», которая светится, как солнце, на всю кухню.

– Мне не стоило тогда приезжать?..

– Почему же… Стоило… Только мой приезд – в том числе наглядное пособие, что поступки имеют последствия.

– Да. Я понимаю. – Он взглянул на нее с тревогой. – На сколько ты приехала?

– До завтрашнего утра.

Она присела на кровати и спросила:

– Ты можешь остаться со мной?..

Он погладил ее по руке.

– Я сейчас могу немного с тобой погулять, а потом должен вернуться домой.

– Тогда пойдем. Пойдем гулять.

Она встала. Ян прошел мимо нее, чтобы забрать вещи, брошенные в ванной, но по дороге обернулся и стал на нее смотреть, продолжая при этом идти. Он споткнулся о брошенные туфли, Аня же застыла, натягивая юбку, и тоже смотрела, и взгляд этот тянулся и тянулся, как толстая проволочная нить. Казалось, продлись этот взгляд еще немного – и нить сплетется в сетку рабицу с острыми торчащими концами и выколет им глаза.

Выйдя из дома, они просто пошли вперед, и через несколько кварталов открылся знакомый вид. Аня узнала мост, возле которого она сорвала в июле веточку можжевельника, и спросила, как он называется.

– Никак, – сказал Ян. – Это просто мост. А вон там – кафе, в котором мы танцевали… Паменташ?[128]

– Люби тех, с кем ты живешь, – сказала Аня вместо ответа.

– Так, – тихо отозвался Ян. – Иначе все только фарс и не имеет смысла.

– Ида, булочка, вставай! Ты с чем булочка – с изюмом?

– Нет.

Сонная Ида сердито брыкнула ногой.

– С маком?

– Нет!

– С корицей?

– Нет. Клубничка.

Аня потянула ее за ногу. Нога тут же втянулась под одеяло.

– Булочка с клубничкой? Вот это здорово.

– Нет, я вообще не булочка. Я клубничка.

– Ага, а если ты клубничка, то тебя надо помыть, оторвать хвостик, потом засыпать сахаром и сварить варенье… Пенку снять… Но сначала оторвать хвостик. Где у тебя хвостик? Вот тут, наверное.

– Это ручки. Мама, у клубнички нет ручек.

– А ножки у клубнички есть?

– Нету.

– И правда, нету. А что у клубнички есть?

– У нее… То есть у меня… Есть – слезы.

Аня встала и пошла готовить завтрак. Изучая содержимое холодильника, краем глаза она заметила, что в кухне что-то изменилось. Она посмотрела на стену и сначала просто не поверила глазам: тарелочки, висевшие на стене, были выстроены в ряд. «Мармарис» был в самом центре, между «Северском» и «Анапой».

– Это еще что за парад планет?

Ида, почему-то сразу прибежавшая в кухню, весело рассмеялась:

– Мы хотели сделать тебе сюрприз! Это я бабушку попросила, и мы прямо вместе это сделали! Правда, красиво получилось?

У Ани потемнело в глазах.

В образовавшейся темноте кухня стала расплавленной, зыбкой, но при этом невыносимо резкой – словно кто-то подбросил грязную пепельницу, устроив нелепый фейерверк. Аня смотрела в эту темноту – и видела отдельно каждую черную крупицу, каждую пылинку, и пылинки падали, покрывая пол и стены густым слоем, похожим на свалявшуюся шерсть. Что-то большое, страшное подошло к Ане вплотную и сказало: «Помнишь меня?»

Словно живое.

Что-то, похожее на несуществующее животное, содержащее в себе всех существ разом. Бычья черноноздревая голова с собачьими клыками, неестественно огромными кошачьими лапами и свиной щетинистой холкой, крысиным хвостом и голосом – голосом, который, казалось, имеет цвет. И кричит так, что закладывает уши.

Аня привалилась к стене и задела тарелку.

– Ай, мама, ты ее разбила!

– Нет, дорогая, все в порядке, – сказала бабушка, поднимая «Мармарис». – Только трещинка небольшая, мама заклеит.

Потолок был почти готов: оставалось сделать несколько фрагментов. Аня включила подсветку, приклеила к столу шаблон и застыла, глядя на черно-белые яблоки.

– Что будет теперь? – говорила она себе. – Неужели я никогда больше не увижу Тишину?

В ее доме всегда было шумно – и часто хотелось заткнуть себе уши, чтобы хоть какое-то время, пусть непродолжительное, не слышать ничего. Но нет – просто заткнуть уши недостаточно: Ане казалось, что шум проникает в нее даже через глаза – когда она смотрела на рисунки Иды и разбросанные игрушки, яркие витражи в мастерской, оценки Лили в электронном журнале, новости в интернете, просто видела каких-то людей, – во всем содержался непрерывный шум, и любая краска рождала звук. Более того: шум Аня осязала пальцами. Каждое касанье порождало отклик, звон и шорох. Она слышала собственные шаги по мастерской и ощущала сильную, жгучую усталость от источника звука – себя самой.

Вырезая ножом витражное яблоко, Аня вспомнила одну историю, прочитанную ею когда-то в интернете. Она была о женщине, многодетной маме, точнее – о ее способе уединения. Женщина была мусульманкой, и молилась она под таким огромным платком – не платком даже, а просто куском ткани вроде покрывала. Наверное, он как-то специально называется, Аня этого не помнила. Суть в том, что эта женщина, когда особенно сильно уставала от детей, просто накрывалась этим покрывалом с головой. Это было для всех сигналом: мама молится. Ей нельзя мешать. И дети старались не трогать ее в такие минуты и вести себя потише. На самом деле молилась женщина нечасто. Она просто уходила в это покрывало, как Аня уходила в каганат, как с той же целью уходил в него Ян, – она искала Тишины. Хотя Аня была уверена: такое уединение, по сути, являлось настоящей молитвой, хоть и безмолвной. Но сердце, оказавшееся в покое, всегда возносит небесам хвалу.

