Триггер – это наша болевая точка: вроде бы безобидное действие или фраза, которые причиняют нам боль, оглушают, лишают сил или провоцируют на бурную реакцию. Триггеры возникают, когда конфликтная ситуация или неосторожное слово постороннего человека, коллеги или близкого задевают самые глубокие слои нашей памяти о незаживших детских травмах. И тогда мы внезапно теряем здравомыслие, плачем, замыкаемся в себе или устраиваем скандал.
В своей работе Даниэле Новара – опытный психолог и педагог, автор книг «Наказания бесполезны!», «Не кричите на детей!» и других бестселлеров – рассказывает о том, как возникают триггеры и как их заблаговременно распознавать, а также делится авторской методикой эффективного разрешения конфликтов. Его книга поможет читателям жить в гармонии с собой и научит бережно и эффективно взаимодействовать с другими людьми.
Для кого
Для тех, кто хочет научиться выявлять свои триггеры, не поддаваться им и конструктивно разрешать конфликты.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
Переводчик:
Редакторы:
Главный редактор:
Руководитель проекта:
Арт-директор:
Корректоры:
Верстка:
Дизайн обложки:
© 2022 Mondadori Libri S.p.A., originally published by Rizzoli BUR, Milano, Italy.
Published by arrangement with ELKOST International literary agency, Barcelona.
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024
Я хорошо помню один случай, произошедший со мной в двадцать лет, в тот самый момент перехода от старшего подростничества к ранней молодости. Во время очередного спора с матерью я почувствовал, что проваливаюсь в детство: я вдруг раскапризничался, как маленький ребенок, что в итоге переросло в настоящую конфронтацию. Уединившись в своей комнате, я начал анализировать произошедшее: «Почему, будучи взрослым, я иногда веду себя так по-детски? – спрашивал я себя. – Почему не могу абстрагироваться? Почему всегда поддаюсь на провокации?»
В дальнейшем я переживал много подобных ситуаций и всякий раз задавался вопросом: «Почему я так поступил?» Иногда мне приходилось просить прощения. Осознав, что моя реакция была слишком бурной, неправильной, неадекватной, я чувствовал потребность извиниться, как бы пытаясь загладить вину, и даже не столько перед другим, сколько перед самим собой и тем человеком, которым я, очевидно, хотел быть, но не мог. Я как будто предавал ту часть себя, которая стремится быть лучше, адекватнее. На протяжении всей жизни я всегда видел эту пропасть между стремлением быть собой, построить отношения, основанные на взаимном уважении, и реальностью.
Раньше мне часто случалось проявлять вспыльчивость, такое бывает и сейчас. В эти моменты я чувствую себя маленьким ребенком, неспособным контролировать свои эмоции, задействовать собственный потенциал и быть таким, каким хочу.
Думаю, и вам случается демонстрировать неадекватное, неуместное поведение, не соответствующее вашим желаниям,
особенно когда события разворачиваются не совсем так, как вы рассчитывали. Вы внезапно чувствуете себя обиженным маленьким мальчиком (или девочкой), испытываете боль и разочарование и, кажется, не можете найти выход из ситуации.
У каждого человека есть фраза, которая его ранит, электрическим импульсом пронзает все тело до самого нутра, причиняя боль; она порождает тяжелое чувство, с которым трудно справиться. Хочу, однако, заметить, что это необязательно оскорбительное или намеренно обидное высказывание. Вот несколько примеров:
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
●
Которой из этих фраз вас легче всего задеть? Я не прошу отметить фразы, которые вам просто не нравятся. Меня интересует та, которая выбивает у вас почву из-под ног, из-за которой вам становится не по себе, фраза, заставляющая чувствовать бессилие и фрустрацию. На самом деле с вероятностью 99 % в этом списке отсутствует та фраза, что выводит из равновесия именно вас, потому что у каждого всегда есть очень личный триггер, который отражает именно вашу историю. Фраза, от которой внутри загорается красная лампочка, сигнал тревоги – первый признак внутренней эмоциональной и биографической магмы, которая изливается в наше восприятие и проекцию реальности. И второй вопрос:
Выявив эту фразу, подумайте: напоминает ли она вам о чем-то из детства?
Может, она напоминает вам о времени, когда, будучи ребенком, вы бились как птичка в клетке, стесненные своим зависимым положением? Или о времени, когда вы пытались проявить себя, желая почувствовать, что чего-то стоите, что вы значимы, что вы есть, а вас уничтожали одним ударом: «Сначала дослушай, а потом говори!», «Ты никогда не можешь за себя постоять…», «Помолчи лучше!»?
Те же самые слова, обращенные к нам сейчас, бьют туда, куда мы не ожидаем; гнев и отчаяние захлестывают нас, внутри пробуждается нечто непредсказуемое. Эти слова живут в тайниках нашей души, в той части личной истории, к которой мы обычно не возвращаемся в мыслях и которая напоминает о себе только время от времени.
Ваша личная фраза-триггер будто подсказывает: внутри вас есть нечто, готовое проснуться, выйти наружу, пробудить ваши самые сильные, глубинные эмоции.
Как это часто бывает, для лучшего понимания происходящего я приведу пример из жизни и предложу метафору, чтобы проиллюстрировать ситуацию.
Представьте, например, что плата за электричество внезапно возрастает, и в течение некоторого времени вам приходят огромные счета. Ситуация вызывает все большее недоумение, когда вы понимаете, что продолжаете платить больше обычного, даже уехав в отпуск. Вы ставите перед собой задачу прояснить этот вопрос и решить проблему, ведь на кону стоят ваши деньги – дело нешуточное. Начинаете записывать показания счетчиков, сверять данные и пытаетесь держать ситуацию под контролем, но все без толку. И вдруг, наконец, на вас снисходит озарение: вы вспоминаете про подвал. Вы не знали или уже забыли, что он у вас есть, и тут у вас закрадывается подозрение. Вы бросаетесь вниз, и там (вот неожиданность!) горит лампочка. Кто оставил ее включенной? Когда? Вы никогда этого не узнаете, но дело не в этом. Постоянно горящая лампочка увеличивает сумму вашего счета, и в итоге вы теряете деньги, которые могли бы потратить на что-то полезное.
При ближайшем рассмотрении у каждого из нас есть такая маленькая проблема, которая истощает энергию и ухудшает эмоциональное состояние, – неизведанная территория, где мы не способны ни проявить осознанность, ни реально изменить что-то. Лампочка, о которой мы не знаем, может постоянно гореть. Не в каждую комнату своей истории мы можем войти беспрепятственно. Всегда есть что-то неизведанное, территория важных открытий, которые помогут нам лучше понять самих себя и сделать выбор в пользу себя, своей индивидуальности и многочисленных способностей, о которых мы часто забываем.
Понять эту мысль нам поможет метафора про зеркало заднего вида. Для чего нужен этот предмет? Вот первый ответ, который приходит в голову: «Оно дает нам возможность видеть автомобилистов, велосипедистов и мотоциклистов позади, помогает убедиться, что во время маневра за нами нет пешеходов, и правильно припарковаться». Все верно, но у этого зеркала есть еще более ценная и важная функция: оно помогает при обгоне. Сколько раз нам говорили в автошколе: перед обгоном убедитесь, что никто позади вас не собирается сделать то же самое. Смотреть в зеркало заднего вида – это предосторожность, которой нельзя пренебрегать. В чем смысл этой метафоры?
Не узнав, что находится позади нас, мы не можем двигаться вперед и преодолевать препятствия, которые ставит перед нами жизнь.
Взгляд назад, или, иными словами, в прошлое, нужен для того, чтобы не позволить этому прошлому управлять нами, а вдобавок высвободить энергию, которой нам так не хватало для жизни и творчества.
Попробуем оглянуться назад не из ностальгии или желания предаться воспоминаниям, а для того, чтобы двигаться вперед быстрее и осознаннее, совершая «обгоны», которые необходимы нам в новом путешествии.
Стоит сказать, что совершить такой «обгон» или сойти с проторенной дороги – непростая задача. Речь идет не о тех дорогах, что указали родители или взрослые, на которых мы равнялись; я имею в виду пути, отвечающие нашим глубинным эмоциональным потребностям и выражающие желание компенсировать пережитые невзгоды и лишения. Иными словами, своего рода зона комфорта, которая, на первый взгляд, дает чувство безопасности, хотя в действительности лишает свободы. Вот классический пример: «желание быть замеченным» – это потребность, которая уходит корнями глубоко в детство, так что удовлетворить ее бывает очень непросто.
Вот что рассказывает о своем детстве Моника:
В нашей семье было семеро детей, я – самая младшая. Во время просмотра телевизора все рассаживались на диване, но для меня места никогда не оставалось. Я пыталась бороться, тоже занять свое местечко вместе со всеми. Но мне ни разу это не удалось. Старшие братья и сестры отталкивали меня, иногда ногами, чтобы я ушла. В итоге я всегда оставалась проигравшей. Я плакала от обиды, мне было очень больно. Неужели нельзя было найти место и для меня?
Воспоминания об этом диване, с которого братья и сестры сталкивали маленькую девочку, все еще живо. Как Моника компенсирует эту боль от отсутствия собственного места рядом со всеми? Найдет ли она, будучи взрослой, свое место в жизни – то, чего не смогла добиться в детстве? И, что немаловажно, сможет ли бороться за это место? Кем станет Моника? Актрисой, чтобы на нее наконец обратили внимание? Руководителем компании или ведомства, где наконец сможет первой занять «место на диване»? Прославится в какой-нибудь сфере? Сможет ли она заживить рану от этого воспоминания, получив компенсацию? Или же, напротив, не найдя своего места в жизни, она будет по-прежнему чувствовать себя отвергнутой, бесконечно возвращаясь к метафоре этого дивана, на котором могут разместиться все, кроме нее? Чем закончится ее история?
Чувство обиды, которым пронизана вся ее жизнь, – это стимул, и он может быть как чрезвычайно продуктивным, так и деструктивным. Я убежден, что подобное чувство рождается из страдания; оно результат не свободного выбора, а некой глубинной потребности. В конечном итоге наш выбор почти никогда не бывает ни свободным, ни осознанным. Безусловно, рациональная составляющая играет важную роль в принятии решений, но не полностью их определяет. И это относится не только к жизни отдельной личности, но и к функционированию общества в целом.
Джузеппе руководил важным учреждением по реабилитации трудных подростков, которые не смогли интегрироваться в общество, оказавшихся в сложной ситуации, страдающих от наркотической или алкогольной зависимости. Он рассказал мне, что в детстве у него самого были серьезные проблемы с подчинением и субординацией. В школе он постоянно бунтовал, из-за чего его часто отстраняли от занятий, и по этой причине обучение его было очень несистематичным. Годы спустя Джузеппе признаёт, что это бунтарство было обусловлено в том числе проблемами в семье. Став взрослым, он решает пойти по прямо противоположному пути, разработав довольно интересную схему компенсации: «Поскольку я боюсь начальства и не могу взаимодействовать с ним иначе, кроме как следуя логике бунтарства, я сам стану начальником». В течение нескольких лет его идея работает, но в какой-то момент механизм дает сбой. Оказалось, что единственная лидерская функция, которую способен выполнять Джузеппе, – это раздавать распоряжения другим людям, – такова ролевая модель, которую он усвоил в детстве и против которой восставал в подростковом возрасте. Ему необходимо переосмыслить свое прошлое, это позволило бы ему выйти за рамки единственной знакомой модели с ее положительными и отрицательными моментами, сформировав свою собственную реакцию. Он умеет раздавать указания, но ему не хватает того качества, что лежит в основе характера лидера. В итоге его попытки играть роль фигуры, обладающей властью и авторитетом, окончательно терпят крах, и Джузеппе, вынужденный искать себе другую деятельность по душе, в конце концов возвращается работать на семейную ферму.
Я называю этот мир личных историй
Болевая точка порождает резонанс, который ухудшает наше состояние настолько, что это не дает нам справиться с конфликтом, воскрешающим в памяти незажившую детскую рану.
Как и во всех прочих своих книгах[1], под «конфликтом» я подразумеваю кризис в отношениях, а не ситуацию насилия. Если последнее направлено на умышленное причинение вреда человеку или группе лиц, то в конфликте, который может быть разрешен конструктивно или нет (в последнем случае скажем спасибо нашим болевым точкам!), мы все же не выходим за рамки более-менее нормальных взаимоотношений.
Продавцу роз, который докучает в ресторане, мы можем грубо сказать: «Хватит, мне не нужны розы. Идите отсюда!» Далеко не лучшая реакция на его навязчивость. А можем сформулировать свой отказ иначе или купить эту розу, не нападая на человека и не проявляя к нему нетерпимости. Но ни в одном из этих случаев наш собеседник не окажется в травмпункте. Почему? Потому что ситуация представляет собой конфликт, который в первом случае мы разрешили неконструктивно, а во втором – конструктивно.
Наш способ решения конфликтов определяется болевыми точками.
В это трудно поверить, но зачастую совершенно безобидный бедняга продавец роз может разбередить те самые незажившие раны, которые напоминают о ситуациях из детства, провоцируя реакции, совершенно не поддающиеся контролю. Мы уже наблюдали, как неожиданное развитие ситуации заставляет Монику бросаться на защиту травмированного ребенка из прошлого. У нее возникает бессознательное желание добиться справедливости, не имеющее непосредственного отношения к реальности. Это приводит к девиантному поведению, призванному защитить жертву, которая спустя десятилетия все еще живет внутри нас и продолжает требовать справедливости.
Следовательно, болевая точка – это непрошеный гость, который неизменно присутствует в нашем сознании.
В одних случаях нам удается сдерживать и контролировать болевую точку, в других она берет верх и может переродиться в ярость, непроницаемую стену отчуждения, страх и прочие многочисленные эмоциональные реакции, которые не позволяют нам нормально выстраивать отношения с другими людьми.
Болевые точки появились у нас еще в детстве,
они берут начало в том времени, когда никто из нас не имел реального контроля над собственной жизнью. Сначала дети зависят от отца и матери, а затем от других взрослых, будь то лица, заменяющие родителей, или педагоги. В любом случае пространство для маневра и свобода выбора ограничены, ведь никто не выбирает, в какой семье родиться. Как принято считать в психологии развития, в этот исключительно важный период жизни ребенок учится самостоятельно одеваться и есть, ложиться спать в определенное время, принимать душ без посторонней помощи – словом, осваивает основные бытовые навыки, которые будет активно применять во все последующие годы жизни[2].
С научной точки зрения первый год жизни чрезвычайно важен[3]. Это не только время, когда мы не имеем возможности воздействовать на тех, кто о нас заботится (разве что интуитивно), но и период, о котором мы ничего не помним. Воспоминания начинают задерживаться в памяти с четырех лет[4] – именно с этого момента запоминаются события, которые можно назвать «негативный опыт детства». Подобный опыт может наложить на нас отпечаток, и, как мы увидим в дальнейшем, он бывает трех видов: болевые точки, психологические травмы и нежелательные модели воспитания. Обратите внимание:
Болевые точки – это не травмы. Травмы возникают в результате трагических и травмирующих событий или обстоятельств и, как правило, не осознаются.
Идентифицировать причину возникновения травмы без помощи определенных психоаналитических техник, таких как интерпретация сновидений, или специфических психотерапевтических методов очень сложно. В любом случае проработать или переосмыслить травму во взрослом возрасте непросто. Сознание обычно пытается игнорировать отрицательные переживания, связанные с травмой, прибегая к хорошо известному механизму вытеснения или подавления, о котором так много говорил Зигмунд Фрейд. Болевая точка, напротив, постоянно и активно проявляется, мы ощущаем и замечаем ее, потому что она дает о себе знать часто и систематически.
Она как тиканье часов, которое слышится в тишине,
как эхо, которое доносится из далекого прошлого и звучит все с той же силой. С болевой точкой можно поработать, скорректировав ее и тем самым высвободив ресурсы, которые она в себе скрывает. Назойливый и деспотичный призрак, раз за разом появляющийся из ниоткуда, тиранящий нас и взывающий к отмщению, может стать стимулом преобразований.
В отношениях между родителями и детьми всегда таятся болевые точки. «Он меня не слушает. Абсолютно не слушает. Я не ожидала, что сын вырастет похожим на моего отца. Как это возможно?» – говорит мать про шестнадцатилетнего подростка, который просто не хочет выполнять ее требования, а она начинает видеть в этом отражение поведения своего отца, который не удостаивал ее вниманием – то есть не желал слушать. Даже в самом раннем возрасте ребенок может задеть болевую точку родителя: «Я больше не могу смотреть на этот беспорядок. Все валяется где попало, а ты и пальцем не пошевелишь, чтобы поднять хотя бы одну игрушку. С меня довольно! Я тебе не прислуга! Сейчас же все прибери, а я и пальцем ни к чему не притронусь, даже если ты утонешь в этом бардаке!» Так уж вышло, что женщину, произносящую эти фразы, в детстве принуждали всех слушать и всем угождать. Она была классическим примером «образцовой дочери»: должна была помогать маме, папе и бабушке с дедушкой, убирать то, что ее сестра – младшая, а значит, более защищенная и более привилегированная – просто бросала где придется, не особенно переживая, ведь старшая сестра-служанка все равно приберет. А теперь поведение четырехлетней дочери снова воскрешает эту сцену в памяти уже выросшей «образцовой девочки».
Не следует подходить к решению конфликтов и проблем в отношениях с оглядкой на незажившие раны детства. Не стоит смотреть на то, что происходит с вами во взрослой жизни, взглядом из прошлого, мешающим принимать верные решения, потому что в эти моменты ваш внутренний ребенок, помнящий обо всех былых потрясениях, берет верх над вами-взрослым и требует ответа за причиненную боль, побуждая вас вести себя по-детски. И, говоря «вести себя по-детски», я имею в виду не способность удивляться или реагировать творчески и нестандартно, а скорее проявления инфантилизма, плаксивость и виктимное поведение, побуждающие собеседника сказать: «Ты ведешь себя как ребенок».
В итоге вы переживаете конфликт, идя на поводу у своих эмоций, поддаетесь гневу, или страху, или желанию победить любой ценой.
Все эти эмоциональные поведенческие реакции отбрасывают вас назад в прошлое, будят обиженного внутреннего ребенка. Вы злитесь? Избегаете конфронтации? Чувствуете себя несчастным и подавленным? Ничего не помогает? Это означает, что деспотичный внутренний ребенок заставляет вас испытывать те же эмоции, которые вы переживали в детстве, сталкиваясь с несправедливостью. Например, в той ситуации, когда младшая сестра запустила вам чем-то в голову и поранила. А мама пришла и сказала: «Нет, вы не должны ссориться, ты неправ/неправа, ты ведь старше». И неважно, что у вас все руки в крови: брошенный сестрой предмет оказался таким тяжелым, что пришлось накладывать шов. Но мама настаивала на своем: «Ты неправ/неправа, ведь ты старше». Спустя годы болевая точка возвращает вас в эту ситуацию, и вы говорите себе: «Все равно неправ/неправа я. Что тут сделаешь? Можно покричать. Можно разозлиться и послать всех куда подальше». На деле оказывается не так просто придумать другое решение, другой способ поведения, помимо реакции несправедливо обиженного ребенка, пострадавшего от младшей сестры.
Как найти альтернативный, освобождающий путь, который позволит отойти от поведенческого сценария обиженного ребенка и выстроить аутентичную стратегию поведения? Именно конфликтные ситуации дают нам свободу действия, влекут за собой изменения, помогают научиться разрешать конфликт без отягощающих эмоций. Мы анализируем свое детство не для того, чтобы компенсировать несправедливость, а стремясь научиться чему-то новому, достойно, без надменности и страха преодолевать конфликтные ситуации. Мы способны все изменить.
Благодаря этой книге вы научитесь прокладывать свой собственный путь вопреки тому, что диктуют вам болевые точки.
Детство, хоть мы и помним его лишь фрагментарно, – это самый важный период жизни, когда закладываются основы нашей личности. Это время, когда мы часто получаем травмирующий, негативный опыт.
«Негативным опытом детства» я называю все плохое, что произошло с нами, когда мы были детьми.
Негативный опыт – это своеобразная палка в колесе: все, что когда-либо причиняло страдания разной степени тяжести. Это как самые тривиальные ситуации (например, подруга стала общаться с другой девочкой, перестав обращать на вас внимание), так и настоящие травмы, например потеря в детском возрасте брата или сестры, отца или матери. Кроме того, к негативному опыту я также отношу нежелательные педагогические сценарии, когда, например, родители, вместо того чтобы заниматься воспитанием, постоянно ругались, унижали друг друга, не считаясь с тем, что это происходит на глазах у детей. Или ситуации, когда родители не позволили ребенку продолжить учебу, несмотря на его желание, или заставляли заниматься видом спорта, который ему не нравится.
Однако существует немало людей, которые считают, что у них было счастливое детство,
как в рекламе мороженого, где все радужно: мать обо всех заботится, отец защищает, а дети беззаботно играют друг с другом. Можно лелеять эту ностальгию, возводить на пьедестал, делиться воспоминаниями о детстве, рассматривая фотографии и рассказывая семейные истории. Если родители хотели передать нам модель идеальной беззаботной семьи, для решения этой задачи они просто выбирали фотографии, которые передадут потомкам пример предков, воспроизводивших эту модель и хорошо позировавших перед камерой. Снимки, которые нам передали родители, доказывают, что все было под контролем и так, как и должно было быть.
Вера в эту сладкую умиротворяющую идею позволяет нам жить с уверенностью, что период детства был той самой «земляничной поляной», как сказал бы Ингмар Бергман[5], которую мы раз за разом вспоминаем как легкое и беззаботное время. Мы помним себя маленьких вместе с родителями, братьями, сестрами, бабушками и дедушками. Мы окружены вниманием, любовью и заботой – только так и никак иначе.
Вот что мне рассказала о своем детстве Ромина:
О детстве у меня только приятные воспоминания, в основном связанные с летом. Мы играли на свежем воздухе с друзьями, тетя Ассунта звала нас на кухню, чтобы готовить пироги; особенно мы любили «Рай». Само название говорит о том, что это было нечто исключительное. Вы кладете кусочек в рот – и переживаете гастрономический экстаз. Но лучше всего было печь этот пирог вместе с тетей, которая умела мастерски вовлечь всех, не обделив никого вниманием. А когда все было готово, семья приглашалась к полднику. И это далеко не единственное мое воспоминание. Дядя Луиджи, муж тети Ассунты, бывало, брал нас с собой на озеро рыбачить; мы ловили рыбу, которой все вместе ужинали вечером. Иначе говоря, лето – это мое детство, а мое детство – это лето.
Однако есть и те, кто ничего не помнит о своем детстве, как героиня следующей истории – Рафаэлла. После семинара в нашем Психопедагогическом центре[6], посвященного теме образовательной автобиографии, вызвавшего большой интерес у Рафаэллы, она поняла, что ничего не помнит о своем детстве. Она захотела со мной побеседовать, и я все пытался добиться хоть чего-то:
– Как же так? Неужели вы совсем ничего не помните?
– Ничего, – ответила она, – абсолютно ничего, провал в памяти. Я ничего не чувствую. И так было всегда. Я думала, что этот семинар поможет что-то вспомнить. Но ничего не изменилось.
Польский писатель Юрек Беккер сказал: «Не помнить свое детство – это все равно что быть приговоренным всю жизнь таскать за собой сундук, содержимое которого неизвестно. И чем старше становишься, тем тяжелее кажется этот сундук, а желание его открыть все возрастает»[7].
Вот что я хочу сказать Ромине и Рафаэлле: детство – это большой сундук, в котором действительно может найтись все что угодно. В нем не могут храниться исключительно приятные воспоминания об условных «бутербродах со сливочным маслом и джемом на завтрак». Да и полный провал в памяти не означает, что все сценарии развития событий в дальнейшем окажутся радужными.
Сундук детства стоит открыть. Получать ласку и нежность – это безусловное право каждого ребенка, но именно негативный опыт, трудности, препятствия, опыт преодоления и сопротивления сформировал нашу личность
и сделал нас теми, кто мы есть. Я ни в коем случае не хочу сказать, что «бутерброды со сливочным маслом и джемом» не очень подходящее воспоминание о беззаботном детстве, а лишь пытаюсь донести мысль, что анализ негативного опыта, переосмысление и прояснение сложных ситуаций прошлого помогают развиваться и самосовершенствоваться. Воспоминания позволяют нам разрешать сомнения, находить ответы на сложные вопросы.
Я убежден, что невозможно прожить детство совсем без негативного опыта. Кроме того, именно тот способ, которым мы смогли переработать этот опыт и интегрировать его в свою жизнь, поможет разобраться в себе и стать самими собой по-настоящему. Негативный опыт детства – это испытания, через которые мы проходим на пути к тому, чтобы стать личностью. Как педагог, ученый и психолог я много общался с людьми, готовыми рассказать (подчас не без удовольствия) о теневой стороне своего детства, потому что они знают: именно там рождаются возможности, будущее.
Детство – это хранилище нашей жизни, в нем содержится негативный опыт, который, как я уже упоминал, включает три основные категории: болевые точки, модели воспитания и реальные психологические травмы. Умение распознавать и различать их чрезвычайно важно, именно оно позволяет нам обрести ясность. Модель воспитания необязательно равна травме. То же самое относится и к болевым точкам.
В закоулках нашей жизни прячутся отголоски проблем детства, которые регулярно дают о себе знать в самых разных ситуациях. Эта боль – часть нашего эмоционального опыта, следствие взаимоотношений с родителями или другими взрослыми, с братьями, сестрами и друзьями. Преимущественно она проявляется в конфликтных ситуациях, то есть в моменты несоответствия ожиданий и реальности.
