Для среднего школьного возраста

В чернильно-чёрный полуночный час мы с Джеком обручаемся на вершине „ Витого холма, нависшего над кладбищем «Врата смерти». Порыв ветра проносит мимо иссохшие до скелетов листья, Джек берёт мою мягкую тряпичную руку в свою – прохлада его пальцев унимает дрожь в моих швах.

Церемонию проводит мэр. Его лицо прямо перед нами – то радостное с глазами-спиралями, то испуганное и бледное, почти рыдающее. Согласно древнему обычаю мы произносим мрачные свадебные панегирики. В небе светит кроваво-красная луна – доброе предзнаменование, – а у меня за левым ухом увядший цветок олеандра, сорванный в самом тёмном закоулке города Хеллоуина. Верю, что он должен принести нам долгую и кошмарную семейную жизнь.

Я сжимаю руку Джека. Длинные полы его фрака развеваются на холодном ночном ветру, а моё платье, которое я сшила из чёрной кружевной ткани накануне вечером, трепещет, как призрак. С опаской я бросаю взгляд в толпу, откуда за мной наблюдают холодные, полные злобы глаза доктора Финкельштейна. Он стоит в первом ряду, его рот перекошен от ярости – он знает, что я наконец-то смогла сбежать навсегда из его плена.

«Я больше не твоё творение», – думаю я. Эти слова вышиты у меня на сердце.

Сложно поверить, что лишь год назад я боялась всю жизнь провести в лаборатории доктора Финкельштейна, обречённая наблюдать за Джеком издали. Я любила его, но была уверена, что он никогда не узнает, какую боль мне причиняет каждый брошенный на него взгляд. Но после того, как Джек попытался украсть Рождество у Санта-Клауса, после того, как он чуть не погиб, отправившись в мир людей с Зеро, запряжённым в сани вместе с оленями-скелетами, чтобы доставить наши зловещие подарки в канун Рождества, – план, который сразу показался мне обречённым на провал, – я поняла, что не могу жить без него.

Что больше не потеряю ни одной ночи.

Под тёмным небом, усыпанным звёздами, будто снегом, мы с Джеком шли по кладбищу. Он остановился, посмотрел на меня, и я начала тонуть, тонуть, тонуть в его бездонных луноподобных глазах. И после долгих лет отчаянного желания узнать, каково это – быть любимой в ответ, мы впервые поцеловались на вершине Витого холма.

Ровно на том же месте, где стоим сейчас... рука об руку.

Лицо мэра вновь меняется, открывая широкую зубастую улыбку, его чёрная бабочка призрачно мерцает в лунном свете, и он объявляет Джека и меня мужем и женой. Его голос разносится над толпой.

Джек наклоняется, его глаза становятся чуть влажными. Он прижимает свои могильно-холодные губы к моим. Мне кажется, что мои швы вот-вот лопнут, будто они не способны сдержать разрывающее грудь чувство. Чувство настолько непривычное и странное, что от него голова идёт кругом.

Мы с Джеком женаты.

Он вытирает слезу, стекающую по моей хлопковой щеке, и смотрит на меня так, будто и его грудь разрывается на части. В это мгновение мне хочется, чтобы нас обоих просто похоронили здесь, в центре кладбища. Поженились и умерли в один день, не в силах справиться с невыразимыми, ужасными и одновременно чудесными чувствами, разбивающими наши сердца.

Жуткие на вид жители города бешено аплодируют и бросают к нашим ногам пригоршни крошечных паучков, пока мы под руку идём с кладбища. У меня ощущение, будто в грудной клетке сотни летучих мышей хлопают крыльями, пытаясь вырваться наружу. Разорвать меня на части.

Теперь я Салли Скеллингтон. Тыквенная королева. И я уверена, что уже никогда не буду счастлива так, как в этот самый момент.

Ночное небо над городом Хеллоуина усеяно крошечными пятнышками звёзд, а на главной площади светятся зловещим медно-оранжевым светом десятки тыкв. Из дома Джека на вершине Черепушной горки всё выглядит непривычно – улицы окутаны длинными тенями, напоминающими крючковатые пальцы. Даже воздух пахнет иначе: чёрной лакрицей, вороньими крыльями и немного тыквенным джемом. Огромное отличие от мерзкой вони хлорки и медицинского спирта, которой пропитана лаборатория доктора Финкельштейна – место, которое когда-то было моим домом, но также и тюрьмой.

Ужасные воспоминания бурлят во мне, смешиваясь с чувством глубокого облегчения от того, что я больше не проведу ни одной ночи в этой холодной обсерватории. Не буду лежать без сна на узкой, изъеденной молью кровати, смотреть сквозь крошечное окошко на дом Джека вдалеке, мечтая о том, что когда-нибудь окажусь в его стенах.

Это похоже на счастливый финал одной из тех сказок, где золотоволосая тонкокостная принцесса штурмует замок, убивает гоблина или дракона и получает в награду королевство. Вот только я не очень-то гожусь на эту роль. Мои волосы не отливают золотом, да и костей у меня совсем нет.

Я просто тряпичная кукла, которая вышла замуж за короля-скелета.

Тряпичная кукла, которая очнулась от кошмарного сна и оказалась в собственной сказке, и конец её ещё не написан.

Я покидаю террасу с видом на город и возвращаюсь в спальню, которую теперь делю с Джеком, к высокому, затянутому паутиной зеркалу, прислонённому к покатой стене. Я провожу пальцами по волосам, перекидывая через плечо алые пряди, прямые, как крышка гроба, и настолько жёсткие, что их невозможно ни завить, ни уложить, ни собрать заколками с бантами в виде крыльев летучих мышей. Я расправляю подол своего лоскутного платья и смотрю на отражение в зеркале: перекрещенные швы на груди, стежки в уголках рта, отметки, где доктор Финкельштейн сшивал меня. Иголка, нитки и зловещие полуночные заклинания.

«Его творение», созданное среди мрачных теней лаборатории.

Из шва на внутренней стороне левого предплечья торчит пожухлый лист – набивка рвётся наружу. Быстрым движением я заталкиваю его обратно. Нужно будет заменить часть ниток и затянуть их посильнее.

– Ты готова? – спрашивает Джек.

Я оборачиваюсь и вижу, что он стоит в дверях спальни, держа в руках чёрный бархатный чемодан. Бездонная пещера его глаз похожа на могилу, в которую я бы с радостью провалилась – вниз, вниз, вниз – навсегда. Из недр чемодана выпрыгивает паук – напоминание о свадьбе – и бежит по ручке, прежде чем упасть на пол и забиться в одну из щелей. Я хотела собрать в саду ядовитые травы, хотя бы паслён или колючки бутылочного дерева, чтобы на всякий случай взять с собой, но Джек заверил меня, что в медовый месяц они не понадобятся.

– Зелья и яды не нужны за пределами Хеллоуина, – сказал он. – Нам не придётся отравлять кого-то или погружать в смертельный сон.

Но мне сложно представить мир, где в этом нет необходимости.

Я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться Джеку – швы на моих щеках растягиваются, – и кладу ладонь на его крепкую костяную руку. Мой муж. Муж, которого я любила так долго, что временами мне казалось: я не выдержу больше ни секунды. И теперь мы вместе выходим в прохладные сумерки города Хеллоуина.

Джек распахивает парадные ворота нашего дома, которые охраняют два железных кота с поднятыми вверх пиками. Мы предстаём перед толпой, жаждущей взглянуть на только что поженившихся короля и королеву. Он прочищает горло, прежде чем произнести:

– Мы с моей женой Салли отправляемся в свадебное путешествие, – Джек смотрит на собравшихся с широкой улыбкой, обнажающей его зубы, похожие на кукурузные зёрна. – Но уже завтра мы вернёмся. Если что-то случится, обращайтесь к мэру.

Мэр, стоящий рядом с одним из клыкастых металлических котов, вздрагивает, а его лицо переворачивается – рот перекошен, в глазах беспокойство.

– Джек, думаешь, это хорошая мысль? – нервно спрашивает он. – Может, кто-то другой будет за главного? Или соберём совет? Не уверен, что смогу принять верное решение, если возникнет серьёзная ситуация. А ещё лучше, если ты отложишь свадебное путешествие на время после Хеллоуина. Осталось всего две недели, – напоминает он Джеку. – Весна – отличное время для поездки! Да и зачем вам куда-то уезжать? Оставайтесь дома.

– Ты отлично справишься, – говорит Джек, похлопывая мэра по плечу.

Тот на мгновение показывает своё улыбающееся лицо, как будто короткие полсекунды и сам верит, что справится с задачей, но затем его черты снова меняются: губы плотно сжаты, в глазах ужас.

Но Джек не замечает опасений мэра – в этом нет ничего нового, – и мы пробираемся сквозь толпу. Мой муж пожимает руки, принимая поздравления жителей города Хеллоуина, которые подходят близко, слишком близко, прижимаются к нам, протягивают руки, чтобы проводить нас.

Я хочу бежать: их взгляды ранят меня, словно колючки, пронзают мою льняную плоть, рвут меня. Я не привыкла к такому вниманию. Они осуждают меня, оценивают. «Тряпичная кукла Салли – наша Тыквенная королева». Внутри меня гложет мысль: возможно, они считают, что я не достойна этого звания. Тряпичная кукла не может быть королевой. Тряпичная кукла должна вернуться в темноту лаборатории доктора Финкельштейна, в холод, одиночество и печаль. Они смотрят на меня так, будто собираются съесть. Некоторые из них, возможно, и правда об этом думают.

Но тут слева от меня мелькает что-то белое. Это Зеро, призрачный пёс, пролетает сквозь толпу, чтобы ткнуть меня в локоть светящимся носом. Я глажу его призрачную шерсть – мягкий прозрачный мех, висящие уши. Мне становится чуточку легче. Для Зеро я ничем не отличаюсь от той девушки, которой была вчера, до того, как вышла замуж за Джека, до того, как стала королевой.

В компании Зеро, парящего рядом, я иду следом за Джеком по центру города. Среди собравшихся появляются Шито, Крыто и Корыто, также известные как злобные прихвостни Бугимена, они кричат:

– Тыквенная королева, мы будем скучать!

Они сняли маскарадные костюмы, открыв истинные лица, которые, как ни странно, идентичны их маскам, и улыбаются, словно маленькие дети. Однако в их мерцающих глазах всегда есть что-то коварное. Но не их ухмылки и лукавое хихиканье вызывают у меня холодок вдоль стежков на позвоночнике, а имя, которым они меня назвали, – Тыквенная королева.

Я впервые слышу, как его произносят вслух, и эти слова звенят у меня в ушах всю дорогу через лес и Заземелье до самой рощи Семи деревьев.

Мы шли по безветренному лесу, но кроны деревьев дрожали и вибрировали, маня нас ближе.

Спустя время мы оказались в центре поляны, окружённой семью деревьями, каждое из которых ведёт к одному из главных праздников. Именно отсюда Джек в прошлом году пробрался в город Рождества и похитил Санта-Клауса.

Я никогда не выходила за пределы города Хеллоуина и сейчас, затаив дыхание, кручу головой и дивлюсь необычным деревьям, растущим в роще. В стволе каждого есть дверца с резным символом.

Зелёный четырёхлистный клевер украшает проход в город Дня святого Патрика; красный фейерверк – для Дня независимости; индюшка отмечает вход в День благодарения; блестящее крашеное яйцо – для города Пасхи; дверца с ёлкой, украшенной миниатюрными игрушками и огоньками, ведёт в город Рождества; и, наконец, ухмыляющаяся оранжевая тыква для нашего дома, города Хеллоуина.

Джек указывает костяным пальцем на последний ствол – с вырезанным сердцем, выкрашенным светло-розовой краской. Он подходит к двери. Рядом с деревом стоит почтовый ящик в бело-розовую полоску.

– Уверен, что это безопасно? – спрашиваю я Джека. По его лицу бегут тени, которые отбрасывают ветки над нашими головами.

– Ну конечно, – отвечает он, я слышу радость в его голосе. Джек побывал во всех городах, посмотрел все праздники, кроме этого. Он берёг его для меня. – Мне кажется, город Дня всех влюблённых будет даже чудеснее, чем все остальные. И мы увидим его вместе!

Он целует мою руку, заглядывает в глаза, а затем открывает дверь, отмеченную сердцем. Из-за неё дует ветер, нежный и тёплый, со слабым запахом сахарного печенья и диких роз. Я ещё никогда не ощущала такого чудесного аромата.

Всё ещё нервничая, я кручу на пальце обручальное кольцо из белой кости, пробегая глазами по смертоносным побегам паслёна. Они вырезаны по внешнему краю украшения – это растение символизирует для меня свободу, способ сбежать от доктора Финкельштейна, опоив его паслёном из сада. «Ты теперь свободна», – напоминаю я себе, потому что, хотя в моей груди гудит любопытство, в животе от нервов словно хлопает крыльями ворон.

Но я поднимаю взгляд на Джека, и его бездонные глаза успокаивают метущуюся птицу. Уголки моих губ поднимаются вверх.

– Я верю тебе, – говорю я. Потому что так и есть, я верю ему всей душой.

Джек кивает, шагает в проход в дереве своими длинными, как у паука, ногами и утягивает меня за собой.

Мы летим в пустоту головой вперёд, словно подхваченные порывом ветра, пока наконец не оказываемся по другую сторону двери в городе Дня всех влюблённых – месте совершенно непонятном и странном. Я быстро провожу пальцами по швам, проверяя нитки и стежки, чтобы убедиться, что ни один из них не разошёлся, а затем полной грудью вдыхаю нежный, сладкий аромат шоколада и цветущих роз. Мы стоим в роще, почти такой же как наша: семь деревьев, растущих по кругу, по одному на каждый из семи праздников. Но лес здесь густой, с высокими раскачивающимися ветвями, изумрудными листьями и крошечными белыми цветочками, трепещущими от малейшего порыва ветра. Ничего общего с корявыми голыми деревьями, которые растут вокруг города Хеллоуина.

Джек берёт меня за руку, оглядывается с лукавой улыбкой, как будто только что выскочил из тени и напугал призрака – одно из его любимых развлечений, – и мы идём по извилистой тропке, ведущей из рощи. По пути я кончиками пальцев касаюсь лепестков пыльно-розовых маков и кроваво-красных роз, которые колышутся на длинных стеблях по краям тропинки, а когда мы выходим из леса, с удивлением гляжу на безоблачное небо, переливающееся нежными розовыми всполохами.

– Здесь день, – с удивлением отмечаю я. – Была ночь, когда мы покинули город Хеллоуина.

– В каждом мире закаты и рассветы наступают в своё время, – сказал Джек, взмахом руки указывая на небо. – Это называется часовые пояса.

Я крепче сжимаю его руку. Мне не по себе: все стежки напряжены, как будто их слишком сильно затянули. Путешествие из одного города в другой, из одного часового пояса в другой сбивает с толку. Голова кружится так, что я боюсь упасть.

– А где их кладбище? – спрашиваю я, когда мы выходим на усеянный розами луг, обрамляющий город.

В Хеллоуине кладбище находится на окраине, недалеко от ворот, так что каждую ночь вой мертвецов разносится по городским улицам. К этому времени я рассчитывала встретить хотя бы одного. Если их кладбище расположено где-то далеко, то как они наслаждаются стенаниями усопших?

– Не в каждом праздничном городе есть кладбище, – объясняет Джек и весело мне подмигивает. – Зато погляди, сколько здесь всяких сердечек!

Он указывает костяным пальцем на городские ворота из серебристого металла, украшенные сотнями кованых сердец. По обе стороны от ворот растёт по цветущему вишнёвому дереву, кроны которых образовывают – а может, их специально так обрезали – два больших сердца. Это странное, неестественное зрелище, хотя, безусловно, красивое. Мне становится интересно, неужели все растения в городе Дня всех влюблённых выглядят так?

Ветви вишен покачиваются на ветру, обдавая нас ароматом пышных цветов.

– Но к чему все эти сердца? – спрашиваю я.

– Я слышал, что День всех влюблённых – праздник, который проходит в феврале. – Джек задумчиво приподнимает надбровные дуги. – На него люди дарят друг другу конфеты, розы и плохо написанные любовные стихи.

– Зачем?

– Кто знает? – Джек улыбается, оглядывая город. – Но разве здесь не чудесно?

И правда, город Дня всех влюблённых очарователен, хоть для меня это всё очень непривычно. Небо здесь не нависает грозными свинцовыми тучами, а силуэты домов вдали совсем не похожи на скученные, покрытые чёрной копотью здания города Хеллоуина. Нигде нет гнилых черепов или тыкв- фонарей, зловеще светящихся в темноте, нет гогочущих упырей, демонов или мрачных жнецов с выпученными глазами, наблюдающих за нами из тёмных закоулков. На самом деле здесь вообще нет тёмных закоулков. Буквально всё вокруг блестит и сверкает на солнце, как сахарная пудра. Даже воздух наполнен розоватой дымкой с едва уловимым сладковатым ароматом только что распустившихся весенних роз или первой в году ложки тыквенного джема.

Всё здесь как будто вывернуто наизнанку, но, к своему удивлению, я не могу перестать любоваться. Каждый куст с пышными цветами заставляет моё сердце трепетать, а голову сладко кружиться.

Это место – нечто совершенно мне чуждое, но, несомненно, восхитительное.

Мы проходим через кованые городские ворота, украшенные замысловатым узором из сердечек, и я чувствую, как мои швы постепенно расслабляются, а в груди рассыпается комок из сухих листьев.

По розоватому небу над нами пролетает стая птиц, на время закрывая нас от лучей солнца, которые будто кистью разбрызгивают на всё вокруг золотистое сияние. Приглядевшись, я замечаю, что это вовсе не птицы.

Скорее эти маленькие существа напоминают детей.

Несколько из них порхают прямо над нашими головами: розовощёкие и пухленькие, с крошечными деревянными луками, стрелами с сердечками вместо наконечников, торчащими из колчанов на маленьких спинках, и белоснежными крылышками.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Не представляю, – с усмешкой отвечает Джек.

Они не обращают на нас никакого внимания и спокойно летят дальше к мерцающим впереди зданиям.

Извилистая грунтовая дорожка вскоре превращается в булыжную мостовую, ведущую нас в глубь города Дня всех влюблённых. Я жадно оглядываюсь по сторонам и стараюсь даже не моргать, чтобы не упустить ни одной детали. Белоснежные домики из мелового камня, выстроившиеся вдоль улиц, выглядят почти съедобными. У них розовые черепичные крыши и обрамлённые сердечками окна с цветными витражами, напоминающими леденцы – кажется, лизнёшь их и наверняка почувствуешь сладость расплавленного сахара.

Постепенно моя улыбка становится такой же широкой, как и у Джека.

И вот мы наконец оказываемся на главной городской площади, где установлен большой фонтан с каменной скульптурой младенца в середине. Это точно такой же толстощёкий крылатый малыш как и те, что мы видели по дороге.

Я сажусь на край фонтана и гляжу в нежно-розовую воду – оттуда на меня удивлённо смотрит моё отражение.

– Как думаешь, отсюда можно пить? – спрашиваю я и осторожно тянусь к воде. Уверена, на вкус она как сахарная глазурь и лепестки календулы.

Но за мгновение до того, как кончик моего пальца разрушил бы безмятежность водной глади, позади нас раздаётся спокойный бархатистый голос:

– Радостно видеть в городе влюблённую пару.

Я поворачиваюсь и поднимаю глаза... поднимаю... и поднимаю... пока не встречаюсь взглядом с дамой ростом на голову выше Джека. Не женщина, а башня в длинном шифоновом платье с крошечными белыми сердечками, вышитыми на кремовой ткани юбки. Её волосы цвета клубники собраны в причёску, напоминающую пчелиный улей, которую украшает золотистая заколка в виде сердечка.

– Прибыли к нам издалека? – спрашивает она, с любопытством дотрагиваясь до розоватых губ длинным крашеным ноготком. Её кожа настолько розовая, что кажется, будто она много лет подряд ела исключительно розовые лепестки и это в итоге изменило цвет её лица.

– Я Джек Скеллингтон, – сообщает мой муж, протягивая руку незнакомке. – Тыквенный король из города Хеллоуина. А это моя жена Салли, Тыквенная королева.

– Да-да, чудесно, – рассеянно отвечает дама, не обращая никакого внимания на его повисшую в воздухе руку, словно ей совершенно безразлично, кто мы такие и зачем прибыли. Ей явно гораздо интереснее говорить о себе. – Я Руби Валентино, и это мой город.

Она изящно раскидывает в стороны свои длинные руки и приседает в изысканном реверансе. Я искренне восхищена тем, как уверенно она держится. Её манеры, наряд, даже черты лица с идеально расположенными веснушками, буквально всё – образец того, как, по моим представлениям, должна выглядеть и вести себя настоящая королева. А вот я рядом с ней чувствую себя совсем не по-королевски.

– Это наш первый визит в город Дня всех влюблённых, – приветливо отвечает Джек. Его плечи расслаблены, голос совершенно спокоен. Кажется, моего мужа встреча с такой благородной дамой совсем не смущает.

Правда, Руби уже не смотрит на нас.

– Ах! – восклицает она. – Кровоточащее сердце! Пауло! Пауло, я же просила вырывать их, как только начнут расти.

Из-за её спины выскакивает худой высокий мужчина. Вид у него такой, будто он стоял там, притаившись, и только и ждал, когда Руби отдаст ему приказ. На нём рабочий фартук, соломенная шляпа и светлые брюки, в перепачканной землёй руке он сжимает садовые ножницы.

– Прошу прощения, ваше королевское величество! Наверное, пропустил.

Руби грациозно склоняется к земле, несмотря на пышное платье и высокие каблуки, и срывает маленький цветок с кроваво-красной сердцевиной, пробившийся между каменной брусчаткой, окружающей фонтан. Поднявшись, она держит цветок так, чтобы мы смогли его рассмотреть.

– Нельзя, чтобы кровавые сердца росли так близко к фонтану, – произносит она с плохо скрываемой брезгливостью.

Я с удивлением гляжу на безобидный на вид цветок, зажатый в её пальцах, и пытаюсь сформулировать вопрос, как ребёнок, стесняющийся заговорить.

– Но почему? – наконец неуверенно спрашиваю я. Вряд ли мой тон под стать королеве.

Руби бросает на меня быстрый взгляд, черты её лица чуть смягчаются.

– Дело в том, что купидоны макают стрелы в фонтан, – произносит она таким тоном, будто я непременно должна была это знать. Я снова смотрю на спокойную водную гладь, искорки света розоватыми бриллиантами поблёскивают на её поверхности. – Любовный эликсир поступает в него из подземного источника. – Она приподнимает свои идеально выщипанные брови. – Если цветок кровоточащего сердца отравит фонтан, то все, кто в День святого Валентина будут поражены стрелой купидона, обретут не любовь, а разбитое сердце.

Она бросает бутон на землю и топчет его леденцово-красной туфлей на высоком каблуке. Когда она убирает ногу, Пауло, который стоит рядом и едва ли не дрожит, желая исполнить малейшую её прихоть, быстро выбегает вперёд и поднимает расплющенный цветок.

– Сейчас же сожгу его, – говорит он и исчезает.

С довольной улыбкой Руби вновь возвращается вниманием к нам с Джеком.

– Уже решили, где остановитесь на ночь?

Джек откашливается:

– Пока нет.

– Идите за мной, – торжественно произносит она. Её голос настолько мелодичен, что может показаться, будто прекрасная певчая птица свила гнездо у неё в горле. Руби уводит нас от фонтана.

Сначала мы проходим несколько кафе, рядом с которыми витает уютный аромат свежей выпечки, затем приёмную зубного врача – в окне висит рекламное объявление, обещающее «Лечение всего за полцены», а затем более мелким шрифтом «Бесплатный леденец за каждый удалённый зуб». Люди, которые проходят мимо, – все с большими глазами и пухлыми щёчками – держатся парами. Их пальцы переплетены, и они то и дело шепчут друг другу на ушко разные нежные глупости. Большинство столиков в кафе тоже заняты воркующими парочками, которые явно не в силах оторваться друг от друга. В петлицах у мужчин тюльпаны, а у дам в волосы вплетены полевые цветы.

Любовь пропитала каждый шов и стежок этого города. Она неизбежна. И я чувствую, как от всего этого иссохшие листья в моей груди начинают наполняться весенней истомой.

Мы проходим ещё квартал, и Руби останавливается перед невысоким кирпичным зданием. Над нами покачивается деревянная вывеска с надписью «Любовное гнёздышко».

– Подождите здесь, – говорит она, весело подмигивает и исчезает за дверью. Спустя мгновение она возвращается с серебряным ключом. – Можете остановиться в одном из коттеджей позади. Там есть всё необходимое. Уверена, вам понравится.

Джек с благодарной улыбкой берёт ключ:

– Прекрасно! Спасибо.

Руби поправляет выбившуюся из причёски прядь волнистых волос и вдруг хмурится, глядя куда-то вверх.

– Летите отсюда! – громко приказывает она.

Тоже подняв глаза, я вижу порхающих над нами крылатых малышей. Они весело хохочут и исчезают вдали.

Руби раздражённо вздыхает.

– В это время года купидоны просто невозможны! – Говоря это, она смотрит на меня так, будто я, будучи королевой, должна, как никто другой, понять её. – Они скучают в ожидании февраля, вот и сбиваются в стаи, чтобы устраивать пакости. – Она снова вздыхает. – Купидонам можно доверять только в День всех влюблённых, в остальное время от них одни неприятности.

Руби смотрит на меня так, будто впервые замечает мою внешность. Её глаза цвета молочного шоколада пробегают по мне от ног до самой макушки. Закончив, она задумчиво склоняет голову набок.

– Для королевы у вас слишком скучная причёска, – замечает она. – Мой личный мастер мог бы завить несколько локонов или добавить яркий акцент, чтобы вы выглядели немного... – Она задумчиво постукивает ноготком по нижней губе. – Ну... как я. – В её чистых, как роса, глазах искрится улыбка. – С удовольствием запишу вас на приём, пока вы здесь.

Я быстро мотаю головой. Мне не нравится её пытливый оценивающий взгляд.

– Не стоит... – Я нервно дёргаю торчащую на запястье нитку, отчего шов расходится ещё сильнее. – Нет, спасибо.

Она пожимает плечами и переключает своё внимание на улицу, где в дверях кондитерской стоят двое: высокий темноволосый господин читает возлюбленной стихотворение, которое, кажется, сочинил сам – слова написаны на розовом листке бумаги, который он сжимает в руке.

Руби тихонько вздыхает, растроганная сладостью момента – нежностью двух безумно-безумно влюблённых людей. Она вытирает глаза, не давая слезе умиления скатиться по щеке, затем снова поворачивается к нам с Джеком.

– Скажите, – говорит она, хлопая ресницами, – вы случайно не знакомы с человеком по имени Уильям Шекспир?

Джек удивлённо приподнимает надбровные дуги:

– К сожалению, нет.

Руби испускает долгий, полный горечи вздох и поджимает пухлые губки.

– Из-под его пера выходят самые прекрасные сонеты на свете! Я уверена: он моя единственная настоящая любовь. Но как я ни пыталась его найти, всё тщетно.

Джек молча глядит на меня. В его библиотеке много книг, написанных Шекспиром. Это прекрасные, часто трагические истории, и все они довольно старые. Не сомневаюсь, что он уже давно умер. Я незаметно качаю головой, не желая, чтобы Джек ненароком разбил Руби сердце, рассказав об этом.

– Если мы с ним встретимся, – произносит он со сдержанной улыбкой, – то непременно направим к вам.

– Спасибо. – Уголки губ Руби ползут вверх, хотя глаза ещё полны печали. – Надеюсь, вам обоим понравится у нас. Сегодня отличный день для прогулки по городу. Обязательно загляните в лавку «У Ромео» – там продают самые вкусные карамельные слезинки, что вы когда-либо пробовали.

Я понятия не имею, что это за угощение, зато точно знаю, что магазинчик назван в честь Ромео из пьесы Шекспира «Ромео и Джульетта» – ещё одно напоминание о мужчине, в которого Руби страстно влюблена, хоть ни разу его и не встречала.

Она делает быстрый реверанс, затем поворачивается и идёт по мощёной улице. Я наблюдаю, как местная правительница то и дело останавливается, чтобы перекинуться парой слов с хозяевами кафе и магазинов или пожать руки проходящим мимо жителям города – истинная королева, достойная править всем этим великолепием, украшенным разноцветной глазурью и резными сердечками.

Уверена, я совсем не так смотрюсь во время прогулки по городу Хеллоуина. Угловатая тряпичная кукла с торчащими нитками и разошедшимися швами, из которых сыплются сухие листья. Я совсем не похожа на неё. Острый клинок сомнения вонзается в моё сердце. Может быть, я ещё более не готова к роли королевы, чем предполагала.

Но Джек мягко берёт меня за руку, и я вижу восторг в его глазах – это заставляет тревожные мысли отступить.

Мы находим нужную тропинку, огибаем гостиницу «Любовное гнёздышко» и идём к дюжине небольших коттеджей, которые, словно невинные поцелуи, укрылись в высокой траве среди сосен. Джек вставляет ключ в замок домика с номером пять, расположенного чуть в стороне от остальных.

– Интересно, кто ещё здесь останавливается? – с любопытством спрашиваю я Джека.

– Да кто угодно, полагаю, – отвечает он. – Наверняка сюда часто заглядывают гости из других городов-праздников. Те, у кого выдались свободные выходные или отпуск.

Мы заходим внутрь, и нас встречает аромат ванильно-жасминовых свечей и лепестков роз, рассыпанных по деревянному полу. Джек ставит наш чемодан рядом с кроватью.

– А почему никто не гостит в городе Хеллоуина? – удивляюсь я, подходя к окну с кружевной шторой, чтобы ещё раз взглянуть на город Дня всех влюблённых.

– У нас нет гостиницы, – пожимает Джек плечами и вдруг задумчиво замирает. – Хотя, возможно, стоит её построить. Туризм может быть полезен для города.

Я опускаю штору, а Джек пересекает комнату и берёт мои ладони в свои.

– Здесь столько всего интересного, – говорит он, – не будем терять ни минуты.

Оставив чемодан в нашем домике, мы отправляемся исследовать город.

День проходит в вихре конфет с фундуком и карамельной посыпкой, малины, покрытой белым шоколадом, и маленьких шоколадных сердечек с милыми посланиями: «Люблю», «Милашка», «Жажду объятий». Мы ели их горстями, хорошо, что наши щёки не могут покраснеть от сахара. Бесцельно прогуливаясь по мощёным улочкам, мы набрели на фабрику, где делают эти сердечки. Их складывают в маленькие розовые коробочки, которые доставляют в мир людей накануне Дня всех влюблённых.

– Здесь даже воздух пахнет сладко, – говорю я и отправляю в рот вишнёвый трюфель, с наслаждением ощущая, как шоколад начинает таять на языке.

Джек подхватывает меня на руки и кружит.

– Знал, что тебе здесь понравится!

Как здорово, наверное, жить здесь и дни напролёт лакомиться нежнейшими пирожными, карамельками и сливово-имбирными слойками. После обеда – чай с лимонными кексами, после ужина – мятные трюфели и кофе с вишнёвым сиропом. От одной мысли об этом перед глазами всё плывёт. Эта сладкая истома будет приходить ко мне в самых радостных снах. Жизнь здесь, в городе Дня всех влюблённых, несомненно, была бы очень приятной и безоблачной.

В дверях небольшой кондитерской – витрина забита подносами с песочным печеньем – невысокая дама забирает коробку с меренгами у седого усатого господина. Рядом стоит отделанная кружевом коляска, в которой истошно вопят сразу три младенца. У каждого из них на голове по вихру тёмных волос, кожа цвета инжира и ярко-розовые губки, а пухлые пальчики, как и их слюнявчики, покрыты крошками сахарной пудры. Я наклоняюсь и осторожно дотрагиваюсь до щёчки одного из малышей, он тут же хватает мой палец и начинает улыбаться, показывая беззубые дёсны.

Два других младенца тоже замолкают и удивлённо глядят на меня круглыми глазками. У всех троих на лицах такое выражение, будто они впервые рассматривают ночное небо.

– Отличная работа, – довольно кивает их мать. – Обычно этих разбойников можно утихомирить только с помощью сладостей, но вы их точно заинтересовали.

Она убирает коробку с меренгами в корзинку для покупок.

– Они купидоны? – Я не могу удержаться от вопроса. Мне ужасно интересно, почему этих малышей уложили в коляску, когда другие летают по городу с крошечными луками в руках.

– Станут, когда у них вырастут крылья, – отвечает дама и наклоняется, чтобы поправить белую сорочку с рюшами одного из младенцев. – Самого сладкого вам дня, – с улыбкой желает она нам и собирается уходить.

Стоит малышу отпустить мой палец, как он издаёт беспокойный писк, а потом начинает кричать. Но его мать невозмутимо толкает коляску перед собой, напевая своим купидончикам нежную колыбельную.

Интересно, станем ли мы с Джеком когда-нибудь родителями? Услышим ли в своём доме детский смех?

Мальчики-скелеты, скатывающиеся по перилам винтовой лестницы; девочки – тряпичные куколки, у которых то и дело распускаются нитки, так что приходится без конца пришивать им пальчики на ногах или руках. Счастливая мрачная семейка!

Джек срывает розу удивительного пыльно-сиреневого цвета, растущую рядом с кондитерской, и протягивает мне.

– Для королевы города Хеллоуина, – торжественно произносит он и кланяется с дурашливым видом.

Кажется, ему нравится, как это звучит. «Королева!» Но у меня от этого слова всё внутри содрогается. И всё же я беру цветок и подношу к лицу, ощущая нежный аромат и шелковистое прикосновение лепестков.

Джек снова переплетает свои пальцы с моими и увлекает меня прочь от центра города по извилистой тропинке. Она ведёт через заросли усыпанных цветами кустов к широкой спокойной реке.

У берега четыре небольшие лодочки покачиваются на волнах. Джек забирается в одну из них, у неё на боку нарисовано сердечко лавандового цвета, и поднимает весло.

– Не уверена, что нам можно, – с сомнением произношу я. – Мы же не знаем, чья это лодка.

– Мы просто возьмём её на время, – отвечает он и хитро мне подмигивает.

Я не могу удержаться и улыбаюсь ему в ответ. Джек протягивает мне руку и помогает усесться рядом с ним.

Мы медленно отплываем от берега, я опускаю руку в реку, но вода оказывается густой, словно тина.

– Что это? – удивляюсь я.

Джек проводит кончиком пальца по речной глади и пробует воду на вкус:

– Шоколад.

Тогда он снова макает в него палец, подаётся вперёд и осторожно дотрагивается до моего носа. Я смеюсь, зачерпываю целую горсть тёплого растопленного шоколада и выплёскиваю на своего мужа. Джек успевает увернуться, но я уже отправляю в его сторону вторую порцию, которая попадает точно в цель и растекается по его белоснежному лицу. Мне становится ужасно смешно, и я хохочу как никогда в жизни, надеясь, что мои швы выдержат и не разойдутся все разом.

Джек тоже смеётся, а я перелезаю через узкую скамейку, разделяющую нас, и целую его в губы, ощущая приторную сладость тёмного шоколада.

– Спасибо, что привёл меня сюда, – шепчу я ему.

Он улыбается.

– Мы можем вместе исследовать остальные города-праздники, как король и королева.

Он нежно проводит рукой по моей льняной щеке и целует меня.

Но у меня в ушах всё звенит это слово – «королева». Оно острым шипом вонзается в мою льняную плоть, впивается глубже и глубже. Я не могу спокойно принять это обращение.

– Никак не привыкну, – тихо признаюсь я, прислоняясь к деревянному борту.

– К чему? – Джек направляет лодку на центр реки.

– К титулу.

Джек кладёт вёсла, позволяя течению нести нас по каналам города Дня всех влюблённых вдоль набережных, где выстроились уютные кафе, кондитерские магазины и лавки с поздравительными открытками ручной работы.

– В городе Хеллоуина ещё никогда не было королевы, – мягко произносит он, проводя костяным пальцем по шву на моей ладони. – Ты первая. – Его тёмные бездонные глаза смотрят прямо на меня, и в этом взгляде я нахожу утешение, которое раньше нигде не встречала. – Теперь ты королева всего города Хеллоуина.

Я прикусываю губу и опускаю подбородок.

– Но что, если я не знаю, как быть королевой? Что, если я всё делаю неправильно? – Я смотрю на Джека сквозь ресницы, боясь встретить его взгляд. – Руби Валентино держится просто безупречно, не уверена, что смогу стать такой же.

Джек смотрит на меня с улыбкой.

– Но ты не королева города Дня всех влюблённых, ты королева города Хеллоуина, – говорит Джек и заглядывает мне в глаза. Его улыбка становится всё шире. – И поскольку ты самая первая королева, то можешь сама решить, как будешь править. – Он целует мою ладонь, а затем снова поднимает глаза на меня. – Ты – Тыквенная королева, Салли, и можешь поступать так, как считаешь правильным.

Я киваю, пытаясь поверить в его слова. Мне это необходимо. Потому что сомнения, бурлящие во мне, похожи на могильных жуков, роющих тоннели на кладбище. Они рвут меня на части.

Джек придвигается ближе, чуть качнув нашу лодку, и снова целует меня. На короткое мгновение прохлада его губ успокаивает мои мечущиеся мысли. Он целует меня настойчивее, проводит ладонью по спине вдоль позвоночника, и я всем телом ощущаю, как мы близки – моя тканевая плоть крепко-накрепко связана с холодом его костей. Его пальцы находят мою шею, плечи, и я чувствую, как таю, утопаю в его прикосновениях. Как будто он никогда меня не отпустит. Как будто мы можем навсегда остаться в этом моменте, так и плыть без конца по этой шоколадной реке.

Я прошу себя забыть, кем должна быть.

Потому что сейчас я просто тряпичная кукла в лодке со скелетом, которого люблю. Безумно. Лихорадочно. Плыву по городу, где мой титул не имеет значения. Где никто не знает, кто я.

Наконец Джек отстраняется от моих губ, но я не открываю глаз, наслаждаясь искорками, вспыхивающими за моими нитяными ресницами. Я хочу притянуть его обратно к себе, сказать, чтобы он вечно держал меня в объятиях, но наша лодка мягко утыкается в отмель из шоколадных трюфелей недалеко от берега, так что ему приходится снова браться за вёсла.

Постепенно течение шоколадной реки уносит нас на окраину города, где шелестит небольшой лесок.

Я откидываюсь на нос лодки, позволяя руке свободно свеситься через борт, и наблюдаю, как Джек гребёт, размеренно повторяя идеальные взмахи руками, на его лбу блестят бисеринки пота. Я гляжу на безоблачное голубое небо и мечтаю остаться здесь, в городе Дня всех влюблённых, навсегда.

Два купидона резвятся над нашими головами, за ними тянется шлейф из блёсток в форме сердечек.

Мне так спокойно в тишине этого леса, где под пологом деревьев растут розовые тюль-паны, а на стволах вязов вырезаны сердца с именами влюблённых.

Джек + Салли. Навсегда.

