«Смерть в Персии» – неоконченный, изданный посмертно роман швейцарской писательницы, журналистки и фотографа, одной из эксцентричных звезд «веймарской эпохи» Аннемари Шварценбах (1908–1942). Неординарное, местами сюрреалистическое, приправленное лихорадкой болезни и опиумным опьянением повествование – под стать личности самой Шварценбах. Автор погружает читателя в свои переживания об одиночестве и безысходности, обреченной влюбленности и отъезде из объятой Второй мировой войной Европы, параллельно описывая путешествие по чарующим просторам Персии, так ее пленяющей. Странствуя по чужой стране в поисках своего места в мире, не принимающем ее «инаковость», Шварценбах постоянно думает о смерти, которая за ней, как и за героиней этой книги, неустанно следует по пятам.
v1.0 – создание fb2 – cleed
Annemarie Schwarzenbach
TOD IN PERSIEN
В книгу вошли фотографии, сделанные Аннемари Шварценбах.
Издательство благодарит Писчурникову Екатерину Петровну, преподавателя кафедры иранской филологии Восточного факультета СПбГУ, за помощь в подготовке настоящего издания.
Перевод: Виталий Серов
Редактор: Анна Баренкова
Дизайн: Олеся Воронина
© Annemarie Schwarzenbach, 1940, 1998
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023
Swissair, 1939
Седьмого сентября 1942 года журналистка и фотокорреспондентка Аннемари Шварценбах, снимавшая дом в швейцарском Зильсе-Базельджиа, вызвала экипаж с лошадью, чтобы поехать на встречу с нотариусом в соседний Санкт-Мориц. Около моста через реку Инн Аннемари встретила подругу на велосипеде и в шутку предложила ей поменяться средствами передвижения. Подруга передразнила ее в ответ: «Ты же не умеешь ездить на велосипеде». «Еще как умею, – возразила Шварценбах. – Я даже умею ездить без рук». Чтобы доказать сказанное, Аннемари села на велосипед, но поездка закончилась тут же: она наехала на выступающий на дороге камень и упала с велосипеда, а при падении ударилась головой. Удар был такой силы, вспоминает ее сестра Сюзанн Оман в документальном фильме «Швейцарская бунтарка» (2000), что, скорее всего, была задета кровеносная артерия. После трех дней, проведенных в коме, Шварценбах перевезли в частную клинику Оскара Фореля в Пранжене, на берегу Женевского озера. Ей ошибочно диагностировали шизофренический эпизод, неделями лечили электрошоком и инсулиновыми уколами. Освободившись из «адского Пранжена», Шварценбах снова вернулась в горы. Через два месяца после полученной травмы, 15 ноября, она умерла в своем доме, в Зильсе. Мать Аннемари, Рене, запечатлела тело умершей дочери на фотопленке, а затем уничтожила всю ее корреспонденцию и дневники.
Таким был конец истории, начавшейся в конце мая 1908 года: в день, когда после двадцативосьмиградусной жары температура в Цюрихе резко упала, и ночью на город и окрестности выпал снег. В этот день, 23 мая, в семье владельца шелковых фабрик Альфреда Шварценбаха и его жены Рене, наездницы и фотолюбительницы, родилась девочка – Аннемари Мина Рене Шварценбах. Ее биограф и внучатый племянник Алексис Шварценбах считает, что событий подобного рода – снежных штормов посреди тридцатиградусной жары – в жизни его тетки было предостаточно.
Между двумя точками – рождения и смерти – Шварценбах за тридцать четыре года успела очень многое: в качестве фотокорреспондентки она объехала Западную и Восточную Европу, Ближний Восток и Центральную Азию, США и Африку, в архиве ее наследия в Берне хранятся триста журналистских репортажей, рукописи романов – тот, чей перевод вы держите сейчас в руках, «Смерть в Персии», был издан впервые уже после ее смерти – и около семи тысяч фотографий.
Литература и фотография, слово и изображение – эти два медиума сопровождали ее в слепящем от солнца снежном Энгадине, где она проводила каникулы с друзьями и родственниками, катаясь на лыжах, и в желтой выжженной долине на подступах к потухшему вулкану Дамаванду в далекой Персии. Вся ее жизнь после беззаботного на первый взгляд детства прошла в дороге, в движении от одной далекой и неизвестной цели к другой.
«Отправление без цели» – такое название получила выставка ее фотоархива в центре Пауля Клее в Берне в 2020–2021 годах. Клоун во фраке с мелованным лицом и женщина за переносной кассой в эстонском Петсери (сейчас Печоры в России), дымящиеся трубы громады парохода в итальянской Восточной Африке (сейчас – Эритрея), сошедший с рельсов новенький вагон в бельгийском Конго (сейчас – Демократическая Республика Конго), подруга и возлюбленная Шварценбах Марго Линд, щурящаяся на солнце на фоне заснеженных крыш шале в Зильсе, бесконечная каменистая дорога между Исфаханом и Ширазом, девушка в платке, лошади без седел и некрополи в Североосетинском Даргавсе (тогда – СССР, сейчас – Россия). Меняющийся – политически и географически – между двумя мировыми войнами мир остался запечатленным на снимках Шварценбах, а сама она застыла в объективе неизвестного фотографа – с поднятой камерой в руках, смотрящая в объектив, сосредоточенная и элегантная, с короткой стрижкой и в полосатом жакете. Гендер Аннемари неуловим, она – воплощение андрогинности, ее часто принимают за юношу.
Шварценбах часто и с самого детства оказывалась по другую сторону камеры, ее мать, Рене, документировала жизнь семьи на фото- и кинопленку. Знаменитый немецкий фотограф Марианна Бреслауэр сделала, пожалуй, самый известный портрет Шварценбах – анфас, острый воротничок рубашки касается свитера, черты ее лица – пример совершенной симметрии, как у ожившей античной статуи, Аннемари смотрит в объектив, но не на зрителя, ее взгляд – внутри, ее мысли где-то далеко… Бреслауэр и Шварценбах путешествовали вместе по Испании и пережили короткий роман, Бреслауэр назвала Шварценбах «самой прекрасной из всех встреченных в ее жизни существ, она была как архангел Гавриил перед вратами рая».
В 1931 году Шварценбах – ей было двадцать три! – изучавшая историю в Цюрихе и Сорбонне, защитила докторскую по средневековой истории Верхнего Энгадина, опубликовала дебютный роман «Друзья Бернарда», одобрительно встреченный литературными критиками, и перебралась из домашнего гнезда под Цюрихом в берлинский Шарлоттенбург – развивать писательскую карьеру. В то же время она стала неразлучна с «близнецами» Манн, детьми нобелевского лауреата и автора «Будденброков» Томаса Манна – Эрикой и Клаусом. Шварценбах безумно и безответно влюбилась в Эрику – их отношения переросли в дружбу, одну из самых важных в ее жизни. В Берлине она впервые попробует морфий и обретет зависимость (ей же был подвержен и Клаус Манн), избавиться от которой, несмотря на неоднократные курсы реабилитации, не сможет до конца своих дней.
«Золотые двадцатые» Веймарской республики, как именовали период относительной стабильности после Первой мировой, завершились. С 1933 года, когда к власти пришли национал-социалисты, Аннемари еще сильнее отдаляется от семьи, прежде всего от матери, не одобрявшей ее связи с женщинами и дружбу с Маннами. Семья Шварценбах поддерживает националистское объединение «Швейцарский фронт», а Аннемари дружит с немецкими политэмигрантами и спонсирует антифашистскую эмигрантскую газету Клауса Манна «Собрание». Вместе с Маннами Шварценбах покидает Германию в 1933 году, чтобы начать серию непрекращающихся путешествий – бегство от непринимающей матери (по иронии судьбы, Рене Шварценбах, жену фабриканта и мать пятерых детей, связывали многолетние отношения с оперной певицей Эмми Крюгер), от безответной любви к Эрике Манн, от Европы, накрывающейся тяжелым свинцовым облаком диктатуры национал-социализма и преследования инакомыслящих.
В качестве репортерки газеты Zürcher Illustrierte Шварценбах отправится в Турцию, Сирию, Ливан и Персию, затем в советскую Москву – сопровождать Клауса Манна на конгресс советских писателей. В 1935 году швейцарские националисты атаковали кабаре-шоу Эрики Манн «Перечница», с которым она гастролировала в Цюрихе, Манн сочла, что это дело рук матери Аннемари, «упертой нацистки», как она ее называла, – отношения у них были натянутые. Поставленная перед выбором между дружбой с Эрикой и ее отношениями с матерью, Шварценбах не находит иного выхода как решиться на радикальное бегство. Она пытается убить себя – с помощью передозировки снотворного. Ее спасут, и в том же году Шварценбах поедет в Персию, где познакомится и вступит в брак с французским дипломатом Клодом Клараком. Она уже предлагала сделать это Клаусу Манну, чтобы облегчить им обоим жизнь, но тот отказался. Кларак, как и Манн, гомосексуален, и благодаря браку Шварценбах получила дипломатический паспорт, открывший перед ней границы труднодоступных стран.
Именно в это время Шварценбах напишет первый из двух персидских романов – «Смерть в Персии», позже, в 1939 году, во время очередного пребывания в швейцарской клинике, она переработает свои путевые заметки и выпустит роман «Счастливая долина».
«Смерть в Персии» – это автофикшн о безысходности, где границы чужого мира, незнакомого и манящего, оказываются контуром собственной потерянности. Обрывочный, сбивчивый рассказ, сопровождающийся опиумными видениями. Невозможность сближения с молодой турчанкой, медленно угасающей от туберкулеза, делает безысходность еще более густой. Но это, на первый взгляд, тяжелое чтение о депрессии, зависимости и личном тупике содержит в себе горький эффект врачевания. Фигура Аннемари Шварценбах с ее андрогинностью, привилегированностью, зависимостью и одновременно успешной карьерой журналистки и фоторепортерки оказалась удивительно созвучной сегодняшнему времени. Семья, поддерживающая нацистов, друзья в изгнании, а она, несмотря на преодоленные расстояния в тысячи километров, остается привилегированной швейцаркой, белой, богатой, но слишком инаковой, другой, чтобы найти свой дом где-то еще. Она и не пытается это сделать.
В письме американской писательнице Карсон Маккаллерс (Карсон безответно влюбилась в нее, встретив Шварценбах во время поездки по США, – как когда-то сама Аннемари в Эрику Манн) Шварценбах пишет о своей поездке по тогда еще принадлежащему Бельгии Конго, рассказывает о встреченной ею владелице плантаций, тоже родом из Швейцарии: «…с тех пор, как я приехала, тоже швейцарка, тоже носящая брюки, выглядящая для них как юноша, но выдающая себя за женщину, местные из Гомбе и Гваки считают, что все швейцарские женщины такие странные».
После выписки из клиники в Ивердон-ле-Бен в 1939 году Шварценбах снова отправится в дорогу, в одно из самых опасных своих путешествий – вместе с другой швейцаркой, писательницей и фотографом Эллой Майяр. На Ford Roadster V8 они отправятся из Женевы через Балканы, Стамбул, Трабзон и Тегеран в Афганистан – «страну без женщин», как назовет Шварценбах ее в путевых заметках. Путешествие, которое, по задумке Аннемари, должно было принести ей избавление от зависимости, обернулось опиумными делириями и неоднократным пребыванием на больничной койке. Начало Второй мировой войны она встретила в Кабуле. Когда в 1947 году книга Майяр «Жестокий путь» об их путешествии в Афганистан увидела свет, по требованию Рене Шварценбах имя Аннемари в книге было изменено на Кристина.
Шварценбах была близка к смерти от нервного истощения на севере Афганистана, в Кундузе, в Нью-Йорке пережила приступ маниакального психоза и была госпитализирована, она намеренно искала страдания (об этом Майяр пишет в книге об их совместной поездке), а ее альтер эго из «Смерти в Персии» рассуждает о смерти как о чем-то неизбежном, что при выбранном ею образе жизни должно случиться со дня на день. Но смерть настигла ее не в тяжелых условиях горных восхождений или невыносимой влажности африканских тропиков, а дома, в любимом Энгадине, в момент, когда бодрость духа вернулась к ней, – Шварценбах работала над романом, придуманным и начатым во время поездки в Конго. Если жизнь Аннемари Шварценбах, полная противоречий, но вобравшая в себя характерные черты своего времени и класса, стала практически метафорой к раздираемой войной Европе, то ее смерть поставила в конце пути точку универсальности, обнажив хрупкость человеческих намерений.
Эта книга доставит читателю мало радости. Она его даже не утешит и не приободрит, в отличие от большинства грустных книг, а ведь считается, что страдания приумножают нравственную силу, если превозмогать их правильно. Мне доводилось слышать, что даже смерть может возвышать человека, но я, признаться, в это не верю: разве можно не видеть ее трагичности? Смерть обладает слишком непостижимой, слишком нечеловеческой мощью… и теряет ее, только когда ты ждешь смерти как единственного и неизбежного выхода из лабиринта своих блужданий.
Да, именно о блужданиях и повествует эта книга, а главная ее тема – безнадежность. Писатель может изо всех сил стараться пробудить в своих читателях участие, но в данном случае это бесполезно: мы можем надеяться на сочувствие и понимание только в том случае, когда наши неудачи объяснимы, когда наши поражения стали результатом упорной борьбы, а страдания имеют какие-то разумные причины. И хотя иногда мы счастливы без всякой причины, мы не имеем права быть беспричинно несчастными. А в такое суровое время, как нынешнее, никому не составляет труда подыскать себе подходящего врага или трагическое стечение обстоятельств.
Герой же этой небольшой книги настолько не герой, что он даже не может назвать своего врага, а еще он так слаб, что прекращает борьбу – до того, как его бесславное поражение становится неизбежным.
Но даже это не самое страшное: читатель едва ли простит, что никто ему толком так и не объяснит, зачем человек отправляется в Персию, в такую далекую и экзотичную страну, чтобы подвергнуть себя странным соблазнам. Да, я пишу о блужданиях, поисках пути, и любой житель Европы сейчас знает, сколько людей не справляются с огромным напряжением – напряжением, которое рождается из внутреннего конфликта между потребностью в покое и необходимостью решать различные проблемы: от удовлетворения простых и насущных материальных потребностей до поиска ответов на отвлеченные и тем не менее очень важные вопросы о политическом устройстве, об экономическом, социальном и культурном будущем, – и в итоге никому не удается отделаться малой кровью. А те молодые люди, которые всё-таки пытаются увильнуть, несут на лбу каинову печать предательства, как бы тщательно они ни планировали свой побег.
Примерно так обстоят дела у девушки, написавшей эти строки. Когда я взяла в руки законченную рукопись, то поняла, что ей требуется понятная, недвусмысленная предыстория: только так я смогу удовлетворить читателя и предоставить издателю нормальную книгу. Но я не смогла написать ничего, что не исказило бы главную тему книги – а такой шаг стал бы непозволительной уступкой нашим интеллектуальным и моральным привычкам.
Ибо та безнадежность, та ужасная тщетность любого сопротивления, о которых я написала, уже никак не связана с каиновой печатью бегства, имевшейся в начале. Нет, тут больше не действуют наши масштабы и оправдания, тут просто человек, у которого нет больше сил…
Так неуловима граница между бесчеловечным и сверхчеловеческим – а бескрайние просторы Азии сверхчеловечны: «…даже не враждебны, лишь чересчур огромны»[1]. Какое там имеет значение, что умирает какой-то человек? А разве бывает на свете более беспомощный вскрик, чем этот – «Человек умирает!». Нет, никаких махинаций ради упрощения моего труда и упрощения вашего чтения: опасность бесплотна, страх невыразим – именно это и делает их такими ужасными – и есть пути настолько ужасные, что с них нет возврата.
Иначе зачем умирать?
Смерть противоречит нашему естеству, она наполняет нас беспомощностью. А вот азиаты включили ее в свою религию как ничто, как истинное бытие, как истинную силу. Они ждут ее без напряжения; в то время как нашу жизнь невозможно представить без напряжения, потому что напряжение – ее суть. Вырвавшись из своей среды, оторвавшись от утешительных опор – дыхания, сердцебиения, приятно меняющейся перед глазами картинкой, – приходится в конце концов отдаваться на волю горных ветров, что в клочья рвут наши последние надежды. Куда теперь податься? Вокруг лишь голые камни, базальтово-серые горные гребни, ядовито-желтые пустыни, мертвые лунные долины, меловые ручьи и серебряные реки, несущие вниз по течению мертвых рыб. Куда? О, беспомощность, парализованное крыло души! Здесь до нашего сознания не доходит даже смена дня и ночи, хотя день сияет и не создает теней, а ночь блистает холодными светилами.
Иногда хочется ухватиться хотя бы за боль, за горькую тоску по родине и горькое раскаяние, но ты уже не осознаёшь своей вины; бесполезно вспоминать начало (кто завел меня сюда наверх?). Вот бы снова иметь возможность кому-то пожаловаться, снова обратиться к другому человеку, снова любить! И ты погружаешься в морскую пучину иллюзии, ты веришь, молишься и забываешь, глядя в любимое лицо, о черном страхе. Но разве это спасет от него?
Вот бы снова проснуться без его цепей, не одинокой и не отданной ему на растерзание! Снова ощутить счастливое дыхание мира!
Вот бы снова жить!
В Тегеране стояла жара, казалось, что она копится в стенах, как в тандырах, и вечером выползает наружу, заполняя узкие переулки и голые новые улицы, не позволяя посторонним ветрам принести хоть немного ночной прохлады. В садах Шамирана было прохладнее. Но стоило выйти из сада, как тебя окутывал дрожащий белесый свет, где-то в сероватой дымке поднималась стена гор Тучал[2], едва проступавшая сквозь марево, застилавшее и белое небо, и равнину. Еще месяц назад эта равнина была ярко-зеленой, желтой и землисто-коричневой, по цвету лугов, нив и пашен. Теперь это была голая пустыня, а южнее Тегерана, где находятся руины древнего города Арсакийа, вздымалось и опадало пыльное песчаное море. Там, по дороге на Кум, ночами по-прежнему тянутся караваны верблюдов, звеня колокольчиками…
Кум – священный город. Если ехать из Тегерана в Исфахан, то с дороги можно увидеть золотую мечеть над широкой гладью воды, но дорога огибает город, лишая возможности посетить его базары и постоялые дворы. Еще один золотой купол – мавзолей шаха Абдал-Азима в деревне-оазисе около развалин, а самый золотой и самый священный – город Машхад, далеко на северо-востоке, на древнем пути в Самарканд.
Несколько недель назад шах запретил ношение kulah-i pahlavi, головных уборов, названных его же именем, и порекомендовал носить вместо них европейские шляпы, а также разрешил женщинам снять чадру и выходить на улицу с открытым лицом, и отовсюду стали поступать сообщения о беспорядках, особенно из священных городов. Kulah была весьма невзрачной, даже нелепой шапкой вроде фуражки, которая делала своего обладателя похожим то ли на жулика, то ли на бродягу, зато ее можно было развернуть козырьком назад и при молитве касаться лбом земли, как и положено, не обнажая при этом головы. С европейской фетровой или соломенной шляпой, с котелком так не получалось – поэтому муллы решили, что пробил их час, и начали проповедовать – и на тайных собраниях, и во дворах мечетей для широкой публики.
Газеты описывали, с каким ликованием население встретило цивилизованное нововведение, министры и губернаторы давали приемы, на которых предъявляли своих жен без чадры: у входа обычно собиралась толпа, чтобы поглазеть, как из подъезжающих карет выходят жутко сконфуженные и растерянные дамы. Потом во время ужина слуги забирали из гардероба все кулахи гостей, а при выходе из гостеприимного дома им выдавали заранее заготовленные шляпы европейского фасона (farangi). Образцовая, практически западная организованность! Примерно так Пётр Великий обрезал бороды своим боярам! В Персии эти бороды продержались дольше – зато теперь иранским дипломатам разрешили носить двухуголки, которые Запад, нетвердым шагом идущий по пути прогресса, ввел после Французской революции, одновременно с правами человека. Сейчас мы видим, что продержалось дольше. В Венгрии все мадьяры, желающие заседать в парламенте и стремящиеся продемонстрировать патриотизм, обязаны отращивать усы и смазывать воском их кончики, чтобы те молодцевато топорщились. Вот только где шаху взять образец для введения старых добрых прав человека?
Из-за проблем с kulah-i pahlavi пришлось на три дня закрыть базар в Тегеране. Неужели в Машхаде обстреляли священную мечеть? Говорят, что солдаты отказались стрелять в единоверцев и в святыни, что вместо них отправили армян и евреев. Называют число убитых.