Представьте, что вы предвкушаете спокойный веселый рождественский обед в кругу семьи, а вместо этого кто-то из братьев или сестер вдруг поднимает щекотливую тему, обсуждать которую вы не готовы. На эмоциональном уровне эта ситуация активирует вашу болевую точку, загорается красная лампочка пожарной тревоги. Это дискомфортное ощущение всегда индивидуально, ведь оно часть именно вашей личной истории. К тому же вероятность того, что окружающие поймут вашу боль, весьма невелика. В порыве гнева вы ощущаете, как внутри вас поднимается волна неосознанных или почти не осознаваемых чувств, истоки которых надо искать в далеком прошлом. Какова вероятность, что другой человек, непохожий на вас, поймет, что вы ощущаете? Ваша реакция кажется несоразмерной, однако именно вы должны справиться с ней, ведь ваша история принадлежит только вам. Окружающим кажется странным, что вас вывела из равновесия ситуация, которая выглядит вполне нейтральной, безобидной и не вызывает у них самих беспокойства. Послушайте, что рассказывает о себе Лючия:
Я терпеть не могу, когда собеседник отвечает на телефонный звонок в тот момент, когда я что-то рассказываю. Я считаю это проявлением неуважения и пренебрежительного отношения. Понимаю, что все так делают, но не могу сдержать себя, и когда такое снова повторяется, я просто не могу скрыть своего неодобрения.
Лючия уверена в собственной правоте, но из-за подобной реакции у нее возникают трудности в отношениях. И эта ее реакция не что иное, как болевая точка.
Модель воспитания – это полученное воспитание[8], то есть сложная система вмешательств (социальных, психологических, антропологических, этологических и т. д.), которые общество осуществляет в отношении своих представителей, чтобы организовать процесс взросления новых поколений (но не только). Распознать модель воспитания возможно благодаря анализу полученного пассивного воспитания, которое определяется семейной, социальной и культурной средой. Это что-то вроде кожи или платья, которые кто-то другой надел на вас, а вы в этом ходите.
Понятие модели воспитания ассоциируется у меня с образом глиняной фигурки, ведь в детстве каждого из нас будто вылепливают по форме, выбранной кем-то другим.
Модель семейного воспитания словно определяет каждого из нас: ты был воспитан именно так, а не иначе.
В истории каждой семьи она может принимать разные формы, соотносясь не столько с жизнью отдельного человека, сколько с жизнью его родителей. Модель воспитания может видоизменяться в результате того, что происходило во время беременности матери, родов или в первые годы жизни ребенка, но не далее. Основной период формирования этой модели – самое начало жизни, от рождения до шести лет, когда защитные механизмы работают еще очень плохо, а зависимость от родительских фигур или других значимых взрослых крайне сильна.
Сегодня в общении с детьми преобладает концепция «родитель-друг», но было время, когда почти исключительно доминировал образ отстраненного родителя, немногословного и скупого на ласку, который очень редко сближается со своими детьми. Каждая эпоха имеет свои воспитательные сценарии, у каждого родителя есть бессознательные матрицы, которые могут воспроизводить определенную модель воспитания. Позиция жертвы, воодушевленность, чувство юмора, невнимательность, смирение, самообвинение, мелочность, гиперконтроль, самобичевание, перфекционизм, поиск одобрения – все это примеры моделей воспитания, усвоенных в детстве.
Иногда бывает, что даже случаи успеха, которые кажутся очень ценными примерами для подражания, например спортивные достижения, скрывают в себе очень строгие и жесткие воспитательные модели, которые не оставляют детям никакого пространства для маневра. Случай сестер Уильямс, двух знаменитых теннисисток, наиболее яркий, но далеко не единственный. Модель воспитания – часть нас самих, так же как наша кожа, ее очень трудно распознать, если не проводить специальное исследование, в котором определенные фазы развития личности подвергаются переосмыслению. Ее можно отнести к числу самых тонких, замаскированных проявлений негативного опыта детства. Помню, что в своей первой книге, посвященной отцам и матерям, я хотел написать следующее посвящение:
.
Даже спустя не один год я считаю эту формулировку очень удачной. Бывает непросто определить, какое воспитание получил человек, но еще труднее оказывается выявить его фактор неблагополучия. Зачастую сами люди, тяжело страдая, продолжают повторять, точно мантру: их родители были идеальными, хотя родители и есть причина их страданий. Обратим внимание на связку «родители были идеальными, хоть и…». Именно за этим «хоть и» скрываются самые разнообразные перипетии детства: «хоть мой отец и был алкоголиком и, когда напивался, избивал нас», «хоть и все мои братья и сестры учились, а мне пришлось пойти работать», «хоть меня и ругали больше всех», «хоть я и оказывался зачинщиком и виновником всех ссор», «хоть помочь по дому и просили только меня»… Перечислять можно до бесконечности. Самое главное, что, несмотря на все эти обстоятельства, родителей всегда оправдывают и обеляют, а воспоминания со временем стираются, становятся смутными, нечеткими. Остается устойчивое чувство привязанности, потребность знать, что ты был желанным ребенком, «хоть и», например, ты прекрасно знаешь, что родился последним из семи детей, когда матери было уже сорок пять. И все же вы сохраняете некое почтение к родителям. Все это напоминает истории про давние времена, но я часто слышу нечто похожее от пациентов.
Так называется художественный фильм, показанный на телеканале Rai. Эта картина снята по мотивам автобиографического романа певицы Нады «Мое человеческое сердце»[10], которая рассказывает о своем выдающемся голосе, который открыла ее сестра Маргерита. От лица Нады говорит ее сердце, израненное эмоциональной и психической нестабильностью матери, подверженной острым депрессивным состояниям, в результате которых она сильно отдалилась от дочери. Ранимое сердце девушки чувствует, что только ее пение может исцелить мать. Поэтому она начинает петь и становится Надой, преодолев, таким образом, страх быть брошенной и опасения, что ее недостаточно любят.
На трудностях взросления Анн Анселин-Шутценбергер построила науку, которую назвала психогенеалогией. В книге «Болезнь под названием родительство» (Una malattia chiamata genitori)[11] она весьма любопытным образом выстраивает в единую повествовательную композицию проблемные элементы воспитания на самом раннем этапе жизни.
Я пишу это не для того, чтобы дать однозначную оценку отношениям с родителями; я хочу изучить и проанализировать, что нам дало воспитание, постичь его суть и понять, как оно повлияло на нашу жизнь.
Например, образ «хорошей девочки» – это всегда продукт определенного воспитания и совершенно несчастный, на мой взгляд, персонаж. «Хорошая девочка» играет только в куклы; всегда аккуратно выглядит и прилично одета; должна всегда помогать матери и заботиться о братьях и сестрах, даже когда они дергают ее за волосы, выдумывают разные шалости и грубят. «Хорошая девочка» всегда должна быть готова поделиться своими игрушками, не ожидая, что с ней поделятся в ответ. Она всегда послушна и готова услужить.
Следующая моя собеседница, Элиза, рассказала, как она была «хорошей девочкой»:
Мама всегда говорила мне: «Не высовывайся. Никогда не стремись быть первой, уступай другим». По сути, она просила меня жертвовать собой, проявлять мягкость, не создавать конфронтаций. Я должна была стать тем островком спокойствия, которого не существовало у остальных членов семьи, потому что в их отношениях преобладали конфликты и взаимное унижение. По мнению матери, я должна была стать той дочерью, которая каким-то образом спасет всю семью. Она видела меня хорошим ребенком, который всегда будет вести себя правильно.
Только позже я поняла, что это была концепция воспитания; именно так, в ее представлении, меня надо было растить.
Далее Элиза начала рассуждать о своей судьбе, о том, как ей пришлось адаптироваться к написанному для нее сценарию воспитания, который мать разработала, а отец в некотором смысле утвердил. Может ли она выйти за его рамки? Конечно, да, если начнет анализировать свое воспитание, отдавать предпочтение собственному выбору, даже чисто в умозрительных вопросах – то есть всегда делать не то, чего хотели от нее другие; иными словами,
это возможно, если стараться жить своей собственной жизнью, а не чужой.
По словам израильского психоаналитика Галит Атлас, «у каждой семьи есть своя история травм. Каждая травма хранится внутри семьи совершенно уникальным образом и оставляет свой эмоциональный отпечаток на тех, кому еще предстоит родиться»[12].
Безусловно, здесь речь идет о трагическом событии, хотя его масштабы могут быть различны. В самых тяжелых случаях, когда травма – непрерывный процесс, годами разрушающий повседневную жизнь семьи, она зачастую вызвана неадекватным поведением взрослых (алкоголизмом, наркоманией, педофилией, физическим или психологическим насилием) либо страшными семейными тайнами.
Травмирующие события также могут быть совершенно непредвиденными: автомобильная авария, падение с тяжелым исходом, операция или серьезная болезнь, угрожающая жизни члена семьи и потенциально смертельная. Этот тип травмы запускает то, что в терминологии Зигмунда Фрейда называется механизмом вытеснения или подавления. Принцип его работы заключается в том, что, когда на бессознательном уровне присутствует травмирующее воспоминание, связанные с ним сильные болевые ощущения подавляются, ведь, если бы травма была постоянно активирована, дальнейшее существование оказалось бы невозможным: сознание постоянно заполняли бы паника, страх, ощущение собственной неполноценности и беспомощности.
Механизм подавления защищает нас, лишая воспоминание эмоциональной значимости. В таких случаях травма остается в сознании как «не особо значимое», «неважное» событие. Разделение чувств и мыслей, с одной стороны, позволяет нам избежать слишком разрушительных эмоций, однако, с другой стороны, капсулирует травму, не давая возможности ее проработать[13].
Марио сорок лет, он работает менеджером по продажам в крупной компании на севере Италии. Он чувствует, что его что-то беспокоит, и, чтобы понять причину, начинает посещать в моем институте курс по навыкам работы в команде, который затрагивает также специфику его сферы деятельности – маркетинг и продажи. Слушатели получают задание: вспомнить эпизод из детства, который, по их мнению, сыграл важную роль в выборе ими профессии и который может быть полезен для достижения цели обучения. Каждый вспоминает что-то свое. Марио рассказывает о том, как обменивался наклейками в школе. Его сделки всегда были успешными. Это и навело его на мысль, что у него есть способности. Наклейки ему покупал дедушка… Дедушка! В этот момент Марио надолго замолкает. Мы все смотрим на него и ждем продолжения. Я понял, что он обнаружил подавленное воспоминание. Наконец Марио приходит в себя и начинает рассказ:
Мне было семь лет, я заканчивал первый класс. Моя тетя пришла забрать меня из школы и сказала, что дедушка работал на тракторе и, когда разворачивался на холме, трактор перевернулся, и дедушка погиб. «Будут похороны, – сказала мне тетя, – а сейчас мы поедем посмотреть на него». Я не понимал, что она имеет в виду. Посмотреть, жив он или умер? Посмотреть на что? Тетя не ответила. Меня привели в странную комнату, где было много людей. В какой-то момент я почувствовал, что меня толкают вперед, и вдруг оказался перед гробом, где лежал дедушка. «Прикоснись к нему! Это в последний раз», – приказал мне чей-то взрослый голос. Я все еще ничего не понимал и был буквально в ужасе. Ведь дедушка еще вчера играл со мной и покупал мне наклейки в газетном киоске. Я дотронулся до него – он был холодным, прямо ледяным. И тут я упал в обморок, на глазах у всех, а очнулся уже в больнице.
Я подавлял эти воспоминания, а теперь они внезапно пробудились.
Вот это и есть травма – она капсулируется и остается в тишине нашего внутреннего хранилища;
мы избегаем воспоминаний о травмирующем опыте, чтобы продолжать жить, чтобы избежать коллапса, как и случилось с Марио. Но в сорок лет, в середине жизненного пути, в безопасной обстановке он может позволить себе вспомнить.
В этой книге мы поговорим о
НЕГАТИВНЫЙ ОПЫТ ДЕТСТВА
К счастью, в негативном опыте детства преобладают именно болевые точки, а не травмы. Я помню летний лагерь в 1960-х годах, устроенный по армейскому образцу, с поднятием флага, множеством обязанностей и дежурствами. Но что лично у меня вызывало наибольший ужас – это тихий час. Мне совсем не хотелось спать днем, я перестал это делать в пять лет, но нас заставляли оставаться в комнатах и спать или хотя бы притворяться. Мы не могли выйти даже в туалет, потому что дежурная монахиня или ее помощница, сидевшие за занавеской, нас не выпускали.
Далее хочу рассказать о нескольких не очень приятных ситуациях, которые произошли в моем детстве.
Помимо дневного сна, в тот месяц мы каждый божий день должны были принимать солнечные ванны. Это оказалось настоящим мучением: у меня было лицо, усыпанное веснушками, и очень светлая, молочно-белая кожа. Мы оставались на солнце так долго, что кожа отшелушивалась сама по себе. В семь лет я думал, что это правильно, так и должно быть. Поэтому в письма, которые мы писали родителям каждую неделю, я решил вкладывать по кусочку своей кожи в доказательство того, что я добросовестно прохожу курс солнечных ванн. Но действительно любопытно в этой истории одно обстоятельство: за несколько лет до смерти матери я спросил, помнит ли она, как я присылал ей из летнего лагеря лоскутки собственной кожи. В ответ она заявила, что никогда ничего подобного не получала. Тогда я понял, что руководство лагеря тщательно проверяло наши письма и не задумываясь убирало эти наглядные свидетельства, чтобы избежать возможных претензий, которых, впрочем, не последовало бы, потому что в те времена родители не спорили с представителями образовательных учреждений.
Однажды я читал доклад на музыкальном фестивале в провинции Порденоне. Ожидая своего выступления, я разговорился с одним из организаторов фестиваля и в лучших традициях метода свободных ассоциаций вдруг сообщил ему: «В детстве у меня совсем не было слуха. Вы, представители следующего поколения, заявили, что эта идея ошибочна». Я вдруг осознал, что говорю о ярлыке, который ко мне приклеили учителя, воспитатели в лагере, священники и который не имеет ни отношения к музыке, ни научного обоснования. Лишь несколько лет спустя от этого ярлыка отказались окончательно и было справедливо признано, что все без исключения дети восприимчивы к музыке и способны петь и играть на различных инструментах.
Поэтому я добавил этот ярлык к числу тех, что были в моде во времена моего детства, когда всем диагностировали воспаление миндалин, о чем я рассказывал в книге «Дети не виноваты» (Non è colpa dei bambini)[14]. Следующими по распространенности «диагнозами» многих моих сверстников были плоскостопие и аппендицит. Ярлык «нет слуха» оставил глубокий отпечаток на моей психике. Я всегда считал, что у меня есть врожденный недостаток. Только сейчас, освободившись от этой тяжелой и бессмысленной ноши, я понимаю, как все обстоит на самом деле.
Я мог бы бесконечно рассказывать о собственном детстве. Но моя цель – побудить вас вспомнить травмирующие ситуации из вашего собственного детства, которые оставили раны, сохранившиеся в глубинах вашей памяти. Это необязательно должен быть полноценный травмирующий эпизод, воспоминания о котором вы подавляете, чтобы продолжать жить, но и более безобидные ситуации, как в воспоминаниях Арианны:
Я была очень послушным и спокойным ребенком; не уверена, что сама ссорилась с кем-то из семьи, зато отчетливо помню, что конфликты с сестрой, которая на пять лет старше меня, всегда заканчивались плохо: мне постоянно доставалось. Несмотря на это, я всякий раз надеялась одержать над ней верх. Мама в наши ссоры не вмешивалась, даже если была дома.
Это и есть трудности, с которыми столкнулась Арианна: пренебрежение матери. Она продолжает:
Случалось, что мама и сестра дразнили меня, потому что я была маленькой и мои слова казались им смешными. Мне было очень обидно. Кроме того, я видела, насколько матери безразлично, что сестра глумится надо мной. Из-за ее равнодушия я чувствовала себя слабой и ранимой, хотела, чтобы она защитила или выслушала меня, чтобы они не смеялись надо мной, хотя я и мала. Я хотела много чего еще, но этого так и не случилось.
Ваш случай совсем не уникален, дорогая Арианна. У скольких таких же маленьких девочек, как вы, была деспотичная старшая сестра-командирша? Это очень распространенное явление, но оно все равно накладывает свой отпечаток. Мозг, со всем его многообразием нейронных связей, решил сохранить ваше воспоминание о матери, которая ни во что не вмешивалась и не сочувствовала, когда сестра насмехалась над вами и дразнила вас. Но зачем мозгу это запоминать? Чтобы создать некий водораздел, благотворный импульс, стимул двигаться вперед.
Что можно сказать ребенку в такой ситуации? «Сходи на детскую площадку. Там есть твои сверстники, и с ними можно поиграть. Твоя сестра не единственный ребенок на свете».
Трудности и испытания следует превращать в вызов и стимул – это работающая стратегия на всю жизнь.
Бороться за права детей я начал давно. Книга на эту тему, написанная в соавторстве с Марио Лоди, – одно из моих самых счастливых воспоминаний, в том числе потому, что у нас зародилась дружба с этим человеком, представителем итальянской педагогической школы[15]. Мы все должны выступать против ущемления в правах. В то же время я хочу помочь тем, кто, несмотря на тяжелые и даже трагические ситуации, верит, как и я, что можно не просто освободиться от гнета негативного опыта, а использовать этот опыт для создания новых возможностей. Проще говоря, начать все заново.
Из тяжелой ситуации есть два выхода: она может на всю жизнь остаться в памяти как история краха или превратиться в возможность, ресурс, стимул, силу.
Это игра, где шансы на успех велики, но ребенок не может играть в нее один, без поддержки.
Шансы на успех поистине не имеют границ. Едва ли не больше всех услышанных историй меня поразила история Анны, матери-одиночки, которая воспитывала дочь. На протяжении многих лет я помогал ей как консультант в педагогических вопросах. Иногда я спрашивал ее кое о каких моментах ее личной истории, предлагая мысленно вернуться в детство. По-настоящему трагическое детство, отмеченное чередой тяжелых утрат: сначала мать, потом отец… никого не стало… Она оказалась на попечении бабушки-садистки, которая мучила ее и не давала спокойно жить ни в раннем детстве, ни в подростничестве. Анна постоянно чувствовала себя подавленной, не видя выхода из ситуации. Однажды я спросил ее, были ли тогда рядом доброжелательные люди, на которых можно положиться. Она задумалась на некоторое время, напрягая память, и ответила: «Нет, доктор. Никого не было». Я, не сдаваясь, позволил себе спросить, как в таком случае она справилась с ситуацией, которая должна была стать непосильной для маленькой девочки (все началось, когда ей было пять-шесть лет). Тут ее лицо расплылось в улыбке, и она сказала: «А ведь действительно, со мной рядом кое-кто был». Я просил ее продолжать, заверив, что с удовольствием выслушаю. На вопрос о том, что это был за человек, Анна ответила: «Это был не настоящий человек из плоти и крови, а воображаемый друг. Я назвала его Гектором. Я разговаривала с ним, доверяла ему свои секреты, рассказывала о том, что со мной происходило, как будто он мог мне помочь. Общение с Гектором спасало меня, помогало укрыться от того, что со мной происходило, от тревоги и от того, что все шло наперекосяк».
Итак, даже воображаемый друг может помочь ребенку в преодолении трудностей. Безыскусный рассказ Анны – это одна из самых невероятных историй, которые я слышал в жизни. Тем не менее я считаю его очень реалистичным, ведь он показывает,
насколько поистине огромны ресурсы детей и каждого из нас.
Иногда требуется совсем немного усилий, чтобы пролить свет на свое прошлое и благодаря этому пересмотреть собственное отношение к взрослению и жизненным испытаниям.
Много лет назад одна моя знакомая учительница, ставшая теперь известной писательницей, попросила меня о консультации, чтобы поговорить о крайне болезненных событиях, которые произошли с ней в раннем детстве. В первые месяцы жизни, в один из самых важных моментов, когда потребность в заботе особенно велика, она оказалась в реанимации, подключенная к медицинской аппаратуре. Роберта (буду называть ее так) хотела узнать, какой отпечаток оставили те события. Когда я писал эту книгу, то постоянно вспоминал о нашем разговоре, поэтому я попросил Роберту поделиться ее историей.
Мне было три месяца, когда мать заметила: если поднять меня из колыбели и подержать вертикально, один глаз начинал отекать, а потом и вовсе закрывался полностью. Первоначальным диагнозом был рак. Так началась длинная череда госпитализаций и выписок согласно регламенту службы здравоохранения; в то время мать и ребенок еще не имели ни малейшего права на содействие тому, чтобы, несмотря на неизбежный трагический исход, у них сформировались прочные взаимоотношения. Сейчас мне трудно даже представить себе эти бесконечные и непредсказуемые расставания для осмотров и взятия анализов, поездки на скорой помощи без матери, которую не пускали в машину, шум аппаратуры, общий наркоз, чужие руки, которые небрежно держали меня на весу, причиняли боль и дискомфорт, и, наконец, запах постоянной опасности, к которому я принюхивалась, как дикий зверек. И хотя первоначальное предположение о раке оказалось ошибочным, оставалась еще ангиома, заболевание, которое имело три перспективы развития: опухоль могла или уменьшиться, или сохранить размер (в этом случае меня должны были прооперировать), или прогрессировать, что приведет к нарушениям зрения и функций нервной системы. Последние месяцы болезни я провела в больнице Турина, за сотни километров от дома, в ожидании. Перед каждым обследованием медсестры успокаивали мою мать, подливая ей в суп какое-то лекарство; больницы были абсолютно не приспособлены для приема семей и поддержания связи между матерью и ребенком.
Среди больничных коек и детского плача разворачивались драмы детей, оказавшихся на операционном столе и лишившихся зрения. И тут же слышались ликующие крики тех, кто возвращался домой исцеленным и думал, что возобновит свою прежнюю жизнь с того момента, где она остановилась, затолкав травму в чемодан вместе с носками и больничным халатом. Мне посчастливилось выздороветь, и мать была уверена, что произошло чудо. Так к моей проблеме с глазом, краснеющим без причины, добавился новый груз – история о маленькой девочке, которую уберегла какая-то святая покровительница и которая обязана своим спасением Всевышнему.
В итоге волк проглотил нас не жуя, как сказала мне одна девочка, прочитавшая сказку о Красной Шапочке, – смерть в тот момент отступила. Может быть, так и выглядит путь к спасению – пройти через болезненный опыт, оставшись целым и невредимым, выбраться, прорубив себе путь или заставив себя выплюнуть, как Пиноккио из чрева Кита.
Оказаться на первом году жизни в таких условиях для ребенка особенно рискованно, ведь у него не формируется базовая привязанность к значимому взрослому. Роберту окружала только медицинская аппаратура. Мама была далеко.
Я спросил Роберту, может ли она объяснить, как ей удалось найти свой путь – интересную работу, мужа, детей, добиться успеха в творчестве. Объяснять такие вещи непросто, но я все же попросил ее попробовать. В ответ она прислала мне сообщение, которое можно резюмировать так: «В жизни случаются трудности, но их можно преодолеть».
Отголоски столь неудачного начала жизни я продолжала ощущать каждый день; это напоминало сигнал тревоги, некую убежденность в том, что все может рухнуть в любой миг, когда я занимаюсь обычными, повседневными, почти банальными вещами: веду машину, пью пиво или беру ребенка из кроватки. Я считаю, что возможность услышать собственную историю, пусть и не во всех подробностях, была важна и научила меня называть вещи своими именами и не превращать боль в табуированную тему. Мне повезло, что мама все мне рассказывала. Это позволило мне не стать скелетом в шкафу собственной истории, истории матери и наших предков.
Также мне посчастливилось иметь отца, обладавшего непоколебимой силой духа: во время Второй мировой войны он лишился отца, бросил школу и в восемь лет начал работать, чтобы содержать свою мать, братьев и сестер в условиях голода и крайней нищеты. Ежедневный пример его способности сглаживать конфликты, переносить неприятности, улаживать проблемы, не теряя доброго расположения духа, свидетельствовал о том, что, в сущности, жизнь всего этого стоит.
Возможно, именно благодаря экстремальным условиям, в которых мне приходилось выживать, я воспитала в себе веру в то, что жизнь дает нам неограниченные возможности. Всегда находясь в напряжении, я воспринимала как нечто само собой разумеющееся ситуации, которые для многих могли показаться совершенно невыносимыми.
Я никогда не сомневалась, что смогу родить сама или что смогу без проблем кормить грудью. Я всегда была убеждена, что сдам экзамены, найду подходящую работу, любимого человека, построю более или менее здоровую семью, справлюсь с жизнью в незнакомом городе; что рядом будут люди, которые любят меня, даже если я с ними почти не знакома, а я буду любима и достойна любви.
У меня было стойкое, инстинктивное, физическое ощущение, что я имею право существовать и принимать активное участие в жизни, которая происходит здесь и сейчас.
Успехи и свершения, прошлые и будущие, для достижения которых нужно прикладывать усилия изо дня в день, как говорит Роберта, не являются чем-то самим собой разумеющимся. В ее истории присутствует фигура матери, которая говорила с ней, а также очень интересный образ отца как пример необычайной стойкости, в которой можно найти опору перед лицом трудностей. Становится понятно, что весь этот опыт, в значительной степени пережитый неосознанно, был приобретен благодаря поддержке, которую Роберта искала с упорством и решительностью и которую она получила.
Иными словами, умение искать поддержку в том, что нас окружает, как это делали Анна и Роберта, дает большие возможности. Умение добывать ресурсы для поиска ответов и решений в нашем реальном окружении или даже в мире собственных фантазий поможет проложить путь к новому дню и новому началу.
