— Какая ночь, а? — сказал он.

Легкий ветер играл моими волосами, я сильнее прижалась к его сильному плечу и посмотрела в темно-синее небо. Он снял джинсовку, накинул мне на плечи, сильнее обнял.

— Столько звезд… Их же можно зачерпнуть ладонью и высыпать, как золотую пыльцу.

— Ты бы классно выглядела, осыпанная звездами.

А потом между нами повисло молчание. Долгое, тягостное. Как начать разговор? Как подобрать нужные слова? Не знаю… Но он должен об этом знать, хоть об этом так сложно говорить.

— Ты грустишь?

— Нет.

— Тогда что случилось?

— Я уезжаю, — наконец решилась сказать.

— Надолго? — легко спросил он.

— Навсегда.

Он слегка отстранился. Затем сжал мою ладонь в своей.

— Я поеду с тобой.

Посмотрела в его удивительные глаза и не могла сказать также.

— Хочешь, сбежим?

— Куда?

— С тобой хоть на край света.

— Это невозможно, — отрицательно закачала головой. — Ты же знаешь почему.

— Нет ничего невозможного.

— Есть.

Он молчал. Отпустил мою руку, посмотрел на меня так… До дрожи в коленях. И словно все звезды, которые сияли над нами еще мгновение назад, погасли. И уже не засияют, как прежде, для нас.

— Значит, это — наш последний вечер, — его голос вдруг показался жестким.

Я вглядывалась в его глаза, в груди нарастала боль, сердце колотилось, как бешенное. Больше всего на свете я не хотела с ним расставаться. Больше всего на свете…

— Да, — прозвучал мой тихий ответ.

Он отвернулся, сделал шаг в сторону, а потом также жестко произнес:

— Тогда уезжай. Я все забуду. Словно и не было тебя в моей жизни.

— У нас новенькая…

Я шла по длинному коридору и слышала, как шептались светловолосые девушки. Они стояли возле кабинета биологии, поголовно одетые в белые блузки и черные юбки, едва прикрывающие их колени. Провожали меня оценивающим взглядом, а я все больше смущалась. Мои щеки в один миг вспыхнули огнем. Мне захотелось спрятаться, убежать, как можно дальше.

В основном, я старалась быть незаметной. Большую часть времени проводила в библиотеке. Отец часто шутил на этот счет, говорил, что скоро мне придется носить сразу двое очков с самыми толстыми линзами, так как я этими книжками зрение испортила окончательно. Но он просто ничего не понимает. Однажды я у него спросила, какие книги он прочел в своей жизни? Он с легкой усмешкой ответил, что единственная книга, которая была в его арсенале — это справочник танкиста. Да, все же у нас совсем разные взгляды на жизнь, и это мягко сказано…

Я прибавила шаг, опустила голову и почти бежала, чтобы как можно скорее скрыться от этих пристальных взглядов. Врезалась во что-то твердое, книги выпали из рук. Пыталась понять, во что именно, точнее с кем именно, я так хорошо столкнулась, что чуть не расшибла лоб и не разбила очки, когда услышала голос:

— Эй ты, аккуратней! Смотри, куда идешь.

Поправив очки, увидела, что передо мной стоял высокий парень. Грудь вперед, плечи расправлены. Стильная прическа, красивые глаза. Голубые, как океан. И голос у него приятный, такой… Когда играет самая популярная песня в чарте.

Он равнодушно смотрел на меня.

— Извини, я не специально, — склонившись над книгами, почему-то разглядывала его модные кроссовки и бесконечные ноги, обтянутые светлыми, слегка потертыми джинсами.

— Еще бы ты специально… — подтвердил он своим бархатным голосом, а потом наступил на открытую книгу, оставив там грязный след от своего модного кроссовка.

— Ты все испачкал, — наверное слишком тихо сказала, потому что он ничего не ответил, а уверенной походкой, заправив руки в карманы джинс, пошел дальше по коридору.

Я оглянулась ему вслед. Подошел к тем девушкам, что толпились у кабинета биологии. Они были так рады ему, столько восторга на их кукольных личиках, столько радости. Вот-вот и выпрыгнут из своих плиссированных юбок. Смотреть противно.

Когда собрала все книги в аккуратную стопку и остановилась у окна, он вернулся ко мне обратно.

Я совсем не ожидала этого и когда голубоглазый, в модных кроссовках, парень подошел ко мне так близко, почти в плотную, и посмотрел прямо в глаза, я растерялась. А он так ненавязчиво сказал:

— Я тебя не простил. Теперь ты мне должна.

Мой отец в таких случаях обычно говорил, что всем, кому он должен, уже давно простил. Я как-то не решилась повторить фразу при этом самоуверенном, слишком наглом парне. Мои щеки продолжали гореть, почти плавиться, как сливочное масло на раскаленной сковородке. Казалось, я не выдерживала этот зрительный контакт, этот безумный взгляд. Еще немного и расплачусь. Хорошо, если мои очки запотеют, не будет видно заплаканных глаз.

Я крепче прижимала книги к груди. У меня словно отнялся дар речи, я ничего не могла ответить, лишь постоянно поправляла очки.

Нервничала… Первый день, первый час в новой школе и тут такое. И так страх за душу берет. «Я тебя не простил». Он сказал эту фразу так, словно обрубил все концы. Перерезал главный кабель, питающий электроэнергией весь город.

К нему подошли еще двое парней. Они смотрели на меня и смеялись. Неудержимо, раскатисто. Не понимала, что они такого смешного нашли. А потом этот, со стильной прической, с красивыми глазами, снова обратился ко мне:

— Ты откуда вылезла такая?

— Переехала, — вырвалось у меня. После встречи с этим голубоглазым блондином мне стало казаться, что я разучилась говорить и придется учиться заново.

Снова их заливистый смех. Как же им весело, в отличие от меня. Во-первых, я так приличного стукнулась об этого широкоплечего. Во-вторых, мне хотелось реветь навзрыд. Неудивительно, что я казалась им смешной.

А ведь сегодня мой первый день в школе. Терпи, Женя! Терпи! Их насмешки не должны на меня действовать, совершенно. Как говорил мой папа: все по барабану…

Они все вместе ушли, наверное, все потому, что прозвенел звонок. Мне тоже нужно было идти в класс. Что у нас первым? Алгебра? Я как раз решила пару-тройку уравнений.

Мы с отцом не так часто переезжали несмотря на то, что он военный. За свои семнадцать лет я сменила всего одну школу. Детских садов было больше — пять. Но я почти в них не ходила, со мной сидела бабуля, так как я часто болела ангиной и различными респираторными заболеваниями. А теперь, когда ее не стало… Стало совсем плохо. Потому что она была единственной, кто меня понимал.

С отцом у нас совершенно разные взгляды на жизнь. И это мягко сказано. Тем более, он ждал мальчика. Даже когда маме сказали на УЗИ, что родится девочка, и она сообщила эту новость ему — он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки с чаем и сказал, что родится пацан по имени Жека, как его боевой товарищ, который спас ему жизнь. Мой отец — Волков Борис Семенович, упорно верил, что родится мальчик. Но родилась я, хотя меня все равно назвали Женей. Поэтому против напора отца и его кожаного ремня с армейской бляшкой — не поспоришь.

Буду откровенна, мне не нравился этот новый город. Нет, не в плане инфраструктуры, здесь очень холодно. В ноябре месяце температура воздуха достигала минус тридцать градусов. До этого мы жили в южной столице России и зимой я гуляла по главной площади в осенних коричневых ботинках на шнурках, в легком замшевом пальто нараспашку, которое мне досталось от двоюродной сестры. Я любила гулять по большим площадям, где собираются стаи голубей. В таких случаях я всегда заходила в булочную, покупала на карманные деньги багет и большая часть этого длинного хлебобулочного изделия доставалась воркующим сизокрылым.

Увы, холод я переношу хуже, чем жару. Но да здравствует новый город, новая школа! Новая жизнь…

Прозвенел звонок. Я зашла в просторный, светлый класс, где за первыми партами сидели все те же светловолосые девушки и широко распахнув глаза, смотрели на меня. Все остальные тоже изучали меня с ног до головы. Я сильнее прижала книги к груди. Перед глазами все плыло, колени подгибались, когда они так открыто смотрели на меня. Успокаивала себя тем, что это пройдет. День, два, максимум неделя и они потеряют всякий интерес ко мне. По крайней мере, я на это очень надеялась.

— Это наша новая ученица. Представься, пожалуйста, — произнесла учительница хриплым голосом.

— Волкова Евгения, — уверенно произнесла я, как на школьной линейке. С задних парт послышались смешки, а потом знакомый голос сказал:

— Какая же это Волкова? Это так… Волчонок.

Тогда я еще не знала, что это прозвище прилипнет ко мне надолго.

Я поправила очки и уловила знакомое лицо. Тот самый голубоглазый блондин, в которого я совсем недавно врезалась, сидел на последней парте и о чем-то болтал с соседом. Повезло, так повезло. Неужели я буду учиться с ним в одном классе? Не то, чтобы я против… Просто не люблю быть должной.

На самом деле я думала, что его не встречу. И даже если встречу, это будет мимолетное мгновение, о котором будет сложно вспомнить. Но я даже предположить не могла, что буду учиться с ним в одном классе. Этот вопрос почему-то так разволновал меня, но нужно было сосредоточится на учебе

Я села за вторую парту, рядом с девчонкой в белой блузке и с косичками. Из-за зрения учителя меня не сажают на последние парты. Единственная польза от этих очков. Хотя, смотря в каком смысле польза.

Как только я удобно уселась в мой затылок прилетела бумажка. Скомканная, в клеточку, скорей всего вырванная из серединки тетради. Я обернулась. На задних партах кто-то громко засмеялся. Я посмотрела на голубоглазого. У него равнодушный взгляд, скорей всего это кидал не он. Мне очень хотелось верить, что это не он.

— Как твой первый день в школе? — спросил отец, когда я зашла на кухню. Еще не обустроенную кухню, где закипал чайник, пахло жареным луком. Мы совсем недавно переехали в этот долго пустующий дом и неразобранные коробки с посудой, вещами, книгами так и продолжали пылиться в дальнем углу комнаты. Наверно уже по всему дому витал запах кофе и папиного одеколона. Последнего он никогда на себя не жалел, всегда щедро им обливался, словно работал на фабрике по производству одеколонов и у него этих пузатых флакончиков просто некуда девать. Остается лишь одно: поливать себя парфюмированной жидкостью, запах которой больше напоминает мятную жвачку.

— Нормально. Жить буду.

— Друзей завела?

— Почти.

Отец встал из-за стола, подошел к холодильнику и достал палку колбасы.

— Ужинать будешь?

— Колбасу точно не буду.

— Как можно не есть колбасу? — он округлил карие глаза. Точно такие же как у меня, наверное, это единственное, что от него досталось. — Как можно не есть мясо! — возмущался он, размахивая палкой колбасы возле моего лица. — Как можно целыми днями есть эту безвкусную траву?!

— Пап, я за здоровое питание. Вот тебе с твоим панкреатитом… — я бросила взгляд на его заметный живот. — Диетологи тоже рекомендуют правильное питание.

— Ты просто слишком умная для своих лет. Вся в свою мать…

Кстати, о маме. Отец о ней редко говорил. После того, как она ушла к своему возлюбленному хоккеисту, а потом и вовсе уехала с ним заграницу, отец совсем перестал следить за собой. Стал реже бриться, покупать новые рубашки. Из спорта — поход в киоск за газетой. А так: диван, телевизор, колбаса. А еще, насчет заграницы. Отец на дух не переносил иностранцев и все, что с ними связано. Для него существовала только Родина, он за нее воевал, даже получил сквозное ранение, после чего долго провалялся в больнице. Я в какой-то степени с ним тоже согласна. Мне тоже было обидно, когда мама вот так легко бросила нас и уехала.

Это произошло два года назад. Она подошла ко мне, нежно провела рукой по волосам и сказала, что когда-нибудь я ее пойму. Когда полюблю по-настоящему.

Но до сих пор я ее не понимала и очень скучала, тем более, мы созванивались очень редко. Сначала я звонила ей очень часто, почти каждый час. Носилась с телефоном до тех пор, пока не села батарея. И даже когда она села, ждала минут десять, после снимала с зарядки и звонила еще и еще. Да, черт возьми, мне было тогда четырнадцать, но мне так была нужна мама. А она отвечала на телефонные звонки редко, а если отвечала, то коротко говорила, что занята. У нее не было времени для меня, а я была готова звонить ей каждую свободную секунду. Поэтому я не понимала. И это до сих пор никак не укладывалось в моей голове.

Я зашла в свою комнату и, посмотрев в свое отражение в зеркале, подумала об этом голубоглазом блондине. Хм… Почему он не выходит у меня из головы? Может все потому, что он был слишком груб? Что это за выражение: «Теперь ты мне должна»? И снова, как говорит мой отец, я дала заднюю. Я не смогла ничего толком ему ответить. Только ужасно растерялась. На этом все. Точка. Никаких запятых.

Я рассматривала в отражении свою серую водолазку, свою туго заплетенную косу. И вспомнила девчонок, сидящих на первых партах. Яркие… А в моем гардеробе одни черные водолазки, из самого яркого — темно фиолетовые. Тем более, на улице такой мороз, хотелось закутаться в связанный бабушкой шерстяной свитер и не вылазить из него, пока не наступит лето.

Наверное, моя комната не похожа на большинство комнат девочек шестнадцати лет. Нет, она очень светлая, но сейчас в ней были только книги, кровать, шкаф, стул и письменный стол, на котором, кстати, и лежала стопка еще непрочитанных книг. Но ничего это все поправимо.

Есть кактус, растущий в интересном глиняном горшке в форме ярко-оранжевой тыквы. Хотя эта тыква больше похожа на чудовище. Мне подарили ее на Хэллоуин в прошлой школе. Еще есть фикус Бенджамина, вечнозеленый и вечно не цветущий, который пока занимал самый дальний угол комнаты.

В комнате нет розовых занавесок, кружевного покрывала с сердечками, звездочками и кучи подушек от маленьких до самых больших. Но есть теплый, плюшевый плед фиолетового цвета. Шторы тоже фиолетовые и коврик возле кровати — светло-фиолетовый. Есть картина на стене, где изображен темно-пурпурный закат. Дневник у меня тоже с фиолетовой обложкой. И я люблю больше писать ручкой с фиолетовым стержнем, чем с синим. Да, у меня много фиолетовых вещей. Это мой любимый цвет, и я до сих пор не знала, чем он меня привлекает. Может, потому что я люблю персидскую сирень, ее медовый запах. А может, потому что мама часто носила яркие блузки цвета фуксии.

А еще мне нравятся фиалки, но в новом доме мои подоконники пустуют, пока на них растет только руккола, которую я выращиваю себе на завтрак для салата.

Но и это поправимо.

Скоро на всех подоконниках будут цветы. Комнату тоже обустрою. Сделаю ее более уютной. Стол поставлю ближе к окну, кровать отодвину. Возле кровати попрошу папу повесить книжную полку. Как же без книжной полки? Без книжной полки никак.

Да, я носила очки, заплетала длинную косу. Волосы у меня длинные, светло-русые. Не ходила с распущенными, потому что они постоянно лезли в глаза. А еще папа говорил, что я слишком худая. Да, уже два года я не ем мясо. В основном, мой рацион составляют свежие овощи и фрукты. Отец сначала долго не мог поверить, даже смеялся, думал, что я тоже шучу, а потом улыбка резко сошла с его круглого лица. Он даже отвел меня к психологу. Я не сопротивлялась, а психолог быстро поставил диагноз. Проще говоря, это мое отрицание к жизни, потому что от нас ушла мама.

— Ты посмотри, на кого ты похожа! Худоба! — в очередной раз восклицал отец, размахивая палкой колбасы. «Салями Венская», — я успела прочитать на этикетке, хоть палка постоянно мельтешила у меня перед глазами.

И я послушно шла смотреть на себя в зеркало. Карие глаза устало смотрели на свое отражение. Вздернутый нос, пухлые губы, смуглая кожа и ни единой веснушки. На шее заметная родинка, которой я постоянно стеснялась, возможно, все потому, что она кажется мне такой большой.

Сделала уроки, перед сном прочитала несколько глав романа «Сумерки». Впечатлилась Беллой, затем выключила свет и подумала о маме.

«Спокойной ночи, мамочка! А у меня завтра новый день в новой школе».

За второй партой сидела девчонка с косичками. Темноволосая, полненькая, улыбчивая, в белой блузке. Вчера ее не было, сегодня она разложила свои письменные принадлежности на второй парте. Розовый пенал, ручка с пером павлина. Однозначно ярко, но, как по мне, не очень удобно. Я пользовалась обычной шариковой ручкой, стержень которой не оставлял клякс, но быстро заканчивался.

— Хай! — легко сказала она, когда я села рядом. — Меня Катей зовут. Ты новенькая? О тебе только все и говорят…

Только этого еще не хватало. Зачем говорить обо мне? Ведь я так хочу, чтобы все скорее забыли обо мне, и я смогла бы спокойно, точнее, незаметно влиться в коллектив.

— Почему обо мне только говорят? — неуверенно спросила, когда села рядом с ней.

— Как почему? — она округлила свои большие глаза. — Это же ты с Джексоном в коридоре столкнулась?

Я вспомнила свое падение и книгу с его отпечатком ноги.

Джексон… Теперь знаю его имя. Конечно, имя мне не понравилось. Не имя, а прозвище какое-то.

Она буквально засыпала меня вопросами. Ей было интересно буквально все. Где училась, где жила, как зовут моих родителей. Не девочка с косичками, а настоящая школьная анкета с таким большим-большим опросником.

Я не очень разговорчивая в этом плане. Поэтому старалась отвечать коротко: «да» «нет», «не знаю».

— Чем занимаешься? Какое у тебя хобби?

— В музыкалку ходила. Играла на пианино.

— Серьезно? Классно. А почему ходила? Ты сыграешь нам? У нас в кабинете музыки стоит пианино. Но Оксана Рудольфовна, наша училка по музыке, разрешает только избранным к нему подходить.

— Обязательно сыграю, — поправила очки и увидела, как в класс вошел тот самый Джексон. На нем куртка-косуха, светлые волосы взъерошены. Походка свободная, почти от бедра. Да, этот парень слишком уверен в себе.

Катя открыла рот и даже приподнялась со своего места.

— Скажи, он классный, — почти прошептала она мне. — Харизма, тут не отнять.

Я перестала смотреть в его сторону. Достала из рюкзака учебники, приготовилась к уроку. Доску… Доску нужно вытереть.

Встала со своего места, сделала всего шаг, перецепилась через чью-то ногу и с грохотом приземлилась на пол. Руки вперед, волосы назад. Раздался дружный смех. Очки где-то на полу, все плыло перед глазами. Пыталась нащупать очки рукой, но слышу хруст. Хруст стекол моих очков под чьим-то тяжелым ботинком. Наступили… Да, со зрением у меня проблемы, а вот со слухом отлично. Слышала то, что иногда даже слышать не нужно. Как же уроки? Как дойти домой без очков? Если только кто-нибудь через дорогу за руку переведет, как какую-нибудь пожилую бабульку.

За спиной услышала его голос:

— Были очки и не стало очков.

Это его голос, голос Джексона. Я уже его ненавидела. Как папа ненавидел американцев, так я ненавидела этого самовлюбленного в косухе.

А потом раздался заливистый хохот. Кажется, смеялись все, кто был в классе. Моя соседка по парте, казалось, тоже смеялась. Нет, я не видела. Я с трудом поднялась с пола, побежала, куда глаза глядят, в прямом смысле этого слова. Стукнулась о косяк двери, поняла, что двигаюсь в нужном направлении, и пулей вылетела из класса.

Ужасная школа, ужасный класс. Но именно по этому жуткому, оглушающему смеху стало все понятно. Меня не приняли. Добро пожаловать в новую школу, Женя-изгой!

Когда мне исполнилось двенадцать мои бывшие одноклассники называли меня девочка с плеером. У меня был такой старенький мр3-плеер, который бабуля купила где-то на барахолке, потому что знала, о чем я мечтала на Новый год. Я мечтала о музыке. Именно на этом плеере слушала Рахманова, Рубенштейна, Баха. Еще бабушка дарила мне нотные тетради, чтобы я училась нотной грамоте. Она качала своей седой головой, вместе с этим качались в ее ушах рубиновые серьги и говорила: «Моя милая девочка, все твои старания обязательно пригодятся тебе в дальнейшей жизни».

Когда отец увидел мои исписанные нотные тетради, мое фанатичное стремление к музыке — приволок старое, расстроенное пианино. Полностью черное, но с бело-черными клавишами. Я прыгала почти до потолка, когда узнала, что буду заниматься. Посылала отцу, бабуле воздушные поцелуи и говорила: «Только музыка в моем сердце».

Сейчас в моем сердце была боль. Боль, которую я никогда не испытывала, даже когда расстроенное пианино уже никак нельзя было настроить, оставалось только выкинуть его на свалку. Тогда это были мои первые слезы полного отчаянья. Сейчас я испытывала похожие чувства.

Я знала, где находится женский туалет. Если выйти из класса, повернуть направо и бежать до конца коридора — уткнусь в белую дверь. Я думала, что именно в комнате с запахом хлорки я смогла бы дать волю слезам.

Да, мне было обидно, но больше всего я ревела из-за того, что отец меня точно по головке не погладит, когда узнает, что случилось с моими очками. Он станет возмущаться, бурчать, при этом вспоминая все мои смертные грехи. Как я разбила тарелку, застряла в лифте, забыла зонтик в раздевалке. После чего я терпеть не могу носить зонтики и ездить в лифте. На самом деле «грехов» не так уж много, они всегда казались пустяковыми, но отцу главное высказаться. Возможно, потому что он привык, что в его армии все идеальные, ходят по струнке и не допускают ошибок.

Даже не знала, как я буду объясняться за очки. Как он будет кричать, возмущаться и краснеть, наставляя на меня свой указательный палец.

Когда я проревелась в туалете, а слезы высохли на моих щеках, набралась смелости выйти из своего убежища, потому что кто-то уже начал ломиться ко мне в кабинку.

Я открыла дверь.

Это была Катя. Я узнала ее по голосу.

— Вот же уроды. Токсик бой. Я все Татьяне Алексеевне рассказала. Она их родаков к директору вызовет.

— Не надо никакого вызывать, — я хлюпала носом.

— Надо Федя, надо! — она взяла меня за руку и потащила наружу. Довела до учительской. Но я уже понимала, что на сегодня мои уроки закончены. Без очков все плыло перед заплаканными глазами.

Точно не знала, когда у меня начались проблемы со зрением. Возможно они были всегда. Мой доктор говорил, что это генетическое. Но у мамы, тем более у отца с этим проблем нет. Отец видел дальше, чем нужно, хотя моя бабушка носила очки. Носила… Теперь мне ее так не хватает. Чтобы моя бабуля сказала в такой ситуации? Она бы сказала: «Борись Женя! Борись до конца!». И как же можно противостоять этому самовлюбленному нахалу? У меня складывалось впечатление, что ему все дозволено.

Татьяна Алексеевна, наш классный руководитель позвонила моему отцу и дальнейший воспитательный процесс, который проходил в нашем классе я не слышала. Я стояла возле учительской с рюкзаком в руках и ждала отца.

Когда села в салон отцовской волги он возмущенно забил по рулю и говорил, что тридцать три несчастья — это про меня.

— Будешь теперь с лупой заниматься, пока новые очки купим, — на его лице появилась серьезная гримаса. Возможно, он хотел меня подбодрить, но получалось у него это с трудом. — Пришибу этого подонка! — отец снова ударил по рулю. — Эх, попался бы он мне! Так вовремя с уроков сбежал.

У меня теперь нет очков. Зато у меня есть новые линзы. Одно большое «но». К ним надо привыкнуть. Даже боюсь предположить сколько мне в таком случае нужно будет времени.

Отец улыбался во все тридцать два и говорил, что без очков мне гораздо лучше.

— Тебя не поймешь. Все девчонки твоего возраста мечтают избавиться от очков, ходят в этих самых, изменяя цвет глаз, тебе представилась такая возможность, а ты чем-то недовольна.

Если бы папа хоть денек походил в этих самых линзах, возможно он меня понял. Мне в них жутко неудобно, постоянно слезятся глаза. Но с ним сложно спорить. Если он своим армейским тоном сказал: «Привыкай!», значит мне больше ничего не остается.

Я старалась привыкнуть, искала плюсы, но получалось это с трудом. Очки постоянно запотевают, ломается дужка. Но в них так удобно, так удобно…

Этим воскресным днем, я пыталась забыть о происшествии в школе, привыкнуть к линзам и разложить оставшиеся коробки с посудой.

Отец целое утро провел в гараже, когда я управилась, решила пойти к нему и спросить, что приготовить на обед. Хотя в этом вопросе у нас с отцом большие разногласия. Для него обед без мяса — все равно, что сидеть голодным. Для меня все наоборот.

— Пап, а можно вопрос?

— Безусловно, — отец захлопнул капот волги, вытер пальцы грязной тряпочкой и перевел взгляд на меня.

— Почему ты затеял уборку в гараже?

Он почесал затылок, ещё раз взглянул на бардак который царил вокруг него. Зимние шины, инструменты, старые канистры от которых слышался отчетливый запах бензина, старые вещи в большом черном пакете, которые выкинуть их жалко, отдать не кому.

— Хочу сдать его к чертовой бабушке. Точнее сдать в аренду. Похоже наша машина из ремонта не вернётся. Так что гараж понадобиться нам не скоро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Отец давно хотел купить новый автомобиль. Может это и правильно. Нашу старую машину давно было пора сдать на металлолом.

— Что ты будешь на ужин?

— Вареные яйца с большим куском травы я больше есть не буду.

Большой кусок травы, папа называет сельдерей.

— Почему бы тебе не сходить куда-нибудь, а обед я приготовлю сам?

Я хотела поправить очки, рука по привычке потянулась к носу, а потом вспомнила, что ношу линзы. Самые неудобные линзы в мире.

— Пап, ну куда я схожу? В новом городе я никого не знаю.

— Вот и познакомишься. Как там твоя школьная подружка? Пригласи ее.

Я вспомнила Катю, которая успокаивала меня в женском туалете, подавая чистые салфетки, чтобы я как можно скорее избавилась от соленых слез.

— Ну не знаю…

— Вот и узнай. Говорят есть кафешка, где можно бесплатно поиграть на пианино.

— Пианино? — переспросила, повысив голос. — Оно наверное расстроено до чертиков, — я скрестила руки на груди.

— Вот и узнай.

— Нет, ничего не получится, — я представила забитый до отказа зал кафешки, как я сажусь за рояль, все начинают пялиться и ждать когда мои пальцы коснуться клавиш. Десятки незнакомых лиц… Да я поплыву. а вместе со мной поплывут банальные гаммы.

— Зря. «Ведь только смелым покоряются моря», — он цитировал слова из знакомой мне песни.

Кате я позвонила где-то в семнадцать ноль-ноль. После того, как сделала математику и русский. Сначала долго искала ее номер в телефонной книге, затем долго не решалась нажать зеленую кнопку на мобильнике. А когда нажала — в голове начали отбивать свой ритм молоточки. Бить по нервам один за другим, как клавиши рояля, когда к ним едва прикасаешься пальцами. Что если она не согласится? Что если не захочет идти? В этот момент шкала пессимизма выросла втрое.

Но она согласилась.

Громко затараторила радостным голосом, причем так громко, что мне пришлось немного отодвинуть телефон от уха:

— Ауф Женька! Уже собираюсь.

— Буду ждать тебя на остановке через пятнадцать минут.

— Окей, скоро буду.

Катя была в розовой курточке и милой вязаной шапочке, она распустила свои темные волосы и подвела пухлые губы блеском. Я вспомнила ее розовый пенал и подумала, что это явно ее любимый цвет.

При виде ее я быстро заморгала, потому что глаза снова начали слезиться. То ли от ветра, то ли от этих неудобных линз. Такое ощущение, что я никогда к ним не привыкну.

— Ты без очков! — первое, что сказала она. — Знаешь, если бы ты прошла мимо, я бы тебя не узнала. — Еще бы твои косы распустить — стала совсем другой девчонкой. — Слушай, а почему именно ты решила пойти в «Два рояля»?

— Говорят, там можно поиграть.

— Можно, если осторожно, — она весело мне подмигнула. — Ладно, пойдем, я там редко бываю. В основном мы гуляем в парке или ездим в аэропорт.

— В аэропорт? Зачем в аэропорт?

— Там очень круто. Ты когда-нибудь видела, как садятся самолеты? Как взлетают? Как огромная махина проносится мимо тебя. Дух захватывает! Но это когда тепло. Когда холодно — не варик. Мы едем в «Гринвич» или сидим в Маке.

— Мне показалось, что здесь всегда холодно, — я поправила воротник пальто, втянула шею в плечи, так как холодный ветер подул еще сильнее.

Раздался сухой смешок. Катя расплылась в улыбке.

— Привыкай к уральской погоде. Когда светит солнце, птички поют, а через минуту может подняться пыль столбом и хлынуть дождь, как из ведра. А еще я никогда не летала на самолете, — призналась Катя. — А ты летала?

— Да, однажды приходилось. Но мне не понравилось. Сильно закладывает уши. Приходится постоянно жевать какую-нибудь конфету.

— Круть! — Катя воскликнула и округлила глаза. — Я когда вырасту стану стюардессой. — Предки говорят связи нужны, которых, блин у нас нет. А я все равно поступать буду…

Она говорила и говорила, а я слушала. Катя из тех девчонок которая задавала и говорила тысячу слов в минуту.

Мы шли пешком по проселочной дороге, где-то рядом тарахтел трамвай, я посмотрела по сторонам, увидела, как люди топчутся на остановках, как толпятся сизые голуби возле мусорного бака, исполняя свой ничем не обремененный променад. Небо затягивало серой пеленой, уральский ветер усиливался, дул в лицо, мои зубы стучали от холода. Я засунула руки поглубже в карманы, нащупала шелестящий фантик от злакового батончика, который не выкинула, потому что рядом не было мусорной урны. Теперь этот фантик прижился у меня в кармане. Я снова посмотрела в сторону голубей. У меня была возможность его выкинуть, но я перевела взгляд на довольную Катю и подумала, что лучше это сделать потом. А еще в следующий раз нужно прихватить хлеба для голубей. Раньше я часто кормила их на площадях или выходила во двор, когда они удобно усаживались на парапете.

Когда мы свернули за угол девятиэтажного дома, показались магазинчики, на их не примечательном фоне выделялась кафешка, на которой поблескивала яркая вывеска: «Два рояля».

Я прибавила шаг.

— Да подожди! — Катя оказалась за моей спиной. — Не успеваю за тобой.

Я понимала, что мне сложно остановиться. Сердце застучало, ноги сами несли мое тело в поношенном пальто, как можно быстрее. Сколько я не играла? Сколько времени не прикасалась к клавишам? С того самого момента, как мы приехали в этот город. Это буквально недавно, но для меня целая вечность.

Хоть и кафешка называлась «Два рояля», рояль был всего один.

Я примерно посчитала, сколько у меня карманных денег и перед тем, как открыть стеклянную дверь я шепнула Кате на ухо:

— Здесь наверное дорого?

Она пожала плечами, а затем добавила:

— Главное, чтобы нас не заставили мыть посуду.

В кафе было уютно, а самое главное тепло. Черный рояль с белыми клавишами стоял в самом центре, его окружали круглые столики. На темно-зеленых стенах висели картины, а еще черно-белые фотки классиков. Как портреты известных композиторов в музыкальном классе: Чайковский, Глинка, Шопен. Мне здесь нравилось. Нравилось до одного момента, пока я не увидела его.

Джексон. Он стоял в центре зала, засунув руки в карманы своих стильных джинс. Улыбался своей голливудской улыбкой. А я словно застряла в дверях, подошва разношенных ботинок, будто приклеилась к полу. Смущенно опустила голову, разглядывая коричневый коврик на входе. Ну почему? Ну почему он здесь? Может он сейчас уйдет? Боже, хоть бы он ушел…

Но он не ушел, даже не собирался.

Катя потянула меня за руку в самую глубь зала. Я неохотно шла, понимая, что другого выхода у меня нет.

— Он что играет на рояле? — шептала я Кате.

— Он же музыкант, у них своя группа, ты разве не знала? — также тихо ответила мне.

У него своя группа! Даже представить не могла. Даже представить…

Джексон был не один. С ним был Власов. Темноволосый парень в темной-синей рубашке. Он носил челку на бок и при каждом удобном случае ее поправлял. При виде него я вспоминала рекламу Хеден Шолдес и бородатого парня с длинными черными волосами, которому не мешало бы подстричься.

— Ну ничего себе, какие люди! — Джексон перекинул во рту жвачку. — Я думал ты из своей конуры ещё долго не вылезешь.

Он задевал за живое, я делала вид, что ничего не услышала.

— Джексон хватит дерзить! Она тоже играет.

Он округлил свои большие голубые глаза, которые сейчас казались больше синими, чем голубыми.

— Да? На балалайке три струны? — раздался дружный смех. Смеялся Власов, смеялся Джексон и Катя тоже улыбалась краешком губ.

— Она училась в музыкальной школе, — быстро добавила Катя.

— Ничего себе! — Джексон вскинул бровь. Теперь они все вместе смотрели на меня так, будто перед ними предпраздничная индейка. Я стояла, молчала, будто набрала в рот воды и скрещивая пальцы за спиной. Переводила взгляд с Джексона, с его стильной джинсовки на пианино, которое мне казалось таким одиноким и покинутым. Не хватало музыки. Хорошей музыки, которая овладевает чувствами до самых кончиков пальцев. Моих скрещенных пальцев.

Может пронесет… Пожалуйста, — твердила я самой себе, как какую-то мантру.

А потом из-за угла, скорее всего они вышли из уборной, показались две девчонки в розовых топах. Они подошли ближе, одна из них положила свои длинные, худые руки, с аккуратным маникюром на плечо Джексона.

— А эти что здесь делают?

Я быстро заморгала и перевела взгляд на них. Сильнее скрестила пальцы. Любые гимнастические трюки с пальцами в этот момент отдыхали по сравнению с моими.

— Прикинь, — раздался бархатистый голос Джексона. — Они пришли поиграть.

— Проваливайте отсюда! — пискнула блондинка в ядовито-розовом топе. — Ты ничего не умеешь!

— Нет уж, пусть сыграет. Сыграй нам! А мы послушаем, — Джексон говорил слишком высокомерно.

А я понимала, что у меня слишком пекут глаза. Чертовы линзы. Еще немного и я расплачусь. Почему так не вовремя. Почему…

Он закатил рукава джинсовки. Все молчали, ждали и пялились на меня. Я представила, что на моем месте запеченная с зажаренной корочкой индейка и меня чуть не стошнило. А может меня просто тошнило от их пристальных взглядов.

— Ну, волчонок, покажи на что ты способна.

Я чувствовала, как подрагивают мои губы, как начинают слезиться глаза. Сама не ожидала этого, но я развернулась и побежала в обратную сторону. Побежала к выходу, чувствуя, как непроходимый ком застрял в горле. Они остались у меня за спиной, может даже смеялись — не слышала. Я ничего не хотела слышать. Просто хотела прикоснуться к клавишам, окунутся с головой в богатую тональность, вибрацию струн, меняющийся в реальном времени звук…

На улице все также бушевал ветер. Бушевал ветер и внутри меня. Я бежала из кафешки со всех ног. Бежала на остановку, а холодные капли дождя хлестали по уже мокрому от слез лицу. Если бы Катя бежала вслед за мной — не догнала. Меня никто бы не догнал!

Когда сбавила темп, вытерла мокрые щеки ладонями. Мне хотелось выкинуть линзы в самый глубокий мусорный бак, а может в тот самый, где толпились сизые, подъедая последние крохи хлеба.

Ненавидела себя, ненавидела все, что происходит вокруг. Чтобы сказал отец? Он бы наорал, тем самым подводя итог, что я очень робкая. И линзы тут ни при чем.

А эти линзы, я их все-таки выкину! Выкину!

Я не помнила, как залетела в трамвай, как проехала пару остановок, спрятавшись на самом заднем сиденье. Глаза все также застилали слезы. Но я помнила, как я вышла на знакомой остановке и уже медленным шагом, наступая на грязные лужи шла домой.

Когда я успокоилась, подумала о том, что зря так убежала. Все же неудобно получилось перед Катей.

Дождь закончился. Так же резко, как и начался, но все же я успела промочить ноги.

Отца не было дома, я была рада. Никто не увидит моих слез, если только зеленый фикус.

Я развесила пальто, положила сушиться ботинки на батарею, затем заварила ромашковый чай. На кухне нашла записку от отца: «Последняя морковка в холодильнике — это для тебя!». Папа снова шутит на счет моего вегетарианства. Такое ощущение, что он никогда с этим не сможет смириться.

Наконец-то сняла неудобные линзы и, завесив шторы, спряталась с головой под теплым, пуховым одеялом. С трудом вспоминала свои первые дни в новой школе. Если бы не он! Если бы не Джексон. Да, теперь мне сложно не думать о своем однокласснике, потому что он оставил свой след. Свой грязный отпечаток подошвы в моем учебнике. А мы этот параграф даже еще не проходили.

Я выдержала уход матери из семьи, внезапную смерть бабушки. Я обязательно выдержу и своих новых одноклассников. В том числе и Джексона.

Да, все же Катя права, у него харизма и очень голубые глаза. Нужно обязательно позвонить ей. Вот только десять минуточек еще полежу…

Закрыла глаза и не помнила, как погрузилась в сон.

— Доброе утро! Спящая красавица! — я проснулась от громкого голоса отца и громкоговорящего телевизора. Отец всегда будил меня, включая громче черный прямоугольник, висящий на стенке.

— Спящая, но не красавица, — сонно произнесла я и накрылась подушкой. — Сделай потише, пожалуйста.

Но звук только усиливался.

— Я с тобой не согласен! На счет не красавицы…, - он сказал об этом так громко, словно будил роту солдат.

— Ты никогда со мной не согласен, — я сонно зевнула.

… - Играешь на пианино не хуже звезд музыкального олимпа? Поучаствую в международном конкурсе, — громко вещал телевизор.

Я подскочила на кровати и уставилась в телек.

— Пап, погромче, — я продолжала растерянно пялиться в стенку. Перед глазами все плыло. Мои самые неудобные линзы где-то там на столе, в специальном контейнере, но сейчас их так не хватало.

Я не видела, но прекрасно слышала.

— Пап, сделай громче…

— Тебя не поймешь, — буркнул отец, после чего телек заработал на полную громкость.

…— Отбор музыкантов будет проходить по адресу…

— Надо записать, нет, лучше запомнить, — я засуетилась на диване. Скинула одеяло, подушка тоже упала на пол.

— Пап, где ручка?

— Тебе какая левая или правая?

— Пап, мне та, которая пишет синей пастой.

За последнее время это было лучшее начало утра. Скорей всего это мой шанс исправить ситуацию, которая возникла вчера. Теперь я очень хотела выиграть в этом конкурсе.

Впервые не хотелось идти в школу. За выходные сделала все домашнее задание, повторила пройденный материал. Вспоминала «Два рояля», вспоминала свои разбитые очки и думать об уроках было все сложнее и сложнее. Точнее думать о предстоящих уроках, на которых я буду со своими одноклассниками.

Что на этот раз придумал Джексон? Запустит очередную шутку и весь класс, снова будет заливаться диким хохотом. А может, выкинет рюкзак из окна второго этажа? Я совершенно не знала чего можно от него ожидать.

А рано утром, когда приготовила поглаженную блузку, теплый вязанный свитер с большими черными пуговицами, так как столбики термометра приблизились к нулю мне позвонила Катя.

Она как обычно быстро затараторила, пискнула в трубку, разрывая динамик:

— Встречаемся на углу сорок пятого. Вместе пойдем в школе, мне одной ужасно скучно, — она не спрашивала меня, больше утверждала.

Все равно я была очень рада.

Посмотрела на свои пижамные штаны в клеточку, затем перевела взгляд на плюшевые тапочки, больше похожие на двух спящих кроликов и подумала, что совсем не готова к таким быстрым сборам. Она опять будет ждать. Мерзнуть, переминаясь с одной ноги на другую и поднося ладони ко рту.

Я быстро собралась и побежала на остановку. Катя меня уже ждала, поставив руки в боки, изображая на лице грустный смайл.