Мы наблюдаем, как над городом тускнеет закат цвета розовой сахарной ваты, потягивая тюльпановое вино из хрустальных бокалов, а потом идём в наш коттедж и падаем на мягкую кровать, застеленную пуховой периной. Наши пальцы сплетены, Джек читает мне глупые любовные стихи и сам над ними смеётся. От счастья у меня перехватывает дыхание – это, без всяких сомнений, самый идеальный момент за всю мою жизнь. Я хочу, чтобы это длилось вечно. Чтобы всегда были только Джек и я, вместе до скончания времён.

Но когда мы наконец засыпаем, сон мой неглубок и беспокоен.

Мне снится город Хеллоуина, окутанный всеобъемлющей тьмой. Я в одиночестве брожу по улицам, пытаясь найти знакомые здания, зову Джека, ищу его в полумраке нашего дома, в лаборатории доктора Финкельштейна, даже на Витом холме, где мы впервые поцеловались. Страх сковывает меня. В отчаянии я кричу, стоя в одиночестве в центре пустого города.

От этого крика, который ещё долго эхом раздаётся в моей груди, я резко просыпаюсь. Джек крепко спит рядом, укрывшись бледно-розовым одеялом, расшитым маленькими сердечками.

Я расслабляю сжатые от страха пальцы и переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть в квадратное окошко спальни. Тусклый пастельный свет пробивается сквозь деревья, наискосок падая на пол нашего маленького коттеджа.

Уже утро.

Но даже первые лучи солнца не способны прогнать липкий ужас кошмарного сна о тьме, притаившейся в закоулках города Хеллоуина.

Джек открывает глаза и нежно гладит меня по волосам.

– Доброе утро, жена, – мягко произносит он.

Я поворачиваюсь и гляжу в тёмные бездны его глазниц.

– Доброе утро, муж, – откликаюсь я.

Он притягивает меня к себе, и некоторое время мы лежим обнявшись. Я прислушиваюсь к его спокойному дыханию, не решаясь нарушить блаженную тишину и рассказать о странном сновидении, оставившем горькое предчувствие беды. Вскоре до нас начинают доноситься щебет птиц и шум просыпающегося города Дня всех влюблённых.

Наше свадебное путешествие подходит к концу.

После завтрака из блинчиков с карамельным сиропом Джек выносит из коттеджа наш чемодан, и мы неспешно идём к роще Семи деревьев.

Я чуть замедляю шаг и оглядываюсь на город, жадно вдыхая аромат песочного печенья и растопленного шоколада. У меня в руках роза, которую прошлым вечером мне сорвал Джек, но чем дальше мы уходим, тем быстрее она увядает. К тому времени как мы вернёмся в город Хеллоуина, лепестки облетят и от неё останется только высохший стебель.

Красота этого цветка предназначена только для этого мира.

– Готова вернуться домой? – с хитрой улыбкой спрашивает Джек, когда мы останавливаемся на поляне в кругу волшебных деревьев.

– Хотелось бы побыть здесь дольше, – признаюсь я.

Джек подходит к дверце, на которой вырезана оранжевая тыква, и берётся за ручку.

– До Хеллоуина всего две недели, – напоминает он. – Мы должны вернуться.

Я киваю и в последний раз поднимаю глаза на пышные кроны деревьев, усыпанные крошечными цветочками, которые треплет тёплый ветерок.

– Но мы обязательно вернёмся, – обещает Джек и протягивает мне руку.

Я боялась покидать город Хеллоуина, но теперь, спустя всего день, понимаю, что уже не хочу возвращаться обратно.

Тем не менее я беру Джека за руку и мы вместе шагаем в пустоту дверного проёма. Перед глазами проносится вихрь из крошечных тыковок, и спустя мгновение мы оказываемся в городе Хеллоуина.

– Они вернулись! – восклицает князь Вампир.

– Сколько вы встретили ведьм? – в унисон спрашивают сёстры-ведьмы, подбежав к нам с Джеком, едва мы выходим на главную городскую площадь. – Они такие же отвратительные, как мы?

– А там были ходячие мертвецы? – бормочет Мальчик-мумия сквозь бинты.

– Наверняка вам попадались красноглазые демоны вроде меня, – с уверенностью заявляет Крылатый демон.

– Не может быть, – качает головой Малец-мертвец. – Думаю, там все демоны – девчонки.

Я изо всех сил заставляю себя улыбаться толпе, которая подбирается всё ближе, выкрикивая бесконечные вопросы о том, что мы видели в городе Дня всех влюблённых. В висках стучит единственное моё желание – поскорее оказаться в тишине нашего дома на Черепушной горке, но Джек приветливо болтает со своими подданными, не обращая внимания на моё замешательство.

– Мы видели крылатых детишек, – говорит он и подмигивает Мальцу-мертвецу.

– У них были клыки? – спрашивает Крылатый демон.

– Или ядовитые рога? – предполагает Мальчик-мумия.

Джек качает головой:

– Малышей с крыльями называют купидонами, а их работа – влюблять друг в друга людей.

Все вокруг морщатся от отвращения.

– Мерзость! – фыркает Крылатый демон, высовывая раздвоенный язык.

– Но там хотя бы есть упыри? – не унимается Малец-мертвец. – Тыквы, кладбища и кошмарные чудовища?

Джек с улыбкой поднимает руки.

– Всему своё время, – пытается он их угомонить. – Позже я обязательно расскажу вам обо всём, что мы видели. Но сначала дайте нам немного передохнуть с дороги.

И всё равно они толпятся вокруг нас.

– Тыквенная королева! – кричит кто-то позади нас.

Я поворачиваюсь, и меня ослепляет вспышка фотоаппарата. Это клоун Оторви-Лицо, который смог подобраться к нам вплотную на моноцикле, фотографирует нас с Джеком.

– Снимки для передовицы газеты «Призраки и упыри», – выкрикивает он, и его одноколёсный велосипед тут же подпрыгивает на кочке и катится прочь. – Все хотят знать подробности королевского путешествия!

Джек улыбается клоуну вслед и довольно восклицает:

– Прекрасно!

Но в отличие от своего супруга, я чувствую себя совершенно опустошённой и обессиленной. Слишком много рук тянутся к нам, касаются моего платья, как будто я какое-то волшебное существо, которое они ещё никогда не видели. Как будто я не та, кем была до свадьбы с Джеком. До вчерашнего дня. Они отталкивают друг друга, пытаясь подойти ближе, чтобы лучше меня разглядеть. И я ненавижу то, как я себя при этом чувствую. Как будто меня оценивают, изучают. Словно я редкое ночное животное, которое они поймали в сети и собираются препарировать.

Наконец мы протискиваемся сквозь напирающую толпу к воротам нашего дома на Черепушной горке.

– Джек! – восклицает мэр, как раз поджидающий нас там. Он хмурится и нервно постукивает пальцем по оранжевой ленточке с надписью «Мэр» на кармане пальто, будто беспокоится, что кто-то забудет о его почётной должности. – Нам многое надо обсудить. До Хеллоуина осталось всего две недели.

– Да, конечно! – отвечает Джек. – Идём в дом!

Я вздрагиваю, мой желудок резко сжимается. Больше всего на свете я хочу поскорее закрыть за собой дверь и остаться с Джеком наедине в тишине нашего дома. Но следом за нами заходит мэр – его конусообразная голова едва протискивается в дверной проём, – а вместе с ним ведьмы Хельгамина и Зельдаборн и князь Вампир.

– Салли... то есть... моя королева, – поправляет себя мэр, прочищая горло. – Мои помощники должны обсудить с вами ряд очень важных вещей. У нас мало времени.

– Для чего? – спрашиваю я, отступая в глубь дома в надежде проскользнуть в одну из комнат, чтобы укрыться от его безумно вращающихся глаз.

– Раз вы теперь королева, то именно вам положено организовывать традиционное торжество в честь кануна Дня Всех Святых на городском кладбище. Это большая честь. Кроме того, вы должны определиться с новым дизайном штор. Это первый этап большой перепланировки дома.

– И нужно сшить вам платье! – в унисон кричат Хельгамина и Зельдаборн.

Я сглатываю подступающий к горлу ком и нервно тереблю торчащую нитку на запястье.

– Но я не хочу.

Лицо мэра мгновенно меняется – теперь я вижу перед собой рот с острыми зубами и хмурый взгляд.

– Глупости! Вы теперь Тыквенная королева. Нельзя и дальше ходить в этом рваном старье.

Он кивает на моё лоскутное платье, которое я перешивала столько раз, что не уверена, остался ли на нём хоть кусочек первоначальной ткани.

– Разве нельзя оставить всё как есть? – спрашиваю я. Мой голос слабый, как дуновение холодного ветра, проникающего сквозь щель в окне зимней ночью. – И я не считаю, что в доме нужны новые шторы.

Князь Вампир опускает свой чёрный зонт – он защищает его от солнечного света на улице – и складывает в узкую трость. А затем подходит к окну, дотрагивается до чёрных гардин, качает головой и презрительно цыкает, будто не видел ничего более ужасного за всю свою долгую-долгую жизнь.

– Может быть, мы могли бы, по крайней мере, подождать до завтра, – предлагаю я, отступая в сторону винтовой лестницы. – Обсудим всё утром.

Мне не нужно ни новое платье, ни новые шторы, ни организовывать праздник для всего города. Единственное, чего я хочу, – это побыть наедине с Джеком ещё хотя бы немного, представить, что мы снова в городе Дня всех влюблённых лениво плывём по шоколадной реке и он смотрит мне в глаза. Тогда я ощущала себя в безопасности, чувствовала, что нахожусь на своём месте, там, где и должна быть.

Но мэр только отмахивается.

– Нет, нет, не стоит терять время.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он переключает своё внимание на Джека, который уже идёт в сторону библиотеки, где хранятся свитки со схемами и эскизами, необходимыми для подготовки к празднованию Хеллоуина. Понадобилась всего секунда, чтобы его снова поглотила работа.

Поначалу, оставшись наедине с сёстрами- ведьмами и князем Вампиром, я надеюсь, что смогу сбежать – например, спрячусь на кухне или даже в чулане, где дождусь, когда непрошеные гости уйдут. Просто буду сидеть там много часов или дней, если придётся. Королева, вынужденная скрываться в собственном доме. Но Хельгамина – более высокая из двух сестёр – крепко хватает меня за запястье крючковатыми пальцами и тащит вверх по лестнице.

Я тихо вскрикиваю, но не сопротивляюсь.

Солнце опускается за горизонт, уступая место мрачной луне. Меня приводят в нашу с Джеком спальню, где потрескивает камин, выплёвывая искры на ковёр. А с потолка смотрят каменные горгульи, отчего я сразу чувствую себя в ловушке. Ведьмы не дают мне сделать лишнего шага, а у двери стоит князь Вампир на случай, если я попытаюсь ускользнуть из их цепких лап.

– Встаньте прямо, – хмыкает Зельдаборн, хотя сама на целый фут ниже меня. Её кучерявые чёрные волосы торчат из-под остроконечной шляпы, как чересчур разросшийся куст ежевики. – Какая-то у вас совсем не королевская осанка. – Она тычет меня в рёбра длинным указательным пальцем, её ноготь впивается в мою ткань, словно металлический шип.

– Да и причёска под стать, – подхватывает Хельгамина. Она пропускает сквозь пальцы прядь моих алых волос и издаёт разочарованный хрюкающий звук, хотя её светлые космы такие же растрёпанные, как и у сестры. – Моя метла более шелковистая, чем ваши волосы.

Они обе гогочут, довольные такой удачной шуткой. Возможно, были времена, когда сёстры могли считаться миловидными девушками без гадких бородавок на лицах, но теперь они скорее напоминают иссохшие реликвии со сгорбленными спинами и впалыми глазами. Их суставы хрустят от каждого движения, а дыхание напоминает запах болотной трясины. Тем не менее они считают себя вправе отпускать едкие комментарии на мой счёт, как будто тут уже ничего нельзя исправить.

До того как я вышла замуж за Джека, Хельгамина и Зельдаборн не обращали ни малейшего внимания на моё существование – я была такой же ничтожной, как и жук-скарабей, которого можно просто растоптать лакированной туфлей. Но теперь они, не забывая раздражённо ворчать и гадко хихикать, с упоением прикладывают ко мне отрезки чёрного шифона, а затем прикалывают его к моему лоскутному платью, как будто я... Ну, тряпичная кукла. Так что мне не привыкать к уколам булавок.

Время от времени сёстры отходят на несколько шагов, чтобы оценить результат, а потом снова берутся за дело, суетливо поправляя швы и одёргивая сбившиеся куски ткани.

Когда их работа практически окончена, князь Вампир бесцеремонно расталкивает ведьм и водружает мне на голову огромную чёрную шляпу с перьями. Поймав своё отражение в зеркале, я понимаю, что это вовсе не шляпа. Это корона.

Недовольно качая головой, князь Вампир сдвигает её чуть влево, потом немного вправо, а затем вперёд – так, что она почти полностью закрывает мне обзор.

– Хмм... Главное для нас, чтобы вы почувствовали себя настоящей королевой, – произносит он с лёгким румынским акцентом.

Мне невыносимо слышать это слово. Но все без конца твердят его – «королева, королева, королева». Я убираю корону с глаз и снова смотрю на своё отражение. Я чувствую себя самозванкой. И выгляжу соответствующе.

Зельдаборн и Хельгамина умолкают и тоже разглядывают меня, оценивая, как корона дополняет мой наряд.

– Возможно, вам не по вкусу перья обычной вороны, – говорит Зельдаборн. – В таком случае мы можем разыскать мёртвого ворона, я как раз недавно видела одного. Цвет воронова крыла отлично подойдёт к вашей бледной коже.

– Думаете, корона так необходима? – спрашиваю я, почёсывая голову в том месте, где перья цепляются за волосы.

Князь Вампир испуганно ахает и прикрывает рот рукой, будто я сказала что-то крайне оскорбительное.

– Джек корону не носит, – не сдаюсь я.

Хельгамина и Зельдаборн быстро переглядываются, кажется, им уже не до смеха.

Князь Вампир выходит вперёд и скрещивает руки на груди:

– Короны на пике моды среди королев.

– Откуда вам знать, какая сейчас у королев мода? – спрашиваю я, внутри меня закипает негодование. Мне становится тесно, будто стены комнаты подбираются всё ближе и вот-вот сомкнутся, оставив от меня только кучу шифона и вороньих перьев. – Никто из вас никогда не бывал за пределами нашего города, – продолжаю я. Мой голос становится громче, несмотря на то что все мои швы в сильном напряжении и мне едва удаётся вздохнуть. – Вы никогда не встречали ни одной другой королевы.

Я встречала... Но рассказывать им об этом не стану. Лучше встреча с Руби Валентино останется тайной, иначе мне придётся носить вишнёво-красные туфли на высоких каблуках и пышные платья с блёстками, которые метут дорогу вокруг меня, как метла, куда бы я ни пошла. Это ужасно непрактично, ведь тогда я вечно буду собирать подолом всяких жучков и паучков, которые непременно решат устроить в нём себе дом.

– Вы зря тратите время, мне ничего этого не нужно, – продолжаю я, стараясь не обращать внимания на головокружение и сухость во рту, будто я проглотила полную ложку пыли.

Зельдаборн кривится, как от боли. Хельгамина стоит разинув рот.

С шифоновой тканью, всё ещё приколотой к моему лоскутному платью, и съехавшей набок короной из вороньих перьев я начинаю отступать в сторону двери. Ощущение, что я в ловушке, словно голубь на чердаке, – удары крыльев бесполезны, взгляд мечется в поиске пути к спасению. Трое моих надзирателей молча наступают. Но прежде чем они успевают сказать, что стараются ради моего же блага, я выскакиваю в коридор и бегу вниз по лестнице, путаясь в складках ткани.

В конце коридора я сворачиваю в библиотеку.

Джек и мэр стоят, склонившись над чертежами, разложенными на колченогом деревянном столе, и серьёзным тоном обсуждают предстоящий праздник, делая пометки на полях.

– Возможно, в этом году нам следует использовать вдвое больше пауков, – говорит Джек. – Пусть они будут в углах каждой спальни.

– Паутина – это всегда успех. – Мэр кивает в ответ, сосредоточенно постукивая пальцем по столу. – И не забывай, что в этом году производство конфетной кукурузы сокращено, так что нам придётся искать альтернативу.

Джек выпрямляется:

– На болоте по-прежнему не хватает сахарного воска?

– Боюсь, что да. Но у нас есть идея сделать конфеты в форме летучих мышей.

Джек озабоченно потирает лоб:

– А у нас достаточно чёрной смолы?

– Я уточню у Циклопа, но на прошлой неделе он заверил меня, что смоляные ямы глубоки, как никогда.

– Хорошо, – кивает Джек. – Ещё я хотел спросить насчёт Оборотня. Слышал, у него болит горло, так что, вероятно, он не сможет завыть на луну в этом году. Это так?

Мэр открывает рот, чтобы ответить, но я прерываю его своим внезапным появлением.

– Джек, – тихо зову я. – Мне нужно поговорить с тобой.

Он поворачивается и широко улыбается, при виде меня у него в глазах вспыхивают искорки нежности.

– Я... – Я делаю шаг вперёд, чтобы попасть в свет лампы. – Мне во всём этом как-то не по себе.

Я приподнимаю подол чёрного шифонового платья, чтобы он увидел с десяток слоёв ткани, похожей на огромный кружевной торт или плотный слой паутины. Корона из вороньих перьев сползает всё ниже, скользя по моим слишком прямым волосам.

Джек приподнимает костяные надбровные дуги и задумчиво склоняет голову набок.

– Хм, – протягивает он, подходит ближе и дотрагивается до отрезка ткани, приколотого у меня на плече. – Действительно, выглядит немного неуместно. Может быть... – Он подбирает подходящее слово. – Слишком формально. Не хочешь попробовать другую ткань?

Я качаю головой:

– Джек, мне кажется...

Но мэр перебивает меня:

– Вряд ли мы сможем быстро найти другую ткань. Мои подчинённые делают всё возможное с теми ресурсами, что у нас есть, Джек.

Голова мэра поворачивается, он скалит на меня свои острые, как у акулы, зубы.

– Нужно готовиться к Хеллоуину, а тут ещё и новая королева. И всё в одном месяце! Это слишком, мы и так едва справляемся.

Джек явно не собирается спорить:

– Да, я знаю, что прошу многого.

– Дело не в ткани... – начинаю я, но Джек успокаивающе берёт меня за руку.

– Я хочу, чтобы у тебя было всё необходимое, чтобы почувствовать себя королевой, – говорит он. – Новое платье, новые туфли – всё, что пожелаешь. Попробуйте другой фасон. Или корону, которая немного меньше... – Он задумчиво постукивает пальцем по подбородку.

– Но мне ничего этого не нужно, – пытаюсь объяснить я. – Я вообще не хочу носить корону!

Он чуть склоняет голову, как будто наконец-то начинает понимать. Замечает беспокойство в моих глазах.

– Джек, пожалуйста! – вмешивается мэр. – Ты уже и без того потратил время на свадебное путешествие! Мы просто не можем сейчас спорить о ткани для платьев.

– Да-да, – поспешно отвечает Джек, а потом снова поворачивается ко мне и берёт мои руки в свои. – Мы всё обсудим сегодня вечером, – обещает он и подмигивает мне. – Для меня главное, чтобы ты была счастлива.

Он говорит это тихо, чтобы слышала только я, а затем очень нежно целует мои ладони. Но тут же отворачивается и продолжает обсуждать с мэром то, сколько фонарей из тыкв нужно вырезать и сколько свечей из жучиного воска поставить в каждую.

У меня внутри всё нарастает беспокойство, но мне ничего не остаётся, кроме как выйти из библиотеки, чтобы не мешать им готовиться к празднику.

В этот момент ведьмы и князь Вампир, отчаявшись дождаться меня в спальне, как раз спускаются по лестнице.

– Тыквенная королева! – громко зовут они. – Позвольте показать, какие мы подобрали вам туфли из рыбьей кожи. Каблук очень высокий и ужасно неудобный! Мы уверены, что вам понравится!

Я не жду, когда они доберутся до меня.

И не спорю с ними.

Вместо этого я быстро иду по коридору и распахиваю входную дверь, чтобы поскорее выйти на тусклый вечерний свет.

Я должна выбраться из города Хеллоуина.

Убежать от всех.

Мой ум буквально кипит от переполняющих его мыслей, как бурлящее зелье, которое слишком надолго оставили над огнём. Я ведь сама хотела этого, не так ли? Выйти замуж за Джека.

Но я никогда по-настоящему не хотела быть королевой. Я была счастлива в роли тряпичной куклы – неидеальная, со множеством заплаток и кривых швов, слишком прямыми волосами, сухими как кость. Девушка без притязаний.

Но это тоже неправда. До встречи с Джеком я никогда не была довольна своей жизнью. Я ненавидела заточение в обсерватории доктора Финкельштейна. Мне было неприятно осознавать, что я создана, сшита безумным учёным в холодной сырой лаборатории тёмной промозглой ночью.

Я хотела чего-то другого, чего-то большего, чем судьба, которая была мне уготована.

Но теперь я стала королевой, и мне кажется, что между двумя частями моей жизни не хватает важного лоскута, так что швы просто не сходятся друг с другом. Как будто сама ткань моей судьбы измята и перекручена.

Хотя здесь даже мне сложно себя понять.

Ночь опускается на город Хеллоуина, а я всё бреду по лабиринту мрачных улиц, пока не оказываюсь на кладбище. Из маленькой конуры, отмеченной старым надгробием, выглядывает Зеро, его глаза чернее ночи, уши торчком. Через мгновение он уже молнией летит за мной – нос светится в темноте золотисто-оранжевым светом, – и мы вместе переходим узкий каменный мост, оставляя город позади, и углубляемся в непроглядный мрак леса.

Мне необходима его тишина. Под сенью скрученных деревьев меня обволакивает ночной воздух, и в нём, как в коконе, делается тихо и спокойно, как будто я становлюсь незаметной для других. Всего лишь тряпичная кукла, не более того.

Мне страшно осознавать, что я готова отказаться от титула, ради которого другие могут переступить через себя, даже убить. Мне кажется, что тем самым я отрекусь и от Джека, хотя это совсем не так. Но я никогда не могла и представить, что жизнь королевы – это жизнь в клетке. Да, меня не сажают в сырую темницу без окон, но моя тюрьма всегда со мной – её возводят вокруг меня, камень за камнем, куда бы я ни пошла. Она состоит из корон и корсетов, которые не зашнуровать без посторонней помощи, неудобных туфель и бестолковых церемоний.

Доктор Финкельштейн называл меня глупой мечтательницей. Он говорил, что я слишком много времени провожу в саду или смотрю на ночные звёзды. Девушка, которая живёт в своих грёзах.

Я знала, что моя жизнь изменится, когда я выйду замуж за Джека. Это не могло стать банальной сказкой о принцессе-эльфе и её принце-лягушке. Но я не представляла себе этого. Я наконец-то освободилась от доктора Финкельштейна, но так и не принадлежу себе. Девушка, чья жизнь была предрешена заранее, становится королевой и обнаруживает себя в другой, но такой же мрачной тюрьме. Неужели другие королевы, принцессы и герцогини чувствовали то же самое? В других королевствах, в другие времена? Они тоже смотрели на свои отражения в пруду, тёплой ванне или волшебном зеркале и задавались вопросом, как они стали такими? Куда делись те девочки, которыми они когда-то были? Ощущали себя марионетками, которых дёргают за ниточки то в одну, то в другую сторону, разрывая на части? Может, даже Руби Валентино время от времени не узнаёт женщину, которая смотрит на неё из стеклянных витрин?

– Зеро, ты же не видишь во мне перемен, правда? Для тебя я всё та же? – спрашиваю я, пока мы бредём по лесу под покровом звёздного света и покачивающихся голых ветвей.

В ответ Зеро только ярче светит мне своим носом, и я провожу рукой по его призрачной спине. Он одновременно плотный и сотканный из прохладного зимнего воздуха, и иногда я чувствую его уши под своей ладонью, а иногда мои пальцы проходят насквозь. Он и здесь, и не здесь. Живой и нет. И сейчас он кажется мне единственным другом – только Зеро видит меня прежней. Созданной из той же ткани и наспех сделанных стежков.

А вот все остальные в городе Хеллоуина считают, что я непременно должна измениться, стать настоящей королевой с шелковистыми, как паутина, волосами, осанкой прямой, как крышка гроба, и короной из перьев мёртвой птицы на голове. Но я не такая.

И никогда не хотела быть такой.

Среди мрачных теней, которые отбрасывают на землю голые ветви деревьев, я срываю чёрный шифон, приколотый к моему лоскутному платью, и бросаю кучей позади себя. Затем срываю корону и швыряю в куст терновника. Она цепляется за ветку и висит там, как мишура на ёлке. Зеро мчится рядом со мной, когда я перехожу на бег, чтобы всеми своими швами и стежками ощутить холодный ночной ветер. Я хочу оказаться как можно дальше от города.

Небо испещрено игольными проколами звёздного света, и хотя луна скрыта за низким слоем облаков, я легко нахожу дорогу среди деревьев. Сначала спускаюсь в глубокий овраг, затем поднимаюсь по противоположному склону, где ветви деревьев свисают до самой земли, как паутина после дождя. Ещё немного, и я оказываюсь в роще Семи деревьев, откуда мы с Джеком перенеслись в город Дня всех влюблённых.

Как будто ноги сами привели меня сюда.

Зеро беспокойно поскуливает, оглядываясь на тропинку, по которой мы пришли. Ему не нравится здесь, так далеко от города.

Я иду в центр рощи, провожу ладонью по стволу каждого дерева, ощущаю их шершавую кору и гладкость символов, вырезанных на ней. Зелёный четырёхлистный клевер, яйцо в розово-голубую полоску, разноцветный фейерверк... Я останавливаюсь перед розовым сердцем. Можно открыть дверь и вернуться в этот удивительный мир. Сбежать туда на день или два, попытаться стать кем-то ещё.

Может быть, если я скажу Руби Валентино, что не уверена, хочу ли быть королевой, и понятия не имею, как ей стать, она даст совет, который поможет избавиться от неутихающей боли в сердце – изматывающего чувства, что я живу не своей жизнью.

А что, если мне нет места нигде? Если оба мира, которые я могу назвать своими, мне не подходят? Если я и не служанка Финкельштейна, и не королева города Хеллоуина?

Я дотрагиваюсь до поблёскивающей золотом дверной ручки, уже ощущая приторно-сладкий запах карамели и розовых лепестков, когда вдруг Зеро отрывисто гавкает, будто зовёт меня.

Я резко опускаю руку и поворачиваюсь к Зеро.

Но его нигде не видно.

Только ветер гуляет в ветвях. Но тут я снова слышу лай где-то вдали. Дальше в лесу. Я иду на звук, пересекаю высохший ручей, пробираясь сквозь заросли, окончательно потеряв тропинку, в ту часть леса, где я никогда раньше не была.

Более тёмную часть.

Более тихую часть.

Даже тени здесь не имеют очертаний. Даже вороны не смеют здесь гнездиться. Здесь живёт только тьма, притаившись в жутком спокойствии и тишине голых деревьев.

«Любопытство превратит тебя в дьявола или станет твоей погибелью, вопрос только в том, что ты себе накликаешь», – сказал мне однажды доктор Финкельштейн. Это было предупреждение, чтобы мой беспокойный ум не забредал туда, где ему не место. Он считал, что лучше мне сидеть тихо и не высовываться.

Но я никогда не была хороша ни в том, ни в другом.

Зеро снова тявкает – звучит так, будто он нашёл свежую косточку, – и я продираюсь к нему сквозь лианы, усеянные колючками. Наконец я вижу его, но рядом нет ни костей, ни гниющей туши. Пёс лает на какой-то большой пучок веток, скорее всего, куст шиповника. Я не вижу ничего, что могло бы так его заинтересовать. Ничего необычного.

– Сюда, Зеро, – зову я, похлопывая ладонью по бедру.

Но он начинает грызть переплетённые ветки, будто хочет убрать их со своего пути.

Я подхожу ближе, щурясь в темноте и жалея, что не взяла с собой свечу.

И вот наконец в почти непроглядном сумраке леса я вижу перед собой скрюченное дерево.

Но это не обычное дерево. На его стволе есть изображение, тщательно вырезанное в коре, как у деревьев из рощи.

Не в силах совладать с любопытством, я принимаюсь распутывать оставшиеся ветви и лозы. Шипы цепляются за мою льняную кожу, за голые ноги, вытягивают нитки из швов... но я не отступаю. Я должна увидеть. Должна узнать наверняка.

Очистив ствол от всего лишнего, я делаю шаг назад и удивлённо моргаю. Пытаюсь поверить своим глазам. Убедиться, что это правда.

На стволе дерева вырезан голубой полумесяц.

Это такое же дерево, как и другие семь.

В нём есть дверь.

Проход в другой мир.

Дверную ручку почти не видно за переплетёнными побегами – ею явно не пользовались много лет, – и мне приходится отрывать засохшие сучья, ломать их и отбрасывать в сторону. Зеро парит рядом, по его навострённым ушам понятно, что ему тоже интересно увидеть нашу находку целиком.

Освободив дверь от веток, я делаю глубокий вдох, приближаюсь и медленно тяну ручку на себя. И тут внезапно налетевший ветер словно по волшебству или воле злого рока с силой распахивает овальную дверь, ведущую в неизвестный мне мир. Я теряю равновесие, хватаюсь за трухлявую ветку, но всё равно падаю прямо на колючий куст. Поднявшись на ноги, я откидываю волосы с лица и заглядываю в тёмную пещеру открытого дверного проёма.

Зеро подлетает ближе и обнюхивает это странное дерево, тихо поскуливая.

Из-за двери доносится аромат лаванды и свежезаваренного ромашкового чая. Мои кукольные глаза начинают закрываться, веки тяжелеют, словно на них положили серебряные монетки, которые принято отдавать перевозчику в мире мёртвых.

В лицо мне дует тёплый ветерок. Его прикосновение нежное и успокаивающее. Так утопаешь во мху или летишь в блаженной пустоте. Что может быть проще, чем рухнуть в зияющий передо мной провал? Я подхожу ближе и провожу кончиком пальца по шероховатому краю манящего дверного проёма. Сделав вдох, я медленно переступаю порог одной ногой, готовясь окунуться в бесконечную темноту... Но вдруг Зеро резко дёргает меня за руку.

Я чувствую, что он тянет меня изо всех сил, из его горла вырывается низкий рык, но мои мысли утекают в пустоту за раскрытой дверью. Ветер свистит в ушах. Что это за место? Что ждёт меня по ту сторону?

Зеро всё не отпускает, и я слышу, как рвутся нитки, когда шов на моём плече начинает расходиться.

– Зеро... – едва слышно произношу я, мой голос растворяется, тает, теряется в темноте.

Вдруг я ощущаю, как один за одним стежки, удерживающие мою руку в плече, лопаются, и спустя секунду я понимаю, что она оторвалась совсем.

Я падаю назад и с грохотом ударяюсь о твёрдую холодную землю.

На мгновение небо превращается в калейдоскоп из звёзд, перед глазами вспыхивают искры, дыхание перехватывает. Но когда я снова могу сфокусировать взгляд, я вижу перед собой болтающуюся оторванную руку, которую Зеро так и держит в зубах. Он глядит на меня одновременно испуганно и хитро, издавая тихий жалобный вой.

Я сгребаю в кучу сухие листья, высыпавшиеся из прорехи на моём плече. Тряпичной кукле так легко потерять свои внутренности! Холод от земли поднимается по моему позвоночнику, налетевший ветер терзает кроны деревьев, и я чувствую внезапный укол ужаса. Я не должна быть здесь, в этой тёмной неизвестной части леса.

Зеро сдавленно гавкает, его голос заглушает моя рука.

Я тянусь, чтобы отнять её, но призрачный пёс ловко уворачивается, пролетая совсем рядом.

– Зеро, что ты делаешь?

Неловко поднявшись, я иду следом, но он отскакивает ещё дальше. Кажется, это такая игра, хотя мне она и не кажется забавной.

– Зеро! – зову я, бросаясь за ним.

К сожалению, пёс гораздо быстрее меня, он молнией проносится вдоль леса и уводит меня всё дальше от неведомого дерева.

Вскоре мы добираемся до Заземелья, но Зеро так и летит зигзагами до самой кромки леса. Из моего плеча всё сыплются сухие листья, оставляя за мной след. Мы переходим мост, затем ворота в город Хеллоуина и останавливаемся на кладбище. Наконец Зеро опускает мою оторванную руку на холодную землю.

Он вываливает язык набок и радостно лает, на что я недовольно качаю головой.

– Плохая собака, – тихо говорю я, на самом деле не имея этого в виду, и усаживаюсь прямо на Витом холме, где мы с Джеком поженились всего несколько дней назад.

Я всегда держу катушку синих ниток и острую иглу в левом кармане платья, потому что старые швы имеют свойство распускаться, а нитки стираться, так что никогда не знаешь, когда они могут пригодиться. И сейчас я достаю этот набор и пришиваю руку на место. На это уходит больше времени, чем обычно: ткань со временем истончилась, и её сложно заштопать, к тому же мне приходится бродить по кладбищу в поиске сухих листьев, чтобы заполнить плечо. Ужасно потерять руку, как и любую другую часть тела, ужасно чувствовать себя неполноценной. Развалившейся на части. И мне всегда хотелось, чтобы доктор Финкельштейн выбрал в качестве набивки какой-нибудь другой материал, не иссохшие, сморщенные листья, которые даже деревьям не нужны. Возможно, вату или лепестки роз. Что-то шелковистое и женственное.

Я перекусываю нитку и завязываю узел. В небе светит полная луна, время далеко за полночь, и я знаю, что мне нужно поскорее найти Джека. Я расскажу ему о неведомом дереве и тайном проходе за рощей. А ещё скажу, что не смогу стать той, кого хотят видеть мэр, сёстры-ведьмы и князь Вампир. Я знаю, что они ждут от меня: что я стану достойной женой и Тыквенной королевой. Но это не похоже на меня. Я расскажу Джеку о невыносимой боли, притаившейся между моих матерчатых рёбер, и он поймёт меня. Увидит в моих глазах, что мне так необходимо, чтобы всё оставалось по-прежнему. Он поцелует меня и скажет, что все проблемы можно разрешить. Возьмёт за руку и пообещает, что не заставит меня меняться. Никогда.

Я закрываю глаза, ощущая приятную прохладу ночного ветерка на разгорячённой коже. На секунду я позволяю себе представить, что мы с Джеком снова в маленьком коттедже у шоколадной реки. Только мы вдвоем. Нет ни ведьм, ни корон, ни праздников, которые нужно планировать, – ничего, кроме его тёплого дыхания у моего уха. Только тишина, тишина, тишина.

И больше ничего.

Совсем ничего.

Солнце огромной пылающей тыквой уже поднялось над туманным горизонтом.

Я разом просыпаюсь и вскакиваю на ноги. Меня не было всю ночь! Наверняка Джек беспокоился, бродил по дому, гадая, что со мной случилось. Может быть, даже послал кого-нибудь искать меня.

Зеро тоже волнуется – он делает сальто и летит следом за мной, пока я иду с кладбища мимо старого покосившегося домика на дереве, в котором живут Шито, Крыто и Корыто. Их ванна на когтистых ножках стоит в высокой траве у дерева. Уже рядом с ней я замечаю, что внутри кто-то есть. И он не один.

Шито, Крыто и Корыто – все трое разом – лежат в белой фаянсовой ванне. Их глаза закрыты. Если бы не храп, можно было бы подумать, что они мертвы.

Но они просто спят. В своей ванне.

Я с любопытством гляжу на них. Солнце уже высоко, а эта сладкая троица начинает пакостить, едва брезжит рассвет. Обычно они дорожат каждой секундой, которую можно потратить на розыгрыши, издевательства над призраками и опрокидывание тыкв. Так почему же они всё ещё спят?

Маски для Хеллоуина валяются на земле, а их настоящие лица напряжены, как будто они то ли смеялись, то ли были напуганы в момент, когда заснули.

– Шито! – зову я и слегка треплю его за плечо.

Но он только сонно ворчит, переворачивается на другой бок и снова начинает храпеть.

Наклонившись к нему, я замечаю ещё одну странность.

Песок.

Он везде: в их волосах, в складках рубашек, даже на масках. Возможно, это могло бы показаться необычным, но от этих разбойников никогда не ждёшь чего-нибудь обычного.

Интересно, что они устроили на этот раз? Играли где-то в песчаном болоте и так вымотались, что теперь даже пошевелиться не могут?

Зеро подёргивает носом, принюхиваясь, но к ванне старается не приближаться. Он предпочитает держаться подальше от прихвостней Бугимена, как, впрочем, и все остальные.

Оставив сладкую троицу отсыпаться, я иду дальше по дорожке из серого камня. Чем ближе я к окраине города, тем тяжелее мне становится дышать. Сухие листья в моей груди подступают к горлу, сбиваясь в узел напряжения, тревоги, осознания того, что скоро меня заметят – Малец-мертвец, Мальчик-мумия или любой другой, – и вокруг тут же соберётся толпа. Они станут дёргать меня за наспех пришитую руку, фотографировать, кричать: «Королева! Королева!» Сёстры-ведьмы и князь Вампир схватят меня и возобновят насмешки и тычки. Думаю, они в ярости от того, что я сбежала.

Я ускоряю шаг, надеясь добраться до дома незамеченной.

Но когда я прохожу вдоль окраины города и ныряю в переулок за старым сараем, в котором обосновался Левиафан – он ночует на маленькой раскладушке между лопатами и кирками могильщика, работающего на кладбище, – я слышу только тишину. Ни голосов, ни звуков шагов.

Преодолев безмолвные тени городских закоулков, я выхожу на главную площадь.

Воздух совершенно неподвижен, тихо, как в склепе. Ни завывания ветра, ни стука костей с дерева скелетов, оркестр трупов «Мертвецкий Бэнд» не репетирует, оглушая прохожих жуткими звуками аккордеона или саксофона. Город должен быть шумным и суматошным, ведь до Хеллоуина осталось меньше двух недель. Обычно в это время пауки заняты плетением паутины, призраки и упыри отрабатывают холодящие кровь крики, на кладбище обновляют надгробия и вытаскивают гробы из склепов. В городе в эти дни не протолкнуться.

Но вместо этого кажется, что он населён мертвецами. Настоящими мертвецами. Мертвецами, которые никогда не восстанут из могил.

Зеро держится рядом, ему тоже всё это кажется подозрительным.

Что же на этот раз вытворили Шито, Крыто и Корыто? Наверняка именно они виноваты в том, что здесь происходит. Если не они, то кто? В желудке собирается клубок тревоги, словно там скопились потерянные булавки и порванные нитки.

Вдруг на другой стороне городской площади я вижу князя Вампира и трёх его братьев, которые лежат прямо на земле у каменной ограды фонтана. Рядом валяются их всё ещё раскрытые иссиня-чёрные зонтики, а утреннее солнце безжалостно светит на их бледную кожу.

Я бросаюсь к ним и опускаюсь на колени, касаюсь белоснежной руки князя Вампира с длинными и острыми ногтями, чтобы легче прокалывать горло жертвы и высасывать кровь.

