Чтобы поведать вам историю своего рождения, начинать, очевидно, придется с конца, который, по сути, и стал моим началом. Я родился дважды. Первый раз, когда прошел через родовые каналы моей матери, а второй — когда меня нашел и спас старый доктор.

Женщина, предназначением которой было дать мне жизнь, фактически пыталась совершить обратное: покончить с собой и одновременно со мной, еще неродившимся. Она бросилась с утеса как раз в тот момент, когда я появился на свет божий. Остается только гадать, почему она решилась на самоубийство, когда малыш должен был вот-вот появиться на свет.

Я успел выскользнуть из ее утробы во время этого ужасного падения, до того как несчастная разбилась. Мне до сих пор ясно представляется ее падение с утеса, освобождающее от содеянных грехов и обременительной ответственности, особенно ее волосы, развевающиеся на ветру, в то время как она стремительно несется вниз. Но случилось непредвиденное, наверное, вмешалось провидение. Я, только что появившийся младенец, связанный пуповиной с матерью, зацепился за раскидистую виноградную лозу и мягко приземлился на ветви растущего под ней чайного дерева у самого подножия пещеры.

За одну секунду, длиною в целую жизнь, пуповина порвалась, и я застрял между двумя переплетенными ветвями, а потом испустил душераздирающий вопль, который я бы назвал моей одой спасительному чайному дереву. Моя мать и я разделились в воздухе, и наша кровь окрасила листья чайного дерева. Я застрял в его благословенных ветвях, а она продолжила падение, исчезнув неприметной точкой в простирающейся внизу долине, и мне больше не суждено было увидеть ее. Почему она решила так рано свести счеты с жизнью, я узнал значительно позже. Теперь же я остался совсем один.

Но снова вмешалось провидение: благодать снизошла на меня в виде сгорбленного старого деревенского доктора, преданного своему делу. Услышав мой беззащитный крик и увидев меня раскачивающимся на ветках, он вскарабкался на дерево, чтобы попытаться меня достать. К счастью, доктор оказался ловким, возможно потому, что его ноги исходили по горам не одну милю от деревни к деревне, с вершины на вершину, мимо безлюдных пещер, где встречаются лишь редкие птицы.

Ему пришлось продираться ко мне сквозь густые ветви, подвергая себя смертельной опасности. Почти выбившись из сил, он все же дотянулся до меня. Этот момент, по милости Будды, и стал моим вторым рождением. Я говорю — по милости Будды, ибо случилось так, что доктор оказался бездетным и захотел усыновить меня. Как потом старый доктор рассказывал мне, крик, который он тогда услышал, отозвался болью в его истерзанной душе.

Доктор уже начал меня вытаскивать, когда очередной порыв ветра почти вырвал меня из его рук. Но, держась одной рукой за ветку дерева, он схватил меня за ногу в самый последний момент. Для того чтобы выиграть время и спасти меня, он совершил то, что не удавалось никому раньше: съехал несколько метров вниз по утесу, расцарапав бедра и колени, почти переломав все кости, а потом бежал до дома, пока дикие горные кошки не учуяли запах крови и не взяли след.

Судя по всему, в тот день Богу была угодна лишь одна смерть.

Когда доктор принес меня домой, они с женой сразу же поймали козу и надоили молока. Его жена кормила меня этим молоком так, словно оно было из ее груди. Там и тогда приемные родители нарекли меня Шенто, что значит вершина горы, зенит.

— Он словно послан нам небесами, — говорил Папа.

— И он поднимется к небесам, как древний дух, — вторила ему Мама. — Можем ли мы оставить его и растить как своего?

— Конечно, его даровали нам наши любимые горы в награду за добрые дела.

— Мне кажется, что он всегда лежал у меня на руках, — умилялась Мама, гладя меня по щеке.

Так заканчивается история моего рождения и начинается история моей жизни.

Я был рожден сыном генерала Дин Лона и единственным внуком двух влиятельных семей Китая: Лон — династии банкиров и Ксиа — влиятельной военной элиты. Два знатных семейства были непохожи друг на друга как день и ночь.

Дедушка Лон, оксфордский выпускник, коммунистический экономист, был председателем Национального банка Китая. Его братья процветали на постах банкиров в Гонконге. Искушенный финансист, который говорил на французском с парижским диалектом, идеальном официальном японском и английском с оксфордским акцентом, дедушка Лон предпочитал костюмы от Савиль Роу, кубинские сигары, хорошие вина, Бетховена и Шекспира — это те маленькие грехи, которые вошли в привычку еще в его студенческие годы в Оксфорде. В годы холодной войны он был единственным китайцем, который получал ежедневно «Уолл-стрит джорнэл», «Нью-Йорк таймс» и свои любимые коричневатые «Файнэншл таймс» Соединенного Британского Королевства.

В дополнение к его образу главного китайского банкира ему предоставили «Мерседес-бенц», шофера в ливрее и единственного в своем роде китайского повара, готовящего блюда западной кухни в отеле «Пекин». Ко всему прочему, дедушка Лон был главой одного из самых крупных банков в мире, уступающего лишь всемогущему Федеральному резерву Соединенных Штатов. Баланс подтверждал эти факты. Китайский банк владел страной вплоть до гор, рек, воздуха в атмосфере, минералов в океане и всем прочим в составе перечисленного.

Дедушка Ксиа возглавлял военную кампанию председателя Мао на Лон Марш, за что получил пожизненный пост главнокомандующего китайского флота, военно-воздушных сил и армии, хотя и был необразованным.

Дедушка Ксиа мог бы стать и генералом, однако был неряшливым и грубым, предпочитая спать на тяжелом дорогом дереве и вырезанной деревянной подушке, потому что от мягких губчатых матрацев с пружинами у него болела спина и ныли плечи. Он носил соломенные сандалии, лучшие друзья его ног еще с молодых лет, когда он был миссионером. В те годы ему приходилось много ходить по крутым скалам, переходить реки для великого председателя Мао в момент зарождения Китайской коммунистической партии в Юньнани и Шаньси. У дедушки Ксиа был менталитет северного крестьянина, он не доверял современным туалетам, а предпочитал ночные горшки. Еще дедушка утверждал, что хорошие сигареты наносят непоправимый вред настоящим ценителям курения, таким, как он, говорил, что его легкие признают лишь особый вид грязнопахнущего табака из деревеньки в долине Гималаев, а все остальные средства курения только усыпляют его легкие.

Его любимой повседневной одеждой являлись сшитые вручную льняные шорты, а в качестве развлечения не было ничего лучше, чем визгливая «Пекинская опера», которую он напевал так, что пугались дети. Но самым ужасным была его ежедневная диета, состоящая из жареных бычьих половых органов, сырых устриц и рыбьих голов — творение его личного повара, кузена мясника родом из дедушкиной деревни. Все эти блюда подавались в больших горшках и тарелках, в огромных количествах. И каждый прием пищи превращался в маленькую пирушку, которая могла бы накормить целую деревню. Дедушка пробовал каждое блюдо, наедался до отрыжки, а остатки отдавал прислуге, охране и их семьям, так же как поступали императоры разных династий много веков назад. Он, безусловно, был королем в своих владениях, главнокомандующим самой огромной армии в истории. У него в подчинении находились десять миллионов солдат в мирное время, и это количество могло удвоиться и даже утроиться, если появится малейший намек на войну. Дедушка любил шутить, что если кто-то создаст проблемы, то все, что следует сделать Китаю, — это собрать всех людей в огромную толпу и потопить врага.

Дедушка Лон и дедушка Ксиа были столь разными, словно Северный и Южный полюса в феодальноподобном правлении председателя Мао. Дедушка Лон удерживал Мао от банкротства, по крайней мере по документам. Банковские резервы были больше, чем когда-либо, из-за доходов по кредитному займу населения. Он поддерживал любые идеологические жесты со стороны Мао и предоставлял ему всю свободу действий относительно денег. А дедушка Ксиа предостерегал председателя Мао от потери своих полномочий. И если намечались какие-либо посягательства на его жизнь, Мао никогда не знал об этом, потому что дедушка по старинке всегда брал на себя ответственность за них: делал так, что они переставали существовать.

Мои дедушки никогда не встречались с глазу на глаз, даже на самых частных встречах со старым председателем. Они постоянно ссорились, как школьники. Споры иногда даже доходили до кулаков. Единственным комментарием Мао в такие моменты было то, что они напоминали ему о его третьей молодой жене, печально известной, как Мадам Мао.

Как все доверенные лица императоров, дедушки были любимы своим лидером, который щедро награждал их. Они имели особняки в Жон Нань Хаи, элитном районе столицы, окруженном живописными пейзажами гор и озер. Их резиденции были ограждены стеной от посторонних глаз и уличной суеты. Стильно обставленные дачи также были построены для них на широком песчаном пляже государственного курорта Байдахе около Китайского моря. Личный поезд с апартаментами для сна и столовой, где работал лучший шеф-повар, доставлял их из города на дачу, когда они пожелают.

Дедушек наделили одними и теми же полномочиями, одинаковым количеством прислуги, идентичными цветными телевизорами и равным количеством телефонных линий. Естественно, их дома были спроектированы и декорированы в одном стиле и совершенно одинаково обставлены, к тому же располагались рядом. То, что председатель Мао не отдавал никому предпочтения, означало, что эти два человека всегда находились в тени друг друга: на работе и на отдыхе, они были соседями в городе и в своих загородных владениях. Их отношения были настолько бескомпромиссными, что один просто не отпускал другого от себя и ходил за ним везде только для того, чтобы раздражать своим присутствием.

Тем не менее все шло хорошо, кроме одного маленького последствия, которое дало корни, проросло и расцвело на их заднем дворе, словно случайно оброненное проплывающим мимо лебедем ивовое семя. У дедушки Ксиа была единственная дочь Хьюа.

Профессиональная концертная пианистка, очень красивая, скромная и артистичная. Дедушка Лон всегда называл ее цветком, выросшим на компостной куче. У него же был сын Дин, молодой генерал. Еще с детства, когда появлялась возможность, Хьюа Ксиа и Дин Лон проскальзывали в сад, разделяющий два дома, и играли вместе. Летом, когда семьи выезжали отдыхать к морю, двое ребятишек все то время, пока их не видели родители, вместе обстреливали моллюсков и ловили крабов. Они оставляли на песке секретные коды босыми ногами, встречались по ночам под луной и звездным небом, прячась за песчаными дюнами под шум морских волн. Дружба переросла в любовь. Пока мои деды ссорились, лишь нежная ночь была свидетельницей зарождающегося романа. Невинные дети думали, что их любовь положит конец ненависти между двумя стариками.

Одним дождливым летним днем на пляже Байдахе рука об руку перед стариками, метавшими друг в друга песком и ссорившимися из-за несуществующей границы между их владениями, появились Хьюа Ксиа и Дин Лон. Влюбленные разняли дерущихся и сказали им, что собираются официально зарегистрировать свои отношения. С генералом и банкиром одновременно случились сердечные приступы. Прислуге пришлось заносить в гостиную обоих одновременно.

Мама и папа венчались под красным флагом. Во время традиционного тоста мои дедушки впервые пожали друг другу руки как настоящие родственники.

Неудивительно, что в день моего рождения оба были в хорошем расположении духа и каждый хотел первым взглянуть на своего первого внука. Банкир перенес свои ежедневные встречи с адъютантами из специального банковского конференц-зала на парковочную стоянку госпиталя, где лежала моя мама. Дедушка Лон теснился со своими людьми в лимузине с красными флагами, в то время как его секретарь бегал от машины к госпиталю как посыльный. Дедушка чувствовал себя таким удачливым и щедрым, что спустя час после моего рождения сделал самое огромное в истории Китая пожертвование, которое составило двести миллионов китайских йен в помощь бедствующим какой-то южной провинции. Позднее историки отметили, что вклад спас миллион жизней.

Дедушку Ксиа с его деревянной кровати в день моего рождения подняли неприятные новости об очередном восстании. Тысячи бунтовщиков, монахов Миао, были задержаны за то, что они бросали ножи и камни в солдат национальной армии. Генерал, известный как безжалостный тиран, на этот раз смягчил свое сердце и приказал освободить их. Потом он отправился в госпиталь на своем вертолете. Когда разведка проинформировала генерала о том, что его родственник-банкир был уже на парковочной стоянке, он дал указание всем, от медицинского персонала до заместителя главного врача госпиталя, чтобы парковку закрыли и никого туда не впускали. Дедушке Лону оставалось только скрежетать зубами от взвивающейся пыли, когда вертолет военно-воздушных сил шумно приземлялся на площадку, с которой его попросили удалиться по несуществующим военным причинам.

— Напомните мне завтра урезать денежные средства на военный бюджет, — сказал он одному из своих помощников.

Но когда в конце концов оба дедушки увидели меня и подержали на руках, то единственное, что они могли делать в ту минуту, — это смеяться и улыбаться, как два глупых старика, и сравнивать, на кого из них я больше написал.

Как и предполагалось, дедушки начали бороться за мою любовь к ним, и каждый намеревался сформировать мое будущее, вложив в это как можно больше личного влияния.

Дедушка Ксиа начал учить меня ползать военным стилем, когда мне было шесть месяцев. Каждый день мы корчились на ковре в особняке, передвигаясь на локтях. В десять месяцев я должен был ходить, как маршируют солдаты, высоко поднимая ноги, не мешкая и не сбиваясь. Дважды в неделю он похищал меня и мою няню и катал нас по городу в своем джипе, следуя привычке осматривать правильность военной подготовки города. Я никогда не говорил дедушке «привет» или «пока», а лишь торжественно отдавал ему честь.

Дедушка Лон, осознав, что в магазинах очень много игрушечных солдатиков и ни одного банкира, выделил большую сумму денег государственной игрушечной фабрике в Пекине, чтобы она сделала таковых, а некоторых даже в костюмах самого Мао. Он составил диаграммы умножения и разноцветными карандашами нарисовал рейтинг колебаний диаграмм интереса моей рукой. По субботам, когда все рынки ценных бумаг были закрыты, дедушка Лон сажал меня в свое кожаное кресло цвета красного дерева, а сам мерил шагами комнату, выслушивая еженедельные мировые экономические сводки от своих помощников.

Он был доволен, когда заметил, что я был особенно тихим во время еженедельных отчетов о рейтингах интересов США, которые сообщались сладким успокаивающим голосом его экономиста, выпускницей Гарварда, доктором философии, единственной женщиной в составе его рабочего кабинета.

В итоге моя комната представляла собой скучное доказательство противоборства желаний моих дедушек. У одной стены стояли игрушки генерала: винтовки, танки, джипы и солдатики. На другой — висели яркие рисунки рейтингов интересов мира и колебания курсов международных валют.

Но настоящие соревнования начались в мой первый день рождения. Как и положено по традиции, я, вымытый и одетый с иголочки в безупречный темно-синий костюм, стоял на полу, окруженный разными предметами, и тот, который я должен был сам выбрать, будет символизировать мою будущую профессию. Ко всеобщему удивлению, я не взял базуку или танк, специально поставленные прямо передо мной, чтобы легче было достать. Вместо этого я схватил миниатюрный глобус и вцепился в него зубами, раскусив его на несколько кусочков. Потом правой рукой поднял базуку, практически сразу же отбросив ее, и взял танк. Банкир провозгласил себя победителем, но генерал утверждал, что последнее слово осталось за ним. В конце концов сошлись на том, что разгром глобуса означал, что я стану мировым лидером, но мне предстоит подумать, каким способом этого достичь.

Год моего рождения совпал с перестрелками на границе между Вьетнамом и Китаем. Моя деревня Балан, располагающаяся вдоль скалистой границы, стала шумной ночной заставой с тысячами мужчин и женщин из Освободительной армии, готовых к бою. Основной состав армии базировался в центре деревни, и мы, местные жители, впервые увидели грузовик и узнали об электричестве. Шумный генератор, который вырабатывал достаточно энергии для армии, только усиливал доисторическую темноту деревни после заката.

Пока армия ждала указаний свыше, военные мужчины и женщины каждый день устраивали праздники с изобилием хорошей еды — говядиной, свининой, яйцами, салом. Сигарет тоже было в достатке, кроме того, продавали модные ткани, а каждый субботний вечер в центре деревни крутили фильмы. Посмотреть на двигающиеся картинки приглашали лишь нескольких главных людей деревни. Остальные карабкалась на верхушки деревьев, чтобы хоть одним глазком посмотреть на современное чудо. Так же организовывались танцы, на которые удавалось попасть не многим деревенским красавицам.

Молодой генерал, Дин Лон, основал школу для детей военных и для деревенских ребятишек. Местные жители боялись его и одновременно поклонялись как живому богу за его добродетели.

В первый школьный день я встал до рассвета и надел новую белую рубашку, ткань для которой Мама соткала на ткацком станке, а потом вручную сшила рубашку. Я прошелся вокруг хижины в новых сандалиях, на которые Папа копил целый месяц, чтобы купить их в очень дорогом военном магазине. Оказавшись вне поля зрения родителей, я снял дорогие сандалии, чтобы не испачкать их в грязи, и положил в школьный ранец.

В свои семь лет, хотя я и был самым младшим в толпе самоуверенных и хорошо одетых детей военных, я не собирался отставать от других. Благодаря Папе я хорошо знал произведения китайских классиков, поэтому сочинял великолепные эссе. Но моим любимым предметом была математика. Я понимал, как важно уметь считать деньги, еще с тех пор, как работал кассиром Папы. Мне не нужны были счеты. Мой мозг работал быстрее, чем древний инструмент.

Учительница занималась со мной по программе старших классов; я с легкостью усваивал материал и требовал еще. Вскоре она рассказала обо мне на военном складе.

В обеденное время, пока заходящее солнце грело нас своими теплыми лучами, Папа и Мама слушали, как я пересказываю тексты, которые мы проходили в школе. Я с Папой обсуждал высшую математику, и он потом долго не мог заснуть, размышляя над проблемами, которые мы затрагивали, заново все пересчитывая.

В конце года я удивил всех, когда выиграл главный приз школы — пакет сладостей и красный шелковый флаг с пятью звездами. К тому же я получил неожиданное приглашение отобедать с генералом и посмотреть военный фильм в его походной палатке. Это очень взволновало меня. Событие должно было произойти в канун Нового года, и ожидание казалось бесконечным.

Наконец, в канун Нового года, Мама повесила красный флаг на стену, где вывешивались наши достижения и святыни, и я на всех поделил свои драгоценные сладости. Конфеты были добротные, а обертки такими яркими и красивыми, что я решил сохранить их и сложил в бамбуковую коробочку. На обед Мама приготовила свиные хрящи, которые Папа взял в долг у местного мясника, а в качестве платы пообещал лечебные травы от ревматизма. Я был счастлив, но мои родители молчали и, казалось, не разделяли моей радости.

Я не мог понять их настроения.

— Может быть, я сделал что-то не так?

— Нет, сынок. Мы очень гордимся тобой, — тихо сказала Мама.

— Но мне так не кажется. — Я схватил руку Папы и потряс ее.

— Сын, ты сделал меня самым гордым человеком на земле. Мы только опасаемся, что этот всемогущий генерал проявляет к тебе слишком большой интерес. Мы не знаем о его намерениях, — сказал Папа.

— Это честь. Он самый молодой генерал в истории китайской армии, и он командир оборонительного отряда. Вы же не собираетесь меня не пустить?

— Нет, конечно же нет. Но почему ты так рвешься туда? — спросила Мама.

— Однажды я тоже стану генералом, как он, — ответил я.

Мама и Папа покачали головой, но впервые за весь вечер улыбнулись.

Школа святого Иоанна, построенная на зеленых холмах возле Запретного города[2] в Пекине, первоначально была католической. Ее открыли американские монахини для переселенцев из США в двадцатых годах прошлого века. Она отличалась унылой униформой, однообразным рационом, строгим распорядком и великодушными монахинями, которые каждое утро громкими голосами возносили хвалу Богу в богато украшенной капелле. Но в коммунистическом Китае эта школа символизировала абсолютное превосходство государства над церковью. Католики в ней больше не учились; на смену им пришли дети политических и культурных деятелей. Однако здесь еще сохранились следы американского изобилия и роскоши, особенно резко выделявшиеся на фоне нищеты других школ в разраставшемся городе.

На сцене просторного актового зала стояло старинное пианино ручной сборки, сделанное фирмой «Стейнвей» в Нью-Йорке. Кроме того, в школе святого Иоанна был спортзал, баскетбольная и волейбольная площадки и хранился спортинвентарь. В холодные зимние дни школа полностью обогревалась печью. Беспощадный летний зной разгоняли вентиляторы фирмы «Дженерал электрик», которые приводил в движение собственный электрогенератор. И если ученики других школ справляли естественные надобности в выгребных ямах на краю игровой площадки, то детишки в школе святого Иоанна пользовались удобными туалетами.

В один прекрасный летний день к нам приехал ректор этой элитной академии, седовласый наставник, окончивший в свое время Колумбийский университет. Мать подала ему чай и закуски, которые принесла служанка, и мы уселись в саду под дубом среди разноцветных пионов. Отец, специально для этого случая приехавший из Балана, вышел и поприветствовал его. Мне уже было семь, и я мог посидеть с ними. Пожилой ректор улыбнулся из-под пышных усов и объяснил цель своего визита. В руках он держал большую книгу в кожаном переплете; согласно записям, которые велись в ней, я, первый сын союза династий Лон и Ксиа, зачислен в первый класс и должен готовиться пойти в школу нынешней осенью. Он взглянул на меня сверху вниз и продолжил. Я был вторым по счету из тридцати первоклассников, которых он намеревался лично посетить и оценить. Первый оказался внуком председателя Мао. Родители одновременно кивнули и понимающе улыбнулись. Декан преподнес им красный конверт с приглашением, и отец, встав и поклонившись, взял его. Затем отец предложил тост, и декан принял чашку зеленого чая обеими руками. После недолгого почтительного молчания встреча окончилась, и мы проводили его до главного входа.

В первый учебный день я достал свой новый синий матросский костюмчик с белыми полосками на плечах. Сентябрь в Пекине был теплым, по синему небу плыли белые облака, потому я не надел шляпу и разделил свои непослушные волосы на прямой пробор — так они выглядели аккуратнее. Мать, отец, две гувернантки и водитель были готовы мне помочь, но я отказался от предложения поправить рубашку и завязать шнурки, торжественно объявив, что отныне намерен делать все сам. Но, перемигнувшись с водителем, добавил, что машина мне еще пригодится.

Я посмотрел на маленькие наручные часы, которые накануне мне подарили родители. Я надеялся повидать дедушек до ухода в школу. Они задержались на утреннем собрании у председателя Мао и явились как раз в тот момент, когда меня сажали в джип. Приказав водителю подождать, я выпрыгнул и обнял их. Дедушка-банкир подарил мне маленькие серебряные счеты и сказал, что деньги — добро, когда они есть, и величайшее зло, когда их нет. А мой дедушка-генерал подарил шоколадное ружье, добавив, что главное — это власть: миром правят пушки, а не деньги. Я улыбнулся. Иногда даже семилетний ребенок видит, что взрослые свихнулись. Я забросил счеты в пустой ранец, а шоколадное ружье съел по пути в школу.

Занятия в школе показались мне легче легкого. В первый же день в ответ на вопрос о самых маленьких известных нам числах я сообщил учителю математики о существовании десятичных дробей. Никто в классе не имел об этом понятия. Учитель китайского языка был не менее удивлен, когда я рассказал наизусть, стихотворение, написанное в восемьсот сороковом году до нашей эры, в эпоху династии Тан, и вызвался написать его на доске, чтобы показать, что действительно его понимаю. Я преуспел во всех видах спорта, кроме прыжков в высоту, там мой рост мне только мешал. Я моментально стал популярным среди одноклассников; не нравился я лишь группе, которой верховодил Хито, туповатый внук министра внешней торговли. Члены этой маленькой банды редко заговаривали со мной. Они умолкали, когда я приближался, но стоило мне уйти, и они снова начинали жужжать, как рой назойливых мух. Их неприязнь раздражала меня и могла помешать мне стать старостой класса.

Однажды я поздоровался с Хито, когда мы проходили по узкому коридору кампуса. Хито не только не ответил, но вдобавок ко всему отвернулся и плюнул на землю. В тот вечер я вернулся домой злым и за ужином спросил дедушку Лона, что он думает о министре внешней торговли.

— Это коррумпированный идиот, который копает под меня! — ответил дедушка, попыхивая трубкой. — Он не только ворует, но и разваливает министерство. Он не понимает главного правила торговли: покупай дешево и продавай дорого. — Дедушка был в ярости, потому что это министерство тянуло деньги из его банка, ежегодно теряя миллионы на внешней торговле. Дедушка так бы и продолжал, если бы я не сменил тему.

Спустя некоторое время, послушав совета другого дедушки — Ксиа, я начал свою кампанию: проверил происхождение всех моих одноклассников. Результат более чем устроил меня. Отцы или деды почти всех из тридцати учеников этого исключительного класса занимали посты в министерствах, финансовое положение которых год от года ухудшалось из-за разваливающейся коммунистической экономики и бесполезной «культурной революции». Они постоянно просили ссуды в Центральном банке, которым руководил мой дед. Потом я побеседовал с каждым из них лично, чтобы дать понять, кто я такой и почему им выгодно со мной подружиться. Я объяснил, что, если банк перестанет оказывать финансовую поддержку их отцам и дедам, их семьи скоро останутся не у дел. Отпрыски высших чиновников очень хорошо понимали политический и практический смысл такой дружеской заботы. Вскоре Хито остался совсем один. Для этого оказалось достаточно просто пустить слух, что его отца скоро вышлют из Пекина в исправительный лагерь в Циньань, китайскую Сибирь. Меньше чем через неделю Хито одумался. Я успешно провел свою первую кампанию против трудностей и заработал место старосты собственным умом, а не кулаками. Мой годовой табель гордые родители могли бы вставить в рамку — по всем предметам там были пятерки.

Когда пришла весна, мама решила, что я должен брать уроки игры на фортепьяно, в то время как отец был еще в авангарде у вьетнамской границы. Моя мама, пианистка, будучи очень чувствительной от природы, волновалась, что военное дело и деньги отравят и развратят меня. И то и другое она терпеть не могла, хотя и вышла замуж за генерала, сына банкира. Она надеялась, что я стану величайшим художником своего времени или хотя бы выберу дело, ради которого не придется пятнать себя кровью или грязными деньгами. Она возлагала на меня большие надежды, хотя я и проявлял агрессивность и расчетливость, доставшиеся мне от дедушек. Однажды вечером, укладывая меня спать, она сказала, что мой характер напоминает характер моего отца. И это ее пугало.

Понимая, что из матери может получиться худший учитель на свете, она наняла лучшего преподавателя из консерватории, профессора By, которого порекомендовала ей супруга министра культуры. Стоило отцу уехать, как меня сажали за пианино.

Пришло лето, ночи были долгими и влажными. Отец вернулся домой незадолго до нашей традиционной семейной поездки на морской курорт в Бейдахе. К его удивлению, за месяцы его отсутствия я стал пианистом. Мама говорила только о моих успехах и о том, какое глубокое понимание сложных произведений западных композиторов я проявлял. Отец посмотрел мои руки и с тревогой отметил, что они стали мягкими, а огонь в глазах померк.

Потом родители пришли к компромиссу. Половину выходных я должен буду проводить, занимаясь музыкой и литературой, а другую посвящать борьбе в грязи, фехтованию и верховой езде. Когда за ужином отец сказал, что на следующий день я отправлюсь к учителю кунг-фу, мама разрыдалась. Одной рукой я утирал ее слезы, а другой с благодарностью пожимал руку отцу.

В течение следующих пяти лет я каждый год выигрывал приглашение, которым генерал Дин Лон награждал особо отличившегося школьника. Для меня получить это приглашение означало преуспеть в школе. В том году, когда мне исполнилось двенадцать, я по традиции ужинал с генералом в канун Нового года. Нам прислуживали те же слуги, что и тогда, когда моя нога впервые ступила в эту комнату. Как обычно, мы с генералом Дин Лоном весело болтали. Но на этот раз генерал удивил меня тем, что после ужина показал мне деревянную модель местности, которую использовали для планирования атак на вьетнамцев. Каждая горная вершина или дорожная застава была отмечена лампочкой. Я разглядывал ее с неподдельным интересом.

— Когда мы нападем на Вьетнам? — спросил я.

— Завтра, — ответил генерал. Он снял свой серебряный медальон и надел мне на шею. — Я дарю это тебе, — сказал он.

— Почему? — Я дотронулся большим пальцем до блестящего металла.

— Носи его. Это очень важно для меня.

Я рассматривал иероглиф, выгравированный на обороте.

— Я знаю это слово. Оно означает «дракон», так?

— Да, так. Моя фамилия — Лон — означает «дракон». Этот медальон достался мне от бабушки и принес удачу. Надеюсь, и тебе принесет.

— Я буду хранить его, — ответил я.

Генерал обнял меня, и мы вместе вышли во внутренний двор, где ждали солдаты. Дин Лон усадил меня, а сам поднялся на возвышение, чтобы произнести речь. Его глаза горели. Солдаты приветствовали генерала громкими возгласами и пели национальный гимн. Я гордился им, а втайне и собой. Это приятное чувство оставалось еще долго после того, как потускнели огни и движущиеся картинки переместились на экран.

На следующее утро, еще до зари, жители деревни услышали, как солдаты маршируют к границе. Тысячи солдат штурмом взяли вьетнамский лагерь, обстреляв его из орудий. Темный дым поднимался в небо, воздух был наполнен едким запахом пороха. Вскоре сообщили, что внезапное нападение увенчалось успехом и потерь с нашей стороны не было. Войска под командованием генерала Лона продвигались на вражескую территорию. Все, казалось, шло по плану, но к полудню деревню охватила паника. Границу снова начали обстреливать. Хитрые вьетнамцы спрятались в подземных туннелях и напали с тыла, когда китайские войска прошли вглубь территории.

С поля боя выносили десятки убитых и раненых. Повсюду слышались крики; запах смерти распространился по деревне. Армия, прежде такая мощная, теперь представляла собой удручающее зрелище. Папа помогал раненым солдатам, кричащим от боли, добраться до палатки, где врачи оказывали первую помощь. Мама была медсестрой; она промывала и перевязывала раны.

Девушка в военной форме собрала детей в здании школы.

— Если вы пустите меня, я смогу помочь солдатам, потому что я сын врача и знаю, что делать, — умолял я ее.

— Там слишком опасно. Вьетнамцы могут напасть в любой момент. Не надоедай мне. Я должна присматривать за сотней детей.

«Вьетнамцы наступают!» У меня перехватило дыхание. «Где же генерал? Цел ли он? А вдруг он ранен или мертв?» Эти мысли были невыносимы.

Девушка пела, пытаясь отвлечь нас от происходящего. Дети радовались, что не надо идти учиться. Но мне нужно было найти генерала. Пока она пела, я не колеблясь нагнулся, шмыгнул вглубь комнаты, открыл окно и бесшумно выбрался наружу. Вскоре я уже заглядывал в дырочку в стене полевого госпиталя. Я увидел, как Папа склонился над молодым солдатом, которому оторвало ступню. Парень кричал:

— Дайте мне умереть! Дайте мне умереть!

Папа сделал ему укол, и крики стихли. Вскоре солдат уснул. Потом я увидел, как Мама опустилась на колени, чтобы перевязать юношу с окровавленной головой и без руки. Мама была мужественным человеком, но я видел, что ее плечи трясутся и она старается побороть рыдания.

Вскоре запыхавшиеся селяне внесли на носилках еще троих раненых. Пока сестры отвлеклись от работы, чтобы заняться ими, я воспользовался случаем, проскользнул в палатку и стал внимательно оглядывать раненых. Генерала среди них я не обнаружил. Тогда я решил проверить, нет ли его среди двадцати тел, накрытых простынями с пятнами крови. Стиснув зубы, я приподнял первую простыню. Глаза убитого были остекленелыми, как у мертвой рыбы, а в груди зияла дыра. Я быстро опустил простыню. У второго оказалось снесено плечо. Но это был не генерал. У последнего не было головы, и из-за этого он выглядел очень маленьким. Меня затошнило, и я выбежал из палатки. Этот безголовый тоже не мог быть генералом. Генерал Лон был гораздо выше и крупнее. Это я знал.

Спустилась ночь, а жертвы все прибывали. Я проверял их одну за другой. Генерала среди них по-прежнему не было. Я пошел на окраину деревни и взобрался на самую высокую кокосовую пальму в надежде увидеть бой. Южный ветер раскачивал тонкую ветку, на которой я сидел. В десяти метрах от земли я впервые за весь день глотнул свежего воздуха, а не запах крови и гниения. Я закрыл глаза и позволил пальме качать меня взад и вперед.

Южный климат переменчив, как сердце девушки. Ветер неожиданно прекратился, и меня облепили комары. Я вытянул шею, но не увидел ничего, кроме тлеющей деревни, и не услышал ничего, кроме редких одиночных выстрелов. Битва, похоже, прекратилась, и я решил было слезть с дерева, как вдруг услышал голоса, доносившиеся из кустов, которые росли вокруг нашей деревни. Солдаты возвращались. Я спустился ненамного. Шум усилился. Теперь я отчетливо слышал вьетнамскую речь.

Вьетнамцы собирались напасть на нас! Я не знал, что делать, но понимал, что нужно предупредить Папу и Маму. Я заорал во всю глотку:

— Здесь вьетнамцы! Бегите! Враги наступают!

Я кричал и кричал. В кустах кто-то зашевелился. Раздался выстрел. Я почувствовал удар в грудь, от которого чуть не упал с дерева, и вцепился в ветку. Еще одна пуля угодила мне в бедро, но и это меня не остановило. Я все кричал: «Вьетнамцы! Бегите!» — пока мой голос не ослаб от боли. Вскоре все залил свет.

Боль победила мое сознание, руки разжались, и я свалился головой вниз прямо в руки вьетнамского солдата, который швырнул меня на землю и приставил ружье к моему виску.

— Крикун чертов, — процедил он сквозь зубы.

— Выстрел нас выдаст. Прикончим его после. Пошли, — скомандовал офицер.

Солдат пнул меня в живот, и они бросились прочь. Задыхаясь от боли, я слышал выстрелы и видел пулеметы, поблескивающие в темноте. Мне казалось, что я слышу, как родители кричат от страха. Когда-то мне рассказывали, что вьетнамцы забирают головы врагов как трофеи. Папа! Мама! Я пытался встать, но боль в бедре пронзала раскаленной иглой. Силы покинули меня. Я так хотел разрядить пулемет в моего врага. Но у меня под рукой не было даже деревянного ружья, а у горстки солдат внутри здания — ни малейшего шанса выстоять против вьетнамцев. Потом выстрелы стихли, и я услышал крики отчаяния. Вскоре огонь поглотил все здание и перекинулся на дома и деревья. Вихрь пламени набирал силу, бамбуковые крыши, высохшие за долгие месяцы засухи, ломались, воспламеняясь друг от друга. Здание школы обрушилось последним, а крики детей заглушило пламя. Потом прозвучал взрыв. Палатка, где работали мои родители, взлетела на воздух, клочки разлетелись, как остатки фейерверка в ночном небе. Несколько минут спустя все стихло. Никто не подавал голоса: ни ребенок, ни взрослый. Только отвратительная вражеская речь, сопровождаемая редкими выстрелами, эхом отдавалась в ночи.

Папа! Мама! Я закусил губы, чтобы не расплакаться. Я пополз к зданию, когда за моей спиной раздались шаги. Они пришли за мной! Пули свистели вокруг, пролетая в сантиметрах от моей головы. Я поднялся и побежал, волоча раненую ногу, но быстро двигаться не мог. Было бы неплохо найти в земле нору и исчезнуть в ней. Нора в земле! У меня появилась надежда. Я вспомнил, что неподалеку есть наполовину заросший старый колодец. Я припал к земле и стал как можно тише пробираться сквозь колючие заросли к краю колодца. Расчистив густую траву, я нашел спасительную веревку, привязанную к ручке ведра, которым набирали воду.

О старом колодце ходило много страшных историй. Говорили, что там обитает древний змей, но меня ничто уже не пугало так, как жужжание пуль, которые преследовали меня.

Я схватил ведро и рухнул в него. Веревка раскрутилась. После бесконечного спуска я ударился о дно. Ведро опрокинулось, и я оказался по горло в ледяной воде. Через мгновение кто-то осветил колодец лучом фонаря; но я сидел неподвижно. Затем шум стих, и тишина укрыла меня в ночи.

Я схватил скользкую веревку и попытался забраться в ведро, но меня опрокидывало обратно в воду, которая делалась все холоднее. Я поежился: в этой темноте компанию мне составляли только лягушки, прыгавшие с заросших мхом стенок. Одна толстая лягушка впилась своим жирным животом прямо мне в лоб; от отвращения у меня по коже побежали мурашки.

В полночь появилась полная луна, которая медленно плыла по небу и светила прямо на дно колодца. Это было величественное зрелище. От одного только прикосновения ее нежных лучей мне стало теплее. Мне хотелось, чтобы луна осталась надо мной навсегда. Страх темноты побудил меня пойти на риск и еще раз позвать на помощь. Мой голос отразился гулким эхом. Я кричал снова и снова; мои голосовые связки были натянуты до предела. Но в ответ слышал лишь пение цикад.

Погибли ли все там, наверху? Неужели я остался умирать в одиночестве? Силы покидали меня, а боль в бедре усиливалась. Я потянулся к медальону, подаренному генералом; сейчас только он подбадривал меня. Медальон оказался на месте, у меня на шее, а посередине была вмятина. Он спас мне жизнь. «Спасибо вам, генерал. Медальон принес мне удачу, как вы и обещали. Но что теперь защищает вас, мой генерал? Увижу ли я вас снова?» Я прижал холодное серебро к губам.

Вскоре луна исчезла, и вновь восторжествовала темнота. Я знал, что если закрою глаза, то потеряю сознание и засну навеки. Боль, голод и холод исчезнут. Я крепче сжал драгоценный подарок и вдруг в темноте увидел улыбающееся лицо генерала. Я гадал, что бы генерал сделал на моем месте. Но точно знал, что он бы боролся за жизнь, потому что был храбрецом. Я окунулся в холодную воду, чтобы проснуться, и покричал еще. Ответа по-прежнему не было. Я положил голову на ведро и задремал.

Когда я проснулся, был уже день и рядом с колодцем лаяла собака. Она с фырканьем дергала веревку, привязанную к ведру.

— В колодце кто-то есть! — прокричал чей-то голос. — Немедленно принесите веревочную лестницу.

Меня нашли совершенно окоченевшим, моя кожа была иссиня-серого цвета. Только слабый пульс и дыхание свидетельствовали о том, что я еще жив. Меня осторожно положили на носилки. Я прикрыл глаза: сил говорить не было, мысли ускользали. Я видел силуэты, двигавшиеся вокруг. Сестра сняла с меня мокрую одежду. Заметив гравировку на медальоне, она сообщила о находке старому седому генералу, который тут же подошел ко мне и с интересом осмотрел мой подарок.

— Это принадлежит моему зятю, — сказал он. — Почему медальон у мальчика?

— Должно быть, он его украл, — сказал кто-то.

Я хотел возразить, но не смог пошевелить губами.

— Мальчик может знать, где генерал. Сейчас же отправьте его в военный госпиталь, — приказал генерал.

Каждый день мне приходилось словно проходить сквозь строй требований, ожиданий и надежд двух моих дедушек. По утрам с одним из них я беседовал о финансовых делах, а с другим по вечерам обсуждал военные и политические события, о которых прочитал в газетах.

К двенадцатому году жизни я составил собственную библиотеку, в которую вошли самые разные книги — от развлекательных до серьезных. Частенько я перелистывал «Искусство войны». Не меньшее удовольствие доставлял мне и «Дэвид Копперфильд» Чарльза Диккенса. Одинокое существование героя Диккенса отзывалось в моей душе горячим сочувствием. В трагедии было что-то привлекательное. Мудрые мысли Сунь-Цзы казались мне вполне применимыми в повседневной жизни, но я тосковал по моей собственной Эмили. Я начал по-другому смотреть на девочек, но они казались мне дурно воспитанными, все, кроме одной — стройной, весьма привлекательной девочки по имени Лили. Она была дочерью министра сельского хозяйства. Он только что получил эту должность и перебрался в Пекин откуда-то из южной провинции Фуцзянь, чем, видимо, и объяснялся ее легкий акцент и простота одежды. Ее ответы на уроках казались такими же простыми и ясными, как и выражение больших глаз. Лили была совершенно непохожа на других, и меня безудержно влекло к ней.

Когда мне надоедало слушать учителей, я закрывал лицо ладонями и сквозь щелки между пальцами разглядывал Лили. У нее был нежный тонкий профиль, выразительный удлиненный подбородок, а глаза становились особенно красивы, когда она улыбалась. Мечтательные, прелестные, они напоминали нежные бутоны. У нее была лебединая стройная шея, словно у сказочной принцессы, которую я видел на картинке в какой-то книжке, а длинные волосы стягивала обычная резиночка, даже не цветная. Молчаливость Лили была красноречивее многословия. Чем больше я смотрел на нее, тем прекраснее она мне казалась.

Я стал замечать, что мои коленки предательски дрожали, когда я проходил мимо нее. Когда мне было лет одиннадцать, случилось нечто: как-то ночью, лежа в постели, я предавался грезам о Лили так безоглядно, что они закончились пугающим, сладостным оргазмом, после которого я до утра не сомкнул глаз.

Тысяча девятьсот семьдесят второй год выдался особенно тяжелым для юго-восточных провинций Китая. Наводнение, продолжавшееся четыре месяца, разрушило плотину, снесло дома, уничтожило урожай. Сотни тысяч людей умерли от голода и холеры, и все понимали, что если не подоспеет помощь, то жертвы будут расти. Каждый новый день приносил очередной слух о случаях людоедства. Председатель Мао впал в паранойю: голодная толпа — опасная толпа. Его приказ доверенным лицам был прост: «Накормите их, иначе они сожрут нас».

Лон, мой всемогущий дедушка-банкир, получивший образование в Оксфорде, немедленно составил план, где взять средства, чтобы помочь голодающим провинциям: он предложил выпустить облигации долгосрочного займа на один миллион юаней. В стране, где не у каждого был свободный доход, издали указ, обязательный для всей нации. Из зарплаты госслужащих, то есть у восьмидесяти процентов населения, автоматически отчислялась определенная часть на так называемые Патриотические облигации. Таким образом, не составило особенного труда собрать миллион юаней.

Как-то вечером я спросил у дедушки Лона, какие гарантии дает государство по этим облигациям. Он нахмурился и гордо ответил:

— Печать Банка Китая с моим именем. Пока я живу, они равноценны золоту.

Я без слов кивнул и больше к этой теме не возвращался. Я задал свой вопрос, потому что, казалось, никто не относился к облигациям всерьез и не верил, что облигации будут иметь какую-то ценность после даты погашения. Дети в школе играли с ними, как в карты, и меняли на какие-то безделушки.

На следующий день я опустошил свою копилку, куда складывал карманные деньги, купил на них самых разных игрушек и притащил мешок в школьную раздевалку. На доске объявлений я повесил небольшое сообщение о том, что меняю игрушки на облигации. От желающих не было отбоя. Мальчишки и девчонки выпрашивали их у родителей и несли их мне. Дело пошло так хорошо, что мне пришло в голову проехать на велосипеде по соседним улицам и предложить поучаствовать в сделках и местной детворе. Откликнулись многие. Я даже привлек своих школьных приятелей и рассылал их с заданиями по окрестностям, расплачиваясь с ними такими же игрушками. В течение трех месяцев я настолько увлекся этой затеей, что даже стал пренебрегать уроками музыки. Зато каждый день моя школьная сумка исправно наполнялась ценными бумагами, которые я аккуратно перекладывал в свой сундучок из красного дерева и надежно прятал его под свою кровать.

В конце каждого вечера каллиграфическим почерком я заносил данные в специальную тетрадь и счастливый, с улыбкой На лице, засыпал, строя всевозможные планы, как распоряжусь деньгами, когда наступит срок. Я мечтал о путешествиях, в первую очередь на Карибы — чудесные солнечные острова, где обитали пираты и о которых часто рассказывал дедушка Ксиа. Потом о Северной Америке — Йелоустоун-парке, Аляске, Скалистых горах. Мою душу согревала мечта о том, чтобы поступить в один из тех знаменитых заокеанских университетов, что входили в Лигу Плюща. Оксфорд уже вышел из моды, и тон в образовании задавала Америка: Гарвард, Йель, Коламбия. Я справился в словаре, что стоит за этим названием — Лига Плюща, — и точно понял, что если я хочу стать знаменитым не только в Китае, то мне нужно приобщиться к одному из этих заведений.

Все эти мечты были неразрывно связаны с размышлениями о поджидающих меня барышах. Что за отличная схема: ты спишь или играешь, а денежки растут. Согласно условиям, напечатанным на обратной стороне облигаций, дата их погашения должна была наступить через семь лет. Условия я выучил наизусть — еще бы, я приобрел облигации, стоимостью один доллар, по центу за штуку! А это означало феноменальную стократную прибыль. Просмотрев книги по облигациям в дедушкиной библиотеке, я понял, что, когда наступит срок погашения, я заработаю столько, сколько еще никому не удавалось. Я аккуратно пометил день в календаре — первое мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года — день, когда я официально стану миллионером. Согреваемый этой мыслью, я исполнял пьесы Шопена с особенным чувством, удивляя мать и восхищая ее до слез.

Молодой солдат привез меня на джипе к вокзалу Кунмин и посадил на товарный поезд. Он сказал мне, что я поеду в военную школу в Фуцзянь, приграничную провинцию на востоке, и забросил вслед за мной в вагон мои немногочисленные пожитки.

Сидя в товарном вагоне среди глыб угля, я чувствовал себя всеми покинутым: Папой, Мамой и генералом Дин Лоном. Неуверенность в будущем пугала меня. Когда ко мне заглянул проводник, я уважительно поклонился ему. Это был высокий усатый мужчина, который говорил с северным акцентом. В моей теперешней ситуации, когда я оказался один в этом мире, я чувствовал потребность снискать чье-либо расположение. Я знал, что печаль придет позже в виде волн и приливов, а все, что я чувствовал сейчас, было холодной гранью между действительностью и выживанием. Я вообразил себя безвольным, мягким и слабым, как марионетка, ведомая рукой судьбы. Я пошел бы, куда бы мне ни сказали; у меня не было выбора. Я благополучно перенес бы все. Папа и Мама воспитывали меня так, чтобы я мог устоять на чужой земле, одинокий, но сильный. Они учили меня тому, что в один прекрасный день я стану настоящим мужчиной. И этот день настал сегодня.

Поезд казался метафорой моей судьбы, он мог увезти меня в любое место под солнцем. Мог пересечь равнины, взобраться на горы, обойти по краю побережье и достичь самого отдаленного уголка мира.

«Будь храбрым, — сказал я себе. — Держи себя в руках, и все будет хорошо». Несмотря на все, я был благодарен старому генералу, человеку, который дал мне пощечину и отправил в эту военную школу. Я решил взглянуть на это как на данный мне шанс и поклялся приложить все усилия, чтобы достичь максимального уровня совершенства в пределах своих возможностей.

Поезд издал длинный гудок, который, казалось, разорвал небо на части. Если бы я знал, что больше никогда не увижу своего дорогого сердцу Балана, я бы спрыгнул с поезда, стал на колени и поцеловал бы землю, пробуя на вкус почву моей родины в последний раз.

Я надеялся вернуться однажды и посадить сосну как дань уважения памяти о Папе и Маме, чтобы продлить их присутствие на земле.

Слезы застилали мне глаза, когда поезд отходил от станции. Мимо проносились города и деревни, позади оставались горы. Старый Балан мерцал в туманной дали, как будто это был мираж, плавающий на облаке среди пальм, рощ папайи и лесов манго. И затем я наконец увидел их, морщинистые лица своих родителей. Они улыбались, говоря мне «до свидания» своими глазами, светящимися мудростью. Они знали, куда я шел, и были счастливы за меня. Их лица мчались вслед за поездом, путешествуя в воздухе вместе со мной, пока свет не померк и день не превратился в ночь.

Я проехал на поезде пять дней, прежде чем достиг далекой провинции Фуцзянь. Когда я выглянул сквозь щели в дверях поезда, земли больше не было. Передо мной распростерся огромный океан. Я впервые увидел море. Для моего молодого сердца океан представлял собой много возможностей, как горы Балана. Теперь я ехал в другую школу. Возможно, однажды я стану солдатом и даже генералом. А что такое генерал без тысяч военных кораблей, которые пересекают океан, чтобы напасть и завоевать далекие континенты? Женщины будут стоять на берегу, и пушки будут приветствовать меня. Я напряг свою географическую память. Это, должно быть, Тихий океан, основание мира. Как повезло мне, приехавшему из Гималаев, увидеть и ту огромную горную цепь, и это бездонное море всего лишь за одну жизнь. Я был заворожен тем, что лежит под мерцающей поверхностью воды. Как бы мне хотелось знать этот темный Тихий океан, так же как я знал большие горы дома и многие окружающие их тайны. Как бы мне хотелось знать о жизни рыб внизу под толщей воды, так же как я знал пение горных птиц и слова лесной обезьяны.

Путешествие закончилось. Передо мной простиралась одинокая полоска земли, выдающаяся в море. Несколько серых зданий были рассеяны по краям полуострова, окруженного высокой неприступной стеной. Неприветливый водитель ржавого грузовика подобрал меня и подвез к зданию, скрытому с западной стороны листвой университетского городка, где находился кабинет ректора. Ректор, невысокий человек, в очках с толстыми стеклами, казался бы маленьким за своим большим столом красного дерева, если бы не его устрашающая внешность.

— Еще один чрезмерно успевающий ученик. Слишком молод, чтобы умирать, и слишком стар, чтобы измениться. Ректор покачал головой и вздохнул.

Я подвинул стул и сел.

— Я не предлагал тебе сесть, не так ли? — рявкнул маленький ректор. — Делай то, что тебе велят делать, не больше и не меньше. С этого момента ты должен жить по этому правилу. Знаешь ли ты, что всего десять лет назад мужчины никогда не уходили из этого места живыми? — спросил он без особого выражения.

Я подскочил со стула и заявил:

— Я не намереваюсь умирать здесь. Я хочу стать генералом.

— Разве я просил тебя высказываться, молодой человек? Второе правило: никогда не говори, пока тебе не прикажут говорить. Тебе понятно?

Стиснув зубы, я кивнул.

На окрик ректора в дверях показался толстый охранник.

— Отведите его в комнату тысяча двести тридцать четыре.

Затем ректор обратился ко мне:

— Тебе понравится твой сосед по комнате. Я слежу, чтобы вы все были разбиты по парам, как супруги в прекрасном браке. Ты скоро поймешь почему.

Моя комната, в форме куба десять на десять метров, располагалась в конце коридора на втором этаже прямоугольного здания. В комнате стояли лишь двухъярусная кровать, два небольших столика у стены, рядом с ними — два деревянных стула. В тусклом свете обстановка комнаты напоминала мне мрачные кладбища и древние пещеры глубоко в горах. Охранник велел мне прислушиваться к свисту, который означал время ужина, и добавил, что, если я опоздаю хоть на минуту, меня запрут снаружи и заставят голодать до завтрака. Злобно ухмыльнувшись, охранник удалился.

Я лег на нижнюю койку, впервые за несколько дней вытянувшись на настоящей кровати. Несмотря на то что она была скрипучей, узкой и жесткой, мне она показалась восхитительной. Через несколько минут я погрузился в глубокий сон. Внезапно я был разбужен ужасным грохотом, производимым парой тяжелых ног.

— Кто ты, черт побери? — заорал какой-то парень над моим ухом.

— А ты кто? — спросил я в ответ.

— Я здесь босс. Убирайся отсюда!

— Ректор направил меня сюда, сказав, что я буду твоим соседом по комнате.

— Эта обезьяна! Сколько раз я должен доказывать ему, что не нуждаюсь в соседе? Убирайся!

Молодой человек плотного телосложения начал пинать меня своими тяжелыми старыми ботинками. Я соскользнул с кровати только для того, чтобы встретиться с его кулаками. Парень продолжал избивать меня, пока я не свернулся клубком в углу рядом со стулом. Как мог ректор поместить меня сюда с этим монстром? Но гораздо более важно сейчас было отбиться от этого сумасшедшего, который выхватил кинжал. Лезвие ярко сверкало даже в тусклом свете.

— Я пришел с миром. Назови свою цену, мой друг, — сказал я.

— Моя цена — твоя смерть. Любой, кто осмелится рискнуть войти в мою комнату, не должен выжить.

— Но я только приехал, я не знал.

— Ты просишь о сочувствии? Ты трус. Я ненавижу трусов. — Парень поднес лезвие к носу и понюхал его, как будто это было что-то вкусное. Он приближался ко мне с угрозой на лице, покрытом не одним шрамом.

«Что мне теперь делать? Что мне делать? Что сделал бы Папа? Забудь молитвы. Этого пса они не тронут и через миллион лет. Что в этом случае сделал бы генерал?» Ответ пришел, когда я быстро глянул вправо от меня. Но парень оказался проворнее. Одной рукой он схватил меня за шею, а другой — приставил свой кинжал к моему носу. Дрожа и задыхаясь, я схватил стул и нанес сильный удар прямо в изрезанное шрамами лицо. К счастью, тупая ножка стула попала в правую глазницу парня, и оттуда потекла струя крови, окрашивая его щеку в красный цвет. Юный гигант громко ругался, но боль пронзила его, и он рухнул прямо передо мной. Я глубоко вздохнул и поздравил себя со своей первой победой на этой новой территории. Спокойно я пошел к двери и увидел толпу, которую привлек шум. Неторопливо вошел охранник и, потыкав своей палкой в голову моего соседа по комнате, спросил:

— Ты все еще жив?

— Маленький бродяга ранил меня в глаз, — прорыдал тот.

— Ты действительно повредил ему глаз? — Охранник повернулся ко мне.

— Он пытался убить меня. Это была самооборона. Он на целую голову выше и в десять раз сильнее, чем я. Пожалуйста, пощадите меня. Я сожалею, мне действительно было страшно. — Я опустился на колени у ног мужчины и обхватил их. — Пожалуйста, не наказывайте меня.

— Сегодня вечером тебе не будет никакого ужина, — сказал он мне. — А вы, бесполезные маленькие крысы, — он указал на зрителей у двери, — войдите и отнесите вашего босса в школьную клинику. Нечего тут смотреть! Битва окончена.

Четыре одинаково рослых парня вынесли из комнаты моего раненого соседа. Он плакал и ругался:

— Ты, маленькое дерьмо. Ты скоро умрешь. Мои парни отрежут тебе яйца. Только подожди.

— Уберите его отсюда, пока я не выбил ему зубы, — пригрозил охранник, прежде чем закрыть дверь и удалиться, как будто ничего не случилось. Через какое-то время я услышал стук в дверь. Я включил слабую лампочку ночника. Небольшое окошко в двери было открыто. Две маленькие руки держали миску риса с куском мяса.

— Возьми это, — прошептал голос мальчика. — Вот палочки для еды.

Я быстро взял миску и прошептал в ответ:

— Не знаю, как благодарить тебя. Кто ты?

— Шшш. Это не важно. Мы благодарим тебя за то, что ты побил эту большую собаку. Но ты должен быть осторожен, месть не заставит долго ждать. Будь начеку.

— Спасибо, — сказал я. Мальчик ушел.

Рис был холодным, но очень вкусным. Держа в руках пустую миску, я был глубоко тронут теплотой маленького мальчика. Если там снаружи был кто-то, кто называл себя моим другом, даже не будучи знаком со мной, значит, там должен быть и другой и, возможно, не один. Но сначала мне придется пережить своего соседа по комнате, который вернется и, конечно, попытается убить меня.

— Утренняя зарядка. Подъем! Утренняя зарядка, бездельники, — проревел грубый голос с футбольного поля, отозвавшись эхом в тишине утреннего часа. Море за пределами окруженного стеной строения было спокойно. Лишь легкий бриз стряхивал пыль с сорной травы, растущей по краю земли, и с верхушек сосен. Охранник открыл мою дверь и саркастически заявил:

— Мой юный друг, я освобожу тебя, но ты должен хорошенько запомнить то, что я тебе скажу. Есть две вещи, которые нельзя делать в этом раю. — Он сделал паузу, чтобы затянуться сигаретой. — Первое: нельзя драться с Хей Гу, что ты и сделал. Это было слишком плохо.

— Хей Гу? Кто это? — спросил я.

— Черная Собака, твой сосед по комнате. — Зловещая улыбка растянулась на его лице. — Поскольку это — гарантия того, что он убьет тебя, когда вернется. Если нет, это сделают его приятели. — Он еще раз усмехнулся. — Теперь, когда ты знаешь, что припасено для тебя в этой великой школе, ты, возможно, захочешь убежать, поэтому я чувствую, что необходимо сказать тебе о втором строгом «нет».