Когда Аня была в Тишине – с Яном – она ощущала покой.

Она боялась, что ей больше не за что будет возносить хвалу.

Отложив готовый квадрат потолка, Аня взяла следующий. Сама того не замечая, она начала петь. Пение, как и музыка вообще, было для нее парадоксальным исключением из правил. Ее тело не воспринимало песню как шум, и это трудно умещалось в сознании Ани – одновременная потребность в тишине и голосе. А отказ, отречение от каганата для нее словно приравнивались к вечной немоте, синонимичной вечному шуму. Словно рушилось большое здание, и камни его с грохотом обваливались под ноги, а она стояла и просто смотрела, молчаливо замерев.

Несколько дней она выкладывала яблоню на стеклянном потолке, и с каждым фрагментом картинка становилась все полнее. Ветки, тянущиеся сквозь квадраты, обретали листья и плоды, ствол наливался незримыми соками. Когда Аня пригладила резиновым валиком последнее стекло и обозначила насечкой последнее яблоко, принялась выкладывать всю картинку целиком. Она брала стекла по одному и укладывала их на пол, стык в стык, – аккуратно, чтобы случайно не стукнуть одно стекло о другое и не разбить.

При этом она вспоминала, как когда-то делала витражный потолок в стеклорезке. Он был намного меньше этого, но вырезали его втроем: Аня еще только училась и продвигалась очень медленно. Когда они закончили работу, пришел клиент – мордастый мужик с глазами навыкате. Он утверждал, что раньше сам делал витражи («Не эти псевдостекляшки, как у вас, а настоящий “Тиффани”!» – хвастал он.) Девчонки решили, что если это и было, то, наверное, давно: уж больно отъетая у него была харя. Так они его Харей и прозвали.

Аня вспоминала, как они с Инной и Ксюшей ползали по витражному потолку, лежащему так же, на полу, а Харя нависал над ними брыластой мордой и говорил:

– Тут псевдопайку пропустили. Там насечки нет. Че вы за мастера? Здесь еще подровняй!

Они ползали, ровняли и ненавидели Харю. Ни до, ни после этого Аня не чувствовала такого унижения во время работы. Отныне стеклянный потолок у Ани подсознательно ассоциировался с унижением.

Но в данный момент ничего подобного Аня не испытывала. Она смотрела на ветвистую, переливающуюся яблоню и испытывала радость от готовой работы.

Стекла стояли по всем углам, заполнив мастерскую. Небесно-голубые, с ветвистыми включениями, золотыми яблоками, красными яблоками, желтыми яблоками – яблоки были повсюду, словно это была не мастерская, а большая садовая корзина. И так эти яблоки были хороши, что словно источали аромат.

Аня брала стекла и заворачивала их в стрейч, будто пеленая. Ей казалось, что она снова, как в далекой юности, работает в цветочном магазине и сейчас сидит, разбирая луковицы тюльпанов, заворачивая каждую во влажную ткань. Нет – ей десять, и она помогает маме сортировать новые экзотические цветы и перебирает листья. И снова не то: на самом деле ей пять, она в дедушкином саду заворачивает яблоки в старые газеты.

Обернув стекла стрейчем, Аня стала упаковывать их в картон – по два, прокладывая пробковыми квадратами, – и обматывать скотчем. Она туго натягивала скотч, чтобы ужать картон, не позволяя ему топорщиться. К вечеру все восемь коробок были сложены в аккуратные стопки, готовые к перевозке. Оставалось упаковать центральный, самый большой фрагмент.

Упаковывать такие стекла одной было сложно, но Аня давно приноровилась: главное – надежно поставить стекло и всегда немного придерживать, соблюдая баланс. После этого нужно, положив рулон стрейча на пол, одной рукой сильно потянуть его вверх, извлекая прозрачную тягучую ленту тонкой пленки. И очень осторожно, не уронив стекло, начать прикладывать пленку к верхней части. После этого постепенно переходить ниже, пока не дойдешь до самого пола. Чуть-чуть не доведя до конца, надо медленно, с легким перекатом под углом, положить витраж горизонтально на пол – чтобы надежнее обмотать углы.

Когда-то Ян сказал, что в отражении зеркала навсегда останутся их тела. Аня знала, что каждый раз, когда Катя будет смотреть на потолок, она будет словно откусывать маленький кусочек золотого яблока – и слышать ароматную смесь. Аромат ранней осени – времени созревания первого витражного элемента. Аромат тюльпана, проросшего из луковицы цветочного магазина. Аромат экзотических маминых трав, дедушкиных яблок и, совсем немного, – запах старых советских газет.

Жанна Ивановна собрала всех детей и сказала, обернувшись:

– Уважаемые родители, идите в музыкальный кабинет на втором этаже и занимайте места! Не толпитесь здесь, пожалуйста.

Скоро утренник начался, и девочки-звезды в разноцветных платьях повскакивали со своих стульчиков и принялись танцевать. Они то кружились парами, то собирались в хоровод, то рассыпались по залу, а потом собрались в ряд и стали бить палочкой о палочку. Один из мальчишек сидел на своем стульчике и стучал по ксилофону, издавая звон.

– Дзынь-дзынь-дзынь! – звучал ксилофон, и Аня внезапно вспомнила, как несколько лет назад задребезжало пианино, когда грузчики неосторожно поставили его в комнате.

– Аккуратнее! – испугалась Аня.

Пока пианино настраивали, Аня вышла на улицу покурить. Она стояла у подъезда, щелкая зажигалкой, когда увидела идущую из магазина Клавдию Григорьевну.