Детская книга «Приключения Пиноккио» – это история, которая подходит нам идеально. Очень оригинально, однако не отступая от классической модели повествования, автор рассказывает историю деревянной куклы, которая проходит через очень трудные испытания. У Пиноккио нет матери, но есть отец, который очень слаб здоровьем. На пути Пиноккио встречает Кота и Лису, Манджафоко, Фитиля и товарищей, которые втягивают его в ничегонеделание и пустое времяпрепровождение. Он попадает в Страну Развлечений, его проглатывает Кит, он противостоит коварной стихии моря, но в конце концов преодолевает все испытания, находит отца, заново выстраивает свою жизнь, учится, работает, и это приводит его к тому, что на последних страницах книги он освобождается от обличия куклы и становится настоящим живым мальчиком. Поистине превосходная метафора наших возможностей. Мой совет всем родителям: читать «Приключения Пиноккио» детям с пяти-шести лет. Это сказка, возможно, будет сопровождать ваших детей на протяжении всего их взросления; в любом возрасте она сообщает нам что-то новое и удивительное.
Мне очень нравятся еще две книги. Их авторы – общественные деятели, которые рассказали свою историю о том, как они успешно преодолели невзгоды своего детства. Одна из них – «Девочка без звезды»[16] Сильвии Веджетти Финци, знаменитого итальянского психолога.
Лишь тогда, когда детство давно прошло, человек может установить контакт с утраченной частью себя. Достаточно внезапной ассоциации, чтобы вспомнить большие и малые несправедливости, которые, все больше удаляясь во времени, становятся безвредными, потому что время течет, подобно воде, унося с собой осколки пережитых разочарований[17].
В возрасте семидесяти семи лет исследовательница, ученая и писательница решает напечатать историю своего детства. Девочка без звезды – это забытый, брошенный ребенок: мать рассталась с ней, чтобы спасти от расовых преследований, которые могла навлечь на нее еврейская фамилия Финци.
Родиться в 1938-м, в год принятия расовых законов, – не самое хорошее предзнаменование. Девочку отдали кормилице, а затем оставили на воспитание родственникам. Сильвия – ребенок, который вынужден скрывать свое имя, еще не понимая, что происходит. Она знала, что у нее есть биологическая мать, но никогда не общалась с ней. Брат уехал вместе с матерью, они отправились к отцу без нее, и она чувствовала себя брошенной и нежеланной.
В военные годы Сильвия видела, сколько вокруг нее страдает детей. Она нашла убежище в фантазиях, которые позволяли ей создать собственное спасительное восприятие мира.
Когда она снова встретилась с матерью, то почувствовала лишь отчуждение и, в детстве отвергнутая ею, отвергла ее в ответ.
Она чувствует, что это лишило ее идентичности, она больше не знает, кто она такая. Однако именно этот поворотный момент дал ей необходимый импульс для познания себя.
Задача Сильвии – восстановить свою идентичность, в полной мере обрести имя, переосмыслить собственные страдания и превратить их в ресурс для понимания других. Неслучайно как область деятельности она выбирает психологию и аналитический подход.
Она осознала, что, оставив ее, родители совершили акт любви, который освободил ее от принудительного ношения звезды Давида и от концентрационного лагеря, где она могла с высокой долей вероятности оказаться, как и многие другие мальчики и девочки.
Ее собственный опыт страдания помог ей понять и увидеть страдания других, превращая в сокровище то, что для окружающих выглядит безысходной ситуацией.
Опубликовав свою книгу, Сильвия Веджетти Финци укрепила свою ориентированность на мир детей и их проблемы, регулярно подчеркивая в интервью, что она именно детский специалист. Она добилась в жизни успеха благодаря, как она сама говорит в подзаголовке своей книги, способности почерпнуть скрытые ресурсы из детства для преодоления жизненных трудностей.
Под этой способностью подразумевается также возможность превратить трудности детства в перемены, в новое начало.
Вторая книга, которая меня поразила, «Мечты моего отца»[18], написана другим общественным деятелем, бывшим президентом Соединенных Штатов Бараком Обамой. В начале 1990-х гг., задолго до того, как оказаться в Белом доме, начинающий специалист в области прав человека Обама получил должность редактора
Взросление без отца создало серьезные трудности. Одним из самых больших камней преткновения для маленького мальчика, сына белой женщины и черного мужчины, было ощущение того, что он чужак: потому что он мулат и потому что вырос без отца.
И все же он справился.
О смерти матери он пишет: «Каждый день я вижу ее в своих дочерях, ее способность радоваться и непрестанно удивляться. Я не хочу говорить о своей скорби по поводу ее смерти. Я знаю, что она была самым добрым и щедрым человеком из всех, кого знал, и что лучшей частью себя я обязан только ей»[19].
Очевидно, что матери удалось подобрать нужные и действенные слова, которые помогли ее сыну преодолеть фазу бунтарства, характерную для подросткового возраста, и воспринять те ценности и принципы, которые прививались ему с детства в материнском доме.
Ощущение собственной инаковости стало вызовом, переросло в стремление к социальной справедливости по отношению к людям с другим цветом кожи, стало императивом, который привел Барака в политику трудиться во имя личной и коллективной свободы. В этом порыве заключены глубинные стремления обоих его родителей: приверженность отца к борьбе за справедливость и социальные изменения, а также склонности матери, выражающиеся в общительности, эмпатии и выстраивании взаимоотношений с людьми.
Потребность узнать о своих корнях по линии отца привела Барака Обаму к поиску другой половины семьи, и в этот момент круг замкнулся. Он обрел свое место в мире, примирился с пустотой, которая присутствовала в его жизни, узнал имена и облик мест и людей. Он нашел все необходимое, чтобы стать тем, кем он стал, несмотря на все сложности детства, включая переезд с Гавайских островов вместе с матерью, вышедшей замуж за индонезийского торговца, мусульманина; семья отправилась в Индонезию, где он посещал начальную школу. Эта перемена могла направить маленького Барака по совершенно иному пути, загнав его в тупик. Но вместо этого история принимает другой оборот, выстраиваясь в цепь событий, которые помогают нам еще раз убедиться в том, что дети, да и все мы, обладаем силой, позволяющей начать все сначала. Об этой силе я тоже рассказываю в своей книге.
Трудности детства, будь то травмы, болевые точки или нежелательные модели воспитания, представляют собой возможность, ресурс, и, распознав этот негативный опыт, мы можем проявить защитные реакции, то есть способности: отпустить ситуацию и освободиться, с одной стороны, а с другой – найти себя и начать все сначала. Однако следует помнить, что лечение детской травмы в корне отличается от работы с нежелательными моделями воспитания или, как в этой книге, с
Дальше мы как раз займемся проработкой болевых точек, которые помогут запустить изменения и станут прекрасной возможностью для переосмысления и обучения.
Болевые точки бросают вызов нашему детству, помогая выявить лучшее в нас.
В первую очередь это происходит в конфликтах, то есть в ситуациях столкновения интересов, которые возникают и в повседневной жизни.
Мы способны придумать кое-что получше, чем просто жаловаться. Мы можем правильно воспользоваться болевыми точками, чтобы высвободить новые ресурсы.
Наши болевые точки неуловимы по своей природе: они скрываются в закоулках воспоминаний о детстве, а во взрослой жизни проявляются как эмоции. Они то возникают, то исчезают. Бывает, что душевные раны обостряются в определенный период жизни, когда мы чувствуем особенную, необъяснимую связь с детством. И если в тридцать лет одни болевые точки проявляются через ощущение отверженности, то в пятьдесят другие заставят вас чувствовать одиночество, в основе которого лежит страх остаться одному. Может случиться так, что ваши близкие люди, будь то партнер, дети или родители, пока они рядом, увидят надлом в вашей душе и поведении, который вы сами не замечаете; это может выглядеть так, будто вы осознанно пытаетесь утаить свои слабости и недостатки.
Болевым точкам присуща неуловимость, их бывает трудно распознать, даже когда они очевидны.
Возникает страх и смешанные чувства: «Неужели я ненормальный, который трясется из-за всяких пустяков?», «Неужели я, пытаясь избежать любой критики, начала замыкаться в себе и прекращать общение?»
Эмоциональная уязвимость пользуется не очень хорошей славой.
Вместо того чтобы попытаться понять ее происхождение, изучить причины, люди часто предпочитают неведение и, положившись на случай, так и не делают ничего, чтобы прояснить этот вопрос.
Вот уже не один год мы в своем Психопедагогическом центре применяем опросник, разработанный в результате длительного исследования проблем с конфликтной компетентностью[20], который позволяет выявить, какие трудности люди могут испытывать в конфликтных ситуациях, то есть в ситуациях, которые с полной уверенностью можно определить как конфликт. Когда по тем или иным соображениям я фиксирую наличие эмоциональной уязвимости, одни респонденты даже благодарят, как бы говоря: «Спасибо, хоть кто-то меня понимает». А в других случаях я сталкиваюсь с удивлением: «Серьезно? Вы уверены?» Человек как бы не желает признаться себе в этой уязвимости, саморазрушающей или агрессивной, которую удается выявить благодаря опроснику. Что лучше – осознавать собственную эмоциональную уязвимость или оставаться в неведении? Понимать свое эмоциональное состояние – это хорошо или плохо?
С помощью многих людей я всю жизнь пытался понять природу своих эмоций, эмоциональной нестабильности и слабостей. Чем глубже становилось мое понимание самого себя, тем больше я замечал, что мне становится лучше. Хуже всего мне было тогда, когда понять ничего не удавалось, когда я жил в состоянии беспокойства и возбуждения, испытывая обжигающие эмоции, которые, не находя выражения, постоянно причиняли мне боль.
Казалось, моя жизнь была не в моих собственных руках, а в руках «судьбы». Одна замечательная дзенская история хорошо иллюстрирует похожую ситуацию.
Великий японский воин по имени Нобунага решил напасть на врага, несмотря на то что его армия уступала силам противника по численности в десять раз. Он знал, что победит, но его воины сомневались. Во время похода он остановился у храма и сказал своим людям: «Выйдя из храма, я брошу монету. Если выпадет орел – мы победим, если решка – проиграем. Предадимся в руки судьбы». Нобунага вошел в храм и помолился в тишине. Выйдя, он бросил монету. Выпал орел. Его воины вступили в бой с таким рвением, что без труда выиграли битву.
– Никто не в силах повлиять на судьбу, – сказал Нобунаге один из его воинов после битвы.
– Действительно, никто, – ответил Нобунага, показывая монету, на обеих сторонах которой был орел[21].
Для того чтобы определить свои болевые точки, скрытые и неуловимые, необходимо протискиваться через игольное ушко, разбирать ситуации, которые на первый взгляд кажутся разнородными между собой, но на самом деле между ними можно найти очень конкретную связь. Этот метод чем-то напоминает анализ сновидений, позволяющий проникнуть в бессознательное.
Какие пути могут нас привести по нашим же следам обратно к душевным ранам далекого детства?
В ходе долгой работы я выявил три пути:
Работа, которой мы займемся сейчас, позволит нам освободиться от состояния эмоционального невежества, найти себя и не дать болевым точкам доминировать и управлять нашим поведением, развить способность самоанализа от зачаточного состояния до истинного владения собственными эмоциями.
ЛОКУС КОНТРОЛЯ
Локус контроля – это понятие, введенное в 1954 г. американским психологом Джулианом Роттером[22], характеризует склонность человека приписывать контроль над событиями в своей жизни внутренним или внешним факторам.
Каждый человек в разных обстоятельствах и в разные периоды жизни может склоняться то к одной, то к другой позиции локуса контроля, расположенных на противоположных концах одной оси. Это не жесткая бинарная конструкция, а скорее показатель, находящийся под влиянием многочисленных переменных и динамически изменяющийся во времени. И хотя жизненный опыт, семейные традиции, культура и воспитание могут способствовать развитию внутреннего или внешнего локуса, верно и то, что окружающая среда и обучение могут изменить эту тенденцию.
Если человек считает причиной успеха собственные ресурсы и способности, он тем самым подкрепляет свою уверенность в том, что это в первую очередь его собственная заслуга, что поможет ему полагаться на собственные силы и возможности при решении жизненных задач в будущем. Его успех становится позитивным прецедентом, который позволит найти опору во внутреннем мире, самому стать хозяином собственной судьбы.
Если же в поисках причин, приведших к некоему результату, человек обращает взор вовне, у него будет складываться ощущение, что он находится во власти случая и у него нет возможности повлиять на собственный успех. Люди, у которых развивается внешний локус контроля, демонстрируют довольно высокую неуверенность в своих способностях, в том числе к самоопределению, и придают мало значения наблюдению за собственным внутренним миром. Исследования, вдохновленные теорией Роттера, действительно помогли выявить корреляцию между внешним локусом контроля и слабым развитием способности распознавать, переносить и конструктивно изменять различные эмоциональные состояния, а также крайне высокой склонностью к развитию депрессивных состояний, стресса или склонности к самоповреждению[23]. С точки зрения Роттера, люди, не способные установить контакт с собственными эмоциями и настроением, более склонны обвинять других в трудных ситуациях, вместо того чтобы обратить взгляд внутрь себя и попытаться измениться.
Исходя из этого, логично будет предположить, что распознавание болевых точек может быть в значительной мере обусловлено нашей позицией на оси локуса контроля.
Если локус контроля внешний, то миссия тщательно исследовать болевую точку может оказаться невыполнимой: внимание ищущего будет направлено на внешние причины, которые спровоцировали ситуацию, и он рискует упустить из вида все то, что нужно искать в себе, в собственной истории и эмоциональном опыте[24].
Речь – это то, что отличает человека от остальных млекопитающих и от всех живых существ. Она помогает нам выстраивать отношения. Речь позволила нам доминировать на земле, освоить ее, установить неоспоримое первенство: мы стали теми, кто есть, потому что можем говорить друг с другом. В основных религиях мира именно на слово возлагается бремя и честь донести до паствы Откровение; с его же помощью доброй сотней способов излагаются основополагающие постулаты, доказывается божественное превосходство. Вспомним хотя бы Библию:
В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог[25].
Так в Евангелии от Иоанна описывается начало сотворения мира.
Слово – это наша жизнь. В то же время именно потому, что слово обладает такой мощью, оно может приносить вред и даже ранить. Не стану останавливаться на этой проблеме, весьма актуальной на сегодняшний день, вместо этого предлагаю вот что: я оставлю в книге место, чтобы вы могли записать фразу, которая больше всего ранит и раздражает вас, когда вы слышите ее в свой адрес.
ФРАЗА, КОТОРАЯ ЗАДЕВАЕТ И РАЗДРАЖАЕТ МЕНЯ БОЛЬШЕ ВСЕГО:
Получилось? Надеюсь, каждому удалось вспомнить такую фразу; это позволяет понять, что раздражение и смятение, вызванные на первый взгляд пустячным замечанием, не исключительно ваша проблема – такое случается со всеми.
Неприятные слова, которые мы слышим в свой адрес, – это часть повседневной жизни, и я говорю не просто о балагане, устраиваемом в ходе политических дебатов, или о перепалке в баре.
Я говорю о словах, которые действительно ранят, подобно выпущенной в вас стреле. Я говорю о фразах, которые, как нож, вонзаются в тело, вспарывая вены, причиняют вам боль.
Вы можете рассердиться, обидеться, замкнуться и замолчать, но независимо от реакции вы чувствуете боль. Вам больно, потому что вы, возможно, не готовы принять и хладнокровно выдержать этот удар.
Такие фразы могут казаться совершенно невинными: «Как это похоже на тебя!» Они отличаются от обычного оскорбления тем, что большинство людей может на них не обратить никакого внимания. Но не вы. От этих слов вас будто пронзает током, они задевают вас за живое. Проблема заключается вот в чем:
эта фраза не задевает остальных, она задевает только вас,
беспокоит только вас, имеет отношение исключительно к вам, она родом именно из вашего детства, из того единственного детства, которое у вас было, из опыта – только вашего, – который привел вас в существующую ситуацию. Этот опыт пережили только вы, его нельзя разделить ни с кем, потому что ни у кого не было того же самого прошлого, из которого вы вынесли фразы, причиняющие эти болезненные ощущения.
Я предлагаю вам спросить у четырех или пяти знакомых, как бы они отреагировали на «вашу» фразу: они не выносят ее, как и вы? Или испытывают слабое раздражение? А может, она и вовсе их никак не задевает? Такое упражнение можно проделать и в университетской аудитории; в результате студенты разделятся на несколько групп. На таких примерах заметно, что каждый человек обладает неповторимым набором индивидуальных особенностей: каждая из подобных фраз оказывается частью багажа личного опыта отдельного человека, а не всего человечества.
Лучана рассказала, что именно эти слова выбивают ее из равновесия, загоняют в угол, ей становится не по себе, и она впадает в состояние экзистенциальной прострации, из которого не может выбраться.
А ведь выглядит все, кажется, вполне невинно и безобидно, просто комментарий…
Эти слова регулярно произносила мама, когда я была ребенком. Начиная с шести лет я слышала их, когда она, папа или бабушка просили меня сделать что-то неприятное. Например, бросить свои занятия, а вместо этого поиграть с двухлетней сестрой, или навести порядок в комнате, хотя все разбросала малышка, или подождать маму и папу дома, когда хочется поиграть с друзьями во дворе, или накрывать на стол вместо того, чтобы смотреть телевизор. Если я пыталась что-то возразить или попросить, тут же слышалось резкое и безапелляционное: «Тебе что, сложно?»
Именно простота и непосредственность этой фразы раздражают Лучану, заставляя воспринимать свое нежелание выполнять поручение как нечто неподобающее, неуместное и неправильное. Это дает о себе знать болевая точка, прячущаяся где-то далеко в детстве.
Но тогда эти слова не беспокоили Лучану, они беспокоят ее сейчас.
Они вызывают отклик именно в ее душе, тогда как реакция другого человека на те же самые слова будет совсем иной.
Каждого из нас задевают определенные фразы, потому что они связаны с нашим опытом и незаживающими ранами нашего детства. Личные, субъективные и уникальные переживания невозможно в полной мере разделить с другими людьми, найти в них сопереживание, это глубоко личный эмоциональный опыт.
Есть основания утверждать, что некоторые фразы вызывают раздражение у многих, а болезненная реакция на другие очень индивидуальна.
Однажды во время семинара я спросил Микелу, какая у нее «опасная» фраза. И услышал такую историю:
Мне становится не по себе, когда окружающие раз за разом повторяют: «Ты не выглядишь на свой возраст». И это сущая правда, в свои тридцать я выгляжу лет на десять моложе. Однако этот факт не вызывает у меня восторга. Мне тридцать лет, я чувствую себя на свой возраст и хотела бы, чтобы другие это признавали. Но эта фраза все равно преследует меня всегда и везде.
Это и в самом деле очень своеобразное чувство, понять которое другим сложно. Я спросил ее, смогла ли она определить его причину.
Микела вспомнила, что ей приходилось быть маленькой помимо собственной воли: она появилась на свет поздно, и родители хотели в полной мере насладиться своим статусом:
Они упивались своим счастьем, бесконечно обнимая и лаская меня, называли меня «золотцем», «любимой», «малюткой», «сладенькой». Меня это сильно раздражало, но я не могла ничего поделать.
Она чувствовала, что хочет помочь взрослым насладиться этими особенными моментами, не разрушая их ожиданий, радости и восторга, оттого что у них есть маленькая дочурка.
Сегодня Микела несет бремя этой ситуации. Она хочет избавиться от него, но оно будто запечатлелось на ней в виде этой неувядающей юности, которая, кажется, возвращает ее в годы далекого детства.
Я не знаю, отчего именно, но у меня такое ощущение, что это не единственная фраза, которая беспокоит Микелу. Должно быть что-то еще. И действительно:
Мне эти формулировки кажутся максимально нейтральными, но для Микелы они имеют совершенно другое наполнение.
Эта фраза вызывает у меня ощущение, что меня хотят отстранить. Для меня она звучит примерно так: «Не мешай. Хватит. Прочь с дороги. Я не хочу иметь с тобой ничего общего». Если в детстве я страдала от желания родителей как можно дольше удержать меня в состоянии маленькой и хрупкой, словно я кукла, то эта фраза соответствует другой стороне медали: стоило мне осмелеть, тотчас возникало неприятие: мне напоминали о хороших манерах и воспитанности, и так происходило даже в школе. Эти две фразы напоминают мне о неприятных ощущениях детства: с одной стороны, я ощущала себя маленькой и драгоценной, как фарфоровая кукла, а с другой – была чем-то бесполезным и ненужным, как безделушка, без которой можно и обойтись.
А теперь перечитайте фразу, которую записали ранее, и ответьте на следующие вопросы:
Какие чувства вы испытываете, услышав эту фразу?
Какие картины детства встают у вас перед глазами?
Какой образ у вас связан с этой фразой?
Слова, которые причиняют нам боль, хотя и относятся к далеким воспоминаниям, дают подсказку, а значит, и возможность распознать болевую точку, активация которой провоцирует такую острую реакцию. Постепенно мы восстанавливаем путь, которым пришли в эту точку. Глядя в зеркало заднего вида, мы начинаем замечать не только заторы, но и возможность совершить долгожданный обгон.
Обширнейшее влияние болевых точек, возникающих в процессе взросления и воспитании, может распространяться и на наше имя. Фактически, когда родители дают сыну или дочери имя, они тем самым выполняют одну из самых первых воспитательных функций. Фамилия содержит информацию об истории человека и его предков, в то время как имя – непосредственный результат свободного выбора родителей или следования традициям семьи.
«Представляясь по фамилии, мы мысленно связываем себя со своими предками. Когда меня называют Джимом, я – Джим и всё, без всяких других особенностей», – говорит известный психоаналитик Джеймс Хиллман[26].
Чтобы дать вам стимул к работе в этой плоскости, которая вызывает сильный резонанс и таит в себе много возможностей и разгадок, я начну первым.
Мое имя, Даниэле, никогда не встречалось в нашем роду ни по отцовской, ни по материнской линии. До меня в семье не было ни одного Даниэле на протяжении веков. Это имя выбрала моя мать. Оно ей просто нравилось, я так и не узнал почему. У меня не было возможности получить более подробную информацию. По традиции, будучи старшим сыном, я должен был взять имя деда по отцовской линии. В свидетельстве о крещении действительно записано Джузеппе Даниэле, но потом имя Джузеппе исчезло из метрической книги. Вот вам готовый сценарий для множества историй и догадок.
Имя Даниэле появилось по желанию матери, которая имела гораздо больший вес в моей жизни, чем отец.
За каждым именем стоит чье-то желание, о чем нам и говорят следующие истории.
Серафино – так звали моего деда по отцовской линии. Хотя это имя очень своеобразно, даже мать согласилась с предложением отца назвать меня в честь деда. Они хотели тем самым сохранить память о человеке с прекрасным характером, которого все любили; он очень много сделал для своей страны и основал дело, которым по сей день занимаются его наследники.
Для моей семьи дедушка всегда был прекрасным примером жизнелюбия. Это позволило мне принять такое своеобразное имя, несмотря на удивленные взгляды тех, кому я представлялась. С самого детства я была довольна своим именем: оно напоминает о моем происхождении и о том, что я занимаюсь делом, которое начал мой дед. Для меня это большая честь.
Однако Серафина добавляет:
То, что мне довелось носить имя такого сильного человека, возможно, стало причиной тревоги и страхов: я боюсь, что не смогу соответствовать масштабу его фигуры, не сумею стать настоящей продолжательницей его дела. Мне не всегда это удается. Я стараюсь не дать эмоциям захлестнуть меня или взять надо мной верх.
Болевая точка, которая здесь проявляет себя, – это страх не соответствовать масштабу, не соответствовать настолько значимому имени. В итоге необходимость гнаться за почти недостижимым идеалом порождает ощущение несвободы.
Моя мать, по словам врачей, должна была меня родить в декабре. Это была ее первая беременность. Однажды ночью мой отец разбудил ее и сказал, что ему приснился его отец, который сообщил, что я должна родиться в тот же день и в то же время, что и мой отец, то есть в ноябре. Моя мама, естественно, не поверила и даже стала над ним подшучивать.
Но я и в самом деле родилась в воскресенье, 14 ноября 1965 г. в 10 утра. Недоношенную, по словам врачей, меня поместили в кувез. Мой отец в этот момент находился в часовне при клинике – это было совершенно не в его привычках. Когда ему сообщили новость, он сказал: «Я так и знал. Я знал, что будет девочка и что она родится в тот же день и час, что и я».
Мои родители уже обсуждали, какое имя мне дать, но окончательный выбор был за отцом. Он всегда говорил мне: «Имя Элизабетта напоминает мне о королеве». Возможно, он выбрал это имя, потому что я была первой дочерью, и он видел вещий сон о моем рождении.
Мой отец всегда подчеркивал свою глубокую связь с моим дедом, который, несмотря на раннюю смерть, продолжал «общаться» с сыном в снах.
В рассказе Элизабетты отчетливо доминирует фигура отца, чей сон обеспечивает полную преемственность по отцовской линии. Хотя имя, которое он выбирал, соответствует моде того времени, на первый план выступает ассоциация с королевской семьей, которую отец хочет передать дочери. Однако, на мой взгляд, здесь доминирует его убеждение в глубокой символической связи имени дочери с ним самим и его предками.
Диалектическое противоречие между осознанными и более или менее бессознательными желаниями в нашей жизни создает конфликт, способствующий существенным изменениям.
Из первых трех рассказов становится ясно, что на выбор имени влияют самые разнообразные мотивы.
Несколько десятилетий назад наиболее распространенной практикой была традиция имянаречения в рамках семейной родословной. Выбор имен был четко регламентирован: первенцу мужского пола давалось имя деда по отцовской линии, первенцу женского пола – бабушки по отцовской линии; следующих детей называли в честь дедушки и бабушки по материнской линии. Эта традиция глубоко связана с устоями патриархального общества.
Если запас имен внутри семьи исчерпывался, было принято ориентироваться на григорианский календарь, то есть на день памяти святого (в связи с этой практикой встречаются довольно эксцентричные имена, например Базилио, Приск, Публий, Леония).