Стояли самые жаркие дни персидского лета. Те сады в Шамиране, что окружены слишком высокими стенами и слишком густо засажены растительностью, стали душными и горячими, как теплицы. Москиты роились над высыхающими прудами. У меня во второй раз началась малярийная лихорадка. По ночам воздух на улице немного остывал, а температура тела повышалась. Когда я снова выбралась из сада, я увидела выжженные окрестности Тегерана. Сады выступали темными островами на фоне монотонной ядовитой желтизны. По проселочной дороге передо мной шагал молодой офицер, его ботинки и гамаши были белыми от пыли. У него были сумка и чехол с каской. Я остановила машину и предложила подвезти. Он улыбался, по обожженному солнцем лицу стекал пот. Мы поехали между высохших полей, над которыми дрожал раскаленный воздух, проехали через маленький базар в Дизашубе, где вдруг стало темно – белыми пятнами мелькали лица продавцов, детей, белые платки женщин. На огромной площади Таджриш было пусто, если не считать нескольких повозок, запряженных тощими белыми лошадьми, оглушенно дремавшими под палящим солнцем. Я смотрела, как офицер идет по пустой площади через мерцающий пыльный свет. На другом краю площади появился жандарм и стал подавать рукой какие-то знаки, явно относившиеся ко мне. Но он, конечно, даже не рассчитывал, что я как-то отреагирую: на такой жаре люди заняты только собой…
Потом я сворачиваю с дороги в сад через большие ворота. Тень и полумрак смыкаются надо мной, как морские волны. Запах прохлады, земли, листвы, аллея и торчащий корень дерева, отбрасывающий машину в сторону, когда пытаешься слишком быстро войти в поворот. На третьей скорости до дверей дома! Я ставлю машину в тени, выхожу, пробегаю по белой террасе, мимо двустворчатых дверей, затянутых тонкой москитной сеткой. Из гостиной доносятся звуки фортепиано. Значит, Садикка еще занимается, думаю я, тут всё по-прежнему, – и облегченно вздыхаю, стряхивая с себя мутный ужас поездки по голой земле, испепеленной беспощадным солнцем.
Садикке тринадцать лет. Это одно из самых прелестных созданий на свете. Лента, повязанная вокруг головы, как диадема, не дает ее темным волосам падать на лоб: одновременно и старомодная девичья прическа, и головка нубийского мальчика. Глаза газели: большие, добрые, золотистые – на нежно-бронзовом лице. Широкая переносица, видно, как Садикка вдыхает и выдыхает. Она жадно втягивает в себя воздух, у нее нежный, ласковый, по-детски восторженный голосок. Выступающие вперед губы Садикки, похожие на распускающийся цветок, наводят на мысли о прелестных дочерях Эхнатона, ее подбородок полон детского упрямства и своенравия, в повороте тонкой шеи читается и гордость, и печаль. Она выглядит младше своих лет, но не по годам серьезна, внимательна, замкнута и чувственна. Я никогда не устаю любоваться ею.
Старшая сестра Садикки лежит рядом со мной под большим деревом. Нам принесли подушки и ледяную воду в запотевших стаканах.
– Я уезжаю, – говорю я.
– К своим английским друзьям?
– Да. В их лагерь в долине Лар.
– Когда?
– Завтра.
Какое-то время мы молчим. До нас доносятся крики с теннисного корта и глухой стук мячей.
– А если у тебя там наверху снова поднимется температура?
Я посмотрела на нее. Она лежала, опершись локтями на подушку, волосы, словно полотнище флага, закрывали лицо. Она красива, но совершенно не похожа на свою младшую сестру. Я подумала, что у нее должна быть черкесская или арабская кровь. Я смотрела на ее слишком бледное, полное слабости лицо с лихорадочно блестящими глазами.
– А у тебя?
– Я больше не меряю, – сказала она, – у меня всегда температура. Но это другое. Я ничего не могу с этим поделать.
– Тебе вредит этот климат, – сказала я.
Она пожала плечами.
– Он нам всем вредит, – сказала она, – но ты же понимаешь, что я не могу подняться в долину Лар! Я бы не перенесла путь туда.
– Может быть, стоит хотя бы попытаться?
Она легко коснулась ладонью моих губ.
– Перестань, – сказала она, – тебе там будет очень хорошо!
В Абали нас ждали мулы. Было восемь часов утра, лучи солнца стекали с перевала нам навстречу. Позади нас осталась дорога, ведущая из Тегерана через унылую пустыню, по застывшему морю холмов, вверх и вниз по желтым дюнам к верхней точке перевала, от которой она жутким серпантином стремительно спускается вниз, в котловину Рудихин. Два часа на автомобиле, и вот уже всё далеко позади, вот уже всё исчезло – впереди новый день!
Сначала наш путь пролегал в долине, тесно зажатой между двух холмов: растительности по берегам ручья будто не хватало места и она выплескивалась наверх, на склоны, на поля. Роща орешника, за ней виноградник.
Потом перевал. Я смотрела в спину Клода, он сдвинул пробковый шлем на затылок. Мулы терпеливо переставляли свои маленькие копыта по каменной осыпи. Мы поднялись наверх, а там сильный ветер и стремительно несущиеся облака, над далекой равниной они исчезали и не было видно ничего, кроме бескрайнего неба и бедной земли, которые, задыхаясь, жались друг к другу. Мы обернулись: там, за долиной реки, лежала одна из тех необычайных горных цепей, что сложены из песка и только песка; крутые, широкие, непрерывно осыпающиеся склоны напоминали сугробы: в любой момент какой-то пласт может отделиться и обрушиться вниз или мелкая осыпь превратится в лавину. А венчал песчаные горы скалистый гребень, серебристый и неподвижный в синем небе.
Мы начали спуск с перевала в долину, которая казалась почти бездной между двумя горными массивами. Внизу была пустота, это была мертвая долина, отрезанная от мира, от цветов и деревьев – вместо них только камни и зной, впитавшийся во все поры камней. Серые гадюки, серые ящерицы, безжизненно лежащие на камнях – только их глаза были живыми: две черные точки величиной с игольное ушко, и их язычок…
Даже в этих мертвых лунных ущельях то тут, то там попадаются источники. Мы нашли один такой – круглую яму, наполненную водой, зеркальную поверхность которой едва-едва колыхала струйка воды, словно там билось сердце маленькой птички.
Мы пили лежа, упираясь руками в землю. Сонные мулы стояли рядом, а овцы на склоне сбились в круг, опустив головы, и искали собственную тень. Они ждали, когда кончится день.
В полузабытьи мы начали подъем на второй перевал. Даже погонщики перестали петь, хотя их пение невероятно созвучно сонному шагу вереницы мулов, овеваемых полуденным горным ветром.
Мы поднялись выше границы леса. Над нами скалы, которые низвергаются в небо, как прибрежные скалы низвергаются в море. Внезапно появляются верблюды, похожие на мифических животных, они вытягивают длинные шеи и шагают параллельно узким полосам травы. Дружно щиплют траву и дружно поднимают шеи. Они останавливаются над нами и кажутся такими большими и грозными, что мы боимся, как бы они не бросились с небес вниз, на нас. Но они идут дальше, тряся горбами, ступая своими голенастыми ногами, и мы встречаемся с ними в верхней точке перевала. А за ними уже открывается волшебный вид – пирамида Дамаванда.
Теперь мы всё время двигаемся в сторону Дамаванда. Пологий спуск с перевала ведет в каменное ущелье и потом в широкую долину. У нас уходит целый час на то, чтобы пересечь ее; Дамаванд в конце долины не меняется в размерах, как Луна, это гладкая пирамида, с какой стороны на него ни посмотри. Зимой он белый, неземной белизны, как облака. Сейчас, в июле, он полосатый, как зебра. Наверху можно разглядеть клубы сернистого дыма, выходящего из древнего кратера Бикни. Так назвали эту гору ассирийцы, когда записали, что новый народ «дальних мидян» расселился у ее подножия, – но они не знали о том, что когда-то она была огнедышащей. Вулкан потух три тысячи лет назад! В незапамятные времена!
Широкая котловина перед нами – это еще не долина Лар. Множество долин, с названиями и безымянные, объединяют тут свои пенистые ручьи – их истоки теряются где-то в голубых горных отрогах. На лугах, по которым мы сейчас идем, стоят лагеря кочевников. У них такие же черные шатры из козьей шерсти, как в пустынях Месопотамии, в Курдских горах, в плодородной Сирии, в Палестине; я вижу перед собой путь, по которому уже ходила – по древним странам Передней Азии… И в конце пути эта долина! Выжженная, желтая! Черные козы и желтые курдючные бараны бредут мимо, бесформенной массой, и топот тысяч семенящих копыт звучит как шум ветра. Не таков стрекот мириад кузнечиков – ты идешь по сухим соломинкам, по пергаментным крыльям и телам, по живой массе, напоминающей всепоглощающий пожар.
Мой мул оступается и падает. Попона соскальзывает, я спрыгиваю. Я что, заснула? Погонщики ругаются. Мы идем дальше…
Спустя восемь часов пути мы достигаем края котловины и подходим к ущелью, напоминающему ворота, обрамленные двумя скалами-башнями. Потом поворот, и мы видим в долине белые палатки.
Палатки стоят в ряд на зеленой поляне у самого берега реки. Они привезены из Индии, эти палатки еще называют «швейцарскими домиками». Они состоят из двух частей – тент от солнца натянут над внутренним помещением из утепленной желтой ткани. Таким образом, перед каждой палаткой имеется маленькая тенистая терраса, там можно сидеть по утрам с книгой или что-то писать, пока быстрая река у наших ног мирно бежит вниз по долине. Там, куда она течет, виднеется неизменная и сверкающая пирамида Дамаванда. По обе стороны долины – серые скалы, почти серебристые, – а над ними южное, не запятнанное облаками и невероятно яркое темно-синее небо.
После полудня долина становится белой от света. К пяти часам, когда мы достаем из-за палаток удочки, тени удлиняются. Вода пока что серебристая, но скоро станет черной. Пока еще приятно раздеться и залезть в воду, отдаться на волю сильного течения. Приходится хвататься руками за округлые, гладкие камни… У берега всегда дует ветер; быстро высыхаешь, одновременно чувствуешь затылком солнечный жар и зябнешь…
На другом берегу, напротив лагеря, на холме из гравия находится чайхана. Подобно нашим шале на самых высоких овечьих пастбищах у перевала Йулийир, она сложена из круглых камней и расположена под защитой склона таким образом, что крыша и склон переходят друг в друга. Тут заканчивается перевал Афийа, древняя вьючная тропа, ведущая из долины Джадж-Руд в долину Лар. Далее, огибая Дамаванд, тропа спускается в Мазандаран.
Прекрасно само звучание этого имени – Мазандаран, тропическая область у Каспийского моря. Там царят джунгли, дремучие леса, влажность, малярия. Западнее, в соседней провинции Гилан, осушают рисовые поля, а китайцы приобщают малярийных крестьян к древней чайной культуре. В маленьких приморских деревушках живут русские рыбаки, добывающие икру.
К востоку начинаются степи, пастбища пендинских и текинских туркмен – ковры красного цвета или цвета верблюжьей шерсти, ряды юрт, седельные сумки. Они разводят лошадей, осенью семилетние карапузы устраивают на этих лошадях скачки. В порту Красноводск начинается российская железная дорога, одинокая рельсовая нить, тянущаяся через степь: в Мерв, Бухару, Самарканд. А там уже недалеко и до кудрявых таджиков, что населяют свою советскую республику в горах Памира. Азия…
Из наших палаток мы наблюдаем за происходящим на другом берегу. За гору заворачивает караван мулов, до нас доносятся звон колокольчиков и крики погонщиков. Другие караваны идут вверх по долине, их видно издалека. Попадаются ослы, всадники на лошадях, иногда верблюды. Караваны, кочевники, солдаты. Солдаты с раскосыми глазами, загорелые, сидят в седлах, вытягивая вперед ноги, скачут с отпущенными поводьями. Все делают остановку у чайханы; многие остаются там на ночь.
У реки, там, где густая трава, пасутся животные, иногда они лежат на песчаных отмелях. В темноте мы видим на том берегу красный огонь: он виден через дверной проем чайханы, а внутри вокруг самовара сидят мужчины…
Начало августа. Год назад я была в России. Жара, улицы Москвы раскалены, в небе – бесконечные белые облака, а над летным полем кружат самолеты, они срываются вниз и снова поднимаются, как парусники на бурных волнах. Молодежь увлечена прыжками с парашютом; парашютисты бросались в головокружительную пустоту с пяти, с шести тысяч метров, они летели в свободном падении, как брошенные с высоты камни, и при этом пели, чтобы не погибнуть от давления воздуха. Обрывки их героического пения доносились до нас. И совсем низко, на уровне серебристых шпилей радиобашен они раскрывали парашюты и медленно спускались на землю. Сколько это длилось? Несколько минут? Я видела, как они падают, ужасно медленно, а потом вдруг останавливаются и парят. Этот переход занимал доли секунды. Семнадцатилетняя работница прыгнула с трех тысяч метров и погибла. Потом ее нашли: рука намертво вцепилась в лямку комбинезона вместо троса, раскрывающего парашют. Может быть, ее объявили «народной героиней»?
Жажда подвигов подстегивала молодежь, юноши и девушки в белой форме или в промасленных робах метростроевцев заполняли улицы. До поздней ночи. В День молодежи они шли колоннами по Красной площади целых десять часов. Каждый день они толпились и перед Дворцом съездов, и в коридорах старинного особняка, чтобы увидеть выступления литераторов. Сначала Горького, потом молодых авторов. От писателей требовали книг о России, о матросах, летчиках, ученых, метростроевцах, колхозниках, еще о женщинах, школьниках, героях-парашютистах. Становилось страшно за судьбу искусства…
«Зачем вам понадобилось ехать в Персию?» – спросил меня Мальро[3]. Ему были знакомы руины Арсакии. Знакома была ему и страсть к раскопкам. Он много размышлял о человеческих страстях, видел их насквозь и склонялся к тому, что все они мало чего стоят, кроме того, что остается в итоге – страдания. Он спросил: «Только из-за названия? Только чтобы уехать подальше?» И я вспомнила чудовищную печаль Персии…
Я тогда много общалась с Евой. Ее муж был членом партии, он строго и убежденно говорил о том, что в новые времена, вот прямо сейчас нужно бороться за единство людей, из которого родится общество будущего.
Он называл себя «товарищ», но был очень одинок среди своих товарищей, ибо испокон веков одаренный человек одиноко стоит в стороне и стремится к признанию. Он был воспитанником иезуитов, потом горько разочаровался и отбросил их credo quia absurdum[4], отрекся от высоких духовных стремлений, отказался идти на компромисс и мириться с недостатками этого мира, отрицая их существование, держа массы в мучительном послушании, обещая людям счастье на том свете, усмиряя революционные импульсы молодежи (вечного гаранта прогрессивных устремлений человечества) и ставя их на службу господствующим порядкам с помощью милитаристской дисциплины и культа самопожертвования. Всё это он отверг, глядя на окружавшее его насилие, на вопиющую нужду и несправедливость, на усиление реакционеров и на страдания людей.
«Вы читали „Годы решений“ Шпенглера? – спросил он. – Столько рассудительности, столько прозорливости… но почему этот „храбрый пессимист“ так безоговорочно встает на сторону умирающего мира? Почему он ненавидит всё новое, незнакомое, всё, что пребывает пока в родовых муках и подростковых страданиях? Рабочих, целую часть света – Азию, тамошние народы, доросшие до исторического сознания? Почему мы должны отдавать предпочтение не новому, а нашим монархиям, пусть даже самым конституционным, которым никакой офицерский корпус не поможет остановить этот трагический разворот истории? Он упрямо и услужливо предан миру господ – но мы, поколение, обреченное на борьбу и смерть, хотим быть на стороне будущего».
Он работал днем и ночью. Изможденный, исхудавший, горящий внутренним огнем, он напоминал то ли воинственного монаха, то ли ученого. Он носил обычные городские костюмы – темно-синие, с галстуком. Его жена была изящной блондинкой, тихой и страдающей от тоски по дому. Она выросла в крестьянской семье в Гольштейне, там ей и было написано на роду провести всю жизнь, с младшими братьями, варить варенье, печь, кормить куриц и ухаживать за большим садом. Ее мужу предстояла полугодовая командировка в Сибирь – она очень боялась.
– Ну а чего ты хочешь, – сказал он (мы сидели втроем за ночной трапезой), – революция – это не шутки, революцию делают не на съезде писателей.
– Разве ты не можешь взять меня с собой?
– Ни в коем случае. Ты будешь мне только мешать.
– Может быть, тогда мне лучше уехать в Швейцарию? – робко спросила она.
– В Швейцарию, – сердито повторил он, – в Аскону[5], к друзьям – почему бы не сразу в Германию? Ты это серьезно?
Она заплакала.
Он повернулся ко мне.
– Вы не могли бы объяснить Еве? – спросил он. – Я хочу, чтобы она осталась в Москве, чтобы поступила работницей на ткацкую фабрику. Объясните же ей: как мне потом оправдываться перед товарищами за то, что моя жена поехала развлекаться в Аскону. У меня должна быть жена, выполняющая свой долг.
– Она скучает по родине, – сказала я.
– А вы? – резко спросил он. – Вы разве не скучаете? Почему вы выбрали трудную жизнь?
Потом он ушел на какое-то ночное собрание. Мы с Евой остались сидеть за столом. Она вспоминает Гольштейн, подумала я, вспоминает пастбище в Гольштейне с пятнистыми коровами, вспоминает кусты смородины. А я вспоминаю берег озера у дома…
Ева перестала плакать.
Настал день, когда я оказалась на борту небольшого русского парохода в Каспийском море, а следующим вечером прибыла в Пахлави. Шел дождь. На песчаном берегу, по которому хлестал ливень, сидел орлан-белохвост и смотрел на море. Стоял сентябрь, лето закончилось, и Россия тоже закончилась: скрылись из вида виноградники и зеленые холмы Грузии, потом началась полупустыня между Тбилиси и Баку, снова Азия, далекий караванный путь и первые верблюды…
Военно-Грузинская дорога превратилась в воспоминание. Ущелья с прохладной, пенящейся водой, высокие горные кряжи, а за ними вдруг уходящая из облаков в синеву вершина Казбека. Летние вечера в селениях…
В Пахлави меня встретил друг. Мы поехали вдоль берега, так близко к воде, что иногда волны закатывались под машину, и тогда шлейф брызг вылетал из-под колес. Влажный песок был тяжелым, как снег. Стемнело, за дюнами в сумраке и тумане прятались джунгли Рашта. В тумане светились огни, горевшие в открытых хижинах, там под низкими соломенными крышами сидели гиланские крестьяне – в свете красноватых ламп можно было разглядеть их призрачно-бледные, малярийные лица. Ветер трепал деревья, иссохшие за лето, а теперь сбрасывавшие листву. На торговых улицах деревень было светло: там в каждой лавке горела лампа, пекари стояли в свете своих круглых печей и бросали румяные лепешки на скатерти для просушки. Продавались дыни и баклажаны, фиолетовые и темно-зеленые, и еще сотни видов овощей и приправ. Продавалась водка и арак в белых бутылках. Торговцы безмятежно сидели на корточках за корзинами с товаром.
Мы заночевали в Раште. На следующий день дождь не перестал. Мы поехали вверх по долине реки Сафид-Руд к перевалу Казвин. По ту сторону перевала открылась равнина, на ней – оазис с городом Казвин. За разноцветными воротами этого города снова тянулась равнина, на юг до самого Тегерана.
Иногда мы называем эту долину «Краем света», потому что она лежит намного выше всех плоскогорий мира и может вести только в неземное, нечеловеческое, к чему-то такому, что касается неба – то есть только к пирамиде гигантской горы. Она запирает выход из долины; если пытаться приблизиться к ее телу, покрытому полосами снега, то гора, далекая, как Луна, остается такой же прекрасной.
Я сказала: выход из долины, то есть получается, что она всё-таки куда-то ведет? Что ее воды куда-то стекают? Пастухи показывают жестами: направо, огибая подножие Дамаванда. (Каких размеров это подножие? Интересно, там, внутри, куда течет вода – там еще горит огонь и кипит лава?)