С его губ срывается тихое бормотание, грудь ритмично вздымается и опускается. Он спит, как и его братья, как Шито, Крыто и Корыто.

Я хмурюсь, не понимая, как они могли вот так взять и заснуть посреди улицы под палящим солнцем, и тут замечаю зернистую пыль, рассыпанную по брусчатке и одежде спящих вампиров.

Я провожу пальцами по краю чёрного плаща князя Вампира, ощущая крошечные крупинки, прилипшие к ткани. Песок... Точно такой же я нашла в ванне подручных Бугимена.

У меня перехватывает дыхание, колени подкашиваются. Так не должно быть. Даже в таком месте, как город Хеллоуина, где в самых обыденных предметах есть что-то зловещее, где по улицам расползаются мрачные тени, а холодный ветер не стихает ни днём ни ночью, найти братьев-вампиров и троицу подручных Бугимена, погружённых в беспробудный сон, – очень и очень неправильно.

Как будто я вдруг оказалась в совершенно другой реальности.

– Почему они все спят? – спрашиваю я Зеро.

Пёс зависает над лежащими рядком вампирами и обнюхивает их веки, которые напоминают задёрнутый театральный занавес. Затем он тихо скулит и быстро возвращается ко мне, явно напуганный всеми этими странностями. И мне тоже становится страшно.

Едва дыша, я оглядываюсь по сторонам. Чуть впереди кто-то растянулся на лестнице ратуши. Кажется, он тоже спит. Я начинаю подозревать, что Шито, Крыто и Корыто не имеют к происходящему никакого отношения.

Я пересекаю городскую площадь и нахожу там мэра. Он полусидит, опираясь локтем на каменные ступени. Кажется, он принимает солнечную ванну, наслаждаясь золотистым утренним светом, вот только его глаза закрыты, а сам он покрыт тонким слоем песка – как и все остальные. Я осторожно касаюсь его руки, и он чуть вздрагивает, словно сейчас упадёт, но затем его тело снова обмякает. Он не просыпается.

Я вижу песок на его пальто и хочу зачерпнуть его ладонью, почувствовать его вес, рас-смотреть поближе. Я должна понять, что же это такое. Но что-то во мне сопротивляется, буквально кричит, чтобы я ни в коем случае его не трогала.

Это всё ужасно, ужасно неправильно.

Хельгамина и Зельдаборн хором храпят перед своей аптекой «Ведьмино зелье», причём старшая из сестёр всё ещё сжимает в руке метлу. Их я разбудить не пытаюсь, так они мне нравятся гораздо больше.

Оборотень тихо дремлет рядом с тропинкой, ведущей к обсерватории доктора Финкельштейна. Он что-то бормочет сквозь сон, но мне не удаётся разобрать слова. Я прохожу мимо, и ноги сами несут меня туда, где раньше был мой дом. Стараясь не думать, что же я делаю, захожу в лабораторию. Доктор Финкельштейн сидит за своим рабочим столом, странно наклонив голову, на полу разбитая пробирка, вокруг стула осколки стекла. Игорь, его ассистент, сгорбился в углу, крошки от сахарных косточек рассыпаны по полу. Я перешагиваю через Игоря и направляюсь на кухню.

Жена доктора Финкельштейна, Джуэл, лежит на боку возле плиты, в кастрюле кипит что-то, пахнущее тимьяном и тухлыми яйцами. Я выключаю огонь и пытаюсь разбудить её, осторожно подталкивая носком туфли, но она лишь слабо фыркает, а затем снова погружается в свой невероятно глубокий сон.

Я начинаю задыхаться. Неправильно, неправильно, неправильно. Всё это неправильно.

Доктор Финкельштейн часто упрекал меня за то, что я грежу наяву и вечно хожу погружённая в свои мечты. Но на самом деле логика и практичность мне совсем не чужды. Я верю в научное знание и рациональные выводы. Но тому, что случилось с жителями города Хеллоуина, нет никакого объяснения. Зелье, яд или неведомое мне колдовство погрузило весь город в сон. Но я по непонятным причинам до сих пор бодрствую.

Зеро стоит в дверях кухни и скулит. Ему не нравится холод лаборатории доктора Финкельштейна. Ему страшно. Он хочет увидеть Джека. Джек!

Вне себя от страха я выбегаю из лаборатории и мчусь через весь город мимо бессчётного количества людей и существ, сгорбившихся, обвисших и рухнувших там, где они стояли.

Я открываю ворота и бегу по выложенной камнем дорожке к дому. Распахиваю настежь входную дверь – она с грохотом ударяется о стену – и вихрем проношусь по коридору до рабочего кабинета Джека. Там пусто. Записи и чертежи, которые он готовил к Хеллоуину, разбросаны по столу, некоторые упали на пол. Тогда я поднимаюсь по винтовой лестнице в нашу спальню, мои шаги эхом отражаются от каменных стен. Наконец я вижу его, и сердце замирает от ужаса.

Джек лежит у открытого окна, выходящего на город. Его бездонные чёрные глаза крепко закрыты. Он спит мёртвым сном.

Я опускаюсь на пол возле него.

– Джек? – Я стираю тонкий слой песка с его холодных скул, пытаясь сдержать рыдания, рвущиеся из груди. – Джек, пожалуйста, проснись!

Я трясу его, пытаясь заставить открыть глаза, но он лишь издает едва слышный стон.

Отчаянная, невыносимая боль разрывает меня изнутри. Обнаружив, что все жители города заснули, я была встревожена, но увидев своего мужа, без движения лежащего у окна, я теряю голову от сокрушительного ужаса. Я не могу сдержать слёз, они текут по щекам, собираясь на полу в маленькие солёные лужицы.

– Ты должен проснуться! – молю я и снова отчаянно трясу Джека, но его тело остаётся безвольным, как у куклы, а веки плотно сомкнутыми.

К нам подлетает Зеро и утыкается носом в щёку Джека. Но это ничего не меняет.

Джек спит, как и все остальные в городе.

И нет способа его разбудить.

Наконец слёзы иссякают и впитываются в мою льняную кожу. Я осторожно подтаскиваю Джека к кровати и укладываю на чёрное лоскутное одеяло. Зеро крутится рядом и тихо скулит.

Поправив подушку под идеально круглой головой моего любимого, я оставляю его и выхожу через стеклянные двери на террасу. Воздух удивительно неподвижен, заходящее солнце отбрасывает полоски света на безжизненные деревья. Глядя на город, я пытаюсь понять, что же произошло.

Всё тело сковывает холод, будто сквозь меня прошёл призрак, заплутавший на кладбище. Джек спит. Все остальные тоже. Но почему?

Я мысленно возвращаюсь назад во времени, вспоминая всё произошедшее за это время.

Когда я сбежала из города, никто ещё не спал, все были заняты подготовкой к празднику. Что-то случилось, пока меня не было.

Загадка, сказанная шёпотом в темноте, загадка, для решения которой у меня так мало подсказок. Только песок, который я нашла рядом со всеми уснувшими.

Но в наступившей тишине мне на ум приходит кое-что ещё. Одна мысль, которая поднимается из самых сокровенных бездн моего тряпичного сердца. Тишина, окутавшая город Хеллоуина, приносит мне облегчение. Мне удивительным образом спокойно от отсутствия голосов и обычной городской суматохи.

Я оглядываюсь на спальню, где на полу всё ещё валяются отрезы ткани, шляпы с крыльями летучих мышей и туфли на высоких каблуках, сделанные из костей горгульи и дурно пахнущей рыбьей кожи. Я до сих пор чувствую, как когтистые пальцы Хельгамины перебирают мои не подходящие королеве волосы, как Зельдаборн колет меня швейными булавками, оборачивая моё тело слоями шифона. В голове до сих пор ярко представляется бешеный вид мэра, когда он перечислял мои обязанности королевы; ощущаю на себе взгляды толпы, когда они выкрикивали моё имя, дёргали за платье, слепили вспышкой фотоаппарата. Всё это было похоже на бурю, свирепствовавшую вокруг меня. Как будто я принадлежала им, была предметом, с которым можно делать что и где вздумается, а не живым существом.

Но теперь... они все спят, и вокруг неожиданно поразительно тихо.

Впервые с тех пор, как мы с Джеком вернулись из свадебного путешествия, моё сердце успокаивается, напряжение спадает – все швы расслабляются, будто я сняла тугой корсет, стягивавший тело. Я осталась одна.

И это одиночество похоже на тёплую ванну, в которую хочется окунуться с головой, опуститься на самое дно и наблюдать, как пузырьки воздуха медленно поднимаются на поверхность, забирая с собой всю усталость.

Я возвращаюсь в дом, поднимаю с пола ткани и туфли и кучей запихиваю в шкаф. Мне приходится навалиться на дверцу, чтобы закрыть её.

Моё дыхание всё ровнее с каждой секундой. Я окидываю взглядом спальню, как будто вижу её впервые, комнату, которая является всего лишь комнатой. Не королевской тюрьмой.

Убаюканная гробовой тишиной, я прохожу по дому, прикасаясь к обоям с чёрным узором и рассматривая резные светильники в виде сорок. На кухне я завариваю чашку чёрного чая с пыреем, бульканье воды в чайнике – единственный раздающийся звук – эхом отражается от стен. С чашкой в руках я выхожу на крыльцо и смотрю на застывший в безмолвии город, над которым медленно поднимается луна цвета белой кости. День сменяется ночью.

Эти украденные минуты умиротворения кажутся мне преступлением. Особенно когда Джек, единственный человек, которого я хотела бы видеть рядом, беспробудно спит наверху.

Но лишь на мгновение я позволяю себе представить, каково было бы остаться одной насовсем. Бродить по улицам, не боясь любопытных взглядов, оценивающих каждый наклон моей головы и малейшее движение губ, больше никогда не слышать слово, которое как нож режет мои барабанные перепонки, – «королева». Я могла бы прочесть все книги в библиотеке Джека, собрать травы в саду, и никто не ругал бы меня за грязь на туфлях и подоле только что сшитого платья. Тоска по времени, когда невыносимая тяжесть титула не давила на мои плечи, кажется неслыханной вольностью, предательством.

И всё же я позволила своим кукольным глазам на секунду закрыться и прислушалась к тишине, накрывшей город Хеллоуина, будто одеялом.

Шелест листьев, шорох холодного осеннего ветра. И больше ничего.

Волшебным образом я получила именно то, что хотела. Тишину. Я осталась одна. Но надолго ли?

Я открываю глаза и полной грудью вдыхаю вечерний воздух, когда вдруг слышу какой-то шорох. Мягкий и приглушённый. Я оглядываюсь по сторонам и замечаю на железной ограде дома чёрную кошку, выныривающую из темноты. Она спрыгивает на землю и бежит в мою сторону, тихо мяукая. Я сбегаю по каменным ступеням и опускаюсь на колени рядом с ней. Изящно выгнув спину, кошка позволяет мне провести ладонью по её чернильно-чёрной шёрстке.

– Ты была здесь, когда все уснули? – тихо спрашиваю я.

В ответ она только мурлычет. Жаль, она не сможет рассказать, что же произошло в городе, пока мы с Зеро блуждали по лесу.

Но тут её заострённые уши вздрагивают, глаза устремляются в темноту, скрывающую городскую площадь. Она что-то слышит. Или кого-то.

А потом... Я тоже начинаю слышать.

Негромкое «шуш-шуш-шуш», будто ручеёк бежит по камням.

Я вскакиваю на ноги. Возможно, кто-то ещё не спит. Циклоп или Ундина.

Открыв ворота, я выглядываю наружу и ещё раз прислушиваюсь.

Звук приближается. Шшш... шу-у-у-ушш. Я уже собираюсь окликнуть того, кто скрывается в вечерних сумерках, но кошка вдруг бросается наутёк и исчезает в переулке за домом.

Мои глаза блуждают по городской площади, пытаясь рассмотреть, кто же там.

Но из-за сгущающейся темноты зрение меня подводит: очертания зданий растворяются, силуэты деревьев принимают причудливые формы, их ветви напоминают вытянутые руки великанов. Я одёргиваю себя: всё это не по-настоящему. Тут нечего бояться. Пока.

И тут кое-что необычное всё-таки попадает в поле моего зрения... Какое-то существо вдруг появляется из-за угла ратуши.

Поначалу мне трудно его рассмотреть, оно всё как лунный свет – бледный и призрачный одновременно, как будто соткан из полумрака, который наступает сразу после сумерек. Но вскоре я понимаю, что это создание напоминает человека: две руки, две ноги, которые едва касаются поверхности земли, будто он парит, длинная белая борода, всклокоченные белоснежные волосы. Он закутан в многослойную одежду цвета кучевых облаков, похожую на плащ или мантию, окутывающую его высокую фигуру, так что трудно сказать, где начинается и заканчивается ткань.

У него облик почтенного старца, который ходит – или парит – с тростью, пьёт чай большими кружками и рассказывает небылицы до самой ночи. Но вот его лицо рассказывает совсем другую историю.

Оно скорее принадлежит тому, кто только что выбрался из гроба: густые, неухоженные брови сведены, уголки губ опущены, на лбу глубокие морщины, а под глазами тёмные тени-полумесяцы. Так выглядит нежить, восставшая из мёртвых.

Вообще-то, может, так и есть. Просто он воскрес на несколько дней раньше Хеллоуина, такое иногда случается. Наверное, очнулся запертым в гробу, который не успели выкопать, так что был вынужден выбираться самостоятельно. Кто угодно выглядел бы пугающе, оказавшись погребённым на глубине нескольких метров под землёй без лопаты.

Мне вдруг становится жаль беднягу. Я уже собираюсь выйти из тени, когда замечаю, что за ним что-то сыплется: мелкие крупинки, вспыхивающие в тусклом лунном свете. Словно крошечные звёздочки.

Как... песок. От ужасного осознания у меня перехватывает дыхание.

Песок. Парящий старик приближается к сёстрам-ведьмам и наклоняется над ними, как будто проверяет, действительно ли они спят. Он дотрагивается до щеки Хельгамины, затем внимательно всматривается в лицо Зельдаборн, следя за малейшим движением. Затем он достаёт что-то из кармана призрачной мантии, раскрывает ладонь и сдувает песчинки. Сверкающее белое облако окутывает лицо младшей из ведьм.

Седовласый выжидает, наблюдая, что будет дальше. Зельдаборн остаётся неподвижна – она полностью, безраздельно спит. Удовлетворённый своей работой, старик отворачивается от сестёр и покидает площадь. Кажется, он направляется в сторону обсерватории доктора Финкельштейна.

Я стараюсь не двигаться и даже не дышать, пока он окончательно не исчезнет в темноте. Убедившись, что старик действительно ушёл, я судорожно хватаю ртом воздух и бегу к дому, чтобы поскорее укрыться.

Все мои швы напряжены так, что вот-вот лопнут, желудок сжался в комок. Я взлетаю по лестнице, едва не упав, споткнувшись на верхней ступеньке, и забегаю в нашу спальню. Зеро по-прежнему витает над спящим Джеком, не желая оставлять его одного.

– Джек! – в отчаянии зову я, падая на колени у кровати. Мои глаза прикованы к окну на случай, если незнакомец решит заглянуть и сюда. – Джек! Там кто-то есть.

Я трясу его за плечи, отчаянно хватаясь за надежду, что смогу его разбудить. Умоляю очнуться. Но он остаётся неподвижен.

Слёзы снова застилают глаза, всё тело цепенеет от поднимающейся в груди паники. Ужаса. И ещё одного чувства: гнилостной вины, острым ножом пронзающей сердце.

Поначалу мне казалось, что во всеобщем сне нет ничего плохого. Пусть все отдохнут. Хоть немного. Как будто полуночные звёзды даровали мне эту блаженную тишину. Но теперь я начинаю кое-что понимать.

Я ошибалась: Шито, Крыто и Корыто не имеют ко всему происходящему никакого отношения. Все спят... потому что в городе Хеллоуина появилось настоящее чудовище.

Всё утопает во тьме. Непроглядная чернота пронизывает каждый листок, стебель и острый шип.

Выждав, когда призрачный старец доберётся до кладбища на окраине города, я выскользнула из дома и пробралась в сад за обсерваторией доктора Финкельштейна.

И теперь собираю растущие здесь травы, надеясь, что меня не выдаст бешеный стук сердца в груди. Я знаю, что действовать надо быстро.

Я рву женьшень, шалфей, подорожник и мяту, быстро наполняя металлическое ведёрко, а потом крадусь обратно. Даже отсюда мне слышно приглушённое бормотание старца, хотя он довольно далеко. В городе так тихо, что даже его едва различимый голос долетает до моих ушей сквозь застывший воздух. Он что-то напевает – колыбельную, как мне кажется. Баюкающую и манящую. Я начинаю задумываться, не чувствует ли он, что ещё кто-то в городе не спит – кто-то, кого он ещё не нашел, – и не пытается ли подманить меня таким образом.

Как можно быстрее преодолев каменную дорожку до дома, я тихо закрываю за собой дверь, чтобы зовущая мелодия больше не проникала в мои мысли, заставляя забыть, что мне нужно сделать.

В тускло освещённой кухне, где у стены ютятся плита на одну конфорку и крошечный кривой морозильник, я завариваю травы в кастрюле с грязной водой. Помешивая кипящую смесь, я чутко прислушиваюсь к каждому шороху на улице. Наконец пространство наполняется тяжёлым пьянящим ароматом, травы теряют свой цвет, а отвар становится похож на сероватое молоко – всё готово. Я переливаю его в фарфоровую кружку и осторожно несу в спальню.

Джек по-прежнему лежит без движения, ровно в той позе, в которой я его оставила. Чуть приподняв его голову, я осторожно, чтобы не пролить ни капли, вливаю ему в рот тёплую микстуру. Когда кружка пустеет, я кладу ладони на его грудь и жду. Он должен проснуться, ещё немного, и его чёрные бездонные глаза откроются и посмотрят на меня.

– Пожалуйста, – шепчу я так тихо, что ему всё равно меня не услышать. Слёзы текут по моим щекам, капая ему на лицо. – Джек! – Мой голос срывается, отчаянный, умоляющий.

Я так хочу, чтобы он сжал мою руку, чтобы проснулся и стёр слёзы с моего лица. Мне казалось, что я хочу остаться одна, но теперь понимаю, что не учла одно кошмарное обстоятельство. Остаться одной – значит почувствовать себя одинокой. Стоять там, где раньше кипела жизнь, и слышать лишь собственное дыхание.

Я так сильно ошиблась!

И мне очень нужно, чтобы Джек очнулся ото сна.

Старые часы в холле громко тикают, так что каждая секунда гудит у меня в ушах. Прошло слишком много времени. Зелье, которое я приготовила, достаточно сильное, чтобы поднять самых капризных мертвецов из самых старых гробов. Джек должен был открыть глаза, едва первая капля коснулась его губ.

Но проходит ещё минута, а травы лишь окрашивают его скулы еле заметным розоватым румянцем. Надежда, которая ещё теплилась во мне, будто вся выплеснулась прямо на пол, превратившись в лужу тягучей боли.

Он не проснётся.

Я убираю ладонь с его чуть заметно вздымающейся груди, гляжу в окно – прохладный ночной ветерок шевелит шторы – и ощущаю, как страх распространяется по всем моим швам и стежкам.

Если зелье не в силах разбудить Джека, если я не могу отменить чары, которыми окутал город этот призрачный старик, значит, я действительно осталась совсем одна.

С улицы всё громче доносится неразборчивое мурлыкание старика.

Баюкающая мелодия, колыбельная песня, которую поют младенцам перед сном. Но она совсем не похожа на те, что поют в городе Хеллоуина о воющих призраках и жутких чудищах, которые прячутся под кроватями и нападают на непослушных малышей, пока те спят. Его песня о белоснежных летних облаках и пушистых овечках, которые пасутся на васильковых лугах и мирно дремлют под звёздным небом.

Я осторожно подхожу к окну, стараясь не издавать ни малейшего шороха, и выглядываю наружу. Колыбельная плывёт над чёрными черепичными крышами, приближаясь с каждой секундой. Едва дыша, я поворачиваюсь обратно к Джеку... и тут что-то мелькает у самого окна. Неясная тень. Плохо различимая, пугающая и совсем близкая.

Спотыкаясь о собственные ноги, я прячусь за штору и вжимаюсь в стену. Но я не успела спрятаться.

Он заглядывает в окно, песок сыплется из карманов, тихо ударяясь о выложенную камнем дорожку внизу. Впервые мне удаётся разобрать слова его манящей колыбельной.

– Ночь тепла и тиха, вот и в сон тебя клонит, – напевает он. – Приди же ко мне, усталость в подушке утонет.

Я опускаюсь на пол и закрываю уши ладонями. Не хочу слышать его зов, не хочу погружаться в смертельный сон, как Джек и все остальные. Зеро спрятался в шкафу, мне очень хочется перебраться к нему, но я боюсь, что тогда старик заметит меня.

– Не беги и не бойся: сны приятные я подарю, – уговаривает он чарующим голосом, – лишь глазки прикроешь, дверь в мечту отворю.

Я сглатываю ужас, подступающий к горлу, в груди бушует ураган из высохших листьев. Мне нельзя оставаться здесь, у открытого окна. Но прежде чем я успеваю побежать к двери, в спальню врывается порыв ветра, который приносит с собой облачко сверкающих пылинок, похожих на сахарную пудру.

Песок.

Он стелется по полу, оседает в трещинах, попадает в волосы. Я вдыхаю несколько крупинок – в горле начинает першить. Как я ни сдерживаюсь, всё равно кашляю, и манящая мелодия тут же затихает.

Теперь он точно знает: в доме кто-то есть.

Старик нашёл меня.

Я должна бежать. Сейчас же.

Я срываюсь с места, скользя на тонком слое песка. Чудом удержав равновесие, я добираюсь до шкафа и распахиваю дверцу. Внутри дрожит Зеро, он в ужасе.

– Нужно уходить, – шепчу я ему.

Он выскальзывает из укрытия, и мы вместе бежим в коридор, вниз по лестнице к выходу. Схватившись за ручку, я осторожно приоткрываю дверь, уже собираясь нырнуть в сумерки, но в последний момент замечаю, что над головой мелькает тень.

Старик кружит у дома, ищет нас.

Листья в груди взлетают до самого горла, всё вокруг пульсирует от сотрясающего меня страха. Я хочу тихо закрыть дверь, но внезапно налетевший порыв ветра распахивает её, с громким треском ударяя о стену. Мы с Зеро отскакиваем назад в коридор.

Спустя мгновение старик появляется в дверном проёме и смотрит прямо на меня.

Бесконечную секунду мы глядим друг на Друга.

– Погружайся в мир снов, в царство сказки. Закрывай, моя прелесть, сонные глазки, – убаюкивает он меня, его голос нежен, как касание шёлка к коже.

Я замираю, ноги подкашиваются. Призрачный старик переходит порог дома и медленно приближается ко мне, напевая себе под нос. Он не сводит с меня глаз, но теперь я уже не вижу в них зловещего блеска. Просто старый седовласый господин, тихо мурлыкающий колыбельную, чтобы успокоить смятённые умы.

Вдруг я ощущаю ужасную усталость. Мне так хочется немного передохнуть, опуститься на пол прямо в коридоре, прикрыть глаза и позволить чарующему голосу старца убаюкать меня. Я заслужила минутку-другую тишины и спокойствия.

Но Зеро подталкивает носом мою ладонь и утробно рычит. Я моргаю и отвожу взгляд.

Усыпивший весь город монстр стоит в моей прихожей, а я обмякла, как тряпичная кукла без набивки.

Я мотаю головой, пытаясь сбросить странное оцепенение, проникшее в каждый лоскуток моего тела, поднимаюсь на ноги и стремглав бегу по коридору. Зеро не отстаёт. Судорожно соображая, как унести ноги, я забегаю в библиотеку Джека.

Здесь всего одно узенькое окно, обрамлённое книжными полками, которое крайне редко открывают, но сейчас оно – мой единственный шанс на спасение.

Другого выбора у меня нет.

Зеро встревоженно наблюдает, как я поднимаю створку и протискиваюсь в отверстие. Я слышу, как старик движется по коридору и напевает колыбельную, надеясь снова погрузить меня в дрёму. Двигается он медленно, без лишней спешки; он знает, что рано или поздно его жертвы не смогут больше сопротивляться и погрузятся в мутный туман сновидений.

Наконец он заходит в библиотеку и издаёт недовольный звук, похожий на скрежет зубов, нетерпеливый и раздражённый, когда видит, что я уже наполовину высунулась в окно.

Падать недолго – два этажа, и я бесчисленное количество раз сбегала из лаборатории доктора Финкельштейна, так что точно знаю, что будет. Я делаю вдох, выскальзываю в открытое окно и лечу вниз, пока не ударяюсь о землю с отчётливым шлепком.

Падение убило бы большинство людей, раздробило бы хрупкие, пористые кости. К счастью, у меня нет костей, которые можно сломать.

Зеро вылетает следом, опускается вниз и лижет меня в щёку призрачным языком.

– Я в порядке, – шепчу я.

Левая нога вывернута в колене, но времени исправлять это нет, так что я, как могу, поднимаюсь и прыгаю на другой. Старик ещё не добрался до окна, и нам нужно успеть скрыться, пока он не увидел, в какую сторону мы побежали.

Я добираюсь до сумрака ближайшего переулка, охваченная ужасом, слышу, как Песочный человек стремительно рыщет по улице. Кое-как переставляя ноги, я огибаю дом и спешу по тропинке, ведущей через кладбище к мосту, и наконец попадаю в лес. В спасительную темноту.

Когда мы проходим пару метров в глубь чащи, Зеро вдруг хватает меня за локоть и резко останавливается. Я удивлённо оборачиваюсь. На фоне черноты леса призрачная шерсть пса кажется совсем белой, он тихо скулит.

– В чём дело? – спрашиваю я.

В ответ Зеро отпускает мою руку, отворачивается и тоскливо глядит на город вдалеке. Его уши опускаются, нос тускнеет... И тогда я понимаю.

Он не хочет оставлять Джека.

– Возвращаться нельзя, – качаю я головой. – Тот... тот человек усыпит нас. Тогда в городе не останется никого, кто бы не спал.

Я вспоминаю облако песка, которое ветром занесло в окно. Как мелкие крупинки осели у меня на одежде, в волосах, как от них першило в горле. Возможно, это лишь вопрос времени, когда и я погружусь в этот странный сон, похожий на небытие. Если только не придумаю, как отряхнуться от него, убрать с кожи. Или такого количества песка недостаточно, чтобы погрузить меня в сон? Уж точно я не собираюсь оставаться здесь и выяснять это наверняка. Нельзя так рисковать.

Зеро тяжело вздыхает и снова скулит, он неотрывно смотрит туда, где на втором этаже нашего дома спит Джек. Я провожу рукой по спине Зеро, приглаживая его призрачный мех.

– Понимаю, – шепчу я.

Он хочет остаться с Джеком. Он не оставит его одного. Несмотря ни на что.

– Я вернусь, – обещаю я, хотя пока сама не знаю как.

Но мне нужно бежать из города Хеллоуина, пока призрачный старик снова не нашёл меня. Я должна где-то спрятаться. Зеро взмахивает хвостом, негромко тявкает и летит обратно к кромке деревьев. Уже на мосту он вдруг останавливается и оглядывается на меня. Я киваю на прощание, всеми силами сдерживая слёзы, комком подступившие к горлу. Как бы мне ни хотелось, чтобы пёс остался со мной, мой единственный друг ныряет в сумрак кладбища и скоро окончательно исчезает из вида.

Даже сейчас он безраздельно предан Джеку. И хотя мне страшно за него, я знаю, что тихий и призрачный Зеро сможет спрятаться от этого потустороннего монстра. Скорее всего, он тайком проберётся обратно в спальню и укроется в шкафу среди вещей. В глубине души я даже благодарна ему, что он останется с Джеком.

Я бы тоже хотела. Но до моих ушей долетает колыбельная песня, которую ветром носит по улицам города. Он всё ещё ищет меня.

Нужно скорее уходить. Я заставляю себя отвернуться от Зеро, Джека и всего города Хеллоуина и ковыляю дальше в мрачный лес так быстро, как только позволяет вывернутая нога. Пока город совсем не исчезает, утонув в нагромождении ветвей и стволов. Пока вокруг не остаётся одна жуткая тишина тёмной лесной чащи, которую нарушает лишь шорох сухих листьев у меня внутри.

В лесу неестественно тихо.

Ветра нет. Совы молча глядят с верхушек деревьев.

Бледная луна освещает тропинку сквозь мёртвый лес. По ней я выхожу к знакомой роще – не знаю, где ещё можно спрятаться от окутавшего город сна. Я опускаюсь на землю, прямо в высохшую траву, и осматриваю ногу. При падении на колене разошлось несколько швов, так что я фиксирую ногу обеими руками, поворачиваю, чтобы стопа была направлена вперёд, и быстро сшиваю. Делая всё это, я не забываю поглядывать по сторонам, чтобы не пропустить приближение призрачного старика. Обрывки его песни тихим эхом добираются даже в самую глубь леса.

Закончив, я зубами обрываю конец нитки и поднимаюсь на ноги, проверяя результат. Всё сделано наспех, но пока сойдёт.

Теперь я иду дальше в лес, вспоминая дорогу через овраг, заросший вереском, за которым случайно обнаружила ещё одно дерево. Проход в неведомый мир. Возможно, там, вдали от тропинки, протоптанной через лес, мне удастся спрятаться. Но едва я вижу одинокое дерево, как от ужаса перехватывает дыхание.

Дверь с вырезанным на ней голубоватым месяцем... широко распахнута. Тёмный проход похож на распахнутую пасть. Я не закрыла дверь. Я забыла о ней.

Осознание холодным лезвием ножа вонзается мне в живот. Прошлым вечером я уже готова была шагнуть в открытую дверь, когда Зеро заставил меня гоняться за ним по лесу, чтобы я смогла вернуть свою оторванную руку.

Ещё одно осознание молнией вспыхивает у меня в голове. Но как же тяжело такое принять! Всё же есть шанс, что это совпадение – дверь, которую я оставила открытой, и призрачный старик, усыпивший всех в городе. Мне так хочется поверить, что здесь нет никакой связи, что это не моя вина.

Но гнетущий узел, всё сильнее стягивающийся в моём животе, комок напряжения, подступающий к горлу, не даёт убедить себя в этом.

Я позволила этому чудовищу проникнуть в наш город.

Это сделала я. Я быстро подхожу и захлопываю злополучную дверь, не желая выяснять, кто ещё притаился по ту сторону. Собрав высохшие ветки и сломанные сучья с земли, я наспех баррикадирую проход.

Так я точно буду знать, что другие опасные существа не проскочили, проползли или пролетели следом.

Лес кажется слишком тихим, темнота наваливается каменной плитой. Чувство вины рвёт меня на части. Мне не на кого выплеснуть гнев за то, что я так глупо и безрассудно себя повела. Я оставила открытым проход в какой-то неведомый мир и пустила монстра в город Хеллоуина.

Я нервно треплю нитку на запястье, осознавая весь ужас моего положения. Одиночество, гниющее в моей груди, приобретает новый смысл. Ясный и неоспоримый.

Никто другой не сможет это исправить. Нет больше никого, кроме меня. И раз до Хеллоуина осталось меньше двух недель, я обрекла на гибель не только жителей города, но и сам праздник. Если я не найду способ всех разбудить, то не будет ни тыкв, горящих на порогах домов, ни призраков, гремящих цепями в шкафах детских спален, ни проделок ряженых. Ни в этом году. Никогда. Это моя вина. И я единственная, кто может хоть что-то исправить.

С пульсирующей головой и всё ещё хромая на одну ногу, я возвращаюсь в рощу Семи деревьев. Там я растерянно кручусь на месте, не зная, как быть дальше.

Здесь мне оставаться нельзя. Слишком велик риск попасться старику и уснуть вместе со всеми. Один раз мне удалось сбежать от него, но во второй раз этого может и не произойти.

Но может быть... может быть... В других праздничных городах найдётся тот, кто знает, как остановить седого призрака, у которого из карманов сыплется песок. Я вспоминаю город Дня всех влюблённых, наше свадебное путешествие. Вдруг мне повезёт и Руби Валентино знает, как отправить этого монстра туда, откуда он пришёл? Наверняка у неё в арсенале найдётся простое средство, которое поможет всё исправить.

Дрожащими пальцами я дотрагиваюсь до ручки на двери с розовым сердцем. Всего несколько дней назад я стояла на этом же месте и не решалась сделать шаг в пустоту. Мне было страшно покидать город Хеллоуина, страшно оказаться в совершенно другом мире. Но Джек взял меня за руку, и я поняла, что с ним готова пойти куда угодно.

Теперь я должна пройти через это одна.

Я делаю глубокий вдох. Страх мешается с воодушевлением, голова кружится, но я заставляю себя перенести одну ногу через порог, затем вытянуть руки и головой вперёд полететь в город Дня всех влюблённых.

Когда падаешь в другой мир, сложно выглядеть изящно.

На секунду всё превращается в вихрь из мерцающих звёзд и крошечных белоснежных сердечек. Кое-как приземлившись по другую сторону двери, я не трачу времени на то, чтобы полюбоваться пышными деревьями и небом с облаками из сахарной ваты, а сразу иду в сторону города.

Вскоре я прохожу кованые ворота и бегу по мощёной улочке, которая ведёт на центральную площадь. У фонтана неестественно тихо. Очарование этого места – запах растопленного шоколада и карамели, шёпот влюблённых, смех купидончиков, порхающих над головой, – совсем исчезло.

Воздух пресный, его удивительная сладость испарилась. Он как разбавленное водой тесто для пирога, которое бросили портиться на кухонном столе.

Я решаю дойти до гостиницы, где мы останавливались с Джеком, но не успеваю пройти и нескольких домов, как вижу пухленькую розовощёкую даму, уснувшую прямо на входе в кондитерскую. Головой она устало прислонилась к дверному косяку, коробка конфет рассыпана у ног. «Моя пчёлка», «Люблю тебя», «Милашка» и другие трогательные послания отпечатаны на шоколадных сердечках.

– Мэм? – тихо зову я, хотя уже знаю, что она не отзовётся.

Как и все жители Хеллоуина, она глубоко спит. В кафе поблизости влюблённые парочки заснули прямо за столиками, они всё ещё держат чашки с остывшим какао, их глаза закрыты, головы склонены на плечи. В колясках дремлют малыши, а их родители лежат рядом на булыжном тротуаре. На берегу шоколадной реки вповалку сопят купидоны, мило бормоча что-то сквозь сон вишнёвыми губками. Они похожи на пирожные со взбитыми сливками в форме крылышек, сложенных за спинами. Кажется, что они просто переели сладкого и в изнеможении опустились на землю передохнуть.

И вокруг всех рассыпан белоснежный песок. Он горками лежит на улицах, у дверей домов, на подоконниках. Песок повсюду.

Я прохожу мимо пустых торговых лавочек, где засахаренный имбирь, миндаль в марципане и лимонные макаруны брошены сохнуть в витринах. Наконец я нахожу Руби Валентино. Она спит в палисаднике, окружённая цветущими розами и петуниями. Наверное, она здесь живёт. За ухоженным садиком – ни одного кровоточащего сердца – стоит небольшой розовый домик, высокий и узкий, как туфелька на изящном каблучке. Хоть она и спит, вид у Руби всё равно поистине королевский. Я наклоняюсь и осторожно касаюсь её руки, из которой на траву выпал надкушенный шоколадный трюфель.

– Руби? – шепчу я, вопреки всему надеясь, что она каким-то волшебным образом проснётся.

Я беру её за плечо и осторожно трясу, зову её ещё и ещё, а потом снова уже громче. С каждым разом мой голос звучит всё яростнее и испуганнее. Он эхом разлетается по улицам города Дня всех влюблённых, и никакие другие звуки его не заглушают. От этой тишины холод бежит по спине.

Губы Руби чуть приоткрываются, но на этом всё. Мне остаётся только опустить её на траву.

Здесь тоже все спят.

И мне начинает казаться, что я осталась совсем одна... во всех возможных мирах.

Ненавидя тишину и стылый воздух, потерявший всю свою сладость, я плутаю по пустым городским улицам, пока не выхожу к лесу. По дороге я думаю о Джеке, спящем в нашей кровати, и о Зеро, который, я даже не сомневаюсь, по-прежнему охраняет его покой. Мне нужно побывать в остальных праздничных городах. Надо всё проверить. Наверняка в одном из них найдётся хоть кто-то, кто сумел избежать мёртвого сна.

Добравшись до волшебной рощи, я иду к двери, внушающей мне меньше всего страха. На ней вырезана ель, украшенная разноцветными шариками, с рубиново-красной звездой на верхушке и горкой подарков, перевязанных золотыми бантами. Эта дверь ведёт в город Рождества, в котором Джек бывал много раз. Вдруг Санта-Клаус сможет мне помочь?

Я распахиваю дверь и позволяю морозному ветру затянуть меня в вихрь снежинок.

Джек много раз рассказывал об этом месте: о пушистых сугробах, пряничных домиках и суетливых эльфах, занятых подготовкой к празднику. Но мне достаточно сделать несколько шагов по улице, освещённой гирляндами разноцветных огоньков, вдоль невысоких заборов, за которыми стоят уютные коттеджи, чтобы понять – в городе слишком тихо, особенно учитывая, что до Рождества осталось чуть больше двух месяцев.

Я уже не надеюсь услышать праздничные гимны эльфов, о которых однажды вечером рассказал мне Джек. Мы сидели у камина в гостиной, пили чай, и он всё говорил и говорил о чудесах, которые повидал в других городах. Его глаза тогда горели ярче, чем дрова в огне, он размахивал руками и старался как можно подробнее передать каждую деталь. Он обожал исследовать другие миры и щедро делился со мной своими открытиями. Но теперь... Мне начинает казаться, что эти времена безвозвратно ушли. И я всегда буду одна.

– Санта-Клаус! – зову я, беспомощно оглядываясь на заснеженной улице.

Я бреду и бреду, пока не оказываюсь у домика, отличающегося от остальных более внушительным размером. Я приближаюсь к полукруглой двери, украшенной белой глазурью и зелёной мишурой, и стучу. Но ответа нет. Тогда я осторожно толкаю её и заглядываю внутрь.

Мне видно гостиную, где в мягком кресле у камина сидит Санта-Клаус. И хотя огонь ещё потрескивает, а на столике в большой кружке с какао тают зефирки, его глаза плотно закрыты. Он спит.

Вообще, всё выглядит довольно мирно: над головой седобородого добряка, которого я не так давно спасла от Бугимена, зеленеет веточка омелы, он сладко похрапывает и тихо бормочет себе под нос. Легко обмануться и решить, что он просто дремлет после плотного обеда. К сожалению, как бы я его ни трясла, как громко бы ни звала, он не просыпается. Зато с его красного халата сыплются на пол поблёскивающие песчинки.

Я отшатываюсь и встряхиваю руками, чтобы заколдованный песок не остался на мне. Убедившись, что здесь помощи не найду, я выхожу обратно на морозную улицу.

Пройдя ещё пару домиков, я заглядываю в распахнутую дверь мастерской по производству игрушек. Там с десяток эльфов в колпачках с бубенцами – точь-в-точь как описывал Джек – спят прямо за столами. Работа встала, упаковочная бумага раскидана по полу.