Мое сердце наполнялось гневом, оттого что охранник пытался запугать меня.

— Что это значит?

— Тебе не понятно, молодой человек? — Он усмехнулся и сделал паузу, чтобы затянуться снова. — Слушай внимательно. Тебе не стоит пытаться убежать. Я уверен, что ты слышал любимую фразу нашего ректора: «Они никогда не уходят живыми». Должен сказать, что это абсолютно верно. Даже не пробуй, если ты не мастер кунг-фу, который может перепрыгнуть через высокие стены или плавать среди акул-убийц, если ты предпочтешь спастись морем.

Я молчал, ненавидя каждое произнесенное слово. Мне казалось, будто я попал в мир хищных животных, а не людей. «Месть — рядом», — продолжал я повторять про себя. «Будь начеку», — звучал в ушах голос моего юного друга.

В туманном утреннем свете я увидел по крайней мере тысячи мальчиков, стоящих в шеренгах. Дальше к северу стоял одинокий ряд девочек в тренировочных брюках. Охранник велел мне встать в конце третьей шеренги. Зарядка состояла из бессистемного вытягивания рук и ног. Охранники стояли вдоль боковой линии, чтобы поправлять непослушные конечности. Как только упражнения были закончены, прозвучал другой свисток, вызвавший приветственные крики и смех голодного молодняка. Это значило, что настало время завтрака.

Шеренги нарушились, и толпа беспорядочно помчалась к зданию без окон. Мальчики бежали впереди, а девочки тянулись следом за ними. Я не торопился присоединиться к этому безумию и намеренно старался больше не привлекать к себе внимания. Оглядываясь, я стоял поодаль от кустарников и стволов деревьев на случай, если там скрывается один из дружков Черной Собаки, чтобы напасть на меня.

В столовой мне дали мою порцию, миску каши с несколькими маринованными огурцами, плавающими на поверхности. Мой живот заурчал от восхищения при виде скудной пищи. Я нашел пустой стол в углу и, сидя спиной к стене, ел, наблюдая за толпой, оставаясь внимательным к любому признаку надвигающейся опасности. Через два стола от меня разгорелась борьба за еду. Я видел, как охранник бил ребят своей бамбуковой палкой. Гвалт скоро затих, и подстрекателя увели, прижав палки к горлу.

У всех мальчишек были коротко стриженные волосы и подозрительные взгляды, не соответствовавшие их возрасту. Некоторые, более непослушные, гонялись друг за другом, не боясь постоянных ударов палок охранников. Другие выглядели покорными и, казалось, подчинялись правилам и инструкциям, какими бы они ни были. У них был застывший взгляд, как у заключенных, которых мир давно забыл, изможденные лица, опущенные плечи, принявшие на себя лишь бремя ежедневных хозяйственных работ и страх. У одного мальчика были брюки, которые уже много раз латали, но на коленках все еще оставались дыры.

Я посмотрел в дальний конец, где пять столов занимали девочки. Они казались застенчивыми и были одеты в темно-синие блузы и мешковатые штаны из грубой ткани, волосы одинаково коротко стрижены, чтобы не заводились блохи и вши. Единственное, чем они отличались от мальчиков, — это хрупкими скелетами и неразвитыми женскими голосами. Как бы мне хотелось, чтобы хоть какой-нибудь цветок украсил их волосы. Насколько бы иначе они выглядели, если бы носили платья в цветочек, плотно облегающие их стройные девичьи тела. Охранник подошел и постучал палкой по моему столу.

— Поторопись. Что это, по-твоему, — банкет?

Я посмотрел на него и быстро прожевал свой рис. Мое лицо застыло, когда я наткнулся зубами на несколько песчинок на дне миски. Мне пришлось закрыть рот, чтобы сдержать рвоту. Рис был на вкус несвежим и соленым и напоминал испорченную пищу. Но я действительно почувствовал себя лучше. Только рот чувствует пищу, дальше вкус и аромат не имеют значения. Я ел, чтобы наполнить желудок и выжить. Наслаждаться пищей здесь было самым последним делом.

Репродуктор в столовой затрещал, и раздался четкий и ясный голос, который мог принадлежать только маленькому ректору.

— Студенты! Из-за возникшей потребности нашего правительства в производимом нами продукте, консервированном тунце, с сегодняшнего дня в первой половине дня все обязаны работать на рыбном заводе, а посещать школу во второй половине дня. Помните, исправление — ваш единственный шанс выжить в этом мире и это стоит денег. Ваша обязанность отработать пищу, которую вы только что съели, и еще много еды, которую будете потреблять впредь. Ничего нет бесплатного, и плохие дела будут наказаны. А теперь, охранники, пожалуйста, организуйте перемещение толпы. Это пока все. Хорошего дня.

Послышался шум, ребята ругались и проклинали ректора. Треск бамбуковых палок не прекращался, и толпа медленно и неохотно вытекала из столовой. Волоча ноги, все неохотно направились к консервному заводу.

Вонь в цехе была просто невыносимой, а высокая температура вызывала головокружение. Охранник, одетый в комбинезон и перчатки, отправил меня для начала на самую легкую работу: чистить и освобождать от костей живого тунца. Мальчики и девочки выстроились вдоль длинной раковины, наполненной подпрыгивающими рыбами. Нам дали ножи и простые инструкции. Охранник рявкнул, перекрикивая гул:

— Сначала отрубайте голову, счищайте чешую, затем вспарывайте брюхо и потрошите его.

— Можно мне перчатки?

— Нет.

Я вздрогнул от приказа о зверском задании, затем втиснулся в линию между двумя мальчиками и взял в руки огромного тунца. Рыба была скользкой и сильной. Она била хвостом и выпрыгивала из моих дрожащих рук. Кто-то засмеялся, кто-то назвал меня глупым. Я безрезультатно преследовал дьявола по всему полу в течение доброй минуты, пока наконец не нанес рыбе удар по голове. Это было первое живое существо, которое я убил в своей жизни. Когда голова рыбы разбилась, брызги крови попали на штаны двух парней, которые внезапно выросли рядом со мной. Это были приятели Черной Собаки. Я искренне принес извинения:

— Простите, я не нарочно. Я сегодня первый раз здесь.

— Оближи кровь с моих штанов, ты, маленькая дрянь! — потребовал один верзила.

— Я обещаю выстирать их тебе, когда работа будет закончена, — сказал я, но тот вдруг схватил с пола огромную рыбью голову и швырнул ее мне в лицо. Спотыкаясь, я отступал назад, пока не ударился головой о грязную, испачканную рыбьей кровью стену. Мои ноги поскользнулись на влажном полу, покрытом чешуей и костями, и я со всего маху упал на пол. Вокруг веселились. Когда я отклонился назад, чтобы занять устойчивую позицию, то увидел, что другой парень, пониже ростом, держит нож для рыбы в своей мозолистой руке и норовит запустить его в меня. Нож чудесным образом вонзился острым концом в стену, на расстоянии двух сантиметров от моего уха. Месть пришла.

— Бей! Бей! Бей! — Парни ходили вокруг меня, по очереди нанося мне удары ногами в грудь, спину, голову.

— Ты будешь безголовым, как рыба, отделенная от костей и законсервированная, — прокричал тот, что был выше ростом, под приветственные возгласы мальчиков, оставивших свою работу, чтобы понаблюдать цирк.

Испытывая боль, я быстро вытер глаза и остался стоять, как горная крыса, ища отверстие в земле, где бы я мог скрыться и выжить. Но удары сыпались и сыпались на меня. Я был беззащитен, не мог сопротивляться, почва ускользала из-под ног. С затуманенным яростью сознанием я увидел краем глаза нож, все еще торчавший в стене. Я заставил себя подняться и бросился к стене, чтобы схватить рукоятку.

— Бей! Бей! Бей! — на сей раз это уже я дико заорал, размахивая ножом влево и вправо, чувствуя потрясение, когда я бросался на двух взрослых парней и наносил им удары. Вокруг все стихло. Цирк превратился в смертельное действо. Парни уползали от меня, оставляя позади себя кровавый след. Я не позволял им легко уйти, преследуя их, как делал это с полумертвым тунцом, и продолжая размахивать ножом, когда они выли, как раненые собаки.

Подбежали охранники, их палки забарабанили по нашим спинам. Меня схватили за шиворот и потащили в вонючий туалет, где опустили мою голову в ведро с грязной водой. Казалось, мои легкие вот-вот лопнут, но охранник держал своей мощной рукой мою голову, пока из воды не перестали подниматься пузырьки, а затем швырнул меня на пол и ушел.

Когда я снова открыл глаза, красное заходящее солнце заглядывало сквозь крошечное окошко в туалете. Моя израненная кожа, пропитанная кровью и потом, горела от боли, как будто была исколота маленькими иголками. День клонился к вечеру. Никто не пришел, чтобы помочь мне. Если бы не это зловоние, атаковавшее мои ноздри, я пробыл бы без сознания намного дольше и, возможно, никогда бы уже не пробудился. Опершись на руки, я смог наконец подняться. Все тело, покрытое темными синяками, кровоподтеками и открытыми ранами, безбожно ныло, лицо было в крови.

— Умойся, прежде чем ректор увидит тебя, — услышал я голос, раздавшийся снаружи. — Пошевеливайся, ты слышишь меня?

С большим трудом я подошел к зеркалу, чтобы взглянуть на свое отражение, и не мог поверить тому, что увидел. Лицо было опухшим, глаза превратились в щелочки, подбородок был раздроблен, а щеки — похожи на два гнилых персика. Мухи гудели прямо надо мной, находя мою голову более аппетитной, чем рыбьи, которые лежали около туалетов. Я отвернулся от болезненной картины и наклонился над раковиной, чтобы тщательно вымыть лицо.

— Когда, черт побери, ты будешь готов? Так, дай-ка я помогу тебе умыться. — Вошел охранник, поднял ведро с вонючей водой и вылил его содержимое мне на голову. — Теперь ты выглядишь готовым, красавчик. Следуй за мной.

— Похоже, ты прекрасно выживаешь, мой друг, — улыбнулся ректор, когда я притащился к нему в кабинет.

— Я хочу сообщить вам, что они хотят убить меня. Вы должны помочь мне, — сказал я, едва держась на ногах, но решив оставаться в вертикальном положении, пока мне не велят сесть. — Черная Собака и его друзья должны быть наказаны. Они объединились против меня с самого начала.

— Итак, позволь мне рассказать тебе кое-что об этом месте, если ты все еще ничего не понял. Здесь нет никакого наказания, исходящего от меня или кого-либо еще. В пределах стен нашей выдающейся школы существует абсолютно естественная система выживания. Выживает сильнейший. В день своего прибытия ты повредил одно из драгоценных глазных яблок Черной Собаки, которое ему все еще лечат на военной базе неподалеку. Тебя наказали? — Руководитель вертелся на своем негабаритном стуле. — Нет, ни слова от меня. Странно? Возможно. Но это хорошо для тебя. Ты поймешь, что я имею в виду, когда через шесть лет окончишь это заведение. Я могу заверить тебя, что ты станешь другим человеком. Лучше или хуже, никто не знает, но другим — это точно. Если ты окажешься хорошим, страна, возможно, сочтет тебя полезным.

— И вы не собираетесь ничего предпринимать, товарищ ректор?

— Нет. Единственная причина, по которой я хотел видеть тебя, фактически состоит не в том, чтобы обнадежить или успокоить тебя, а чтобы избавить от иллюзий относительно помощи от меня или кого-либо еще здесь. Только ты сам должен защищать себя. Больше никто. Конечно, если тебе переломают кости или будет кровоточить рана, мы обязаны лечить тебя наилучшим образом, чтобы ты мог вернуться на поле битвы и продолжить борьбу. А теперь иди.

В течение двух дней я мог только лежать в кровати и стонать от боли. Даже короткая прогулка в ванную была мучительным путешествием, которое, казалось, длилось бесконечно. Я спал в лихорадочном оцепенении, охватившем меня, и время от времени начинал просто бредить. Мой рот был полон горечи, дыхание затруднено. Мне казалось, что я видел свою смерть. В некоторых снах я даже встречался с Мамой и Папой, в других — сидел на коленях у генерала. Единственная вещь, которая напоминала мне, что я все еще жив, был звук противного свиста — с некоторого отдаления до меня доносился случайный рожок прибывающих в док судов.

На третий день я нашел в себе достаточно сил, чтобы спуститься вниз по лестнице и в полдень сходить в столовую. У меня кружилась голова, но морской бриз и солнечный свет освежили и оживили меня. Казалось, прошло уже много лет, с тех пор как я в последний раз видел лица своих одноклассников, собирающихся группами вокруг скрипучих столов и шумно борющихся за похожую на суп пищу. Но тут случилось нечто странное. В столовой воцарилась тишина. Мальчики смотрели на меня со страхом в глазах, провожая меня взглядами, пока я добирался до длинной очереди, стоявшей в ожидании обеда. Еще больше удивило меня то, что несколько парней из числа друзей Черной Собаки молча уступили мне свое место в очереди. Они улыбнулись и склонили головы, позволяя мне пройти. Я поклонился им в ответ, пораженный неожиданным приемом. «Люди начали замечать меня и выказывать уважение», — радостно думал я. То, что случилось потом, развлекло меня даже больше. Девочки, стоявшие рядом со мной в очереди, захихикали, когда я подошел к ним. Я помахал им рукой и улыбнулся, но мой взгляд уставился на одну из них. Девочка улыбалась, как и все остальные, но ее улыбка казалась особенно приятной, что привлекло меня и заставило остановиться. У нее были большие умные глаза, узкий прямой нос и длинное тонкое лицо с высокими скулами. На мгновение, которое показалось мне вечностью, наши глаза встретились и соединились, затем я почувствовал, что краснею, и заставил себя отвести взгляд. Но когда я обернулся, чтобы еще раз посмотреть на этого ангела, наши взгляды встретились снова. Мое сердце пульсировало прямо над моим пустым желудком. Голод сменился жаждой знакомства с девочкой, которая выделялась ростом и изяществом, в отличие от других. Глядя на нее, я видел не унылый цвет ее униформы, а красивую распускающуюся розу, непокорно сверкающую яркими красками среди мертвых листьев холодной зимой. Тепло весны заполнило тайники моей пустой, одинокой души.

Вскоре установился обычный порядок. Закадычные друзья Черной Собаки в отсутствие своего босса угомонились. Мы держались на расстоянии друг от друга, иногда лишь обмениваясь взглядами. По утрам все занимались консервированием тунца. У меня были ловкие руки, и я быстро учился. Через неделю я уже очищал и освобождал от костей около ста килограммов рыбы каждое утро, намного быстрее, чем самые опытные в школе. Мои руки стали мозолистыми от рукоятки тупого ножа, а ногти загрубели от необходимости выскребать остатки кишок из тушки. Спина болела оттого, что приходилось постоянно наклоняться над сливом и бороться с рыбой, которая не хотела покорно встречать смерть.

Вскоре меня перевели на менее утомительную работу — перевозить дневной улов от дока к заводу. Мне дали скрипучую тележку на двух колесах. Каждое утро я делал по крайней мере двадцать рейсов, в пять раз больше, чем самый быстрый человек на этой работе. Все мальчики боролись за работу на улице, поскольку это давало им возможность дышать свежим морским воздухом. В редкие мгновения, когда я мог отдохнуть у дока, я интересовался морем, как когда-то — горами в своей деревне. Вскоре моряки и рыбаки начали называть меня горным котом из-за моих проворных длинных шагов. Несмотря на то что я был очень худым, я обладал недюжинной силой.

Во второй половине дня начиналось время занятий. Большинство ребят не знали, что они ненавидят больше: грязную и тяжелую работу или утомительные учебные занятия. Они сидели на уроках и под воздействием бриза дремали, пока преподаватель грубо не будил их бамбуковой палкой. Однако занятия я любил. Преподаватели были компетентными, а самое главное — в школе была библиотека. Я сидел в первом ряду и вел самые аккуратные конспекты до конца каждого занятия. Моими любимыми предметами были математика, языки и музыка. В то время как других били палкой за невыполненные уроки, я просил преподавателя дать мне больше домашней работы. Вскоре стало очевидно, что я — лучший студент по математике и уступаю лишь кому-то по языку, что очень сильно меня огорчало. С малых лет я всегда гордился своей способностью выражаться точным и самым простым способом. Мой преподаватель никогда не говорил мне, кто опережает меня, но этот секрет вскоре раскрылся.

Во время экзаменов в середине учебного года был устроен конкурс на лучшее сочинение. Победителю полагалась кое-какая новая одежда и прогулка за забором заведения. В течение недели я засиживался допоздна, чтобы поработать над своим сочинением. После многократных посещений библиотеки я представил преподавателю аккуратно написанную копию того, что считал лучшей работой своей жизни. Оригинал сочинения победителя должен был быть вывешен на школьной доске объявлений, чтобы другие студенты могли восхититься им. Когда стали известны результаты, я нервно ждал и последним пошел проверить доску. Я удостоверился, что двор абсолютно пуст, чтобы не было ни единого человека, который мог бы стать свидетелем моего поражения, если мой конкурент снова опередит меня.

К моему удивлению, на доске было вывешено два сочинения, разделившие первое место. У меня забилось сердце, когда я стал искать имя другого победителя. Темными жирными буквами было написано имя: Суми Во. Девочка! Такого я не мог предположить даже в своих самых смелых фантазиях. Насколько же она, должно быть, умна, чтобы тягаться со мной! Когда я уходил, испытывая позор, я услышал, как кто-то нежным голосом произнес мое имя:

— Шенто, подожди.

Я обернулся и увидел ту самую девочку, красота которой привлекла мое внимание в столовой.

— Это ты зовешь меня? — спросил я.

— Да, это я — Суми Во. Я давно хотела с тобой познакомиться.

Ее лицо было таким же красивым, когда я впервые увидел ее, а ее голос заставил трепетать мое сердце. Я хотел было ответить ей, но отчего-то у меня задрожали ноги и застучали зубы. В тот момент для меня не было ничего хуже, чем иметь дело с девочкой, которая мне нравилась. Ее привлекательность, казалось, окружала меня стеной. Я даже не мог говорить в своей обычной уверенной манере. Хотелось убежать от нее, и чем дальше, тем лучше, хотя мое сердце желало обратного.

— Мне нужно идти, — пробормотал я, кланяясь и отступая от нее.

— Подожди. Я хотела сказать тебе: твое сочинение мне нравится гораздо больше, чем мое собственное, и я думаю, что ты, а не я, заслуживаешь первого места. — Она улыбнулась, и ее лицо залилось пунцовой краской. И вправду — точь-в-точь распускающийся цветок, который может превратиться в нечто опасное.

Обратно к спальне я бежал как безумный.

Суми. Какое прекрасное имя! В ту ночь сон не шел ко мне, в душе звучали самые красивые песни, какие я только знал. Казалось, что даже луна, скрывающаяся за преследующими ее облаками, размечталась вместе со мной. Я снова и снова переживал мгновения этой неожиданной встречи и сожалел, что не могу сочинить музыку, чтобы передать свое душевное состояние. Как только я провалился в сон, луна переместилась в западное полушарие и окрасила вселенную своим серебряным цветом.

На следующее утро я возил тележку с тунцом быстрее, чем обычно, чтобы выкроить время для перерыва и снова увидеть Суми, которая находилась в здании, где шили армейскую одежду. Я вытер пот со лба, подошел к окну того помещения, где она работала, и заглянул внутрь. К моей радости, Суми как раз сидела там! Она с головой зарылась в армейскую ткань зеленого цвета. Ее ноги быстро двигались, управляя швейной машинкой. Все помещение было заполнено девочками, занятыми разными хозяйственными работами: вышивкой, кройкой, упаковкой, пришиванием пуговиц. Там было жарко и шумно от множества одновременно работающих машин. Перегнувшись через подоконник, я пощекотал Суми лепестком белого цветка, она подняла глаза и очень удивилась, увидев меня.

— Привет, — сказала она. — Что тебя привело сюда?

— Я только хотел сказать тебе, что именно ты заслужила первое место и что мне твое сочинение понравилось больше, чем все мои, вместе взятые.

— Это правда или ты меня обманываешь? — Она слегка улыбнулась. Ее лицо, покрытое капельками пота, было красным, а через промокшую блузу двумя растущими холмиками неясно выделялась ее еще неразвитая грудь.

— Клянусь могилой моей матери.

— Знаешь, я всегда хотела поблагодарить тебя за то, что ты выбил глаз Черной Собаке и покалечил его близких друзей.

— Почему?

— Он докучал всем девочкам здесь, а когда ты пришел, мы молились, чтобы он потерял занимаемое им положение. А теперь уходи, пока охранник не ударил тебя палкой по голове.

— Когда я смогу увидеть тебя снова?

— Библиотека, сегодня вечером.

С того дня я встречался с Суми каждый вечер в захудалой библиотеке на заднем ряду, скрытом за книжными полками. За несколько недель я узнал, что Суми была сиротой с юга. Ее родителей казнили за то, что они писали пьесы и драмы, критикующие Коммунистическую партию. Сочинительство было у нее в крови. Она мечтала когда-нибудь стать лучшим в стране писателем или актрисой. Ей было только тринадцать, но она созревала прямо на глазах. Все, особенно охранники и повара в столовой, открыто восхищались ее красотой. Даже перед лицом непристойных оскорблений и грубых замечаний Суми всегда ходила с высоко поднятой головой.

Она прочитала все книги, которые имелись в библиотеке, по два, а то и по три раза. Ее любимой книгой был зачитанный экземпляр романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфилд», который она обнаружила под грудой мусора. Суми боготворила Диккенса, пересказывая диалоги и трогательные отрывки из его книги, а иногда даже плакала из-за бедного маленького Дэвида. До моего появления она всегда числилась единственным успевающим студентом школы. Суми очень гордилась этим, посматривая немного свысока на тех, кого считала несчастными сиротами, у которых были отцы-пьяницы, а матери-проститутки, кому предназначалось повторить судьбу родителей. Но это ее после моего приезда убеждение изменилось.

Суми верила, что у меня впереди многообещающее будущее. Я не сводил взгляда от больших ярких глаз, прямого носа и полных губ, когда делился с ней своими планами. Она часто говорила, что я обладаю настойчивостью и выносливостью, которые помогут мне достичь своих целей. Что же касается меня, то я всегда считал, что у нее сердце писателя и душа поэта. Много раз у меня возникало желание слиться с ней воедино и остаться навсегда.

Дедушка Ксиа и дедушка Лон были единственными, кто находился у постели председателя Мао в покоях древнего дворца Запретного города, когда умер «великий кормчий китайского народа». Они решили не сообщать Всекитайскому собранию народных представителей о смерти вождя, пока не будет выбран преемник. Нация в тот момент находилась в опасности, стране грозил государственный переворот. Мои дедушки должны были укрепить свою позицию в вооруженных силах и финансовой сфере и выбрать лидера как можно скорее, чтобы обеспечить преемственность власти. Но их главным врагом была не кто иная, как мадам Мао, бывшая актриса и последняя женя вождя Цзянь Линь. Избавиться от нее означало вступить в борьбу с гарнизонными войсками, где служили лучшие солдаты Китая, охранявшие столицу и державшие ее под контролем. Они могли захватить власть, прежде чем дедушка Ксиа успеет мобилизовать войска за пределами Пекина. А это значило, что страна окажется парализованной.

Той ночью мои дедушки приехали не в своих обычных лимузинах, а на простом джипе. Я с тревогой ждал их приезда и поспешил им навстречу, как только они вошли в гостиную.

— Вы в порядке, дедушки? — Я крепко обнял их.

Оба только кивнули, потрепав мои волосы, и сразу прошли в кабинет отца, оставив дверь приоткрытой. Я удивился, когда увидел, что отец одет в боевой мундир и вооружен и к тому же он изучает подробную карту Пекина, чего раньше он никогда не делал.

— Что случилось на этот раз? — спросил я.

— Сын, подойди сюда, — позвал отец. Я вошел в его кабинет, где пахло кожей и сигарами. Отец взял мою голову обеими руками и заглянул мне прямо в глаза.

— Только что умер Мао. Твои дедушки и я должны теперь работать, потому что может произойти государственный переворот, но мы должны его остановить.

— Я могу остаться?

— Нет, сын. Когда-нибудь нам понадобится твоя помощь, но не сегодня.

Отец поцеловал меня в лоб и отослал прочь.

В музыкальной комнате мать тихо играла «Лунный свет» Дебюсси.

— Мама, будет война? — спросил я.

— Это — то, чего они пытаются избежать, — ответила она, не отрывая глаз от нот.

— Каким будет Китай завтра?

— Таким, каким захочет сделать его следующий вождь компартии.

— А кто будет следующим вождем?

— Может быть, когда-нибудь им будешь ты, — сказала мать.

Трем мужчинам потребовалось всего полчаса, чтобы прийти к единому мнению. Мои дедушки впервые в жизни договорились о чем-то без кулачных боев или ссор. Они сделали два телефонных звонка. Один — секретным агентам отца; у этих людей было в крови жить и умирать за династию Лон. Другой звонок был сделан «падшему ангелу» коммунистического дела, товарищу Хэн Ту, который в этот момент спал в холодной камере самой безопасной тюрьмы в провинции Хубэй.

Перед восходом солнца шестеро вооруженных до зубов мужчин в масках ворвались в спальню вдовы председателя Мао и резиденцию главнокомандующего гарнизонными войсками Китайской народной армии генерал-майора Ван Донксина. Никакой пальбы, никакого кровопролития. Даже при том, что это был поворотный момент в важной главе истории моей страны, нигде не сохранилось никаких упоминаний об этих инцидентах. Здесь одно событие молниеносно следовало за другим, подобно метеору, который проносится по небу один раз за долгое время.

В провинции Хубэй, у горного храма, преобразованного в тюрьму для политических заключенных, приземлился морской реактивный самолет на взлетно-посадочной полосе. Костер из горящих высушенных бревен указывал место посадки. Как только самолет приземлился и открылась дверь, вниз по лестнице спустился вооруженный солдат. Он нес письмо, подписанное главой Объединенного комитета начальников штабов, приказывающее освободить Хэн Ту. Приказ был зачитан заключенному. Теперь этот человек, одетый в грубую тюремную одежду, будучи одним из первых инициаторов революции, должен был занять место Мао на посту председателя ЦК Компартии Китая. К восходу солнца хорошо одетый и чисто выбритый Хэн Ту был представлен миру.

На следующий день отец стал первым, кого назначили на должность Главнокомандующего гарнизонных войск Пекина, самого важного сегмента Китайской народной армии. На тот момент ему не было и сорока пяти лет. Оба моих дедушки отложили свою вражду, чтобы не отдавать свою власть. Их общей целью — хотя они никогда открыто об этом не говорили — было поставить отца следующим председателем ЦК компартии Китая. Они могли бы сделать это той самой ночью, когда умер Мао, но мой отец не был готов к этому, да и страна — тоже. Молодой лидер вряд ли бы смог снискать уважение в глазах китайцев. Отец должен был отрастить немного седины и добиться большего признания в роли нового руководителя гарнизонных войск. А для этого ему нужно было стоять позади председателя на всех его публичных выступлениях и сопровождать во время государственных визитов в зарубежные страны, чтобы познакомиться с внешней политикой. На все это требовалось время.

Мои дедушки знали, что Хэн Ту — их человек. Его лидерство — лишь временное явление, пока отец не будет готов. После чего Хэн Ту без возражений передаст власть в руки отца. Дедушки оказали услугу Хэн Ту, о которой, как они считали, ему не нужно напоминать. Это было своеобразной игрой китайских политиков. Мягкой, тонкой формой Тайцзи[3].

В шестнадцать лет я уже обладал довольно интересной внешностью: проницательные сверкающие глаза были весьма выразительны, брови изгибались, как дамасские сабли, тонкий нос, полные губы, как у дедушки Лона, производили впечатление надежности, а волевой подбородок я унаследовал от отца. Как однажды сказала гадалка — у меня внешность будущего лидера и я буду жить до ста лет. У меня были широкие плечи и узкая талия, как у пловца, поэтому я предпочитал носить толстовки с напечатанными эмблемами гарнизонных войск. Но мать, которая теперь стала королевой пекинского общества, настаивала, чтобы я надевал брюки, скроенные и пошитые в гонконгском ателье, и пиджаки из Америки. Как она умудрялась приобретать все это, оставалось для всех тайной. Китай в тысяча девятьсот семьдесят шестом году был все еще закрытой и изолированной империей. Только избранные могли побывать в красочном мире снаружи. Такой была страна, когда я вошел в классную комнату моей новой школы, Дон Шан, еще одного эксклюзивного клуба для детей самых важных семей страны.

Первым уроком был английский, его вела молодая симпатичная учительница, мисс Йю, волонтер из Гонконга, получившая образование в Америке. Из-за высокого роста меня посадили на последний ряд. Я не спускал глаз с учительницы целый час. Что-то в ней заставило меня забыть обо всем. Все в ней было наполнено ритмом, мелодией, усиливая мой интерес к английскому языку. К тому же я уже давно мечтал читать «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл», как и мой дедушка Лон. Я поднимал руку по крайней мере раз пять за урок, и мисс Йю хвалила меня, находя, мое произношение лучшим в классе. После урока, когда другие студенты покидали класс с таким видом, будто слишком долго сдерживали дыхание под водой, я приблизился к учительнице, едва достававшей до моего уха, которая мило покраснела в моем присутствии.

— Мисс Йю, можно ли за два года научиться читать «Нью-Йорк таймс» на английском? Что для этого нужно делать?

— Упорно трудиться, как и твой отец, — ответила она с улыбкой.

— Мой отец? Откуда вы знаете моего отца?

— Ну, его имя записано во всех школьных журналах. Я уверена, что ты будешь заниматься не хуже, чем твой отец, если постараешься.

— Как вы думаете, могли бы вы давать мне частные уроки, выходящие за рамки школьной программы?

— Боюсь, у меня нет времени.

Услышав ответ, я очень расстроился. В этом мире было лишь несколько вещей, которых я не мог получить, только пожелав их. Мать предложила мне нанять лучшего английского профессора из престижного Пекинского университета, но его британский акцент казался слишком неестественным. Я хотел говорить с американским акцентом, и только мисс Йю могла научить меня. Мать обещала поговорить с ней.

— Нет, мама, я буду иметь с ней дело лично. После последнего случая, когда ты вмешалась в мою жизнь, я больше никогда не увидел того человека.

Мать восприняла это в качестве комплимента.

— Просто скажи мне, если тебе понадобится помощь, сынок.

На следующий день после школы я нашел мисс Йю на лужайке играющей в бадминтон с другим преподавателем. Она была одета в облегающий красный свитер и белые выгоревшие джинсы, которые сидели на ней как влитые. Я завороженно смотрел на ее стройные ноги и высокую грудь, поднимающуюся при каждом ударе ракетки. Приглядевшись, я увидел, что ее джинсы протерты на коленках. Заметив меня, мисс Йю остановила игру и пригласила меня присоединиться. Я покраснел, но быстро схватил ракетку. Я бы сделал что угодно, чтобы оказаться рядом с этим великолепным существом, пышущим здоровьем, красотой и молодостью. Другой преподаватель, порядком запыхавшийся, воспользовался возможностью, чтобы уйти.

— Ваши джинсы нуждаются в ремонте. У вас дырки на коленях, мисс Йю, — сказал я, взвешивая ракетку в руке.

— Спасибо за совет, но это сейчас модно и в Америке, и в Европе. Дырки протирают специально, чтоб у них был поношенный вид.

— Модно ходить в драных джинсах? Правда? — Я положил свою ракетку на траву и складным ножом моментально прорезал дырки на брюках на каждом колене.

— Посмотрите, у меня тоже дырки.

— Находчиво с твоей стороны. — Она от души расхохоталась, при этом ее грудь соблазнительно подпрыгивала.

— Вам нравится? — спросил я.

— Они выглядят ужасно.

— Почему?

— Потому что это не джинсы.

— Вы имеете в виду ваши белые брюки, которые сделаны из грубой шероховатой ткани?

— Да, они называются джинсами, это ковбойская мода.

Смущенный, я наклонился и закатал свои брюки, чтобы прикрыть дыры. Это была трудная игра, но я позволил учительнице выиграть, все еще сохраняя надежду, что она согласится давать мне частные уроки. Направляясь к школе, я спросил:

— Где вы живете?

— Почему ты хочешь знать это?

— Я хочу подвезти вас. — И указал на свой джип, припаркованный под ивой. Это была устаревшая пуленепробиваемая модель, весившая целых три тонны.

— Великолепно! Мне жаль, что у меня здесь нет автомобиля, как в Гонконге. Я ненавижу автобусы.

Когда мы подошли к автомобилю, шофер, одетый в униформу, отвел меня в сторону и, вцепившись мне в ухо, прошептал:

— Юный Лон, кто это?

— Моя учительница. Мы подвезем ее домой.

— Молодой хозяин, боюсь, что у меня нет разрешения сажать ее в машину.

— Вы сделаете это!

— Нет, не сделаю, потому что она иностранка и не может ехать в военном транспортном средстве.

— Нет может! И вам, вероятно, придется много возить ее по городу начиная с этого дня. — Я повернулся к мисс Йю и вежливо сказал на английском языке: — Сначала женский пол.

— Нужно говорить: «Сначала леди». Спасибо.

Водитель неохотно отвез нас к дому, где жила мисс Йю, в центральной части Пекина. Она была счастлива, когда мы расставались. Все имеет цену в этом мире, часто говорил мой дедушка-банкир. Для красивой учительницы английского языка шофер и компаньон являлись тем, в чем, по моему мнению, не должна была нуждаться такая женщина, как она. Я выпросил для мисс Йю шофера, который повсюду возил бы ее. Как и ожидалось, она приняла мое предложение с благодарностью. Тогда мы и условились, что она будет три раза в неделю после школы приходить и обучать меня. Благодаря гонконгской деловитости мисс Йю я делал успехи в английском. Она была строгим преподавателем, но когда уроки заканчивались, мы часто разговаривали или играли.

В один из субботних дней отец попросил, чтобы я представил его мисс Йю, поскольку хотел проявить уважение к той, что вносила вклад в интеллектуальный рост его сына. Китайцы полагают, что преподаватели так же важны, как и родители, если не больше: они развивают молодые умы и формируют юные души. Но я полагал: отец просто хочет удостовериться, что эта экзотическая гонконгская принцесса не оказывает на меня дурного влияния.

Я заметил румянец на лице мисс Йю, когда она делала почти реверанс, знакомясь с отцом. Отец провел ее в свой просторный кабинет и попросил, чтобы им подали чай. Они беседовали в течение часа. Сквозь двери я слышал смех. Я ждал снаружи, пытаясь узнать, что отец думает о ней. К счастью, после встречи он появился с одобрительной улыбкой на лице.

У матери тоже были свои интересы. Сначала она шпионила за мисс Йю через окно музыкальной комнаты, делая вид, что спокойно играет на фортепьяно, но в действительности наблюдая за каждым движением моего преподавателя. Любая особа женского пола моложе ее автоматически вызывала у нее подозрение. Мать знала, что отец неравнодушен к молодым привлекательным особам. Но, обучая меня, мисс Йю демонстрировала лишь невинность и усердие. После отказа в течение двух недель от послеобеденного чая со своими друзьями мать убедилась, что мисс Йю не замышляет ничего дурного. Ей доставило удовольствие, что однажды мисс Йю постучала в ее дверь и спросила, примет ли женский клуб, возглавляемый матерью, пожертвование какого-то гонконгского журнала мод.

— Ваша музыка просто изумительна, — добавила мисс Йю. После этого мать наконец сдалась и признала, что мисс Йю все же друг, а не враг. Тем не менее она все-таки установила слежку за моей учительницей. Это было поручено водителю мисс Йю.

В газете недельной давности, датированной десятым сентября тысяча девятьсот семьдесят шестого года, которую я нашел в библиотеке, я прочитал о смерти вождя Мао, которого все очень боялись. Это была невероятная новость. Мне стало интересно, какие еще события происходят в мире за толстыми стенами моей школы, потому что я понимал: с кончиной Мао «культурная революция», которую он когда-то затеял, наконец-то закончится.

— Это означает только одно, — сразу же прошептал я Суми, — в стране начнутся хаос и беспорядки. Победит тот, в чьих руках окажется армия. Власть сейчас будет очень легко захватить.

— А что нам теперь делать?

— Я должен сейчас быть в армии, или никогда не попаду в ту лодку, которая приведет меня к моей мечте, Суми! Разве ты не видишь? Мао правил Китаем почти тридцать лет. Наша страна — одна из самых населенных в мире, китайцы ожидают нового вождя. И я пока не вижу ни одного среди тех, кто входит в состав Государственного и Центрального военного совета. Страна сейчас очень ослаблена. Хаос пугает слабых, но подбадривает храбрых. Как мне жаль, что я не могу присоединиться к армии.

— Присоединиться к армии? А как насчет меня?

— Ты будешь писать! Разве это не то, что ты всегда хотела делать? И что может быть лучше для писателя, чем время беспорядков?

— Да, ты прав, — сказала Суми, думая о своих героях. — Чарльз Диккенс писал во время промышленной революции в Англии. «Мечта о красном особняке» Чио Дзичин тоже родилась, когда умер феодализм. О, благодарю тебя! — Она впервые коснулась меня своими губами, потом мы целовались как сумасшедшие. Суми неохотно высвободилась из моих объятий. Она должна была ждать, и я тоже. Мне нужно было руководить армиями, побеждать в сражениях, а ей — писать эпопеи. Но она принадлежала только мне, независимо от того, куда забросит нас судьба.

Самым мучительным тоном, на который был способен, я прошептал:

— Я действительно люблю тебя.

— Я люблю тебя даже больше.

— Этого не может быть. Ничто не может сравниться с глубиной моих чувств к тебе.

— Да нет же, мои чувства, конечно, могут.

— Я женюсь на тебе, когда стану генералом.

— А я выйду за тебя замуж, когда страна станет на колени у моих ног.

Обещание жизни и любви только привело к следующему циклу поцелуев, которые заставили меня почувствовать себя слабым и сильным одновременно. К счастью, библиотека, как обычно, была пуста.

С переменами в политике я жаждал новостей о лидерах. Я начал читать в библиотеке все газеты, хотя в этот удаленный портовый город они доставлялись с опозданием на несколько недель. Я вчитывался в каждое слово, пытаясь разгадать скрытое за ним значение. Ведущие газеты, такие как «Женьминь жибао» и «Гуанминьжибао», сохраняли спокойный тон относительно внезапного окончания бурной «культурной революции». Я продолжал задаваться вопросом, кто стоял за этим. И если никто, то когда же должен был произойти государственный переворот? Я понимал, что появление нового лидера было только вопросом времени или кровопролития. Основываясь на поверхностном знании истории, которое приобрел во время своих ночных чтений, я понял, что династия редко переживает своего создателя и власть никогда не переходит к другому, минуя кровопролитие.

Я мало спал. Мечтал присоединиться к армии теперь, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Я понимал, что напрасно трачу здесь время. Но знал, что в действительности должен преодолеть много препятствий, прежде чем достигну своей цели. Даже если бы я мог оставить школу, приняли бы меня в армию в моем возрасте и с моими знаниями? Я знал, что приблизительно в десяти километрах от школы располагалась морская база, и слышал разговоры о скрытых ядерных установках глубоко в горах. Я становился все более беспокойным, и мое волнение передалось Суми.

— Ты не выполняешь домашнее задание. Что с тобой? — однажды спросила меня Суми после школы.

— Как бы мне хотелось уметь летать, как птица, — сказал я, прислоняясь к подоконнику и глядя на облака.

— Ты мало ешь и ужасно выглядишь.

— Мне нужно лететь, или я погибну.

Суми подошла ко мне сзади и пальцем нарисовала крылья на моих лопатках.

— Тогда лети, моя птица. Я пожелаю тебе всего хорошего от земли до неба.

— Только ты понимаешь меня. — Я обнял ее и привлек к себе.

— Когда ты будешь парить в небе, помни, что я дала тебе крылья, — сказала она, улыбаясь.

Как всегда, дело закончилось объятиями и долгими поцелуями, только на сей раз я с жадностью потянулся к ее груди. Она тихонько вздохнула, но отодвинулась от меня и показала мне экземпляр «Военного журнала». Это был ежемесячный журнал о жизни в вооруженных силах, который она обнаружила.

— Здесь статья о молодом генерале, который был военным героем в Балане, а теперь выдвинут на пост главнокомандующего гарнизонных войск.

— Еще один привилегированный мальчик, продвинутый кумовьями, — небрежно высказал я свое мнение. — Как его зовут?

— Генерал Дин Лон.

Я обмер.

— Как, ты сказала, его зовут?

— Дин Лон. В чем дело? Ты знаешь его?

— Нет-нет, конечно, нет. Просто прежде я слышал это имя, — сказал я.

— Тогда почему ты так побледнел? — Ничего нельзя было скрыть от чувствительной Суми. — Ты в порядке?

— Да, в порядке. Там есть фотография генерала?

— Симпатичный, не правда ли? — сказала она, передавая мне журнал.

— Весьма. — Мои глаза с жадностью приникли к странице.

— Что-то в его чертах напоминает мне тебя, — прошептала Суми и прикусила губу.

Мгновение я молчал, потом засмеялся:

— Не говори мне, что тебе нравятся мужчины в возрасте.

— Ты глупышка, я побью тебя. — Суми забарабанила кулаками по моей груди и снова оказалась в моих объятиях. — Знаешь, я могу представить тебя через десять лет в этой форме. У тебя будет темная борода и проницательные глаза. Однажды ты обязательно станешь генералом, Шенто, — мечтательно сказала Суми.

Я внимательно прочитал статью. Там была фотография генерала, его красивой и утонченной жены и сына-подростка, очень похожего на отца. В статье говорилось, что генерал — заботливый отец и преданный муж.

Я хранил старый военный журнал под подушкой и перечитывал его по многу раз. Несколько дней я пребывал в непонятном настроении. «Он жив, — постоянно говорил я самому себе. — Он жив!» Должен ли я связаться с великим генералом и попросить его помочь мне выбраться из этого ада? Дин Лон достиг самой высокой ступени верховной власти. Ему нужно отдать приказ, и моя жизнь изменится навсегда. Но я не осмеливался даже мечтать об этом, потому что боялся, что однажды придется вернуться с облаков на землю. Я вспоминал прошлое, которое мы делили с великим генералом. Те недолгие приятные моменты, которые давали мне силы в моем теперешнем суровом существовании. Дин Лон был благородным человеком, человеком слова, которым восхищались и мужчины и женщины, иначе моя мать не влюбилась бы в него и я не появился бы на свет. Я воображал, что в великодушии, когда генерал получит известие от меня, он, конечно, распахнет объятия и возьмет меня в свою любящую семью, в тепло Пекина. Как страстно я желал этого божественного момента, о котором мечтают все незаконнорожденные дети на земле, когда генерал подожмет губы и произнесет драгоценное слово «сын».

Каким сладостным будет это мгновение! Какую небесную радость оно принесет! Я дрожал, воображая бодрящую поездку по мощеной дороге в армейском джипе, ветер, дующий мне в лицо, когда я буду сидеть рядом со своим отцом и, возможно, буду одет в такой же мундир, как и у него.

И если его семья по какой-то неизвестной причине не примет меня, то я мог бы временно пожить где-нибудь в другом месте, но все же неподалеку, чтобы генерал и недавно обретенный им сын могли чаще встречаться. Хотя бы для того, чтобы сыграть в шахматы или просто посидеть и поболтать. К этому времени генерал, конечно, после того как увидит, каким сильным и решительным я вырос, отправит меня в настоящую военную школу, возможно, ту же самую, которую сам посещал в молодости — Восточное военное училище в приморском городе Далянь.

Если генерал — восхваляемый газетами, журналами и другими правительственными документами как семейный человек — сочтет вновь обретенного сына чем-то, что могло бы бросить тень на его военную карьеру, то ему даже не обязательно при всех называть меня сыном. Он может быть просто молчаливым отцом — любить меня, предлагать помощь, когда я споткнусь, поднимать на ноги, когда упаду, как и подобает родителю.

Я был настолько уверен в благородстве и доброте Дин Лона по отношению ко мне, что спустя две недели после прочтения той статьи решил написать ему письмо на адрес Центрального военного совета в Пекине. Я предпочел не писать на домашний адрес генерала, чтобы не иметь дело с его женой, которая могла получить письмо прежде, чем оно попадет к генералу.

При тусклом свете своей лампы, долгие часы грызя карандаш, я написал следующее:

Смерть председателя Мао ознаменовала конец его пагубного правления революции. Когда Хэн Ту взял узды правления страной в свои руки, первое, что он сделал, это восстановил высшее образование. Популярный лозунг «знание — это яд» был выброшен на свалку. На «вонючих интеллектуалов» был теперь большой спрос. Неожиданно миллионам выпускников десятилетних средних школ была предоставлена возможность сдать государственные экзамены, чтобы занять определенное количество мест в университетах. Возникла жажда получить более обширные знания по искусству и в науке. Свет в домах горел до поздней ночи. На горизонте маячила другая революция, которая даст каждому молодому человеку шанс на лучшее будущее.

Старшая средняя школа Дон Шан показалась мне снобистским старым клубом, полным странных и эксцентричных персонажей, современной версией китайской королевской и родовой знати, которые имели склонность устанавливать модные тенденции и в одежде, и в образе мышления. Мальчики носили брюки-клеш, подметающие пыль, а волосы у них были сальные и длинные. В туалетных комнатах ученики старших классов свободно продавали сигареты, но только иностранных марок, отечественные с готовностью выбрасывали.

Поскольку отец был одним из основателей этого учебного заведения, меня пригласили присоединиться к самому престижному обществу в школе из пятисот учащихся — клубу «Серп и Молот». Фотография отца все еще висела на стене холла, наполненного дымом. Первоначальной задачей клуба было изучать правду о коммунизме, как толковал ее Карл Маркс. Но я не мог поверить тому, что услышал при первой встрече. Одни называли Карла Маркса иностранным сумасшедшим с бородой, другие — нищим, который без зазрения совести пользовался связями богатого друга. Молодые люди обсуждали все варианты, пытаясь найти наиболее подходящую политическую систему для Китая. В конечном счете беседа неизменно сводилась к обсуждению демократии в Америке.

Всю первую встречу я просидел молча. Когда она закончилась, я не мог не думать о том, насколько парадоксальным было то, что дети коммунистической элиты обсуждали альтернативы той самой формы правления, которая дала нам все привилегии и все, что у нас было. Сначала это испугало меня, поскольку во времена Мао эту встречу сочли бы контрреволюционным актом, а мы все были бы брошены в тюрьму на двадцать лет без возможности просить о помиловании. Но чем больше я думал об этом, тем больше видел в этом смысла — если мы не будем размышлять о будущем, то кто же сделает это?

В последующие несколько недель я принимал горячее участие в дебатах. Впервые я серьезно задумался о политической системе своей страны. Мое раннее соприкосновение с финансовым миром, а теперь еще и долгие беседы с мисс Йю на многое открыли мне глаза. Я пришел к выводу, что здесь, в Китае, никогда не было никакой демократии, потому что демократия не позволила бы моим дедушкам выбрать незаменимого вождя для всей нации. Право выбора лидера должно быть предоставлено людям, а не политическим деятелям. Правительство обязано прекратить контролировать главные отрасли промышленности, чтобы у людей появилась возможность приобретать собственность и заниматься коммерцией, и только тогда в полной мере сможет быть реализован потенциал этой большой нации. Вообразите себе миллиард предпринимателей. Будущее Китая находилось здесь и сейчас. Я чувствовал себя вдохновленным и уверенным, что когда-нибудь, возможно в ближайшем будущем, я смогу должным образом использовать свои политические убеждения и помочь людям.

Однажды вечером клуб «Серп и Молот» предложил вступить в полемику клубу «Ленин и Сталин», который все еще доминировал среди консервативно настроенного студенчества. Меня выбрали, чтобы представлять наш клуб, эта честь прежде была оказана только одному новичку. Моим оппонентом оказался студент старших классов, отец которого был министром пропаганды. Мой противник утверждал, что Китай никогда не станет капиталистической страной, потому что его народ не будет знать, что делать на свободном рынке. Но я привел в пример пять маленьких азиатских «тигров» — Сингапур, Гонконг, Корею, Малайзию и Индонезию, — чтобы указать его ошибки. Я выиграл спор под несмолкающие аплодисменты. С того дня я стал известен в университетском городке как Мистер Демократия. К среднесеместровым экзаменам меня избрали президентом клуба, честь, которой мой отец не удостаивался до выпускного класса.

Однажды днем ректор школы пригласил меня к себе в кабинет. Обычно предполагалось, что студенты в его присутствии должны стоять, но мне предложили сесть на диван и подали чашку чаю.

— Молодой человек, — сказал он, — политика похожа на облако. Вы можете гоняться за ней, но вы не можете удержать ее. Ваши дедушки не стали видными политическими деятелями, потому что они все время говорили о политике. При вашем уме вы должны знать, что жизнь — это трудная штука. Например, ваш дедушка Лон был моим одноклассником в Оксфорде. Его специализацией была экономика, область научного знания, между прочим. То, чем он стал, не важно. Если бы он не управлял банком, он, возможно, был бы блестящим профессором. И ваш дедушка Ксиа, истинный солдат, выиграл больше сражений, чем любой другой в его поколении. Сначала он был прекрасным солдатом, затем главнокомандующим.

— Я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать. Я буду тратить больше времени на учебу.

— Я знал, что вы поймете.

— Спасибо, товарищ ректор.

— Не благодарите меня. Я здесь для того, чтобы удостовериться, что Пекинскому университету, альма-матер вашего отца, не придется хмуриться при виде ваших отметок, и он будет относиться к вам согласно вашему происхождению.

Я вышел из кабинета с твердым решением не ставить своих родителей в неудобное положение результатами семестра. Я стал заниматься днем и ночью, на некоторое время приостанавливая выполнение своих обязанностей президента клуба и даже свои любимые уроки английского языка, где я делал грандиозные успехи. Мой средний балл оказался лучше, чем у отца, на четверть пункта.

Той зимой дедушку Ксиа во время встречи с Хэн Ту по поводу противоречивого военного вопроса постиг сильный удар. Он упал на пол, потерял сознание и был отправлен в Пекинскую народную больницу. Пять дней он находился в коме, и каждый день я навещал его. Когда я его увидел в первый раз, его бледное, похожее на труп тело мало чем напоминало моего любимого энергичного дедушку. На второй день я принес свой переносной магнитофон и включал дедушкины любимые мелодии «Пекинской оперы», надеясь пробудить его. Старик не шевелился. На третий день я провел там десять часов и пошел домой только после того, как меня выгнал главврач больницы. Следующие два дня я отказывался оставить дедушку и спал на небольшой кровати вместе с матерью, которая плакала до тех пор, пока у нее не иссякли слезы.

На шестой день я проснулся на руках у матери.

— Он ушел, — сказала она. Под глазами у нее были темные круги.

Я не мог поверить, что мой великий дедушка умрет, но он лежал там, спокойный и неподвижный. Я осторожно приложил ухо к его груди. Не было ни вдохов, ни выдохов, и я залился слезами.

Похороны проходили в маленьком зале, куда пришли национальные военные и гражданские лидеры — министры, члены политбюро и военные атташе иностранных посольств. Дедушка Лон выступил с великолепной, но все же юмористической хвалебной речью об этом заслуженном человеке. Когда он закончил свою речь словами, что непритязательный, простой, слегка шероховатый характер генерала Ксиа делал его еще более сильным духом, я снова заплакал. После того как я сыграл «Лунный свет» Дебюсси, любимую вещь дедушки Ксиа, которая, по словам старого генерала, была единственным западным музыкальным произведением, стоявшим рядом с «Пекинской оперой», служба закончилась.

Два старых друга генерала в инвалидных креслах подъехали к гробу и не отъезжали, пока медсестры с трудом не увезли их. Они вместе провели не одну боевую операцию, вместе бились в сотнях сражений и многое пережили. Генсек Хэн Ту, чье отсутствие было очень заметно, прислал только венок с написанными на нем несколькими поэмами председателя Мао.

По возвращении домой дедушка Лон позвонил в секретариат ЦК. Ровно час спустя Всекитайское радио и телевидение сообщили о специальном указе, которым мой отец был назначен Главнокомандующим китайской армией, флота и воздушных сил — на пост, освободившийся после кончины дедушки Ксиа. Услышав эту новость, дедушка Лон сказал:

— Я разочарован, что ему пришлось напоминать.

На меня не произвел особого впечатления процесс, при котором власть передавалась как подарок. Я поздравил отца, обняв его, а затем вернулся в свою комнату и уставился на старую фотографию дедушки Ксиа.

В следующие месяцы я ощущал в доме напряженность. Отец пребывал в дурном настроении и часто кричал. Он перестал брать меня в штаб и мало говорил о своем новом назначении. В доме была гнетущая атмосфера. Кое-что изменилось и в домашнем хозяйстве.

Однажды отец разозлился и побросал все на пол в своем кабинете.

— Почему? — спросил я у матери.

— Никогда не спрашивай о его делах, — ответила она.

Я прочитал о них достаточно скоро в газете: едкая критика армии новым генсеком Хэн Ту и обещание сократить армейский бюджет. Отец отсутствовал дома в течение многих дней. Мать сказала только, что все прекрасно и что он посещал с официальным визитом командующих регионами. Все это мало затрагивало меня, по крайней мере я так думал.

Летом тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, перед началом осеннего семестра, я решил посвятить свободное время изучению банковского дела дедушки и военных дел отца. Я сидел с дедушкой Лоном в его огромном офисе в штаб-квартире Центрального банка Китая рядом с площадью Тяньаньмэнь, слушая руководителей, обсуждающих события дня. Руководители высшего эшелона власти настойчиво требовали ссуды. Это было горячее время для Китая, недавно освободившегося от тоталитаризма. Предприниматели были всюду. Казалось, что, если у тебя есть хоть какой-нибудь капитал, ты можешь стряхивать монеты с высокого дерева. Видя это, дедушка Лон посоветовал Хэн Ту проявлять осторожность, иначе инфляция погубит развивающуюся экономику. Но его слова повисали в воздухе, и миллиарды кредитов оформлялись без какой-либо проверки или анализа риска. Я начал видеть в банке все больше новых лиц. На собраниях они начали утверждать свою власть и вносить изменения без одобрения дедушки. Однажды дедушка на что-то сильно рассердился, и когда новый человек попросил его успокоиться, он изо всех сил ударил по столу своим любимым нефритовым чайником и просто вышел. Я быстро последовал за ним.

— Кто эти люди? — обеспокоенно спросил я, когда дедушка ногой открыл дверь в свой кабинет и, глубоко дыша, остановился около своего стола.

— Сторонники Хэн Ту. — Дедушка тяжело опустился в кресло.

— Они здесь, чтобы убрать тебя?

— Я не позволю им просто так это сделать. Они не отличают доллара от марки. — Он натянуто улыбнулся, перед тем как отвести взгляд. Глядя на него, я вдруг понял, что мой дедушка уже старик: его волосы поседели, а глаза потускнели. Пыл, которым обычно сопровождались многие наши беседы о мировом финансовом рынке, исчез. Все изменилось. Я винил в этом дедушку Ксиа, так как знал, насколько глубоко эти двое любили и восхищались друг другом.

Однажды в правительственном информационном ежедневнике было напечатано сообщение, что в Центральном банке отсутствует сумма в двадцать миллионов долларов США. После этого дедушка перестал ходить в банк. Его «мерс» праздно стоял в гараже, а он, чтобы убить время, начал читать японские комиксы — страсть его юности. Мать и отец убеждали меня не беспокоить дедушку какими бы то ни было вопросами о пропавшем капитале. Это только оскорбило бы его достоинство и честь как пользующегося наибольшим доверием финансиста в Азии. Должно быть, что-то случилось; кто-то украл эти деньги, а может быть, это был просто тактический ход, чтобы снять дедушку с поста управляющего. В былые дни он позвонил бы председателю Мао, и все бы прояснилось, но Мао больше не было. Все шло не так, и это беспокоило меня.

По моему настоянию оставшуюся часть лета я провел с отцом, следуя за ним по пятам. Штаб самой большой армии в мире был полной противоположностью Центрального банка. Там царила гнетущая атмосфера. На каждом заседании, где мне разрешали присутствовать вместе с командующими, постоянно всплывало слово «сокращение».

Генералы мечтали о войне. Им просто физически необходимо было ощущать отталкивающий запах крови, который гнал их от одного сражения к другому. Пронзительный звук горна, скрежет танков, вызывающие зуд объятия дикой травы во время засады и остающийся во рту вкус победы были теперь далекими воспоминаниями. Недееспособные армии были самыми худшими армиями. Я был удивлен, но не потрясен, увидев, что некоторые из помощников отца приходили на собрания с похмелья. Им нечего было делать. Никаких пограничных споров. Даже злейший враг Китая — Тайвань захотел вести дела с материком. Холодная война закончилась.