Да, долина ведет вниз, в Мазандаран. Сначала к зеленым альпийским лугам. Потом через лес, который вскоре превращается в дебри: там водятся медведи, волки, пантеры и дикие лесные коты. Потом тропические джунгли, дюны. И наконец, Каспийское озеро, серая гладь за пустыми равнинами. Зачарованные деревни, белые звериные черепа на склонах, запретная зона, полное безветрие. Дюны отделяют этот мир от моря, как крепостной вал, но за ними мерещится беспокойный шелест волн и крики птиц, что летят на восток, в степь…
Долина Лар теряется где-то там, в черных скалах, где река становится меньше и разделяется на рукава. Эти рукава выливаются на широкую равнину, в широкую котловину, там кочевники поставили свои юрты. Вечером их воды как будто замирают, поблескивая, словно серебряные нити на черной траве. И над этим всем громоздятся скалы. Вот бы подняться туда! Взглянуть с крыши Азии на все прочие горы и пропасти! Бросить взгляд вниз, на перевал Старой Дамы, на синеву Персидского залива, на тесные гнезда портовых городов – Бандар-Бушира и Бандар-Аббаса. Там закрываются европейские консульства, и оставшийся в одиночестве английский чиновник каждый вечер около семи часов приходит в бар портового отеля, сидит там в белом костюме среди контрабандистов и полицейских и пьет джин с вермутом. Там юг, там жарко. Там причаливают корабли с пурпурными парусами. Иногда на черном горизонте появляется зарево, и кажется, что это пожар на далеком корабле, но это всего лишь восходящая луна. Иногда изнывающий от жары берег терзают песчаные бури – всего четыре часа назад эта буря бушевала в Индии, потом ее видели в Карачи, потом она пронеслась над пустынями Белуджистана. Теперь этот песок, будто снег, лежит вокруг домов Бушира. В горах сидят бахтийары, между гор – арабы в своих куфийах, закрывающих рот и уши. Пылевые вихри с пугающей скоростью блуждают по ночным ландшафтам, целые холмы поднимаются в воздух и уносятся прочь. Звери, газели с красивыми глазами задыхаются на ходу…
«И он узрел красоту мира» – вдали, за последней дорогой, упирающейся в море, лежит остров Хурмуз, некогда жемчужина, которую обороняли португальцы. Руины, каменные блоки в густых зарослях напоминают крепости и церкви в Мексике. А далеко от них, на плоскогорье, всё так же возвышаются колонны Персеполиса, как лодки, уплывающие от больших гор-кораблей. Царская терраса расположена на середине горы и являет взору руины – благородную бренность. Иногда там лежит снег. Наверху, над гробницами Ахеменидов, бродят стада приземистых горных козлов и муфлонов с рогами, закрученными назад, как локоны. Ночью в склепах сидят сторожа, огни их факелов освещают стены и оживляют барельефы: призрачные вереницы охотников, пастухов, подносителей дани и царей.
Внизу на равнине, залитой белым лунным светом, спят большие пастушьи собаки и стада кудрявых барашков. У дороги в Шираз стоит скромная чайхана из необожженной глины; двор заставлен грузовиками, штабелями сложены бензиновые канистры. Там сидят шоферы, рабочие и одинокий курильщик опиума. Они смотрят наверх, на террасу, где когда-то стояли дворцы их царей. Александр, захмелевший на пиру, любящий и ненавидящий сокровища библиотеки Дария, приказал поджечь дворцы. Когда обрушилась крыша, опирающаяся на мощные колонны и фигуры животных, это было похоже на конец света. Ветер с гор подхватил дым и пламя, черные облака растеклись по равнине. Юный царь радовался адскому зрелищу; его солдаты, охваченные безудержной алчностью, носились, как тени, среди огня, грабили, хватали всё подряд, гибли под рушащимися балками…
Жители этой страны так ужасно одиноки! Нужны семимильные сапоги, чтобы добраться из одной деревни в соседнюю, ведь их разделяют пустыни, скалы, никчемные пустоши. В тринадцатом веке с равнин Азии пришли монголы и заполонили персидские города. Арабские писатели рассказывают, что в одном только цветущем городе Арсакия был убит миллион человек. В горной деревне Дамаванд крестьяне укрылись в мечети, но это им не помогло, монгольские всадники мчались по улицам и убивали всех, кто попадался на пути. Они добрались даже до Аламута, крепости «горного старца», спрятанной на высокой скале в горах Эльбурса, откуда Исмаилит[6] отправлял питавшихся гашишем юношей-ассасинов, чтобы те убивали неугодных ему: на любом краю пустыни, в городе крестоносцев Антиохии, в Египте. Крепость Аламут стала легендарной, на скалу у ее подножия можно было попасть только по веревочным лестницам – но монголы сумели добраться до нее и разрушить.
В те времена люди бежали с равнины в горы – например, когда Персию настиг меч ислама, – и деревни в самых отдаленных долинах до сих пор носят персидские названия, а их жители не смешивались ни с арабами, ни с монголами. Высокие горные хребты отделяют их от остального мира. А на равнине – безжизненные полупустыни, волнистый лунный пейзаж, качающийся в лучах света подобно морю. И бесконечная, бесконечно прямая дорога пересекает его. Далеко на юге, на горном склоне лежит город Изадхаст, похожий на крепость, его дома облепили скалу и отбрасывают на равнину тень своего фантастического силуэта. Но дома эти разрушаются, камни между деревянными балками рассыпаются, и ветер носится со свистом сквозь пустые окна. Город и гору окружает широкая полоса светло-зеленой травы, на которой пасутся овцы: немножко пасторали.
Это люди деревень, плоскогорья, дюн и болот Мазандарана, портовых городов у Залива. Это кочевники с бахтийарских гор, пастухи, коневоды туркменских степей, рыбаки, добывающие икру. Это крестьяне и торговцы на базаре, это ремесленники: пекари и медники, лакировщики, мойщики ковров. Это караванщики, водители грузовиков. Рабочие и солдаты. Нищие. В Москве я как-то спросила, почему они не ведут в Иране, в соседней стране, коммунистическую пропаганду. Ведь персы – самый бедный народ…
– Это невозможно, – ответили мне, – там у людей нет общности, нет коллективного сознания. Они так одиноки, что даже не видят своей бедности, своего жалкого положения. Они не знают, что можно жить лучше, счастливее; они верят, что каждый получает от Бога свое несчастье.
Но долина Лар куда более одинока, чем Изадхаст, чем все одинокие горные деревни и юрты степных кочевников: она лежит выше всего человеческого, как лежит выше границы леса, а те кочевники, те погонщики мулов, что проходят летом по долине, покидают ее спустя несколько месяцев, и долина скрывается под снегом.
Помнишь ли ты наши безмятежные часы, когда на свете были только мы и только друг для друга? Вот был триумф! Мы были так свободны, так горды, внимательны, мы так цвели и так сверкали, душой и сердцем, глазами и лицом, мы пребывали в райском мире друг подле друга!
Что происходит, когда человек оказывается на краю своих сил? (Это не болезнь, не боль, не беда, это хуже.) Однажды днем он сидит перед своей палаткой и смотрит на реку. На другом берегу в высокой прибрежной траве стоят мулы. Легкий ветер клонит траву, как колосья на поле, и уносит наверх, к перевалу дым из дверей чайханы. Конюхи шаха прискакали с пастбищ на своих взмыленных лошадях, белых и пегих, они погоняют их криками и несутся галопом по гравийной отмели. Солнце уже высоко, белое, полуденное. Кажется, будто ветер несет его вместе с облаками и пылевыми вихрями. Глаза устают смотреть на противоположный берег. Серые скалы, синеватый базальт, болезненная безнадежность. Если долго вглядываться в черный, быстрый, переменчивый поток воды, то начинает кружиться голова, появляется какая-то тревога.
И тогда ты думаешь, что нужно встать, выпрямить ноющую спину. В послеполуденные часы, растянувшись на раскладушке в теплой и сумрачной палатке, понимаешь, что отдохнуть не получится. А потом безнадежный ужас ночных часов! Он пройдет, начнется новый день, наступит серовато-желто-золотой рассвет, и произойдет чудесное превращение реки: ночью это лунный поток, черный, но всё равно зеркальный, всё в нем множится, становится плоским, склоны растягиваются, а скалы раздвигаются в стороны; широкий, распластавшийся лунный поток, в котором кверху брюхом скользят спящие – или мертвые? – рыбы.
Днем: стремительный горный поток, серебрящийся на камнях, весь в солнечных бликах. Новый день!
Но с чего начать? Разве еще вчера не было тысячи важных дел? Ходить по лугам, плыть вниз по реке, карабкаться на скалу, чувствовать ободранными ладонями шершавые, горячие камни; вся долина как на ладони – ее пастухи, ее стада и юрты кочевников, ее полторы сотни лошадей, ее белые песчаные отмели; парящее облачко (или дым) вокруг вершины Дамаванда, сон и ощущение тепла спросонок, а вечером можно ходить по мелкой воде у берега и забрасывать удочку. Вот жизнь была!
И что же изменилось с тех пор? Медленно поднимаешь руку, сжимаешь в кулак. Но кулак никак не сжимается. Он вялый и пустой, ужасно утомительная болезнь уныния, хуже малярийной лихорадки, от нее уже ломит в спине, в коленях, в затылке. Ладони становятся влажными, разговор требует невероятных усилий. Встать и идти! Быстро бьется сердце, идешь вдоль берега, скорее, чтобы не поддаться искушению и не лечь на землю, не заплакать от слабости и безутешности. Да нет, слез не будет. Всё много, много хуже. Это одиночество.
Ветер и горы вокруг – даже не враждебны, лишь чересчур огромны. Ты просто теряешься в них, и всё теряет смысл, и все твои усилия уносит ветер… Можно ли сбежать, думаешь ты, и только ради самосохранения заставляешь себя идти дальше. Начинаешь бормотать имена людей, которых, наверное, любишь. Ужасно, что их тоже уносит, их лица распадаются на осколки, меркнет их взгляд, а тело далеко-далеко, недостижимо, потеряно… Нет, думаешь ты, внезапно ощутив готовность к чему угодно – это не может продолжаться, даже четверть часа, нужно найти что-то, нужно найти выход, и ты хватаешься за ремень, упираешься кулаками в бока, съеживаешься, отряхиваешься. Ты вдруг замечаешь, что всё это время сжимала зубы. По тебе течет пот, трудно дышать, но в сердце снова всё тот же страх, почти тошнота, и ты на краю, на краю —
Ты становишься на колени, откинувшись назад на ветру. Так будет всегда, думаешь ты, всегда. Мама, думаешь ты (как одно только имя помогает заплакать!), я что-то сделала неправильно, еще в самом начале. Но это была не я, а жизнь. Все дороги, которые я выбирала и которых избегала, закончились здесь, в этой «счастливой долине», из которой нет выхода, поэтому она так похожа на место гибели. Долину наполняют вечерние тени, они мягко скользят с дальних гор, накрывая склоны и спящие стада, прилепившиеся к ним, как пух. В ночном свете мягко проступают вершины и гребни, друг за другом: кулисы края света.
Ты встаешь, немного успокоившись. Робко думаешь о тех возможностях, что существуют где-то в тумане, вдали от этой страны. О менее суровых краях, о зеленых холмах, голубых озерах, белых парусах, о радости, еще о городах, где вид из окна на оживленные улицы, о пароходных гудках в порту, о темных винных погребках в провинциальном городке, об улице, которая ведет к дому через холмы, вдоль берега озера. Робко и страстно ты ищешь лицо, полное тепла, которое поможет вернуться в ту доверчивую жизнь, когда дышалось полной грудью. Ах, настанет день, когда всё получится…
А на обратном пути – теперь ветер дует в спину – ты стараешься держаться подальше от реки; ты боишься, что в тех местах, где вода глубока, темна и течет медленно, захочется соскользнуть вниз, погрузить лицо в эту прохладу и ждать, пока не исчезнут все беспокойные и болезненные ощущения. Ты идешь по тропе, протоптанной мулами, не сводя глаз с палаток.
Той же ночью в мою палатку пришел ангел. Со своей раскладушки я видела, как он откинул полог и вошел, не пригнувшись, хотя вход был слишком низким даже для моего смертного роста. Он стоял в тени, но я его видела.
– Я вернулась, – сказала я.
Он стоял там, и не знаю, смотрел он на меня или нет. Скорее всего, взгляд его еще блуждал где-то снаружи, в ночных горах, от него исходило такое же сияние, что окружает заснеженную вершину Дамаванда.
– Мне было очень трудно, – сказала я, помедлив.
– Да, – ответил ангел, – знаю, тебе было ужасно тяжело: ведь я боролся вместе с тобой.
И я вспомнила, как боролась с ангелом за мою жизнь, которую считала пропащей.
– У меня было почти непреодолимое желание, – сказала я, – соскользнуть с берега и погрузить лицо в темные, прохладные воды смерти. Да, я хотела умереть. – Я видела, что он кивнул, и продолжила: – Это было последнее искушение, но не самое страшное. Я отошла от палаток, когда стало совсем невыносимо…
– …когда ты решила, что больше не можешь это выносить, – поправил меня ангел.
– …и пошла по высокой траве, которая растет на берегу реки, потом по низкой траве, где живут кузнечики, потом по пастбищам. Ветер дул мне в лицо, мне хотелось отвернуться, лечь на землю и ничего не знать. Я почти решилась…
– Но ты продолжила путь.
– Но я продолжила путь, и ветер дул мне в лицо. Я шла по холмам, обходя верблюдов, которые там паслись. Пастушьих собак я тоже старалась обходить.
– Меня ты обойти не смогла, – сказал ангел.
– Потом я пересекла дно долины. Ты видел, как я сжимала зубы, вцепившись в пояс, что я не кричала и не плакала?
Он не отвечал. Я слышала только ветер, трепавший растяжки и стены палатки.
– А потом? – спросил ангел.
– Потом я подошла к холму, который мне до того казался ужасно далеким. На нем были древние развалины. К тому моменту на равнину легла тень, солнце освещало только далекие горы, они сияли, но я дрожала.
– Что ты делала на холме?
– Я наклонилась, потому что там были осколки, куски обгоревших кирпичей. Я поднимала и рассматривала их, а потом поднялась на середину холма, где то ли расхитители, то ли ученые выкопали яму, там я увидела фундамент древнего укрепления…
– Меня ты не видела? – мягко спросил ангел.
Я молчала. С закрытыми глазами и парализованным телом я лежала на узкой постели и прислушивалась. Я чувствовала биение сердца, неестественно быстрое, еще я вдруг почувствовала боль в спине, усталость в слегка согнутых коленях, влажную вялость рук. Я чувствовала, что сон очень далеко, чувствовала, как ветер, заблудившийся в долине, терзает стенки палатки.
– Милый ангел, – сказала я, – милый ангел, помоги мне!
Охваченная страхом, я открыла глаза.
Он стоял посреди палатки, от его фигуры исходил мягкий матовый свет облаков с вершины Дамаванда.
– На холме, – сказал он, – я начал бороться вместе с тобой. Я видел твою боль. Я видел, как ты мучаешь себя, вопреки здравому смыслу, и что ты возложила все надежды на чудо. Чего тебе не хватало?
От такого ужасного вопроса я замолкла, и на меня накатила прежняя безысходность.
– Не знаю, – сказала я.
Но он не стал призывать меня помолиться или исповедаться, как обычно призывают люди – священники и врачи. Он приблизился ко мне.
– Я видел тебя, – сказал он, – как ты шла по холмам, бежала по долине, и я хорошо видел, что твои силы на исходе. Если бы у тебя была какая-то опора, поддержка людей или твердая почва под твоими бедными ногами… Но я хорошо видел, что у тебя ничего не осталось и поэтому ты хочешь умереть. – Он склонился надо мной. – Ибо ты слабый человек, – сказал он, – ты из числа слабейших, но ты держишься прямо. И я решил бороться вместе с тобой, чтобы помочь тебе встать и избавиться от страха смерти.
– У меня не было страха, – сказала я тихо.
– Твой страх, – сказал ангел, – был так велик, что ты хотела спрятать свое лицо, в высокой и в низкой траве, в темных водах смерти.
Я молчала.
– Не надейся, что я могу дать тебе какое-то облегчение, – сказал ангел.
Я глубоко вздохнула.
– О чем ты думаешь? – спросил ангел, он стоял так близко, что я могла бы дотронуться до него.
– Я думаю о том, – сказала я, – что если бы ты позволил мне дотронуться до тебя, то мне стало бы немного легче. Позволь мне протянуть руку!
– Но ты же не можешь двигаться, – сказал ангел дружелюбным тоном, – ты совершенно беспомощна, отдана на волю ангелам этой страны, а это страшные ангелы. Не питай ложных надежд. Даже то, что я решил бороться вместе с тобой, еще ничего не значит. Помнишь, как на холме ты поднялась, сжимая в ладонях осколки? Ты думала, что из-за ветра, из-за вечернего холода. А это я поддержал тебя, а потом отпустил, и ты пошла по долине обратно, к палаткам – без надежды, но с новыми силами.
– Я всё время старалась не приближаться к реке.
– Значит, ты вновь ожила?
– Нет, – ответила я. – Ветер разорвал лица тех, кого я люблю.
– Я пришел не для того, чтобы дать тебе облегчение, – сказал ангел, – не для этого. Я просто хотел проведать тебя. Посмотреть, сможешь ли ты теперь выносить пустоту и одиночество моей страны.
– Твоей страны? – спросила я с сомнением.
– Не жди от меня слишком многого, – сказал он строго, – мы, ангелы, тоже не свободны. В этой стране тебе могут встретиться тысячи ангелов, и, наверное, ты смогла бы их понять ради собственного спасения. Но тут нет твоего ангела-хранителя, о котором тебе рассказывали дома. Нет ничего, что спасло бы тебя от одиночества. Тебе придется довольствоваться мною, одним из тысяч…
– Во мне нет недовольства, – осмелилась я перебить его, – я просто совсем одна и не знаю, за что мне держаться, на что опереться. Сегодня ты снова помог мне – это было весьма непросто, но ведь не каждый день встречаешь ангела, зато каждый день есть утренняя и вечерняя заря, они горят, как адский огонь, каждый день есть пустые часы, равнодушные, но невыносимые.
– Выражайся яснее, – строго сказал ангел.
Я попыталась сжать ладони, бессильно лежавшие на постели. И жуткое ощущение беспомощности потекло по всему неподвижному телу, до самого сердца.
– Мне страшно, – сказала я и посмотрела на ангела. Впрочем, я только попыталась посмотреть на него; я надеялась, что его взгляд снова спасет меня, снимет сердечный спазм, наполнит руки силой.
Но он стоял в тени. С внезапным отчаянием я поняла, что это вовсе не человек, которого можно обнять в горе, пусть даже только для того, чтобы вместе поплакать.
Смертельно усталая, я сказала:
– Я больше не могу.
На это он сказал:
– Ты прямая, даже несгибаемая. Это не лучшие качества для жизни, ведь жизнь сильнее тебя – сильнее вас всех. – И вышел из палатки.
Я не хотела смотреть на то, как он отодвигал штору и выходил, даже не пригнувшись.
Снаружи, подумала я, его встретят своя страна, своя ночь, свой ветер. Я не могла перестать слышать ветер, трепавший растяжки и стенки палатки. Я видела, как ангел уходит, мягкий свет Дамаванда лежал на его плечах, как плащ. Он шел через высокую траву на берегу, через табун из полутора сотен лошадей, спящих стоя. Потом он перешел реку и не намок, прошел мимо красноватого света из чайханы, потом под серыми нависающими скалами, где ночевали горные козлы. Потом он скрылся, и я думала о том, почему мне не удалось удержать его, ведь он боролся со мной, там, на холме с осколками…
Но я не смогла даже протянуть руку. И больше никого не осталось.
Мы ехали по большой дороге через огромную, жаркую и сонную персидскую равнину. Это была та же самая дорога, по которой сотни лет назад, после пожара в Персеполисе, который был подобен концу света, солдаты Александра шли на север, чтобы настигнуть сбежавшего царя Дария. Царь спасался бегством. Он был отважным человеком, но после поражения в битве при Гавгамелах у него не осталось другого выбора, и он бежал через курдские горы, через свои земли – Мидию и Бактрию, пока не был убит по приказу собственного сатрапа Бесса.
Равнины Персии с тех пор никак не изменились, наверное, они никогда не изменятся. По краям равнины по-прежнему тянутся горы, как севшие на мель корабли, и тебе кажется, что ты приближаешься к ним – но достигнув цели, ты обнаруживаешь, что за нею начинается еще одна равнина, на самом деле та же самая, и нет ей ни конца ни края.
Я сказала об этом Барбаре, которая сидела рядом в машине.
– Мы никогда не доедем до Персеполиса, – проговорила я, – мы не переживем эту поездку.
– Четыреста километров, – ответила она, – тебе ведь уже приходилось переживать подобное?
– В том-то и дело, – сказала я, – в первый раз можно решиться на что угодно, потому что не понимаешь, на что идешь. А вот потом, потом уже не стоит поддаваться искушению!