— Зря ты вчера убежала, — сказала она и поправила длинный вязаный шарф ярко-малинового цвета. Она натянула его на вздернутый нос и теперь были видны только ее глаза, которые казались такими же холодными, как и сегодняшние метеоусловия. Она быстро моргала, хлопая длинными ресницами. На счет розового… Все ж Катя любила яркие вещи и ей было совершенно неважно сочетались ли они с ее одеждой, обувью или другими аксессуарами.

— Что было после того, как я убежала?

— Джексон выступал. Это было так круто! Просто отпад! Жаль, что ты не услышала, ты бы офигела. Он мой краш…

Я тяжело вздохнула, снова посмотрела на яркий шарф Кати. Да, теперь ее слова не давали покоя, мне хотелось услышать, хоть самое простое произведение в его исполнении. И как оказалось, мне представилась такая возможность.

Я зря боялась встречаться со своими одноклассниками. Похоже настал тот самый день, когда про меня забыли. Пусть на время, пусть не навсегда, но я перестала быть объектом насмешек. И снова виноват он. Теперь ненавижу это имя — Джексон.

Через хрипящий динамик слышала, как он исполняют одну из сложнейших композиций. Да, согласна с Катей — это было круто. Отрицать сложно. У Джексона явно талант.

После уроков Катя предлагала мне снова пойти вместе домой, но я хотела задержаться. У меня был маленький план. Мне было просто необходимо поговорить с учителем музыки.

— Ну тогда пока! Мне надо Мурзю кормить.

— Кого? — удивленно переспорила я.

— Кот Мурзик. Родаки уехали до бабули. Кот голодный, доедает скорей последнюю луковицу из коробки. Надо еще забежать в магаз за кормом. Он закормленный британец ест только один из видов кормов.

— Ну все, чао! Бамбино! — она послала мне несколько воздушных поцелуев и вышла из класса. Я осталась одна. Наедине с размалеванной доской, поднятыми вверх стульями и символом стойкой красоты, точнее гибискусом в белом, пластиковом горшке.

На самом деле, моя цель была не просто вытереть доску, полить гибискус, а подняться на третий этаж, где и был расположен музыкальный класс. Сегодня, когда мы в полной тишине писали диктант, я слышала, как оттуда доносятся звуки… Звуки играющего пианино.

После того, как я закончила уборку в классе, поднялась наверх и в дверях кабинета музыки столкнулась с Оксаной Рудольфовной. Ее огненно-рыжие волосы были туго заплетены на затылке.

— Я к вам, — тихо сказала я и опустила голову в пол. Заметила что на ней коричневые колготы и коричневые полусапожки с небольшим квадратном каблуком.

— Подожди меня в кабинете, я скоро, — сказала она и быстро зашагала по длинному коридору.

Я ждала. Ходила вокруг школьного пианино с лакированным покрытием, как заколдованная.

Приоткрыла клап пианино, прикоснулась к клавишам, сыграла пару нот. Казалось мои пальцы нельзя остановить. Минуэт соль минор… Еще несколько нот и еще. Когда придет Оксана Рудольфовна — выговор гарантирован. Прекрати Женя! Прекрати этот беспредел. Как же это остановить, когда в душе ураган эмоции. Нет, эта не та музыка, которая звучит в моем плеере, нее та, которую я слышу по радио или в плейлисте. Эта музыка, которая рваными клочьями вырывается из моего сердца. Это безбрежный океан, в который хотелось окунуться с головой. Я забыла, что я в неудобных линзах, что вчера был худший день. Я забыла о том, что от нас с отцом ушла мама…

От этой мысли кольнуло в груди. Оторвала пальцы от клавиш, затем услышала звонкие хлопки в ладоши. Хлопок, за хлопком. Резко повернула голову. Облокотившись об дверной косяк стоял он — Джексон. Он хлопал в ладоши и натянуто улыбался.

Приоткрыла рот и сделала шаг назад.

Уверенной походкой он шел навстречу мне и аплодировал. Блестели искры в его глазах.

— Неплохо, неплохо…, - прозвучал довольный голос.

— Что ты здесь делаешь? — сделала шаг назад и почувствовала, как спиной уперлась в стенку.

Он подошел почти впритык, склонил голову набок и снова сказал:

— Такой же вопрос хочу задать тебе.

Растерянно смотрела на него. Что я здесь делала? Да так… Пробегала мимо, смотрю пианино, дай думаю сыграю. А меня внезапно понесло по нотам, да так понесло, что не смогла остановиться и совершенно не заметила, как он появился в дверях. Джексон… Что же ты так смотришь на меня? Своими выразительными, голубыми глазами. Почему ты появился здесь в самый неподходящий момент.

Хотя сейчас, когда я смотрела на его точеные скулы — хотелось сбежать куда подальше и как можно дальше. Спрятаться в свой панцирь и не вылезать оттуда хотя бы до вечера. Почему я не пошла с Катей кормить Мурзю? Нужно было соглашаться, но об этом уже поздно думать.

— Ты все расскажешь? — решилась спросить. Если он расскажет, мне вряд ли разрешат приходить сюда и заниматься.

Он наклонился ко мне еще ближе. Я почувствовала, как от него пахло колой и мятной жвачкой.

— Ты где так научилась?

— В школе, — робко ответила я.

— В такой, как эта?

— Нет. В музыкальной школе. Разве эта школа плохая?

— Нормалек. Но музыке здесь не научат. Химико-биологический наклон.

— А где научат музыке? — моя робость постепенно исчезала. Я задавала вопрос за вопросом и я не знаю почему я с ним разговаривала.

— Я бы тебе сказал в рифму, где…

Он отстранился, сделал шаг назад.

В дверях появилась Оксана Рудольфовна, застучала каблуками, подошла к столу.

— Женя, ты пришел, — легкая улыбка появилась на ее лице.

Женя?? Я округлила глаза в неудобных линзах настолько, насколько это возможно. Значит, его звали Женя. Женя! Точно также как и меня, а Джексон это просто прозвище. Ну конечно же… Почему я раньше об этом не догадалась.

Оксана Рудольфовна перевела взгляд на меня, вскинув брови.

— Здравствуйте! — бабуля всегда учила меня здороваться, при любых обстоятельствах, даже когда эти обстоятельства складываются не самым удачным образом.

— Здравствуй! — она положила нотные тетради на стол и снова изучающе смотрела на меня.

А дальше я молчала. Вот он момент взять ноги в руки и бежать, пока трамваи ходят. Я набрала рот воды и больше ничего не могла ответить. Хотя нет… Ответила, совсем не то, что должна была ответить:

— Я зайду позже.

Наверное, они подумали про меня: «странная», но когда я вышла из кабинета, то почувствовала себя намного увереннее. Нет, Женя так нельзя! Мой отец военный, он лез под пули, смотрел в опасности в лицо, а я? А я его дочь и полная противоположность. Чтобы сказала бабуля? А бабуля бы снова покачала своей седой головой и сказала, что язык мне нужен для того, чтобы разговаривать.

Что такое не везет и как с этим бороться? Из головы никак не выходил Джексон по той самой причине: рассказал ли он Оксане Рудольфовне или нет? Когда я ее в очередной раз встретила возле учительской, то поняла, что нет — он ничего ей не рассказал. Потому что она дружелюбно улыбнулась мне и не сделала замечаний.

Сегодня по литературе нам задали Булгакова. Если честно я не в восторге от его произведений. Мне больше по душе зарубежная литература и как говорит мой отец: «Гоголь со своей шинелью». Да, Гоголя я перечитала всего от корки до корки. Это если говорить о классике. Но я ко всем заданным урокам я привыкла относиться ответственно. Поэтому пошла в школьную библиотеку, где опять столкнулась с ним. Опять Джексон. Это, наверное, стало какой-то закономерностью, постоянно встречаться с ним.

Джексон смотрел на меня как-то по-другому. Глаза его не были такими холодными. Я уткнулась взглядом в серый порог, через который кстати, чуть не грохнулась, когда уходила с вниз опущенной головой.

Когда я быстрым шагом шла по длинному коридору, мне казалось Джексон смотрел мне вслед, затем я обернулась. Именно так все и было. Он стоял возле библиотеки, заправив руки в карманы светлых джинсов и не сводил с меня пристального взгляда.

Я прибавила шаг, почти бежала.

Он окликнул меня, когда я выбежала из здания и почти дошла до баскетбольного поля. Я слышала, как он мне кричал:

— Эй, ты! Подожди!

Я прижала «Собачье сердце» сильнее к груди и побежала. Блин, это же школьный учебник! Школьный, я переживала за книгу, что на ней останется след от его модного кроссовка, может еще хуже он мог вырвать страницы и запустить их вверх, как почтовых голубей к хмурому, серому небу. Но пока я думала об этом, он меня догнал. Бегал он очень быстро.

Даже очень быстро бегал. Я вспомнила своего отца, уроки физкультуры, которые давались с трудом. Когда мне исполнилось семь лет, отец решил сделать из меня спортсменку, (все же он ждал мальчика) и отдал в секцию по каратэ. На второй день мне разбили губу и бабушка вступилась. Так и сказала отцу: «Сам своими копытами махай»!

В общем, с каратэ было покончено, начато было с прекрасного — с уроков музыки.

Отец бабулю боялся, наверное, это единственное кого он боялся, но иногда я выходила с ним на пробежку. Мы бегали с ним в парке по кругу и мне даже нравилось, когда плеер, наушники, музыка и свежий ветер дул в лицо. Поэтому бегала я хорошо, но как казалось Джексон — еще лучше.

Прямой взгляд, плечи расправлены. Он бежал мне навстречу. Я посмотрела на него и подумала: если бы Джексон участвовал в соревнованиях по бегу, он явно сейчас лидировал, обрывая красную ленту финишной прямой.

Он перегородил мне путь и тяжело дышал. Я дышала еще тяжелее, потому что не знала, что ему в очередной раз нужно от меня.

— Приходи завтра в «Парус», — сказал он и выдохнул.

— Что такое «Парус»?

— Наша тренировочная база. Жду тебя в восемь.

— У меня много уроков, я не смогу.

— Не волнует, — он отрицательно закачал головой и скрестил руки на груди. — Не придёшь — пожалеешь.

Нет, это не звучала, как угроза, хотя я даже не знала, как расценивать такой ответ. В каком смысле пожалею? Буду плакать и страдать, потому что проскользнула фраза: «репетиция». Или пожалею, потому что этот крутой парень уже один раз довел меня до слез.

— Не знаю, где это находится, — в моем голосе проскальзывала дрожь, я пыталась всячески ускользнуть от его предложения.

— Ты какая-то странная. Гугл поиск тебе в помощь, — легко ответил и свободной походкой направился к зданию школы. Я чувствовала, как потеют мои ладони, я так сильно сжала твердую обложку книги, что костяшки моих пальцев в один миг побелели.

Джексон так спокоен, так уверен в себе. А мне казалось, что по моим волосам прошел не хилый электрический заряд от перенесенного волнения.

Я шла домой пешком и постоянно прокручивала наш последний разговор с Джексоном. Мне ничего не приходило на ум, кроме того, что у него красивый голос. Такой… С бархатными нотками. На счет его голоса — я не ошибалась. Со слухом у меня было все прекрасно. По-настоящему любить музыку — это значит уметь слышать ее. Воспринять, воспроизвести.

После ужина я сделала все уроки, хотя Булгаков продолжал ждать своей очереди. Сначала сломался бойлер и мне пришлось мыться почти в холодной воде. Затем отец долго и нудно ругался, потому что не мог найти каких-то инструментов. Я смотрела на отца, как он носился по кухне с гаечным ключом, проклиная всех инженеров, технологов и в целом людей, причастных к изобретению водонагревательного аппарата и не знала, чем ему помочь. Наоборот, одно мое неправильное слово — попаду под его горячую руку. Ситуацию спасла Катя. Она написала мне смс и пригласила в гости.

Сегодня явно день приглашений. Я еще раз взглянула на разгневанного отца, и решила встретиться с Катей. Отправила ей гифку с милым зайкой, а после добавила: «Ок». Хотя была еще одна более веская причина: мне хотелось рассказать ей про Джексона и про «Парус». Наверное, мы можем стать подругами. Ведь она единственная, с кем я хорошо общаюсь в этом большом, незнакомом и холодном городе.

Катя жила в многоэтажном доме. От нашего дома, огражденного зелёным забором это приблизительно в десяти минутах ходьбы.

Возле высотных многоэтажных кипела жизнь: заезжали машины на подземный паркинг, с полными пакетами выходили люди из супермаркетов, расположенных на первых этажах этой же новостройки, где жила Катя. Мы с отцом жили в частном секторе и такой движухи не встретишь. Бродячих собак встретишь чаще, чем прохожих.

Просторная трехкомнатная квартира, которую купили ее родители, точнее взяли в ипотеку, находилась на пятнадцатом этаже. Мне показалось, что слишком высоко, но Катя сказала, что с балкона открывался неописуемый вид на ночной город.

Белоснежный и мягкий как вата кот Мурзик встречал меня на пороге, подняв хвост. У него были такие большие зеленые глаза, теплые подушечки лап и очень длинная шерстка, часть которой осталось на моем черном, теплом свитере, после того, как я совсем немного подержала его на руках.

— Он линяет, — высказалась Катя и протянула мне плюшевые тапочки. — А предки свалили на дачу. Я терпеть не могу их теплицу с огурцами, поэтому осталась дома.

Квартира была просторной и очень чистой. Настолько чистой, что казалось пыль здесь протирали по десять раз на день. По сравнению с такой чистотой наш с отцом творческий беспорядок казался совсем не творческим.

В ее комнате стояла большая кровать, стол, тумбочка на светлых стенах висели плакаты стюардесс. Все же она мечтала о небе. Она взахлеб рассказывала о бортпроводницах, называла их имена фамилии, затем подходила к зеркалу, прикладывала руку к виску и говорила изменяя интонацию голоса:

— Уважаемые пассажиры! Прослушайте, пожалуйста информацию о правилах…, - она не договорила, в очередной раз посмотрела на себя в зеркало, немного покривлялась отражению, затем похлопала по упитанному животу и пошла на кухню. Вернулась через пять минут с большим бутербродом и грустными глазами.

— Будешь? — спросила она, уплетая за обе щеки.

— Нет, спасибо.

— А я буду. С горя буду. Потому что похудеть мне — сложнее всего. А они все такие стройные, стюардессы. Предки говорят, что я растущий организм и худеть мне вредно. Здесь я с ними согласна. Вкусно покушать не откажусь. А еще они часто ругаются. Слушать тошно. У меня они врачи. А твои кем работают?

— Мой отец военный.

— Круто. А мама?

— Мама…, - я задумалась. Говорить о том, что мама с нами не живет, как-то не особо хотелось и я быстро переключила разговор на другую тему. — Ты знаешь что-нибудь про «Парус»? Там какая-то репетиционная база.

Она отложила бутерброд.

— Конечно знаю! Кто же не знает «Парус». Там Джексон репетирует со своей группой.

— Он сегодня сказал прийти мне завтра в восемь, — сказала я как-то не связно.

— Ну ни фига себе! — Катя округлила глаза и снова схватилась за бутер с ветчиной, в очередной раз откусила, как можно больше. Ее челюсти заработали еще быстрее.

— А ты что?

— Я не знаю, где это находится.

Она ударила себя ладонью по лбу.

— Ну ты даешь! Короче даже не сомневайся. Только давай мы твои косы распустим и причесон какой-нибудь сделаем?

Я пожала плечами. Для меня косы — это очень удобно. Волосы не лезут в глаза и в общем — мне так привычней.

— Прическу тебе клевую сделаем, я тебе могу куртец свой дать.

Я внимательно посмотрела на Катю. Размер одежды у нас был разный. Очень разный. У нее где-то сорок восьмой, у меня сорок второй.

— Сейчас модно оверсайз, — подтвердила она, когда уловила мой взгляд на себе. — Эх, ладно если что у Танюхи возьмем, она твоей комплекции.

— Я так понимаю, сопротивления бесполезны?

— Да Женька-Жменька, ты все правильно понимаешь.

Конечно, я мечтала играть. Мечтала репетировать и заниматься сутками напролет, пусть с Джексоном, пусть мне придется расплести косы и носить чужую куртку. Я понимала, что согласна на все.

Катя посадила меня перед зеркалом, достала маленькую, аккуратную шкатулочку, в которой были сложены заколки, резинки, банты, шпильки и еще куча всякой ерунды, которую можно нацепить на волосы.

— Так-с… Сейчас мы из тебя будем делать самую настоящую королеву.

— Можно я просто пойду с распущенными? — спросила я, когда в очередной раз взглянула на кучу заколок.

— Можно, только если осторожно.

На самой макушке она заплела мне колосок, а остальные волосы мягко ложились мне на плечи. Она нанесла немного пенки, где-то поправила лаком. Смотрелось стильно. Да, она права. Так намного лучше.

Катя возилась с моей новой прической и болтала без умолку. Она рассказывала о школе, о популярных девчонках, к которым себя не относила. Списывала все на лишний вес и любовь к бутербродам.

— Самая популярная девчонка в нашем классе это Арина Лебедева. Родаки у нее бизнесмены, а она девчонка так себе.

— А Джексон?

— А Джексон классный, — на ее лице засияла улыбка, в глазах блеснули искорки. — Отец у него американец, мать русская.

Я чуть не поперхнулась слюной.

— Как американец?

— Как, как! Не крути головой лучше, то криво получится, — она повернула мою голову обратно к зеркалу и снова схватила расческу.

Американец… Сразу вспомнилась мама и ее бойфренд. Я видела его однажды, когда мама приехала забирать свои вещи. Отец был на работе, я должна была быть в школе, но вернулась раньше, из-за того, что заболел трудовик. Я тихо сидела в комнате и слышала, как они разговаривали.

Это был высокий, темноволосый, говорящий с акцентом неприятный мне человек. Из-за него ушла мама, из-за него рухнула наша семья. Старалась не думать об этом, а тут как-то вспомнилось и настроение сразу в минус.

Когда я вернулась домой, отец продолжал возиться с бойлером.

— Руки у них из одного места растут! — он сидел на корточках, с гаечным ключом в руках и похоже разговаривал сам с собой. — О! Ты так быстро вернулась, — он поднял голову, лицо у него было красное, глаза злые. Похоже починить не получилось.

Я посмотрела на часы.

— В общем-то, прошло уже пару часов.

— Да? Я думаю, что-то есть захотелось. Провозился с этим куском металлолома, все без толку. А с тобой что-то не так, — он почесал затылок, прищурил один глаз.

— У меня новая прическа.

— Ясно. Ничего так. Пойдет.

— Пап, я хотела спросить, меня тут одноклассник пригласил позаниматься музыкой.

— Одноклассник? — отец встал в полный рост, расправил плечи, выдвинув вперед заметный живот. — Это случайно не тот паршивец, который разбил тебе очки?

— Нет, — я солгала. Я впервые солгала отцу. Да-да, это было в первый раз, потому что в основном и повода для вранья не было. Чувствовала я себя в этот момент мягко говоря: неловко. Словно успела примерить Катину куртку, у которой рукава в два раза длиннее, чем мои руки. Короче я чувствовала себя Пьеро в белом балахоне из сказки «Буратино».

— Завтра буду поздно. Мне нужно заниматься, — подвела итог нашего разговора.

— Поздно? Насколько поздно? — его брови поползли куда-то вверх. Он поставил руки в боки и нервно притопывая ногой в сером носке изумленно смотрел на меня.

— Пап, я уже взрослая.

— Взрослая ты будешь, когда тебе исполнится сорок и ты будешь уставшая приползать с работы. И то! Не факт…

— Пап, это важно.

— Значит, я сам тебя отвезу и сам привезу.

Но отвезти у отца не получилось. Следующим вечером его вызвали в штаб. Как обычно на работу он собирался, как на праздник. Вылил на себя флакон стойких духов, надел идеально-выглаженную форму, побрился новой бритвой, начистил ботинки до зеркального блеска. Такой «не домашний» папа напоминал мне крутого солдата из голливудского фильма.

— Отвезти не могу, тем более «Волга» сломалась к чертям собачьим, но я за тобой заеду, на твою репетиционную базу, — сказал он, поправляя мундир.

Я с волнением в груди ждала восьми часов вечера. Заранее построила маршрут, приготовила одежду. Собиралась почти, как папа на работу.

До базы можно добраться на трамвае, проехать всего несколько остановок, затем пройтись сто метров пешком.

Хоть город был для меня совершенно не знакомым, но я быстро могла сориентироваться. Во-первых, помогал навигатор. Во-вторых, заблудится здесь сложно — указателей больше, чем нужно. Указатель, где стоит памятник, сколько идти до стадиона, ближайшая кофейня и прочее.

Сама база была расположена во дворе пятиэтажного дома. Это было одноэтажное здание, в окнах которого не горел свет. Дверь была закрыта. Висел большой замок. Похоже, здесь никого нет. Ни репетиций, ни людей, только где-то совсем рядом лаяла собака.

Здрасти приехали! Тут никого нет. От этой мысли на глазах снова наворачивались слезы. Хотелось снова перевести стрелки на неудобные линзы, но нет… В этот раз все было иначе.

— Ты чего так рано?

— Кто, я? — обернулась. За моей спиной стоял Джексон. Он улыбался мне, показывая свои белоснежные зубы. И сердце учащенно забилось, рассеивая грусть в груди, которая скопилась черным облаком еще минуту назад. Когда я увидела замок, когда не слышала его голоса.

— Нет, блин, я — он поправил спортивную сумку, которая свисала с его плеча.

Как-то я прочла, что падать можно по-разному. Лицом в грязь, падать с обрыва, можно кубарем покатиться с лестницы, услышав хруст своих костей или, как ноет кобчик. Эта доля секунды страха от начала падения и до самого конца — она самая мучительная. Потому что тебя ждет неизвестность. Соберешь ты в итоге свои кости в одну кучу или все же не получится? Но у меня получилось. ПОЛУЧИЛОСЬ! И я хотела закричать об этом на весь белый свет.

Я улыбнулась Джексону, сделала шаг навстречу.

Мы стояли друг напротив друга, под фонарем, яркий свет которого резал по глазам. Легкий ветер покачивал макушки деревьев, играл моими распущенными волосами. Я смотрела ему в глаза, слышала гул проезжающего мотоцикла и как заливалась лаем собака. И мне было совершенно все равно, сколько сейчас время и какую лекцию будет читать отец, когда мы вернемся домой.

— Как рано? Ты сказал в восемь.

— Ах, ну да, — на долю секунды он пронзил меня взглядом. — Мы просто раньше половины девятого не собираемся. Поэтому сказал это так на всякий случай, чтобы ты не опоздала. А ты оказывается слишком пунктуальная.

Он достал из кармана джинс связку ключей и открыл дверь.

Железная дверь со скрипом распахнулась, выпуская из помещения теплый запах дерева.

— Слушай, ты матешу решила?

— Решила, — ответила и переступила порог. Свет включился автоматически. Я осмотрелась и мне сразу здесь понравилось.

Мягкий диван с синими, бордовыми подушками, журнальный стол на котором валялись комиксы, барабанная установка, бас-гитара, в центре комнаты на штативной стойке микрофон. В комнате не было окон, не было картин. Отделка из красного кирпича и много света.

Черный рояль стоял в самом углу, я подошла ближе к нему. Едва коснулась крышки и мне сразу захотелось ее приоткрыть. Вспомнила, когда меня второй раз отвели на уроки по фортепьяно и как я во весь голос кричала: «Хочу играть! Хочу играть!». Сейчас я испытывала похожие чувства.

— И те длинные уравнения, которые абсолютно никому не понятны? — задал он следующий вопрос.

— Эти длинные уравнения называются дифференциальными…-=

— А ну да, ну да. Вот сейчас ты мне математичку напомнила. Такая же зануда, — он сбросил сумку на диван, затем подошел к гитаре и воткнул шнур в усилитель. В динамике послышались помехи.

Он рванул по струнам и легкая вибрация пробежала от пола до невысокого потолка.

— Сейчас Дэн с Лео подоспеют. Дэн — ударные, Лео — бас гитара.

— У меня вопрос.

— Валяй, — Джексон увлеченно перебирал струны, совершенно не обращая внимания на меня.

— Зачем ты меня сюда пригласил?

— А ты зачем согласилась? — он поднял голову и теперь его взгляд показался укоризненным.

— Это не ответ.

— Это не вопрос.

Я глубоко вздохнула. Оказывается с ним так сложно разговаривать.

Он отложил гитару в сторону и внимательно посмотрел на меня.

— Ну а если серьезно нашей группе нужен клавишник.

— Причем тут я?

— Тебе зачем-то понадобился рояль.

— С чего ты взял? — я сделала шаг в сторону.

— Сначала ты приперлась в «Два рояля», затем заявилась к училке музыки. Так что элементарно Ватсон! — он развел руками. — Понимаешь, наличие клавишника в группе намного расширяет диапазон. Это только кажется, что всю основную работу группы делает гитара и ритм-секция…

Кажется Джексон меня уговаривал. А я давно была согласна, но не хотелось ему об этом вот так легко говорить.

От темноволосого мулата Лео я узнала, что их группа выступает в клубах, пабах, участвует в фестивалях, а в прошлом году их пригласили на день города и они записали свой первый альбом.

Группа «D.I.V.A.» Название нравилось. Но я не видела смысла в названии и не знала существует ли этот смысл вовсе.

— На счёт клавишных — поддерживаю, — Дэн поднял руку вверх, словно мы сейчас находимся на уроке и сидим за партами.

С Дэном мне уже приходилось встречаться в «Два Рояля». Дэн носил свободную черную футболку, поверх которой свисала золотая цепочка, потертые джинсы с огромными дырками на коленях, а свои длинные, до плеч волосы он заплетал в маленький хвост.

— Я тоже поддерживаю тебя Джек, — высказался Лео. — Но пусть она нам сыграет. Как она играет — слышал только ты. Поэтому нам бы хотелось услышать, на что мы подписываемся. Тем более я вижу ее в первый раз.

Возможно, это и хорошо, что Лео не заметил меня, но я сталкивалась с ним в школьной столовой. Он садился за крайним столом, съедал всю гречку и выпивал два стакана компота. Свой и соседа. Его сосед — упитанный и низкорослый парень Колпачков с неприятными, очень тонкими усиками под носом, у которого они часто отбирали еду, а отдавали порцией щелбанов. Колпачков почему-то молчал, никогда не жаловался, возможно надеялся, что когда-нибудь Лео и Дэн пригласят его в свою компанию. Сейчас я подумала о том, что Колпачков слишком наивен.

Джексон кивнул в мою сторону.

Я нерешительно подошла к роялю.

Один раз я уже облажалась. Оказывается, играть одной и играть на публику совершенно разные вещи. Сейчас моей публикой были Лео, Дэн и Джексон. Втроём они не сводили с меня взгляда.

Я начала перебирать в голове, что я могу сыграть. Ничего не приходило… Только страх… Сначала затаился в груди, а теперь пытался вырваться наружу. Сердце стучало, колотилось, как бешеное. Отбивало ритм когда на меня смотрели пары глаз. Лео, Джексон, Дэн. Дыхание перекрывало, воздух казался пресным.

— Ну смелее, — подгоняли они меня.

— Ты робеешь, как на первом свидании.

— А у нее было это первое свидание?

Раздался смех. Их заливистый хохот еще больше сбивал с истинного пути. Хотелось снова взять ноги в руки и бежать, бежать, бежать… Как я это сделала в «Два рояля».

На счет первого свидания он попал в точку. Парня у меня не было, на первом месте всегда была музыка, а когда мама ушла к этому… Подобрать тут бы подходящее слово, да не получается. Короче когда она ушла я пообещала себе, что никогда не влюблюсь. Ну как пообещала, по крайней мере постараюсь.

Они говорили и говорили, а руки сами потянулись к роялю. Пальцы дрогнули, в комнате с низкими потолками затаилась тишина. Я брала одну ноту, за другой. Легко, медленно, мои пальцы скользили по клавишам. Резко вздымались вверх, затем обрушивались всей тяжестью. У меня не было право на ошибку. Я хочу заниматься, я должна заниматься и этот «Парус» мой шанс.

Я вспомнила отца. Вспомнила его любимый фильм. Он пересматривал его по десятку раз. Он фанател от Штирлица, часто повторял крылатые фразы. Возможно, потому что он был патриотом своей страны, возможно потому что служил. Я этот фильм не смотрела, может потому что не доросла и не понимала его. Но музыка… Эту музыку забыть невозможно. Она навсегда осела в моей памяти. Кажется, она называлась «Двое в кафе».

Меццо-форте…Меццо-пиано… Фортиссимо… Черт возьми, что там дальше. Не хватало нот перед глазами. Но остановиться было сложно, я уже вошла в раж. Импровизация… Я играла, что помнила, а может в этом замкнутом пространстве, где одолевал страх память решила помахать мне ручкой. Нет, не на всегда, на какое-то мимолетное мгновение. Семнадцатое мгновение…

Выдохнула, остановилась, закончила. Боялась взглянуть на них. На это трио, которое уже с минуту молчало. Они открыли рты и глазели на меня. Я растерянно смотрела на них и быстро заморгала.

— Как-то скучно! — высказался Лео, плюхнулся на диван и залип в телефоне. — Драйва что-ли не хватает.

Дэн пожал плечами.

— Парни вы чего с дубу упали? Она играла без чтения нот! — Джексон заступился за меня и мне стало как-то радостней. — Вы просто ни хрена не понимаете. Вы бы лучше свои косяки замечали.

— Чужие косяки легче замечать, — откликнулся Дэн.

— Ты на последнем концерте так ложал…

— Джейм-сейшен. Мы все вместе ложали.

— У тебя аранжировка ваще отстой… Ты долбишь на барабанах, как дятел.

— А как я должен долбить?!

Я стояла хлопала глазами и понимала, что назревала драка. Ну как минимум крупная ссора.

— Мне кажется пора, — тихо буркнула я и направилась в сторону выхода.

— Стоямба! — крикнул Джексон так громко, что у меня заложило ухо. Он наставил на меня указательный палец. Я замерла на месте, Дэн дернулся, а Лео отбросил в сторону телефон. Был слышен шум падающего гаджета по ту сторону дивана.

— Никто никуда не пойдет. Сейчас мы все дружно сядем и будем репетировать. Всем все понятно?

— Всем, — неохотно ответил Лео.

Лео зевнул и поплелся к гитаре. Дэн крутанул в руке барабанные палочки.

— Раз, два, три…, — палки с нейлоновым наконечником взлетели вверх. Раздался оглушающий звук, пробирающий до дрожи в коленях.

А мне хотелось улыбаться. Улыбаться во все тридцать два…

После репетиции я сидела на парапете, втянув шею в плечи и дрожащей рукой набирала номер отца. Зубы стучали от холода, но с каждым очередным длинным гудком все больше и больше понимала, что он не сможет приехать. У него опять какое-нибудь важное совещание. Папа задерживается на неопределенный срок.

Когда моя рука замерзла до такой степени, что телефон стало невыносимо держать, я решила с меня хватит. Спрятала руки глубже в карманы пальто и подумала о том, что нужно было взять перчатки. Мои самые не любимые аксессуары: зонт, перчатки, шарф. Почему-то кажется, что я обязательно без этого обойдусь. Но теперь, в такую мерзлоту согласна на все. И как люди живут в городах, где столбик термометра опускается ниже тридцати пяти? Однажды мой отец ездил на дальний север и рассказывал, как там росли карликовые деревья и люди замотаны в теплые оленьи шубы, лишь одни глаза торчат.

Интересно, чтобы сказала мама, если бы я сейчас ей позвонила? «Дорогая, я спешу на маникюр?» или что-то вроде: «Ты уже взрослая девочка, решай свои проблемы сама». Я шмыгнула носом и продолжала стучать зубами.

Единственное, что меня сейчас согревало, так это мысли о музыке. Если говорить о сегодняшнем вечере — было круто. В последний раз такой спектр эмоций я испытала весной, в парке аттракционов, когда ела огромную сахарную вату, каталась на колесе обозрения и смотрела на ватные облака, подняв голову к васильковому небу.

В инете Лео нашел кое-что драйвовое, по его мнению драйвовое, но как я поняла у каждого из них свое представление о музыке, но они все вместе играют, чувствуют ритм и создают классные треки. Мне особенно понравилось несколько. Скинула себе в плейлист, хотелось послушать перед сном. Голос Джексона нравился больше, чем он сам.

— Ты чего тут рассеялась? На улице не месяц май.

— Что? — я посмотрела по сторонам. Из темноты показался силуэт Джексона. Если честно, я подумала, что он давно ушел. Хотя на счёт мая он прав. Ветер только усиливался, срывался мокрый снег. Казалось, что ещё немного и заметет по самый пояс. Домой придется добираться по непроходимым сугробам.

— Жду отца.

— Давай подвезу.

Я быстро заморгала и также быстро спросила:

— На чем?

— На ковре-самолете. Сорри, летающую метлу пока не приобрел.

Я знала, что он шутил, а мне вот совершенно не смешно.

— У тебя есть права?

— У меня есть права и полномочия управлять лёгким транспортным средством. Я думал, ты в курсе.

Ответила молчанием и не хотела с ним никуда идти. Хватит на сегодня. Я и так его терпела два часа репетиций. На самом деле продрогла от холода. Что бы сказал на это отец? Он бы сказал, что я мерзлячка. Зимой и летом сплю под теплым одеялом. При еще добавил: «Это все потому что ты не ешь мяса!».

— Эй, ты что там совсем замёрзла? — на этот раз он склонился надо мной и я снова почувствовала мятный запах жвачки.

— Нет, — тихо ответила.

Он схватил меня за руку. Рывком потянул на себя, я даже подскочила.

— Что ты делаешь?!

— Хочу отвести тебя домой, пока ты не покрылась снежной коркой.

И мы быстрым шагом шли на парковку. Точнее я думала, что мы туда идём. Я закрыла глаза, потому что снег начал мести прямо в лицо. Рука у Джексона была теплая, сильная. Не отпускала ее, потому что мои зубы наконец-то перестали стучать.

У него был классный байк. Полностью черный, но шлем очень тяжелый. Не знала, как его надевать, но как-то это у меня получилось.

— Садись сзади и крепко держи меня за спину.

Кивнула, и у меня затряслись колени, особенно когда он завел мотоцикл и я услышала оглушающий рокот мотора. Если быть честной, никогда не ездила на мотоциклах, особенно на таких и даже бы не рискнула… В такой момент мне хотелось развернутся и пойти домой пешком даже в этом неудобном шлеме даже не смотря на то, что большие хлопья снега оседали на рукавах и незаметно таяли. Мне просто очень хотелось домой, под теплое одеялко.

— Ты давно водишь? — проговорила я, но н знала услышал Джексон меня или нет, но он услышал и также громко крикнул в ответ:

— Достаточно!

Он гнал по трассе, я видела как быстро мелькают огни ночного города, чувствовала, как бешеный поток ветра трепал мое пальто и сильнее прижалась к его спине, так мне было намного спокойней.

Я боялась скорости, боялась вылететь на повороте, я напряженно смотрела перед собой и даже не понимала, где мы едем.

Он высадил меня возле сорок шестого. Мой дом сорок восьмой. Не знала почему я попросила остановить его именно здесь. Хотя знала… Может все потому что сорок восьмой дом — двухэтажный коттедж с красивой отделкой из красного кирпича. А мой сорок шестой дом — с лёгким эффектом покосившегося забора. Отец обещал все исправить и заборчик из старых досок станет, как новый, когда он возьмет в руки молоток. Но будем надеяться… С бойлером не получилось, получится с забором.

— Тебе без очков гораздо лучше, — сказал Джексон, когда снял шлем. Мы стояли друг напротив друга, на его лицо падал желтый свет он тусклого фонаря. Но я видела его выражение лица, его глаза и как его губы растянулись в улыбке. Линзы… Все же к ним начинаешь привыкать.

— Это тебе нужно сказать спасибо.

— Мне? — Джексон вскинул бровь. — Почему ты решила, что мне?

— Под чьими кроссами хрустели стекла моих очков?

Он склонил голову набок и показал свои белоснежные зубы.

— Волчонок ну ты даёшь… Не под моими точно.

Я быстро прокрутили момент падения в голове. Очки слетели, а дальше размытие по Гауссу. Что там доктор говорил? Минус восемь? Даже в телефоне толком не посидишь, а у меня стопка непрочитанных книг. Поэтому я стараюсь все запоминать. Это что касаемо нот.

— А кто тогда?

— Эх, волчонок, — он легко коснулся пальцем моего замершего подбородка. — Ты, наверное не знаешь, но своих не сдают.

Он развернулся и уверенной размашистой походкой подошёл к мотоциклу, снял его с подножки, завел. Я подумала о том, что Джексон легко одет и почему ему не холодно, как холодно мне.

Папа пришел домой, когда я уже успела почистить зубы и надеть флисовую пижаму.

Вид у него был расстроенный, а ещё он так спать не лег. Я слышала, как всю ночь в его комнате бормотал телевизор. Нет, не громко, просто я тоже не могла заснуть. Сначала раз пять слушала сингл «Take me away» и послушала бы еще раз пять, но завтра утром нужно рано вставать.

Перед сном еще раз решила взглянуть на стоимость пианино, а когда в очередной раз увидела ценник — положила телефон на тумбочку и решила, что нужно попытаться заснуть. Нельзя такие страсти смотреть на ночь, покруче ужасов. Ценник был заоблачным. Отец никогда мне его не купит. Тем более «Волга» потерпела крушение, в перспективе покупка машины, это для отца куда важнее.

А утром, когда солнце еще даже не показалось на горизонте настойчиво прозвенел будильник. Еще один минус этого города — разница с московским временем — два часа. Казалось бы это пустяк, что там два часа, с Владивостоком — семь. Но это все равно, что я вставала каждый день в семь утра, а теперь мне приходится вставать в пять, точнее в пять десять, чтобы собраться в школу и не опоздать на первый урок. Тоже нужно привыкнуть, похоже это как и с линзами.

В общем, я поняла, что этот год, заключительный учебный год — будет годом испытаний. Время, линзы и черный рояль в дальнем углу репетиционной базы Джексона.

— Извини, я вчера задержался, — отец готовил завтрак, когда я появилась на кухне.

— Ничего страшного пап, я все понимаю.

— Во сколько вчера приехала?

— После десяти. Меня Джексон подвёз.

— Кто? — ложка выпала из рук отца и звонко стукнулась о плитку. Он замер, его левый глаз задергался. А еще он покраснел. От злости или недосыпа, я не понимала,

— То есть Женя, — я прикусила губу.

— Смотри мне. Не хватало мне еще всяких иностранных имен в моем доме.

Я тяжело вздохнула. Отец точно будет в шоке, когда узнает, что в группе играет Лео, Дэн и Джексон. А еще они пели на английском языке.

— Здесь ты переигрываешь, — услышала голос Джексона за спиной и оторвала пальцы от клавиш, перевела взгляд на него.

Не согласна… Совершенно с ним не согласна. Мне кажется в этом моменте, все было чисто. Хотя я часто недовольна, мне всегда казалось, что я могу играть лучше.

Свой ответ не озвучила, лишь посмотрела на него. Удивленно, растерянно. Все было, как обычно, только его темно-фиолетовая пайта бросалась в глаза.

— Классная пайта.

— Ненавижу ее. Мать подарила.

— А моя мама любила все оттенки фиолетового…

— Почему любила?

— Что?

— Ты говоришь о матери в прошедшем времени, — он сел на диван и закинув ноги на журнальный стол достал пачку чипсов.

— Точнее любит… Просто ошиблась, — заправила выпавший локон за ухо и встала из-за пианино. Да, он наблюдательный, пытается подловить меня на всем. Тут главное, как однажды сказал Лео: «не спалиться».

Если честно мне не понравилось, как Джексон отзывается о своей маме. Точнее о ее подарке. Если бы мне мама прислала хотя бы открытку на Новый год! Хотя бы маленькую весточку, о том, как ей живется, но она даже адреса нашего не знала, мы ведь совсем недавно переехали.

Сама ей хотела написать, позвонить, но боялась… Хотя я звонила две недели назад, когда мы с отцом собирали чемоданы. Хотела поздравить с днем рождения, а этот… Ее новый с грубым голосом и американским акцентом снял трубку.