Заседания теперь были полностью посвящены тому, как бороться с новым сонмом законодателей, которые пытались сократить военный бюджет.

— Нам конец! — кричали армейские чины. — Мы создали эту нацию, а теперь не нужны им, и они отправляют нас на свалку. Кто предложил сокращение? Скажите нам, кто, генерал Лон, и мы позаботимся о них.

— Я участвовал в этом чертовом военном походе с нашим покойным председателем Мао. Это ничего не значит? — вскричал один армейский ветеран.

— Моя армия стала государственными рабочими-строителями, вовлеченными в бессмысленную работу, — сказал командующий Северо-Восточного региона Китая. — Только на днях нас попросили, чтобы мы подмели улицы для парада в честь открытия совместного предприятия с фирмой «Форд мотор» и китайского автомобильного завода. Кто мы теперь? Лакеи для капиталистов, с которыми нас учили сражаться всего несколько лет назад, когда у власти был Мао. — Он с негодованием посмотрел на других.

— Мои люди теперь эксперты по ловле глубоководных рыб, — пошутил командующий морского флота.

— А мои выполняют воздушные трюки в качестве достопримечательности Гуйлина, — сказал командующий военно-воздушным флотом.

Каждый день поступали те же самые жалобы. Я заметил, что отец выглядит все более подавленным. Настрой людей оказывал на него сильное воздействие. Военные становились охранниками, уличными шутами, рабочими-строителями. Их начали оскорблять на улицах, особенно дети, которые кричали: «Немые солдаты!» А ведь всего несколько лет назад, когда не было никаких колледжей, куда можно было пойти учиться, армия считалась самым престижным местом. Зеленая форма была символом успеха для любого мальчика. Армия заботилась о своих людях. Немногие счастливчики, которым удавалось подняться по служебной лестнице, переходили от мундиров с двумя карманами к форме с четырьмя карманами. Вскоре военные могли даже перевезти своих неотесанных босоногих жен в города, где размещались их войсковые части, и сделать из них важных дам. Их дети были избалованными и с презрением относились к еде. Но теперь этого не стало. Жалованье военных составляло гроши. Они даже не могли позволить себе купить самые дешевые сигареты. Отец переживал за солдат гораздо сильнее, чем они думали. Он был человеком, который никогда не выбросит за борт своих людей даже в самой страшной ситуации. Я задавался вопросом, как далеко он зайдет.

Как и предполагалось, о массовом сокращении военного бюджета было объявлено в газетах. Когда я ворвался в кабинет отца с этими новостями, он стиснул зубы. Вскоре отец снова исчез на много дней, а вернувшись, выглядел еще более обеспокоенным. Я слышал его беспокойные шаги в кабинете до поздней ночи.

— Что с нами происходит? — спросил я мать, которая читала журнал мод.

— В политике, как я тебе говорила, нет ничего хорошего. Именно поэтому я хотела, чтобы ты стал артистом или кем-то еще, но только не политиком. Я сожалею, сынок, что тебе приходится видеть все это.

— Напротив, мама. Мне любопытно посмотреть, каким будет следующий шаг отца. Я не сомневаюсь, что он может решить все это.

— Возвращайся к своим занятиям. Это не для тебя.

— Нет, для меня, — возразил я. — Я все еще помню, как ты сказала, что однажды я стану лидером.

Мать только покачала головой и повернула ко мне свой гордый подбородок.

Моя жизнь была снова нарушена, когда Черная Собака после нескольких лет отсутствия возвратился в университетский городок. По слухам, после того как ему удалили поврежденный глаз и рана зажила, он сбежал из армейской больницы и стал бродить по прибрежным районам, обворовывая живых и грабя могилы. Все его рискованные предприятия заканчивались провалами, как бы убеждая, что ему не удастся покорить большой мир, и единственное место, где он мог найти убежище, — это приют, куда он попал в возрасте трех лет. Поэтому в один прекрасный день он сдался прибрежной полиции, которая провезла его через три провинции, чтобы вернуть негодяя туда, откуда он сбежал.

Черная Собака больше уже не расхаживал с важным видом, хотя носил все ту же кожаную куртку. Значительным дополнением к его мятежному гардеробу была черная повязка на правом глазу. Жизнь за пределами школы, должно быть, была для него раем, поскольку он выглядел сияющим и более сильным, чем когда-либо. Из-за запутанной системы школы Черная Собака вернулся в ту же комнату, где жил прежде. Мы ничего не сказали друг другу. Не обменялись ни взглядами, ни рукопожатием. Хотя атмосфера была спокойной, как утреннее море, я знал, что меня ожидают неприятности. Я видел, как два хромых друга Черной Собаки стали бросать мрачные взгляды в мою сторону, с тех пор как вернулся их одноглазый босс.

Однажды Черная Собака пропустил комендантский час и не вернулся до полуночи. Я заснул с ножом под подушкой, чтобы вскочить сразу, как только скрипнет дверь и затрясется двухъярусная кровать.

Следующим утром за завтраком я увидел Суми в окружении ее подруг. Они шептались, собравшись вместе, и казались напряженными, как стая испуганных цыплят. Суми подбежала ко мне, увлекла меня в тихий угол и сильно сжала мою руку.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Нет, с возвращением Черной Собаки для девочек снова начинаются неприятности.

— Что случилось?

— Собака и его друзья пришли в наше общежитие прошлой ночью и забрали одну из девочек в сад, где изнасиловали ее.

— Что? И там не было охранников?

— Они не намного лучше. В прошлом году двух девочек, которые забеременели, отправили на аборты. Их изнасиловали охранники.

— Это ужасно! — Я почувствовал, как кровь прилила к голове. — Какая девочка? Как ее имя? Она одна из твоих подруг?

— Это Хулан. У нее было сильное кровотечение. Теперь она хочет умереть. Я ухаживала за ней всю ночь.

— Этот ублюдок! Если он посмеет еще раз коснуться одной из вас, я выбью ему левый глаз.

Суми начала плакать.

— Не плачь, Суми, пока я здесь, тебе не о чем беспокоиться.

Громкоговоритель затрещал, и ненавистный голос ректора раздался под потолком столовой:

— Только что прибыли два судна. В течение следующих нескольких дней отменены все занятия, пока не будет выгружен весь тунец. Мальчики и девочки, помните, за ваше обучение и питание нужно платить. Пришло время расплаты.

В толпе послышался громкий свист и грубые проклятия, которые прекращались только тогда, когда палки охранников опускались на головы студентов. У меня все равно не было никакого желания идти сегодня в школу. Меня переполняла ненависть к Черной Собаке. Ветер с моря и соленый воздух могли успокоить мои эмоции и помочь забыть о жестокости мира. В то утро я перевез рекордные пятьдесят тележек тунца из дока без всякого отдыха. В полдень моряк с большого судна «Старз» бросил мне конфету с палубы и сказал, что я хорошо поработал. У него была приятная улыбка и густая борода. Жуя конфету, я махнул ему в ответ рукой и поклонился в знак благодарности.

Я продолжал работать и во время обеда. К заходу солнца я перевез в общей сложности сто пятьдесят тележек. Когда я катил тележку с последней партией груза из дока, моряки сидели на палубе с пивом и курили. Они разразились аплодисментами и пронзительно засвистели, что заставило меня покраснеть. Когда я низко наклонил голову и покатил тележку прочь из дока, я услышал голос с палубы:

— Эй, парень, иди выпей с нами. Мы заберем тебя из этой адской бездны! — Моряки снова разразились смехом.

Последняя часть их приглашения остановила меня. Я обернулся и посмотрел на высокую палубу. Моряки замахали своими бутылками. Флаг на мачте колыхался от дуновения морского бриза, чайки кружили над кормой, пытаясь приземлиться, но их сдувало порывами ветра. В течение долгого времени я думал, что это самая опасная мысль, которую я избегал с момента получения письма от генерала Лона.

Я повернулся и заставил себя идти обратно к общежитию. Когда я вернулся в свою комнату, Черная Собака лежал, растянувшись на кровати, и курил. Повязка на глазу отсутствовала. Красная дыра глазной впадины напоминала яму, остающуюся в земле после того, как дерево вырвут с корнем.

— Как тебе нравится мой гнилой глаз, черномазый? — спросил Черная Собака.

— Я рад за тебя.

— Ха! Почему это?

— Потому что у тебя все еще есть другой.

— Что это значит? Ты разрушил мою жизнь, и теперь ты должен заплатить за это! — закричал Черная Собака и спрыгнул со своей кровати, плюя во все стороны.

Я полез под подушку, и мой взгляд упал на единственный глаз Собаки.

— Только подожди, — злобно посмотрел на меня Черная Собака. — Мы начнем с твоей девчонки, а потом займемся тобой.

— Если ты прикоснешься к Суми, я убью тебя. Клянусь. — Я вытащил тупой нож с неровным концом и помахал им, но Собака выбил его из моей руки.

Черная Собака был крупнее и выше меня. Он схватил меня за горло и стал сильно сжимать. Одной рукой я попытался схватить его за кадык и одновременно ударил его коленом в пах. Собака отлетел к двери, держась за свое достоинство, а затем выбежал из комнаты, сильно согнувшись, сквернословя и крича. Мое тело казалось мне мешком влажного песка после дня дополнительной работы. Я упал без сознания и вскоре заснул, все еще сжимая рукоятку ножа. В полночь я услышал стук в дверь. Это была Мэй-Ли, одна из подруг Суми.

— Шенто, пойдем! Случилось нечто ужасное!

Я спрыгнул из кровати.

— Что?

— Черная Собака и его друзья забрали Суми. Они сейчас там, под сосной…

Я выскочил из своей комнаты с ножом за поясом, велел Мэй-Ли возвращаться к себе и не поднимать шума. В лунном свете так быстро, как только мог, я помчался на консервный завод, разбил окно и схватил моток влажной веревки, которую накинул себе на шею. Затем как можно тише я побежал по мягкой траве, низко нагнув спину, пока не достиг края сада, где находилась древняя сосна. Она походила на старика с длинной бородой и под луной отбрасывала тень, похожую на шатер из хвои.

На четвереньках я прополз вдоль низкой стены, окружавшей сад, прислушиваясь к каждому звуку. Я видел, как во тьме танцуют три папиросных огонька, но не мог определить местонахождение Суми. Потом я услышал ее слабый крик. Это была Суми, моя дорогая Суми! Я чуть не подпрыгнул. У меня закипела кровь, запульсировало в висках, но я постарался привести мысли в порядок. У меня был только один шанс: напасть на банду Черной Собаки, когда они будут наиболее уязвимы. Я снова услышал слабый крик о помощи.

— Заткнись! — раздался один грубый голос.

— Я буду первым. Мой толстый член больше не может ждать ее симпатичную задницу. — Это был голос Черной Собаки.

— Да, давай отделаем ее, — сказал третий насильник. Судя по голосам, парни были немного выпивши.

— Вы — животные! — вопила Суми. Затем послышались удары — они били девушку! Я поднялся по короткой стене. Три фигуры стояли под низко висящей лапой сосны. Обнимая ствол руками и ногами, я поднялся наверх и бесшумно пополз по ветке. Хвоя шелестела от бриза и скрывала мои движения.

Я находился уже почти над насильниками, когда луна выглянула из-за туч. То, что я увидел, пронзило меня подобно ударам тысячи ножей. Два хромых парня крепко держали Суми, прижав ее лицом к низкой стене. Собака позади нее, двигаясь с бешеной скоростью, издавал животные крики от удовольствия. Его штаны были спущены до коленей.

Я весь дрожал, но лицо горело, а сердце бешено билось. Я сделал петлю из влажной веревки, затем прыгнул, как горный кот, и приземлился на голову Собаки. Мы оба свалились на землю. Я накинул петлю ему на голову и туго затянул. Быстрым движением я натянул другой конец веревки, который свисал над веткой, подняв Собаку высоко в воздух, и быстро обвязал веревку вокруг ствола. Собака висел, пиная воздух ногами и кипя от злости. Он отчаянно цеплялся за веревку, но дышать ему было нечем, и вскоре его язык выскользнул из полного пены рта.

Я погнался за двумя калеками, которые убежали всего на несколько шагов. Поймав одного из них, я вонзил свой нож ему в спину. Другой убежал немного дальше, но он также не мог тягаться со мной. Я поймал его и повернул к себе. Не говоря ни слова, я перерезал ему горло, прежде чем столкнуть со своего пути.

Медленно я поплелся назад, где у стены лежала Суми, и рухнул на траву рядом с ней.

— Я сдержал свое обещание, Суми, — сказал я тихим, но твердым голосом. — Я убил их. — Я произнес это, как будто совершал обряд.

Слабым дрожащим голосом она прошептала:

— Спасибо.

— Не благодари меня. Ты в порядке? — Я взял ее руку и сжал.

— Пожалуйста, оставь меня, — прошептала она хрипло. — Я теперь нечиста. Уходи куда-нибудь далеко.

— Я люблю тебя! Я все равно люблю тебя. — Я разразился болезненными рыданиями, оплакивая бесценную потерю ее невинности.

— Шенто, ты навсегда останешься моей первой любовью, но ты можешь взять назад свое обещание любви. Я прощу тебя. Ты свободен и найдешь другую любовь.

Я качал Суми на руках, как в колыбели, целуя ее холодные дрожащие губы.

— Ты нужна мне, — сказал я напряженным голосом.

— Я чувствую себя такой грязной. — Слезы текли градом по ее лицу. — Очисти меня, пожалуйста. Если ты возьмешь меня, я клянусь матери-луне, что стану твоей женой.

Суми сняла свою разорванную блузу, помогла мне расстегнуть штаны и нерешительно прикоснулась к моему мужскому достоинству. Даже при этом оно стало наливаться в ее руках. Она осторожно приняла меня. Мы слились в единое целое, наши глаза были закрыты, а руки искали друг друга. Я дрожал от ее прикосновений, млея от удовольствия и любви. В свете луны мы двигались в медленном ритме и гармонии, пока я не ускорил движения и не рухнул в объятия Суми. Наши тела переплелись, и мы заснули.

Жизнь могла остановиться, но это ничего не значило. Я понятия не имел, сколько времени прошло. Суми проснулась первой. Она услышала шаги, доносившиеся с футбольного поля.

— Шенто, Шенто, — настойчиво зашептала она, тряся меня за плечо. — Идут охранники. Ты должен бежать и скрыться где-нибудь.

Я протер глаза и сел. Отдаленный шум торопливых шагов приближался с каждой секундой.

— Уходи! — плакала Суми.

— Уходить, но куда?

— Куда-нибудь подальше.

— Я не могу оставить тебя, Суми!

— Ты должен! Ради меня! Ради нас! — Она крепко обняла меня. — Если я не увижу, что твое тело плавает в море, то буду всегда думать, что ты жив, и ждать твоего возвращения.

— Когда-нибудь я приеду за тобой.

Суми поцеловала меня в последний раз и быстро оттолкнула.

— Иди. Я отвлеку их. — Накидывая на себя свою изорванную одежду, Суми, прихрамывая, побрела к другому концу сада, где стала размахивать руками и кричать. Охранники с факелами и собаками поспешили к ней. Она кричала все громче, бессвязно рассказывая, что с ней случилось. Когда они наконец поняли, Суми упала им на руки, и ее пришлось нести туда, где валялись трупы. Охранники увидели тело Черной Собаки, висящее на сосне, затем обнаружили тела его близких друзей и лежащий рядом с ними окровавленный нож. Один из охранников сразу понял, кому он принадлежит. Они пронзительно засвистели. Зажглись прожектора.

— Где убийца? Где Шенто? — орали они.

Суми сказала охранникам, что я ушел в свою комнату. Они пошли, обыскали мою комнату, но вернулись ни с чем. К тому времени, когда охранники начали облаву и все студенты проснулись, я прополз через темное открытое поле и достиг высокой стены, окружавшей школу на краю глубокого моря. Я слишком хорошо знал, что море — самый верный путь к смерти, но у меня не было выбора. А убежать по узкому перешейку, ведущему к материку, было еще менее вероятным, тем более что я знал: охранники с собаками станут преследовать меня. Лишь совершив невероятное, я мог обрести шанс выжить.

Я начал взбираться на высокую стену, которая была сложена из шероховатых грубых камней из местного карьера. Мои хорошо развитые от ежедневного тяжелого труда мускулы позволили мне подтянуться вверх. Я чуть было не упал, когда совсем рядом услышал пронзительный свист. Если бы охранники обнаружили меня на стене, то пули превратили бы меня в кровавое месиво. В нервном напряжении я преодолел последние три метра с удвоенной скоростью, после чего заметил, что мои пальцы исколоты колючей проволокой, которой была отпутана стена вверху. Я высосал кровь из кровоточащих пальцев и, согнувшись, стоял на стене, пытаясь определить, где находятся суда с тунцом. Мое сердце подпрыгнуло, когда я увидел свет на судне «Старз». Морской бриз освежил мое разгоряченное лицо.

Как раз когда я собирался нырнуть, на стене вспыхнули огни. У меня было мало времени для раздумий. Низко наклонив голову, я нырнул в темное море, простирающееся прямо под стеной. Соприкосновение с водой было болезненным, поскольку раньше мне не приходилось нырять с такой высоты. Я погрузился в бесконечные черные воды. Вода была довольно холодной. Вынырнув, я еще раз попытался сориентироваться, где находится судно. Я плыл, гребя одной рукой и держа во рту истекающие кровью пальцы. Несколько раз меня кусали за ноги какие-то непонятные существа. Я яростно барахтался, чтобы отбиться от них, и вспоминал, как ректор говорил нам о существовании хищных рыб, питающихся человечиной и млекопитающими.

Задыхаясь, я достиг тени судна и плавал в воде, обдумывая, как можно забраться на него. Это казалось невозможным. Палуба судна была от меня довольно высоко, и не было никакого видимого способа вскарабкаться на нее. Я плавал вокруг, пока не увидел маленькую спасательную шлюпку, прикрепленную к судну толстой веревкой. Я посмотрел наверх и прислушался, стараясь уловить какие-либо звуки с палубы. Но все было тихо. Я ухватился за край шлюпки и взобрался на нее. Затем взялся за веревку. Она показалась мне достаточно прочной, чтобы преодолеть оставшиеся метры до палубы. Хотя мои мышцы болели после подъема на стену, а пальцы были изранены, я начал подниматься медленно, но уверенно и лишь однажды на полпути остановился передохнуть. Я не стал сразу же подниматься наверх. Там могли быть охранники или бодрствующие моряки. Пару секунд перед тем, как подняться до палубы на уровне глаз, я повисел на веревке. Когда я уже хотел было поднять одну ногу, я услышал чьи-то шаги. Я быстро вернулся в исходное положение. Моряк с винтовкой в руках, мурлыча что-то себе под нос, шел вдоль палубы. Когда он свернул за угол, я бесшумно запрыгнул и исчез в открытом трюме.

Декабрьские ветры из монгольских степей покрыли Пекин песчаным одеялом, сделав город унылым. Еда казалась безвкусной, а фортепьяно — всего лишь грустным занятием. Я тосковал по дедушке Ксиа. Моя жизнь была пуста без грубоватого юмора этого человека и его громкого смеха. Мне никогда не нравилось, что от него часто пахло чесноком, но даже по этому запаху я скучал теперь.

Я смотрел его старые фотографии и увидел ту, что нравилась дедушке больше других: на ней я преследую его с детской винтовкой в руках, в то время как он поднял руки в знак капитуляции. Я улыбнулся, но глаза наполнились слезами. Только внук, которого он так любил, мог заставить сдаться этого гордого человека. Этот человек, который неоднократно побывал в плену за годы службы в армии, предпочел бы умереть, лишь бы не сдаваться. Неудивительно, что он уже к тридцати годам лишился большинства зубов. Он всегда шутил по поводу того, что ни разу не потерял свой язык. Я имел обыкновение спрашивать его почему, и мудрый старик отвечал, что язык мягок, в то время как зубы — твердые, и иногда полезно быть немного мягким, немного более гибким, чем все время усиленно атаковать.

Я чувствовал ностальгию по всему, что имело отношение к дедушке Ксиа. Я вспомнил один государственный праздник на площади Тяньаньмэнь, когда он осматривал свои войска. Дедушка гордо поднес меня к трибуне, и мы встали рядом с самим председателем Мао, чье пузо было похоже на небольшую гору. Я хорошо запомнил этот день — море зелени, десятки тысяч людей, кричащих: «Да здравствует председатель Мао!» Я поинтересовался, почему никто не кричит: «Да здравствует генерал Ксиа!» И быстро умолк, когда дедушка шепотом предупредил меня, чтобы я никогда больше никому не задавал этот вопрос. Мао был избранным, сказал дедушка, в то время как он — просто служивым человеком, солдатом, работающим на благо людей и страны. Уже тогда я знал, что это неправда. Но ничего не сказал.

Повинуясь порыву, я попросил, чтобы водитель отвез меня к южной оконечности площади Тяньаньмэнь. Декабрь в Пекине был холодным и ветреным, особенно если стоять на открытой местности, где находилась древняя площадь. Но это было именно то, чего я хотел. Я шел пешком, пока не достиг северного входа в Запретный город, и неторопливо считал шаги, когда увидел толпу человек из ста. Все как один они были одеты в тяжелые, подбитые хлопком пальто и стояли на расстоянии нескольких шагов от городской стены. Они внимательно слушали кого-то и, казалось, не заботились о понижающейся температуре и завывающем северном ветре.

Меня одолело любопытство, я согрел дыханием свои руки и пошел по направлению к толпе. Вытянув шею, я увидел очень симпатичную стройную девушку с развевающимися длинными волосами. На ней были голубые джинсы и красная водолазка, облегающая тело. Девушка энергично жестикулировала своими изящными руками, чтобы сделать свою речь более выразительной. У нее был небольшой, почти неуловимый южный акцент.

— Демократия — это воздух, которым вы дышите. Все люди равны от рождения… — Ветер унес окончание ее предложения. — …Нам нужна конституция, а не диктаторы, которые говорят нам, что делать, а чего не делать…

Когда я подошел ближе, я был потрясен: оказывается, эта девушка — моя преподавательница английского языка мисс Йю. По обрывкам фраз я понял, что она говорила о демократии в Америке, что Китай должен следовать этому примеру, а люди должны обрести свободу слова. В конце она прикрепила текст своей речи на стену рядом с другими плакатами под вывеской «Стена Демократии» и умчалась на мотоцикле с молодым человеком, прежде чем я успел окликнуть ее. Я понял, почему они так поспешно скрылись, — приближались полицейские.

Я подбежал и просмотрел речь. Мисс Йю написала свое имя по-английски как «девственница» с китайским переводом этого слова.

Еще более многочисленная толпа собралась, чтобы прочитать ее послание. Некоторые даже достали ручки и карандаши и вытянули головы, чтобы переписать ее речь слово в слово. Я спросил молодую женщину:

— Зачем вы это делаете?

— Мой отец не может заснуть без того, чтобы не прочитать очередную главу. Девственница — хороший автор.

Мое сердце растопили таким излиянием симпатии к той, кого я так хорошо знал.

— Я знаком с ней лично.

— Вы знаете Девственницу?

— Да.

— Никто не знает ее. Она таинственно приходит и уходит. Мы даже не знаем, чем она зарабатывает на жизнь.

Как раз когда я собирался попытаться убедить женщину, что знаю Девственницу, полицейские начали разгонять толпу своими дубинками.

— Идите домой! Не собирайтесь в общественных местах без разрешения! — кричал полицейский.

— Почему нет? — спросил кто-то.

— Это приказ! Кто это спросил? Как вас зовут? — требовательно спросил представитель закона. Он содрал все бумаги со стены, порвал их на части и сказал с улыбкой: — Теперь идите домой. Копировать больше нечего.

Я ушел, но образ Девственницы надолго остался у меня в памяти. На следующий день во время наших уроков я увидел мисс Йю в совершенно ином свете. Я загадочно улыбнулся, написал слово «девственница» на кусочке бумаги и спросил ее:

— Каково значение этого слова?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я видел его на стене.

— Ты видел?

— Да, и мне понравилась ваша речь.

Мисс Йю улыбнулась и понизила голос:

— Есть причина, по которой я пишу под псевдонимом, ты понимаешь?

— Со мной вы в безопасности.

— Я знаю.

— Но при одном условии.

— Каком?

— Вы будете брать меня на митинги. Я хочу узнать о демократии.

— Ты сын самого консервативного военного руководителя Китая?

Я кивнул.

Она улыбнулась и обняла меня. Той ночью я мечтал о мисс Йю в слишком неожиданной манере, чтобы когда-либо обсуждать это с ней или кем-либо еще.

Хотя мать полагала, что мисс Йю обладает смертельным недостатком: молодостью и привлекательностью, тем не менее она считала девушку безопасной. Подкупало еще и то, что мисс Йю добровольно оставила комфорт Гонконга. Водитель, привозивший учительницу утром в школу и отвозивший ее домой во второй половине дня, знал лишь несколько кирпичиков, составлявших ее жизнь в Пекине. Этого было недостаточно, чтобы возбудить подозрение матери, которая к настоящему времени была весьма довольна успехами своего сына. Так, в канун китайского Нового года, когда мисс Йю прислала мне приглашение на костюмированную вечеринку, меня с готовностью отпустили. Я решил одеться ковбоем, образ которого моя учительница нарисовала для меня на одном из уроков, посвященных Дикому Западу. Я надел потертые джинсы, черную шляпу «стетсон» и жилет из тигровой кожи, который один из товарищей отца сделал из белого кота, убитого в горах Южного Китая. Мать привязала красный квадрат к моему галстуку, а отец дал кобуру от своего пистолета, чтобы я пристегнул ее на талии.

Мисс Йю заехала за мной на такси. На ней было короткое красное платье и туфли на высоких каблуках. Вместо бретелек она повязала подходящий по цвету шелковый платок. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Привет, ковбой! Ты очень красив! — воскликнула она.

— Вы выглядите очень… женщиной.

Она засмеялась:

— Ты хотел сказать — сексуальной?

— Да… Но кого вы изображаете?

— Саму себя.

— Но вы же сказали, что это — костюмированная вечеринка, где нужно походить на кого-то еще.

— Правильно. Но видишь ли, женщины на Западе имеют прерогативу быть капризными и легко менять свое мнение, а мужчины должны следовать правилам.

Сегодня вечером было в ней что-то милое и ребяческое. Она была откровенна и много смеялась.

— Тан, — сказала она, когда такси набрало скорость, — я уверена, что тебе понравится сегодняшняя вечеринка. Я хочу, чтобы ты познакомился с некоторыми интересными людьми.

— Жду с нетерпением.

Такси промчалось по переполненным улицам Пекина, который выглядел праздничным, несмотря на завывающий ветер. Красочные бумажные фонарики украшали дверные проемы, а в холодном ночном воздухе постоянно взрывались петарды. Легкий снег, припорошивший землю, быстро исчезал под ногами шумных детей, гоняющихся друг за другом по узким улицам. Мы ехали по ухабистой грязной дороге, через поля пробираясь к отдаленной деревне. Вскоре из ниоткуда появился сельский дом. В его окнах мерцали два мигающих огонька. Рядом с дверью стоял старик и курил трубку.

Мы шли, взявшись за руки, через грязный двор. Ладонь мисс Йю была теплой и мягкой.

Старик поклонился моей спутнице и открыл нам дверь. Внутри был другой мир — мерцали нежные огни, звучала мягкая западная музыка. Вдоль дальней стены стояла типичная для Северного Китая кровать, называемая «канг», построенная из кирпичной глины, с печью, разожженной под ней. Около двадцати человек без обуви сидели на этой просторной теплой «канг». Атмосфера была уютной и таинственной. У изголовья кровати стоял низкий стол, заставленный продуктами и спиртными напитками. Все встали, чтобы поприветствовать нас.

— Прошу вас познакомиться с Таном. — Мисс Йю стала по очереди представлять людей: — Это — профессор Ко, он преподает право в Пекинском университете, одет как Линкольн. Это — наш известный певец Лу, автор Лин, и… — Она продолжала называть всех присутствующих в комнате. Закончив, мисс Йю сказала: — Тан — одаренный молодой человек, и в ближайшем будущем мы будем часто видеть его. Давайте теперь начнем наше заседание.

Когда мы сели, я быстро спросил ее:

— Почему вы не сказали мне, что это политическое собрание, а не вечеринка?

— Это была полуложь, чтобы успокоить твою мать. Ты против?

— Нисколько.

На этом собрании говорилось о создании новой демократической партии и написании декларации о ее намерениях. Люди горячо обсуждали, какие конкретные действия нужно предпринять, какой журнал и информационный бюллетень издавать и как создавать филиалы в других городах. Мисс Йю единодушно избрали председателем и главным редактором журнала, о названии которого толпа неистово спорила. Когда подняли вопрос о бюджете, наступила тишина. Но тем не менее все понимали, что несут за это ответственность. Когда я смотрел на раскрасневшиеся, взволнованные лица людей, я не мог не думать о том, что будущий Китай, возможно, рождается прямо на моих глазах. И все же я ощущал дискомфорт от того, что эта компания свободномыслящих идеалистов могла уничтожить ту основу, на которой была построена моя семья. Я быстро отогнал неподходящие мысли и позволил себе восхититься пылкой мисс Йю с оттенком легкого собственничества.

— А теперь мы будем веселиться, — сказала она, стаскивая меня с канга.

Мы танцевали, пили и болтали. Мисс Йю была ослепительна. Она танцевала с профессором Ко, обнимая его за талию, когда они медленно двигались по кругу. Я почувствовал острый укол ревности. Неужели профессор был ее возлюбленным и ради него она оделась так сексуально? Они смотрелись как Красавица и Чудовище из сказки, но, взглянув на лицо мисс Йю, я понял, что она влюблена в этого человека.

Когда в полночь мы возвращались домой, Ко ехал вместе с нами в такси. Подъехав к моему дому, мисс Йю поцеловала меня в щеку. Я вышел из машины, а они уехали. Я осторожно дотронулся до того места, где ее губы коснулись моей кожи, и с завистью смотрел на их слившиеся силуэты на задних сиденьях такси. Я чувствовал себя счастливым и несчастным одновременно. Чувство потери сопровождало меня, когда я засыпал той ночью.

Трюм был влажным и скользким, здесь все еще сильно пахло свежим тунцом, который недавно выгрузили. Я прыгнул и быстро перебежал в угол, скрытый в тени. Не успев устроиться, я обнаружил, что являюсь не единственным живым существом в трюме, который был размером около десяти квадратных метров. Полдюжины огромных корабельных крыс со сверкающими красными глазками и острыми усами приняли меня за последние остатки тунца и стали яростно кусать мои влажные ноги, руки, ягодицы и бедра. Капли крови на моих руках еще больше раззадоривали их. Одна крыса даже взобралась мне на плечо и стала с опасным любопытством пристально смотреть мне в глаза.

Крысы не пугали меня. Напротив, я решил подружиться с ними. Я вытянул руку и позволил грызуну, забравшемуся на плечо, прогуляться по ней к кончикам пальцев и обратно. Когда маленький приятель повторил короткую прогулку по моей руке, я схватил крысу и бросил ее о стену, результатом чего был грустный громкий писк, перед тем как она, мертвая, упала на пол. Почувствовав в темноте действие более весомой силы, все крысы направились к отверстию в основании трюма и ушли.

В наступившей тишине мне слышался плеск волн и редкий лай собак-ищеек вдалеке. Я решил, что они все еще ищут меня. Мне было интересно, явятся ли охранники на судно, чтобы узнать, не скрываюсь ли я здесь. Если они найдут меня в этом крошечном трюме, потребуется только две пули, и я буду так же мертв, как крыса, лежащая на полу.

Я молился Будде, просил его разрешить мне пережить эту ночь, а на рассвете доставить в какой-нибудь порт, независимо от того, каким бы трудным и долгим ни было путешествие. Сложив молитвенно руки, я осторожно прислонился к пахнущей рыбой скользкой стене грузового трюма. Меня охватил страх и одиночество.

Прошло время, и морской бриз усилился, раскачивая судно, как колыбель на мягких волнах. Мачта скрипела, как ветряная мельница. Эти звуки успокаивали меня, мои веки все тяжелели и тяжелели. Чтобы не уснуть, я щипал себя за бедра, щекотал ноздри прядью волос, а под конец вымазал лицо вязким склизким веществом, скопившимся на деревянном полу. Вещество было настолько едким, что могло убить собаку. Но я смог не закрывать глаза лишь в течение еще нескольких минут, перед тем как погрузиться в пучину страха и паники.

Когда наступило утро, я проснулся от оглушительного шума, проникающего вниз с палубы. Я прищурился и увидел, как из ковша подъемного крана на дно моего укрытия высыпают песчаный гравий. Пыль, которая кружилась в ярких солнечных лучах, почти задушила меня. Я стянул с себя рубашку и накрыл ею голову, стремительно уползая в более безопасный угол. Сквозь прорези для пуговиц на рубашке я с растущей тревогой наблюдал, с какой скоростью гравий заполняет пространство в трюме. Очень скоро помещение будет заполнено до края и я предстану пред моряками и буду пойман или навсегда похоронен под острыми кусками камней.

На мгновение засыпка гравия прекратилась, я услышал нечто похожее на краткие инструкции, даваемые оператору подъемного крана. Когда процесс возобновился, я пытался уворачиваться, чтобы не быть похороненным под грудами гравия. В промежуток времени между заполнением трюма оператор подъемного крана упомянул название военно-морской базы на островах Джиушан, но я так и не понял, в какой связи.

Из географии, одного из моих любимых предметов, я хорошо знал, что Джиушан — это группа островов, разбросанных подобно горстке жемчуга в Южно-Китайском море, образовывающих идеальную границу для прибрежной области Китая. Они были гордостью Китая, Тихоокеанского флота, возвышаясь над Тайваньским проливом, Филиппинскими островами, Японией, Южной Кореей и Гонконгом.

«Там, должно быть, пункт их назначения!» — догадался я. Это имело большой смысл, поскольку в районе Джиушан располагались лучшие рыбацкие акватории всего Тихоокеанского побережья Азии. С островов отправляли тунец, а обратно привозили строительные материалы. Это был идеальный бартер в весьма неэффективной экономике, регулируемой государством. Я не мог скрыть своего волнения. Я мечтал, что мог бы поступить там на флот и водить суда. Опасность, в которой я находился, временно затмила эта новая перспектива, и мое желание выжить удвоилось.

Когда был засыпан последний ковш гравия и трюм задраили, я подумал, что скоро умру: пространства, оставшегося в трюме, было достаточно только для того, чтобы лежать растянувшись. В крышке трюма не было никакого отверстия, и свет сюда не проникал. Сначала я попробовал дышать неглубоко, а когда ощутил проникающий откуда-то воздух, я сделал более глубокий вдох. Я мог чувствовать запах моря. Я мог жить! Я мог дышать!

Спокойно лежа, я терпеливо ожидал, когда судно тронется в путь. Спустя нескольких часов судно зашевелилось, начало дрожать и наконец медленно двинулось, равномерно преодолевая бьющиеся о борт волны. Я лежал на спине, острые кусочки гравия впивались мне в кожу, но я не чувствовал боли или какого-то неудобства. Напротив, мое сердце было наполнено благодарностью Будде. Горячие слезы струились по моим щекам. Сиротская школа осталась теперь позади, так же как и моя возлюбленная Суми.

Я никогда не чувствовал ее любви более близко и отчетливо, чем теперь, и пообещал себе, что когда-нибудь вернусь и заберу ее, как благородный герой из книг. Конечно, если я останусь в живых и стану кем-нибудь, в чем я почти не сомневался, даже при таких обстоятельствах.

Я засыпал и снова просыпался. Морской ветер крепчал, судно столкнулось с сильной грозой. Дождь стучал по крышке трюма подобно камням, падающим на пустую консервную банку. Несколько капель дождя просочились сквозь швы крышки и намочили мою рубашку на плечах. Я собрал влагу и пососал рубашку. Судно подбрасывало на высоких волнах, а меня кидало взад и вперед, вызывая приступ рвоты. Когда шторм закончился и ветер стих, судно, как и раньше, тихо покачивалось в спокойном море.

Что касается голода и жажды, мне пришлось следовать старой аксиоме ограничения и терпения, которую мне преподали мои родители, когда я был маленьким мальчиком: «Когда тебе будет голодно, нарисуй пирог в своем воображении и притворись, что наслаждаешься им. Когда будешь измучен жаждой, вообрази, что идешь по зеленому полю, на котором зреют сочные ягоды». Но такие мысли только усилили голод, заставив желудок урчать понапрасну.

Прошло много дней и ночей, прежде чем я почувствовал, что судно пришвартовалось. Я слышал голоса моряков. Вскоре они открыли крышку трюма. Челюсть старого моряка просто отвисла, когда он увидел меня зажатым в углу под покровом гравия. Размахивая руками, старик позвал свою команду, которая быстро примчалась и вытащила меня из трюма. Капитан приказал матросу вымыть меня, но я попытался сбежать. Моряки окружили меня и усадили на палубе. Молодой матрос бросил ведро в море, поднял его доверху наполненным водой и вылил на меня, что повлекло за собой череду грубых насмешек и свист матросов. С меня стекала вода, а я восхищенно дрожал от ее освежающего воздействия.

— Эй, а ты случайно не тот парень из исправительного заведения? — воскликнул капитан.

— Это же убийца, он сбежал на нашем судне! — прокричал другой.

— Давайте передадим его полиции.

Я умолял моряков помочь мне, но вместо этого они препроводили меня с судна к старому трехэтажному кирпичному зданию, охраняемому двумя морскими офицерами. Моряки передали меня высокому офицеру, который провел меня к маленькой камере, на двери которой было написано «ВРЕМЕННОЕ ЗАДЕРЖАНИЕ». Мне выдали тюремную одежду, затем отвели в комнату для слушания дел, где сидел старый морской офицер. На его столе стояла табличка с надписью «судья».

— Каков состав преступления? — спросил офицера толстый судья.

— Побег из исправительного заведения в Фуцзяни после убийства трех одноклассников.

— Большое достижение для такого нежного возраста, — сказал судья, искоса глядя на меня. — Что вы на это скажете, молодой человек?

— Невиновен, — ответил я твердо. — Они насиловали невинную девочку, судья!

— Конечно, насиловали. — Мужчина с раздражением махнул рукой, как будто это была ложь, которую он слышал уже слишком много раз. Он покачал головой и небрежно приказал: — У тебя нет ничего, чего не мог бы вылечить тяжелый труд. Пересмотр дела через три месяца. До этого времени исковое заявление отклоняется. — Он стукнул своим молотком, и суд закончился.

Я должен был получить пулю в голову в день, когда добрался до Джиушана. С точки зрения упрощенного правосудия коммунистического режима, я был виновен. Мой побег даже удваивал наказание. Но в этой местности управление заменяло собой китайский уголовный кодекс. А это означало, что неопределенная отсрочка может быть применена даже для преступников, осужденных на смертную казнь. Это была вынужденная мера из-за острой нехватки рабочей силы. На Джиушане строился глубоководный военный порт, железные дороги и шоссе. Заключенные были идеальной рабочей силой, так зачем же убивать их?

Ранним солнечным утром после завтрака, состоящего из куска черствого хлеба, я залез в грузовик с другими рабочими. Водитель хлопнул меня по плечу и сказал:

— Тебе это не понравится, молодой человек.

Он оказался прав. Я был одним из многих тысяч, копающих землю и носящих ее в бамбуковых корзинах за мили, чтобы высыпать на влажную грязь рядом с морем, подготавливая основу для порта. Время тянулось долго, а работа была каторжной. Солнце пекло немилосердно, а воздух был влажным. Вдоль дорог, где ходили рабочие, стояли с кнутами сердитые и грубые охранники, готовые ударить в любое время, если обнаружат, что кто-то отстает. Рабочих было много, но они казались крошечными по сравнению с масштабами проекта, подобно деятельным муравьям, снующим туда-сюда и переносящим пищу в ожидании дождя.

В первую неделю я обгорел и стал похож на вареного краба. Во вторую неделю моя кожа облезла подобно змеиной шкуре. К третьей неделе я щеголял загаром и походил на блестящего морского угря, особенно когда пот покрывал меня с головы до ног. Мне исполнилось всего семнадцать, но я был высокий, с широкими плечами и узкой талией, как и мой отец. Мне побрили голову, как и другим заключенным, но мои властные черты стали выделяться еще заметнее. Но больше всего на других производила впечатление моя работа. Когда другие шли, я бежал; когда они бежали, я летел. Я был первым по количеству вывезенного грунта на влажную землю. Наблюдая за медленным передвижением утомленных рабочих, безрезультатно снующих взад и вперед, я рискнул предложить главе охраны выстроить всех рабочих в линию и передавать ведро друг другу «по цепочке»: в этом случае работа пойдет намного быстрее, а лентяи не останутся незамеченными, так как сразу нарушится процесс. На следующий день людей выстроили в десять линий, простирающихся от холма к морю. Аналогичный объем работы стал выполняться в три раза быстрее. Я подбадривал людей песнями горнорабочих, когда передавал им чашки чаю по цепочке. Мой энтузиазм подействовал даже на охранников, которые обычно били нас. Они пели вместе с нами, и некоторые даже предлагали мне сигареты во время перерыва.

Другое судебное заседание по моему делу состоялось девятью месяцами позже. Государственный обвинитель без всякого выражения прочитал состав преступления: «Три убийства и попытка бегства от правосудия».

Тот же самый судья зевал во время обвинения. Затем, дразня воскоподобного государственного прокурора, он хвалил мою усердную работу. Я был счастлив, что мое трудолюбие было замечено, но разочарован, когда судья объявил, что дело будет пересмотрено еще через три месяца. Мол, за это время он свяжется с исправительным учреждением для получения дополнительной информации, чтобы проверить мое преступление.

Когда до третьего пересмотра судебного дела оставалось всего несколько недель, я начал беспокоиться. Мне предстоял самый большой суд в моей жизни. Я твердо верил, что правильно сделал, убив тех насильников. Я полагал, что у меня был чрезвычайный случай, и если бы я мог убедительно представить его толстому судье, то, возможно — хотя и не обязательно — судья выслушает причину и, взвесив доказательства, решит дело в мою пользу.

Используя свое обаяние, я попросил охранника своей камеры взять в библиотеке все книги, какие он только сможет, по уголовному кодексу Китая и все, что когда-либо было написано по уголовному праву. То, что принес охранник, оказалось весьма скудным. Одна книга по уголовному кодексу была неправдоподобно тонкой и выглядела так, будто ее жевали крысы и в ней жили термиты. Но то, что я прочитал в ней, оказалось даже более тревожным. В предисловии говорилось, что преступник, когда-либо арестованный по подозрению или косвенным уликам, обязан сам доказать свою невиновность. Он считается виновным, пока не будет доказано обратное. Самозащита является лишь слабой тактикой, которую не любят судьи. Помимо права судьи выносить заключительный приговор, он также обладает правом проводить расследование, чтобы собрать улики и выстроить дело по своему усмотрению. Судьи были богами в этом случае. Жить мне или умереть, зависело от прихоти этого толстого хама — от этой мысли я задрожал.

Я пролистал процедурные вопросы и быстро обратился к части «Смертельные казни». Я не удивился, обнаружив, что, если я обвинен в трех убийствах, мой приговор — немедленный расстрел. К тому же я должен был возместить стоимость пуль. Еще, к моему огромному облегчению, я обнаружил, что насильник также карался смертной казнью. Во мне зародилась надежда. Я действительно убил этих трех ублюдков, чтобы спасти жертву насилия. Меня должны были похвалить, так как я сэкономил стране не только пули, которые могут быть использованы для ее врагов, но также и избавил от утомительных судебных слушаний. Я был уверен, что судья выслушает мою просьбу и отпустит меня, если у него будет свидетельство от Суми, жертвы насилия. Но как я могу получить его?

В тусклом свете луны я достал огрызок карандаша, который украл у дремлющего охранника, и накарябал на грубой туалетной бумаге письмо девушке, по которой тосковал днем и ночью.

Каждый месяц мисс Йю передавала мне в школе конверт. В нем находился самый последний выпуск журнала «Ранняя весна», журнал ее группы. Я тайно читал его у себя в спальне. Стиль письма мисс Йю был поэтичным и волнующим. В одном выпуске она выступила с идеей организовать типографию, чтобы издавать сборники эссе и даже художественные книги, чтобы привлечь внимание людей к их организации. Несколькими месяцами позже вышел первый роман. Автор был не кто иной, как Девственница, девушка, борющаяся против ограничений прав женщин в обществе. Я с жадностью прочитал роман за ночь и плакал, сочувствуя героине. Вскоре его распространили в огромных количествах посредством ручного копирования.

Однажды мисс Йю появилась в классе с темными кругами под глазами. Видно было, что накануне она плакала.

— В чем дело? — тихо спросил я после урока.

— Разве ты не читал? — прошептала она, после того как последние студенты вышли из классной комнаты. — Полиция разрушила «Стену Демократии», и профессора Ко больше нет.

— Что с ним случилось?

— Его тайно убили. — В ее голосе прозвучал тихий гнев. — Разве правительство могло найти лучший способ разрушить нашу организацию?

— Мне очень жаль.

— Это не твоя вина, — сказала она.

Я опустил глаза:

— Я чувствую, что и моя тоже.

На следующий день мы сидели в классной комнате без нашего преподавателя по английскому языку. Мы долго ждали, а затем пришел ректор и сообщил, что мисс Йю арестована и вряд ли снова приступит к исполнению своих обязанностей. Ошеломленный, я сразу же ушел из классной комнаты и попросил своего водителя отвезти меня прямо к моему отцу, в армейский штаб, который находился в нескольких кварталах от школы. Вооруженные охранники помахали мне рукой в знак приветствия, не задавая никаких вопросов. Номерной знак на автомобиле говорил сам за себя — номер пять. У генсека Хэн Ту был номер один. Я вызвал отца с заседания.

— Сын, неужели это настолько срочно, что не может подождать? — резко спросил отец.

— Мне немедленно нужна от тебя специальная директива, чтобы спасти мисс Йю.

— Сын, боюсь, что это не так просто.

— Ты же знаешь, отец. Она просто козел отпущения. А кроме того, она — гражданка Гонконга, ее права защищены международным правом. Вы не должны ничего с ней делать.

— Мне нужно проверить это в Министерстве государственной безопасности. — Отец потянулся к телефону.

— Нет, отец, на это нет времени. Я прошу тебя оказать мне услугу. Освободи ее и отправь домой. Ты можешь запретить ей снова вернуться, но не наноси ей вреда. Она — мой преподаватель, мой друг и твой тоже, отец. Мы должны защитить ее.

— Позволь мне подумать об этом сегодня вечером.

— Сегодня вечером будет слишком поздно. Пожалуйста, скажи мне, где ее держат.

Отец глубоко вздохнул:

— Она находится на пути в Ксинджиан.

— Китайская Сибирь?

— Я ничего не могу сделать прямо сейчас. Это был приказ самого Хэн Ту.

— Но ведь он прислушивается к тебе, не так ли?

Отец выглядел обеспокоенным.

— Ты не понимаешь.

— Я очень разочарован в тебе, отец, — сказал я печально и ушел. Я попросил своего водителя отвезти меня в пекинское отделение полиции. Там я лично встретился с его начальником, но он также не мог освободить мисс Йю, сказав, что грузовик к настоящему времени уже был в Хубэе. Оставалось единственное, что можно было сделать.

Я помчался домой и вошел в кабинет отца. Там в ящике лежала личная нефритовая печать офицера армии высшего ранга. Воспользовавшись канцелярской бумагой отца, я аккуратно написал письмо, а затем скрепил его печатью. Я быстро осмотрел свою работу. Для неискушенного глаза письмо могло легко сойти за отцовское, потому что с юных лет я подражал его манере письма, плавному южному травяному стилю. Я отправился на поиски военного грузовика. Несколько часов спустя мой лимузин, наконец, догнал пыльную машину. Водитель развернул наш автомобиль перед грузовиком, вынуждая транспортное средство прижаться к обочине. Я выпрыгнул из машины, держа в руках официальный приказ от главнокомандующего. Сначала солдаты проигнорировали меня.

— Вы знаете, кто я? — кричал я. — И знаете, что держу в руке?

Это заинтересовало их. Они изучили документ, затем мое лицо.

— Если вы не передадите мне эту заключенную, мой отец, главнокомандующий, отдаст вас под трибунал!

Водитель прочитал бумагу. Узнав знакомую печать, он свернул документ, положил его в карман и неохотно выдал мне заключенную.

Мисс Йю выглядела серьезной и задумчивой. В ее глазах не было страха, хотя казалось, что она постарела. Я обнял ее, но она словно остолбенела. Я быстро втолкнул ее в лимузин и повез к вокзалу, откуда шли поезда в Гуанчжоу. Оттуда до Гонконга было рукой подать. Но на ближайшее время поезда не было. Наступила ночь. Теперь мисс Йю горько плакала. Она попросила, чтобы я отослал водителя. На заднем сиденье автомобиля она разделась, потом медленно сняла с меня желтый свитер и расстегнула молнию на штанах.

Сначала я был потрясен, а затем возбудился. Ее груди были полными и упругими, а кожа подобна шелку. Она положила свои соски мне в рот, и я с жадностью стал сосать их. Сердце пульсировало от сильного желания, и я чувствовал, что мой пах сейчас взорвется. Мисс Йю привлекла меня к себе. Я скользнул глубоко в нее, а потом она села верхом на меня, издавая такие стоны, как будто умирала. Мы оба закричали. Мисс Йю пристроила свою голову под моим подбородком и глубоко вздохнула. Я запустил пальцы в ее волосы и прижал к себе.

После того как мы восстановили дыхание, она зашевелилась и прошептала:

— Теперь ты — мужчина.

— Это нормально, если студент любит своего преподавателя?

— Ты больше не мой студент. — Она нежно поцеловала меня.

— Я так долго любил вас. — Я погладил ее груди. — Мне жаль, что вы должны уехать.

— Ну давай, любимый, заставь меня снова кричать. — Слова из ее сладкого рта вызывали головокружение. Я любил ее снова с еще большей страстью. Наш оргазм был так долог, что она чуть не опоздала на поезд. Быстро одевшись, мы подбежали к платформе, затем обнялись. Она поднялась в вагон, поезд отошел от станции и исчез в ночи.

У меня в висках пульсировало от сильной головной боли, а стенки желудка, казалось, слиплись вместе, настолько я был голоден. Должно быть, я проспал весьма продолжительное время. Кровать скрипнула, когда я повернулся. Мой затуманенный взор различил человека, сидящего на стуле напротив меня. Вокруг нас были высокие стены, выкрашенные в белый цвет, и совсем не было окон.

— Кто вы? — Я искоса посмотрел на человека и осторожно оглядел его военную форму.

— Это не важно. Разве вы не рады, что остались живы?

— Думаю, да. Кто вам дал приказ спасти меня?

— Я не знаю.

— Где мой медальон?

— Не знаю. Подпишите это, — приказал человек и протянул мне папку с единственным листом бумаги.

— Что это?

— Соглашение. Больше ничего не спрашивайте. Я объясню позже.

Я долго и решительно смотрел на таинственного человека, а затем, вытянув правую руку, подписал бумагу.

— Я все еще заключенный?

— С этого времени вы будете работать на нас.

— Какую работу я должен выполнять? — спросил я.

— Достойную, — ответил человек.

— А что, если я не захочу работать на вас?

— Вы должны нам вашу жизнь. У меня есть постоянно действующий приказ Верховного суда казнить вас в любое время и в любом месте. Также вы только что отдали свою жизнь в залог нашему делу и подписались под этим, поклявшись молчать относительно предстоящей работы.

— Какое утешение узнать это!

— Сарказм не приветствуется. — Он вытащил свое оружие из кобуры и положил его на стол рядом с собой.

— Почему бы вам просто не убить меня? — закричал я.

— Я мог бы. — Человек небрежно выпустил две пули в потолок. Выстрелы отдались громким эхом. — А теперь, юноша, давай поговорим о нашей работе. Только что у тебя началась новая жизнь. Мы скоро уедем.

— Куда я отправлюсь?

— На остров номер девять.

Девственница, Девственница. Как иронично, что мой первый акт любви случился именно с Девственницей. О, какое слово! Оно казалось настолько красивым, настолько простым. Но мое воспоминание о Девственнице лишь частично соответствовало определению. Девственница на заднем сиденье моего лимузина была прекрасна, поэтична и даже божественна. Но не невинна. Скорее этот акт любви живо напомнил мне некоторые возбуждающие сцены из литературного шедевра «Мечта о красном особняке» и набор эротики династии Чин. Возбуждение было тем, что я все чаще испытывал в эти дни. Все вокруг, казалось, возбуждало меня и приобретало более глубокое значение.

Лежа в кровати со все еще затуманенным сознанием, я услышал стук в дверь.

— Войдите.

В дверном проеме стоял отец в полном обмундировании, что было необычно для десяти часов вечера. Удивленный, я поднялся, чтобы поприветствовать его. Отца привела сюда какая-то причина, иначе он никогда бы не позволил себе зайти в мою комнату так поздно. Слегка наклонив голову, я сказал:

— Добрый вечер, отец.

Отец воздержался от приветствия и сурово спросил:

— Это ты сегодня подделал мою подпись на почтовой бумаге?

— Да, я, но на это была веская причина. — С ранних лет меня приучили к честности, и я обнаружил, что это являлось моим лучшим оружием, эффективным средством для натяжения эмоциональных нитей в тот момент, когда все аргументы рушились.

— Ни одна причина не может быть достаточно веской, если речь идет о подрыве моего авторитета, сын! — Отец повысил голос. — Ты понимаешь? Ты знаешь, что я — глава всех военных подразделений?

— Ты отказался помочь ей, а она невиновна! — возразил я.

— Ты все еще не понимаешь, что сделал неправильно, не так ли? Вот ордер на твой арест. Государственная полиция явилась, чтобы арестовать тебя.

— Что? — Должно быть, я ослышался.

— Собери вещи. Они ждут тебя внизу.

Тон отца был спокойным и уверенным. Он не шутил. Я не мог поверить только что услышанному.

— Арестовать меня, твоего сына?

Неподвижная тишина.

— Мама! — завопил я, сбегая вниз по лестнице. Она отчаянно рыдала. — Мама!

Она только беспомощно покачала головой.

Отец стоял, рассматривая декоративные перила огромной лестницы, затем сказал:

— Тан, это военный приказ. Никто не должен и не может остановить его. — Он поднялся в свой кабинет и закрыл дверь.

Когда я увидел двух солдат с оружием в руках, то понял, что это была правда. Мать крепко прижала меня к себе, как будто не собиралась никуда отпускать.

— Я с тобой, — сказала она. — Что ты сделал? Скажи матери, что это неправда. Ты ведь не мог так поступить?

— Мама, то, что я сделал, было нужно, чтобы спасти мисс Йю. Я не могу сесть в тюрьму.

— Ты не сядешь в тюрьму, сынок, пока я жива. Лон, выйди из своей комнаты и сделай что-нибудь! Ты — военный руководитель! Выпроводи этих низменных солдат из нашего дома. Уходите! — Она махнула рукой двум полицейским, как будто они были парой вторгшихся животных. — Вы знаете, кто я и кем был мой отец? — властно заявила она. — Когда он сражался за нашу страну, ваши отцы еще носили подгузники, вы низменные лакеи. Убирайтесь!

Оба офицера отступили на несколько шагов, держа руки на оружии, пожимая плечами и качая головами.

— Что он сделал? Ему только семнадцать. Уходите! — настаивала мать.

— У нас на руках ордер, — сказал один из них. — Мы должны арестовать его.

Отец медленно спустился вниз по лестнице, положил руки на пальцы матери и медленно ослабил ее хватку.

— Пусть они заберут его.

— Нет! На что ты годишься? Главнокомандующий! Разве ты не можешь просто отменить приказ? Неужели то, что он сделал, является настолько дурным и преступным? Вся наша семья боролась за страну, и нас нельзя наказывать за небольшую ошибку, совершенную несовершеннолетним.

— Позволь ему идти. Этот приказ поступил свыше, — отрезал отец.

— Будь они прокляты! Будь ты проклят! Кто отдал приказ об аресте? Кто?

— Председатель ЦК.

— Хэн Ту, этот маленький гоблин?

— Ш-ш-ш. Не в присутствии этих людей.

— Не в присутствии этих людей? Я пойду на Народное радио и расскажу всему миру, что за кровопийца этот человек. Мой отец вытащил его из тюрьмы и сделал генсеком. Вы знали это, офицеры? Он умирал как собака, гния в той тюрьме. Какой бессердечный, неблагодарный, мелкий человек! Чего он хочет от нас? Он использовал нас, как только мог, а теперь выдает ордер на арест нашего сына? Он будет гореть в аду в течение многих жизней за то, что делает с моей семьей. Вы слышите это, офицеры? Этот ублюдок даже не посетил похороны моего отца! — Она снова разразилась слезами.