– Получатся, – ответила Барбара, – что это я ввела тебя в искушение. Я уговорила тебя на это путешествие. Только не говори теперь, что жалеешь!
– Я бы в любом случае попробовала еще раз.
– В любом случае?
– Потому что в этой стране во всём, что любишь, нужно удостоверяться дважды.
– Ты хочешь победить иллюзорность?
– Да, – ответила я, – я ее боюсь. Я боюсь всего, что проходит.
Но уже одно только имя Персеполис было вечным и неприкосновенным, и один только вид его развалин был незабываемым.
– Эта страна делает трусом, – сказала Барбара.
Нас ждали еще долгие часы пути до наступления прохлады, потом долгие часы движения в темноте. Изадхаст появился на горном хребте; солнце так ярко освещало город, что мы сначала приняли его за мираж. Но и он, город нищих, где лепрозные дети вылезали из каких-то дыр, крошащихся оконных отверстий и окружали нашу машину, тоже был настоящим.
Рашид без устали вел машину десять часов. Ему каждый раз хватало одной спички, чтобы зажечь сигарету. Барбара завидовала этому его умению. Я спала, положив голову на руки.
По пути мы остановились в одном городе, чтобы купить бензина. Там нам сказали, что осталось ехать то ли шесть, то ли шестьдесят фардов. Рашид сказал, что бензина хватит даже на шестьдесят. Фард – древняя единица измерения в Пасаргадах; это был путь, который персидское войско проходило за час.
Я начала плакать.
– Ты хочешь заночевать здесь? – спросила Барбара. Я перестала плакать, и мы поехали дальше.
Я не помню, как мы ехали через Бычий лес, где дорога серпантином спускается вниз, и как мы добрались наконец до той равнины, на краю которой, всё еще очень далеко, лежит Персеполис.
Мы увидели в лунном свете его колонны и свернули с дороги, я сразу всё вспомнила, всё узнала и на радостях обняла Барбару.
Когда мы чуть позже отправились на террасу, Рашид уже лежал на раскладушке рядом с машиной и спал.
Это была торжественная лунная ночь в Персеполисе. С террасы, которая висит над равниной, будто на тросах, виднелись горы без подножий, поднимавшиеся из ниоткуда на бесконечно далеком краю равнины. По верхнему краю их темных фигур шла мерцающая серебром полоска, и всё было залито лунным светом: горы, равнина, рельеф царской лестницы. Мир пребывал в состоянии легкого, хрупкого сна, небольшой порыв ветра мог разбудить его. Из-за горы, внутри которой лежат в своих гробницах Ахемениды, поднимались белые облака, скользящие по Млечному Пути, в их движении была какая-то резвость. Они быстро заполнили небосвод, расположились перед его стальной синевой и закрыли луну. Земля погрузилась в тень.
– Всё как раньше, – сказала я.
И мой друг Рихард повторил за мной:
– Ничего не изменилось. Ты ведь помнишь?
Я помнила, помнила такие же ночи, такое же упоение, такую же свободу, такую же печаль, такое же возбуждение из-за такого же сверхчеловеческого, бесстрастного покоя в этом месте. Но тогда было больше чувства защищенности, потому что рядом был человек, который своим умом, своей любовью к далекому прошлому вырвал Персеполис из забвения и сделал его площадкой работы и исследований. Профессора больше не было. Книги из его библиотеки были упакованы в ящики и лежали в Бушире, они ждали отправки в Англию или Америку, туда, куда обычно уезжают оставшиеся без родины. Раньше высокие окна его кабинета светились каждую ночь, теперь же они чернели между каменными столбами гарема Дария, эти столбы удалось поставить на свои места, их соединяли балки с деревянными бычьими головами.
– С профессором иногда было нелегко, – сказал Рихард, – он был таким закрытым, было боязно даже заговорить с ним. А нашу работу он будто и не замечал, он никогда не хвалил нас. Но теперь мне хочется, чтобы он вернулся…
Значит, с тех пор изменилось что-то очень важное.
Большого ученого изгнали с родины, потому что он еврей, а теперь ему пришлось покинуть и вторую родину, крепость царей древних ариев… Я вспомнила, как видный немецкий дипломат сказал мне: «Именно сейчас профессору, как неарийцу, следовало проявлять больше такта!»
– Да, – задумчиво сказал Рихард, – вот она, их подлая логика…
На место профессора пришли молодые американцы, копатели-добровольцы, следопыты; но никто из них не мог разобрать ни одну клинописную надпись.
– Даже если бы они могли, – сказал Рихард, – даже если сюда пришлют компетентных людей, всё равно это уже не то.
Общие знакомые в Тегеране поручили мне примирить Рихарда с новой ситуацией и уговорить его остаться.
– А ты, – спросила я, – ты же не сдашься? Ведь ты здесь нужен.
– Не сдамся? – спросил он. Он стоял на некотором удалении от меня, в тени ворот. Одинокое бородатое божество распростерло над ним свои крылья.
– Ты ведь любишь это место, – сказала я.
Он кивнул.
– Уже четыре года люблю… – ответил он. – И четыре года я не был в Германии… Американцы ненавидят Германию, – продолжил он, – ненавидят, как только могут ненавидеть необразованные люди. Они не знают, что свастика – это не Германия, и они забывают, что профессор тоже немец.
– А ты не можешь объяснить им?
– Я? – спросил он.
– Ты же знаешь правду.
– Нет, не знаю я никакой правды. Все эти годы я тосковал по родине, по той Германии, которой, кажется, больше нет. А то, что там происходит сейчас, нельзя защищать. Совершенно невозможно!
– Да.
– Поэтому мне приходится ежедневно терпеть их ненависть, их презрение и их шутки. Кроме того, моя мама – еврейка.
Я не ответила, пораженная услышанным.
Казалось, Рихард и не ждал ответа. Он помолчал, глядя вверх. Я смотрела на его дерзкое мальчишеское лицо, на выступающую челюсть, морщины на низком, угловатом лбу, густые нахмуренные брови. Потом он медленно подошел ко мне.
– Именно тебе, – сказал он, – не стоит говорить «не сдавайся». Ты же знаешь, что в этой стране нет таких понятий, что это бессмысленно.
– Значит, ты хочешь уехать? – Он кивнул. – И что потом? Собираешься вернуться в Германию?
– Навестить маму. Только для этого.
– А потом?
Он пожал плечами.
– Идем, – сказал он, – остальные ждут.
Мы спустились по лестнице к дому экспедиции.
– Не торопись, – сказала я. – У тебя хватило терпения на четыре года тут, в поле, и за это время ты потерял представление о том, что творится дома.
– Да, я не буду торопиться.
Я очень хотела как-нибудь приободрить его. Но мои слова о терпении вряд ли могли послужить ему утешением, нетерпение уже смогло оторвать его от Персеполиса. И тем самым спасти от этой страны.
– Ты же понимаешь, что я не могу тут оставаться, – сказал Рихард, когда мы уже стояли у дверей его комнаты.
– Да, – сказала я, – тебе нельзя тут оставаться.
В комнате Рихарда всё еще сидели Барбара и молодой Хейнс, ее земляк. Хейнс был уже слегка пьян. Они горячо спорили о Рузвельте и его «Национальной администрации восстановления» (NRA); Хейнсу нечего было возразить на ловкие и лаконично сформулированные аргументы Барбары. Он пытался играть роль скептика, она возражала своим низким и строгим голосом.
– Куда мы придем, – говорила она, – даже если такие молодые люди, как вы, не интересуются будущим? Мы все должны болеть душой за будущее, за наше американское будущее. И поэтому Рузвельт протянул нам всем руку, нам нужно только захотеть! Тогда, в офисе, мы работали день и ночь, а во время ланча сидели вместе и говорили. Потому что надо говорить друг с другом о таких вещах, нужно понимать, в чем дело, нужно быть разумным!
– А какой от этого всего прок, – спросил Хейнс, откинув голову на спинку стула, – к чему мне знать, что проблему негров невозможно решить и что в Америке куча проблем, с которыми не могут справиться лучшие умы? Какой во всём этом прок?
– Если бы вы знали, – страстно воскликнула Барбара, – как это было ужасно, когда NRA рухнула! Мы же все в этом участвовали!
Хейнс сонно улыбнулся:
– Вот видишь!
– А вот ты, – спросила она, – ты занимаешься ахеменидскими дворцами в Персии («in this rotten country») и думаешь, что сможешь остаться в стороне? Полагаешь, что это тебя не касается?
Он промолчал. Вмешался Рихард, стоявший рядом со мной у двери.
– Что вы знаете о Персии, – сказал он, – к тому же Хейнс – архитектор, как и я, для нас поучительно и интересно заниматься ахеменидскими дворцами!
Барбара быстро повернула свою красивую голову.
– А-а, это вы, – сказала она, – а у нас, кажется, как раз закончилась выпивка! – Она подняла пустой стакан.
Мы подбросили монетку, серебряный иранский туман, чтобы определить, кто поедет за алкоголем в таверну на сахарной фабрике. Я отправилась с Рихардом, которому выпал жребий.
Сахарная фабрика находилась внизу, на равнине. Мы увидели ее огни, когда выехали от террасы на дорогу в Шираз. Ветер нес перед машиной поднимаемую нами пыль, свет фар пробивался сквозь нее как через густой туман. Рихард сидел за рулем. Хотя бы он не был пьян.
– Спасибо, что поехала со мной, – сказал он.
– Раньше бывало, – сказала я, – что мы ехали вместе всю ночь. За реку, в Накш-и Рустам, и даже в Исфахан.
– Раньше, – сказал Рихард. Он смотрел вперед, ершистый, как все одинокие люди.
– Не так уж давно это было, – сказала я, помедлив. Это было всего год назад, но мне самой казалось, что прошла вечность.
Рихард смотрел вперед.
– Уже подъезжаем, – сказал он.
Перед нами была стена тумана, освещаемая желтым светом фар.
– Я бы хотела, – сказала я, – снова поехать в Накш-и Рустам, как тогда.
– Это за рекой.
– Или на край света.
– Мы и так уже на краю света.
Мы въехали на двор сахарной фабрики. Теперь нужно было выйти из машины, пройти к бараку, открыть дверь, выдержать обрушившиеся на нас клубы желтого дыма и внимание множества персидских лиц. За стойкой работал русский.
– Водка есть? – спросил Рихард.
Русский выдал нам две бутылки. Пока мы ждали, у нас было время осмотреться. Тут собрались все отбросы Персии. Перед нами были кочевники, которых то ли выгнали из племени, то ли они сами поддались искушениям другой жизни. Тут сидели луры-беженцы и всевозможные бродяги из разных деревень и городов. Эти люди с удивительно похожими худыми и желтыми лицами, с удивительно вихлявыми фигурами сидели здесь в своей жалкой одежде, которую привозят из Америки и оптом продают в Бушере. Ну а как иначе, ведь прогрессивное правительство запретило традиционную персидскую одежду. Здесь курили опиум. Курильщики опиума сидели в стороне от обычных пьяниц, в углу, у глиняной печи, на которой стоял огромный самовар. Когда европеец спрашивает, что они там делают, ему отвечают: «Это больные люди». Одурманенные сладковатым дымом, они почти всегда голодны; они по-звериному сидят и лежат на своих ковриках и ворчат на чужаков.
Мы заплатили русскому за водку. Снаружи луна освещала песок белым светом. Мы сели в машину, развернулись и поехали обратно. Я сидела рядом с Рихардом, обняв его за плечи. Мы снова были друзьями, как в те времена, что больше не вернуть. Снова долгая, прямая, как стрела, дорога через мерцающую стену тумана, снова появились одинокие колонны Персеполиса на фантастической, парящей террасе, высоко над равниной.
Когда мы вошли в комнату Рихарда, Хейнс сидел там один. Барбара пошла спать, сказал он нам. Мы сели, Рихард открыл бутылку. Хейнс, разговорчивый и пьяный, стал рассказывать о новых планах раскопок крепостных сооружений: теперь работа будет вестись не с ориентацией на старые постройки Персеполиса, с отклонением в тридцать градусов от севера, как во времена профессора, а площадками по десять квадратных метров с ориентацией север-юг – так, мол, будет больше порядка.
– А как же мои планы раскопок? – спросил Рихард.
– А что твои планы? Они же устарели, – дружелюбно ответил Хейнс.
– А публикации профессора?
– Пусть сначала хоть что-то опубликует!
– Он опирался на сдвиг в тридцать градусов.
– Это всё устарело!
– Ясно, – сказал Рихард, – значит, вот какие у вас методы.
– Мы уважаем твоего профессора, – сказал Хейнс примирительным тоном, – но пойми, мы не можем работать по вашим устаревшим планам!
– Конечно, – сказал Рихард, – конечно, вы гораздо лучше знаете Персеполис. Проклятые сопляки! – выкрикнул он.
Хейнс повернулся ко мне:
– Вот так он всегда. Он не понимает, что нам приходится начинать всё сначала! – Он сидел на полу, между своих планов раскопок с севера на юг.
– Слушай, – сказала я Рихарду, – если профессор решит что-то опубликовать, то ему в любом случае понадобятся твои планы!
– В любом случае, – подтвердил Хейнс, – в любом случае ему не нужны мои сопляческие планы. За это ты можешь спокойно выпить водки.
Мы выпили, примирившись, еще по стопке.
– А что Барбара? – спросила я.
– Она и слышать не захотела о водке с сахарной фабрики, – сообщил Хейнс.
– А он еще как захотел, – сонно прокомментировал Рихард.
– Что-то не верится, что она не хочет водки, откуда бы ее ни привезли, – сказала я. Я хорошо знала Барбару и начала беспокоится.
Но Хейнс ничего не ответил. Я поставила свой стакан рядом со стулом и вышла из комнаты. Дверь представляла собой одну только раму, обтянутую москитной сеткой. Появилось знакомое ощущение, когда я толкнула легкую перегородку между теплым помещением, заполненным мирным светом лампы, и огромной внешней нереальностью, лунным сиянием, пустынным блеском, полоской ровной земли перед белыми скалами, царскими гробницами, где ночуют горные козлы, где навсегда опустили бессильные паруса загадочные корабли.
Было не холодно, но свежий воздух заставил меня поежиться. Я пошла между пустых грядок, которые устроила жена нового директора, американка со Среднего Запада. Дальше шли клумбы, украшенные глиняными черепками, как в нашем саду в Арсакии. Там был гранатовый сад; почти родными показались мне теперь воспоминания о тенистой аллее, по которой я шла к своей комнате вдоль ручья, где плавали тарантулы. А снаружи, за желтой стеной, окружающей сад, были слышны колокольчики верблюжьих караванов…
Тут не было ничего подобного. Здесь была большая девственная земля – Персеполис. И лунный свет над острыми скалистыми гребнями. Я искала Барбару. Я осторожно шла между клумбами, потом они кончились и начался песок. Потом я споткнулась о рельсы узкоколейки, поднялась на холм из свежевыкопанной земли. За ним находился гараж, в котором стоял «Бьюик» и два грузовика «Форд».
– Барбара! – позвала я.
Она сидела наверху, почти у подножия скал.
– Ты чего тут бродишь? – спросила она.
– Не могла без меня лечь спать? Уже поздно! («A decent time to go to sleep!»)
Лунный свет лежал на ее ногах, как вода, что волнами наползает на песок и с шипением отходит назад. Я ничего не ответила, я была очень рада, что нашла Барбару. Я сидела, положив голову к ней на колени, и смотрела, как маленькие волны поднимаются к ее ногам.
Впрочем, ночи в Персеполисе были легкими. Это были светлые ночи, не всегда из-за Млечного Пути или из-за лунного света, проливавшегося на спящую равнину, были и светлые, легкие, грустные разговоры, и светлое, легкое опьянение от водки. Были долгие сумерки на террасе и мягкие прикосновения ветра к горячим вискам. Растянувшись на раскладушке, я грезила о будущих дорогах, петляющих по неизвестным равнинам и приближающихся к вершинам надежд. Я лежала, охваченная трепетом и страстными желаниями, которые стремились ввысь, как белые колонны за стенами палатки, и там, наверху, встречались друг с другом радость и печаль – и я лишь улыбалась.
В Персии у меня бывали и совсем другие ночи. Когда всё было во тьме, когда царила безысходность. В Арсакии, мертвом городе под Тегераном, отделенном от городских ворот только облаком пыли, я проводила ночи, полные вовсе не дружеских голосов, а звуков отчуждения. Облако пыли, отделявшее нас от многолюдной столицы, ее оживленных улиц, было почти непреодолимой преградой. Потому что оно скрывало под собой не обычную землю. Уже много столетий тут лежали руины; судя по всему, после нашествия монголов тут так никто и не поселился, и, куда бы ты ни втыкал лопату, ты везде натыкался на остатки стен, черепки, следы ужасных разрушений.
Всё это покрывает песок, приносимый ветром из огромной соляной пустыни, последнего прибежища диких ослов. Песок – это всё-таки мертвая стихия, хоть он и похож на воду, хоть он и имитирует волны. А самое жуткое заключается в том, что туда, где больше не селятся живые, относят мертвых. Поэтому вся территория между Арсакией и Тегераном стала сплошным кладбищем. Обычно над могилой возвышается только кучка песка, продолговатая, как мертвец под ней. Изредка попадаются надгробия из необожженной глины, еще реже – голубые купола, обманчиво блестящие на солнце.
Вечером, когда солнце уже готово погаснуть, вдалеке, среди деревьев оазиса, еще виднеется золотой купол Шах Абдал-Азима, огонек надежды посреди тоскливой пустоты. Но тот, кто в этот «мертвый час» оказывается на дороге между городами, беззащитен перед лицом окружающей его смерти, и он, того и гляди, зароется лицом в пыль и заснет, как замерзающий в снегу.
Иногда вдалеке виднеются стаи черных грифов, сидящих на земле; они замерли в ожидании, их голые шеи такого же красновато-желтого цвета, что и песок. Сначала ты замечаешь одну стаю и пугаешься; но вот стай уже много, они множатся, как в кошмарном сне. Вскоре уже вся сумеречная равнина покрыта ими, а по ту сторону дороги нет ничего, кроме могил и закутанных в черное женщин, снующих между мертвыми и демонстрирующих скорбь. Это не менее жуткое зрелище, и нет никакого смысла отводить взгляд от одного ужаса, чтобы увидеть другой.
По краю кладбища – если оно не бесконечно – идут верблюды, из Тегерана в Варамин ведет один из древнейших караванных путей Персии, мимо Арсакии, совсем рядом с нашим экспедиционным домиком, через брод у ворот и вдоль длинной стены нашего сада. Поэтому долгие ночи в Арсакии были наполнены звуками верблюжьих колокольчиков; этот звук – один из тех, что лучше всего сохранились в памяти. Эти колокольчики свисают по бокам у верблюда либо болтаются на шее. Это очень чужой звук, и даже когда он уже еле слышен, он так же печален.
Похожий колокольчик будил нас ранним утром. Вскакивали собаки, обычно спавшие на соломенном коврике рядом с моей кроватью. Так начинался новый день. Я едва успевала надеть штаны, рубашку и кожаную безрукавку. В дверях появлялась Галина, пожилая русская женщина, со стаканом чая в руке. «Drink, my child», – говорила она. Она не называла меня иначе, как «моя детка», а когда я год спустя вернулась в Арсакию, она со слезами обняла меня. Поговаривали, что до того, как она стала служанкой в Арсакии, у нее был свой бордель в Тегеране. Ну и что, она была доброй и ласковой, и я жалела ее. Она часто говорила мне, что вечерами молится за меня. А я нуждалась в этом.
В жаркие месяцы колокольчик звонил в четыре утра, осенью в пять. Предрассветный полумрак осенних дней был продолжением ночи. По бледному небу проходили удивительные цветовые переливы. Мы отправлялись в грузовике на раскопки, там наши рабочие совершали утреннюю молитву, обратившись к востоку. Иногда было чертовски холодно, но в восемь часов, когда колокольчик звал на завтрак, солнце уже освещало палатку, и во время еды мы снимали безрукавки. Время до полудня на раскопках тянулось долго, день был короток. В музее было уже темно, когда мы, сидя на табуретках, разбирали находки и заносили номера в каталоги.
Рядом со мной сидел Джордж, он был моим лучшим другом. Потом рабочих уволили, и мы целыми днями сидели в музее и «доделывали» нашу работу. Работы было много. Ван начинал пить еще днем, а потом вечером сидел за своим кульманом. В результате все мы привыкли работать после ужина. У каждого была своя керосиновая лампа рядом с рабочим местом. Я печатала карточки для каталога. У Джорджа рядом со мной была более сложная и более научная задача: он изучал под микроскопом монеты. Перед директором на столе громоздилась куча находок, он делал записи в каталоге, а я переносила их краткое содержание на карточки. Директором был трудолюбивый немец; он мало пил, ничего не читал и много работал. Его жена, молодая американка, иногда заходила в музей и приносила водку. Мы, озябнув, пили во время работы. Так проходили долгие вечера.