Вспоминала, когда мне было семь, я рисовала маме открытки, мы с бабулей пекли для нее торт. Большой, вкусный, с карамельной прослойкой. Мама никогда его не ела, следила за фигурой, хотя сейчас я понимала, что дело совсем не этом.

Лео сложил гитару в кофру, закинул рюкзак на плечо, бодро сказал: «Досвидос» и распахнул железную дверь. Дэн ушел еще раньше. Они успели с Лео снова поругаться, я поняла, что они часто ругаются, причем из-за всякой мелочи.

Мы остались с Джексоном вдвоём. Я не спешила уходить, так как мне еще нужно было сыграть кучу нот. Если честно, я за ними не успевала. Они так все ловко делали, мне придется еще многому научиться.

— Погнали подвезу?

— Нет, спасибо, я сегодня на автобусе.

— Стремно было?

— Нет, — я старалась говорить, как можно увереннее. Да, он прав. Мне было страшно, особенно на поворотах или когда мы ехали по неровной дороге, казалось я вот-вот свалюсь с его крутого байка и меня придется потом отдирать от асфальта, поэтому и я сильно вцепилась в торс Джексона и даже зажмурила глаза.

— Тогда погнали, — он отложил начатую пачку чипсов в сторону и быстро встал со своего места.

— Мне еще играть нужно.

— Завтра. Придем на час раньше и все доиграешь.

С ним бесполезно спорить. Тем более это похоже на то, что я струсила. Я не трус, хоть и боюсь. Поэтому лучше согласиться, но мне ужасно этого не хотелось. Колючий ветер снова будет обжигать своим холодом руки, трепать пальто и пальцы ног в ботинках превратятся в ледышки, ни одними шерстяными носками не отогреешь.

Но сегодня не так холодно, как вчера, я зря волновалась, а еще когда мы вышли на улицу, Джексон взглянул на мои руки и отдал свои перчатки, они правда на два размера больше, но зато так теплее.

Я зажмурила глаза и старалась не смотреть куда мы едем. А когда приехали, сняла шлем и огляделась. Для меня это было совершенно незнакомое место.

— Где мы? — растерянно произнесла и пыталась понять, где мы находимся.

— Хочу тебе кое-что показать, пойдем.

Нет, это место мне не знакомо. Плюс, еще плохо знала город. Но здесь точно не бывала, даже сложно предположить насколько далеко я от дома.

— Где мы? — огляделась по сторонам. Горели фонари, гулял ветер. Недавний снег почти растаял, на бордюрах осталась лишь обледеневшая корка. Рядом пустовали деревянные лавки, детские карусели, накрытые брезентом. Летом здесь наверное весело.

Он снял шлем и взял меня за руку.

— Мне в общем-то домой надо, — других аргументов не находила.

— Успеешь домой. А вот на последний сеанс можем не успеть. Так что давай быстрее ногами передвигай.

— Сеанс чего? — не понимала о чем он говорил. Сеанс гипноза? Или черной магии? Еще бывает сеанс кино, но кинотеатра вблизи не наблюдалось. Хотя не понимала о чем он говорил, пока не увидела, как мимо нас прошла высокая девушка в белой шапке с помпоном, а в руках держала коньки. Джексон! Черт тебя возьми! Куда ты меня привез! Я же не то, чтобы на коньках, я на каблуках едва хожу.

Мы зашли в крытое помещение, где громко играла музыка. Что-то из последнего альбома Асти.

— Я не умею кататься, — тихо сказала, когда мы встали в очередь в кассу за билетом. Все же думала у меня есть шанс отсюда сбежать.

— Как раз научишься.

Надежда умирала последней, но когда нам выдали тяжеленные коньки я поняла, что у меня только один выход — на лед.

Договориться с Джексоном — все равно, что биться головой об стену. Он категоричен, какие аргументы я бы не приводила.

— Хочешь секрет расскажу? — спросил Джексон когда натянул хоккейные коньки, острые лезвия которых поблескивали при свете ярких ламп.

В очередной раз взглянула на острые зубцы коньков и подумала о том, что такими можно вполне изувечить.

— Какой еще секрет?

На довольном лице Джексона играла легкая усмешка, не думала, что он будет рассказывать тайны.

— Здесь я нахожу вдохновение.

— Конечно очень рада за тебя, — сказала, когда села рядом, чтобы надеть чудо-ботинки. Кажется, это был мой размер. — Но я даже зашнуровать их не умею.

— Давай помогу.

Он подорвался со своего места, поднял мою ногу на уровне своих коленей и начал быстро шнуровать.

У него так ловко получалось, будто он проделывал это каждый день.

— Послушай, как ты так научился?

— Мой отец — хоккеист, причем очень известный. Он долгое время играл за канадский хоккейный клуб.

— А мой отец терпеть не может хоккеистов.

— Это почему? — он нахмурил брови.

— Есть причина.

— Готово! — он отпустил мою ногу. — Еще пять минут и сеанс начнется…

Масса людей ворвалась на гладкий лед, от которого сходила небольшая дымка пара. Я не спешила. Переминалась с ноги и никак не решалась переступить порог.

Катался Джексон круто, он проносился на огромной скорости вихрем. Вперед-назад, спиной, перебежками, скрестив ноги.

— Ну чего стоишь? Погнали кататься, — он резко затормозил ребром конька.

— Это небезопасно.

— Вот ты опять становишься жуткой занудой.

— Ладно, окей. Надеюсь травматология тут рядом.

— Задача сложная, но нет ничего невозможного, — сказал он и потянул меня на лед.

Я даже не пискнула. От предстоящего страха мой голос забрался в самую глубь горла и не собирался оттуда выходить.

Джексон держал меня за руку, а я пыталась держать равновесие на льду. Невероятно сложно устоять. Моя бабуля смотрела различные чемпионаты по фигурному катанию, иногда я садилась рядом с ней перед телевизором и тоже смотрела. В тот момент мне казалось, это все так легко. Прыжки, вращения…

— Пытайся согнуть колени, так будет легче, — командовал Джексон.

Я смотрела перед собой и видела только бортик на котором висела реклама по наращиванию ногтей и в которой я бы с легкостью врезалась, если бы он сейчас меня не держал за руку

— Ладно, отпусти. Хочу попробовать сама.

— Уверенна? — почувствовала, как его ладонь ускользает и мои колени затряслись еще сильнее. Затрещал лед, застучало сердце. Думала о том, чтобы не свихнуть шею или позвоночник, а в голове крутилась все та же папина песенка: «Только смелым покоряются моря».

«Джексон! Как же я ненавижу тебя, как же ненавижу!» — подумала и отпустила его руку. Острое лезвие коньков скользило, перемещая меня с одного конца катка в другой. Я расправила руки, чувствуя холод.

— Умница, молодец, — я услышала его голос позади себя, а когда его руки оказались на моей талии, что-то пошло не так.

Я падала… Ноги в коньках скользили, будто я танцевала на рассыпанных перламутровых бусинах. Нет, я не танцевала. Это был быстрый бег на месте. Очень быстрый бег… Казалось, мои ноги вовсе оторвались от земли, точнее ото льда.

Джексон вовремя подхватил меня, но все же мы вместе повалились на лед. Я упала на него, он сильно сжимал мои плечи. А потом мы дружно рассмеялись.

На самом деле все было очень круто. Я ни на секунды не пожалела. Я никогда не бывала на катках, мне даже в голову не приходила такая мысль. Джексон… Ты меняешь все стереотипы. Я хочу вернуться сюда снова. Хочу тоже найти здесь свое вдохновение.

Еще долго не могла заснуть. Наверное, после того, как я познакомилась с Джексоном — потеряла сон. В голове крутились его песни, мне хотелось их напевать, на кухне, в прихожей, когда отец собирался на работу, начищая свои армейские ботинки до зеркального блеска.

— Ты какая-то не такая. Словно летаешь в облаках.

— Что? — я обернулась и посмотрела на отца. Он нахмурил брови.

— Говорю, ты сегодня опять будешь поздно?

— Нет. У нас сегодня первая смена. Дома буду около пяти, еще успею уроки сделать и приготовить ужин.

— Ужин — это хорошо. Надоели пельмени.

— Я могу сварить щи со свежими томатами и фасолью. Точнее постараться воплотить в реальность бабушкин рецепт постного борща.

Отец тяжело вздохнул.

— Интересно найдется такой человек, который научит тебя есть мясо.

В школе все было, как обычно. Мне так казалось. Я старалась быть незаметной, большую перемену просидела в библиотеке, а еще на первом уроке не было Джексона. Хотя на втором тоже. Меня охватило беспокойство. Не понимала почему так, но в своем воображении я рисовала самые страшные картины. Он заболел, попал в аварию… Мне думалось только о плохом. В голове играл Штраус, а еще Камиль Сен-Санс со своей пляской смерти.

Катя наматывала свой темный локон на указательный палец и холодно смотрела на пустое место, где обычно сидел Джексон.

— Джексон, в последнее время забивает на школу, — шепнула она мне.

— Может он заболел? — также тихо произнесла я. — Или случилось что?

— Врядли, — Катя наконец-то оставила свои волосы в покое и схватилась за ручку. Быстро написала в тетради: «Классная работа» и медленно переписывала уравнение с доски.

Я посмотрела в окно. Стекали холодные капли дождя. Ливень не прекращался со вчерашнего вечера. Сильный ветер, сбивающий с ног, а еще МЧС обещали штормовое предупреждение. А Джексон… Сегодня в школе так и не появился.

На репетиционную базу Джексон тоже не приехал. Мы прождали час, по словам парней, дальше ждать не было смысла.

— Да ему плевать! — возмущался Лео. — Хоть дождь, хоть конец света, хоть землетрясение.

— Парни, давайте еще разок наберем его номер, узнаем, может что-то случилось? — предложила я.

— Случилось? — Дэн посмотрел на меня так, будто за моей спиной тонул Титаник. — Да забил он на нас, так же как и на школу. Сейчас дома, рубится в приставку, а мы промокли до нитки. Носки хоть выкручивай. И кроссы жалко, найковские.

— Вот тебе надо ты и звони, — сделал вывод Лео.

— Я? Нет, я не могу, — отрицательно закачала головой.

— А мы типа можем, — Дэн закинув рюкзак на плечо и направился к выходу. — Чао! — он помахал на прощанье рукой и вышел громко хлопнув дверью.

— Оки, давай еще раз ему позвоним. Если не ответит — сливаемся. Завтра еще контроша по физике.

Он несколько раз звонил, но Джексон продолжал не брать трубку. Точнее теперь его телефон был вне зоны доступа. В этот момент я понимала, скорей всего что-то произошло и от этой мысли не находила себе места.

Не спешила уходить. Я стояла под навесом и смотрела, как Лео накинув капюшон бежал на остановку. Решила переждать дождь, но когда перевела взгляд на лужи, подумала, может идти до самого утра. Хотя скорей всего дело не в дожде. Дело в Джексоне. До последнего надеялась, что он мог прийти.

Холодно… Промозглый ветер пробирал до костей. Дневной свет тускнел, небо хмурилось, казалось еще немного и наступит поздний вечер, хотя время было около четырех часов дня.

Надела наушники, чтобы не слышать, как барабанит дождь по козырьку. Это была очередная песня Джексона. Про джинсы, про лето, про полоски на кедах. Это были оглушительные басы, которые хотелось слушать еще и еще, постоянно перематывая и возвращаясь назад. Я кивала головой в такт, притопывала носком ботинка, потому что ноги замерзали и совсем не услышала, как кто-то подошел сзади и вытащил наушник из моего уха. Резко обернулась и задрожала. То ли от холода, то ли от его неожиданного появления.

— Джесон! Также сознание потерять можно!

Его волосы промокли, липли ко лбу и скулам. Косуха нараспашку, на светлых джинсах отпечатались капли дождя. Он тяжело дышал, похоже ему пришлось бежать, как минимум километр.

— Черт возьми, не успел, парни уже ушли?

— Да.

— Надо позвонить им, пусть возвращаются обратно, — он посмотрел на меня суровым взглядом.

— Мы тебя ждали, где ты был? — я посмотрела в его глаза.

— Где был, там меня уже нет. А ты чего дрожишь?

Похоже я никогда не привыкну к этому холоду. К этой, как сказала Катя: «уральской погоде». Когда светит солнце, ты надеваешь легкую водолазку, а через пять минут может пойти снег и по идее нужно было прихватить теплую шубу, желательно с валенками.

— Просто дрожу…

Я совсем не ожидала этого, но Джексон подошел ближе, раскрыл шире свою модную куртку и обнял меня.

— Так теплее?

— Да, — едва выдавила из себя и уткнулась носом в его грудь. От него вкусно пахло. Грейпфрутом и черным перцем.

— Тебя не было в школе…

— Я знаю, — легко ответил он, продолжая сжимать меня в объятьях.

Наверное, мне стоило сопротивляться, но мне было так тепло и уютно, как на бабушкиной перьевой подушке. Я наконец-то согрелась.

— И репетиция у тебя сегодня.

— Тоже знаю. Ты за этим осталась? Сказать, что у меня репетиция?

— Парни волнуются.

— Поволнуются и перестанут.

С какое-то время мы молчали. А потом Джексон спросил:

— Как тебе трэк?

— Какой?

— Который играл у тебя в ушах.

— Клевый.

Мы продолжали стоять под козырьком и молчать. Время продолжало бежать незаметно.

Дождь закончился, так же неожиданно, как и начался. Ветер стих, солнце выглянуло из-за хмурых туч. Джексон отошел в сторону, достал из кармана телефон и набрал Лео, затем Дэна. С Дэном они о чем-то разговаривали с минуту, но я не слышала о чем. Рядом с многоэтажкой были качели, я подошла к ним и села на одну из них.

— Хорошо давай так…, — сказал Джексон, — когда подошел ко мне и начал медленно раскачивать.

— Как?

— Вопрос за вопрос. Кто не сможет ответить на вопрос, тот проиграл.

— Почему ты в школьной столовой не ешь котлеты?

— Я в принципе не ем мяса.

— Оу! И давно ты так?

— С того самого момента…, - тут я оступилась. Не хотела говорить ему про маму. На самом деле, есть вещи которые я не с кем не обсуждала. И с Джексоном не готова об этом говорить. Но это был второй вопрос, поэтому шанс ускользнуть от ответа у меня был.

— Хорошо, твоя очередь.

До сегодняшней встречи столько вопросов крутилось в моей голове, а теперь я не знала о чем спросить.

— Ладно… Почему ты прогулял школу?

— У меня уважительная причина.

— Какая?

— Это второй вопрос.

— Ты не ответил на первый.

— Ответил. Почему ты просишь остановить тебе возле сорок шестого дома? Если ты живешь в сорок восьмом?

— Просто так получилось.

Он начал сильнее меня раскачивать.

— Это не ответ.

— Почему ты не любишь подарки, которые делает твоя мама?

— Потому что отец женился второй раз. Ты делала когда-нибудь солнышко?

— Солнышко?

Качеля раскачивались ещё сильнее, я вцепилась в железные прутья.

Солнышко… солнышко… Джексон! Я каталась на мотоцикле, каталась на коньках и больше всего на свете не хочу делать никакое солнышко.

Он резко остановил качелю, я продолжала тяжело дышать, сердце учащенно билось в груди лишь от одной мысли, что мне придется сделать солнышко на качелях.

— Лан погнали на репетицию. Лно и Дэн уже в пути. В конце месяца играем в Альбионе. Так что ты нам целая и невредимая нужна.

— Ага… Нужна.

— На счёт репетиции, отец в больницу попал. Мне нужно было съездить к нему, — сказал он и открыл передо мной двери Паруса.

Лео и Дэн появились через двадцать минут после его звонка.

— Репетиция не отменяется! Отменяется контроша по физике! — сказал Лео и сильнее рванул по струнам гитары.

Вчера мне целую ночь снилась мама. Не знаю почему, я почти перестала думать о ней и все мои мысли заполнял предстоящий концерт в Альбионе. Если честно очень волнуюсь. Сцена, зрители. Совершенно незнакомые люди будут слушать и смотреть. Я разговаривала об этом с Джексоном, точнее до поздней ночи мы с ним переписывались в мессенджере. Но похоже у него легкий подход ко всему. Он ответил мне, что первый раз всегда страшно. Его кот тоже сначала боялся робота-пылесоса, но ничего потом втянулся. В ответ я отослала ему кучу позитивных смайлов и сказала, что эту шутку уже где-то слышала. И снова его простой ответ: «Все давно придумано до нас».

Наутро, когда я сидела на кухне и пила чай с барбарисом, отец почесав затылок подошел к столу и открыл крышку кастрюли, заглянул в пустующую посуду, а потом перевел взгляд на меня. Такой очень сердитый взгляд:

— А где борщ? Постный борщ?

— Пап… Тут такое дело, мы вчера задержались. Долго занимались, потом уроки. По физике контрольная, надо готовиться.

Отец громко хлопнул крышкой по эмалированной посуде. Раздался звон в ушах. Как ударяет по тарелкам крэш Дэн. Этот звук больше напоминал всплеск в воде, который быстро затухал и снова барабанной дробью сотрясал ушные перепонки.

— Ну хоть супа с фрикадельками я дождусь? — спросил он, изогнув брови.

— Да, папочка, — я улыбнулась ему и послала воздушный поцелуй.

На самом деле мой отец военный, хоть и в запасе. Но как оказывается в армии учат всему. Готовить, убирать стирать, шить, гладить. Поэтому мой папа умел все. Он сам штопал носки, гладил форму, мыл полы без помощи швабры, готовил вкусную жареную картошку. Я всегда хотела ему в чем-то помочь, к примеру, как с приготовлением борща, но похоже у меня вечная нехватка во времени.

Теперь на уроки у меня оставалось все меньше времени, я боялась, что буду отставать и занималась, когда можно было сделать перерыв.

— Ты смотрела новый фильм с Милош? — спросила Катя, когда я зашла в класс. Первой у нас была химия. Я достала тетради для лабораторных работ.

— Нет.

— Обязательно посмотрим, фильм отпад!

— Хорошо, как будет время…

— Так ты все же играешь в группе Джексона?

— Да, играю, — не могла сдержать улыбки.

Прозвенел звонок. Я обернулась, на задней парте сидел Джексон, он подмигнул мне и я смутилась еще больше. Щеки запылали огнем, мгновенное превращаясь в цвет вареной свеклы.

Отвернулась. Уроки. Только уроки.

После того, как я рассказала Кате, что буду играть в Альбионе, эта новость разлетелась, как свежий хлеб с конвейера. Моя бабуля работала на хлебозаводе, мастером цеха и мне иногда приходилось бывать у нее на работе. Через прозрачные стекла бабушкиного кабинета, где папок с бумагами больше, чем свободного пространства я видела, как женщины в белых халатах и в специальных шапочках на голове снимали с конвейера еще горячий, с поджаренной корочкой ароматный хлеб. Сотни буханок, а может даже больше… Их руки в перчатках настолько ловко работали, проследить эту процедуру было сложно. Но в моем случае ловко работал язык моих одноклассников.

Я в очередной раз попыталась спрятаться от всех в библиотеке, но на этот раз не вышло. Ко мне подошла Лебедева.

Лебедева… Звезда тик-тока, школьная принцесса. Катя рассказывала, что ее популярность зашкаливала. Безусловно, у нее было преимущество — она была очень красивой. У нее была светлая кожа без веснушек, прыщиков и черных точек. Она не носила одинаковой одежды, каждый день меняла наряды, будто дома у нее не гардероб, а склад магазина брендовых вещей.

Она дружила с кем хотела и как хотела. А парни… Парни даже боялись смотреть в ее сторону. И Дженсон… Джексон наверное был единственным исключением из ее правил.

Лебедева смотрела на меня свысока. Хлопала своими длинными ресницами, поджав пухлые губы, подведенные розовым блеском.

У нее были красивые туфли. Черные, замшевые, на не очень высокой танкетке с бантиком. Я хотела спрятать свои разношенные, коричневые ботинки, как можно дальше, возможно даже выкинуть в окно, но тогда у меня останутся только кроссовки, тоже не очень новые, которые я в основном беру их только на физкультуру.

К ней присоединились еще двое. Я уже успела с ними познакомиться. Тоже мои одноклассницы, на переменах с высоко приподнятой головой они всегда ходили втроем, за это Катя их называла: «Святая троица».

— Ты не обольщайся, — она наставила на меня свой изящный пальчик с французским маникюром.

Я медленно спрятала руки под парту. С маникюром у меня тоже не очень, особенно после того, как я пыталась отмыть старую чугунную сковороду с таким огромным слоем нагара.

— Вот Левицкая хорошо играет, — она медленно повернула голову в сторону Алены, которая стояла слева от нее. — В музыкальную школу ходит и дома занимается по два часа в день. Ей отец недавно пианино купил. Очень дорогое.

Она била по больному самому больному месту. Катя… Катенька. Да, все же не умеешь ты хранить секреты. Я подумала об этом еще раз, когда посмотрела на Лебедеву. Все же фамилия ей соответствовала.

— Надо сказать Джексону, этот волчонок так и не сможет прибиться к стае, — Лебедева развела руками и картинно закатила глаза.

— Что сказать? — мои глаза в почти неудобных линзах бегали из стороны в сторону. Я смотрела то на Лебедеву, то на Левицкую. Левицкая Алена — моя одноклассница была намного выше всех девчонок в классе. У нее широкие плечи, как у пловчихи, но она больше мне напоминала капитана какой-нибудь баскетбольной команды. Хотя почему напоминала? Как оказалось, она ей и была.

Я чувствовала, как подрагивали под партой мои пальцы. Я задавала ей вопрос, но знала на него ответ. Она хотела сказать Джексону, чтобы в группе играла Левицкая вместо меня. У нас скоро первое выступление, я уже летала где-то на седьмом небе от счастья. А сейчас… Сейчас мне обламывали крылья, как какой-то курице, которая трепыхалась, трепыхалась, но итог один — все бесполезно.

Лебедева склонилась надо мной, карамельный запах ее духов ударил в нос. Она была настолько близко, что я могла предположить, какого оттенка ее хайлайтер. И ресницы… Ресницы у нее были не настоящие. Нарощенные, поэтому такие длинные.

— Теперь вместо тебя будет Левицкая, — сделала она заключение и отстранилась.

Я обхватила голову руками и склонилась над учебником. Никакие уроки не шли в голову. Ни физика, ни математика и тем более английский. После разговора с инста дивой Лебедевой, хотелось провалиться сквозь землю.

Мне снова хотелось спрятаться, убежать как можно дальше, где же мой панцирь? Моя бронированная скорлупа, в которой ничего не видно, ничего не слышно.

Похоже, это безнадежный случай. Начало конца. Апокалипсис. «Люди Х: Последняя битва». На самом деле, подобрать название сложно. Если у меня была надежда, то теперь я все больше понимала — ничего не получится. Надежды нет, остались лишь разбитые мечты.

Это был последний урок, В основном на последних уроках многие сбегали, после чего искали разные оправдания. Забрать сестренку из сада, заболела собака, забыл выключить утюг, застрял в лифте, когда переводил бабушку через дорогу и прочее. Сегодня особенный случай. Сегодня был последним урок русской литературы. Русский язык и русскую литературу никто не прогуливал. Сначала я долго думала, что для нашего класса русский важнее, чем алгебра или геометрия, но дело было в другом. Дело было в Алле Борисовне. Темноволосой учительнице, которая ходила на высоких каблуках и стреляла темно-карими глазами, будто шаровыми молниями. Ее боялись и уважали все — даже директор школы. Лысый мужчина в очках, который в основном сидел в своем кабинете, долго разговаривая по телефону.

— Значит так или я, или это волчонок, — она указала пальцем на меня. Я замерла, но показалось, что стул немного пошатнулся подо мной. Хотя почему немного… Он трещал, разламываясь на две части.

— Кто будет дружить с ней, может ко мне не подходить! Или я или она, — снова раздался ее писклявый голос, затем прозвенел звонок. Долгий, оглушающий, требовательно призывающий начать урок русской литературы. Но Алла Борисовна немного задерживалась, поэтому можно было продолжать бунт на корабле, точнее в классе.

Все присутствующие в классе встали за ее спиной. Хотя почти все… Катины глаза нервно мотались из стороны в сторону. Своими упитанными пальцами она теребила самую нижнюю пуговицу на блузке.

— Прости Жень, — буркнула она и присоединилась к остальным. Лебедева в свою очередь гордо приподняла свой аккуратный подбородок.

Да, у меня и так друзей было не особо, а теперь совсем их нет. Как говорил мой отец: «Гитлер капут». Кто будет дружить с новенькой? Даже учесть тот факт, что Лебедеву они знали с первого класса…

Наверное, в этот момент, когда за моей спиной образовалась пустота, а за изящной спинкой Лебедевой целая толпа из моих одноклассников, мне стоило покинуть класс, тем самым прогулять русскую литературу.

Но ситуацию спас Джексон, он появился в дверях вместе с Лео и Дэном.

Вальяжной походкой они зашли в класс.

— Что здесь происходит? — Джексон обратился к Лебедевой.

— Я не хочу, чтобы она играла в твоей группе, — язвительно ответила она.

Дэн усмехнулся. Раздался тихий смешок Лео.

— Мало что ты хочешь…

— Левицкая, она тоже играет.

— Пусть себе играет, — Джексон перевел равнодушный взгляд на Левицкую, она стояла рядом с Лебедевой, скрестив руки на груди. — Почему тебя должно волновать кто играет в моей группе? А, Лебедева?

— Это не честно.

— Да что ты говоришь? — его брови поползли вверх.

— Пусть они соревнуются, — выкрикнул кто-то из толпы. Кому принадлежал низкий, мальчишеский голос я так и не смогла определить. В такой ситуации дышать страшно, не то чтобы…

— Да! — подтвердила Лебедева. — Устроим батл.

— Окей, — Джексон сел на первую парту, заправив руки в карманы джинс, и перевел взгляд на меня.

Мое тело охватила сильная дрожь, такая как при высокой температуре.

Все смотрели, все пялились в мою сторону. Я слегка прикрыла глаза и вспомнила сказку про оловянного солдатика. Бабушка… Бабушка мне ее читала перед сном. Если честно в голове крутилась всякая ерунда, здравый смысл в таких экстремальных для меня ситуациях отключался.

— Завтра в восемь, — прозвучал его голос, как приговор. — В «Два рояля». Кто круче сыграет — того и тапки.

Оловянный солдатик улетучился, перед глазами теперь была кафешка «Два рояля» и как я со всех ног бежала из нее. Мимо меня проносился скрипучий трамвай, ворковали возле мусорного бака голуби, а я бежала, волосы назад, пальто нараспашку.

Мне предстоял батл с Левицкой и это в лучшем случае. Ну почему просто нельзя оставить все как есть? Почему я просто не могу играть в группе Джексона, как можно больше репетировать и готовится к конкурсу. У меня нет дорогущего пианино и таких подруг, как Лебедева — тоже нет. Но если бы я делала ставки, я бы точно поставила на Левицкую.

На счет батла даже думать не хотела. Не хотела и не могла. Задачу осложняло еще то, что не знала, ее сильные и слабые стороны, не слышала, как она играла. Я перелистала всю инсту, но нигде не нашла фоток или видяшек ее выступлений. Почему-то заходить на страницу Лебедевой было страшно. Но это единственная страница, где я нашла небольшой фрагмент выступления Левицкой. С замиранием сердца нажала на плей.

Это было день рождение Лебедевой. Шикарный торт, лица моих довольных одноклассниц. Левицкая в белом платье сидит у рояля, берет несколько нот… Она играла виртуозно, играла профессионально, и да ее хотелось слушать. А еще ей аплодировали, кричали: «Браво!». Я отбросила телефон в сторону, легла на кровати, уткнувшись в потолок и скрестила руки на груди.

Итак, что мы имеем? По сути ничего хорошего. Из-за этого очень волнуюсь, а ведь как все хорошо начиналось. Даже верилось с трудом, что так бывает. Оказывается бывает, но недолго музыка играла. Закончился срок бесплатной подписки. Теперь у меня есть достойная соперница, совсем нет друзей, а еще пустой холодильник, что меня в принципе устраивало, это я на счет холодильника, но не совсем устраивало голодного папу. Я обещала приготовить постный борщ. Нужна свекла, фасоль, грибы, побольше зелени и для отца обязательно майонез. Оказывается, если в доме нет майонеза — это целая катастрофа. С майонезом отец ест абсолютно все, первое, второе и даже маринует в нем шашлык. Так что в магазин придется идти обязательно. Хоть снег, хоть дождь, хоть конец света. Если с борщом прокатило — с майонезом не получится.

Я уже натянула ботинки и собралась идти в магазин за продуктами, как в дверь постучали. Вытянула шею, прислушалась и на мгновение замерла. Подумала, кто это может быть? Отец допоздна на работе. Больше никого не ждала.

Сначала осторожно посмотрела в глазок, затем медленно приоткрыла дверь и высунула голову. Передо мной стояла Катя. Она мило улыбалась и держала в руке бумажный пакет.

Я удивленно посмотрела на нее и до конца не понимала, что происходило. Почему она здесь? Почему улыбается, как майская роза.

— Тут моя мамуля печеньки испекла, — она смущенно опустила голову. — Без яиц, глютена и сливочного масла. Только оливковое масло, мука и сухие травы. Тараллини называется. На самом деле, я обожаю нутеллу с маленьким ломтиком белого хлеба, хотя можно и так ложкой есть, но вот хотела принести попробовать… Ты извини, что так получилось. С Лебедевой, — говорила она, все также не поднимая головы.

— А я за продуктами собралась, — я открыла шире дверь и пожала плечами.

— Зачем за продуктами? — в один миг она перевела встревоженный взгляд на меня.

— Борщ варить буду. Отцу обещала. Ему сложно обходиться без двух вещей: майонеза и первого. Хотя наверное уже без трех — у нас еще машина сломалась.

— Нет, ходить никуда не надо. Мы сейчас доставку оформим, — она быстро перешагнула порог и теперь уже стояла на смятом коврике, который было бы неплохо потрусить от пыли до прихода гостей. Но я никого не ждала, даже не готовилась к Катиному визиту.

— Мы сейчас оформим «Велокат», все нужные продукты привезут через пятнадцать минут. Идти никуда не надо. Можно даже пока картошку почистить.

— Это ты классно придумала, — я протянула ей свои домашние плюшевые тапочки, после чего указала рукой на дверь, ведущую в кухню.

Мы пили чай. С сахаром, медом и тараллини — маленькие сушки с прованскими травами, которые мне очень пришлись по душе. Катя рассказывала, что сегодня обещали заморозки и она решила, что лучше сегодня провести этот день с подругой, с которой ей больше всего интересно.

— Мне все равно, что скажет Лебедева, — она махнула рукой и снова потянулась к кружке с чаем. — А на счет Левицкой не парься. Она просто выше тебя ростом и все. Я если честно первый раз слышу, что она музыкой занимается. В баскетбол играет — да, по шахматам у нее тоже какой-то там разряд, а вот чтобы музыкой… Хотя она такая ушлая, везде успевает.

— Спасибо, — я поджала губы. Подбодрила называется.

— Давай я тебе еще с борщом помогу?

— Было бы не плохо.

— А ты мне с физикой, я если честно ни фига не понимаю… Твердые тела, законы замкнутой цепи. И зачем эта физика нужна? Кто ее придумал… Хотя физик у нас прикольный. У него даже волосы торчат, будто его ударило током. А однажды он решил нас загипнотизировать, уверяя, после этого мы все напишем контрольную на пятерки. Хотя я не против, я за любой кипишь. Может, так даже лучше шпоры будет прятать.

— Шпоры… Шпоргалки…, — пробормотала я.

— Ага. Они самые. Ленка Власова прячет их в носки, говорит так удобней.

— А Лебедева? — я повернулась к ней. — Куда она прячет?

— А ей они не нужны. Даже по физике. Она сидит за одной партой с Макаровой. А Макарова отличница, на золотую медаль тянет. Сначала Лебедевой решит, а потом если успеет себе. Эх, мне бы такие возможности! — восторженно рассказывала Катя, размахивая половником. — Ну что, будем пробовать борщ?

— Будем, — я улыбнулась.

Когда борщ был готов, а в комнате витал запах жаренных томатов, Катя спросила:

— Твои родаки спят вместе? Мои давно разошлись по разным комнатам…

— Мои родители, — я снова запнулась. Оказывается, как сложно говорить, о том, что мои родители развелись. И виновником всего торжества стала мама. Это как сильно ударится лодыжкой или вывихнуть руку. Катя… Катенька, можно ли тебе довериться? Ведь я уже обожглась. Хотя мне очень сильно хотелось все тебе рассказать. Как там бабуля учила: «Язык твой главный враг». Ах, расскажу, хоть самую чуточку. Ведь никому от этого плохо не будет.

Катя слушала меня внимательно. Раскрыв рот и медленно поедая тараллини. Один за другим сушки исчезали с тарелки. Нужно обязательно попросить рецепт у ее мамы, мне тоже понравилось.

А что готовила моя мама? Салат из рукколы, помидоров черри, сыра пармезан. Еще вспомнилась банка черных маслин без косточек. Мама ела их на завтрак, обед и ужин, отец ненавидел даже их вид. Она смотрела на его пивной живот, закидывала ногу за ногу и громко смеялась. Заразительный хохот разливался по кухне, а когда утихал, мама поправляла свой шелковый, леопардовый халат и уходила в комнату делать маникюр или освежающую маску из огурца.

— Настоящая дорама! Кстати, Левицкая тащится по этим дорамам, у нее почти все тетради с этим, как его… Короче они все на одно эти корейцы. И как она их различает? А знаешь, чтобы я сделала? Я бы ей позвонила. Маме. Звонила, пока бы она не ответила. Если честно без мамы не могу, хоть и мне скоро семнадцать. Представить сложно, как это без мамы? Мама готовит завтрак, мама собирает меня на тренировку. Мама лучше знает, какие мне нужны лекарства, когда я болею.

Я внимательно посмотрела на Катю. Кажется, когда я ей выговорилась, когда рассказала, что мама от нас с отцом ушла, мне показалось, что это зря сделала. Легче не стало. Кошки, как скребли, где-то в районе лопаток так и скребут. Сразу вспомнился эпизод с Лебедевой и как Катя плавно перешла на ее сторону.

Тяжело вздохнула и решила перевести тему.

— Если борщ готов, может, физикой займемся?

— Ага, — Катя кивнула и наконец-то отстала от тарелки с тараллини.

— А как ты научилась играть?

— Много тренировалась. Бабушка водила меня каждый день на занятия. И плюс еще дополнительные.

— А сейчас, где твоя бабуля?

Она навсегда в моем сердце.

Катя ушла поздно. Уже стемнело, два раза звонил отец. Хотела написать Джексону, но все не решалась. Почему я должна ему писать? Ах, да, у нас сегодня тренировка… Теперь не знала, как мне быть. Идти на нее или не идти.

Но Джексон решил все за меня. Когда отец скинул армейские ботинки, и почти бегом направился на кухню, за окном я услышала рев мотоцикла.

Отец подошел к окну, отодвинул шторку.

— Это что? За тобой?

Я остолбенела.

— Не знаю, — тихо ответила я.

— Сейчас пойду познакомлюсь, — буркнул отец и продолжал смотреть в окно прищурив один глаз. — Мотоцикл у него ничего так, — теперь он разминал кулаки.

— Не надо пап, я сама. А ты борщ ешь, то совсем остынет.

Я выбежала на улицу, едва успев накинуть пальто.

В спину дул холодный ветер. Я шлепала в плохозавязанных ботинках по лужам. Нет, времени их обходить, я так спешила к Джексону, будто опаздывала на первый урок.

Джексон снял шлем и показал свою белоснежную улыбку.

— Привет! А ты что на тренировку не собираешься?

— Тренировку? Я как бы…

— Садись! — приказным тоном сказал он.

— Я только отцу скажу.

— Потом скажешь. Поехали…

И мы поехали. Снова крепко обхватила его торс, придвинулась к нему, как можно ближе. Так было теплее. Намного теплее.

Все было как обычно. Лео, Дэн и Джексон, будто и не было никакого скандала с Левицкой.

И я играла. Лишь иногда поднимала голову, переводила взгляд на Джексона. Он одобрительно кивал.

В отличие от радостных лиц группы «Дива» у меня был осенний вайб. Охватила грусть, нахлынула тоска, а в голове только и звучало: «Левицкая, Левицкая, Левицкая…»

Джексон дотронулся до моего плеча и словно угадал мои мысли:

— Не парься.

Легко сказать. Просто это надо пережить. Минута позора и ты на высоте.

— Что ты собралась играть? — спросил Джексон, когда Лео и Дэн ушли. Он приблизился ко мне и я почувствовала, как он дышал мне в затылок. — Опять что-нибудь с постсоветского пространства?

Знала, о чем он говорил. Он говорил о предстоящем мероприятии в «Два рояля», одной из участниц этого мероприятия была я.

— Как на счет Баха или Моцарта?

Он усмехнулся.

— Ладно, подумай еще и удиви их всех.

И как бы я не оттягивала, этот день настал. В «Два рояля» пришли даже с другой школы. Все столики заняты. Смех, голоса, но атмосфера не располагала.

— Попробуй только сбеги, — сказал Джексон и легко толкнул меня в спину.

Сделала шаг вперед, вся шумиха утихла, десятки глаз смотрели на меня. Я обернулась, серьезный взгляд Джексона заставил меня развернуться и подойти ближе к роялю, где меня уже ждала Левицкая. У нее был классный лук. Даже в моих когда-то уже неудобных линзах (все же привыкаешь ко всему) сложно не заметить, как она выделялась из всей толпы. Мятного цвета укороченное худи, широкие штаны «Wide Leg», завершали ее образ крутые кеды. Ах, да! Как же я могла забыть про модные серьги-кольца «конго». Наверное, каждая девчонка в нашем классе хотела такие серьги, а у Левицкой они были. Короче она подготовилась. А я в своем вязаном бежевом свитере, растянутом до самых колен, казалось, выгляжу нелепо.

— Хай! — сказала она и скрестила руки на груди.

Я кивнула и колени задрожали еще больше. Такая трясучка, казалось земля уходила из-под ног, я проваливалась в вязкую, размытую глину. Еще немного и застряну по уши.

— Чтобы все было по чесноку, давайте кинем монетку, — предложил Дэн и достала из кармана десять рублей. Я начала думать, почему именно десять, а не пять, но тут же поняла, что опять не о том, я думала, совершенно. Как играть? Что играть? Руки тряслись, коленки тряслись, адреналин в крови повышался.

— Орел, — быстро произнесла Левицкая.

Похоже, моего ответа уже не требовалось.

— Ставки сделаны! — Дэн подбросил монетку. Я с волнением я смотрела, как монетка вращалась в воздухе. Всего какие-то решающие секунды, а я уже думала о том, что нужно было напиться валерьянки, как перед экзаменом.

Было не по себе. На меня все смотрели. Нет, даже не смотрели. Изучали под микроскопом, как на одном из уроков биологии мы рассматривали крылья насекомых. Или как новую тему для урока, которую учитель написал на доске. Белым мелом, по темно-коричневой доске, вроде все ясно, понятно, но не до конца. От пристальных взглядов одноклассников и просто незнакомых мне парней и девчонок я краснела, прятала глаза, старалась быть незаметной. Хотя в такой ситуации… Это нереально.

На мгновение сильно зажмурила глаза. Даже не знала почему так сделала. Произошло как-то автоматически, по сути все равно кто играл первым. Наверное, я опять струсила. Кусала губы, скрещивала пальцы за спиной, думая как отсюда сбежать. Я постоянно переводила взгляд на дверь. На стеклянную дверь, ведущую на свободу. Все же свобода без музыки — это не свобода.

Выпал орел и выступать первой пришлось Левицкой. В отличие от меня она так себя уверенно себя чувствовала. Ее походка от бедра, взгляд хищницы. Будто она давно закончила школу, поступила на первый курс универа, а мы тут просто сборище малолеток. Интересно, как бы она ходила, как бы она смотрела, если бы у нее не было такой бешеной поддержки. Все же Лебедева за нее горой, не то, что Катя. Свалила при первой же возможности.

Перед тем, как Левицкой сесть за рояль — ей аплодировали. Кричали, визжали, топали ногами.

— Давай!

— Не подведи!

Она кивала, подмигивала и все также высокомерно смотрела на меня.

Левицкая коснулась клавиш. Я перевела взгляд на Джексона. Первые минуты ее исполнения он внимательно слушал, а потом отошел в сторону, где стоял Дэн. Кажется, ему стало все равно кто там сидит за роялем. Я посмотрела на других. Интерес к Левицкой был потерян на второй минуте. Не понимала в чем дело. Она хорошо играла, очень хорошо….