В XX в. в результате движений за права детей эту традицию стали соблюдать все реже: подчеркивалась необходимость выбирать имена не по некой схеме, а свободно, это и привело к заключению, что имя – это проявление глубокого уважения к новорожденному, а не просто элемент генеалогической или культурно-антропологической маркировки. Произошла настоящая революция, которая привела к практике выбора совершенно иных имен, в том числе идеологического характера. Уже в годы фашистской диктатуры в Италии многих детей называли Бенито в честь Муссолини или Итало и Италия в знак преданности отечеству, а в среде сторонников коммунистического движения, особенно в 1950-х гг., девочек часто называли Надя, Татьяна или другими именами славянского происхождения, тем самым подчеркивая приверженность определенным взглядам.
Начиная с 1960-х гг. стали популярны имена знаменитостей из мира шоу-бизнеса и спорта. Например, моя знакомая итальянка по имени Наташа рассказывала, что ее русское имя связано не с историей и политикой, а с забытым всеми телесериалом, который был очень популярен в 1970-х гг. Неслучайно и то, что двоюродного брата Наташи, который старше ее на несколько месяцев, назвали Дмитрием, в честь главного героя того же сериала.
Однако и в придуманных именах никогда не было недостатка: одну мою тетю звали Альбина, а бабушку по материнской линии – Изолетта, о ней я расскажу немного позже; их имена отражали веяния того времени.
В отличие от истории Элизабетты, где заметно преобладает роль отца, в истории Сильвии, нашей следующей рассказчицы, доминирует фигура матери:
Имя Сильвия выбрала моя мама, потому что оно ей нравилось. Оно означает «живущая в лесах», и я бы сказала, что оно отражает меня настоящую, во мне есть что-то дикое. Кроме того, такое же имя дала своей дочери мамина лучшая подруга. В 1980-х гг. оно было очень популярно: в моем классе в начальной школе учились три Сильвии. Нас уже не получалось различать просто по имени, приходилось добавлять к нему первые буквы наших фамилий. Меня это очень раздражало.
А вот история еще одной Сильвии:
Имя Сильвия происходит от латинского слова
Однако интересно здесь другое: в последнее время мне очень нравится эта связь с лесом, который я раньше считала местом мрачным, темным и немного пугающим, а теперь воспринимаю как мир тайн и волшебства.
Следующий рассказчик, Марчелло, своим именем обязан глубокой дружбе, родившейся в стенах больницы:
Меня зовут Марчелло Бруно. В 1970-х гг. моего отца госпитализировали после кардиологического обследования, и он лежал в палате с пациентом по имени Бруно, который стал ему настоящим другом и товарищем на всю жизнь, они всегда были очень дружны и близки.
Но вернемся ко мне… Родители хотели девочку и уже решили, что назовут ее Сарой. Рождение мальчика стало довольно неприятным сюрпризом, и поначалу меня даже одевали в уже купленную одежду розового цвета. Мама хотела назвать меня Давиде, а отец из уважения к дорогому другу решил дать мне в качестве первого имени имя его сына, Марчелло, а в качестве второго – Бруно. Таким образом, я унаследовал имена этой семьи в знак уважения к крепкой дружбе.
Случай Марчелло очень интересен, потому что имя связывает его с пространством чужой дружбы, которая задает определенную планку, своеобразные стандарты и становится как бы родимым пятном. Может ли статься, что эта связь оставила отпечаток в жизни Марчелло, стала его болевой точкой, сделав его зависимым от его собственных друзей? Об этом он не говорит, но вопрос этот, конечно, не может не возникнуть.
Выбор имени новорожденного ребенка братьями или сестрами, а не родителями – достаточно недавняя практика, зачастую осложненная обстоятельствами, которые влекут за собой разнообразные последствия. Следующая рассказчица, Лилли, говорит именно об этом:
Я знаю, что имя мне выбрала сестра, которая на пять лет старше меня. Она мечтала о младшей сестренке, и поэтому родители сочли естественным привлечь ее к выбору имени. Нетрудно догадаться, что ее вдохновило… В тот момент ее любимым мультфильмом был «Леди и Бродяга»[27]. Он, конечно, прекрасен, но лично я бы не стала называть ребенка в честь главной героини…
Лилли воспринимает свое имя как легкомысленное, мультяшное. Разве можно воспринимать всерьез человека с таким именем? Велика вероятность, что Лилли заставит себя быть чрезмерно серьезной, чтобы компенсировать несолидность собственного имени.
В потаенных лабиринтах наших решений скрывается немало болевых точек. Как они возникают? Если мы хотим выяснить это, остается лишь вступить в диалог со своим именем, найти наилучший способ наполнить его смыслом и жить с ним.
Вот какую интересную историю поведала мне следующая рассказчица – Антонелла:
Мое имя – производное от имени моей бабушки по отцовской линии Антонии, которую моя мать не очень любила. Мама хотела назвать меня Симонеттой, но в конце концов согласилась на компромисс и меня назвали Антонеллой.
Мать моего отца абсолютно не стремилась соответствовать стандартам эпохи, она опередила свое время: разошлась с мужем, что тогда было немыслимо, хотя у нее было двое детей – мой отец, которому тогда было одиннадцать, и его восьмилетняя сестра. Позже бабушка стала предпринимательницей, открыв сначала прокат велосипедов неподалеку от больницы, а затем кофейню. Оставаясь верной самой себе, она также сожительствовала с мужчиной на десять–двенадцать лет моложе нее. Мне его всегда представляли как квартиранта, и я обращалась к нему на «вы». Позже, во взрослом возрасте, я узнала, что он был ее сожителем. Мама считала свекровь дурным человеком и боялась, что я стану как она. Поэтому она воспитывала меня очень строго.
Антонелла сама поняла, в чем проблема: страх матери, что дочь будет похожа на бабушку, заставил ее воспитывать Антонеллу довольно сурово, сдержанно и строго, вынуждая ее быть «хорошей девочкой» – сама по себе судьба не слишком благоприятная, так как ребенок оказывается вынужден потворствовать желаниям родителей, в том числе неосознанным. Антонелла очень точно описывает эту ситуацию, и именно в этой четкости изложения скрыт потенциал значительных перемен.
Анализ Лауры отличается ясностью и проницательностью:
Не желая отдавать никому предпочтения при выборе между именами бабушек (Лаура по отцовской линии и Сантина по материнской линии) и стремясь избежать проблем, родители решили назвать меня Даниелой. Однако когда я родилась, после экстренного кесарева сечения, лишь только мама открыла глаза – бабушка по отцовской линии, с которой у мамы были напряженные отношения, начала кричать на нее: «Вы должны назвать ее Лаурой! Вы должны назвать ее Лаурой!» В этой ситуации, с единственной мыслью в голове: «Все что угодно, только уйди!», мама согласилась назвать меня Лаурой. И вот так я получила свое имя.
Помимо болевой точки, имя Лауры несет в себе семейный конфликт. И Лаура его идентифицирует:
Впервые я осознаю, что мое имя родилось в результате конфликта. Теперь я понимаю смысл воспоминания, которое не могла себе объяснить. Когда мне было пять или шесть лет, я хотела, чтобы меня звали по-другому. Я придумывала имена, непохожие на мое собственное, хотя мне оно всегда нравилось. Теперь я понимаю почему… Во мне будто жило ощущение, что из-за имени внутри меня живет конфликт между матерью и бабушкой….
Данное человеку имя, с одной стороны, заслуживает всяческого внимания, с другой – именно из-за своей значимости оно иногда скрывает семейные секреты. Несмотря на неизбежный ореол таинственности, эти конфликты проявляются как болевые точки и их можно проанализировать и проработать.
Очередной след на нашем пути разительно отличается от двух предыдущих. Если слово или фраза, обращенные ко мне, вызывают раздражение, то обычно это абсолютно субъективное чувство, которое испытываю только я. Имя было дано мне другими людьми: родителями, семьей, взрослыми, которые заботились обо мне, и историю об этом я узнал из чужих уст.
Однако с помощью детской фотографии из плоскости субъективного восприятия и переданного воспоминания мы попадаем в плоскость истории. В наших руках и перед нашими глазами оказывается настоящая историческая находка, которая становится осязаемой, однозначной привязкой к реальности: это я в таком-то году в таком-то месте.
■ Это я в шесть лет на свадьбе дяди. Меня посадили на столик, чтобы я прочитал стихотворение, как было тогда принято.
■ Это я бегу по пляжу с мамой.
■ Это я дома, позирую для рождественской фотографии, сидя на диване.
А ведь за этими, казалось бы, простыми в своей каноничности снимками скрывается целый мир: тут и отмечание Рождества, и вечеринка по случаю дня рождения, и праздник в школе, и отношения между родителями и между родственниками, и иерархия в семье. Проекции и ожидания, связанные с моим вероятным будущим. Почему у меня так много снимков, где я играю в футбол или занимаюсь другими видами спорта? Возможно, потому что тогда было принято делать именно такие снимки? Или потому, что все это происходило в праздники? За кадрами скрывались ожидания моих родителей, возможно, одни у моего отца и совершенно другие у матери.
Смотреть на эти снимки – все равно что проводить археологические раскопки: на свет появляется множество непростых, глубоких историй, связи которых и эффект домино кажутся неисчерпаемыми, и все они – фрагменты одной большой головоломки.
Бывает, что обнаружение фотографии позволяет создать настоящий шедевр.
Французская писательница Анни Эрно начинает свою книгу под названием «Другая дочь»[28] (пожалуй, это самая искренняя и трогательная из ее книг) именно с описания фотографии. Книга Эрно – своего рода послание сестренке, которую она никогда не видела, потому что та умерла до ее рождения: «Это […] овальная фотография оттенка сепии, наклеенная на пожелтевшую картонную обложку какой-то книжечки. На фотографии изображен младенец, сидящий на вышитых подушках, положенных друг на друга, его фигура занимает собой три четверти снимка. На ребенке расшитая распашонка, завязанная широким шнурком, с бантом за плечом, похожим на большой цветок или крылья огромной бабочки. Худенький, длинноногий младенец; его вытянутые ноги касаются столешницы. На округлый лоб спадает завиток темных волос, ребенок таращит глаза с почти гипнотическим напряжением. Кажется, что он шевелит руками, широко раскинутыми, как у куклы […] когда я была маленькой, то думала, что на снимке запечатлена я… Но это не я, это – ты».
Сравнивая фотографию сестры со своей («[Б]ыла еще одна фотография младенца, лежащего на том же столе, темные волосы расчесаны так же, но на ней я была пухленькой, с широко открытыми глазами на круглом личике…»), Анни Эрно раскрыла тайну, о которой ей никто никогда не рассказывал и которую она украдкой подслушала в десять лет в разговоре матери с соседкой. Это был секрет, о котором они с матерью никогда не говорили. Этот нераскрытый секрет сопровождал жизнь Анни как дочери, как женщины, как матери, как писательницы вплоть до того момента, когда в возрасте шестидесяти лет она решила доверить его нам, читателям, в этом чрезвычайно эмоциональном тексте. «Другая дочь», о которой говорится в названии книги, – это сама Анни, которая уехала далеко от родных, решив, что не хочет быть похоронена вместе с тремя другими членами семьи на фамильном кладбище в Нормандии.
Большинство из нас хранит альбом с детскими фотографиями. Правда, у некоторых совсем мало снимков и на них могут быть запечатлены очень далекие места и малознакомые интерьеры, например родной дом, находящийся за тысячу километров; а иногда это могут быть фотографии в коробке, которую никто никогда не открывает.
Я отношусь к большинству и, работая над этой главой, взял с книжной полки свой детский фотоальбом, который с большой любовью собирала мама. Это белый, богато украшенный вышивкой альбом конца 1950-х гг. На обложке – Тайная вечеря с фигурой Христа в центре и апостолами вокруг него, словно мама хотела приписать этому альбому почти сакральное значение. Честно говоря, я только сейчас заметил это священное изображение в центре альбома, в котором мама собрала все самые ценные фотографии и который подарила мне примерно за десять лет до смерти. Она очень ревностно относилась к этому альбому, в отличие от отца. Ответственной за сохранение семейной иконографии определенно была она.
Я открыл страницу со снимком, где мне два года: я позирую в студии, держа в руках искусственную птичку. На другом кадре я в той же фотостудии, весь в белом и выгляжу исключительно элегантно. В альбоме есть и более привычные фотографии: я с мамой в огороде рядом с домом, я в возрасте одиннадцати лет с матерью и отцом в кофейне, которой они управляли.
Я предлагаю вам игру: выберите из своих детских снимков один, который вы считаете значимым. Я тоже это сделаю.
На фотографии я в месте, где родился, в Тавернаго – это никому не известная деревушка, некогда принадлежавшая к ломбардским землям, а ныне она относится к провинции Пьяченца, лежащей близ первых холмов Паданской равнины. Мы на своей ферме, позади виднеется что-то вроде сарая или курятника, старая деревянная лестница, впереди – темная утоптанная земля. Меня держит за руку бабушка по материнской линии, которую звали Изолеттой. Мне около четырех лет. Я одет по-праздничному, на шее галстук-бабочка. Я улыбаюсь, поглаживая белую собаку; думаю, она охраняла дом. Самое странное на этой фотографии – фигура бабушки Изолетты, выглядящей бесстрастной и суровой, безукоризненно и чисто одетой, как и положено пожилой синьоре. Ей «всего» – как бы сказали сегодня – шестьдесят два года. Она очень серьезна и сдержанна. Этот образ противоречит моим воспоминаниям о бабушке – нежной, ласковой, любившей веселить других. Я часто играл с ней в карты. Однажды она даже пыталась научить меня бальным танцам, кружась вокруг кухонного стола. С ней у меня связаны приятные воспоминания. Но на снимке запечатлено совсем другое, и в этом неприятном образе являют себя призраки ее прошлого, включая потерю дочери, когда той был год и четыре месяца, и постоянные ссоры с моей матерью, другой ее дочерью. Не говоря уже о склонности к перепадам настроения. Я понимаю, что мои воспоминания не полностью соответствуют реальности. На фотографии передо мной предстает человек с проблемами, не вполне уравновешенный, жесткий. Сложность ее нрава контрастировала с простотой ее общения со мной.
Сила фотографии, даже самой нейтральной, заключается в том, что
снимок создает диалектическое противоречие между однозначным и простым воспоминанием и той реальностью, в которую он нас возвращает.
Фотография помогает восстановить детали прошлого, которые мы не можем узнать иным способом, особенно это касается первых годов жизни. Они помогают ярче и четче увидеть болевые точки. Эта моя детская фотография – очень ценная находка.
Согласно научным исследованиям, по целому ряду причин, изученных нейробиологами, в первые три-четыре года жизни невозможно сохранить в памяти все события. А фотография может помочь нам что-то внезапно вспомнить.
ТЕПЕРЬ ВАША ОЧЕРЕДЬ:
Снова возьмите выбранный снимок и внимательно рассмотрите.
Возникли ли у вас трудности при выборе фотографии, и если да, то какие?
Сколько вам лет на фото?
Где вы находитесь?
Кто рядом с вами и какую роль эти люди играют в вашей жизни сейчас?
Какие предметы присутствуют на фото? Вызывают ли они какие-то воспоминания?
Что вы чувствуете, глядя на снимок? Какие эмоции испытываете?
Почему был сделан этот кадр?
Какое воспоминание хотел оставить человек, сделавший эту фотографию?
Что бы вам хотелось изменить на этом снимке сейчас?
Скрываются ли на этой фотографии какие-то болевые точки? Если да, то какие? Ощущаете ли вы их до сих пор / на сегодняшний день?
Последний вопрос наиболее важен: какие болевые точки активирует ваша фотография? Чтобы побудить вас выполнить это упражнение, хочу рассказать о встрече с Лаурой, на которой я задавал как раз эти вопросы. Надеюсь, наша беседа вдохновит вас. Мне кажется, что история Лауры очень поучительна.
На этом снимке мне шесть или семь лет. Мы на озере Гарда. Там мы проводили пару месяцев каждое лето; у нас был трейлер в кемпинге в Мадерно. На неделе я жила с бабушкой по отцовской линии, а родители приезжали на выходные. У отца был магазин, он работал даже по субботам, поэтому они приезжали в субботу вечером, мы проводили вместе воскресенье, а в понедельник они снова уезжали.
Чтобы отыскать эту фотографию, мне пришлось поехать к родителям. В этом для меня нет никакой проблемы. Настоящей проблемой было найти снимок. Моих детских фото не так много, так что в активных поисках участвовали и мать, и отец, которые решили посоревноваться между собой. Еще они пытались узнать, зачем мне понадобился снимок. Отец даже спросил меня на днях: «Что ты в итоге сделала с той фотографией? Для чего она тебе была нужна?»
Д. Н.: Эта информация уже дает некое представление о ситуации: ваши детские фотографии до сих пор находятся в доме родителей. Следовательно, вы должны были приложить усилия, чтобы поехать и забрать их. Вы взяли только этот снимок или целый альбом?
Л.: Нет, в итоге я выбрала два или три фото.
Д. Н.: Насколько я понимаю, это вызвало некоторое сопротивление со стороны ваших родителей?
Л.: Да, так и было.
Д. Н.: Кто с вами на фото и какую роль он играет в вашей жизни?
Л.: Это мой отец, он защищает меня от опасностей этого мира.
Д. Н.: Вы положили свою руку на его плечо – это знак обладания и лидерства.
Л.: Да, это отчасти потому, что отец, несмотря на роль защитника, был в то время очень тревожным и ранимым. Со временем это изменилось, сейчас ему восемьдесят один год, но тогда он был таким. Если отец видел кровь, он тут же падал в обморок, а в определенных ситуациях оказывался очень подверженным стороннему влиянию. Рука на плече выражает мою поддержку.
Д. Н.: Значит, вы пытались в каком-то смысле опекать своего отца?
Л.: Наверное, да. Возможно, я чувствовала его тревогу. Он всегда боялся, что со мной что-то случится, мало что мне позволял, переживал из-за всего, поэтому-то я и приняла на себя опекающую роль в отношении отца.
Д. Н.: В каком году это было снято?
Л.: Учитывая, что я родилась в 1969 г., это примерно 1975–1976 гг.
Д. Н.: Вызывают ли какие-то воспоминания предметы, присутствующие на снимке?
Л.: Единственное, что привлекает мое внимание, это легкая хлопковая футболка: она ассоциируется у меня с тем временем, когда я была маленькой, очень живой и энергичной. Я тогда начала заниматься гимнастикой, и моменты, когда я стою неподвижно и никуда не бегу, были очень редки, в том числе на фотографии. Эти штаны я тоже помню: их можно было пачкать и делать в них все что угодно, потому что они были повседневными.
Д. Н.: Какие эмоции вы испытываете, глядя на эту фотографию?
Л.: Она вызывает у меня положительные эмоции, я переношусь в то беззаботное время. В кемпинге у озера я чувствовала себя совершенно свободно. Там не было серьезных опасностей, поэтому нам позволяли немного расслабиться. Для меня эта фотография ассоциируется с полным погружением в природу, с беззаботной жизнью, со свободой действий и дружбой с другими детьми. И, конечно, с временной свободой от родительского контроля.
Д. Н.: Как бы вы назвали эту положительную эмоцию?
Л.: Беззаботность, определенно. Откровенно говоря, это чувство для меня редкость. Не то чтобы все было мрачно, но у меня нет детских воспоминаний о беззаботной жизни. Но этот кадр пробуждает во мне именно чувство беззаботности.
Д. Н.: Кто и почему сделал это фото?
Л.: Почти наверняка снимал мой дядя, брат отца. У него тоже был трейлер на озере, он всегда приезжал в этот кемпинг, а еще ему нравилось фотографировать. Могу предположить, что в тот момент у него в руках был фотоаппарат, и… вот озеро, бурное и неспокойное, вот прекрасный солнечный день… и, видимо, ему захотелось сделать несколько снимков, что-то оригинальное… озеро на фоне, мы на переднем плане. Воображаю, как он предвкушает красивый кадр: «Я запечатлю этот пейзаж с братом и племянницей на переднем плане, которые только украсят его собой».
Д. Н.: Что хотел оставить после себя тот, кто сделал этот снимок?
Л.: Я думаю, он хотел запечатлеть момент гармонии природы и двух людей, на лицах которых написана радость и безмятежность. Запечатлеть момент, который разделили мы с отцом. Это не какое-то особое событие, это мгновение, вырванное из повседневной летней жизни.
Д. Н.: Что бы вам хотелось поменять в этой фотографии сегодня?
Л.: Позу отца… Единственное, что кольнуло меня при взгляде на эту фотографию, – это рука отца, которая не обнимает меня. Он не обнимает меня как ребенка.
Д. Н.: Скрываются ли на этой фотографии болевые точки? Какие? Ощущаете ли вы их сегодня? Одной из них может быть, что отец недостаточно тепло приобнял вас, вы уже озвучили это.
Л.: Да, хотя, как ни парадоксально, проблема отца заключалась в обратном – в том, чтобы отпустить меня… он всегда боялся, что со мной что-нибудь случится. В общем, отец был очень тревожным родителем. Я помню, как однажды вечером на озере я свернула не на ту тропинку и немного заблудилась, родители не знали, где я… меня искали минут 15–20, и отец чуть не сошел с ума за это время. Воздух был пропитан напряжением и постоянным чувством опасности. А я была очень пугливой и замкнутой.
На самом деле, думая о болевых точках, я всегда связывала их с матерью, с динамикой именно наших с ней отношений. Начав анализировать фотографию с отцом, я открыла для себя потайные двери, на которые раньше не обращала внимания.
Спасибо, Лаура, что поделились со мной и читателями рассказом о встрече с этой фотографией, которая позволила пересмотреть детали ситуации и углубить осознанность.
Работа с изображениями из прошлого служит для того, чтобы мы перестали чувствовать себя чужаками в собственном детстве, смогли переосмыслить его и освободиться от наиболее тяжелых и удушающих последствий.
Теперь я хочу познакомить вас с другими историями, которые я черпаю, как всегда, из бесед.
Симона, следующая рассказчица, показала мне очень необычную фотографию, на которой ей четыре месяца.
В таком возрасте мы ожидаем увидеть ребенка с мамой. Первый год жизни является для нас основополагающим, именно в это время формируется первичная привязанность и базовое доверие к миру – основа нашего существования. Это решающий период для благополучного взросления. Симона же из всех детских фотографий выбирает снимок с бабушкой, что пробуждает во мне большое любопытство.
Вот как Симона объясняет свой выбор:
Бабушка – самый важный человек в моей жизни, она заменила мне мать. Не то чтобы мать не участвовала в моем воспитании, но ориентиром для меня всегда была бабушка. На фотографии мы находимся на кухне, где я провела бóльшую часть детства: здесь я смотрела, как бабушка готовит, делала уроки… Я всегда была на этой маленькой кухне. И только сейчас осознаю, что и в четыре месяца уже находилась там.
Симона предполагает, что на этой фотографии бабушка ругает ее брата двух с половиной лет, защищая малышку. Точной причины она не знает. Несмотря на строгое выражение лица женщины, Симона видит в нем любовь и заботу, которые всегда чувствовала по отношению к себе. Она добавляет:
Нас с братом всегда пытались настроить друг против друга. Но я чувствовала, что на нас давят и что мы могли бы жить дружно безо всяких проблем.
В определенный момент рассказа Симона словно вспыхивает:
Моя болевая точка не в этом: она скорее в осознании – и эта фотография тому подтверждение, – что эмоциональная забота обо мне в детстве была возложена на другого человека – бабушку. Я ожидала увидеть себя на руках у матери. Теперь же вспоминаю, что на многих других снимках из самого раннего детства, я с бабушкой, а не с мамой, которой приходилось заботиться о брате, потому что он был более активным и перетягивал на себя все ее внимание. В итоге мама перестала кормить меня грудью, потому что была слишком занята «на другом фронте». Из бутылочки меня кормила бабушка.
Попробуем резюмировать историю Симоны: перед нами памятная фотография того этапа жизни, о котором не остается воспоминаний. Неожиданно детский снимок восполняет часть истории, предоставляя информацию о том, как сложить кусочки, восстановить пазл и оправдать мать, которой следовало бы дарить внимание новорожденной, а не сосредотачиваться исключительно на первенце.
Во время вебинара по теме болевых точек Сильвия показала мне фотографию, о которой хотела рассказать. На первый взгляд она кажется очень необычной.
На этой фотографии мне четыре года, мы отдыхаем на море в Лигурии. С нами были также отец, дедушка и бабушка по отцовской линии. На фотографии я с мамой; это очень важный для меня человек.
Глядя на этот снимок, я испытываю глубокую нежность с оттенком грусти: мама смотрит в камеру, а я на нее. В этом кроется поиск контакта и участия, не всегда успешный, потому что мама очень много работала. Она делала все, чтобы я ни в чем не нуждалась, но более всего я испытывала потребность в ее присутствии, которого мне всегда недоставало. Я от этого страдала.
Я назвала бы эту фотографию «Я ищу себя в тебе». Я ищу контакта с мамой, но не нахожу его. У меня до сих пор сохранилась потребность, чтобы на меня смотрели и меня видели.
Возможно, это еще до некоторой степени имеет отношение к болевой точке, связанной с необходимостью быть «хорошей девочкой»[29]: «Твой долг – быть хорошей девочкой». Чтобы меня замечали и любили, я должна была быть послушной.
Поскольку я была единственным ребенком в семье, то все ожидания, хорошо это или плохо, родители возлагали на меня. На этой фотографии без лишних слов рассказана история болевой точки моего детства, которая дает о себе знать во многих ситуациях на протяжении всей жизни и которую я вновь открыла для себя благодаря этому снимку.
Мне бросается в глаза еще и то, что я стою не рядом с ней, а на скамейке, чтобы иметь возможность обнять ее, чтобы быть с ней одного роста, в поиске взаимодействия и контакта, которых мне не хватало.