Мне остаётся только поплотнее закрыть за собой дверь и вернуться в лес.

Я неуверенно топчусь в роще Семи деревьев, пытаясь решить, куда отправиться дальше.

Мой взгляд останавливается на яйце, раскрашенном полосками голубого и персикового цветов. Я вспоминаю, как прошлой зимой Шито, Крыто и Корыто ради смеха похитили пасхального кролика и хотели просить за него выкуп. Тогда он показался мне безобидным существом из столь же безобидного мира, где совершенно нечего бояться.

Я тянусь к блестящей дверной ручке, пытаясь справиться с волнением, от которого в ушах стучит кровь, открываю дверь и делаю шаг в пустоту.

Вскоре я падаю на лужайку в весеннем лесу города Пасхи. Трава под моими ладонями кажется ненастоящей: на ощупь она как бумажная и такого удивительного пастельного цвета, будто её красили клевером или болотной тиной. Я поднимаюсь на ноги, и она похрустывает под моими туфлями.

Дует свежий ветерок, и больше ничего не нарушает звенящую тишину. Я иду по тропинке, надеясь, что найду хоть кого-то, кто тоже не уснул. Но вместо этого замечаю кое-что другое: множество яиц самых разных расцветок, которые притаились в тени зарослей или у невысокого деревянного заборчика, стоящего вдоль дорожки. Приглядевшись, я вижу их и в ветвях деревьев, и на клумбах с тюльпанами. Всё выглядит так, будто их разложили специально. Чтобы их нашли и оставили себе как сувенир или приз. Правда, мне сложно понять, зачем кому-то собирать яйца таких необычных цветов. Вероятно, они ядовиты. Будь я в городе Хеллоуина, точно рассчитывала бы на гадкий розыгрыш или даже злой умысел.

«Вот бы Джек был здесь, – вдруг промелькнула в моей голове горькая мысль. – Он бы запросто во всём разобрался. А я даже не знаю, чего в этом мире нужно опасаться».

Я делаю глубокий вдох, чтобы справиться с волнением, и открываю городские ворота, к которым привела меня лесная тропинка. Они высокие и больше всего напоминают огромную плетёную корзинку с одной ручкой, в которую собрали маргаритки, маки и другие весенние цветы.

«Какой странный город», – думаю я. Но быстро понимаю... что это и не город вовсе.

Здесь нет ни торговых лавочек, ни жилых домов, ни городской площади с фонтаном. Только огромный луг полевых цветов. Среди них тут и там виднеются земляные норки, в таких обычно живут кролики.

Все тропинки через луг сходятся у небольшой деревянной беседки, разрисованной жёлтыми маргаритками и разноцветными тюльпанами. Я подхожу ближе и заглядываю внутрь – там на низких столиках стоят корзины, в каждой из которых на подушке из странной бумажной травы, что я видела в лесу, лежит дюжина разноцветных яиц. Рядом стоят баночки с мутной водой и круглые палитры с акварелью. Должно быть, именно здесь их раскрашивают.

Но это ещё не всё.

Не меньше десяти кроликов лежат прямо на дощатом полу. Они явно были напуганы и сбились в кучу, когда их накрыло облако песка.

На белёных ступеньках перед беседкой лежит ещё один кролик размером чуть больше остальных с мехом ярко-розовым, как растаявшее клубничное мороженое, и белым кушаком с надписью: «Счастливой Пасхи». По его позе понятно, что он до последнего пытался отбиваться, но тоже попал под действие песка.

Он спит, как и остальные.

Я бегу обратно в лес, задыхаясь от безысходного ужаса.

Что, если уснули все?

Во всех мирах!

Быстро осмотрев оставшиеся двери, я выбираю ту, на которой нарисована большая индюшка. Я решительно распахиваю её и делаю шаг в пустоту.

В этом праздничном городе витает запах поздней осени. Морозный ветер срывает с деревьев листья всех оттенков заката, которые плавно опускаются мне под ноги. Это напоминает о доме, только здесь ощущается близость зимы. Будто вот-вот пойдёт первый снег.

По грунтовой дорожке я подхожу к деревянному знаку «Добро пожаловать в город Дня благодарения!», установленному перед воротами.

Несмотря на дурное предчувствие, я всё равно прохожу ворота и спускаюсь в долину, где стоит небольшой городок, окружённый живописными холмами и фермами с полями кукурузы, пшеницы и тыквы.

Я иду по главной городской улице, по сторонам которой ровной линией выстроились добротные деревянные дома, их трубы уютно дымят. На мгновение я верю, что призрачный старик здесь ещё не побывал.

Но я не слышу шума голосов. Звука шагов тоже нет. В полях не видно рабочих. Здесь так же ненормально тихо, как и в остальных городах, в которых я уже побывала.

Наконец на глаза мне попадаются местные жители.

На крыльце небольшого бревенчатого дома лежит мужчина средних лет. У него в руке резная трубка, усы едва заметно вздрагивают при каждом вдохе. Дверь в дом открыта, и в глубине виден длинный стол, за которым сидит большая семья. Кажется, они только сели обедать, как их сморил непреодолимый сон – спины сгорблены, головы опущены на стол рядом с тарелками супа, пальцы до сих пор сжимают вилки.

А у их ног рассыпан песок.

Неужели, пока я спала на Витом холме, старик успел побывать во всех праздничных мирах и усыпить всех жителей до единого? Всё то время, что я спокойно бродила по городу и наслаждалась вдруг наступившей тишиной, радовалась, что наконец-то могу хоть немного побыть наедине со своими мыслями, это чудовище одну за другой открывало волшебные двери в роще Семи деревьев? И я даже не попыталась защитить ничего не подозревающих обитателей городов-праздников от его сонных чар.

Холодок ужасного осознания пробегает вдоль позвоночных швов.

Это я виновата. Потусторонняя тишина пронизывает город насквозь. Она заполняет каждый кусочек пространства, проникает в каждый уголок, под каждую половицу – спит абсолютно всё, не осталось ничего, чего бы не затронуло кошмарное волшебство призрачного старика. Пока я бреду обратно в чащу леса, в голове пульсирует мысль: «Что, если я не найду способ всех разбудить? Что, если я навсегда останусь одна?»

Я прохожу мимо стаи диких индеек. Встревоженно кулдыкая, они разбегаются в разные стороны, напуганные звуком моих шагов. Только эти птицы достаточно пугливые и быстрые, чтобы не попасть в облако сонного песка.

Наконец оказавшись в роще, я едва собираюсь с силами, чтобы не дать отчаянью захлестнуть меня с головой. Кажется, листья, которыми я набита, вот-вот вырвутся наружу от боли, разорвав все мои швы.

Но я должна довести дело до конца. Нужно убедиться, что не осталось больше никого, кто бы не спал.

В городе Дня независимости яркие взрывы фейерверков то и дело сотрясают тёмное беззвёздное небо.

Но несмотря на постоянный грохот, все, кого я нахожу, спокойно дремлют в своих куполообразных домах – потолки в них сделаны из стекла, чтобы вечно любоваться ночным небом – и даже постоянно вспыхивающие над городом разноцветные искры не в силах их разбудить.

Всё ровно так же, как и в остальных городах-праздниках. Вокруг спящих рассыпан мелкий песок, их глаза плотно закрыты. Некоторые лежат лицом к небу, будто даже сквозь дрёму продолжают восхищаться праздничным фейерверком.

Мне становится ужасно страшно, всё тело дрожит от кошмарного осознания. Я могу быть единственной, кто сумел спастись.

Я возвращаюсь в лес, но уже возле рощи мои шаги замедляются, ведь я знаю: остался всего один город.

И вот я открываю дверь с четырёхлистным клевером цвета папоротника, растущего на кладбище города Хеллоуина. Это моя последняя надежда.

Переступив порог, я оказываюсь в густом лесу из низкорослых деревьев, здесь пахнет сырой землёй и мхом. Быстро оглядевшись, я нахожу несколько тропинок, разбегающихся в разные стороны. В отличие от других праздничных миров, где в город ведёт одна-единственная дорожка, здесь их много. Указателей нет, так что совершенно невозможно узнать, какая из них мне нужна. Время терять нельзя, поэтому я выбираю ту, что ближе всего, и иду по ней.

Тропинка, петляя, ведёт меня вдоль прохладного каменистого ручья, затем вверх по склону холма и снова вниз, пока наконец необъяснимым образом я снова не оказываюсь в роще Семи деревьев. Ровно там, откуда начала путь. Я раздражённо вздыхаю, но делать нечего – выбрав следующую дорожку, я спешу по ней обратно в лес. Пройдя через густые заросли тростника, мимо полуразрушенной древней стены, я опять прихожу в рощу. Возвращаюсь в начало. Будто попала в бесконечную петлю.

Я быстро осматриваю оставшиеся тропинки, и мне начинает казаться, что это какой-то розыгрыш или способ запутать незваных гостей. Чтобы они не добрались до города.

Я ещё раз оглядываюсь, но не нахожу ничего, что могло бы помочь выбрать верную дорогу. Прямо над головой светит солнце, но на горизонте начинают собираться дождевые облака. Тогда я принимаю неожиданное решение – если тропки нужны, чтобы сбить меня с толку, то я вообще по ним не пойду. Вместо этого я двинусь туда, куда указывают длинные тени, отбрасываемые деревьями. В городе Хеллоуина в ходу поговорка: «Не знаешь пути – следуй за своей тенью, она приведёт куда надо».

Я засовываю руки в карманы платья, поднимаю подбородок повыше и снова ухожу из рощи, но на этот раз прокладываю собственный путь через густой подлесок и колючие кусты. Вслед за своей вытянутой тенью я спускаюсь по склону холма, пересекаю заросшую высокой травой долину, вдыхая аромат цветущего хмеля. И наконец сквозь мерцающие лучи солнца я вижу его.

Город. Он притаился в небольшой ложбине между склонами холмов и изумрудными пастбищами. Я бегу к нему сквозь высокую траву, обнимающую мои ноги, пока не оказываюсь у золотых ворот. Запрокинув голову, я читаю надпись: «Город Дня святого Патрика». Я нашла его.

Я весело киваю своей тени и скорее иду по узкой улочке, вдоль которой тесно жмутся друг к другу небольшие домики с соломенными крышами. Странно, но дверные проёмы едва ли доходят мне до пояса, а дверцы такие крошечные, что мне туда и не протиснуться. Так что я просто приседаю и заглядываю в окна. Внутри видно крошечные кухоньки, где на плитах свистят позабытые чайники, а в духовках на противнях подгорает печенье, и такие же маленькие спальни с незаправленными кроватями.

Надежда, едва вспыхнув, тут же угасает. Кругом пусто, потому что и здесь все спят. Местные жители – низкорослые мужчины с рыжими бородами и розовощёкие женщины – спят не только у себя дома, повалившись на пол, но и в пабах и кафе, прямо рядом с наполненными пивными кружками и чайными парами.

– Не успела, – тихо вздыхаю я, пройдя город насквозь.

Не осталось никого, кто мог бы мне помочь. Может, мне просто вернуться в город Хеллоуина, усесться на городской площади и дождаться, когда призрачный старик найдёт меня? Он подплывёт ко мне и достанет из кармана горсть песка, но я не стану убегать. Я послушно закрою глаза и провалюсь в темноту. И всё это закончится. Я буду спать, как все остальные. Как Джек. И больше не буду одна.

Джек. Стоит мне подумать о нём, как по щекам начинают течь слёзы, мокрые и холодные, и я даже не пытаюсь их вытирать. Зачем? Я позволяю всей тяжести случившегося обрушиться на меня. Осознание собственной вины приносит ужасную, непереносимую боль. Именно я открыла ту дверь и впустила чудовище в наш мир. «Любопытство станет твоей погибелью», – однажды сказал мне доктор Финкельштейн. Возможно, он был прав. Но вместо того чтобы убить меня, оно отняло у меня любимого.

Скоро городок вокруг расплывается от слёз, теряет очертания... и вдруг я замечаю какое-то движение. Зелёную вспышку.

Я успеваю рассмотреть, как коричневые бархатные туфли исчезают в переулке между зданиями. Всё-таки кто-то не спит!

Я удивлённо моргаю, пытаясь осознать, что произошло. Проходит примерно полсекунды, прежде чем моё тело успевает среагировать и ринуться в погоню.

Тем временем незнакомец выскакивает за городские ворота, ловко пробирается через заросли папоротника и останавливается на поляне у извилистого ручейка.

Я выбилась из сил, преследуя его, и теперь едва могу отдышаться, но низкорослый человечек, кажется, меня не замечает. Он забирается на валун, прикрывает ладонью глаза от солнца и внимательно оглядывается.

– Добрый день... – неуверенно приветствую его я, всё ещё боясь поверить своим глазам.

– Ты её видела? – спрашивает он, даже не глядя на меня.

Я подхожу ближе:

– Кого видела?

– Радугу, – поясняет он раздражённым тоном. – Только что здесь была и снова пропала!

Я окидываю взглядом поляну. Воздух сырой, как после дождя, сильно пахнет землёй и мхом, но радуги не видно.

– А зачем она вам?

Наконец незнакомец удостаивает меня взглядом. Его глаза удивительного золотистого цвета, а косматая борода поблёскивает медью в солнечном свете.

– Мне нужна не радуга, – нехотя объясняет он. – А горшочек на её конце.

Я окончательно сбита с толку. Весь город спит, а он спокойно бродит по лесу, будто ничего и не произошло? Рыжебородый господин недовольно качает головой и спрыгивает с камня.

– Спрятал где-то в лесу и не могу найти. – Он задумчиво почёсывает свою спутанную бороду и глядит куда-то в пустоту, словно обшаривая самые дальние закоулки памяти. – Остаётся только за радугой гоняться.

– А что в горшке?

– Золото, разумеется, – он произносит это так, будто я спросила полную глупость.

Я вспоминаю недавний разговор с Руби Валентино. Она тоже считала, что мне полагается знать всё о купидонах и тяготах королевской жизни. И очень зря – все города-праздники, где я побывала, показались мне крайне странными местами, правила и обычаи которых практически невозможно понять.

– Не видела я никакой радуги. – Я тоже начинаю раздражаться. – Зато нашла вас. Вы единственный неспящий человек в городе.

Он снимает шляпу и приглаживает свои рыжие кудрявые космы. Правда, стоит ему убрать руку, как они тут же снова торчат во все стороны.

– Я не человек, – недовольно поправляет он меня. – Я чёртов лепрекон! Можно подумать, ты из своего города носа не высовывала. Что, ни разу не встречала симпатяг вроде меня?

Я прочищаю горло, нервно дёргая нитку на запястье.

– Простите, но...

– И я всё ещё не сплю, – прерывает он мои извинения, – потому что умнее других и знаю, где спрятаться от Песочного человека.

Песочный человек. Это имя звоном раздаётся в ушах. Я вспоминаю крошечные белые песчинки, щедро рассыпанные во всех мирах, где я успела побывать.

– Что за Песочный человек?

Лепрекон нахлобучивает шляпу обратно на голову, приминая непокорную шевелюру.

– Для великанши ты не очень осведомлена.

Секунду я обдумываю, не стоит ли сообщить этому грубияну, что перед ним стоит королева, но прихожу к выводу, что это вряд ли произведёт нужный эффект. Да и кичиться титулом как-то глупо, учитывая, что я всеми силами его избегала с тех самых пор, как мы с Джеком поженились.

– Это он всех усыпил, – со вздохом произносит лепрекон, явно недовольный тем, что приходится тратить время, поясняя очевидные вещи. – И теперь их уже не разбудить.

От этих слов моё сердце обрушивается куда-то в район желудка.

– Я случайно нашла одно дерево, оно похоже на те, что растут в роще. В нём была дверь с нарисованным месяцем, я её открыла, – торопливо рассказываю я, даже не успевая обдумать свои слова. – Я не знаю, куда она ведёт, но мне кажется... – Я замолкаю, чтобы сглотнуть комок в горле. – Мне кажется, что Песочный человек пришёл оттуда. И теперь все спят, а я не знаю, как его остановить.

Лепрекон чуть поджимает губы и пристально смотрит на меня.

– Ты открыла дверь в один из древних миров?

Я опускаю глаза и какое-то время чересчур пристально рассматриваю свои руки. Мне на ум приходит одно воспоминание ещё из тех времён, когда я жила у доктора Финкельштейна. Однажды я нашла в лаборатории старую книгу с затёртыми страницами, в ней были собраны истории о забытых мирах, двери в которые давно утеряны. Сгорая от любопытства, я жадно поглощала главу за главой, но вдруг доктор вырвал её у меня из рук. «Эта книга не для тебя, Сэл, – сказал он с усмешкой. – Займись лучше ужином, а не суй свой любопытный нос куда ни попадя».

Позже, когда я попыталась расспросить его о древних мирах, он лишь зло посмотрел на меня и отправил в свою комнату.

А теперь я открыла один из них.

– Это вышло случайно, – бормочу я, пытаясь убедить в первую очередь себя. – Хуже всего то, что это касается не только наших городов, – продолжаю я. – Песочный человек усыпил вообще всех. Помогите мне остановить его!

Лепрекон презрительно фыркает.

– Сама его выпустила, – презрительно произносит он, – вот сама с ним и разбирайся.

– Но я не знаю как.

– Ну а мне откуда знать? – пожимает он плечами. – Древние миры появились задолго до наших праздников.

– Значит, надо придумать, как всех разбудить! Иначе в мире людей не будет праздников! – И я потеряю Джека... единственного, кого я когда-либо любила. – Если мы не остановим Песочного человека, то и Дня святого Патрика не будет. – В моём голосе звучит отчаяние. – И вы останетесь здесь совсем один... навсегда.

Лепрекон задумчиво приподнимает рыжую бровь. Кажется, мои аргументы смогли-таки поколебать его безразличие.

– Тогда ты должна отправиться в его мир, – говорит он. – В город Грёз. Наверняка там знают, как приструнить Песочного человека.

Я впервые слышу это название – город Грёз. Мне вспоминается месяц, вырезанный на двери, пьянящие ароматы мяты и ромашки, сонное оцепенение, которое навалилось на меня, когда я открыла проход в этот мир.

– А если он там не один? Если я усну, как только окажусь там? Я же понятия не имею, что меня ждёт по ту сторону двери.

По ветвям деревьев пробегает дрожь. Небольшая тучка закрывает солнце, с неба падают первые капли дождя.

– Не моя проблема, – равнодушно бросает лепрекон.

Отчаяние и страх снова наваливаются на мои плечи.

– А вы со мной не пойдёте? – уже почти умоляю я.

Вспыльчивый и грубый лепрекон совсем не похож на приятного попутчика, но мне страшно отправляться туда одной.

– У меня есть дела поважнее, – коротко хмыкнув, отвечает он. – Я никуда не пойду, пока не найду свой горшок с золотом.

– Можем вместе поискать, когда вернёмся, – предлагаю я, наклоняясь, чтобы заглянуть в его золотистые глаза. – Уверена, он никуда не денется.

На мгновение его черты смягчаются. Как будто ему действительно жаль меня... Возможно, этого будет достаточно, чтобы убедить его пойти со мной.

– Нельзя позволить этой бедной тряпичной кукле бродить одной по такому опасному миру. Лучше пойти с ней, – тихо бормочет лепрекон себе под нос.

Но внезапно замечает что-то у меня за спиной.

– Вон она! – восклицает он. – Проклятая радуга!

Вдалеке сквозь мягкую дымку дождевых капель разноцветными лентами мерцает радуга. Правда, место, где она встречается с землёй, скрыто за кронами деревьев.

– Мне пора! – говорит лепрекон и уже собирается уйти, но вдруг останавливается, задумчиво почёсывает бороду, затем наклоняется, вырывает что-то из земли и протягивает мне. – Удачи тебе, великанша! – Я беру с его ладони маленький зелёный росток. – Четырёхлистный клевер, – объясняет он, хитро мне подмигивая. – Тот, что растёт в нашем городе, особенно счастливый.

Я поднимаю клевер повыше, чтобы рассмотреть его. Четыре идеально округлых листочка, точь-в-точь как на двери, ведущей в этот мир. Они пахнут землёй и дождём.

– Спасибо, – говорю я, но лепрекон уже исчез в густой зелени.

Уже почти вечер, когда я возвращаюсь в город Хеллоуина.

Солнце тускло светит, зависнув над мёртвым лесом оранжевой восковой тыквой. Вокруг тихо. Мне даже кажется, что можно вернуться в город и зайти к себе домой. Увидеть Джека, может быть, в последний раз. Провести кончиками пальцев по его холодным щекам, прошептать его имя и сказать, как сильно мне жаль, на случай если я не вернусь.

Но помимо шелеста сухих листьев и шума ветра до меня долетает тихое напевное мурлыкание. И я знаю, кому принадлежит этот голос.

Песочный человек всё ещё в городе Хеллоуина.

Монотонно насвистывая баюкающую колыбельную, он ищет меня, пытается выманить из укрытия. Он чувствует, что кто-то ещё не спит, кто-то, кого он ещё не нашел, – я. Как Санта-Клаус знает, кто из детей был послушным, а Джек – кто боится пауков или воющих на луну оборотней, так и Песочный человек должен знать, кто ещё не заснул. Риск слишком велик, я должна держаться как можно дальше от города.

Так что мне остаётся только углубиться в лес. Я быстро нахожу нужное дерево и убираю ворох сломанных веток, которыми попыталась закрыть дверь в город Грёз, чтобы больше никто не смог пройти сквозь неё.

Холодная дрожь пробегает по позвоночнику. Резкий укол боли, как горсть соли, высыпанной на свежую рану, заставляет меня отпрянуть от двери.

Мне вспоминается старый заброшенный колодец за домиком на дереве, в котором живут Шито, Крыто и Корыто. Я могла бы спрятаться там среди паутины и монет, которые бросают туда, чтобы сбылись ночные кошмары. Сидела бы и ждала спасения. Проходили бы дни, даже месяцы. Джек и остальные мирно спали бы, а я оставалась бы в безопасности своего мрачного укрытия.

Когда-то я считала себя храброй, думала, что запросто смогу побороть любое чудовище, ведь и сама им отчасти являюсь. Меня создал безумец. Я живу среди упырей, призраков и монстров.

Но теперь мне начинает казаться, что я заблуждалась насчёт главной героини своей истории. В конце концов, это я оставила открытой дверь в другой мир – крайне опасный мир. Я была беспечна и глупа. Я не только испортила Хеллоуин и все остальные праздники, но и разрушила жизнь, которая могла бы быть у меня с Джеком, стоило ей только начаться.

Чувство вины не даёт мне отступить, оно раздирает меня изнутри, рвёт нити, удерживающие мои швы. Сможет ли безумица стать героиней? Очень сомневаюсь.

Но я слишком люблю Джека, чтобы обречь его на существование худшее, чем смерть. На бесконечный кошмар, от которого никак не проснуться. Ради него я готова пройти тысячи самых опасных миров.

Я медленно тянусь к серебристой ручке. Вдалеке над верхушками деревьев плывёт едва уловимая мелодия. Песочный человек уже рядом, бродит по лесной чаще, тихо напевает, ищет меня. Если я не сделаю этого сейчас, то у меня сдадут нервы.

Отворив дверь с изображением убывающей луны, я, как и в прошлый раз, ощущаю пугающую сонливость, наливающуюся тяжесть во всём теле. Я закрываю глаза и задерживаю дыхание, готовясь к тому, что ждёт меня на другой стороне, а затем делаю шаг в неизведанный мир, который лепрекон назвал городом Грёз.

Я лечу сквозь темноту и через несколько секунд падаю на странную мягкую, ворсистую землю.

Глаза не сразу привыкают к свету – здесь не день, но и не ночь. Что-то среднее. Надо мной деревья лениво покачивают свисающими до самой травы ветвями, усеянными крошечными белыми цветочками, которые испускают тонкий приятный аромат. Я с удовольствием наполняю лёгкие тёплым вечерним воздухом и вдруг понимаю, что мне стало очень спокойно. Вся нервозность, которую я ощущала, отправляясь в этот мир, прошла, как весенняя гроза. Больше всего я хочу свернуться калачиком и погрузиться в приятную дрёму. Я даже могу не закрывать глаза, а просто наблюдать, как ветерок гонит по небу ватные облачка.

Я резко сажусь и тру глаза, чтобы стряхнуть оцепенение. Мне нельзя спать. Надо вставать и идти дальше.

В убаюкивающих сумерках я шагаю по широкой извилистой дорожке, ведущей из леса, а с неба за мной наблюдает полная луна. Её струящийся свет навевает мысли о постели и мягких одеялах, усыпляет бдительность. Как и ручей, который с приятным журчанием бежит рядом с тропинкой. И всё же я стараюсь ступать как можно осторожнее, боясь, что в любой момент могу встретить опасность. Этот мир может быть населён сотнями таких же существ, как Песочный человек, – вдруг они затаились где-то в тени, песок зажат в кулаках, злобные глаза высматривают жертву.

Лес неподвижен. Вокруг абсолютное спокойствие. Но мне нельзя расслабляться. Я то и дело оглядываюсь, заранее прикидывая обратный путь, на случай если придётся спасаться бегством. Голова раскалывается от страха и адреналина. Главное – не заблудиться. И не попасть в ловушку. Наконец я выхожу к кромке леса.

Сначала мне кажется, что передо мной заливной луг с высокой травой, колышущейся на ветру. Но, приглядевшись, я понимаю, что это поле – вокруг идеально ровные ряды посевов, как в городе Дня благодарения. Только здесь растёт не кукуруза или тыква, а лаванда. Я ощущаю её тонкий манящий аромат, витающий в воздухе. И что самое поразительное – даже невероятное! – в поле работают люди.

От облегчения и радости сердце чуть ли не выпрыгивает из груди. Я наблюдаю, как они спокойно ходят между грядами и собирают в корзины душистый урожай. Некоторые работают молча, другие тихо напевают мелодичные песенки, напоминающие колыбельную Песочного человека. Они не спят!

И всё же я держусь в тени деревьев, не зная, стоит ли попадаться кому-то на глаза. Фермеры, спокойно трудящиеся в вечернем свете, выглядят вполне безобидными. Хотя странно, что вместо соломенных шляп и рабочих комбинезонов они все одеты в пижамы – полосатые и байковые, с пушистыми воротниками и натянутыми на головы капюшонами, – как будто они собирались ложиться в постель, но в последний момент решили набрать лаванды.

Они совсем не похожи на Песочного человека. Их ноги твёрдо стоят на земле, а из карманов не сыплется песок. Они просто обычные крестьяне, занятые сбором урожая.

Я осторожно подхожу к краю поля. Никто не обращает на меня особого внимания, все заняты делом. Тогда, немного осмелев, я двигаюсь в сторону мужчины, который несёт корзину лаванды по центральному проходу. На нём бледно-голубая пижама с белыми облаками, вышитыми на воротнике, а на голове – высокий ночной колпак с маленьким колокольчиком на заострённом конце.

Увидев меня, он качает головой и улыбается, словно мы уже знакомы, а потом отворачивается и идёт дальше, освещая себе путь высокой свечой в металлическом подсвечнике, который держит в свободной руке.

– Сэр, – тихо говорю я, следуя за ним.

Он останавливается и сонно глядит на меня.

– Луна не спала... – мечтательно произносит он. – Тихо сияла она, как прекрасный цветок, давший в небе росток.

Я удивлённо хмурюсь:

– Простите?

– Под прекрасной луной тихо песню пропой, – отвечает он.

Я откашливаюсь.

– Простите, но я вас не понимаю. Скажите... Вы не могли бы мне помочь?

Крестьянин пристально смотрит на меня, словно я говорю на каком-то непонятном, давно забытом языке, который ему приходится расшифровывать.

– Я прибыла из праздничного мира, из города Хеллоуина, – осторожно продолжаю я, не совсем уверенная, могу ли доверять этому человеку, могу ли вообще кому-то доверять здесь. – Похоже, я выпустила на свободу существо, которое, как я полагаю, из вашего мира. Его зовут Песочный человек.

При упоминании о Песочном человеке глаза мужчины метнулись в сторону, как у испуганного лесного зверька.

– Он усыпил всех в моём городе и... Может, вы знаете, как его остановить? – Мои слова явно заставляют его нервничать. – Или хотя бы как разбудить тех, кто заснул?

Мгновение мне кажется, что фермер собирается что-то ответить: брови нахмурены, вдоль челюсти пробегает напряжение. Но в итоге он просто задувает свечу – черты его лица мгновенно погружаются в тень – и спешит прочь по тропинке через ряды лаванды. И даже не оглядывается.

Уголки моих губ понуро опускаются. Мне не совсем понятно, что только что произошло, но победой это явно не назовёшь.

Тут я замечаю, что в нескольких шагах от меня, на соседней гряде с лавандой, женщина в пижаме, расшитой маленькими персиковыми цветочками, отвлеклась от работы и смотрит на меня.

– Здравствуйте, – приветствую я её. – Может быть, вы согласитесь помочь мне...

Но прежде чем я успеваю договорить, она натягивает шерстяную шапочку для сна на самые глаза и отворачивается.

Хотя тряпичная кукла в поле не вызывает у местных жителей никакого беспокойства, упоминание Песочного человека явно заставляет их насторожиться, в сонных глазах появляется тревожный блеск. Но если не считать лепрекона, они единственные, кто не спит во всех известных мне мирах.

Я оглядываюсь. Вдалеке за аккуратными полями лаванды возвышается массивная каменная стена, окружающая город.

Город Грёз.

Мужчина, с которым я заговорила первым, идёт в его сторону. Я решаю последовать за ним.

Тропинка через поле выводит меня к городским воротам. В крепостной стене высотой примерно в два этажа, увенчанной острыми металлическими шипами, находится большая арка с массивными деревянными створками, которые в данный момент широко открыты. Над воротами в светлом камне высечены слова: «Город Грёз».

У арки стоят двое мужчин. Оба одеты в тёмно-синие пижамы, у них в руках длинные деревянные посохи – с такими обычно пасут овец, – только держат они их крепко, будто это оружие. Способ отбиться от незваных гостей.

Этот город не похож на другие. Он надёжно защищён, его охраняют. Вот только неизвестно, откуда может прийти опасность – изнутри или снаружи. От этой мысли дрожь пробегает по моим швам.

Мой невольный провожатый кивает стражникам и беспрепятственно проходит через ворота.

Я ждала, что они остановят меня, спросят, кто я и зачем здесь, выставят вперёд пастушьи посохи, чтобы преградить путь, но они лишь сдержанно кивают и не предпринимают ничего, чтобы помешать мне пройти в город. Я опять дивлюсь, что никого не пугает моя необычная внешность, всё-таки я тряпичная кукла из совершенно другого мира, но местные жители, кажется, воспринимают это вполне буднично.

Преодолев ворота, я останавливаюсь, чтобы окинуть взглядом сонный, утопающий в сумерках город, тихо гудящий от шума множества голосов. После могильной тишины других миров это кажется чем-то невероятным, вызывающим трепет сухих листьев у меня внутри.

Мужчина с корзинкой лаванды сворачивает на одну из улочек и исчезает из вида, а я медленно иду к ближайшему зданию. У него гладкие стены, обмазанные светлой глиной, а из-под крыши торчат пучки соломы. Поравнявшись с открытыми окнами, я улавливаю запах дровяной печи и гвоздики, наполняющий вечерний воздух. Мне до сих пор не верится, что я нашла место, где люди смогли избежать чар Песочного человека и не погрузились в мёртвый сон. От облегчения на глаза наворачиваются слёзы.

Слева от меня по улице идут женщина и девочка, видимо, её дочка, с весёлыми веснушками на лице, обе в одинаковых пижамах цвета свежей мяты. Когда они оказываются совсем рядом, я решаюсь заговорить.

– Здравствуйте, – вкрадчиво произношу я, не желая их пугать.

Женщина поднимает глаза, на её губах появляется нерешительная улыбка.

– Мне нужна помощь.

Улыбка становится шире и мягче, достигает её глаз. Девочка же не так расположена поболтать, она капризно закусывает нижнюю губу и нетерпеливо дёргает маму за руку.

– Я жительница одного из городов-праздников, – объясняю я, как и мужчине в поле. – Дело в том, что на наш мир напало одно существо, которое, скорее всего, обитает здесь.

Брови женщины ползут вверх, губы плотно сжимаются.

– Сказку прошепчешь, исчезнет она. Правду подскажет лишь загадка одна.

Я мучительно пытаюсь найти в её словах хоть какой-то смысл.

– Скажите, а здесь все так путано изъясняются?

Она ничего не отвечает, только пристально смотрит на меня. Девочка рядом с ней начинает нетерпеливо раскачиваться, перекатываясь с пятки на носок, вперёд и назад, вперёд и назад, как на качелях.

Я колеблюсь, не зная, стоит ли продолжать, но понимаю, что ничего другого мне не остаётся.

– Кажется, в мой мир проник Песочный человек, – медленно произношу я, наблюдая за реакцией собеседницы. – Я хочу понять, как его остановить.

Девочка резко останавливается, её глаза расширяются, а мать так крепко сжимает её руку, будто боится потерять. Они обе выглядят напуганными. Женщина качает головой и тянет девочку вверх по улице, несколько раз оглядываясь на меня, прежде чем захлопнуть за собой дверь дома.

Даже если бы я могла понять, что говорят местные жители, стоит мне произнести имя Песочного человека, они тут же стараются как можно скорее скрыться из вида. Они явно его боятся.

Через открытые ворота открывается вид на поля и лес. Но я знаю, что не могу повернуть назад. Я зашла уже так далеко. Должен быть кто-то, кто сможет помочь. Кого я смогу понять и кто не убежит, как только я заговорю о Песочном человеке.

Решительно шагая в сторону центра города, я стараюсь оставаться в тени, что совсем не сложно в постоянных сумерках. Солнца на небе не видно, но мягкий свет всё равно проникает из-за линии горизонта, будто оно только что зашло или вот-вот взойдет. Идеальный, волшебный час.

Я иду мимо домиков с горящими свечами в окнах, мимо кресел-качалок на верандах, в которых люди сидят с большими книгами на коленях и пьют тёплое молоко или чай, пахнущий ромашкой и мятой. Город как будто вышел из сказки, удивительный мир, застывший во времени.

Все жители города одеты в мягкие хлопковые пижамы с высокими колпаками и толстые шерстяные носки, у некоторых в руках подсвечники, чтобы освещать себе дорогу. Но каждый, с кем я пытаюсь заговорить, отвечает мне загадкой или непонятным стишком, каждый говорит чуть нараспев с большими паузами, их голоса тихие, словно они находятся в постоянной дрёме. Ещё не проснулись, но уже и не спят.

И все же чем дальше я иду, тем сильнее у меня ощущение, что кто-то за мной наблюдает. Неприятный холодок то и дело пробегает вдоль моего позвоночника. Но каждый раз, когда я оборачиваюсь, никого за собой не вижу. Даже тени не мелькает за спиной.

Наконец я оказываюсь в центре города. На площади кругом установлены скамейки с мягкими подушками и лоскутными одеялами – идеально, чтобы немного вздремнуть, чем и занято несколько человек в пижамах. Удивительно, как их жизни переплетаются со сном, чашками чая при свечах и сказками на ночь.

Чуть поодаль стоит каменное здание высотой в несколько этажей с резной деревянной вывеской над высокими дверями: «Библиотека Колыбельных песен».

Я прохожу через площадь, чтобы лучше рассмотреть массивное строение. В городе Хеллоуина нет таких больших домов. Даже наша ратуша вдвое меньше. Возле дверей библиотеки стоят двое мужчин, у обоих в руках пастушьи посохи, такие же как у стражников перед городскими воротами. Зачем охранять библиотеку?

Мимо проходит женщина с двумя книгами, зажатыми под мышкой, на её коротеньком носу поблёскивают очки в золотой оправе.

– Мэм? – зову я, всё ещё надеясь, что найду кого-нибудь, кто не говорит загадками.

Она останавливается:

– В полночный час танцуют ивы, их ветви орошает дождь, – монотонно произносит женщина глубоким бархатистым голосом.

– Простите, я не понимаю, что это значит, – нетерпеливо перебиваю её. – Я хочу поговорить о Песочном человеке. С кем-то, кто не говорит стихами.

Ужас тут же искажает приятные черты её лица. Женщина отворачивается и бежит вверх по улице в противоположном от библиотеки направлении.

– Пожалуйста! – кричу я ей вслед.

Она оборачивается, бросая на меня испуганный взгляд, и исчезает за дверью крошечной чайной, у входа в которую тихо дремлет в кресле единственный посетитель.

Я опускаюсь на одну из скамеек возле библиотеки. В висках ощущаю сдавленность, голова раскалывается от напряжения. Я была уверена, что смогу найти здесь ответы. Или встречу ужасный конец, навсегда погрузившись в глубокий сон. Но на такое я совсем не рассчитывала. Не ожидала, что окажусь в этом странном городе, населённом полусонными людьми, которые при упоминании о Песочном человеке приходят в такой ужас, что бегут, позабыв обо всём. Растерянности добавляют загадочные стихи местных жителей, значения которых я не могу понять.

Я судорожно думаю, что делать дальше, теребя и без того торчащую нитку на запястье. Если здесь нет ничего, что поможет мне остановить Песочного человека, то у меня просто не остаётся других вариантов. Это мой последний шанс.

Я закрываю лицо ладонями и чувствую, как на ткани проступает влага, пропитывая сухие листья под ней. Может быть, Джека уже не спасти. Не спасти и жителей других городов- праздников. Им всем суждено спать вечно. А под тёмным, как сажа, отчаянием в груди скрывается ещё одно чувство, которое уже пустило корни в самые глубины моей тканевой души. Чувство вины. Если нет возможности исправить то, что я сделала, то нет и искупления. Вина навсегда останется со мной.

В конце концов, я сама хотела этого. Остаться одной. Быть кем угодно, только не королевой. И я получила именно то, чего желала. И возможно, я заслужила это.

Я растворяюсь в мыслях о непрекращающемся кошмаре всего произошедшего и позволяю слезам свободно течь по моим щекам, не вытираю их, не пытаюсь найти утешение. Это я виновата.

Возможно, я никогда больше не смогу поговорить с Джеком. Он не проснётся, как и все остальные. Навсегда останется спящим трупом, чьё сознание погрузилось в непрекращающиеся кошмары.

Боль в груди такая нестерпимая, что я не знаю, сколько ещё смогу её выносить. Опустив руку в карман, я нащупываю клевер, который подарил мне лепрекон. Он обещал, что это принесёт мне удачу, но пока мне совершенно не везёт. Я всхлипываю, погружаясь в полное отчаяние. И вдруг сквозь мои рыдания пробивается чей-то голос. Тихий, неуверенный.

– Мисс, – повторяет голос. – Мисс, меня прислали за вами.

Я убираю руки от лица и вытираю слёзы. Передо мной стоит мальчик в серой пижаме с кроличьими ушками на капюшоне. Он смешно улыбается, так как у него не хватает одного из передних зубов. Кончик его носа слегка розоватый, будто он только что проснулся. Наверняка так и есть.

– Что ты сказал? – переспрашиваю я, уверенная, что ослышалась. Мне показалось, что он произнёс полное предложение без всяких рифм и загадок.