– Опять куришь, – скорчила она презрительную гримасу. – Вот потому у вас денег и не хватает, что ты сигареты свои покупаешь.

Аня поперхнулась.

– Вообще-то денег не хватает, потому что Влад не работает, – сказала она.

– Конечно, не работает. Ты его задавила. Он такой талантливый, а ты его пилишь и пилишь. Еще и пианино поставила! За настройку поди тоже платили?

– Конечно, но ведь само пианино бесплатно отдали…

– Лучше бы у вас не было никакого пианино, – раздраженно сказала Клавдия Григорьевна. – И вообще… Лучше бы вы никогда не встретились.

– Еще скажите – лучше бы у нас детей не было.

– Может, и лучше было бы.

Аня сначала застыла с открытым ртом, а потом тихо сказала:

– Дети хотя бы вынуждают его иногда работать. Что-то делать. Без этого он бы загнулся уже. Спился под каким-нибудь забором. Это было бы лучше?

– Может, и лучше.

– Дзынь-дзынь-дзынь! – звенели палочки.

– Хо-хо-хо! – раздался из-за двери голос Деда Мороза.

– Ура! Дедушка Мороз! – закричали дети и подбежали к нему.

Аня все думала про Новый год, про то, что ей придется самой везти детей к бабушке, а потом ехать обратно. Клавдия Григорьевна очень просила привезти девочек, но праздновать вместе с ней не хотелось. Праздновать вообще не хотелось.

Вспоминался первый семейный Новый год. Не тот, совмещенный со свадьбой друзей, когда они с Владом только начали встречаться, – следующий.

Лиля была еще совсем маленькой, четырехмесячной. Тридцать первого декабря Влада весь день не было дома. Но Аня не унывала: она украшала квартиру и что-то готовила для новогоднего стола. К тому же внимание постоянно перехватывала Лиля, поэтому день пролетел незаметно. Вечером, уже часов в девять, Аня начала беспокоиться.

Она позвонила ему: «Влад, ты скоро?» – и он ответил, мол, да, уже недалеко.

Но время шло, а он не возвращался.

– Влад, я уже селедку под шубой сделала, ты где? – спрашивала она в трубку, и он стал говорить что-то о пробках.

Аня расстроилась и стала ждать, но он не пришел и к десяти.

– Влад?..

– Да скоро я! – раздраженно сказал он и сбросил вызов.

– Дзынь-дзынь! – раздался наконец звонок в дверь, и Аня кинулась открывать. Была уже половина двенадцатого, а ведь нужно еще перенести стол в комнату и накрыть его.

Влад был навеселе. Он встал на пороге и как-то странно смотрел.

– Ну чего ты, давай раздевайся быстрее!

Но, вместо того чтобы снять куртку, Влад сказал:

– А ниче, если я с друзьями отмечу?

– Ниче, – пролепетала Аня.

– Ну тогда я пошел! Пока!

И скрылся.

– Пока, – сказала она в пустоту.

После утренника Аня с Идой сразу пошли домой.

– Дзынь-дзынь!

Лиля открыла дверь, Аня вошла и стала помогать Иде раздеться.

– Мам, – спросила Ида, – а Дед Мороз мне куколку подарит?

– Ну, если ты письмо напишешь, то, наверное, подарит.

– А скоро?

– Скоро. Через неделю.

Ида задумалась.

– Это послезавтра?

– Это после-после-после-после-после-послезавтра, – сказала Аня, загибая пальцы.

Свою первую куклу Барби Аня получила как раз на Новый год, когда ей было девять лет. То есть это была не совсем Барби – волосы у нее были темные, и звали ее Марина, так на коробке было написано нерусскими буквами, – но руки и ноги у нее гнулись не хуже.

Аня знала, что такие куклы стоят дорого, и она очень старалась заслужить ее. Даже тройки почти все за полугодие вытянула, и письмо Деду Морозу написала заранее. Но буквально за день до Нового года случилась неприятность.

Родителей не было дома, только баб Нюра. Они пообедали, и баб Нюра сказала убрать со стола. Аня отнесла посуду в раковину, завернула хлеб и взяла в руки сахарницу – красивую, из тонкого белого фарфора. Бабушка очень любила эту сахарницу. Аня сама не поняла, как так вышло, но сахарница вдруг перевернулась у нее в руках, рассыпая содержимое по столу, а потом упала на пол.

– Дзынь!

Аня замерла и закрыла лицо руками. Это был конец: теперь баб Нюра убьет ее, и не видать ей никакой куклы.

– Ты что сделала?

Баб Нюра тяжело склонилась над осколками, собирая их. Так же она аккуратно собрала руками сахар, хоть на пол попало совсем немного.

– Вот же ж паскудница… И чего стоишь? Стоит она… Сахар собирай!

Аня опомнилась и метнулась за тряпкой, чтобы вытереть со стола. Но, когда она занесла тряпку над сахаром, бабушка схватила ее за руку.

– Ты чего это удумала – сахар выбрасывать? На нее родители горбятся, а она – сахар в помойку? Тáк собирай!

Аня отложила тряпку и стала сгребать сахар в кучку ладонями. Когда она ссыпала все в пакет, то снова потянулась за тряпкой, чтобы вытереть остатки.

– Опять? – нависла над ней баб Нюра. Аня уставилась на нее с непониманием, и баб Нюра, покачав головой, сказала: – Мы на войне воду из болота пили, о сахаре не мечтали даже. А она его – тряпкой?

– А что же делать?

– Слизывай.

Аня застыла, не веря своим ушам.

– Слизывай, я сказала! – Баб Нюра взяла ее за голову и стала тыкать в стол, пока Аня не начала его облизывать. От того, что она при этом ныла, сахар получался каким-то странным на вкус, словно на самом деле это была соль. Потом бабушка вышла из кухни, а Аня села на стул и разревелась: теперь ей точно не видать куклы.