На фото Сильвия тянется навстречу матери, она хочет, чтобы та ее заметила и обняла. Она хочет быть ее ребенком. И у нее получается.
Карлотта – известная итальянская актриса. Она попросила меня проанализировать вместе с ней школьную фотографию ее класса[30]. Снимок сделан, когда Карлотте было семь лет и она училась в третьем классе. Мне сразу бросается в глаза, что на фото нет учителя, для снимка позируют только одиннадцать детей. Карлотта начинает рассказ:
Я никогда не думала, что буду анализировать фотографии, однако уже в процессе я поняла, что многое могу сказать. С этими людьми меня связывали очень важные взаимоотношения. В некоторых случаях были задеты болевые точки, на которые раньше я бы не обратила внимания.
Карлотта рассказала мне о многочисленных интригах, которые скрывает эта фотография: о зависти и ревности, о девочках, которые соревновались между собой и дружили против других девочек, о мальчиках-хвастунах, которые пытались выделиться перед учителями. Оказалось, что все соперничали со всеми: мальчики с девочками; были девочки, которые хотели, чтобы с ними дружили, но у них ничего не получалось; были мальчики, которые из кожи вон лезли, чтобы понравиться или, наоборот, не понравиться…
Я предложил порассуждать над тем, что на фотографии нет взрослых. Кажется, что эти дети сами по себе. Карлотта подтвердила мою догадку:
Взрослые отсутствуют. Мы предоставлены сами себе и поглощены соперничеством. Никто не замечал накала страстей, ссор и столкновений. Мы, в свою очередь, играли командой против взрослых, которые не наставляли нас на верный путь. Такое впечатление, что это мы, дети, должны были развлекать взрослых, отвлекая их от их собственной невнимательности, проблем и раздражения.
Данная ситуация связана с одним важным для меня детским воспоминанием. В 1970-х гг., когда мне было четыре года, родители развелись. В моей памяти запечатлелась одна ссора на кухне. Напряжение было на пределе, и мама пыталась разрядить обстановку. Я хотела привлечь внимание родителей… Ведь я была рядом, но меня как будто не было… Представьте себе… я единственный ребенок, родители разводятся… Для меня это была настоящая трагедия, раздвоение личности, любовный треугольник… В этой фотографии для меня также заложена идея возможности или невозможности быть командой, идея неспособности быть командой… Тогда, на кухне, я изобразила уличную торговку и сымпровизировала для родителей представление, чтобы отвлечь их от раздражения и привлечь внимание к себе… На их лицах я вдруг увидела невероятную нежность…
Я позволил себе заметить, что меня впечатляет сила и энергия детей, которые пускают в ход все, что у них есть, идут на хитрость, чтобы попытаться переключить раздражение родителей и перенаправить его на что-то более интересное – например, на дочь, которая разыгрывает перед ними сценку. Однако есть и другая сторона медали: чувство, что тебя все покинули и нужно постоянно справляться в одиночку с этой ситуацией, полагаясь только на свои силы. Приведу одну из заключительных фраз Карлотты:
Моей болевой точкой может быть именно эта фраза: «Я должна справляться одна». Она вызывает у меня очень бурную реакцию и по сей день.
Завершая беседу, я отметил, что, с одной стороны, выживание в одиночку заставляет нас задействовать все свои ресурсы, но, с другой стороны, всегда оставляет внутри ощущение неуверенности, неопределенности, хрупкости. В воздухе словно повисает вопрос: «Есть ли кто-то по ту сторону снимка или мы одни?» Поразительно, как от общей фотографии класса без учителя мы пришли к более глубокой метафоре. В ней заключен смысл нашего существования, именно она позволила Карлотте не только справиться в одиночку со всеми невзгодами, но и находить поддержку каждый день – в работе и личной жизни, заново вспоминая о важности и ценности других людей.
Детские фотографии – это бесценное наследие. Они позволяют сделать много открытий, и одни из них подтверждают наши догадки, а другие становятся настоящим откровением.
Я изучал эти фотографии в контексте поиска болевых точек, и у меня нет сомнений, что их можно использовать для работы с проблемами иного рода. Я рассказываю в своей книге о детских снимках, желая дать моим читателям возможность получить больше информации, помочь им стать хозяевами своего прошлого и идти вперед по жизни легко и свободно.
Надеюсь, что, рассматривая свою фотографию, вы смогли что-то для себя открыть. Однако добавлю: если у вас ничего не получилось, это только начало, ведь с ходу выявить новые связи не всегда возможно.
В главе 3 мы будем осваивать очень специфический инструмент. Велика вероятность, что вы сможете выявить свои болевые точки; это поможет вам воплотить в жизнь по-настоящему масштабные личностные изменения.
Вот уже много лет я применяю очень эффективный инструмент, который назвал
На рисунке ниже графически представлено детально разработанное упражнение, которое я предлагаю людям, желающим распознать свои болевые точки. Его можно использовать как на групповых тренингах, так и в контексте личностного роста, чтобы научиться управлять своими эмоциями и, конечно, легче налаживать отношения с другими людьми, особенно когда имеют место конфликты и противоречия.
В отличие от
круг болевой точки обладает особой эффективностью, потому что ему удается проникнуть сквозь наши защитные механизмы, создавая связи между прошлым и настоящим.
Это активный, можно сказать майевтический, инструмент, который позволяет нам самостоятельно и безопасно экспериментировать, чтобы обнаружить в себе то, что ждет своего часа. Мы можем считать этот инструмент игрой во взаимосвязи и реконструкцию, помогающей переосмыслить определенные этапы жизни. Когда начинаешь осваивать работу с кругом, полученный результат кажется просто волшебством: нам вдруг удается переосмыслить ситуации и события, которые кажутся бессмысленными и непонятными.
С самого начала у меня появилась одна четкая ассоциация. Я понял, что вращение круга болевой точки напоминает мне бег хомячка в колесе: бесконечное повторение одних и тех же ошибок, которые всегда приводят к одному и тому же исходу; такое впечатление, что за столом напротив тебя шулер с краплеными картами.
Но мы способны разомкнуть эту цепь, разорвать порочный круг, не уподобляться вечно бегущему в никуда зверьку; понять, что уже хватит воспроизводить непродуктивные реакции – Фрейд назвал это «принцип навязчивого повторения»; он состоит в том, что мы постоянно стремимся переживать те же болезненные ситуации, от которых страдали в детстве.
Невозможно освободиться от этого сценария, приукрашивая образ собственного детства или, наоборот, зацикливаясь на своих эмоциях.
Новизна предлагаемого мною подхода заключается в том, чтобы взглянуть на эффективное урегулирование конфликта как на шаг к изменениям.
Я имею в виду способность, которая направляет нас по новому пути, освобожденному от призраков и сковывающих эмоций прошлого, не позволяя постоянно откатываться назад. Никому не нравятся проблемы, связанные с конфликтными ситуациями, никому не нравится непредсказуемость: когда вы ожидаете одного, а происходит другое, когда у вас был план, но он рушится из-за вмешательства извне. Никто не ожидает противоречий и конфликта интересов, никто не может сказать, что это приятно – совсем наоборот. Но если человек учится разрешать конфликты, искусно и с пониманием подбирать правильный подход и адекватные средства, то ему открывается целый мир. Мрачный сценарий, по которому раньше разгорался конфликт, превращается в возможность реальных изменений, контакта и диалога. Проживание конфликта как опыта общения – задача всегда непростая, но она приносит богатые плоды.
Одно из множества детских воспоминаний раз за разом возвращается ко мне в виде сна, где всегда происходит практически одно и то же. Это воспоминание о том, как в первом классе начальной школы меня отстранили от занятий, потому что я повздорил со старостой. Дело было так. Учительнице пришлось уйти по какой-то причине, и она поручила старосте следить за соблюдением правил и порядка в классе. Я встал из-за стола, чтобы выбросить какую-то бумажку, но не поднял руки и не спросил разрешения, как следует делать в таких случаях. Староста поспешил указать мне на ошибку, а я сказал ему, что ничего страшного в этом нет. Он продолжил настаивать на своем. Нам было по семь лет, и неудивительно, что от слов мы быстро перешли к драке. Вернувшись, учительница увидела, что мы сцепились. Она встала на сторону старосты и отправила меня домой пешком в сопровождении школьного уборщика.
Мне бы очень хотелось снова встретиться с той учительницей, которая в далеких 1960-х гг. наказала меня отстранением от занятий, и поблагодарить ее за все, что позволило мне открыть для себя другие пути в споре, помимо осуждения оппонента, и другие способы искупления, кроме обвинения и наказания. Несомненно, метод, которому я посвятил серию книг о конфликтах и умении конфликтовать[31], подходит для детей этого возраста; он опирается на принципы работы компенсаторного механизма и является творческой рационализацией эпизода, оставившего отпечаток в моем сознании и сохранившегося в памяти на всю жизнь.
Я предлагаю описать в бланке на следующей странице текущий конфликт, который присутствует в вашей жизни. Конфликт может быть в паре, семье, с детьми, на работе, в спортивных состязаниях или в компании друзей – везде, где вы столкнулись с ситуацией, с которой вам трудно справиться и выход из которой вам кажется недостижимым, пока вы находитесь в эпицентре.
Выявить проблемную ситуацию очень важно, потому что это дает нам поле для исследования.
Нужно иметь в виду, что в этой книге я говорю о конфликте как о ситуации в отношениях между людьми, когда возникают разлад, противоречия или недопонимание. Тему насилия я не затрагиваю. Как мы увидим далее, речь идет об основополагающем различии, которое послужит нам отправной точкой. Пока достаточно сказать, что в случае насилия есть разрушение, желание избавиться от источника проблемы – устранить того, кто ее создает; в конфликте же человек остается в рамках разногласий, не стремясь нанести вред оппоненту. Итак, мы будем рассматривать ситуации, когда что-то пошло не так или не совсем так, как вы себе это представляли. Что произошло? Почему конфликт все еще находится в острой фазе?
МОЙ ТЕКУЩИЙ КОНФЛИКТ
Здесь начинается работа, отправной точкой которой будет ваше детство. Я снова предлагаю вам написать несколько строк, но на этот раз о детском воспоминании, которое вы связываете со словом «конфликт». Обратите внимание, что я не прошу вас рассказывать о ссоре из детства или о вещах, связанных с этой темой. Мой вопрос иной: что в детских воспоминаниях у вас ассоциируется со словом «конфликт»? Что вам приходит в голову?
ДЕТСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ, СВЯЗАННОЕ СО СЛОВОМ «КОНФЛИКТ»
Я помогу вам, предлагая наводящие вопросы:
Сколько вам было лет? Где происходили события из вашего воспоминания?
Какой образ приходит вам в голову в связи с этим воспоминанием (предмет, человек, обстановка)?
Кто присутствует в этом воспоминании? Отчетливо сформулируйте, какие у вас были с ними отношения. Насколько они были важны для вас? Это взрослые, друзья?
Если это значимый взрослый, опишите его/ее поведение. Подберите точную характеристику.
Какие слова/фразы он/она использовал(а)?
Что вы чувствовали при этом? Какие эмоции испытывали?
Присутствуют ли в вашем воспоминании какие-то незажившие раны? Причинило ли вам что-либо боль, страдание? Помните ли вы какое-то слово или жест, которые вас особенно задели?
Давайте теперь вернемся в сегодняшний день. Что вы чувствуете, вспоминая то время? Испытываете ли какие-то новые эмоции?
Ощущаете ли вы сейчас эмоции, которые испытывали тогда, вскрылись ли ваши незажившие раны? Чувствуете ли вы до сих пор эти болевые точки?
Дайте название своему детскому воспоминанию:
Вам нужно ответить на эти вопросы, чтобы вспомнить некий эпизод или ситуацию. Различие между двумя понятиями довольно простое: эпизод в большей степени привязан к месту и конкретному моменту, тогда как ситуация скорее растянута во времени. На примере истории Вероники попробую вам показать, что имеется в виду.
С семи до десяти лет я жила на вилле с большим парком, где было много пространства для игр, пряток, беготни и самых разнообразных занятий. Потрясающе, скажете вы… Конечно, все так! Но… У меня было два брата, и другие ребята, которые приходили к нам играть, тоже были мальчиками. Поэтому фразы, с которыми они обращались ко мне, часто начинались со слов «тебе нельзя»: «тебе нельзя играть в футбол», «тебе нельзя играть в пиратов», «тебе нельзя делать лук и стрелы перочинным ножом» и еще бесконечный список запретов в том же духе. Суть их заключалась в следующем: «тебе нельзя, потому что ты девчонка», своего рода биологический диктат, из-за которого мне нельзя проводить с ними время. Я была вынуждена находиться в одном игровом пространстве с группой мальчишек, потому что мне также было «нельзя приглашать своих подружек»: мама не могла уследить за всеми.
У меня сохранилась очень четкая картинка из тех времен: я сижу на ступеньке и смотрю, как братья играют со своими друзьями. Это был мой наблюдательный пост.
Иногда, когда мне вконец это надоедало, раздраженная и негодующая, я шла к маме и просила ее заставить их принять меня в игру, что сопровождалось бурей недовольства и протестов с их стороны. Для братьев и их друзей приглашать меня было принуждением, которое им приходилось терпеть, и они из-за этого на меня злились. Я была лишней.
Описывая эту ситуацию, охватывающую весьма длительный отрезок времени, Вероника рассказывает о довольно распространенной несправедливости, когда девочки исключаются из игр мальчиков (или наоборот). Такие ситуации встречаются по сей день: мальчики играют с мальчиками, а девочки – с девочками; такое поведение особенно характерно для так называемой латентной стадии, в продолжение которой закрепляются компоненты сексуальной идентичности.
Однако важно не столько воспоминание, сколько то, как его переживает Вероника. Поэтому, переходя к следующему этапу анализа, я спросил, какие эмоции она испытывала тогда, именно в те самые моменты.
В ответ Вероника очень быстро перечисляет: отчуждение, брошенность, одиночество.
Не услышав ничего неожиданного, я позволил себе обратить ее внимание на то, что это лишь общие слова, и спросил, может ли она выявить в них какую-то болевую точку.
Она отвечает моментально: «Я помеха».
Тогда я поинтересовался, может ли она назвать фразу (я называю это «краткой фразой»), которая ее задевает, рефрен, который резонирует с болевой точкой, активируя ее. И снова ответ не заставляет себя долго ждать: «Тебе нельзя играть с нами».
После маминого вмешательства у меня возникало чувство вины потому, что я была лишней, помехой, и принуждение принять меня в игру заставляло меня это почувствовать.
Вот это да! Возможно, это то, что нужно, у нас есть первая версия. Хочу обратить ваше внимание:
при определении болевой точки не существует правильного ответа.
Наши эмоции, все то, что мы чувствуем при работе с воспоминаниями, приводит к некоему осознанию, пусть даже гипотетическому, что очень важно и помогает избавиться от замешательства и растерянности.
«Я помеха» – это не что иное, как болевая точка, которая активируется в тот момент, когда мы чувствуем себя лишними. Поэтому я спросил Веронику, что с ней происходит в повседневной жизни, когда она чувствует эту боль. Речь идет о
Когда возникает ощущение, что я лишняя, что в глазах других людей я недостаточно хороша, я все еще чувствую дискомфорт, соотносимый с опытом тех детских лет. Я пытаюсь анализировать свое поведение, но это непросто. Моя реакция – уйти, устраниться, уступить. Именно так я определяю свой поведенческий сценарий.
Давая название своим ощущениям, мы получаем власть над ними,
и не имеет значения, правильное ли мы выбрали название, – важно найти его и произнести. После этого ощущения из растекающейся магмы превращаются в отсек хранилища нашей памяти. А мы становимся их хозяевами.
Затем я спросил Веронику об
Я много работаю над этим и уверена, что скоро смогу окончательно обуздать свою тревогу и перейти на стадию, где начну ощущать, что хорошо изучила свою болевую точку и в состоянии с ней справиться.
В главе 4 мы рассмотрим, как работать над тем, что скрывается за кругом болевой точки. Это поможет развить способность разрешать конфликты, задействуя даже наше самое больное место. Для этого мы должны научиться прислушиваться к собственным эмоциям, не оставаться на месте, идти вперед, не быть заложниками своих чувств, не отождествлять себя с ними. Нет, «мы» не равно «наши эмоции». Эти тревожные ощущения – голос внутреннего раненого ребенка, которого сегодня, будучи взрослыми, мы можем поблагодарить и отпустить; его фигура всегда была и будет с вами, но вы больше не нуждаетесь в ней, чтобы противостоять жизненным испытаниям. Вам нужно совершить обгон.
В нынешнем конфликте вы заново вскрываете свою детскую рану, а затем ищете способ вылечить внутреннего ребенка, возвращаясь все к тому же сценарию.
Все это можно сравнить с ситуацией, когда во время ссоры говорят: «Ты ведешь себя как ребенок». Иной раз это всего лишь попытка принизить оппонента, но иногда это замечание очень точно выражает суть происходящего. В сущности, каждый из нас, вступая в конфликт, переживает воссоединение с детством в попытке залечить свои раны, защитить того ребенка, которым был, в стремлении получить компенсацию и восстановить справедливость. Все это недостижимые цели, которые придают нашей тревоге все более отчетливые формы, и вот уже она поселяется в нас, как призрак в заброшенном доме.
Работая над конфликтом, принимая его вызов, мы даем себе шанс залечить детские раны благодаря осмыслению и принятию.
Работа над конфликтом создает эффект карточного домика: стоит убрать одну карту – все рушится. Когда мы вынимаем одну карту из неэффективно разрешенного столкновения, в котором при конфликтной некомпетентности поведенческий сценарий связан с болевой точкой и детской эмоцией, весь карточный домик разваливается, и это может стать новым началом.
Найдя и вынув нужную карту, можно создать новый карточный домик – новую возможность.
Речь идет о том, чтобы посмотреть на ситуацию под другим углом. Изменив способ решения конфликта, человек нейтрализует свою боль, оставляя ее в детских воспоминаниях, и наконец переворачивает эту страницу.
Послушаем теперь историю Розы:
Когда мне было около десяти лет, мама начала работать, и я стала помогать по дому. По утрам я вставала очень рано, а старшая сестра спала допоздна (иногда до полудня). Когда мама возвращалась домой, она ставила продукты на кухонный стол и, оглядываясь вокруг, видела, что все чисто и прибрано. Я была довольна своей работой. Однако когда она спрашивала меня, где сестра, я отвечала: «Она все еще спит. Надо, чтобы она тоже помогала, я смогла бы сделать больше с ее помощью…» А мама говорила: «Но и ты не обязана это делать. Никто тебя об этом не просил. Если бы тебе не хотелось, ты бы не убирала».
Мать, вместо того чтобы признать, что, в отличие от старшей сестры, Роза вела себя примерно, дразнила ее и раздражалась. Я спросил Розу, какие эмоции она испытывала в тот момент, и вот что она ответила:
Мне было очень грустно и плохо, я понимала, что мою работу не ценят. Я делала это по своей воле, но мне говорили, что я не должна была этого делать. Я помню маленькую девочку, которая ждала, что мать вернется и похвалит ее, но та говорила: «Тебя никто не просил». Это было очень больно и обидно… Я бы хотела, чтобы, войдя тогда в дом, она сказала: «Ух ты, как все чисто! Кто везде убрал? Как же чудесно! Я вернулась домой, а мне не нужно делать уборку, все вещи сложены». Мне было бы достаточно этих слов. А происходило ровно наоборот.
Итак, следующий этап – болевая точка, и я попросил Розу озвучить свою краткую фразу; она сказала: «Ты не была хорошей девочкой».
Я была уверена, что я хорошая девочка, но мама считала иначе. Думаю, теперь я поняла, в чем может быть моя болевая точка: «Что бы я ни делала, этого всегда будет недостаточно». Как будто постоянно приходится гнаться за чем-то невозможным, недостижимым, ведь мать так и не выразила мне удовлетворения или признания. Даже сейчас я вспоминаю, что в детстве училась готовить с мыслью, что обед и вкусные запахи в доме порадуют ее. Но нет, ничего не вышло.
На мой вопрос, каким сейчас может быть ее поведенческий сценарий, то есть более или менее инстинктивная и, конечно, очень эмоциональная реакция, которую она повторяет в подобной ситуации, Роза ответила не задумываясь:
Я всегда стараюсь сделать больше, чем нужно. Это ужасный стресс. Я могу с ним справиться, но он все равно делает меня несчастной. Я нахожусь в постоянной погоне за признанием; это напоминает экзамен, и я его всегда проваливаю.
Резюмируем ситуацию на данном этапе, чтобы подвести итоги. Здесь скрывается ловушка: Роза пытается сделать больше, а другой человек этого не признает, и все вместе это создает идеальные условия для эмоциональной бури. Всегда очень трудно угадать, чего хотят другие. Она ищет одобрения и в предвкушении его придерживается тактики «сделать больше». Роза надеется, что эта поведенческая хитрость предотвратит проявление агрессии и пренебрежение другого человека. Но есть одна мысль, которая преследует ее и не дает покоя. Вопрос, который следует задать себе: все это затем, чтобы «сделать больше», или затем, чтобы добиться признания от других? Это имеет принципиальное значение в работе, которую предстоит выполнить Розе. Суть болевой точки здесь очевидна, нам не составит особого труда ее определить. Речь идет о проблеме, знакомой очень многим женщинам и снова связанной с образом «хорошей девочки». Мужчин она затрагивает в меньшей степени, а в случаях, когда это происходит, она выражается в другом – соревновательности, конкуренции. Однако для женщин эта проблема проявляется именно так, как описано в рассказе Розы.
На мой взгляд, гораздо интереснее работать над вопросом про «сделать больше», чем над проблемами одобрения и признания, ведь это от нас действительно зависит и над ним мы можем работать сами.
Роза согласна с этой мыслью:
Даже сегодня, когда я переживаю конфликтную ситуацию, у меня внутри все закипает. Но я покидаю поле битвы. Когда моя уязвимость проявилась вновь, я оставила работу и полностью прекратила общение с начальником.
Раненый ребенок бунтует и снова дает о себе знать. Риск заключается в том, что круг тревоги будет замыкаться снова и снова. Очень важно вырваться, избавиться от него, проработав конфликт, отказавшись от способов его разрешения, основанных на эмоциональной реакции и на полностью предопределенном поведенческом сценарии.
Это поможет нам взрастить в себе конфликтную и коммуникативную компетентность. В главе 7 мы узнаем, как общаться в ситуациях разногласий, когда другие люди не согласны с нами, когда все идет не так, как мы планировали. Мы приобретем навыки, которые позволят закончить партию, начатую много лет назад, и задействовать ресурсы эффективной коммуникации, знакомые каждому из нас. Возможно, они уже показывали свою эффективность в других случаях, но их заслоняют ориентированные на прошлое эмоциональные реакции, делающие нас инфантильными сверх меры. Перед нами стоит важная задача:
научиться общаться в конфликтной ситуации и уметь ею управлять, отказавшись от идеи о реванше, которая снова затянет нас в замкнутый круг.
КАК ОТЛИЧИТЬ БОЛЕВУЮ ТОЧКУ ОТ КРАТКОЙ ФРАЗЫ
Болевая точка представляет собой внутреннее состояние, чрезвычайно личное и особенное, в котором преобладают сильные эмоциональные реакции. Очень важно обратить внимание на формулировку. Болевая точка «Я чувствую себя чужим» мотивирована внутренним восприятием: человек ощущает себя непринятым, лишним, почти чужим в определенных контекстах. Идеальным выражением для обозначения внутреннего состояния, являющегося не просто эмоцией, можно считать, например, фразу «Мне одиноко», в которой однозначно преобладает определенное настроение. Это нечто глубинное и очень сложное, объединяющее в себе опыт прошлого и настоящего, в котором эмоции давно ушедшего прошлого соседствуют с нынешними.
Использование лаконичной формулировки в виде краткой фразы в работе над кругом болевой точки позволяет услышать как бы голос извне, который показывает носителю болевой точки зеркальное отражение его незажившей боли. Что скажет этот голос? Пусть ваша боль возвысит свой голос на людной площади. Пусть она выразит себя, как бы выходя из интимной обстановки в более людное место. В этой диалектике будет легче осмыслить свою болевую точку и даже в некотором смысле познать себя.
Чтобы избежать бесконечного повторения одних и тех же сценариев и не превратиться в хомячка, бегущего в колесе, необходимо научиться управлять конфликтной ситуацией, а именно справляться с поведенческими, коммуникативными и организационными сложностями. Весь сложный мир взаимоотношений лежит в неизведанной и непредсказуемой плоскости, где все идет не так, как вы планировали, и не совпадает с вашими ожиданиями. Ситуации могут быть самыми разными. Например: вы, конечно же, не ожидали, что вашего ребенка исключат из школы. Как вы поступите летом? Возьмете его на каникулах в кругосветное путешествие или найдете для него что-то более конструктивное, учитывая его «достижения», которые для любой семьи стали бы неприятным сюрпризом? Или, например, на работе за соседний стол сажают коллегу, из-за которой вы ушли из компании, где работали до этого. А теперь она снова оказывается рядом – именно в том офисе, куда вы устроились. Вы пытаетесь обсудить это с менеджером, объясняете, что у вас были проблемы с этим человеком, но в ответ слышите: «Да ладно, дай ей второй шанс». И вот уже вы не спите ночами, думая, что на следующий день придется иметь дело с человеком, из-за которого у вас уже возникали серьезные трудности.
Я помню забавный случай во время серии семинаров в России, на которые меня пригласили монтессори-педагоги. Затронув тему детских ссор и непредсказуемой природы конфликтов, я сказал: «Это чем-то напоминает русские горки: никогда не знаешь, что произойдет в следующую секунду». Одна учительница решительно перебила меня: «А мы говорим "американские горки"!» На минуту я потерял дар речи: русские ли горки или американские – это всего лишь две точки зрения на явление действительности, которое можно рассматривать с самых разных ракурсов.