Похоже моего выступления уже никто не ждал. Какая-то часть присутствующих ушла, кто-то переместился за столики.

Глаза Лебедевой злодейски сверкали, особенно, когда она смотрела в мою сторону. Ей нужна победа. Только победа. Да, проигрывать она не привыкла ни при каких условиях. И я ей — как кость поперек горла. Как собаке пятая нога.

А что нужно мне? Мне просто нужно заниматься. Это дикое желание, невыносимая тяга, хотя бы потому что я знала, что отец не купит мне пианино. Не располагал он такими денежными средствами. Возможно, купил б\у, но это будет потом. В следующей жизни, когда я стану кошкой…

Я выбрала композицию «Скучая по тебе». Я несколько раз слышала ее в инете. И пусть об этом не знал никто, но я посвящала эту мелодию маме.

Мелодия была грустной. Когда сожалеешь о чем-то так сильно, что болит в груди, как при бронхите, когда не хочешь, чтобы этот день заканчивался, когда пытаешься уловить каждое радостное мгновение. Но солнце скрылось за горизонтом и все уже не будет, как прежде. Вот моя семья. Мама, бабуля, счастливый отец. У нас семейное фото, мы улыбаемся. Я показывала свои еще молочные зубы, держала маму с папой за руки, позировала, потому что хотела, чтобы фото получилось самым красивым. Позже я бы смогла поставить его в рамочку на самое видное место.

А вот Джексон, вот я спешу на базу, в наушниках играл его трек. Этот трек я послушала больше двадцати раз, а еще я хотела его ненавидеть, но в итоге мне ужасно сильно нравилось смотреть на его улыбку.

Я закончила. Сыграла все до единой ноты и боялась поднять голову.

Молчание повисло в сжатом воздухе. Такая пугающая, холодная тишина, будто уроки давно закончились, в классе остались лишь пустые парты и стулья поднятые вверх после дежурства.

— Всем все ясно? — крикнул Джексон.

— Ясно, — кажется, это был недовольный голос Лебедевой.

Он взял меня за руку и мы вышли на улицу. Я даже не успела посмотреть реакцию Лебедевой. Лишь потом Джексон сказал, что все пооткрывали рты и никто не ожидал такого финала, потому что ставили на Левицкую.

Сначала я хотела спросить, куда мы идем, а потом подумала, что это не имело никакого значения. Мы долго смеялись, до коликов в животе, а наш смех заглушал шум проезжающего трамвая. А еще Джексон долго не отпускал мою руку, а я не отпускала его.

Мы сидели на железнодорожной станции и смотрели, как ветер гонял блестящий фантик от конфеты. Ждали Лео. Он должен был подойти через семь минут, затем мы вызовем такси и поедем репетировать в более спокойной обстановке. Скоро мое первое выступление, но я уже совершенно не волнуюсь.

— А если бы Левицкая выиграла?

— Не выиграла, — ответил Джексон.

— Ты в этом был так уверен?

— Да, — он повернулся ко мне и посмотрел в глаза. Джексон сидел очень близко. Кажется, еще немного и его рука соскользнет по моей коленке.

Тренировка закончилась, а домой идти совершенно не хотелось. Я перевела взгляд на Джексона и мне показалось, что он тоже никуда не спешил. Он сидел на диване, закинув ноги на стол и протирал гитару сухой тканью. Медленно и очень тщательно. Затем замотал гитару в одеяло и положил в чехол.

Я посмотрела на подошву его модных кроссовок, скорей всего где-то сорок первого размера и тяжело вздохнула. Иногда он мне казался таким странным, полностью погруженным в свой какой-то внутренний мир.

— Сегодня мать приезжает. Ненавижу ее. А ты домой не спешишь?

— Отец написал, что будет поздно. Терпеть не могу ужинать одной.

— Ты когда-нибудь гуляла под луной?

— В такую холодину нет. А еще я заметила, что в этом городе не видно звезд.

— В небе над океаном полно звезд.

— Ты видел океан?

— Видел, когда отец играл за канадский клуб.

— И какой он? — с интересом спросила я.

— Такой же непредсказуемый как и ты, — он резко убрал ноги со стола и встал с дивана. Я стояла, как вкопанная возле двери и смотрела, как его мощная фигура приближается все ближе и ближе ко мне.

Я даже не знала, как это расценивать? Как комплимент или как… Да собственно неважно. Почему он об этом спросил? Про прогулки под луной? Что он хотел этим сказать? Я ничего не понимала. И опять в голове закрутилось тысяча вопросов.

— Перекусим в Маке. Погнали, я угощаю.

— Я не ем мясо.

— А я ем. Закажу себе огромный, жирный гамбургер. Такой чтобы много сыра, много кетчупа и чтобы котлета с большую ладошку.

Я рассмеялась. Мне было приятно смотреть на Джексона, слушать его рассуждения. Все же первое впечатление обманчиво. Но на память я сохранила книгу с его отпечатком ноги.

— Скорей всего ты просто проголодался.

— Да, я голоден, как слон и скорей всего съел бы волка. Такого волчонка, как ты, — сказал он и подошел еще ближе. Я опустила голову и посмотрела на рядом стоящую гитару. Когда он так близко подходил, когда я слышала его мятное дыхание, мне становилось не по себе. Я начинала быстро моргать и вытирать вспотевшие ладошки о черную юбку, которая слегка обтягивала мои бедра.

— Ну что ты молчишь? — он склонил голову ко мне, и его модная челка почти коснулась моего лба. — Отказов не принимаю.

Я задрожала. Мурашки галопом проскакали по телу, как табун арабских лошадей. Почему он так близко? Мне снова захотелось провалиться сквозь землю. Но Джексон словно угадал мое желание и легко обхватил мое запястье. У него сильные руки. Ах, да по вечерам они с парнями занимаются на брусьях. Джексон даже побил рекорд, на физ-ре больше всех парней подтянулся на турнике.

Он улыбнулся. Мелькнула тень радости на его красивом лице. А может мне просто показалось, что мелькнула. Но он был таким загадочным. о чем же он думал, вот так стоя рядом со мной?

Но что-то происходило. В этот момент, когда мы были так близко друг другу. Может пронеслась искра, мощный заряд, который заставил мое сердце биться еще сильнее.

— Ты пахнешь, как в комнате моей матухи, — сказал он также тихо.

— Ага, — волна страха только нарастала.

— Что «ага»?

— Это лавандовый крем, похоже…

Он отстранился.

— Лан, погнали в Мак, то есть охота еще сильнее.

«Вкусно и запятая» или как мы по привычке называли просто «Мак» уже закрывался уставшие парни и девушки в кепках и темно-оранжевых рубашках натирали глянцевые столы.

Мы заказали еду на вынос и действительно гуляли под луной. Большой луной, которая казалось занимала все черничное небо. Звезд не было, лишь густые серые облака, которые медленно перемещались с лева на право.

Джексон достал из бумажного пакета колу, гамбургер. Для меня картошка фри и апельсиновый сок.

— Спасибо, что учел мои предпочтения.

— Будешь должна. А на счет Левицкой ты переигрывала. У тебя ноты прыгали вместе с твоими пальцами. Ваще не в тему, даже не пыталась попадать.

Я рассмеялась и смеялась почти до слез. Сейчас мне было смешно, тогда не очень.

— Извините маэстро, я облажалась. Но мне было так страшно, словно мне подыгрывало приведение.

— Ты не должна бояться играть на публику. Для начала представь, что ты на тренировке, просто играешь, вокруг тебя совершенно нет людей.

— Я обязательно попробую.

Мы сидели на мосту, слушали, как шумела под ногами вода. Как в темной воде виднелось отражение луны, чем-то напоминающее большую головку сыра. Кстати, было совсем не холодно. Я перестала без конца поправлять воротник.

— Левицкая играла чище, увереннее, но было так скучно, просто застрелись.

— Это тот самый драйв о котором говорил Дэн?

— Все возможно. Но нужно тренироваться, чтобы играть чисто и драйвово.

Под луной мы действительно погуляли. Прошли два квартала пешком, я даже не заметила, как пролетело время. Скорей всего было около одинадцати, телефон сел и я не знала звонил ли мне отец. Сегодня Джексон провожал меня до самого дома. До моего дома с покосившемся заборчиком, которого я кстати очень стеснялась. Но он абсолютно равнодушно смотрел на мой дом. Больше смотрел в мои глаза и я не понимала почему. Мне было сложно смотреть на него. Постоянно смущалась. Опускала взгляд в землю, разглядывая серый асфальт. Смотрела, как ветер колыхал сухие листья и перекидывал бело-голубую обертку с нарисованным кокосом, которая не долетела до мусорного бака из-за порывистого ветра.

— Где твой мотоцикл? — я не знала о чем еще его спросить. Кажется, мы обсудили все. Левицкую, Лебедеву, предстоящее мероприятие в Альбионе.

— Отдал в ремонт. Иногда полезно ходить пешком, — легко ответил он.

— Ясно, — я пожала плечами. — Спасибо, что провел.

— И тебе спасибо.

— За что? — я наконец-то взглянула на него.

— За классный вечер.

Джексон, Джексон и еще раз Джексон… Кажется, теперь он заполнял все мои мысли. Он так сильно засел в моей голове, как доказанная теорема по геометрии, которую я зубрила всю ночь напролет, даже положила книгу под подушку, чтобы лучше запомнить, после чего она отпечаталась в моей памяти, как под копирку.

Как это произошло? Я сама не понимала. Он всего лишь проводил меня до дома, а наутро в моей голове проскользнула мысль, что Джексон… Джексон он классный и я хочу встретиться с ним еще и еще.

Наверное, стоит умыться холодной водой. Снять розовые очки и перестать думать о глупостях. Что я себе придумывала? Мы просто играем в одной группе, просто учимся в одной школе и все. А может все не просто? Конечно может.

Рука сама тянулась к телефону пересматривать фотки, где я успела сфоткаться с Джексоном. Наверное, эти спонтанно сделанные фото, на катке, на репетиции могла смотреть бесконечно. Хотела даже сделать историю, но не решалась. Я и так редко выкладывала сторис, даже когда сильно хотелось не могла. Все же моя смелость, где-то там ниже плинтуса и сделать что-нибудь с собой сложно. Это как подойти в пятом классе к мальчику, который тебе нравится. Чувствуешь себя скованно, неуверенно, чертовски отвратительно, в итоге краснеешь, теряешься в словах и уходишь, забывая о том, зачем к нему подходила.

— Что-то ты стала приходить слишком поздно.

Я обернулась и увидела отца. Он вышел из комнаты, заспанный и тут же направился к холодильнику. Открыл его, почесал затылок и закрыл обратно.

— Пап, просто мы репетируем.

— А уроки? — он отошел от холодильника, взял пустой стакан и открыл кран.

— Я все успеваю. У нас скоро выступление, хочешь прийти посмотреть?

— Обязательно.

Я улыбнулась. Отец налил полный стакан воды, сделал несколько глотков и более бодрым голосом обратился ко мне:

— Знаешь, что мне это напоминает. Когда я был студентом и мы с твоей матерью гуляли до самого рассвета.

Мы тоже гуляли, с Джексоном. Теперь я постоянно думала об этом. Думала, представляла, по десять раз прокручивала наш разговор. Все же, как не крути, мне приятно вспоминать об этом.

— Ты мне об этом никогда не рассказывал, — я удивлённо посмотрела на него.

— Ну да ладно, это что-то так, резко вспомнилось, — он нахмурил брови. — Ты завтракала?

Я радостно кивнула.

— Овсяную кашу.

— Прям, как в армии. Каша, — отец взял полотенце и перекинул его через плечо.

— Как в Англии.

— Так, чтобы я не слышал этих забугорных реплик, — он развернулся и наставил на меня указательный палец.

— Так точно! — с улыбкой сказала я и подставила руку к виску.

После того, как большинство не поддержало выступление Левицкой я боялась идти в школу. Думала, забьют как мамонта, подсунут дохлую кошку в рюкзак или еще что-нибудь типа такого.

Но мои опасения оказались напрасны. Все вели себя, будто на выходных ничего не произошло. Наоборот здоровались, спрашивали сделала ли я физику. Все же я зря боялась.

Я увидела Джексона в коридоре. Он стоял облокотившись на стену, засунув руки в карманы своих модных джинс. С моего лица не сходила улыбка, я подбежала к нему ближе и легко сказала: «Привет!».

Джексон посмотрел на меня так, будто я была жирным пятном на его безукоризненно белой рубашке. Я смущенно опустила взгляд в сторону. Все же зря подошла к нему. И откуда у меня взялась смелость, которой обычно так не хватает? Почему я рисовала себе эти воздушные замки? Сама не понимала.

Все же я совершала ошибки. Два года назад, когда жарила маршмелоу на ароматизированных свечах, открывала крышку от колы зубами, приносила домой ежика. Сейчас мне за это было ужасно стыдно.

Подойти сейчас к Джексону тоже было моей ошибкой. Я снова замкнулась в себе и медленно поплелась в библиотеку. Что я там читала? Ах, да! Что-то из классиков. Почему нам не задали Гарри Поттера? Я бы проглотила в один присест. Все же я больше по зарубежной литературе. Если бы отец узнал — кричал бы так, будто перед ним рота провинившихся солдат.

Джексон дал мне точно понять: мы просто играем в одной группе. Где же моя подушка, в которую так хотелось расплакаться.

Джексона не было несколько дней в школе. На мои смс он не отвечал, хотя я написала всего две: «Доброе утро», когда он опоздал на репетицию и «Не забудь запасные ключи от базы». Вторую смс меня попросил отправить Дэн, когда мы усердно репетировали, а Джексон даже еще не выехал.

А на следующий день, когда Джексон не пришел на урок химии, наш классный руководитель — Ирина Викторовна, попросила меня сходить к нему домой и отнести записку.

Я посмотрела на нее, округлив глаза. А в моей голове крутился вопрос: «Почему я?», но она словно угадала мои мысли и ответила:

— Ты как самая ответственная ученица. Подойдешь ко мне после уроков, я расскажу тебе подробно.

Конечно, я очень хотела увидеть его. Увидеть, узнать, поговорить. Лео рассказывал, что он жил почти в центре и добраться к нему домой проще всего.

На выходных мы репетировали по шесть часов и я ужасно не высыпалась. Скоро выступление в Альбионе, мы тщательно к нему готовились. Наверное, я так к Новому году не готовилась, как к этому мероприятию. Особенно, когда была бабуля, которая наготавливала почти на роту солдат. Тазы оливье, огромные судки холодца. Нет, все же точно на роту. В итоге все это не съедалось и отправлялось в мусорный бак. Для меня до сих пор загадка зачем это делалось. Столько готовить, чтобы потом выкинуть. Первого января приходили бабушкины подруги, они поклевали, как птички и больше пели, чем ели. Пели они русско-народные. Громко, протяжно, но красиво. Но мне больше всего нравилось слушать бабулю, нее был красивый голос, уникальный слух, собственно по этой причине она и отдала меня в музыкалку. Так что за пропавшей едой грустил только папа. Хотя грустил это мягко сказано. Он возмущался, краснел, сжимал кулаки, хватался за волосы, которые маленькими черными кудряшками росли на его груди.

— Вы что?? Совсем офонарели столько холодца выкидывать!

Но Новый год это самый любимый мой праздник, покруче чем день рождения. Хотя последнее мое день рождение было самым скучным за всю историю. Половину дня мы просидели в очереди к офтальмологу, потому что запись перенести нельзя, а вторую половину дня добирались домой, потому что отцовская Волга заглохла посреди дороги. Уже тогда, почти пол года назад она подавала первые звоночки, что ее пора сдать на металлолом. В общем, машину потащили на буксир, мы поехали в забитой маршрутке. И все это дело происходило летом. Когда столбики градусников зашкаливали от жары, голову пекло, асфальт плавился. Люди в забитой газельке протирали потные лбы, ожидая когда же знойное солнце скроется за горизонтом. Да, день рождения у меня летом, в самый разгар. 22 июля, с одноклассниками не отметить, все разъехались по лагерям, деревням или просто рванули на море. Так что я не сильно расстроилась, когда мы поехали к окулисту. А к линзам я почти привыкла, только снимать неудобно. Вчера долго стояла перед зеркалом, с оттянутым веком. На помощь пришел отец, ловко ткнул пальцем в глаз и достал линзу. Я поражена. Нет ничего невозможного для моего отца.

Ах, да на счёт Альбиона. Мне нужно было платье. Я так думала. Красивое концертное, такое как было у мамы, когда она ходила в театр или надевала на все тот же Новый год.

Хотя вряд-ли Джексон и его коммандос будут в черных смокингах и галстук-бабочках. По тематике нашего выступления больше подходили джинсы, кеды, удобная сайта с капюшоном.

Скорей всего я заморачивалась. А ещё не выспалась. Впервые ненавидела будильник и очень хотела стукнуть его чем-то тяжёлым, например, папиным отбойным молотком.

В итоге мы ужасно много репетировали, выходных у меня не было. Я просыпалась по будильнику и засыпала с почти рассветом. Скопилось столько домашки, что придется догонять на летних каникулах, которые к сожалению будут очень не скоро. Наверное, отец прав. Нужно заниматься чем-то одним и не распыляться. Но как же? Как же моя любимая математика, физика, литература. Тем более в новой школе все учителя классные. Но если только не считать физрука, которого в нашем классе называли «Доктор Шнобель». Да-да, все из-за его длинного носа. К такому позывному я относилась негативно, хотя бы потому что он учил нас бегать, прыгать и прочее. Кстати по прыжкам в длину у меня тоже неплохо получалось. Но это все благодаря Джексону. Если честно физ-ра — это точно не мое. Начиная с того самого момента, когда отец хотел сдал меня на каратэ. У меня очень худые ноги, как палки. Джексон говорил, чтобы кататься на коньках нужны сильные ноги, а для этого нужно прыгать. Его отец каждое утро прыгает на скакалке больше двухсот раз подряд, но он спортсмен, играл за крутой хоккейный клуб, сейчас восстанавливается после сложной травмы, затем хочет уйти из большого спорта и тренировать детей. Поэтому в Канаду они больше не поедут. Останутся здесь. Тем более его мать, которую он обычно называет «истеричкой» родилась и выросла в России и очень рада переезду.

Кстати о Джексоне… Ирина Викторовна попросила передать ему записку. Признаться честно, мне было жутко интересно, что было в ней написано, но я так и не осмелилась ее прочитать. Скорей всего что-то важное.

Я была в раздевалке, натягивала пальто, как ко мне подошла Катя.

— Хай! Ты домой?

— Не совсем.

— Погнали на качели, сегодня погода классная.

— Не могу. У меня домашки полно, еще Ирина Викторовна попросила передать записку.

— Пошли я тогда с тобой сгоняю. Дома скукатища, а на качели ты не хочешь.

— Я не могу…

— Да ладно. Как говорят мои предки, нет такого слова «не могу». Есть слово «не хочу. Тем более вместе веселей.

Я нахмурила брови. Катя все также оживленно смотрела на меня.

— Ну что? Погнали?

Я пожала плечами. Мне казалось, что на мне лежала огромная ответственность, Ирина Викторовна попросила именно меня, а ведь могла попросить и Катю. Но она права лишь в одном. Вместе не так скучно.

— Я знаю короткий путь, — сказала Катя.

Мы вышли из здания школы. Морозный холод обжигал щеки. Руки замерзали и ходить без теплых варежек оказалось плохой идеей. Мне сразу захотелось вернуться обратно. Войти в просторный класс, дотронуться ладонями до горячей батареи и держать до тех пор пока не пойдет пар.

В отличие от меня Катя чувствовала себя бодро. Улыбалась, шутила. Ее синтепоновая куртка была не до конца застегнута, шапка с небольшим помпоном съехала на бок.

— И какой это короткий путь? — спросила я, переминаясь с ноги на ногу. А на юге еще тепло. Бабье лето. Ах, лето… Теплые дождики, золотистые пшеничные поля и ясная синева бескрайнего неба. Когда можно купаться в речке, когда стонешь от жары, когда каждое утро готовишь ягодный фреш или лимонад с листочками поперечной мяты.

— Короче не бывает. Поедем на сорок пятом, он как раз туда ходит, — Катя махнула рукой. — Так что погнали на остановку.

На остановку мы шли долго. Хотя почему долго. Минут десять, может чуть больше, но из-за того что порывистый ветер поднялся еще сильнее, мне показалось, что очень долго. А когда пришли, я скинула рюкзак с плеч и посмотрела по сторонам. Напоминало какую-то промзону. Рядом железнодорожное полотно, старые вагончики, высокий забор за которым виднелась лесополоса. Ни людей, ни прохожих, только огромные фургоны проносились по дороге, а еще виднелись гигантские бетонные трубы, которые обычно бывают на заводах, из них валил серый дым и сливался с хмурыми тучами.

— Кать, зачем мы сюда пришли?

Она засунула руки в карманы и без тени улыбки ответила:

— Сама уже не знаю. Думала, так будет короче. А оказалось, как всегда. Шли сюда по холодрыге, — она шмугнула носом. — Теперь еще автобуса будем ждать пол часа. — Хорошо, что хоть крыша есть над головой, если дождь пойдет — не промокнем.

Похоже Катя во всем видела что-то позитивное.

Я поставила рюкзак на остановку, сама подошла к дороге. Катя продолжала сидеть на деревянной скамейке под козырьком, а у меня создавалось такое ощущение, что автобус не приедет. Ни через пол часа, ни через час.

— Давай загуглим расписание? — предложила я.

— Написано, что каждые десять минут.

Похоже у этого маршрутного автобуса совсем другой временной интервал, никак у обычных людей.

— У тебя есть, что-нибудь поесть? — Катя похлопала себя по упитанному животу.

— Там пачка грецких орехов. Можешь взять у меня в рюкзаке, — сказала я и продолжала смотреть на дорогу. Даже не пахнет, даже тонкого намека нет, что нужный нам автобус курсирует по указанному маршруту, а холод был собачий. Лужи давно высохли, теперь порывистый ветер гонял сухую пыль по асфальту.

— Лучше бы на трамвае поехали, — я обернулась и посмотрела на Катю. Она копошилась в моем рюкзаке.

— Там в боковом карманчике, — подсказала ей я.

— Ага, — она вытерла подбородок рукавом куртки и продолжила поиски дальше.

А потом я увидела, как в ее руки попала записка. Та самая, которую мне дала Ирина Викторовна. Катя достала ее из рюкзака и начала медленно разворачивать.

— Положи, это нельзя трогать, — я подошла ближе.

— Эта та самая записка? Давай почитаем…

— Нельзя, — я попыталась выхватить записку. Но Катя выше и шире. Один раз толкнуть и мои хрупкие кости рассыпятся в хаотичном порядке. Не соберешь потом.

— Забери! Забери! — она встала с лавки и начала прыгать с вверх поднятой рукой, в которой была записка. Она держала ее двумя пальцами, ветер колыхал белый лист, как развернутый флаг.

— Это уже зашквар Кать.

— Забери! Забери! — продолжала она повторять, как заезженную пластинку.

— Меняю записку на орехи, — я пыталась найти хоть какие-то аргументы. Но аргументов не хватало. Я попыталась вырвать заветный листочек из ее рук несколько раз подпрыгнув. Но все мои попытки увенчались провалом. Хуже того, Катя выпустила из рук листок и поток ветра понес его куда-то туда к высокому бетонному забору. А дальше лес, высокие сосны, макушки которых раскачивал все тот же пронизывающий ветер.

Я смотрела как он парит в воздухе, как проносится над гаражами и ничего не смогла сделать. Это меня попросила Ирина Викторовна передать запису. Меня! А я не выполнила свое обещание. Белый листок парил, автобус пронесся мимо нас. Он не остановился на остановке, скорее всего нужно было поднять руку, чтобы водитель затормозил, но мы были слишком сильно увлечены другим. Мы делили обычный лист бумаги, как заветный пирожок.

Когда записка скрылась с горизонта, я печально вздохнула опустив руки.

— Что там хоть было написано?

— Белкина полная дура, — сказала катя и звонко рассмеялась.

— Какая еще Белкина?

— Соседка моя бывшая, по парте. У нее еще такой корявый почерк. Сложно разобрать, собственно, как и у нашей классухи.

Это был камень в мой огород. Сейчас полной дурой выглядела я.

— Ладно, что-то я засиделась с тобой. Пойду домой. Есть так охота. А на обед у нас борщ со сметаной.

Катя пошла, а я осталась сидеть на остановке, свесив ноги. Сейчас не чувствовалась, ни холода, ни той горечи которая осталась после случившегося.

Я хотела позвонить отцу и все рассказать, но боялась. Что бы он мог сказать? Он мог наорать и добавить, что я слишком доверчивая. А чтобы сказала бабуля? Бабуля сказала бы, что я никогда не при каких обстоятельствах не должна сдаваться. Даже если против меня будет целый мир. Сейчас против меня была Катя с которой я старалась подружиться. Она только делала вид, что дружила.

Я решила дождаться следующего автобуса, встретиться с Джексоном и рассказать, что записка улетела в далекие края.

Сказать, что я чувствовала себя отвратно — ничего не сказать. Грецкие орехи стояли поперек горла. Образно конечно, но когда я села в автобус и достала пачку снеков из бокового карманчика, сразу вспомнилось довольное лицо Кати.

Я думала, зачем она могла это сделать и винила только себя. Нужно было сказать ей твердое, решительное «нет». Но я так не сделала, думала, что в новой школе у меня будет подруга.

Маршрутный автобус тащился, как черепаха, а когда мы подъехали — несколько раз рыкнул, выпуская черную струю дыма из выхлопной трубы. Двери со скрипом открылись, я вышла из пазика и огляделась. Джексон жил через дорогу. Идти никуда не надо, от этой мысли стало даже теплее.

Дом у него, как произведение искусства. Именно такие дома я видела на обложке журнала «Интерьер и Дизайн». Двухэтажный коттедж окруженный невысоким забором. Даже в лучах заходящего, осеннего солнца можно сказать, что за его каменными стенами уютно и тепло. В некоторых окнах горел томный свет, за нежной тюлевой занавеской я видела, как в окнах второго этажа мелькали тени. Я подумала о том, что эти тени могли принадлежать мужчине и женщине, родителям Джексона.

Когда мы с отцом планировали переезжать у нас было всего два варианта. Первый — это на другом конце города, где до школы добиться в лучшем случае час. Второй — в котором мы живем. Перед переездом мне нравилось листать журналы о доме, саде, современной отделке. Я с интересом рассматривала загородные домики в разных стилях. Мне нравились необычные стили: лофт, авангард, экодом с плоской крышей. Но ни к одному из перечисленных стилей наше новое жилище не относилось. Был огород, были грядки, возле двора рос боярышник. Обычные пластиковые окошки, отделка из красного кирпича. Пройдешь и не заметишь, что здесь стоял наш с отцом дом.

Я сделала нерешительный шаг вперед. Почти подошла к забору, как неожиданно железная калитка открылась и из нее вышел Джексон.

— Ты что тут делаешь? — он нахмурил брови.

На нем все та же кожаная куртка, модные кеды. Выглядел он классно. Я смущенно, маленькими шагами подошла к нему.

Сначала хотела сказать, что шла, шла и заблудилась, но это бы прозвучало как-то глупо, а потом в один миг я сделала для себя открытие. Я не боялась все ему рассказать.

— Ирина Викторовна попросила передать записку, а она улетела.

— Вот черт! Это химичка. Я контрошу должен был пересдать, второй раз на ее уроке не появляюсь, вот она классуху попросила. Тебя напрягла, — он огляделся по сторонам.

— Записки нет, — мой голос прозвучал все также печально.

— Надо новую накатать и сказать, что ты ее передала.

— Это заговор.

— Заговор против химички, — на лице Джексона появилась легкая усмешка. — Ты лучше расскажи, как сюда притопала?

— На автобусе.

Джексон рассмеялся. У него был красивый бархатистый смех. Я смотрела, на его белоснежную улыбку и мне хотелось улыбнуться ему в ответ.

— Ты отчаянная. Может, бахнем чайку и порубимся в приставку? — он кивнул в сторону своего красивого дома.

Наверное, об этом мечтала любая девчонка в нашем классе, включая Лебедеву. Джексон пригласил на чаепитие. Мне хотелось прыгать до потолка, но в моей памяти снова всплыла записка. Я должна была ее передать. Как-то неудобно получается. Даже не знала о чем там написано. А Катя знала, она явно успела прочитать до ее отлета в неизвестность.

— Давай в другой раз,

— Погнали, — он взял меня за руку. — Отказов не принимаю. Тем более предки сейчас свалят. У нас будет куча времени, — он весело подмигнул мне.

— Куча времени для чего?

— Для андеграунда. Кстати, можно еще потренироваться.

— На чем тренироваться?

— Вот это хороший вопрос.

Он шире открыл калитку и мы взявшись за руку прошли на территорию Руку я не вырывала. Его ладонь была такой теплой, хоть и немного жесткой. Его пальцы казались грубыми и шершавыми, но это все из-за того, что Джексон играл на гитаре.

— Мой фазер купил рояль. Крутая вещь. Надеюсь, ты оценишь.

— У тебя классный отец и дом красивый, — сказала, когда переступила порог и огляделась. Это была гостиная. Светлая, просторная, стильные кожаные диванчики, белый ворсистый ковер, прозрачная ваза, стоящая на зеркальном журнальном столике и картины в прямоугольных рамках с изображением летающих птиц. Да-да, именно такую гостиную я видела на фотках в журнале.

— Джекки, кто там? У нас гости?

В грудь кольнуло, так больно, будто мне только что наступили на сердце. Все потому что я услышала ее голос. Я знала этот голос с самого детства. Я узнала его бы из тысячи… Что там из тысячи из миллиона других голосов. Она же мне пела и говорила очень ласково.

А потом в гостиной появилась она. Спокойная, уверенная. Казалось она не изменилось, казалось, мы никогда с ней не расставались и виделись только вчера. Она же самая родная, моя мама… Мамочка моя.

Я не помнила сколько времени продолжался наш зрительный контакт. Но казалось, что прошла целая вечность.

Она не изменилась. Все такая же стройная в светло-голубом платье чуть ниже колен. Оно сидело на ней идеально и подчеркивало ее стройную фигуру. Я всегда восхищалась ее грацией, красотой и очень хотела быть похожей нее. Особенно в детстве.

Когда мне было пять лет я любила надевать ее лакированные красные туфли на высоком каблуке, в которых моей маленькой ноге все равно было уютно. Мне нравились все ее платья. Струящиеся, шелковые, всех оттенков фиолетового. Это ее любимый цвет, я об этом знала с самого раннего детства. Когда их с отцом не было дома, незаметно пробиралась к ним в комнату, открывала шкаф и переодевалась в маму.

Мама… Мамочка, как же мы давно не виделись, а я собиралась тебе позвонить. Каждый день хотела набрать твой номер, но никак не решалась.

Она смотрела на меня строго. Я помню это взгляд. Мне было семь и я порвала ее любимые жемчужные бусы, она смотрела на меня точно также.

Тогда чувствовала себя такой виноватой, казалось, что мне нет прощения за содеянное, но ситуацию вырулил отец. Он сказал: «Хрен с этими бусами, они все равно они не нравились». Но они нравились маме. Очень нравились, а я больше всего на свете не хотела ее расстраивать.

Она ушла первой. Походкой фотомодели прошла по гостиной и скрылась за одной из дверей. А я продолжала стоять, как вкопанная пытаясь понять, что произошло. Это как на уроке алгебры с логарифмами. Хотя нет… Они давались мне легко. Здесь целая недоказанная теорема. Что это было? Как это могло произойти? Мне снова не нравился этот город. Потому что холод опять заполнял все мое сердце.

Но вещи становились очевидными. Она, дом, Джексон. Нет, это еще не все, есть еще его отец к которому она ушла, бросив нас. Голова шла кругом, комната вращалась вокруг меня, я не знала, как остановить эту карусель.

— Ты чего застыла? Бледная стала, будто привидение увидела. — Джексон появился в гостиной с двумя кружками от которых исходила тонкая ароматная дымка. Чай с лимоном, медом и корицей. Моя мама любит чай с корицей…

«Хуже. Я увидела в твоем доме свою родную мать. Теперь она жила с твоим отцом, а я играла в твоей группе. Получается какая-то замкнутая окружность», — подумала об этом, услышав его вопрос.

— Пожалуй, я пойду. Знаешь, у меня появились очень срочные дела.

— Я тебе сейчас пойду! Помнишь, ты мне должна? — он протянул мне чашку с ароматным чаем. — Так что гоу хоум. Моя комната на втором этаже.

Не знала, как мне сбежать из этого дома, из этой красивой гостиной, где так пахнет корицей. Я же мечтала с ней поговорить, увидеться снова. А увидев ее — слова рассыпались на мелкие осколки.

Поднимаясь вверх по ступенькам думала о том, что теперь она его мама. Его! Эта мысль, как острая спица, которой тыкали меня в бок. Мои глаза наполнялись слезами. Это так больно. Больнее, чем ангина, чем острый бронхит.

Джексон, я должна тебя ненавидеть, должна презирать тебя, а я ничего не испытывала, мне до сих пор хотелось подпевать твою песню. Про лето, про джинсы, про длинные ночи под луной.

Главное не расплакаться, главное не разреветься, Джексон не должен видеть моих слез. Пытаться улыбнуться в такой ситуации бессмысленно, от этой мысли становилось даже как-то смешно.

Его большая, как две моих комната напоминала Парус. Только вместо удобного дивана была большая кровать, на которую он скинул свою кожанку. Окна плотно зашторены, небольшой аквариум, в котором наверное никогда не было рыбок, а если были то очень давно. На письменном столе фото в рамке с отцом. У его отца в руках клюшка, на голове шлем, такие носят хоккеисты, а еще белоснежная, широкая улыбка. Я подумала о том, что у него ни одного выбитого зуба, ведь он же хоккеист и снова словила себя на мысли, что не о том думала.

При других обстоятельствах я бы уже плавала в розовых облаках и чувствовала себя, как пломбир на раскаленном солнце. Все потому что находилась в комнате самого популярного парня в нашей школе. Такая честь не выпадала даже самой Лебедевой. Продолжала бы таять, от того, что Джексон пригласил к себе, от того, что его рука была в моей руке и я не хотела, чтобы он ее отпускал.

Меня бросало в дрожь, старалась не смотреть в его сторону, потому что было не по себе от происходящего.

Он поставил чай на стол, а сам подошел к окну. Отодвинул плотную штору.

— Наконец-то уехала истеричка.

— Не нужно ее так называть.

— Ты просто не знаешь, какая она, — он отошел от окна, сделал шаг навстречу мне.

Я хотела сказать, что знала! Знала, какая она, но осеклась. Добрая, ласковая и самая родная.

— Сейчас попьем чай и пойдем репетировать. Хочешь послушать, какой кусь я придумал?

Я кивнула, сделала несколько глотков чая, а перед глазами все равно стояла мама. Интересно, она заходила к нему в комнату, желала доброй ночи перед сном? Она готовила ему свои фирменные бутерброды с сырно-огуречной намазкой и помидорами. Она делала с ним уроки, ходила ли в парк?

Голова шла кругом, я не могла думать о музыке. Я не могла думать ни о чем.

— Вкусный чай, — я сделала еще несколько глотков.

Джексон подошел еще ближе. Шаг за шагом. Он подошел так близко, что его губы почти соприкасались с моими. Его сильные руки легли мне на плечи.

— Ты чего дрожишь волчонок?

— Я?

— Кроме нас тут больше никого нет. Были еще рыбки, но они давно сдохли.

— Просто что-то не хорошо себя чувствую.

Джексон обнял меня. Сильно прижал к себе. Я слышала, как бьется его сердце и мне стало немного спокойней. Нерешительно дотронулась ладонью до его руки.

— Не дрейфь волчонок. Мы обязательно сыграем в Альбионе по высшему разряду. А еще ты обязательно выиграешь конкурс. Зуб даю…

Наверное, я бы могла простоять так целую вечность, слушая, как бьется его сердце. Наверное, мне нужно было бежать от него, из этого дома как можно дальше, чтобы сверкали пятки, но казалось, что это невозможно. Меня тянуло к Джексону с невероятной силой. Если честно я не думала, что так не бывает. Почему я хочу, чтобы он был рядом, когда я должна его ненавидеть. Сколько раз я повторяла себе эту фразу. Все бесполезно, все равно что плюнуть против ветра.

Я быстро отстранилась. Уперлась спиной о дверной косяк и боялась взглянуть на него.

— Лан, погнали репетировать. Что-то ты перепуганная какая-то.

А дальше мы репетировали, будто ничего не произошло. Я слушала его затаив дыхание. Когда он рядом — это лучшее, что происходило со мной. Я подперла голову рукой и с воодушевлением слушала, как оглушительные басы разрывают его огромную гостиную.

Бабуля говорила, что у меня этих женихов будет вагон и маленькая тележка. Но когда я встречу своего единственного — сразу пойму. Вагона не было и маленькой тележки тоже. Была всегда учеба, музыка до остального как-то руки не доходили. А теперь я не понимала, что происходило. Только сердце билось сильнее, когда я видела его. Когда он улыбался своей удивительной улыбкой, когда смотрела в его голубые глаза.

Джексон отвез меня домой, когда на часах было половина десятого. В ушах звенело от сильного ветра, в мыслях было совсем что-то непонятное. Наверное, я слишком устала, сил осталось лишь на то, чтобы лечь в кровать и накрыться теплым одеялом.

— На завтра какие планы? — просил, когда мы остановились.

Джексон снял шлем и перевел взгляд на меня.

Я засунула руки поглубже в карманы и пожала плечами.

— Камон на каток. Завтра обещают собачий холод. Так что все равно, где мерзнуть.

Я кивнула и забежала во двор. Лишь когда переступила порог своего дома почувствовала, как напряжение спало с плеч. Я не знала, как быть со всем этим дальше.

Включила свет, прошла на кухню. Все как обычно. Моя чашка с недопитым чаем на столе, я оставляла ее, когда убегала в школу. Тихо работал холодильник, поблескивали магнитики на нем. Один из них мы купили с мамой, когда были на побережье Крыма. С мамой… С моей милой, дорогой мамой. С каждым разом все сложнее и сложнее произносить это самое первое в жизни слово.

Его мотоцикл долго не заводился, я не знала почему он не уезжал. А потом в дверь постучали. Я вздрогнула, подумала, что это пришел отец, но зачем ему стучать? Тем более его армейские ботинки стояли на пороге.

Я медленно подошла к двери.

Стук только усиливался.

Медленно открыла дверь. Джексон стоял на пороге. Он протянул мне свои перчатки.

— Возьми. Это термо. В них точно не замерзнешь.

Я тихо зашла в комнату отца. Дверь скрипнула, отец оторвал голову от подушки.

— Ты чего среди ночи шастаешь?

Отец просыпался от малейшего шороха. По долгу службы был всегда на стреме. Он не мог не слышать, как подъезжает мотоцикл Джексона, как потом открывается дверь нашего дома, затем шуршание на кухне, мои тихие шаги, когда выходила из комнаты, шла в душ, затем возвращалась обратно, потому что как обычно забыла взять полотенце. Я старалась ходить очень тихо, на цыпочках, но в таких ситуациях вечно что-то с грохотом падало на пол.

— Пап, ты спишь?

— Что я могу делать в два часа ночи?

— Извини, я просто никак не могу заснуть.

Я подошла ближе к его кровати, села на край.

— Что за проблема? — отец включил свет и посмотрел мне в глаза. У него было сонное, помятое, но серьезное лицо.

— Пап, а ты когда с мамой познакомился, что ты чувствовал?

— А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно, — я пожала плечами.

Отец отбросил одеяло в сторону и сел рядом со мной.

— Я не знаю всякие там ваши молодежные штучки. Но я просто знал, что она моя и точка.

— Просто знал и все? На полном серьезе?

— Да. Подошел к ней, взял за руку, и она пошла за мной. Так все закрыли разговор. Иди спать, завтра в школу рано вставать. А еще я ужасно злюсь, что ты приходишь поздно, — он резко сменил тему для разговора и наставил на меня указательный палец. — Этот на мотоцикле… Когда-нибудь мое терпение иссякнет и я поговорю с этим, как его там. Я серьезно с ним поговорю! — отец сжал свои большие ладони в кулаки.