Но когда она проснулась первого января, под елкой лежала коробка. А на коробке было написано нерусскими буквами «Марина». И Аня снова расплакалась: Дед Мороз правда есть, и он простил ей даже разбитую сахарницу.

Достав из кармана деньги, Аня попросила у проводницы чай.

– С сахаром? – спросила проводница.

– Без, – ответила Аня.

Она взяла стакан, налила кипяток из железного бака и осторожно понесла к своему месту. Дети наконец заснули, и можно было наслаждаться мерным качанием поезда. Правда, уже порядком хотелось курить.

– Дз-з-з! – звенел стакан в подстаканнике. Аня вспоминала, как она ехала в таком же поезде в Белосток – в какой-то другой жизни, и курить в той жизни совсем не хотелось.

Клавдия Григорьевна встретила их на платформе.

– Бабуля! – кинулась навстречу Ида.

– Мой золотой! – обняла ее Клавдия Григорьевна, сдержанно поздоровавшись с Аней.

В ее квартире стояла большая пушистая елка – еще не наряженная, чтобы дети могли помочь ее нарядить. Едва скинув обувь, они понеслись в комнату разглядывать стеклянные игрушки и мишуру.

– Дзынь! – достала Ида колокольчик из коробки.

– Мама, а после-после-после-после-после-послезавтра – это уже завтра, да? – спросила Ида, когда Аня уже собиралась на обратный поезд.

Она кивнула и поцеловала девочек по очереди.

– А когда пройдет еще после-после-после-после-после-послезавтра, ты вернешься, да?

– Конечно, – улыбнулась Аня.

Она помедлила на пороге и вышла.

– Дз-з-з! – звенели стекла в поезде, идущем в Москву.

Аня понимала, что Клавдия Григорьевна, возможно, была не самой лучшей свекровью, но бабушкой – замечательной. И развод с Владом не мог помешать общению с детьми, тем более что Клавдия Григорьевна все чаще жаловалась на здоровье.

Когда Аня в последний раз видела свою бабушку, баб Нюра была уже совсем плоха. Сгорбленная, сухонькая, она подслеповато бродила по квартире, шаркая тапками, и никого не узнавала. И не ела ничего, кроме хлеба, размоченного в воде.

В таком состоянии она пребывала несколько лет. Но однажды, в один из Аниных приездов, баб Нюра словно очнулась. Она вдруг вышла из своей комнаты, встала посреди зала, загородив телевизор, – внезапно выпрямившись и став выше ростом, и громким, очень веселым голосом произнесла, глядя на родителей:

– Один доход пошел в поход И потерял штаны! А без штанов какой поход – Кусают комары!

После чего, гордо подбоченившись, ушла в свою комнату. Но уже спустя пять минут она снова никого не узнавала и просила хлеба.

Через месяц она умерла.

Вернувшись домой, Аня легла в постель и просто лежала в темноте, слушая, как за окном пускают фейерверки.

– З-з-з-з! – летел в небо невысокий снаряд со звуком, похожим на комариный писк, и через короткое время взрывался с глухим хлопком.

Очередной залп осветил комнату зеленым – всего на долю секунды, но этого было достаточно: Аня приподнялась на локтях, увидев на месте шкафа огромный холм, поросший травой. В ней мелькнула какая-то смутная надежда, что на самом деле ничего не изменилось – ведь каганат по-прежнему существует, и она может увидеть там Яна. Даже если она сама растворилась там полностью, это произошло в демоверсии, а значит, не по-настоящему. Но должна же где-то существовать настоящая Тишина?

– А как ты попадаешь в каганат? Что для этого нужно? – тихо, одними губами спросила Аня у темноты.

– Только желание, – ответила темнота.

В углу комнаты, как маленький фонарик, включился месяц. Потолок, превращаясь в прозрачный купол, открывал взгляду созвездия и густой Млечный Путь, а кровать, освещенная мерцающим светом, обрела очертания большой деревянной лодки. Лодка поплыла, и Аня подумала, что было бы здорово украсить ее огоньками – Новый год как-никак. В ту же секунду она увидела, как из самого дна начинает тянуться зелень, на которой образуются завязи ягод. Ягоды увеличиваются, зреют, а потом освещаются изнутри.

– Как прекрасен твой мир, Ян, – сказала Аня, покачиваясь на волнах. – Но как же мне хочется просто обнять тебя, именно тебя – не твою демоверсию, не изображение на смартфоне, не фотографию, не сплошную Тишину, а тебя, тебя…

Маленькие частички «не», выходя из ее рта, падали и катились, как стеклянные шарики, и тихо, почти незаметно лопались, подобно детским бомбочкам-пугалкам, которые мальчишки бросают под ноги прохожим. Но все-таки лопались, всамделишными маленькими взрывами, оставляя вместо себя ожоги – круглые черные дыры. И – странное дело: бомбочки были маленькими, а ожоги большими, и они все росли и росли, превращаясь в некое подобие воронки, вбирающей в себя все окружающее. Аня поняла, что ее тоже затягивает воронка, и ухватилась за борт лодки, но лодки уже не было. Была кровать, и Аня лежала на животе, вцепившись руками в ее кованую узорчатую спинку. Хотелось закричать, но она только сильно сжимала зубы, удерживая крик, и получалось только гулкое, долгое «з-з-з-з-з», а снаружи все взрывались и взрывались новогодние фейерверки.

Ночью Аня увидела сон.

На большом-большом дереве, на каждой его ветке, сидели девушки и женщины разных возрастов. Некоторых она знала, а кого-то видела в первый раз. Были там и Тая, и Агата, и Маша, и одноклассница Лена, и другие знакомые. А еще – Светка, мама и обе бабушки. Увидев бабушек, Аня удивилась и обрадовалась – надо же, они живые!