Добро пожаловать в мир конфликтов!!!
Возникало ли у вас когда-нибудь ощущение, что вы сказали лишнее? Возможно, вам знакомы моменты, когда слова вылетают сами собой, как будто связь между мозгом и языком пропала? Скажем, вы наверняка могли говорить лучшей подруге: «Да, ты и правда выбрала не ту работу», «Да, он тебе совсем не пара», «Да, действительно, у тебя всегда были проблемы с семьей». Вы как бы подтверждали ее собственные высказывания, которые она озвучила минуту назад. И тут между вами внезапно вырастает стена и подруга переспрашивает: «Что? Неужели ты действительно считаешь, что моя семья – причина всех проблем? Что моя семья какая-то неправильная, дефективная? Ты действительно так думаешь?» В этот момент вы чувствуете, что загнаны в угол, и отвечаете: «Послушай, я просто хотела согласиться с тобой, сказать, что ты права», – но она сопротивляется: «С чем согласиться? В чем я права? Это ты хотела сказать. Давай, говори уже. Ты давно хотела это сделать…» Вы на грани эмоционального срыва, потому что не ожидали такой реакции. По сути, либо вы неправильно поняли, либо у подруги случилось временное помутнение рассудка. Вы не просто в замешательстве, вы чувствуете беспомощность. «Что я сделала не так? – думаете вы. – Я ведь просто хотела с ней согласиться, мы всегда были так дружны. В чем же дело?» Вы осознаете, что спровоцировало эту внезапную реакцию что-то из сказанного вами. Итог – проблемы в отношениях с лучшей подругой. Что теперь будет? Что делать можно, а чего не следует?
Как действовать в подобных ситуациях, чтобы это не привело к окончательному разрыву? Как развивать конфликтную компетентность в моменты, когда кажется, что мы на пределе своих коммуникативных возможностей?
Время от времени я встречаю людей, которые утверждают, что у них не бывает конфликтов. У меня складывается впечатление, что это симптом гораздо более серьезной проблемы.
Разве возможно, чтобы между людьми не возникало никаких разногласий?
Мы можем называть их сотней разных способов, но на самом деле это несоответствие между нашими ожиданиями и тем, что происходит в действительности. Не всегда все будет идти гладко.
Что нам делать с трудностями в отношениях, с тем, что мы называем конфликтами? Как они разрешаются в нашей жизни? Считаем ли мы конфликт досадной неприятностью, от которой пытаемся поскорее избавиться, вернув прежнюю гармонию? Широко распространенное мнение, особенно в средствах массовой информации, заставляет нас воспринимать конфликт как настоящую войну, хотя это не война и не насилие, а всего лишь один из этапов жизни и отношений. Подход, который я предлагаю и о котором всегда говорю на своих курсах, заключается в том, чтобы использовать эти трудные ситуации в отношениях как возможность исцеления. Можно ли исцелиться с помощью конфликта? Мой ответ – несомненно, да.
Дети, которые растут в конфликтном социуме, – наиболее яркий тому пример. Требование некоторых родителей, чтобы их дети не ссорились, – это признак нездоровой и, я бы сказал, репрессивной политики внутри семьи. Конечно, детям можно пригрозить: «Даже не думайте ссориться. Не надо. Вы не знаете, куда это может вас завести». В школе мы наблюдаем нечто похожее: «Если вы вдруг поссорились или считаете, что кто-то хочет с вами поругаться, немедленно сообщите об этом учительнице». Но это просто не работает. Мысли детей, особенно в возрасте от трех до шести лет, еще очень сильно заняты проблемой самоутверждения. Общение со сверстниками преследует эволюционные цели: с одной стороны, оно позволяет оценить свою собственную силу и решительность, а с другой – благодаря общению мы можем понять, что само по себе присутствие в нашей жизни других устанавливает определенные ограничения; кроме того, эти ограничения становятся источником фрустрации, которая позднее приобретает символическую окрашенность. В возрасте от трех до шести лет необходимость в присутствии других детей – это решающий фактор, который позволяет развивать ряд базовых функций для последующего взросления[32].
Уголок конфликтов, также используемый в рамках моего метода конструктивного конфликта, описанного в книге «Он первый начал!», – это замечательный инструмент урегулирования разногласий. Детям предоставляется специальное место, где они могут обсудить друг с другом причины, из-за которых возникла ссора, и вместе прийти к соглашению. Взрослый играет роль посредника, призванного облегчить взаимодействие между участниками спора, помогая каждому выразить свою точку зрения. Он не становится судьей или арбитром, как в боксерском поединке. Эффективность уголка для конфликта подтверждается тем, что в дальнейшем дети сами задействуют его при необходимости решить какую-то проблему[33].
Представленная ниже таблица описывает, какие социальные навыки развиваются у детей благодаря использованию метода конструктивного конфликта.
Очевидно, что изоляция на этом этапе жизни может особенно негативно повлиять на ход взросления.
В последние несколько десятилетий для описания событий, влекущих за собой многочисленные трагические смерти, разрушения и насилие, во всем мире используют термин «конфликт» вместо более честного слова «война»[34]. Некоторые из подобных войн могут даже не быть объявленными, что, впрочем, не мешает им отличаться особой жестокостью.
Мне вспоминается заголовок статьи: «За два года конфликта в Сирии убито более ста тысяч мирных жителей». Такая подмена понятий таит в себе нечто тревожное, создает мощный эмоциональный блок. Идея применять к этим катастрофическим событиям тот же термин, что мы употребляем для описания разногласий с партнером, который предлагает отправиться в отпуск туда, куда мы не хотим, или с детьми-подростками, которые слишком много играют в PlayStation, или с соседом, который решил покосить траву в 7 утра в субботу, или с другом, который не пригласил на важное событие, совершенно возмутительна; вот лишнее доказательство того, что преобладающие в социуме формулировки имеют мало общего с реальностью. Люди все чаще прибегают в речи к преувеличениям, передергиваниям, двусмысленностям, а то и откровенно человеконенавистнической негативистской лексике.
Возвращать словам их истинные значения жизненно важно: это в своем роде освобождение от гнусной зависимости, в которую нас пытается загнать социум.
Термин «конфликт» происходит от латинского слова, которое означает «страдать совместно» и содержит латинский префикс
Вы всего лишь оказались в мире конфликтов, недопониманий, недоразумений, разногласий, которые не имеют ничего общего с войной или насилием.
В высшей степени абсурдно говорить детям: «Знаешь, что такое война? Война – это что-то вроде твоих ссор с друзьями». Ребенок не может чувствовать такую ненависть к другому, чтобы захотеть убить, как это происходит на войне. Друзья ему не враги – они его товарищи по играм, с которыми у него возник конфликт. Это совершенно иной мир, и мы вскоре это увидим.
Итак, давайте попробуем освободить язык от безумия войны, от насилия и вернемся к реальности, которую предлагает нам повседневная жизнь. К сожалению, оказывается, что работать над проблемой конфликтов между детьми гораздо проще, чем над вопросом о семантических различиях слов «конфликт» и «война» у взрослых.
Использование слов «конфликт», «насилие» и «война» как синонимов порождает тревогу. Сигнал о насилии направляется в зону нашего мозга, отвечающую за выживание, а о конфликте, в свою очередь, – в зону, которая отвечает за поддержание отношений с людьми. Если происходит путаница, возникает риск, что сигнал о конфликте попадет в отдел мозга, регулирующий вопросы выживания. Как говорит нейробиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине Рита Леви-Монтальчини, в ситуации насилия в определенный момент активируется наиболее древняя и примитивная часть мозга, которая находится в самом глубоком слое и обеспечивает реакцию выживания. В начале работы над конфликтами между детьми мы услышали от одной учительницы: «Если мы не вмешаемся, они поубивают друг друга! Они кусаются! Они уши друг другу пооткусывают!» Эта идея немыслима, но вполне объяснима: когда налицо путаница смыслов, простая детская ссора будет вызывать у нас такую же тревогу, как и ситуация реального насилия.
Я предлагаю небольшое задание на восприятие. И хотя под него не подведена научная база, оно помогает немного лучше понять некоторые фрагменты книги.
Итак, какое из этих четырех изображений вызывает у вас самую сильную тревогу и дискомфорт?
Я не хочу никоим образом влиять на ваш выбор, однако скажу, что у меня на консультации люди чаще выбирают изображения с кричащими друг на друга мужчинами и с разъяренным автомобилистом: эти ситуации гораздо ближе нам, чем атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки.
Из истории мы имеем общее представление об окопах Первой мировой войны (40 млн смертей за три года) и о взрыве атомной бомбы (более 200 000 человек погибло за считаные мгновения). Это жуткие кадры, но кажется, будто ничего не происходит: солдаты неподвижны, ядерный гриб кажется безобидным. Смотря же на двух спорщиков, мы сразу чувствуем, что ситуация накаляется, их захлестывают эмоции. С точки зрения эмоционального восприятия нас поражает не атомная бомба или солдаты, которые будто ждут неизвестно чего, на нас производит впечатление гнев, запечатленный на двух других фотографиях: широко раскрытые рты и прищуренные глаза, этот энергичный жест из окна машины и крик, который, несмотря на стоп-кадр, вполне угадывается. Иными словами, мы сталкиваемся с одним из величайших недоразумений, которые ломают наш мозг:
в конфликте само наше поведение и манера держаться становятся экспансивными, мы активно двигаемся, вскидываем брови, показываем зубы, меняем выражение лица.
Мы склонны тревожиться, когда некая ситуация вторгается в наше личное пространство, тем самым активизируя лимбическую систему и вызывая соответствующую эмоциональную реакцию. Кадры из исторической хроники требуют рациональной оценки, потому что на них запечатлены ситуации, далекие от повседневной жизни. Проблемы начинаются тогда, когда мы путаемся в понятиях, не осознаем драматизма некоторых ситуаций и, наоборот, ожесточаемся и распаляемся, когда речь заходит о куда более невинных и незначительных эпизодах, которые, конечно, могут иметь признаки неконструктивного конфликта, но не приводят к убийству. Я много раз говорил и не перестану повторять, что ситуация вооруженной агрессии сильно отличается от простого разногласия в отношениях, от ожесточенного спора вроде того, что показан на фото с двумя кричащими друг на друга мужчинами. Находиться на линии огня, подвергая себя опасности, – риск совершенно иного порядка, чем услышать оскорбление в свой адрес. Людям это не всегда понятно, ведь мы живем в мире широко распространенного нарциссизма, где чисто личные, эгоцентричные мотивы могут помешать нам увидеть полную картину происходящего. В частности,
путаница между неконструктивным ходом конфликта и ситуацией насилия – это залог неблагоприятного развития отношений. Она не позволяет нам воспринять опыт конфликта в контексте познания мира. Нам кажется, что насилие – это все, что нас оскорбляет.
Создается впечатление, что нам нельзя совершить ошибку, нельзя сделать ничего пусть даже отдаленно несовершенного. Антропологическая мутация, имя которой нарциссизм[36], произошла в конце 1970-х – начале 1980-х гг. на всем Западе, и она так или иначе затрагивает всех нас. Вот ее главная идея: «Если что-то меня беспокоит слишком сильно – значит, это насилие»[37]. От времен принадлежности к обществу и связи с ним мы перешли в эпоху индивидуализма, где каждый толкается, возмущается, не хочет, чтобы его беспокоили; где во главу угла ставятся восприимчивость и обидчивость, а каждый думает только о себе.
■ Он/она не слушает меня.
■ Он/она не замечает, что мне плохо.
■ Он/она не смотрит на меня, когда говорит со мной или когда я с ним/ней разговариваю.
■ Он/она ущемляет моего внутреннего ребенка.
■ Он/она никогда не скажет спасибо.
■ Он/она показывает на меня пальцем, когда говорит.
■ Он/она делает все, чтобы спровоцировать меня.
■ Он/она постоянно ходит с недовольным лицом.
■ Он/она не так на меня смотрит.
■ Он/она не уважает меня.
Я могу до бесконечности перечислять выражения, которые уже почти стали шаблонными.
Мы живем в мире обидчивых и чувствительных людей, где бывает непросто даже прийти к согласию, если мы не слушаем друг друга, не можем справиться с конфликтами и противоречиями. Слушать друг друга очень важно, но говорить, что неумение или нежелание слушать влечет за собой насилие, – это совсем другое дело.
Насилие характеризуют эмпирические данные: наличие причиненного вреда, преднамеренность действий, масштаб нанесенного ущерба, постоянство воздействия. Согласно определению Всемирной организации здравоохранения, насилие – это «преднамеренное применение физической силы или власти, реализованное или в виде угрозы направленное против себя, против иного лица, группы лиц или общины, результатом которого являются (либо имеется высокая степень вероятности этого) телесные повреждения, смерть, психологическая травма, отклонения в развитии или различного рода ущерб»[38]. Если руководствоваться этим определением, поступки детей не имеют со всем этим ничего общего.
Давайте перестанем выискивать забияк среди детей.
Это настоящее нарушение их прав, давайте оставим их в покое, позволим им жить, расти, взрослеть. Какой смысл выискивать задир в детском саду? Это просто дети, которым нужно научиться быть вместе[39]. Отвечать немного грубо, толкаться, драться – это вполне нормальные ситуации для трех-четырех лет.
Последнее важное различие мы проведем между конструктивным и неконструктивным разрешением конфликта. Неконтролируемый, неконструктивный конфликт – это конфликт, в котором стороны нападают друг на друга, не контролируя свои эмоции; контролируемый, конструктивный конфликт – тот, в котором каждый человек сосредоточивается на проблеме и контролирует свои эмоции.
Я предлагаю очень простую таблицу, которая резюмирует то, о чем мы сейчас говорили, и которая, как мне кажется, очень наглядно показывает разницу между насилием и тем, что я называю контролируемым и неконтролируемым конфликтом.
Много лет назад в моем родном городе один мужчина убил девушку, с которой периодически встречался. Когда преступника задержали, в камере его посетил адвокат. На выходе его ждали журналисты, которые хотели узнать, была ли причиной преступления ссора. В какой-то момент один из журналистов спросил: «Но если они не ссорились, почему он убил ее?»
Если бы эта абсурдная ассоциация между ссорой и убийством была реальной, то человеческий вид прекратил бы свое существование еще в незапамятные времена!
Такое естественное взаимодействие, как ссора, постоянно путают с насилием.
Когда говорят о конфликте и насилии или о конфликте и войне, часто используют метафору контейнера: как банка содержит в себе варенье, так и насилие содержит в себе конфликт, а конфликт является частью насилия. Таким образом, конфликтный опыт оказывается всего лишь частью самого насилия. Иными словами, конфликт заключен в той же самой банке и в любой момент может перерасти в насилие. Ассоциация «ссора/конфликт» становится своеобразным негативным ярлыком, который можно прилепить ко всему, что пошло не так: «ругаются только невоспитанные люди», «продолжайте в том же духе, и закончится тем, что вы поубиваете друг друга», «если вы собираетесь ругаться, то я ухожу» и т. д. Это, конечно, очень интригующая метафора, но она не имеет ничего общего с реальностью. Дальше я покажу вам, что все обстоит ровно наоборот:
умение конфликтовать предохраняет нас от насилия.
Конфликт и насилие не находятся в одном поле, это два разных мира, и, хотя они могут пересекаться, это чаще происходит в представлении социума, чем в реальности. Более того, именно эволюция нашего вида в культурном отношении освобождает нас от необходимости насилия и открывает мир ритуалов и разрешения конфликтов – это совершенно иная вселенная. В мире насилия побеждает тот, кто сильнее и циничнее, а в конфликте – тот, кто лучше применяет свой интеллект и коммуникативные навыки.
Изучая конфликты между детьми, я понял, что одна из наиболее четких и интересных стратегий, которые они применяют, это так называемый
Таким образом, дети применяют стратегию, требующую творческого подхода, то есть учатся преодолевать препятствия, придумывая альтернативу. Само препятствие заставляет искать более адекватное решение. Оно не позволяет человеку оставаться в гомеостатическом состоянии, которое называют
Конфликт – это не что иное, как возможность, которая открывается перед нами и заставляет искать новые идеи, пути, решения и стратегии.
Со мной это случалось много раз, и я благодарен тем, кто создавал для меня препятствия, а таких людей было немало: они помогали мне развиваться. Как и все остальные, я не склонен терпеть дискомфорт без необходимости и стараюсь удерживать занятые позиции. Но потом нечто буквально выбивает из-под тебя стул и заставляет встать, куда-то идти и начинать все сначала.
Я считаю, что конфликт – это возможность нестандартного нового старта в жизни, а подходящим инструментом для этого служит подход, применяемый детьми, а именно – активный отказ.
Если насилие возникает из-за потери контроля над эмоциями, из-за неправильного их восприятия и переживания, то в СМИ, сообщая о случаях преступлений, следовало бы указывать «он потерял контроль над собой» вместо «произошла ссора». Нельзя использовать для описания убийства такое важное слово, как «конфликт». Жестокий человек – это тот, кто не умеет конфликтовать или страдает от конфликтной некомпетентности в тяжелой форме.
Говоря «конфликтная некомпетентность», я имею в виду неспособность человека справляться с напряжением в отношениях, переживая его как непреодолимую угрозу. Исследование, проведенное нашим институтом в период с 2012 по 2015 г.[40], привело нас к формулированию этого понятия. Это открытие очень важно, поскольку оно позволяет пересмотреть некоторые термины и реалии: в частности, агрессивного человека следует считать не резким и вспыльчивым, а не умеющим конфликтовать, управлять своими эмоциями и коммуницировать в конфликте. По этой причине такой человек попадает в неприятности вплоть до трагического развития ситуации.
Конфликтно-некомпетентного человека характеризуют следующие особенности:
■ он приравнивает словесную атаку к насилию;
■ выплескивает эмоции, не фильтруя («я зол и заставлю тебя это почувствовать»), чему способствует широко распространенная культура эмоциональной экспансии, призывающая не держать ничего в себе;
■ считает, что человек, стоящий на его пути, представляет проблему, которую нужно устранить;
■ убежден, что другой всегда может причинить ему боль.
Конфликтно-некомпетентный человек – не пацифист,
путать их очень опасно, потому что вы не знаете, с кем имеете дело. Некомпетентность в конфликте чаще всего порождает насилие человека по отношению к самому себе в форме членовредительства. А иногда насилие возникает безо всяких предпосылок: вспомните массовые расстрелы в школах США, когда вооруженный ученик приходит в школу и пытается убить как можно больше людей. С кем
Конфликтная компетентность – противоядие от насилия. Она заключается в том, чтобы научиться управлять конфликтами, а не избегать их. Постоянно стремиться избегнуть конфликтов – это самое вредное, что только можно сделать; вместо этого мы должны научиться разрешать их. Быть компетентным в конфликтах – значит уметь выдерживать напряжение, рассматривая его как нечто управляемое как на уровне эмоций, так и на уровне коммуникации. Если вы умеете конфликтовать, вам не нужно причинять боль тем, кто выступает против вас. И себе, очевидно, тоже.
Наша гипотеза, частично взятая из книги Франко Форнари[41], заключается в том, что конфликтная компетентность противостоит насилию. Эта гипотеза создает очень четкий разрыв по отношению к традиции интерпретации насилия, основанной на эскалации (напряжение перерастает в насилие). На практике насилие скорее характеризуется дефицитом конфликтности, чем ее избытком.
Конфликтная компетентность в значительной степени соответствует коммуникативной компетентности.
Эмоции часто берут верх и препятствуют нашему успеху: «я слишком зол, чтобы стараться правильно коммуницировать», «он просто приводит меня в ужас, я не намерен слушать его». В этих двух фразах выражено препятствие, не дающее нам избавиться от ограничений, связанных с нашими болевыми точками, и выйти на новый коммуникативный уровень. Между отношениями, в которых доминируют эмоции, застарелые, глубокие и тяжелые, и новой возможностью общения, не мгновенной и не спонтанной, но имеющей очень много преимуществ, лежит целая пропасть. Эта возможность позволяет нам достигать целей, не сталкиваясь с чувством вины, осуждением, советами, обвинениями и не страдая от отчуждения и отверженности. Это перспектива сосуществования, где больше не действует правило «человек человеку волк», а все основывается скорее на построении общих смыслов.
Мы не заинтересованы в том, чтобы усиливать обидчивость и восприимчивость к негативному, предпочитать жалобы и мелочность.
В заключение я процитирую слова Изабель Филльоза, моего любимого французского психолога, которая объясняет эволюционную задачу, стоящую перед каждым из нас: воспринимать конфликт как ресурс, как область познания, критически важную для нашего будущего.
«В конфликте другой человек заставляет меня считаться с ним, предлагает мне увидеть другую точку зрения, отличную от моей собственной. Это расширяет мои границы понимания мира. Наше счастье зависит не от благоприятных или неблагоприятных обстоятельств, а от нашего отношения к этим обстоятельствам»[42].
Чтобы переработать свой гнев и страхи в навык, полезный в конфликтных ситуациях, достаточно овладеть десятью простыми и эффективными приемами. Прежде всего вам нужно освободиться от некоторых убеждений (почти всегда неосознанных), которые вы носите на себе как тяжелый груз.
Излишние эмоции в общении только мешают нам понимать происходящее
и негативно влияют на трансформационные и эволюционные возможности конфликта.
Чтобы перемены начались, требуется сделать три шага назад и семь шагов вперед. Вы, должно быть, спрашиваете себя: зачем делать шаги назад? Разве нельзя сразу идти вперед? Но этого недостаточно. Во взрослой жизни, чтобы научиться чему-то, приходится освобождать место, потому что наш мозг переполнен сведениями и информацией самого разного содержания.
Чтобы научиться чему-то новому, необходимо забыть что-то старое.
Нельзя все время только добавлять.
Во-первых, нужно избавиться от автоматизмов, которые мы обычно воспринимаем в силу традиции или в порядке подражания. Приведу очень банальный пример: «Если вы не кричите на детей, то вы плохой родитель». Эта фраза не имеет никакого педагогического или научного обоснования, но сколько раз мы ее слышали? Я имею в виду весь этот бесполезный багаж, который удерживает нас в старом и неэффективном режиме и мешает двигаться дальше к познанию нового.
Первый шаг назад связан с архаичным способом выстраивания отношений, мешающим преодолевать трудности. Мы оказываемся в плену негативного восприятия, которое заставляет всегда видеть стакан наполовину пустым, не позволяя идти вперед.
Поиск виновного – это наследие очень далеких времен, не позволяющее нам жить в таких отношениях, где мы бы принимали друг друга, несмотря на все различия.
Вот лишь некоторые фразы, вызывающие чувство вины:
■ Тебе нельзя доверять.
■ Ты сам во всем виноват.
■ Это твоя зона ответственности.
Подобные высказывания преследуют одну-единственную цель – обвинить собеседника. Конфликт рассматривается как суд, на котором справедливость должна быть восстановлена путем исправления другого человека. Однако эта стратегия не работает и возвращает нас в детство.
Помните, как в детстве вы ссорились со своими товарищами по играм? Когда вмешивался взрослый, он говорил: «Кто это сделал? Кто это начал? Вы не выйдете отсюда, пока я не выясню, кто это сделал!» Мы уже не дети (к слову, с ними тоже не следует так обращаться), поэтому давайте избавимся от чувства вины и навязчивой идеи найти зачинщика. Если мы продолжаем действовать в том же духе, нас как будто отбрасывает назад во времени, и мы снова превращаемся в «малышей», а у нас в ушах по-прежнему звучат фразы «взрослого»: «Сейчас же прекрати! Иди сюда! Что ты ему сказал? Что ты с ним сделал?»
Взрослый конфликт – ключ к поддержанию отношений. Задача состоит не в том, чтобы исправить ситуацию, а в том, чтобы правильно ею управлять. Как только вы начинаете искать виноватого, собеседник закрывается, включает эмоциональную защиту. Никто не хочет чувствовать себя обвиняемым и видеть, как на него указывают пальцем, как на Страшном суде.
У нас с женой Адой трое детей, младшему всего пять лет. Бывает очень трудно выкроить время, чтобы побыть наедине с женой. Кроме того, я много работаю, а остающееся небольшое количество времени посвящаю малышам. Когда Ада предлагает пойти куда-нибудь вместе, я всегда колеблюсь, потому что очень устаю и, помимо прочего, не хочу оставлять детей. Конечно, время от времени мы вполне могли бы сходить в кино или поужинать в ресторане. Я знаю, что жене это доставило бы удовольствие…
И вот неделю назад в ответ на ее очередную попытку я сказал: «Почему бы и нет, хорошая идея. Давай так и сделаем». Но, поскольку я весь день в офисе (хотя она тоже, конечно, работает, но ей не нужно ни перед кем отчитываться), добавил: «Ты не могла бы сама все решить? Выбрать ресторан? Спроси свою маму, может ли она посидеть с детьми». Ада была очень рада, это было видно. И я тоже был очень рад. Но когда мы пришли в ресторан… я остолбенел.
«Ну и куда ты меня привела? – набросился я на нее. – Мы не настолько бедны, чтобы ужинать в какой-то обшарпанной забегаловке. Мы можем позволить себе место получше». Она ошарашенно смотрела на меня, в ее глазах стояли слезы, но я не мог остановиться: «Мы так редко выкраиваем вечер, чтобы куда-то сходить вместе… О чем ты только думала?» Чем больше я на нее давил, тем глубже было ее молчание. В этот момент у меня возникло ощущение, что я преувеличиваю, что я не так понял, но чувство вины только усилило мой гнев: «Что? Что-то не так? Я просто высказываю свое мнение. Тебе сказать уже ничего нельзя?» Полагаю, вы догадываетесь, как прошел этот ужин. Под конец я успокоился, но мне все еще было непонятно, почему она привела меня именно туда.