— Дже… Дженя.

— Как? — брови отца поползли куда-то вверх.

— Его тоже зовут Женя, как и меня. Мы вместе играем в группе. Помнишь, я говорила?

— Как же, такое забудешь. Музыкальная ты моя… Я толком имени его не знаю, а мне он уже не нравится, — теперь отец сложил руки на коленях и начал нервно притопывать ногой.

Даже предположить не могла, что мог сделать отец, когда узнал бы, что Джексон американец. Хотя это еще половина проблемы, потому что если он узнал, что к его отцу ушла мама… О репетициях я могла бы забыть навсегда.

Если честно я сама не знала, как с этим быть дальше. Моя мама в его доме. Она промолчала, когда увидела меня. Я промолчала в ответ. Тайное все равно станет явным. Об этом я уже знала. Просто нужно время. Иногда больше, иногда меньше. И отец, он обязательно узнает обо всем. Было хоть на немного лучше, если обо всем я рассказала ему сама.

Нет, отец никогда меня не бил. Всего однажды достал свой ремень и пригрозил им. Мама лишь однажды шлепнула, даже не помнила за что, но бабушка ей тогда ответила очень строго: «Смотри, руки отвалятся».

— А когда мама ушла? Что было, когда она ушла? — я задала следующий вопрос.

— Я пожелал ей счастливого пути! — грозно сказал отец. — Так все отставить разговорчики. Марш спать. Завтра в школу.

— Понятно, спокойной ночи па, — легко ответила, встала с кровати и подошла к двери. Хотя я вспомнила тот самый день, когда мама сидела на чемоданах возле двери и ждала отца. Она постоянно смотрела на свои наручные, золотые часы, которые подарил ей он… Теперь я знала, что такие дорогие подарки ей делал отец Джексона. Я стояла в сторонке, прижимая плюшевого зайца, как можно крепче к груди, до конца не понимая, что происходило. Она говорила не подходить к ней, сильно нервничала и снова бросила строгий взгляд на часы. А потом она его не дождалась, уехала заграницу. Сначала она говорила, что ей одной проще уехать, так как требовалось разрешение. А потом все так и осталось, разрешение не требовалось, да и звонки стали редкими, затем прекратились вовсе.

— У нас завтра концерт в Альбионе.

— Я вижу тебе совсем не спится. И ты решила не давать спать мне. Я все помню. Сказал, что буду. Значит буду.

С утра настроения не было совсем. Как говорил Дэн: полный отстой. Если вчера я пребывала в легком шоке, то сегодня, осмыслив все и поняв происходящее хотелось лишь одного — разреветься и как можно громче. Затем закутаться в теплое одеяло и провести в кровати двое суток — не меньше. Если честно, не думала, что так можно расклеиться. Чувствовать себя как каучуковый пластилин, который долго мяли в руках.

Самое сложное в этом встать с кровати и пойти в школу. Потом дело пойдет бодрее, особенно, когда читаешь сообщения от Джексона:

«Сегодня в 19.00 Альбионе. Не опаздывай».

Прочитала его смс, воодушевленно уставилась в потолок, сложив руки на груди. Облака за окном в один миг рассеялись, показался луч холодного, солнца.

С самого утра меня посещала мысль, что я хочу увидеться с ним больше, чем выступить в Альбионе.

На генеральной репетиции мы отыграли слабо. По крайней мере, так говорил Джексон, хотя Джексон всегда так говорил. Кажется, он никогда не был доволен. На каждой репетиции ему казалось плохо, слабо, мало. Он докапывался до мелочей. Я чувствовала, как немели мои пальцы, спина уже отваливалась от долгого сидения в одном положении, а впереди еще выступление.

— Джек! — Дэн отложил в сторону барабанные палочки. — Реально, нужен тайм-аут. Уже в горле пересохло. Руки отваливаются.

— Окей. Десять минут не больше, — сказал Джексон, расправил плечи и вышел в коридор. Парни быстро последовали за ним. Я лишь краем глаза видела, как Дэн в темно-синей, слишком свободной футболке проскочил мимо меня.

Дверь на улицу была приоткрыта, парни не закрыли ее, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха. Я сидела за роялем, сложив руки на коленях и слышала, как они обсуждали новые компьютерные игры, девчонок, школу и сколько им заплатят после выступления.

— Отыграем клево, нас пригласят на частное мероприятие, там деньжат побольше будет, — сначала я услышала голос Дэна. — Игруху новую куплю. Гранд Авто пятая.

— Крутяк, — отозвался Лео. — Я кроссы за полтос присмотрел на озоне. Родаки бабла совсем не дают, только ругаются постоянно, — высказался Лео. — Тошно слушать.

— А если разойдутся? — переспросил Дэн.

— Да они всю жизнь так, как кошка с собакой. Но, а если по чеснаку, то не хотелось бы.

— Эй, волчок, говорят ты с отцом живешь? Мать ушла от вас…

Я повернула голову и увидела, как на пороге снова появились Дэн с Лео.

— Кто говорит? — я знала ответ на свой вопрос. Катя. Кому я еще рассказывала об этом в школе. Только ей.

— Конь в пальто, — Лео усмехнулся.

— Не груби, — отозвался Джексон и в зале снова наступила тишина.

— Что-то ты так за нее впрягаешься? — Лео нахмурил брови.

— Не твое собачье дело. Ты лучше думай, как не налажать и отыграть суперски.

— Лебедева вон из кожи лезет, а ты впрягаешься за волчонка.

— Плевать хотел на нее, — грубо отозвался Джексон и прошел на сцену.

— Лебедева стерва, — поддержал Дэн. — Хоть и симпотная.

— Симпотная стерва, — Лео расхохотался и хлопнул в ладоши. — Об этом надо написать наш следующий трэк.

Я взглянула на Джексона и внутри все вздрогнуло. Конечно, он обо всем узнает. Про маму, про папу, про все остальное. Это лишь вопрос времени. Как же мне хотелось ему все рассказать. Но я боялась, этот страх сковывал все мое тело.

С минуты на минуту мы должны выйти на сцену. Сидели за кулисами, терпеливо ждали. Дэн открыл пачку скитэлса, подбрасывал разноцветные шарики в воздухе и ловил их ртом. Затем в его руках появилась пачка чипсов, он достал ее из рюкзака. В тишине раздался неприятный хруст. Лео как обычно залип в телефоне. Похоже, предстоящее выступление напрягало только меня. Для всех остальных, это обычные рабочие будни.

Я сжимала край черной футболки с не ярким принтом и думала о том, как бы выступить достойно. Один раз я уже выступала перед публикой, причем перед такой… Одна Лебедева чего стоила. Поэтому тот леденящий страх, который я обычно испытывала он почему-то отсутствовал. Наверное, меня до этого трясло так, что смысла бояться уже не было. Линзы, очки, Левицкая, Катя, а на десерт — встреча с мамой.

Мама ничего не сказала. Ни словечка. Хотя, что она могла сказать. Сама, наверное, в шоке. Может, подумала, что-нибудь плохое, поэтому промолчала, сделала вид, что никогда в жизни меня не видела. Все же от этой мысли только хуже.

Ещё я думала, сможет ли приехать отец. Если приедет он и родители Джексона, то тогда он может встретиться с мамой. А ещё возможно будет драка. Зная отца, драка состоится на девяносто процентов. Отец всегда говорил, что он бьёт только два раза. Один раз кулаком по столу, второй раз человека увозят в реанимацию. Если честно я не очень любила это выражение.

Теперь жалела, что рассказала папе про Альбион, но мне так хотелось, чтобы он пришел. Наверное, каждая дочь хотела, чтобы ею гордился отец.

Я не хотела расстраивать отца. Он если узнает — точно запретит заниматься музыкой. Мне не хотелось бы тайком пробираться в Парус и придумывать для него невероятные истории.

Джексон скрестив руки смотрел на меня. Мы встретились взглядами и по моей спине прошел лёгкий холодок, мурашки резко покрыли все тело, хотя в помещение было довольно тепло.

— Чтобы все было в порядке, — сказал он, после чего дверь открылась и лысый мужчина в рубашке позвал нас на сцену.

Яркий свет ламп ударил по глазам. Раздались аплодисменты, затем шумные голоса, такие как на большой перемене. Когда ничего не слышно и от этого шума закладывают уши. Я хотела рассмотреть присутствующих в зале, но фокус размыт, ох уже эта оптическая сила линз! Бросила эту затею и пыталась сориентироваться на месте. Главное дойти до пианино и не расшибить себе лоб. А играть можно и с закрытыми глазами.

Аплодисменты были долгими и оглушительными. Затем раздался такой свист, что заложило уши.

Джексона, а точнее группу «Дива» в обновленном составе приветствовали и небольшой зал дрожал от топлива и гомона.

Дэн ударил по барабану, раздался неприятный скрежет микрофона, голоса по ту строну сцены утихли, когда Джексон взял его в руки. Я подумала, что это подходящий момент и рванула к роялю. Он стоял в самом дальнем углу.

Джек сказал каких то пару фраз, что то типа: «Хай, у нас для вас новый трэк. Поехали…»

Барабанная дробь усиливалась, басы нарастали. Мои пальцы дрожали, будто за каменными стенами землетрясение. Как играть? Даже думать об этом страшно. И зачем я на это подписалась? Зачем мне все это нужно? Зачем мне выброс адреналина. Легче прыгнуть с парашюта. Но нужно было отыграть три песни, потом перерыв. В горле уже пересохло, язык прилип к небу. А ещё чесалась спина. Очень хотелось почесать, но руки продолжали дрожать. Я боялась пропустить нужный момент, не смотря на то, что каждая песня была отрепетирована сотню раз. И Джексон в этом плане красавчик, потому что в такой экстремальной ситуации мозг отключался, пальцы сами по себе играли, что помнили, что отрепетировано множество раз.

Я лишь в самом конце подняла голову. Люди начали толпится возле сцены, некоторые из них снимали нас на смартфон, другие поднимали руки вверх и визжали от восторга. Похоже им нравилось. Это так подбадривало, напряжение спадало, я расправила плечи и наконец-то почувствовала себя в своей тарелке

В гримёрке меня ждал отец. Папа! Папочка! Как же я рада его видеть.

Он был в форме. Ему так шел его мундир с золотыми пуговицами, но он так редко его надевал, исключительно по праздникам. А сегодня похоже был праздник. Если честно, если бы я знала, что меня так занесет, я бы сделала все возможное, чтобы не переезжать в этот город.

— Молодец Женька! — папа хлопнул меня по плечу, будто я его боевой товарищ и он хвалил меня за выполнение важной миссии по защите нашей Родины.

Джексон зашел в гримерку. Он говорил с кем-то по телефону на английском. Я уловила незнакомые фразы. Звонил его отец, и он тоже приехал.

Лицо моего папы вытянулось, брови взметнулись вверх.

Все… Теперь точно конец.

Они встретились. Отец Джексона и мой отец. Они долго стояли в пустом коридоре, где мигала лампочка. Мой папа знал его, и папа Джексона знал моего отца. Они смотрели друг другу в глаза, а я все что могла сделать, так это прижаться к стенке и скрестить пальцы за спиной.

Если честно я думала, что будет драка. Но они пожали друг другу руку и разошлись в разные стороны. Наверное, это настоящий мужской поступок. Несмотря на то, что мой отец зашагал так, будто преследовал врага по пятам. Отец Джексона пружинистой походкой пошел в другую сторону.

Если честно вживую представляла его немного другим. Точнее думала, что если увижу его так близко, то он будет старым, беззубым, некрасивым. Но он явно выглядел моложе своих лет, от него хорошо пахло, а еще не было такого большого живота, как у папы.

Отец тяжело дышал, его глаза задумчиво смотрели вдаль.

Он взял меня за руку и повел к выходу. Мое сердце забилось, как у воробья. Хорошо отыгранное выступление ушло на второй план. Лео, Дэн, Джексон… Я даже не успела попрощаться с ребятами. Когда мы вышли на улицу — отец открыл дверь авто и в приказном тоне сказал сесть в машину. За рулём был Виктор Леонидович, папин коллега, у него была дорогая машина и я не понимала почему, ведь у папа выше по званию.

— Пап, — тихо сказала я, чувствуя, как подрагивали мои ресницы.

— Дома поговорим, — он захлопнул за мной дверь и сам сел на переднее сиденье.

Дома разговор был серьезный. Я не любила, когда кричал папа, хотя делал он это редко, но все же…

— Это надо же было додуматься! — возмущался он. — Ты хоть понимаешь, что ты творишь?

— Пап… Папочка. Я не знала.

— Молчи! — он ударил кулаком по столу, и у меня ёкнуло сердце. — Ты ты меня предала! Что ты хотела? Встретиться с матерью? Зачем с ней встречаться если она не хочет видеть тебя.

Он сел за стол, опустил голову, правой рукой схватится за сердце.

— Уйди с моих глаз долой.

Я побежала в комнату. С разбега плюхнулась в кровать, прикрыла голову подушкой, чтобы не был слышен мой истерический плач.

Теперь я должна забыть о музыке и о Джексоне тоже. Как же его забыть? Сердце уже не могло.

Это были не слезы. Это были залпы отчаянья. Я не предавала его! Я любила отца и знала, что роднее у меня никого нет. Просто так получилось. Эти чёртовы обстоятельства, из за которых хочешь включить Уитни Хьюстон и рыдать, рыдать, рыдать.

И я рыдала пока не разболелась голова, а глаза стали совсем красными.

На следующий день, когда я собиралась в школу отец был дома. Он сделал бутерброды с маслом и яичницу с колбасой.

— Садись завтракать, — сказал он строгим тоном.

Я бросила равнодушный взгляд на тарелку и ответила:

— Я не ем мясо, па. Ты же знаешь.

— Хочешь заниматься музыкой будешь есть мясо!

— Пап, это все равно, что сменить пол или танцевать балет в твоём возрасте.

— Разговорчики отставить. Она еще что-то про мой возраст размышляет, — обиженно произнес он. — Я сказал сесть за стол и есть.

Я неохотно взяла вилку и начала ковыряться в тарелке.

— Овсяная каша хоть есть? — спросила и посмотрела на него печальными глазами.

— Есть. Ещё раз увижу тебя с этим американцем — пеняй на себя, — он наставил на меня указательный палец.

— А что если я хочу заниматься музыкой?

— Занимайся сколько угодно. Только без этого засранца.

— Он не такой, — встала из-за стола. Аппетита не было совсем.

— Ты мне ещё поговори! Кем ты хочешь стать? Певичкой в баре или выступать на свадьбах?

Не хотела его слушать. Он говорил слишком обидные вещи.

Снова убежала в комнату и закрылась на все замки. Впервые не пошла в школу. У меня начался озноб. Кажется, температура была слишком высокой.

В окно моей комнаты постучали. Я высунула голову из-под одеяла и не поняла, что происходило. Кто мог стучать? В окно моей комнаты? Или это так выглядит горячка? Стук усиливался и мне не казалось. Включила свет, села на кровати и просунула ноги в тапочки. Настороженно посмотрела по сторонам. Похоже, чей-то кулак тарабанил по стеклу моего окна. Может отец забыл ключи и хочет попросить, что я сбросила связку через форточку? Бред какой-то, но больше ничего другое в голову не приходило. Я посмотрела на настенные часы. Нет, отец не мог прийти так рано.

Я медленно, почти на цыпочках подошла к окну и отодвинула шторку. Из темноты на меня смотрело довольное лицо Джексона.

Открыла окно, и холодный ветер нагло ворвался в окно. Я задрожала еще больше, зубы стучали, глаза слезились.

— Ты? Ты что тут делаешь?

— Волкова ты совсем офонарела? Почему тебя не было ни в школе, ни на тренировке?

— Я заболела

— А позвонить?

Я огляделась по сторонам и тихо сказала:

— Залезай.

Не знала почему я это сказала. Но стоять напротив открытого окна было невыносимо холодно.

Он ловко запрыгнул и попал ко мне в комнату.

Мы стояли друг напротив друга и молчали. Тишина стояла такая, слышно, как тикали стрелки часов. Отца не будет ещё как минимум часа два. Эта мысль тоже не выходила у меня из головы. Может поэтому я сказала ему: «залезай». Был отец дома, моя решительность нервно дрожала в углу.

Джек дотронулся ладонью до моего лба. Большой, прохладной ладонью. С сильными, немного шершавыми пальцами. Я знала почему шершавыми, ведь он так много играл на гитаре.

— Так у тебя температура.

— Правда? — я поднялась на цыпочки.

Я совсем не ожидала, но теперь его губы коснулись моего лба. У него были такие холодные, но приятные губы, как сливочный пломбир. На секунду мне показалось, что мне стало даже легче.

— Иди в кровать, где у тебя аптечка? — сказал он командным голосом, как говорил мой отец.

— Там, — я указала рукой на шкаф.

— Если температура не спадет, придется вызвать скорую помощь.

— Не надо скорой.

— Все пройдет. Как говорила моя бабуля: до свадьбы заживет.

Я села на кровать и задрожала еще сильнее. Обхватила себя руками, но все равно казалось дрожь сковывала все мое тело.

— Ложись в постель и не вставай, — продолжал командовать он. — Я все сделаю все сам. Может понадобиться уксус.

— Зачем уксус? — прилегла на край кровати, пока Джек перебирал аптечку.

— Чтобы быстро температуру сбить. Разводишь с водой, мочишь простынь и обматываешь все тело. Сначала будет холодно, но это лучше чем температура выше сорока.

— Где ты… Где ты всему научился?

— Талантливый человек — талантлив во всем, — он подмигнул мне, сжимая в руках упаковку жаропонижающих.

Температура спала, после того, как Джексон дал таблетку аспирина. Так что обошлось без скорой и уксуса. А еще он сделал чай с лимоном. Сходил сам на кухню, вскипятил чайник. Я переживала, чтобы на кухне было прибрано. Но Джексон чувствовал себя, как дома.

Дальше когда градусник показал тридцать семь и два мы смотрели фильм, ели бутеры с арахисовым маслом и обсуждали выступление в Альбионе.

Оказалось, ролик с нашим выступлением попал в интернет и набрал кучу просмотров.

— Всем понравилось, прикидываешь. — Я же говорил, что с пианисткой дело пойдет круче.

Я кивнула и сделала еще глоток теплого чая.

Не смотря на то, что температура спала, чувствовала себя паршиво. Сжимала в руке край одеяла, которое Джек накинул мне на плечи и не знала, как ему об этом сказать.

— Джексон, мне нужно тебе кое-что рассказать. Очень важное, понимаешь? — Я встала с дивана. Одеяло спало с моих плеч.

Джексон подошел ко мне ближе и легко провел рукой по моим волосам. Его глаза застыли, как пауки над прозрачной паутиной, губы сжались в одну линию. Нет, он не улыбался. Его лицо было серьезным и все равно красивым.

Я сложила руки на его упругой груди.

— Понимаешь… Моя мама, — я опустила взгляд в пол.

— Я все знаю волночок. Все знаю, — тихо сказал он и прижал меня сильнее к себе.

— Как? Ты все знал? Почему ты молчал? — я не скрывала удивления.

— Ты ее фотку хранишь в книге. Совсем недавно узнал, перед выступлением, когда ты мне лабораторку дала перекатать. Узнал бы позже, все было по-другому. — Джексон потянулся к моим волосам, заправил выпавший локон за ухо, слегка задев ладонью мочку уха. Я нервно сглотнула, чувствуя, как его руки перестали быть холодными.

— По-другому?

— Слушай, давай картошки фри закажем? — он явно не хочет форсировать эту тему. — Твои бутерброды ни фига не вставили. А ещё лучше пиццу. Четыре сыра. Тебе веганскую можно или с ананасом.

— Окей, — я пожала плечами.

— Потом ужастик врубим. Вышел классный кинчик «Возрождение земли», недавно в мультиплекс показывали.

Меня продолжало удивлять его спокойствие. Я нервничала, из-за мамы из-за отца. Тем более он должен скоро прийти с работы. Представляю его лицо, когда он вернётся домой и увидит, как на нашем диване Джексон ест пиццу, закинув ноги на журнальный столик. Боюсь Джек вылетит с того же самого окна, в которое и влез.

— Джексон, ты …

— Лан, сам закажу. У тебя наверное и приложухи нет. А ты завтра в больничку сгоняй. Пусть тебе доктор пилюли пропишет, то как бы одним Альбионом не отделаешься. Выступления продолжаются.

Теперь я не знала, что говорить отцу. Он мне сказал четкое и ясное «нет». Я написала ему ближе к десяти. К удивлению он ответил быстро. Домой обещал приехать к одиннадцати, очень голодный и уставший. Написала, что дома его ждет пицца, в ответ куча позитивных смайлов.

Мы сидели на диване, ели пиццу и смотрели фильм про зомби. Если честно я не поклонник такого жанра, но фильм понравился. Я напряженно смотрела в экран и в какой-то момент даже схватила за руку Джексона. Просто его рука была так рядом. После чего он меня обнял, стало так уютно на его плече.

Я не думала в этот момент ни о чем. Мама, папа, Лебедева, Катя и температура. Ещё никогда я не чувствовала себя так хорошо. Озноб прошел, зубы перестали стучать. Все же как хорошо, что я заболела, а Джек влез в мое окно.

Я три дня проболела и меня не покидало ощущение, что я пропустила целую вечность. Но в школе все было как обычно. Алгебра, физика, сочинение по русскому языку.

На большой перемене встретилась с Лебедевой и Катей. Они стояли возле кабинета биологии и осуждающе смотрели на меня.

Первая заговорила Лебедева.

— Ну как? Передала записку Джексону?

Послышался тихий смешок. Кажется, это пискнула Катя, прикрывая рот ладошкой. Эх, Катя, Катя, ты наверное еще не знаешь, что усидеть на двух стульях сложнее всего.

От ее вопроса и пристального, лисьего взгляда, хотелось забиться в самый дальний угол. Даже если бы я сейчас ответила, то получилась что-то несвязное. Буквы посыпались, перемешались, как бабуля перемешивала винегрет.

— Передала, — услышала позади себя голос Джексона и обернулась. Он стоял за моей спиной. Затем он подошёл ближе и положил руку мне на плечо. Я вздрогнула.

— Может, ты ещё ей встречаться предложишь? — Лебедева продолжала язвить.

— Если будет надо — предложу. А ты скоро своим ядом захлебнешься.

Лебедева сморщила нос, но больше ничего не ответила. Пошла вперёд, как фотомодель идет на каблуках по подиуму, Катя за ней хвостиком. В прошлой школе, таких как она называли «шошка». Точнее шестерка.

— Спасибо — я повернулась лицом к Джексону и легко улыбнулась. Перед глазами стоял тот самый вечер, когда он готовил чай, укрывал мои плечи теплым одеялом и поцеловал в лоб.

— Должен же я заботиться о сестренке, — шепнул мне на ухо, затем подмигнул со своей шикарной улыбкой и зашагал по длинному коридору.

Я для него сестрёнка… А он? Кто он для меня? Парень, которого я так хотела ненавидеть, в итоге из-этого ничего не получилось.

В последние два дня в школе мне нравилось. После того, как мы выступили в Альбионе отношение одноклассников немного выровнялось, несмотря на то, что Лебедева ставила жесткие рамки. Вчера ко мне подошла Кира, хорошо сложенная девчонка, она профессионально занималась теннисом и из-за постоянных тренировок ее часто не было в школе, но все же мы несколько раз пересекались на уроках физкультуры и она единственная, кто из девчонок не смеялся, когда мы сдавали кросс.

Кира хлопнула меня по плечу и сказала, что смотрела мое выступление в рутубе. После нее потянулись другие и увлеченно задавали вопросы:

— Как это играть в группе Джексона?

— Клево, — тихо отвечала, прятала глаза и краснела. Моя уверенность свернулась калачиком где-то в районе лопаток, хотя в этой ситуации можно было свободно расправить плечи.

— А волчонок оказался не совсем волчонком, а настоящей волчицей, — с широкой улыбкой говорила Мира. Мира высокая девчонка с красивыми волосами, они так вились, будто она сделала очень дорогую завивку. Мира редко высказывалась, в основном занимала нейтральную сторону. Одна из ее любимых фраз: «Мне фиолетово».

— Пришла, взяла и покорила. Учись Лебедева! — крикнула Кира. Кира высокая с очень сильными, накаченными ногами. Она постоянно хлопала меня по плечу, даже когда на физкультуре я прибежала самой последней. Тогда она сказала: «Надо подкачаться», эта ее простая фраза немного подбодрила.

Лебедева поджала губы, а потом своей королевской походкой демонстративно вышла из класса. Я посмотрела ей вслед. Даже если я смогу выиграть конкурс, стану известной во всем этом холодном, суровом городе, она все равно будет меня ненавидеть. Может все потому что видела во мне конкурентку.

Похоже, Лебедевой все это не нравилось. Лебедева постоянно привыкла быть в центре внимания, а здесь пришлось немного подвинуться. Ее теплое местечко под солнцем пытается занять кто-то другой, конечно она будет скалить свои белые зубы.

Мы сидели в кабинете музыки и Джексон рассказывал, что после классного выступления в Альбионе нас пригласили в «Бравл Старс».

— Шикардос! — крикнул Дэн хлопнул в ладоши.

— Это самый крутой клуб в городе, — Лео скрестил руки на груди.

Крутой… Я не знала, как сообщить Джексону, что мой отец поставил табу на музыке.

— Так что петляем с последнего урока. Занимаемся до полной катушки. Предстоит много работы.

Прогуливать уроки… Джек помешан на тренировках. Называется: вижу цель не вижу препятствий.

— Последний русский. Прогулять русский все равно что подписать приговор на годовой контрольной, — расстроенно произнес Лео.

— Значит подпишем, — Джек стоял на своем.

Дэн хлопнул ладонью по парте.

— Меня родаки пилят за двойки. Отец сказал, ещё раз пару принесу — на все лето к бабушке в огород на трудовые работы. Лучше в тюрьму. Ты мою бабку не знаешь. У нее же не огород, а трудовой концлагерь.

— Значит, поедешь к бабке, — категорично заявил Джек.

— Эй, волчонок, скажи ему! — воскликнул Дэн и внимательно посмотрел на меня.

Пожала плечами. Почему я? Что должна ему сказать? Спорить с ним бесполезно. Все равно, что биться головой об стену.

Я думала об отце. Даже когда парни вышли из класса — продолжала сидеть в классе и смотреть на пианино.

Смотрела, как загипнотизированная, пока не начали слезиться глаза и пока в класс не вошла учитель музыки.

— Женичка, почему ты не идешь домой?

Быстро вытерла слезы, встала из-за парты и закинула рюкзак на плечо.

— Оксана Рудольфовна, извините, ухожу.

— Ты плачешь? — она склонила голову.

— Все нормально, просто линзы…

Стуча своими маленькими каблучками по полу, она подошла к двери и закрыла ее. Мы остались одни в пустом классе.

— Милая Женичка, я давно работаю в школе, мой педагогический опыт подсказывает, что это не линзы.

Слезы покатились ещё сильнее. Какая же я плакса. Чуть что сразу в слезы. Да, она права. Это не линзы. Это та самая безысходность, от которой хочется сдохнуть. Наверное мне даже лучше будет у бабушки Лео в этом как он выразился: «концлагере», чем ослушаться отца. Он военный. Он даже обычным кухонным ножом орудует не как все. Для него морковка — это цель, обычный ножик — средство достижение цели.

Не хотела об этом говорить, но эта фраза вырвалась у меня:

— Папа…, папа не разрешает заниматься мне музыкой. Он считает, что это все не серьезно. Я играю в группе, у нас скоро ещё одно выступление.

— Ты можешь дать мне его телефон?

— Телефон? — снова смахнула волосы и посмотрела на ее хорошо уложенные волосы. Всегда при встрече с ней я удивлялась, как она их так аккуратно заплетала.

— Да, номер телефона, — подтвердила она.

Я не спрашивала зачем. Просто вырвала лист из середины тетради и быстро нацарапала на листке в клеточку папин телефон. Я знала его наизусть.

— Позвоню и объясню ситуацию. Музыка тебе нужна, хотя бы потому что у тебя очень хорошо получается. Получалось бы ещё лучше, если бы ты больше занималась.

Я нервно сглотнула.

— Правда? — слезы перестали катиться по щекам.

Она легко улыбнулась. Так по-доброму и искренне.

— Конечно правда, — ее голос прозвучал убедительно, у меня сразу отпали сомнения.

— Спасибо, даже не знаю, как вас благодарить.

Когда вышла на улицу постоянно думала о ее словах. Позвонила или нет? Так переживала, мое сердце уходило в пятки, особенно когда переступила порог собственного дома.

Мне хотелось хоть немного пострадать. Исполнить какую-нибудь слезоточивую серенаду, смотреть в окно, как с почерневших деревьев падали желтые листья и может тогда мне стало легче. Папа, Джексон, встреча с мамой, от которой сложно до сих пор отойти. Кажется, это какой-то страшный сон, осталось лишь проснуться, все же не зря мне не понравился этот город. Но если честно очень хотелось поговорить с мамой. Я бы ей столько рассказала! Как по математике решила сложное уравнение, как меня похвалила учительница по биологии. А еще про выступление в Альбионе. Хотя она скорей всего видела. Джексон как-то говорил, что она никогда не присутствовала на его выступлениях, но иногда просматривала ролики. Ведь я думала, что она так далеко, за океаном, а оказалось, она так близко со мной. Почти на соседней улице.

— Учительница твоя звонила. Сказала, что у тебя талант. Просила с тобой дополнительно позаниматься, — сказал отец, когда я прошла на кухню.

Он встал из-за стола, вышел в коридор и снял куртку с вешалки.

— Смотри, я за тобой слежу, — он наставил указательный палец. Взгляд у него такой суровый, будто перед ним снова стояла рота провинившихся солдат. Все так налажали, теперь предстоят исравительные работы.

Дверь скрипнула, он вышел во двор. Я тяжело вздохнула, опустив плечи. Какое-то время смотрела в пол, думая о всякой ерунде. Почему мы с отцом не завели кота или собаку? Ах, да! Из-за частых переездов, так говорил отец. Хотя я не видела ничего плохого в том, чтобы домашнему питомцу путешествовать вместе с нами.

Как же сложно… Почему отцу так сложно понять, что я хочу заниматься музыкой? Хочу играть в группе Джексона, а он даже слышать об этом не хочет, не смотря на то, что мы выступили хорошо.

Когда я почистила зубы, легла в кровать, тут же подумала о Джексоне. Мне хотелось заболеть снова, хотелось, чтобы он снова влез в мое окно и мы вместе смотрели жутко страшный фильм. Это чувство переполняло, ломая все стереотипы. Забыть, не думать, стереть. Не понимала как это возможно если я сначала встречу его в школе, затем на тренировке, а после он проведет меня домой.

На самом деле наш план с Ольгой Рудольфовной провалился, бы если не дополнительные занятия. После уроков у меня оставался час до тренировки и я проводила его в кабинете музыки. Затем я ехала в Парус. Точнее теперь Джексон подвозил меня на своем мотоцикле и это почти видел весь класс.

— Учись Лебедева! Смотри Лебедева! — слова Киры бумерангом летели в ее адрес.

— А ты смотри, чтобы на тебя случайно не свалилось на голову ведро с краской. Не отмоешься Волкова! Не отмоешься…, - Лебедева пыталась язвить, но после того, как ей Кира сказала, что ее рейтинг скатился ниже плинтуса Лебедевой неделю не было в школе. Возможно это и хорошо, что она взяла перерыв, но если честно я не ожидала, что так получится.

Вчера после уроков меня оставила Ирина Викторовна. Она очень интересовалась передала ли я записку Джексону, как она и просила. Я быстро моргала, сжимая в руках простой карандаш, не зная что ей ответить.

— Понимаете Ирина Викторовна…

— Она ее не передала, — в классе неожиданно появилась Катя. Хотя в последнее время она всегда появлялась в самый неподходящий момент. Конечно, врать нашему классному руководителю не собиралась. Но подобрать нужные слова — было сложно. А еще и Катюша подливала масло в огонь.

— Так что произошло? — Ирина Викторовна сидела за своим письменным столом и вопросительно смотрела на меня.

— Она ее потеряла, — отозвалась Катя.

— Катерина, я сейчас не с тобой разговариваю. Будь любезна не встревай в разговор и выйди из класса.

— Ирина Викторовна, просто хотела сказать…

— Я разберусь сама. Иди.

Катя ушла опустив голову вниз, волоча за собой сумку со сменной обувью. Похоже ее настроение резко сменилось на негативное. Позитивный смайл превратился в негативного. Такого фиолетового с черными рожками. Я продолжала молчать. Ирина Викторовна взяла меня за руку и сказала, что у меня синяки под глазами. Похоже со всей этой суетой я совсем не высыпаюсь.

— Ты не высыпаешься?

— Нет, все хорошо.

— Все же я так не думаю, — она отрицательно закачала головой.

В какой-то степени она права. Я старалась много тренироваться, делать уроки, но если честно на уроки оставалось все меньше и меньше времени. Мое стремление к учебе не угасало, просто теперь мои мысли заполнял Джексон и музыка.

Но я действительно не чувствовала усталости, потому что каждая репетиция приносила свои плоды. Стало лучше получаться, гаммы и экзерсисы звучали чисто. У меня появилась уверенность, что я могу сыграть сложное произведение. Настолько сложное, что еще недавно мне не хватало смелости об этом даже думать.

За короткое время я многому научилась. Мне нельзя было сдаваться. Мне нужно идти только вперёд. Так учила меня бабушка, хотя на самом деле нервы были на пределе и синяки под глазами… Да, теперь они ещё долго не исчезнут.

Все ждали осенних каникул, мы с Джексоном строили планы. Он составлял график и по сути пришлось бы сутками пропадать бы на базе.

Меня это устраивало, но вот моего отца не очень. Спасало то, что в последнее время он пропадал на работе. Отец приходил расстроенный, уставший, к сожалению мне приходилось пользоваться этим.

— Это очень хорошо, что ты так быстро влилась в коллектив и успеваешь по всем урокам, — продолжила Ирина Викторовна. — А на счёт записки, нужно было сразу подойти и все рассказать.

— Извините. Мне очень жаль, что так вышло.

Она улыбнулась и сказала, что я должна больше высыпаться.

В среду, на дополнительном занятии с Оксаной Рудольфовной я совсем не ожидала увидеть отца. В школу он приходил крайне редко, причин для этого не было. Сегодня он меня удивил. Он стоял на пороге кабинета музыки в своем военном костюме и берцах, начисленных до зеркального блеска.

При виде его Оксана Рудольфовна приспустила очки, отец замер на пороге. Они смотрели друг другу в глаза и молчали. В один момент мне показалось, что тут явно кто-то лишний. Этот кто-то именно я.

— Здравствуйте, — сказала она и отложила в сторону нотные тетради.

— Здрасте, здрасте.

— Я за Женей, — он замялся.

— А Женичка ещё занимается.

— Ясно, — хотел ее пораньше сегодня забрать.

Меня? Пораньше? Я удивлённо смотрела на отца, быстро хлопая ресницами, когда он не сводил взгляда с Оксаны Рудольфовны.

— Вы знали, что Женя подала заявку на участие в международном конкурсе? Теперь ей нужно тренироваться как минимум шесть часов в день.

— Конкурс? Что даёт этот конкурс?

— Даже обычное участие для Женички дает очень многое. Тем более если она хочет связать свою жизнь с музыкой.

— Да, она что-то говорила, — он почесал затылок и подошёл ближе к ней.

— Женичка ты пока можешь сделать перерыв, а мы поговорим с твоим папой.

Я кивнула. И незаметно вышла из кабинета.

С Джексоном мы столкнулись в коридоре. У второй смены шли уроки, стояла мертвая тишина, которую прерывал наш шёпот. Он схватил меня за руку и скомандовал:

— Бежим!

Я побежала за ним вниз по лестнице, он крепко сжимал мою ладонь. Едва успев забрать куртку из гардероба, мы выбежали на улицу.

Мы бежали по лужам, косой дождь хлестал по лицу. Не смотря на то, что погода была ужасной — настроение супер.

Мы спрятались под козырьком магазина, который недалеко от школы. Именно сюда Джексон ходил за чипсами, колой, жвачками. Теперь он стоял так близко и смотрел на меня.

— Ты вся промокла, — сказал он.

— Ага, — ответила на выдохе, чувствуя, как с моих волос стекает дождевая вода. Наверное, это мой самый безумный поступок, который я совершала. Мой отец там, в кабинете Оксаны Рудольфовны, а я здесь, держу за руку Джексона.

Он крепко обнял меня, а потом сорвал с моих губ поцелуй. Я совсем не ожидала этого. Поэтому все, что успела сделать — это расставить руки в стороны и закрыть глаза.

Он целовал меня… Целовал! Я все дальше уходила от реальности. Казалось, не чувствовала ничего. Ни как дрожали мои губы, ни как по телу проносились нервные импульсы. Был только он, я и оглушающий шум дождя.

Все что происходило со мной уходило на второй план. Отец, мама и даже неудобные линзы, к которым я изо всех сил стараюсь привыкнуть.

— Джексон…, - тихо сказала, когда он меня отпустил. Казалось, что я задыхалась от волнения. От этого поцелуя у меня затряслись коленки, и земля ушла из-под ног.

— Что? — он не сводил своих голубых глаз с меня.

— Твой капюшон, — поток воды полился ему за шиворот.

— Фигня.

— Погнали в кино, на последние ряды?

— Не могу, у меня отец…

— Так скажи ему, что со мной пойдешь.

— Тоже не могу.

Джексона это задело. Он отпустил мою руку и сделал шаг назад.

— Окей. Тогда встретимся на репетиции.

Я продолжала стоять на месте и смотреть ему вслед.

Я продолжала стоять как окаменелая в бодрящей, осенней сырости и смотреть на мокрый асфальт.

Фигура Джексона давно скрылась за поворотом, а я до сих пор не могла прийти в себя. Что это было? Зачем? Но в тот момент, мне было это так необходимо, что я просто отдалась воле чувств.

Из магазина вышла рыжеволосая продавщица и грубым голосом сказала:

— Тоже мне, нашли место.

Она все видела… От этой мысли мое лицо залилось краской. Мне никогда не ставили двойки, создалось ощущение, что ее только что поставили. Я достала из кармана наушники, включила трек Джексона и медленным шагом направилась к школе. Противный дождь еще накрапывал. Все мои проблемы казались ерундой по сравнению с тем, что произошло сегодня. Он меня поцеловал. Взял и поцеловал! Ещё минуту назад за моей спиной выросли крылья, в сердце пела весна, не смотря на дождливую осень. Но я понимала, что все это неправильно. Отец всегда будет против, поэтому стоило спуститься с зефирных облаков на землю. Лучше уйти с головой в музыку, чтобы не думать обо всем этом.

Прибавила шаг и подумала о том, что больше всего на свете мне хотелось вернуть маму. Это желание нарастало, потому что теперь я знала, что она рядом.

Когда зашла в класс отца уже не было. Оксана Рудольфовна сказала, что он уехал пять минут назад. А потом с лёгкой улыбкой добавила:

— У тебя очень хороший отец.

Просто прекрасный. Заставлял есть мясо и запрещал заниматься музыкой. По его мнению музыка — это все не серьезно. А так отец у меня клёвый только целыми днями пропадает на работе, можно делать все что хочешь. Устраивать вечеринку или заниматься допоздна на базе, а потом в одежде ложиться в постель, накрывшись с головой одеялом, типа я так давно сплю, только пижаму не успела надеть. А ещё не отдышалась, пока бежала по опустевшим улицам домой.

Этой ночью мне не спалось. Я вертелась в кровати, куталась в одеяло, обнимала подушку, но заснула только под утро. Понимала, что Джексон для меня что-то значил. Нет, не что-то… Он заполнял все камеры моего сердца. Дело не в поцелуе, даже толком понять не могла в чем тут дело и почему меня так сильно тянуло к нему.

Наверное, нужно взять тайм-аут и попытаться держатся от него на расстоянии. Может все пройдет? Ведь сначала мне показался другим. Эта его дерзость… Сейчас мне нравилось в нем все.

На следующий день после репетиции сразу убежала домой. Джек разговаривал с Лео, я пользуясь моментом незаметно покинула Парус и направилась на остановку. Последний автобус должен приехать через минуту, так и произошло. Села на последнее сиденье, прижав к груди рюкзак. Из пассажиров только я и пожилая бабулька. Даже интересно, куда она поздно ехала или откуда? Неважно, все неважно.