Стоя внизу, под деревом, она радостно замахала бабушкам рукой – размашисто, сильно-сильно. Но они сидели так высоко, что было непонятно, видно ли оттуда землю. Тут она услышала, что одна из них, баб Нюра, что-то кричит, сложив ладони рупором.

– Что?..

Аня показала жестами, что не слышит, – и дерево зашевелилось, потому что все обернулись, переговариваясь и передавая слова по цепочке, ниже и ниже. На последней ветке Аня вдруг увидела сидящих рядом Иду и Лилю, которых почему-то не заметила сразу. Нет – она готова была поклясться, что их там не было. Но вот же – сидят, смотрят Ане в глаза и хором говорят:

– Хлеба.

Аня растерянно заморгала.

– Хлеба? – переспросила она удивленно, оглядывая лица. И все лица разом закивали и стали открывать рты, как маленькие дети, показывая на рты пальцами.

– Но у меня нет, – попыталась объяснить Аня, совершенно растерявшись.

И тут Ида, сидевшая ближе всех к земле, согнулась пополам и смогла дотянуться до травы. Когда она выпрямилась, то держала в руках большое красное яблоко. Она звонко рассмеялась и бросила яблоко Ане.

Аня поймала яблоко, откусила кусочек и почувствовала, что оно действительно имеет привкус хлеба.

– Лови! – Она бросила яблоко, разглядев Машино лицо, и Маша поймала его, широко улыбаясь, и стала жевать.

– На! – Аня подняла еще одно яблоко с земли и бросила его Тае.

– Держи! – Следующее ловким движением поймала Агата. Она откусила кусочек и внезапно запела.

Аня рассмеялась, наклонилась и стала набирать яблоки в подол красной юбки, а потом, набрав достаточно, бросала по одному – каждой девушке. После того как Агата запела, к ней присоединились и остальные, образуя мощный хор.

Вытянувшись изо всех сил и спружинив тело, Аня подпрыгнула и подкинула яблоко так высоко, как только могла.

– Баб Нюра, лови-и-и!..

– Ап! – Баб Нюра поймала яблоко, и Аня каким-то непостижимым образом сумела разглядеть, как бережно она взяла это яблоко, погладила сухими руками, понюхала и, улыбаясь, стала его есть.

Аня обнаружила, что яблоки закончились, а она не угостила вторую бабушку, Таню. Но услышала голос сверху:

– Ничего, ничего! У меня тут свои есть! Ты ешь, ешь сама! – А потом вдруг бабушка встала на ветке в полный рост и запела:

– Самара-городок, беспокойная я-а-а!..

И Аня проснулась.

Посмотрев на телефон, она увидела сообщение от Вали из мебельного цеха с просьбой приехать на срочный заказ.

Аня прошла наверх, подключила розетки в автомате и открыла кабинет. В глаза ударил свет, и она на секунду зажмурилась – от яркого света глазам всегда было больно. Сняв пальто и пересчитав стекла, она обратила внимание на одно необычно длинное стекло. Аня пожала плечами, протерла стол, проверила инструменты и включила музыку.

Вошел Стас, держа четыре грязных прямоугольника выше его роста.

– Сегодня не обрабатывал, извини. Завал полный.

Аня кивнула.

– Все как обычно?

– Да. Только одно стекло очень длинное, выровняй его под шаблон. Вот оно, видела?

Стас вышел, и Аня посмотрела на длинное стекло, которое высилось над остальными непривычным уродцем. Кое-как помыв и уложив его на шаблон, она начала делать витраж – и вдруг порезалась о необработанную кромку.

– Ай! – Аня отдернула руку и сунула палец в рот, втягивая кровь от пореза, оторвала кусочек бумажного скотча, заклеила порез и пошла налить себе кофе.

На кухне сидела Валя и ела колбасу прямо из упаковки.

– А правда, что ты поешь? – спросила она внезапно.

– Ну… Раньше пела. Теперь нет.

– А че так?

Аня что-то ответила и спустилась в подсобку, заклеила порез пластырем, а потом села у входа и прикурила. Подошла Валя и присела рядом, прислонившись к сломанному станку. Они немного поболтали, и Аня затушила сигарету в пепельнице: нужно было продолжать работу.

Вернувшись в кабинет, она встала к столу и взяла в руки нож.

– Черт, какие края! – ругнулась она, чуть было не порезавшись снова. – И стекло еще такое длинное!

Закончив витраж, она аккуратно подняла «уродца» и поставила его к стене напротив стола. Потом взяла следующее.

– Так, это попроще, – сказала Аня, посмотрев техзадание, а потом мельком глянула на готовый витраж, стоящий напротив, и заметила на нем огромную трещину. «Откуда она взялась?» – удивилась Аня и подумала, что надо сказать Стасу вырезать другое взамен, а это надо бы…

И вдруг по радио зазвучала знакомая музыка.

– Гдже ест твое сэрце, о, гдже ест твое глупе сэрце…[129]

Аня забыла о трещине и замерла с ножом в руках, глядя, как слезы капают на новое стекло, лежащее перед ней, а потом внезапно ощутила сильную, неконтролируемую ярость. В ту же секунду рука сама собой очень быстро пошла вправо, продвигаясь по кромке стекла – с сильным нажимом, таким, что Аня услышала треск. Она успела понять, что двигается слишком быстро и слишком сильно давит, что так делать нельзя, это опасно – кромка не обработана. Она успела увидеть, как нож, натолкнувшись на прозрачное препятствие, стал неостановимо продвигаться дальше, приближаясь к ряду стеклянных зубцов – один острее другого, – как один из зубцов вдруг откололся и отлетел в сторону, вонзившись в центр «уродца», стоящего напротив, – прямо в трещину.