Лишь через два дня, когда все уже было в прошлом, Ада набралась смелости и сказала мне, что хотела сводить меня в то место, куда мы ходили, когда только обручились… Она была уверена, что этот сюрприз тронет меня и порадует, что погружение в старые времена поможет нам вновь обрести гармонию.
Непрошеные советы могут пошатнуть ваши отношения. Они становятся вердиктом, своего рода психологическим рентгеном человека, оказавшегося «под прицелом».
Когда советы становятся слишком навязчивыми, их адресату становится трудно контролировать надвигающийся конфликт. Как и в случае с поиском виноватого, советы возвращают человека в детство, когда он полностью зависел от взрослых. Мы все пережили подобное. В детстве мы не были самостоятельными и независимыми, поэтому нам говорили, чего от нас хотят. Мы раз за разом слушали одну и ту же заезженную пластинку:
■ Сделай это, сделай то!
■ Поторопись!
■ Пошевеливайся!
■ Делай так-то и так-то!
Непрошеные советы возвращают к уже пройденному этапу жизни. Не стоит вновь активировать это ощущение зависимости. Те, кто попадает в нее более или менее сознательно, рискуют застрять в плену эмоциональных блоков. Нет ничего хуже, чем получать советы, особенно непрошеные. По большей части на ум приходят разговоры партнеров[43] или друзей, когда советчик апеллирует к доверию: «Ты должен меня послушать, ведь я плохого не посоветую». Он требует, чтобы его слова восприняли всерьез.
На ум приходит классический пример, когда отец говорит сыну: «Вот как я учился в школе: я подчеркивал все важное в текстах, чтобы удобнее было повторять, затем пересматривал их много раз и получал хорошие оценки. Я и университет окончил. Делай и ты так же. И у тебя получится». Но нет, увы! Каждый из нас глубоко индивидуален. Почему тот метод обучения, который подошел отцу, должен быть удобным и для сына? Не лучше ли сыну найти свой собственный способ?
Предположение, что собеседник нуждается в нашем руководстве, чтобы быть счастливым и поступать правильно, подпитывает в нем ощущение собственной несостоятельности, неполноценности и беспомощности. Общение заходит в тупик и вместо обмена мнениями срабатывает защитная реакция, собеседник как бы говорит: «Своими советами ты нарушаешь мои границы. Что тебе от меня нужно?» Если у вас никто не спрашивает советов, давайте избавимся от привычки давать их.
В детстве дочь очень любила ходить вместе со мной по магазинам, особенно выбирать одежду. Мне это тоже нравилось. Это были особые моменты близости: только я и она. Она нуждалась во мне, а я могла помочь ей найти подходящее платье… Став подростком, она стала ходить по магазинам одна, или с подругами, или с парнем, когда она с кем-то встречалась. И я смирилась с этим. Поэтому я была удивлена, когда на днях она предложила пройтись вместе по магазинам, будто снова хотела пригласить меня поучаствовать в своей жизни. Что тут сказать? Не стану отрицать, я была вне себя от восторга. После стольких лет мы снова идем вместе и обе преисполнены самых лучших намерений. Но я сразу же пожалела, что согласилась. Все прошло совсем не так, как я предполагала. Я пыталась помочь, давала советы, но натыкалась на стену, которая росла с каждой минутой. Подумать только, я хотела подарить ей платье! Дочь отклонила все мои советы, а в очередном магазине сильно разнервничалась и недвусмысленно дала мне понять, что наш совместный шопинг окончен. Мне было очень обидно, я была настолько расстроена, что даже аппетит пропал. Я не понимала, что произошло. Да, она стала психовать, но я, видимо, сделала что-то не так. Вечером я решила позвонить двоюродной сестре, она младше меня и ближе по возрасту к моей дочери, и я понадеялась, что она, вероятно, сможет мне помочь. Так и получилось. «Конечно, Тереза, а что ты думала? Что она все еще ребенок, как двадцать лет назад? – сказала мне сестра. – Франческа уже взрослая женщина со своим вкусом и стилем. Ты можешь составить ей компанию, но не должна навязывать ей свое мнение. Если бы моя мать поступила так, как ты, я бы прямо посреди улицы попрощалась с ней и ушла».
Внезапно я поняла, насколько навязчивой была, мне бы очень хотелось вернуться назад и все изменить. Я надеюсь, что рано или поздно дочь даст мне еще один шанс.
Между конфликтующими сторонами может начаться знакомая всем перепалка: каждый пытается переспорить другого, доказать свою правоту, сказать последнее слово. Мы просто не можем иначе.
■ Ты не имеешь об этом никакого понятия!
■ Это мне всегда приходится этим заниматься!
■ Меня он всегда слушал!
■ Тебе же больше нечем заняться!
■ Вот увидишь, ты убедишься, что я прав, если тоже попробуешь хоть немного в этом разобраться…
Создается впечатление, что мы смотрим матч по пинг-понгу и действие перемещается на боксерский ринг для финального удара. Но конфликт не то же самое, что поединок, устроенный для того, чтобы выявить победителя, это не соревнование. Подобные механизмы взаимодействия мы наблюдаем повсюду: у родителей, в семье и даже на рабочем месте. Это дискуссии, в которых каждый стремится оставить за собой последнее слово, вместо того чтобы понять точку зрения собеседника. Такие своеобразные олимпийские соревнования: кто кого переспорит. Кто же поднимется на высшую ступень пьедестала почета? Первенство в этом «спорте» нас ни к чему не приведет. Нам незачем унижать друг друга – нам нужно нечто большее.
Не стремясь потешить свое самолюбие, мы должны пытаться посмотреть на проблему глазами друг друга, найти точку соприкосновения, которая позволит взглянуть на создавшийся конфликт с разных сторон и найти те смыслы, которые позволят нам высвободить новые возможности.
Вопреки моим надеждам, кошмар повторился и в это Рождество. Я понимаю, что всегда наступаю на одни и те же грабли, но сдать назад не получается. По традиции мы проводим этот день с маминым братом и двумя его сыновьями, то есть моими двоюродными братьями. Марко и Джорджо всегда были амбициозными карьеристами, идущими по стопам своего отца – состоявшегося предпринимателя. Они тоже добились успеха: один продолжил семейный бизнес, а другой открыл собственное дело. Я выбрал совершенно иной путь – стал учителем начальных классов, одним из очень немногих учителей-мужчин в начальной школе. Это путь, который я выбрал, повинуясь зову сердца. Мне нравится идея воспитывать не только собственных детей, но и чужих. Итак, по традиции Рождество не ограничивается семейным обедом – празднование длится целый день: мы вместе едим, играем, пьем… много… Двое наших гениев всегда приносят с собой дорогое вино из Венето, чтобы пустить пыль в глаза. Они курят первоклассные сигары, которые предлагают всем. И очень много говорят… от этих разговоров голова идет кругом. В конце концов они приходят к теме налогов и заводят любимую шарманку: «Слишком много налогов. Правительство пьет кровь из тех, кто действительно работает, кто верит в свое дело, кому удается получить небольшую прибыль». Обычные темы для разговора, одним словом. В такие моменты мне с моими кардинально противоположными взглядами лучше бы вообще не встревать, но я не удерживаюсь и отвечаю: «Все проблемы упираются в уклонение от уплаты налогов». Я начинаю распаляться, потому что считаю, что те, кто уклоняется от уплаты налогов, должны сидеть в тюрьме. Я привожу данные, подтверждающие мою точку зрения, а кузены лишь приходят в ярость: «Да что ты несешь? Мы содержим страну за счет налогов. Налоги отнимают у нас даже то немногое, что удается откладывать». Совсем теряя голову, я перехожу на тему автомобилей и начинаю очень резко высказываться: «Давайте-ка вспомним, на каких машинах приехали вы. А на какой машине езжу я?» Дальше ситуация заходит в тупик: «Ты и сам отлично знаешь, на каких машинах мы ездим! А вот ты, что ты делаешь летом? Три месяца отпуска, как у всех учителей. Поздравляю! А нам приходится торчать в офисе, закрываемся мы только на две недели в период Феррагосто[44]. Может, поменяемся?»
На следующий день я понимаю, что мы снова достигли точки невозврата и это ничего не дало. Но уже слишком поздно. В итоге несколько месяцев мы с братьями вообще не разговариваем: ни единого звонка – тишина.
Три шага назад позволили вам расчистить пространство, избавиться от целого ряда привычек, которые на самом деле не работают, и теперь вы готовы к действительно эффективным шагам вперед. Я буду сопровождать вас и покажу пути, инструменты и техники, которые позволят справиться с возникшими разногласиями и превратить критические ситуации в возможность для реальных изменений. Мы будем продвигаться шаг за шагом, чтобы извлечь из каждого из них максимум пользы.
Напасть на человека и загнать его в угол – значит вынудить его занять оборонительную позицию и обострить отношения. Каждый уходит в себя, прячется в свою нору и не собирается из нее вылезать. Каждый убежден в своей правоте и не собирается менять свое мнение. Есть риск, что такая ситуация продлится долго, ведь каждый опасается, что собеседник может его ранить.
■ Ты как всегда все делаешь по-своему!
■ Ты ничего не понимаешь!
■ Ты не слушаешь меня!
■ Посмотри, что ты наделал!
■ А ведь твоя мать предупреждала меня!
■ Как знал, что не стоило брать тебя на работу!
■ Я так и знал, что не надо было тебя ни о чем просить…
Все эти фразы звучат уничижительно и отнюдь не способствуют налаживанию отношений.
«Я просто хочу, чтобы ты выслушал меня…» Но как вас слушать, если вы только и делаете, что нападаете на собеседника, говорите о том, что вам не нравится, выискиваете все недостатки, которые только можно себе представить? Нападки не приносят результата; наоборот, они усиливают защитную реакцию. Негативные эмоции берут верх, ситуация накаляется, и конфликт теряет свой потенциал, потому что его участники не могут прийти к согласию и компромиссу, основанным на общих интересах.
Без оскорблений и перехода на личности ситуация может выглядеть совершенно иначе. Появляется возможность вникнуть в существующие проблемы и понять, что происходит на самом деле. От поиска недостатков мы переходим к попытке разобраться в проблеме, не отождествляя ее с человеком. Таким образом, удается избежать еще одной путаницы – смешения претензий с сутью вопроса.
Нельзя отождествлять человека с его недостатками или с проблемой; действуя подобным образом, мы никогда не сможем общаться по-настоящему. Если попытаться найти общий язык, то можно обнаружить, что у конфликта есть причина, но за этой причиной скрывается нечто другое, что необходимо выявить и прояснить.
Один из коллег решил, что с него довольно, и, разозлившись, вдруг сказал другому: «Все потому, что ты ничего не записываешь. Ты все забываешь. Ты постоянно отвлекаешься. Всегда одно и то же. А знаешь, почему ты себя так ведешь? Потому что ты знаешь, что я в итоге со всем разберусь. Но я тебе не прислуга. Мне это надоело. Почему бы тебе не начать, наконец, записывать информацию самостоятельно и работать как следует? Ну же! Делай хоть что-то!»
Что изменится после этой вспышки? Абсолютно ничего. Может быть, на данном этапе что-то и сдвинется с мертвой точки, но никаких реальных перемен не произойдет. Гораздо лучше поднять вопрос о самой проблеме: «Как это утомительно! Продолжая в том же духе, мы усложняем себе работу. Мы делаем один шаг вперед и один шаг назад, потому что всегда есть риск что-то забыть. Может, нам выбрать какую-то систему для хранения данных о совместных проектах и задачах? Что будет лучше? Стикеры? Флипчарт? Файл Excel?»
Отчитывание людей за их ошибки и недостатки ни к чему не приводит. Более эффективный метод состоит в том, чтобы сфокусироваться на проблеме. Постепенно попытка договориться входит в привычку и заменяет собой старый сценарий, когда один накидывается на другого: «Ты как всегда в своем репертуаре», «Ты все делаешь неправильно», «Ты всегда делаешь все наоборот». Вам нужно найти точку соприкосновения, которая позволит сфокусироваться на сути проблемы.
Компания, в которой я работаю, наняла меня год назад, чтобы навести порядок в работе с персоналом: по мнению владельца, ситуация была катастрофической. Многие сотрудники халатно относились к своим обязанностям. Я пришел в офис и с твердой решимостью приступить сразу к делу начал по очереди вызывать сотрудников к себе и говорил им откровенно: «Я вижу, что вы не справляетесь. Вам лучше переключиться, возьмите на себя другие задачи». Я говорил, что и как они должны делать, стараясь указать прежде всего на их недостатки, чтобы они исправились. Я чувствовал огромную ответственность за них и часто говорил, совершенно не задумываясь: «Поймите, вы слишком отклонились от требуемых целей. Вы отрываетесь от коллектива. Вы нужны нам. Мы должны быть командой. Ну же… Давайте будем обсуждать вопросы, а не просто выражать недовольство». Или: «Вы же видите, что ваши действия неэффективны? Хватит повторять одни и те же ошибки. Остановитесь». Со временем я понял, что напряжение нарастает. Я подумал об организации совместного ужина для коллег, полагая, что это разрядит атмосферу, но на него почти никто не пришел. Мой подход стал вызывать массу недовольства!
Тогда я решил полностью изменить свои прежние методы. Я стал созывать тематические совещания, посвященные отдельным проблемам компании, например работе с клиентами, многие из которых исчезли с наших радаров, а вместо того чтобы нападать на людей, которых я считал ответственными за ту или иную ситуацию ввиду их предполагаемой халатности, стал представлять конкретные доказательства: «Вот цифры по этой ситуации. 45 % клиентов больше к нам не возвращаются. Обсудим это?»
Поначалу в ответ я слышал молчание, но потом кто-нибудь из сотрудников посмелее начинал говорить, и с этого момента нам открылся новый мир – мир совместного обсуждения проблемы. Со временем мы разобрались в ситуации и обнаружили, что некоторые недостатки возникли не по вине отдельных сотрудников, а вследствие застарелых организационных ошибок, которые я не замечал, думая, что дело в небрежности коллег.
Этот метод действительно помог мне, и я больше не допускаю даже мысли о том, чтобы кого-то обвинять. Я организую совещание по поводу проблемы, чтобы обсудить ее и найти новые решения.
Для примера представим, что у вас есть коллега или член семьи, который постоянно жалуется. В какой-то момент вам надоедает просто слушать, и вы начинаете дополнять его рассказ, вставляя свои соображения и маленькие уточнения:
■ Со мной такое тоже случалось, и я тогда послал всех к черту!
■ Тебе за это не платят, не слушай их!
■ Я тебя понимаю, вот увидишь: ты найдешь решение!
Больше похоже на давление, чем на выслушивание. Это очень распространенная ситуация. Продуктивен ли такой подход?
Согласно международным исследованиям и в частности исследованию Гарвардского университета, проведенному в 2012 г.[45], данная стратегия представляется непродуктивной. Постоянное прерывание речи собеседника не приносит результатов. Вмешательства следует избегать, даже в форме поддержки: оно вынуждает говорящего отклоняться от темы и заставляет его чувствовать себя как на экзамене, где ему постоянно указывают, что правильно, а что нет.
А что, если вместо этого наполнить пространство беседы эмпатией и принятием? В таком случае говорящий испытывает очень глубокое чувство удовлетворения, которое, согласно нейробиологическим исследованиям, равнозначно удовольствию от еды или даже от сексуальной активности, ведь при этом активизируются те же зоны мозга. В нашей культуре существует мнение, что, если вы не комментируете слова собеседника, ему может показаться, что вы не заинтересованы в разговоре. Такое впечатление, что слушающий обязан всегда иметь мнение по всем вопросам и в любой миг быть готовым выразить поддержку. На деле эта привычка превращается в бесполезное упражнение, которое заставляет собеседника защищаться и сопротивляться. Комментарий очень похож на совет и производит на говорящего тот же эффект:
■ Что тебе от меня нужно?
■ Я просто хочу высказаться, выслушай меня.
■ Не надо постоянно указывать мне, что правильно, а что нет.
■ Ты ведешь себя как светофор: то горит зеленый, то красный, а иногда желтый.
■ Мне это вообще не нужно.
■ Дай мне сказать, позволь мне выразить то, что я чувствую.
Не работают и шаблонные восклицания вроде: «Конечно, у тебя все получится». Ваш собеседник должен чувствовать себя свободно. Отбросьте мысль о том, что вам непременно нужно в ответ подавать какие-то знаки. Это непривычный и контринтуитивный подход, немного выходящий за рамки устоявшихся шаблонов.
Давайте будем слушать, не перебивая, не повторяя сказанного, просто покажем свою заинтересованность, как бы говоря: «Мне важно услышать то, что ты рассказываешь. Продолжай. Не волнуйся. Мне не нужно ничего добавлять. У меня нет необходимости тебя экзаменовать или комментировать». Я разработал и практиковал эту довольно специфическую технику в течение нескольких лет с сотрудниками Психопедагогического центра[46] и могу с уверенностью утверждать, что она представляет собой очень эффективную стратегию, ведь так мы начинаем воздерживаться от излишних комментариев, вторгающихся в личное пространство человека, который находится перед нами. Нам остается только слушать и принимать.
Я работаю бариста уже пять лет. Мне нравится это дело, оно позволяет мне общаться с разными людьми. Я всегда считал, что поддержание разговора с гостем – это моя обязанность. Мы общаемся на самые разные темы.
Я был убежден, что вмешиваться и выражать свою точку зрения очень важно. Мне и родители говорили: «Ты высказывай свое мнение, а другие выскажут свое». Эти слова всегда сопровождали меня по жизни. Однако в последнее время я понял, что такой подход превращает беседу в постоянные препирательства. Я стал все чаще сталкиваться с клиентами, которые раздражались, злились, любой ценой пытались доказать свою правоту, и я почувствовал, что мне стало это в тягость. Я даже стал подумывать о том, чтобы сменить род деятельности.
Потом я прочитал о новом методе слушания, чистого слушания без комментирования, и почти неосознанно попробовал применить его на практике. Приходит клиент, садится, делает заказ, затем начинает говорить. Как правило, начинают с погоды: солнце, дождь, жарко, холодно, а затем обычно переходят к рассказу о личной жизни. Многие из гостей уже на пенсии, некоторые рады этому, а другие – нет: жалуются.
Проблемы со здоровьем – самая распространенная тема. Со своей стороны, я не даю советов, не высказываю своего мнения: меня все равно никто не спрашивает, я только слушаю. Сначала я думал: «Да что же это! Я не могу тратить все свое время на то, чтобы просто слушать». Но потом заметил, что мне становится проще. Одного гостя я слушаю максимум 5–10 минут, затем приходит другой, и я перестаю слушать, чтобы сделать кофе или подать закуски. Слушание прерывается и начинается снова уже с другим человеком. Что тут скажешь? Это действительно работает, и за этот месяц у нас стало больше клиентов».
Буквально воспринимать все сказанное в ходе конфликта – это катастрофа. Я имею в виду манеру вести диалог, когда кажется, будто ты в нотариальной конторе. Каждое слово взвешивается и выверяется, словно речь идет об абсолютной, незыблемой истине. Как психологу-консультанту по работе с родителями мне часто приходится напоминать мамам и папам, что не стоит принимать за чистую монету все, что говорят дети, потому что буквализм часто становится причиной недопонимания и влечет за собой бессмысленные ссоры и усталость от общения.
«Наш ребенок сказал, что больше не хочет ходить в школу. Как вы считаете, у него какое-то расстройство?» – спрашивают обеспокоенные родители, которые, по всей видимости, забыли, что почти все дети рано или поздно говорят эти слова. Вместо того чтобы ждать постановки диагноза, лучше быть рядом с ребенком, который говорит все, что у него на уме. Кстати, бабушкам и дедушкам дети любят повторять фразу: «А родители мне никогда ничего не дарят».
Подростки, в свою очередь, великие оппортунисты и точно знают, чем можно задеть родителей. Вот несколько распространенных примеров:
■ Я уеду от вас!
■ Это ваш дом, а не мой!
■ Я убегу из дома!
■ Меня тошнит от этой квартиры. Если вдруг случится пожар, знайте, что это был я!
После такого буквалист точно вызовет пожарных… Кроме того, родители часто слышат от подростков высказывания про школу, как правило, следующего содержания:
■ С меня хватит! С завтрашнего дня я больше не хожу в школу.
■ Я хожу в школу только потому, что вы меня заставляете!
■ Все, завтра я буду спать, не пойду в школу.
■ Вот ты и ходи в школу, если тебе нравится!
И родитель-буквалист действительно верит, что так и будет!
Эти почти шаблонные восклицания – настоящие ручные гранаты, они нужны для привлечения внимания. Стоит ли воспринимать их буквально? Будет ли это полезно? Или продуктивно?
Делая третий шаг вперед, мы подходим к самой сути правильной коммуникации внутри конфликта. Конфликт – это явление гораздо более сложное, не ограничивающееся использованием определенных слов. Слова, принятые вами за чистую монету, могут не совпадать с реальными коммуникативными намерениями человека, который их произнес.
Необходимо понимать, что стоит за словесной провокацией, чтобы избежать недопонимания, из-за которого отношения становятся сложными и напряженными.
У нас двое сыновей, пяти и восьми с половиной лет. Они оба замечательные и очень разные. Я не сказал бы, что старший – интроверт в полном смысле этого слова, но он занимается в основном своими делами, умеет сам себя организовать, может долго играть в одиночестве, немного требует, а просьбы формулирует очень четко и однозначно; а младший, напротив, просто какой-то вулкан: он никогда не молчит, постоянно о чем-то болтает, любит рассказывать придуманные истории, пересказывать реальные ситуации или просмотренный фильм. Насколько я знаю, он один из немногих детей, кто рассказывает обо всем, что происходит в школе, на футболе, в летнем лагере. Куда бы ни ходил и что бы ни делал, обо всем докладывает. Он ужасно забавный, но бывает очень трудно понять, какова доля правды в его историях. По его словам, в любой ситуации, везде и всегда он «лучше всех»: в школе у него все хорошо, учительница просто осыпает его комплиментами, на футболе он всегда выигрывает и все им довольны, во время ночевки у друзей мама друга его очень хвалила. Время от времени мы проверяем, так ли это, и выясняется, что на самом деле учится он нормально, на футболе иногда выигрывает, иногда нет, а ночуя у друзей, прибавил хлопот хозяйке дома.
Бывает, он пускается в очень странные рассуждения: «У всех моих одноклассников есть мобильники, и они пользуются им без всяких ограничений. Я тоже так хочу». Возникает спор. В итоге он начинает злиться и дает нам понять, что недоволен. Или же он хочет купить очень дорогие коллекционные фигурки, говоря, что иначе чувствует себя лишним в компании друзей. Мы не идем на поводу, и снова поднимается буря негодования.
В конце концов мы поняли, что он очень общительный и экспансивный ребенок, но его повышенной эмоциональности не стоит придавать чрезмерное значение: это возрастное. Теперь нам лучше удается справляться с подобными ситуациями. Мы выслушиваем сына, а затем поступаем так, как считаем нужным. Сохраняя по возможности холодную голову, мы спокойно излагаем ему реальное положение дел и, конечно, стараемся не идти на поводу, удовлетворяя его бесчисленные требования, подкрепляемые рассказами, которые, в свою очередь, не могут не вызывать сомнений. Я обсудил этот вопрос с женой, и ситуация начала меняться, а наш младший сын стал более сдержанным, несмотря на богатую и неудержимую фантазию.
Мы убеждены, что советы полезны, но люди редко просят советов, а еще реже их ценят. Но это еще не все. Совет от приказа отделяет лишь один шаг. Люди, которые любят, когда ими командуют, – большая редкость. Каждый из нас хочет жить и действовать свободно. Представьте, например, что коллега постоянно вам указывает, что делать, а чего не делать. Ему кажется, что он желает вам добра, поэтому ему очень обидно, если вы не следуете его совету, который вдруг превращается в приказ.
■ Эта таблица делается по-другому!
■ Составь подробный отчет о своей работе!
■ С этим клиентом я тебе советую…
С точки зрения коммуникации эти выражения создают крайне неприятные ситуации.
Но есть альтернатива: вы можете предложить собеседнику информацию. Между советом и информацией есть существенное различие. Дающий совет стремится навязать свою волю другому человеку. Предлагающий информацию создает необходимую дистанцию, как бы говоря: «Я ничего от вас не требую и ничего не навязываю, я обнаружил эту информацию и предоставляю ее вам. Можете теперь использовать это знание по своему усмотрению, и вы не должны передо мной отчитываться». Таким образом создается ситуация равенства, в которой один человек предлагает другому свое знание. Этот коммуникативный жест ослабляет сопротивление собеседника по отношению к нам. Держи́те необходимую дистанцию и предоставляйте информацию, не превращая свое высказывание в указ.
Сестра младше меня на три года. Она всегда считала меня ориентиром, не знаю, хорошо это или плохо. Я понимаю, что ситуация, когда старшая сестра играет роль первооткрывателя и на свою беду становится образцом для подражания, довольно распространенная. Живой пример тому – наши отношения: каждая из нас постоянно сравнивает себя с другой. Откровенно говоря, я чувствую даже некоторую зависть со стороны сестры. Вполне возможно, что у меня было больше шансов, а она все еще пытается найти хорошую работу. В личной жизни у нее тоже пока не ладится. Когда мы встречаемся, я чувствую, как она пристально наблюдает за мной. Она постоянно донимает меня расспросами и очень сильно на меня давит.