Он подходит чуть ближе и протягивает мне сложенный листок бумаги. Я осторожно беру его и разворачиваю. «Приходи в дом губернатора». Я перечитываю текст ещё несколько раз, затем убираю бумажку в карман.

– А где дом губернатора? – спрашиваю я.

– Я провожу, – отвечает мальчик.

Он быстро идёт вверх по улице, я стараюсь не отставать.

Мы проходим несколько кварталов, пока дорога не упирается в большой дом из белого камня, над которым собрались низкие, чуть сероватые облака. Будто их специально подвесили здесь на ниточках, как мобиль над детской кроваткой. Или нарисовали акварелью по мокрой бумаге.

На входной двери висит табличка: «Резиденция губернатора». Мальчик поднимается по каменным ступеням, берётся за металлический молоточек и дважды стучит им по деревянной двери.

Мгновение спустя с другой стороны доносятся приближающиеся шаги. Не тяжелый стук сапог или ботинок, а мягкое скольжение носков. Дверь открывается – перед нами стоит высокий худой мужчина, одетый в зелёно-голубую пижаму, его лицо чисто выбрито, в руках свеча в подсвечнике.

– Добрый вечер, – говорит он без всяких рифм и загадок. Мне приходит в голову, что это обычное местное приветствие, так как небо здесь, кажется, всегда остаётся освещённым мягким вечерним светом. Тем временем мужчина внимательно оглядывает меня с головы до ног, а потом кивает, приглашая внутрь. – Сюда, – говорит он.

Я послушно вхожу в дом. Мальчик пропускает меня вперёд, улыбается напоследок и убегает. Его дело сделано.

Высокий мужчина ведёт меня в длинную гостиную, расположенную недалеко от входа.

– Подождите здесь, – говорит он.

Этот человек явно дворецкий, или швейцар, или лакей – как бы они ни назывались в этом мире, – а не сам губернатор.

Пока я жду, у меня есть время осмотреться. Я внимательно разглядываю каждую деталь интерьера, каждую вазу и картину. Прямо на полу разбросаны большие пуховые подушки, на спинках диванов и кресел лежат толстые ватные одеяла, высокие окна свободно пропускают тусклый сумеречный свет, на круглых столиках мерцают восковые свечи, освещая стопки книг. Потолок напоминает ночное небо: на тёмно-синем фоне разбросаны сотни поблёскивающих звёздочек. Просто идеальная комната, чтобы немного вздремнуть после насыщенного дня, а потом перебраться в кровать.

Я прохожу в центр залы и рассматриваю корешки книг, лежащих на журнальном столике, беру их в руки, поглаживаю обложки. Всё это сказки, сборники стихов и древних легенд.

– Здравствуй, – раздаётся за моей спиной глубокий баритон.

От неожиданности я роняю книгу, которую держала в руках.

Обернувшись, я вижу двух человек, стоящих в дверном проёме, это мужчина и женщина. Сухие листья в моей груди вихрем поднимаются к самому горлу, лишая меня дара речи.

Они тряпичные куклы, как и я.

Как же это странно, всю жизнь чувствовать себя уникальной, единственной в своём роде, считать, что во всей вселенной нет никого, похожего на тебя, и вдруг в одно мгновение осознать, что это совсем не так.

Они всё так же стоят и глядят на меня через длинную гостиную. У них на скулах практически одинаковые стежки синей нити, аккуратно прошитые опытной рукой. Только если у мужчины шов уходит вниз по подбородку, у женщины он, наоборот, взбирается на лоб над правым глазом. У неё длинные прямые волосы алого цвета, а у мужчины – волнистые и каштановые, аккуратно зачёсанные набок. Как и все люди, повстречавшиеся мне в этом мире, они одеты в одинаковые шёлковые пижамы, поверх которых накинуты бархатные халаты такого же цвета, что и ночное небо, нарисованное на потолке. Единственное различие – у мужчины на нагрудном кармане вышит месяц, а у женщины несколько жёлтых звёздочек.

– Мы губернаторы города Грёз, – наконец произносит незнакомец, взглядом приглашая свою спутницу присоединиться к разговору.

В его голосе есть лёгкая певучесть, приятная, располагающая к себе. Но мне достаточно того, что он говорит полными предложениями, а не путаными полунамёками и рифмами.

Губернатор подходит чуть ближе и останавливается возле мягкого кресла, но не садится. Его взгляд по-прежнему прикован ко мне.

– Меня зовут Альберт, а это моя жена Грета. – Он прочищает горло. – Мы слышали, что ты расспрашивала о Песочном человеке.

Он смотрит на меня с любопытством. Возможно, потому, что я выгляжу в точности как они. Одинаковые тряпичные куклы из двух разных миров.

– Верно, – осторожно отвечаю я.

В голове пчелиным ульем роится тысяча мыслей и вопросов, но главное чувство сейчас – облегчение. Я понимаю, что они говорят, а ещё эти люди не бегут в ужасе, едва заслышав о Песочном человеке. Я делаю глубокий вдох, чтобы немного успокоиться, и продолжаю:

– Меня зовут Салли Скеллингтон. Я прибыла сюда из города Хеллоуина, где я... – Слова застревают в горле, как наждачная бумага. – Я там королева, а мой муж Джек – Тыквенный король. – Я замечаю на лицах свих собеседников странное выражение, будто они не совсем верят моим словам, сомневаются. – У нас случилась беда, – со вздохом произношу я. – Я по ошибке оставила открытой дверь в город Грёз, и теперь...

Пока я говорю, женщина – Грета – подходит ко мне почти вплотную. Её глаза блестят, уголки рта слегка подёргиваются, будто она пытается разгадать какую-то загадку.

– Салли? – вдруг спрашивает она, прерывая меня на полуслове. – Ты сказала, что тебя зовут... – Её глаза подозрительно сужаются. – Салли?

Я встречаю её озадаченный взгляд, лунный свет мерцает на её бледном лице.

– Да, – отвечаю я. – Салли Скеллингтон.

Грета смотрит на меня так, будто уже слышала это имя. Возможно, слухи о новой королеве в городе Хеллоуина просочились и в этот мир. Кто знает, интересуются ли здесь подобными новостями.

Она протягивает руку – я успеваю рассмотреть аккуратный шов на её ладони – и касается моих жёстких волос, бережно пропускает их сквозь пальцы. Моё сердце замирает. Я понимаю, что в её глазах не подозрение. Это узнавание. По её льняной щеке стекает слезинка.

– Салли, – снова говорит она, дотрагиваясь ладонью до моей щеки. Ткань к ткани. – Мы твои родители.

Я просыпаюсь в кровати.

На белых хлопковых простынях.

Надо мной осенние облака, тонкими мазками нарисованные на потолке.

В комнате пахнет сиренью и пылью. Как будто дверь сюда долгое время не открывали, оставив пледы и покрывала на расправу моли. Я сажусь, и всё вокруг плывёт. В ушах снова гудят те самые слова, от которых у меня помутилось в голове, комната закружилась и мир вокруг померк: «Мы – твои родители».

Дрожь пробегает по телу и сейчас, стоит вспомнить взгляд той женщины. Она смотрела так, будто знает меня. Будто я принадлежу ей, а она мне. Как если бы у нас была связь, когда-то так давно, что и не вспомнишь. Возможно, даже во сне. Где-то за пределами реального мира. И всё же, ощутив тот взгляд, я вдруг очень захотела, чтобы её слова были правдой.

Отогнав эту мысль, я решаю осмотреться. Я в спальне идеально квадратной формы, если не считать полукруглого углубления с местом для чтения у окна, выходящего на купающийся в сумерках город – ночь ещё не настала, но день уже закончился. Возле двери горит ночник, мерцая янтарным теплом, а на комоде возле шкафа стоит шкатулка. Мне на ум почему-то приходит, что внутри спрятана крошечная балерина в жёлтой пачке, которая кружится под механическую мелодию, если открыть крышку. Это похоже на воспоминание. Словно я видела эту шкатулку раньше. Любовалась ей. Прикасалась.

Я мотаю головой, чтобы прогнать навязчивые видения. Кто-то провёл детство в этой комнате. Читал книги, устроившись у окна, загадывал желания на падающие звёзды, играл с пальчиковыми куколками, спал, мечтал и наслаждался уютом мягкой кровати, когда родители приходили поцеловать на ночь и сказать, что любят. Но это точно была не я.

И всё же эта комната кажется поразительно знакомой. Это невозможно. Но очень похоже на правду.

Раздаётся тихий стук, и дверь чуть приоткрывается. Грета – дама, которая так нежно дотронулась до моей щеки, – заглядывает в спальню.

– Салли? – осторожно зовёт она. – Ты проснулась?

– Да, – отвечаю я. Мой голос, как у ребёнка, тихий и вкрадчивый.

Грета неуверенно мнётся на пороге, но всё же заходит. И смотрит на меня так, будто я призрачное видение. Сокровенная мечта, которой не суждено сбыться.

– Думаю, мы здорово тебя огорошили, – нервно произносит она и отводит взгляд. Кажется, она боится, что я исчезну, если смотреть слишком пристально. Растворюсь, как утренний туман в первых лучах солнца. – Но и ты нас очень удивила, вернувшись спустя столько лет.

Я спускаю ноги с кровати, голова всё ещё немного кружится.

– Но как... – Я молчу, подбирая слова, а потом качаю головой. – Боюсь, это ошибка. – Эти слова я произношу, глядя прямо на Грету, чтобы постараться по движению швов на лице прочитать её чувства. – Вы не можете быть моими родителями.

Это исключено! Такого поворота сюжета просто не могло произойти в моей истории.

Грета глубоко вздыхает. Кажется, она слишком надолго задержала дыхание – на годы или даже десятилетия – и вот наконец может опять свободно дышать. Она делает неуверенный шаг в мою сторону, словно хочет сесть на кровать рядом со мной, снова нежно дотронуться до моей щеки, но не решается.

– Тебя украли у нас ещё ребёнком, – наконец произносит она, слова даются ей с трудом. – Через несколько дней после твоего двенадцатого дня рождения. – Судорожно вздохнув, она продолжает: – Похититель пробрался в комнату через окно.

Она подходит к стеклу. В неровном мерцании свечи, одиноко стоящей на подоконнике, мне видно её отражение. Торопливые стежки на лице, вишнёво-красные волосы. Совсем как мои.

– Но у меня не может быть семьи, – упрямо качаю я головой. – Я не так на свет появилась. Меня создали в лаборатории. Учёный по имени доктор Финкельштейн.

Грета поворачивается ко мне:

– Эдвин, наш дворецкий, той ночью видел, как незнакомый мужчина уводил тебя в лес. У него было бледное лицо, чёрные глаза-бусины и чересчур большая голова. Так выглядит твой Финкельштейн?

Неужели это правда? И всё равно я боюсь поверить.

– Он был в инвалидном кресле? – немного подумав, спрашиваю я.

Грета хмурится, а потом качает головой.

– Вряд ли.

Я судорожно думаю. Описание доктору Финкельштейну подходит, но как же его инвалидное кресло? Или всё произошло в те времена, когда он ещё мог ходить? Он пробрался в другой мир и похитил девочку из её спальни? Могут слова Греты оказаться правдой?

– Разумеется, мы пытались найти тебя, – тем временем продолжает она. – Но все двери в роще оказались заперты. Через них было не пройти. Наш город очень древний, мы решили, что они просто заросли с другой стороны, раз ими никто больше не пользуется. – Она сглатывает и скрещивает руки на груди. – Тем вечером мы видели тебя в последний раз. – Из уголка её глаз скатывается слезинка, оставляя за собой мокрую дорожку на щеке.

Я вспоминаю, как нашла дверь в город Грёз, как едва рассмотрела вырезанный на ней голубой месяц в переплетенье ветвей и высохших побегов. Мог доктор Финкельштейн специально заблокировать проход? Вдруг он хотел, чтобы дверь никогда не нашли, чтобы никто из города Грёз не смог ей воспользоваться? Может быть, отчасти история Греты правдива.

Она берёт с подоконника пустую стеклянную банку и задумчиво крутит в руках.

– Помнишь её? – спрашивает она с хитрой улыбкой. – Сюда ты прятала все свои печали и тревоги.

Я озадаченно молчу, слишком много вопросов гудит у меня в голове.

– Ты была совсем маленькая, когда это придумала, – поясняет Грета. – Если тебя что-то расстраивало или злило, ты шептала о своих бедах в банку и плотно закрывала её крышкой. – От приятных воспоминаний на её лице появляется улыбка, она бережно ставит банку обратно. – И тебе всегда становилось лучше.

Так приятно просто наблюдать за тем, как она стоит у окна и бледный свет скользит по её льняной коже. Мне хочется поверить её словам, поверить в это чудесное детство, которое могло бы быть моим, вот только это невозможно. Всё это не обо мне.

– Но я этого не помню. – Я пытаюсь найти вокруг что-то знакомое. Но только шкатулка кажется вещью, которая могла бы мне принадлежать. – Если мне было двенадцать, когда меня похитили, то почему я ничего не помню?

Наконец Грета садится на краешек кровати. От того, что она рядом, становится удивительно спокойно... Возможно, я уже ощущала когда-то это спокойствие. Возможно, именно из-за него я и оказалась в этой комнате, просто чтобы побыть с ней.

– Не знаю, – отвечает она прямо. – Почему одни воспоминания быстро исчезают, а другие не выкинешь из головы? Я вот отлично помню, как держала тебя на руках, когда тебе был всего день от роду. Ты была такой крохотной, такой милой, все шовчики совсем новенькие, ни одной торчащей ниточки. Альберт считал, что тебе лучше сразу привыкать спать в своей комнате, но я не могла этого вынести. Первый год твоей жизни мы всегда спали вместе. Имя Салли тоже я придумала, так звали мою бабушку. У неё были такие же, как у тебя, белоснежные бездонные глаза, а ещё смех, напоминающий крик совы.

Я провожу ладонью вдоль шва на груди и ощущаю, как сухие листья трепещут под моей льняной кожей.

– Но всё равно это невозможно... – Голова снова идёт кругом, комната кренится влево, затем вправо. Приходится несколько раз моргнуть, чтобы всё встало на свои места. – Меня создали в лаборатории, – пытаюсь я объяснить. – Я просто результат эксперимента. И ничего больше.

– Нет, – твёрдо говорит Грета и кладёт ладонь на мою руку. Её голос словно прохладный зимний ветерок, способный унести с собой все невзгоды. – Ты всегда любила возиться в саду. – Она улыбается и кивает головой, словно это было вчера. – Ползала по мокрой от дождя земле, выдёргивала луковицы тюльпанов и грызла свежую морковку, когда резались зубки. По вечерам мы пекли печенье в виде месяцев, и я научила тебя шить, едва тебе исполнилось два. Ты быстро всё усваивала и всегда очень аккуратно управлялась с иголкой и ниткой. Ещё бегать не умела, а уже могла себя заштопать.

Я так хочу ей поверить! В то, что я была обычной девочкой. Что я, как и все остальные дети, пила молоко из бутылочки, училась ходить, а перед сном меня целовали родители, которые любили меня больше всего на свете. Искали меня. Тосковали по мне.

Слёзы подступают к глазам, мне их не сдержать. Грета притягивает меня к себе и обнимает. От неё пахнет сиренью и ромашковым чаем с мёдом. Я словно проваливаюсь в тёплый летний сон. В воспоминание. Об этой комнате, о мягком сумрачном свете, падающем на кровать, в которой спала девочка. Удивительно, неправдоподобно похожая на меня.

Кровать, которая помнит тяжесть моего тела. Комната, которая помнит мои шаги. Одно слово вдруг прорезает моё сознание, пульсирует в ушах, становясь всё громче и громче. Дом. Возможно, это была моя комната. Моя жизнь. Мне страшно в это поверить.

И тут мне приходит ещё одна догадка: возможно, доктор Финкельштейн позаботился о том, чтобы я не вспомнила эту жизнь. В его лаборатории хранится столько трав, зелий и химикатов, не говоря уже о бесчисленном количестве книг, скрывающих самые кошмарные тайны алхимии. Он мог заставить меня забыть всё, что было прежде. Заставить думать, что я всего лишь чьё-то творение. Схема, которую оживили хитроумные приборы и разряд электричества.

Всё это время меня ждала любящая семья. А я верила в кошмарную ложь. Но зачем доктор Финкельштейн украл меня? Чего хотел этим добиться?

Я чуть отстраняюсь от Греты – которая, возможно, моя мать – и пытаюсь рассмотреть собственное отражение в её глазах. Увидеть далёкое прошлое, растворившееся в тумане памяти. Но в голове роится столько мыслей и вопросов, что в этом шуме невозможно хоть что-то разобрать.

Тут в дверях появляется Альберт. Он входит с тихим стуком, у него в руках большая чашка.

– Чай с дикой мятой, – говорит он, не-уверенно переступая порог, как будто давно здесь не был. Наверное, ему сложно было находиться в комнате, где незримо витал призрак его давно потерянной дочери. – Ты любила мятный чай, когда была маленькой, – добавляет он, ставя чашку на прикроватную тумбочку.

Я улыбаюсь в ответ:

– Спасибо.

Грета вытирает слёзы.

– Ты нашла дорогу домой, – тихо произносит она.

Альберт кладёт руку ей на плечо, в его глазах тоже стоят слёзы. Сколько ночей он провёл без сна? Оплакивал дочь, которую уже не рассчитывал увидеть.

– У нас есть время наверстать упущенное, – говорит Грета, её щёки розовеют, взгляд становится мягче. – Мы столько всего должны друг другу рассказать!

Но стоит ей произнести слово «время», как боль острым ножом пронзает моё сердце. Я слишком много его потратила впустую.

– Я пришла сюда, потому что в городе Хеллоуина случилась беда, – тараторю я, желая как можно скорее всё им рассказать. – И не только там, во всех праздничных городах. Все уснули, и это я виновата! –Я сглатываю болезненный всхлип, застрявший в горле. Даже здесь, в тишине этой уютной комнаты, меня от ужаса начинает колотить дрожь. – Вы должны помочь мне всё исправить. Нужно остановить Песочного человека!

Лицо Греты слегка напрягается, её глаза смотрят на Альберта.

– Всё не так просто, – говорит она, встаёт с кровати и протягивает мне руку. – Давай мы покажем тебе город Грёз. Это поможет во всём разобраться.

Втроём мы выходим из дома. Тряпичная кукла и губернаторы города Грёз, которые, возможно, являются моими родителями.

Альберт и Грета по-прежнему в длинных халатах и шёлковых пижамах. Насколько я успела понять, это обычная одежда в городе Грёз.

Небо всё того же угрюмого оттенка, как и было вчера. Полная луна лениво плывёт среди облаков.

– Здесь когда-нибудь встаёт солнце? – спрашиваю я.

– Нет, разумеется, – всплескивает руками Альберт. – При дневном свете совершенно невозможно как следует выспаться! А вот сумерки идеально подходят для отдыха.

Он взмахивает рукой, указывая на едва заметный пунктир звёзд. Кажется, будто синее полотно, которым затянуто небо, прокололи тысячами крошечных иголочек, и теперь сквозь эти дырочки пробивается свет. От этого и правда немного клонит в сон. Хочется расслабиться и позволить себе провалиться в беззаботную дрёму ровно там, где находишься.

– Почему я понимаю вас обоих, а все остальные говорят какой-то вздор? – появляется у меня новый вопрос.

Альберт смеётся:

– Ты так говорила, когда была маленькой. Это отличная тренировка.

– Для чего?

– Главная задача всех в городе Грёз – помогать детям, а иногда и взрослым, хорошо спать. По вечерам мы приходим к ним и шепчем на ухо сказки и стихи, наводя дремоту.

Я гляжу на Альберта, на его тканевые скулы и коротко остриженные волосы с проседью, и почти вспоминаю, как он читал мне на ночь, а я переворачивала страницы своими маленькими тряпичными ручками. А может быть, я просто хочу в это верить, пытаюсь представить себе жизнь, в которой он мог бы быть моим отцом: ласково глядел на меня, всегда угощал конфеткой из кармана, а по вечерам заваривал мой любимый мятный чай. Любил меня, учил верить в мечты и отгадывать загадки, а не запирал в сыром подвале.

– Со временем привыкаешь к языку небылиц и чепухи и начинаешь понимать остальных. – Альберт улыбается Грете, между ними чувствуется прочная связь и тихая забота друг о друге, которую они не растеряли за годы, что их единственная дочь отсутствовала. Но я снова отгоняю эту мысль, до сих пор не до конца веря, что могла появиться на свет в этом удивительном мире. Что я совсем не та, кем себя считала.

– Мы можем говорить на обычном языке, если надо, но остальные вряд ли его помнят, – продолжает Альберт. – Поэтому нам сразу сообщили, что незнакомая девушка расспрашивает жителей города. Мы и надеяться не смели, что это ты. – Он быстро утирает глаза, чтобы я не увидела выступивших слёз.

Мы проходим мимо одноэтажных жилых домов, из труб которых валит дым, пахнущий лавандой и печеньем с шалфеем. Я вдыхаю сладкий аромат, позволяя ему наполнить мои тряпичные лёгкие, и думаю, кем могла бы стать здесь. Я могла бы печь сладости при свете вечерних фонарей, а не варить зелья, чтобы хоть ненадолго сбежать от ужасного человека, столько лет державшего меня в плену.

Бремя горьких воспоминаний всей силой обрушивается на мои плечи, но прежде чем слёзы хлынут из глаз, земля начинает ходить ходуном, возвращая меня в настоящий момент. Окна домов дребезжат, колени подкашиваются.

– Что происходит? – испуганно кричу я.

Грета хватает меня за руку и утягивает за собой к дверям магазинчика, в витрине которого выставлены длинные ночные колпаки самых разных размеров и расцветок: полосатые, узорчатые, детские – с рогом, как у единорога, и радугами, а также самые простые – серого цвета с вышитыми звёздочками и месяцами, как у Греты и Альберта.

Пока мы с Гретой прячемся в дверном проёме, Альберт стоит на краю тротуара и смотрит вдаль, как будто ждёт чего-то. Проходит секунда, грохот и треск становятся всё громче, и вдруг мимо в клубах пыли проносится белое пятно.

Глазам требуется время, чтобы в этой мешанине различить отдельные очертания.

Это овцы.

Не меньше полусотни белоснежных овечек проносятся по улице в сторону городской площади. Копыта стучат по брусчатке, горячий воздух вырывается из ноздрей. Пыль стоит столбом, а грохот такой, что кажется, дома вот-вот рухнут. Наконец мимо нас пробегает последняя овечка из стада, и Грета отпускает мою руку.

Я с облегчением вздыхаю и подхожу к Альберту.

– На них здесь нет никакой управы, – говорит он, сокрушённо качая головой. – Чуть пастух зазевается, и они уже разбегаются кто куда. Счётные овцы послушные только в мире людей. А это стадо ещё предстоит многому научить.

По улице летят клочья белой шерсти, на брусчатке отпечатки грязных копыт, в воздухе стоит густой затхлый запах, как от нафталина или сырого шерстяного свитера. С той стороны, откуда появилось стадо, по улице бежит девушка в ночной рубашке, длинные чёрные волосы рассыпаются по её плечам, в руках она держит пастуший посох, как у стражников у ворот. Вот только её посох и правда нужен, чтобы пасти овец.

– Простите, губернаторы, – задыхаясь, говорит она и почтительно склоняет голову. – Обещаю, они исправятся.

Они улыбаются в ответ, в глазах никакого раздражения.

– Постарайся держать их подальше от города, ладно? – со смехом говорит Альберт.

Она кивает и бежит следом за грохочущим копытами стадом.

Когда пастушка скрывается из вида, я задаю Грете следующий вопрос:

– Давно вы стали губернаторами?

Её глаза призрачно мерцают в лунном свете, от чего взгляд кажется чуть сонным, отстранённым.

– Почти сто лет назад, – тихо отвечает она. – Мы надеялись, что ты однажды возьмёшь на себя эту роль, а потом тебя у нас забрали... – Она замолкает, да и мне не нужно слов, чтобы понять, сколько горя и боли они выдержали, вдруг потеряв единственную дочь.

Грета берёт мою ладонь и ведёт меня дальше по улице. Её улыбка прогоняет все мои невесёлые мысли.

Мы идём в городской сад, где цветёт ночной жасмин и валериана, высаженная аккуратными рядками. Грета чуть сильнее сжимает мою руку, и я понимаю, что это, должно быть, сад моего детства, где я совсем малышкой играла среди растений, училась различать ароматные травы и собирать лепестки цветов. Вот откуда у меня любовь ко всему, что растёт из земли.

Сразу за садом стоит небольшое деревянное строение, которое я сначала принимаю за сарай, где хранят цветочные горшки и грабли, или теплицу, но оказывается, что это исследовательский центр, где учёные города Грёз изучают лунатиков, пытаясь придумать, как вернуть их в кровати. На небольшой лужайке перед зданием несколько человек в пижамах бесцельно бродят кругами, натыкаясь на низкий заборчик, и пытаются поднять с земли невидимые предметы, а двое других внимательно наблюдают и делают пометки в журналах.

Кажется, всё в городе Грёз так или иначе связано со сном.

Мы не спеша идём к центральной площади, когда вдруг раздаётся протяжный крик совы. Несколько человек вокруг смотрят на запястья, проверяя часы.

– Часовая сова отсчитывает каждый час, – поясняет Альберт. – Так мы следим за временем.

– Это настоящая сова? – спрашиваю я.

– Конечно. Самая настоящая полярная сова. Она живёт на крыше библиотеки Колыбельных – самого высокого здания в городе, – чтобы её было слышно отовсюду.

Мимо нас проходят пожилой господин и дама, на шеях у них намотаны шерстяные шарфы, на ногах надеты пушистые тапочки.

– Губернаторы, – добродушно кивают они Грете и Альберту.

– А здесь есть другие тряпичные куклы, кроме нас? – спрашиваю я, в очередной раз удивившись тому, что вижу себя в их лицах.

Швы в уголках рта Альберта чуть приподнимаются.

– Ещё несколько семей. И не только тряпичные куклы, но и плюшевые мишки и кролики с мягкими висячими ушами. Правда, ты их вряд ли увидишь сейчас, большую часть времени они проводят в мире людей, помогают убаюкивать детишек.

– На земле у людей много часовых поясов, так что там постоянно кто-то укладывается спать, – объясняет Грета. – Мы работаем круглосуточно, а дремлем, когда находится время.

Она глядит на меня так, словно пытается увидеть девочку, которой я была раньше, или ту, которой я могла бы стать, если бы росла здесь. Тогда я бы не только запросто говорила загадками и знала всё о сонных травах, но и могла бы сама занять пост губернатора.

Правда, мне всё равно трудно это представить. Вообразить, как я жила бы совсем другой жизнью, в которой никогда бы не встретила Джека.

Мне не по себе от мысли, что он до сих пор спит в нашей комнате в компании одного только Зеро, притаившегося в тени, пока по городу Хеллоуина рыщет Песочный человек.

Нельзя терять время!

– Вы должны рассказать мне о Песочном человеке, – прошу я. – Что он за существо? Как его остановить?

Улыбка исчезает с лица Греты, она смотрит на Альберта. Тот кивает и поворачивается ко мне.

– Ты должна ещё кое-что увидеть.

Грета и Альберт ведут меня по тёмным улицам, которые знают настолько хорошо, что могут ориентироваться практически в полном мраке – мы не взяли с собой свечей, – пока мы не выходим к каменному зданию на самой окраине.

Это довольно массивное строение, практически полностью состоящее из четырёх стен и серой черепичной крыши. Нет ни окон, чтобы заглянуть внутрь, ни вывески, сообщающей о его назначении.

– Что здесь? – спрашиваю я.

– Фабрика по производству сонного песка, – отвечает Альберт.

Грета держит меня за руку так крепко, будто уже никогда и ни за что не отпустит.

– Здесь делают сонный песок – смесь звёздной пыли, лунного света и щепотки зевотной пыльцы с сонного дерева, которое растёт на торфяном болоте за городом.

– Имей в виду, что к сонному дереву ни в коем случае нельзя приближаться без специальной защитной одежды, – вмешивается Альберт, хмуря брови. – Пыльца его цветков очень сильна и может вызвать неконтролируемую зевоту.

Только услышав слово «зевота», я начинаю широко зевать, глаза сами собой начинают слипаться. И тут я вспоминаю песок, который рассыпан по всему городу Хеллоуина и в других городах-праздниках. Я находила целые горки рядом с телами спящих. Он был сделан здесь. На этой фабрике, в городе Грёз.

И так же, как у городских ворот и библиотеки, возле входа дежурят двое стражников. Оба выглядят немного сонными, один из них даже трёт глаза, и они тоже опираются на длинные пастушьи посохи.

– Фабрику охраняют? – между делом удивляюсь я, хотя мыслями до сих пор блуждаю в воспоминаниях о том, как сонный песок накрыл меня мерцающим облаком, как он запутался в моих волосах, забился под ногти.

– Песок надо защищать.

– От кого? – спрашиваю я, хотя уже и так знаю ответ.

Грета и Альберт обмениваются взглядами.

– От Песочного человека, – тихо отвечает Грета, чтобы никто на улице не услышал этого имени.

Сердце бьётся быстрее. Кажется, кусочки головоломки наконец-то начинают вставать на места.

– У городских ворот тоже были стражники.

– Да, – кивает Грета, её глаза холодны, швы на шее натянуты. – Мы открываем ворота только на несколько часов в день, чтобы фермеры могли собрать урожай лаванды. В остальное время ворота закрыты. И заперты на замок.

Значит, окажись я здесь в другое время, то могла бы так и остаться по ту сторону городской стены.

– Вы держите их закрытыми из-за Песочного человека, – говорю я, начиная понимать. – Вы не хотите, чтобы он пробрался в город.

В городе Хеллоуина никогда не было городской стены. Мы и не думали, что нам нужна защита от существ, населяющих другие миры.

– Песочный человек напал на мой город, – говорю я, голос дрожит, как стекло, готовое разбиться в любой момент. – Вы должны помочь!

Грета поджимает губы и вздыхает.

– Пойдём, – говорит она. – Пришло время отвести тебя в библиотеку.

Здание библиотеки отбрасывает длинную тень на городскую площадь. Бледную и призрачную.

Мы проходим мимо стражников, сонно моргающих у широких двойных дверей, и попадаем в гулкий зал.

Это просторное помещение высотой в три этажа, каждый из которых опоясывает балкон, заставленный книжными шкафами. По углам находятся винтовые лестницы, по которым можно подняться наверх, а первый этаж заставлен десятками диванчиков и кресел. Повсюду мерцают свечи, создавая атмосферу загадочного лабиринта, созданного из книжных полок.

Джеку бы здесь понравилось. Легко представить, как он бродит между рядами книжных шкафов, касаясь костяными пальцами корешков, как его глаза горят от восхищения. От этих мыслей на душе становится невыносимо: если я не найду способ разбудить своего мужа, то уже никогда он не возьмёт меня путешествовать по неизведанным мирам, никогда больше не переплетёт свои пальцы с моими, не прочитает мне стихи из давно забытых книг и не поцелует в тёмном закутке такой же библиотеки, как эта.

Грета и Альберт ведут меня через главный этаж. Несколько писателей сидят в креслах и сочиняют колыбельные песни и сказки, а ещё парочка тихо дремлет на диванах с раскрытыми на коленях блокнотами и перьевыми ручками, зажатыми в перепачканных чернилами пальцах.

Мы останавливаемся на середине зала, и я вдыхаю пьянящий аромат старой бумаги.

– Здесь находится сердце города Грёз, – торжественно произносит Грета.

– В этом зале наши поэты и писатели каждый год сочиняют сотни колыбельных песен, сказок и загадок, чтобы помочь детям заснуть. А ещё здесь твой отец разработал теорию дневных грёз. – Она гордо улыбается, оборачиваясь на Альберта. – Он придумал, как люди могут предаваться самым немыслимым фантазиям, и им даже не нужно для этого ложиться спать.

Я вспоминаю свои собственные грёзы. Моменты, когда мне удавалось потеряться в мыслях, в мечтах о будущем, которое могло бы быть у меня с Джеком, о том, кем я стану, если когда-нибудь сбегу от доктора Финкельштейна.

В уголках глаз Альберта собираются морщинки, он смущён, но доволен. Я пытаюсь представить, каким он был в молодости: поседевшие волосы когда-то были тёмно-каштановыми, швы упругими и гладкими, он сидит на одном из этих диванчиков, увлечённо придумывая новые идеи обустройства города Грёз.

– Песочный человек тоже пел колыбельную, – вдруг вспоминаю я. – Так он пытался выманить меня из укрытия.

Грета поджимает губы.

– С помощью колыбельных мы баюкаем детей, чтобы они быстрее засыпали, но Песочный человек использует их по-другому. – Она немного медлит, будто собирается с силами, чтобы наконец рассказать мне горькую правду. – Давным-давно Песочный человек был королём нашего мира. Но он вовсе не был тем добрым старичком, каким его описывали в сказках.

Грета подходит к небольшому столику, заваленному пыльными фолиантами, и выбирает книгу в чёрной обложке без названия. Поначалу кажется, что она просто рассеянно листает её страницы, пытаясь унять волнение, что написанное в ней совсем не важно. Но тут она жестом подзывает меня, указывая на иллюстрацию. Когда я заглядываю ей через плечо, по моим швам пробегает холодок. На раскрытой странице я вижу грубое изображение призрачного седовласого старика – Песочного человека.

– Его ты видела у себя в городе? – спрашивает Грета.

Мне сложно даже вздохнуть, так что я просто киваю.

Она быстро захлопывает книгу.

– Песочный человек был похитителем снов... – Теперь она говорит тихо, чтобы её не услышали другие. – Он пробирался в мир людей, усыплял детей и воровал их сны. В былые времена человеческие дети практически не видели снов, так как все их забирал себе Песочный человек.

Альберт качает головой, его лицо напряжено, руки убраны в карманы халата.

– Он был жестоким и очень жадным. Нам пришлось увеличить производство сонного песка, чтобы удовлетворять его всё растущие аппетиты. – Альберт вздыхает, видно, как трудно ему это вспоминать. – Мы работали днём и ночью, в две смены и почти не спали. Поэты писали колыбельные до крови в пальцах, пока их глаза не уставали так, что ничего не видели в свете свечей.

– Это тёмная веха в истории города Грёз, – говорит Грета, касаясь руки Альберта мягким утешающим жестом. – Это длилось не одно столетие, пока некоторые из нас не объединились, передавая друг другу сообщения, пользуясь тем, что наш правитель в это время был в мире людей.

– Мы знали, что должны остановить его, – с горечью в голосе произносит Альберт.

В дальнем конце библиотеки один из писателей поднимается на ноги, сладко потягивается и медленно идёт к выходу. Его шаги эхом отражаются от высоких стен библиотеки.

Грета дожидается, когда он уйдёт, и продолжает:

– Однажды ночью, когда Песочный человек, по своему обыкновению, отправился красть сны в мир людей, мы начали строить стену. Фабрика сонного песка на это время закрылась, поэты отложили сонеты, фермеры покинули поля – мы все трудились вместе, чтобы успеть оборонить наш город. – Грета убирает с лица длинную прядь алых волос, и я замечаю на её запястье торчащую нитку, точно такую же, как у меня. Значит, у нас общая привычка дёргать её, когда нервничаем. – Мы закрыли ворота до того, как Песочный человек вернулся, и больше никогда не пускали его в город Грёз.

Сухие листья тревожно шуршат у меня в груди, я и сейчас могу представить, как страшно было всем жителям.

– Навсегда изгнанный за городскую стену, Песочный человек поселился в лесу, – продолжает Грета. – Там он и провёл все эти годы.

Вдруг поблизости громко всхрапывает один из дремлющих поэтов – я даже вздрагиваю от неожиданности – и бормочет что-то сквозь сон. Его сосед по столику, писатель с вьющимися пепельными волосами, в зелёной шапочке, недовольно толкает поэта в плечо. Мужчина просыпается и озадаченно трёт глаза.

– После этого жители города решили, что не хотят, чтобы ими правили короли и королевы. На общем голосовании были выбраны губернаторы города Грёз, которыми стали мы с твоей мамой.

Альберт задумчиво блуждает глазами по книжным полкам, уходящим к потолку. Библиотека так высока, что у меня кружится голова, стоит только посмотреть вверх.

– Песочный человек несколько раз пытался прорваться через стену, но нам удавалось отстоять город. – Он немного медлит, собираясь с мыслями. – Так он и бродил по лесу вокруг города, пока не открылась дверь, через которую он смог попасть в твой мир.

И это моя вина. Я вспоминаю, как впервые увидела Песочного человека. Как он пробирался по городу, проверяя, крепко ли спят его жертвы.

– Но я видела, как Песочный человек парил, – вдруг понимаю я. – Он смог подняться к окну моей спальни, чтобы осыпать её песком. Почему тогда он не перелетел через вашу стену?

Грета дёргает нитку на запястье.

– Он может взлететь только на несколько метров, выше не даёт подняться песок в карманах.

– А как же фермеры? – спрашиваю я. – Разве он не может усыпить их, пока они работают в поле?

– На жителей города Грёз сонный песок не действует, – объясняет Альберт. – Разумеется, мы спим – у нас всех это любимое занятие, – но наши сны Песочный человек украсть не может.

Так вот оно что! Я вспоминаю, как попала в облако сонного песка, когда пыталась разбудить Джека, как он осыпался на пол спальни, покрыл мои волосы и одежду. Но я не уснула. Тогда я решила, что песка было просто недостаточно.

Но теперь я понимаю, в чём дело. Всё очевидно. Я из города Грёз. Сонный песок не действует на меня, потому что я принадлежу этому миру. Я родилась здесь. А не была создана в тёмной лаборатории.

Больше нет никаких сомнений. Грета и Альберт – мои родители. А я – их дочь. Здесь мой дом.

Я хочу броситься в их объятия, почувствовать тёплое прикосновение к моей льняной коже – такой же, как у них. Но мой разум не позволяет мне этого, он тянет меня назад, к Джеку, Зеро и всем остальным. Всё ещё хуже, чем я предполагала: они не просто спят, а блуждают в тёмной, лишённой какого-либо содержания, пустоте. Песочный человек забрал себе их сны.

Это даже хуже, чем смерть.

– Нужно его остановить! – говорю я, ощущая прилив неконтролируемой паники.

Теперь речь идёт не просто о спасении других городов-праздников или моего любимого. Нельзя дать Песочному человеку найти дорогу в мир людей и усыпить там целые страны. Нужно действовать! Пока ещё есть те, кто не спит.

С крыши библиотеки снова ухает сова, отмечая, что прошёл очередной час. Её крик двенадцать раз гулом разносится по библиотеке, а потом вновь наступает тишина.

– Уже полдень, – задумчиво произносит Грета, словно её тоже что-то подгоняет.

– Пожалуйста, – прошу я. – Мы должны выгнать Песочного человека из Хеллоуина, он должен вернуться сюда, здесь его мир.

Моя мама глубоко вздыхает. «Мама» – это слово даётся мне уже гораздо проще, будто оно наконец-то оказалось там, куда идеально подходит.