Повернула голову к окну. Уже темно, изредка мелькали фонари и яркие витрины закрытых магазинов. Послышался оглушающий рев мотоцикла. Не хотелось думать о том, что где-то рядом Джексон.

Следующая наша встреча состоялась в школьной столовой. Когда он заходил — я выходила. Быстро побежала вверх по лестнице, не потому что прозвенел звонок, а потому что мне казалось, что он на меня смотрел.

Но он догнал меня возле кабинета химии, когда Власов тащил в класс лабораторные приборы для охлаждения. Джексон перегородил мне путь, уперший своей сильной рукой в стену.

Я боялась смотреть в его голубые глаза. Прижала руки к груди и отвела взгляд в сторону.

— И долго ты будешь бегать?

— Я?

— Нет, блин я.

— С чего ты взял? — не знала, как уйти от ответа. Он сам все прекрасно понимал, почему тогда так требовательно со мной разговаривал.

— С потолка.

Я промолчала. Но сердце билось так сильно, что возможно его бой был слышен в соседнем классе.

— Лан, окей, потом поговорим.

Он зашел в класс. А я до сих пор так явственно помнила вкус его поцелуя.

Жить музыкой, чувствовать ее каждую минуту. Когда в ленте тик-тока только рояль и игра на рояле. Слушать Шопена, Рахманинова. Когда завтракаешь, обедаешь, ужинаешь только с музыкой. Когда в одном ухе всегда торчал наушник. Когда чувствуешь каждую ноту, когда хочешь ее прочувствовать. Музыка необходима, как глоток чистого воздуха, как чистая, прохладная вода, когда пьёшь и не можешь напиться. Это уже часть твоей жизни, нет даже не часть. Музыка и есть твоя жизнь.

Как объяснить это отцу — не понимала. Похоже все мои старания бесполезны. Все равно что разговаривать со стенкой. У отца лицо каменное, хотя он сегодня принарядился. Белая рубашечка, стойкий парфюм, аромат которого витал в каждой комнате куда он заглядывал.

— Ты не знаешь, когда у Оксаны Рудольфовны заканчиваются уроки?

Я округлила глаза. Ничего себе. На мгновение не узнала отца. Интересно, что его больше волнует музыка или учительница музыки.

— Почему спрашиваешь? — задала отцу встречный вопрос.

— Если я спрашиваю, значит надо.

— Хорошо, спрошу и скину тебе смс.

— Буду ждать, — отец улыбнулся, его глаза поблескивали.

— Ты сегодня выходной? — задавала этот вопрос не просто так. Сегодня репетиция в Парусе, а значит буду поздно.

— Выходной, — он подошёл к холодильнику, открыл дверцу и почесал затылок.

Я села за стол и начала тарабанить пальцами по столу. Избавиться от отца… Как в крутом триллере. Ещё раз оценила его прикид. Отец в белой рубашке, накрахмаленный воротник и этот стойкий запах парфюма сбивал меня с мыслей. Все же отец умел за собой следить. И почему он до сих пор одинок? Мама ушла, а он так и не нашел себе вторую половинку. Безусловно, мне никто не заменит маму, но я видела, как отцу тяжело. Все же он старался создать мне комфортные условия. Разрывался между мной и работой, даже сейчас он пытается оградить от неприятностей. Да, для него Джексон и все, что с ним связано — неприятность.

Отец смотрелся в зеркало, причесывал свои три волосины и мне показалось, что он собрался на свидание. На само деле для отца был все один праздник — девятое мая. Он к Новому году так не готовился, как к дню Победы. Сейчас он также при параде. Приятно смотреть, как он разглядывает с себя со всех сторон, даже пытается втянуть живот.

А когда я узнала расписание уроков, то мои предположения подтвердились.

Папа должен заехать в школу и нет, не ко мне. К моей учительнице по музыке. Ему нужно обсудить с ней важный вопрос.

После этой новости я почти влетела в кабинет, где была Оксана Рудольфовна. Она перевела взгляд на меня, приспустив очки:

— Что случилось Женичка?

— Понимаете, тут такое дело…, - я кратко объяснила ситуацию. На самом деле рада, что все так складывалось, после того как ушла мама, папу интересовала только работа.

— Ты понимаешь, о чем ты говоришь? — она даже привстала со своего места.

Я кивнула, но уже трижды пожалела о своих словах. Прикусила язык, вспоминая простую пословицу: «молчание — золото».

— Мне кажется, что он хочет пригласить вас поужинать, У меня репетиция в Парусе. Обычно мы заканчиваем в восемь, но бывает задерживаемся до десяти, — выкручивались как могла, понимая, что это все не правильно.

— На вечер у меня другие планы. Я согласилась тебе помочь, но теперь это переходит все границы.

— Извините, вы правы. Это слишком. Заставлять вас ужинать с моим отцом, чтобы мне заниматься музыкой. Ещё раз прошу прощения. Это действительно перебор, — медленно пошла к двери. Кажется, я заигралась. Отец сказал нет, значит — нет. «Прощай Парус. Прощай…», — маленькая слезинка покатилась по щеке. Ноги заплетались, коридор казался ещё длиннее. Идти не хотелось совсем. Тот самый момент, когда Кира говорила: «все фиолетово».

Оксана Рудольфовна окликнула меня, когда я была уже в конце коридора:

— Хорошо Волкова! Но чтобы в восемь была дома! Чтобы ровно в восемь!

Улыбка озарила мое лицо. И в припрыжку побежала на урок. Какое же это счастье! Какое это счастье, что она согласилась.

В Парусе все как обычно. Оглушающие басы, акустика и много-много музыки. Мне нравилась атмосфера, здесь чувствовала себя как дома. Все когда-то незнакомые вещи стали для меня привычными, может все потому что я пропадала здесь сутками на пролет.

Мы с парнями сегодня заказывали пиццу, затем Лео бегал в ближайший ларек за выпечкой и принес огромную сырную лепешку. Мы играли, ели, болтали и не замечали, как время летит вперед.

Лишь изредка смотрела на часы, особенно волнительно когда маленькая стрелка перешагнула ближе к восьмёрке.

— Мы закругляемся — раздался грозный голос Джексона. — А ты волчонок останься, — Джексон указал на меня пальцем.

Хотела незаметно сбежать, как делала это в последнее время. Но сегодня внимательность Джексона сыграла на опережение.

Дэн присвистнул, Лео подмигнул.

— Намечается романтик, — пошутил Дэн.

— Свиданка в Парусе, — поддержал Лео.

— Заглохните оба, — раздался грубый голос Джексона.

И они замолчали. Всего одно его слово и ирония сошла с их лиц.

Худые спины, одна за другой скрылись за дверью. Наступила непривычная для Паруса тишина. Обычно здесь раздаются басы, рвутся струны гитары.

— Что-то случилось? — робко спросила я и снова взглянула на часы. Данная ситуация напоминала мне, сказку Золушка. Вот он прекрасный принц, но как только стрелки часов пробьют полночь моя карета превратиться в тыкву. Точнее отец или запрет меня в доме или придумает наказание похуже. Например, заберёт у меня телефон, плеер и музыку я буду слушать только по радио.

Джексон не спешил. Он стоял в метре от меня, я смущенно смотрела на него. Свой растянутый коричневый свитер хотелось растянуть еще больше, до самых коленок.

— Мне домой нужно.

— Думал, тебе нужна музыка.

— Нужна.

— Сегодня неплохо отыграли. Кстати, зачем тебе конкурс?

Похоже, Джексон жил по принципу кто владеет информацией владеет миром. Он всегда в курсе всех событий. Даже представить сложно, как это у него получается.

— Если я выиграю отец разрешит заниматься музыкой.

— Так он против? Это все из за твоей матухи. Она всех достала.

— Прошу не говори о ней так.

— Если по чеснаку я бы ей яда подлил в чай. Ты на нее совсем не похожа. Не понимаю, как она могла быть твоей матерью.

Быть… Это слово, как удар током. Она до сих пор моя мама, не смотря на все, что происходит вокруг. Да, она не интересовалось моей жизнью, всегда занималось своей. Она сейчас в доме Джексона она знала, что я так близко, но не пыталась со мной поговорить. Будто мы совсем чужие, будто она навсегда вычеркнула меня из своей памяти. Сначала я думала, что она так далеко, за океаном, поэтому не может позвонить, написать и даже поздравить с днем рождения. Сейчас эта отмазка совершенно не работала, от чего еще хуже.

— На самом деле она очень хорошая, просто ты ее не знаешь.

— И не хочу знать!

— Ты знал, что она классно играет в покер и обожает слушать пластинки индастриэл.

— Да плевать я хотел, что она там любит.

Я понимала, что наш разговор заходил в тупик и перестала развивать эту тему.

— Мне нужно идти.

Он осторожно указательным пальцем дотронулся до родинки на моей шее и посмотрел с такой грустью…. Я хотела увернуться, но что-то меня остановило. Возможно, его взгляд не разрешил мне это сделать. А возможно я просто растерялась. В этот момент Джексон показался мне другим. Настоящим, добрым, понимающим, с удивительно красивыми голубыми глазами. Я дотронулась до его сильной, мускулистой руки. Я слышала, как он дышит. Как поднимается и опускается его грудь.

Джексон с нежностью прикоснулся ко мне. Мое хрупкое тело совершенно не слушалось. Мы приблизились к друг другу настолько близко насколько это возможно, я стояла на цыпочках, но мои ноги словно оторвались от земли. Вот он свободный полет, когда закрываешь глаза и не слышишь, как в оглушающей тишине тикали стрелки часов.

А дальше раздалась мелодия на его мобильном и он отошел в сторону. Джексон ответил на звонок, сказал пару колких фраз, я даже не поняла каких, а потом снова вернулся ко мне. Взял за руку и своим обычным тоном сказал:

— Поехали, я тебя отвезу.

Сложно смотреть на часы. Даже думать не хочется, что ждет меня дома. Меня затрясло от мысли, что отец уже вернулся домой. Чувствовала себя преступницей, тайно прокрадывающейся в свой дом.

— Хорошо, спасибо.

— Не нужно говорить спасибо.

— Так нельзя Джек.

Он повернулся ко мне своей широкой спиной, подошел к дивану и начал собирать вещи в рюкзак.

— Как нельзя? — он спрашивал и не оборачивался. Казалось, что с этим вопросом он обращался не ко мне. К гитаре, роялю, к стенам с хорошей звукоизоляцией, к кому угодно, только не ко мне.

— Вот так, — я развела руками и уже пожалела, что заговорила об этом. Но если честно, меня беспокоил этот вопрос. А Джексон уходил от ответа. Я понимала, что мне все сложнее и сложнее без него, но чем дальше в лес, тем больше дров.

Лишь когда мы вышли на улицу и холодный ветер ударил в лицо, Джек продолжил говорить на эту тему:

Знаешь, ты не похожа на обычных девчонок. Ты не носишь всяких там фенечек из бисера, розовых заколочек, не любишь котиков, не шастаешь по клубам, ты помешана на музыке, что готова вывернутся наизнанку, лишь бы ей заниматься, а еще ты не ешь мяса. Тебя будет легче прокормить, — он положил руку мне на плечи. — Так что погнали, тебя уже предки заждались.

— Почему ты спрашивал на счет конкурса? — я задала этот вопрос, когда мы вышли на улицу и Джексон протянул мне шлем.

— Потому что ты можешь выиграть и времени на Парус у тебя не останется. А я хочу проводить с тобой сутки на пролет.

«Я тоже этого хочу», — но свой ответ не озвучила. Мне казалось, что Джексон об этом знал.

Я тихо зашла в темный коридор и тут же споткнулась на пустые банки. Раздался грохот. Черт! Хотела еще вчера вынести их в гараж и забыла. Привычная тишина в моем доме была нарушена. Я положила ключи на тумбочку, сняла ботинки и медленно прошла на кухню. Включила свет. Никого. Все было точно также, когда я уходила. Чайник на плите, чистые тарелки разложены на сушилке, тихо работал холодильник.

— Пап?

В ответ все та же привычная тишина. Значит, его еще нет дома и легкая улыбка озарила мое лицо.

Отец вернулся за полночь, крался на цыпочках, как в основном делала я, когда возвращалась от Джексона. Я еще не спала и слышала, как он споткнулся на те самые пустые банки, стоящие в коридоре. Два раза выругался, затем дверь скрипнула и он заглянул ко мне в комнату. Сделала вид, что спала. Но на самом деле спать мне мешали мысли о Джексоне.

Теперь казалось, что каждый жил своей жизнью. Я считала, что с моей стороны это плохо, так как это моя идея на счёт Оксаны Рудольфовны. Просто не подумала, что у отца будут так гореть глаза при виде обычной учительницы музыки. Да, Оксана Рудольфовна казалась мне обычной. Она не делала броский макияж, одежда у нее была скромной, волосы всегда туго заплетены в пучок на затылке, маникюр с ярким лаком отсутствовал. Если бы я встретила ее в толпе — прошла мимо. Хотя нет, в ней было что-то такое утонченное, милое, легкое это проглядывалось в разговоре с ней или когда она сидела и играла на пианино.

Теперь отец разрывался между работой, учительницей музыки и мною. Скорей всего я была где-то на третьем месте, но все же за завтраком он желал мне доброго утра, целовал в щеку, хлопал по плечу, задавая вопрос: «Как дела в школе Женька?».

Это говорило о том, что он в хорошем расположении духа. А самое главное ни слово о музыке, постоянных угроз типа: «Я не знаю, что я с тобой сделаю если узнаю, что ты шастаешь с этим американцем».

Кивала отцу в ответ и уже не представляла, как мне прожить без этого американца хотя бы день. Я пыталась его избегать, не думать о нем, понимала, что так нельзя, но сердце твердило обратное. Он нужен мне. Он и только он.

Ещё думала, что любовь приходит весной. Когда расцветают деревья, поют соловьи, когда в воздухе витает запах сирени, а я похоже влюбилась дождливой осенью. Когда кутаешься в вязаный плед, пьешь имбирный чай с медом и корицей, смотришь в окно, как падает с почерневших деревьев последний пожелтевший, кленовый листок.

В школе меня пересадили на первую парту. Во-первых, все у кого проблемы со зрением сажали на первые парты, во вторых Катя пожаловалась на меня, будто я у нее списываю. Хорошо, что в эту чушь никто не поверил. Возможно, ей нужно учиться врать правдоподобно. А вот с Лебедевой было посложнее, она продолжала ненавидеть меня.

Катя, Левицкая и Лебедева подобрали самый удачный момент, когда прозвенел звонок, я выходила из библиотеки. Они тут же окружили меня, не давая возможности пройти.

Я смотрела на них растерянными глазами, не понимая, что им нужно. Лица у них серьезные, настроенные недоброжелательно. Если говорить откровенно, то они даже не здоровались со мной. Прошли мимо с гордо поднятой головой, будто я пустое место, а ещё демонстративно смеялись, бросая в мою сторону косые взгляды.

Но никто не говорил, что будет легко. Новеньким всегда сложнее, чем остальным, я уже эту истину выучила с прошлого переезда.

— Ты замарашка Волкова. Ты только посмотри на свой свитер. У моей бабушки и то круче. Ты же плоская, как доска. Ты хоть в лифчик вату что ли набивай! — Лебедева говорила глупости, гадости, она говорила все то, чтобы меня унизить. — Джексон на тебя поспорил. Типа сможет раскрутить тебя на что-то большее. Другого объяснения здесь нет. Ты страшная и противная, как лягушка. Одним словом жаба. Волчонок жаба! Ха-ха-ха.

Я уже была готова расплакаться. Сжала ладони в кулаки и, стиснув зубы пыталась сдержать слезы. Главное не обращать внимания на ее слова. Она это все говорит специально.

— Да я ее сейчас по стенке размажу! — Левицкая схватила меня за все тот же растянутый свитер из которого я могла свободно выпрыгнуть, чтобы меня не размазали, но почему-то этого не сделала. Жуткий страх снова закрался в душу. Похоже, это худший сценарий который можно было представить. Трое против одного. Даже как-то не честно.

— Я слышала, как он называл ее сестрёнка, — ситуацию спасла Катя. Значит она постоянно подслушивает, но в этот раз это сыграло в мою пользу. Левицкая отпустила меня.

А это уже интересно, Лебедева скрестила руки на груди.

Так что ты лучше забейся в угол и сиди тихо иначе тебе придется искать другую школу. Вряд ли в этой протянешь до конца года. Сладкая жизнь тебе гарантирована, — ее обидные слова перешли в угрозы.

— Зачем? Почему? — едва выговорила.

— Потому что каждый должен знать свое место. Лучше тебе забиться в углу и молчать в тряпочку. Ты новенькая, ты никто. Что ты о себе вообще возомнила? Спустись с облаков на землю. Играть в группе Джексона! На твоем месте должна быть Аленка, поэтому ты уступишь свое место ей.

Левицкая снова схватила меня за свитер и посмотрела на меня красными от злости глазами.

Все же за свитер я очень переживала, это мой повседневный лук, который уже и так растянут до предела.

— Это невозможно.

— Если не уступишь — пеняй на себя!

Если честно не верила в угрозы Лебедевой, пока у Киры не пропал телефон. А потом этот телефон нашли в моем рюкзаке.

Нужно было видеть лицо Лебедевой, когда она доставала смартфон Киры из моего рюкзака. Вот она настоящая Стервелла, осталась только волосы покрасить в черно-белый цвет.

— Не знаю, как он там оказался…, - сделала шаг назад. Уперлась в холодную стену, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.

— Я вам говорила! А вы мне не верили! Она украла! Хорошо, что вовремя нашли, — твердо прозвучал ее голос.

Все столпились вокруг нее и смотрели на мобильный, который она крепко сжимала в ладошке. Блестело в серебре надкусанное яблоко на задней панели, светился экран оранжевым цветом. Я отрицательно качала головой, пытаясь оттолкнуть действительность, как можно дальше.

Похоже это последняя модель и стоит нереально дорого. Но дело даже не в этом. Дело в том, что я видела его впервые. Если бы можно было снять мои отпечатки пальцев… Ох, я совсем не о том думала.

Кира смотрела на меня печальными глазами, опустив руки по швам. В ее взгляде было столько отчаянья, казалось, только что кто-то без спроса съел ее любимый бутерброд с ветчиной и сочными листьями салата.

— Да, ты оказалась права, — Кира обратилась к Лебедевой. После чего забрала телефон из ее рук и вышла из класса.

Все остальные ещё пялились на меня минут пять, затем тоже разошлись по своим местам шушукаясь между собой. Одна Лебедева ещё долго смотрела на меня с такой злой и циничной улыбкой.

Если бы на этом мои неприятности закончились. Дело дошло до директора. Я выслушала десять нотаций от отца, даже к этому разговору подключилась Оксана Рудольфовна. Она с лёгкой тревогой спрашивала, как все произошло. Я ничего не могла ответить, лишь глаза застилали слезы.

Единственный кто не верил в эту ерунду это Джексон. После репетиции мы опять остались вдвоем в Парусе.

Он с уверенностью говорил, что Лебедева налажала.

— Вот увидишь, — он весело мне подмигнул. — Хотя все увидят.

— Она говорила, что ты на меня поспорил.

— Давай, продолжай им верить! Она уже один раз тебя подставила.

— Джексон я не знаю, — прикрыла лицо руками. — Мне хочется накрыться с головой одеялом и выключить во всех комнатах свет.

— Со мной?

— Шутишь? — я убрала руки от лица и взглянула на него.

— Почему шучу? Ты когда-нибудь целовалась в полной темноте, под одеялом?

— Джек, мне сейчас не до этого.

— Да ладно тебе…

Он выключил свет, горела лишь неоновая подсветка. Он сидел на диване, я положила голову на его плечо. Он проводил ладонью по моим волосам. В этот момент мне так нужна была его поддержка, просто необходима. Он единственный, кто верил мне.

— Я знаю, что ты этого не делала. Но ловушка была хорошей.

— А если дело дойдет до полиции?

— Не дойдет. Все прекрасно знают, что Лебедева точит на тебя зуб. Ты не понравилась ей всего по одной причине — ты лучше, чем она, — крепче сжал мою ладонь, а потом резко сменил тему. — Слышала новый альбом у Бекстриджи вышел? Мне понравился трек Зе энд.

— Хочется тишины, — ответила я и посмотрела в темный потолок.

— Среди шумного мира ты моя тишина, — сказал он и поцеловал меня в макушку.

— Красиво звучит, — я улыбнулась.

— Да, круто. Пишу новый текст для будущей песни.

— Это будет клёвая песня.

Джексон подскочил с дивана и быстрым шагом подошёл к гитаре. Он хорошо ориентировался в темноте, вот я со своими линзами, как-то не очень.

Наиграл несколько аккордов, я с воодушевлением слушала его. Его приятный голос с лёгкой хрипотцой, который доводил до мурашек.

— Музыка дает душу вселенной, крылья разуму, полет воображению и жизнь всему, — сказала я.

— Об этом сказал Платон, — подтвердил Джексон.

— А ты не только хорошо разбираешься в музыке.

— Ты во мне сомневалась?

— Ни на секунду…

— Хочешь попробовать сыграть?

— Я играю на рояле, — улыбка не сходила с моего лица. Еще недавно хотелось разреветься, а теперь я улыбалась. Не понимала, как так получалось. У Джексона все под полным контролем, даже мое настроение.

— Ты струсила? — теперь его голос прозвучал грубее.

— Ничего я не струсила.

Он вернулся и взял меня за руку усадил к себе на колени. На его коленях было намного удобней, чем на диване.

— Скажи Джек, что между нами происходит?

Он смотрел на меня безотрывно, а потом так легко ответил:

— Не знаю, как это называется. Но ты… Ты как моя вторая половина неба. В океане…, - он запустил свою руку в мои волосы, упёрся лбом об мой лоб. Затем сильно прижал к себе, его горячее дыхание обжигало мое ухо. Больше я ничего не чувствовала, кроме той теплоты и нежности, которая окутывала с головы до ног.

— Я сам не знаю почему не хочу от тебя уходить. Но я бы просидел с тобой вот так сутками напролет, — его приятный голос перешел на шепот.

— Не нужно сутки, нужно поужинать.

— Даже есть не хочется рядом с тобой, — его сильная ладонь продолжала скользить по моим волосам.

— Это тоже строчка из песни?

— Нет, это мои мысли. Но пиццу все же закажем. А еще предлагаю забить на все готовиться к следующему выступлению.

Забить на все… Все же с Джексоном у нас разные мнения. Забросить уроки я не могла, хотя бы потому что перед каникулами должно быть несколько контрольных, а я теперь так плотно занималась музыкой, что в тетрадях у меня скоро будут написаны не цифры и буквы, а последовательность звуков, начиная с ноты «до». Все же наша классная права — нужно хорошо высыпаться.

Еще прав Джексон, когда говорил, что Лебедева налажала. На следующий день в Ютубе выложили ролик, как она подкладывает телефон Киры ко мне в рюкзак. Говорили, что Лебедева расплакалась в кабинете директора и пообещала, что больше так не будет.

Мне все равно было стыдно. Я понимала, что ни в чем не виновата, но осталось очень нехорошее ощущение. А ещё все узнали из-за чего это произошло. В столовой Джексон подхватил меня на руки и пронес на руках почти до самого класса. Про наши отношения все узнали. В итоге можно сказать, что тайное всегда становится явным.

— Это очевидно, вы играете в одной группе. Учитесь в одной школе, вы видите друг друга чаще, чем родителей, стоит вам разлучится — он сразу про тебя забудет, — об этом говорила Катя, она единственная кто до сих пор настроен против меня.

Сегодня был необычный вечер. Мы ужинали с отцом за одним столом и молчали. Необычный, потому что в последнее время мы редко собираемся за одним столом.

Папа быстро жевал хлеб, который я купила в пекарне, пил томатный сок и наматывал на вилку длинные спагетти.

С мягким, ароматным, с поджаренной корочкой хлебом он ел все. Первое, второе — неважно. Хоть макароны, хоть гречневая каша. Если честно я не удивлялась, так как он часто рассказывал байки про голодуху на войне.

— Вкусно! — сказал он, когда его тарелка стала пустой.

— Спасибо, — я продолжала ковырять вилкой опустив глаза. Все же как ни крути, приятно слышать, когда папа меня хвалил. Он меня так за пятерки не хвалил, как за спагетти. Неужели это правда, когда бабушка говорила, что путь мужчины лежит через желудок? Моя мама готовила отвратно.

— Как дела в школе?

— Как обычно. Ничего нового, кроме того, как скоро каникулы.

— Ясно. Чем планируешь заниматься?

Пожала плечами.

— Как обычно. Музыкой.

— Как ты относишься к тому, чтобы я на ужин пригласил Оксану… Оксану Рудольфовну?

Она уже для него Оксана. Ее отчество он произнес так, словно ему пришлось в очередной раз надеть дырявый носок.

Конечно, я понимала, что мамино место пустовать вечно не будет. Я даже как-то думала об этом, но почему-то мне показалось, что это произойдет в далеком будущем, а может не произойдет вовсе.

Но все произошло так быстро и неожиданно. Совсем не готова видеть учительницу музыки в нашем доме. Она будет ходить по нашей кухне, мыть посуду, натирать ее до скрипа чистым, вафельным полотенцем. Заглядывать ко мне в комнату, восхищаться фикусом, возможно даже его поливать.

Нет-нет! Нам с отцом и так хорошо. Вдвоем. Зачем нам какая-то Оксана Рудольфовна, мы без мамы отлично справляемся.

Я промолчала, отец продолжал стоять на своем. Даже если бы я сказала «нет», он все равно поступил по-своему.

— Я приглашу ее завтра. Будь дома пораньше. И надень что-нибудь понаряднее. Постоянно ходишь в одном и том же.

— Ты обещал на этой неделе поехать на вещевой рынок за зимними сапогами, — я отодвинула тарелку в сторону.

— Мне не когда. Закажи, как ты заказываешь через интернет.

Первый с кем мне хотелось поделиться этой новостью — Джексон. К нам домой с визитом придет Оксана Рудольфовна. Придет и возможно останется навсегда.

Мы сидели на брусьях за школой, казалось срывался первый снег. Джексон расстегнул свою куртку и заключил меня в своих объятьях.

— Погнали в Парус. Надоело все, — сказал он.

— Еще два урока.

— Обществознание — это не урок.

— А история?

— Про Петра первого куча инфы, что там могут нового рассказать?

— Например, как происходила революция. Или как расстреляли семью Романовых? Кстати, это произошло в этом городе.

— Скукота… Хотя на счет Романовых, есть музей, хочешь сгоняем, если тебе так интересно.

— Хочу. А еще хочу тебе рассказать, что к нам на ужин придет Оксана Рудольфовна.

— Ни фига себе! — Джек присвистнул. — Конечно все это не весело, не смотря на то, что она клевая тетка.

— Почему не весело?

— Не тупи волчонок. Потому что родную мать никто не заменит.

Он легко поцеловал меня в щеку, я смотрела на его волосы, на которые быстро падали маленькие снежинки. Джексон такой красивый, каждый раз мне не верилось, что я в его объятьях.

Еще я постоянно считала дни. С какого момента мы начали встречаться. Из головы не выходил наш первый поцелуй, там возле магазина. Не совсем романтично все произошло, но для меня это был самый волшебный момент.

А про маму… Про маму он знал, как никто другой.

На урок истории я все же осталось. Джексон в этой теме меня не поддержал, сказал, что будет ждать на базе. Нужно отработать несколько моментов, затем можно сгонять в музей.

— Красавиц и чудовище. Где чудовище ты Волкова! — Лебедева прокричала эту фразу, когда я зашла в класс. Нет, все же она меня не оставит в покое.

— Смирись Лебедева, — ответила ей Кира.

— С чем смириться? С этой замарашкой? Возомнила себе, что она королева красоты. Эй, волчонок ты знаешь, что такое тушь или помада?

С юмором у Лебедевой было тоже не очень. Я молча села на свое место и стала готовиться к уроку.

Она подошла к моей парте, уперлась ладонями о деревянную поверхность и посмотрела на меня своими раскосыми глазами.

Я сжимала в руках карандаш. Сжимала так сильно, что еще немного и сломается его тонкий грифель.

От Лебедевой пахло карамелью. Ее волосы были так аккуратно подстрижены до мельчайшего миллиметра. Воротник белой блузки накрахмален, выглажен до основания. И ее тонкие пальцы с аккуратным маникюром, скорей всего сделанным в салоне приводил всех девчонок в восторг, в том числе и меня. Да, Лебедева права в одном — каждый получал то, чего заслуживал. Мы с Джексоном совершенно не подходили друг к другу. Мы из разных слоев этого вкусного торта, под названием общеобразовательная школа. Нас объединяло лишь одно — музыка. И даже тот факт, что моя мама — сейчас его мама блек на этом фоне.

— Хочешь по-честному? Давай за школой поговорим.

Все кто в классе притихли. Только звонкий голос одного из одноклассников донесся с последней парты:

— Ты ей что? Стрелку забиваешь?

— Отвалите все! Я сейчас с ней разговариваю.

— Ты спятила. У нее отец военный и встречается она с Джексоном. Он настолько крут, что его имя даже шёпотом нельзя произносить.

— Вот и посмотрим, — она сверкнула глазами и отошла в сторону.

Я тяжело вздохнула. Только этого мне еще не хватало.

Я собирала рюкзак, когда ко мне подошла Кира и сказала, что Лебедеву я должна «задвинуть», иначе она не отстанет, хоть директору, хоть самому президенту жалуйся. Теперь при всех я должна показать, что я сильнее ее не только внутренне, но и физически.

А по физкультуре у меня единственная четверка с таким жирным минусом и то потому что на свои карманные деньги покупала для физрука канцелярию, затем бегала не кросс со всем классом, а делать ксерокопию его документов. Похоже, пришло время ее исправлять. Но стоит лишь представить эту встречу за школой, как ноги становились ватными.

Да уж… Положение так себе. Если не приду все подумают, что я струсила, но на сам деле так и есть. Страх закрался в саму глубину сердца, еще так сильно ныло под ложечкой.

— Ты должна надрать ей задницу, — заявила Кира. — Волчонок, ты должна стать плохой девочкой. Покажи свой характер! Я уверена, он у тебя есть. Давай, покажи, как волки скалят зубы!

— Знаешь Кир, я конечно все понимаю, но я задолбалась второй месяц подряд доказывать что-либо. То Левицкая, то Лебедева. А дальше что?

— А дальше свадьба с Джексоном, — сказала она и громко рассмеялась.

Мне абсолютно не смешно. Стоит лишь узнать об наших отношениях отцу, нет уж лучше за школу к Лебедевой.

После уроков я спряталась в туалете, потому что мне нужно было спокойно дописать алгебру. Как оказалось это единственное спокойное место, так как меня постоянно доставали с расспросами.

Я поставила точку в линейном уравнении. Сложила учебники в рюкзак и направилась за школу. Представляла отца с боксерской грушей. Почему-то он всегда бил левой. Нужно будет обязательно поинтересоваться, что это за тактика такая.

Я стояла за школой в окружении одноклассников, чувствуя как дрожат мои колени. Я вглядывалась в их серьезные лица и не находила среди толпы ни Лео, ни Дэна, тем более Джексона. Конечно они на репетиции, собственно куда я должна была тоже поехать. Скинула тяжелый рюкзак на землю и набрала в легкие побольше холодного воздуха. Мы ждали Лебедеву, а Лебедева не пришла. Ей звонили, писали, затем разбушевался самый настоящий ураган, причем такой, что казалось еще немного и порывистый ветер снесет крышу школы. Потом за мной приехал отец и сказал, что сегодня в пять приедет Оксана Рудольфовна. Черт! Тренировка сегодня не просто откладывается, она отменяется.

Мы сидели за нашим столом втроем, как какая-то показательно-образцовая семья и молчали.

Я боялась поднять глаза и посмотреть на довольное лицо отца рядом с которым сидела Оксана Рудольфовна. Интересно, как теперь мне ее называть? Мама? Не-е-ет! Даже не смотря на то, что мы с мамой не общаемся, я ее называть так не буду. Почему у меня возник этот вопрос? Потому что будь я немного внимательней, я бы заметила, что ее халат давно висит в комнате отца. И всю посуду она складывает аккуратно. Отец обычно строит какую-то пирамиду Хеопса.

Но я слишком занята другим. Голова просто идет кругом. Кажется, этот год будет особенным. Потому что я стала заниматься музыкой, встретила Джексона и увидела маму.

Совсем недавно у меня промелькнула мысль, встретиться с ней еще раз и поговорить. Джексон рассказывал, что она постоянно тусит в салонах красоты и не вылазит из сауны. Я бы могла подкараулить ее там. Даже подумывала перед зеркалом речь: «Мам, привет! Как дела у тебя? Я так рада видеть тебя…». Но она скорей всего моему визиту не обрадуется. Всегда включала заднюю, когда думала о маме.

— Пап, скажи, как один раз можно ударить, чтобы повалить человека на землю? — спросила я, когда наша входная дверь захлопнулась за Оксаной Рудольфовной. Скорей всего она почувствовала мое настроение и папина идея поужинать всем вместе была не особенно удачной. Да, она знает, что я занимаюсь в группе Джексона, но теперь точно не сдаст. Будет всеми методами завоевывать мое доверие по одной простой причине: она хочет быть вместе с моим отцом.

Может она и не такая плохая? А может с моей стороны это слишком эгоистично. Отец вправе быть счастливым.

— Пап, есть такой прием?

Он убавил звук на телевизоре и внимательно посмотрел на меня.

— Тебе зачем?

— Просто интересуюсь.

— Просто так ничего не бывает.

— Ты сам говоришь, что я должна уметь за себя постоять.

— Все очень просто. Берешь руку и заламываешь со всей силы. Перебрасываешь через себя и готово.

Тяжело вздыхаю. Для отца это легко. Для меня сложно, а еще не очень понятно.

— Хорошо пап, спокойно ночи!

Как только я услышала за дверью отцовский храп я тут же вызвала такси. Вещи у меня уже были приготовлены. Может я еще успею на репетицию. Может еще успею…

Хорошо, что приложение быстро нашло машину и через пятнадцать минут я была уже на базе.

Тяжело дыша я ворвалась в Парус.

— Волкова! Ты совсем офонарела! — возмутился Джексон. Парни уже собирались. Репетиция давно подошла к концу, просто они немного заболтались за пачкой чипсов и бутылкой колы. Как обычно обсуждали будущий гонорар.

— А куда ты волчонок потратила деньги? — задал вопрос Лео и прищурил глаза.

— Она купила постельное белье, — добавил с усмешкой Дэн.

Я не отрицала. Купила для отца новое постельное белье, а еще плед с рукавами. В основном это делала мама, потому что отец об этом совершенно не беспокоился. Его одеяло больше всего напоминало одеяло из казармы. Остальные деньги распределила по дням на карманные расходы. Хотя нет, еще не все. Я зашла в книжный и купила новые книги любимой серии и про пианистов двадцатого века купила, просто не смогла сдержаться.

— Сорри, у нас сегодня семейный ужин, — оправдывалась я.

— Нет волчонок, так дело не пойдет. Ты можешь пропусти матешу вместе с физикой, а тренировку — нельзя. Поэтому парни вы свободны, а волчонок будет отрабатывать.

— Ага, — Дэн накинул куртку.

— Да мы уже привыкли, — поддержал Лео. — Удачи вам ребятки.

Когда дверь за Лео с Дэном захлопнулась Джексон спросил:

— Как прошел ужин с училкой?

— Не знаю… Кажется у нас не сложится, не смотря на то, что она очень старается.

— Это в ее интересах.

— А мои предки на неделю летят на Кубу.

— Ого, круто. Ты едешь с ними?

— Я не вынесу столько времени твою мать.

— Я же просила не говорить так о ней! — обиженно произнесла и отошла в сторону.

— Окей! — он догнал меня и схватил меня за руку. — Просто это выбор моего отца, хоть я с ним абсолютно не согласен.

Я поняла его намек. Сейчас он говорил на счет Оксаны Рудольфовны.

— Так вот, предки уезжают. Предлагаю репетировать у меня дома. Соседи будут в шоке.

Лео Дэн поддержали Джексона на счет репетиций у него дома.

— Можно позвать девчонок и устроить самый настоящий дескач! — воскликнул Дэн. — У него холодильник всегда забит чем-то вкусным.

— А помнишь, как на каникулах мы завалились к нему? Там так вкусно пахло булочками? — Лео стоял рядом и толкнул его в плечо.

— О да! — на довольном лице Дэна появилась улыбка. — Пахло ванилью, будто мы в пекарне.

Я хотела сказать, что моя мама не пекла булочек и тут же осеклась. К Джексону приходила женщина, которая помогает с уборкой и приготовлением ужина. Скорей всего ароматные булочки это ее рук дело.

— Акустика крутая и даже есть рояль, — добавил Дэн. Про рояль я уже знала, даже видела. А переступать порог его дома все равно боялась, все потому что знала, что там жила моя мама.

— Что если все узнают, что моя мама вышла замуж за твоего отца? — этот вопрос я задала Джексону под конец репетиции, когда все разошлись и нас никто не слышал.

Он как всегда был категоричен.

— Ну и что если узнают? Вон родаки Лео разводятся. Это нормально в нашем современном мире. Будь проще волчонок и люди потянутся. Жизнь прекрасна! — он развел руки в стороны. — Или по крайней мере обещает быть такой.

Для него это нормально, а для меня не очень. До сих пор переживала, что мой мои родители разошлись. Наверное пройдет еще целая вечность, я буду думать об этом.

Сегодня после уроков мы с Джексоном встретились в парке. Договорились встретиться еще вчера, так как мне нужно было забрать новые тетради для лабораторных работ, а Джек заезжал в центр за новым тюнером для гитары.

— Просто погуляем, — предложил он.

Я лишь кивнула. Ах, Джексон! Смотреть в твои небесные глаза и сказать тебе «нет» просто невозможно. Каждый проведенный с тобой день становился запоминающимся. Теперь у меня скопилось столько памятных дней, что сложно заснуть ночами. Я привыкла представлять тебя перед сном, перечитывать твои смс, засыпать с телефоном под подушкой. Теперь я добавляю в плей-лист твои песни заранее их не прослушивая, потому что знала, что они классные.

Сбегала из дома, мчалась к тебе на встречу, как вырвавшаяся из ада летучая мышь. Обманывала отца и это тяготило больше всего.

Осень была в самом разгаре. Багровели листья, выглядывало солнце из-за ватных облаков, которые медленно проплывали по небу, принимая различные формы. Если приглядеться можно было увидеть медведя с большими ушами или крокодила с очень длинным хвостом. До этого дождь лил три дня подряд, но я почти этого не заметила, мои ботинки были сухими, так как все время проводила на базе и Джексон все время подвозил меня.

Мы сидели с ним на деревянном мосту, наши ноги в кедах болтались у воды. Джексон надел солнцезащитные очки и опершись руками о деревянную поверхность, запрокинул голову. Солнце светило прямо ему в лицо. Я сидела рядом с ним и смотрела, как ветер колыхал еще зеленую траву.

— У тебя был парень, волчонок? — неожиданно спросил он.

— Нет, — я ответила честно, хоть и не очень охотно. Обсуждать с ним личную жизнь — все что угодно только не это. — А ты? Ты встречался с кем-нибудь? — неуверенно спросила.

— Были девчонки, но я перестал вестись на яркую внешность, потому что в их головах сплошная пустота.

Мне стало смешно, я легко рассмеялась.

— И давно ты это понял?

— Недавно. Но лучше поздно, чем никогда. Знаешь, волчонок после школы я хочу поступить с тобой в один универ.

— Было бы круто.

Он приспустил очки и посмотрел на меня.

— Ты уже подумала, куда поступать?

— Нет. Но я точно могу сказать, что я хочу заниматься музыкой.

— Окей. Тогда об этом подумаю я.

— Ты так забегаешь вперед, — перевела взгляд на него теперь косые солнечные лучи падали мне на лицо и ослепляли.

— Я планирую, а не забегаю, — он встал со своего места. Протянул ладонь и помог мне тоже подняться. Мы стояли друг напротив друга и слушали, как шелестела опавшая листва, как где-то рядом чирикали воробьи.

Он снял очки и тихо сказал:

— Где же ты взялась на мою голову волчонок…

— Знаешь, я наверное могу представить свою жизнь без музыки, а без тебя не могу. Мне абсолютно плевать, что там думают об этом предки.