Прежде чем длинное стекло лопнуло, словно взорвавшись, за мгновение до этого Аня успела подумать: как можно было не заметить этой трещины сразу? Но она была готова поклясться, что ее там не было. Так откуда же она взялась?

Когда трещина взорвалась на тысячу монотонных нот – тысячу прозрачных, микроскопических «до», взлетевших подобно высокому водяному фонтану, – Аня увидела в каждой ноте отражение своего лица. Откуда взялась эта трещина? Она увидела собственный искаженный рот, стены мастерской и потолок – как будто тоже взорвавшийся и взлетевший. Откуда? Весь кабинет бесконечно отражался в стекляшках с обоюдоострым краем, летящих прямо Ане в лицо всем своим неуправляемым маленьким весом не дольше секунды. Откуда взялась трещина? Не успевая опустить веки, Аня вспомнила улыбку Лили, играющей на скрипке, ладошки Иды, вырезающей печенье, увидела голову Влада в черных наушниках и укоризненный взгляд свекрови. Откуда? Она увидела ступни мамы, играющей в «велосипед», руки папы, роющего землю вокруг их старого дома, и лапы бегущей через дорогу Майки, и глаза Яна, и плотную пелену бесконечного снега – Аня вспомнила все это одновременно. Не помнила только одного – откуда взялась эта трещина? Она увидела всю свою жизнь – широкой развернутой панорамой, – когда в ее лицо, щеки, губы, лоб и распахнутые глаза вонзились сотни мельчайших, почти невидимых стеклянных частиц, похожих на водяную пыль.

Больше Аня не видела ничего.

С каким-то странным звуком, выражавшим скорее изумление, она отпрянула назад и тряхнула головой, всем телом, будто пытаясь стряхнуть с себя воду, но это почему-то не помогало. Аня пошевелила веками, туда-сюда, но свет не возвращался, только на щеки текло что-то теплое. Еще через секунду лицо, шею и частично грудь накрыло волной острой боли, жгучей и равномерной, будто в нее плеснули крутым кипятком, но страшно было не это: Аня ничего, совсем ничего не видела. Она тихо, испуганно застонала, раскидывая в стороны руки и пытаясь нащупать хоть что-нибудь, и наткнулась на витраж, тут же его уронив. Вздрогнув от звона, она в панике заметалась по тесному кабинету, каждым движением задевая все новые и новые стекла. Поскользнувшись на крупных осколках, стянутых пленкой, Аня упала – неудобно, боком. Пытаясь подняться, она налетела рукой на те же куски стекла и вскрикнула от нового пореза. Она понимала, что никто сюда не придет, потому что ее кабинет отдельно от цеха, на втором этаже, а здесь кроме него только кухня, но до обеда еще далеко, а там, внизу, шумно работают станки – никто не услышит.

Аня снова попыталась встать – аккуратно, медленно ставя ноги и ловя руками стену. На этот раз у нее получилось, и вот она уже дошла до двери – она чувствует, что это дверной косяк, а вот ручка – да, да, она проворачивается, у нее получается. Открыв дверь, Аня застыла в нерешительности в полной темноте и, помня, что прямо напротив кабинета большое панорамное окно, медленно опустилась на корточки и стала продвигаться вперед ползком. «Так, – мысленно говорила она себе, – еще немного». Впереди была еще одна дверь – Аня помнила, что это слева, – которая вела на лестницу. Конечно, на лестницу она не поползет, не сможет, она только откроет дверь и крикнет, зовя кого-нибудь на помощь. Продвигаясь ползком, Аня обшаривала левую стену. Еще немного – и будет дверь. И вот она уже нащупала косяк и, ухватившись за него, медленно встала и повернула ручку.

– Помогите, – тихо сказала она, сделав шаг вперед. Потом кашлянула, прочищая горло, и крикнула уже громко: – Помогите!..

Она замерла, прислушиваясь, но услышала только шум работающих станков и отдаленные голоса – видимо, ребята разгружали машину на улице и в цеху никого не было. Она постояла так немного, глядя в темноту, и, почувствовав, что у нее затекли ноги, слегка изменила положение тела. И внезапно полетела с лестницы вниз, кувыркаясь и переворачиваясь.

Аня слегка дернула плечом и поняла, что может шевелиться. Опираясь о пол, который почему-то стал каким-то мягким, она встала, с удивлением понимая, что ничего не повредила себе при падении. Так же выставляя руки, но ни на что не натыкаясь, она пошла вперед. Не понимая, когда она успела снять обувь, Аня почувствовала под стопами что-то мягкое и прохладное, похожее на траву. А иногда раздавался как будто легкий щелчок, и стопа становилась чуть-чуть влажной, словно она наступила на ягоду.

Аня пошла дальше, обретая какую-то странную уверенность, начав догадываться, что это уже не цех: сам воздух вокруг был другим, другими были запахи.

А главное – было очень тихо. Только где-то далеко пели птицы.

Тогда Аня заплакала, то ли от счастья, то ли от боли, которая почему-то до сих пор не унималась. И не отступала темнота, а лицо по-прежнему было в чем-то липком.

Но всякий раз, когда под ее ногой лопалась очередная ягода, из Аниных невидящих глаз проступала одна слеза. И слезы стали будто вымывать из ее глаз стекло, словно выталкивая наружу. Это происходило больно и медленно, но действительно происходило: стеклянная крошка отторгалась роговицей, отталкиваясь от радужки, отскакивая от зрачка, продвигаясь из глубины белка.

Замирая от саднящей боли, Аня вдруг начала видеть. С немым изумлением она наблюдала, как вокруг нее словно образуется красное стеклянное облако. То выходили осколки из ее тела – с поверхности кожи и глубже, из глубоких слоев эпидермиса, и еще глубже, словно из внутренних органов, прорезая себе дорогу. Боль была одновременно в каждой клетке тела, но при этом ощущалась до странности мягко.