Папа опускает глаза.

– Мне жаль, Салли, – наконец тихо произносит мама. – Мы с твоим отцом уже решили, как поступим.

– И как же?

– Песочный человек сейчас в городе Хеллоуина, а значит, у нас есть шанс навсегда оградить от него наш мир.

Я не вполне понимаю:

– Но как?

В её глазах стоят слёзы, но голос звучит твёрдо:

– Мы срубим все деревья в роще. Песочный человек больше никогда не вернётся в город Грёз.

– Вы не смеете! – кричу я.

Мы уже покинули библиотеку: по тому, как опасно зазвенел мой голос, родители поняли, что я вот-вот взорвусь от гнева, и поспешили отвести меня обратно в дом моего детства. Там никто не услышит моего резкого тона, ведь в душе у меня вздымаются ярость и страх.

– Мы должны пойти на эту жертву, – мягко говорит мне Грета – говорит мне мама, моя мама, всего в паре шагов от меня. В длинной гостиной мягкое сияние свечей, аромат ночного жасмина. – Чтобы не дать Песочному человеку вернуться в город Грёз. Тогда наконец-то можно будет снести городскую стену, убрать охрану с фабрики сонного песка, снова спокойно ходить в лес, собирать урожай – и ничего не опасаться.

– Но вы же так ничего не исправите! – возражаю я, чувствуя, что слёзы готовы пробиться ключом из-под моих мягких хлопковых ресниц. – Ведь Джек, и остальные, и вообще все в городах-праздниках останутся спать!

Мой отец испускает короткий вздох и отходит к камину. Кладёт тряпичную ладонь на деревянную полку.

– Нам надо думать о защите города Грёз, – говорит наконец он, поднимая на меня глаза. – Нельзя позволить Песочному человеку вернуться и снова наполнить карманы. Никогда больше.

– Но должен же! Быть! Хоть какой-то! Способ! Его остановить! – срываюсь я на отчаянный крик – голос колеблется и звенит, точно сейчас разобьётся.

Я поворачиваюсь к матери – может, она согласится со мной, предложит какое-то иное решение, чем уничтожить рощу – последнюю возможность вернуться в город Хеллоуина, обратно к Джеку. Но мать качает головой, в глазах печаль и сострадание.

– Мне очень жаль, но никакого способа нет. Мы ничего не можем с ним поделать – его не остановить. Остаётся только защищать то, что осталось, – наш город, сонный песок и тех, кто ещё не уснул. Мне очень, очень жаль, Салли.

Прижимаю ладони к глазам, пытаюсь удержать слёзы.

– Нельзя просто отгородиться от остального мира, – говорю я, отнимая руки. – Нельзя так просто взять и бросить их там... спать.

Мамины руки сцепляются в узел от тревоги. Всё туже и туже, рискуя треснуть по швам.

– Разбудить их уже никак невозможно. Очень жаль, но нет. Их сны теперь принадлежат Песочному человеку.

В висках раздаётся стук, словно от молота.

– Очень жаль, Салли, – вторит маме отец.

Я оседаю на один из мягких пушистых диванчиков, сжимаю тряпичные колени руками.

– Ты сама открыла ему дверь в свой мир, – говорит мне мама. – И Песочный человек ею воспользовался. Я очень сочувствую тому, что случилось с твоим городом, но с другой стороны, ты спасла наш и избавила от изверга, которого мы боялись без малого столетие. Ты наша спасительница, Салли. – Она опускается на диванчик рядом со мной и вкрадчивым голосом добавляет: – Пойми, нам нельзя упускать такую возможность. Мы обязаны пресечь Песочному человеку все пути назад.

Отец роняет руку с каминной полки, во взгляде – осознание, что сейчас он будет вынужден разбить дочери сердце.

– У нас нет выбора, Салли, – подтверждает он. – Песочный человек ушёл из города Грёз, и наш долг – не дать ему вернуться.

В горле застыл комок. Не так я себе представляла ход событий. Когда я узнала, что передо мной – мои родители, я растерялась от неожиданности, не верила своим ушам, но сразу решила, что уж им-то известно, как победить Песочного человека. И что мы вместе отправимся к нам в город Хеллоуина, спасём Джека. Он проснётся, и следом – звон колоколов, и радостные поцелуи, и мы тоже в конце концов живём долго и счастливо.

Не могла я себе вообразить, что дело обернётся разбитыми надеждами, ещё большими страхами и новыми потоками слёз.

– Но ведь Джек и остальные... Я же не могу просто взять и бросить их, – говорю маме, в голосе дрожь, каждое слово проходится ножом по сердцу.

– Я понимаю, ты любишь Джека, – отвечает Грета, поглаживая мою ладонь на колене, мягкое шёлковое прикосновение ухоженной руки, почти лепестки пиона на моей ткани.

Прикосновение, которое я, кажется, помню: это её руки заплетают мне волосы в длинные косы за спиной; я порвала коленку об острый кончик садовой ограды, и это её руки утирают мне слёзы... Воспоминания отрывочные, туманные – точно серая дымка в пасмурный день, вроде мелькнёт какой-то неразборчивый образ, но тут же испарится.

– Город Хеллоуина никогда не был твоим домом, – мягко говорит мне мама, вкрадчиво подбираясь к сути вещей. – Твой дом – город Грёз. И он всегда был им.

Отец поднимает глаза от камина на меня, кивает:

– Твоё место здесь, доченька.

– Тебя столько лет не было. – Мама сжимает мою ладонь, как будто боится отпустить, боится, что я снова ускользну от неё. – А теперь мы тебя наконец-то нашли. Я понимаю, тяжело будет потерять дорогих тебе людей в городе Хеллоуина, но зато здесь ты в безопасности. Поначалу будет тяжело, но мне кажется, ты сможешь обрести своё счастье в нашем городе, среди своих. В мире, где тебя любят, – твоё настоящее место.

– Меня любили в городе Хеллоуина, – возражаю я. И в следующее мгновение уже не так уверена, что это правда. Джек, положим, любил. Но вот остальные? До того как я вышла за Джека, они меня почти не замечали. Да, меня короновали, но это просто титул, тряпичную куклу одели по-новому и пытаются сотворить из неё что-то другое, что-то более подходящее, достойное, блестящее.

Я понимаю, что родители пытаются до меня донести. Как они стараются, чтобы я чувствовала себя здесь как дома. Но сердце моё разрывается. Я не могу, не могу бросить Джека.

Мама берёт моё лицо в ладони.

– Мы – твоя семья. Мы любили тебя ещё до того, как ты пришла к нам, до того, как узнала, кто ты есть на самом деле. Ты не чужая в городе Грёз... Ты здесь своя. Это твой дом.

Её слова пробегают дрожью по моим швам, в голову закрадывается тяжёлая мысль: возможно, мама права. Возможно, я зря прожила все эти годы в городе Хеллоуина. Это была не та жизнь. А здесь я, возможно, стану наконец той, кем мне изначально было положено стать.

Голова кружится, мне не по себе, я чуть не трещу по швам, набивка готова вырваться наружу. Всё спуталось. Хочется закричать, или заплакать, или просто лечь на пол и дать себе распуститься, пока от меня не останется только горка ниток да квадратных лоскутков.

Мама берёт меня за руку и ведёт по коридору в комнату детства.

– Тебе просто надо отдохнуть, – мягко говорит она, чувствуя нарастающую во мне панику – здесь и страх, и гнев, и растерянность, и всё плещется через край.

Хочу сопротивляться, хочу сказать, что не засну, что не смогу.

Но в голове каша, слишком много всего сразу, и так тянет в мягкую кроватку, которая когда-то была моей, и так соблазнительна тишина дома, который уже понемногу кажется знакомым. Точно все эти годы часть его оставалась вшитой в мою ткань, а я просто до сих пор не замечала. Вспоминается, как скачу вприпрыжку в новеньких туфельках, смеюсь, маленькими ручками вожу по стенам – и бух! – падаю на кровать, зарываюсь в одеяла. Разве не чудесная была жизнь? Пока Финкельштейн не отнял её у меня.

– Я не могу бросить Джека, – повторяю упорно, заходя в комнату. Но и сама слышу, как слабо звучу, будто я опять маленькая. Будто не осталось больше никаких сил в груди.

Мама вздыхает, губы сжаты в тугую ниточку. Стараюсь разглядеть в её лице свои черты: большие ровные круги глаз, длинные паучьи ресницы, неровные швы, стянутые синей ниткой. Чем больше всматриваюсь, тем яснее вижу, насколько я – её часть, ткань от ткани.

– Ты пока поспи, – говорит мне мама. – Когда проснёшься, всё станет яснее.

Это верно. По телу натяжение, мысли в голове скачут в разные стороны, словно летучие мыши по тесной пещере. Надо отдохнуть.

– Вы подождёте пока с рощей? – спрашиваю маму.

Она обращает взгляд через комнату в окно – сумеречный свет сочится сквозь занавески, на полу расплывчатые контуры – и кивает.

Я ложусь на кровать, которая когда-то была моей.

Впадинка в матрасе заметно меньше, чем я сейчас; ноги упираются в спинку кровати; а всё же утопать в этом тюфячке до того уютно и спокойно, что на глаза наворачиваются слёзы. Я больше не та девочка, которая в прошлом спала на этой кровати. Её отсюда забрали, посадили в коморку над обсерваторией и внушили, что она не рождена, а создана. Ей лгали.

Может быть, родители действительно правы? И мне место здесь. В этом доме. В этом мире. Голова раскалывается от переутомления, но я упорно пялюсь в потолок, в нарисованные белоснежные облака. Жизнь без Джека невообразима. Но если отец прав и другого выхода нет – если нет способа пробудить остальных, остановить Песочного человека, то значит, и жизни больше нет. Порвана в клочья, как паутина на зимнем ветру.

Может быть, и правда необходимо уничтожить рощу, чтобы спасти то, что осталось здесь.

И может быть, жить здесь, в городе Грёз, без Джека – лучше, чем не жить вообще.

В груди колет – резко, тонко. Я с усилием поднимаюсь с кровати, подхожу к окну. Город тих, на улице куда меньше народу; возможно, это и есть ночь в кои-то веки, те несколько часов, когда библиотека закрывает свои двери и все дружно отправляются на покой.

Пытаюсь представить себе жизнь здесь, в этом мире. Кем бы я была, если бы всегда оставалась здесь? Может, влюбилась бы в парня, который целыми днями корпит в библиотеке и сочиняет колыбельные или сонеты.

– Может, было бы и ничего, – тихо говорю сама себе.

Только кого бы я ни повстречала здесь, в этой другой жизни, кто бы ни высматривал меня поверх книжных полок, ни держал бы мою руку, ни рвал бы жёлтых нарциссов в городском парке, чтобы положить потом мне на окошко, где бы я нашла их утром, – это всё равно был бы не Джек. Никого и никогда не любило бы моё сердечко так глубоко, так беззаветно. Никто и никогда с ним бы не сравнился.

По горлу вверх пробирается холодок, а вместе с ним по спине расползается то жуткое чувство, когда уходит последняя надежда. Когда обступает тьма и больше ничего нет. Вернись я даже в город Хеллоуина, там ничего не осталось. Только тени. Ни сестёр-ведьм, ни братьев-вампиров, ни Оборотня, ни Мальчика-мумии. С таким же успехом они все могли бы умереть, а их тела остались бы гнить, пока хозяева блуждают в своих кошмарах.

Возможно, эта жизнь, здесь, в городе Грёз, и есть последнее, что осталось мне.

Беру с подоконника пустую баночку, в которой я, как говорит мама, хранила в детстве свои печали и тревоги. Вот интересно, поместится ли в эту баночку тот океан боли, который плещется сейчас в моей душе? Или баночка разлетится на осколки?

Ладно, на детские забавы нет времени. Ставлю баночку обратно, пальцы дрожат; ноги подкашиваются, оседаю на пол. Веки тяжелы от слёз, всё расплывается за солёной завесой. Прижимаю ладони к глазам и даю рыданиям волю, пусть печаль захлестнёт меня с головой, похоронит под своим жалким, невыносимым весом. Захлёбываюсь печалью. Умираю от неё. Лежу пластом на полу детской и жалею, что вообще существую. Что убежала тогда из города в лес, что разорвала своё королевское платье и корону с вороньими перьями. Что наткнулась на дверь в город Грёз. Как бы мне хотелось, чтобы я осталась тогда с Джеком, и пусть эти ведьмы кололи бы мне тело своими булавками и заставляли стоять на высоких каблуках. Внутри я бы задыхалась от этого, но настолько неистово тоскливо, насколько сейчас, мне бы точно не было. Как бы мне хотелось, чтобы всего этого не случилось! Потому что если это и есть конец моей истории, последняя глава, то она невыносима.

Солёные слёзы жгут глаза, машинально разжимаю веки и хлопаю ресницами; перед невольно открывшимся взором предстаёт кипа книжек под кроватью. Не то чтобы их кто-то там спрятал, скорее просто задвинул под свисающее покрывало, как бы вспомнив про них в последнюю очередь. Сразу представляется, как маленькой мне велели убраться в комнате, и я торопливо пихаю книжки с глаз долой.

Подползаю к кровати на четвереньках, вытаскиваю. Кроме книжек там ещё куча всего: вязаная кукла в малиновом платье и с пыльным бантом на волосах, набор для игры в камешки, пеньковая скакалка, у которой начал расплетаться конец, горстка катушек с синими нитками разных оттенков: лазурь морского прибоя, синева сверкающего сапфира, бирюза летнего неба после ливня. Но моё внимание приковано к книгам. Утирая щёки от слёз, устраиваюсь тут же, прямо на полу.

Ни одно название вроде бы не знакомо; большинство книг с разломленными корешками, с развалившимся от частого чтения переплётом. Книги читаны-перечитаны, обложки затасканы до дыр, страницы засалены, уголки загнуты.

Тут есть тома вроде «Погружения в сон при бессоннице», «Считаем овечек на раз- два-три», есть энциклопедии по техникам сна, научные труды про сновидения, дремоту, лунатизм. А вот кулинарная книга «На сон грядущий» – рецепты напитков типа золотого молока или карамельного какао. А вот брошюра про то, как правильно выбирать подушку по жёсткости в зависимости от позиции во время сна: если спишь на спине – одна, если на боку – другая, если на животе – третья. А вот журнал «Сделай сам» с инструкциями, как соорудить себе матрас из старых тряпок и овечьей шерсти. И наконец, книга под заглавием «Основы сна. Специальное издание города Грёз».

Эта зачитана заметно больше других, редкая страница не помята, куча подчёркиваний. Передо мной – руководство по основам жизни в городе Грёз.

Главы по минеральному составу сонного песка пролистываю, раздел про значение лунного света во время сна тоже, дальше идёт инструкция, как оградить маленьких детей от кошмаров, ну и наконец – про то, как погрузить в сон любого человека, даже из числа самых неуёмных, вроде любителей выпить кофе после восьми вечера или уткнуться перед сном в жужжащий мерцающий экран. Но цепляют моё внимание последние слова, они всё крутятся и крутятся у меня в голове: «Уснуть может всякий, абсолютно любой. Просто некоторым нужно немного помочь».

Бросаю взгляд за окно; вечернее сияние месяца серебрит занавеску.

– Может, просто нужен другой подход? – говорю себе вслух. Может, и есть такой способ, чтобы спасти Джека и остальных? Просто он до сих пор не приходил мне в голову. Но сейчас он кажется настолько очевидным, как будто с самого начала мне было всё известно.

Не выпуская книги из рук, вскакиваю с пола – в уголках глаз ещё не высохли слёзы, сердце стучит внутри с неистовой силой. Надо отыскать родителей.

Бросаюсь к двери, тяну за холодную металлическую ручку... Она не поддаётся.

Тяну ещё раз. Кручу и дёргаю в разные стороны. Налегаю на дверь плечом.

Не открывается.

Заперта.

– Выпустите меня!

Мягкими кулачками бью в дверные доски – бью бесполезно, безнадёжно.

– Пожалуйста!

Но из коридора не слышно шагов, никто не спешит мне на помощь. В доме как будто бы пусто, могильная тишина, подвальное безмолвие.

Спешу к окну, отдёргиваю занавески. На первый взгляд там так же пусто, как минуту назад, но нет – я вижу своих родителей. Они вышли из дома, отцовская рука на узкой маминой спине; спустились по главной лестнице и идут по улице, халаты плотно запахнуты и подвязаны кушаками. Надо думать, от холода. И в ночном полумраке мне удаётся разглядеть ещё нескольких горожан, они тоже выходят на улицу, собираются в толпу, грудятся вокруг родителей. Сначала раздаются приглушённые голоса – они что-то обсуждают, а затем слышатся согласные кивки.

И вдруг меня осеняет. Я знаю, куда они собрались.

Шлёпаю ладонью по стеклу, кричу – тщетно. Никто не оборачивается, никто не слышит меня из-за стекла, они слишком далеко, они уже уходят вдаль, в слабую бледную зарю, по направлению к воротам на дальнем конце города.

Моя рука падает с оконного стекла – я знаю. Знаю. И это осознание – точно предательский удар ножом мне в самое сердце, и без того уже разбитое. Они идут в рощу. Идут уничтожать двери в другие города.

О том, что подождут, они солгали.

«Свои мыслишки держи при себе, на языке им не место», – любил говорить мне доктор Финкельштейн. Ему нужна была дочка, которая бы держала язык за зубами и делала что велят. Молчаливая и послушная. Но ни молчаливой, ни послушной я никогда не была. И сейчас не стану.

Бегу обратно к двери, налегаю на ручку – может, всё-таки откроется; нет, не поддаётся ничуть. «Попалась, попалась», – вертится в голове; стены будто надвигаются на меня, начинают давить.

Мои собственные родители заперли меня в бывшей детской – ровно как Финкельштейн – и отправились стирать с лица земли деревья с дверями, мой единственный способ вернуться домой, обратно к Джеку и Зеро, обратно ко всем, кто мне знаком и дорог. Родители знали, что я попытаюсь остановить их, и решили пойти на уловку. Решили солгать.

Прижимаю ухо к двери, прислушиваюсь. Может, хотя бы дворецкий, Эдвин, остался дома. Барабаню изо всех сил по крепким дверным доскам, кричу, зову Эдвина. Нет ответа.

Да и что с того, что он меня услышит, наверняка ему велено меня не выпускать.

Я подбегаю обратно к окну, пытаюсь открыть, но рама засела в пазах наглухо, проржавела за долгие годы, что её не трогали, – годы, что я была далеко и комната стояла нежилой, и никто не впускал сюда тихую вечернюю свежесть.

Накопившиеся слёзы брызгают из глаз, хлопковые щёки мокнут, перед взором расстелилась пелена.

Тёмным вихрем поднимается из глубины души страх, подхватывает и мотает сухие листья у меня внутри. Надо найти отсюда выход – во что бы то ни стало. Прижимаюсь лбом к стеклу, в горле застрял ком смятения... Но вот сквозь слёзную завесу проступает чей-то силуэт – кто-то подходит к дому. Тот мальчик. Который принёс мне записку в библиотеке. Который привёл меня сюда, в дом губернатора.

Бью ладонью по стеклу, кричу ему через окно, пытаюсь привлечь внимание, однако он уже исчезает в створках главного входа.

Мчусь снова к двери, кричу через массивное дерево. До того неистово колочу тряпичным кулачком в доски, что швы начинают расходиться.

– На помощь! – кричу я. – Выпусти меня!

Кажется, слышу мягкое шлёпанье тапочек по деревянному полу коридора, и в следующую секунду – тоненький голосок:

– Эй? Ты там?

Мальчик стоит по ту сторону двери.

– Пожалуйста, – молю его, – очень тебя прошу. Открой дверь.

Я стою, прижавшись лицом к дверной щели, напряжённо вслушиваюсь, как вдруг – бам! Дверь распахивается настежь, и я вываливаюсь мешком в коридор.

– Почему ты сидишь взаперти? – спрашивает мальчик, слова сквозят в просвете передних зубов, волосы взъерошены, будто только с кровати – и наверняка он действительно только что встал с кровати.

– Меня заперли, – говорю я, еле переводя дыхание и оглядываясь на распахнутую дверь своей детской комнаты.

Брови у мальчугана сползаются вместе, точно он никак не возьмёт в толк, что это я такое говорю. А я выпрямляюсь, делаю шаг в комнату, хватаю книжку, найденную под кроватью, и сую под мышку.

– Почему ты здесь? – спрашиваю мальчика в коридоре, направляясь прямиком к выходу.

Тот прикусил нижнюю губу и семенит, как может, чтобы за мной поспевать.

– Я же у губернатора на посылках, и меня послали сказать, что сочинителям в библиотеке нужно больше свечей. Ну и хотел ещё... – Почёсывает шею. – Про тебя такие слухи ходят, что будто бы ты губернаторская дочка, та самая, которая пропала кучу лун назад. – Ловит глазами мой взгляд. – Это правда?

Выпускаю воздух через ноздри, сжимаю зубы. Мы у выхода.

– Да, – говорю пареньку, – но я здесь не останусь.

Мальчишка выбегает вслед за мной на улицу; нас овевает слабый ночной ветерок, кругом тишина и спокойствие.

– А почему не останешься? – спрашивает мальчик, стоя в дверях.

– Потому что мой дом не здесь, – бросаю ему через плечо, спускаясь по ступеням крыльца. – Я королева города Хеллоуина, и я возвращаюсь туда.

До самых ворот в городской стене и за ними через поля высокой лаванды, а затем по затихшему лесу, полному мягких теней, я мчусь бегом изо всех сил.

– Подождите! – кричу я, ещё даже не добежав до рощи деревьев-порталов, в надежде, что ещё не слишком поздно. В надежде, что лесное эхо подхватит мои неистовые крики и они будут услышаны.

Тревожное дыхание быстро сбивается, взгляд нервно бегает в темноте. Спустя несколько мгновений наконец виднеется роща, а в ней можно различить силуэты собравшихся. Кто-то держит свечи, освещая сумеречный лес, пока другие орудуют топорами: широко размахиваются и вгоняют лезвия в крепкую древесину. Громкое – кр-рак! – разносится эхом по обширному лесу и вонзается мне в уши.

Карабкаюсь скорее к ним на пригорок, каждый глоток воздуха полошит листья в груди, в животе колются потерянные иголки. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» – стучит в голове. Но секунду спустя слышу громкий треск. Треск, с каким дерево падает и распадается на части, заставляя землю под ногами дрожать.

Нет-нет-нет!

– Пожалуйста, остановитесь! – кричу им. – Прошу вас...

Последний рывок – и вот я на краю рощи, и наконец-то передо мной в дрожащем сиянии свеч открывается панорама происходящего.

Поздно. Я опоздала на считаные минуты. На секунды. На жизнь. Рощи Семи деревьев больше нет. Нет.

Все деревья до одного срублены под самое основание, подчистую. Все семь лежат поваленные на землю, словно солдаты, подкошенные в бою.

– Не-ет! – Бросаюсь к дереву с золотистой тыквой на коре, падаю на колени, хватаюсь за дверь и рву на себя. Но когда я заглядываю внутрь, там только чёрная пустота обычного дупла. Мягкая тусклая древесина стенок. Мелкая букашка удирает от внезапно хлынувшего света.

Никакого больше прохода в мир с Джеком. Никакого портала, никакой двери в другой мир.

Всё.

На плечо мне ложится рука, скидываю нетерпеливо. Надо мной стоит мама.

– Ты сказала, вы подождёте, – рычу я, узел боли в груди становится всё туже.

Вперёд выступает отец, швы по углам рта опущены вниз:

– Прости нас, Салли. Нам пришлось, мы были вынуждены.

– Нет! – Хочется вскочить на ноги, но в них слабость; прилив энергии, который накатил на меня, когда дверь детской распахнулась, бесследно исчез. – Ничто не мешало вам подождать. Ничто не мешало вам сказать правду, вместо того чтобы запирать меня в детской!

Мама испускает вздох, вытягивает губы в ниточку, теребит рукав халата.

– Мы так не хотели, чтобы ты снова от нас уходила, – признаётся она в конце концов, в глазах дрожат слёзы – вот-вот заплачет, вот-вот рухнет наземь прямо здесь. – Если бы ты решила вернуться, мы бы этого не вынесли.

– И поэтому, – бросаю на неё резкий взгляд, – вы решили уничтожить деревья-пор-талы, мой единственный путь домой, чтобы заточить меня здесь? – Каждое слово – острый осколок, полосует по живому, распарывает мне ниточки одну за другой. – Чтобы не дать мне решить за себя?

Ткань на мамином лбу морщится, в глазах смятение и страх снова потерять меня.

– Это было неправильно с нашей стороны, – мягко говорит она, слова почти тонут у неё в груди. – Но мы были обязаны что-то сделать, чтобы Песочный человек больше не смог вернуться. Нельзя было упускать ни минуты.

Я отрываюсь от поваленного дерева, поднимаюсь на ноги. По телу бежит мелкая дрожь, меня всю словно изрезали, искромсали. Родители солгали мне, обидели меня. Отняли последнее. Я утратила Джека навсегда. Хочется орать во всю глотку, голова лопается от обиды. Хочется крикнуть, как я их ненавижу, что никогда им не прощу этого. Но весь мой гнев точно пристал к нёбу, жжёт, но не срывается – мерзкое, гадкое чувство. Вместо этого я протягиваю маме книгу.

– Я нашла способ остановить Песочного человека, – чеканю я, в глазах застыл ледяной холод.

Отец заглядывает маме через плечо, остальные с любопытством приподнимают свечи повыше над книгой.

– И какой же способ? – спрашивает отец, стежки бровей сведены вместе.

– Когда я обнаружила у нас в городе спящих, я попыталась сделать бодрящее зелье, чтобы их разбудить. – Голос до того слаб, словно бумажный. – Но оно не сработало. – Гляжу на родителей в упор не стесняясь: пусть увидят, как мне мучительно. Пусть до них дойдёт, что они натворили. – Потому что зелье было не то. Нужно было другое. – Сглотнув, выжидаю ещё немного – может, мелькнёт хоть намёк на осознание; но на вялых лицах родителей по-прежнему только растерянность.

– И какое же нужно было? – спрашивает мама.

Опускаю глаза на книгу в руках: «Основы сна. Специальное издание города Грёз». Листая её в детской, я вдруг поняла, что подходила к делу не с той стороны. Я пыталась сделать зелье, чтобы разбудить тех, кого усыпил Песочный человек. А вместо этого мне надо было думать, как тряпичная кукла – та, что родилась и выросла в городе Грёз, что ночами корпела в библиотеке над элементами сна. Та, что читала и перечитывала эту книгу от корки до корки, пока текст не запомнится слово в слово.

– Мне нужно было не бодрящее зелье для спящих, – говорю я; вдох-выдох, последний взгляд на упавшие деревья. – Мне нужно было сонное зелье для Песочного человека.

Долгое молчание, шелест ветра в листьях, зыбкое сияние свеч на земле. Наконец мой отец произносит:

– Но ведь сонный песок не действует на Песочного человека. Его нельзя усыпить.

Качаю головой.

– Я бы использовала не сонный песок. – И не стараюсь смягчить голос, такой резкий, грудной; всё равно уже слишком поздно. – Я бы взяла травы, которые растут в городе Хеллоуина. Они сильнее, чем здешние, токсичнее. От них мёртвый из могилы встанет – и туда же ляжет.

– Но откуда бы ты знала, как его сварить? – спрашивает отец.

Упираюсь взглядом в него.

– Я владею мастерством приготовления сверхсонных зелий. – Это абсолютная правда. Только не буду же я ему рассказывать про убойные супчики, которые готовила Финкельштейну, или про отраву, которую однажды подсыпала ему в утренний чай с болотником, лишь бы избавиться от него хоть на время, а самой сбежать из обсерватории и отправиться на поиски Джека.

Обида. Обида пожирает меня, словно гниль рыбину. На всё готова, лишь бы вернуться домой прямо сейчас, снова увидеть Джека.

Мама берёт из моих рук книгу и проводит ладонью по обложке.

– Думаешь, у тебя получится усыпить Песочного человека? – спрашивает она, вздев бровь.

Но прежде чем я могу ответить, встревает отец:

– Деревья уже срублены. Даже если захочет, она в свой мир не вернётся.

Мама пропускает его слова мимо ушей, не сводя с меня глаз, повторяет:

– Салли, если бы ты снова оказалась в своём городе, ты бы смогла усыпить Песочного человека?

Я сглатываю и решительно расправляю плечи:

– Я бы рискнула.

Мама оглядывается на папу, и что-то безмолвное пробегает между ними.

– Через мир людей, – говорит в конце концов мама. – В город Хеллоуина можно добраться через мир людей.

Смотрю на неё пристально, невольно прищурилась; ураган в груди на минуту затих. В мире людей, куда Джек отправляется каждую осень в канун Дня Всех Святых, я ещё не была никогда. Джек проникает туда через могилы на кладбищах, через склепы – так он может путешествовать в обе стороны, между нашим миром и миром смертных.

Но в городе Грёз я что-то не видела пока ни одного кладбища. Даже ни одного захудалого надгробья.

– И как вы попадаете в мир людей? – спрашиваю маму.

Она опускает книгу, встречается глазами со мной:

– Мы тебе покажем.

В библиотеке Колыбельных стоит тишина нерабочих часов. Никто не ютится на козетках с черновиками загадок. Все ушли на ночь домой, чтобы дать глазам и уму отдохнуть.

А мы безмолвно следуем длинными коридорами в глубь библиотеки. В душе у меня до сих пор пылает жар обиды от того, что сделали родители. Вырубили рощу, чтобы запереть меня здесь навсегда. Попахивает тем же криводушием, что и попытки Финкельштейна заточить меня в обсерватории. «Ты негодная, упрямая девчонка», – приговаривал он. Только в чём моё упрямство? Стремиться на свободу – это упрямство? Или делать свой собственный выбор? Или рисковать всем ради близких?

Родители ведут меня наверх по витой кованой лестнице; ещё на пролёт вверх, а за ним ещё и ещё, пока мы не оказываемся на уровне четвёртого этажа – под самой крышей библиотеки. Кругом высоченные, бесконечные нагромождения книг, однако ни одного названия прочесть в тусклом свете невозможно: путь освещают только редкие свечи на полках. Наконец где-то в глубинах библиотеки мы упираемся в дверь вишнёвого дерева, украшенную тиснёными завихрениями звёздного неба, немного потемневшую, точно палёную.

– Это наш выход в мир людей, – говорит мама мягким шёпотом, хотя в библиотеке, кроме нас, никого нет. После паузы она добавляет: – Только если ты уйдёшь... нам ведь по-прежнему нужно... – Глотает комок в горле, в глазах чёрная тяжесть. Подёргивает торчащую ниточку на запястье. – Нам нужна гарантия, что Песочный человек больше не сможет вернуться. И для этого придётся уничтожить и эту дверь тоже. Чтобы у него не осталось больше ни единой возможности.

Вдох-выдох; стены библиотеки расступаются, выгибаются наружу, а мои собственные мысли, сгущаются, грудятся вплотную ко мне.

– Но если вы уничтожите и эту дверь, то останетесь отрезаны от всего, – говорю я. – И сонный песок, и все ваши колыбельные, они... вы больше никому не поможете уснуть.

– У нас нет выбора, – вставляет отец, повторяя то же, что уже говорил.

Глубокий, прерывистый вдох; глаза родителей кричат: не уходи. Я понимаю, они пойдут на что угодно, лишь бы удержать меня. Даже на ложь. Но я не могу остаться. Я пожертвую всем – даже этим городом, который когда-то был моей родиной, – если только это даст мне шанс спасти Джека, снова его увидеть, почувствовать его ладони на своей льняной коже.

Я отправляюсь обратно в свой мир, зная, что, скорее всего, больше никогда не увижу своих родителей.

На глаза отца наворачиваются слёзы, губы дрожат.

– Я знаю, может, город Грёз и есть тот мир, где мне самое место, – обращаюсь я к родителям – пусть знают, почему я должна довести это дело до конца. Почему не могу повернуть назад. – Но без Джека я никогда не буду чувствовать себя здесь как дома. Я должна попытаться его спасти. И остальных тоже. – Пусть они мне и солгали, обидели меня, а всё же сердце у меня разрывается. Как же мне не хочется навсегда расставаться с ними, особенно теперь, стоило им найтись. – Он сделал бы ради меня то же самое, – добавляю я, на этих словах голос надрывается, губы дрожат.

Мама притягивает меня к себе; мокрые слёзы и тот же лён кожи, что и у меня. Тот же покрой, те же нити. Я больше не пытаюсь сдерживаться и даю рыданиям волю.

– Мы так долго не знали, что с тобой случилось, – шепчет мама над моим ухом. – Думали о тебе каждый день. Но теперь, когда ты нашлась, я вижу, что ты куда отважнее, чем я могла себе представить. – Слова срываются в плач. Она делает отрывистый вдох и продолжает: – Слов нет, как не хочу снова терять тебя. Но я всё понимаю. Тебе нужно бороться за спасение тех, кого ты любишь, а на свете нет ничего более достойного, чем это.

– Спасибо... мама. – Впервые произношу это слово вслух, слёзы текут вовсю. Отец подходит ближе и нежно обнимает нас обеих.

Во мне начинает ворошиться сомнение. Мелкое, неприметное, а всё же сомнение, отравляющее душу. Что, если это неверное решение?

Я наконец обрела семью и теперь покидаю её ради другого мира, который, возможно, не смогу спасти. Если мне не удастся сделать достаточно крепкое сонное зелье, чтобы усыпить Песочного человека, если мне не удастся его остановить, пробудить остальных... Что тогда? Я останусь в полном одиночестве в городе Хеллоуина без возможности вернуться в город Грёз, в безопасность. Всю оставшуюся жизнь я буду прятаться от Песочного человека.

Однако эти мимолётные микроскопические мыслишки быстро заглушает куда большая. Та, что затмевает собой остальные. Пусть я родилась в городе Грёз, но я Тыквенная королева.

Я буду биться за Джека. Буду биться за то, чтобы всё вернулось на свои места.

Отстраняюсь от родительских объятий, делаю шаг вперёд и открываю дверь. Меня овевает необычайная прохлада, впереди кромешная тьма – ни малейшего просвета.

– Как только шагнёшь за порог, – напутствует сзади мама, – то перенесёшься в библиотеку в мире людей.

– В какую библиотеку?

– В какую пожелаешь, – слышу из-за спины ответ отца. – Перед тем как сделать шаг, представь себе какой-нибудь город, и на том конце за дверью окажется библиотека в этом городе.

Голова гудит от роя названий – в уме вертятся столицы, города, местечки, которые Джек описывал мне в своих рассказах про хеллоуинскую ночь. Как же я выберу?

– Мне нужно будет найти в этом городе кладбище, – сообщаю родителям. – Через него я попаду обратно в город Хеллоуина.

– Тогда вспомни какой-нибудь городок поменьше, – советует мама. – Чтобы не пришлось долго искать.

Киваю, делаю глубокий вздох, бросаю последний взгляд на родителей – оба до сих пор в слезах, обнимаются. Вот они нашлись – и вот я должна покинуть их, чтобы никогда больше не увидеть снова. Минута последнего прощания. Почти невыносимо думать о том, что мне сейчас предстоит сделать, но я берусь за ручку двери и втягиваю носом воздух.

Бросаю родителям последнюю улыбку, хочется что-то сказать им на прощание, но нужные слова, или хоть сколько-то подходящие, на ум никак не приходят. Меня вероломно подводят и голова, и сердце – и там, и там предательская неразбериха, оба требуют сразу разного, противоположного, оба лишают дара речи. И я выбираю промолчать.

Я всё же люблю... родителей. Тех самых, которых только недавно узнала, сшитых из тряпичных лоскутков, как и я. Мы все трое одинаковые. Однако я должна их оставить.

Заглядываю в темноту прохода – стоит мне оказаться с той стороны, как эта дверь будет уничтожена, расколота на части, а может, сожжена дотла.

До полного исчезновения магического портала.

Закрываю глаза, считаю до трёх, шагаю за порог.

В своих поразительных, невероятных рассказах о мире людей Джек часто описывал города, которые простираются вокруг на много километров. Он описывал высоченные здания. Описывал автобусы и поезда, набитые битком людьми, что спешат из одного города в другой, из одной страны в другую. Человеческий город в его рассказах представал суетливым, дребезжащим, безграничным пространством. По мне, звучало ужасно – как место, где ничего не стоит затеряться и, возможно, пропасть навсегда.

Но вот я переступаю через порог на той стороне и ничего громадного не вижу. Библиотека как библиотека. Небольшого размера, даже маловата по сравнению с библиотекой Колыбельных. У камина продуманная комбинация вельветовых диванчиков, под рядом окон мягкие стулья, обивка со старинной росписью: цветочный луг и вдалеке красивый домик. Полки с книгами уходят далеко под потолок, большинство такие высокие, что охватывает недоумение, как туда забраться. Наверняка там стоят старинные фолианты, которые больше никто не намерен читать и не снимает с полки.

Подхожу к ряду окон, выглядываю наружу. За окном расстилается зелёный газон, травка блестит на солнце, всюду цветущие деревья, бледно-белые и мягкие сливочно-розовые кроны. Что это за место – не имею ни малейшего понятия. Но из окна видно, что каменное здание, в котором я нахожусь, простирается в обе стороны, массивные корпуса тянутся вдоль обширного парка и дальше. Такое чувство, будто я попала в книжку с картинками. Будто я попала в настоящий замок.

Отворачиваюсь от окна, ведь надо идти искать выход, как вдруг... Чьё-то тихое, мягкое дыхание.

Здесь кто-то есть.

Обвожу глазами комнату: над спинкой одного из диванчиков – затылок. Кто-то сидит лицом к камину, сидит очень тихо – только и слышно, как дышит. Приближаюсь с осторожностью: ещё неизвестно, какой ждать реакции на тряпичную куклу в библиотеке. Готовлюсь в любую минуту пуститься наутёк, броситься по коридору к выходу. Будь нынче Хеллоуин, моя внешность пошла бы на пользу, всего лишь исторгли бы пару воплей, но в обычный вечер живая тряпичная кукла в мире людей может испугать не на шутку.

Ближе, ближе... Фигура на диване скорее полулежит, чем сидит, плечи опущены, щёки отвисли... А следующее, что предстаёт перед моими глазами, заставляет меня замереть на месте. Сердце сжалось от боли, перед глазами плывёт.

Короткие седые волосы старушки, уложенные в ничуть не помявшуюся причёску, покрывает тончайший слой белого песка. Он рассыпан у её ног и даже прячется в складках строгого выглаженного костюма.

Старушка спит, точно так же, как все остальные. Как все в городах-праздниках.

Здесь, в мире людей, уже побывал Песочный человек. Меня охватывает отчаяние, хочется всё бросить, свалиться мешком на пол и прижаться лбом к холодным плитам. Уснули все. Тот крохотный огонёк надежды, что успел было блеснуть во мне, гаснет, как свеча на ветру. Давно ли Песочный человек был здесь? И где он сейчас? До сих пор ли в мире людей? В мире столь обширном, что я даже представить себе не могу, как его здесь искать...