Джордж провожал меня через гранатовый сад до моей комнаты. Мы не говорили об этом, но он знал, что я боюсь. Это был беспричинный и непонятный страх. Я бывала одна и в более опасных переделках, чем прогулка по саду, принадлежащему американской экспедиции и окруженному высокой глиняной стеной. Поэтому Бибенский, русский, никак не мог понять, чего я боюсь, ведь он считал меня смелой девушкой.
Вечерами, после работы, я иногда сидела в его бараке и мы вместе курили гашиш. Мы сидели на полу из утрамбованной глины, прислонившись спиной к стене, иногда он давал мне подушку или попону, иногда забывал. Его слуга набивал нам трубки: сначала кусочек желтоватой, глинистой субстанции, потом слой табака. Бибенский – тощий, скуластый, с лихорадочно горящими светлыми глазами – делал глубокие затяжки. У меня так не получалось, я начинала задыхаться и кашлять. Слуга Хасан, пятнадцатилетний мальчик, смотрел на эти попытки и улыбался. Русский встал передо мной на колени, открыл рот, глубоко вдохнул и заставил меня повторить за ним. Я дышала вместе с ним, кашляя, пока у меня не закружилась голова.
– Так ты никогда не научишься, – сказал он.
– Пойду лучше спать, – сказала я и вышла в сад. Там было тихо… Но у дверей музея, в тени, стоял Джордж.
– Я провожу вас, – сказал этот человек, молча распознавший мой безымянный страх. Страх? Тогда я даже толком не понимала, что это за новое чувство. Потом, когда оно разрослось до исполинских размеров и чуть не погубило меня, я всё поняла. И с тех пор над восхитительным разноцветьем этих просторов, над моими отчасти восторженными, отчасти жуткими воспоминаниями реет, как дымный шлейф, безымянный страх.
Наш сад был на самом деле гранатовым садом некоего богатого перса. Среди низких деревьев расположились наши клумбы, а вдоль дороги протекал мутный ручей с тарантулами. За ним стояла глиняная стена, отделявшая нас от внешнего мира. Но что это был за внешний мир? Облака пыли, караванный путь, отмель, кладбищенская равнина, грифовая равнина, занесенная песком дорога в столицу?
А под песком, как мы знали, спрятаны руины, и мы хотели раскопать все ценные черепки. Но это было дневное занятие, а сейчас была ночь.
Джордж прошел со мной по аллее, по пути к нам присоединились большие пятнистые собаки, что спали у моей кровати и отгоняли крыс.
Галина спала на террасе. Прежде чем отправиться в свою комнату, я взяла со стола керосинку. Джордж пожелал мне спокойной ночи, его доброе рукопожатие успокоило меня на минуту.
– Больше тебе нечего бояться, – сказал он, и луч его фонарика заскользил по ступеням и дальше, вдоль деревьев темного сада.
Иногда мы с ним поднимались на крышу, сидели там и курили. У нас под ногами, вдоль стены сада текла река. Она серебристо мерцала и убегала по равнине в сторону Дамаванда. Можно было смотреть на воду, но это не успокаивало по-настоящему. В этой стране ничто не способно успокоить. И мне всегда казалось, что по серебристой воде вниз по течению плывут мертвые серебристые рыбы кверху брюхом…
Потом я лежала на кровати, надо мною висели балки перекрытия, а между балками торчала солома, рядом со мной мирно сопели пятнистые собаки, поднимавшие на меня глаза, когда я шевелилась. Начиналась ночь сновидений. Стена домика, стена моей комнаты была продолжением стены, окружавшей сад; она защищала от ветра и осенних дождей, но не от звяканья караванных колокольчиков, не от криков погонщиков, переводивших верблюдов через брод, не от медленного журчания серебристой реки. От них не было никакой защиты, и я плакала от тоски по маме.
Как будто меня могла услышать хоть одна живая душа!
Постепенно я это поняла. И так появился страх. Я никогда не смогу одолеть его, никогда не смогу забыть.
В Персии я пыталась жить всеми возможными способами. Ничего не получилось. И я видела вокруг себя людей, которые тоже не занимались не чем иным, кроме как пытались жить. Они боролись с теми же опасностями, и, пока это были настоящие опасности, всё шло хорошо. Как и я, они преодолевали большие горные дороги, ночевки на затопленных берегах, приступы усталости и отчаяния. Как и я, потом они возвращались в столицу, жили в посольствах, принимали ванну, хорошо ели и долго спали.
Как и я, они думали, что таким образом отдохнут и наберутся сил для новых приключений. Они подхватывали дизентерию и лихорадку, начинали пить, проводить целые недели в унылых тегеранских заведениях с виски, музыкой и танцовщицами. Примерно как в европейских городах. В какой-то момент у них получалось взять себя в руки… но надолго ли? Потому что наступал момент, скрывающий в себе невидимую опасность: не получалось вернуться к моральным принципам, уже ничего не помогало, они не могли обрести себя снова.
У опасности много имен. Иногда она зовется просто тоской по родине, иногда это сухой горный ветер, треплющий нервы, иногда алкоголь, иногда яды пострашнее. Иногда у опасности нет никакого имени, и тогда тебя охватывает безымянный страх.
В течение первых месяцев я путешествовала с новыми друзьями и узнавала страну: Персеполис, Исфахан, сады Шираза, уединенные поселения дервишей на голых скалах, огромные порталы мечетей, бесконечные дороги, еще более бесконечные равнины. Я ездила на машине через перевалы и верхом по горным тропам Эльбурса. Я видела берега Каспийского моря, джунгли и рисовые поля, зебу на штормовом берегу, соломенные крыши под тропическим ливнем, туркменских лесорубов и пастухов, видела большие и пустынные площади провинциальных городов Рашт и Бабул. Я видела богатый Мазандаран, воплощение меланхолии.
Я уехала из Персии через порт Пахлави. Там я провела последний день. Верблюжьи караваны из Табриза несли свои колокольчики по улицам цвета серого тумана. Перед отелем шоферы ждали путешественников, прибывающих из Баку. Во дворе провинциальной гостиницы я встретила мужчину, похожего на усталого искателя приключений из Европы, больного малярией. Он узнал меня; я никак не могла вспомнить, где мы встречались. Он оказался инженером из Дании и представился Шанхайским Вилли.
– Я уезжаю, – сказала я, – и больше не вернусь сюда.
– Все так говорят, – возразил он.
Мы выпили вместе, потом пришла пора собираться, и он проводил меня до здания таможни. От одного из чиновника он узнал, что на корабль еще будут грузить рис и судно отправится только в семь часов. Мы ходили взад и вперед между штабелями товаров и курили. В здании таможни курить не разрешалось, снаружи вообще-то тоже. Поэтому мы нашли лодку и попросили отвезти нас подальше от берега лагуны. С воды было удобно рассматривать маленькую гавань и русские корабли, на самом деле очень маленькие пароходы, но здесь они казались гигантами. В самом узком месте лагуны виднелись первые сваи нового моста.
– Это я там строю, – сказал Шанхайский Вилли. Он очень этим гордился. Мне пришлось послушать, как рабочих опускают под воду в герметичных цистернах, чтобы они копали ямы для свай. О мостах, которые Шанхайский Вилли построил в Турции и в Ираке. О том, что он делал восемь лет в Китае, Вилли умолчал. Мы вернулись к берегу и причалили у его дома. Чтобы подобраться к лестнице, пришлось карабкаться по балкам и бетонным блокам.
Наверху сидел за кульманом его ассистент Нильс, румяный швед двадцати лет со светлой челкой и большим детским ртом.
– Дай-ка нам чего-нибудь выпить, – сказал шеф.
Нильс встал и поклонился, сходил в соседнюю комнату и принес стаканы и полбутылки виски. Шанхайский Вилли поднес бутылку к лампе и с подозрением посмотрел на остатки спиртного.
– Ты же не будешь утверждать, что я вчера вечером столько выпил? – спросил он.
– Буду, – ответил Нильс, – именно это я и буду утверждать!
Мы выпили оставшиеся полбутылки. Время от времени я подходила к окну и смотрела на пирс, у которого стоял мой пароход.
– Даже когда из трубы пойдет дым, до отправления будет еще далеко, – сказал Нильс со знанием дела.
Мы успели к пристани в последний момент, Шанхайский Вилли и Нильс остались стоять на берегу, руки в карманах. Какое-то время нас сопровождал лоцманский бот под персидским флагом.
Так я впервые покинула Персию.
Четыре месяца спустя я вернулась из России – и снова оказалась в Пахлави. Об этом я уже рассказывала; то был мрачный день. Потом я поселилась в Арсакии, в гранатовом саду. На этот раз жизнь была вовсе не плоха, мы много работали, наша исламская керамика и китайские черепки требовали столько внимания, что мы почти не слышали верблюжьи колокольчики. О мертвой зоне между соседними городами мы тоже редко вспоминали. И только долгими ночами всё оживало, но я с трудом могла отличать эти видения от своих снов. Медленно мною овладевал мир сновидений, а страх – еще медленнее. И постепенно я начинала осознавать смертоносное величие этой страны, которая каждое утро поражала нас своими красотами и своими неземными зорями.
Это была моя вторая попытка жить в Персии. Когда мы незадолго до Рождества уехали из Арсакии, было еще непонятно, кто из нас вернется. Мы об этом и не говорили. В последние дни мы упаковали тридцать ящиков для музеев Бостона и Филадельфии, которые оплачивали наши раскопки ради приобретения исламской керамики. Мы упаковали чаши, расписанные кобальтом и люстром, более древние сосуды из грубого камня, в крапинку, покрытые глазурью, мы условно называли их «габри», это слово на самом деле относится к изделиям огнепоклонников; еще большие, плоские, белые миски, подражание китайским, и другие, с бирюзово-зелеными полосками на черном фоне. Мы расходовали огромное количество упаковочной стружки и газетной бумаги, писали красной краской адреса на заколоченных ящиках. Черепки тоже паковали, каждый получал каталожный номер, к каждому ящику прилагалась опись содержимого.
В музее было слишком тесно, и мы паковали ящики снаружи, на ледяном осеннем ветру.
И вот в один прекрасный день Джордж уехал вместе с двумя грузовиками. Никто не завидовал ему – Джорджу предстояло доставить тридцать ящиков через горы и сирийскую пустыню к Средиземному морю.
Потом экспедиция быстро закончилась, уже в Тегеране мы потеряли друг друга из виду, будто мы никогда и не выходили рано утром все вместе на раскопки в Арсакии…
Спустя ровно четыре месяца я снова вернулась на Восток и сошла с корабля в Бейруте. За это время я ничего не слышала об экспедиции и не знала, когда предполагается возобновить работу в Арсакии.
Перед тем как поехать в отель, я прошла от корабля к таможенному ангару, чтобы узнать насчет моей машины. Там, среди ящиков и тюков из Филадельфии, я встретила своего друга Джорджа.
Это было всего лишь счастливое совпадение, вскоре мы снова расстались, потому что у каждого были свои заботы.
Вечером Джордж пришел ко мне в отель и мы выпили на террасе по коктейлю. Он рассказал, что будет заместителем директора в Арсакии и что привез с собой два новых «Бьюика». А скоро они получат еще и самолет. Так совпало, что моя новая машина тоже была «Бьюиком». Но у Джорджа было мало времени, и он собирался ехать кратчайшим путем, через Багдад, а я, напротив, планировала большое путешествие – через Мосул, через Курдистан на Север, до русской границы. Отличный план, похвалил Джордж и сказал, что завидует мне. Не знаю, отчего, но в этот момент я вдруг почувствовала тревогу.
В Бейруте было уже довольно жарко, и мы наслаждались ночным ветром с моря. Мы выпили по второму коктейлю, и я пообещала на следующий день заехать за Джорджем в его отель. Мы собирались испытать мой новый «Бьюик» на асфальтированной улице, идущей вдоль берега.
Но ничего не вышло. Когда я зашла за Джорджем, выяснилось, что он уже уехал в Дамаск.
Это было не так уж и важно, ведь я рассчитывала увидеться с Джорджем всего через несколько недель, в Тегеране. Да и встретились мы с ним на таможне совершенно случайно. Тем не менее меня еще долго преследовало чувство тревоги, и я объясняла его себе именно «случайностью» нашей встречи. А если бы я спросила Джорджа, не возьмет ли он меня с собой? Я была уверена, что он согласился бы. Но я не спросила, а теперь было уже слишком поздно.
Я размышляла о том, есть ли предел, за которым совпадения перестают быть возможными, ведь совпадения играют такую важную, хоть и обманчивую роль в тех странах, где мы обладаем, казалось бы, беспредельной свободой. Я снова выбрала свой путь сама, будучи абсолютно свободной. Обходной путь через Курдистан? А куда я вообще хотела попасть?
А сейчас я живу в этой долине, которую мы называем «the happy valley» – на краю света и в конце всех дорог.
Иногда я задаюсь вопросом, зачем я записываю все эти воспоминания. Хочу ли я, чтобы их читали чужие люди? Хочу ли я отдаться в их руки, а если не в их, то в руки близких, друзей? Но разве я отдаю что-то особенное? Я осознаю, что в этой книге нет никаких интимных откровений.
Мои английские друзья иногда спрашивают, что это я пишу. Я отвечаю: «Безличный дневник». Потому что нет ничего менее личного, чем описывать эту долину или горы, равнины, дороги и реки – художник меня поймет. Даже мой рассказ о том, как мы жили в экспедиции, очень далек от личного признания. Ночи на террасе в Персеполисе? Пьяные разговоры? Что мы иногда напивались, а Бибенский изредка курил трубку с гашишем? Во всём этом не больше личного, чем в меланхолии Мазандарана или в пронзительном гудке русского парохода в порту Пахлави. Наверное, так же мало личного и в том, чтобы ранним утром смотреть на нежное облачко на далекой вершине Дамаванда или почувствовать близость этой ирреальной материи однажды ночью в тени палатки, на строгих плечах ангела…
Поэтому я больше не думаю о том, зачем я открываю душу, скорее, о том, зачем я вообще пишу. Ведь это нелегкое занятие; это тяжкий и, скорее всего, бесполезный труд. Приходится вспоминать, и пусть даже эти воспоминания ничего не говорят ни обо мне, ни тем более о моих товарищах – не стоит об этом вообще задумываться. Так или иначе, все мы привыкли к состоянию, которое в этой стране стало для нас обыденным: у нас нет ни минуты свободы, мы – это не «мы сами», чужбина захватила власть над нами, и мы стали чужими своему сердцу.
Сначала мы называем это сильными впечатлениями. Мы отдаемся на волю бескрайнего пейзажа, его роскошных красок и чистых форм, его царственного своеобразия. Мы впитываем чужой образ жизни, сначала с любопытством, потом с сопротивлением; но сами не замечаем, когда это сопротивление слабеет.
Сильные люди с улыбкой отряхивают с себя подобные искушения, незаметно проникающие в человека, как болезнь. Мудрые вовремя уезжают домой. Но многие слабы, а я ведь «из числа слабейших».
Я много писала об этой стране, пытаясь быть объективной, не выставляя себя на передний план. Так откуда же эта острая потребность в откровениях? Неужели среди моих друзей нет никого, кому я могла бы довериться более простым способом? Разве те, кто живет тут, в горах, не поймут меня, разве не помогут?
Но как бы странно это ни прозвучало: мы боимся называть вещи своими именами. Мы часто говорим о Персии – конечно, полезно обсудить ее прекрасные и странные особенности. Но когда кто-то тоскует по родине, то не говорит об этом – а ведь это только первая ступень страданий.
Если бы я была дома, на уютном берегу какой-нибудь европейской реки, я бы легко поверила в возможность разговора по душам – врачи придают ему такое большое значение, но здесь ты ни во что не веришь. Ангелы тут слишком сильны, у них на ногах нет ран; люди же не хотят сближаться друг с другом; никогда не знаешь, где у другого больное место, может быть, там же, где у тебя? Так растет молчание. Это называют «закалка»…
Я хочу рассказать одну историю, красивую и обыкновенную, в которой присутствуют слова «любовь» и «счастье», которая чуть было не избавила нас – меня и еще одну девушку – от злого рока, который вскоре всё же положил конец этой истории. Я не смогла уберечь ее, хотя она возлагала на меня надежды, и это стало причиной того, что я окончательно отчаялась.
Девушку звали Жале. Ее матерью была черкешенка, а отцом – пожилой турок, из числа набожных и благонравных, которые не хотели мириться с новшествами на родине.
Я уже упоминала Жале и называла имя ее младшей сводной сестры, Садикки. В самом начале этих записей я увлеклась рассказом о том, что, когда белая, смертельная жара опускается на Тегеран, можно зайти в тенистый сад этой турецкой семьи и найти там отдохновение, почти спасение. Да, сад дарил покой и благодать! Он дарил облегчение!
Но почему мне понадобилось так много времени, чтобы попасть туда? Потом я могла найти этот дом хоть днем, хоть ночью, я запомнила тот торчащий корень на последнем повороте. Этот путь стал моим ежедневным маршрутом, а потом мне запретили приходить. Я попыталась сделать этот путь повседневным ритуалом, я была так уверена в нем, как будто он стал реальностью. И я жестоко поплатилась за это.
Я поняла, что в этой стране нельзя отдаваться никакому чувству и нельзя лелеять никаких надежд, которые могут сбить с пути к великому отчаянию. Я чуть было не поняла это еще в тот момент, когда мы с Жале познакомились. Я просыпалась каждое утро в тенистом, густом, очень старом персидском саду, и мне было хорошо, но, несмотря на это, меня сразу охватывало оцепенение из-за того, что сегодня, как и вчера, и позавчера, я столкнусь с силой, для борьбы с которой я слишком слаба. И снова на меня наваливались и эта страна, и это небо, и эта огромная равнина, и горы по ее краям – куда же бежать? Негде спрятаться, негде отдышаться…
Когда появилась Жале, я сначала не могла поверить в то, что два человека могут так просто и легко дать друг другу утешение. А когда его у нас отобрали, я и эту беду посчитала справедливым итогом, хотя суровая справедливость нечеловеческого для нас горька и непостижима: но тут мы бессильны. Однако хуже всего было то, что никакие возвышенные и непостижимые материи не говорили мне о том, что моя попытка была жалкой, а мое утешение – ничтожным, нет, я ощущала, что чужой и равнодушный человек вмешался в мою жизнь и причинил мне зло. В этой стране у тебя нет врагов, а друзья мало что могут. Даже самый близкий человек не замечает, что ты страдаешь и задыхаешься; ты одинок. Откуда же эта враждебность? Зачем человеку ненавидеть другого или причинять бесконечную боль, из-за чего спорить? Ветряные мельницы Дон Кихота были реальными и вызывали в нем желание испытать себя; тут же не было ничего, за что стоило бороться, и не было никаких врагов!
Я знаю, что однажды всё прояснится. Смерть Жале, моя горькая и запутанная жизнь – нас обеих привлекут к ответу, и я точно не буду жаловаться на то, как со мною поступили. У меня есть только одна-единственная, самая горькая жалоба: чужие и равнодушные люди вмешались в мою жизнь и причинили мне зло…
Когда мы с Жале впервые увидели друг друга, у меня была высокая температура. В моей комнате было темно, ее затеняли старые деревья и густой кустарник в саду. Было пять часов пополудни, жаркий июльский день. Я лежала в кровати, сотрясаемая ознобом, и ждала повышения температуры. Жале была бледна, голубые тени на веках делали ее глаза еще больше, а лоб еще бледнее. Румяна на ее выступающих скулах казались признаком болезни.
Я слышала, что у нее больные легкие. В детстве она жила с матерью в Давосе. Потом началась мировая война, а ее мать, молодая и красивая, ушла от отца. Он выместил злость на девочке; ее отправили в школу в Турции и запретили видеться с матерью.
Турция тогда была бедной, разоренной войною страной и вела героическую борьбу за освобождение. Отец Жале тоже был беден, и школа была бедной, дети жили впроголодь. Мать Жале попросила взять девочку к себе; у нее был богатый друг. Но для него честь была важнее, чем жизнь Жале, и без того хрупкая. Жале считала, что скоро умрет, так и не повидавшись с матерью.
Тем временем Камал-Паша, пламенный и жестокий патриот, одержал первые победы в анатолийских степях. Греки в Смирне были убиты, англичане вскоре отступили, начались репрессии против армян. Храбрые курды восстали в своих горах, но Камал-Паша усмирил их.