— Где дедушка? Мне нужно позвонить дедушке! — Это было моей последней надеждой.

— Сын, ты должен идти, — сказал отец. — Я решу это позже.

— Нет, отец. Ты не можешь позволить им забрать меня. Позвони дедушке!

— Пойдемте, Тан Лон, — скомандовал один из солдат.

— Подождите, я должен позвонить дедушке Лону.

— Почему он не может позвонить своему дедушке, вы, безжалостные невежественные животные? — вопила мать.

— Главнокомандующий, пожалуйста, помогите нам выполнить приказ председателя ЦК, — попросил один из офицеров.

Отец сурово посмотрел на него.

— Ты не должен повиноваться этому мелкому чиновнику! — сердито сказала мать.

Отец прикусил губу и силой оттащил от меня мать, пока я пинал ногами и бил кулаками полицейских.

— Тан, ты должен прекратить это, или мы заставим тебя. Дай мне твои руки, — приказал офицер тихим, но твердым голосом, держа в руках пару старых наручников.

— Это шутка? Наручники? Отойдите и дайте мне телефон. Вы знаете, кем был мой дедушка?

Полицейский подтолкнул меня, что меня очень удивило. Никто никогда не смел вести себя так по отношению ко мне.

— Мы не знаем, и нас это не интересует. Дай мне твои руки, или я буду вынужден силой надеть наручники.

— Помогите! Мама! — кричал я, глядя вверх на широкую лестницу. Но отец увел ее. Мои крики эхом отражались от закрытых дверей. — Помогите! — Никто не собирался помогать мне. Офицер грубо заломил мне руки за спину. Железные наручники щелкнули и сомкнулись на моих запястьях.

Медленно волоча ноги, я последовал за полицейскими. Где была свобода? Где была демократия? Где были все, когда я нуждался в них?

Я испытывал гнев и страх.

Офицеры грубо затолкали меня в джип. Я даже ни разу не оглянулся назад на строение, которое прежде называл домом.

Джип исчез в темноте ночи.

Дорогой Шенто, мое сердце, моя душа!

Я пишу эту записку не для тебя, чтобы ты прочитал, а для того, чтобы твоя душа восприняла это. Это — извинение. Омерзительное, болезненное извинение. Хотя оно едва ли способно снять тяжесть моей вины.

Это моя проклятая сущность заставила тебя сойти с жизненного пути, чтобы быть осужденным на смерть в столь юном возрасте. Я должна была предупредить тебя. Нет, мой создатель, кем бы он ни являлся, должен был предупредить мир о моем прибытии.

Гадалка однажды сказала, что во мне три кровавых убийственных ножа. Первый нож предполагался для моего отца. Он мужественно принял его на месте казни, будучи застреленным в затылок солдатом в зеленой форме. Мозги отца забрызгали всю форму палача, окрасив в красный цвет его грудь, будто убийца истекал кровью, как вспоминал свидетель. Второй нож вонзился в сердце моей матери. Это сделал офицер охраны коммуны. Моя мать ругала коммунистических лидеров за то, что они неправомерно заклеймили ее и отца, назвав их «реакционерами». За отважной жизнью последовал отважный конец. Они выбрали для нее болезненную смерть, заставив медленно умирать. Кровь лилась потоком из ее рта, пока она не подавилась собственной жидкостью.

Гадалка поведала мне причину, по которой я родилась, чтобы нести эти три ножа. Это связано с каким-то темным, скрытым долгом, идущим из прошлых жизней моих родителей. Наш цикл состоит из девяти жизней, каждый из которых вознаграждает или наказывает предыдущую, согласно выполненным делам или совершенным грехам.

Я была ангелом добродетели, та, которая должна была освободить осужденные души моих родителей.

Мне было шесть лет. Я верила в это. Я заменила слезы вины верой. Затем я выросла в этом ужасном месте, которое является приютом. Некоторая ясность снизошла на меня, ясность, которая приходит вместе со страданием, делающим человека сильным. Я подвергала сомнению мудрость, нездоровую логику, случайный выбор, глупость. Я не была избранным носителем тех убийственных ножей. Нет! Как я могла быть им? Если бы кто знал, как я любила моих папу и маму и как я тосковала без них, ушедших так скоро после того, как дали мне жизнь. О, будь проклят создатель! Будьте прокляты небеса! Будь проклят ты, улыбающийся Будда!

А потом появился ты и ободрил меня. Иногда меня затоплял твой свет, твое тепло, ты создавал радугу надо мной, которая защищала меня, по крайней мере так я думала.

Я мечтала о жизни с тобой. Ты — одно колесо тележки. Я — другое колесо. Вместе, рядом друг с другом, мы катились бы по ухабистым возвышенностям и низменностям нашей дорожки, неся любой груз, который возложила бы на нас жизнь.

Затем, той роковой ночью, когда мои вопли разорвали на части тишину кампуса, моя скромная мечта была искромсана.

Той роковой ночью, когда ты убил их и когда сбежал, тогда другая жизнь впервые зашевелилась во мне.

Любимый мой, теперь ты предупрежден. Если ты уже оставил эту землю, то будешь знать, кто в действительности твой убийца. Да, это — я, та, которая так тебя обожает. Из-за того, что я люблю тебя, ты был выбран получателем третьего и последнего убийственного ножа кровавой судьбы. И согласно старой вере, виновна не я, носитель ножа, а виноват ты сам. Грешник порождает наказание. Что ты сделал в своей прошлой жизни, чтобы заслужить небесный гнев? Что же, спрашивается, ты сделал, мой дорогой проклятый возлюбленный, мое сердце?

Я каждый день смотрю на море и прислушиваюсь к направлению ветра. Твое тело не всплыло на поверхность воды, а кости не были найдены на изрезанном песчаном берегу.

Где ты, моя любовь?

Где ты, мой Шенто?

Суми

Я заморгал от ослепительно-яркого солнечного света. Как будто при виде старого друга, я хотел обнять его своими воспаленными руками. Я так долго ждал этого момента. Вечность длиною в десять дней.

Когда я мучительно хромал от крепости, мать подбежала ко мне.

— Мама! — закричал я, ускоряя шаг, чтобы встретить ее на мощеной дорожке. Каждый шаг, который я делал, отдавался острой, стреляющей болью в паху. Повреждение мочеиспускательного канала было очень сильным, и последовавшая за ним инфекция сделала мочеиспускание невыносимым, кровавым наказанием.

— Мама! — задыхался я, потому что ослаб от боли.

— О, Тан, дорогой. — Голос у нее был охрипшим.

Мы крепко обнялись в тишине. Необходимости в словах не было. Все и так было ясно.

Шофер, одетый в зеленую армейскую форму, просигналил несколько раз.

— Поторопитесь! — прокричал он.

Я посмотрел из-за ее плеча, озадаченный внезапной грубостью солдата, который работал у нас в течение нескольких последних лет.

— Не обращай внимания. Все уже не так, как прежде, — сказала мать. — Мы поговорим, когда доберемся домой.

Мы сели в автомобиль. Мать вытерла слезы с моего лица, разглядывая меня в течение нескольких секунд.

— Все будет в порядке с этого момента, сынок. — Она сделала мне знак, чтобы я ничего не говорил, указав пальцем на молодого солдата за рулем.

Я нахмурился. Случилось нечто страшное. Чем была напугана моя мать, королева Пекина? И почему? Мне не пришлось долго ждать ответа.

Охранник у входа в Жон Нань Хаи не отдал нам честь. Напротив, он плюнул нам вслед и свистнул своим товарищам, находящимся внутри бараков. Взвод охранников столпился в окнах здания, смеясь и с любопытством глядя на нас. Мать отвела глаза. Сад, с его плакучими ивами и спокойным водоемом, зарос густой высокой травой. Сорняки, которым не давали свободы прилежные ножницы старого садовника, теперь росли из всех щелей. Некоторые из них расползлись по бороздам и оккупировали лилии и розы. Гуси клевали молодые пионы, а в водоеме, который когда-то был оазисом, плавали ненужные бутылки и мусор. Автомобиль остановился, но никто не подбежал, чтобы открыть нам дверь. Водитель сидел и курил сигарету, дым которой заполнил автомобиль.

— Я помогу тебе, — сказала мать, выходя из машины. Королева пекинского общества сама шла в свой собственный особняк. Это было возмутительно.

Она сжала зубы и вытащила меня из автомобиля с силой, которую я даже не подозревал в ней.

— Старик, иди забери своего сына! — позвала она, когда мы вошли в дом.

К моему удивлению, отец был небрит, без мундира, лишь в белой рубашке, армейских зеленых брюках и сандалиях. Он выглядел осунувшимся. Его голова была опущена, а глаза щурились, как будто боялись солнца.

— Отец! — Я шагнул вперед. Волна любви заставила меня забыть о боли в паху, и я споткнулся. Отец поспешил вниз по лестнице, чтобы встретить меня. Я никогда не видел, чтобы он выглядел таким утомленным и старым.

— Сын, добро пожаловать домой. — Рукопожатие отца было все еще твердым, как у солдата, и я вздрогнул. Он обеспокоенно посмотрел на меня, останавливаясь то там, то здесь, как будто определяя, что изменилось и чего не хватает.

Кожа на лице отца обвисла, и в его глазах больше не плясали искорки огня. Они налились кровью, отражая неуверенность и беспокойство. Генерал Лон, который всего несколько дней назад держался с завидным достоинством, был похож на свою тень.

— Отец, ты болен?

— Нет, все нормально. — Он, несколько смущаясь, слабо улыбнулся. — А как у тебя дела? Мы все так волновались за тебя.

— Я в порядке. Действительно в порядке. — Я понял, что должен выглядеть веселым, хотя не совсем знал зачем. — Отец, мне так жаль, что я доставил тебе и всей семье такие неприятности.

— Сын, пойдем ко мне, поговорим наедине. — На его лице снова появилась жалкая улыбка, которой недоставало его обычного, отдающегося эхом смеха, так нравившегося мужчинам и веселившего женщин. Они с матерью помогли мне подняться и дойти до кабинета.

Когда дверь открылась, перед моими глазами предстала картина, которую я никак не ожидал увидеть. Вся мебель была сдвинута к одной стене, а около другой стояла дюжина сундуков, поставленных один на другой.

— Мы что, переезжаем? Кто эти люди? — спросил я, когда пятеро молодых солдат принесли еще некоторые вещи в комнату.

— Пойдемте в мою музыкальную комнату в западном крыле, — сказала мать.

— Я хочу пойти в свою комнату.

— Нет, там уже все убрано. Мы упаковали все твои вещи в чемоданы. Я проследил, чтобы ничего не забыть.

— Нас что, выгоняют из-за моего признания?

— Сын, все гораздо сложнее.

— Пожалуйста, расскажите мне, что случилось, — попросил я.

— Вероятно, будет лучше, если ты прочитаешь это. — Отец вручил мне «Женьминь жибао». На первой полосе крупными буквами был набран заголовок: «ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ГЕНЕРАЛ ДИН ЛОН УХОДИТ В ОТСТАВКУ».

Кровь прилила к моей голове. Комната закружилась перед глазами.

Отец ушел в отставку? Самый многообещающий молодой генерал Китайской народной армии?

— Отец, мне так жаль. Это моя вина.

— Нет, ты был только спусковым механизмом. Мы потеряли расположение Хэн Ту. Против нас началась война, — сказал отец.

— Какая война?

— Прочти следующий заголовок.

Я прочитал его, а затем возмущенно воскликнул:

— Они говорят, что дедушка украл из банка двадцать миллионов долларов? Это ложь. Дедушка никогда бы не сделал этого. Как они могли обвинить его?

— Вот так, даже при том, что деньги могли быть украдены давным-давно. В банке не проводилась систематическая ревизия, — пояснила мать. — Причина проста. Дедушка не соглашался с некоторыми направлениями реформистской политики Хэн Ту, и председателю ЦК это не понравилось.

— Но почему тебе пришлось уйти в отставку? — спросил я отца.

Отец молча смотрел в окно.

— Твой отец ушел в отставку, чтобы спасти жизнь тебе и дедушке, — сказала мать. — Они угрожали выдать тебя Гонконгу, чтобы ты предстал перед судом, и посадить в тюрьму дедушку по подложному обвинению в растрате.

— Я не знаю, как благодарить тебя, отец, — сказал я. — Ты отказался от своей карьеры ради меня.

Отец улыбнулся мне:

— Ты помнишь эту поэму: «Поездка на плечах отца, как на лошади?»

— Да, конечно. «В надежде, что его сын однажды вырастет и станет драконом», — закончил я поэму.

— Нет никакой необходимости в том, чтобы благодарить меня, сын. Но есть необходимость осуществить мои мечты.

— Что это за мечты?

— Твои мечты определяют мои, — улыбнулся отец.

Захлебываясь от великодушия его любви, я сделал усилие, чтобы подняться, и снова обнял его.

В дверь постучали. Это был дедушка Лон в одежде цвета хаки, с трубкой, торчащей изо рта. Новое дополнение к его скучному образу банкира. Он подбежал ко мне, схватил меня в охапку и расцеловал в обе щеки.

— Дедушка, прости меня.

— Не проси прощения. Мы больше не будем говорить об этом печальном деле. Мы уезжаем в Фуцзянь.

— Почему в Фуцзянь?

— Потому что это место, где жил и умер мой дед. Мы переезжаем в старое загородное поместье моей семьи.

— Когда мы уезжаем?

— Как только ты выздоровеешь, чтобы перенести путешествие, — сказала мать.

— О, внук, я должен так много всего показать тебе в моем родном городе. — Седовласый старик был возбужден, как ребенок. Отец просиял от облегчения, а мать трогала мое измученное тело, и в ее глазах стояли слезы.

После двухнедельного отдыха инфекция у меня уменьшилась и походка восстановилась. Я вполне был готов к трехдневной поездке на юг. В день нашего отъезда оставшиеся старые слуги и горничные ушли рано, даже не попрощавшись. Они уже были наняты для обслуживания других важных государственных деятелей. Не оставалось сомнений, что им промоют мозги и научат забыть о прежних хозяевах.

Несколько секунд я простоял на коленях в своей комнате, но не для того, чтобы предаться воспоминаниям и потосковать, а чтобы оплакать конец моего детства. Прощай, номер шестнадцать Жон Нань Хаи.

Я спросил насчет своего обучения. Мать кратко рассказала мне, что от ректора пришло письмо, в котором было оглашено решение: не принимать меня обратно. Причина указана не была.

Награды, полученные мною, и бронзовый футбольный приз, первый за всю историю школы, были сняты с выставочного стенда, чтобы не осталось никаких следов мальчика по имени Тан Лон. Как будто я никогда даже не ходил по коридорам почтенной школы, а мои пальцы никогда не летали над покорными клавишами из слоновой кости старого и мудрого рояля «Стейнвей».

Я чувствовал себя незнакомцем. Если бы жизнь была зеркалом, мое отражение потрясло бы меня. Теперь я представлял собой печальную личность, снедаемую виной по поводу того, что катастрофически изменил жизнь, которую знал так хорошо. Ничто больше не было надежным, и меньше всего я сам. Моя крепость, или скорее воображаемая крепость власти, богатства и привилегий разрушилась подобно развалившейся пагоде на песчаной почве. Я понял наконец, что все невозможное теперь возможно.

Отец, некогда суровый главнокомандующий, внезапно стал просто любящим отцом. Склонившись над некоторыми из памятных вещей, сохранившихся с былых дней, он пытался втиснуть в чемодан на один предмет больше, чем позволяло его ограниченное пространство. Мать, шикарная непревзойденная королева элегантности, сидела в углу гостиной и постукивала ногами, нетерпеливо ожидая, когда прибудет транспорт. Она была одета в удобные хлопчатобумажные брюки, «подходящие для предстоящего долгого и утомительного путешествия в дурно пахнущем и переполненном поезде», как она сказала. Но в глубине души я знал, что она оделась так, чтобы смешаться с толпой. Это был не тот случай, когда она хотела, чтобы ее заметили. В долю секунды она вернулась в реальность.

Дедушка, который видел холмистые горы Англии и церковь Троицы на Уолл-стрит, сидел на лестнице, теребя свою бороду и слегка раскачиваясь в такт старым часам. Его лицо не выражало ни капли беспокойства. Ему больше не нужно было переживать, что резерв иностранной валюты его страны истощился до рекордно низкой отметки или что правительство никогда не сможет оправиться от дефицита бюджета. Старый гвардеец уже готовился прогуляться по песчаным берегам провинции Фуцзянь. Хотя его имя все еще находилось на банкнотах достоинством в десять юаней, мысли его были далеко-далеко, в доме его детства. Дедушка улыбался и ждал. Казалось, он ничего не потерял.

Армейский фургон, который обычно использовался для доставки продуктов в дом Лонов, наконец прибыл. Мать вскочила и захлопала в ладоши. Я забрался вместе с семьей на жесткие сиденья. Нас никто даже не поприветствовал. Водитель посвистывал, нажимая ногой на педаль; машина двигалась зигзагом, визжа на поворотах изрытой дороги, ведущей к вокзалу. Мать героически терпела тряску. Раньше она даже закричала бы на водителя, если бы он случайно заехал на выбоину. Теперь, во время самой тряской поездки в своей жизни, мать улыбалась. Она спокойно держалась за отца, в то время как я поддерживал дедушку, который всю дорогу клевал носом.

Приближаясь к Пекинскому вокзалу, я повернулся к матери и спросил:

— Почему ты так счастлива, оставляя так много?

— Мой дорогой сын, я счастлива, что ты находишься рядом со мной. Все остальное больше не имеет значения. — Она улыбнулась. В ее глазах блестели слезы.

Через две недели после моего возвращения на остров номер девять я был потрясен, прочитав об отставке генерала Дин Лона и увольнении его отца-банкира. Хотя меня очень обрадовала эта новость, тем не менее мне стало обидно, что кто-то лишил меня удовольствия отомстить человеку, который породил, но отказался от меня. Облегчение принесло лишь осознание того, что Дин Лон был все еще жив. Я знал, что судный день однажды наступит. Отдав честь портрету генсека Хэн Ту, я прошептал:

— Ты — мой добровольный мститель.

В первую годовщину моего прибытия, которая пришлась на пятнадцатое августа, праздник Луны, я сел на свое любимое место — плоский камень, обращенный к западу, где закат окрашивал море в янтарный цвет. Мои мысли направились на юг, к Суми, где Желтое море соединялось с Южно-Китайским и воды меняли цвет с коричневого на темно-синий. Я думал о моей дорогой Суми, ее гладких черных волосах, о том, как она сидит, прислонив голову к руке, когда читает и думает обо мне.

Была ли она все еще моей невестой, обещанной мне в ту незабываемую ночь? Был ли я все еще ее мужем, связанным с ней актом любви? Где она сейчас? Мысли о том, что она, возможно, в руках другого мужчины, болью отдавались в моей груди. Я размышлял, что если Суми по-прежнему так же привлекательна, то вполне естественно, ее окружают толпы мужчин. Если Суми думает, что я мертв, она может снова влюбиться. Я часто задавал себе вопрос, что бы тогда я сделал. Мой мозг быстро начинал работать в поисках ответа. Все, что приходило мне в голову, было преступно по своей природе. Я не сомневался, что должен был убить любовника Суми. Однажды, раздумывая над этой ситуацией, я вытащил пистолет из кобуры и выстрелил в пролетающую мимо чайку. Птица стала снижаться к земле, издавая зловещие крики, нарушающие тишину горной вершины.

— Не хотел бы я оказаться этой птицей, — сказал сержант Ла, кладя руку мне на плечо. Я подскочил и низко поклонился своему учителю.

— Мои извинения, учитель.

— Зачем ты это сделал? Что-то, должно быть, разозлило тебя.

— Ничего. Просто учебная стрельба.

— Сомневаюсь в этом. Преподавательница танцев действительно не изменила тебя настолько, насколько я думал. Тоскуешь по кому-то с юга?

— Как вы догадались?

— Я знаю этот взгляд. Когда-то и я был влюблен, но она вышла замуж за моего лучшего друга.

— Вы тоскуете по ней?

— Нет, но тоскую по нему. Женщины похожи на цветы, растущие в изобилии из земли. Везде, где ты идешь, они есть, хотя каждая отличается от других. Но друзей найти трудно. Ну же, такой мужчина, как ты, может иметь столько женщин, сколько пожелает его сердце. Очисти свои мысли от нее. Отсеки все свои прошлые контакты. Посвяти свои мысли и чувства великому вождю. Сделай из себя острый кинжал, которым ты должен быть. Твое блестящее будущее в пределах твоей досягаемости.

Эти слова успокоили меня, а обещание утешило. «Я должен упорно трудиться, — сказал я себе, — чтобы когда-нибудь выполнить обещание, данное Суми, встретиться с ней снова, но уже как взрослый состоятельный и прославленный человек».

Дом семьи Лон грандиозно возвышался подобно местному богу над холмистой местностью, там, где залив Лу Чин был обращен к морю. Холмы поросли дикими цветами в форме колокольчиков, пагод, гонгов, некоторые размером с женскую соломенную шляпу, другие — совсем крошечные — с муравьиную лапку. Они переливались всеми цветами радуги, которые часто украшали синее небо после неожиданного ливня. Некоторые цветы были яркими и блестящими подобно тропическим летним дням; другие — скромными и угрюмыми, как тихий горный водоем.

Трудно было сказать, являлся ли дом частью склона или склон гармонично продолжал усадьбу. Воздух был напоен постоянным ароматом, смешанным с запахом плодородной почвы. И этот прекрасный запах никогда не исчезал полностью, а лишь усиливался при отсутствии ветра, когда все во всей вселенной оставалось неподвижным. Это было отличительной чертой Фуцзяни — земли, где на море и в горах почти всегда дул легкий бриз.

Днем, когда субтропическое солнце не отбрасывало тени, красные крабы с большими клешнями и маленькими тельцами сердито спешили в свои норы, клянясь не возвращаться, пока над убывающим морем не взойдет луна. Маленькие креветки, наоборот, в восхищении прыгали, радуясь солнечному свету, а затем уползали обратно, в качающуюся колыбель синего моря.

Приливы и отливы порождали легкий ветерок, который раскачивал ветви пальм, гнал богатый аромат моря на землю, вверх по холмам, за горные хребты, и в горы запада, где бродили тигры и прыгали обезьяны.

Дедушка сидел в бамбуковом кресле на широкой веранде с закрытыми глазами, когда вдыхал первый порыв дневного бриза, как будто принимал дух богини Ма-Дзу, которая, согласно местной мифологии, охраняла рыбаков, плавающих в своих небольших лодках по бурной поверхности океана.

— Устрицы — нет. Креветки, угри — да. О, вот они, морские моллюски, красочные и крошечные, которых высасывают, отламывая хвосты, — взволнованно сказал мне дедушка, распознавая обонянием элементы моря. Затем он внезапно открыл глаза и сердито заявил: — Теперь ветер поднялся, и все, что я могу обонять, это грязь.

Дедушка снова стал деревенским ребенком. Изучение морского запаха было для него ежедневным ритуалом. Его самопомазание как человека моря и сына гор укрепило его решение стать отшельником, которого не волнуют мирские проблемы. Но это изменилось через несколько дней после нашего приезда, когда семья проснулась от звука местного симфонического оркестра. Он состоял исключительно из национальных музыкальных инструментов: бронзовой трубы — диа-диа, гу-гу бамбуковой флейты, скрипки-«эрху», пронзительных гонгов, размером с котелок для жаренья, и тамтамов-барабанов, сделанных из шкур местных буйволов. Звонкие удары бамбуковых шестов звучали подобно взрывам петард. Птицы вылетали из своих гнезд, чтобы укрыться на близлежащих деревьях.

— Давно потерянный сын Лонов, пожалуйста, подойди к двери, чтобы мы могли приветствовать тебя, — закричал толстый мужчина приблизительно лет пятидесяти, ведя за собой целую процессию, выстроенную в две колонны.

Дедушка собрал всю семью на веранде, где мы поклонились жителям деревни, приветствующим нас. Я не верил своим глазам. Тем временем мужчина представился.

— Я — Фу Чен, представитель местной власти. Для нас большая честь, что вы решили удалиться на покой в родные края. Мы здесь, чтобы омыть ваши ноги, — серьезно объявил он, при этом не переставая кланяться.

— Вы не должны этого делать, — резко сказал дедушка. Он поклонился в ответ даже ниже, чем это сделал толстый мужчина.

— Я обязан это сделать. Я — внук Ченса. Мой дедушка кормил свиней на плантации Лонов.

— А я праправнучка Танов, которые управляли западной фермой около реки. Всю мою семью хорошо обеспечивали ваши предки, — сказала беззубая старая женщина. Она была одета в ярко-красную блузку и, когда говорила, по привычке вытирала руки о фартук.

— Мы — потомки Лианов, рыбаков, которые арендовали у вашей семьи рыболовные сети, — представился сильный молодой человек с бронзовым загаром.

— Тихо! — скомандовал толстый правитель, прежде чем представилась остальная часть деревни. — А сейчас мы должны начать церемонию омовения ног. — Он взял ведро коричневого местного варева, известного под названием «фуцзянь лао джио», и вылил его на ноги всех членов моей семьи. Острый запах ликера атаковал мои ноздри, и липкая кашица растеклась по пальцам наших босых ног.

— Местные жители полагают, что лучший способ приветствовать сына по возвращении домой состоит в том, чтобы смыть с его ног всю пыль, которая накопилась в течение столь долгой поездки, — сказал дедушка.

— А каков лучший способ проводить кого-либо? — спросил я.

— Также вылить ведро этого ликера на ноги.

— Почему?

— Чтобы придать силу твоим ногам, поскольку считается, что ликер выгонит холод из костей и человек сможет противостоять даже самому сильному шторму.

— Что еще можно делать с «лао джио»?

— Беременная женщина выпивает бокал, чтобы ребенок родился более сильным, а после родов — другой, чтобы окрепнуть самой. Крабы пьют его, чтобы люди могли есть их сырыми.

— Есть что-нибудь, чего этот напиток не может сделать?

— Нет.

Музыка продолжала звучать и вскоре начала приобретать смысл даже для меня. У нее была особая тональность, заряженная энергией сельской жизни. Она обладала ритмом моря и неровного края гор. Это пышное выступление заставило меня подумать о песнях животных, прячущихся в густой листве на холмах, шепоте моря, когда оно спокойно, и возгласах океана, в то время как он мечет громы и молнии. Я понял все: музыку, людей, которые исполняли ее, и красоту земли, вдохновляющую их. Все эти элементы были мечтой, жизнью, песнью под названием Фуцзянь.

Сельские жители поставили на веранде емкости с самым лучшим резко пахнущим местным соевым творогом, соленым осьминогом, тонкой белой рисовой лапшой и «лао джио». Они не спрашивали, почему моя семья вернулась. Возможно, они знали причину, но их это не заботило. Для них имело значение только то, что мы чистокровные Лоны. Человек родился Лоном и умрет Лоном, так же как Чены, Луи, Лианы и Чаны, живущие в деревне и навсегда принадлежащие своему клану. Человек мог блуждать по дороге жизни сколь угодно долго, пока не возвращался поверженным или победителем. Возвращение говорило: «Ты хороший сын, потому что почтил родную землю!»

Толстый Чен пригласил дедушку на легкий завтрак из свежей медузы, посыпанной колечками лука и имбиря из его сада. Лианы просили его прийти к ним домой за свежими разноцветными моллюсками, испеченными в глиняной печи за утесом, смотрящим на восходящее солнце. Рыбак Лао спросил, сможет ли дедушка отправиться на охоту за устрицами на закате, чтобы полакомиться живыми особями из половинок раковин. Было еще много приглашений, и потом дедушка даже не мог вспомнить от кого.

На следующий день после полудня группа поющих женщин выстроилась перед нашей дверью с метлами и швабрами, предлагая убрать у нас в доме, где целую вечность никто не жил. Они все были в одежде ярко-красного цвета. Когда я спросил, почему они одеты в красное, женщины застенчиво улыбнулись и объяснили:

— Потому что мы замужем. Это знак отличия.

Только замужним женщинам позволялось носить красное. Вдовы не могли себе этого позволить. Все молодые девушки, достигшие брачного возраста, избегали этого цвета, чтобы их по ошибке не приняли за замужних, иначе к их дверям могли не прийти поклонники. Вдовы же носили одежду серого и черного цвета и гуляли только на краю деревни. Говорили исключительно шепотом, никогда не смотрели на мужчин и не начинали разговора, если к ним не обращались. Вдовы напоминали тени. Сельские жители считали, что они были виноваты в ранней смерти своих мужей: мысленно топили их лодки, насылали грозу и даже поднимали на море шторм. Опозоренные и униженные, эти женщины продолжали жить, чтобы страдать, и страдали, чтобы жить. Шанс улыбаться и смеяться у них мог появиться снова, когда их сын, если им повезло иметь такового, женится. Но даже во время этой церемонии вдовы должны были находиться в стороне От веселящейся толпы, так как считалось, что они могут разрушить то хорошее, что есть в их оставшихся без отцов сыновьях. Им позволялось только кормить калек, прокаженных, слепых и глухих из деревни, которые просили хорошей пищи взамен хорошей песни для молодоженов. Таковым был маленький мир, в который я попал.

Я ходил по приглашениям вместе с дедушкой, который теперь каждый день посещал какой-нибудь дом, будто это было его обязанностью как сына клана Лонов, некогда самых крупных землевладельцев и рыболовецких артелей. Не зайти хотя бы в один дом считалось проявлением неуважения. Во время визита разрешалось выпить всего чашку чаю или съесть миску рисовой лапши. Здесь это было традицией.

Мать превратилась в образцовую домохозяйку. Она вычистила каждый угол старого дома, напевая свою любимую сонату Шопена. Каждый день она вставала вместе с солнцем, надевала яркий фартук, приносила пресную воду из обрушившегося колодца на заднем дворе, наводила порядок в кухне и чистила дно котелка, перед тем как готовить завтрак. Если я в это время был на пляже или в поле и над трубой появлялся дым, я знал, что скоро еда будет готова и значит пора торопиться домой. Если я опаздывал и пища остывала, мать бросала на меня строгий взгляд.

Отец был занят поиском новой жизни. Он слышал, что неподалеку, на полуострове Лу Чин, находится брошенный армейский пост. Некоторое время там размещался сиротский приют, но затем правительство сократило финансирование и приют закрыли. Отец заинтересовался возможностью организовать бизнес в старом комплексе. Местные руководящие кадры рассказали ему, что на полуострове также располагается консервный завод по обработке тунца. Отец часто размышлял, где он возьмет деньги на финансирование.

Дни стали длинными, а ночи — еще длиннее. Я скучал по своей школе, но это продлилось недолго. Однажды человек лет сорока, одетый в опрятный синий мундир времен Мао, хромая, подошел к нашей двери и представился как ректором Куном. Его улыбка обнажила пару блестящих золотых зубов. Но вскоре его поведение показало, что он образованный человек, отличающийся от рыбаков из деревни. Во время разговора он тщательно подбирал слова, иногда даже слишком тщательно. Мне показалось смешным, что со мной разговаривают в такой изысканной манере, когда я стою лицом к морю и вдыхаю запах гор.

— Нам стало известно, что ты учишься в последнем классе средней школы. Для меня большая честь пригласить тебя стать двадцатым студентом нашего почетного учебного заведения Лу Чин Бэй.

— Благодарю вас, ректор, — тепло сказала мать.

Отец и дедушка спустились вниз, чтобы познакомиться с моим будущим педагогом. Их присутствие заставило мужчину нервничать.

— Я должен добавить, что даже при том, что у нашей школы хорошая репутация, у нас отсутствуют несколько основных курсов.

— Почему? — спросила мать.

— Ну, многие преподаватели ушли из школы из-за маленького заработка, чтобы организовать свой собственный бизнес. Понимаете, политика реформ нашего правительства убивает образование, хотя оно очень важно. Именно поэтому некоторые из наших студентов так никогда и не оканчивают школу и никто из них не поступает в колледж. Однако я по-прежнему хочу пригласить тебя вступить в наши ряды, — он посмотрел на меня, — и посещать нашу школу. Другая находится далеко, на расстоянии многих миль отсюда. Конечно, она намного больше. — Мужчина посмотрел вниз на свои ноги.

— Мне жаль слышать все это, Как вы могли бы восполнить отсутствующие предметы? — озабоченно спросила мать.

— Ну, нам нужно больше преподавателей.

— Сколько преподавателей у вас есть?

— Один.

— Плюс вы, итого два? — подытожила она.

— Нет, только я.

— Только вы?

— Да, и прошу извинить, что мне потребовалось так много времени, чтобы добраться до вас. Я делал стул и стол для вашего сына.

Я чувствовал себя польщенным.

— Какие преподаватели вам нужны? — упорствовала мать.

— Я преподаю китайский, английский, геологию и политологию. Но молюсь, чтобы появился преподаватель математики и, если повезет, преподаватель музыки.

Дедушка улыбнулся и сказал:

— А как насчет добровольцев? Я могу преподавать математику. У моего сына история была главным предметом в Пекинском университете, а моя невестка — концертная пианистка. Тан будет горд стать вашим двадцатым студентом.

Ректор Кун был глубоко тронут.

— Я не могу поверить в это.

— Если у вас нет возражений, — сказал дедушка, — мы начнем завтра же.

Я покачал головой, глядя на членов своей семьи, которые радостно поздравляли друг друга.

— Я с таким же успехом мог бы учиться дома.

— Тан, мы хотим сделать тебя первым выпускником колледжа Лу Чин Бэй, — сказал ректор Кун.

— А не просто какого-нибудь учебного заведения, — вставила мать.

— Пекинский университет, — сказал отец.

— Специализация — история, — добавил дедушка.

Они так долго молчали по поводу моего будущего, а теперь стали щебетать подобно утренним птицам. В соленом воздухе повеяло надеждой.

Когда на следующий день мы всей семьей пришли в среднюю школу Лу Чин Бэй, мы увидели трех самых важных чиновников деревни в одном лице: ректор, секретарь коммунистический партии и главный монах деревни. Кун владел всеми тремя титулами. Он улыбнулся и объяснил:

— По профессии я — преподаватель, по воле судьбы — вдовец, а политическим деятелем я стал потому, что никто не хотел носить это звание. И я получаю двойную зарплату, чтобы восполнить низкий доход преподавателя. — Он пожал плечами и продолжил: — Когда-то это здание было храмом. Во время «культурной революции» хунвейбины хотели разрушить его, но суеверное население города воспротивилось. Поэтому, в качестве компромисса, они превратили храм в школу и повесили вывеску, что здесь также расположен штаб коммунистической партии. — Он с гордостью оглядел свое шестикомнатное бунгало.

Я был поражен менталитетом «ночного магазина» рядовых сторонников коммунизма. Что подумал бы Мао о разделении подушки с добрым старым Буддой? И что бы чувствовал при этом Будда?

Ректор Кун показал отцу книги по истории, дедушке — свои гигантские счеты, которые нужно было использовать для занятий, а матери — деревянный вертикальный орган, молчаливо собиравший пыль позади позолоченной усыпальницы Будды. Когда мать наступила на ножную педаль, из полых труб раздался ревущий звук.

— О! Ш-ш-ш. Не здесь, пожалуйста. Мы можем нарушить покой его святейшества. — Кун крепко сжал руки и склонил голову. — Пожалуйста, давайте переместим эту вещь в самую дальнюю комнату от его расположения.

— Почему? — полюбопытствовал я.

Но монах был сосредоточен на молитве. А я расслышал только ее окончание.

— Прости наши грехи, пожалуйста. — Ректор Кун в самом деле выглядел как настоящий монах.

Все остальное время моего пребывания я приказал себе молчать. Я смотрел, слушал и изучал. Все это было ново для меня. Школа представляла собой храм, который к тому же являлся штабом коммунистической партии. За какое-нибудь нарушение тебя могли отправить из школы в коммунистическую тюрьму.

Новый преподавательский состав из членов семьи Лон вел уроки в младших классах, а Кун присматривал за самыми старшими учениками.

Ректор Кун, хромая, вошел в старший класс, подобно раскачивающемуся в море сампану, и улыбнулся. Он начал занятие с молчаливой молитвы.

Я стал задаваться вопросом, кем он является в большей степени: коммунистом или буддистом. Каждая часть его должна была противоречить другой, однако в этом искалеченном человеке они каким-то образом гармонично сосуществовали.

— Класс, у меня для вас хорошие новости. Сегодня к нам присоединится очень хороший студент из города Пекина. Пожалуйста, поприветствуйте Тана Лона.

В классе, к которому он обращался, было шесть мальчиков и ни одной девочки. Мальчики лениво сидели, подобно свободной армии. Их одежда была испачкана рыбьей чешуей, вели они себя как утомленные рыбаки. Так же, как их отцы и братья, они пропахли рыбой, которую ловили сетями, запасали, ели и о которой мечтали. Один из них плюнул в мою сторону.

Я вежливо встал и поклонился им. Я думал о совете матери никогда не казаться слишком вежливым.

— В чем дело? Вы переработали, разгружая ночной улов? — спросил преподаватель, делая знак рукой, чтобы я сел. Медленно ректор Кун проковылял к первому студенту. Схватив его за ухо, он заставил его встать на ноги.

— Ай! Перестаньте! — закричал высокий парень, потирая красное ухо.

Второму студенту преподаватель зажал нос и тоже поднял его. Третьего ректор ударил ребром руки. Четвертому не пришлось говорить, что нужно делать. Он поднялся и сказал вежливо:

— Да, папа, тебе не нужно шлепать меня.

— Хорошо, сын, в следующий раз вставай, когда входит гость, — кивнул монах.

Пятому парню достался пинок больной ногой, и тот, протестуя, вскочил со стула.

В монахе Куне сейчас, похоже, пробудился коммунист. Все монашество испарилось. Я никогда не видел, чтобы один человек имел так много образов.

Преподаватель зло улыбнулся и приказал:

— А теперь, студенты, скажите: «Добро пожаловать в наш город, товарищ Лон». — Тишина.

Преподаватель выругался:

— Мне что, достать свои инструменты для иглоукалывания, чтобы вылечить всех вас?

Все шестеро учеников быстро пробормотали приветствие.

— Теперь мы можем начинать урок английского языка. — На лице Куна появилась улыбка. — Сегодня мы будем проходить неправильные формы множественного числа некоторых существительных. Для начала: как будет звучать слово «рыба» во множественном числе?

Молчание.

— Подождите секунду. Почему вы не отвечаете? Вы не знаете слова «рыба»? — спросил он класс. — Ты отвечаешь на этот вопрос. — Кун указал на высокого мальчика.

— Я не знаю.

— Конечно, ты не знаешь. Ты никогда не открываешь свою книгу. Но ты должен знать это слово, потому что пахнешь рыбой. Кто ответит?

— Я знаю. — Я поднял руку. — Форма множественного числа слова «рыба» так и будет «рыба». Фиш.

— Хорошо. Именно поэтому я считаю хорошей новостью, что Тан теперь с нами, иначе мы так и топтались бы на месте. Вы видите, какое у него хорошее произношение?

Как раз перед концом урока высокая стройная девушка открыла скрипучую дверь, осторожно вошла и скользнула за мой стол.

— Ладно, ладно. Посмотрите, кто пришел. — Преподаватель обратил свое внимание на девушку. Волоча свою больную ногу, он подошел к ней и коснулся рукой ее плеча. — Что случилось? Тебе помешали обязанности по уходу за ребенком?

— Простите, что опоздала.

— Ты прощена на сей раз. Познакомься с нашим новым студентом, его зовут Тан.

Я протянул ей руку. Она с улыбкой посмотрела на меня, но не взяла моей руки. Вместо этого она низко наклонилась, чтобы скрыть свое лицо, ставшее красным, подобно цветку гор, который она носила в своей косе.

Я колебался, не зная, как продолжить знакомство с девушкой, которая не взяла мою руку, Я попробовал поклониться ей один, два раза. На третьем поклоне я заметил, что она украдкой смотрит на меня. У нее было овальное лицо с высокими скулами и прямым, тонким носом. Румянец только усиливал ее невыразимое обаяние. Я сделал глубокий вдох. Ее аромат попал в мой нос и опьянил меня. Я забыл отвести взгляд от постороннего человека, как того требовала местная традиция. И она тоже. Наши глаза встретились. Время остановилось. Тем не менее это был лишь очень короткий промежуток, доказательством чему мог служить тот факт, что преподаватель, казалось, не заметил ничего необычного.

— Если вам интересно, это — Суми Во, единственная здесь студентка, с которой ты можешь соревноваться, — с гордой отеческой улыбкой сказал преподаватель. — В качестве примера могу добавить, пока остальная часть класса все еще работает над формой множественного числа слова «рыба», она — наша Мисс Знание, изучает шестую книгу по английскому языку. Суми, поприветствуй, пожалуйста, Тана по-английски.

Суми. Что это было за имя!

Она слегка качнула головой, чтобы убрать челку со своего прекрасного лба, ее губы медленно открылись, и с почти совершенным произношением она сказала:

— Добро пожаловать в среднюю школу Лу Чин Бэй, мистер Тан Лон. Для нас честь познакомиться с вами.

— Это для меня честь, — ответил я также по-английски.

— Нет, пожалуйста, это для меня честь.

— Твой английский очень хорош.

— Твой еще лучше.

— Ты знаешь, как польстить.

— Ты заслуживаешь этого.

Мы с Суми забыли обо всем классе, включая преподавателя. Все с открытыми ртами слушали, как мы общаемся на языке, который был для них таким чужим, но тем не менее так ласкал слух.

У Суми был совершенный британский акцент, у меня — американский.

Когда диалог между нами закончился, мы оба дрожали от волнения. Суми улыбнулась, ее лицо было похоже на экзотический горный цветок. Я улыбнулся в ответ, но выглядел при этом глупым и неуклюжим, словно утратил разум. Время пролетело незаметно, так как я весь день сидел рядом с Суми.

Она была поглощена учебой, в то время как я искал любого повода, чтобы поговорить с ней. Суми только улыбалась в ответ. Каждая из моих попыток либо отклонялась, либо терпела неудачу, подобно москитам, летящим на свет керосиновой лампы. Но я был настроен решительно и перед окончанием занятий сунул ей в руку записку. Суми положила ее в карман и на прощание махнула мне рукой. С тоской я наблюдал, как она уходит в угасающий день.

Мой дорогой Шенто!

Я едва смогла скрыть румянец, когда взглянула на этого городского парня, Тана Лона. Эти ямочки на щеках, широкое мужественное лицо, этот нос, — я видела эти черты только однажды у другого юноши из моего прошлого — у тебя, мой дорогой.

Почему ты и этот городской парень так похожи не только внешне, но и близки по духу? Это великодушие, подобное сияющему солнцу, доступное для всех, открытое для самых слабых.

Почему я снова краснею, думая о нем? Почему по спине пробегают те же мурашки, как и в тот момент, когда я впервые увидела тебя, мой дорогой Шенто?

Любовь ищет свои собственные тени. Может быть, Тан Лон — твоя тень, близнец, которого ты послал вместо себя, чтобы меня утешить? Если это так, значит, ты отказываешься от своих прав на меня? Помни, ты сказал, что мы никогда не расстанемся ни в жизни, ни в смерти.

Я здесь, живая, а ты мертв, как написано в школьном бюллетене: застрелен насмерть в затылок тремя пулями.

Почему городской мальчик? Это твое деяние? Я не должна краснеть. Это недостойно и несправедливо, не так ли? Ты убил ради меня, а я живу и краснею в присутствии другого юноши. Разве это правильно? Я связана с тобой навсегда? Или нет?

Суми

С нашим появлением прежде безжизненная средняя школа Лу Чин Бэй, казалось, обрела энергию. Концерты Шопена звучали подобно шелку из мехов деревянного органа, достигая бамбуковых потолков, поднимаясь по завитой крыше школьного храма и паря над пальмовыми деревьями, которые беспечно росли вдоль залива.

Мать отполировала каждый уголок инструмента. Он ярко сиял в солнечном свете, просачивающемся сквозь окно, когда она извлекала звуки музыки из его чрева. Беззубые деревенские дети толпились вокруг нее, потирая свои носы и царапая лысые головы, их сердца заполняла радость, доселе им неизвестная. Даже их маленькие братья и сестры, сидящие у них за спинами, вели себя тихо.

Отец вновь был целиком поглощен великой китайской историей, в известных событиях которой наше семейство сыграло немаловажную роль. Его ученики следовали за ним повсюду: обедать к утесу, гулять у водоема и даже к наружной уборной, где бамбуковые шесты препятствовали ветру, но не видимости, поскольку это была главным образом школа для мальчиков, а девочки там бывали редко, хотя недостатка их в деревне не наблюдалось.

Местные жители не верили в обучение девочек. Сначала они считались собственностью своих отцов, а после брака — собственностью мужей. В случае вдовства женщины становились принадлежностью своих сыновей, которые командовали ими и использовали до того дня, пока они не умирали. Женщины находились здесь для того, чтобы потеть, страдать и, несмотря на это, умирать счастливыми. Образование считалось для них бесполезным занятием.

Дедушка, расхаживая взад и вперед со своими счетами, сделал математику такой интересной, что все его ученики стали просить у своих отцов немного карманных денег. Дедушка основал гипотетический банк и попросил своих студентов сделать вклады. Он помогал им подсчитывать проценты, накопленные за день и ночь. Когда один из мальчиков спросил его, как банк приращивает процент, дедушка провел аналогию с посадкой молодого риса: одно семя превращается в сотню зерен. И так далее. Дети быстро уловили концепцию, тем не менее были озадачены тем, что их отцы всегда помещали свои заработанные тяжким трудом деньги под подушку. Почему никто не организовал здесь банк, чтобы их отцам не приходилось запирать спальни, когда они уходили в море?

Хмуря густые брови, дедушка часто задавался тем же вопросом. Банк для процветающего рыбацкого города был не такой уж плохой идеей. Он сказал нам об этом, и все мы высмеяли его. Однако эта мысль прочно засела в его сознании. Старый банкир с годами стал еще более упрямым. Чем старше он становился, тем делался более изворотливым.

Суми, эта призрачная девушка, также заронила семя в мое сознание. Я часто думал о ней, особенно когда ненадолго стихал спокойный ропот моря и сияла луна, заливая вселенную волшебным светом.

Я не видел ее в школе в течение нескольких дней. Затем она появилась и практически сразу убежала домой. Я пытался привлечь ее внимание, но она только улыбнулась, и все. Суми не вернула мне записку, в которой по-английски было написано, что нам нужно заниматься вместе. Я не мог спросить других студентов о ней. Они все казались занятыми только своей собственной жизнью. Они приходили в школу, источая запах рыбы, после того как помогали своим отцам выгрузить улов за предыдущую ночь, и дремали во время занятий, пробуждаясь, только когда к ним обращался преподаватель.

Я занимался днем и ночью, пытаясь наверстать потерянное время. Мои сверстники в Пекине находились уже на полпути к реализации мечты об университете. У них были наставники, которые помогали им разбираться в книгах, и слуги, которые наливали чай. Я не имел ничего, и это «ничего», возможно, стало для меня стимулом все вернуть. Начинать с нуля означает бороться, стоя спиной к воде, без права на ошибку.

Я ничего не объяснял родителям. Их жесты и глаза говорили мне, что эта деревня — только мираж и у меня есть единственный путь в жизни — Пекинский университет. Что-нибудь меньшее стало бы позором для моего отца и деда. Я хотел доказать своим родителям, что смогу снова подняться, подобно мифическому Фениксу из пепла, и взлететь еще выше. Как и они, я понимал, что мы просто скрываемся здесь и Фуцзянь — лишь временное убежище. Если бы люди Хен Ту начали искать нас, мы смогли бы прятаться в горах на западе или прыгнуть в рыбацкую лодку и направиться туда, где, сверкая, лежал остров Тайвань.

Пришло время, чтобы проверить мою мужскую храбрость. Для этого я отогнал свои мысли о Суми, своей единственной слабости, и попытался занять свой разум английским языком, формулами по математике, химии и физике. Но каждый день, когда в школе не появлялась Суми, я испытывал сильное разочарование. Несмотря на мой плотный график, я часто задавался вопросом, когда увижу ее снова.

В один прекрасный день меня послали купить какой-то рыбный соус у старухи, которая размалывала мальки сардин пестиком в ручной ступке, делая самую вкусную приправу, которую когда-либо пробовала моя семья.

Магазин находился рядом с главной улицей деревни. Дорога была вымощена галькой, еще одним подарком моря, и посыпана песком, который опадал с лодыжек рыбаков, когда они возвращались с моря. Продавцы зерна уставили фронтоны своих магазинов большими бочонками пшеницы, овса, отборного ямса и тонкого риса. Продавец сладостей удвоил цены, когда кузнец и парикмахерская выставили большие связки фимиама и бумажных денег, чтобы сжечь их во имя Будды. Винный магазин хвастался самыми большими бочками яркого варева, которые я когда-либо видел. К моему удивлению, в деревне не было ни одного рыбного магазина. Однако там имелось три мясника, и каждый из них кричал громче другого, когда я проходил мимо. Один мясник подбежал ко мне посреди улицы, подал мне бедро барашка, завернутое в банановые листья, и сказал:

— Заплатишь, когда сможешь.

Я взял товар и заплатил ему тут же. Моим любимым мясом, однако, оставалось нежное мясо козленка, нарезанное и опущенное в горячий горшок с пряным соусом. Мясник увидел заинтересованность в моих глазах, поэтому предложил:

— Как насчет бараньей головы? Очень питательно, а для мужчин вообще очень полезно есть мозг, ты понимаешь, что я имею в виду. — Он подмигнул. — Держу пари, твоя мама приготовила бы ее для твоего отца.

Я улыбнулся и ушел. Когда дети, несущие у себя за спиной своих младших братьев и сестер, пробежали мимо, я наконец неожиданно нашел магазин с рыбным соусом, в котором также продавались овощи. Я стоял перед старухой, хмурившей брови над своим морщинистым носом.

— Внук Лона, я дам тебе соус бесплатно. — Она двигала своим беззубым ртом, как будто жуя воздух. Еще одна вещь, которую я заметил: очень многие люди здесь были без зубов. Куда подевались дантисты?

— Нет, у меня есть деньги. Вы должны назначить мне цену.

— Я знаю, что у тебя есть деньги, твой дедушка был банкиром. Я просто хотела поблагодарить членов твоей семьи за помощь в школе.

— Это наша обязанность вносить вклад в сообщество, — искренне сказал я.

— Мне нравится, когда столь юный отрок рассуждает, почти как его отец, и выглядит так же красиво. Послушай, сынок, раз ты платишь, я дам тебе самую свежую бутылку. Эта старая рука уже не так хороша, как была раньше. Я уже не могу размалывать быстро, как прежде. — Она покачала головой так, что зазвенели ее серебряные серьги.

Я поблагодарил ее поклоном, согласно местной традиции. Все кланялись, и все блюда готовились с рыбным соусом. В конце концов, это была рыбная провинция. Когда я повернулся, собираясь уходить, я услышал крики и вопли на улице, где играли дети.

— Ох уж эти дети. — Старуха высунула голову на улицу вместе со мной. — Должно быть, это опять змея. — Она отошла и села на место.

— Но я не вижу никакой змеи, — сказал я.

— Собаки, должно быть, съели ее.

— Они, кажется, гонятся за кем-то.

— О, эта бедная сирота. Должно быть, они опять преследуют ее.

— Сирота?

— Да, девушка… Забыла ее имя.

Я увидел группу детей, бросающих песок в убегающую девушку с покрытой шарфом головой.

— Моя бесполезная голова, я не могу вспомнить имя бедняжки. — Она ударила себя кулаком по голове. — A-а… Суми, вот как ее зовут.

— Суми Во?

— Да, бедная сирота. Ее распределили в нашу деревню после того, как закрылся сиротский приют у моря.

— Продолжайте.

— Почему это тебе так интересно?

— Продолжайте, — попросил я, не оглядываясь на старуху, которая, казалось, любила поболтать. Дети были безжалостны. Они бросали в девушку камни, когда она бежала по водосточной канаве к концу улицы, где находилась груда арбузов. Она на мгновение остановилась, чтобы посмотреть, гонятся ли за ней дети, прежде чем побежать снова. Это была Суми.

— Почему они преследуют ее? — спросил я.

— Подобно вдовам, сироты считаются проклятием деревни. Но я так не думаю. Наши предки говорили, что вдовы и сироты — не удача, а проклятие своих семей. Что они наполовину дьяволы, наполовину люди. Но с этим я также не согласна. Чем больше стареешь, тем более странным становишься. Я больше ни во что не верю. Они просто люди. И девушка… как там ее?

— Суми.

— Да, Суми, очень милая. Когда она только приехала сюда, то жила в храме, где находится школа. Говорили, что ее изнасиловали или что-то в этом роде. Глава деревни, мистер Чен, толстый торговец, купил на сто юаней фимиама и бумажных денег и арендовал сцену местной оперы, чтобы почтить Будду, надеясь, что тот снимет с нее проклятие. Но Чен имел на ее счет дурные мысли. Видишь ли, у него есть сумасшедший сын, который иногда вместо еды ест свое собственное дерьмо, и никто в этой деревне или в любом другом месте не выдаст свою дочь замуж за него, не обращая внимания, насколько богат его отец. А Чен очень богат, поверь мне. Посмотри на его живот. Такой большой живот — явный признак богатства, не так ли, молодой человек?

— Так же как и признак плохого здоровья.

— Молодой человек, откуда у тебя такие мысли? Так или иначе, он взял ее к себе и теперь заставляет ухаживать за своим сыном, который приблизительно на пять лет моложе ее, надеясь, что тот когда-нибудь поправится и переспит с девушкой. Она забеременеет, желательно мальчиком, который продолжит династию Чен, понимаешь?

— Невероятно. Как можно купить девушку и заставить ее жертвовать своей жизнью для кого-то подобного? — Я мерил шагами пол маленького магазина.

— Толстый человек считает, что делает это из великодушия. Деньги могут покупать вещи.

— Но не людей.

— И людей тоже. Сначала он позволял ей ходить в школу. Я слышала, что она хорошая студентка, но теперь ходят слухи, что он не хочет отпускать ее на улицу, потому что грудь у нее стала такой же большой, как раковины моллюска, а ее взгляд блуждает. Мужчины могут почуять ее зрелость за многие мили. Ее бедра становятся шире, ты понимаешь, о чем я? Возможно, я не должна тебе этого говорить. Кстати, сколько тебе лет?

— Достаточно.

— Я возьму с тебя слово за это. Поэтому он запер девушку, а ей это не нравится. Он бьет ее и угрожает выдать замуж на законных основаниях за своего полоумного сына, имея на руках соответствующие бумаги, выписанные этим пронырой, преподавателем из вашей школы.

— Это бесчеловечно.

— Я бы тоже так сказала. Но на самом деле все несколько сложнее. Толстый человек думает, что оказывает девушке услугу, заботясь о ее незаконнорожденном сыне. Это была своего рода сделка, некая договоренность. Иначе бы маленький мальчик умер. — Она снова подвигала своим ртом, жуя воздух, и ее шея со всей свисающей плотью задвигалась, как у индейки.

— У Суми есть сын?

— Да, ее где-то изнасиловали, и она забеременела. Они все хотели, чтобы она убила ребенка, но девушка отказалась сделать аборт и спряталась в горах. Поэтому толстый человек сказал ей, что будет растить ее незаконнорожденного ребенка, а она — заботиться о его сыне, и, конечно, ничего не говорил о браке.

— Как вся деревня может принимать это?

— Они живут, и только и хотят, чтобы это не случилось с ними. У них разные дороги. Особенно потому, что у толстого человека есть рыболовецкая фирма и он нанимает на работу людей из города. Он каждый день следит за девушкой. Не думаю, что она сможет и дальше украдкой бегать в школу. А сельские жители боятся его, потому что он одалживает им деньги. И если они говорят что-нибудь, что ему не нравится, он прекращает отношения с ними.

— Откуда вы так много знаете?

— Я живу и я дышу. Сплетни поддерживают во мне жизнь. Посмотри на меня, мне девяносто, а я все еще не умерла. Богине смерти я пока не нужна, но мой день настанет, я уверена. — Старуха улыбнулась, и ее лицо стало похоже на связку сморщенных палок, глаза исчезли, и я видел только ее ноздри и индюшечью шею.

— Пожалуйста, скажите мне, в каком доме живет Суми?

— Никто не пройдет мимо него. Красная крыша с каменными стенами.

Спотыкаясь, я пошел домой. На сердце стало тяжело от трагедии Суми. Мне было грустно из-за нее. Хотя даже печаль не могла послужить началом рассказа о моем горе. Как у такой красивой девушки могла быть такая нелепая феодальная судьба? Но еще больше меня потрясло, что внешне деревня казалась такой спокойной, и, казалось, никого не волновало или никто не замечал, что внутри творится что-то неладное. С каждым днем миф о Суми проникал в мое сознание все глубже и глубже.