Когда Джексон был рядом, мне тоже было все равно, что думает отец. Он просто меня не понимал. Он жил другой жизнью, я должна была жить тоже по его правилам.

Но я возвращалась в реальность, когда приходила домой и видела отца. Просто он обо мне так заботиться. Пытается оберегать от всяких неудач. Он всегда говорил, что я для него одна единственная дочь.

Мы с Джексоном гуляли по парку, взявшись за руку. Он остановился у одного дерева, внимательно посмотрел на меня.

— Пусть это будет нашим местом.

— Почему?

— Потому что здесь так тихо. Я отпустила его руку и посмотрела на серебристую рябь воды.

— Неужели ты любишь тишину? — не могу сдержать улыбки. Потому что Парус — это взрыв, каждый аккорд, как настоящий фейерверк. Эта музыка которая вдохновляет и которая навсегда остается в сердце. Потому что она шла из самых глубин души.

Джек остановился у дерева и отпустил мою руку. Достал из карман потертых джин маленький складной нож, больше похожий на брелок. На коре дерева он начал что-то вырисовывать.

— Что ты делаешь? — спросила, когда появился первый символ.

— Прикинь, когда мы вернемся на это место через лет десять и увидим свои инициалы.

— Ты думаешь, мы сможем сюда вернуться через десять лет?

— Если ты не сбежишь волчонок.

Я легко поцеловала его в щеку.

— Что ты сделала? — его брови взметнулись вверх.

— Что? — испуганно посмотрела на него.

— Ты меня поцеловала! Ты меня поцеловала, а твои щеки не налились пунцом.

Он положил брелок обратно в карман и подхватил меня на руки. Он закружил меня со всей силы, я чувствовала как его сильные руки обхватывали мою талию, как мои светлые волосы развивал ветер.

А потом я увидела надпись на дереве, которую он вырезал: «Ж+Ж».

— Ведь меня зовут также, как и тебя. Это для всех остальных я Джексон.

После уроков мы собрались в доме Джексона. Сидели на первом этаже и ждали остальных. Джек уселся напротив меня с гитарой, склонив голову перебирал аккорды.

Я сидела за роялем, мои пальцы медленно скользили по клавишам. Сегодня репетиция проходила у него дома и я чувствовала себя ужасно неловко.

— Ты не хочешь находиться здесь? — спросил он и отставил гитару в сторону.

— Нет, все нормально.

— Кажется, ты грустишь.

Легко улыбаюсь.

— Все окей.

Он подошел ближе и посмотрел мне в глаза.

— Хочется остановить этот миг, — он подошел ближе и коснулся ладонью моей щеки.

— Почему?

— Потому что у тебя самая красивая улыбка. В ней столько нежности…

Снова перевела взгляд на рояль. Еще недавно это была моя мечта. Хотя бы просто посидеть за таким дорогим инструментом, не то, чтобы играть. До сих пор сложно представить, что моя обычная жизнь перевернется в один миг. Ведь я ничего такого не сделала, просто сменила город.

Меня не покидала всего одна мысль и эта мысль была о его родной маме. В последнее время мне хотелось спросить у него, где она, но почему-то я боялась задавать этот вопрос, сейчас решилась. Возможно, потому что момент был подходящим.

— А твоя мама? Твоя настоящая мама? Ты общаешься с ней? — я набралась смелости и задала волнующий для меня вопрос.

— Я бы с ней общался, как можно чаще, если бы она была жива.

Наверное, это всего одно его предложение, сказанное с тоской в душе натолкнуло меня на мысль позвонить ей. Ведь моя мама, она почти рядом. Она ходила по магазинам, общалась с подругами, варила крепкий кофе, примеряла наряды перед большим зеркалом. Она жила… Жила полной жизнью, не разменивая себя по мелочам.

Я взяла у Джексона ее номер телефона. Хотелось набрать прямо сейчас. Нет, наберу завтра утром, еще раз подумав, что ей сказать.

Лео и Дэн пришли не одни. С ними была Кира, Лейла, через пять минут подтянулся Власов и еще какая-то девчонка из параллельного класса имени которой я не знала, но однажды я уже ее видела, на нашем концерте в Альбионе. У нее были большие глаза, розовые пряди волос и она с воодушевлением говорила о моей игре, особенно ей понравилось, как я играла в «Два рояля».

— У тебя так круто получается. Ты умеешь создавать вайб. Было бы офигенно, если бы ты играла соло.

Соло… Джексон тут узнал о моей заявке на конкурс и не слишком обрадовался. Ему главное, чтобы я играла в группе, это единственное, что огорчало.

Джек, говорил, что я его зависимость, что он настолько ко мне привык, даже сложно представить, если мы расстанемся. А если бы я выиграла конкурс, то поехала в Москву на фестиваль и нашим концертам пришел конец. Убеждала его, что это всего лишь участие, на что он мне ответил, что у меня есть все шансы на победу.

В итоге нас оказалась целая толпа. Все шутили, смеялись, громко играла музыка. Джек был прав, настроение немного поднялось, хотя бы потому что я совсем забыла о своих проблемах.

Старалась шутить вместе со всеми, но комфортно чувствовала себя только за роялем или когда смотрела на часы. Отцу написала, что задерживаюсь у Кати, мы готовимся к контрольной, а когда отправляю смс мне стало тошно от своего вранья. С Катей мы не дружим и контрольной я уже давно подготовилась. Но одна ложь тянула за собой другую, даже представить сложно, как я буду выпутываться.

Джек приподнял свободную майку и похлопал себя по упругому торсу.

— Пиццу никто не заказывал?

— Джек, у тебя такие крутые кубики, ты разве не бросил заниматься спортом? — спросила Кира.

— Как я могу бросить, если мой отец хоккеист. Мы часто гоняем шайбу.

— И кто выигрывает? — с интересом спросил Дэн и незаметно положил руку на плечо Лейлы.

— У нас дружеская ничья.

Кареглазая брюнетка Лейла убрала его руку и уселась на диван, закинув ногу за ногу.

Ни один Дэн крутился возле Лейлы. Лео тоже проявлял к ней интерес. Мне было жаль Киру. Как по мне она намного симпатичней и умней Лейлы, которая постоянно перебивала и вставляла свое слово, там где оно особо не требовалось. Еще у нее были длинные, накладные ногти с радужной расцветкой. Она даже в руки ручку толком не могла взять, эти ногти ей постоянно мешали.

— Так стоп парни! — не выдержала Лейла. — Давайте так, кто больше раз отожмется, с тем и пойду в кино.

— Лебедева переводится в другую школу, в соседнем районе, — наконец-то высказался Дэн. Он заговорил на совершенно другую тему, проигнорировав ее предложение.

— Катя вместе с ней? — спросила я.

— Ты про эту пампушку? Нет, Катюха-хейтер будет усердно доучиваться, речь шла только про Лебедеву.

— Лебедева конечно крутая девчонка, но похоже корона сдавила ей весь мозг, — раздался голос Киры. Она сидела на диване рядом с Лейлой и Власовым.

— Точняк! — Дэн словно ожил.

— Кто-нибудь наконец-то закажет пиццу? — Джек повторил свой вопрос еще раз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Парни, отжимайтесь, Лейла слов на ветер не бросает, — подтвердила Кира.

— Может, я не хочу идти с ней в кино, — всю малину обломал Дэн. После его слов Лейла даже привстала.

— Скажи, что ты просто струсил! — подтвердила онаи сжала ладони в кулаки. Похоже слова Дэна ее зацепили.

— Разве я похож на труса? — Дэн развел руками. — Я на физре отжимаюсь по сто двадцать раз, это Лео должен дрожать от страха.

— Э-э-э, полегче с высказываниями, — Лео сидел на лестнице и залипал в телефон пока не услышал свое имя.

— Может, еще подеремся? — Дэн сделал шаг навстречу ему, сжимая ладони в кулаки, затем он демонстративно хрустел костяшками.

Лео посмотрел на него гневными глазами, поджав губы.

Музыка резко оборвалась, голоса утихли, послышались уверенные шаги Джексона.

— Так брэк ребята, — он пытался сгладить углы. — Давайте играть. Иначе факап нам обеспечен.

Я решила позвонить маме, когда она вернется из Кубы, чтобы не просто поговорить, а возможно встретиться. Сходить вместе в парк, купить огромную сладкую вату. Я бы ей рассказала о всех книгах, что прочитала за последнее время, а еще научилась закрывать малиновое варенье. Если честно я бы ей о многом рассказала. Поделилась с ней бы всеми секретами, особенно про Джексона, как сильно бьется мое сердце рядом с ним, а еще спросила: у нее было точно также, когда она встретила папу? Поэтому дождусь вторника, ведь я ждала намного больше. Подождать до вторника — сущее пустяки.

Теперь Дэн стал часто ругался с Лео. Вроде бы дело до драки не доходило, но похоже они в один момент стали друг друга не переносить на дух. На тренировках постоянно перекидывались колкостями. Сначала все подумали что из-за Лейлы, но когда Лео сказал, что уходит из группы, Джексон пришел в бешенство, я еще никогда не видела его таким.

— Я не могу с этим придурком играть под одной крышей! — заявил Лео. — Ты видел его ауфит? С ним же стыдно ходить рядом, одевается как бомж.

— Ты офигел в край? — Джексон растерянно посмотрел на Лео, который выглядел таким же растерянным, но с гордо приподнятым подбородком. — Если ты думаешь, что незаменимых людей и мы будем страдать — это твое большое заблуждение.

Лео собрал рюкзак и вышел из Паруса громко хлопнув дверью. Похоже, он не собирался возвращаться. От этой мысли мне стало даже как-то грустно.

Затем Джексон долго разговаривал с Дэном. Я слышала обрывки фраз:

— Сейчас ты пойдешь и извинишься перед ним, потому что это твои бока. Он ушел из-за тебя.

— Ага. Уже бегу, аж пятки сверкают.

— Если ты этого не сделаешь, ты уйдешь вместе с ним.

— И что тогда?

— Иди, догоняй и извиняйся.

— Черт бы тебя побрал Джек! Из-за чего я должен извиняться?

— Время пошло, у тебя пять минут не больше.

Дэн почти выбежал из Паруса, чуть не сбив меня с ног. Я успела только ойкнуть и посмотреть ему вслед, как мелькнула в коридоре его дутая куртка.

Джек слишком груб, а я ведь уже знала его совсем другим. Когда он нежно касается рукой моего лица или когда ласкового говорит: «волчонок».

— Что-то не так? — спросила, когда Джексон подошел ближе ко мне.

— Все не так.

— Это все из-за Лейлы, да?

— Нет, волчонок. Кажется, у парней началась звездная болезнь и она особенно обострилась, когда нас начали приглашать с выступлением в самые крутые клубы нашего города.

Лео и Дэн вернулись в Парус через пол часа. У Лео была грязная куртка у Дэна разбита губа. Я потом долго искала аптечку, чтобы чем-то обработать рану. Конечно было понятно, что произошло, но никто об этом больше не говорил. Как говорил Джек, ситуацию замяли.

Через два дня, в субботу у нас еще одно выступление, огорчало лишь то, что наше мероприятие запланировано на вечер, это означало, что домой вернусь поздно. Да, Джек меня в любом случае отвезет, но вот папа… Что делать с папой еще не знала.

В клубе собралось больше двухсот человек. Все столики были заняты, если честно даже не протолкнуться. Я еле добралась до сцены, к бару даже не подойти. Все толпились на танцполе, двигались под свет неоновых огней. Мне было приятно думать, что все эти люди собрались к нам на концерт, но как оказалось это не совсем так у одного из присутствующих было день рождение и мы были просто приглашены в качестве музыкального сопровождения.

Но мне понравилось, как мы отыграли. Было много аплодисментов, восторга, драйва. Мои пальце уже не дрожали, как перед первым выступлением, наоборот я с нетерпением ждала, когда объявят наш выход.

А домой я действительно вернулась поздно. Я как обычно на цыпочках прокралась на кухню. Свет резко включился, на пороге меня встретил отец.

— Ты где была?

— День рождение был. У одноклассника, — это не казалось мне очередным наглым враньем. Меня действительно пригласили, только я не сказала в качестве кого. — Хочешь, торт покажу? Сфоткала, такая красота в три этажа.

— А позвонить?

— Я писала тебе.

— Мне не нравится, что ты так поздно приходишь домой. Твое время десять часов вечера. Ни минутой позже.

— Извини папочка.

— Еще раз опоздаешь — выставлю твою кровать во двор. Будешь спать на улице. Под звездным небом, на свежем воздухе. Ты знаешь, что я не шучу, — он наставил на меня указательный палец.

— Я поняла. Больше не буду опаздывать.

Отец с подозрением посмотрел на меня.

— Не хотелось думать, что ты мне врешь. Ты можешь обманывать кого угодно, только не меня, — сказал он и его голос дрогнул.

— Да пап, я понимаю.

— Ладно, иди спать, — затем шоркая тапками и зашел в свою комнату.

Продолжала стоять в дверях, чувствуя, как с плеч спадало напряжение. Мне сложно что-либо сказать в свое оправдание. Мой дорогой папочка, если бы только знал, как все сложно. Сложно говорить с тобой о любви, мальчиках и даже о школе. Боюсь говорить тебе о музыке, о подружках тоже. Если честно, я даже не знаю о чем с тобой разговаривать в последнее время. Ты не понимал меня, я не понимала тебя. Оксана Рудольфовна, я очень не хотела, чтобы она часто бывала в нашем доме, но ты меня даже слышать не хочешь!

Наконец-то выдохнула и быстрым шагом направилась в свою комнату. Каждый день становился сложнее, чем предыдущий. Бабуля всегда говорила, что я сильная, что я справлюсь, только вот где эти силы брать, она мне так и не сообщила.

Я почти попалась. Рано или поздно он обо всем догадается. Это сильно волновало меня и лежало камнем на сердце. Я любила отца, но и Джексон, теперь он много значил в моей жизни.

А еще обстановку нагнетал сам Джексон.

Эта была заброшенная детская площадка. В последнее время парни часто искали места в стиле «Сайлент Хилл». Или компьютерная игра действовала на них зомбически или это просто стало популярным. Лео с Дэном вчера посетили заброшенную больницу, кто-то распространил слухи, что там видели привидение, теперь пол класса ходят туда, как на экскурсию. Хорошо, что Джек не верит там во всяких мифических существ и я в этом его полностью поддерживаю.

Мне если честно это место не совсем нравилось. Жутковато как-то, особенно когда туман, словно дыхание земли стелился над давно проржавевшей детской горкой.

— Зачем мы сюда пришли?

— Настрой отстой…, - ответил Джексон.

— Отличное место сделать его еще хуже.

Мы сидели друг напротив друга на старой карусели, которая ужасно скрипела, Джек раскручивал меня, небо хмурилось, как и его широкие брови.

В последнее время мы почти не говорили о музыке. Наши разговоры постоянно сводились к отношениям с родителями. Чаще всего эту тему поддерживал Джек, мне же напротив было сложно общаться об этом.

— С матерью твоей вчера разговаривал. Она читала мне лекции.

— И ты ее слушал? — спросила с легкой улыбкой.

— Я что раненный. Но знаешь, что меня задело?

— Что? — внимательно посмотрела на него. Джек показался мне слишком расстроенным. С томной грустью он смотрел на меня.

— Она знает про нас и она сказала, что наши отношения не имеют смысла.

— Откуда она узнала?

— В отличие от тебя я не прячусь от предков.

Я знала о чем говорил Джексон, точнее о чем говорила ему наша мать. Мы сводные брат и сестра. В обществе так не принято. Значит, у нас нет будущего. Но это еще не все.

Мы разные. Мы настолько разные, что я до сих пор не понимала почему мы проводим столько времени вместе. У нас разные социальные слои, я с отцом была где-то там глубоко внизу, несмотря на то, что моей маме удалось хоть немного взлететь вверх.

Джексон взял меня за руку и так по-честному сказал:

— Поехали со мной в Америку? Там все разрешено.

Я рассмеялась. Мой смех отдавался эхом по округе. Пепельный туман становился все гуще, окутывая нас своей молочной пеленой.

— А что мы скажем моему отцу?

— Когда тебе исполнится восемнадцать, ему ничего не нужно будет говорить.

Я крепче сжала его теплую ладонь. Не смотря на мрачную обстановку мое настроение действительно стало немного лучше. Джексон умеет создавать хорошее настроение в любом месте, даже в таком мрачном.

— Джек, это будет еще очень не скоро, — сказала я почти шёпотом. — А что нам делать сейчас?

Он сильнее ждал мою ладонь.

— Ждать.

На следующий день мы с Джексоном встретились в Маке, он заказал самую большую картошку фри и один соус на двоих.

Было шумно, почти все столики почти забиты, веранда на улице пустовала, но там было холодно. И когда смотришь на всю серость неба, думаешь о том, что лето не наступит никогда.

В Маке пахло жареными гамбургерами и сладкой карамелью. Ярко горели лампы, по телеку, который висел на стене транслировали музыкальные новости. Рассказывали, что один из диджеев выпустил новый трэк. Джек подвинул какого-то высокого парня и мы сели за столиком у окна. Когда принесли наш заказ, Джек спросил:

— Хочешь я тоже не буду есть мяса?

— Зачем?

— А зачем ты не ешь?

— Я люблю животных.

— Любишь? Может дома у тебя хоть хомяк есть? Ну или какая-нибудь птичка?

— Дома у меня есть фикус.

— Ты уходишь от ответа.

— Это мой образ жизни. И я не собираюсь ничего менять.

— Окей, — Джексон развел руками. Похоже ему не понравился мой ответ.

Дальше мы ели молча, Джек на какое-то время завис в телефоне. Я подумала, что переписывается с Лео. На прошлой репетиции его не было, все же мне кажется, что он уйдет из группы.

— Когда конкурс? — наше молчание прервал Джексон.

— Через неделю, — если честно вопрос Джексона оказался для меня неожиданным. — Почему спрашиваешь?

— Планирую свое время. Хочу прийти посмотреть, как ты порвешь весь зал.

— Я хотела сняться с конкурса.

Он улыбнулся.

— Глупенькая, — он склонился надо мной, провел ладонью по щеке. — Это будет эгоистично по отношению к тебе. Я хочу, чтобы ты выиграла, но даже представить сложно, что я буду делать без тебя. Если ты внезапно исчезнешь.

— Я не исчезну, — отвечала почти шёпотом.

— Обещаешь?

Я кивала все больше понимая, что так нуждалась в нем. В его поддержке, в его словах. Сложно объяснить, почему мне это так необходимо.

— Я хочу запомнить каждое мгновение, когда ты рядом. Чтобы оно навсегда отпечаталось в моей памяти, — легко сказала я.

— Не нужно этого. Память невозможно стереть.

И снова между нами повисло молчание. Шум и голоса ушли на второй план.

— Лан, доедай картошку и погнали в Парус. Еще с Лео нужно разобраться. Парняга совсем зафлексил.

По словам Джексона проблемы у Лео начались с того самого момента, когда он узнал, что его родители разводятся. Он всеми своими силами пытался этому противостоять, но как оказалось все безуспешно. Его предки не только развелись, но и обзавелись вторыми половинками. Теперь он жил с матерью, его отец приезжал по выходным. Из-за этой ситуации он объявил знак протеста не только своим родителям, он объявил его всем. Джек рассказал, он Лео собрался бить татуху на лице, после чего его могут свободно попереть из школы.

Сегодня мы отрепетировали всего два часа и дома я была около семи. Отец пришел где-то в половину восьмого и я даже успела разогреть для него ужин. Он был в хорошем настроении, похоже его обрадовало мое такое раннее появление дома.

А около восьми в дверь стучали. Тихо, едва слышно. Отец смотрел в зале телевизор, я была на кухне, готовила ягодный фреш.

— Пап, я открою! — все же мне ближе.

Наверное, это Оксана Рудольфовна. В последнее время она зачастила к нам. Но мне понравилось ее безглютеновое печенье и новые нотные тетради, которые она купила для меня.

Я распахнула дверь и не могла произнести ни слова. Меня словно парализовало. На пороге стояла мама. Моя родная мама.

Мама… Я совсем не ожидала увидеть тебя на пороге нашего дома.

Я же звонила тебе во вторник. Звонила несколько раз. Первый раз ты не сняла трубку, а во второй раз ответила. Если честно я так обрадовалась, какие-то мгновения мне показались самыми радостными. Но потом ты сухим равнодушным голосом сказала, что перезвонишь позже, но этого так и не произошло. Моя воодушевленность на счет прогулки в парке с большой сладкой ватой покатилась кубарем в пропасть.

Я смотрела на твое красивое меховое пальто, в котором ты такая изящная и подумала, что ты пришла не из-за моего звонка. Я знала, что ты проигнорила меня. Мне оставалось лишь в очередной раз проглотить обиду.

Бабушка рассказывала, какая ты была в детстве. Самая красивая девочка во дворе. Ты любила слушать классическую музыку, а еще чтобы пианино всегда было открытым, ведь так можно быстрее приступить к разбору этюдов. Папа до сих пор говорил, что я похоже на тебя, а мне сложно с ним согласиться.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом, — ее строгий голос прервал мои мысли.

Я растерянно смотрела на нее открыв рот и ничего не могла произнести. Ей нужно поговорить с папой… С папой, но не со мной. Наверное это самый подходящий момент спрыгнуть с розовых облаков и перестать думать, что мама когда-нибудь захочет со мной общаться. Я смотрела на нее и все больше понимала: она никогда этого не захочет, даже если произойдет конец света.

Вспомнила, как отец говорил мне, чтобы я никогда не пускала тебя в дом, даже, если ты будешь просить милостыню. Он был тогда в таком подавленном состоянии, и все же не понимала, почему он отзывался о тебе так плохо. Я шире открыла дверь и сказала, что сейчас его позову.

В отличие от меня отец не удивился. Он так же холодно поздоровался с ней, как здоровается с надоедливой соседкой, затем почесав затылок, спросил, что заставило ее прийти сюда.

Они стояли в коридоре, я прислонилась к закрытой двери и слышала все о чем они говорили.

— Кажется, тебя не приглашали, — съязвил отец.

— Мне не нужно приглашение. Я сама прихожу куда хочу и когда захочу.

— Но адресок не поленилась пробить. Хотя ты всегда появлялась в неподходящий момент…

— Этот момент самый подходящий. Тебя направили в этот город или ты сам напросился?

— Ты прекрасно знаешь, что в моей работе невозможно напроситься. Есть приказ, я его выполняю. Но если честно, я думал, что ты давно за океаном. Ты же об этом мечтала? Жить заграницей, а на все остальное плевать с высокой горки.

— Пришлось вернуться, чему я не очень рада.

— Еще бы ты была рада…, - голос моего отца продолжал быть насмешливым. Он бросался колкостями в ее адрес, она отвечала тем же. Я слушала их и все больше понимала, что они совершенно чужие люди, которые ненавидят друг друга.

— Ты знаешь, что придумала твоя дочь?

— Моя дочь? Ах, да! Я совсем забыл, она только моя. Я даже забыл, когда ты перестала с ней общаться.

— Не нужно утрировать! Ты прекрасно знаешь, что у меня другая семья.

— Твоя дочь будет всегда, какая у тебя там семья не была! — отец сказал об этом так громко, что я даже вздрогнула.

— Она уже взрослая, самостоятельная девочка. Все эти звонки не имеют никакого смысла.

— Это тебе твой хоккеист посоветовал? — похоже отец был в бешенстве.

— Я не хочу обсуждать с тобой свою личную жизнь! — восклицала мама.

И этот ее разговор с отцом напомнил мне далекое детство, когда они запирались на кухне, били посуду и ругались, ругались, ругались. Я ревела, но из-за их криков не было слышно, как я плачу.

— И все же ты пришла поговорить о ней, — подтвердил отец.

— Да, потому что это касается моих интересов.

Самое страшное, я подозревала о чем она будет говорить, но мне даже в голову не могло прийти, что об этом говорила моя родная мама.

Скорей всего я ожидала это от Оксаны Рудольфовны или от Кати, это мог быть даже Джексон, кто угодно, но только не родная мама.

Дальше они говорили на пол тона ниже, но я все равно улавливала в их разговоре свои имя.

— Они встречаются! Это она специально подстроила, чтобы насолить мне. Или ты ее подговорил? — после этих маминых слов мне хотелось ворваться на кухню и сказать ей, что это все неправда.

Правда только то, что я очень за ней скучала. Девчонки в школе часто рассказывали о своих родителях. «Это мама купила», «Это мама погладила», «Мама сделала бутерброд», «Мама не забыла положить учебник». И еще куча других реплик. Я же этим похвастаться не могла. Словно набрав в рот воды отмалчивалась в углу. Да, у них была мама, а у меня нет.

Похоже она все рассказал о нас с Джексоном. Скорей всего отец пришел в бешенство. Я не могла больше мечтать о встрече с Джексоном, а еще мне было больно от того, что было больно отцу.

— Прими меры! — строго сказала она, а потом послышался стук ее каблуков и как хлопнула входная дверь.

Когда я зашла на кухню отец сидел за столом склонив голову, но когда он посмотрел на меня на нем не было лица.

— Ты такая же как и твоя мать, — сухо сказал он.

— Пап…, — я не находила никаких аргументов. Я хотела рассказать ему всю правду. Я случайно познакомилась с Джексоном, так же случайно, как мы переехали в этот город. Да, я искала с ней встреч и даже звонила, но похоже была не права. Просто она моя родная мама, она меня родила, я так считала, чтобы не произошло.

— Уйди с моих глаз долой, я не хочу тебя видеть.

Убежала к себе в комнату. Уткнулась лицом в подушку и ревела навзрыд. Не помнила, как заснула, но когда проснулась была уже ночь, а еще кто-то тихонько стучал в мое окно.

Джексон…

Я тут же встала с кровати и подбежала к окну. Отодвинув шторку я увидела разноцветные шары, затем довольное лицо Джексона. Он нарисовал пальцем на замерзшем стекле большое сердце.

Я распахнула окно и морозный воздух вместе с гелиевыми шарами ворвался в комнату.

— Джексон ты не должен быть здесь.

— Твой телефон упрямо молчал.

— Я спала.

— Тогда просыпайся спящая красавица, я за тобой.

Я быстро спрятала гелевые шары, которые уже успели прибиться к потолку, а Джексон тем временем влез в окно.

— Ты не должен быть здесь, — сказала я ему почти шёпотом. Я посмотрела на него, на его модный прикид, слегка взъерошенные волосы, то почувствовала себя преступницей. Будто мы украли колбасу в супермаркете или продумали ограбление банка. Как в папиных сериалах про бандитов и полицейских.

— А ты должна быть на репетиции, — Джексон говорил не слишком громко, что очень радовало. Представить сложно, что будет, если всю эту картину увидел папа. Его точно хватил бы удар.

Окна моей комнаты выходили на задний двор, фонари там не горели, лишь отдаленный желтый свет мелькал в чьих-то окнах. Поэтому я надеялась, что папа ничего не заметил, так как его спальня находилась на противоположной стороне. А еще забор у нас не такой высокий, Джексон с легкостью преодолел препятствие, причем вместе с шарами на золотистой ленточке. Все равно папа мог догадаться, так как вчера был снег с дождем, Джек мог оставить следы от своих модных кроссовок, начиная от забора до моих окон. Конечно отец мог увидеть и мотоцикл, который Джексон прятал за деревом. Мог выйти на крыльцо и увидеть, как Джексон ловко запрыгнул в мое окно. Могло произойти все что угодно, я лишь смотрела на него и продолжала рисовать в своем воображении похожие ужасы.

Джек снял свою кожанку, бросил ее на кровать и взгляд его стал более серьезным.

— Зачем шары? — спросила с легкой улыбкой на лице, но разговаривала все также тихо.

— Я думал, ты обрадуешься, а ты задаешь глупые вопросы. Зачем, зачем… За шкафом.

— Нет, мне очень понравилось. Спасибо. Если честно мне еще никто не делал таких подарков, — шары мне нравились, в очередной раз напомнили о солнечном лете, среди хмурой осени. Такие они были радужные и воздушные, что невольно хотелось улыбнуться. Но если честно, у меня до сих пор кругом шла голова, до сих пор в висках маленькими, но звонкими молоточками отбивали мамины каблуки. Мама… Ее приход стал полным переворотом в моей жизни. Это как на уроках истории, нам рассказывали про государственные перевороты, только в этом случае, это было мое государство. Моя жизнь.

Поэтому, если бы не спонтанное появление Джека и его разноцветные шары, возможно я напилась бы успокоительных, заперлась бы ванной, а может до утра проревела бы в подушку.

— Я еще подписку тебе формил на Ярекс музыку.

— Круто! Но отец меня убьет. Он не разрешает мне с тобой общаться.

— Безумно плохая новость! — он воскликнул.

Я приложила палец ко рту.

— Тише…

Послышались папины шаги. Я занервничала, быстро включила плейлист на телефоне. Заиграла песня Джексона.

— Женька! У тебя все там нормально? — раздался голос отца через дверь.

Я кусала губы и сжимала пальцы левой руки. Сердце уходило в пятки. Казалось, я почти перестала дышать, только гулкое тук-тук… Тук-тук…

Джексон стоял возле шторы. Скорей всего он бы не успел выпрыгнуть обратно в окно, если отец решит войти в комнату.

— Женька! — отец дернул ручку, а я дернулась с места. Хорошо, что закрыто. Но я все же задрожала и подошла почти вплотную к двери.

— Да, пап, я просто хочу побыть одна.

— Тогда спокойной ночи! Я до Окса… По делам я короче, приду к десяти поужинаешь сама?

— Да, конечно пап. Спокойной ночи пап…

Я не открыла ему дверь, зато слышала, как его шаги отдаляются. На самом деле дом у нас не такой большой, чтобы прятаться, но чувство неловкости никак не покидало меня.

Для меня это было все неправильным. Мне очень хотелось, чтобы Джексон не влезал в окно, а входил в парадную дверь и я с радостной улыбкой на лице, говорила: «Знакомся пап, это Джексон». А дальше… А дальше они пожали друг другу руки, говорили о футболе, шахматах или что чаще всего обсуждают в мужской компании. Наверное, если так произошло, мне было бы намного веселее общаться с Оксаной Рудольфовной. И ее появление в нашем доме не было таким неприятным.

Мы выключили свет, оставили только ночник. Я лежала на кровати, Джек был рядом.

Мы лежали не как обычно, моя голова почти соприкасалась с его ухом, я улавливала его мятное дыхание, его выразительный шепот. А еще его белая футболка пахла чистотой. Мне хотелось уткнуться в нее носом и болтать с ним обо всем на свете.

— Это моя самая экстремальная ситуация, — я подумала о том, что отец в любой мог снова постучаться в дверь.

Он взял меня за руку. Мои тонкие пальцы переплелись с его.

— Давай тогда репетицию на утро перенесем.

— А уроки?

— Вторая смена.

— Я боюсь снова обманывать отца.

— Ты уже его обманываешь. Увы, без вранья с предками нельзя. Иногда мне кажется они живут в своем взрослом мире и совсем не интересуются, что за его пределами. Это нельзя, то нельзя. Туда не ходи, сюда ходи. С тем дружи, с тем не дружи. Делай, как говорят тебе родители! Чертово рабство… Это я на счет твоей матухи, — Джексон заговорил на больную тему. Он назвал ее имя, а в сердце кольнуло.

— Не говори о ней так.

— Она не отвечает на твои звонки, сдала тебя отцу со всеми потрохами, а ты продолжаешь ее защищать.

— Я ее не защищаю, просто…

— Запомни краш, просто так ничего не бывает.

— Давай лучше музыку послушаем. Что ты там говорил про новый альбом «The End»? — я постаралась сменить тему.

— Тащи наушники.

— Только давай какой-нибудь спокойный трэк.

— Хочется тишины?

— Ага.

— Главное, чтобы не заснуть, кровать у тебя удобная.

Просто ждать… Об этом говорил Джексон. Но ничто так не утомляло, как само ожидание. Ждать у моря погоды, ждать, когда исполнится восемнадцать, ждать, что нам разрешит общаться мой папа. Я понимала, что этого никогда не произойдет. Хоть жди, хоть не жди, он как обычно показал свой большой кулак и категорично сказал бы твердое «нет».

До сих пор не понимала, почему он не кричал, не возмущался после визита мамы. Он с отчаяньем в голосе сказал, что я его предала.

И когда я смотрела на Джексона, как он натягивал кроссы и выходил из моей комнаты — продолжала это делать. Предавать родного мне человека.

Сердце рвалось на две части, разум продолжал утверждать, что я поступала не правильно. Я причиняла боль близким, прикрываясь простой отмазкой: «Они не понимают меня».

— Просто не парься волчонок, — отвечал Джексон, подмигивая мне.

Не парься… С того самого момента как мы переехали в этот город я совсем перестала париться. Хотя бы потому что здесь холодно и мое простенькое пальтишко не выдерживало приближающихся холодов. В октябре обещали минус двадцать градусов. Лишь от одной такой цифры накатывала волна мурашек. Собачий холод, к которому нужно привыкнуть. Грел лишь Парус. Даже название с капелькой тепла.

Сегодня я надела шапку. Зимнюю, с мехом. Не выношу шапки, но такой собачий холод, что если бы не эта древняя шапка, даже сложно сказать откуда она взялась — моя голова точно примерзла бы к остановке. Образно конечно, но как-то так. И почему мы с отцом не переехали в какой-нибудь город с теплым климатом на берегу ласкового моря? Тогда бы я точно не познакомилась с Джексоном и не увидела маму. Значит во всем нужно видеть свои плюсы.

Ведь я так хотела ее увидеть, посмотреть в ее красивые глаза. Мне всегда нравилась ее походка, когда я в тайне надевала ее платья, пыталась ходить точно также. Но это было давно. И снова возвращаюсь к тому, лучше бы не искала с ней встреч, потому что это очень больно.

— Как ты сегодня добралась? — Джексон подошел ко мне сегодня на перемене. Мы стояли с ним в коридоре, возле учительской. Я ждала Ирину Викторовну, чтобы отдать тетради для лабораторных работ, которые она попросила собрать. После ухода Лебедевой на меня свалилось куча организационных моментов. Кира шутила на это счет: «Пост сдал, пост принял».

— Нормально, — пожала плечами и отвела взгляд в сторону. Но Джексон пытливо смотрел на меня, словно хотел спросить о чем-то важном.

— Тогда отлично. Сегодня в Парус к трем подтянешься или тебя забрать?

— Нет, заеду домой, посмотрю как там отец, потом приеду.

— Тогда окей.

— Ты хотел еще о чем-то спросить?

— Хотел. Что ты подумала обо мне при первой нашей встрече?

Я улыбнулась, вспомнив его отпечаток кроссовка в моей книге. Сейчас мне смешно, тогда хотелось плакать.

— Я подумала, что ты самый ужасный парень в мире, — ответила я Джексону. — А что подумал ты? — задала встречный вопрос.

— Тоже не в восторге. Извини меня за тот дурацкий поступок.

— Все окей Джек. Давай не будем больше вспоминать о прошлом.

И мы больше не возвращались к этому разговору.

В два я была уже дома, нас отпустили с географии на двадцать минут раньше, поэтому у меня было время выпить морковный сок и даже хотела пропылесосить у папы в комнате. Если честно чувство вины никак не покидало меня. Но когда зашла к нему увидела, что он опять достал чемодан. Не поняла зачем. Вроде мы только недавно его раскладывали.

— Пап, ты зачем достал чемодан? — я зашла на кухню, когда он делал чай. Тонкими ломтиками нарезал лимон и клал его в свою большую кружку.

Он повернулся ко мне лицом и серьезным тоном сказал:

— Женька, мы уезжаем. В этот раз навсегда. Свой собственный дом почти на берегу Черного моря.

— Как навсегда? — мне хотелось, чтобы это была его глупая шутка. Не скажу, чтобы отец меня часто разыгрывал. Но с чувством юмора у него все прекрасно. Вспоминаю первое апреля, когда отец меня разыграл. Настроение у него было отличное, он лукаво улыбался, а потом я нашла в почтовом ящике письмо, которое отец напечатал на принтере. В нем говорилось, что мы уезжаем на северный полюс жить в сугробах. строить иглу, ледяной дом эскимосов.

Как же он тогда заливался хохотом, когда я с этим письмом зашла к нему в комнату и удивленно начала зачитывать. Я же ему поверила, причем так сильно.

А потом его письмо почти сбылось. Мы переехали сюда, и здесь в апреле еще лежат огромные сугробы. Наверное мысли материальны.

Но в этот раз отец не шутил. Настроен серьезно, похоже это переезд его обрадовал. Там не будет Джексона, там не смогу с ним видеться. Для моего отца это будет самый лучший сценарий.

— Поедем в солнечный город на берегу моря. Кажется ты об этом мечтала?

— Ты шутишь?!

— Какие могут быть шутки? Мне на сборы дали неделю. Кстати, у тебя есть тоже неделя.

— Ты же можешь отменить поездку? Скажи, что можешь? — я чувствовала, как затряслись мои руки. — Я не могу уехать через неделю… У меня конкурс, у меня контрольные, репетиции в Парусе и Джексон без которого мне сложно прожить и дня. Без его слов, голоса, красивых глаз. Даже если отбросить все чувства — Джексон единственный, кто меня понимал, разделял мои взгляды.

— Будет у тебя другой конкурс и школа будет другая, — отец говорил об этом так спокойно, я не могла его слушать. Не могла и не хотела.

— Я никуда не поеду!

— Поедешь, поедешь, — он наливал в чашку горячую воду. — Подальше от этого чертового города.

— Мы уезжаем, — повторил отец.

Всего два слова повергли меня в ужас. Поселили хаос в моем сердце. В горле пересохло, казалось, что в нашей просторной кухне нечем дышать.

Я не верила его словам или не хотела верить.

— Пап, ты не можешь так поступить! Не можешь…

— А ты можешь? Так все это не обсуждается. Я сказал, что мы уезжаем, значит уезжаем, — он стал еще быстрее размешивать чай маленькой ложкой. — Ты же знаешь, какая у меня работа. Сегодня здесь, завтра там.

Я продолжала стоять в дверях, сжимая ладони в кулаки. Мне так хотелось, чтобы он сказал, что это все не правда. Папочка, папочка… Скажи, что это все неправда.

Но он не сказал. Достал из холодильника бутерброд и вышел из кухни, слегка задев меня плечом.

Я чувствовала опустошенность. В моем сердце все чувства стерты, осталась лишь пустота, которую невозможно ничем заполнить. Ни словами, ни поступками.

Как я буду без Джексона? Без его теплоты и красивых глаз? Мы больше не сможем вместе гулять, взявшись за руки, вместе слушать музыку. Больше ничего не будет. Ничего…

Мои мысли метались в поисках решения, но я отчетливо понимала, что уговорить отца остаться здесь — невозможно. У него работа, приказ. Который не обсуждается и не обговаривается, но мне все больше и больше казалось, что это все из-за того, что приходила мама. Она же говорила ему, что нужно принять меры.

Медленно поплелась к себе в комнату, закрылась на все замки. Не хотелось никого видеть и слышать тоже.

У меня не было слез. Неподвижно сидела на кровати, нашептывая себе: «Не могу, без него не могу…». Я влюбилась и думала, что это навсегда.

Не знала, как сказать об этом Джексону, даже думать об этом страшно, как я буду без него.

Я продолжала сидеть на кровати, сложив руки на коленях, а перед глазами пролетал сентябрь. Как облетали желтые листья, как моросил мелкий дождь и чернело небо. Как мы с Джексоном ходили на каток, как рассказал про Парус, как я встретилась с ним в «Два рояля» и как впервые он поцеловал меня.

Всего неделя, всего семь дней, которые пролетят, как одно мгновение.

Полночи я проворочилась в кровати, а потом рано утром прикладывала к сузившимся глазам замороженную курицу, которую покупала в ближайшем супермаркете, чтобы приготовить отцу вермишелевый суп.

Отец напротив был в хорошем настроении. Шел в душ, закинув на плечо полотенце. Он сжимал в своих руках электробритву и напевал что-то себе под нос.

— Ты чего такая помятая? — он остановился напротив меня.

— Помятая? Скажи спасибо, что я вообще еще жива.

— Ничего-ничего. От этого еще никто не умер.

— Это ты Ромео и Джульетте расскажи, — я положила замороженную тушку обратно в холодильник. Не хочу ничего готовить, даже разговаривать с ним не хочу. Одно единственное желание — сбежать и как можно дальше.