Вдруг Аня почувствовала сильное жжение за грудиной и немного согнулась вниз, неосознанно ища опоры.

То выходил из ее сердца маленький зеркальный осколок, похожий на сменное лезвие от макетного ножичка, которым она делала витражи.

Она выпрямилась, позволяя осколку покинуть ее тело, и он вправду появился – тонкий, блестящий, с красными точками на поверхности. Появился и медленно уплыл по воздуху куда-то вперед, в сторону Острых скал.

Аня пошла вперед, не выпуская осколка из поля зрения, отчего-то зная, что он ведет туда, где ее ждут. Она побежала за ним, чувствуя, как вокруг ног воланами бьется тонкая белая ткань и как по ветру летят длинные-длинные волосы. В какой-то момент, снова заслышав птиц, она тоже начала петь – сама не понимая языка, слова которого произносила нараспев.

«Наверное, это польский, – думала Аня с радостью. – Вот Ян удивится!»

С каждым шагом она пела все громче и свободнее, и голос лился, как никогда до этого чистый и прозрачный – как в детстве, когда она сидела с маленькой книжкой-пианино в руках среди цветов палисадника, только несравнимо сильнее. Аня почувствовала, как далеко разносится ее голос, как отражается от неба и рикошетит от стволов деревьев.

Вдруг осколок завис в воздухе и упал. Аня подбежала к месту его падения и увидела черную сумку. Она взяла ее и застыла, не понимая, что делать дальше. И тут, приглядевшись, Аня заметила, что издалека движется облако пыли, словно скачет табун лошадей.

– Я-а-а-а-ан! – крикнула она облаку. – Я-а-а-ан!..

Аня была уверена, что это он – там, на одной из лошадей, – скачет, чтобы поприветствовать ее, обнять и отвести к Изумрудному озеру.

«Какая я была глупая, – подумала она про себя, громко рассмеявшись вслух. – Что тут может произойти плохого, особенно теперь, когда все уже произошло? Здесь такие деревья, такой воздух, и это облако, скрывающее Яна, такое белое».

И все вокруг было на этот раз абсолютно, незыблемо настоящим.

Постепенно облако рассеивалось, и действительно показались очертания всадников на лошадях. Их было очень, очень много – целая армия. Аня стояла, ожидая, когда они приблизятся, напряженно вглядываясь в далекие силуэты.

Всадники приблизились и встали прямо перед Аней. Она улыбнулась им, ища глазами Яна, и позвала его – уже тише, вполголоса:

– Ян!..

Но в ту же секунду один из всадников, подхлестнув лошадь кнутом, приблизился к Ане и с размаху ударил ее тем же кнутом поперек живота. Аня вскрикнула – больше от удивления, чем от боли, не веря в происходящее и глядя на всадника снизу вверх широко распахнутыми глазами.

– За что? – попыталась сказать она, но не успела, потому что, едва открыв рот, получила кнутом по лицу.

Аня молча встала, глядя, как на белое платье капает кровь. Она все поняла.

Выпрямившись, она встала перед армией, вглядываясь в их лица, узнавая среди них многих знакомых мужчин. Гордо подняв подбородок, Аня посмотрела на них с вызовом. От толпы отделилась одна фигура: кто-то из воинов слез с лошади и неторопливо двинулся в сторону Ани. Она молча ждала, когда Ян подойдет ближе, а потом кинулась ему навстречу.

Его лицо выражало крайнюю степень изумления.

– Что… что ты здесь делаешь? – вопрошали его глаза.

– Ищу тебя.

– Но… как ты узнала? Я ведь никогда не рассказывал тебе о каганате…

Он говорил совершенно беззвучно, но она слышала его и понимала, как раньше понимала все, что он говорил по-польски.

– Ты как-то упоминал…

Он приоткрыл рот, и Аня быстро приложила к его губам палец.

– Тише. Молчи.

Ян погрузил на минуту лицо в теплые волосы, пахнущие древесиной, зарылся в них носом и закрыл глаза. Потом медленно отстранил голову, взял Аню на руки и куда-то понес. Она уже догадалась, для чего и куда он несет ее, и спокойно, расслабленно прижималась головой к его плечу.

Скалы были недалеко.

– Значит, это все? – спросила Аня.

– Так, – молча ответил Ян. – Жэгнай[130].

Она крепко обняла его и прижалась к нему носом. Потом, улыбаясь, слегка отстранилась и стала водить руками по его груди.

– Ты хочешь запомнить меня на ощупь? – спросил он молча.

– Нет. Просто любуюсь.

Ян поднял Анино лицо за подбородок.

– Моя главная беда – в том, что я вру, – сказал он беззвучно. – В каганате Тишина я честен и прям, як стшала[131]. Чистый и моцны[132]. Тут все всегда молчат, потому и соврать невозможно.

Аня усмехнулась.

– А кто скажет слово – умрет страшной смертью? – весело спросила она.

Ян кивнул.

– А еще тут нет женщин, – добавил он, не говоря ни слова.

Аня громко рассмеялась и сказала:

– Да нет, конечно, Ян! Какие разговоры вообще!

Так же весело смеясь, она занесла ногу над выступом скалы. И вдруг увидела, что высоко на скале сидит ее отец. Она узнала его и радостно замахала.

– Пап! – закричала она. – Папа!

– Слушай меня внимательно! – крикнул он сверху. – Ставь ногу на первый выступ, он самый устойчивый, а левой рукой подтягивайся. Потом перехватишь правой!

– А чего ты кричишь-то, пап? – снова рассмеялась Аня. – Здесь же нельзя!

– А мне по барабану!

Все так же смеясь, Аня поставила ногу, куда сказал отец.

– Так?

– Да, молодец! У тебя получится!