Суми. Я с нежностью произносил ее имя ветру, дующему с моря. Суми! Что я чувствую к тебе — смесь миллионов маленьких чувств. Суми, бедная девочка.

Тем вечером, оказавшись один в своей комнате и слушая волны, я схватил ручку, достал лист белой бумаги и сочинил стихотворение:

Оно получилось совершенно неправильным с точки зрения ритма, звука и размера. Дедушка наверняка разорвал бы его в клочки, обозвав бессвязным потоком сознания. Но стихотворение успокоило меня. Я расслабился от такого выражения своих чувств, и с моего сердца свалился тяжкий груз. Я решил, что завтра буду ждать ее у дороги и передам это стихотворение. Если она не появится, то я приду послезавтра или послепослезавтра. Солнце могло зайти за горизонт, а море навечно успокоиться, но я решительно настроился передать этот кусочек неотредактированного текста, чтобы открыть ей свое сердце и рассказать о своей надежде.

«Обучай солдата в течение тысячи дней только для того, чтобы все проверить в одном испытании». Таков был девиз острова номер девять. Прошел один год, приливы и отливы начинались и заканчивались, листья на деревьях острова опадали и появлялись вновь.

Каждый день я оттачивал набор боевых искусств, специально подобранных для моих растущих мускулов. В этом цикле упражнения были подобраны так, чтобы усиливать разум и закалить тело, не позволяя ему реагировать на грозу, палящий зной или зимний холод. В итоге мое сознание поддалось оцепенению, а тело отделилось от земли. Я стал очистившимся монахом, не обремененным заботами и свободным от земных тягот.

Такова была сущность боевого искусства, побуждающего меня подняться выше мирской суеты. Время, будучи непредсказуемым, текло свободно, как река, на которую не смотришь, и измерялось не упущенными минутами или часами, а сформированной и укрепленной волей. За это время воля моя окрепла.

Ко второй годовщине моего пребывания на острове сержант Ла присвоил мне дан «Просветленный». Это считалось самой высокой ступенью мастерства по его дисциплине, которая присваивалась после данов «Преступивший предел» и «Сбросивший бремя».

Просветленным, возможно, я мог быть, но сбросившим бремя — нет. Мы остались разлученными с Суми. И соглашение, которое я подписал, и клятва о достойной работе «Острого кинжала»

заставляли меня, согласно кодексу чести, воздерживаться писать ей письма или наводить справки о ней.

Однажды я зашел настолько далеко, что сделал слабую попытку послать сообщение в бутылке. Это не было спонтанным решением. Я также подумал, что если положу немного денег вместе с письмом к Суми, то когда кто-нибудь найдет плывущую бутылку в море, он обогатится, отправив мое сообщение по указанному адресу. А Суми будет знать, что я выжил. Неужели это была слишком большая просьба? Я много раз переписывал письмо. Обмотал вокруг него банкноты и положил все это в прозрачную бутылку, снабженную надежной крышкой, не пропускающей воду. Но так и не бросил ее в море. Одна за другой пустые бутылки выстраивались на моем подоконнике. Кодекс чести и всезнающие глаза сержанта Ла останавливали меня.

Как только забрезжил рассвет, я тихо, как кошка, прокрался по скрипучей лестнице старого семейного дома. При мне был чемодан, который я все это время прятал под своей деревянной кроватью. Ректор Кун разрешил мне пропустить школу и согласился в случае чего солгать моим родителям, если они станут интересоваться, где я. Он был так добр, что позволил воспользоваться его велосипедом.

Железный скакун, по правде сказать, пришелся бы к месту в любой антикварной лавке, и две недостающие спицы в колесе в этом смысле даже набили бы ему цену. Я прикинул, что оставшиеся спицы выдержат мой вес, если только дорога не будет слишком каменистой и ухабистой. Я надел соломенную шляпу, рубашку с длинными рукавами, тщательно отутюженные белые штаны и туфли, начищенные так, что в них отражалось утреннее солнце. Люди редко появлялись в таком виде в заливе Лу Чин, и, возможно, в деревне меня могли даже поднять на смех: здесь мужчины ходили босиком, в грубых шортах. В этих краях мужчина скорее бы умер, нежели напялил бы на себя столько одежды.

Пункт моего назначения находился за двадцать миль отсюда, в областном центре Линли. К несчастью, солнце обжигало, словно рой взбесившихся пчел, а ветер дул с моря прямо мне в лицо. Да и чемодан, который я закрепил на багажнике, никак не облегчал моего путешествия. Когда я наконец добрался до Народного банка, я был весь взмокший. Мой деловой костюм теперь походил на оперение свалившейся в море чайки. Но я не мог снять его, ведь встреча с государственным служащим, как и любое другое ответственное мероприятие, требовало от меня всей вежливости и неуступчивости, какую я мог выказать. Особенно если вспомнить, что мне семнадцать лет.

В этот жаркий полдень город Линли походил на песчаный замок, выстроенный на пляже — пустой, несуразный и готовый разрушиться в любую минуту. Голодные бродячие псы с ввалившимися животами и покрытыми шрамами боками искали спасения от безжалостного солнца в тени грязных стен городского рынка.

Старик в шляпе, торгующий луком, покосился в мою сторону и принялся перекладывать товар. Его лицо было испещрено морщинами, которые, подобно оросительной системе, направляли струйки пота ото лба к подбородку и щекам. Он сообщил мне, что сейчас все служащие банка сладко спят прямо за своими столами. А когда проснутся, то еще недолго задержатся на работе, играя в покер, чтобы справиться со скукой и отвлечься от жары.

Я оставил велосипед возле парадной лестницы у входа в банк и, изнемогая от жажды, принялся ждать окончания сиесты. Природные силы, заставляющие вселенную жить, казалось, тоже отправились на обеденный перерыв. Вся эта умиротворенность стала навевать на меня дрему, и я начал зевать. Сняв рубашку и повесив ее на руль велосипеда, чтобы солнце хоть немного высушило ее, я сбросил ботинки, своим запахом красноречиво дававшие понять, какой длинный путь мне пришлось проделать. После этого я принялся в очередной раз обдумывать линию своего поведения на предстоящей встрече. Самой большой моей проблемой было убедить банкира, что я — полноправный владелец всех этих облигаций, так долго лежавших в моем чемодане. Ведь настал срок выплаты, и я собирался получить свое сполна. Вот только облигаций было слишком много. Одна или две тысячи не вызвали бы подозрения, но миллион юаней — совсем другое дело.

Тяжелые деревянные двери банка наконец распахнулись, заставив меня вскочить с места. Белая рубашка почти высохла — оставались только небольшие влажные пятна под мышками, туфли были начищены. Лицо я умыл в бегущей неподалеку речке. Навстречу мне вышел зевающий служащий. Он курил и почесывал спину, а на его щеке отпечатались неровности столешницы, на которой он, похоже, только что спал.

— Что тебе нужно? — неприветливо осведомился служащий.

— Я Тан Лон. Я пришел в ваш банк по делу. Могу я видеть управляющего?

Служащий подтянул штаны, спадающие с его тощего стана.

— Управляющий занят и занимается только важными делами. Какое у тебя дело? — осведомился он, потирая глаза.

— Я хочу увидеться с управляющим. Вы не пожалеете, что проводили меня к нему.

— Мой управляющий имеет дело только с клиентами, на чьем счету больше десяти тысяч юаней. — Он презрительно поднял брови.

— В таком случае у него есть сто причин, чтобы пообщаться со мной. — Я быстрым движением приоткрыл чемодан с облигациями, которые собрал в детстве, после чего многозначительно посмотрел на служащего.

— Сюда, пожалуйста.

К моему удивлению, управляющим этого отделения оказалась симпатичная и напористая женщина лет сорока. Я подумал, что женщина, которая смогла занять такую должность в нашем патриархальном обществе, наверное, должна была быть умнее и способнее любого мужчины раз в десять.

— Чем обязана, молодой человек? — вежливо осведомилась она, предложив мне сигарету марки «Сфинкс», которую курили только самые привилегированные и состоятельные члены китайского общества. — Вы курите?

— Да, конечно, — соврал я.

— Молодой человек, который курит, заходит в мой кабинет с чемоданом, полным тайны. — «Ей бы стихи писать», — подумал я. — Так что у вас за дело и чем я могу вам помочь? — От ее творческого порыва не осталось и следа. Она наклонилась, дала мне прикурить и только потом зажгла свою сигарету.

Я взгромоздил чемодан на стол:

— Я бы хотел получить доход по Патриотическим облигациям с истекшим сроком действия. На сумму в один миллион юаней.

Женщина поднялась на ноги, резким движением отложила сигарету и чуть было не запрыгнула на стол, словно хотела меня укусить.

— Миллион? Однако вы дальновидный инвестор. Как это вам удалось получить такое состояние?

— По наследству. От дедушки.

— Вот как? Но откуда мне знать, что вы получили их в собственность, так сказать, на правовой основе? — спросила она, пройдясь большим пальцем по стопке облигаций, словно это была колода карт.

— Ниоткуда, — спокойно ответил я. — И я не обязан доказывать этот факт. Эти ценные бумаги могут передаваться из рук в руки — так указано на обороте сертификата.

— Вот как?

— Я ознакомился с тем, что написано на обороте, что и вам советую.

— Молодой человек, я имела в виду несколько другое. — Она отодвинула стул, направилась к двери и закрыла ее. Крутые бедра женщины покачивались в такт ходьбе, как раз сообразно моему участившемуся сердцебиению. Ее слегка свисающие груди все еще сохраняли девичью крепость. Она медленно повернулась и задернула шторы, обласкав мой взгляд видом на секунду показавшегося в разрезе юбке бедра.

— Так что же тогда?

— Я имела в виду их. — Она чуть отодвинула край занавески, позволяя мне увидеть полицейский участок. — Вы же не хотите отправиться туда, чтобы доказать право собственности на эти бумаги?

Такой поворот событий застал меня врасплох. Опасная женщина. Я встал и уже хотел выбежать из кабинета, но она загородила мне дорогу, чуть склонив набок свою увенчанную пышными волосами голову.

— Ну а если волноваться не о чем, то, разумеется, банк попросит у вас извинения. Что, по-вашему, я собиралась сделать? Сдать вас властям? — Она рассмеялась.

Я понимал, к чему она клонит, но нельзя сказать, что от этого понимания мне стало легче. Зачем ей играть со мной?

— Вам меня не обмануть. Чтобы обналичить облигации, не требуется проходить через подобную процедуру.

— Закон здесь устанавливаем мы, — возразила она. — Нам же нужно защищать интересы банка. Что, если эти бумаги были украдены?

— Никто их не крал, — отозвался я.

— Я вам верю. И даже готова принять вашу сторону. Но за определенную цену. — Она снова улыбнулась.

— И какова же будет цена?

— Половина того, что лежит в вашем чемодане.

— Половина? Да никогда в жизни.

— Не забывайте о том, что вы можете уйти отсюда вообще без гроша.

— Вы снова мне угрожаете?

— Да нет же, просто веду переговоры. Потому что цена вопроса довольно высока и связана с дополнительными услугами, — сказала она, снимая пиджак. Сквозь ее шелковую блузку отчетливо виднелись острые соски, — сопутствующими и не очень.

— И это стоит денег?

— Схватываете на лету.

Я задумался.

— Вы получите десять тысяч юаней, если я сегодня выйду отсюда с банковским чеком.

— Двадцать, — сказала она.

— Пятнадцать. Мне еще предстоит долгий путь до дома.

— Договорились.

Она протянула мне руку, но я не ответил на ее жест. Несмотря на это, она стиснула мою руку:

— Лена Цай. Кстати, кто ваш дедушка?

— Сначала оформите чек.

Она позвала служащего, вручила ему увесистую кипу облигаций.

Когда тот вернулся, очевидно, пересчитав их, Лена с довольным выражением лица оформила два чека — на пятнадцать и на девятьсот восемьдесят пять тысяч юаней.

— Моя доля показалась вам слишком большой? — спросила она.

— За полчаса получить столько, сколько учитель зарабатывает за всю жизнь? Что за вопрос?

— Если бы не я, то тебе пришлось бы иметь дело с этими свиньями полицейскими, так что не торопись выказывать свой скепсис. А теперь будь хорошим мальчиком и расскажи мне, кто твой дедушка. Я просто умираю от любопытства.

— Ху Лон.

— Бывший управляющий Банка Китая?

Единственный мой!

Впервые с той поры, когда ты был жив, сердце мое взволновалось. Этот городской юноша вызвался спасти меня от ужасной участи. Видимо, ты приложил к этому руку. Без тебя в этом мире ничего не происходит со мной: как христианский Бог Иисус, ты влияешь на землю и море.

Скорее всего, тебе не понравится, что появился соперник. Будь ты жив, то, несомненно, уничтожил бы его. Но тебя нет. Прости. Я ведь попросила прощения, дорогой Шенто?

Я в самом деле хранила тебе верность, избегала похотливых лап, в том числе и толстого Чена, только чтобы заботиться о твоем сыне Мине — моей единственной радости. На меня плевали, меня били, надо мной издевались. Но никому не удалось унизить меня. Мне пришлось выживать, пришлось согласиться на постыдное прибежище в доме толстяка, но я сохранила достоинство. Поэтому я хожу с гордо поднятой головой и, когда смотрю на себя в зеркало, моя рука не тянется разбить его и перерезать себе горло осколком.

Сейчас ты далеко, тебя нет среди живых. Наверное, так лучше для тебя. Тебе ничего не надо делать. Перед тобой вечность. Можно задать вопрос? Не очень приятный? Мне очень трудно его произнести.

Могу я полюбить снова? Дашь ли ты мне свое благословение открыть свое сердце другому мужчине?

Вечно твоя, Суми

Когда Суми передавала мне рукопись в обмен на учебники, она попросила:

— Если тебе не понравится, погаси свечу один раз. Если книжка покажется неплохой — зажги и погаси два раза. А если очень понравится — три раза.

В тот вечер я сначала заставил себя как следует позаниматься и только потом с нетерпением приступил к чтению рукописи. Передо мной лежал свиток желтоватых страниц, густо исписанных карандашом: невозможно было не залюбоваться изящным решительным почерком — китайская каллиграфическая школа говорила сама за себя.

«Я не догадывалась о собственной привлекательности, пока мужские взгляды не рассказали мне о ней», — прочитал я. Речь шла о шестилетней сироте, одинокой и напуганной, оказавшейся в заброшенном на побережье приюте, где кишели тараканы и царила жестокость.

Мои глаза скользили по строчкам, пальцам не терпелось перевернуть страницу. За пятнадцать минут я проглотил двадцать страниц — порцию, которую первоначально отмерил себе для дневного рациона. Но я не мог удержаться, чтобы не приступить сразу же к следующей.

Никогда в жизни я не читал ничего столь правдивого и откровенного. Все прочитанное прежде — в полном соответствии с китайской традицией — представляло собой напыщенный стиль, служивший зеркалом авторских тщеславий, желанием показать свою образованность и владение стилистическими приемами.

Воспоминания Суми сразу же захватили меня, я забыл про намеченный график чтения и не отрывался от текста до самого конца. Я знал, что она не спит — в ее окне горел свет. В четыре часа утра, добравшись до самой последней страницы, я поцеловал ее подпись и отложил рукопись. Я зажигал и гасил свечу не три раза, а все десять. Я не сводил глаз с ее окна, пытаясь представить, что сейчас чувствует эта необыкновенная девушка.

На четвертую годовщину моего пребывания на острове номер девять сержант Ла вызвал меня к себе в кабинет и сказал:

— Твое обучение здесь закончено. Больше мне нечему тебя учить. Сегодня вечером мы отправляем вас обратно на материк на новую службу.

Я опустился перед ним на колени:

— Я очень признателен вам.

— Быть признательным хорошо, а полезным — еще лучше. Вы отправляетесь рейсом 0700.

Той ночью я улетел в Пекин. Город светился огнями. Когда самолет приземлился, меня захлестнули эмоции. Город Дин Лона стал теперь и моим. Городом моей мести и моего возрождения.

Я спустился по трапу самолета и вдохнул глоток сухого воздуха северного города. Стояла золотая осень. Яркие огни высветили лежащие на взлетно-посадочной полосе красные листья. Я протянул руки вперед и внезапно, как символу, вручил свою новую судьбу листку, аккуратно сорванному с клена, растущего у выхода. Я положил его в середину дневника в сумку. Однажды, когда я снова найду Суми, я отдам листок ей.

— Товарищ Шенто! — Встречавший солдат поприветствовал меня. Я тоже поздоровался с ним. — Пожалуйста, следуйте за мной.

Джип стоял неподалеку. Я взобрался на заднее сиденье. Солдат завязал мне глаза. Поездка проходила, как мне показалось, по бедным кварталам столицы. Я погрузился в звенящий шум тысячей велосипедных звонков, грохота автобусов, выкриков на старомодных диалектах, которые напомнили мне о деревенских базарах.

Мой острый нюх подсказал мне, что море и горы далеко. Машина медленно взобралась на холм, а потом опять спустилась, и мы оказались в тихом месте, где ничего не было слышно, кроме пения птиц. Мне не терпелось снять повязку и оглядеться. Но я был вынужден подождать до тех пор, пока меня не проводили в комнату, где сняли повязку. Мне приветливо улыбался бочкообразный офицер средних лет.

— Добро пожаловать, солдат. Меня зовут генерал By.

— Вы и есть тот мой спаситель, который пощадил меня на корабле? — Чувство глубокой благодарности захлестнуло меня, и я робко опустился перед ним на колени.

Он поднял меня:

— Вставайте, солдат. Мы будем говорить не о вашем прошлом, а о вашем будущем. Ваш путь к спасению и славе зависит от желания преданно служить вашему будущему покровителю.

— Я не разочарую вас, генерал.

— Надеюсь, что нет. Вы прибыли сюда с блестящими рекомендациями от преданного нам сержанта Ла. Есть какие-то соображения по поводу вашего пребывания здесь?

— Нет, генерал.

— Вы здесь, чтобы охранять председателя КНР. Вы готовы к такой ответственности?

У меня по спине побежали мурашки. Я не мог поверить своим ушам. Председатель! Человек, который уничтожил власть клана Лонов. Я отдал честь.

— Да, генерал!

Полковник Пекинского гарнизона специальных войск Паи был монахом-конфуцианцем. Я не знал, как его приветствовать: кланяться ему или отдавать честь. Полковник каждый день вставал в пять утра, а ложился спать ровно в девять. Он молился и медитировал, ел один в своей комнате вегетарианскую пищу, запах которой распространялся из его окон. Полковник называл себя холостяком, а не монахом, ибо слово «монах» было клеймом в коммунистической структуре. Он напоминал мне королевского евнуха из старинных династий.

Полковник был серьезным мужчиной с темными проницательными глазами. Когда он смотрел на меня, я чувствовал себя единственным человеком на земле. Его худощавое телосложение заставляло меня вспомнить о длинноногих голодных горных собаках, с которыми я сталкивался на ветреных горных тропинках. С обвисшим задом, высокими ушами и настороженными глазами, они постоянно находились в поисках добычи и остерегались хищников.

Полковник считался лучшим солдатом, но, к сожалению, неважным учителем. К подчиненным он испытывал враждебность, а высоким чинам пел дифирамбы. Он молча наблюдал за сутулыми фигурами новобранцев в мешковатой форме. Мы были лучшими в стране, выбранными из миллионов. Но лишь некоторые из нас станут его рабочими лошадками, на которых он может рассчитывать, чтобы обеспечить абсолютную безопасность его богу — председателю КНР. На третью ночь пятнадцать новобранцев из нашей сотни были отбракованы и отправлены туда, откуда они прибыли, после того как полковник устроил проверку в бараке и обнаружил беспорядочно разбросанную под кроватью обувь. За те лишние минуты, которые понадобятся, чтобы найти эту обувь в экстренной ситуации, главу государства могут похитить.

Следующие несколько недель оставшихся новобранцев проверяли, как лабораторных крыс: кровь, объем легких, выносливость, умение читать и знание различных диалектов. Все, что измерялось и проверялось, было в сфере его компетенции. Иногда монах мог сузить свои холодные глаза и сосредоточиться на человеке, а в следующий момент этого солдата дисквалифицировали. Полковник утверждал, что его внутренний голос подавал ему сигналы о намерениях человека, на которого он смотрит.

К концу третьего месяца нашего пребывания в Пекине полковник открыл бутылку превосходного пива «Тай» и обрызгал каждого.

— Теперь вы получили мое благословение. Сегодня я хочу, чтобы вы пошли в город и повеселились. Вы прошли все препятствия. Мои поздравления. Теперь идите и развлекайтесь. Каждый у себя под подушкой найдет кошелек, полный премиальных.

Пятьдесят один человек, прошедший все испытания, подскочил от восторга и бросился в бараки. Я пересчитал деньги, аккуратно сложенные в моем новом кожаном кошельке. Тысяча хрустящих новеньких юаней. Близился закат, и небо было окрашено красками, которые идеально сочетались с волнением этой ночи. В течение последних нескольких месяцев мы жили, как монахи. Тяжелая работа, напряжение, стресс наполняли наши дни, которые начинались на рассвете и заканчивались по приказу полковника обычно около полуночи. Это ночное веселье было долгожданным.

Ветеран войск специального назначения вызвался повести нас в самое злачное местечко в городе — клуб «Дикий цветок». Он посадил всех в автобус и стал сигналить мне, чтобы я присоединился к ним.

— Давай! — кричал он, в то время как другие улюлюкали и свистели.

Помахав им на прощание, я остался. В конце концов, я не чувствовал себя одиноким, потому что слишком долго был один. Я решил написать письмо Суми, а это, вероятно, была единственная свободная минутка перед моим назначением. Несколько других солдат тоже предпочли остаться. Интересно, они тоже думали о своих любимых?

Я сел за стол, набросал короткое, но емкое письмо, адресованное в общину, где находился сиротский приют. Насколько я знал, Суми думала, что я мертв. Я чувствовал необходимость увидеть ее как можно скорее. Мне невыносима была мысль о том, что она будет оплакивать меня всю оставшуюся жизнь или, что еще хуже, кто-то другой займет мое место в ее сердце. Где она сейчас? Остаток ночи я провел, размышляя о том дне, когда мы встретимся вновь. Как бы мне хотелось, чтобы это случилось как можно скорее.

Незадолго до рассвета возбужденная толпа с трудом возвращалась назад — пьяные, шумные, пропахшие духами. Один коротышка был настолько пьян и невменяем, что упал навзничь, после того как помочился прямо в штаны. Другой поцеловал меня и разбудил, приговаривая:

— Дорогуша, иди к папочке.

Я оттолкнул его:

— Уже поздно.

— Ты много потерял, Шенто. Девочки так пели и танцевали! Я говорю тебе: у них были такие сексапильные груди, надо было остаться там, — заявлял другой громким пьяным голосом.

Я накрылся одеялом с головой и продолжал спать. Через пару часов нас разбудил звук горна. В дверном проеме барака появился полковник с листком в руках.

— Те, чьи имена я назову, пожалуйста, сделайте шаг вперед. — Меня назвали вместе с другими девятью солдатами. — Остальные начинайте собираться домой.

Возникшему замешательству был положен конец, когда полковник продолжил:

— Те, кого я не назвал, не прошли последнюю проверку на испытание силы воли. Весьма прискорбно, но вы не устояли перед малейшим искушением, молодые люди.

Я поднял глаза к небу и сказал про себя: «Суми, дорогая, ты благословила меня, ты мой ангел-хранитель».

В то утро меня вызвали в аскетичный кабинет полковника. То, что скажет мне монах, возможно, изменит мою жизнь навсегда.

— Я отсылаю вас сопровождать главу государства на пляж в Беидахе в течение недельного отпуска.

— Охранять председателя? — спросил я с восторгом.

— Такие детские восклицания не должны повторяться, — нахмурился полковник. — С этого момента вы, как его охранник, должны жить нашим девизом.

— Как звучит этот девиз?

— Умереть за него, без малейшего сомнения!

Я был среди сопровождающих лиц, окружавших председателя КНР, в то время когда его личный поезд вылетел из города со скоростью пули. Я светился от счастья, если Хэн Ту время от времени кивал в мою сторону, когда его сопровождали в купе. Совершенно неожиданно полковник привел меня в личное купе председателя и представил великому человеку.

— Шенто, ваш новый телохранитель, товарищ председатель, — сказал полковник, кланяясь.

— Добро пожаловать, молодой человек. Откуда вы?

Я низко поклонился, почти касаясь коленей:

— Я из Юшана, товарищ председатель.

— Благодарю вас за то, что приехали охранять меня, — сказал Хэн Ту. — Вы старомодный парень, — улыбнулся он.

— Я верю в старомодные добродетели и готов защищать вас, жертвуя своей жизнью. Спасибо вам за оказанную честь.

Хэн Ту кивнул, и полковник вывел меня. Мое лицо так горело от волнения после этой встречи, что мне пришлось плеснуть на него холодной водой из-под крана, чтобы успокоиться.

Поезд следовал по равнинной местности среди зеленых полей. На севере уже появились горы. Преодолевая свой путь туннель за туннелем, поезд медленно двигался по холмам. Команда обедала, в то время как Постоянный комитет Всекитайского собрания, также присутствовавший в поезде, собрался в середине специального вагона.

На горизонте появилась большая гора. Поезд нырнул вниз и исчез в очередном туннеле. Он медленно полз и свистел, а затем неожиданно остановился. Свет в поезде погас. Темнота и удушливый жар окутали экспресс, и я вдохнул запах смолистых шпал. Мой внутренний голос заставлял меня действовать, что я и сделал. Я разбил окно и спрыгнул на темную каменистую землю. Из набедренного кармана я вытащил маленький фонарик, но не включил его. Я побежал бесшумно, насколько это было возможно, считая выгоны от своего до вагона Хэн Ту. Я вспомнил, что его вагон был третьим. Один раз я упал на насыпи, поцарапав колени, но поднялся и снова побежал. Достигнув третьего вагона, сокрушительным ударом я разбил стекло и пролез в разбитое окно. В одной руке у меня был пистолет, в другой — фонарик, который я использовал лишь для того, чтобы посветить в лицо испуганному главе государства. Я отшвырнул коротышку и выскользнул из двери. Когда мы побежали по темной колее в туннель, раздались выстрелы.

— Вы в порядке? — спросил я Хэн Ту.

— Да, я в порядке. Вы мой новый телохранитель?

— Да.

— Спасибо вам, — сказал он с достоинством, несмотря на свое ужасное положение.

Я карабкался вниз по склону со стороны железной дороги, Хэн Ту трясся на моем плече. Позади нас все еще раздавались выстрели. Затем появились огни поезда. Я посадил председателя и закрыл его своим собственным телом, когда услышал шаги за спиной. Это был полковник.

— Вы в порядке, товарищ председатель? — спросил полковник настойчиво.

— Да, ни единой царапины. Этот молодой человек спас меня.

— Теперь вы должны вернуться в поезд, — сказал полковник.

— Нет, нам не следует идти туда! — запротестовал я.

— Выполняйте приказ! — резко оборвал полковник.

— Пожалуйста. — Я умолял. Мои ноги крепко увязли в земле.

В следующий миг раздался громкий взрыв, и столп огня покатился прямо на нас из конца поезда. Я быстро перекинул Хэн Ту через плечо, повернулся и побежал в противоположном направлении. Если бы я не сделал этого сразу же, могла взорваться вторая бомба, и мы бы уже были мертвы и погребены под булыжниками и камнями. Потолок туннеля от взрыва затрещал, и обломки породы дождем посыпались на нас. Земля вздрогнула. Тоннель начал разрушаться. Я понесся еще быстрее, маленький председатель пронзительно закричал от страха.

— Мы сделаем это, — задыхаясь, произнес я. — Я доставлю вас в безопасное место.

После бесконечного изматывающего броска я увидел свет в конце тоннеля. Достигнув выхода, я поднажал, взбираясь на холм, в удобное место. Спрятав Хэн Ту за скалой, я просмотрел местность и увидел след пыли, поднимающейся от горной дороги. Две машины со скрипом спускались с холма, исчезая с арены событий.

Как мне сказали позже, атака была организована сторонниками отставного генерала Дин Лона. Девять солдат остались погребенными под обломками камней, двух министров застрелили, а их тела сгорели при пожаре. Председатель КНР стал бы следующим, если бы я не спас его.

— Как вы догадались? — спросил меня полковник.

— Я родился в горах, — ответил я.

Без всяких церемоний мне присвоили звание полковника и Хэн Ту наградил меня за героический поступок золотой медалью.

— Отныне, сынок, я хочу, чтобы ты руководил моей личной охраной. Ты согласен?

— Да, товарищ председатель. — Я низко поклонился. — Для меня это будет большой честью.

Когда Хэн Ту сказали, что я недостаточно взрослый, чтобы руководить его охраной, тот сухо ответил:

— Он быстро повзрослеет, не беспокойтесь.

Дорогой!

Я перевернула еще одну страницу моей жизни. Ты знаешь, куда я направляюсь. Я чувствую это. Ты был очень занят, играя роль Будды, давая мне силы, чтобы я смогла наконец выбить дух из этого ненавистного толстого Чена. Разве ты не горд, что на сей раз я не убегаю и не прошу других защитить меня?

Теперь все позади. Я независимая женщина, не только в душе, но и в жизни. Я не только учусь в университете, оплачивая свое обучение, но вполне способна нанять няню для нашего сына, которого я привезла с собой. Деньги, хотя мне стыдно упоминать такое банальное слово, я получаю от издания моих мемуаров. На эти деньги я также снимаю небольшую квартиру за пределами университетского городка. Свой угол — это просто мечта. Я знаю, тебе бы понравилось. По правде говоря, твое отсутствие мне заменяет твой сын — какой он сейчас большой мальчик и как он счастлив жить в большом городе.

Благослови меня, всегда будь с нами, где бы мы ни путешествовали.

Суми

Пекинский университет располагается в западной части столицы. Его архитектура очень походила на Запретный город, с его золотыми крышами, красной черепицей и каменными львами, охранявшими высеченный из камня вход. Было нечто скрытое в этом старом фасаде — нечто далекое от реальности, все еще грезящее о прославленном прошлом.

Я представил себе Конфуция сидящим на бамбуковой циновке, окруженного учениками, которые размышляли вместе с Учителем об актуальных в то время философских вопросах, заваривали чай и даже не подозревали о том, что проходят дни и века. Платой за обучение в те дни были кусочки сушеной свинины, а цели последователей заключались в том, что они проводили свою жизнь, скитаясь и распространяя правду, полученную от Учителя. Философия тех времен еще жила здесь — в гармонии со всем и в поклонении учителям. Без такой философии я не мог себе представить, как десять пар вонючих ног могут сосуществовать в тесной комнате общежития ночью, днем набиваться, как сардины, в лекционные залы и слушать почтенных беззубых профессоров, выкрикивающих те же самые лозунги, которые когда-то все орали на улицах.

— Я не могу больше выносить эти бесконечные лекции об эффективной коммунистической пропаганде, — заявила однажды Суми вскоре после нашего приезда, когда мы гуляли возле озера Веймина. — Предполагается, что я изучаю литературу, философию, иностранную и китайскую классику. Вместо этого все, что я делаю, — читаю пропагандистский материал в библиотеке.

— Ты слышала о клубе «Ядовитое дерево»? — спросил я. — Это секретный клуб, где его члены продают запрещенные книги.

— Правда? Давай присоединимся.

— Тебе необходимо продать одну или две книги, прежде чем ты сможешь присоединиться к запретному направлению.

— Ты знаешь, у меня есть одна такая, — сказала Суми улыбаясь.

— Правильно. «Сирота».

Той ночью я повел ее на лесистый холм за городком. Круглая луна озаряла лучами плотную листву, и освежающий бриз заставлял листья танцевать. На поляне дюжина молодых людей слушали флейтиста, игравшего на бамбуковой флейте старинную мелодию, как нельзя лучше подходившую к настроению лунной ночи.

Суми и я сели на краю поляны. На траве стояли кружки пива. Я был удивлен тем, как много пили студенты: и парни и девушки. Они тайно проносили пиво в пропахнувшие общежития, воровали его в кафетериях — небольшое преступление, если поймают, — и часто танцевали пьяными на столах. Они пили пиво на дни рождения, во время каникул, а большинство из них — по любому поводу и без повода.

Музыка прекратилась, и толпа громко загремела кружками, начались разговоры. Высокий парень подошел к нам и поприветствовал.

— Впервые здесь? Выпейте. Сейчас будут читать отрывок из «Анны Карениной».

— Мы хотим присоединиться к вам. Это Суми, первокурсница, специальность — литература, а я Тан Лон, студент первого курса юридического факультета.

— Фей-Фей, специальность — философия, старшекурсник. Я президент клуба «Ядовитое дерево». Очень рад, что встретил здесь вас обоих. — Он протянул руку. Суми и я одновременно сделали то же самое. Фей-Фей сначала пожал руку Суми, задержав ее дольше, чем необходимо.

— Хорошенькая, — он улыбнулся ей, затем потряс мою руку, — и вы тоже приятный молодой человек — прекрасная пара. Какую книгу вы принесли с собой? — спросил он.

— «Сирота», — сказала Суми.

— А вы? — спросил он у меня.

— «Сирота».

— Удивительно. Могли бы вы, товарищи, быть более… Впрочем, я ничего не слышал об этой книге. — Фей-Фей сделал еще глоток пива. — Но я заинтригован. Почему одна и та же книга?

— Я ее автор.

— А я издатель.

— Хорошо-хорошо, теперь мы поговорим.

Суми передала книгу Фей-Фею, который небрежно пролистнул ее.

— Посмотрим, издательский дом «Blue Sea». Я слышал о таком. Теперь, Суми, не будете ли вы так любезны прочесть для нас отрывок из вашей книги? Но только первые пять страниц, пожалуйста.

— Даже не главу? — спросила Суми.

— Нет, и помните, вы соревнуетесь с такими авторами, как Толстой, Набоков, Дюма-отец и Дюма-сын.

Фей-Фей прыгнул на пустой ящик из-под пива, стоящий в середине пьющей толпы.

— Друзья! — закричал он. — Любители книг! Сегодня я пригласил свою новую знакомую и, возможно, нашего будущего друга, Суми Во, автора книги «Сирота», которую я не имел чести прочесть. Я хочу дать ей десять минут нашего времени, чтобы вы послушали ее. Согласны?

— А как же «Анна Каренина?» — спросил кто-то.

— Толстого здесь нет, а Суми есть, — оправдывался Фей-Фей.

— Она не Толстой!

— Не очень хорошенькая, чтобы быть даже его горничной, — прокричал кто-то еще.

— Молодой человек, я бы не ставил ваше пиво на кон в этом пари, ибо наша Суми просто красотка. Даже наш бородатый Толстой пожелал бы ее.

— Давай тогда, сделай это побыстрее, и по возможности безболезнее.

— Эй, начинай, ты говоришь слишком много, Фей-Фей.

— А ты пьешь слишком много, черт тебя подери, — парировал Фей-Фей. — В следующий раз сам заплатишь за свое пиво.

Я покачал головой, опасаясь за литературное будущее Суми. Фей-Фей поклонился, и Суми заняла центральное место. Лунный свет красиво озарил ее лицо, и толпа, состоящая преимущественно из мужчин, успокоилась, но временное затишье вскоре наполнилось свистом и улюлюканьем.

— Какая же ты прелесть! Ты всегда можешь посидеть со мной на уроке химии, — сказал один мальчик.

— У меня есть история, которую ты можешь написать. Давай завтра выпьешь со мной пива, здание номер пять.

— Заткнись, непристойный пьяница! — закричал Фей-Фей, бросая в него пустую кружку.

Хотя Суми читала перед толпой впервые, она была спокойна и начала тихим голосом:

— Я не была уверена, что красива, пока об этом мне не стали говорить глаза мужчин. У меня не было родителей, которые расчесывали бы мои волосы, пели мне колыбельные и советовали посмотреть на себя в горном ручье. Красота не имела особого значения, но вот средства к существованию — да. Потому что с пяти лет мне пришлось жить одной в сиротском приюте. Он возвышался на пустынном полуострове, вдающемся в Тихий океан. Когда я поступила туда, мне дали ржавую железную чашку, прикованную цепью к моей шее, деревянную ложку, слишком толстую для моих губ и слишком большую для моего рта. Если я потеряла бы их, мне пришлось бы есть руками, так сказал директор школы. Моя рубашка была выкроена из старых лохмотьев, на два размера больше. Прежде она принадлежала взрослой женщине, которая утопилась в реке, и ее вещи никто не хотел брать в деревне, не говоря уже об этих лохмотьях. Меня обули в деревянные сандалии, вырезанные из кусков сосны, к которым были прибиты куски ткани, постригли наголо, хотя это все равно не спасало от блох и вшей. Гной сочился из порезов, покрывавших мою голову.

Однажды толстый директор школы ударил меня за то, что я украла два кусочка маринованных овощей. Я не плакала. Он спросил, почему я не плачу. Я ответила ему, что все мои слезы высохли. Но правда была в том, что слезы не принесут вам еды…

Толпа молчала. Пять страниц были прочитаны, затем десять. Когда закончилась первая глава, Суми остановилась и вытерла слезы рукавом. Задумчивые аплодисменты, начатые Фей-Феем, медленно переросли в продолжительную овацию.

— Что за ужасная жизнь. Это выдумка? — спросил чей-то голос.

— Нет, маленькая девочка — это я, и это — моя жизнь. Позвольте представить мне человека, который осмелился опубликовать эти мемуары, — Тан Лон. Кстати, это мой друг. По-английски — бойфренд.

— Счастливчик, встань! — закричал Фей-Фей. Я встал и взял Суми за руку. — Где мы сможем купить эту книгу? — поинтересовался Фей-Фей.

— Да, где? — спросил кто-то еще.

— Только по специальному заказу, — сказал я. — В настоящее время только в магазинах Фуцзяни.

— Что вы делаете там, в подпольном издательском мире? — заинтересованно спросил Фей-Фей.

— Мы делаем то, что, по нашему мнению, может изменить жизнь, — сказал я.

Суми окружили люди, каждый хотел получить копию и узнать адрес ее общежития, несмотря на ее публичное объявление о нашей романтической связи. Звезда родилась прямо у меня на глазах и принадлежала всем, кому понравилась она сама и ее сочинение. Я наблюдал за Суми с восхищением и уважением. Она краснела от избытка внимания, но тем не менее часто находила меня глазами и, улыбаясь, махала мне. Казалось, она говорила: «Я люблю тебя. Ты единственный».

Когда толпа рассеялась, Суми стояла передо мной. Ее глаза были похожи на два сияющих озера любви. Ее щеки горели желанием, а взгляд — томительной лаской.

Вместе мы вбежали в серебряный лунный лес и обнялись; луна и тихие деревья — свидетели нашей любви.

Я воспринимал свою странную и в то же время полную глубокого смысла миссию по охране главы государства очень трепетно. Я почувствовал, что это мое призвание, таящееся в самой глубине моей души и тщательно замаскированное пылью повседневности и шумом окружающего стремительно изменяющегося мира внутри красных стен Жон Нань Хаи. Я был посвящен во все планы председателя, я знал каждый его день, каждую секунду его жизни. Ничто не ускользало от моего настороженного внимания. Я проверял каждого министра и советника, входящего в двери. Некоторые жаловались, что я воспринимаю слово «безопасность» слишком серьезно. Но я знал, что если неприятности уже начались, то любой момент может оказаться роковым.

— Вы уверены, что не перебарщиваете с безопасностью? — спросил меня как-то Хэн Ту, прогуливаясь по саду.

— Худший предатель обычно ваш друг.

— Вы слишком сильно боитесь.

— А вы слишком мало, товарищ председатель.

Каждый месяц я просматривал фильм об убийстве Джона Кеннеди просто для того, чтобы напомнить себе, что сам я стою на краю пропасти. Достаточно мне на миг утратить бдительность, и человек, за жизнь которого я отвечаю, умрет. Каждый раз, когда я смотрел эту ленту, я чувствовал, как по спине пробегают мурашки. И клялся, что никогда не допущу, чтобы произошло нечто подобное, пока я служу главе Китайской Республики.

Изо дня в день я выполнял одни и те же рутинные действия: пробовал все блюда, подаваемые Хэн Ту на завтрак, обед и ужин. Я тщательно изучил биографии всех людей, окружающих его, и постоянно перепроверял их, хотя некоторые из этих людей находились рядом с ним уже многие годы. Вскоре я знал мельчайшие детали из жизни каждого, включая друзей и знакомых обслуживающего персонала, и даже самых дальних их родственников. Имена, возраст, адреса, профессии, связи — мне было известно все. Однажды молодой садовник пришел, чтобы пораньше отпроситься с работы, потому что у его тещи был день рождения. Я ответил:

— У твоей теперешней тещи, зубного врача, которая родилась пятьдесят пять лет назад, день рождения был позавчера. Ну разве что ты женился во второй раз.

Парень потерял дар речи.

— Однако не стоит отменять свидание с любовницей, с этой двадцатисемилетней служанкой.

— Я больше не хочу никуда уходить, — заикаясь, сказал садовник.

— Но тебе следует это сделать, потому что ты уволен.

Я считал большой удачей то, что именно я оказался рядом с председателем, когда он пережил свой первый сердечный приступ. Я оставался рядом с Хэн Ту все следующие три дня, когда он находился в реанимации, и не прилег даже на минуту. За эти дни Хэн Ту постарел, стал каким-то сморщенным и маленьким.

Когда старик наконец пришел в себя, я сказал ему:

— Я готов отдать вам свое сердце, если нужно.

Председатель улыбнулся и потрепал меня по плечу.

— Не теперь, к счастью.

После этого я внимательно выслушал все требования его лечащего врача, который разработал очень строгую диету. Это была ужасная работа. Хэн Ту действовал, как мелкий воришка. Однажды я застал старика в полночь на кухне вместе с шеф-поваром, которому он помогал жарить кун-пао, жирное и острое блюдо из курицы, свою любимую еду. Это объяснялось тем, что он был родом из провинции Сычуань, где жители готовы были посыпать острым перцем все подряд.

— Товарищ председатель, боюсь, что не смогу выполнять свою работу, если вы не станете делать свою, — твердо заявил я ему.

— Да что ты, сынок. Я ведь старик. Диета — это совсем не то, о чем я мечтаю.

— Вы хотите, чтобы я выполнял ваши приказы?

— Да, разумеется.

— Хорошо, вы приказывали мне защищать вас. — И с этими словами я поднял сковороду и вывалил все ее содержимое в мусорное ведро. — Согласно вашему приказу.

— Что ты сделал с моей вкуснейшей курочкой! — в отчаянии воскликнул Хэн Ту.

— Ваше сердце не примет той щедрой дозы соли и перца, которую повар только что насыпал туда. А масло, в котором плавает курица, закупорит ваши вены, так же как пробка закрывает слив в ванной.

— Я хочу есть! — капризно орал он. — Вся эта безвкусная пища, которой вы меня кормите, просто убивает меня!

— Нет, а вот это вас точно убивает. Я приказываю вам вернуться в спальню, я принесу здоровую пищу. Благодарю вас.

Председатель, как нашкодивший ребенок, потихоньку улизнул из кухни, пока я отчитывал повара.

— Вы понимаете, что можете просто убить его такой пищей?

Тем временем Хэн Ту окольным путем пробрался в кладовую. И только он собрался зачерпнуть полную пригоршню арахиса из большой банки, как вновь услышал мой голос:

— Это тоже неподходящая для вас еда, товарищ председатель. Я же сказал, что сейчас принесу что-нибудь полезное.

С тех пор Хэн Ту был здоров. Страна процветала благодаря его политике открытых дверей, а экономика развивалась ускоренными темпами. По мере сокращения числа рабочих мест в государственном секторе возрастало количество новых мест в секторе частном. Люди стали жить лучше. Мир с удивлением наблюдал, как древняя нация, подобно динозавру, начинает выбираться из того болота, в которое ее засасывало на протяжении долгих лет правления Мао. Хэн Ту стал тем винтиком в механизме, который запустил в работу всю систему. Он заслуживал всяческого уважения.

В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году президент США Рональд Рейган предложил Хэн Ту посетить Америку с первым в истории Китая официальным государственным визитом. Я собирался впервые отправиться в Америку. Сначала я направил запрос в ЦРУ и ФБР, чтобы группе агентов из Китая было разрешено ознакомиться с путем следования Хэн Ту во время визита за несколько месяцев до предполагаемой поездки. В просьбе мне было грубо отказано. В ответном письме мне объяснили, что, как только иностранные агенты ступят ногой на американский берег, они сразу же попадут под защиту ЦРУ. Китайские агенты будут всего лишь ненужным дополнением к отлаженной американской системе безопасности, имеющей богатейший опыт и знания.

Мне совсем не нравилась идея, что я буду играть вторую скрипку во время визита, поэтому я отправился самолетом в округ Вашингтон и Даллас под видом военного атташе посольства Китая. В нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди меня грубо остановил таможенник и попросил пройти по красному коридору в небольшую комнату иммиграционной службы.

— Зачем? — спросил я через переводчика.

Офицер иммиграционной службы мистер Смит не обратил никакого внимания на пассажира, говорящего по-китайски. Он вскрыл мой простенький багаж, затем склонил голову набок, пытаясь сравнить фотографию в паспорте на визе с моим лицом. Он нахмурился, продолжая жевать свою жвачку и выдувая из нее пузыри.

— В чем дело? — спросил я.

— Секундочку! Здесь таможня. Вам придется набраться терпения, — передал он через переводчика. — Вели ему заткнуться, или я отправлю его туда, откуда он приехал.

Только после длительных переговоров по телефону с посольством Китая они наконец позволили мне покинуть таможенную зону. Мне очень не понравилось то, что я увидел в аэропорту. Везде было полно народу и очень грязно, а люди вели себя ужасно грубо.

Мое пребывание в округе Вашингтон тоже было неудачным. Меня приняли за официанта в одном из китайских ресторанов. Хорошо одетый белый мужчина подал мне два доллара и попросил принести ему полотенце, чтобы он мог вытереть руки. Но, поскольку я не понимал, чего он от меня хочет, американец выхватил свои два доллара обратно.

— Здесь отвратительное обслуживание, — сказал он.

«Отвратительное обслуживание — это правда», — думал я по дороге в Китай.

Когда неделю спустя Хэн Ту прилетел в аэропорт Эндрюс в округе Вашингтон, я стоял прямо у него за спиной и нервничал. Президент Рейган произнес слова приветствия, но как только Хэн Ту начал свою ответную речь, из-за спин полицейских раздались выкрики демонстрантов:

— Долой Хэн Ту!

— Долой Рейгана — друга коммунистов!

— Долой коммунизм!

— Свободу Китаю! Свободу Тибету!

Я позволил себе покритиковать ЦРУ за то, что они допустили подобное. В ответ директор произнес нечто нелепое:

— Наша конституция допускает демонстрации в рамках закона. До тех пор пока митингующие ведут себя в соответствии с законом, мы ничего не можем с ними сделать. Свобода слова, вы же понимаете.

— Но они оскорбляют главу государства Китая.

— Но они также оскорбляют и президента Рейгана.

— Что хорошего быть президентом, если его может освистывать и оскорблять народ его страны?

— А что хорошего в том, если народ его страны не сможет говорить ему все прямо в лицо? — парировал директор ЦРУ.

Следующей остановкой Хэн Ту был Даллас. В ту ночь я не мог уснуть. Само упоминание о Далласе заставляло меня содрогаться, как будто бы я слышал у себя за спиной шаги убийцы Кеннеди. Мне казалось, что я даже ощущаю привкус крови во рту.

В день визита Хэн Ту в штате Техас было тепло, хотя и стояла ранняя зима, но солнце сияло, улицы были украшены цветами, так же как в тот день, когда Джон Фитцджеральд Кеннеди получил несколько пулевых ранений в голову. Точно так же, как и он, Хэн Ту ехал в открытой машине, направляясь на встречу с губернатором. Я позаботился о том, чтобы китайские агенты образовали еще одно кольцо безопасности вдоль трассы. У меня чуть было не разорвалось сердце, когда один из демонстрантов швырнул в машину кожуру от банана, которую я принял за ручную гранату. Мои люди упустили из виду того, кто это сделал, и я устроил им такой разнос, что под конец они чуть не плакали.

— Мы не можем вернуться домой без нашего председателя.

— Но это был всего лишь банан.

Я ударил солдата по лицу и в бешенстве удалился.

Остальная часть пути прошла гладко. Мое лицо попало на снимки в тот момент, когда Хэн Ту махал рукой Рейгану на прощание. Фотография появилась на обложке журнала «Таймс», который назвал главу КНР «человеком года».

Тай Пинь спросил у меня, почему дороги расходятся, а реки распадаются на рукава?

Почему птенцы покидают свое родное гнездо, чтобы построить свое собственное?

Почему Папа Тан только посещает нас?

Он спросил:

— Мама, почему ты спишь одна?

Моя жизнь внутри глубокой тишины Жон Нань Хаи — резиденции главы КНР, была подобна управлению шестью жеребцами одновременно во время скачек. Каждая лошадь требовала моего полного сосредоточения, и все же нельзя было делать необдуманных шагов, потому что это привело бы меня к падению в пыль беговой дорожки под общий хохот. Я должен был справляться со всеми одновременно, если хотел выйти победителем.

Каждый день я поднимался до рассвета и изучал доклады всех тридцати правительственных министерств. С рассветом бумаги о событиях прошлого дня попадали мне на стол.

Из всех материалов больше всего меня утомляли объемистые доклады Министерства финансов. В них были хорошие новости об увеличении почти вдвое валового национального продукта, о пышном расцвете свободной экономической зоны Шаньчэнчжэнь. В отчетах экспертов фигурировали огромные цифры из провинции Фуцзянь, которые указывали на китайский рост числа новых частных фирм. Иностранные же искали возможности внедриться на рынок через тысячи совместных предприятий. Список был длинным, как река Янцзы. Эти новости напоминали свет солнца в холодные зимние дни в Пекине.

Затем я прочитывал ежедневные бюллетени из Министерства иностранных дел. Все страны, включая недавних врагов, теперь были дружелюбно настроены по отношению к Китаю. Лед холодной войны таял. Завязывались дипломатические отношения. Мне особенно понравилось сообщение о том, как Тайвань, который всегда был частью Китая, до того как националисты сбежали из страны в тысяча девятьсот сорок девятом году, направили в Министерство иностранных дел петицию с просьбой временно приостановить ежедневное откалывание кусочков камня от их острова Золотых ворот.

— Передайте им, что они могут делать инвестиции в наше будущее, — сказал я министру иностранных дел. — А затем мы прекратим это.

Министерство сельского хозяйства сообщало о том, что миллионы акров пахотных земель были переданы под строительство домов. По всей стране древние деревья спиливались и выкорчевывались, чтобы не отстать во время строительного бума. Министерство сельского хозяйства считало это героическим актом, но Министерство окружающей среды, называло это катастрофой, утверждая, что мы теряем наше бесценное богатство, природную защиту окружающей среды, быстрее, чем когда-либо. И просило придумать какие-то законы, чтобы остановить это безобразие.

Мой комментарий к этому мрачному прогнозу был таким: человеку нужна крыша над головой, чтобы жить, а деревья могут вырасти снова.

Доклад из Министерства безопасности всегда действовал на меня отрезвляюще, в нем была сильная доза жестокой реальности. Я испытывал глубокую неприязнь к любому, кто носил форму офицера госдепа. Ибо именно она напоминала мне о моем тайном аресте и содержании в тюрьме в прошлом, когда я хотел умереть. До сих пор видения прошлого наполняли мои ночные кошмары. Как бы там ни было, я должен был просматривать и эти отчеты, потому что они обнажали все слабые места и дырки в дамбе под названием Китай, которые, если их вовремя не залатать, могут привести к наводнению и хаосу. Каждый день в отчете был представлен список преступлений и моральных грехов, без которых человек, кажется, просто не может обойтись с тех пор, как пришло время Пекинского человека: проституция, азартные игры, пьянство, избиение жен, убийства, кражи детей, наркотики и контрабанда. Ничего нового и особенно страшного кроме списка диссидентов и сообщений об антиправительственных действиях. Более трехсот пятидесяти демократических клубов были организованы по всей стране. Издавалась тысяча антиправительственных журналов. Открыто выступали даже некоторые известные лидеры оппозиции. Среди них оказались и несколько писателей, имен которых я прежде никогда не слышал. У меня было простое решение для всех этих мелких борцов за свободу и демократию: собрать их в кучу и отправить в продуваемый ветрами Синьцзянь, где они смогут говорить о демократии с волками пустыни и дышать воздухом свободы в холодных высоких горах.

Летом тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года мы с Суми с отличием защитились. На большой церемонии по случаю окончания университета меня назвали лучшим выпускником года. Передо мной открывалась перспектива получить любое место служащего в Верховном суде, должность прокурора, пост в армии, но я решил работать на себя. Суми, которая не получила никаких предложений по работе из-за опасений университетского руководства в ее ненадежности и неодобрительного отношения к ее литературным трудам, решила целиком посвятить себя творчеству, а одновременно работать в благотворительной организации под названием «Фонд отравленного дерева», который сама организовала для помощи бедным и лишенным привилегий.

Моим первым деянием в качестве независимого антрепренера было создать в Пекине центральный офис «Дракона и Компании». Я воображал себе, что однажды, очень скоро, буду иметь дело с такими гигантами, как «Ай-би-эм», «Кока-Кола» и «Дженерал Электрик», так что был определенный смысл, чтобы обустроиться именно в столице. К тому же так уж исторически сложилось, что любая династия, выбравшая Пекин в качестве столицы своего государства, существовала гораздо дольше, чем те, которые избрали другие города. «Дракон и Компания» должен был стать зародышем династии, и я разумно решил не повторять ошибок тех, которые просто читают историю, а не извлекают из нее уроков.

Несмотря на полученное образование, мой друг северянин Фей-Фей стал моим издателем в «Blue Sea», вместо того чтобы отправиться обрабатывать сельскохозяйственные угодья в провинции Фуцзянь. Он окончил университет на три года раньше нас, уже успел приобрести печатное оборудование, разместив его по соседству, и издать пятьдесят различных книг.

— Все книги — просто бестселлеры! — хвастался он. — Я не слушаю советов, как уберечь себя от риска, и покупаю только те книги, которые люди хотят читать, а правительство не санкционирует их выпуск.

— Ты бы отрезал свои длинные волосы.

— Лон, — строго обратился он ко мне, — это часть моего имиджа. Мои волосы говорят: «Я — Фей-Фей, свободный независимый издатель». В тот день, когда я потеряю свои волосы, ты должен будешь уволить меня.

— Ладно, пусть волосы остаются. Но твой независимый дух меня беспокоит.

— Ты имеешь в виду моих подружек?

Я кивнул.

— Ничем не могу помочь. Они все не годятся на то, чтобы на них жениться.

— И ты слишком много пьешь.

— Ты хочешь, чтобы я превратился в монаха? Это часть моего образа. Писатели доверяют мне, потому что я веду себя так, как будто готов допустить все что угодно. Когда они чувствуют это, то раскрывают все, что лежит у них на сердце. А некоторые даже больше.

— Ты имеешь в виду своих юных женщин-писательниц.

— Лучше уж я, чем вы, босс. Вы должны быть уверены, что ваша корма надежно прикрыта и становится все толще, а я позабочусь обо всем остальном.

— Времена меняются. Правительство вскоре займется нами, если мы будем продолжать печатать то, что публикуем сейчас. Не делай свое положение и собственную жизнь еще хуже. Именно это беспокоит меня больше всего.

— Босс, босс, босс. «Blue Sea» станет просто синим обломком, если ветер резко переменится. Я буду действовать соответственно. Не забудь, что я пережил «культурную революцию», а это чего-то стоит.

Лена сообщила, что наше предприятие на юге процветает. «Дракон и Компания» на свои пятьдесят процентов вклада в банковское дело прибрежной зоны получил тройную прибыль. Общая доля прибыли достигла отметки в миллион юаней. Дедушка Лон настаивал на том, чтобы получать проценты от любого вида деятельности, в которую вложены его деньги. Мои двадцать пять процентов участия в каждой сотне плюс бизнес, под который он дал залог, очень скоро могли превратиться в небольшую процветающую империю сами по себе. Дедушка Лон, преданный воспитанник торгового дома «Натан Мейер Ротшильд и сыновья» в Лондоне, теперь возглавлял торговый коммерческий банк, к чему всегда и стремился.

Лена также писала, что ей удалось нанять на работу самых лучших выпускников экономического факультета Университета Амой, которые теперь помогали ей. И ей было приятно сообщить, что наша доля в деле отца, составлявшая пятьдесят процентов, принесла феноменальную отдачу: свыше двадцати миллионов юаней.