— Не нужно так разговаривать с отцом. Лучше собирай вещи, чтобы ничего не забыли.

В школе все как обычно, ну или почти…

Я встретила Киру, когда сдавала пальто в гардероб. Она поздоровалась со мной, а потом мы на минуту задержались. Она спросила могу ли я менять цвет глаз при помощи своих линз. Например сделать их красными, как у вампиров.

Я сказала ей, что мои линзы подобраны под мой цвет глаз, но все равно выглядит не очень естественно, особенно на солнце. А потом я услышала голос нашей гардеробщицы, кажется она разговаривала с кем-то из учителей.

— Ты уже слышала новость? Оксана Рудольфовна увольняется…

— В ее возрасте встретить мужика, с которым можно уехать…

— Не такая уж она и старая.

Я не дослушала. Рванула вверх по лестнице в кабинет музыки. В их разговоре все сходилось. Какой-то мужик — это мой отец.

Наверное, Оксана Рудольфовна была моей последней надеждой. Она же может поговорить с папой, она может объяснить ему, чтобы мы не уезжали.

Распахнула дверь в тот самый момент, когда прозвенел звонок.

Я тяжело дышала, сердце выпрыгивало из груди.

Оксана Рудольфовна при виде меня приспустила очки.

— Да, Женичка. У тебя разве сейчас не урок истории?

Это конечно очень похвально, что она знает мое расписание. В отличие от отца, который даже не знает, что в нашей школе введены электронные дневники и однажды он несколько раз просил принести ему обычный.

— Вам уже папа сказал, что мы уезжаем?

— Сказал, — она говорила с легкой улыбкой на лице.

— Я не хочу уезжать.

— Понимаю тебя. Но иногда в своей жизни нужно что-то менять.

— Я буду менять третью школу. Для меня переезд, все равно, что прокатиться в трамвае. Просто здесь Джексон, а еще конкурс…

Она встала со своего места и подошла ко мне. Легко провела ладонью по моим волосам.

— Моя милая девочка, я постараюсь поговорить и сделать все возможное. Но у твоего отца работа и ты должна понимать, что благодаря ей он содержит семью. У тебя будут еще друзья, будут еще конкурсы, ты очень талантливая девочка.

Ее слова не утешали, наоборот нагнетали обстановку еще больше. Хотелось разреветься прислонив голову к ее белоснежной блузке.

— Оксана Рудольфовна прошу вас. Сделайте хоть что-нибудь…

Когда я вышла из ее кабинета, где обычно она просиживала в гордом одиночестве, склонив голову над нотными тетрадями, подумала о том, что Оксана Рудольфовна вряд ли сможет что-то сделать. Если отец что-то задумал, вряд ли кто-то его остановит. Но как я удивилась, когда она пришла к нам в гости с тортом и начала рассказывать про конкурс. Как важно для меня заниматься музыкой, участвовать в подобных мероприятиях, а еще заводить «нужные» знакомства, потому что у меня есть талант, но его нужно развивать и больше заниматься.

— До сих пор не пойму, почему у вас в доме нет пианино? — сказала Оксана Рудольфовна, округлив глаза. Она сидела напротив моего отца сложив руки перед собой и приветливо ему улыбнулась. Он тоже не сводил с нее глаз, причем он смотрел на нее так, что создавалось впечатление, что тут кто-то лишний. И этот лишний я. Кажется они нашли друг друга, так переглядываются между собой становилось тошно. Хотя есть еще причина. Когда-то я хотела, чтобы они так мило беседовали с мамой. Но мои мечты рассыпались, как карточный домик.

— Потому что мы переезжаем с места на место, — ответил отец.

От его слов у меня снова опустились руки. Папа нашел хорошую отмазку, что мы переезжаем. Да, таскать за собой тяжеленный рояль не очень-то рационально. Но можно купить-продать, затем продать-купить… Было бы желание. У нас вечно не хватало денег, а еще отец хотел новую машину, потому что нашу старую можно было только сдать на металлолом.

Я встала из-за стола и направилась к выходу. Смириться с тем, что мы переезжаем — невозможно. Это хуже, чем конец света.

Вышла на крыльцо, села на ступеньки и посмотрела на покосившийся забор. Отец обещал, что починит, на самом деле он много чего обещал.

— Ты можешь называть меня просто Оксана, — раздался голос за моей спиной.

— И в школе тоже?

Она села рядом и тоже посмотрела куда-то вдаль.

— В школе нас могут не понять. Моя мама говорила, что талантливая женщина должна воздержаться от детей и замужества.

— Очень хорошо, что у вас была мама.

Сильнее обхватила колени руками. Шмыгнула носом, едва сдерживая слезы. А моя мама ничего мне не говорила. От этого обидней всего.

— Ладно Оксана. Засиделась что-то. Мне к конкурсу нужно готовиться. Но похоже я в нем не участвую.

— Я хотела тебе помочь.

— Понятно. Вы похоже уже собрали чемоданы. Только и ждете пока это сделаю я.

— Женичка иногда складывается не так, как этого хотелось.

— Пусть складывается. Я тут причем, — встала со своего места и направилась в комнату.

Я поехала в Парус сразу после уроков. Джексон, Лео и Дэн были уже там и даже ничего не сказали, что я опоздала.

— Что ты будешь на конкурсе играть?

— Мы готовим из классики девятнадцатого века. Оксана Рудольфовна говорит, что все судьи любят классику, — мой голос задрожал. Теперь тема о конкурсе давалась с трудом. Потому что понимала, что ничего играть не буду. Не буду! Конкурс, все о чем я так долго мечтала полетело в пропасть с огромной высоты.

— Скукотища, — Дэн зевнул и направился к выходу. — Никогда не понимал классику. — Погнали Лео лучше в пиццерию. От этих репетиций еще больше есть хочется.

— Вы с нами ребята? — откликнулся Лео и посмотрел на нас.

— Мы догоним, — ответил Джексон.

Они вышли, мы с Джексоном остались вдвоем, в полной тишине. Оказывается в Парусе она так редко бывает.

Я смотрела на ударную установку, смотрела на микрофон, который одиноко стоял в центре зала. Все как в последний раз. Мне с трудом верилось, что уже совсем скоро я больше не вернусь сюда.

— Что-то ты грустная какая-то. У тебя все нормально? — Джексон вглядывался в мое лицо.

От Джексона сложно что-либо утаить. А у меня не поворачивается язык ему рассказать о том, что отец сказал мне собирать чемоданы. Мы уедем. Прощай мой дорогой сердцу Джексон.

— Джексон, — прохрипела я и уткнулась ему в грудь. Я закрыла глаза, чтобы не давать волю слезам и почувствовала, как волна отчаянья накрыла меня с головой. Как себя не утешала, как не старалась, я все равно уеду…

— Что волчонок? — он провел рукой по моей щеке. — Что случилось? Тебя кто-нибудь обидел? Так я ему быстро физиономию так разукрашу, ты только скажи…, - он прижался своим лбом к моему лбу. — Я же за тебя горы сверну. — Волчонок, ты для меня все. Моя вторая половина неба, — сказал он.

— Джексон…, - я едва могла сдержать слезы. — Меня никто не обидел. — Просто… Просто мне кажется, я знаю тебя целую вечность.

— У меня похожее чувство. Но кажется, ты хотела спросить о чем-то другом, — он отстранился, но продолжал держать меня за руку.

Я смущенно опустила глаза и сильнее прижалась к его плечу.

— Пошли к ребятам в пиццерию, — снова уклонилась от темы, убеждая себя, что об отъезде расскажу завтра.

Мы вышли на улицу. Хмурое солнце давно скрылось за горизонтом. Загорались фонари, ветер гонял жестяную банку по серому асфальту, мимо нас пробежала тощая собака. Я оглянулась и увидела, что бездомный пес остановился и смотрел нам вслед жалобными глазами.

Он несколько раз звонил Дэну узнать в пиццерии они, но похоже они давно ушли и мы просто гуляли по центральным улицам, взяв еду на вынос.

Мы остановились под фонарем.

— Знаешь, чего я хочу? — он продолжал держать меня за руку.

— Пиццу?

— Нет. Хочу провести тебя домой, затем забраться к тебе в окно и заснуть рядом с тобой на твоей удобной кровати. Помнишь, как мы недавно слушали музыку?

— Помню. Было круто, — сразу подумала, об отце, что он скажет, что сделает если однажды застукает Джексона. Да все равно… Хуже уже не будет.

Когда мы подошли к моему дому, я хотела рассказать ему про отъезд, но все никак не находила нужных слов. Не знала даже с чего начать. Мысли постоянно путались в голове, я робела, испытывая смешанное чувство вины, (да я виновата, потому что уезжаю, а обещала обратное).

Тянуть резину бессмысленно. Нужно все рассказать, нужно! Чем раньше это смогу сделать, тем лучше.

— Знаешь, я хотела тебе рассказать, — вдруг начала я.

— Что ты самая классная девчонка в нашей школе? Так я об этом знаю, — Джексон не дал возможности договорить. Я снова растерялась и сделала шаг в сторону. Странно как то получается, сначала ненавидела этот город, теперь не хочу уезжать. Я отчётливо помнила, как в слезах убегала из «Два рояля», как не могла встречаться в школьном коридоре с Джексоном. А сейчас не могла без него. Джек, теперь я дорожила каждым мгновением, проведенным рядом с тобой.

— Нет. Хотела сказать…, - залаяла собака та самая, которую мы видели, когда гуляли по центральным улицам. Оказывается она незаметно шла за нами.

— У тебя осталась пицца? — мои мысли быстро переключились в другом направлении.

Джексон протянул мне бумажный пакет, после чего я подошла к лохматому псу и достала аппетитный ломтик. Собака сразу завиляла хвостом. Съела все и крошек не оставила. «Филадельфия» пришлась ему по вкусу, четвероногий просил ещё.

— Хороший пес, — тихо сказала я.

— Хочешь, заберем его охранять Парус?

— Разве можно? — я округлила глаза. Улыбка никак не сходила с моего лица. Джек, ты правда можешь это сделать?

— Легко! — ответил он. — Для тебя хоть звезду с неба.

Бросилась к нему на плечи. Так крепко обнимала его, даже сложно представить, чтобы я так кого-нибудь обнимала.

— Джексон! Джексон, ты самый лучший!

— Я знаю. А если ты о фазер, — продолжил он. — То тебе стоит давно рассказать о нас. Потому что входить через твое окно — затея так себе.

— Мама приходила и рассказала, — с грустью в голосе сказала я.

— Отличная новость! Но если по чесноку не думал, что она до такого опустится. Ей постоянно корона жмет. Сорри, забыл не говорить о ней плохо.

— Она моя мама, — выдавила из себя и наконец-то отпустила Джексона.

— Это единственный аргумент, в ее пользу, — он посмотрел еще раз на собаку, которая не собиралась уходить.

Отец спал. Я два раза заходила к нему в комнату, пока Джек мерз под моим окном. Телевизор в его комнате был включен, не стала выключать, наоборот прибавила громкости, чтобы он точно не услышал нашего шепота.

Я понимала, что поступаю не правильно. Мысленно постоянно думала, что так нельзя, а сердце твердило обратное: можно Женя, можно. Скоро ты уедешь, так пусть оставшиеся дни с Джексоном станут незабываемыми.

Мы сидели на моей кровати друг напротив друга. Томно горела настольная лампа, глухо тикали настенные часы. Джексон легко касался моей кожи, но эти прикосновения до дрожи в коленях. Он гладил меня по волосам, смотрел только в глаза, напевая шепотом короткий отрывок одной из своих песен. Я придвинулась ближе, он обнял меня, потом поцеловал. Наши губы слились в самом долгом поцелуе.

Наверное, это единственное, что я бы не смогла простить отцу. Второй день я с ним не разговаривала. А вчера он зашел ко мне в комнату и сел на кровать. Я тут же подскочила.

— Женька, что-то я не вижу, чтобы ты собирала вещи. Будем потом в самый последний момент. Ещё забудем что-нибудь. Кстати чего зашел, билеты покупаю, тебе верхнюю полку или нижнюю брать?

— Я никуда не поеду.

— Поедешь! — он гаркнул так, что задрожали стены. Покачнулась занавеска, будто легкий ветер ворвался в комнату. Я зажмурила глаза и сильнее прижала колени к себе. Мое сердце бешено колотилось, потому что не хотела его видеть. Не хотела видеть собственного отца! Если честно, то в такие моменты лучше сбежать из дома. Собрать рюкзак и бежать куда глаза глядят. Хотя бы на пару часов, но только не слышать о переезде.

— Уходи, я не хочу с тобой разговаривать.

— Ты можешь сколько угодно со мной не разговаривать, бегать от меня. Ситуация от этого не изменится. Ты просто еще ничего не понимаешь. Это тебе не физика, не алгебра по которым можно выиграть школьную олимпиаду.

Продолжала молчать забившись в угол и опустив голову.

На самом деле я всегда любила своих родителей и всегда не понимала Дэна с Лео, которые часто говорили, что терпеть не могут своих предков. Сейчас кажется их ненавижу, потому что мама и папа разбивали мне сердце. Потому что хотела остаться рядом с Джексоном, хотела заниматься музыкой, ведь это не так уж и много…

— А знаешь, ты изменилась! Это, наверное этот американский щенок на тебя так негативно влияет. Ох, я б ему навалял! — отец сжал свои большие ладони в кулаки. Как же я мог такое допустить, как же я мог! — продолжал восклицать отец и направился к выходу.

Он вышел из моей комнаты, громко хлопнув за собой дверью, я достала из-под подушки пайту Джексона. Вчера он забыл ее. Ему пришлось быстро выпрыгивать из окна, потому что отец вставал на работу почти на рассвете. И Джексон ушел, когда косые солнечные лучи, едва пробивались в окно моей комнаты.

Я прижала светлую пайту к груди, чувствуя взрывной, яркий аромат. Это запах Джексона, который навсегда отпечатался в моей памяти. Сегодня отдам на репетиции, затем наберусь смелости и все ему расскажу, пусть это нереально сложно.

В Парусе сегодня шумно и многолюдно. Сначала пришел Дэн, затем Лейла с Кирой, за ними подтянулся Лео. Все в хорошем настроении, на лицах одноклассников радостные улыбки. Они шутили, смеялись из-за каждой мелочи, обсуждали предстоящие каникулы, пока я стояла в стороне и думала, что происходило. Лео несколько раз бегал за колой, потом Кира притащила торт, а Лейла развесила гирлянду. Однозначно намечалась вечеринка.

— Что происходит? — наконец-то спросила я.

— Эй, Волкова, ты разве не в курсе? У твоего бой-френда день рождения, а ты стоишь, как ни в чем не бывало. Лучше о подарке подумай, пока Джексон не пришел.

— Лучший подарочек, это я, — Лео указал на меня пальцем. — Вообще-то Джексон не планировал отмечать днюху.

— Мы устроим ему сюрприз! — подтвердила Кира и хлопнула перед собой в ладоши. У нее был такой вид, будто она задумала что-то гениальное.

— Черт!

Я заметалась по комнате. Все знали, только не я. Конечно, я была занята другим. Сначала подготовкой к конкурсу, теперь переездом. Мы много разговаривали с Джексоном, обсуждали разные темы, в итоге казалось, что толком ничего о нем не знала. Но я знала его любимую песню, любимый цвет, какой зубной пастой он пользуется и что ненавидит больше всего. Ненавидел он мою родную маму, у него даже выражение лица менялось, когда он начинал говорить о ней. Это задевало, я старалась сгладить углы как могла, но похоже все бесполезно.

Отец уже купил билеты. Выезжаем завтра вечером. Значит, это наш последний, проведенный день. День его рождения. Все что я могла сделать, так это ругать, что не рассказала ему обо всем раньше.

Отец говорил, что у меня есть неделя, а в итоге все оказалось не так. Похоже он сильно спешил, я его жутко разозлила и он купил билеты на поезд раньше. Сегодня утром он сообщил, что для меня куплена верхняя полка, хотя знал, что если мы куда-то едем всегда просила покупать нижнюю.

С болью в сердце ждала Джексона. Все веселились, а я не могла натянуть приветливой улыбки. Руки опускались, даже когда садилась за рояль и меня просили сыграть.

Не могла сидеть на месте, решила прогуляться, пока не пришел Джексон.

Свежий воздух точно сможет взбодрить и привести в чувства.

Холодная, промозглая осень. Серый асфальт, грязные лужи, которые расплескивались по тротуарам. Уже зажглись фонари, а еще я обратила внимание, что несмотря на сырую погоду сегодня многолюдно. Поправила шарф и остановилась у здания филармонии. По странному стечению обстоятельств, оно оказалось совсем рядом с Парусом. Мое внимание приковала афиша. «Показательные выступления юных пианистов…», — написано большими буквами. Мероприятие состоялось уже завтра вечером. Я в это время буду ехать в поезде, на верхней полке.

Наверное, каждый второй мечтает жить у моря, я тоже мечтала, но у каждой мечты имеется свой срок давности. «Все течет, все изменяется», — античный фразеологизм. Именно так говорил Гераклит и был прав. Не нужно мне бушующее море, мне не нужен бездонный океан. Потому что чувства к Джексону намного сильнее и глубже.

Я смотрела на вывеску и никак не могла отвести глаз. Вспоминала, как мы с Оксаной Рудольфовной разучивали Камиля Сен-Санса, а Джексон улыбался и говорил, что классика — это скучно. Я представляла полный зал и как сажусь за рояль, пальцы нервно подрагивали только от одной мысли, что я буду выступать перед такой большой аудиторией. До сих пор сложно унять тревогу в сердце, но желание играть намного сильнее. Как говорил Джексон: «Просто в этот момент закрой глаза».

Я закрыла и услышала голос за спиной.

— Волчонок, ты что тут делаешь!?

Джексон… Резко обернулась. Это он. Рядом с ним пес, тот самый которого мы кормили пиццей, только теперь у пса была чистая и гладкая черно-белая шерсть, а еще красивый ошейник и поводок.

— Джексон! — воскликнула я и подбежала к нему. — Что ты тут делаешь?

— Вот собакена из химчистки забрал, а еще еле от родаков еле отмазался. Гости понаехали, будто сегодня прием королевы.

— С днем рождения Джек! — я прильнула к нему и легко поцеловала его в щеку. — Почему ты не сказал?

— Ненавижу отмечать свою днюху, — он взял меня за руку, и мы пошли вперед.

— Почему?

— Потому что в этот день в аварию попала моя мама.

На самом деле Джексон думал, также, как и я. Что они с отцом всегда будут вдвоем. Играть в хоккей, слушать музыку, вместе обедать и ужинать тоже вместе. Потому что мамы не стало и никто никогда не сможет ее заменить. Я также думала, когда от нас ушла мама. Папа всегда будет рядом, ведь он не сможет забыть нашу самую дорогую и самую любимую…

— Классная собака, как его назовем?

— Даже не знаю, — я почесала пса за ухом. Шерсть у него была гладкая и мягкая. Пес коснулся своим мокрым носом моей руки, а потом высунул язык и тяжело задышал.

— Предлагаю Тарзан. Прыгучий словно белка. Мы с ним через забор так сиганули.

— Значит Тарзан!

Пес несколько раз гавкнул, будто согласился.

— А ты почему здесь? Пришла посмотреть место своей будущей работы?

— Я так просто… Прогуляться, тебя ребята ждут.

— Тогда пойдем! — уверенно сказал Джек и мы взявшись за руки быстрым шагом направились в Парус.

Мне снова хотелось ударить себя чем-то тяжелым. Почему я продолжала молчать? Почему?! Потому что у него день рождения, я не хотела делать ему больно, потому что он уже испытывал горечь в этот день.

Как мы только переступили порог Паруса, так раздался довольный голос Дэна:

— Сюрприз!

— С днем рождения! С днем рождения — скомандовали он дружно.

— Спасибо, спасибо ребят. Все очень круто! — он сильнее обнял меня.

— Джексон, сыграй нам! — просила Кира.

— Давайте исполним нашу любимую.

— Окей! — согласился Лео.

Каждый занял свое место. Кира с Лейлой расположились на диване. Дэн взмахнул барабанными палочками, подмигнул Лейле, Лео включил штекер от усилителя в розетку и рванул по струнам электро-гитары. Джексон несколько раз постучал по микрофону, я взяла несколько нот. А потом… В одно мгновение мощный стерео звук оглушил Парус.

Все разошлись около одиннадцати. Мне несколько раз звонил отец, но я не снимала трубку. Я хотела хоть еще немного побыть с Джексоном и мне кажется, что об этом все знали, даже он.

Мы сидели с Джеком на улице, он обнимал меня за плечи, и мне было совсем не холодно.

— Какая ночь, а? — сказал он.

Легкий ветер играл моими волосами, я сильнее прижалась к его сильному плечу и посмотрела в темно-синее небо. Он снял джинсовку, накинул мне на плечи, сильнее обнял.

— Сколько звезд… Их же можно зачерпнуть ладонью и высыпать, как золотую пыльцу.

— Ты бы классно выглядела, осыпанная звездами.

Я лишь натянуто улыбнулась. А потом между нами повисло молчание. Долгое, тягостное. Опустила голову и не понимала, как начать разговор? Как подобрать нужные слова? Не знала… Но он должен об этом знать, хоть об этом так сложно говорить.

— Ты грустишь?

— Нет.

— Тогда, что случилось?

— Я уезжаю, — решаюсь сказать.

— Надолго? — легко спросил он.

— Навсегда.

Он отстранился. Затем сжал мою ладонь в своей ладони.

— Я поеду с тобой.

Я посмотрела в его удивительные глаза и не могла сказать также.

— Хочешь, сбежим?

— Куда?

— С тобой хоть на край света.

— Это невозможно, — отрицательно закачала головой. Ты же знаешь почему.

— Нет ничего невозможного.

— Есть.

— Ты просто не хочешь. Ты даже боишься рассказать о нас!

Я молчала и он молчал. Отпустил мою руку, посмотрел на меня так… До дрожи в коленях. Словно все звезды, которые сияли над нами, еще мгновение назад — погасли. И уже не засияют как прежде для нас.

— Значит этот вечер — наш последний вечер, — сказал он своим жестким голосом.

Я снова вглядывалась в его глаза, в груди нарастала боль, сердце колотилось, как бешенное. Еще какие-то мгновения, минуты и я вынуждена сказать ему: «Прощай». Больше всего на свете я не хотела с ним расставаться. Больше всего на свете…

— Да, — прозвучал мой тихий ответ.

Он отвернулся, сделал шаг в сторону, а потом также жестко произнес:

— Тогда уезжай. Я все забуду. Словно и не было тебя в моей жизни.

С самого раннего утра мой телефон упрямо молчал. Обычно приходила куча смс. «Доброе утро волчонок», — от Джексона. «Даш перекатать домашку по физике?», — от Лео. А Кира писала на счет расписания уроков.

Но сегодня в день отъезда была тишина. Тишина в доме, тишина за окном. Тишина в моем сердце. Все звуки словно притаились. Испугались отцовского гнева. После вчерашнего, очень позднего моего визита домой — он был в ярости. Рвал и метал, орал так, что закладывало уши. Он знал, что я была с Джексоном, но на самом деле я уже этого не скрывала. Просто закрылась в комнате, накрыла голову подушкой и пыталась заснуть. Но заснуть удалось лишь только с рассветом.

Прозвенел будильник, я неохотно открыла глаза. Знала, что уезжаем и оттягивала этот момент до последнего. Но время бежало, безостановочно мчалось, без возможность что-то изменить.

Села на кровати и очень хотела, чтобы сегодняшний день никогда не наступал. Почему нельзя вернуть время? Почему нельзя вернуть прошлое? Чтобы я сделала? Я бы сказала Джексону, всего одно слово: «Прости..»

«Не было тебя, в моей жизни…», — эта фраза Джексона звонким эхом отдавалась в моей голове. Разве так можно? Нет… Так нельзя. Он не мог так быстро вычеркнуть меня из памяти. Это было мое маленькое утешение, но легче от этого не становилось. Так даже лучше, не так будет больно ему. Просто буду знать, что он меня забылл и у него все сложилось хорошо.

Отец собрал чемоданы еще вчера вечером, пока мы отмечали день рождения и веселились. Сегодня наутро все было готово. Мне осталось лишь застелить постель, сложить рюкзак и не забыть свой фикус. Отец говорил, что лучше бы он завял, чем таскать его туда-сюда, но я тоже не понимала зачем он перевозил шампура, если можно просто купить электрогриль или обычную сетку, чтобы пожарить мяса. Снова возвращаюсь к тому, что у нас разные взгляды на жизнь. Он никогда не понимал меня, а я не понимала его. И объяснить ему что-либо все равно, что биться головой об стену.

— Посидим на дорожку? — предложил отец. Он сел напротив огромного чемодана, положив руку на стол.

— Мне без разницы, — я решила постоять у стены.

— С такой кислой миной, только на похороны, — сказал отец. — Но ничего, это пройдет. Неделя, максимум две и даже не вспомнишь о своем американце.

— Ты маму тоже так же быстро забыл?

— Разговорчики отставить! — он ударил кулаком по столу. Не узнаю свою родную и заботливую дочь, этот пацан совсем тебе мозги запудрил. Родного отца, — он продолжал сжимать кулаки. — Променять на какого-то там…

— Пап, он не какой-то. Он очень умный, образованный. Пап, ну что мне сделать, чтобы мы остались? — сказала в полном отчаянье. Я понимала, что теряю последнюю надежду. Еще какой-то час и мы сядем в поезд и уедем навсегда.

— Ничего. Забыть и больше не доставать меня глупыми вопросами.

Как же я не хотела ехать! Готова остановить этот мир, лишь бы задержаться в этом городе. Я не попрощалась с Джексоном, не извинилась перед ним, мне очень хотелось это сделать.

Наш поезд тянулся, как длинная серая змея. У нас был самый последний вагон и пришлось идти в самый конец перрона. Я медленно плелась сзади, оглядываясь по сторонам. Люди, волоча за собой чемоданы обгоняли меня. Все спешили, все боялись опоздать. Все, кроме меня.

Мы сели в поезд. Я спрятала чемодан и достала книгу. Отец еще был в тамбуре, разговаривал с проводницей. Просил принести в наше купе чай и большой бутерброд. Села у окна и посмотрела на небо. Оно хмурилось. Серые облака сгущались все сильнее и сильнее, а потом в одно мгновение повалил хлопьями снег.

Отец успокаивал, что на юге еще тепло. Можно сменить резиновые сапоги на летние кроссовки и гулять вечерами по Набережной.

— Через сколько отправление? — также холодно спросила.

— Через две минуты. Приедем, осмотримся, дом у нас будет в десяти метрах от моря. Летом красота…

— Понятно… А Оксана Рудольфовна разве с нами не едет?

— Она приедет чуть позже.

— Ясно…

— Что-то ты опять черные тучи, — он прищурил один глаз и пристально смотрел на меня.

На счет тучи он прав. Небо совсем затянуло. Снег падал и сразу таял, образуя грязные лужи.

Объявили, что наш поезд отправляется. Нам принесли постельное белье и чай. Мне ничего не хотелось, если только уйти от реальности. Перед тем, как погрузится в чтение я еще раз взглянула в окно. Опустевший перрон, все пассажиры давно зашли в поезд. Прикрыла глаза. Ну вот и все Джексон, только теперь не знала, как дальше жить без тебя.

Я снова посмотрела в окно и увидела собаку. Пес сидел напротив нашего купе на его гладкую шерсть падали белые хлопья снега.

— Это… Это Тарзан, — привстала со своего места.

Поезд тронулся с места, медленно набирая ход. Колеса стучали в такт моему сердцу.

— Какой еще Тарзан? — отец изогнул брови.

— Собака Тарзан! — воскликнула я и ударила ладонью по стеклу.

Поезд набирал обороты, я всматривалась в мелькающие картинки и увидела его. Джексон в своей кожаной куртке и модных кроссовках бежал за поездом. Он бежал со всех ног. Он бежал против порывистого ветра и снега. Он бежал за поездом, который все сильнее набирал скорость и ехал до ста сорока километров в час.

— Остановите поезд! Остановите! — я заметалась по купе. Открыла дверь и выбежала в тамбур, совсем не обращая внимания на отца.

— Откройте двери! — обратилась к проводнице, там пассажир не успел…

Она с недоумением посмотрела на меня.

— У меня все пассажиры сели…, - отвечала расслабленным голосом, продолжая заполнять какие-то бумаги.

— Тогда я сама.

Колеса стучали, гудел ветер за окном. Джексон бежал, я нажала стоп-кран и пыталась открыть двери. Он бежал очень быстро, не смотря на то, что порывы ветра били по его лицу. Еще немного, еще считанные сантименты и он сможет запрыгнуть в вагон.

— Джексон! — крикнула я, как можно громче когда у меня получилось открыть дверь.

Он зацепился руками за железный прут и запрыгнул в вагон в тот самый момент, когда поезд ускорился еще сильнее.

— Волчонок…, - сказал он и перевел дыхание. — Я не могу без тебя. Не могу!

Я провела ладонью по его мокрым волосам. Маленькие снежинки почти растаяли.

— Джексон, ты же весь промок.

— Ерунда. Главное, что ты рядом.

Он обнял меня как можно крепче. Я почувствовала то самое тепло, которого мне так не хватало. Мое сердце растаяло вместе с теми снежинками, которые были на его голове.

— Я поеду с тобой! — сказал Джексон. — Я поеду с тобой, хоть на край света.

Кто-то закашлял за моей спиной. Этот кто-то был мой отец. После того, как я увидела Джексона в окне, казалось, что больше ничего не слышала и не видела

Обернулась.

Проводница в белоснежной рубашке удивленно смотрела на нас.

— Что тут происходит? — она развела руками.

— Не видно что ли, — отозвался кто-то еще из пассажиров. — Любовь тут происходит.

Улыбка засияла на моем лице. Джексон взял меня за руку и подошел ближе к моему отцу. Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза, а потом папа махнул рукой и негромко сказал:

— Иди, собирай обратно вещи. На следующей остановке выходим.

Я стояла за кулисами и теребила пуговицу на белой блузке. В первых рядах сидел Джексон, его взгляд был сосредоточен на сцену. На нем черный строгий костюм и белоснежная рубашка. Выглядит он шикарно, если честно никогда не видела его в таком праздничном виде, а ещё таким серьезным. Даже если он сменил свою черную косуху на пиджак — ничего не потерял. Наверное, ему подходила любая одежда.

Рядом с ним сидел Лео, а с другой стороны Дэн, я даже увидела Оксану Рудольфовну, она сидела в третьем ряду, а вот отец опаздывал, а может не придет вовсе. В последнее время мы почти с ним не общались. Он постоянно на работе, похоже ему сильно влетело из-за того что мы не переехали. После того, как мы вернулись домой, он два дня он ходил набрав в рот воды, а потом, когда я приготовила для него спагетти с сыром, начал со мной говорить, крепко сжимая вилку в руках:

— Ты моя единственная дочь и я люблю тебя такая, какая ты есть.

— Я тоже люблю тебя папочка, — обняла его за шею и положила еще порцию спагетти.

— Если честно, я тоже бываю упрямым. Иногда это качество помогает в жизни, а иногда все очень портит.

— И как же оно помогает? — я села напротив него и подперла голову рукой.

Отец начал рассказывать, долго и утверждающе. Если честно я уже пожалела, что задала этот вопрос. Папа любил поговорить, особенно если тема касалась, хоть немного его работы или футбола. А вот о Джексоне мы почти не говорили, я тоже до сих пор боялась произносить его имя. Но сегодня, когда я собиралась на конкурс, он заглянул ко мне в комнату и спросил:

— Тебя этот, как его… Короче подвезет тебя? Мне на работу нужно.

— Да, он заедет в десять, сказали за час до начала нужно быть уже там. А ты сможешь приехать на мое выступление?

— Постараюсь, — буркнул он и нахмурил брови. — Ты же знаешь, мою работу. Хоть конкурс, хоть конец света…

Все же мое общение с Джексоном ему с трудом давалось, но он пытался перебороть себя.

Высокая, женщина в вечернем платье рассказывала, что данное мероприятие завершится гала-концертом, а также с победителем будет заключен контракт на выступления в залах дома музыки. А потом объявили мой выход.

— На сцену приглашается Волкова Евгения!

Я услышал свое имя и сердце забилось ещё сильнее. Так волнительно… Я вышла из-за кулис и стала искать глазами отца. Наверное, его еще нет, а может он не придет вовсе.

Пытаюсь унять нервную дрожь во всем теле. Сколько в зале людей… Пятьдесят, шестьдесят? Точно около сотни. И все смотрели на меня. Быстрым шагом иду к роялю. Сажусь, сложив руки на коленях и замираю. Главное не облажаться, отыграть на максимум. Оксана Рудольфовна говорила, что в такой экстремальной ситуации наш мозг запоминает только то, что много раз проиграно. Сколько я раз отыграла? Даже сложно посчитать…

Наступает тишина, я легко коснулась клавиш и склонила голову над роялем. Услышала музыку и сразу стало так спокойно. Музыка меня успокаивала, дарила надежду, радовала слух.

Композицию, которую я играла больше похожа на вальс. Легкий, нежный вальс, который окутывал теплотой, как вязаный плед или как перьевое облако, на котором можно кружить, парить… И эта сказочная невесомость меня не отпускала, пока я не отыграла до последней ноты.

Смахнула пот со лба и до сих пор не могла оторвать взгляд от клавиш. Я тяжело дышала и до меня медленно доходило, что это все. Концерт окончен, пора встать. Но стояла такая тишина. Безветренная облачность. Сначала подумала, что от нервов у меня заложило уши, но потом услышала аплодисменты, они были нарастающими и оглушающими. Кто-то свистел и этот кто-то был Джексон.

Мне хотелось улыбнуться, потому что в зале появился отец и он тоже громко хлопал в ладоши.

А потом Джексон вручил мне большой букет нежно-розовых роз. Он тихо шепнул мне на ухо:

— Ты круто играла.

Мы выходим в фойе и ждем результатов. Если честно, мне все равно, какое место я займу. Рядом папа, Джексон и Оксана Рудольфовна — самые близкие мне люди. Наверное, если бы не она, я бы сейчас здесь не стояла, томясь в ожидании результатов. Она наставляла, поддерживала. В нужный момент, говорила: «Соберись, как ты собираешься на репетиции в Парусе».

Джексон с моим отцом отошли в сторону и мой отец, активно жестикулируя руками, что-то ему доказывал. Я разволновалась, как бы сейчас не началась драка.

Подошла ближе и услышала их разговор:

— Твой Спартак проиграл с большим отрывом…, - говорил мой отец.

— Зато ЦСКА с отрывом в турнирной таблице, — отвечал ему спокойно Джексон.

Я выдохнула. Наконец-то отец нашел с кем поговорить о футболе. На самом деле, это для него больная тема, о которой он может говорить часами. Похоже Джексон попал…

Наконец-то в заполненном людьми фойе, где уже становится жарко появляются судьи с результатами. Приготовлены медали, грамоты и маленькие статуэтки из хрусталя.

Толпа людей сгущается, все подходят ближе, где размещен пьедестал.

Сначала вступление заслуженного музыканта, один раз я даже видела его по телевизору. Он благодарил всех за участие. Если честно, я не расстроюсь, если не займу призовых мест, так как участвовать в таком конкурсе для меня уже удача.

Наконец-то объявили результаты. Все, затаив дыхания слушали. Я стояла рядом с Джексоном в толпе незнакомых людей и он крепко сжимал мою ладонь.

— Я верю в тебя волчонок, верю, — сказал Джексон.

Сначала объявили третьего победителя. Им стал парень из Казахстана, на самом деле он играл очень виртуозно. Второе место заняла миловидная девушка, которой на вид не больше тринадцати лет, а еще у нее красивое черное платье со стразами, но если говорить откровенно, то мне больше понравился парень из Казахстана, как по мне он играл лучше. А потом назвали мое имя и я растерялась.

— Иди…, — Джек слегка подтолкнул меня.

— Куда? — я вытаращила на него глаза.

— Как куда? Занять свое заветное первое место.

Неужели… Неужели это я.

— Евгения Волкова, занимает первое место! — сказали еще громче. — Волкова прошу пройти на пьедестал.

Никак не могла поверить. Третье место, это еще куда не шло, но никак первое.

Слишком неожиданно…

А дальше все происходило в каком-то сне. Пришла в себя, когда мы вышли на улицу и я сделала глоток морозного воздуха. Золотая медаль на моей груди сияла под ярким светом уличных фонарей.

— Поздравляю Волчонок! — Лео пожал мне руку.

— Поздравляю, — откликнулся Дэн.

— А как на счет отметить все это дело в Парусе? — предложил Джексон.

— Ты так, что так сразу в Парус…

— Ты чего, — Дэн толкнул Лео локтем в бок. — Это же наш дом.

— Круче! — воскликнула я.

— Как я понял все «за».

Я обернулась и посмотрела на отца. Он стоял за моей спиной рядом со Оксаной Рудольфовной.

— Только домой в десять. Ты подвезешь ее? — теперь папа обращался к Джексону.

— Без проблем, — ответил Джек.

Отец не долго мешкался, а потом они пожали друг другу руки.

— И Спартак все равно выиграет.

— Посмотрим! — он подмигнул мне, и мы направились в Парус. Все же до Паруса было не так уж далеко.

Мы сидели с Джексоном на нашем месте и я совсем не чувствовала холода. Джек обнимал меня, целовал в губы. Может из-за этого я совсем не замерзла.

Когда я рядом с ним, совершенно не о чем не думала, мне было так спокойно, так уютно, что мои мысли скорей всего были где-то там…, за океаном.

— Не жалеешь, что осталась? — раздался спокойный голос Джексона.

Я завертела головой в разные стороны и улыбнулась уходящему солнцу. Завтра после уроков мы собрались в кино, затем на каток. На улице уже почти зима и можно кататься под открытым небом. Но если честно, Джексон каждый день предлагал мне обширную программу, с ним никогда не бывало скучно.

— Лео, контрошу на двойку написал. Родаки кстати его все-таки развелись. А слышала Лебедева в новой школе потеряла свой статус королевы? Короче ее обложили там со всех сторон.

— Где-то ты королева, а где-то не очень, — подтвердила я.

— Это точно. Кстати, тебе письмо. Твоя мать попросила передать, — он достал из внутреннего кармана куртки белый конверт.

Я с неуверенностью взяла его в руки.

— Что там?

— Кто же его знает. Я чужие письма не читаю.

Я медленно вскрыла конверт и достала белый лист бумаги. Мамин почерк узнала сразу. Когда-то давным-давно она оставляла на столе записки. Что-то типа: «Завтрак в холодильнике, разогрей!».

Я начала бегло читать текст:

«Евгения! Я знаю, что ты победила в конкурсе, заняла первое место и это большая гордость для меня. Если честно, никогда не могла подумать, что случится подобное. Но я хотела рассказать тебе не об этом. Я хотела тебе рассказать. Как мы познакомились с твоим отцом. Это произошло на день рождении моей подруги, когда с армии вернулся ее брат. У твоего папы был очень красивый армейский костюм, гордая осанка, а еще он показался мне очень сильным. Но скорей всего первое впечатление обманчиво, сейчас я задумалась о том, что возможно никогда не любила твоего папу. Просто все произошло так спонтанно, мы были молодыми и почти ничего не понимали в этой жизни. Замуж вышла за него, когда узнала, что у меня родишься ты. Иногда так в жизни случается. Но раз так случилось и мы почти соседи, то ты можешь приходить к нам в гости, пить чай и репетировать с Джексоном. Мне было бы интересно послушать, как ты играешь…»

Я не дочитала. Спрятала белый лист бумаги обратно в конверт и протянула Джексону.

— Ты можешь сказать, что не смог его передать?

— Легко! — он крепче прижал меня к себе.

— Так Оксана Рудольфовна такие блинчики приготовила, может ко мне?

— Блинчики, это хорошо. Опять через окно?

— Нет, в этот раз через парадный вход.

— Тогда погнали. По пути еще чипсов надо захватить.

— Зачем чипсов?

— Сегодня футбол. Твой отец точно матч будет смотреть.

— Тогда захватим.

Я поднялась со своего места и Джексон ловко подхватил меня на руки.

— Джек! Отпусти, я тяжелая.

— Никогда! Слышишь, я никогда тебя не отпущу. Ты мое небо! Небо над океаном.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