– Конечно, получится, я же не одна! Пап, а пап? – крикнула она снова.

– Чего?

– А давай споем!

И папа запел какую-то старую песню о скалах, которую Аня слышала еще маленькой – папа пел ее под гитару. Ползти стало легче, выступы будто сами ложились под Анины ладони, только немного тянула вниз сумка, висевшая за спиной вроде рюкзака.

– Да брось ты ее! – закричал папа, прервав песню.

Аня задрала голову.

– Что?..

– Сумку!

Из-под ног то и дело летели мелкие черные камни, похожие на фасолины. Аня посмотрела на сумку, представила, как сумка летит вниз таким же камнем, и крикнула:

– Нет!

– Но почему?..

Папа спросил это очень тихо, но Аня почему-то услышала.

– Почему?.. – повторила она удивленно, продолжая карабкаться вверх. – Пап, ну что ты такое говоришь? Ведь это же, это… мое…

Аня бессознательно обернулась, краем глаза видя на плече ручку от сумки, которая почему-то становилась все тяжелее, и вдруг с ужасом поняла, что эта сумка – чужая.

– Это не мое! – закричала она, пытаясь стряхнуть с себя все увеличивающийся вес. – Не мое!

Аня стала трясти плечами, руками, со злостью и отвращением, но ручки словно приросли к ее плечам.

– Я не могу!

– Мо…

Окончание слова утонуло во внезапном, нарастающем шуме. Гул наплывал со всех сторон, и у Ани заложило уши, она задохнулась и долго не могла вдохнуть. Стало очень холодно, и пальцы сразу же онемели и перестали слушаться. Ноги тоже как-то задубели, а еще свело горло – наверное, от испуга, а ветер становился все сильнее. Смотреть вперед тоже больше не получалось, потому что ветер поднял вокруг страшную пыль, летевшую в лицо. И Аня поползла дальше на ощупь, с закрытыми глазами, вдохнув побольше воздуха с примесью пыли.

«Почему? – думала она. – Почему я должна нести это? Это же не мое, это…»

Вдруг она поняла.

Аня остановилась, вжавшись в какую-то расщелину скалы. Внутри ветер был меньше, и она смогла отдышаться и открыть глаза. А когда открыла, уперлась взглядом в зеркальную обсидиановую стену.

Аня подумала, что очень странно называть Чистым ветер, который, поднимая каменную пыль, сделал ее такой черной. Она дунула на свое лицо, как дуют на челку, которая мешает, и облачко черной пыли взвилось в воздух.

– Я должна вернуть эту сумку, – сказала Аня своему отражению. – Я просто согласилась ее подержать.

Тут она увидела, что в зеркальной поверхности образовывается огромная черная трещина – и скала медленно раздвигается.

Внутри был длинный узкий коридор. Аня с опаской посмотрела в кромешную тьму и сделала шаг вперед.

Пройдя немного, она уткнулась в стену. Пошарив руками, она взяла левее, и стена кончилась. Но спустя еще несколько шагов Аня снова зашла в тупик.

– Это лабиринт, – поняла она с неожиданным хладнокровием.

Она остановилась ненадолго, задумавшись, а потом взяла прядь своих волос и, нашарив в стене острую выпуклость, зацепила и крепко привязала к ней свои волосы. После этого уверенно двинулась вперед. Чутье не подвело: волосы растягивались, как резиновые, и позволяли свободно идти все дальше и дальше, в глубь скалы. Глаза уже немного привыкли к темноте, и Аня различала все новые и новые повороты.

– Выходи.

Голос звучал хрипло, будто она давно не разговаривала.

– Я тебя не боюсь.

Аня различила красноватый отблеск где-то за одним из поворотов и ощутила запах дыма. И тогда она набрала полную грудь воздуха и запела. Страшный топот тут же заглушил ее песню.

Огромный черный бык с телом человека несся на нее во всю свою мощь, отражаясь во всех стенах сразу. Казалось, их сотня и все несутся прямо на нее.

Аня остановилась, на секунду зажмурившись, но тут же, тряхнув головой, скинула с себя ручки клетчатой сумки и бросила ее на землю.

– А-а-а-а-а!.. – запела она так громко, как только могла, и, подняв сумку в воздух, раскрутила ее и бросила в приближающееся чудовище.

Сумка летела, кувыркаясь в воздухе, и, словно в репите, Аня увидела, что бык как-то странно дернулся, пытаясь увернуться, но коридоры были слишком узкими для его громадной туши. Еще раз перевернувшись, сумка коснулась его живота, и живот вдруг словно взорвался, разлетаясь на мелкие осколки.

Чудовище удивленно остановилось, глядя на дырку в своем животе, потом медленно перевело взгляд на Аню.

– Сука, – сказал бык и вдруг рассыпался.

Аня подошла к горе осколков, оставшихся от его тела, и плюнула сверху.

– Сам ты сука, – сказала она и повернулась назад.

Накручивая волосы на кулак, она выбиралась из лабиринта – спокойно и никуда не торопясь. Почувствовав свежий воздух, она улыбнулась – и сама не заметила, как расщелина сомкнулась за ее спиной, а вокруг стало очень тихо. Ветра не было.

Аня встала на выступ и огляделась.

– А знаешь, Ян, ты все-таки научил меня не бояться высоты.

И тогда она полетела вниз, кувыркаясь и переворачиваясь.

– О господи, ты живая?

Аня лежала, не открывая глаз. Она знала, что сейчас ее возьмут на руки и куда-то понесут. Аня чувствовала себя разбитой, но где-то в глубине ее тела медленно затягивалась длинная невидимая трещина.

– До, – затихая, звенела трещина.

Никакого «после» Аня не услышала, но различила другую, новую ноту.

Она разлепила губы и пропела ее:

– Да.