Мать Жале организовала похищение дочери из турецкой школы и поселила ее в доме своего любовника, писателя, пользовавшегося благосклонностью диктатора. Жале говорила, что это были самые счастливые годы в ее жизни. Но когда болезнь обострилась, пришлось отправить девочку в санаторий – на этот раз не в Швейцарии, а в окрестностях Стамбула, а потом отец увез ее с собой в Тегеран.
Теперь у него новая жена и новая прекрасная дочь – Садикка. Но он всё равно не хочет отпускать старшую. Он никогда не простит Жале предательство своей первой возлюбленной. Он никогда не простит ей ту боль, которую испытывал от того, что черкешенка была молода и красива, а он уже чувствовал себя стариком. Он никогда не простит ей, что ее молодая мать не любила его и ушла к другому, не пощадив его честь.
Наверное, он любит Жале, которая похожа на свою мать. Но эта любовь ничего не дает ей и больше похожа на ненависть.
– Я могу как-то помочь вам? – спросила меня Жале.
– Скоро пройдет, – сказала я. У меня от озноба стучали зубы, я знала, что скоро мне придется поджать ноги и вцепиться в подушку, а боль в спине станет невыносимой. Но я не стеснялась Жале. Ее длинные холодные пальцы сжимали мою руку.
– Скоро поднимется температура, – сказала она.
– Да, – ответила я, – тогда будет получше. Тогда я буду видеть сны.
Я смотрела на нее. Одно только ее удивительное присутствие утешало меня.
Однажды она сказала мне:
– Ты должна думать о жизни, даже если я думаю о чем-то совершенно другом.
– А о чем ты думаешь? – спросила я.
– О чем-то совершенно другом, о чем-то очень далеком.
– Почему ты не скажешь мне?
Она улыбнулась.
– Потому что не хочу, – ответила она, – у тебя всего лишь малярийная лихорадка, это пройдет. А моя болезнь никогда пройдет. Она унесет меня, как река.
– А я должна думать о жизни?
– Потому что я не могу. Нас ждет такое разное будущее.
– Мы обе останемся в этой стране, – сказала я.
– Неужели ты не понимаешь, – мягко сказала она, – меня эта страна больше не расстраивает. Даже мой отец больше не способен расстроить меня.
– Жале, – сказала я, – он несправедливо поступает с тобой. Если бы он отпустил тебя отсюда, в страну с более чистым и здоровым воздухом, если бы разрешил твоей матери позаботиться о тебе…
– Тогда наши пути были бы похожи, – сказала она, – тогда, дорогая, мы могли бы думать об одном и том же, и мне не нужно было бы бояться, что я перетяну тебя на свою сторону.
– Да, тогда нам нечего было бы бояться.
– А почему ты боишься?
– Ты же знаешь. Счастье обходит меня стороной.
Мы принялись размышлять о том, что означает слово «счастье» и почему одним оно дается, а другим нет, и так всю жизнь.
– Может быть, за него нужно бороться? – сказала я. – Но в жизни так много вещей, за которые нужно бороться с невидимым противником.
– Противником?
– Люди говорят, что стремятся к счастью. А как же то неизвестное, далекое, то, чего нельзя даже представить себе?..
– Этого ты не можешь представить себе?
– А ты?
– Это серебряная река, – сказала Жале, – она несет меня между своих берегов, которые не могут навредить мне и не могут удержать меня.
– Холмы расступаются.
– И превращаются в равнину.
– Сначала ты слышишь ветер, который гонит над рекой облака, как стаю диких уток.
– Они отбрасывают тень на воду, и я слегка мерзну. Но потом ветер стихает, река становится гладкой, ветер теряется где-то над равниной, и наступает вечер.
– Жале!
Она меня не слышала. Она думала о чем-то далеком.
Мы хотели поговорить о счастье и сами не заметили, как начали думать о смерти…
Мы много беседовали. Мы не задавались целью обсудить что-то особенное и сказать что-то важное. Мы не старались ничего выяснить, и нам не требовалось узнавать друг друга.
– Может быть, я вовсе не та девушка, которую ты себе представляешь, – сказала однажды Жале, – может быть, я совсем другая.
– Я ничего себе не представляю, – ответила я.
– Может быть, ты будешь разочарована.
Но у меня не появилось причин для каких-либо разочарований, потому что я не так уж много думала о Жале и еще меньше о своем отношении к ней. У меня теперь был путь от моего дома к ее дому – путь с торчащим корнем на последнем повороте; хотя он стал само собой разумеющимся и повседневным, этого было достаточно. В послеполуденные часы мы лежали в тени большого дерева и разговаривали, а неподалеку играли в теннис молодые люди, гости в этом турецком саду. Среди них были симпатичные, иногда мы садились рядом с кортом и смотрели на игру. Но яркий свет утомлял Жале, и все привыкли к тому, что мы одни лежим под деревом; нам всё равно не разрешили бы играть.
Ближе к вечеру возвращался из своей конторы отец Жале. Он выходил из машины и сразу шел к теннисному корту. Проходя мимо, он здоровался со мной и обменивался парой слов с Жале. У него был тихий, очень жесткий голос, и этих слов хватало, чтобы Жале начинала грустить.
У нее тогда снова стала подниматься температура, и он упрекал ее из-за этого.
– Он хочет, чтобы я пошла к корту и поухаживала за гостями, – сказала она.
– Разве он не видит, что ты больна?
– Он говорит, что если бы я была больна, то не могла бы разговаривать с тобой. Сидела бы у себя в комнате.
– Так пойдем в твою комнату? Может быть, тебе лучше лечь в кровать?
На ее лице появилось выражение спокойного страдания, это было для меня хуже, чем если бы она заплакала.
– Нет, – сказала она, – там я не могу дышать. Там мне страшно. И он не разрешит тебе быть там со мной!
– Разве он не знает, что тебе нравится проводить время со мной?
– Он ненавидит всё, что радует меня. Он не хочет, чтобы моя жизнь стала легче.
Теперь я поняла, что нас ожидает.
– Не грусти из-за этого, – сказала Жале. Она повернула мою голову к себе и посмотрела на меня. – Моей матери ты понравилась бы, – сказала она.
Мы обе улыбнулись.
– Так или иначе, он не может разлучить нас, – сказала я.
– Он не может запретить мне любить тебя, – сказала Жале.
– Нет, – сказала я, – он не может разлучить нас.
Она держала мою голову своими ладонями, будто желая успокоить меня.
– Может, – сказала она, – как раз это он может сделать.
– Жале!
– Не сердись на то, что я говорю это.
– Жале, разве он не знает, что у нас есть только мы и ничего, кроме нас? Зачем ему причинять нам столько горя?
– Скоро он его причинит, – мягко сказала Жале.
Я снова увиделась с Жале, когда в очередной раз вернулась в город из долины Лар. Мне самой странно фиксировать здесь этот перерыв, но это хронологический факт, и он в очередной раз показывает, как мало влияет на нас то, что мы называем действительностью. Потому что я ясно вижу в своей памяти: первое прощание было окончательным, и с момента, когда мы в Абали сели на мулов и отправились через два перевала в эту долину, я была уверена, что это будет мой последний путь, а этот лагерь станет последним пристанищем. Как в караване смерти, бредущем по горам через пекло персидского лета под тихий звон колокольчиков. На самом деле я видела такие караваны только в иракской пустыне; верблюды были навьючены длинными и узкими гробами, иногда трупы были просто завернуты в ковры, этих набожных людей, согласно их последней воле, везли в священные города шиитов для захоронения: в Карбалу или Наджаф. Подобное путешествие иногда длилось до тридцати дней, а могилы в святых местах стоили дорого. Но ведь как отрадно было иметь последнее желание, исполнение которого дарило бедной душе покой; она столько блуждала в течение жизни, а теперь впервые путь был предопределен.
Мне особенно запомнились погонщики верблюдов и караванщики. Хотя они ходят по маршрутам, известным с незапамятных времен, в пути случаются песчаные бури, заметающие следы; грозы окончательно смывают все ориентиры; весной потоки воды из загадочных источников заполняют броды, где обычно только змеи и ящерицы подстерегают босую ногу. Во время таких природных катаклизмов бедуины только беспомощно стоят рядом с трепыхающимися палатками и не знают, с какой стороны заходит солнце; буря срывает молитвы с их губ, но эти молитвы не достигают Аллаха, и даже самый лучший караванщик может сбиться с пути. Он укладывает своих верблюдов кругом, и они ждут окончания бури: опустив длинные шеи, животные касаются друг друга головами, образуя подобие колеса.
После стольких опасностей и блужданий последнее желание набожного караванщика кажется мне понятным. Он может быть уверен в том, что караван мертвых однажды дойдет до Карбалы, города-оазиса, или до белого города Наджаф, который возникает посреди пустыни, подобно миражу, окруженный широким поясом могил и увенчанный золотым куполом мечети.
В общем, я снова оказалась на дороге в Абали. Подъемы к перевалам стали дольше, спуски – круче, еще более безжизненно лежало на дне долины русло ручья, крошечный источник которого не подавал никаких признаков жизни.
Когда наша машина наконец-то оказалась на шоссе, мы увидели вдали над равниной мутное облако, это была пыль, окутывающая город Тегеран подобно ядовитой туче.
В тот вечер министр иностранных дел устраивал прием. Сотни огней освещали кусты, листва которых задыхалась под слоем мелкой пыли, ажурные персидские лампы неподвижно висели над искусно обустроенными дорожками. Праздником правила убийственная сила лета.
Рядом со мной сидел временный поверенный в делах Германии, он уже шесть лет жил в Персии и любил ее. Той же ночью он умер от инфаркта.
Были приглашены две сотни гостей, они фланировали между декоративными кустарниками и открытыми галереями дома, от которых две широкие лестницы спускались в сад. Наверху играл европейский духовой оркестр. Я видела со своего места танцующих, дам и кавалеров в белом, с лицами-масками, со светлыми волосами, уложенными в элегантные прически, с ровными проборами. Они танцевали, соблюдая дистанцию, женщины держали партнеров за плечи, будто защищаясь от них.
Я нескоро заметила Жале, и ее вид причинил мне странную, резкую боль: с того момента, когда мы виделись в последний раз, ее болезнь проявилась сильнее.
Музыка на галерее смолкла. Я вдруг стала слышать только голоса людей вокруг.
Жале пошла в мою сторону, как по улице, окруженная другими девушками. Улицей была дорожка между темными кустами; маленькие лампы слабо освещали ее очень бледное, очень накрашенное лицо. Я мерила взглядом расстояние между нами: она была уже близко.
Вызывала ли я в памяти это лицо там, наверху, спросила я себя – но я разговаривала только с ангелом, и как только я вспомнила его тихое присутствие в моей темной палатке, то остро осознала свое ужасное одиночество.
Жале остановилась недалеко от меня, она болтала с девушками, до меня доносился ее мягкий голос. Хотя у меня болела распухшая от инфекции нога, я встала и пошла к Жале.
– Ты вернулась раньше, – сказала она.
– Не ради этого праздника.
Она внимательно посмотрела на меня.
– Не ради тебя, – сказала я тихо, – у меня инфекция, и мне нужен врач. Только поэтому, – прибавила я, будто изо всех сил стараясь отмести любые подозрения.
– А кто отвезет тебя обратно в горы?
– Да, – сказала я, – да, при первой же возможности я вернусь туда.
– Разумеется, – миролюбиво сказала она.
– А у тебя температура… – Я смотрела на ее бледное лицо с красными пятнами болезни на щеках и не узнала свой голос, когда спросила: – Может быть, я останусь здесь? Может быть, я могу что-то сделать для тебя?
– Идем, – сказала она.
Мы поднялись на галерею вдвоем. Я держалась за перила на лестнице.
– Ты же еле ходишь, – сказала Жале, вдруг заметив мою ногу.
– Да, жжет как адский огонь, – сказала я с улыбкой. Мы стояли у балюстрады и смотрели вниз, в сад. Красные лампы качались на едва заметном ночном ветру.
– Становится прохладно, – сказала Жале. Но эта прохлада была лишь каплей в море огня; вокруг сада, над раскаленными от жары крышами продолжала висеть пылающая ядовитая туча.
– Отец больше не разрешает мне видеться с тобой, – сказала вдруг Жале. – Ни с кем не разрешает видеться.
Люди снова начали танцевать, не позволяющие себе лишней близости пары медленно проплывали мимо. Я давно всё понимала, но меня всё равно охватил бесконечный ужас.
– Пожалуйста, не переживай так, – услышала я голос Жале рядом со мной.
Она была уже очень далеко. Мне показалось, что и мы танцуем так же, как остальные, медленно и без надежды пережить эту праздничную ночь.
– Теперь он понимает, что я больна. Он не хочет потерять меня, поэтому ограждает меня от вас. Он очень упрямый.
– А ты не можешь уехать к матери?
Я заметила, что она сдерживает слезы. Она прислонилась спиной к балюстраде, откинулась назад и тяжело дышала, пытаясь совладать со слабостью, лихорадкой и приступом слез.
– Не переживай так, – сказала я.
– Ты ведь была уже так далеко, – ответила она. – Мы же попрощались навсегда!
Я хотела возразить, взять ее за руки, возмутиться.
– Ты только настроишь его против меня, – сказала Жале, так мягко, как будто ей не причиняют никакого зла, как будто нам не причиняют зла. – Он решит, что я обратилась к друзьям за помощью вопреки его воле. Это ранит его гордость. Он будет мстить мне, а тебе это никак не поможет. Мне пора идти.
Я видела ее на лестнице, среди поднимающихся и спускающихся людей, потом в саду, потом нигде.
На следующий день врач только бросил взгляд на мою ногу, которая распухла уже до бедра.
– А чуть раньше нельзя было прийти? – спросил он.
– Это было не так-то просто, – ответила я, – добираться далеко.
– Еще и температура, очень даже приличная.
– Температура – это ерунда.
– Зато совсем не ерунда – резать этот воспаленный ком.
Я знала его манеру общения с пациентами. Я знала английских врачей, работавших в тропических странах.
– Ну что ж, – сказал он, – нечего волноваться. Выпейте-ка для начала крепкого виски. – Он встал и достал с полки бутылку. – Потом я отвезу вас в больницу. – Он налил виски в стакан. – Льда, к сожалению, я вам дать не могу, – сказал он, – ничего не имею против микробов, но всему есть предел. А этот летний лед в Тегеране непременно сведет в могилу человека с таким иммунитетом, как у вас.
Потом мы прошли к его машине. Было непонятно, как ступать на распухшую ногу.
– От вашего бунгало до машины семь верст, – сказала я.
Он взял меня под руку.
– Я знал, что виски творит чудеса, – сказал он, – вы уже совсем не хромаете!
Проснувшись после наркоза, я сказала:
– Всё, что я говорила, неправда. Я хочу, чтобы ко мне пришла Жале.
– Мы уже послали за ней, – сказала сиделка, – и перевязку мы сняли.
– Вы милая девушка, – сказала я, – но не стоит верить всему, что я говорила.
– Конечно, – сказала милая девушка, – мы только сняли перевязку, как вы хотели, и написали письмо, которое вы продиктовали.
– Я не диктовала никаких писем!
– Короткое письмо. А ваша подруга скоро придет навестить вас.
Наступила долгая и жаркая ночь. Я рассматривала свою ногу, лежащую на льняной простыне, ступню, под которую подложили подушку. Нога больше не напоминала распухшее бревно, но была как чужая, хотя я чувствовала, как горит рана.
Рано утром начали петь рабочие. Они строили дом, я видела леса из своего окна. Персидские рабочие строят дом за несколько дней; они кладут кирпичи из влажной, необожженной глины и при этом поют. Мастер поет: «Дай мне кирпич, дай мне полкирпича, а теперь целый, дай мне полкирпича, целый кирпич…» Иногда он прикрикивает на мальчика, который подает кирпичи откуда-то снизу, невидимый для меня: «Ты что, не слышишь, дурак, сукин сын!» Это единственный перерыв. И потом сразу снова начинает петь: «Половину кирпича, а теперь целый».
Спустя несколько часов я начала кричать. Пришла милая сиделка.
– Прошу прощения, – сказала я, – я не могу шевелиться, а не то позвонила бы.
– Не надо так кричать, рядом лежит пациент с тифом.
– Простите…
– Доктор придет только в час. Ему нужно забальзамировать немца.
Я почувствовала тошноту.
– Это всё жара, – сказала девушка.
– Прошу вас, – сказала я, – скажите людям за окном, чтобы они перестали петь!
Она ушла. Рабочие пели до заката. Жале не пришла.
Следующей ночью я начала разговаривать с сиделкой.
– Как вы можете работать на такой жаре? – спросила я.
– Это привычка. Если здоровье в порядке…
– Как вы думаете, я поправлюсь?
Она улыбнулась.
– Вот бы у нас были только такие легкие случаи, как ваш!
– В смысле, не тиф?
– Я не об этом. Тут можно умереть от чего угодно. А вы посмотрите на свою ногу.
– Да, совершенно здоровая нога.
– Только шов и остался. Через несколько дней сможете танцевать.
– Если бы дело было в одних лишь танцах!
– Доктор говорил вам, что вас выпишут через несколько дней?
– Если бы дело было только в этом!
– А чего же вы боитесь? – спросила милая девушка.
Я приподнялась на кровати.
– Послушайте, – сказала я, – вы уверены, что я поправлюсь? Вы действительно написали то письмо, которое я продиктовала?
Она отложила свое рукоделие.
– Конечно, – ответила она – мне показалось, с некоторым отчуждением, – конечно же!
– Да, я вспомнила, что продиктовала вам письмо к моей подруге Жале.
– Теперь вспомнили?
– Я сначала отрицала, а теперь признаю, теперь я точно знаю, что сделала это. Я знаю, что там в письме… Но вы же видите, – продолжила я, – она всё равно не пришла.
– Может быть, у нее сегодня не было времени?
– Ничего вы не понимаете. Она и завтра не придет.
– Потерпите хоть немного!
– Нет, – сказала я, – ничего вы не понимаете. Тот, кто в этой стране терпит, тот пропал!
Милая девушка склонилась надо мной.
– У вас поднимается температура, вам лучше поспать, – сказала она. Я ничего не ответила, и она вдруг прибавила: – Нельзя бояться эту страну и считать ее виноватой в чем-то. Ни в коем случае!
Я снова сделала ставку не на терпение, я в последний раз сделала ставку на бунт. Врачу пришлось снова резать мою ногу, потому что рана стала гноиться.
– Прошу прощения, будет больно, – сказал он, – но сейчас нет смысла делать наркоз.
– Вы знакомы со старым турком? – спросила я.
– Милая сиделка, державшая мою ногу, бросила на меня быстрый взгляд.
– В такую жару, – сказал врач, – не стоит подвергать сердце лишним испытаниям.
– Ведь это вы лечили девочку по имени Садикка, когда у нее была дизентерия? Вы знаете сестру Садикки? Как вы считаете, она очень больна?
– Вы имеете в виду Жале? Эти турецкие девочки слишком послушны. Она погубит себя, если будет слушаться своего упрямого отца!
– И она это знает…
– Я тут бессилен! Не могу же я похитить ее!
– Нет, – сказала я со злостью, – вы даже не можете сделать так, чтобы Жале навестила меня!
– Подумайте лучше о своем собственном здоровье, – сказал врач.
– Я имею право увидеть ее! – заявила я.
– Разумеется, – дружелюбно сказала сиделка.
Врач ощупал шов.
– Сейчас нужно будет потерпеть, – сказал он.
Я сжала зубы. Он вонзил нож, как мне показалось, в самое чувствительное место.
Потом мне снова наложили перевязку и оставили одну. Рабочие пели, глиняная стена росла невероятно быстро. «Когда они достроят дом, то перестанут петь», – подумала я. Но потом я сообразила, что у нового дома будет всего четыре стены, значит, когда эти стены будут готовы, рабочие, скорее всего, начнут строить рядом еще один дом. «Всё останется по-прежнему», – подумала я.
Со своей кровати я не могла дотянуться до звонка, а кричать я не решалась, хотя тифозный больной из соседней палаты умер прошлой ночью.
Ближе к вечеру, когда стало немного прохладнее, пение за моим окном вдруг стихло. Непривычная тишина оказалась еще более невыносимой.
Жжение в ноге ослабло, я лежала в полудреме на горячей и влажной простыне.