Я подбираюсь к пожилой женщине чуточку поближе – меня почему-то тянет к ней, как магнитом. Вид у неё довольно умиротворённый для человека, впавшего во внезапное пагубное забытьё. Элегантная нитка жемчужных бус на шее, к ним жемчужные серьги. Ухоженная, утончённая женщина, которая точно не сама расчёсывает себя и обувает. Передо мной женщина, которой прислуживают.

Прекрасно понимаю, что надо уходить, идти искать ближайшее кладбище и пытаться пробраться в город Хеллоуина. Нужно попасть туда, сварить зелье и затем каким-то образом найти Песочного человека... Однако меня завораживает эта женщина, её аккуратно подобранная одежда, вся эта комната, в которой она, кажется, одна не случайно. Подхожу к рабочему столу у окна, провожу пальцем по корешкам книг на нём – томики стихов, древняя литература, издания по государственным стандартам и королевским штандартам. Разворачиваюсь кругом, взгляд падает на картину над камином. Подхожу посмотреть на цыпочках – хотя поблизости, конечно, нет никого, кто бы мог меня услышать и прийти на звук.

Картина, как я быстро понимаю, – портрет той самой женщины, что уснула на диване. Она запечатлена несколькими годами ранее – тут она моложе, волосы с проседью уложены мягкими волнами вокруг лица, длинное белое с золотом платье и лента через плечо, а на ленту прицеплены какие-то штучки: бумажные квадратики и серебряные значки. На голове у женщины сверкающая, изысканная корона из серебра. Внизу на позолоченной раме бронзовая табличка с надписью: «Её Величество Елизавета II».

Оборачиваюсь на женщину – и ещё раз оглядываю библиотеку.

Там, в городе Грёз, отец сказал мне, что, переступая порог двери, надо загадать название места. Но единственное слово, которое крутилось тогда у меня в голове, было «королева».

Видимо, меня перенесло в библиотеку королевы. В то время как сама она спит мирным сном в шаге от меня.

Подхожу к ней, осторожно подсаживаюсь рядом на подушки. К этой персоне меня тянет любопытство. Изящный – даже во сне – наклон подбородка, грациозно и скромно сложенные на коленях руки (на левой – обручальное колечко). Время вокруг замирает; я на мгновение забываю о спешке, с какой вошла сюда.

Снова поднимаю глаза на портрет: пусть в реальной жизни вид у королевы совсем не такой церемонный, но что-то в ней есть. Какая-то величественность, какую не измеришь метрами шёлка, пошедшего на её платья, или ценой жемчуга, обегающего её бледную шею. Спит она или нет, в шелках-ожерельях она или нет – в ней видна королевская натура. В её дыхании, что пронзает хрупкие лёгкие, в её утончённых чертах лица, в решительном подбородке. В ней есть достоинство, статность, величие.

Наверное, с этим можно только родиться. И, увы, я с этим не родилась. Моя корона досталась мне позже, на мою голову села искусственно, тяжёлой обузой.

Однако мой взгляд по-прежнему прыгает с портрета на саму королеву, кое-что выискивает. Пытается нащупать ту незримую, истинную компоненту. Жаль, что эта женщина спит. Иначе можно было бы спросить у неё, каково это, быть королевой в мире людей. Бывает ли у неё такое чувство, что она задыхается под гнётом своих королевских обязанностей, бесконечных взглядов своих подданных? Кажется ли ей порой, что в этих взглядах сквозит недовольство ею? Я бы спросила, как давно она уже королева, хотела ли сама ею стать или её короновали другие, посадили на трон против воли. Мне бы хотелось узнать историю её жизни.

На овальном журнальном столике остыл чайник; рядом изящная чашечка в ромашках, недопитый чай, лёгкий аромат лимона. Казалось бы, такая обычная вещь – сидеть в библиотеке и пить чай. Умиротворяюще обычная.

Эта женщина легко могла бы быть чьей-то бабушкой, которая субботним утром печёт внукам печенье и до поздней ночи вяжет шарфы. А может быть, она и является ею, но вдобавок и королевой. Возможно, в ней хорошо уживаются обе роли.

Передо мной правительница в настоящей короне, с личным портретом на стене собственной библиотеки. Она же – заботливая бабушка. Она же – просто женщина.

Может быть, это уживётся и во мне. Тряпичная кукла и Тыквенная королева. Сама диктует свои условия, понимает свои потребности. Правительница, которая не позволяет королевскому величию заслонить личность тряпичной куклы, какой она всегда была и остаётся. Кладу свою мягкую руку поверх ладони королевы. Делаю это с большой опаской: наверняка не положено. Но мне так хочется прочувствовать человеческое в её коже, ощутить реальность её существования, убедиться, что и по её королевским венам течёт кровь, как у всех. Королева касается руки королевы.

Готова поклясться, её величие ощущается через кожу, проступает незримым золотым сиянием. Могущество женщины, которая многое испытала за свою долгую жизнь. Женщины, которая была рождена для подобной роли.

А всё же наверняка есть и такие принцессы, или герцогини, или королевы, которые, как и я, чувствуют себя не на месте в таком положении. Уверена, не всякая корона в этой библиотеке, в этом дворце сидела крепко и уверенно на том, кто её носил. Возможно, однажды корона своей тяжестью грозила переплавить своего обладателя в кого-то иного. Кого-то более властного.

В горле застыл комок из сплетённых чувств: и обида, и страх, и снедающее душу сомнение. Интересно, а можно ли из меня вылепить сильную личность? Сделать внутренний стержень твёрже, устойчивее. Швы у меня, положим, не самые крепкие, но это же не значит, что и характер слаб.

Я отнимаю свою руку от женщины, встаю с лёгкой улыбкой на лице.

– Спасибо, – шепчу королеве передо мной, Её Величеству Елизавете II, правительнице некой страны, некого города здесь, в мире людей.

Я поднимаюсь с дивана, бросаю последний взгляд на неё. Если мне удастся спасти Джека и остальных, будет спасена и она. Королева, которая никогда не узнает о том, что во сне встречалась с Тыквенной королевой. О том, что была вырвана из когтей бесконечного сонного забвения моими усилиями.

Прохожу библиотеку, в конце коридора встречаю двойные двери; делаю глубокий вдох, от чего листья в груди всколыхнулись, – и через мгновение передо мной открывается грандиозная зала дворца, размерами превосходящая все ожидания.

Пожалуй, то была вовсе не обычная королева.

То была Королева.

Наконец лабиринт дворцовых зал позади, я ступаю за порог и оказываюсь в дождливом сером ненастье. Выхожу в парк через высокие кованые ворота, дальше следую мимо двух помпезно разодетых привратников. Оба спят на земле непробудным сном, один свернулся калачиком, другой распростёр объятия хмурому небу.

Широкую аллею, убегающую вперёд, окаймляют ровные линии зелёного газона и два ряда деревьев, посаженных через строгие промежутки. А вокруг на скамейках, на обочинах, на аккуратно подстриженной траве лежат спящие люди. И повсюду рассеян песок, он сочится сквозь ветки деревьев, покрывает кожу спящих – каждого, кто попадается мне на глаза.

Песочный человек был здесь. Он был уже везде. И если мне не удастся его побороть, эти люди так и останутся спать... навеки.

В сердце больно кольнуло. Я стараюсь задавить в себе тревогу и страх перед тем, что мне предстоит. А главное, перед тем, что будет, если у меня не выйдет. Непросто осознавать, что груз ответственности целиком лежит на мне.

У выхода из парка я медлю, нервно подёргивая торчащую на запястье нитку – как же мне найти дорогу из мира людей? Наконец я пускаюсь бегом по длинному проспекту, усеянному спящими телами, пока газон на обочине не сменяется жилыми кварталами, застроенными вплотную. Надо отыскать кладбище. Церковь тоже подойдёт, если в ней кто-нибудь похоронен. Сворачиваю на широкую заасфальтированную улицу и бегу дальше.

А ведь Джек был прав, когда говорил, что людские города на наши совсем не похожи: они гораздо, гораздо больше. Пробегаю улицу за улицей в поисках хотя бы малого островка сакральной земли, то есть такой, где есть захоронение; всюду зависла зловещая тишина. Слышны только птицы да стук дождя об асфальт.

Я должна торопиться; мимо мелькают плотные ряды кирпичных строений, магазины с табличками «Открыто» на дверях. На перекрёстках сворачиваю то налево, то направо. И совсем не представляю, где нахожусь. В отдалении от улицы замечаю, кажется, какую-то библиотеку, но ведь вернуться в город Грёз я уже не могу, если бы и хотела. Дверь в библиотеке Колыбельных родители, конечно, уже уничтожили. Так что назад пути нет. Только вперёд.

Мимо проплывает городской рынок, парикмахерская, модный магазин с батареей огромных мешковатых сумок, ярких туфель и блестящих украшений в витрине. И везде, везде спящие – храпят, сжимают стаканчики из-под пролитого кофе, лежат на рулях своих автомобилей... Город погребён в толщу тишины. Ни автомобильных гудков, ни детского плача, никакой людской суеты. Ничего.

Небо уже понемногу смеркается, в душе нарастает тревога. Но вот наконец-то впереди вырастает старинная каменная арка в высокой стене, а в арке виднеется... то, что мне надо.

По телу пробегает волна облегчения; глотая воздух, шагаю под арку, наверху которой значится «Бромптонское кладбище», и оказываюсь на обширной территории, усеянной каменными надгробиями. Целый некрополь.

Это самое огромное кладбище, которое я когда-либо видела, – ух, Джеку бы точно понравилось!

Длинная полоса зелёного газона, исчерченная бесконечными рядами старых, поросших мхом и побитых непогодой надгробий. По земле стучат капли дождя, холодное дыхание ветра на шее приносит воспоминания о кладбище в городе Хеллоуина. Наверное, все кладбища рождают это знакомое ощущение. Это дыхание смерти. А может, печали. Печали по жизням, подошедшим к концу. И вот передо мной появился склеп – небольшое, витиевато украшенное каменное строение с башенками на углах и на коньке крыши. Медная дверь совсем позеленела от дождя. Такая вот усыпальница для уснувших навеки.

Оглядываюсь на главную аллею – во влажном воздухе блестят могильные плиты. Сколько миров я повидала, сколько городов, чтобы затем оказаться в мире людей, в городе, погружённом в таинственную тишину. И этот склеп перед моими глазами – финальный шаг на пути домой.

Обратно к Джеку.

В груди трепещут листья от мысли, как я близка к тому, чтобы снова его увидеть; тяну дверь склепа на себя. Внутри холод, почти мороз и совершенная тьма.

Волнение и страх сковывают моё тело с такой силой, что я боюсь: сейчас лопнут мои усталые швы; глотая тревогу, переступаю порог в холодную застылую тьму, на уме одно – домой!

Из мрачной гробницы я выхожу уже на знакомое кладбище.

Снова здравствуй, город Хеллоуина!

В городе Хеллоуина тишина. Нехорошая тишина. Молчаливы тёмные закоулки, где обычно сновали суровые страшные твари.

В груди гремят листья, их грохот отдаётся в ушах; осторожно пробираюсь по кладбищу. С первыми шагами меня захватывает мысль: может, он исчез? Может, Песочный человек ушёл в другой город или до сих пор бродит по миру людей... Но уже на самой окраине нашего городка, пока крадусь меж теней, я начинаю слышать его.

Низкое, проникновенное пение. Протяжный шелест настойчиво заползает мне в уши. Песочный человек никуда не исчез. Он здесь. Он ищет меня. По швам до самых пяток пробегает холодок.

Но ведь и я вернулась сюда в поисках Песочного человека. Где он, пока неясно, голос разносится эхом над крышами. Держусь тёмных углов, двигаюсь вперёд перебежками от тени к тени, будто паук, который, боится дневного света. Теперь-то мне известно, что я родилась в городе Грёз, а значит, сонный песок на меня не действует. Но вот что остаётся неизвестно, так это пределы его жестокости. Если он найдёт меня и сообразит, что усыпить не может, до чего он способен дойти в своей кровожадности, в своём хладнокровии? Что он сделает – разорвёт меня на части по швам, распорет стежок за стежком, превратит в горку сухих листьев и потёртых тряпочек? Чтоб и собрать было не из чего.

Крадусь в тени, не высовываюсь. Наконец-то огород за обсерваторией Финкельштейна: соберу здесь травы для зелья. Белладонна, чёрный корень валерианы, наперстянка и кусочек трупного цветка для имитации омертвения. Надеюсь, хватит. Должно хватить.

Крадусь по переулку за обсерваторией, чёрные башмачки еле слышно касаются булыжников. И вдруг – протяжное пение Песочного человека, совсем близко... Рассеивается тягучим призрачным воем по тёмным улицам.

Не выпуская ни звука, ни вздоха из льняной груди, пробираюсь вдоль городской окраины; у «Ведьминого зелья», аптеки сестёр-ведьм, я останавливаюсь. Стою немного тут, прислушиваюсь. Секунда, другая. Травы сжимаю в руке, стараюсь не издавать ни звука.

Но и Песочный человек тоже затих. Вероятно, отправился обыскивать лес на том конце города. Выхожу на дорогу, всего несколько шагов до калитки – и я дома, но тут... замечаю над головой чей-то силуэт.

Чёрный, жуткий.

Он.

Чуть не роняю травы, скорей обратно в укрытие, назад. Вдавливаю спину в камни стены, в животе ураган из иголок, страх опутывает каждый стежок.

Но спустя мгновения тень Песочного человека просто скользит дальше по аллее, а затем исчезает в городских проулках. В темноте. Он меня не видел. Это мой шанс. Я отрываюсь от стены и пробегаю последние метры до ворот, стараюсь делать два прыжка за раз по ступенькам, кубарем врываюсь в дом.

Внутри захлопываю за собой дверь и запираю её на засов. Вдох, выдох, вдох, лёгкие рвутся на части, в ушах звенит. Успела!

Не выпуская травы из рук, я взбегаю по витой лестнице в нашу спальню, нити в груди поют, пальцы дрожат. Вот дверь, и... Джек ровно там же, где и раньше: на кровати. Спит. Слёзы бегут по моим щекам. Он по-прежнему здесь. И по-прежнему спит.

Я прохожу в комнату, делаю шаг к кровати, но внезапно из шкафа выползает тень, и комната заливается низким рычанием.

В пятно бледного лунного света вплывает Зеро: клыки наголо, в груди грозные раскаты, готов броситься на защиту Джека, что бы там ни случилось. Но стоит ему узнать меня, как вдруг ушки встают торчком, и вот он уже подлетает ко мне и зарывается мордой в мой живот.

– Ну, ну, – шепчу ему в шёрстку, обвивая руками, – всё со мной в порядке. Я вернулась.

Он взвизгивает и тыкается носом мне в шею.

– Спасибо, что остался, – говорю ему. – Что сторожил Джека.

А у самой по подбородку стекают слёзы – нет сил больше сдерживаться. С той минуты, как город Хеллоуина оказался по другую сторону, мне было до жути одиноко, и теперь, когда я снова дома, у себя в комнате, и Зеро по-прежнему живой и не спит, внутри распахивается дверь к непривычным ощущениям. Меня окутывает странное облегчение, но всё с тем же неотступным страхом пополам.

Зеро отнимает призрачную морду – глаза влажные в уголках. Ещё разок провожу ладонью по его холке и скорее приближаюсь к Джеку. Травы бросаю на тумбочку, сама забираюсь поверх одеяла рядом с ним. Тело сотрясают рыдания, глаза режет от слёз; кладу голову ему на грудь, слушаю гулкое эхо пустой грудной клетки. Закрываю глаза – и на минуту мне кажется, что, может, было бы и лучше просто взять и уснуть рядом с ним, бок о бок, каждый в своём отдельном ничто, где нет сновидений, а есть только тьма.

Но глаза Зеро неустанно горят, он не оставляет меня и продолжает тыкаться носом. Призрачный пёс тоже понимает, что мне нельзя терять время здесь, рядом с Джеком. Я должна уйти, чтобы Песочный человек не нашёл меня.

Провожу пальцами по щеке любимого.

– Я рискну, – говорю ему шёпотом, пусть он меня и не слышит. А затем наклоняюсь к его лицу близко-близко, целую его спящие губы и добавляю: – Я всё исправлю.

Отматываю от катушки в кармане кусок нитки потолще, связываю волосы в хвост, чтобы не мешали, и бегу вниз на кухню. Шустро берусь за работу: раз – чугунок с крючка над раковиной, два – огонь на плите. Травы я растираю в тройной дозе – хватит, чтобы усыпить лесного великана на годик-другой. Но у меня есть только одна попытка, поэтому нужно действовать наверняка.

Вскоре зелье начинает шумно бурлить, я помешиваю его до тех пор, пока оно не становится мерзкого ярко-красного цвета – тот же оттенок, что помада у Руби Валентино. Это меня озадачивает, потому что заметность в этом случае опасна...

Вспомнила!

Стремительно запускаю руку в карман платья, ищу – нет, не катушку мне надо и не это старьё...

Достала! Лепестки немного помялись, но главное, все на месте – тот самый четырёхлистный клевер, который на удачу мне подарил лепрекон в городе Дня святого Патрика. Именно то, в чём я сейчас нуждаюсь. Бросаю клевер в зелье – пара секунд – и цвет сменяется на сочный зелёный! Сразу вспоминается мокрая трава на лугу в городе лепреконов, ещё блестящая под каплями недавнего дождя. Ровно тот оттенок, что нужно.

Зелье постепенно выпаривается, густеет, и вот уже запах до того крепкий и тошный, что и меня валит с ног. Переливаю пойло в стеклянную банку, затыкаю пробкой. Готово.

Теперь наживки.

Бегу наверх, достаю из шкафа швейную машинку, собираю по углам мотки ткани, которые натаскали князь Вампир и сёстры- ведьмы для моих сумасбродных королевских нарядов. Удивительно, я хотела избавиться от этого тряпья – до того огорчал меня шифон, который они прикалывали к моему телу, – а теперь рада, что он есть и что я могу использовать его.

Неаккуратно рву отрезы на лоскуты и скорее сажусь за машинку. Задерживая дыхание, сшиваю куски ткани: из-под иглы один за другим выходят шесть лоскутных платьев, совсем как моё, шесть пар рук, ног, шесть тел и голов. Работаю до пота на висках, до содранной ткани на пальцах. За работой проходит ночь.

И вот, когда солнце показывается из-за горизонта, залезая в наши окна мягким сонно-охристым светом, я встаю из-за машинки – рядом парит невесомый Зеро, любопытная мордочка, – и оглядываю работу.

Передо мной на деревянном столе лежат шесть безжизненных тряпичных кукол, каждая в лоскутном платье.

Солнце уже разгорелось и водрузилось в зенит; тенистых углов, где бы спрятаться, осталось не так много. Однако я украдкой пробираюсь по улицам города, задерживаясь и прислушиваясь на каждом углу. Песочного человека слышно всё время, он постоянно блуждает где-то неподалёку. Но идти надо.

Зеро я велела сидеть дома, сторожить Джека. Я огибаю городскую площадь по кромке, резко останавливаюсь: здесь, в дверях аптеки сестёр-ведьм оставлю первую куклу – подвешу на верёвочную штору в проёме, чтобы руки-ноги шевелились на ветру, будто живые.

Наживка.

Теперь бегом на окраину городка – там под голыми ветвями Висельных деревьев, где скелеты, я подвязываю ещё по три куклы; сороки на суках трещат не переставая, поднимая ужасный шум. Остаются ещё две болванки – их я несу в центр городка.

В этом районе почти нет укромных тенистых местечек, солнце заливает светом всё вокруг. Однако мне удаётся подвесить одну наживку в восточном углу городской площади, на громадной паутине между двумя домами – тряпичная кукла оказывается распятой на липкой сетке. Из своего убежища ненадолго показывается чёрная вдова, исследует безжизненное чучело, глазищи – купольные бездны. Паук снуёт по кукле, потом, видимо, решает, что крови от жертвы не добиться, и семенит обратно в своё жилище.

Тащу через площадь последнюю куклу... Внезапно надо мной начинает разливаться колыбельная Песочного человека. В этот раз иная, она протяжнее, заунывнее, на каждую новую строчку – шажок на цыпочках.

Мне становится ясно: он нашёл первую куклу, очевидно, из тех, что на Висельном дереве.

И думает, что нашёл меня.

Колыбельная внезапно смолкает, куплеты проваливаются в неожиданное затишье, за ним слышится поспешный шорох. Отсюда, из-за ряда чёрных каменных строений, ничего не видно, но подозреваю, что Песочный человек задувает песок в глаза тряпичной кукле, чтобы та погрузилась в беспробудный сон. Снова затишье. Не слышу никакого гудения, никаких колыбельных. И вдруг – гулкий треск ветвей по округе. Видимо, он сорвал куклу с дерева и швырнул наземь.

Опять гудение, и опять пауза. Похоже, нашёл ещё одну куклу.

Я должна торопиться.

Торопливо бегу к ратуше; сажаю последнюю куклу на ступени, подгибаю ей ноги, складываю руки на коленях, как будто она просто тихо сидит на полуденном солнышке, пока рядом храпит мэр.

По городу разносится новый треск сухих веток: их крошат в мелкие щепки. Видимо, мой преследователь нашёл ещё два тряпичных пугала.

Листья трепещут в груди, бегу к городскому фонтану.

Я почти у цели, когда на боковой улочке краем глаза замечаю движение: облако бледных просторных одежд, нити белой бороды, ещё длиннее, чем были в первый раз, тёмные мешки под глазами, а сам взгляд – жестокий и лютый. Песочный человек выплывает на площадь неподалёку от аптеки ведьм, и с его губ струится медленное шипение.

Я моментально бросаюсь на землю – сосуд с зельем чуть не вылетает из кармана. Стоило бы ему разбиться мне под ноги, и зловонные пары пролитого тошнотворного зелья могли бы свалить меня в вечный, смертельный сон. Осторожно прячу банку поглубже в карман и отползаю к низкой кирпичной стене, которая окружает центральную часть городка. Укрытие так себе, но я свернусь калачиком, прячась под видом кучки тряпок.

Песочный человек нашёл четвёртую куклу, ту, что в дверях ведьминской аптеки, и торопливо задувает ей песок в глаза. Однако неживая кукла продолжает висеть, лишь слегка покачиваясь от утреннего ветерка. С моего места видно, как у него морщится лоб от раздражения. Песочный человек резко сдёргивает куклу с верёвок, отрывает ей набитую ватой голову, с чувством швыряет наземь. Затем старик хватает обезглавленное тело за ногу и волочит по мостовой. Но тут натыкается на пятую куклу на паутине. Монстр бросает безголовую жертву и кидается к паутине; однако теперь он не торопится дуть новой кукле песком в глаза: сначала он подозрительно рассматривает её, медленно подплывает ближе, осторожно теребит за руку. Наконец разевает рот в досадливом рыке и бросает безжизненную руку. Догадался.

Он снова понял, что обманут. Вырывает куклу из паутины, половина старательной паучьей работы оказывается разом уничтожена; и ещё одну болванку старик яростно бросает наземь.

Кажется, с засадой я затянула. Надо было бежать к фонтану сразу, ещё когда он был у Висельных деревьев. Надо было сделать больше наживок. Но теперь уже поздно.

Песочный человек разворачивается и медленно-медленно обводит глазами площадь – как будто чует на себе чей-то взгляд. Смекает, что что-то не так. На ступенях ратуши его взгляд натыкается на ещё одно, последнее, чучело Салли, и он отправляется в его сторону – хотя уже и не с той поспешностью, с какой он кидался на предыдущих кукол. Он рыскает глазами налево и направо, а я вжимаюсь плотнее в узкую полоску тени, где нашла себе убежище, подбираю руки-ноги поближе. Если Песочный человек меня найдёт и не сможет усыпить, как не смог мои чучела, неужели он мне тоже оторвёт голову, как им? Треснет шея по швам, лопнут нити – и всё, больше не сидит голова на тряпичных плечах...

До последней куклы ему пара мгновений, и я высовываю ногу из тени. За ней вторую. Вылезаю на свет. Надо действовать быстро. Или вообще оставить идею.

Сердце сдавлено под тяжестью страха, в горле застыл ледяной ужас. Песочный человек настороженно наклоняется к чучелу поближе, осторожно тыкает в него бледным пальцем, видимо, сомневается.

Это мой шанс. Рывок! Я бегу через открытое пространство между городской стеной и фонтаном. Сверху бессовестно глазеет солнце, воздух застыл в тишине, звуки шагов слишком, слишком громкие. Движение кажется до тошноты замедленным. Добравшись до фонтана, падаю на мостовую за каменный бордюр, дыхание прерывистое, изнутри прорываются только хрипы и присвисты.

Ну что, повезло, не заметил?

Выглядываю из-за бордюра – Песочный человек всё ещё склоняется над последним чучелом. Секунда-другая, и старик порвёт его в клочья, а затем повернётся и отправится искать настоящую тряпичную куклу. Меня.

Я вытаскиваю пробку из горлышка сосуда. Оттуда вырывается резкий неприятный запах: отворачиваюсь, чтобы не вдыхать. Опускаю зелье за бордюр и выливаю травянисто-зелёную жидкость в фонтан. Вода приходит в движение, закручивается в воронку, бурлит, и отвар понемногу смешивается с зеленоватым содержимым фонтана, пока идеально не сливается с ним по цвету – как я и надеялась.

В воздухе ещё витает едкий запах, но вскоре и его уносит прочь ветер, а я затыкаю сосуд пробкой и делаю глубокий вдох.

А теперь... осталось только приманить Песочного человека с другого конца площади. Я решаю так: заберусь на бордюр, помашу руками, покричу, а когда старик помчится ко мне, в последний момент отпрыгну в сторону, и он плюхнется в фонтан. В голове всё кажется очень лёгким.

Я осторожно выглядываю из-за бордюра в сторону ратуши. Чучело Салли сидит неподвижно, будто отдыхает на ступенях, без всяких изменений. Ни разодранных швов, ни оторванных рук.

А вот Песочного человека нигде не видно. В душу прокрадывается мерзкое, гадкое чувство. Чувство, что на меня смотрят. Я резко оборачиваюсь – и тут же ахаю. В нескольких шагах от меня невысоко над землёй парит Песочный человек.

Он прямо передо мной, смотрит на меня в упор. Бежать мне некуда. Голова сейчас взорвётся, последний вдох застрял в горле. Не такого исхода я ожидала...

Глаза монстра темны и тусклы, в кулаке крепко зажата щепоть песку. Больше никаких колыбельных он не напевает, как и не пытается подманить меня сладкими словами. Он искал меня, а теперь раскусил мою уловку и нашёл.

В его взгляде острота стального лезвия, ярость, какую невозможно унять; уверена, моих снов ему уже недостаточно. Теперь ему нужно, чтобы я страдала. Теперь он захочет разодрать меня в клочья, вытащить набивку, скомкать, услышать, как лопнет каждая ниточка, порвётся каждый шовчик.

Я делаю робкий шажок назад, но тут же упираюсь в бордюр фонтана. Песочный человек надвигается, медленно, осторожно. Недоверчиво. Меж нами остаётся всего пара шагов, как вдруг он усмехается.

– Ах ты хитрю-ю-га, – произносит он, как и прежде, нараспев; пышные белые брови ползут на лоб. – Притворяешься тряпичной куклой, все эти лоскутки да ниточки поддельные... – Он окидывает меня беглым взглядом, точно подыскивает слова. Точно ему непривычно изъясняться обычными словами, а не загадками и песнями. – Где ты пряталась всё это время? – выдаёт он наконец.

Ему неизвестно о том, что я побывала в его родном городе Грёз, что пробралась обратно через мир людей – как и о том, что на меня не действует его сонный песок. Я в ужасе захватываю воздух и резко присаживаюсь за бордюр. Только теперь он уже слишком близко, бледная сорочка волочится по мостовой, облегает его тучное тело, словно мокрая занавеска... И я не вижу ни единого способа заманить его в фонтан.

Я была так уверена, что всё получится, что я всех спасу, даже там, в мире людей. Но момент упущен. Эффекта неожиданности не будет.

Глаза чудовища горят жутким мертвенно-белым светом; пепельно-седые волосы взъерошены и торчат. Длиннющая, спутанная борода тянется тонкими нитями. Я с трудом делаю глоток воздуха и встречаю его гневный взгляд. А сердце тем временем колотится так, словно хочет выломать мне рёбра и вырваться из грудной клетки; ноги неумолимо подкашиваются.

Песочный человек воздевает руку, раскрывает ладонь, и сонный песок течёт сквозь его пальцы ручьями. Он делает долгий, глубокий вдох, щёки становятся похожи на круглые луны, а затем с резким «фффух!» он, словно северный ветер, сдувает песок на меня.

Я не моргаю, не закрываю глаз. Я наблюдаю, как меня окутывает песочное облако, жду, когда песок осядет у меня на носу, на щеках, на ресницах. Я вдыхаю его без всякой боязни.

И на один короткий миг меня одолевает сомнение: а что, если родители были неправы? Что, если песок на меня подействует? Большая часть моей жизни прошла за пределами города Грёз – возможно, я уже не так устойчива к действию песка, как могла быть, и сейчас он погрузит меня в крепкий, глубокий сон без сновидений... Погрузит навсегда.

Но вот песок опадает к моим ногам, мельчайшие крупицы исчезают в трещинах меж булыжниками мостовой. Я взмахиваю ресницами, отряхивая их от песчинок, и поднимаю глаза на Песочного человека. Как ни в чём не бывало. Сна ни в одном глазу.

Лицо старика ошеломлённо вытягивается.

– Я никем не притворяюсь, – объявляю ему. – Я Салли Скеллингтон, Тыквенная королева. – В моей груди пожаром среди сухих листьев разгораются возмущение, ярость и злость. – Однако родом я из города Грёз. – Мне начинает казаться, будто я творю заклинание, будто это обряд, а может, загадка на ночь, чтобы обратиться к магии звёзд и воплотить желаемое в реальность. Я чувствую, что наконец живу по-настоящему, что очнулась ото сна. Я чувствую себя женщиной; не просто тряпичной куклой, а правительницей. Королевой, которая совершила странствие по всем мирам, включая людской, чтобы восстановить порядок. Королевой, в душе которой вскипает гнев.

Песочный человек кривит рот и хмурится в замешательстве, он щурит на меня глаза, будто не может разобрать – это ещё одна уловка? Ещё одно чучело? Но никаких уловок здесь нет.

Я королева этого мира, и я не позволю этому монстру отнять у меня всё самое близкое и дорогое.

За спиной Песочного человека в воздухе неслышно мелькает тень, и я расправляю плечи. Я знаю, кто там.

– Я буду первой королевой, которую тебе не удастся усыпить, – говорю я Песочному человеку. При мысли о королеве из мира людей мои губы вытягиваются в ниточку.

Хорошенько втягиваю в себя воздух – надо держаться. Тень на заднем плане стремительно приближается, она мчится прямо на Песочного человека. Зеро.

Вообще-то я велела ему сторожить Джека, но он явился ко мне. Может, почуял, что со мной что-то неладное, что я в опасности. А может, бежал за мной по пятам всё это время.

Сжимаю зубы, глаза уставлены в упор на монстра передо мной.

– И я буду той королевой, которая тебя остановит.

Зеро приближается: вот он уже в десяти шагах, в восьми, в трёх, в шаге от нас... Я крепко закрываю глаза и отпрыгиваю в сторону. Меня волочит по мостовой, нитки одна за другой лопаются, швы разбегаются... Листья хлынули в нос, но я резко поворачиваю голову назад, как раз в тот момент, когда Зеро прыгает на старика сзади. Песочный человек, с глазищами размером с парковые прудики, теряет равновесие...

... И ныряет в фонтан вперёд головой.

Вода обильно хлещет через край – обычно так бывает, когда Малец-мертвец плюхается в фонтан бомбочкой.

А в следующее мгновение Песочный человек исчезает в глубокой, очень глубокой толще воды.

Я всё ещё боюсь вдохнуть. Наблюдаю. Жду.

Ко мне кидается Зеро, визжит, тыкается носом в щёку.

– Со мной всё нормально, – говорю я ему, кивая. – Спасибо тебе. – Призрачный пёс Джека спас мне жизнь. Кладу ладонь ему на шею и едва ощущаю зыбкое тепло светящегося тельца... Наконец я набираю в грудь воздух для долгого выдоха облегчения, как вдруг из фонтана вздымается огромная волна, обрушивается за бордюр и разбегается на ручейки. А из воды появляется Песочный человек, с его волос и бороды безостановочно стекают капли, сорочка стала грязно-зелёной.

Он не заснул. Зелье не подействовало – видимо, слишком слабое. Наверное, его надо было ещё немного подержать на плите или побольше добавить белладонны...

Песочный человек гребёт к краю фонтана. Глаза устремлены на меня, бормочет какую-то колыбельную, слов не разобрать.

Я с трудом глотаю воздух, пытаюсь отпрянуть назад, вскочить на ноги, но они, как назло, скользят по мокрому булыжнику. Из груди рвётся крик отчаяния. Бежать. Но куда, в лес? Прятаться. Надолго? Навсегда.

Наконец поднимаюсь, бросаюсь вслед за Зеро – тот уже удирает, он почти у самых ворот, метит в лес.

Песочный человек на мгновение растерялся, он хлопает глазами, бормочет что-то неясное.

«Бежать, бежать!» – стучит мысль у меня в голове. Но кое-что не даёт мне сдвинуться с места: любопытство. Предчувствие. Стою и смотрю, как старик жмурится и снова разлепляет веки. Хлоп-хлоп. Хлоп-хлоп. Вот он добирается до края фонтана, закидывает руки за бордюр, пытается вылезти... Не получается.

Неужели зелье всё-таки сработало. Делаю с опаской шаг к старику. Мои губы помимо моей воли складываются в улыбку.

Он делает последнюю попытку заговорить, но голос подводит его, получается только невнятное шептание. В последний раз он мед-ленно-медленно хлопает глазами и... падает на каменный бордюр!

Песочный человек спит – крепким, беспробудным, мёртвым сном.

Песочный человек наполовину свесился через бордюр и звучно храпит; сорочка насквозь промокла в зелёной жидкости, а Зеро принюхивается к его волосам, чтобы убедиться, точно ли тот уснул.

Облегчение в моей груди раздувается, как праздничный шарик, ещё чуть-чуть, и перестанет влезать. Зеро подлетает ко мне, я пробегаю ладонью по его призрачной шёрстке, ласково чешу ему за ушком.

– Ты молодчинка!

Внутри у меня скомкался клубок из нервов пополам с сухими листьями; хочется и плакать, и кричать, и смеяться, и всё одновременно. А ещё, странным образом, хочется спать.

Между тем вокруг фонтана, в слепящем сиянии полуденного солнца, поднимается возня.

Начинает шевелиться Хельгамина, подрагивая пальцами и подёргивая носом. На ступенях ратуши медленно садится мэр, жмурится, хлопает глазами, трёт их, а потом меняет лицо и трёт вторую пару. Встают четверо братьев-вампиров, щурятся на этот отвратительный солнечный свет, а затем князь Вампир, с хрустом разминая шею, восклицает:

– Ну и ночка, спал просто ужасно! – И раскрывает свой чёрный зонтик, чтобы защитить лицо от дневного солнца.

– Мне такие кошмары снились, – замечает Хельгамина на противоположной стороне площади, помогая Зельдаборн подняться на ноги с порога аптеки «Ведьмино зелье» – там, где её застал сон. – Снилось, что у нас все бородавки пропали и в нас влюбились два красивых принца!

– Фу! – откликается Зельдаборн. – Ну и кошмар.

– Но потом снов никаких не было, – добавляет Хельгамина, почёсывая кончик носа. – Только тьма, и всё.

– Я тоже что-то снов не припомню, – отвечает Зельдаборн.

– И я, – подключается мэр, голова его вертится и останавливается на хмурой стороне.

Жители города Хеллоуина потихоньку приходят в движение, но глаза у всех сонные, а тела вялые из-за сна в неудобном месте, в неестественной позе. Горожане бурчат о мраке, который окружал их во сне, о страшном чувстве, как будто проваливаешься в бездонную пропасть.

– Хуже, чем смерть, – замечает Оборотень, почёсывая лапой за ухом.

Но Песочный человек спит, больше никто не крадёт их сны, и они просыпаются.

Листья у меня в груди бушуют. Отворачиваюсь от Песочного человека и бегу по улице домой, Зеро неотступно скользит следом. Толкаю кованые ворота, кидаюсь вверх по каменным ступеням, распахиваю настежь главные двери – плевать, пусть хлопают о стены, – по витой лестнице лечу в спальню к Джеку... Который по-прежнему спит.

Оседаю на кровать рядом, беру его за руку.

– Джек. – Шёпот еле пробивается наружу из моей вздымающейся груди. – Проснись.

Но он не шевелится.

– Пожалуйста... Джек!

Руки дрожат. Нет-нет-нет. Остальные проснулись. Почему он не проснулся?

Наклоняюсь над ним, прижимаюсь к его устам.

– Пожалуйста, – шепчу в его губы. – Я так не хочу больше быть одна.

И тут он вдыхает глубже...

Спустя миг рука Джека сжимает мою, его пальцы в моих длинных волосах, его поцелуй на моих губах.

По моим щекам текут слёзы, падая на его холодный костяной лоб.

– Эй, что случилось, жена? – спрашивает Джек. – Почему ты плачешь? – Утирает мне слёзы кончиками пальцев, но они всё льются, льются на кровать, орошают одеяло.

– Я думала, ты не проснёшься.

Он медленно садится, не выпуская моей руки, спускает ноги с края кровати.

– Я спал так крепко, как не спал никогда, но совсем без сновидений. А потом... – Замолкает, поднимает на меня глаза. – Потом я услышал твой голос. Он взывал ко мне из мрака.

Зеро мечется вокруг кровати и радостно лает при виде Джека. Джек протягивает костлявую руку, проводит по бледной шёрстке Зеро.

Пытаюсь утереть слёзы, но они текут беспрестанно.

– Ты спал несколько дней, – говорю Джеку, слова застревают в горле. Отвожу глаза в окно, в памяти проносится череда событий, начиная с нашего медового месяца: другие миры, которые я повидала, город Грёз... Родители. – Тут много чего произошло, – мягко начинаю объяснять. – Я была в роще Семи деревьев и потом оказалась в Заземелье. Там я нашла новую дверь, но случайно оставила её открытой.

В глазах Джека загорается блеск, рука падает с собачьей спины.

– Новую дверь? Куда же она ведёт?

Глотаю воздух – в душе новая волна боли, воспоминания об утрате.

– В древний мир под названием город Грёз.

– Потрясающе! –Джек вскакивает с кровати, хлопает глазами. – Ты должна непременно отвести меня туда.

– Не могу. – Слова-шипы, слова-раны. – Все проходы в этот мир уничтожены.

Взгляд Джека гаснет, в глазах – непонимание. Слишком много всего произошло, пока он спал. Слишком много боли теперь в моём сердце, чтобы я могла её выразить.