Фирма отца, которую он гордо назвал «Ветераны и Компания», заключила договор на создание совместного предприятия с тайваньской химической корпорацией по производству тканей и стройматериалов, что оказалось весьма прибыльным делом из-за разразившегося на юге строительного бума. Моя доля в пятьдесят процентов давала мне право проголосовать за или против и даже наложить вето на деятельность предприятия, но пока что отец не давал мне повода воспользоваться этим. И кроме того, отцу нужен был самый лучший менеджер, чтобы управиться с его невероятно разросшимся делом. Но гораздо важнее были его выплаты ветеранам, отправленным в отставку.

Все эти события лучше всего были описаны в письме от матери:

Дорогой наш сын!

Мы всегда скучаем по тебе. Дедушка занят больше, чем когда-либо, в роли финансиста. Местные жители называют его «серебряные счеты».

У твоего отца теперь в подчинении более пяти тысяч рабочих. И, поскольку все его работники — отставные военные, они называют его генералом. Он заслужил это прозвище, и оно ему нравится. И у деда, и у отца дела идут настолько хорошо, что мы решили пригласить тебя присоединиться к нам. Они согласились предоставить тебе минимальную долю участия, которая составит двадцать пять процентов от их собственности (как тебе известно, их доля в предприятиях составляет пятьдесят процентов, а другая половина принадлежит пассивным партнерам). Постепенно ты станешь равноправным совладельцем, а твои доходы будут более чем достаточными для того, чтобы создать семью.

Будущее Китая связано с югом. Люди, земля, непосредственная близость других стран Юго-Восточной Азии — все это убеждает меня в том, что ты скорее преуспеешь здесь, чем на севере, где все еще правит коммунистическая бюрократия. Мы знаем, что у тебя большие амбиции. Мой тебе совет, начни с какого-то определенного места, почему бы не отсюда? Кроме того — это твой дом. Разве может быть лучшее место для любого начинания, чем собственная семья?

Ты доставишь нам огромную радость, если вернешься, чтобы получить свою часть неожиданно свалившегося на нас богатства, которое ниспослал Будда.

Надеюсь, что ты серьезно задумаешься над нашим предложением.

С любовью

Мама, папа и дедушка.

«Это был очень хороший год», — думал отец Тана, просматривая толстые гроссбухи, лежащие на столе красного дерева в его доме, выходящем окнами на море Амой. Прибыли росли, число сотрудников увеличилось вдвое. Дин Лон прикурил сигару — единственную за целый день, как и обещал своей жене, и сделал глубокую затяжку. Он уже собирался взять свой бокал с вином, когда услышал какой-то шум из смежной комнаты. Дин Лон вытащил пистолет из верхнего ящика стола, на цыпочках подошел к двери и тихонько толкнул ее. В кресле сидел человек, силуэт которого был отчетливо виден на фоне окна, освещенного луной.

— Почему вы сидите в темноте? — спросил Дин Лон.

— Мне не следует попадаться на глаза случайным людям, — ответил мужчина, поднимаясь. Луна осветила его рослую, хорошо сложенную, широкоплечую фигуру.

— Что вам нужно? — спросил Дин Лон.

— Я не собираюсь причинять вам вреда, генерал. Пожалуйста, закройте дверь. — Человек остался стоять неподвижно.

Дин Лон осторожно вошел в комнату, все еще держа пистолет нацеленным на незнакомца.

— Меня прислал ваш старый друг, генерал Фу — командующий из Фуцзяни. Он настаивает, чтобы вы прибыли на встречу. — Мужчина передал ему клочок бумаги. — Вы должны быть там, это касается дела чрезвычайной важности. Пожалуйста, прочтите инструкцию. — С этими словами человек выскользнул в окно.

Дин Лон зажег свет.

— «Аэродром Лан Ксин в двадцать один час, — так было написано в записке. — Цель: Ланзу. Сжечь после прочтения».

При чтении этой инструкции холодный пот заструился по спине Дин Лона. Что-то происходило в стане военных. Он знал, что они были недовольны Хэн Ту. Но почему это приглашение прислали ему, бывшему генералу? Каким образом это может касаться именно его?

Толстые выпуклые линзы очков доктора Йи-Йи скрывали его хитрый взгляд и делали его просительным и извиняющимся. Казалось, он никогда не спал, но и не бывал до конца проснувшимся. Тридцати ученым он казался невинным ребенком. У него была привычка разговаривать с самим собой и дружить с деревьями, которые он приветствовал каждое утро по дороге в свой кабинет. Доктора Йи-Йи считали чудаковатым, но преданным и честным обитателем этого богатого края, щедро поросшего ядерными боеголовками.

Йи-Йи удивил всех, когда вдруг подал заявление о вступлении в коммунистическую партию в такое время, когда членство в ней превратилось в нечто несущественное и даже позорное. Но еще более удивительным было его обещание отдавать десятую часть своей зарплаты в фонд партии. Никто не понимал, что его преданность культу личности Мао и прошлому оказалась сигналом серьезного психического заболевания, столь же серьезного, как сметающая все на своем пути река во время наводнения. Доктор поклялся, что наступит день, когда его бомбы обрушатся на головы русских, отнявших у его деда северо-восточные земли. Он превратит в руины острова Японии, солдаты которой изнасиловали его бабушку во время погрома в Нанкине, и будет досаждать американцам, начинившим пулями голову его отца во время войны в Корее, оставив Йи-Йи сиротой.

Он, разумеется, остался не в восторге, когда его начальник решил открыть двери их базы для коммерческого запуска ракет представителями той самой нации, которая была виновата во всех бедах его семьи. Йи-Йи целыми днями просиживал в своем кабинете, не ел и не спал. У него возникали мечты о ядерном превосходстве. Но все его мечтания закончились полным крахом, когда он прочел сообщение о том, что Китай присоединился к договору о нераспространении ядерного оружия, подписанному многими странами, но ничего не значащему на деле. Доктора рвало так, что ему казалось, что все кишки выпадут наружу, ему было больно, он ненавидел всех и вся. Наконец все эти конвульсии закончились массивным внутренним кровоизлиянием. Сослуживцы вызвали «скорую помощь», и его мятущаяся душа успокоилась во время пребывания в санатории на морском побережье, где доктор проводил целые дни, созерцая морскую даль.

Когда Йи-Йи встретился со мной во время моей инспекционной поездки, он сразу же понял, что мы говорим на одном языке и наши сердца бьются в унисон. Мои тайные планы совершенно устраивали доктора Йи-Йи. В своем еженедельном рапорте он перечислял всех неблагонадежных офицеров, которые выполняли «левые» работы, всех беспризорных ученых, сидящих без дела и играющих в покер в белых стенах бункеров.

Когда я позвонил ему, чтобы узнать, где находится его начальник, доктор пообещал узнать все и сделал это. Он пробрался в бункер через запасной потайной ход и, став маленьким и незаметным, простоял неподвижно за занавесками внутри командного центра, куда поступали данные со всех мониторов и камер из всех мест на территории базы. Здесь Йи-Йи увидел, как восемь мужчин собрались на тайное заседание и появился еще один — девятый, лицо совершенно неожиданное, как он сообщил, и описание внешности которого заставило мое сердце забиться сильнее. «Мой не принявший меня отец, наконец-то я нашел тебя».

Я не стал сообщать Хэн Ту об этой тайной встрече. Сделав глубокий вдох, я постарался успокоиться, затем набрал номер члена моей организации «Молодых генералов» в Фуцзяни и отдал ему простой приказ:

— Раздобудь для меня и перешли все дела, связанные с Дин Лоном.

Канун Нового года всегда наполняет мое сердце тоской и пустотой. Холодный пронизывающий северный ветер с моря гулял по грязным улицам Тьенджина, усиливая мое одиночество. Тан был далеко, мой сын — тоже, и это чувство целиком поглотило меня. Слишком много праздников, проведенных в одиночестве и жалобах. Я часто думала, как бы это могло быть, если бы у меня был отец или мать, кто-то близкий. Кто приходит каждый день домой, улыбается, обнимает меня, расспрашивает.

В таком тоскливом настроении я пребывала и в тот последний день уходящего года. Я думала о своей маленькой сестре Лили, которую, как мне сказали, отправили в другой приют, а потом удочерила хорошая богатая семья где-то на юге. У нее были большие глаза, вечно сопливый нос, маленькие зубки и прелестные ямочки на щеках, и еще шрам, который я, ее старшая сестра, оставила у нее за правым ухом, когда мы дрались из-за какой-то игрушки. Где же она теперь? Жива ли? Голод был жесток, и простейшие инфекции унесли множество молодых и хрупких жизней. Казалось нелепым, что именно я осталась жива. Я искренне желала, чтобы моя сестра, где бы она ни находилась, была жива. И чтобы жила хорошо.

Воспоминания о Лили неизбежно приводили меня к почти стершимся воспоминаниям о наших родителях. Папа был высокий, красивый, щегольски одетый, с широкой белозубой улыбкой на лице, пахнущий, как море летом. Мама — маленькая, прелестная, с запахом ранней весны. В один из дней они больше не вернулись. Исчезли. Превратились в воспоминания. Пришли из ниоткуда и ушли в никуда, на остров памяти, завернувшись в одиночество на краю моего туманного далекого прошлого.

Мне было больно касаться этой глубокой раны. Даже теперь она отзывалась страхом и тоской. Я давно научилась закрывать глаза и стараться не думать о себе, ведущей жизнь маленького брошенного зверька в клетке сиротства. Я научилась глотать все обиды, большие и маленькие. Я изобрела свой собственный метод хоронить все свои печали на самом дне души, прятать их и беспощадно уничтожать. Однажды, когда все это будет сделано, я стану чувствовать себя лучше.

Я сидела в бальном зале гостиницы, где должен был состояться праздник по случаю Нового года. Вокруг меня суетились дети из приюта Тьенджин, наводя последний лоск на украшение зала. Я подняла глаза от своего букета, который старательно составляла из своих любимых лилий, роз, подсолнухов и желто-оранжевых тюльпанов. Старинные часы медленно тикали, указывая на четыре. Из-за закрытых дверей кухни по залу разносился аппетитный запах еды. Ужин вот-вот будет готов. Я улыбнулась. Ред-Ред, маленький мальчишка с длинными взъерошенными волосами, у которого не хватало двух пальцев на руке, внезапно оказался рядом со мной.

— Девушка, ты похожа на еще один цветок.

— О, Ред-Ред, прибереги свои сладкие комплименты для девочки в желтом платье, — сказала я, связывая вместе тюльпаны.

— Есть хочу, этот запах просто убивает меня, — глубоко вздохнул он.

— Потерпи. До ужина осталось всего несколько минут. Почему бы тебе не угадать, чем так пахнет? — спросила я, надеясь отвлечь его.

— Свинина с имбирем, говядина с кинзой, крабы с чесноком и немного рыбы в уксусе. — Глаза Ред-Реда были закрыты, воображение разыгралось, он замолк, пытаясь сглотнуть слюну. — Хвост быка немного подгорел, самую малость, и еще там есть рыба на пару.

Я поразилась:

— У тебя отличный нюх.

— За годы попрошайничества, когда я принюхивался к трубам в богатых домах, а потом подъедал остатки еды, можно научиться любить запахи больше, чем саму еду. Некоторые блюда я никогда не пробовал, но знаю, какими они будут на вкус. — Он снова закрыл глаза.

— Перестань. Еду вот-вот подадут.

Прозвучал гонг. Полный шеф-повар в клоунском наряде открыл дверь и объявил:

— Ужин подан! — Он начал кружиться, позвякивая колокольчиком в ритме вальса и постепенно удаляясь в холл. Его огромные клоунские ботинки громко топали. Сироты окружили повара, радостно приветствуя его и дергая за подтяжки, гурьбой повалили в столовую.

Там стоял длинный стол, уставленный едой, которую точно описал Ред-Ред. Прекрасно зажаренная свинина, порезанная на мелкие кусочки и разложенная на гигантском блюде. Воловьи хвосты блестели от масла. Шеф-повар нарочно слегка припалил их для улучшения вкуса, чтобы жир, стекающий на сковороду, лучше впитался, а мясо стало более сочным. Огромный карп, длиною около метра, который совсем недавно переплыл Тихий океан, теперь находился на блюде, приготовленный на пару. Рыба лежала на подстилке из тонко наструганного имбиря и трав. Ее хвост застыл между тарелками, похожими на маленькие лодочки.

Когда все устроились за столом, Ред-Ред все еще оставался в углу с закрытыми глазами. Я подошла к нему, обняла и похлопала по лбу.

— Ты уже можешь открывать глаза. Обещаю тебе, что еда будет на вкус еще более приятной, чем запах.

Ред-Ред немного приоткрыл глаза:

— Я в раю?

— Нет еще. Тебя в жизни ждет еще много хорошего.

— Я не заставлю их ждать слишком долго. — Ред-Ред поспешил к столу.

«Это будет прекрасный Новый год», — подумала я, слушая радостные крики, похожие на чириканье маленьких птичек.

Я снял огромный зал для приемов в отеле «Пекин» и нанял пекинский камерный оркестр, чтобы он играл здесь. Зал украсили по-зимнему: здесь находились олени, Санта-Клаус и комья искусственного снега. Банкет должен был проходить в соседнем зале. Французское шампанское доставили контрабандой из Гонконга, лосось Шан Дон уже плавал в специальных аквариумах для живой рыбы в отеле, фуцзяньские крабы ползали вокруг на своих сочных и толстых ножках, здесь же были обжаренные и подкопченные цыплята.

Издатель Фей-Фей обладал удивительным эпикурейским талантом, и именно он организовал все это угощение. Список гостей, еще одно щекотливое дело, с которым Фей-Фей прекрасно справился, был похож на страницы книги «Кто есть кто в Пекине» — бизнесмены, руководящие работники, художники, актеры, писатели и несколько армейских офицеров. Некоторых я знал, других — нет.

— Но вам надо познакомиться с ними, — настаивал Фей-Фей.

— Это глупо. Некоторые из них все равно что вода и огонь. Они не смогут быть вместе.

— Вы будете поражены тем, что может сделать с людьми пара бокальчиков выпивки, — уверял меня Фей-Фей. — Мы также пригласили чиновников из городского архитектурного управления. Я не удивлюсь, если проект вашего «Центра Дракона» будет утвержден уже сегодня вечером.

— А кто поедет удивить будущую невесту в Тьенджин? — спросил Фей-Фей.

— Ты.

— Почему это я должен все делать? Где ваш директор по менеджменту, Майк Блейк?

— Он помогает архитекторам сделать последние штрихи перед презентацией «Центра Дракона». И, кроме того, Суми — твой автор.

Он уступил:

— Хорошо.

— Ты полетишь в пять часов дня на вертолете. Она будет весь день заниматься устройством праздника для сирот в гостинице в Тьенджине. Полет занимает всего пятьдесят минут. Доставь ее сюда к восьми вечера. У нее будет время, чтобы удивиться, переодеться и к девяти вечера выйти за меня замуж.

— Звучит здорово, а что же ты собираешься сделать со всеми этими бедными детьми?

— Привези их. Я нанял военный грузовой самолет специально для этого. Они очень важны для нее. Без детей она не поедет.

— Только вы могли придумать нечто вроде этого.

— Я полагаю, это — комплимент.

— Нет, критика. Притащить сирот на вашу свадьбу!

Мы обнялись, и Фей-Фей сжал мои руки.

— Позаботься о ней. Она — мой любимый автор. Я поднялся и упаду вместе с ней.

— Я тоже, — сказал я.

Мы кивнули друг другу в знак понимания.

На моих часах было четыре часа. Я нахмурился, глядя на то, как из-под шасси вертолета поднялась пыль при приземлении на аэродроме морской базы Тьенджина. Морская гладь подернулась рябью от потока ветра из-под нашего пропеллера. Офицер подал нам сигнал флажками. Мы сделали круг и зашли на посадку.

— Гостиница Тьенджина, офицер, — приказал я водителю, как только спустился по трапу и запрыгнул в поджидающий меня джип.

— Да, полковник. Поездка займет двадцать минут.

— Постарайтесь за десять.

— Да, полковник. — Водитель завел машину и стремительно вылетел с парковки, закапываясь носом в городские дороги.

Когда впереди появился город, я взял свой мобильник.

— Мы приземлились. Пожалуйста, новости.

— Наши люди на всех этажах гостиницы. Все выходы перекрыты. Дети едят и поют.

— А что она делает?

Телефон отключился.

— Алло, слушаю вас.

— Полковник, мы проезжаем по мосту, — сообщил водитель.

— Я на связи, — сказал голос по телефону.

— Что она делает? — переспросил я снова.

— Объект разговаривает с мальчиком и подкладывает себе на тарелку еду. Это рыбья голова, полковник.

— Я буду через несколько минут. Затем мы завершим операцию. Не дайте ей выйти.

— Конечно, полковник.

— И проследите, чтобы ей не причинили вреда.

— Ни в коем случае, полковник.

Меня провели в штаб, расположенный на третьем этаже административного здания, стоящего напротив гостиницы. Я молча взял бинокль у своего молодого генерала и глубоко вздохнул. Во мне все замерло и остановилось. Я чувствовал себя легким облачком, которое летит в небе, не связанное ни с чем. Голова моя горела, мысли путались, а глаза жадно всматривались вперед. Я затаил дыхание, когда увидел Суми. Каскад ее волос, любимое прекрасное лицо, ее тело, теперь слегка располневшее, и ее особенная улыбка. Аромат Фуцзяни нахлынул на меня вместе с воспоминаниями. Я чувствовал, что меня несет какая-то волна, что я взлетаю. Все мысли улетучились из моей головы. Я снова взглянул в бинокль, мысленно умоляя, чтобы она посмотрела в эту сторону.

Суми улыбнулась, добавила на тарелку еще немного еды, потрепала ребенка по плечу и повернулась ко мне спиной, продолжая что-то делать руками. Затем она замерла, нахмурилась, взглянула вверх и осмотрелась вокруг. Неожиданно Суми посмотрела прямо в стекла моего бинокля.

— Возьмите ее сейчас, — приказал я своим людям тихим шепотом.

В шумной столовой маленькая девочка подбежала ко мне и уткнулась лицом в подол моего платья. Я наклонилась вниз, чтобы взглянуть ей в лицо:

— Что такое, милая?

— Здесь человек, который вас ищет, — сказала девочка. Во рту у нее не хватало нескольких зубов.

Я подняла голову вверх и увидела высокого молодого человека лет двадцати. На лице у него застыло очень серьезное выражение.

Я вытерла руки и направилась ему навстречу.

— Что-то случилось?

— Да, госпожа. Я инспектор городской пожарной безопасности. Нам сообщили о возгорании в нижнем этаже. Нам нужно эвакуировать всех детей отсюда, и чем быстрее, тем лучше.

— Что я должна делать?

— Не поднимать шума. Просто следуйте за мной. Мои люди займутся эвакуацией согласно приказу.

— Но я должна остаться с детьми и помочь.

— Нет. Вы задерживаете эвакуацию. Следуйте за мной.

Дюжина пожарных появилась в холле со всех сторон. Дети удивленно смотрели на них.

— Где-то пожар? — спрашивали они.

— Да, мы должны эвакуировать вас прямо сейчас.

Дети сбились в кучку, как рой пчел.

— Куда вы меня ведете? — спросила я.

— На другую сторону улицы, — ответил мужчина.

У меня шевельнулись подозрения.

— Вы арестуете меня?

— Нет, конечно нет. Здесь безопаснее.

Меня отвели в здание, оставили в пустом кабинете и попросили подождать. Я подумала о своих сиротах, у которых их первый праздник Нового года был испорчен этим пожаром, и вздохнула.

Я одернул свой китель, пригладил волосы и надел фуражку. Я не знал, какими будут мои первые слова и что я вообще собираюсь делать. Суми находилась всего лишь в нескольких шагах от меня за тонкой перегородкой. С высоко поднятой головой я открыл дверь. И посмотрел прямо на нее.

Суми вздрогнула и встала. Потом глубоко вздохнула, придерживаясь одной рукой за спинку стула для опоры, а другую руку прижав к губам. Но все же я услышал слабый вскрик. Я видел, что она вот-вот упадет.

Я подбежал к ней и заключил в объятия. Суми! Я целовал ее быстро, безумно, совершенно ослепнув и оглохнув от страсти. И с той же страстью она отвечала мне. Мы ничего не говорили. Все, что надо было сказать, выразилось в этих поцелуях, в том, как мы прильнули друг к другу.

— Как?! Ты выжил? — спросила она. Суми приподнялась на цыпочки и дотронулась до моего лица, все еще не веря.

Смеясь сквозь слезы, я рассказал Суми о своем побеге через море, о том, как в тюрьме меня объявили умершим, о том, как долго я разыскивал ее, о пропавших документах сиротского приюта в Фуцзяни. Моя речь была несвязной. Я перескакивал с одного на другое. Это был просто поток слов. Я не мог закончить некоторые предложения, терял мысль, сбивался, но когда она попробовала перебить меня и поделиться рассказом о своей жизни, я обнимал ее и закрывал рот поцелуем, а потом продолжал говорить о себе, о том, почему я здесь. Когда наконец я рассказал обо всем, с моей души свалилась тяжесть, я избавился от этого груза.

— Я знала, что ты когда-нибудь станешь выдающимся человеком. Я знала. — Глаза Суми сияли восторгом и любовью.

— Но ты мне еще ничего не рассказала о себе.

— Ты не давал мне такой возможности, — засмеялась она.

— Прости меня, любимая. Теперь я весь внимание.

Мне показалось, что она растрогалась, когда услышала, что я назвал ее «любимая». Ее несвязный рассказ состоял из отдельных эпизодов ее прошлого, из ярких моментов. Он был похож на стихотворение, образы наслаивались один на другой, пока не зазвучала слаженная мелодия ее жизни, начиная с той ночи, когда я видел ее в последний раз замершей в свете луны. Временами ее повествование звучало подлинной симфонией со множеством голосов, а иногда затихало до еле слышного одинокого и пронзительного шепота. Она прижалась головой к моей груди. Я смахивал слезы, удивляясь, что они у меня еще остались.

— Ох, Шенто. — Она улыбнулась. — У меня есть для тебя самый лучший подарок. — Она взяла меня за руку.

— И что же это? — спросил я.

— Тай Пинь. Твой сын.

Я перестал дышать.

— У меня есть сын?

— Он появился после той ужасной ночи, когда ты совершил побег.

— У меня есть сын, — повторил я, не веря своим ушам.

— У нас есть сын.

— У нас есть сын. — Я сильнее прижал ее к себе и поцеловал. Мое сердце до краев наполнилось благодарностью.

— Ты счастлив?

— О, Суми, — попытался произнести я. — Я так счастлив.

Суми нежно поцеловала меня. Я ответил жарко, настойчиво и требовательно. Расстегнул ее платье, оставляя мелкие царапины на ее тонкой коже своими короткими ногтями, и она воспламенилась. Я спустил брюки и поднял подол ее платья. Она вся дрожала от нетерпения и желания. Я тоже. Пока все происходило, я хватал губами пальцы ее левой руки, сначала нежно, потом жадно впиваясь в каждый из них. Закрыв глаза, я схватил ее правую руку и перецеловал все пальцы на ней, пока вдруг не замер, когда что-то привлекло мое внимание.

— Что это? — спросил я, поднимая голову. — Обручальное кольцо?

Она заморгала, приходя в себя, и кивнула.

— Кто он?

— Я познакомилась с ним через несколько лет после того, как ты исчез. — Она обняла меня.

Я молчал.

Суми спокойно продолжала:

— Я все ждала и ждала тебя. Потом пришли следователи из тюрьмы, а позже и свидетельство о твоей смерти. Я была совершенно убита. Каждый день я ходила к морю, стояла у самой кромки воды, я была одна. Только я и рассвет. Я хотела покончить с собой, хотела умереть, чтобы встретиться с тобой вновь в раю…

Я крепче прижал ее к себе:

— А где этот человек сейчас?

Мои слова не дошли до нее. Глаза Суми были затуманены воспоминаниями давно прошедших дней…

— Но я не смогла. Каждый день я чувствовала, как богиня моря Мазу раскрывает мне свои объятия и сладко улыбается: «Иди ко мне, дитя! — звала она, — иди ко мне!» Каждый день я подходила все ближе к краю утеса. Однажды в штормовой день я бросилась в самую пучину вод… в каменистом Шанпане. Старый рыбак вытащил меня своей сетью. Я не могу умереть, решила я. Мазу не хочет этого. Потом я начала прибавлять в весе. Я с жадностью поедала всякие соленья. Однажды я стащила немного маринованных овощей из столовой. Директор исключил меня из школы. Ха! Быть исключенной из приюта — что может быть хуже?

Я продолжал обнимать ее, позволяя выговориться, открыто вспоминать. Выплакать свои застарелые обиды, чтобы она снова смогла смеяться. Прошлое стало черной стеной, мешающей ей смотреть на мир. Оно отделяло наши сердца друг от друга. Теперь Суми постепенно разрушала эту стену, по кирпичику разбирая ее.

— Ты знаешь, за что? — спросила она.

— О чем ты?

— За что меня исключили?

Я покачал головой.

— Я была беременна… твоим сыном. — Она отстранилась и взглянула мне прямо в глаза. — Твоим прекрасным сыном. Все в нем — это ты. То, как он говорит, как ходит, как пахнет… Какое великолепное имя — Тихий океан.

— Он должен быть уже большим мальчиком.

— Ему семь лет, — сказала Суми.

— Не могу поверить, что у меня есть сын.

— Потом мой жених спас меня из когтей другого дьявола и сделал все, чтобы я поступила в университет. Он опубликовал мои воспоминания и помог мне растить сына…

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. Ты не знаешь боли, страха, мучений. Я родила Тай Пиня в канаве возле госпиталя, из которого меня вышвырнули. Они плевали на меня. Я чуть не умерла от потери крови.

— Суми… мне так жаль.

— Потом пришел мужчина, единственный свет в моем мире тьмы… его благородство, великодушие, то, что он рисковал своей жизнью. Ты не понимаешь, ты не знаешь, что я почувствовала, когда я увидела его. Это было все равно, что встретиться с тобой.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Много раз в те мрачные дни мне хотелось поменяться с тобой местами. Лучше бы я получила все эти пули в голову, а ты бы выжил, забрал нашего сына в горы, взбирался с ним на пики, нес бы Тай Пиня на своих сильных плечах, чтобы увидеть рассвет завтрашнего дня. Я была бы счастлива и довольна ролью безмолвного духа, следящего за вами и желающего вам счастья. Духом, который бы надеялся, что ты найдешь для Тай Пиня маму, ставшую заботиться о нем, и будущую жену, которая станет любить тебя так же, как любила я. Я бы ревновала, но не сердилась, потому что я бы уже жила на темной стороне жизни, а ты принадлежал бы светлой стороне…

— Я правда понимаю. Поверь мне. И очень благодарен тебе. Я хочу, чтобы ты отвела меня к этому благородному и великодушному мужчине и моему сыну. Я хочу выразить признательность ему за то, что он сделал для вас.

— И что потом?

— Потом я хочу вернуть вас, — твердо и тихо сказал я.

Ее огромные глаза внимательно изучали меня.

— Ты все еще любишь меня? — спросил я.

— Да.

— А его ты тоже любишь?

— Да. — Суми опустила голову.

— Так же сильно, как меня?

— Как бы я хотела, чтобы меня было две. Одна — для тебя, вторая — для него.

— Все можно исправить.

— Любовь не забывается, мой дорогой Шенто.

Я глубоко вздохнул.

— Ты была моей с самого начала и все еще моя теперь. Ты нужна мне, ты должна вернуться ко мне, без тебя мое существование не имеет смысла.

— О, Шенто! — Она расчесала мои волосы пальцами, как мать. — Умоляю тебя, дай мне немного времени. Я все еще никак не могу оправиться от шока, что ты жив.

— Мир снова принадлежит нам. Ты — известная писательница, и я всегда говорил, что так и будет.

— А ты в армии, командуешь тысячами людей, как я и предсказывала.

— Я хочу поговорить с человеком, с которым ты обручена.

— Ох, он очень хороший человек.

— Как его зовут, где он живет? Я могу встретиться с ним завтра.

— Он живет в Пекине, его зовут Тан Лон.

Я отпустил ее и шагнул назад.

— Тан Лон? — Это было похоже на удар ножом под ребра.

— Он очень преуспевающий бизнесмен.

— Владелец издательства «Blue Sea», — хрипло выдавил я.

— Ты знаешь его?

Я отвел взгляд.

— В чем дело, дорогой Шенто? — Она протянула руку и взяла меня за плечо.

Я боролся с собой, силясь понять. Богатый мальчик, бедная девушка, издатель и его любимый автор. Два интеллигентных, мыслящих человека, одинокие, ищущие свою вторую половину в Фуцзяни, куда молодой человек был сослан. Одна — романтичная, ранимая особа, дикий горный цветок, другой — городской мальчик, потрясенный ее прелестной душой и запахом зрелости. У меня закружилась голова от потока диких мыслей и фантазий, от представлений Суми и Тана Лона в объятиях друг друга. Я воображал, как они сидят вместе на обрыве возле той романтической рыбацкой деревушки где-то на краю света, мечтают о чем-то большом и светлом, влюбляются все сильнее и сильнее, пока она, вся трепещущая, не отдается ему.

— Шенто, скажи что-нибудь.

Я покачал головой, чтобы освободить свой разум от наваждений. Во рту у меня пересохло. Камень лег на мое сердце, мне стало трудно дышать.

— С тобой все в порядке? — спросила Суми.

Я смотрел на нее с подозрением, потом отдалился от нее. Между нами повисло бесконечно долгое молчание. В полной тишине я натянул свои брюки и застегнул форменный китель, я проделывал все это молча, четкими, давно заученными движениями, как делают солдаты. Мои глаза ни на секунду не отрывались от Суми. Я поправил воротник рубашки и надел фуражку.

— Нечестно отвечать на мою любовь молчанием, Шенто, — произнесла Суми, вставая и застегивая на себе платье. — Почему ты так внезапно уходишь?

Я обхватил ее лицо ладонями:

— Любовь соединила нас, а судьба отрывает друг от друга.

— Умоляю тебя, дай мне немного времени, — сказала она, отстраняясь от меня.

— Ничто не сможет залечить эту глубокую рану, а моя любовь к тебе делает ее еще более болезненной.

— Почему, Шенто? Ты говорил, что понимаешь. — Суми заплакала.

— Я смог бы, если бы это был любой другой мужчина, но не Тан Лон.

— Что ты имеешь в виду?

— Его отец может рассказать тебе почему.

— Его отец?

— Да, его проклятый отец! Я — его незаконнорожденный сын, а Тан Лон — наполовину мой брат!

Казалось, Суми упадет как подкошенная от этого неожиданного открытия, которое застигло ее в самый неподходящий момент. Она устояла и тихо спросила:

— Как это может быть?

— Это рок, — спокойно ответил я. — Но я одолею его.

— Одолеешь? Как? — прошептала Суми, вытирая слезы.

— Семья Лонов не оставила мне места в этом мире, где бы я мог дышать. Они убили мою мать, послали меня умирать в сиротский приют. А теперь его проклятый сын отнимает то, что принадлежит мне. Пришло время, чтобы поставить все на свои места.

— Что ты собираешься сделать?

— С тобой — ничего. Но с ними — все. Суми, этот мир допускает существование только одного сына дракона: его или меня. Это — твой выбор.

— Предсказатель был прав, — безжизненным голосом произнесла Суми, — я родилась не для счастья.

— Он ошибся. Ты можешь быть снова счастлива. Все, о чем мы мечтали, только начинается. Вернись ко мне. Мы создадим семью. Позволь мне заботиться о тебе и о нашем сыне. Я обладаю очень большой властью, которая тебе и не снилась.

— Я уверена, что это так и есть. Ты очень живо продемонстрировал это сегодня. Но ради нашей любви и ради твоего сына дай мне поговорить обо всем с Таном.

После небольшого и мучительного колебания я кивнул.

— Но обещай мне, что ты вернешься.

Она внимательно посмотрела мне в лицо и пообещала:

— Я вернусь.

Такой простой ответ. Я был тронут. Мои губы задрожали, когда я выдавил беспомощную улыбку, грустную, но в тот момент единственную, на которую был способен, глаза мои горели.

— Пожалуйста, верь в меня, Шенто. — Она промокнула мои слезы своим платком.

Я послушно кивнул, сражаясь с самим собой, чтобы снова не сжать ее в объятиях.

— Когда солнце взойдет снова, я увижусь с тобой в Пекине, — сказала Суми.

Когда она ушла, ночь растаяла вместе с ней. Ее тепло и запах исчезли вместе с ней и сменились утренним холодом. Я снова сел в вертолет, чтобы вернуться в Пекин, и выдавил из себя только одно слово:

— Война.

— Что вы сказали, полковник? — спросил мой «молодой генерал».

— Ничего. Совсем ничего.

Настроение на приеме в отеле «Пекин» можно было назвать нетерпеливым. Толпа расступилась при моем появлении и встретила меня бурными аплодисментами, пока я шагал к помосту. Я потер руки, кивнул знакомым и поблагодарил всех за теплый прием. Половина самых влиятельных людей города была здесь. «Какой я счастливый человек», — думал я в этот момент, задержав взгляд на своей семье.

Мой дед, стоя в толпе, поднял за меня бокал чего-то шипучего. Отец помахал своей незажженной сигарой — это была его застарелая привычка со времен службы в армии. Мама выглядела отчужденно, ее глаза были полуприкрыты, она улыбалась одной половине собравшихся и едва снисходила до другой.

Стоя на небольшом возвышении с Леной по правую руку и полудюжиной моих сотрудников по левую, я кивнул дирижеру. Музыка смолкла. Я проверил микрофон. Кто-то громко выкрикнул:

— Спой нам песенку, пожалуйста!

— Боюсь, что я рискую распугать всех присутствующих своим пением.

Публика рассмеялась.

— Позвольте представить вам сюрприз номер один сегодняшнего вечера. Рядом со мной стоит тот, с кем вы мечтали бы познакомиться поближе, — это уважаемый архитектор И.М. Пей.

Толпа разразилась громом аплодисментов. Мистер Пей сделал один шаг вперед и поприветствовал собравшихся.

— Он находится здесь среди нас по очень важной причине, — сказал я. — Господа, мы гордимся нашей культурой, которая насчитывает тысячи лет. В лучшем городе мира Пекине есть Великая Китайская стена, Запретный город и множество других чудес света. Но это — великое прошлое Пекина. Сегодня я пришел сюда, чтобы приоткрыть завесу тайны будущего этого города. Господа, позвольте представить вам «Центр Дракона».

Лена сорвала кусок шелка со стола, стоящего прямо передо мной, чтобы открыть макет «Центра Дракона», сверкающего множеством огоньков. На крыше самого высокого здания была помещена фигура дракона, освещенная голубыми лучами прожекторов. Все выглядело элегантно, безупречно и восхитительно. Взволнованная толпа разразилась аплодисментами и бросилась к столу.

Я протиснулся к своей семье.

— Мама, папа, дедушка. Это — будущее семьи Лонов. Теперь вы можете увидеть все это собственными глазами.

— Сын, это просто невероятно! — воскликнул отец.

— Внук, это будет стоить больших денег.

— А здесь будут модные магазины? — спросила мама.

— Я отвечаю: да, да, да. — Я обнял всю свою семью. — Дедушка, не беспокойся! Даже сейчас, когда мы здесь просто разговариваем, деньги складываются у моих дверей — банк Моргана из Нью-Йорка, Суммитомо из Токио, Ротшильды из Лондона, Дойче банк из Франкфурта и Хен Шен банк из Гонконга — этот список можно продолжать и продолжать. Мама, все лучшие дома моды в мире — Париж, Нью-Йорк и Милан — уже думают над тем, нельзя ли им открыть свои представительства в Азии.

— Банк Моргана должен возглавить объединение в синдикат, — заметил дедушка.

— Почему?

— У других банков больше денег, но Морган — это кредит доверия.

— Есть несколько вещей, которые беспокоят меня, сынок, — проговорила мама. — Ты понимаешь, что твой «Центр Дракона» будет отбрасывать тень на треть площади Тяньаньмэнь, когда солнце будет на закате? Все здания твоего центра имеют остроконечные крыши. Тени разрушат вид площади, а заостренные крыши рассердят всемогущие небеса. Китайцы очень суеверны в таких делах, и не зря!

— Мам, это — будущее Пекина. Все эти здания устремлены вверх, в небо. Они символизируют дух человека, который стремится все выше и выше. Кроме того, они прекрасно контрастируют с золотистыми изогнутыми крышами дворцов Запретного города.

— И все же пригласи монаха — мастера фэн-шуй, перед тем как начать строительство, — предложила мама.

— Я полностью доверяю И.М. Пею.

— Это тот самый человек, который создал спиралевидное здание банка Китая в Гонконге? — спросила она.

— Да, а в чем дело? — переспросил я.

— Приверженцы традиций в Гонконге были очень расстроены видом этого здания. И они предсказывают, что однажды трагедия постигнет весь остров в целом из-за этого вызывающего строения.

— Мама, отбрось всякие предрассудки и суеверия. Разве ты не видишь, как люди воспринимают блеск этого проекта?

— Они ничего не понимают в пиках и тенях.

— Спасибо, мама, тебе за совет, но этот дракон собирается взлететь, несмотря ни на что.

— Сын, это вовсе не недоверие или неверие в тебя, это — предостережение. Я одна в этой толпе мыслю здраво и трезво, чтобы сказать тебе правду. Твои дед и отец уже лежат у твоих ног. Они больше не в состоянии сказать ничего осмысленного. А я могу!

Я обнял маму за плечи и неохотно отошел от нее, чтобы выслушать все комплименты. Их слова были похожи на пузырьки в бокале шампанского. Мэр Пекина прорвался сквозь толпу, чтобы пожать мне руку.

— Мы, городские власти, приложим все усилия, чтобы проект был быстрее реализован. Пекину нужно нечто подобное.

Репортеры из журналов и газет со всего мира устроили мне интервью.

— Что вы хотите сказать миру этим грандиозным строительством? — спросил корреспондент «Ньюсуик».

— Наше послание очень просто: большой гигант Азии поднимается на ноги, а дракон готов взлететь.

Репортеры быстро записали мои слова.

— Как скоро, по вашим предположениям, Китай сможет перегнать Японию и занять ее место, чтобы стать лидером всей Азии или даже одним из лидеров в мире?

— А разве мы уже не стали?

Взрыв аплодисментов сопроводил мои слова.

Я вновь взглянул на часы. Время бежало быстро. Где же Фей-Фей и Суми? Неужели он напился? Я говорил Фей-Фею, что он должен вернуться в отель к этому часу. Что могло его задержать?

Я огляделся по сторонам. Фей-Фея не было. Я приказал самому себе терпеливо ждать. Эти предсвадебные хлопоты волновали меня гораздо больше, чем я мог предполагать.

Было ровно восемь часов вечера. Менеджер отеля в смокинге прямиком направился ко мне и шепотом спросил:

— Где же она?

— Я и сам хотел бы это знать.

— Я попридержу все до ее появления.

— Хорошая мысль.

В восемь пятнадцать наконец появился взъерошенный Фей-Фей. Мои глаза просияли, когда я заметил его. Я притянул этого тощего долговязого парня к себе и спросил:

— Где моя невеста?

— Нам надо поговорить, — ответил Фей-Фей.

— Тебе нужно выпить?

— Да, и тебе тоже, и покрепче. — Фей-Фей потащил меня к дверям в пустую комнату. — Мы не смогли найти Суми.

— Да ты что? Перестань. Я тебя знаю, заместитель издателя и его любимый автор решили разыграть меня!

— Я серьезно. Суми пропала! — выкрикнул Фей-Фей, тряся меня за плечо.

— Это правда?

— Мы обыскали всю гостиницу. Говорят, что там произошел пожар, дети были эвакуированы, а потом она исчезла. Ее комната в гостинице не тронута. Все ее вещи там: рукопись, одежда, все. Одна из девочек сказал, что Суми вышла из зала вместе с пожарным. Мы связались с пожарной командой. Они заявили, что ни о каком пожаре сообщений не поступало и они никого не отправляли в гостиницу в этот день. На самом деле все пожарные пьют, веселятся и отмечают Новый год прямо у себя на станции.

— А как насчет полиции?

— Мы были и там, они ничего не знают об этом.

— Должно быть, это был тайный арест, — ахнул я.

— Нет, если бы дело было в этом, они бы позволили окружающим узнать об этом сразу же после ареста, чтобы запугать их, а шеф полиции уверял, что я ошибаюсь. Они никого не арестовывали. Потом я обвинил их в том, что они следят за Суми все то время, что она находится в Тьенджине, выкапывая всякую грязь, связанную с коррупцией в городе. Они сказали, что я прав, но расследование было приостановлено на время праздников. За ней оставили следить только одного человека, но его отозвали с этого дела приказом сверху.

— Приказ сверху? — Мое сердце замерло. — А, мистический пожарный. Я пойду к себе в номер. Пришли мне Дэвида Ли. Он сын министра государственной безопасности. Приведи его ко мне.

— Да, Тан.

Я поднялся в свой номер и сбросил смокинг. Когда некоторое время спустя Дэвид Ли вошел, я взял его за руку и стал умолять о помощи.

— Еще один кредит на миллион долларов?

— Хотел бы я, чтобы дело было в этом. — Я передал ему телефон. — Позвоните своему отцу и выясните для меня, кто похитил Суми Во в Тьенджине сегодня во второй половине дня.

Улыбка исчезла с лица Дэвида.

— Дайте мне одну минуту.

Я пошел в ванную и побрызгал себе в лицо водой.

— Мистер Лон, — сказал Дэвид спустя пятнадцать минут после разговора по телефону.

— Зовите меня Тан, пожалуйста.

— Мистер Лон, не очень хорошие новости. Приказ поступил из Специального гарнизона. Это все, что нам известно.

— Специальный гарнизон?

— Люди главы государства, если быть точным.

— Есть какое-то имя или причина? Что-нибудь?

— Специальному гарнизону не нужны причины. Это китайское КГБ.

— Но должен же кто-то стоять за этим. Дэвид, вся моя сделка с вашим банком зависит от того, что вы сможете сделать для меня сегодня вечером. Потратьте на это столько времени, сколько сочтете нужным, но выясните для меня что-нибудь.

— Но я уже пытался.

— Это не тот ответ, которого я жду.

— Мистер Лон…

— Пожалуйста, Дэвид, я скажу вашей жене, что вы ведете телефонные переговоры с иностранным банкиром и обсуждаете некоторые важные вклады.

Дэвид Ли — банкир, сын одного из самых могущественных людей, которого не зря опасались многие в нашей стране, был уверен, что любые двери можно открыть за определенную цену. Через двадцать минут Дэвид разыскал меня внизу в зале.

— Шенто, — сказал он.

— Название горы?

— Это имя молодого полковника.

— А у него есть фамилия?

— Нет, насколько мне известно. Я сделал все возможное и невозможное для вас.

— Спасибо. И, как вам известно, я всегда возвращаю свои долги в двойном размере, по сравнению с тем, какая сумма мне была дана.

— Рад был помочь вам, мистер Лон.

— Пожалуйста, с этого момента зови меня Тан, потому что теперь мы друзья.

— Тан. — Банкир ослабил узел галстука и ухмыльнулся. — Друзья. Мне нравится.

Когда я собрал семью в своем номере и поделился с ними новостью об исчезновении Суми, дедушка налил себе выпить. Мама сказала:

— Говорила же я тебе. От нее — одни неприятности.

Отец опустил голову и уставился в пол.

— А кто такой этот Шенто? Вы слышали о нем раньше? — спросил я отца.

Повисла долгая пауза, а затем отец сказал:

— Это твой сводный брат и заклятый враг.

— Мой сводный брат? — с недоверием повторил я.

— Много лет назад я встретил девушку в Балане. Она совершила самоубийство, когда родился ребенок. Этим ребенком был Шенто. — Голос отца стал печален и мрачен. — Шенто уверен, что я бросил его, но на самом деле я думал, что мальчишка погиб, когда его деревня с его приемными родителями сгорела дотла. Он попал в руки нашего врага — Хэн Ту, который воспользовался им и подставил тебя, чтобы обвинить в преступлении, которого ты не совершал. Именно Шенто убил твою учительницу, мисс Йю.

Прошло несколько секунд, прежде чем я отдышался и смог снова заговорить.

— Почему вы не рассказали мне об этом раньше? Теперь мой сводный брат отнял у меня невесту!

Я сделал три больших глотка коньяка и выскочил из комнаты. Мне нужно было действовать. Я велел Фей-Фею отказаться от вертолета, позвонил своим людям, чтобы они продолжали поиски в Тьенджине. Потом приказал водителю привести сюда Тай Пиня. Я вернулся в зал, делая вид, что ничего не случилось. Я хлопал людей по плечу, болтал с гостями, произносил тосты и напивался все больше и больше.

Затем я отвел Фей-Фея в сторонку и кое-что шепнул ему на ухо.

— Ты уверен, что хочешь пойти по этому пути? — переспросил Фей Фей.

— Есть другие идеи?

— Тогда — это война.

— Конечно. Пусть она начнется. — Я залпом выпил еще один бокал, а Фей-Фей поспешил из зала.

Пока гости не спеша заполняли зал у входа, обмениваясь рукопожатиями с хозяевами вечера, Фей-Фей стоял в самом конце, вручая им отпечатанные свежие иностранные и местные пресс-релизы, и они покидали прием.

Я провел бессонную ночь, тоскуя по Суми. Когда наступило утро, меня разбудил мой личный секретарь, принесший стопку газет.

— Полковник, — настойчиво произнес он, — прочтите заголовки газет, которые мы перевели для вас.

Я сел в кровати и прочел первую газету в пачке. Первая страница «Нью-Йорк таймс» кричала: «Лидер демократии похищен китайским правительством».

Я быстро просмотрел все остальные…

«Суми Во, автор бестселлера „Сирота“, объявлена пропавшей без вести в канун Нового года. Источники сообщают, что она была незаконно арестована печально известным Специальным гарнизоном в ходе тайной операции в городе Тьенджин, которой руководил молодой полковник по имени Шенто».

Там была ее фотография, та же самая, что и на обложке ее книги.

Английская «Файнэншнл таймс» предсказывала, что Китай приближается к очередной катастрофе, а Суми всего лишь мелкая сошка, с помощью которой рассчитывают испугать обезьян.

Я сбросил все газеты на пол, поспешно оделся и направился в свой кабинет, где меня уже ждал мой пекинский «молодой генерал» Бей.

— Через кого, как вы думаете, произошла утечка информации о нашей причастности к делу? — спросил я.

— Я все еще занимаюсь проверкой.

— Она должна была исходить от Тана Лона. Дайте мне список приглашенных на вчерашний прием. У вас ведь он есть, не так ли?

— Да, полковник. — Он бегло просмотрел список и замер. — Возможна утечка через Дэвида Ли, сына министра государственной безопасности. Никто другой об этом не мог знать. Дэвид также является менеджером Национального банка Китая, а Тан — его клиент. Они хорошо знакомы.

— Пришло время отрезать некоторые пальцы, работающие на этого младшего Лона. Составьте список всех деловых партнеров Тана и его друзей.

— Слушаюсь, полковник.

— Мы выведем их из игры одного за другим, пока он не почувствует себя совершенно одиноким в этом мире. И не забудьте позвонить нашим друзьям в Фуцзяни. Большая часть его империи Дракона находится именно там, — сказал я.

— Да, и еще одно, — добавил лейтенант Бей. — Главный менеджер отеля «Пекин» проинформировал меня, что Тан Лон представил план постройки монументального «Центра Дракона» на приеме вчера вечером. Это проект на миллионы юаней. Я слышал, что заявка на разрешение строительства подписывается прямо сейчас, когда мы с вами здесь разговариваем.

— «Центр Дракона» — так они его называют? Очень благоприятный знак, не так ли? — Сухо заметил я. — Велите городскому архитектурному бюро приостановить принятие решения по данному вопросу. Перепишите их предыдущие распоряжения в том смысле, что запрещается бросать тень на нашу любимую площадь.

— Я займусь этим сейчас же, полковник, — пообещал лейтенант Бей и вышел из кабинета.

Следующим моим делом было исправить причиненный ущерб. Я проверил, как на мне сидит форма, нет ли складок, аккуратно сложил газеты в стопку и постучал в кабинет Хэн Ту.

Старик сидел на солнце. Сиделка, завидев меня, удалилась.

— Блестящий Новый год, товарищ председатель, — сказал я.

— Молодой человек, это ты забрал девушку, не так ли? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я могу все объяснить. Девушка — Суми Во была в моем списке для наблюдения все прошлые месяцы. Она представляет собой потенциальную угрозу нашей стабильности. Ее первая книга распродана тиражом в пять миллионов экземпляров, не считая тех, которые разошлись в копиях. Наши источники выяснили, что ее вторая книга станет бомбой, нацеленной на руководство города Тьенджин, и угрожает нарушить обычный порядок дел, осуществляемых мэрией. Она является выразителем идей множества демократически настроенных организаций и журналов…

— Звучит хорошо, замечательная девушка. — Хэн Ту жестом прервал меня. Он развернул свое кресло и подъехал на нем к столу. — В следующий раз будь откровеннее. Все ведущие газеты мира заявляют свои протесты. Это не очень соответствует моему имиджу лидера-реформатора. Ты всегда лучше справлялся. Где она сейчас?

— Свободна.

— Тогда зачем ты вообще ее арестовал?

— Потому что я хотел заставить всех змей вокруг нее зашевелиться.

— И кто они?

— Ваши старые друзья — империя Дракона.

— Дин Лон?

— Тан Лон, его сын. Он издатель Суми Во и многих других запрещенных книг, которые он печатает в своем издательстве «Blue Sea».

— Слишком амбициозно, чтобы это могло быть хорошо. Я думал, что он вернулся назад в Фуцзянь, где собралась вся его семья, когда они ушли на покой.

— Маленький дракон окончил юридический факультет Пекинского университета, отказался от всех предложенных правительственных постов и открыл свой собственный бизнес. Он предполагает построить монументальный «Центр Дракона», который своей тенью будет заслонять нашу великолепную площадь Тяньаньмэнь.

— Монументальный? Заслонять? — Старик нахмурился.

— Здание будет отбрасывать тень примерно на треть площади Тяньаньмэнь во второй половине дня.

— Это прямое оскорбление мне лично.

— Я только что заблокировал проект на уровне города. Сейчас составляется новое распоряжение, прямо в момент нашего разговора, запрещающий бросать тень на нашу центральную площадь. К тому же Дин Лон был здесь прошлым вечером. Я не удивлюсь, если окажется, что он стоит за всеми этими проблемами.

Хэн Ту выпрямился, глаза его загорелись от гнева.

— Сорняки слишком разрослись. Первым делом мы должны вырвать корни.

— Это никогда не поздно сделать.

Море бушевало, как сошедший с ума пьяница. Волны налетали друг на друга, непрерывно сходились и разбегались в стороны. Чайки летели в потоках штормового ветра. Некоторых сносило в сторону, и они падали в волны. Их крики звучали пугающе и тоскливо.

Мое сердце отзывалось болью и печалью, созвучной этому бурному морю. Все вокруг меня вторило моим мрачным мыслям и настроению. С того момента, когда я покинула Шенто, я бесцельно бродила вдоль берега моря, окруженная темнотой, которую разрывал лишь бледный свет отдельных одиноких фонарей, лишь усиливающих черноту ночи. Мое сердце стремилось к морю, как будто бы оно призывало: «Иди ко мне, дитя!» Как же мне хотелось поддаться этому зову, чтобы вся моя боль прекратилась навсегда.

Любить двух братьев. Я проклинала три острых ножа, спрятанных в моей судьбе. Кого я должна выбрать? Шенто с его твердостью и неотесанностью горного камня, с его ненасытной жаждой? Или Тана с его любящим сердцем, который утешил меня. С ним у меня в душе не осталось места для горя и одиночества, и мне нечего было больше желать. Один готов умереть за меня. Другой — не сможет жить без меня.

Где-то в глубине души острым лезвием меня жгли горькие сожаления, которые все усиливались. Как могла я дать обещание вернуться к Шенто? Да, я люблю его. Да, он жив и прекрасен. Он стал мужчиной, обладающим властью и будущим, которое было соизмеримо с его притязаниями и амбициями. Но как же я смогу отречься от Тана, от любви, от всей моей теперешней жизни, моей опоры? Я мечтала, чтобы время остановилось и чтобы меня больше не было. Я устала, мои ноги замерзли, спина болела. Зрение затуманилось от пристального всматривания в монотонно вздымающиеся морские волны.

Я оперлась спиной о проржавевшую будку телефона и набрала номер, который знала наизусть.

Я сжимал Суми в объятиях. Солнечные лучи заливали нас светом, когда мы уселись на диване в нашей гостиной. Ее глаза были закрыты, временами она вздрагивала, как во сне. Благодарю, Будда, что она снова рядом со мной, в моем мире и в полной безопасности. После ее звонка из автомата на берегу моря я прилетел в Тьенджин и забрал ее оттуда. Она была мокрой и дрожала. Всю дорогу до Пекина Суми молчала. Я рассказал ей, что успел сделать, как устроил кампанию в печати о ее насильственном похищении. Она слегка покачала головой, а потом уснула.

В это утро первого дня Нового года я получил целую пачку газет, в которых описывалась история Суми: «Нью-Йорк таймс», «Дейли Шинбун» из Токио, «Файнэншнл таймс» из Лондона, несколько французских и немецких газет. Перечень их был достаточно внушительным. Сила печатного слова оставалась одним из самых острых мечей, которым пользовалось человечество. Умные люди всегда говорят: держи свои слова спрятанными. Слово может убить. Они совершенно правы.

Почему бы мне не начать выпускать новые журналы и газеты? Это был бы мой вклад в то, чтобы правильно информировать народ моей страны. А может быть, даже стоит открыть канал на телевидении или на радио. Я мог бы установить ряд ретрансляторов для телевидения и радиовещания прямо в своем «Центре Дракона». Это прекрасно впишется в проект. Небо — единственный предел моих мечтаний. Нет, в сущности, небо — это мое поле деятельности, куда я обязательно взберусь.

Несмотря на все, я испытывал восторг от своих планов на Новый год. Я хотел поделиться своими последними идеями с Суми, но решил дать ей отдохнуть. Когда она наконец открыла глаза, ее первыми словами были:

— Ты любишь меня?

— Конечно, Суми. Прошлой ночью я готовил для нас одно очень важное событие. Твоя неявка означала, что огромный свадебный торт расплавился, и две тысячи гостей пировали на банкете без новобрачных.

— Свадебный торт?

Я показал ей бархатную коробочку и открыл ее. Внутри было сверкающее кольцо с бриллиантом:

— Я собирался вручить тебе его прошлым вечером.

— Обручальное кольцо?

— Да, я хотел сделать тебе сюрприз, хотел устроить нашу свадьбу.

— О, дорогой, дорогой мой Тан! — Она придвинулась и поцеловала меня. — Мне так жаль! Ты можешь простить меня?

— В тот же миг, если буду уверен, что в следующий смогу жениться на тебе.

Суми отвернулась.

— Что случилось? Теперь все будет хорошо. Этот Шенто больше не посмеет даже пальцем тронуть тебя! Я показал ему, что моих авторов нельзя просто так задерживать или мучить. И более того, я хочу, чтобы на него завели дело в суде. Я прибегну к помощи самых лучших юристов. Это произведет…

— Остановись, Тан! Все не так просто.

— Да что ты, уверяю тебя. Правительство должно будет предоставить большую свободу всем нам. Она нужна нам, люди нуждаются в этом, и я готовлюсь вступить с тобой в соревнование за это…

— Прекрати! Ты не знаешь подлинных причин моего задержания.

— Ты для них все равно что ноющий зуб.

— Это всего лишь прикрытие. — Она взяла меня за руку. — Мне надо кое-что рассказать тебе.

— Мне тоже. Этот Шенто, этот полковник из Специального гарнизона, возможно, является моим сводным братом. Ты можешь в это поверить?

— Он и есть твой сводный брат, — сказала Суми. — Он рассказал мне об этом, но есть еще много такого, о чем ты не знаешь. Ты помнишь юношу, который погиб из-за меня?

— Да… его тоже звали Шенто, не так ли? — Я нахмурился.

— Это тот же самый человек. Именно он — тот самый Шенто, которого я знала. Вчера он разыскал меня в Тьенджине.

Я поднялся и принялся расхаживать по комнате.

— Этот парень — твоя старая любовь — мой сводный брат? Шенто? Но ты же говорила, что его казнили.

— В последний момент он спасся. Кто-то помог ему, бог знает кто. Мой дорогой Тан, судьба сыграла с нами злую шутку. Я не знаю, что делать.

— Это — наша проблема, и мы решим ее вместе. — Я сел и обнял Суми, но она прошептала:

— Я уезжаю отсюда.

— Что? — У меня перехватило дыхание. — Ты собираешься вернуться к нему?

— Нет, я собираюсь уехать куда-нибудь подальше. Как можно дальше от вас обоих. — В ее голосе звучала уверенность, она сказала свое последнее слово.

— А как же мы?

— Я буду всегда любить тебя.