Когда я потянулась за пачкой сигарет и собралась закурить, то подумала, что если я курю, то это значит, что я почти выздоровела. И услышала свой голос, восклицающий: «Я здорова, я здорова…»
Никто не ответил. На лбу выступил пот – кричать в пустоту было тяжело. «Хорошо, что меня никто не слышал, – подумала я, – а то приняли бы за сумасшедшую, ведь обычно люди не кричат, когда одни. Я же не пьяная, я же абсолютно трезва, ведь они мне ничего не давали…» От страха я замерла. Если бы они мне что-то дали, например морфий, то я бы точно не стала кричать, я бы тогда не боялась, о, ничего не боялась, и с удовольствием лежала бы тут одна. Это был бы… я снова начала громко выкрикивать слова, это был бы подарок небес!
Эта мысль заставила меня замолчать. Я слегка потянулась, ощутила смятую простыню под горящей кожей и стала себя уговаривать. «Скоро кто-нибудь придет, – сказала я себе, – меня помоют холодной водой и дадут попить. Потом наступит ночь. Может быть, прохладная ночь…» Я говорила быстро, чтобы не дать шанса сомнениям. У меня за спиной, где вообще-то находилась тонкая стенка, теперь была черная дыра, и в ней был страх.
Потом пришла сиделка.
– К вам гости, – сказала она.
Жале прошла к моей кровати через полумрак маленькой палаты, я приподнялась, схватила ее за руки и прижалась щекой к ее плечу.
Я не хотела плакать. Потребовалось время, чтобы совладать с собой.
– Я думала, что ты не придешь, – сказала я, – я была уверена, что ты уже не придешь.
– Прости меня.
– Ведь ты не могла.
– Я хотела прийти сразу, как только получила твое письмо. Но я просто не могла.
– Ничего. Я так счастлива.
– Ты поступила очень неосмотрительно, когда послала мне письмо.
– Я знаю. Я сразу поняла, что это ошибка.
– Это не ошибка, просто неосмотрительность.
– Спасибо, что ты так думаешь.
– Не говори ерунды. Не надо так говорить!
– Но мне было нужно увидеть тебя. Ты же понимаешь, что мне это было необходимо?
– Понимаю, дорогая.
– И вот я вижу тебя, ты здесь…
– Мне ужасно жаль, бедняжка моя, что я заставила тебя ждать.
– …и больше никуда не уйдешь. Теперь мы будем вместе.
Она взяла меня за плечи, немного отстранилась и внимательно посмотрела мне в глаза.
– Да, – сказала она, – теперь я не оставлю тебя одну.
– Сначала тебе нужно поправиться.
– Тебе тоже.
– И тогда…
Она улыбнулась мне.
– Тогда, – сказала она, – тогда никто не причинит нам зла.
– Мы уедем в другую страну.
– В счастливую страну, где мы обе будем дома.
– Знаешь, где это? – спросила я.
– Конечно, – серьезно ответила Жале, – это такая страна, где никто не причинит нам зла!
– Только бы ты поправилась, Жале!
– Не беспокойся из-за меня. Пожалуйста, пожалуйста, не бойся за меня!
– Не бояться?
– Нет, пока я с тобой.
– И ты всегда будешь со мной?
– Я ведь пообещала тебе.
– Пообещала.
– Ты же доверяешь мне? Или ты мне не веришь?
– Ох, с тобой хоть на край света…
Она наклонилась ко мне.
– Мы уже почти на краю, – сказала она.
– Но ведь мы так молоды.
– Это ничего не значит.
– Мы уже узнали так много боли, Жале, а ведь мы так молоды. Это должно быть только началом.
– Должно быть, – ответила она, – но это совершенно неважно.
– Нам ничего не поможет?
– Дорогая, не надейся, что нам что-то сможет помочь.
– Но я верю тебе. Верю до самого края света.
– И ты уже не боишься?
– Я думаю о другой стране. Думаю, что там мы будем по-настоящему счастливы.
– Я рада, что ты не боишься. Для меня важно знать это.
– Главное – верить, что когда-то ты снова полюбишь жизнь.
– Во мне навсегда останется что-то твое.
– Но ведь мы вместе, Жале!
– Да, – мягко сказала она, – а теперь мне пора идти.
– Жале!
– Моя дорогая.
– Значит, это неправда, что ты всегда будешь со мной?
– Значит, неправда. Ты же знаешь, я не могу остаться.
– Пожалуйста, – сказала я, – пожалуйста, не оставляй меня одну.
– Тебе сейчас нельзя волноваться.
– Ради Бога, не оставляй меня одну.
– Бог давно отвернулся от нас. Не надо сейчас говорить о Боге.
– Пожалуйста, Жале, я прошу тебя…
– Будь благоразумна, – сказала она, – если меня завтра не положат в больницу, я снова приду к тебе. – Она сжала мои руки и склонилась надо мной. – Постарайся выдержать это всё, – сказала она.
Мы прижались друг к другу.
– Почему ты думаешь, что Бог отвернулся от нас? – спросила я. – Почему нас разлучают? Почему тебя отбирают у меня?
– Пожалуйста, держись, – сказала она. – Я больше не могу. Я не могу тебе помочь. Но когда ты окажешься в другой стране, Бог со всеми своими ангелами снова повернется к тебе. Если ты выдержишь.
– Я не хочу, Жале.
– Больше мне не о чем тебя просить, дорогая. – Она встала, мы по-прежнему крепко держали друг друга за руки.
– Постарайся завтра прийти, – попросила я.
– Постараюсь, дорогая моя.
– Если бы ты знала, Жале, что это для меня значит!
– Знаю, дорогая.
– Знать, что ты сейчас уйдешь и, может быть, никогда не вернешься!
Она мягко отпустила мои руки и положила мою голову на подушку.
– Нам остался недолгий путь, – сказала она, – и тогда уже никто не причинит нам зла.
Я хотела снова приподняться, но она была уже в дверях.
На следующий день Жале отвезли в советскую больницу. Ее отец запретил любые визиты, якобы чтобы не тревожить ее. Меня это не касалось, я всё равно не смогла бы даже попытаться навестить ее.
Мой врач сказал, что дела Жале так плохи, что ее может спасти только немедленная странгуляция левого легкого, но она сама боится операции, а отец и вовсе не желает ничего слышать об этом. Впрочем, я думаю, что даже удачное хирургическое вмешательство дало бы только короткую отсрочку.
Когда нога почти зажила, меня отвезли обратно в долину Лар. Я почти не запомнила дорогу туда, но, как бы то ни было, однажды вечером я вернулась в свою палатку, и всё стало как прежде.
И явился мне ангел во второй раз. Я стояла перед палаткой и заметила, как он подошел, хотя в тот момент не сводила глаз с реки, которая начинала блестеть вечерним серебром. Меж низких зеленых берегов спокойно и почти беззвучно текла она в сторону полосатой пирамиды Дамаванда. Ей предстоял долгий путь, черные скалы и зеленые луга останутся позади, долина станет шире и в свете луны превратится в равнину.
Я знала, что Жале сейчас умирает, и я даже не повернула головы, чтобы поприветствовать ангела, который остановился неподалеку.
– А ты знаешь, куда течет эта вода? – спросил он.
– Нет, – ответила я, – я знаю, что это воды смерти Жале и над ними наступит ночь.
Присутствие ангела мешало мне. Мои мысли были с Жале, и ничто не связывало меня с ней, кроме этого почти беззвучного потока; я чувствовала, что он почти касается моего сердца и скоро потечет через меня: тогда я снова была бы вместе с ней, пусть и неведомым пока для меня образом.
Ангел молчал. Он молчал так долго, что я забыла о нем. Когда он снова заговорил, я сильно испугалась.
– Ты бессовестная, – сказал он. – Ведь ты знаешь, что тебе ничто не поможет, что ты никогда больше не увидишь эту девушку. Ты знаешь, что никто не может даже на миг проникнуть в сердце другого человека и соединиться с ним. Даже твоя мать лишь дала тебе тело, и твой первый вдох наполнил тебя одиночеством.
– Я это знаю, – сказала я, – но у нас нет другого утешения, кроме как любить друг друга и помогать друг другу.
– Разве ты можешь сейчас помочь ей? – спросил ангел, и в его голосе не было никакой издевки. – Сейчас, в ее самый горький час, ведь она слишком молода, чтобы умирать.
– Я должна быть рядом с ней! – вырвалось у меня. – На хорошем муле я за восемь часов доберусь до шоссе, и если мне повезет, то какая-нибудь машина довезет меня до Тегерана еще этой ночью!
– Тебя не пустят к ней. Ты будешь стоять у дверей больницы, в лучшем случае в коридоре у ее палаты…
– Я буду кричать!
– Да, ты будешь кричать и плакать от бессилия. Люди всегда так делали, и сто, и тысячу лет назад, они всегда бунтовали от бессилия.
Я посмотрела на него, дрожа от ненависти.
– А то, что они называют судьбой, против чего они бунтуют, в действительности ничтожно, это лишь мелкая помеха у них на пути.
– Ты лжешь! Ты ангел и хочешь, чтобы я думала как человек!
Он спокойно смотрел мимо меня.
– Так что же мешает тебе сейчас пойти к ней? – спросил он. – Ты знаешь, что она хочет видеть тебя, может быть, у нее не осталось никаких других желаний, может быть, она живет только надеждой, что ты этой ночью войдешь к ней в палату.
У меня перед глазами появилось лицо Жале, ее бледный, влажный от лихорадки лоб, болезненный румянец на щеках, ее красивые, нежно приоткрытые губы с еле заметным изломом в уголках рта, выдающим боль. Она смотрела на меня… И я забыла всё, кроме этого лица и его боли, и спросила:
– Неужели ничего нельзя сделать?
И ангел ласково ответил мне:
– Ее отец запрещает тебе видеться с ней. Не думаю, что он справедлив. Честно говоря, я думаю, он несправедлив, им руководит ожесточенное сердце. Но что толку знать это? Он помешает тебе. Кроме того, ты так далеко от нее, неизвестно, можешь ли ты вообще успеть.
Я заплакала. Мой бунт оказался бесплодным.
– Что я сделала этому человеку? – спросила я.
Я видела, как ангел покачал головой. Облако, лежавшее у него на плече, как плащ, немного всколыхнулось. И с почти человеческой печалью он сказал:
– Неужели ты не видишь, что пора перестать отстаивать свои права? Или тебя погубит естественная несправедливость этого мира. На что вы возложили свои надежды? На чужого человека, сердце которого ожесточено, возможно, не по его вине, который вымещает злость на дочери и мешает тебе? При этом не исключено, что он любит эту девушку. И всю свою надежду ты возлагаешь на чужого человека, на одну ночь, на горную тропу?
Но даже эта тропа уже скрылась в темноте, потому что наступила ночь.
Ангел сел на камень у реки. Я видела только силуэт, похожий на чужеземного идола, и светлое облачко плаща, которое теперь мерцало во тьме, как нимб святого.
– У нее шрамы на запястье, – сказала я, – потому что она однажды пыталась умереть. Когда ее разлучили с матерью.
– А ты? – спросил ангел, тем своим строгим и потусторонним голосом. – Ты никогда не хотела умереть? Почему ты думаешь об этом?
– Я думаю только о том, что этот последний выход всегда открыт для нас!
– У тебя такие мелкие мысли о смерти? По-твоему, она годится только для того, чтобы убежать от себя?
– Не от себя, а от жизни. Жизнь причиняет мне слишком много боли. Чужой человек может причинить мне столько зла. И такое небольшое препятствие сбивает меня с ног.
– И против таких ничтожных сил ты взываешь к самой крайней и самой могущественной силе?
– Не будь таким жестоким, – сказала я, – ты же знаешь: эти ничтожные силы сбивают меня с ног. Кого мне звать на помощь? Я слаба, я больше не хочу бороться. Не будь жестоким, позволь мне!
– Я ничего не могу позволять или запрещать тебе. Я хочу только одного – чтобы ты сдалась и упала. Ты близка к этому.
Я облокотилась о стойку палатки, я устала, мне казалось, что расстояние между мною и неподвижной фигурой ангела увеличивается.
– Может быть, попробуешь помолиться? – спросил он. – Кажется, всё остальное ты уже пробовала.
– И пока я буду молиться, – закричала я, – Жале умрет!
– На что ты еще надеешься?
Что он знал о близком и спасительном образе Жале, который у меня отобрали!
Он молчал и смотрел на другой берег и вниз на долину, будто темноты для него не существовало.
Облачко на его плече медленно поднялось, легко вспорхнуло ввысь, заскользило в сторону мерцающей вершины Дамаванда и там исчезло.
Ангел сидел всё там же, нагой и неподвижный.
– Несколько недель назад, – сказал он, – тебе казалось, что у тебя больше нет сил. Потом ты воспрянула духом, но не благодаря мне, хотя я специально приходил к твоей палатке. Ты предпочла ухватиться за человеческую надежду. И куда это тебя привело?
Мне показалось, что я упаду без сил.
– Уведи меня отсюда, – крикнула я, мой голос оборвался, я громко зарыдала, – уведи меня из этой долины, отведи меня домой! Я хочу домой!
Голос ангела ответил:
– Мой дом здесь. Разве ты не добровольно пришла в эту долину, откуда хочешь теперь сбежать?
Сотрясаемая рыданиями, я схватилась за стойку палатки.
– Добровольно, – выдавила я. – Эх ты, ангел, разве ты не знаешь, как у нас, людей, обстоят дела с добровольностью? Кто привел меня сюда? Почему мне пришлось пройти столько дорог, почему я заходила всё дальше и дальше? Сначала это были приключения, потом тоска по дому, потом появился страх, и никто не помог мне. Хотя да, кое-кто подгонял меня, кое-кого я хочу обвинить, я не желаю быть ответственной за всё, не хочу, чтобы меня оставили тут умирать одну, я хочу, чтобы меня вернули домой!
Обессиленная, я уловила отзвук своего голоса. Потом вернулось эхо, оно легко перебежало через реку, и я услышала: «Я хочу, чтобы меня вернули домой!»
Ангел долго молчал. Наконец я сказала тихо, ведь я хотела попросить у него прощения:
– Твое облако исчезло!
Он улыбнулся. Я видела, что он улыбнулся!
– Что тебе мое облако! – сказал он.
И когда я уже решила, что меня покинули и Бог, и люди, и даже мой любимый отец, я услышала из полной тьмы голос ангела:
– Ты дошла до края.
Я не могла вымолвить ни слова от ужаса.
– Ты дошла до самого края, до кромешной тьмы, – повторил ангел своим далеким и строгим голосом. – Признай, что ты, несмотря на молодость, прошла все дороги. Это были блуждания, поиски пути. Ты не творила зла, не думай, что на тебе больше вины, чем на других. Ты любила мать, ты пришла в отчаяние, когда поняла, что в этом мире Бог не торгуется с людьми и что всякое решение – это жертва. Ты не знала саму себя, но не хотела никому делать больно – это делает тебе честь. А потом начались твои заблуждения. Тебя занесло так далеко, в Персию, ты даже хотела умереть, и не думай, что можно что-то скрыть от меня, ведь хотя мой дом только здесь, я всё-таки ангел…
– Я десять раз возвращалась, – возразила я, – хотя и не всегда добровольно.
– И вот наконец ты поднялась сюда, – сказал ангел. – Вы легкомысленно называете эту долину «the happy valley», но ты ведь знаешь, что это Долина края света. Здесь придется повернуть назад.
– Дай мне умереть!
– Это тебе не поможет. Поверь мне, вспомни перерезанные вены Жале – этот путь мало отличается от других путей, что привели тебя в мои края. Будь смиренна! Не думай, что сможешь спрятаться!
– Я не думаю, – сказала я.
– Зато ты знаешь, – сказал ангел, – что сегодня, этой ночью, ты дошла до края. Сдавайся!
Я прижалась лицом к стойке палатки.
– Ты стоишь у темной стены. Сдавайся!
– Если я сдамся, если я захочу умереть, смогу ли я тогда прорваться через эту стену? Может быть, в ней откроется щель, и я упаду на ту сторону, как камень, и там меня примут темные воды смерти? – Я с такой силой прижала лицо к стойке, что она грозила опрокинуться и увлечь меня за собой.
Ангела я больше не видела. Стояла темная ночь. Но он, конечно, всё еще сидел там, на камне, нагой без своего облака, и смотрел вниз на долину. И я слышала его потусторонний голос: «Ты на краю, но помощь здесь ближе всего. Поворачивай назад».
Я не знаю, что пережила Жале той ночью. Я так никогда и не узнала, как она умерла. Но она была одна…
У меня остается мало времени. Лето близится к концу, а на таких высотах это означает только одно – пора уходить. Вода в нашей реке опустилась так низко, что нам удается поймать только совсем маленьких рыбок. Белые полосы на пирамиде Дамаванда стали тонкими и блеклыми, выжженная вулканическая порода угрожающе ширится. Но уже скоро выпадет снег, и гора снова явит свой неземной сверкающий наряд, и мы, слишком ничтожные для такого великолепия, верно истолкуем сигнал. Может быть, осталось всего несколько дней? Как нам жить, если снег покроет пастбища, лед вытеснит рыб или погрузит их в летаргический сон где-то на глубине? Кочевники снимаются со своих мест и проходят по нашему берегу в сторону перевала Афийа, который ведет через два хребта в более теплую долину. Они тянутся медленно, как вода, черные и белые стада, ярко-красные юбки женщин, блестящие медные котлы, козий войлок и длинные опоры для юрт, огромные тюки на мулах, на мужчинах и мальчиках.
Я бы воспринимала это великое переселение спокойнее и меньше боялась бы конца, если бы страх не заполнил меня целиком. Он не оставил места ни для чего другого, и я чувствую, как страх захватывает, заражает и пожирает остальные чувства.
Не только кочевники уходят на зимние квартиры; верблюдов, которые во время короткого лета свободно бродили по узким полоскам травы и добывали себе корм в базальтовых курумниках, теперь забирают с их скудных пастбищ и гонят к перевалу Афийа. Их отведут в Варамин, к большим караван-сараям, на знаменитый верблюжий рынок Ирана. Там воздух мягок, даже зимой, а корма в достатке. Но верблюды ничего об этом не знают, свобода сделала их дикими, они вырываются и бегут, высоко поднимая ноги, обратно к реке. Но что толку, их ловят, они робеют от криков погонщиков и вспоминают, кто они, становятся послушными и позволяют вернуть себя на тропу. И вот целое стадо стоит наверху перевала; животные еще неспокойны, они вытягивают шеи и трутся друг о друга дрожащими боками; мы смотрим из нашего лагеря на движение стада, такого огромного в холодном свете. Потом они скрываются из виду.
А чего ждем мы?
Вчера вечером в палатке обсуждали уход. Наши слуги нервничают, и запасы подходят к концу. Я слушала и осознавала, что меня всё это больше не касается. Они спросили меня, не собираюсь ли я оставаться здесь, пока меня не занесет снегом.
Но это был излишний, неправильный вопрос; дело совсем в другом. Назад, на равнину? Назад, в городские дома Тегерана? Назад? Я не смогу начать всё сначала. Пока я писала эти заметки, я часто задавалась вопросом, кто привел меня в «Счастливую долину»; я старалась оживить воспоминания, но ни разу мне так и не удалось докопаться до начала.
Нет, никто меня не приводил сюда, никто тут не виноват. Но одно мне ясно со всей определенностью: обратный путь закрыт, его перекрывает гигантское тело Дамаванда, которое скоро станет божественно чистым. Свобода имеет смысл только тогда, когда есть силы воспользоваться ею. А я злоупотребила свободой. Вот и Жале умерла – было ли на свете более невинное создание – чего же ждать мне? Я была гораздо свободнее, чем Жале, поэтому она гораздо легче переносила то, что с ней происходило. Меня здесь удерживает только крайняя степень безнадежности. Рука, протянутая с небес, которая в нужный момент отпустит меня. Этого я и жду – и ничего другого, не отъезда и не возвращения домой.
Я знаю, что никому не смогу это объяснить. И всё то, что я тут написала, совершенно бесполезно; иногда это расстраивает меня. Я боюсь двух вещей: мучительного ощущения болезни и слабости, потому что оно стало почти невыносимым, и мысли о том, что мне не хватит времени всё записать. Его с каждым днем остается всё меньше, напряжение растет. И с каждым днем я всё меньше верю в то, что смогу донести до кого-нибудь, как страшно происходящее тут наверху, донести, что мои страдания, мой страх и вся боль – настоящие, даже если они покажутся вам беспочвенными и неоправданными. Не в этом дело, не в этом! Но поймет меня только тот, кто сам переживал подобное. Мало что волнует меня сейчас; все вещи слишком далеки, мне понадобились бы сапоги-скороходы, чтобы вернуться к ним. Даже одиночество и смерть в одиночестве были бы не так уж страшны, если бы я смогла как-то достучаться до сердца этого мира, до радостного, жизнелюбивого сердца людей, которое бьется навстречу будущему и наполнено надеждой.