– Я выпустила монстра, Песочного человека, – признаюсь ему. – Он усыпил всех вас и всех в мире людей. Чтобы украсть сны. – Веки тяжелеют от слёз, тонкая ткань еле сдерживает влагу... – Не уснула только я, поэтому мне пришлось отправиться в город Грёз, чтобы понять, как остановить Песочного человека. И там... – Слова-ножи, слова-осколки. – Джек, там были мои родители... Они живут в городе Грёз. Они правители того мира. А я... Я там родилась. Я не создание доктора Финкельштейна. – Утираю глаза. – Он выкрал меня и забрал сюда, в город Хеллоуина, когда я была маленькой.

Лицо Джека суровеет, во взгляде теперь читается гнев.

– Выкрал! – Он делает движение в сторону двери, будто вот-вот сорвётся с места и помчится за Финкельштейном. – Никогда ему не доверял! Никогда мне не нравилось, как он с тобой обращается. Но мне даже в голову не приходило, что он... – Взгляд становится мягче, гнев сменяется воодушевлением. – Отведи меня к этой двери, – просит он. – Я хочу познакомиться с твоими родителями. Хочу побывать у тебя на родине.

Качаю головой, в душе снова боль – глубокая и всепроникающая при воспоминании о том, как я обрела родителей, чтобы тут же их потерять... Эта рана на моём льняном сердце ещё свежа.

– Из страха, что Песочный человек вернётся в их мир, они уничтожили свою рощу с деревьями-порталами. А затем и дверь в мир людей. – Невольно опускаю веки, закрываю глаза. – Больше туда нельзя вернуться, и своих родителей я никогда не увижу.

Джек притягивает меня к себе и заключает в объятия, точно может впитать мою боль, избавить меня от неё. И главное, я ведь понимаю: всё то же самое я сделала бы снова, хоть тысячу раз. Ушла бы из города Грёз, зная, что никогда не вернусь, чтобы только быть рядом с Джеком, касаться его лица, ощущать его губы на своих. Быть его Тыквенной королевой.

Это и есть та жизнь, которую я выбираю. Ради которой я готова пожертвовать всем остальным.

Наконец Джек обращает на меня внимательный взгляд.

– А где сейчас этот Песочный человек?

– Я его усыпила, – бурчу, зарывшись лицом в грудь мужа. – Лежит в фонтане.

– Ты вернулась сюда, совершенно одна, чтобы остановить его?

Я киваю.

– Надо же было восстановить порядок. Но главное – я вернулась ради тебя.

Он прижимает меня крепче, точно боится, как бы я не пропала.

– Ты нас спасла! – говорит мне Джек.

Качаю головой.

– Это из-за меня Песочный человек пришёл и усыпил тебя, я ведь оставила дверь открытой. Выпустила монстра в наш город и в остальные. Я чуть всех не погубила.

– Нет, – возражает мне Джек. – Ты – Тыквенная королева, которая спасла наш город.

И опять целует меня, сжимает крепче объятия – в них я готова оставаться хоть тысячу лет. Когда я впервые оказалась в городе Грёз, меня терзали сомнения, где же мой настоящий дом. А теперь я знаю где. Иногда дом – это какой-то город или какое-то строение, четыре стены. А иногда – это две бездонные глазницы на черепе бескровного скелета. Мой дом здесь, не в городе Грёз, не в городе Хеллоуина, а в объятиях Джека.

Прижавшись к его пустой гулкой груди, я понимаю: моё место рядом с ним.

Пусть слёзы струятся по лицу, пусть объединяют нас, сливают всё воедино: соль, воду, ткань, кость. Наши частички сплетаются, мы – одно.

Но мгновение затягивается и блекнет, и Джек отстраняется, опускает на меня глаза:

– Отведи меня к тому новому дереву, которое ты нашла.

– Но это бесполезно, – повторяю я. – Через него больше никуда не попасть.

Джек легонько стукает меня пальцем по носу и улыбается:

– Я хочу сам посмотреть.

Вокруг Песочного человека, по-прежнему спящего на бордюре фонтана, собралась толпа: храпит он звонко, будто дрожат от бури стёкла.

Сёстры-ведьмы суетятся вокруг его одежд, точно думают стащить длинную бледную сорочку себе, а Шито, Крыто и Корыто тыкают его под рёбра палочкой. Собравшись в кружок, рядом стоят братья-вампиры и обсуждают незнакомца со скрытным, очень серьёзным видом.

При виде горожан, оживающих после долгих дней сна без сновидений, меня окатывает волна облегчения. Надо же, совсем недавно мне так хотелось убежать из этого города, от всей этой публики, от обязанностей королевы, а теперь совсем иное чувство шевелит сухие листья в моей груди. И это радость. Она пробивается наружу, и кажется, я уже не представляю себе жизни без этих упырей, привидений и страшил. Они мои друзья, какими бы ужасными они ни были. Они моя семья.

Но прежде чем вынести решение относительно спящего Песочного человека, мы с Джеком незаметно выбираемся из города, прочь от фонтана на площади, прочь от спящего в нём старика, по узкому мосту через ущелье в мёртвый лес.

Вот мы уже в заповедной роще. Однако я веду Джека ещё глубже в чащу, туда, где обособленно от семи деревьев с дверями в города-праздники стоит дерево с полумесяцем. Как и в тот раз, дверь едва видно из-за кустов и колючек; кажется, ещё немного – и она совсем зарастёт обратно, скроется за стеной сушняка ещё на долгие столетия.

– Так ты родом из этого мира? – Джек кладёт костлявую ладонь на дверь. – Из города Грёз?

Над плечом у меня завис Зеро, наблюдает за Джеком.

– Да.

Джек берётся за ручку – золочёный шарик на грубой древесной коре – и распахивает дверь. Затаив дыхание, я, несмотря ни на что, надеюсь. Но внутри лишь тёмное резное дупло. Немое и безжизненное. Из него уже не тянет мягким ветерком с ароматом лаванды или ромашкового чая. Прохода в город Грёз больше нет.

Джек закрывает дверь, и огонёк надежды во мне подрагивает и гаснет, хоть и был он размером разве что с фасолинку, не больше.

Портал исчез. Даже Джеку не подвластно возродить то, что было уничтожено. Разрушенную связь между мирами. Пути туда больше нет.

Больше никогда я не увижу своих родителей; их дочь пропала, потом нашлась... И снова пропала.

– Мне очень жаль, – говорит Джек, и на его печальном лице ничуть не меньшая скорбь, чем сейчас в моём сердце. Он продевает свои пальцы сквозь мои, и, держась за руки, мы уходим из мёртвого леса, пока тонкие сухие ветви качаются и скрипят у нас над головами – вечное стенание леса в позднюю осень. Дерево с полумесяцем остаётся далеко позади. Теперь это просто бесполезное дерево на месте бывшего портала.

Мы переходим мост и оказываемся на кладбище. Минуем каменный склеп, через который я вернулась из мира людей.

Джек задерживается, точно его пронзил призрак или какая-то мысль.

– А как ты узнала, что мир людей тоже уснул?

– Видела, – отвечаю я.

– Ты была в мире людей?

– Ага, – слегка улыбаюсь.

Лицо Джека тоже растягивается в улыбке – такой проказливой, будто он и не удивлён моим бесстрашием.

– А в каком городе?

– Не знаю точно. Но там была королева, и она была бесподобна. – На миг я снова ощущаю её ладонь под своей, перед глазами появляется её статный облик, благородные черты лица с портрета. – Она, правда, спала, – призналась я. – Но мне кажется, в обычном состоянии она такая же бесподобная.

Джек отпускает мою руку и присматривается к склепу: в углах нависает паутина, в щели порога подрагивают сухие листья.

– Нам надо сходить проверить.

– Что проверить?

– Что твоя королева проснулась. – Джек оборачивается на меня. – Раз Песочного человека ты усыпила, то надо удостовериться, что мир людей тоже воскрес ото сна. – И протягивает мне руку.

– Ты хочешь взять меня с собой?

Его лицо принимает странное выражение. Как будто даже загадочное.

– Салли, за последние несколько дней ты посетила больше миров, чем я за год. Думаю, это ты возьмёшь меня с собой.

Делаю шаг вперёд, тянусь к двери... На этот раз мы с Джеком отправимся в мир людей вместе, узнаем, проснулись ли королева и её подданные; и может быть, когда наступит Хеллоуин – осталось меньше недели! – я тоже отправлюсь туда вместе с Джеком. Больше не придётся сидеть одной всю хеллоуинскую ночь, ждать, когда он вернётся. Мы будем отмечать праздник вместе. Король со своей королевой.

Берусь за ручку – надо же, та самая дверь, через которую всего какие-нибудь сутки назад я сама вернулась из мира людей. Уже предчувствую, как пахнёт изнутри прохладой, как нас поглотит кромешная тьма... Но прежде чем я успеваю открыть дверь, она вдруг распахивается передо мной сама! Появившийся проход приносит скрежет каменной глыбы о землю и ледяной могильный ветер.

Зеро скулит, будто точно знает: сейчас в наш мир явится новый монстр.

В страхе отступаю назад, уже готова бежать. Но погодите-ка: я бросаю беглый взгляд в тёмный зев склепа и вижу, что наружу шагает человеческая фигура, за ней вторая. Из разверстого склепа появляются двое и ступают на кладбищенскую землю.

От удивления мои глаза превращаются в две огромные луны, лицо вытягивается, и я замираю.

– Что здесь... – начинает Джек, ошеломление врезается в линии на его лобной кости.

Двое тем временем выступают на свет и отряхиваются от пыли, точно явились сюда весьма рискованным, запутанным путём. Перед нами на кладбище города Хеллоуина стоят мои родители, сами безмерно удивлённые тем, что видят вокруг.

– Салли?.. – окликает меня мама. Её голос звенит и разбивается на осколки. И прежде чем мне удаётся выдавить хоть слово в ответ, она подаётся вперёд и притягивает меня к себе в широкие, родные объятия. От неё пахнет свежей лавандой, в уголках глаз стоят слёзы.

– Ничего не понимаю, – еле выговариваю в её длинные медно-красные волосы. – Я думала, вы уничтожили дверь в библиотеке, когда я ушла.

Мама слегка отступает, пристально глядя мне в глаза, её нижняя губа дрожит.

– Мы убедили остальных подождать, – говорит она. – Раз уж есть такая вероятность, что у тебя получится усыпить Песочного человека, то надо же дать тебе шанс попробовать.

– Мы тебя уже один раз теряли, – вставляет отец. – Ещё раз мы бы не перенесли. – Он мягко кладёт свою руку на мою. – К тому же мы в конечном счёте рассудили, что неправильно было отпускать тебя одну бороться с Песочным человеком.

– И вы прошли через мир людей, – повторяю я, до сих пор в полном ошеломлении, до сих пор не в состоянии осознать: родители прямо здесь, передо мной. – Как там, всё ещё спят?

– Нет, – отвечает мама. – На кладбище, через которое мы сюда и попали, нам встретился молодой человек, и он не спал. Вообще было довольно трудно остаться незамеченными среди бела дня, но у нас получилось.

Джек делает шаг вперёд, отводит плечи назад, протягивает руку.

– Господин губернатор, госпожа губернатор, – говорит он, – я Джек Скеллингтон, муж вашей дочери. Необычайно рад познакомиться с вами.

Папа берёт его руку, сердечно пожимает её.

– Да-да, Тыквенный король, – подхватывает он. – Прелестно, прелестно. – Тут выражение его лица меняется. – Но если и вы не спите, значит ли это, что Песочный человек...

Киваю.

– Спит на площади.

– Точно? – спрашивает мама, в глазах огонёк надежды.

– Пойдёмте покажу.

Вокруг Песочного человека на городской площади по-прежнему гудит толпа, его тело с интересом тыкают, нюхают, осматривают; и конечно, ведутся ожесточённые споры, что же с ним делать.

– Внимание, все! – провозглашает Джек, когда мы подходим ближе. – Это родители Салли, правители города Грёз.

Физиономия мэра собирается в складочку – одни острые зубы да бледный рот.

– Город... Грёз? – выдаёт он.'– Нету такого города. О чём это ты, Джек?

– Пока мы все спали, Салли обнаружила новое дерево, – принимается объяснять Джек, указывая кивком головы в сторону городской окраины и мёртвого леса за ней. – А потом она и Зеро усыпили Песочного человека и тем самым спасли нас всех!

Сёстры-ведьмы забывают про сорочку старика и выпучивают на меня удивлённые глаза, будто сомневаются, что я на такое способна.

– К тому же, как выяснилось, Салли родом совсем не из нашего города, – продолжает Джек. – Она тоже из города Грёз.

В толпе проносится волна ахов. Зельдаборн падает в обморок. Хельгамина неловко попыталась поймать сестру, но тело плюхнулось на мостовую со звучным «шмяк!». Клоун на моноцикле теряет равновесие, Циклоп хлопает единственным глазом, Оборотень запрокидывает голову и издаёт жуткий протяжный вой.

Где-то за спиной раздаётся скрежет металла о неровные булыжники мостовой. Поворачиваюсь и вижу, как, отделившись от толпы, уносится прочь Финкельштейн.

– Доктор Финкельштейн! – кричит ему Джек. – И не думайте улизнуть. Мы с вами ещё не разобрались.

Финкельштейн резко останавливается и смотрит через плечо – губы скривились, а челюсть подрагивает. Родители впились в него глазами, и в мягкие стежки на их лицах врезалась ярость. Ему не сбежать.

– Но вначале, – продолжает Джек, поворачиваясь к толпе, – нам надо решить, что делать с Песочным человеком. Нельзя оставить его спать у нас в фонтане.

– Давайте сожжём его! – вносит предложение Хельгамина, взметнув палец вверх.

– Нет, дайте я его лучше прихлопну, – подаёт голос Левиафан и с готовностью выступает вперёд, его веки сомкнуты в привычной неподвижности, а из макушки торчит топор. – Или, хотите, с утёса сброшу?

Раздаётся гул одобрения, толпе предложение нравится.

– Да, давайте скатим его с утёса и посмотрим, как он смачно хлопнется! – вставляет Малец-мертвец, на лице застыла хулиганская ухмылка.

Публика хихикает, картина расплющенного Песочного человека тоже всем нравится.

Медленно, задумчиво отмеряя шаг, Джек подходит ближе к спящему старику и внимательно его разглядывает.

– Ну-ну, нельзя же просто взять и убить его.

– Можно запереть его в обсерватории у доктора Финкельштейна! – выкрикивает с задних рядов клоун.

– Нет у меня для него места, – рычит в ответ Финкельштейн.

Но один взгляд Джека быстро заставляет его прикусить язык – видимо, дошло, что он не в том положении, чтобы спорить. Это право он потерял. И пусть считает большой удачей, если ему вообще будет позволено остаться жить в обсерватории, а не придётся сбегать на болото к лягушкам, когда Джек с ним окончательно разберётся.

Однако перспектива просто запереть Песочного человека под замок толпу явно не радует. Народ бормочет, жмёт плечами; всем хочется расправиться с монстром как-нибудь поизощрённее, пожёстче, чтобы он уж точно больше никого и никогда не смог усыпить.

– Мы бы из него супец сварили, – предлагает Зельдаборн, приходя в сознание и поднимаясь на ноги. – Такой бы пир закатили на хеллоуинскую ночь!

– Нет, есть мы его тоже не будем, – качает головой Джек. – Он, скорее всего, несъедобный.

– Наверняка, – кивают братья-вампиры.

– Вероятно, он полон горечи, – добавляет князь.

– Джек, я тебя прошу, – вмешивается мэр, протягивая к нему свои маленькие руки. – Давайте уже поскорее что-то решим и разойдёмся по делам. Хеллоуин всего через несколько дней. У нас мало времени.

– Да-да, конечно, – соглашается Джек, почёсывая костяной лоб.

– Давайте, к примеру, проголосуем, – продолжает мэр. – Итак, какие меры следует предпринять по отношению к Песочному человеку? Сбросить с утёса, запереть в обсерватории или... – договорить он не успевает. В фонтане поднимается бурление, вода пузырится...

Народ отступает назад.

Из зелёных глубин фонтана на поверхность подымаются два латунно-жёлтых водянистых глаза. За бордюр хватается перепончатая конечность, с неё стекают склизкие ручьи. Из воды вылезает... к счастью, это всего лишь Ундина. Хлоп! – через бордюр перекидывается плавник. Ей иногда нравится дремать в фонтане на глубине, у вязкого дна, и, вероятно, толща воды не дала ей наглотаться сонного зелья, которое я выплеснула в густую фонтанную жижу. Ундина вылезает на мостовую.

– Я что-то пропустила? – спрашивает она, жадно обводя глазами Песочного человека и облизывая длиннющим языком синие рыбьи губы, как будто незнакомец вполне себе съедобен, и едят его целиком.

Джек оборачивается к мэру и заявляет:

– Песочный человек – собственность города Грёз. Им он и принадлежит по праву. Пусть они решают, что с ним делать, а не мы.

И кивает моим родителям. Отец вскидывает бровь, обводит взглядом публику, а затем произносит:

– Идея с утёсом нам нравится.

Толпа ликует, возгласы одобрения разносятся эхом поверх крыш. Левиафан поворачивается к фонтану, готовый вытащить Песочного человека из воды. Поднимается гул нетерпения. Решение принято: все проследуют к утёсу над болотом и там избавятся от монстра раз и навсегда.

Однако я до сих пор не уверена, этого ли конца заслуживает Песочный человек. Невольно принимаюсь теребить ниточку из потрёпанного шва на запястье: с одной стороны, то, что натворил этот старик, жестоко и ужасно, и ему нет прощения. Ведь если бы я его не остановила, все бы спали вечность. А с другой стороны... Во мне теснится какое-то чувство, которое я не могу объяснить.

Левиафан берётся за безжизненно повисшую руку Песочного человека, уже собирается взвалить его на плечи, как вдруг раздаётся булькающий звук. Звук изрыгаемого выдоха.

Левиафан с тупым, смятенным видом шарит глазами, не в силах понять, откуда звук.

– Он просыпается! – вскрикивает Хельгамина, указывая длинным скрюченным пальцем на Песочного человека.

Внезапно у старика начинают подёргиваться веки, плечи выгибаются назад. Мы, кажется, не успели избавиться от него вовремя: сонное зелье понемногу выветривается.

Звонко раздаётся чей-то резкий визг, и мстительная толпа принимается разбегаться во все стороны. Оставаться поблизости ни у кого желания нет: что, если опять усыпят?

Оборотень, Левиафан и Малец-мертвец удирают в сторону кладбища. Шито, Крыто и Корыто поначалу медлят, с интересом рассматривая, как Песочный человек отплёвывается от воды, но мэр поспешно выгоняет и их, вместе с клоуном и Старухой-с-косой. Братья-вампиры растворяются в тени, были – и нет; сёстры-ведьмы несутся к себе в аптеку и захлопывают дверь; Ундина ускользает по булыжникам мостовой в сторону болота за городом.

А мы с Джеком остаёмся на месте. И мои родители тоже. Даже Зеро не делает попыток улизнуть. Вместе мы наблюдаем, как хриплым спросонья голосом Песочный человек начинает что-то бормотать, видимо, строки давно позабытой колыбельной. Крупные серо-голубые глаза моргают и приоткрываются, ещё затуманенные сном. Они блуждают вокруг, точно старик потерялся и не может вспомнить, где находится. Но вот на глаза попадаюсь я, и взгляд, пронзающий насквозь, тотчас замирает.

Я делаю робкий шажок назад.

Он помнит: я – та, кого он всё это время искал. Стою теперь здесь, прямо перед ним. Медленно-медленно Песочный человек поднимается из фонтана, руки его трясутся. Он делает шаг на мостовую, с бледной сорочки стекают ручьи зелёной жижи, сам старик еле держится на ногах. Но глаза по-прежнему прикованы ко мне, и по ним я вижу: он готов наброситься на меня. «Сейчас разорвёт меня в клочья, не оставит ни стежка целым, а затем пройдётся смерчем по городу Хеллоуина и усыпит всех обратно». Дыхание стынет в груди, листья гремят в клетке рёбер. Но тут Джек делает шаг к фонтану и становится между мной и Песочным человеком.

Мысли мечутся, пытаюсь судорожно сообразить, сколько времени потребуется на новые травы, на новое зелье. И главное, как ещё раз споить его монстру... Но времени нет.

Однако уже погрузившись в отчаяние, я встречаюсь взглядом с Песочным человеком и вдруг замечаю: что-то в его облике изменилось. Ушли тёмные мешки под глазами, резкие тени в складках лица стали мягче. Лицо монстра изменилось.

Я выглядываю из-за Джека, а Песочный человек тем временем потягивается, зевает, разминает шею – в одну сторону наклон, в другую; прочищает горло...

– Значит, вот каково это – спать, – протягивает он. – Чуде-е-сно!

Бросаю взгляд на родителей, но на их лицах застыло не меньшее удивление. Они стоят в таком же замешательстве. Наконец папа осторожно, с опаской выступает вперёд и, поглядывая искоса, произносит:

– Песочный человек?

– О, Альберт, – просто откликается тот. Голос ровный, без всяких зловредных колыбельных. – Рад тебя видеть. Как дела?

– Мы, э... – Папа теряется, трёт висок и бросает фразу, решив, видимо, взяться за новую. Будто таких речей от Песочного человека он совершенно никак не ожидал и теперь не может сообразить, что ответить. – Ты что-то... на себя непохож, – выдаёт он в конце концов.

Песочный человек воздевает густые белые брови.

– Я и чувствую себя как-то непривычно, – признаётся он, разглаживая рукой длинную бороду. – Такое престранное ощущение, словно... Словно я как следует отдохнул. А ещё, мне кажется... – он отнимает руку от бороды и супит брови, явно подыскивая слова, – мне как будто даже что-то снилось. Никогда не доводилось раньше видеть собственные сны. Но это, доложу я вам, просто... очаровательно!

– Ты усыпил весь мир людей, целиком, – строго выговаривает ему отец, покачивая головой, – и все города-праздники тоже.

– О, серьёзно? – щурится Песочный человек, будто пытаясь припомнить. – Знаешь, мне так отчаянно нужны были сны, после стольких-то лет в лесу, – наверное, я немного увлёкся. – Он говорит это таким застенчивым, почти виноватым тоном. Словно пытался стянуть ночью печеньку или оставил грязные следы в коридоре, а его поймали за руку.

Мама сверлит Песочного человека суровым взглядом.

– Тебя пришлось изгнать из города, – говорит она прямо, без сожаления в голосе. – Не могли же мы дальше терпеть, что ты крадёшь чужие сны.

Старик кивает, из кармана сочится песочная струйка.

– Что ж, понимаю. Однако кажется... – Он стучит пальцем по виску. – Кажется, прежней жажды снов я больше не чувствую. – Старик переводит взгляд на меня. – Раньше я никогда полноценно не спал, разве только дремал после полудня. – Он снова зевает, точно на него нагоняет сонливость одно воспоминание о бессонных годах, о столетиях работы по усыплению других без всякого отдыха для себя. – А теперь я поспал, увидел собственные сновидения, и мне, должен признаться, невероятно понравилось!

Джек склоняет голову набок.

– Вам следовало просто выспаться самому, вместо того чтобы красть сны у других, – говорит он прямо.

Песочный человек неловко сглатывает слюну, поводит плечами.

– Сонный песок на меня не действует. И никакие обычные средства тоже не действуют. Но ты... – Он снова смотрит на меня, пронзает облачной белизной глаз. – Ты смогла усыпить меня. – Он произносит эти слова с чувством; но чувство это не гнев, а нечто иное – благодарность. – Я даже не думал никогда, что сам могу видеть сны. А теперь мне просто... – Он расправляет плечи. – Мне лучше, чем когда-либо! В голове такая ясность. Неужели все себя так чувствуют после сна? – Его взгляд перескакивает на родителей и затем обратно на меня.

– Ну, иногда, – осторожно отвечаю я, по-прежнему несколько недоверчиво. Вдруг это очередная уловка, вроде моих чучел, и старик вот-вот кинется на Джека со своим песком, запасы которого наверняка у него ещё полны.

Но уголки его рта ползут вниз, взгляд упирается в землю.

– Надеюсь, вы сможете меня простить за то, что я крал ваши сны. – Он подаётся вперёд и протягивает руку Джеку. – Ну что, не держите зла?

Но Джек не берёт его руки.

– Вам нужно извиниться перед Салли, – повелительно говорит он. – Ей пришлось пройти через все города-праздники и даже побывать в мире людей, чтобы найти способ остановить вас.

Песочный человек снова переводит взгляд на меня; впереди длинными нитями ниспадает его борода, а в чертах лица читается небывалая мягкость. Это не тот Песочный человек, который охотился за мной, который разрывал чучела кукол на части, который, скорее всего, проделал бы то же самое со мной, будь у него возможность.

– Нижайше прошу прощения, – произносит он, голос низок и полон раскаяния. – Я благодарю тебя за то, что помогла мне уснуть. Собственные сновидения принесли мне гораздо больше удовлетворения, чем краденые.

Над моим плечом рычит невесомый Зеро: ему по-прежнему не нравится, что Песочный человек так близко. Но по лицам родителей я вижу, что это уже не тот монстр, которого они помнят. Не тот, кого пришлось изгнать из города Грёз в леса. Вопреки ожиданиям, теперь у него совсем не злобный вид, скорее безобидный – просто хрупкий старец с белой бородой, струйками песка из карманов и мечтательным взглядом.

Может, он и не был никаким монстром, а ему просто надо было выспаться? Как капризный ребёнок, который объелся лимонных леденцов и слишком долго не хотел укладываться в кровать.

– Вам больше нельзя красть чужие сны, – заявляю я Песочному человеку. – Иначе нам придётся пойти на более жёсткие меры, чем просто изгнать вас из города.

Старик кивает, из карманов и с кончиков его пальцев всё так же сыпется песок.

– Тогда прошу тебя, поделись со мной рецептом своего сонного зелья, чтобы я мог время от времени отдыхать и видеть собственные сны. Договорились?

Лицо его мягко и полно грёз, в нём больше нет ни дикости, ни своеволия, какие всего час- другой назад безобразили его.

– Договорились.

Но когда я протягиваю руку, Песочный человек не жмёт её, а притягивает меня в крепкие объятия.

На следующий день Джек вызвал доктора Финкельштейна в городскую ратушу, где злодей сознался перед всеми – даже перед моими родителями, – что выкрал меня из родного дома в городе Грёз.

– Поймите, я был тогда в отчаянном положении. – Губы его дрожат, мелкие глазки нервно моргают. – Много лет назад, ещё в молодости, я пошёл в лес. – В каждом слове

слышится визгливая истерическая нотка. – Тогда у меня в обсерватории была книга про другие миры, и мне попалось сочетание «сонный песок». Я... – голос срывается, после паузы Финкельштейн продолжает: – Мне просто очень хотелось привезти немного такого песка домой, чтобы поизучать, поэкспериментировать, разобраться в составе. Но когда я оказался в городе Грёз, мне попалась на глаза Салли – живая тряпичная кукла. Я никогда раньше не видел такого. К тому моменту я уже много раз пытался создать себе дочь, сотворить жизнь с помощью нити и иголки, но все мои эксперименты оборачивались неудачей. – Он трясёт головой, по вискам струится пот. – Я решил забрать Салли, а всем объявить, что сам её создал, и тем упрочить свою репутацию гениального учёного... Чтобы меня наконец-то стали уважать за мои изобретения!

Джек хмурится:

– И все эти годы вам даже в голову не приходило сообщить о двери в город Грёз, о том, что вы открыли портал в древний мир?

– Я... – Финкельштейн резко уводит глаза в сжатые на коленях руки. – Я не хотел, чтобы люди узнали, откуда Салли взялась на самом деле. Поэтому дверь в город Грёз я спрятал, а остальным ничего о ней не сказал.

Джек гневно скрипит зубами, а затем тыкает длинный костлявый палец в доктора Финкельштейна, и даже мне с моего места слышно, как горе-учёный шумно сглатывает комок в горле и нервно клацает зубами.

– Вы приговорены к сотне лет общественных работ в городе Грёз, – объявляет Джек, голос гремит под сводами ратуши. – Кроме того, вы обязаны предоставить Салли неограниченный доступ к своей лаборатории и огороду до скончания веков с целью зельеварения и проведения собственных экспериментов.

Финкельштейн издаёт звук, точно собирается возражать, но Джек угощает его такой гримасой, что Финкельштейн тут же закрывает рот. Кротко кивает головой – видимо, понимает, что решение Джека никакими возражениями не пошатнуть, – и безмолвно, без единого взгляда в мою сторону поворачивает к выходу. Низко свесив голову на грудь и уставившись в колени немигающим взглядом, Финкельштейн уходит из ратуши прочь.

Мои родители отправляются за ним следом, довольные перспективой забрать его в город Грёз, где ему предстоит немедленно приступить к исполнению приговора. Надо же, сто лет исправительных работ, чтобы искупить проступок! А по прошествии ста лет Джек может прогнать его на болота или в чистое поле вдали от города. Ярость Джека так просто не унять.

Ну а я... Я чувствую облегчение. Наконец-то открылась правда. Созданием Финкельштейна я никогда не была, меня не кроили и не штопали его мерзкие ручонки в темноте лаборатории. Я тряпичная кукла, рождённая в городе Грёз.

День становится всё короче, до Хеллоуина совсем немного времени. В оставшиеся до него дни Джек берёт меня за руку, мы идём в лес, пробираемся в рощу Семи деревьев. Мы открываем каждую дверь, переносимся в каждый город-праздник по очереди и проверяем, очнулись ли его жители от сна, навеянного Песочным человеком.

В городе Дня святого Патрика упрямые, но очень бодрые лепреконы давно не спят; тот, с которым мне довелось разговаривать несколько дней назад, до сих пор ищет в горной долине свой горшочек с золотом. Вдалеке нависли чёрные тучи, над деревьями сверкает радуга.

В городе Дня всех влюблённых по улицам кружит королева Руби, проверяя, чем заняты шоколатье и сколько ещё необходимо чёрных бархатных трюфелей и миндального печенья с вишнёвой прослойкой, чтобы наверстать потерянное время; над улицами и площадями летают стайки неутомимых купидончиков.

В городе Пасхи возобновилась покраска яиц. Горожане Дня независимости тестируют новые бенгальские огни и фейерверки, которые горят в небе в форме королевской короны – в честь Тыквенной королевы, ведь именно она спасла их всех от грёз без сновидений длиною в жизнь. В городе Дня благодарения готовятся к грядущему пиру, эльфы в городе Рождества снова принялись за упаковку подарков и выпечку имбирного печенья с белой глазурью.

Ну а мы в городе Хеллоуина как раз успеваем добавить последние штрихи: паутины сплетены, тыквы вырезаны, чёрные смоляные свечи зажжены.

Ко Дню Всех Святых из шифона сестёр-ведьм я шью себе собственный наряд на Хеллоуин, а на голову надеваю корону из кованого железа с голубиными перьями из города Дня всех влюблённых. Встаю перед зеркалом, приглаживаю невесомую ткань на груди – и чувствую себя на своём месте, обычная тряпичная кукла, которая заодно королева. Машинально подёргиваю ниточку на запястье; внутри, под растрёпанным швом, чувствуется мягкость белого хлопка, а не сухость мёртвых листьев.

Когда я родилась, меня наполнили воздушной хлопковой ватой – ватой города Грёз. Но когда Финкельштейн похитил меня, он заменил вату на мёртвые листья, чтобы уничтожить любые напоминания о том, откуда я родом. Теперь же я наполнена и тем, и другим: и ватой, и листьями. Ведь даже став королевой города Хеллоуина, я остаюсь дочерью города Грёз. Я соткана из кошмаров и снов. Немножко того, немножко другого.

Верчусь перед зеркалом, проверяю каждый стежок, каждую ниточку, прежде чем выйти к Джеку – он уже ждёт внизу. Представлениям сестёр-ведьм о настоящей королеве я, пожалуй, не соответствую; я не так ухожена, как королева Руби и не так величественна, как королева из мира людей Елизавета II. Потому что я не похожа ни на одну другую королеву любого мира, страны или города.

Ведь я Салли Скеллингтон, Тыквенная королева.

Мы идём с Джеком по лесу рука об руку.

На подходе к Заземелью я вспоминаю, до чего жутким и странным казалось мне раньше это место, как я неуверенно ступала на его землю в первый раз; а теперь здесь всё так же знакомо, как в черте города. Теперь это просто коридор, где есть дверь ко мне на родину.

Родители в городе Грёз высадили новую рощу деревьев-порталов, взяв для этого саженцы от срубленных. Саженцы выросли куда быстрее, чем я ожидала, потому что в корнях под землёй осталась старая магия. Всего за несколько дней роща была восстановлена, и открылись новые порталы. Отныне между нашими мирами есть прямое соединение в обе стороны. Буквально недавно прошла наша первая Встреча всех миров, на которую в городе Хеллоуина собрались все правители, чтобы обсудить разнообразные проблемы, способные затронуть праздники: например, високосный год, или синоптические карты, или изменение климата – в общем, то, что может повлиять на наши визиты в мир людей.

Теперь города-праздники трудятся совместно, а не по отдельности.

В городе Хеллоуина открылся «Заброшенный отель», где посетителям из других миров сдаются комнаты для ночлега; примером для него послужили гостевые домики, в одном из которых мы с Джеком останавливались во время нашего медового месяца. По просторным вестибюлям слоняются призраки, завывая и гремя цепями, что даёт гостям восхитительную возможность не сомкнуть глаз всю ночь; Руби Валентино, кстати, после одной-единственной ночи клянётся, что никогда больше там не остановится.

Через дорогу от гостиницы теперь располагается моё собственное кафе, где горожане могут попить какао-латте, отведать малиновых корзиночек из города Дня всех влюблённых или попробовать апельсиновые ириски, которые, по жалобам Хельгамины и Зельдаборн, застревают у них между оставшихся зубов, что, однако, не мешает сёстрам каждый раз возвращаться за новыми. По вечерам за чайником чая из чёрной розы у меня сидят Оборотень с Левиафаном, изящно держа чашечки в огромных когтистых лапах, и грызут миндальное печенье с кокосом. Даже моё сонное зелье продаётся в этом кафе, только теперь оно пахнет лавандой или ромашкой – их я собираю в городе Грёз – и концентрация его куда меньше, чем у того, что я сварила для Песочного человека. Последний, кстати, время от времени заглядывает за добавкой.

Частой гостьей нашего города стала королева Руби, мы любим наблюдать вместе закат, сидя за крохотным столиком кафе – две королевы, чай и домашние карамельки. На День всех влюблённых её купидончики заполоняют наш город, щедро пуская стрелы в ничего не подозревающих жителей. Так, однажды князь Вампир влюбился в Хельгамину, а Зельдаборн в мэра.

Города-праздники стали одним целым.

А сегодня мы с Джеком неспешно идём по мёртвому лесу, чтобы отправиться в город Грёз на ужин с родителями в доме моего детства, откуда они нас не отпустят без чемоданов сонного песка и книжных стопок из библиотеки Колыбельных, чтобы было что почитать на ночь хеллоуинской детворе.

Вот мы уже в Заземелье, но идём дальше в глубь безлунного леса, к одиночному дереву с полумесяцем. К дереву, которое слишком долго оставалось спрятанным. К дереву, которое отведёт меня в мой второй дом.

Но стоит Джеку протянуть руку к двери, как Зеро принимается усердно вынюхивать что-то в гуще сушняка сразу за деревом, раскапывать мох и папоротник – ровно как в тот день, когда он впервые нашёл это дерево с полумесяцем.

Я отпускаю руку Джека, подхожу к Зеро. «Что же там такое...»

– Тут что-то спрятано, – сообщаю я Джеку.

Что-то непонятное.

Мы оба принимаемся разгребать сушняк, срывать давно отмершие стебли и колючие ветки кустарников. Наконец отступаем на шаг назад, чтобы получше разглядеть находку. Похоже, моё дерево в древний мир никогда не было единственным в своём роде.

Их был целый сад. Скрытый от посторонних глаз, подальше от случайных прохожих. Магические деревья высятся перед нами ряд за рядом, не известные ни одной карте. Порталы в древние, давно забытые миры.

Старик Время.

Матушка Зима.

Зубная Фея.

Мириады миров, о существовании которых мы даже не подозревали.

Улыбаюсь Джеку, он притягивает меня к себе. Королева и её король.

И с уверенностью, которая вшита в мои льняные кости, я точно могу сказать, что вместе с Джеком, рука об руку, мы проведём жизнь, путешествуя из мира в мир через двери, вырезанные в узловатых стволах древних деревьев.

Впереди нас ждут неведомые края, океаны приключений.

И всё это – только вместе.

Ведь ничто не может быть печальнее непрожитой жизни. И свою я собираюсь прожить сполна. До последней капли. Без оглядки на правила, которые мне пытаются навязать другие. И не потому, что я королева. Каждый из нас этого заслуживает. Свободы. Надежды. Возможности понять себя и свою натуру.

Джек сжимает мою руку и улыбается:

– Что ж, моя королева. С какого мира начнём?

Эта книга не увидела бы свет, если бы не гений Тима Бёртона. Для меня, как и для многих из вас, «Кошмар перед Рождеством» не просто фильм. Я погружалась в его удивительный мир с головой, теряясь на тёмных улочках города Хеллоуина. И уже тогда мне казалось, что Салли – персонаж, заслуживающий собственной истории. Она долго ждала, когда о её жизни расскажут, и я от души благодарю Тима и всю команду Disney за то, что доверили это мне.

Я никогда бы не взялась за написание этой книги, если бы не мой редактор Элана Коэн, которая решилась предложить мне разработку сюжета. Спасибо, что бесстрашно отправилась вместе со мной в это мрачное и запутанное приключение. Спасибо за многочасовые звонки, во время которых мы спорили о дырах в сюжете и придумывали детали образа Песочного человека. Я вечно буду тебе признательна!

Спасибо Холли Райс за то, что увидела волшебство в этой истории и довела её до совершенства – мне очень повезло, что эта книга попала в твои руки. Спасибо Лорен Бурняк за мозговой штурм идей на ранних этапах. Спасибо всем сотрудникам Disney и не только, кто работал над этой книгой: Дейлу Кеннеди, Саре Хак, Эмили Шартл, Мэнни Медеросу, Союн Ким, Дженнифер Блэк.

Спасибо моему агенту Джесс за бесстрашное управление этим кораблём! Спасибо Кристин Дуайер за то, что она не просто журналистка и всегда находила способ меня рассмешить.

Спасибо Кристи и Айленду за подробное описание деталей Лондона, а также неоднократные прогулки по жутким кладбищам и отправку видео из склепов, чтобы я написала нужные сцены, – вы самые отважные люди, которых я знаю. Спасибо Хайди Спир за дружбу и поддержку, а также Эдварду Гори за предоставление иллюстраций для вдохновения – это было очень вовремя! Спасибо Адриенне Янг за то, что помогла мне пройти через это дикое путешествие. Спасибо Доун Куртагич за бесконечную поддержку и жутковатую эстетику.

Моим родителям бесконечная благодарность за то, что вы любите истории Тима Бёртона так же сильно, как и я. И за то, что разрешали мне в детстве пересматривать «Кошмар перед Рождеством» на VHS-кассете, пока её не приходилось нести в ремонт.

Скай, ты моя любовь!

А вам, читатели, спасибо за то, что решились отправиться вместе со мной в рощу Семи деревьев и переосмыслить историю Салли. Я рассказала её только для вас!