— А его ты тоже любишь?

Она заколебалась, а потом мягко произнесла:

— Да, люблю.

— Как ты можешь?

— А если я не могу иначе? — Она покачала головой. — Если бы он не был жив, я была бы счастлива стать твоей женой. Я ухожу, чтобы спасти тебя…

— Что, это чудовище угрожало тебе?

— У него достаточно силы, чтобы выполнить свои угрозы.

— Я не собираюсь уступать ему и отказываться от тебя.

— Это не состязание. Я уезжаю, чтобы вы оба могли спокойно жить дальше.

— Ты не можешь уехать так просто, — сказал я в полной растерянности.

— Ненависть прошлого поколения не должна передаваться дальше, — сказала Суми. — Вы оба — великие люди. Бороться друг с другом для вас — пустое занятие. Тан, я приняла решение.

Она подошла к двери, кликнула няню, чтобы та приготовила Тай Пиня к отъезду.

— Ты знаешь, чем я рискнул ради тебя? — Я стал размахивать газетами. — Люди во всем мире знают о твоем задержании. Шенто будет дрожать от обвинения в терроризме, которое звучит со страниц всех мировых газет, его действия станут сравнивать с гестаповскими методами.

Суми взяла в руки газету «Таймс», и ее лицо побледнело.

— Тебе не следовало делать этого!

— О, есть еще много чего! Ты знаешь, что именно его руками была убита мисс Йю, что он виноват в преступлении, в котором обвинили меня. Он стал спусковым крючком, который чуть не привел весь клан Лонов к краху? Как ему понравится, если завтра его портрет окажется на первых полосах газет?

— Ты не сможешь так поступить! Ты не должен начинать войну. Если не ради меня, то хотя бы ради Тай Пиня.

Я отвернулся к окну и услышал, как за моей спиной закрылась дверь. Суми тихо вышла из гостиной.

Суми стояла перед огромными воротами Специального гарнизона Пекина, которые отделяли его от остального мира. Тай Пинь вытягивал шею, чтобы разглядеть верх высокой стены забора, окружающего Запретный город. Охранники в форме с подозрением смотрели на мать и ребенка.

— Это запретная территория, правительственное учреждение, закрытое для посетителей.

— Я пришла повидаться с полковником Шенто, — сказала Суми охраннику, — мое имя — Суми Во.

Солдат вошел в свою будку у ворот, позвонил по телефону и быстро вернулся, отдавая честь Суми.

— Пожалуйста, проходите сюда. Полковник передал, что за вами сейчас приедет его человек, чтобы сопровождать вас.

— Спасибо, — поблагодарила Суми.

— Входите, пожалуйста, дайте отдых своим ногам, присаживайтесь, — сказал солдат с сочувствием, другие придвинули им стулья и стали играть с Тай Пинем.

Армейский джип заехал за ними и повез через огромные внутренние площади, мимо старинных деревьев, прудов с разноцветными рыбками и шеренг молодых солдат, которые маршировали туда и обратно, охраняя резиденцию правительства. На ступенях перед роскошным рабочим кабинетом я встретил их. Я был в форме и готовился познакомиться со своим сыном.

Дверца джипа открылась, Суми помогла ребенку спуститься. Тай Пинь взглянул на меня.

— Кто этот большой человек? — спросил он свою маму высоким чистым голоском.

— Твой отец, — ответила Суми.

— Мой отец? Но у меня уже есть папа… дома.

— Тан Лон очень любит тебя и поэтому усыновил. Но этот человек — твой настоящий отец.

Мальчик, казалось, сильно смутился.

— Твой сын — Тай Пинь, — гордо представила его Суми.

Мой сын долго разглядывал меня, потом его круглое личико озарилось улыбкой. Я улыбнулся ему в ответ и обнял, чувствуя, как стучит его сердечко.

Что это было за мгновение! Миг торжества. Когда мой сын начал беспокойно ерзать, я неохотно отпустил его и выпрямился. Я нервно потирал руки, не зная, что бы показать им сначала. Я провел их внутрь. Когда-то это была канцелярия премьер-министра династии Цин.

Мой маленький мальчик был в восторге.

— Как тут здорово!

Рядом с моим кабинетом располагалась оружейная палата с прекрасной коллекцией мечей, луков и кинжалов, украшенных драгоценностями, искусной гравировкой и резьбой времен династии Цин.

— А ты знаешь, что последний император был мальчиком, таким же, как ты? — спросил я. — В этой комнате, — добавил я, указывая на дверь оружейной палаты, — хранится оружие, которым он пользовался. Ты хочешь посмотреть его?

— Правда? Можно, да?

— Конечно, можно, — кивнул я.

Тай Пинь от восторга стал бегать по кругу.

— Ты здесь, чтобы остаться? — спросил я Суми.

— Нет, я здесь, чтобы попрощаться.

— Что? А как же твое обещание? — строго спросил я.

— Я не могу принадлежать двум мужчинам одновременно, — с грустью ответила она.

— Значит, ты возвращаешься к нему?

— Нет, я ни к кому не возвращаюсь. Я уезжаю от вас обоих.

— Но ты нужна мне. Мне нужна твоя любовь.

— Я потеряла себя и совершенно подавлена. Мне нужно время, чтобы успокоиться и обрести себя вновь, найти свою судьбу и предназначение.

— Твоя судьба — быть со мной. Я не могу снова позволить тебе исчезнуть. Никогда.

— Это угроза?

— Нет, это моя мечта. Это позволяло мне жить все эти годы.

Она молчала, тронутая силой моих слов, потом произнесла:

— Позволь мне уйти, или ты потеряешь меня навсегда.

— Как ты можешь отказать мне в моем счастье?

— А ты можешь измерить глубину моего страдания, моей боли, моих сожалений? У тебя есть какое-нибудь представление о том, как это — разрываться между любовью к двоим людям? Можешь? Мое сердце разбилось на мелкие кусочки. Вам, мужчинам, этого не понять! Я хочу умереть! — Ее голос громко разнесся по двору. Пара охранников поспешно устремилась к нам. Я жестом отпустил их и подвел Суми к дивану.

Вбежал маленький Тай Пинь.

— Что ты сделал с моей мамой? Сейчас же отпусти ее!

Он расплакался, принялся колотить меня своими маленькими кулачками и все никак не мог успокоиться, пока Суми не прижала его к себе.

Я вышел из комнаты, не зная, что мне делать. Я ждал снаружи, испугавшись, что Суми сошла с ума. И только после того, как она пропела тихую колыбельную и утешила малыша, я на цыпочках вернулся назад и спросил:

— Но ты вернешься?

— Не знаю. — Она покачала головой.

— Если ты должна уйти, пожалуйста, останься здесь на ночь, а завтрашний день будет полностью твоим, — стал я упрашивать ее.

— Обещай, что ты покончишь с этой враждой с Лонами.

Я кивнул.

Мы молча поужинали, затем легли в постель как муж и жена. Она была холодна и лежала, закрыв глаза. Я запятнал ее совершенство и покой своим низким вожделением и похотью. Когда я больше не смог выносить ее отчужденности, я зарылся лицом в ложбинку у нее на груди. Еще никогда не испытывал я такого отчаяния: Суми, которая всего лишь терпела меня, — такое невозможно было себе представить, это не умещалось в моей голове. Но тут ее рука нащупала мои волосы, и она стала нежно гладить их. Наконец она пробудилась и ответила мне. Сначала она приподняла мое лицо и начала нежно целовать, потом ее поцелуи сделались жадными и горячими. И наконец наши души и сердца встретились.

Когда первые лучи рассвета осторожно взобрались на изогнутые золотистые крыши дворца, Суми разбудила Тай Пиня, и они на цыпочках прошли мимо спящих охранников. Они покинули меня на рассвете. Длинные тени ложились от них на камни двора. Единственным напоминанием о ней было письмо без слов, оставленное у меня на столе: отпечаток легкого поцелуя на верхнем листе стопки бумаги.

Утро было туманным, шел мелкий мокрый снег. Солнце даже не проглядывало. Серенький день как нельзя лучше соответствовал моему настроению в то утро. Я тосковал по Суми, и эта тоска становилась почти невыносимой в такие дни, как этот. Ветер налетал порывами, гоняя по улицам мусор и собирая его в кучи на углах улиц, он проносился подобно привидению, раскачивая провода и лишенные листьев голые ветки деревьев. Такие мрачные дни созданы для сил зла. Неудачи постигают несчастных людей, неприятности наводняют дома. Люди реже смеются. И чаще плачут. Пьяницы пытаются добраться до луны на небе, психи бросаются в море. В таком мрачном расположении духа я добрался до своего офиса в то утро. Все мои менеджеры выстроились у дверей, на их лицах отражалось уныние и мрачность этого дня.

— Присаживайтесь, друзья мои. Что случилось? — спросил я.

Фей-Фей взглянул на Майка Блейка, а тот посмотрел на Лену.

— В чем дело? — строго переспросил я.

— Прочтите это, пожалуйста, босс! — Фей-Фей положил передо мной газету. — Все тридцать официальных газет нашей страны, включая «Женьминь жибао» и «Гуанминьжибао», сегодня вышли с одинаковым текстом на первой полосе.

Я уселся и прочел заголовок статьи на первой странице:

«ОПРОВЕРЖЕНИЕ ФАЛЬШИВОГО АНТИКИТАЙСКОГО СООБЩЕНИЯ

Опубликованное вчера сообщение, в котором Специальный гарнизон Китая обвиняется в незаконном похищении популярной писательницы Суми Во, было сфабриковано антикитайскими элементами, внутри страны и за ее пределами. Это клевета, целью которой было запятнать грязью и опорочить торжество социалистической демократии в Китае, неуклонный феноменальный рост экономики, улучшение ситуации с соблюдением прав человека. Дело о публикации заведомо ложной информации будет тщательно расследовано. Подрывные элементы, имеющие отношение к данному случаю, предстанут перед судом, который защитит честь нашего народа».

— Меня это не пугает, — сказал я, подняв голову и оторвавшись от чтения.

— Босс, спуститесь ненадолго на землю, — стал умолять меня Фей-Фей.

— Спуститься? Мне? Это что еще за риторический оборот? — спросил я. — И это говоришь ты — лидер либерально думающей части общества?

— Было специальное собрание кабинета министров и всего пропагандистского аппарата на уровне провинций, — продолжил Фей-Фей.

— Приближается очередная чистка. Она всегда так начинается, — озабоченно заметила Лена.

— И всегда заканчивается тем, что наказывают какую-то крысу, чтобы напугать всех обезьян. Боюсь, что на сей раз этой крысой окажемся мы, — сказал Фей-Фей. — Никто из находящихся здесь не может чувствовать себя в безопасности.

— Вы всегда можете вернуться в свой бизнес по продаже лодок в Виргинии, Майк, — обратился я к своему американскому другу. — А вы снова можете возглавить руководство банка в Фуцзяци, Лена. Но я останусь здесь. Однажды меня выслали из этого города, в котором я родился. Ничто, — я стукнул по столу кулаком, — ничто теперь не заставит меня сдвинуться с этого места и уехать отсюда!

— Мы просто хотим, чтобы ты был осторожен, — сказал Майк.

— Почему никто не пытается быть полезным или помочь другим, почему вы все призываете только к осторожности? — горько заметил я. — У меня есть новость и похуже, чем эта. Суми и я… Мы разошлись, каждый пошел своим путем… временно, вот так.

— И что же могло произойти между вами? — спросила Лена.

— Причина, которую никому здесь знать не интересно. — Я отказался обсуждать это.

Лена подошла ко мне и обняла. Майк покачал головой и сказал:

— Мне жаль, парень. Налить тебе?

— Ты никогда не думал, что женитьба на ней — хорошая идея, — с упреком сказал я Майку.

Майк пожал плечами:

— Это мое обычное отношение к браку вообще, но я совершенно не настаивал на том, чтобы вы расходились.

— Давайте займемся делами. Садитесь, — приказал я.

— Дела подождут. Мы можем вернуться сюда в любое другое время, — сказал Фей-Фей.

Майк и Лена согласно кивнули.

— Нет, останьтесь и послушайте. Вчера мне в голову пришла одна мысль. «Дракон и Компания» должны расширить сферу своего влияния в средствах информации. У нас есть издательство, но я бы хотел, чтобы вы, Фей-Фей, организовали еще дюжину новых журналов. Политика, образ жизни, моды, бизнес — все что угодно. И еще газеты, которые бы публиковали любые подходящие для печати материалы. Меня всегда приводил в восторг простой девиз, который напечатан вверху первой страницы «Нью-Йорк таймс»: «Все новости, достойные опубликования». Мне это нравится. Все, что можно напечатать.

— Но сейчас не самое подходящее время, — прервал меня Фей-Фей.

— Наоборот, это лучшее время. Экономический рост требует большей свободы слова. Режим душит желания и волю людей и тормозит подъем, который переживает наша страна. По традиции правительство осуществляет надзор за средствами массовой информации и велит народу, целому миллиарду граждан, что им следует слушать и читать. Мы должны изменить это. Это зависит только от нас. Я хочу печатать и распространять правду. У людей есть на это право, как это гарантировано конституцией.

— Ты знаешь, что ваша китайская конституция — это же просто смех, — заметил Майк.

— Ты прав. Сейчас это смешно. Но я хочу изменить и ее тоже, чтобы усилить непреложность законов для каждого, а не поддерживать и дальше абсурдное правление наших коррумпированных правителей. Изменения должны происходить по нашей воле, а не по их произволу. Я хочу иметь собственные телевизионные станции, кабельное телевидение, радио. И знаете, чем мне особенно нравится эта мысль?

— И чем же? — полюбопытствовал Майк.

— Тем, что, пока мы будем делать нечто важное для всей страны, мы заработаем кучу денег. Они сами потекут к нам рекой. Средства информации в скором будущем превратятся в мощную индустрию. Еда, напитки и все необходимые для жизни вещи уже и так доступны. Но огромное население нашей страны жаждет пищи для ума и души. Они хотят читать, видеть и слышать новые, полные глубокого смысла вещи. Отправляйтесь и разыщите для меня команду издателей и авторов с новыми идеями и свежим стилем. Я хочу, чтобы люди с нетерпением ждали наших публикаций. Я хочу внедрить новое название для целого бренда, что-то вроде «Нью-Йорк таймс», или журнала «Форбс», или «Экономист». Я хочу, чтобы люди гордились тем, что читают журналы и газеты, чтобы они духовно обогащались и повышали свой интеллектуальный уровень благодаря нашим изданиям. Они никогда не бросят нас, если нам удастся завоевать их сердца. Фей-Фей, я хочу, чтобы ты изучил вопрос о лицензии на открытие новых теле- и радиостанций по всему Китаю.

— Сделаю, мистер Лон. Но правительственная цензура будет нашим самым большим препятствием.

— Я верю, что мы сделаем все возможное и невозможное. Вы, Лена, пожалуйста, побеседуйте с Дэвидом Ли — менеджером Национального банка Китая, чтобы выяснить, не могут ли коммунистические деньги профинансировать еще некоторые наши капиталистические проекты. Продайте ему эту идею, как вы всегда делаете. У вас это прекрасно получается, Лена.

— Я сейчас же займусь этим.

— Майк, мы уже отправили прошение в городской совет Пекина о разрешении строительства «Центра Дракона»?

— Его вчера передали из рук в руки прямо в кабинет генерального директора Архитектурного управления Пекина. Еще одна копия была направлена в кабинет уважаемого мэра. Я полагаю, что мы получим разрешение до конца недели. Они все еще чувствуют во рту вкус вашей прекрасной еды, чудесных сигар и напитков и не скоро забудут его.

— Спасибо, Майк. Оставь все тревоги по поводу этих дел с правительством мне. Мы сумеем привлечь лучшие мозги в Китае на нашу сторону. Мы будем драться до конца. Всем — счастливого Нового года!

Впервые за всю мою долгую армейскую службу я проспал. Протирая глаза и моргая спросонья, я удивленно смотрел на солнце, которое вторглось в мою спальню без всякого приглашения.

Суми ушла. Она была моей, только моей, но всего лишь одну ночь. Я вскочил с постели и бросился к окну, надеясь уловить хотя бы какое-то напоминание о ней, но я уже знал, что даже ее тень уже пропала. Она ушла куда-то далеко от высоких стен императорского дворца, которые отделяли мой мир от ее. Я поцеловал ее безмолвное послание, коснувшись губами следа ее поцелуя, потом сложил лист пополам и осторожно отложил его в сторону. В полной тишине я задумался о смысле ее послания. Что это было: поцелуй, который означает весь мир? Или поцелуй на прощание, чтобы покончить со всей этой историей? Или подкуп, чтобы мое сердце открылось, или, наоборот, печать, которая будет наложена на мою душу? Такая вот двусмысленность.

Но ее тайна больше не будет для меня недоступной. Мое воображение диктовало мне, что теперь ничто в этом мире не уйдет от моего настороженного взгляда, а Суми для меня была делом первостепенной важности. Ее багаж будет проверен, телефон поставлен на прослушивание, а за дверью станут наблюдать днем и ночью. Зачем же еще нужна власть, если она не может принять конкретную форму и ею нельзя пользоваться? Зачем нужна власть, если она не может служить тебе так же, как служит другим или всей стране?

Зная, что Суми, моя маленькая птичка, находится в полной безопасности в моей клетке, я вернулся к своей работе, к своему реальному мужскому миру.

— Какие у нас дела в первую очередь на сегодня?

— Вас ждут двое следователей, — ответил мой секретарь.

— Пригласите их.

Двое мужчин из Министерства государственной безопасности вошли в кабинет и уселись в кресла.

— Что у вас есть для меня?

— Всем иностранным репортерам, которые участвовали в этой кампании, было предложено немедленно освободить свои посты и вернуться к себе домой, — сказал высокий мужчина.

— И?

— Мы также получили протесты от их газет, где говорится о том, что мы нарушаем свободу слова.

— У нас здесь нет свободы слова. Разве они этого не знают?

— Один репортер поддался нажиму. Девушка из «Дейли Шинбун» из Токио передала нам пресс-релиз, который получила от Фей-Фея Чена, заместителя директора издательства «Blue Sea» в тот самый вечер. Все остальные тоже получили эти бюллетени. Вот каким образом информация пошла гулять по газетам. — Он передал мне копию пресс-релиза, подшитую в дело.

— Слово в слово, — улыбнулся я.

— Имея на руках это, мы можем выдвинуть несколько очень серьезных обвинений против того, кто стоит за публикацией этого сообщения. Утечка информации государственной важности, разглашение государственных секретов иностранцу — это государственная измена, за которую приговаривают к смерти или к пожизненному заключению без права досрочного освобождения или смягчения наказания. Его можно также обвинить в нарушении статьи восемнадцать Гражданского кодекса — нанесение урона национальной гордости и репутации страны. А еще статьи девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, и если поднапрячь воображение, то можно смело приписать ему все статьи вплоть до тридцати пяти.

— Короче говоря, вы можете обвинить его во всех смертных грехах.

— Да, полковник.

— Ограничьтесь предательством. Я люблю публичные казни. Вы — прокурор? — спросил я долговязого парня.

— Да, я юрист по образованию. Четыре года юридического факультета Пекинского университета.

— Не хотите взять на себя это дело и сделать себе имя?

— Это честь для меня. Но я — простой следователь, который работает в Министерстве государственной безопасности. А прокуратура подчиняется Министерству юстиции.

— Какие формальности. Ваш перевод будет произведен немедленно.

— Да, полковник. — Он поднялся и отдал мне честь.

— Вы, кажется, примерно тех же лет, что и Тан Лон. Вам посчастливилось быть знакомым с ним во времена учебы в университете?

— Да, это так, полковник.

— Я полагаю, вы не из его друзей.

— Нет, совсем нет. Он украл у меня должность старосты класса еще в начальной школе.

— Неужели? Как ваше имя, следователь?

— Хито Лин.

— Хито, вы знаете, мы можем стать друзьями.

— Я бы не отказался, полковник.

— Хорошо. Когда вы сможете публично выдвинуть свои обвинения против Тана Лона?

— Полковник, это может подождать. Я бы предложил сначала взяться за Фей-Фея Чена. Если он расколется, то в дело вмешается его работодатель Тан Лон.

— Искусство войны. Стратегия выманивания змеи из ее норы, — заметил я.

— Именно так, полковник. Если один из его сотрудников будет обвинен, Тан ради его защиты наделает множество ошибок. Затем мы сможем укротить его.

— А вы хорошо изучили его характер.

— Да, он превыше всего ценит лояльность. Инцидент накануне Нового года — прекрасный пример. Ради своих друзей он готов пойти на все. И это будет его крахом.

— Ну, раз уж вы займетесь этим делом, я бы хотел, чтобы были заведены дела и на всех остальных представителей семьи Лон в налоговой инспекции Пекина и Фуцзяни по любому намеку на уклонение от налогов или любым неточностям в отчетах. Проверьте вместе с инспектором все дела на предмет нарушений в оформлении бумаг на регистрацию и лицензирование корпорации, а через банковскую группу отыщите любое нецелевое использование фондов. И последнее, но не менее важное: прикажите Национальной гвардии и Таможенной службе проверить все на предмет возможных обвинений или подозрений в контрабанде его отца, — приказал я.

— Я хотел бы возглавить расследование, о котором вы упомянули, и свести эти дела вместе, — сказал Хито. — Мы постараемся похоронить все три поколения в одной могиле.

— Согласен, — довольно кивнул я, — закон всемогущ.

— Если он на вашей стороне.

— Он всегда на моей стороне, Хито.

Жизнь утратила все свои краски после того, как Суми покинула меня. Ее объятия, поцелуи, улыбка, слезы, наполнявшие мою жизнь, превратились в воспоминания. Я сидел в своем кабинете, выходившем окнами на промышленный район Пекина, пытаясь воскресить чувства, которые наполняли меня, когда я наблюдал, как она занимается самыми простыми делами. Я мог вспоминать то, как она целует Тай Пиня в нос, как грызет кончик карандаша, как смотрит вдаль, пытаясь подобрать подходящее слово. То, как в свете утреннего солнца она, стоя ко мне спиной, расчесывает свои черные волосы, которые водопадом стекают по ее спине. Я вспоминал чудесный запах ее самых интимных мест. Как я хотел ее, как мечтал о ней!

И хотя я остался в одиночестве со своими воспоминаниями, я уважал просьбу Суми и не мешал ей разобраться в себе. Это было честно и мудро. Я буду ждать, когда минует это досадное недоразумение, и надеяться, что каждый день будет короче, а каждая ночь теплее. Как и любой другой мужчина, я продолжал свою деловую активность и рутинные дела независимо от своей частной жизни. Это была жизнь, в которой находилось место и для смеха, и для выпивки. В ней было много разных состязаний, испытаний, всяких дел, которые позволяли насыщенно проживать каждый день. Я мог победить в этой игре под названием жизнь, но знал, что могу и проиграть. Я осознавал риск, его можно было заранее просчитать, и я был к нему готов. Я мог бы даже выпить за проигрыш, потому что точно знал, что в следующем раунде смогу выпить за победу.

Жизнь, в которой я остался без Суми и Тай Пиня, была вовсе не лишенной событий. Она даже стала еще более яркой, но в других аспектах. Каждое утро я пролистывал пачки китайских газет, чтобы обнаружить, что меня клеймят в них такими словами, как «загнивающий элемент» и «вдохновитель оскорбительного инцидента в канун Нового года». Хотя мое имя прямо не упоминалось, я стал темной силой, которая поддерживает антиправительственное движение против коммунистического режима. Абсурд. Это была война слов против Лонов, и в ней чувствовалось присутствие Шенто, этого сумасшедшего.

Дурные вести не заставили себя ждать. Лена сообщила, что Дэвида Ли таинственно сняли со своего поста. Финансирование новых журналов со стороны банка теперь должно было осуществляться новым сотрудником, который определенно был мелкой сошкой в пропагандистской машине. Я немедленно позвонил Ли домой.

— Это из-за того телефонного звонка в канун Нового года, — грустно сказал Дэвид Ли.

— Это была моя вина. Я свалил ее на тебя.

— Ничего не говори больше. Я сделал тот звонок как друг и ради друга.

— Я всем тебе обязан. Давай работать со мной. Ты же не откажешься?

— Я очень признателен тебе за приглашение, но один мой старый друг уже просил меня присоединиться к нему в Нью-Йорке, и я уже принял это предложение…

— Новая жизнь? Как прекрасно. Когда ты едешь?

— Завтра.

— Значит, я должен увидеться с тобой сейчас.

Я велел своему секретарю подготовить чек и поехал в квартиру Дэвида в центре Пекина, всего в двадцати минутах езды отсюда.

— Пожалуйста, прими этот небольшой знак моей признательности, — сказал я, передавая Дэвиду чек.

— Двадцать тысяч долларов! — воскликнул Дэвид.

— Уверен, что ты видел чеки и на большие суммы.

— Я не могу это принять.

— Ты можешь отказаться принять этот чек, но рискуешь потерять друга.

Дэвид пожал мне руку:

— Тогда я сохраню его.

— Однажды, когда взойдет солнце, мы снова будем работать вместе.

— Я должен кое-что тебе рассказать до того, как уеду. Твой проект «Центра Дракона» никогда не получит разрешение на строительство в этом городе. Думаю, ты знаешь почему.

— Но я ничего не слышал.

— И не услышишь. Проект положили на полку до лучших времен.

— Но мы так много работали над ним, и ты и я!

— Тан — ты мудрый человек. Делай то, что сделает любой разумный человек, — пережди, не высовывайся.

Опять те же слова.

— Но почему?

— Против тебя поднимается волна. Пожалуйста.

Мы обнялись, как два друга, и расстались.

Я отъехал на своем «родстере», за которым поднялся столб пыли. Я хотел прямиком направиться в городское архитектурное бюро за объяснениями, но развернулся на полпути. Злость — плохой помощник в деле. Я поехал обратно в свой офис, а в голове у меня уже начал складываться план контрмер.

Возле моего офиса были припаркованы две полицейские машины с яркими надписями на бортах, с включенными мигалками и сиренами. Дюжина полицейских с автоматами в руках стояли двумя рядами перед входом в здание, их глаза внимательно рассматривали каждого входящего и покидающего здание. Вокруг собралась большая плотная молчаливая толпа. Люди наблюдали за разворачивающейся драмой.

Я передал свою машину служащему и поспешил к зданию. Когда я проходил мимо офицера, стоящего в дверях, он потребовал предъявить документы.

— Я президент холдинга «Дракон и Компания». Пропустите меня, — велел я.

— Хорошо, они ждут вас, товарищ Лон, — сказал он. — Следуйте за мной.

— Кто ждет меня?

— Увидите. — Офицер легонько подтолкнул меня. Я сердито взглянул на него. Мы вошли в лифт. Двое в гражданской одежде присоединились к нам. Мы молча поднялись наверх. Я не удивился, увидев, что множество полицейских окружило мой офис. Мои служащие стояли, сбившись в кучку, в углу. Фей-Фей в наручниках сидел на стуле.

— За что он арестован? — набросился я на офицера.

— Кто вы такой? — сердито спросил он.

— Тан Лон — президент этой фирмы. На каком основании вы арестовали Фей-Фея?

— Антиправительственная деятельность. Измена.

— Какие есть тому доказательства?

— Вы задаете слишком много вопросов! Пройдите в свой кабинет и ответьте человеку, который ждет вас там. — Офицер обеими руками подтолкнул меня в сторону двери. Я отпихнул его обратно, и в это время другой офицер ударил меня прикладом по голове и рассек мне правый висок.

— Тан, берегись! — выкрикнул Фей-Фей. Другие служащие закричали.

— Фей-Фей, я вытащу тебя! — крикнул я, закрывая голову руками. Кровь потекла по скуле вниз.

— Тан, не беспокойся. Со мной все будет в порядке. Я… — Трое полицейских вытолкнули Фей-Фея из комнаты. Его руки были стянуты наручниками так сильно, что посинели.

— Фей-Фей, я буду бороться с этим гестапо до самой смерти! — кричал я.

— Пожалуйста, позаботься о моем отце.

— Обещаю, Фей-Фей.

Меня втолкнули в мой кабинет, где я предстал перед лицом еще одного правительственного чиновника с презрительной улыбкой на длинном узком лице.

— Какое странное место для очередной встречи, мистер Лон.

— Кто вы такой? — спросил я человека, который сидел в моем кресле.

— Я полагаю, что богатство влияет на память. Я дважды был вашим однокашником. Сначала в начальной школе, где вы украли у меня должность старосты. А на юридическом факультете вы нанесли мне поражение на учебном судебном процессе два раза.

— Ах, Хито. Слезай с моего места.

— Очень грубо, мистер Лон.

— Я добр только к своим друзьям. Чем обязан вашему визиту?

Хито подвинул ко мне лист бумаги.

— Это ордер на ваш арест. В нем перечислены тридцать пунктов всевозможных уклонений от налогов, подкупа и целая палитра прочих обвинений. Но мы здесь не ради ареста. Мы должны более детально обосновать наше дело.

— Не ради ареста? Как это благородно с вашей стороны!

— Мы пока не арестуем вас, но вы можете быть совершенно уверены, что, когда все факты подтвердятся, вам придется предстать перед судом.

— Давайте уточним. Вы только что заявили, что я уклоняюсь от уплаты налогов, хотя пока у вас нет доказательств, а теперь вы и ваши люди находитесь здесь, чтобы найти какие-нибудь документы, которые докажут вашу правоту.

— Все точно.

— Восхитительная простота и справедливость, Хито. Я удивлен, что вы дважды проиграли мне.

— Вам везет. В других случаях мы арестовываем людей, бьем их, заставляем их признаться, а потом отправляем в тюрьму.

— Что-то я не чувствую себя очень счастливым. А разве все это расследование не имеет отношения к Шенто?

— Я получаю приказы сверху. Они говорят: сделай это, я делаю. Они говорят: сделай то, и я делаю. Сегодня мне велено занять ваш офис и оставить вас в одиночестве. А я всегда точно выполняю приказы.

— Отсутствие воображения.

— У меня нет места для воображения, — ответил Хито. — Этот офис будет временно опечатан.

— Но это нарушение конституции, отлучение от частной собственности, — сказал я.

— И что вы собираетесь с этим сделать?

— Я направлю ходатайства прямиком в Верховный суд, чтобы прекратить это преследование, — сказал я, — и расскажу правду всему миру.

Хито махнул рукой своим людям:

— Уведите его отсюда и убедитесь, что он ничего не взял с собой.

Я с ревом поднял свой тяжелый стол красного дерева и перевернул его. Хито продолжал сидеть неподвижно, улыбка блуждала на его лице.

— Убирайся из моего кабинета, или я убью тебя! — крикнул я.

Дюжина полицейских набросились на меня и вытащили из кабинета, пиная ногами.

— Никто не дотронется до моих вещей! Никто! — продолжал выкрикивать я, пока меня не вышвырнули на улицу.

— Вам повезло. Я мог бы застрелить вас только за это, — сказал полицейский.

— Убирайся, ты — нацистская собака!

— У меня приказ — заставить вас страдать.

И еще раз в лицо мне ударили прикладом автомата. Страшная боль и тьма поглотили меня.

Когда я пришел в себя, были уже сумерки. Я лежал в кровати в Пекинском народном госпитале. Я чувствовал тупую боль в голове, мой лоб был забинтован. Рядом с озабоченным видом сидела Лена.

— Лена, — слабым голосом произнес я.

Она потерла бровь:

— С нами все кончено.

— Нет, не кончено.

— Они заморозили все наши банковские счета.

— Мы получим их назад.

Она кивнула, посмотрела через плечо и прошептала:

— В тот момент, когда они вторглись в наш офис, я позвонила вашему отцу в Фуцзянь, чтобы предупредить его.

Я пожал ей руку.

— Извините, — сказала нянечка. — Вас здесь хотят видеть.

Это была Суми. Она стояла у двери и выглядела изможденной и озабоченной.

— Я все видела в новостях по центральному правительственному каналу, Тан, — пробормотала она, торопливо подходя к моей кровати.

Лена простилась со мной и ушла, кивнув на Суми.

— Почему ты здесь? — спросил я Суми.

Суми опустилась на колени рядом со мной и прижалась своей щекой к моей.

— Чтобы быть с тобой.

— Если бы я знал, что ты из-за этого вернешься ко мне, я бы сам нанес себе ранения намного раньше.

— О, дорогой мой, как я люблю тебя!

Мы поцеловались так, как всегда это делали, потом Суми отстранилась и объявила:

— Я знаю, кто виноват в этом. Я исправлю содеянное. Я сочиняла эту статью с того самого момента, как увидела новости по телевизору: «Упоение властью над людьми».

— Нет, ты должна остаться в стороне от этого. Политические амбиции Шенто поглотят тебя целиком.

— Сумасшедший должен быть остановлен. Он арестовал Фей-Фея, опечатал твой офис и избил тебя. Что будет дальше? Я не могу позволить ему сделать это со мной, с тобой, с людьми. Я больше не могу молчать!

— Ты рискуешь своей жизнью, Суми!

— Мне так не кажется. Ты, Фей-Фей, мои читатели, миллионы людей сделали меня тем, что я есть сейчас. Я — их голос. Я не могу молчать.

— Ты говоришь, как Лу Ксун, — заметил я, вспомнив о писателе, который жил на рубеже веков и прославился своей борьбой против социальной несправедливости.

— «Я прикрываю глаза и холодно взираю на дела элиты», — процитировала Суми.

— «Я поднимаю голову вверх, желая проложить межу, как это делает бык для простых людей», — продолжил я.

— Значит, ты — за меня? — спросила Суми.

— Я с тобой, как всегда. — Я сел, испытывая боль в виске. — Я напечатаю твою статью в виде памфлета и разнесу по всему городу, по всей стране. Иди домой и напиши ее. Наши печатные станки недолго еще будут работать.

— Если сегодня я вернусь домой, то, может быть, больше никогда не увижу тебя. Я останусь и напишу ее здесь и сейчас, пока еще не слишком поздно.

Под слабой лампочкой Суми наклонилась над своим импровизированным столом — подушкой, положенной на стеклянную тумбочку. Она опустила голову, забыв о времени и пространстве, ее правая рука непрерывно водила по бумаге, мысли обгоняли ее. Она спешила записать чернилами то, что складывалось у нее в голове. Наклонив голову, пыталась передать мысль поточнее. Суми хмурилась, вскрикивала, затем глубоко вздыхала и продолжала писать. Из-под ее руки на листе бумаги рождалась поэзия и магия.

— Вот моя история. Вот моя сказка, — сказала Суми. Она передала мне страницы и уткнулась лицом в мое плечо.

Я был в восторге от улова одного дня. Мои люди поместили Фей-Фея в одну из самых печально известных и отвратительных тюрем Пекина, избили Тана и опечатали маленькую империю моего сводного братца. Мои работники тщательно копались во всех документах холдинга, а «Молодые генералы» в Фуцзяни, действуя по моему приказу, занимались документами двух других организаций — Корпорацией армии ветеранов и Банком побережья. Там не должно было быть арестов. Так я велел. Это было некоторым снисхождением: немного благотворительности, немного благородства, немного терпения. Все это приведет меня к очевидному успеху, я сумею поймать большую рыбу — этого дьявола — моего отца.

Мое сообщение главе государства в полночь было простым и точным. Хэн Ту кивал мне в знак одобрения, но он не стал завершать наше общение обычными словами: «Теперь пора вздремнуть». Вместо этого он предостерег меня:

— Чтобы справиться с сорняком, надо выдернуть его корни. Я не хочу видеть, как мои враги вновь с высокомерием смотрят на меня, пока я еще жив. — Он выкатил свое кресло на свое место, где любил вздремнуть днем на солнышке.

В моем кабинете работала горничная, молоденькая девушка с лицом цвета тонкого фарфора. Она принесла мне чашку редкого сорта чая, чтобы я мог отпраздновать свой успех. Его вкус был тонким и похожим на арбуз, он напомнил мне об одном туманном осеннем дне. Но мне не удалось предаться воспоминаниям, момент тишины был прерван телефонным звонком. То, что я услышал, заставило меня отставить в сторону старинный чайный сервиз прямо на подносе.

— Немедленно вызовите Хито Лина, это все, что я смог сказать своему секретарю.

Хито тут же материализовался передо мной.

— Подготовьте ордер на арест Суми Во и привезите ее сюда, — приказал я.

— На каком основании? — спросил Хито.

— Вы — юрист. Идите и поставьте закон себе на службу, как сочтете удобным. Я хочу получить ее, прежде чем она сбежит. Сейчас она находится в Народном госпитале Пекина, наша медсестра, работающая там, проинформировала нас об этом. Поднимите ваших людей. Я поеду с вами.

— Да, полковник.

— Еще один вопрос. Где издательство «Blue Sea» печатает свои книги?

— В своей типографии на Западной горе.

— Хороший мальчик. Едем немедленно.

К тому времени, когда я покинула Народный госпиталь Пекина, наступила ночь, на город опустилась темнота, мокрый мелкий снежок, сыплющийся с неба, затянул его серой мглой. Скользя по улицам, разбрызгивая мокрую грязь и утопая в жиже, шагали тысячи усталых людей, с трудом пытаясь различить направление.

Я обняла себя за плечи руками, потуже затянула красный шарф вокруг горла, который пытался улететь вслед за ветром. Я устала, злилась и чувствовала себя обиженной. От холодного пронизывающего ветра мои глаза слезились, я пыталась разглядеть сквозь снег мигающие огни троллейбусной остановки. Наконец я отыскала ее. Большая толпа собралась вокруг покрашенного в красную и желтую полоску троллейбуса с отвратительными рогами на крыше. Все они толкались, стараясь втиснуться в узкую щель дверей. Маленький ребенок кричал, потому что ему зажали пальцы захлопнувшимися дверцами. Улыбка на лице старухи говорила о ее победе в конце долгого дня, она нашла себе место. Старик, влезавший на подножку, промахнулся и упал прямо в месиво из снега, размахивая руками в холодном воздухе, когда толпа устремилась к следующему переполненному троллейбусу, который почти сразу же подъехал к остановке.

Я помогла старику подняться на ноги. Он взглянул на меня с улыбкой, полной благодарности.

— Я уже почти попал внутрь, — сказал он.

— Да, конечно, — согласилась я, помогая ему.

— Спасибо вам, ангел.

— Не за что. Вы замерзли.

— Просто немного холодно, — сказал он, хотя его бородка вся покрылась инеем.

Я всем сердцем пожалела его, сняла с себя красный шарф и обернула его вокруг шеи старика. Армейский джип на большой скорости пронесся вниз, разбрызгивая лужи на бульваре, и, скрипнув тормозами, остановился перед нами. Я удивленно подняла голову, моргая от слепящего света фар. Солдат в зеленой форме выскочил из боковой дверцы и подбежал ко мне. Я бросила старика и пустилась со всех ног наутек, но через несколько шагов солдат догнал меня и схватил. Я брыкалась и кричала. Люди нервно и молча оглядывались, все, кроме старика, который кричал:

— Пустите ее! Пустите ее!

Солдат грубо швырнул меня на заднее сиденье.

Старик продолжал кричать:

— Отпустите ее!

Джип помчался по мокрым улицам прямо в ночь. Я выкрикивала проклятия.

— Успокойся, Суми, — произнес рядом спокойный знакомый голос, а руки обняли меня, стараясь унять мою дрожь. Это был Шенто. Я оттолкнула его с такой силой, о которой даже не подозревала.

— Чего ты хочешь от меня? — потребовала я ответа.

— Что ты написала и передала Тану Лону в госпитале? — спросил Шенто.

— Ничего.

— Ты предала меня, разве не так? — спокойно сказал он.

— Предала? — громко спросила я. — Ты арестовал моего редактора без всякой причины, опечатал офис моего издателя без объяснений, избил Тана Лона, совершенно невиновного человека, до потери сознания. Ты злоупотребляешь своей властью, ты мстишь за себя. Ты превратился в монстра. Я буду сражаться с тобой, пока люди не проснутся. Я буду бороться с тобой, пока ты не сможешь нам больше угрожать.

— А как же мы?

— Тот Шенто, которого я любила, умер. Я скорблю по нему, разве ты не видишь? Я не остановлюсь ни перед чем, пока не покажу всем твое истинное лицо.

— Этот день никогда не наступит, — буднично заметил Шенто. — Я увожу тебя в такое спокойное место, где тебе больше не придется быть этим сумасшедшим борцом за свободу, где ты сможешь быть просто женщиной, моей женщиной навсегда.

Я ударила его по лицу.

В ту холодную и темную ночь рабочие в типографии распевали свои любимые песни, чтобы справиться с усталостью во время второй смены. Они печатали копии только что написанного Суми Во обвинения Шенто в злоупотреблениях властью. Они пели и курили, потели и смеялись. Мастера подливали чай и передавали еду работающим мужчинам. Они старались не делать перерывов в работе больше чем на пять минут. В цехе царила атмосфера отчаянной спешки.

Люди были счастливы, что работают у издателя, который платит им хорошую зарплату и дает уверенность в завтрашнем дне и что они смогут проработать здесь долгие годы. Они были счастливы, потому что их тяжелый труд наконец-то стал оцениваться по достоинству. Еще больше их радовало, что заместитель директора издательства обеспечил всех медицинской страховкой и жильем. Поэтому, когда они услышали, что издатель арестован, они разозлились. Они ругали правительство и добровольно вызвались прийти в цех, чтобы отпечатать тысячи памфлетов, которые были необходимы для борьбы с властями. У них была простодушная вера в то, что, если они как следует потрудятся и разнесут печатные материалы по улицам, Фей-Фея тут же освободят и все будет хорошо. Поэтому они пребывали в хорошем настроении, развлекая себя песнями, которые поднимали их дух.

Внизу, там, где была топка и смазанные маслом станки, старый охранник Мэй подозрительно оглядывал незнакомца, стоявшего перед ним. «Еще один путник, заблудившийся в этой части страны», — подумал он. Типография находилась на самом краю пригорода Пекина. Каждую ночь большегрузные машины доставляли свежие продукты из провинции в город. Они трогались в путь, когда звезды только загорались на небе, и возвращались обратно глубокой ночью, когда уже всходила луна. Многие терялись в этом месте, потому что здесь одна за другой шли сложные свежевыстроенные транспортные развязки, которые только усложняли ориентировку. Старик охранник, который жил здесь уже тридцать лет, всегда помогал им выбраться. Иногда водители оставляли ему корзину апельсинов или яблок в знак благодарности. Свет из его караулки, маленькой комнатушки, в которой он жил возле машинного отделения, светил, как маяк, для всех заблудившихся в ночи.

— Вы заблудились? — спросил Мэй незнакомца, молодого человека в коричневой кожаной куртке с коротко стриженными и гладко зачесанными волосами.

— Нет, старина, — ответил молодой человек, глядя куда-то через плечо старика.

— Тогда чем могу помочь?

— Я хочу передать вам кое-что. — Молодой человек протянул старику небольшой сверток красной бумаги.

— Что это?

— Подарок от вашего друга, — сказал незнакомец.

— Как его зовут?

— Он не сказал.

— И вы так поздно ночью доставили это для меня? — удивился старик, разглядывая сверток и улыбаясь. — Ну да, у меня действительно много друзей, которым я помогал, но это такой сюрприз. Как вас зовут?

Молодой человек заколебался.

— Это не важно. Ваш друг просил, чтобы вы прижали этот подарок к груди и сразу же направились в свою спальню, чтобы открыть его.

— Я так и сделаю. — Старый охранник передал свою благодарность улыбающемуся молодому человеку и ушел, размышляя о том, что же это такое.

Как только старый Мэй вошел в самый центр машинного зала, молодой человек вытащил пистолет и прицелился. Он нажал на спусковой крючок три раза. Первые две пули тяжело ранили старика, он упал на пол лицом вниз прямо на сверток. Третий выстрел заставил взорваться баллон с газом, который был завернут в красную бумагу. Огненный шар в одно мгновение пронесся по смазанным маслом станкам. В полной тишине огонь распространился по всему помещению, превратив его в море бушующего огня.

Молодой человек запрыгнул в джип Специального гарнизона, который ждал его на дороге, и быстро помчался на запад по шоссе.

Огонь вскоре добрался до деревянных балок, которые поддерживали трехэтажное здание типографии, и потолок провалился. Рабочие в ужасе попытались хоть как-то остановить огонь, но это было уже невозможно. Пламя стремительно ползло вверх по этажам, окружив верных и преданных рабочих стеной огня. Когда они попытались спастись через окна и двери, то услышали финальный рев. Взрыв потряс всю типографию, снес ее, как тайфун, уничтожающий на своем пути колонны и опоры, кирпич и камень. Кипы свежеотпечатанных памфлетов разлетелись в темноте ночи, как языки адского пламени.

В два часа в моем тихом кабинете прозвучал короткий рапорт прокурора Хито Лина:

— Объект полностью уничтожен.

— Ни одна из машин не покинула территорию типографии?

— Ни одна.

— А как насчет старого охранника?

— Разорван в клочья.

— Позаботьтесь о том, чтобы все три пули, выпущенные из вашего оружия, были найдены и изъяты.

— Это будет сделать трудно.

Я молча смотрел на него.

— Слушаюсь, полковник, — произнес Хито.

— И еще одно. Эта типография застрахована?

— Да, на сумму двадцать миллионов юаней.

— Кем?

— Народной страховой компанией.

— Мы заморозили все средства молодого дракона. И что же теперь сможет сказать этот человек, которого несет по течению и который пребывает в отчаянном положении? — спросил я. — Сожгите его здание и приберите к рукам страховку. — Хито быстро пометил в своем блокноте: «Жульничество со страховкой».

Я кивнул.

— Работать на вас — это самое поучительное дело за все время моей официальной карьеры, — сказал Хито.

— Помимо прочего, это может стать и очень прибыльным делом.

Весьма взволнованный этими словами, Хито от избытка благодарности мог только выдавить из себя: «Спасибо».

— Теперь идите за ним.

— Слушаюсь, полковник!

После двух долгих дней, проведенных в госпитале, я стал бороться за свое освобождение. Но старшая медсестра, ширококостная дама, привязала меня к постели, крест-накрест закрепив бинты на груди.

— Я когда-то лечила вашего отца, а до него еще и деда. Никто не убежит из-под моей опеки, слышите меня, молодой Лон? — громким голосом произнесла она.

После того как она ушла, я развязал узлы и ослабил бинты, затем выбрался из кровати. Я схватил белый докторский халат, висевший на стене, осторожно прокрался по скудно освещенной лестнице вниз, прыгая через две ступеньки. Оставался всего лишь один пролет до выхода, когда где-то наверху за своей спиной я услышал звук торопливых шагов. Я перепрыгнул через перила вниз, выскочил в дверь и очутился на оживленной улице. Я тут же остановил такси и только потом понял, что на мне все еще надет белый халат.

Водитель вежливо спросил меня:

— Куда мы едем, доктор?

— Дом сто сорок один по Виллоу Бей, пожалуйста.

Машина обогнала пару перегруженных автобусов и направилась на запад в сторону моего дома. В сотне метрах за моей спиной в потоке машин появились два армейских джипа.

В кампусе Пекинского университета молодой человек двадцати лет по имени Лан Гаи был очень обеспокоен объявлением о Суми и арестом Фей-Фея. Раньше оба они являлись членами университетского студенческого клуба «Ядовитое дерево», в котором Лан Гаи был не просто рядовым членом, а президентом. Он был в ярости и отчаянии и никак не мог уснуть в своей теплой постели, поэтому с первыми лучами солнца выскочил на пробежку по заиндевевшей дорожке вокруг Безымянного озера, чтобы проветриться и успокоить свои мысли. Он бегал уже полчаса и был готов упасть, когда неожиданно наступил на мокрый листок бумаги, один из множества валявшихся вокруг. Он наклонился, поднял его и увидел имя «Тан Лон», которое немедленно привлекло его внимание. Он прочел листовку от начала до конца. Это была прекрасная проза, сильная обвинительная речь, подкрепленная незыблемыми доказательствами и аргументами. Содержание этой бумаги зажгло огонь в душе Лан Гаи, а заключение судмедэксперта о пуле, пробившей кость, чуть не заставило закричать во всю силу его легких и пробудить весь университетский городок и все честные сердца от сладкого сна, чтобы они узнали о гнусном преступлении их правительства.

Суми, Фей-Фей и Тан Лон были их идолами, которые высоко вознеслись над толпой, как титаны. Фей-Фея арестовали. Лан Гаи внушал отвращение этот акт грубого насилия, он понимал, что надо что-то делать.

Он не стал завтракать, пропустил утренние лекции, чтобы изготовить как можно больше копий драгоценной листовки и раздать ее своим однокашникам. К полудню, когда Лан Гаи стоял на столе в центре самого большого кафетерия, произнося свою речь, молодая кровь взыграла и забурлила. Громкие сердитые выкрики были слышны далеко за стенами старинного университета. В толпе студентов мелькали и лица преподавателей, которые слушали и выражали свое согласие с выступавшим. Они быстро организовали комитет Свободы, и Лан Гаи стал его председателем. Он предложил написать обращение и послать его в клубы других университетов по всей стране в тот же день.

Я низко надвинул на лицо армейскую шапку. Зеленая шинель защищала мою спину. Воротник, отороченный мехом тигра, закрывал мое лицо почти до самых глаз. Грубые армейские ботинки дополняли облик, когда я шел, разбрызгивая лужи из жидкого снега, по улицам западной части Пекина. Я согнулся так, как будто бы мне было холодно. Я старался казаться меньше, но рост выдавал меня.

Я приобрел этот зеленый наряд у старого ветерана, который воевал в Корее. Шенто не терял времени зря. Мои фотографии были развешаны на углах улиц, в киосках, на стенах общественных туалетов.

Я пробирался по кривым улочкам к небольшому постоялому двору, на котором останавливались торговцы овощами из провинции, продавцы тигровых шкур из гор, торговцы имбирем с севера и поставщики устриц с побережья.

Там не было окна, никакой ванной. Только восемь кроватей и один стол. Путники подкладывали себе под голову вместо подушки свой багаж, а подушку подкладывали под ноги, чтобы отлила кровь. Восемь человек курили, рассказывали байки об отдаленных провинциях.

Я сидел, запахнувшись в свою шинель, давая отдых ногам, потому что знал, что все центральные дороги и станции были забиты полицейскими патрулями, которые разыскивают меня. А маленький постоялый двор располагался рядом с Пекинским университетом — районом, который я знал вдоль и поперек еще со студенческих лет.

Я звонил Лене, чтобы сообщить, что мне нужны деньги, просил, чтобы она раздобыла как можно больше наличными, столько, сколько сможет унести в руках. Я ждал, сидя в прокуренной комнате без окон, где нельзя было сказать, ночь сейчас или день. Надо мной горела слабая лампочка в пятнадцать ватт.

Утром, незадолго до полудня, появилась Лена. Вокруг лица у нее был намотан шарф, так что виднелись только миндалевидные глаза. Я никогда не видел, чтобы она так нервничала и дрожала. Я втащил ее в пустой коридор и попытался дыханием согреть ее окоченевшие руки, а Лена шептала:

— Полиция и их ищейки повсюду рыщут вокруг твоего дома. Я шла пешком, пытаясь оторваться от хвоста последние три часа. По всему городу висят твои фотографии, тебя разыскивают, чтобы арестовать. Тебе лучше пожить здесь некоторое время.

— Да, я так и сделаю. Тебе надо позаботиться о себе, Лена.

— Я их не боюсь. Я совершенно ни в чем не виновна, и ты тоже. Ах да, звонил лидер студентов по имени Лан Гаи, он искал тебя. Он хочет, чтобы ты выступил на митинге в память о Мэе, старом охраннике типографии, и других рабочих в это воскресенье. Митинг пройдет на месте сгоревшей типографии. Он говорил, что другие университеты по всей стране тоже организуют демонстрации и митинги против правительства, чтобы потребовать освобождения Фей-Фея.

— Какая отвага! — сказал я. — Скажи им, что я приду.

— Тебе не следует этого делать. Полиция будет там.

— Тогда нам необходимо отработать план для отхода.

— Тан, не стоит ради этого рисковать своей жизнью.

— Стоит. Этот митинг может стать началом революции, которую нельзя будет остановить, — сказал я. — Помоги мне в последний раз. Скажи им, что я там буду.

Лена неохотно кивнула.

— Вот тебе деньги, две тысячи юаней. Это все, что у меня есть.

Я поблагодарил ее и рассовал деньги по карманам. Каким же преданным и верным другом она оказалась.

— Вот, я принесла тебе «Женьминь жибао», — сказала Лена. — Ты должен прочесть это.

Она сунула мне газету, подняла воротник и исчезла, уходя по кривой улице. Снежинки замели ее следы.

Я развернул газету. Первая страница кричала:

«Антиправительственные элементы Тан Аон и Суми Во сфабриковали вымышленную биографию нашего героя полковника Шенто. Молодой революционер остался сиротой в возрасте трех лет, вступил в армию в двадцать, спас жизнь нашего великого вождя, получил повышение по службе за свою преданность и верность партии и ее руководителю. Полковник Шенто никогда не был лично знаком с Суми Во — либеральной писательницей, которая обязана своей популярностью бесстыдному абсурду и выдуманным воспоминаниям. Фальсификация — это вопиющая попытка выгородить своего жениха Тана Лона и вытащить его из финансового краха и банкротства. Последним жульничеством Тан Лона был поджог собственной типографии и убийство его рабочих для получения страховки в двадцать миллионов юаней от Народной страховой компании. Министерство юстиции начало расследование этого дела.

На другом фронте Суми Во, которая пытается представить своего жениха национальным героем, недавно была арестована по обвинению в буржуазном либерализме. Но главный вдохновитель этой диффамации все еще на свободе. Мы призываем наш народ к бдительности и содействию полиции в Пекине и других районах Китая в деле поимки Тана Лона, чтобы воспрепятствовать дальнейшему распространению его тлетворного влияния».

Я смял газету и бросил ее в мусор. Один из постояльцев, фермер с севера, оторвал полоску от газеты, чтобы свернуть себе самокрутку. Он насыпал табак, прикурил и принялся с наслаждением выпускать клубы дыма.

В тот день, когда они уезжали, я прятался в тени у своего окна, которое выходило в глубокий внутренний двор, и наблюдал за тем, как Суми застегивает пальто Тай Пиню перед дальней дорогой. Сегодня комфортный домашний арест, завтра — промозглые холодные камеры Синьцзяни. Ветер гнал мертвые листья по старинному дворику, бормоча: «Мой сын, мой сын».

Я снова повторил себе, что это именно Суми предала меня. А предательство нашего прошлого заслуживает наказания: смерти для нашего прошлого и будущего, которое заставит умереть и прежнего Шенто. На его месте родится новый Шенто — одинокий волк, которого никто не любит, которого все бросили и покинули. Моя жизнь теперь была как кленовый лист, который я однажды поднял и засушил между страницами своего дневника. Это был символ моей любви к ней — сухой, одинокий, упавший. Мне вспомнилось стихотворение, написанное во времена династии Тан: «Весь лес покрывается зеленью весной, кроме одного больного дерева. Один корабль тонет, а тысячи других продолжают бороздить океан».

Мужчина, которому не хватает решимости, должен принять судьбу сухого дерева или тонущего корабля, который медленно растворяется в тишине, а круговорот времен остается, и волны океана смывают его след. Но не таков был мой характер.

Я решил перерезать горло Суми, которая разболтала всему свету наши самые важные секреты, хотел вырвать сердце у нее из груди и, держа его в руке, изучить все темные нитки кровеносных сосудов, в которых скрывалось предательство. Но на пути у меня стояли два небольших препятствия. Первое появилось в одну из бессонных ночей, когда я оттачивал лезвие меча, чтобы убить Суми. Я отбросил меч и точильный камень в сторону. Каждый звук металла разрывал мне сердце, как будто бы я готовился покончить со своей собственной жизнью. Это было невыносимо, и я бросил занятие. Я даже представил себе, как моя кровь стекает вниз и собирается в лужицу в том месте, куда обычно наливают воду, чтобы смочить камень. Тогда я понял: это вовсе не важно, что Суми совсем разлюбила меня, она была частью моей плоти и крови. В ярости я нанес удар мечом самому себе по руке и был поражен тем, что это было совершенно безболезненно, и еще тем, что ее жизнь значила для меня больше, чем моя собственная. Поэтому я разломал меч на куски, засунув лезвие в старинные дворцовые солнечные часы. Потом бросился на камни, которыми был вымощен двор. Меня душили слезы, и я пролежал так до самого рассвета, когда часовой нашел меня и помог добраться до моей берлоги.

Но любовь и ненависть продолжали терзать меня. И я снова стал упиваться мыслями о том, как покончу с жизнью Суми, независимо от того, будет ли мне при этом больно или нет. Я не мог вынести ее презрительного взгляда, когда она смотрела на меня. Я изготовил три специальные серебряные пули, которыми собирался застрелить ее, но когда полировал их, я услышал плач своего сына, Тай Пиня. Мальчика, который был моей плотью с совершенно таким же, как и у меня в детстве, голосом. Это были крики отчаяния, плач сироты. Я оглянулся вокруг, осмотрел весь двор, но никого не увидел. И все же этот плач преследовал меня, разрывал мне на части барабанные перепонки. Я не мог ничем заглушить его, как ни старался.