Иногда мучительное беспокойство отпускает меня, тогда я могу вздохнуть с облегчением и прийти в себя. Я оглядываюсь по сторонам и не знаю, куда податься – колючие ветви беспомощности бьют мне в лицо. Будущее мертво, воздух там неподвижен, там нет красок, там не темно и не светло, и туда ведет долгий путь, по которому я уже не могу идти.
Теперь я знаю всё о препятствиях; горы, пустыни и моря встают передо мной, окружают меня, и я много отдала ради того, чтобы преодолеть их; меня всегда поддерживала надежда, которую я даже не могу назвать по имени: только так и можно жить, благодаря безымянным надеждам. Счастливые люди путают их с целями, которые они расставляют у себя на пути и раскрашивают своими горячими эмоциями, будто это страсти Христовы. А моими городами были: Константинополь, Алеппо, Багдад, Персеполис – уже потом появились безымянные города, забытые и занесенные песком, руины на холмах. Появились безымянные дороги, безымянные горы и это место, которое мы окрестили «Счастливой долиной».
Потому что тут потеряли значение любые надежды. Конечно, всегда находятся люди, поднимающиеся на Эверест, ставящие ради этого свою жизнь на карту – вот ведь бессмысленное тщеславие. Но гораздо бессмысленнее было бы дать уговорить себя сесть сегодня или завтра на мула и отправиться в долгий и утомительный путь вниз, в Абали. Они хотят ставить свою жизнь на карту, и они получают ее назад с десятикратной радостью, когда возвращаются живыми, хотя вершина Эвереста – не более чем одна из тех целей, которые они сами поставили себе ради утешения и возбуждения…
Так что же, неважно, что именно мы предпринимаем, даже если мы храбро вкладываем все наши силы и без тени отчаяния ведем нашу жизнь к последнему краю? Получается, что были напрасны и бегство, и поиски пути, и все блуждания, что привели меня сюда, к крайнему пределу? А может быть, и я смогла бы жить хорошо и ничего не боясь, если бы поборола болезнь и страх? Значит, меня привлекут к ответу только за то, что я ничего не смогла поделать с невыразимым и мучительным отчаянием?
Разве я покинула Европу и свою родину не из-за угрызений совести? Прошло уже два года; тогда нужно было принимать решение и бороться за что-то, даже если ты невольно оказался в жерновах той вражды, что разрывает народы и отравляет людей. Смотреть на происходящее сложа руки было аморально – и я не смогла. Но еще меньше я хотела бороться, эта роль казалась мне чужой, навязанной. Да, я уехала из-за угрызений совести, и многие завидовали моей свободе и моему выбору.
Но здесь и свобода теряет смысл. Я больше не хочу защищать свою свободу, я хочу просто вернуться, но я не могу, не могу, и я это знаю.
Сегодня я проснулась в жутко подавленном состоянии. Во сне я хотела кричать, но у меня не было голоса, а когда я попыталась проснуться и стряхнуть с себя мучительный сон, на мне вместо сна уже лежало черное одеяло страха. С большим усилием я встала и доковыляла до выхода из палатки. Снаружи туман скользил по сумрачным лугам, от реки поднимался пар, я пошла к берегу и медленно соскользнула в воду. От холода у меня перехватило дыхание, меня понесло вниз по течению, в какой-то момент я схватилась за нависающий берег.
Потом я лежала в кровати и видела, как утренний свет широким белым потоком наполняет палатку. Мне было ужасно холодно. Слуга принес мне чаю, потом он вернулся с двумя молодыми англичанами, которые остались в лагере последними, не считая меня.
– Завтра мы доставим вас в Абали, – сказали они.
– Ерунда, – сказала я, – до завтра я поправлюсь.
Тут я заметила, что у меня действительно пропал голос.
Наконец поднялась температура. Это дало облегчение, я чувствовала, как лихорадка растекается по телу, я вытянулась на кровати и снова смогла дышать. Но потом стало совсем плохо, мне казалось, что голова вот-вот лопнет. Я молилась, шептала бессмысленную молитву в стенку палатки. Пусть всё пройдет, молилась я, но была уверена, что ничего не пройдет. Англичане пошли ловить рыбу.
– Когда мы вернемся, худшее будет уже позади и мы вместе выпьем виски, – сказали они.
Когда они ушли, я снова начала молится, мне казалось, что я умру от того, что моя голова взорвется. Махмуд всё это время сидел у входа в палатку и кидал камни в реку. Я попросила его уйти.
– Я жду гостей, – сказала я.
Он, казалось, совсем не удивился и ушел, не оборачиваясь.
Я встала, склонилась к складному столику, отыскала карандаш и несколько листов бумаги. Я чувствовала себя, как будто сильно напилась, шатаясь, я доковыляла до кровати, легла и положила бумагу на одеяло. Я неподвижно лежала и прижимала ладони к вискам.
Когда температура спала, я начала плакать и плакала до тех пор, пока мне не показалось, что в голове совсем пусто…
Полная печатная версия создана на основе неопубликованной машинописной рукописи «Смерть в Персии» из наследия Аннемари Шварценбах, хранящегося в швейцарском литературном архиве в Берне. Текст создавался в августе 1935 года в долине Лар, а также с января по март 1936 года в Зильсе. Поскольку Шварценбах, судя по всему, лишь незадолго до завершения второй редакции романа зимой 1938/39 года зачеркнула название «Смерть в Персии» и приписала от руки «Счастливая долина», мы сохранили первоначальное название, в том числе для различения от одноименной книги.
Явные ошибки и стилистические погрешности были исправлены. Авторская пунктуация по возможности сохранена.
Седьмое сентября 1942 года, Швейцария. Аннемари Шварценбах падает с велосипеда и получает травму головы. В больнице ей ставят неверный диагноз, и после лечения электрошоком 15 ноября она мучительно умирает. В жизни этой тридцатичетырехлетней женщины было столько опасных приключений, что такая смерть кажется злой иронией судьбы. Алексис Шварценбах (внучатый племянник Аннемари), написавший ее биографию, говорит в одном из интервью: «Я боялся давать текст редакторам – они просто не поверят в реальность такой биографии и всё повычеркивают». За ее смертью последовали долгие десятилетия забвения. Наследие Аннемари Шварценбах было заново открыто лишь в конце XX века. Многие ее тексты и фотографии публикуются сейчас впервые даже у нее на родине, в Швейцарии.
Аннемари Шварценбах родилась в 1908 году в Цюрихе. Ее отец был богатым промышленником, а мать, дочь генерала Ульриха Вилле и графини Клары фон Бисмарк, профессионально занималась конным спортом и даже участвовала в Олимпийских играх 1936 года в Берлине. Домашнее обучение, частные школы, занятия музыкой и танцами, увлечение декадентской поэзией, затем изучение истории в Цюрихе и Париже и в 1931 году, в возрасте двадцати трех лет – докторская диссертация. Все, кто встречались с ней, влюблялись в экстравагантную андрогинную красавицу с «лицом безутешного ангела», по выражению Роже Мартена дю Гара[7]. К этому периоду относятся первые публикации, а также литературный камин-аут – рассказ «Видеть женщину» («Eine Frau zu sehen»), опубликованный только в 2008 году. С 1930 года Аннемари живет в основном в Берлине, который тогда становится культурным центром Европы, вдали от строгого и консервативного родительского дома. Она входит в круг Эрики и Клауса Манн[8]. В Эрику она безответно влюблена, а с обоими Маннами разделяет увлечение литературой, богемной разнузданностью, алкоголем, морфием и непрерывными путешествиями. Аннемари живет в берлинском районе Шарлоттенбург, лихо водит собственный автомобиль, носит мужские костюмы элегантнее, чем Марлен Дитрих, и с головой погружается в богемную жизнь столицы. «Она жила слишком опасно. Пила слишком много. Никогда не ложилась до рассвета», – вспоминала одна из ее подруг. Аннемари Шварценбах – завсегдатай лесбийских баров и травести-вечеринок. Ни женщины, ни мужчины не могут устоять перед ее необычной красотой.
Берлинские «золотые двадцатые», в которые так страстно окунулась Аннемари, закончились в 1933 году с приходом к власти нацистов. Ей как гражданке Швейцарии ничто не угрожает, но она занимает активную антифашистскую позицию, старается помочь репрессированным и эмигрировавшим друзьям. «Идеология Третьего рейха совершенно отвратительна, бесчеловечна и противоречит всем представлениям о культуре», – пишет она Клаусу Манну в апреле 1933 года.
Вместе с Клаусом Манном она создает и финансирует эмигрантский журнал Die Sammlung («Собрание»), для которого пишут Лион Фейхтвангер, Генрих Манн, Олдос Хаксли. Участвует в политическом кабаре Эрики Манн «Перечница» («Pfeffermühle»). В этот период Аннемари начинает работать журналистом и фотографом для различных швейцарских изданий, пишет репортажи о своих путешествиях. Она много сотрудничает с молодым фотографом Марианной Бреслауэр[9], благодаря которой появилось столько прекрасных портретов Аннемари. В 1933 и 1934 годах совершает первое путешествие на Восток – Турция, Сирия, Ливан, Палестина, Ирак, Персия. Ее обратный путь лежит через СССР.
Аннемари Шварценбах трижды посещала Советский Союз. В первый раз это было возвращение из Персии в Европу: сначала на пароходе по Каспийскому морю, потом из Баку на поезде в Польшу. Друзья стращали Аннемари разными опасностями, которые подстерегают ее в стране большевиков, убеждали не есть в советских ресторанах и не спускать глаз с багажа. Разумеется, никаким советам она не последовала. Еще на пароходе она обедала вместе с матросами борщом и черным хлебом. В том же 1934 году она вместе с Клаусом Манном приехала в Москву на Первый Всесоюзный съезд советских писателей, а потом сразу из Советского Союза поехала в Персию, где работала на археологических раскопках под Тегераном. Московские впечатления 1934 года вошли отдельной главой в роман «Смерть в Персии». А в третий раз Аннемари приезжает в СССР в 1937 году и застает уже совсем другую Москву: более двухсот участников Съезда писателей, со многими из которых она успела познакомиться, репрессированы, вся страна пропитана страхом. В Москве она ищет в архивах информацию о своем соотечественнике, швейцарском альпинисте Лоренце Саладине, погибшем после восхождения на гору Хан-Тенгри в Средней Азии. Аннемари встречается с его товарищами, ей удается вывезти из СССР фотопленки Саладина, и годом позже она выпускает его биографию. После пересечения советско-финской границы Шварценбах записывает: «В России я никак не могла избавиться от чувства грусти и подавленности; во время ночных бесед, которые так любят русские, я поражалась их наивности, удивлялась их терпеливой обреченности, в том числе у молодых, по отношению к ограничениям и запретам со стороны советского режима. Бедный, задавленный народ матушки России! – думала я и вздохнула с облегчением при виде красивых, серьезных и уверенных лиц финнов – представителей свободного, сильного и смелого народа». Советские альпинисты, с которыми встречалась Аннемари, впоследствии тоже были репрессированы.
Во второй половине 1930-х годов путешествия стали для Аннемари не средством заработка, а самоцелью. В это же время прогрессировала ее наркозависимость. В мае 1939 года, находясь в очередной раз в реабилитационной клинике, Аннемари Шварценбах узнала о том, что известная швейцарская путешественница, этнолог и антрополог Элла Майяр[10] планирует поездку на Восток. Она написала письмо, предлагая ей свой автомобиль Ford и себя в качестве водителя и компаньонки в этом путешествии. И уже через месяц они выехали из Женевы с намерением через Стамбул, Трабзон и Тегеран попасть в столицу Афганистана Кабул и далее – в Индию. В Афганистане они посетили много мест, ранее незнакомых европейцам, и сделали несколько сотен фотографий этнографического характера. Это путешествие запечатлено в ее беллетризованном дневнике «Все пути открыты» («Alle Wege sind offen»). Две женщины, путешествующие в 1939 году на автомобиле по Афганистану, – это было совершенно невероятно для того времени, да и сейчас мало кто отважится на такую поездку. Путешественниц интересует положение женщин в мусульманских странах, и, в отличие от путешественников-мужчин, гостеприимные хозяева допускают их (иногда после «проверки», потому что пол Аннемари вызывал вопросы) на женскую половину дома, где местные женщины предстают перед ними совсем другими, чем на улицах. Аннемари и Элла спрашивают, как им живется под чадрой, но ответа обычно не получают.
Потом следует длительная поездка в США, депрессии, попытки самоубийства, лечение в наркологических клиниках, новые встречи с Маннами, работа в комитете помощи беженцам из Европы, а еще знакомство с американской писательницей Карсон Маккаллерс[11], которая влюбляется в Аннемари. В своей автобиографии Карсон сравнивает их встречу со сценой знакомства князя Мышкина и Настасьи Филипповны в «Идиоте», во время которой он испытывает одновременно страх, жалость и любовь. Страсть Карсон осталась безответной, но женщины стали друзьями и через какое-то время завязали длительную переписку. Свой роман «Отражения в золотом глазу» Карсон посвятила Аннемари, которую в то время занимали сложные отношения с женой могущественного бизнесмена – баронессой Маргот фон Опель.
Впереди была работа в Конго, путешествие в Марокко и последнее возвращение в Швейцарию.
Персия стала главной страной в жизни и творчестве Аннемари Шварценбах. В 1935 году она в третий раз посетила ее. Шах Реза-хан Пехлеви проводил политику модернизации, именно в 1935 году государство сменило официальное название с Персии на Иран. Тем не менее это была всё еще очень архаичная страна – если США были в глазах Аннемари образом будущего, то Персия воплощала прошлое, древность и даже безвременье. В Тегеране Аннемари Шварценбах вышла замуж за французского дипломата Клода Кларака. Для обоих это был фиктивный брак. Аннемари получила французский дипломатический паспорт, с которым могла свободно перемещаться по миру. Кларак, который был геем, получил возможность являться на дипломатические приемы с супругой. На одном из таких приемов Аннемари знакомится с дочерью турецкого посланника, больной туберкулезом, и влюбляется в нее. Отец девушки запрещает ей видеться с Аннемари. Страдая от любовной тоски и персидской жары, Аннемари отправляется с мужем в высокогорный лагерь в долине реки Лар, где переживает экзистенциальный кризис и начинает писать роман «Смерть в Персии».
В одной из глав авторка утверждает, что это «безличный дневник», что в ее тексте нет ничего личного, интимного, поскольку она исходит из максимы, что личный текст невозможен как таковой. Но каждый, кто прочтет «Смерть в Персии», согласится с тем, что это пронзительно-искренняя книга. Мы видим эти горы, эту пустыню, слышим ветер и чувствуем дыхание рассказчицы. Этот поэтический дневник связывает воедино все темы, волновавшие Аннемари Шварценбах: бегство и забвение, разрыв с обществом, поиск своей идентичности, стремление разрушить все границы – между нациями, между мужским и женским, между временем и вечностью, между любовью и смертью.
«Да, я пишу о блужданиях, поисках пути, и любой житель Европы сейчас знает, сколько людей не справляются с огромным напряжением»[12], – пишет Аннемари в предисловии к роману. Она мучается угрызениями совести из-за того, что предпочла уехать из Европы, а не бороться с нацистами, и осознает свое привилегированное положение. «Герой же этой небольшой книги <…> так слаб, что прекращает борьбу – до того, как его бесславное поражение становится неизбежным. <…> Разве я покинула Европу и свою родину не из-за угрызений совести? Прошло уже два года; тогда нужно было принимать решение и бороться за что-то, даже если ты невольно оказался в жерновах той вражды, что разрывает народы и отравляет людей. Смотреть на происходящее сложа руки было аморально – и я не смогла. Но еще меньше я хотела бороться, эта роль казалась мне чужой, навязанной. Да, я уехала из-за угрызений совести, и многие завидовали моей свободе и моему выбору». Она тоскует по дому, но там живет ее мать – страстная поклонница Гитлера. Аннемари ищет свободу, но находит в Персии пустоту: «…бескрайние просторы Азии сверхчеловечны: „даже не враждебны, лишь чересчур огромны“». Прошлое и будущее сливаются в лихорадочном авторском монологе. Ее любовь к Жале, дочери турецкого посла, изначально обречена, и героиня прекращает борьбу, не дожидаясь бесславного поражения. Максималистские требования к жизни – «мне всегда мало, каждый день для меня первый и последний» – завели ее очень далеко, в пропасть одиночества и отчаяния, туда, где кончаются все пути.
Долина Лара у подножия гигантского Дамаванда становится для Шварценбах символом финала, краем и концом света (Ende der Welt). «Все дороги, которые я выбирала и которых избегала, закончились здесь, в этой „счастливой долине“, из которой нет выхода, поэтому она так похожа на место гибели».
В 1938 году Аннемари Шварценбах переработала текст романа «Смерть в Персии», придав ему более поэтичную форму и обнажив роль наркотиков в своей истории, и назвала новую версию «Счастливая долина» («Das glückliche Tal»). Она была издана в 1939 году; изначальный же вариант, «Смерть в Персии», увидел свет лишь в 1995 году.
Произведения Аннемари Шварценбах неотделимы от ее биографии, вся ее жизнь – декадентский Gesamt-kunstwerk, невероятно интенсивное жизнетворчество. Аннемари Шварценбах успела чрезвычайно много. Проблемы, которые занимали ее почти век назад, актуальны и сейчас: борьба против всех видов дискриминации, за справедливое социальное устройство, за права беженцев, женщин и всех возможных меньшинств. Ее стремление быть свободной, стать хозяйкой своей жизни не может не вызывать симпатии.
В 1939 году Шварценбах писала в своем репортаже из Кабула: «Вся наша жизнь – это путешествие… поэтому путешествие для меня означает не приключение, не вылазку в какие-то необычные места, а концентрированный образ всего нашего существования». В своих странствиях по пространству и времени она дошла до самого края. И там ангел сказал ей: «Ты на краю, но помощь здесь ближе всего».
Цитата из главы «– и человек на краю своих сил». – Здесь и далее примеч. пер.
Вероятно, имеется в виду гора Точал (3964 м) к северу от Тегерана.
Андре Мальро (1901–1976) – французский писатель, культуролог, герой Французского сопротивления, идеолог Пятой республики, министр культуры в правительстве де Голля (1959–1969). В 1920–1930-е годы пять раз побывал в СССР. Аннемари Шварценбах бывала в СССР трижды: в 1934 году она проехала через страну по пути из Тегерана в Европу, а спустя несколько месяцев вместе с Клаусом Манном посетила съезд советских писателей в Москве. В третий раз Аннемари приехала в Москву в 1937 году, чтобы вывезти фотоархив швейцарского альпиниста Лоренца Саладина, погибшего в 1936 году при восхождении на вершину Хан-Тенгри в Средней Азии.
Credo quia absurdum («Верую, ибо абсурдно») – латинское выражение, приписываемое Тертуллиану.
Аскона (Ascona, итал.) – городок в Швейцарии, где в начале XX века на холме Монте-Верита существовало поселение художников, философов и разного рода прогрессивных мыслителей из Европы и Америки.
Имеется в виду Хасан б. Саббах, основатель государства исмаилитов (последователей одного из шиитских направлений в исламе). В 1090 году исмаилиты заняли неприступную крепость Аламут. Государство включало в себя сеть стратегических самодостаточных крепостей по всей Персии и Сирии и просуществовало около двухсот лет.
Роже Мартен дю Гар (1881–1958) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1937 года.
Эрика Манн (1905–1969) и Клаус Манн (1906–1949) – дети знаменитого немецкого писателя Томаса Манна, лауреата Нобелевской премии по литературе 1929 года. И Эрика, и Клаус тоже добились значительных успехов в области литературы и театра. На протяжении всей жизни они были недовольны тем, что оставались в тени славы отца, как в этой сноске.
Марианна Бреслауэр (1909–2001) – немецкий фотограф. Ученица Ман Рея. Снимала фоторепортажи для ведущих немецких журналов периода Веймарской республики. Сопровождала Аннемари Шварценбах во многих путешествиях.
Элла Майяр (1903–1997) – швейцарская путешественница, писательница, фотограф. Она описала путешествие по Азии с Аннемари Шварценбах в своей книге «Auf abenteuerlicher Fahrt durch Iran und Afghanistan» (1948).
Карсон Маккаллерс (1917–1967) – американская писательница, драматург, эссеист и поэтесса. Среди ее друзей были поэт Уистен Хью Оден, художник-сюрреалист Сальвадор Дали, актриса Мэрилин Монро, композитор Бенджамин Бриттен.
Здесь и далее – цитаты из романа «Смерть в Персии» («Tod in Persien»).