Два дня я прятался за своим окном, наблюдая за матерью и сыном. Я видел не мальчика Тай Пиня, а себя самого, тощего деревенского мальчишку из Балана, босого, одетого в грубую болтающуюся одежду, послушно сидящего возле матери, которой я никогда не знал. Он слушал чудесные сказки, которые она читала ему. Я плакал, растроганный мыслью о том, как могла бы любить меня тень моей родной матери, и слезы капали на мою накрахмаленную форму.

Вскоре после этого я принял единственное приемлемое для меня решение — отказаться от Суми и отправить ее в самую отдаленную тюрьму на северо-западе Китая. Я решил оставить ей на воспитание Тай Пиня, поселить их в довольно сносных условиях, чтобы мальчик мог получить хорошее образование и воспитание, согласно его месту в жизни. Подобно многим императорам древности, жившим задолго до меня, я наказал Суми, так же как неверную наложницу, отправив ее в глушь западных краев, где она будет жить, вечно сожалея о случившемся, лишенная всяких радостей.

— Мама, я не хочу уезжать, — сказал Тай Пинь, когда услышал эти новости.

Суми наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Все будет хорошо, — пообещала она.

— А куда мы едем?

— В очень далекие края, где ты увидишь горы и пустыни Срединной империи.

Солдат подтолкнул в спину мать и сына и заставил их сесть на задние сиденья зеленого армейского автомобиля. Как будто бы чувствуя мой встревоженный взгляд, следящий за ними, Суми ни разу не повернула голову. Она была собранной и молчала, гордо подняв голову. Держа Тай Пиня в объятиях, она прижалась к нему и стала что-то шептать ребенку на ухо. Фургон тронулся, мое сердце забилось сильнее. Может быть, я совершил непоправимую ошибку? Не повторяю ли я грех своего отца?

Мальчик оглянулся, выискивая что-то или кого-то взглядом, он улыбался. И на щечках у него появились ямочки. Я закрыл глаза, потому что это зрелище было для меня невыносимым. Потом я отбросил тяжелую занавеску в сторону, прижался носом к стеклу, чтобы в последний раз увидеть двух скитальцев, отправившихся в долгий путь. От слабости я прислонился к темной стене. Только спустя довольно долгое время я смог собраться с мыслями и прийти в себя, чтобы стать тем, кем был. Я поддержал свой дух одной из любимых цитат Хэн Ту: «Чтобы совершить революцию, необходимо приносить жертвы». Я вернулся в темные коридоры власти. Хито Лин уже ждал меня.

— Может быть, я не прав, что выслал их отсюда? — спросил я его.

— Нет, полковник. Во время «культурной революции» я донес на своего отца, когда узнал, что он спит с моей одноклассницей. Его арестовали, а я получил повышение и стал первым секретарем Красной гвардии в своем институте.

— И ты гордился собой?

— Да, — довольно неуверенно ответил Хито.

Я сменил тему:

— Где сейчас наш преступник — молодой Лон?

— Два дня назад его видели в провинции Шандун в университете Нанкай, еще одной либеральной школе. Затем он произнес речь в университетском городке Тьенджина, на котором собралось три тысячи членов клуба «Ядовитое дерево».

— Почему ваши люди не схватили его?

— Он уехал до того, как мы прибыли на место.

— Что случилось с вашей сетью для отлова преступников? В вашем распоряжении вся полиция страны, и все, что вы находите, это только его тень?

— Это все равно что искать иголку в стоге сена.

— А вы разве не понимаете его намерений?

— Да. Университеты. Но у нас их тысячи по всей стране.

— Велите местной полиции наблюдать за всеми центральными университетами. И объявите, что это — первостепенная задача.

— Да, я сейчас же все исполню, полковник!

— И немедленно сделайте публичное заявление о пожизненном приговоре Суми Во и казни Фей-Фея.

— Казни?

— Да, через три месяца.

— Раньше я не слышал о таком.

— Конечно, нет. Это предложение только что было внесено мною.

— Но разве любое дело по нашему законодательству не должно сначала быть представленным на рассмотрение в Верховный суд?

— Верховный суд работает на председателя КНР.

— Я немедленно объявлю об этих приговорах, а потом займусь их юридическим обоснованием, — сказал Хито, делая пометки в блокноте. — Еще один вопрос, полковник. Зачем нам ждать три месяца? Обычно мы караем немедленно.

— Я хочу, чтобы это задержалось в головах людей, чтобы они задумались.

Я был с ног до головы плотно закутан, как любой крестьянин с севера перед лицом надвигающейся жестокой зимы. У меня отросла длинная жидкая бородка, волосы стали сальными от грязи, а лицо исцарапано колючим снегом и покраснело от ветра, который день и ночь обдувал мое лицо. Я вел странное существование. Моя талия сильно уменьшилась в объеме, и мне пришлось пробить гвоздиком два новых отверстия на ремне, чтобы удержать болтающиеся на мне брюки. Моя одежда была насквозь пропитана всеми запахами мест, в которых я бывал в течение дня: железнодорожные станции, углы улиц, отдаленные фермы, стойла для лошадей и свинарники.

Я передвигался так, как это делают пьяницы, с трудом переставляя опухшие ноги, говорил что-то нечленораздельное, если ко мне обращались, и зевал во весь рот, из которого исходила отвратительная вонь. Я курил тоненькие самокрутки, свернутые из газетной бумаги, и дрейфовал в толпе таких же грязных, никому не нужных душ.

Но таким я выглядел днем. Это был мой облик, специально придуманный, чтобы ввести в заблуждение полицию. Мои фотографии преследовали меня везде. Конечно, без маскировки любой узнал бы меня, поэтому я держался ближе к тем районам города, где дети старались избегать незнакомцев, а мужчины были мрачными, голодными, никому не известными чужаками, грешными и судимыми, которые сбивались в кучу, как мусор, который несет ветер.

По ночам я тайком пробирался в ванную комнату при гостинице или ресторане. Обычно меня останавливали и позволяли войти только после того, как я обещал немедленно уйти. Внутри я открывал свой чемодан, мылся, переодевался в чистую опрятную одежду и пиджак и всякий раз удивлялся, насколько иначе со мной обращались, когда я выходил, заставляя менеджера гадать, куда же подевался тот нищий.

В Тьенджине я посетил десять университетов, встретился с лидерами клуба «Ядовитое дерево», произнес речи, разоблачающие мрачные секреты Шенто и его хозяина-тирана Хэн Ту. Я постоянно говорил о своей новой политической партии и призывал к первым свободным выборам этим летом, когда в Пекине соберется пятнадцатый съезд партии, чтобы в который раз принять свои штампованные резолюции.

В каждом университетском городке все обо мне перешептывались. Эти молодые люди были похожи на сухую солому, которая только и ждала моего прихода, чтобы вспыхнуть от одной искры и запылать огнем. Они мечтали познакомиться с лидером, находящимся в бегах. Они радостно приветствовали меня, отважно произносили слово «демократия» и обвиняли правительство. Студенты охраняли меня, стоя на страже возле залов, в которых ожидалось мое выступление. В одном городке студент был арестован за то, что привел полицию в опустевшую ловушку.

В конце каждого митинга число членов демократической партии увеличивалось. Я покидал каждое учебное заведение, чувствуя себя все более и более уверенным в своей миссии и стремлении к борьбе. Но дорога, лежащая передо мной, становилась все более ненадежной с каждым моим продвижением на юг из города в город вдоль побережья Тихого океана. В Янцзяне, старинном городе, я был заранее предупрежден лидером клуба, что митинг в университете станет для меня ловушкой. Полиция и переодетые военные постоянно курсировали по городку. Чтобы расстроить их планы, члены клуба запланировали встречу на корабле в сумерках во время прогулки по живописному озеру Тай, где длинноногие крабы и жирные креветки ползали по илистому дну, а распускающиеся персиковые деревья тихо качались под дуновением теплого весеннего ветерка. В прошлом это озеро прятало множество революционеров в своих тайных гротах и тенистых заводях. «Так, теперь и я революционер», — подумал я.

В глазах этих молодых людей я стал символом чего-то гораздо большего, чем я сам. Эта вера была подтверждена двумя молодыми людьми, которые поплыли за лодкой и просили меня взять их с собой, когда я направился дальше морем на юг.

— Вы — наш герой. Все в нашей стране хотят быть такими, как вы. Мы хотим присоединиться к вам, пожалуйста, возьмите нас с собой, — упрашивали они.

— Дорога впереди очень трудна. Я не могу гарантировать вам безопасность.

— Мы хотим защищать вас. Мы умрем за вас.

— Вы пригодитесь нашей партии позднее, — уверил я их. — Ваша жизнь очень дорога. Берегите ее.

И эти двое мальчишек успокоились, хотя и были сильно разочарованы, потому что все мы услышали звук приближающегося мотора.

— Прыгайте и плывите в заводь! — велели мне мальчишки. — Здесь скоро будет полиция!

Когда я нырнул в теплую воду, двое молодых людей последовали за мной, они плыли сзади до тех пор, пока мы не добрались до заводи.

— Спасибо за компанию, — сказал я, выжимая мокрую одежду и пытаясь как-то высушить ее.

— Я запишу это в своем дневнике, — сказал один из них.

— А я когда-нибудь напишу книгу об этом приключении, — произнес другой.

Я улыбнулся и исчез в зарослях.

Каждый день, который проходил, оставляя Тана Лона на свободе, причинял мне боль, как от острой отравленной стрелы. Я, как безумный овод, бросался на любое подобие следа Тана, только для того, чтобы узнать, что этот дух опять исчез. Я добрался до Синьцзяни в поисках своей жертвы, но и там меня ждало разочарование.

Во время этой поездки я остановился, чтобы навестить Суми, которая отказалась говорить со мной и угрожала, что покончит с собой. Но самым ужасным была пощечина, которую я получил от своего сына. Когда я приехал, Тай Пинь ловил бабочку. Он жил в пределах тюремного двора.

«Сын, прости меня. Однажды ты поймешь, какой я на самом деле. Однажды я подарю тебе весь мир». Я смотрел в будущее. Когда в моих руках сосредоточится вся мощь власти, я заберу сына отсюда. Я считал себя вправе пока оставить Тай Пиня в этом заключении. И почувствовал облегчение, когда заметил, что мальчик подрос и увлеченно занимается с подарками, которые я посылал ему каждый месяц: велосипедом, коробкой со свечами, книгами, о которых я в своем детстве мог только мечтать.

Не проходило ни единого дня без тревожных сообщений о гражданских волнениях, прямо или косвенно спровоцированных Тан Лоном. Случались забастовки на фабриках, в южных провинциях сидячие демонстрации, в университетах на юго-западе. По последним подсчетам, число членов демократической партии достигло уже полумиллиона. А это само по себе вызывало большое беспокойство, не считая трех тысяч членов более мелких партий, которые неожиданно появились в последние несколько месяцев.

— Это — наша головная боль, — вздохнул как-то раз Хэн Ту. — Коммунисты свергли гоминьдановцев в тысяча девятьсот сорок девятом году, тогда события развивались точно так же, как это происходит сейчас.

— У нас есть оружие, армия и военные базы, — ответил я. — У народа нет ничего, кроме призрака Тана.

— И что же ты делаешь с оружием? Что делаешь с армией? Почему спустя шесть месяцев вы так до сих пор и не смогли поймать этого человека?

— Мы использовали все методы, товарищ председатель.

— Пошлите армию, флот, авиацию. Мне все равно, что вы будете делать, но делайте это быстрее. Шенто, сын мой, я еще никогда раньше не получал так много жалоб от старых министров. Они хотят твоей отставки. Но я верю тебе и хочу, чтобы однажды ты занял мое место. Ты должен продемонстрировать свою твердость и силу. Мне здесь нужна стабильность.

— Вы ее получите.

От Фей-Фея теперь осталось лишь жалкое подобие того человека, который был брошен в тюремный фургон, а потом увезен в неизвестном направлении куда-то на запад, в горы. Когда фургон остановился и его дверцы вновь открылись, его выволокли наружу и швырнули на землю. Солдат прочел приговор:

— Фей-Фей Чен, вы приговорены Верховным народным судом к смертной казни, назначенной на сегодня по обвинению в антиправительственной деятельности.

— Но я не был в суде.

— Это окончательный приговор и обжалованию не подлежит.

— Я хочу жить! Я готов признаться во всем!

— Признание ничего не изменит.

— Пожалуйста, дайте мне увидеться с семьей и друзьями в последний раз. Я имею право на несколько дней отсрочки.

На огромном дереве, выбранном для проведения казни, уже собралась стая крикливых ворон, жаждущих крови. На каменных лицах правительственных репортеров не отражалось никаких эмоций и чувств. Их было трое, и только они могли стать свидетелями этого момента, чтобы сделать страшные снимки казни и опубликовать их потом в центральных газетах.

— Пожалуйста, репортеры, сделайте что-нибудь! Я невиновен! — умолял их Фей-Фей, упав на колени.

Еще один солдат толкнул его ногой в спину, и Фей-Фей упал лицом вниз. Вокруг поднялась туча пыли. Наступив тяжелым армейским сапогом на спину Фей-Фея, солдат дважды нажал на спусковой курок. Голову Фей-Фея разорвало, и куски мозга разлетелись во все стороны. Его тело вздрогнуло в последний раз, и он умер.

Защелкали фотоаппараты, снимая последний момент его жизни.

На рассвете дверь моей камеры кто-то открыл резким ударом ноги, и меня вывели; Тай Пинь заплакал. Охранники втолкнули меня в камеру пыток и привязали к металлическому столу. Офицер ходил взад и вперед, заложив руки за спину, затем показал на магнитофон, стоявший рядом.

— Признайтесь, что вы никогда не знали Шенто, что сами все это придумали, — приказал он.

— Мой язык говорит только правду и никогда не лжет, — ответила я твердо.

— В последний раз.

— Вы теряете время. — Я плюнула в него.

— Если вы не признаетесь, то никогда больше не заговорите, — предупредил он, вытирая лицо.

— Мне не в чем признаваться! — Я попыталась плюнуть снова, но во рту пересохло.

— Хирург! — Офицер позвал человека в белом халате и перчатках. — Заставьте ее замолчать. Я хочу, чтобы эта красавица лишилась своего ядовитого языка.

«Лишилась языка?» — Я оцепенела от ужаса.

— Не трогайте меня! — закричала я.

Шприц без предупреждения вонзился в мою руку.

Мой рассудок затуманился, зрение утратило остроту. Теряя сознание, я увидела, как хирург протянул руку, разжал мне челюсти и потянул за язык.

Я попыталась укусить его, но у меня не было сил. Я хотела кричать, но не слышала ни звука. Потом в его руке блеснул скальпель. Я не почувствовала боли; мне показалось только, что я оцарапала язык о стебель тростника. Внезапно в горло хлынула кровь, я поперхнулась и стала задыхаться.

Потом я уже ничего не чувствовала.

Когда фотографии казни Фей-Фея и отрезанного языка Суми были опубликованы во всех центральных газетах, нация погрузилась в печаль, уныние и злобу. Тихоокеанский берег обложило темными густыми тучами. Капли дождя безжалостно били по верхушкам деревьев, раскачиваемым ветром, волны ревели, как рассерженные тигры, угрожая поглотить города и деревни на побережье. Дети перешептывались тоненькими голосами, не понимая, почему родители ходят такие хмурые. Оказывается, им было достаточно показать фотографии жестокой расправы.

— Значит, можно лишиться языка, если говоришь правду? — спрашивали они ошеломленно.

— И головы тоже. — Родители уже и сами перестали понимать, как теперь надо жить и что есть правда.

Лежа на полу гостиницы в Фуцзяни, я плакал, пока не высохли слезы. Дьяволы! Настало время для революции.

Четким почерком я написал пламенное воззвание ко всем лидерам отделений демократической и других братских партий, созданных за последний год. «Время пришло!» Я писал, призывая всех патриотов Китая выйти на улицы. Правительство могло заставить замолчать одного или двух, но если бы вышли миллионы, оно бы содрогнулось. Я убеждал всех собраться на площади Тяньаньмэнь в следующее воскресенье, где я возглавлю голодную забастовку против правительства, которая продлится до тех пор, пока правители не сядут с нами за стол переговоров.

Мое послание было немедленно скопировано и разошлось на рыночных площадях, вокзалах, автобусных остановках, в школьных столовых всех больших и малых городов. Мои слова зажгли огонь надежды. Люди, опечаленные жестокостью, осмелились говорить грозные слова. Страх уступил место мужеству и желанию бороться. На улицах и стенах административных зданий появлялись антиправительственные лозунги. Студенты уходили из аудиторий, преподаватели следовали за ними.

Города, мерцающие в летнем зное, были убраны в белые и черные цвета: в знак траура по Фей-Фею. Невыразимая жестокость, с которой лишили языка самого красноречивого автора молодого поколения, подняла людское негодование на небывалую высоту. Молодежь требовала перемен и жаждала отомстить преступной власти за средневековую жестокость. Они хотели смерти полковника Шенто.

За два дня произошли сотни столкновений с полицией. На третий день вооруженная охрана на любую толпу смотрела с подозрением. На четвертый день, в субботу, из региональных частей прибыло подкрепление, а вместе с ним — и зарубежные СМИ. В воскресенье студенты и молодые рабочие до отказа заполнили древнюю площадь Тяньаньмэнь. Флаги университетов и фабрик реяли на ветру. Здесь поставили палатки, многие объявили голодовку. К полудню на площади сидели, кричали и пели около полумиллиона человек.

Лан Гаи, глава студентов Пекинского университета, возвышался на парте в центре площади, держа в руке мегафон; его окружали десять тысяч человек, все в белых рубашках с черной повязкой на правой руке или на лбу. Лан Гаи запевал одну песню за другой, и студенты дружно подхватывали их.

На западном краю обширной площади университет искусств соорудил импровизированную сцену из нескольких столов. Лидеры студентов произносили воодушевляющие речи, здесь критиковали прогнившие маоистское правительство, военных, которые сражаются с собственным народом, здесь призывали бороться с деспотами до последней капли крови. В восточном секторе площади металлургический университет соорудил копию статуи Свободы, обернутой красным флагом. На северном — ребята из сельскохозяйственного университета изобразили огромную фигуру кровожадного полковника Шенто, державшего в руках крохотную согбенную фигурку председателя Хэн Ту. Весь день на площади разносились одни и те же призывы: «Долой Шенто! Долой Хэн Ту! Верните язык Суми! Помните о Фей-Фее Чене! Свободу, свободу! Даешь демократию!»

Песни и крики беспрестанно вздымались, как волны. Десятки тысяч горожан ехали на велосипедах к площади, чтобы своими глазами увидеть, как бросают вызов коррумпированным, трусливым правителям.

Старик с птичьей клеткой на руле велосипеда крикнул студентам:

— Идите домой и поешьте. Вы не победите. Ничего не изменится от того, что вы несколько дней будете голодать.

Никто не обратил на него внимание. Он поехал дальше по своим делам.

Лан Гаи обходил площадь, разговаривал с товарищами. Они крепко пожимали друг другу руки, как истинные революционеры, и обнимались, словно перед боем. Чокались стаканами воды, как будто это было вино. Пели песни о Лон Марше. Каждое молодое лицо было сияющим солнцем, каждое сердце — бурлящим морем. Сотни флагов реяли на слабом полуденном ветру.

Полицейские стояли по краю площади; некоторые разговаривали со студентами, другие делились с ними водой. Но влиять на события могли не рядовые солдаты на площади, а скорее те, кто отдавал им приказы.

Где же был их командир?

Настроение на площади явно шло на спад, но потом фабричные рабочие, сотни молодых людей в белой и синей форме, привезли на грузовиках бутылки с водой и емкости с чаем. Они разливали напитки, обнимались, пожимали друг другу руки. Повсюду раздавались призывы к борьбе. И выкрикивались лозунги.

Военный вскочил на кабину грузовика и закричал в мегафон:

— Молодые люди, пожалуйста, разойдитесь мирно! Освободите площадь! Возвращайтесь домой, в школы и институты! Правительство вас услышало. Вы заявили о своих требованиях. Теперь пора прекратить незаконную антиправительственную демонстрацию. Если вы сейчас послушаетесь, то не понесете никакой ответственности!

Толпа, сохранявшая относительное молчание, теперь разразилась криками:

— Долой убийцу Шенто!

— Верните язык Суми!

— Верните жизнь Фей-Фею!

Гудение мегафона утонуло в их возгласах.

В сумерках я вышел из толпы и взобрался на шаткую сцену из столов перед портретом председателя Мао. Ее тут же окружили репортеры ведущих мировых телекомпаний, но из-за шума стрекота камер было ничего не слышно.

Студенты хлынули ко мне, кричали, скандировали: «Свобода, свобода!»

— Тишина! Тишина! — призвал Лан Гаи в мегафон. — Речь, речь!

— Друзья мои, патриоты, борцы за свободу, я здесь, я с вами! — хриплым голосом начал я. — Я не ел со вчерашнего дня и не буду есть и дальше, пока эти демоны не прекратят издевательств… — Крики, аплодисменты на миг заглушили мои слова. Набрав в легкие воздух я продолжал: — Нам нужны ответы, а не жалость! Мы хотим власти для народа, а не тирании. Жизнь Фей-Фея и язык Суми не должны стать напрасными жертвами! Мы не сдадимся, пока на наши вопросы не ответят и не выполнят наши требования!

Скандирование лозунгов возобновилось, надежда вернулась, началось всеобщее ликование.

Я вместе с другими членами совета министров следил за ходом переговоров с вождями студентов по внутренней связи. Мы собрались в павильоне в глубине Запретного города. Глава государства Хэн Ту отсутствовал; его местонахождение было известно только одному человеку — мне.

Сидя на его месте, я ощущал неудобство. Смотрел на осунувшееся лицо своего единокровного брата и ненавидя каждое сказанное им слово. Я был яростным противником переговоров, но премьер-министр тем не менее требовал их. И чего он добился? Только того, что проявил слабость. Я был разгневан и молчал. Все, что нужно, уже было сказано — и они все это слышали. Те люди хотели моей отставки. Того же хотели и те, кто сидел здесь. Я встал, объявил заседание закрытым, и тут глава Центрального военного совета, товарищ Фон, откашлялся и спросил:

— Что нам делать?

— Ничего, — ответил я, направляясь к двери.

— Но народ многого требует.

Я остановился у двери:

— Они требуют беспорядка. Вы предлагаете обеспечить его?

— Это не вам решать, полковник. Мы считаем, что у вас нет права находиться здесь, — воинственно произнес седовласый секретарь совета. — Вы не член этого совещательного органа.

— Я представляю главу государства! Он ведь член этого органа?

— Мы требуем, чтобы он сам был здесь!

— Вы требуете? — рассмеялся я.

— Да, требуем. Так? — Старик оглядел членов совета. Все тридцать человек подняли руки в знак согласия.

— Как вам известно, я уполномоченный представитель Хэн Ту. — Я вытащил из портфеля бумагу и помахал ею в воздухе. — Воля нашего председателя записана здесь. Он решительно против какого-либо компромисса или уступок.

— Прежде чем действовать, мы должны внимательно рассмотреть их требования, — заметил другой министр.

— Любое неповиновение председателю КНР означает предательство, — сказал я.

— Мы требуем вашей отставки! — резко бросил министр финансов.

— Мы хотим вашего отстранения от должности, — потребовал другой.

— Ради чего? Я делаю все, что могу, для страны, не для себя. За это вы хотите избавиться от меня? Я боролся за то, чтобы вы все сидели здесь и наслаждались своей властью. — Я пронзил их взглядом. — Я сообщу о ваших настроениях главе государства, — сказал я, хлопнув дверью. Но вместо того чтобы пойти к Хэн Ту — к единственному, кто мог мне помочь, — я пошел в свой кабинет. Я был разозлен тем, какой оборот приняли события, но не шокирован. Я всегда являлся для них бельмом на глазу и давно готовился к предательству. Успокоившись и собравшись с мыслями, я отправился в телеграфную и послал закодированное сообщение всем своим «молодым генералам»: «Время пришло. Действуйте».

В полночь армия Шенто открыла огонь по толпе, собравшейся на площади Тяньаньмэнь: сначала наугад, потом прицельно. Слышались крики боли и замешательства. Мертвые лежали в лужах крови. Живые кричали, спасая умирающих. Смерть косила молодые сердца. Наихудшие опасения подтвердились.

Я нырнул под стол, пытаясь укрыться от града сверкающих пуль. Они летели отовсюду. Молодежь не знала, куда податься, когда я приказывал им бежать.

С севера послышался грохот танков. Из них в толпу стали бросать гранаты. Я кричал на солдат и бежал в их сторону, но они продолжали стрелять.

— Стойте! — кричал я. — Не стреляйте в людей! Возьмите меня! Меня!

Пули градом сыпались на голову и плечи, свистели в ушах. Еще больше убитых. Еще больше раненых.

Я перепрыгнул баррикаду, выхватил ружье у испуганного солдата и побежал, отстреливаясь, до угла огромной площади. Выбросив разряженное ружье, я обернулся на ужасную площадь, наполнявшуюся призраками. Кровь заполняла канавы, выли сирены машин «скорой помощи» и полиции, скрежетали гусеницы танков. Люди кричали и рыдали. Страх. Смерть. Молодые тела, подкошенные пулями.

Тяжело дыша, я крался вдоль стены. В меня прицелился солдат. Я увернулся, и пуля попала в другого юношу. Я поспешил к раненому, солдат прицелился снова. Я перебросил парня через плечо и побежал; он стонал и звал маму. Ему было не больше семнадцати.

— Тсс! — успокаивал я раненого, прислонив к кирпичной стене, а сам стал ждать упрямого солдата. Когда тот показался из-за угла, я напал на него и бил головой о камни до тех пор, пока тот не потерял сознание. Я забрал его ружье, снял форму и отшвырнул его подальше.

— Вы убили его! — встревожился раненый.

— Чтобы спасти нас.

— Вы Тан Лон, наш вождь?

— Ш-ш!

— Куда вы несете меня?

— В больницу.

— Нет, прошу, оставьте меня и бегите скорее! Вас убьют!

Не обращая внимания на его слова, я надел солдатскую форму и отнес раненого студента к ближайшей машине «скорой помощи». То, что я увидел, потрясло меня. Сотни молодых людей лежали на траве вокруг машины. Горстка врачей хлопотала над бесчисленным количеством раненых. Некоторые ребята уже умерли, другие тряслись в шоке, третьи плакали, пытаясь сами остановить кровь, наложить повязки из того, что было под рукой.

Как бы я хотел быть врачом или Буддой, чтобы исцелить их раны. Но я не мог. Я был причиной этого кровопролития. Я опустился на колени, чтобы утешить одного, и еще десять протянули окровавленные руки за помощью.

Подошла медсестра.

— Спасибо, — сказала она. — Вы первый солдат, который нам помог.

За углом пулеметы все еще стреляли по толпе. Громыхали танки, их гусеницы, как когти, рвали тех, кто, пытаясь спастись от обстрела, оказался зажат в узком проходе. Безоружные демонстранты кричали в ужасе, но солдаты не останавливались. Из громкоговорителей доносилось:

— Уходите! Уходите! Мы не прекратим обстрел, пока вы все не покинете площадь!

Мы давно сдались. Почему же в нас стреляли до сих пор? Из вертолетов градом сыпались пули на тех, кто пустился бежать. От огня дюжины смертоносных стрекоз на площади было невозможно укрыться, она стала смертельной ловушкой.

Несколько солдат подошли и помахали мне.

— Пошли, закончим работу, — крикнул один из них, стреляя из автомата.

— Заткнем наконец глотки этим испорченным соплякам! — поддакнул другой.

— Это не ты принес сюда раненого? — спросил их офицер.

— Посмотрите, как он с ними нянчится. Просто образец человеколюбия, — усмехнулся другой.

Я молчал. Стоило мне открыть рот, и я тут же выдал бы себя; судя по выговору, все солдаты были с юга. Они окружили меня, внимательно рассматривая.

Внезапно медсестра заговорила:

— Вы ошибаетесь. Он преследовал высокого мужчину и остановился, чтобы спросить, куда тот побежал.

— Хороший солдат! — Офицер хлопнул меня по плечу и ушел, взвод двинулся следом.

— Спасибо, сестра, — сказал я.

— Нет, это вам спасибо. — Она сложила пальцами знак «V» — виктории, победы. — Боритесь, — прошептала она.

Я кивнул и растворился в темноте.

Нью-Йорк ошеломил меня. Я не видел более прекрасной городской панорамы. От небоскребов, устремившихся к небу, кружилась голова. Нью-Йорк! Нью-Йорк! Прекрасный, загадочный город. Свободный город. Я не смог сдержать слез радости, ступив на его землю.

Люди — белые, смуглые, черные, желтые — толкались на улицах, перехватывали другу у друга такси, продавали хот-доги, предлагали крендели, их прихватывали двери отъезжающих автобусов. «Плаза-отель», за углом «Пьерр отель», чуть дальше Рокфеллер-центр, за ним увешанная рекламными щитами Пятая авеню. Что за чудо! Просто сон.

Я шел по Бродвею, бесцельно покрывая сеть длинных улиц и широких проспектов. На тротуаре молодой скрипач, весь погруженный в свои мелодии, не замечал ничего вокруг себя. Художник дремал на раскладном стуле, краска капала с кисточки на пальцы ног в открытых сандалиях. Перуанский ансамбль извлекал пронзительные мелодии из своих инструментов. Толпы людей в центре. Расслабленность на Гринвич-виллидж, передышка перед улицами, врезающимися в Уолл-стрит, с ее клерками в темных костюмах и клубами сигарного дыма. Внезапно город закончился. На смену тротуарам пришла гладь залива, охраняемая ангелоподобной статуей Свободы.

Сначала я просмотрел местную китайскую газету и нашел по объявлению съемную квартиру в китайском квартале.

— Откуда ты такой взялся, с британским акцентом? — поинтересовалась моя хозяйка.

— Из Китая.

— Если нужно, я могу помочь тебе с работой. В ресторанчике на первом этаже требуется посудомойка. По твоему виду можно догадаться, что тебе нужны деньги, да и еда у них бесплатная.

На следующий день я вышел на работу в заведение под названием «Вей Бао». Меня ожидали горы посуды, но меня это не заботило. Я в самом деле нуждался в деньгах, и мне не надо было особенно высовываться, пока со мной не свяжутся проверенные люди. В городе было полно секретных агентов КНР, но Манхэттен по-прежнему был лучшим местом, чтобы затаиться и дать себе отдохнуть перед дальней дорогой.

Однажды вечером я обратился к менеджеру:

— Пора это прекращать.

— Что? — рявкнул тот в ответ.

— Перевод продуктов. Вы что, не видите? Я выбрасываю лобстеров, половины тушек цыплят, целые рыбьи головы, драгоценный рис. Вы хоть представляете, сколько детей в мире голодают?

Менеджер вытаращил глаза:

— Это же Америка. Люди все выбрасывают. Ничего не ремонтируют. То же самое и в семейной жизни. Просто разводятся. Никаких объедков.

— Но это неправильно!

— Да ты с какой планеты? И с чего ты взялся беспокоиться о голодающих во всем мире детях?

— Мы все должны об этом заботиться.

— Вот и заботься себе. Мне гораздо важнее обеспечить едой людей в очереди. А ты отправляйся мыть посуду.

— Все помыто.

— Тебе нечего делать?

— Нечего. Но я наблюдал за тобой. И заметил, как грубо ты обращаешься с теми, кто всего лишь хочет здесь поесть, как будто ты делаешь им одолжение.

Менеджер онемел, подыскивая подходящие слова, чтобы как следует отчитать меня. Как настоящий житель Нью-Йорка, он набросился на меня:

— Да кто ты такой, чтобы меня учить? Ты хоть управлял чем-то раньше?

— Да, сэр. Я почти создал в Китае Рокфеллер-центр.

— Неужели? А я почти женился на Фрэнке Синатре.

С огромным удивлением я обнаружил, что в городе существуют десятки газет. Вот что такое по-настоящему свободная страна. Я читал «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл». У меня оставалось немного мелочи, чтобы купить или «Нью-Йорк пост», или «Дэйли ньюз». Я предпочитал «Пост» — он был дешевле и с более интересными заголовками. Времени на чтение катастрофически не хватало.

«Таймс» довольно полно освещал борьбу китайской молодежи с существующим режимом. Я узнал, что Лан-Гаи был ранен в ногу и взят под стражу. Тысячи молодых людей — студентов, рабочих — погибли. Сотни были схвачены, их ожидала казнь. Тысячи других жертв побрили наголо и отправили в секретные трудовые лагеря вглубь страны, о существовании которых мало кто догадывался.

Я молился за них.

На следующий день в ресторанчике появился привлекательный белый мужчина. Он представился оперативным сотрудником организации «Борцы за гражданские права».

— Я Дэвид Гольдберг, президент БГП, наши люди в Тайване рассказали мне о вас. Добро пожаловать в Америку. — Он обвел глазами кухню, заполненную паром и характерными запахами, и сказал: — Отсюда надо выбираться поскорее.

— Но у меня здесь работа.

— Есть более важные дела, поверьте мне.

— Но тарелки нужно вымыть, иначе накопится слишком много грязной посуды. И потом, я должен отнести бездомным еды из того, что остается.

— Объедки бездомным. — Гольдберг нахмурился.

— Да, я пробовал, отличный вкус.

— Возможно, но вряд ли им понравится, что это чьи-то объедки. Есть же разница в неиспользованной оставшейся еде и объедках.

— Но это превосходная еда!

— Я знаю, но это Америка.

— Еда остается едой, где бы вы ни были.

— Ваше место в рядах борцов, Тан. Я покажу, где вы сможете принести больше пользы.

Мне пришлось уступить. Я снял фартук и вымыл руки.

Гольдберг подошел к менеджеру и прошептал что-то ему на ухо, но тот возмутился:

— А кто сегодня будет мыть посуду?

Гольдберг без слов протянул ему стодолларовую купюру, которую китаец принялся рассматривать на свет.

— Дай сюда. — Я выхватил купюру и вернул ее Гольдбергу. Повернувшись к менеджеру, я сказал: — Все равно я еще не получал зарплаты, так что оставь ее себе. И спасибо за помощь.

Мы вышли из ресторана. Нашей первой остановкой стал универмаг «Макис», где Гольдберг купил мне три костюма.

— Зачем?

— Надо производить впечатление на СМИ. Нам предстоит устроить трепку твоему правительству.

Он позаботился о том, чтобы я появился в местных программах новостей и даже на Си-эн-эн. По их словам, я выглядел впечатляюще, эмоционально, был красноречив и убедителен, и мой британский акцент оказался весьма кстати. Одна теледива даже заметила, что в Голливуде я вполне мог бы сойти за романтичного лидера азиатской страны.

Самый трогательный прием мне устроила местная китайская община. Богатые китайцы дали в мою честь роскошный ужин: омары, блюда из свежей рыбы, креветки, лягушатина, напитки.

— И зачем все эта экзотика и великолепие? — спросил я у хозяйки вечера, светской львицы, мужу которой принадлежали бесчисленные китайские ресторанчики по всему городу и в его окрестностях.

— Чтобы отпраздновать ваше освобождение.

— Почему бы все эти средства не положить на банковский счет, а потом помочь оставшимся в беде товарищам?

— Не волнуйтесь об этом. В Америке полно денег. Их обязательно дадут. Вы такой привлекательный героический молодой человек, при вашем виде тают сердца и открываются кошельки. Почему бы вам не написать книгу? Это принесло бы вам деньги. Весь этот шум скоро уляжется — люди в Америке очень непостоянны в своем интересе. Так что не теряйте времени, куйте железо, пока горячо, зарабатывайте доллары. Вам весьма пригодилась бы пара костюмов, сшитых на заказ. Пора заменить этот ваш ширпотреб. От внешнего вида зависит все. Публика хочет видеть героя в первоклассном костюме. Вы — символ патриотизма, любви, мужества. Так представьте это все подобающим образом.

— Но меня привела сюда не жажда признания и любви. Моя задача — организовать поддержку, чтобы я мог вернуться в Китай и участвовать в свободных выборах и освободить Китайскую Народную Республику от тирании.

— Очень хорошо, я поняла. Тем более вам нужны хорошие костюмы. Завтра я отвезу вас к портному моего мужа.

Спустя всего неделю в костюме, сшитом на заказ, я — первый лидер китайской демократии — выступал перед полным залом конгресса на Капитолийском холме. Когда я взошел на трибуну, меня встретили оглушительными овациями. Избранные народом представители приветствовали меня стоя.

Моя речь была короткой, но тревожной и призывала действовать:

— Китай вернулся в мрачные тоталитарные времена, его правитель представляет угрозу всему миру.

Мои фотографии появились во всех газетах. В СМИ поднялась настоящая шумиха, как и предупреждал Гольдберг. Но это были лишь одни слова, никаких действий не последовало. Я стал задумываться, что еще предпринять. Мне удалось собрать некоторую сумму денег, но этого было недостаточно, чтобы вызволить моих друзей из застенков. Весьма скоро, о чем и говорила моя китайская собеседница, волна интереса к расстрелу на площади Тяньаньмэнь улеглась.

Как-то раз я столкнулся на лестнице с моей домохозяйкой. Уперев руки в бока, она поинтересовалась насчет квартирной платы.

— Я скоро заплачу.

— И где ты возьмешь деньги? Что бы тебе ни рассказывали, здесь на дороге денежки не валяются.

— Не волнуйтесь, если понадобится, я всегда могу подработать мытьем посуды.

— Даю тебе три дня, или я найду другого жильца.

На другой день я решил прогуляться в одиночестве по Уолл-стрит. «Оказаться без цента в сердце капиталистического мира — вот уж поистине ирония судьбы», — мелькнуло у меня в голове. Но даже в мрачном настроении я не мог не восхищаться узкой улочкой с архитектурными реликвиями эпохи раннего капитализма. По ней ходили Морганы, Вандербильты, Карнеги, Рокфеллеры, братья Соломоны, братья Лэхманы — легенды и мифы финансового мира, сказочные богатыри. В этот список можно было добавить немало имен.

Я вернулся домой на закате, в сумраке сгустившихся от офисных зданий теней. Я чувствовал себя одиноким в чужой стране. По дороге на последние пять долларов в местной лавочке купил бутылку виски «Джонни Уолкер». У себя в комнате глоток за глотком опорожнил ее, пока забытье не избавило меня от мыслей, кто я и почему нахожусь здесь. Ударившаяся с громким стуком о пол бутылка привела в действие швабру на нижнем этаже, чьи удары в мой потолок сообщили о гневе соседей. Пьяные рыдания сотрясали мое тело, алкоголь пульсирующими волнами еще больше усугубил отчаяние. Все мои друзья стали призраками. Все их жизни оборвались той трагической ночью. Мои потерянные друзья, моя бедная Суми! Я совсем обессилел, с трудом дышал, и только сердце продолжало стучать. Выплакавшись, я заснул.

В середине ноября первый снег припорошил улицы Пекина. Хэн Ту, которому было уже далеко за восемьдесят, тяжело заворочался на кушетке. От каждого приступа кашля его глаза слезились, кости ныли. Вся его жизнь теперь состояла из отрывистого дыхания, жалких остатков волос на голове да теплой мочи, холодного подгузника, желтых сгустков гноя и засаленной салфетки. Помочиться, не испытывая жгучей боли, было величайшей радостью.

Раньше он любил снег, как и многое другое. В бурной своей молодости Хэн Ту удалось создать небольшое революционное четверостишие, воспевающее хлопковую коробочку-снежинку. Первые три строчки не представляли собой ничего особенного, но заключительная — в неуклюжей попытке соблюсти ритм — запоминалась: «Снег, воспламенивший мое сердце алым, — настоящий враг белой души».

Но старость победила: мечты улетучились, былой пыл угас. Зимний холод, проникающий отовсюду сквозь щели, превращал его ночи в бесконечность, наполнял их болью. Времена года превратились в череду сменяющих друг друга болезней: с поздней осени начинался бронхит, в начале зимы — воспаление легких.

Лето превратилось в настоящего врага со своей жарой, затяжными ливнями, москитами, лягушками, несмолкающими цикадами. Все, что ему оставалось приятного, так это тишина прохладных ночей, отголоски зимы. Он знал, что стал человеком зимы.

Душа Хэн Ту не находила покоя, мир переворачивался, но его глаза мало что могли различить. Вокруг него раздавались какие-то звуки, нарушающие воцарившуюся вокруг тишину, но понять он уже ничего не мог. В удачный день он пытался как-то шутить и донимал докторов вопросами, сколько ему осталось тянуть свою лямку.

— Сколько мне еще жить? — жамкал губами Хэн Ту.

— Вечность.

— А кому это надо?

— Нам.

Он начал считать сам. Десять, девять, восемь… Потом сбился и начал снова. В любом случае он умирал и подталкивал меня начать готовиться к его последней дороге — похоронам.

— Слишком рано еще, — мягко возражал я, сидя рядом с ним на кровати в отдельной комнате.

— Готовиться к своей смерти никогда не рано. Я хочу простые похороны. Ты же понимаешь, я революционер.

Холм Бей Бао был вполне логичным выбором, но Хэн Ту и слышать не хотел, чтобы его прах покоился рядом с останками коммунистических мерзавцев, которые изрядно попортили ему кровь и превратили его жизнь в настоящий ад. Ему хотелось, чтобы его прах лежал в поле и стал удобрением для растущего картофеля или кукурузы. Но я возражал. Каждый день я приходил к нему поболтать и поплакать. Хэн Ту старался приободрить меня. Ему было приятно, что о нем кто-то переживает. Вытирая с моих щек слезы, он чувствовал, что его любят, и это наполняло его сердце радостью. Он припомнил однажды прочитанное где-то высказывание: «Любовь хоть одного живого существа — доказательство того, что ты жил». Будучи полон сил, он обычно смеялся над подобными банальностями. Солдат революции не мог умереть с такими мыслями. Но сейчас ему стала понятна мудрость слов. Какая ирония в том, что главные знания приходят к тебе на пороге смерти, а некоторые истины озаряются светом только в сумерках заканчивающейся жизни. Он вспоминал и другую пословицу: «Лишь перед смертью узнаешь, как надо было жить».

Кроме чувства любви ко мне, он тревожился за меня, потому что я остался совсем один на этом свете. Как и для всех смертных на земле, для него тоже настанет последний час, он покинет эту землю и избежит полного забвения, живя лишь в моей памяти.

Как-то днем, во время моего очередного посещения, он прошептал:

— Ничего хорошего ты от меня не унаследовал.

Я совершенно искренне возразил ему:

— Вы мне дали все.

— Да я был полным ничтожеством.

— Родной отец не мог бы сделать для меня больше.

— Ты правда так думаешь?

Я кивнул:

— Ведь вы любили меня.

И мы оба расплакались, утешая друг друга.

— Единственное, что я могу оставить тебе, — это одиночество.

После долгой мучительной паузы он расслышал мою тихую реплику:

— Потому что никто никогда меня так не любил.

— И обо мне так никто не заботился. Какая бы сила ни передалась тебе от меня, она только отменит твое одиночество. Неудивительно, что в былые времена императоры именовали себя Всемирное Одиночество.

— Я никогда не буду одинок, пока вы живете в моем сердце, — поклялся я, неловко опустившись на колени.

Днем и ночью, во сне или бодрствуя Хэн Ту не переставал молиться, обращаясь даже не к конкретному божеству, а к той невидимой силе, что пронизывала его существо. Он просил, чтобы на него снизошло просветление и развязало бы узел его вины, облегчило мои страдания, дало мне силы жить, когда его не станет.

Глубокой зимой смерть ускорила свои шаги. Накатывающие волны преследовали птицу, швыряли ее навстречу неминуемому. Однажды Хэн Ту выкашлял гнойный сгусток с прожилками крови. Лицо его покраснело, покрылось огромными каплями пота, а тело как-то обмякло.

Медсестра склонилась над ним, отсосала мокроту своими сильными легкими и начала делать искусственное дыхание, словно пытаясь вырвать старика из объятий смерти. В неравной дуэли ей даже удалось вернуть ему сознание, но только на мгновение. Умоляющим голосом он попросил записать его слова и передать их мне.

— Что именно?

— Мои последние слова для Шенто.

Три дежурных врача вытащили карандаши, приготовившись запечатлеть весомые слова правителя.

Задыхаясь из последних сил, Хэн Ту с трудом произнес:

— Шенто… помни… Суми…

Карандаши поспешно зашуршали по бумаге.

— …это твое сердце…

Головы почтительно склонились.

— Помни Балан… твою душу, — возобновившийся приступ кашля не дал ему договорить. — Ты должен знать… это не я спас тебя в… — еще один приступ. Хэн Ту задрожал, вытаращив глаза.

— Где? — спросил доктор, сам весь в поту.

— Пожалуйста, президент, не умирайте.

— …в… лодке.

Врачи переглянулись. Хэн Ту испустил дух и лежал, словно младенец, еще не открывший глаза и не увидевший мир.

Я надел свой любимый костюм от Савилье Роу, остроносые туфли, галстук от Хермес, вставил в манжеты стильные запонки — подарок финансиста из компании Дж. П. Моргана. Это все было для меня спецодеждой, необходимой для успешного ведения дел в джунглях Манхэттена. А дел у меня теперь было немало: на доставшиеся от деда средства я приобрел акции, завел строительную, транспортную и нефтяную компании, вложил средства в недвижимость. Мне принадлежало несколько зданий на Уолл-стрит. Самым интересным было строение номер сорок, классический пример капиталистического здания-монстра, расположившееся среди таких же титанов делового мира. Мне вообще нравился центр, в особенности Парк-авеню. Именно здесь я решил разместить свою штаб-квартиру в окружении стильных и изысканных владений, принадлежавших бизнес-элите — современным юридическим фирмам и новейшим инвестиционным кампаниям. Я никогда не пожалел о той громадной сумме, которую заплатил за черное как смоль, с мраморным полом строение с огромной крышей, на которую свободно приземлялся вертолет. Вертолетную площадку опоясывала беговая дорожка. А с крыши к тому же открывался потрясающий вид на самый богатый район Манхэттена. Всего за год цена на здание выросла вдвое. Недвижимость на этом острове — это что-то немыслимое. Надо здесь жить, чтобы оценить всю его красоту.

На Дальнем Востоке начался настоящий строительный бум, с перевозками дела обстояли как нельзя лучше. С производственных площадок в Азии товары надо было доставлять по назначению, а поставки нефти и газа из Сибири вообще были золотой жилой — запрос на суда все увеличивался. Но мои мысли занимал не только бизнес.

Не проходило и дня, чтобы я не думал о том, как развиваются события в Китае, о деяниях моего сводного братца Шенто. За родину я готов был умереть, против тирана — сражаться до последней капли крови. Я помог вызволить из страны сотни диссидентов, перечислил миллионы долларов на счета организаций, борющихся с кровавым режимом. И как только я открою банки в Гонконге, десятки миллионов будут перечислены еще и в местной валюте.

Самым радостным было известие, что мои мать и дедушка были живы и здоровы, и даже отца спас рыбак, и он поселился под чужим именем в заброшенной деревушке на побережье под присмотром учителя Куна.

Но все эти радости жизни и благодеяния Будды только усугубляли мое беспокойство и тоску по Суми, ее так не хватало в моей жизни. Одинокий, я подолгу смотрел на море огней, раскинувшееся под окнами моей огромной квартиры на сороковом этаже Трамп-тауэр, и грезил о ней.

Я видел красноватые пески Гоби, окружающие ее темницу, палящее солнце пустыни, которое сжигало ее молодость и красоту. Миротворный лунный свет, богиня любви, перенесите меня к моей ненаглядной — над океанами и морями, над долинами и горами. Я разговаривал с ней, смеялся, мечтал вместе с ней. Чтобы услышать эхо ее голоса, я прочитывал отрывки из ее книги, закрывал глаза, вспоминая, как Суми таяла в моих объятиях.

Проходило время, она утрачивала свои реальные черты, оставаясь только в глубинах моей души, в отзвуках и тенях воспоминаний. Я боялся, что наступит день, когда ее реально не станет. Каждый божий день эта мысль неотвязно преследовала меня, усугубляя растущую душевную пустоту. Порой меня сжигало чувство бесконечной вины. Почему я наслаждаюсь жизнью, а она чахнет в заточении? Причем наслаждаюсь жизнью не где-нибудь, а в роскошной Трамп-тауэр на Пятой авеню.

Когда же я снова увижу ее? Эта мысль не отпускала меня и неотступно следовала за мной повсюду: в моем роскошном офисе, по дороге на работу, во время напряженных переговоров и горячих споров с моими амбициозными сотрудниками, во время докладов об очередных успехах в моих компаниях. Когда?

Однажды мне позвонил мой давнишний приятель Дэвид Гольдберг и пригласил вместе пообедать. Обычно он звонил по двум поводам. Один из них — деньги. За это время из диссидента, нуждающегося в помощи, я успел превратиться в того, кто был в состоянии помогать другим. Когда ему были нужны деньги, Гольдберг был само терпение и очарование. Но сегодня его голос звучал слишком нетерпеливо и неподобающе экзальтированно для обсуждения финансовых вопросов. Скорее это была вторая причина — Суми. Я срочно приказал секретарю отменить все запланированные на сегодня дела и заказать столик в японском ресторане неподалеку от моего офиса.

— Ненавижу это место, — пробурчал Гольдберг, усаживаясь за стол и ослабляя узел галстука.

— Я тоже.

— Ну и почему же мы тогда здесь?

— С их ценами здесь никогда не бывает много посетителей, и мы сможем спокойно поговорить.

— В таком случае начнем с саке.

— При условии, что плачу я.

— А я когда-нибудь возражал? — Дэвид сосредоточенно изучал меню. — А с тебя все равно причитается за те новости, что я приготовил.

— Говори же наконец, — поторопил я.

Гольдберг обвел взглядом полупустой ресторан и прошептал:

— Наш человек в тюрьме Синьцзянь сообщил, что туда приезжал этот дьявол. Встречался с Суми.

— Что ему было нужно от нее? — прерывистым голосом спросил я.

— Вряд ли тебе это понравится.

— Еще саке, — велел я официанту.

— Любви.

— Любви?! После того как он приказал вырвать ей язык?

— Наш человек сообщил, что Шенто просто обезумел, целовал и обнимал ее, пока она не пристрелила его…

— Она стреляла в него? Он мертв?

— Нет, к сожалению, выжил.

Я опрокинул рюмку саке и с такой силой стукнул ею об стол, что даже шеф-повар прибежал извиняться перед клиентом, приняв это за знак недовольства медленным обслуживанием.

— Значит, остается только одно, — произнес я.

— Могу я как-то помочь?

— Раздобудь мне точные координаты, где находится тюрьма в пустыне. И данные по системе охраны.

— Что-то мне не нравится эта идея… — Гольдберг отложил палочки.

— Да, и предупреди ее заранее, чтобы она была готова.

— Я не собираюсь помогать. Ты погибнешь, спасая ее. Она…

— Достань то, о чем я тебя попросил. Если я погибну, в твоем распоряжении останется миллион долларов.

— Я не знаю, что и сказать.

— И не надо. Просто действуй.

— Тан, не делай этого, — тихо попросил Дэвид, когда я встал из-за стола.

Если бы мне пришлось изобразить картину собственной смерти, я бы заполнил пустое полотно таким пейзажем: горы Балана в туманной дымке, в синем небе парит одинокий орел, неумирающий дух моей матери, родившей и покинувшей меня. Склоны вершин покрыты многцветьем трав и бутонов, распустившихся цветов. Мягкие лучи восходящего солнца ласкают землю. Воздух наполнен рожками молодых пастухов, выгоняющих стада яков и овец. Проступают тени моих дорогих и любимых людей, которые так часто появлялись в моих снах.

Но в реальности часто происходит совсем не так.

Я брел в одиночестве по склону горы Балан, только собственная тень сопровождала меня. Ко мне навстречу спешил мой батюшка, постаревший доктор, глухой и наполовину ослепший. Дрожащими ладонями, на которых не хватало трех пальцев, он ощупывал пространство перед собой.

— Шенто, мой мальчик Шенто. — Слезы катились по морщинистым щекам старика.

— Я подвел тебя, Папа.

— Это не ты. Это судьба. — Он поцеловал меня в лоб и надел мне на шею талисман.

— Мой талисман, заветный дар Дин Лона, он пропал на том проклятом баркасе. Откуда он взялся? — Моему удивлению не было предела.

— Его сохранил тот человек, что спас тебя от казни.

— Кто этот человек?

— Тот, кто вручил мне этот конверт, — ответил Папа, отдавая мне запечатанный конверт, — это был пожилой человек, он называл себя Лон и разыскал меня, когда в газетах написали о моей голодовке у твоей резиденции в Пекине.

В нетерпении я вскрыл пакет и с удивлением обнаружил чек на мое имя на двадцать миллионов долларов США, выпущенный банком Моргана в Нью-Йорке. Был только один человек, кто мог совершить оба эти поступка, — банкир. Я побледнел, щеки запылали. Руки тряслись, словно я прикоснулся к языкам пламени, которые обожгли самую беззащитную часть моей души.

— Нет, это невозможно.

— Не плачь о прошлом, — утешал меня батюшка, — смотри с улыбкой в будущее. Этот амулет из твоего прошлого, а деньги принадлежат новой странице твоей жизни. Ты ничего не сделал, чтобы получить подарки. Но это символы любви. По традициям Балана, прими из рук дающего с благодарностью его дары. Ты не можешь опозорить его отказом. Храни их вечно, иначе благодать будет осквернена, а любовь потеряна.

— Меня никто не ждет? — спросил я, едва владея собой.

— Никто, кроме меня и письма, отправленного из Фуцзяни.

В отчаянии я распечатал его:

Мне хотелось бы поблагодарить следующих людей, внесших вклад в создание этого произведения:

Мою прекрасную жену Санни, которая и сама является замечательным автором. Ты очень помогла моей писательской карьере, заронив семя и вдохновив меня писать, вплоть до редактирования и придания правильной формы данной книге, и что самое главное — оформление ее окончательного вида как литературного произведения. Китайское слово An — мир — состоит из двух слов: одна его часть в переводе значит «крыша», другая — «женщина». Санни, ты та, кто дает мне ощущение мира.

Нашу дочь Викторию и сына Мишеля. Вы для нас замечательные бутоны и чудесные партнеры по игре в бадминтон. Вы рулите! Когда я начал писать эту книгу, мой сын только родился. Теперь, Мишель, тебе восемь. Книга росла вместе с тобой.

Мою мать, пришедшую жить к нам после кончины отца. Я каждый день чувствую ее любовь. Жаль, что не у каждого есть такая.

Моего тестя и тещу, Вильяма и Эллис Ли. Вы — самые отзывчивые и щедрые люди из тех, кого я знаю, и великолепные дедушка и бабушка для наших малышей. Вильям, после смерти моего отца ты фактически заменил мне его. Желаю вам и моей матери долгих лет.

Моих агентов, мудрого Роберта Готлиба и молодого, но дальновидного Алекса Гласа из «Тридент Медиа Групп». Спасибо за поддержку и творческие начала. Дебору Артман, выдающегося автора и писателя пьес. Вы дали мне глубокое понимание мира художественной литературы, преподали ценные уроки творчества и мастерства. Сибилл Казеруа, — за иллюстрации.

Группу писателей, в которой я работаю: Джона Боверса, Лауру Шейн Каннингем, Нину Шенголд, Рона Низванера, Мэри Луиз Вилсон и Зака Склара, — вы, ребята, очень поддерживали меня. Мои дорогие друзья, я благодарен вам за время, проведенное вместе. Дженни Фрост, руководителя и издателя «Краун Паблишинг Групп», вы истинный создатель вещей, придающий им финальный блеск. Ваше руководство приведет «Краун» к вершине. Мне повезло, что наши пути встретились. Шайя Арехарта, издателя и главного редактора «Шай Арехарт Групп». Это честь быть напечатанным вашим издательством. Вы необычный человек. Ваш редакторский ум и издательская мудрость, дружеское благородство были для меня бесценным даром. И спасибо отцу, который однажды сказал: «Дженни и Шай — две драгоценные жемчужины на твоем пути».

Ямс — группа видов растений, выращиваемых ради клубней. Содержит много крахмала. Используют в пищу подобно картофелю или пекут из него хлеб.

Запретный город (императорский дворец Гурун) — комплекс зданий, обнесенный крепостной стеной и окруженный глубоким рвом, наполненным водой. Раньше вход во дворец простым смертным был запрещен. Отсюда и пошло название Запретный город. — Здесь и далее прим. ред.

В китайской философии: первопричина, первооснова; то, из чего рождается бытие, единство инь и ян.