В начале июня у меня была возможность провести день на солнце, и я подзагорела. Когда мы встретились, сестра была удивлена и, кажется, заинтригована: «Ух, как ты хорошо выглядишь… Удачно подзагорела, как раз перед летом. Мне бы тоже не помешало, но у меня все нет времени». Это опасный момент: если начать по традиции раздавать советы, меня ждет пропасть ворчания и жалоб с привкусом плохо скрываемой зависти, что меня подавляет. Поэтому я вовремя остановила себя и сказала: «Да, я ходила с друзьями на речку неподалеку. Там очень красиво…» Было видно, что сестре становится интересно, она спросила: «На речку? Куда?» Тогда я рассказала, что была на речке, куда мы ходили маленькими: «Помнишь, мама водила нас купаться? Тихое место, можно даже поставить зонт, но я взяла только шезлонг». Я почувствовала, что заинтересовала ее. Теперь я понимаю, что информация гораздо лучше, чем бесконечные советы и инструкции…
Команды и приказы – одни из самых искаженных форм общения, они активируют болевые точки детства. Помните, как родители давили на вас, потому что хотели добиться послушания? Но мы вырастаем, и все меняется. Взрослый хочет свободы, самостоятельности и независимости, чтобы никто ему не говорил, куда идти и что делать. В отношениях взрослых людей взаимодействие, основанное на приказах, порождает противоречия и сюрреалистичные конфликтные ситуации. В конечном итоге одной из сторон приходится взять на себя роль жертвы:
■ Ты всегда хочешь быть главным!
■ Как всегда все делаем по-твоему!
В подобных играх нет ни смысла, ни победителей.
Но есть альтернативный путь: обратитесь к собеседнику с предложением. Этот подход вовлекает в обсуждение и оказывается более эффективным. Однако вам необходимо проявить смелость, преодолеть страх, что ваше предложение осудят. Выступая с предложением и не выдвигая никаких требований, мы предоставляем другому человеку свободу действий, что производит эффект неожиданности. Срабатывает механизм, который дает каждому возможность почувствовать себя значимым и принять собственное решение. Предлагая, мы не подавляем волю собеседников, напротив, такое общение освобождает их от обязательств. Предложение воздействует на воображение, активируя скрытые возможности.
Предложение – это коммуникативная техника, прекрасная в своей простоте, она требует определенной смелости, зато способна коренным образом изменить ситуацию.
У нас есть группа в WhatsApp со старыми друзьями, мы общаемся с подросткового возраста. Она возникла случайно: один из нас переезжал за границу, а нам хотелось сохранить возможность поддерживать связь. С этого момента наша компания воссоединилась, и общий чат помогает нам быть в курсе жизни друг друга. Мы вместе отмечаем дни рождения, время от времени выбираемся компанией поужинать или сообща встречаем Новый год. Однажды мы даже ходили на художественную выставку. Поначалу мы рассматривали вместе старые фотографии и вспоминали былые времена. Мне нравится этот способ возобновить общение.
Однако я столкнулся с проблемой. Дело в том, что во времена нашей юности я был в каком-то смысле лидером этой компании, несомненно, благодаря своей предприимчивости, но и потому, что был одним из самых старших. Я привык, что ко мне прислушиваются. Часто решал, что мы будем делать, и не встречал никаких особых препятствий. Все поддерживали мое предложение, доверяясь мне, и я чувствовал свою значимость. Однако по прошествии стольких лет это перестало работать. Когда я сразу попытался проявить инициативу в WhatsApp – «Давайте сделаем это, давайте сделаем то. Давайте пойдем туда, давайте пойдем сюда», – мне дали понять, что все изменилось. Кое-кто начал возмущаться и довольно резко попытался пресечь мои попытки. Сначала мне было обидно. Просто хотелось все бросить и заняться чем-то другим. Но потом я понял, что мы уже выросли и каждый хочет быть независимым, чтобы никто ничего не навязывал, как в детстве.
Я изменил свой подход и теперь просто предлагаю, например, поужинать где-то или посмотреть вместе футбольный матч. Я лишь озвучиваю свое предложение, ни на что не претендуя и не стремясь навязать свою волю. И отношение друзей ко мне определенно изменилось. Иногда мои идеи принимаются, иногда нет. Но самое интересное, что теперь все вносят свои предложения, и благодаря этому атмосфера стала гораздо более дружелюбной, возможно даже лучше, чем в юности.
Приходилось ли вам когда-нибудь разговаривать с человеком, который, казалось, не слушает ваши аргументы? Возникало ли у вас ощущение, что ваши с собеседником точки зрения диаметрально противоположны? Как вы реагировали?
■ Нет, так не пойдет, я хочу поговорить об этом прямо сейчас!
■ Мне все равно, что ты работаешь, просто послушай меня!
■ Давай быстрее, мне нужно тебе кое-что сказать!
Очень часто бывает, что потребность высказаться немедленно подстрекает нас наброситься на того несчастного, который не принимает во внимание наши потребности и проблемы. К сожалению, давление и навязчивость в конфликте не помогают. Противоречие привело вас в замешательство, поразило, как удар молнии. У вас есть все причины злиться, вы правы на сто процентов, но доказывать это в лоб бесполезно. Метод «стенка на стенку» приводит к разрыву, а никак не к мирному соглашению; такой подход не создает условий, которые, пусть и не без усилий, все же дадут возможность разрешить проблему.
Техника шестого шага сама по себе очень проста. Необходимо найти место и время для обсуждения проблемной ситуации и попросить собеседника все спокойно обсудить. Бесполезно идти на абордаж или бросаться в рукопашную, все это вызовет немедленный отпор. Спросив же «Можем ли мы поговорить об этом?», «Можем ли мы разобраться с этой ситуацией?», мы почти наверняка получим от собеседника положительный ответ. Затем следует уточнить: «Когда мы сможем это сделать? Когда вам удобно?» Подходящее время необязательно должно совпадать с текущим моментом только потому, что вам нужно решить проблему срочно и вы не хотите откладывать. Будет даже лучше, если вы притормозите, не дав эмоциям взять над вами верх. Следует не торопиться, попросить разрешения совместно разобраться с проблемой, напоминая себе, что наше восприятие часто не совпадает со взглядами других людей.
Мы с мужем и сыном живем в небольшом вполне уютном городке. Особенно хорошо в нашем кондоминиуме, который представляет собой восьмиквартирный дом в историческом центре; это очень тихое и спокойное место. С соседями отношения тоже хорошие. Когда пожилая синьора, жившая в квартире напротив, съехала, туда вселилась семейная пара. Мы поздоровались и представились друг другу – все в соответствии с правилами добрососедства. Однако спустя некоторое время мы поняли, что им нравится расширять свое жизненное пространство. Неожиданно в общем коридоре стали появляться новые растения, каждый раз все более и более крупные. Кроме того, соседи тщательно следили за тем, чтобы менять их в зависимости от времени года. Поначалу нам было приятно, выходя за дверь, любоваться зеленью, но соседи, похоже, не собирались останавливаться. Импровизированный ботанический сад регулярно пополнялся новыми экземплярами. В какой-то момент наша лестничная площадка стала напоминать оранжерею. Мой муж начал нервничать: «Я пойду и все им выскажу. Это никуда не годится. Они не имеют права заполнять наше пространство растениями, даже не спросив, нравится ли нам это». Я попыталась остановить его и успокоить: «Послушай, к сожалению, в своде правил кондоминиума об этом ничего не сказано». На это муж ответил: «Ну да, ничего не сказано, но есть же здравый смысл?» Вспомнив очень простой прием, о котором читала, я пообещала, что сама обо всем позабочусь. Затем я позвонила в дверь соседской квартиры: «Мы могли бы встретиться, чтобы обсудить одну проблему? Нам бы хотелось решить ее вместе с вами. Когда мы можем встретиться, если вы не против?» Я боялась, что соседи спросят, о чем мы будем говорить; этого не случилось, но я думаю, что они догадались. На той же неделе у нас дома мы поговорили с соседями о «лесе», отметив, что нам нравятся растения, но не когда их чересчур много.
А знаете, что самое забавное? Соседи думали, что нам все нравится. Видя, что мы ничего не говорим, они воодушевленно сажали все новые и новые растения. Нас всех сильно позабавила эта история. В заключение мы сказали: «Давайте больше не будем молчать, потому что недопонимание может возникнуть там, где не ждешь». Мужу очень понравилось, как мы разрешили этот вопрос, и он даже похвалил меня: «Хорошая техника. Я бы вышел из себя, и, вместо того чтобы говорить о растениях, нам бы пришлось разбираться с моей вспыльчивостью».
Когда близкий человек, будь то друг, член семьи или партнер, оказывается в конфликтной ситуации, мы чувствуем почти физическую потребность вмешаться, что-то предпринять, предложить помощь. Однако зачастую мы пытаемся это сделать, задавая неуместные вопросы, что, увы, оказывается непродуктивным. Представим, что, разговаривая с подругой о ее отношениях с партнером, которые развиваются не очень ровно, вы говорите нечто подобное:
■ Может быть, тебе сейчас нужен кто-то более перспективный?
■ Может, дело в том, что вас интересуют совершенно разные вещи?
Вам бы хотелось, чтобы кто-то давил на вас столь вопиюще бестактными вопросами? Тот, кто интересуется у вас о подобном, уже знает, к чему хочет подвести разговор. Совсем как ваша мама, которая регулярно задавала наводящие вопросы:
■ Эй, тебе не пора спать?
■ А что, тебе не пора делать уроки?
■ Разве ты не видишь, какой ты грязный? Не пора ли помыться?
Одним словом, такие вопросы неуместны, раздражают и неприятны. Я называю их «вопросы контролера»: они создают препятствия для нормальной коммуникации, противоречия обостряются, напряжение растет. В таком подходе отсутствует реальный интерес, потому что человек, который формулирует наводящий вопрос, намерен подвести собеседника к собственному видению ситуации, рассчитывая, что беседа будет идти только в том направлении, которое задает он сам. Но стоит изменить формулировку вопроса, как сразу же родится коммуникация, основанная на принципах слушания и уважения. Если одна подруга хочет узнать, как складываются романтические отношения у второй, она может спросить: «Что ты чувствуешь, когда идешь гулять без него? Есть ли вещи, которые вы любите делать вместе?» Чем эти вопросы отличаются от предыдущих? Всего лишь тем, что здесь нет правильного или неправильного ответа, а это значит, что собеседнику дается возможность сформулировать собственный ответ. Вдохновляясь в том числе идеями публициста и социолога Данило Дольчи, я называю эти вопросы майевтическими.
В переводе с греческого «майевтика» означает «повивальное искусство», или искусство акушерства. Я здесь говорю не о Сократе и его философии, а о метафоре, которая иллюстрирует, как важно в конфликте развязывать эмоциональные узлы. Они блокируют ситуацию, мешая родиться тем ответам, которые помогут вам найти компромисс, а значит, точку соприкосновения. Майевтические вопросы дают начало чему-то новому и беспрецедентному: это вопросы человека заинтересованного и сочувствующего, помогающие собеседнику выразить свою точку зрения и дать коммуникации новое развитие. Они не позволяют вступить в прямую конфронтацию и навязывать собеседнику то, что у вас уже есть на уме.
«Как думаешь, тебе уже пора порвать с ним и найти себе другого парня или еще нет?» Подобные наводящие вопросы неизбежно вызывают сопротивление и затрудняют общение. Между тем майевтические вопросы могут побудить вашего собеседника к поиску ответа и привести к решению проблемы. В них заключена магия доверия и искренней веры в способности других людей, потому что их подпитывает идея изменения, убеждение, что конфликт – это не конец отношений, а возможность нового
У меня трое сыновей. Старший только что окончил школу. Внезапно он заявляет, что не знает, на какой факультет хочет поступать. Я не был бы так удивлен, если бы не тот факт, что начиная с восьмого класса он утверждал, что хочет заниматься тем же, чем и я, – то есть стать врачом. Я дипломированный кардиолог и сделал хорошую карьеру, заслужив признание. Сын всегда утверждал, что хочет пойти по моим стопам. Утверждал без тени сомнения, которое, однако, пришло к нему сейчас – в самый неподходящий момент, совершенно не вовремя. Ему нужно спешить, готовиться к экзаменам. Поступить в медицинский не так-то просто. Меня это беспокоит, и я порядком раздражен. Я решил поговорить с ним об этом: «Послушай, Гвидо, что это за безумие в последний момент? Что с тобой такое? Ты нездоров?» Произнеся эти слова, я тут же понял, что вляпался, потому что ответ последовал незамедлительно: «Папа, перестань! Хватит уговоров, я не хочу заниматься тем же, чем ты. Разве ты не понимаешь? У меня нет никакого желания. Твоя жизнь – это твоя жизнь, моя жизнь – это моя жизнь. Хватит! Наши пути расходятся. У тебя есть и другие дети, занимайся ими». Я стоял совершенно оглушенный, в том числе и его тоном. Да, конечно, ему восемнадцать, он еще подросток, но у нас всегда были нормальные отношения. Случались иногда разногласия, но мы никогда не доходили до такого конфликта. Я стал думать, как все уладить, понимая, что давить на сына – это не выход. Тогда я сказал: «Ты прав. Ты не обязан идти по моим стопам. Но ты мой сын, и я хотел бы поговорить с тобой об этом, но вовсе не для того, чтобы переубедить тебя. Я просто хочу поговорить с тобой. Предлагаю вместе прокатиться на велосипедах, а по ходу поболтаем». Неожиданно для меня он согласился: «Хорошо, папа, давай поедем на набережную Адидже, мне там очень нравится». Я подготовил кое-какие вопросы для этого разговора: «Что заставило тебя передумать? Нашел ли ты уже какую-то альтернативу медицине? Что тебе больше всего интересно в данный момент? Есть ли конкретная идея, которая близка и дорога твоему сердцу? Может, ты сам о чем-то хочешь со мной поговорить?»
Я понимаю, что вопросов немного, но они послужат хорошей отправной точкой. Я не собираюсь контролировать сына или манипулировать им. В сущности, я могу смириться с его выбором и рад, что мой сын может свободно принимать решения и искать собственный путь. Надеюсь, что в любом случае я смогу помогать ему и поддерживать его.
Данило Дольчи
ТАБЛИЦА ШАГОВ ДЛЯ ПРАВИЛЬНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ В КОНФЛИКТЕ
Необходимость исцелить свои болевые точки возникает не единожды в жизни. Этого можно добиться, сделав внутренний диалог более гуманным и не погрязая в пучине эмоций. Я предлагаю очень простое решение, хотя на первый взгляд оно может показаться сложным: необходимо залечивать раны от болевых точек с помощью правильного управления конфликтными ситуациями. Чем упорнее мы дистанцируемся от трудностей в отношениях, стремясь к душевному спокойствию, тем сильнее рискуем вернуться в исходную точку.
Можете воспринять эту главу как учебное пособие. Я хочу научить вас использовать круг болевой точки – один из самых интересных методов, разработанных мною для эффективного разрешения конфликтов. В этой главе вы найдете истории реальных людей, с которыми я общался. Постарайтесь постичь творческую и майевтическую силу этих бесед. Это поможет вам высвободить свои ресурсы и выбраться из ловушки болевых точек. И не забывайте применять все знания, полученные вами во время чтения предыдущих глав. Здесь вы заново откроете для себя круг болевой точки и десять шагов, которые являются основополагающими правилами коммуникации в конфликте. Вы сможете попытаться найти свой путь к развитию. Я покажу, как помогаю людям анализировать цикл их болевой точки. Надеюсь, это поможет вам в работе над собой.
Д. Н.: Здравствуйте, Донателла, добро пожаловать. Прежде всего я попрошу вас письменно изложить конфликт, который вы переживаете в данный период жизни. Пока ваши записи мы отложим, а сейчас сосредоточимся на вашем
Мне было около восьми лет. Мы с мамой и братом находились в одной комнате, мы с братом – неподалеку друг от друга, а мама где-то в стороне. Как только она почувствовала, что наши интонации и поведение стали меняться, она поняла, что мы начинаем ссориться. С очень сердитым выражением лица она крикнула, не вставая с места: «Прекратите!»
Д. Н.: Давайте попробуем проанализировать эту ситуацию. Какие чувства вызвало у вас это воспоминание?
Д.: Мне стоило немалых усилий извлечь одно это воспоминание. Я поняла, что мама часто вмешивалась, чтобы пресечь в зародыше споры между мной и братом, который на два года младше. Я до сих пор не выношу этого ее «Прекратите!», оно меня выводит из себя.
Нас так пугали ее крики, что во время споров с братом я говорила тихо, чтобы она меня не услышала. Среди множества эмоций, которые я испытывала в те моменты, преобладал
Д. Н.: Каким прилагательным вы бы могли описать ее вмешательство?
Д.: Авторитарное. Я бы еще добавила «насильственное»: не в смысле физического воздействия, а по форме. Нас действительно очень пугал ее гневный тон и эти сухие слова: «Прекратите! Хватит!» Мы видели, насколько ее раздражают эти ссоры.
Д. Н.: Когда вы говорите «нас пугал», вы используете множественное число. Ваш брат разделял эту
Д.: Не знаю, испытывал ли он такой же страх, как и я. Он, конечно, тоже немедленно замолкал. Но мы никогда не обсуждали эту тему.
Д. Н.: В таком случае давайте при обсуждении этой эмоции говорить в единственном числе: «меня это пугало». У страха много разновидностей; а чего боялись именно вы? Это был страх остаться одной? Страх не справиться?
Д.: Страх не быть любимой, потерять маму. Кроме того, он был тесно связан с
Д. Н.: Вы чувствовали страх, что у вас отнимут что-то очень важное?
Д.: Именно так. Мать пресекала любые возражения, я не могла даже слово сказать, выразить свою точку зрения, потребность, душевное состояние. Меня действительно подавляли.
Д. Н.: Какую
Д.: «Даже не пытайся». После этих слов ты не способен разрешить конфликт, они отнимают силы и решимость. Если ты лишен всего этого, то растешь слабым, потому что сила и решимость – две основополагающие вещи, а для их развития требуются годы и годы работы над собой.
Д. Н.: Итак, можете ли вы определить свою
Д.: Думаю, что гораздо более болезненно я воспринимаю ситуации, в которых меня не слушают. Когда в семье, на работе или в любой другой обстановке меня не слушают и не дают мне говорить, именно это неизменно выбивает меня из колеи.
Д. Н.: Хочу обратить ваше внимание на то, что болевая точка – это особая кнопка, нажатие на которую вызывает резонанс и как бы отправляет вас обратно в ту самую ситуацию из детского воспоминания. Однако с тем, что окружающие нас не слушают, время от времени сталкивается каждый.
Д.: В моей взрослой жизни был человек, который часто нажимал на эту кнопку, – бывший муж. В момент ссоры, не желая больше ничего слышать, он хлопал дверью и уходил. Он оставлял меня одну с комком невысказанных слов в горле. Мне кажется, что, если я начну говорить, выражать свою точку зрения, собственные желания и потребности, другой человек либо уйдет, либо разлюбит меня. Поэтому я сдерживаю, подавляю себя. И молчу я не только о своей точке зрения, но в первую очередь о собственных желаниях, мечтах и стремлении реализовать себя, я подавляю это, боясь, что, как только начну все озвучивать, потеряю что-нибудь или кого-нибудь.
Д. Н.: Фраза «если я начну говорить, то все потеряю» содержит мотив избегания – это ваша больная тема. Слова могут поведать многое, они очень важны. Ваш
Д.: На деле я ее не отпускаю, наоборот: я продолжаю этот конфликт до тех пор, пока вторая сторона не хлопнет дверью и не уйдет, как делал мой бывший муж. «Я сдерживаю себя» означает, что я постоянно высказываюсь, ведь говорится: «Собака, которая лает, не кусает». В конечном итоге я переосмысляю происходящее, корректирую и приношу в жертву свои потребности, желания и мысли.
Д. Н.: Я понимаю вас, однако, если постоянно сдерживать себя, остается только беспрестанно жаловаться, а с коммуникацией это имеет мало общего. Мало кто любит слушать жалобы.
Теперь мы подходим к самому интересному и в то же время самому трудному моменту нашей работы – к текущему конфликту, который беспокоит вас прямо сейчас. Между актуальным конфликтом и детским пролегает огромное расстояние, как между двумя звездами. Мы уже приближаемся к заключительному этапу вашего круга болевой точки. Расскажите про то, о чем вы писали в начале беседы.
Моей дочери Джорджии тринадцать лет. Конфликтные и напряженные ситуации между нами возникают из-за того, что она постоянно нарушает правила. Когда Джорджия демонстрирует такое поведение, я чувствую, что откатываюсь обратно в ту ситуацию из прошлого, потому что мои трудности в урегулировании конфликтов с дочерью связаны с моей болевой точкой. «Если я начну говорить, то потеряю тебя» – раньше это относилось к моей матери и к бывшему мужу. Теперь я испытываю то же самое в отношениях с Джорджией: «Если я начну говорить, то есть если я начну самоутверждаться в роли родителя, то потеряю тебя».
Я могла бы перечислить много эпизодов, но самый значительный из них произошел, когда я узнала, что Джорджия встречается с мальчиком постарше, весьма испорченным и довольно проблемным юношей… Тогда я вмешалась, прекратила эти отношения, из-за чего произошел конфликт.
Д. Н.: Получается, что и в отношениях с дочерью у вас срабатывает поведенческий сценарий «Я сдерживаю себя, чтобы не потерять ее». Но в этой последней ситуации вы не сдержались. Каким образом болевая точка вновь дала о себе знать?
Д.: Да, я не сдержалась. Ясно объяснила дочери, что думаю и что считаю правильным, но внутри я умирала. Помню, сказала ей: «Ну почему ты не слушаешь, когда я тебе объясняю?» Снова возвращается боль оттого, что меня не слушают, но в данном случае в роли матери оказываюсь уже я сама. И эта боль сочетается с ужасным страхом потерять дочь, если я сделаю то, что считаю правильным. Я боялась, что она убежит из дома или решится на какой-нибудь опасный поступок, например на попытку суицида. Это опасение мучило меня.
Д. Н.: Заметила ли дочь, что вас что-то мучает?
Д.: Без сомнения, она почувствовала: как мать я огорчена тем, что она попала в опасную и сложную ситуацию. Дети исключительно восприимчивы. В каком-то смысле она неосознанно воспользовалась моими переживаниями в сложившихся условиях. Иногда я даже чувствую, что дочь мной манипулирует, она всегда старается обернуть ситуацию в свою пользу.
Д. Н.: У меня сложилось впечатление, что в вашем случае мы имеем дело с двойной болевой точкой: глубинный страх повторить модель поведения матери и явный страх потерять дочь. Но если в текущем конфликте вы сможете сосуществовать с Джорджией, разрешать его педагогическими мерами, это даст вам шанс выйти из круга болевой точки.
Д.: Это правда. В начале я всегда реагирую с раздражением, копируя манеру матери: «Хватит! Ты никуда не пойдешь. Дай сюда телефон!» Затем я постепенно прихожу в себя, стараюсь не допускать резких высказываний и вспоминаю о педагогических приемах. После этого я пытаюсь поговорить с дочерью и донести свою точку зрения, объяснить, почему я одно забираю, а другое не запрещаю.
Д. Н.: Когда не можешь вырваться из круга болевой точки, сделать правильный шаг крайне сложно. В какую бы сторону вы ни двигались, вы рискуете оказаться либо в роли матери, либо в роли беспомощного ребенка, который не знает, что делать. Но вы нашли свой путь.
Что полезного вы почерпнули из десяти шагов правильного поведения в конфликте?
Д.: Для меня очень полезным оказался первый шаг вперед: сфокусироваться на проблеме, а не нападать на собеседника. Кроме того, мне не помешало бы научиться слушать не комментируя, потому что мое типичное поведение в конфликте – это нападать и все время комментировать слова собеседника.
Мне также стоит поучиться задавать вопросы, на которые я не знаю ответа. У меня есть дурная привычка, если это можно так назвать, задавать наводящие вопросы. Неудивительно, что дочь старается меня избегать.
Еще один шаг, который следует применить в моем случае, – это предлагать, а не командовать, однако у меня есть подозрение, что это может быть эффективно только в отношениях на равных, тогда как в случае «родитель–ребенок» это может быть неправильно воспринято.
Донателла осознает важность отказа от механизма нападок на дочь, который порождает возвращение к призраку ее собственной матери и вызывает у нее автоматическое чувство вины, которое душит любую возможность добиться результата. Первый шаг вперед в майевтическом методе управления конфликтом, «сосредоточиться на проблеме, не нападая на собеседника», идеально подошел к ее ситуации и дал результаты.
Донателла понимает, что в общении с дочерью ей важно действовать оперативно и точечно; научившись видеть конкретную проблему и понимать, в какой момент стоит вмешаться, она сможет эффективно разрешать конфликты.
Отвечая на сомнение Донателлы в том, что пятый шаг вперед эффективен во взаимоотношениях родитель–ребенок, я указал, что с подростками можно прибегнуть к такому способу решения проблемы, используя его как педагогическую технику установления границ, о которой я подробно рассказываю в одной из своих книг[48]. Она заключается в установлении четких границ, в пределах которых подросток получает значительную свободу действия.
Лучшая иллюстрация применения этого метода – карманные деньги: сумма от пяти до пятнадцати евро в неделю в зависимости от возраста, которую необходимо четко обозначить и которую нельзя изменять, при этом родитель не должен требовать отчета о том, на что именно потрачены эти деньги.
То же самое касается вопроса о времени возвращения домой по вечерам: должна быть установлена четкая временная граница, причем родителю необязательно контролировать все, что происходит до этого времени, когда сын или дочь-подросток гуляет с друзьями.
Выход за рамки высокоэмоционального подхода, заставляющего Донателлу вновь и вновь переживать свою детскую боль, связанную с поведением матери, позволяет ей мыслить конкретнее, вытеснить прошлое, освободиться от факторов, которые держат ее в напряжении, когда ей приходится конфликтовать с дочерью.
Вместо того чтобы перенимать поведение матери, Донателла разработает свой ясный и практичный подход к отношениям и воспитанию дочери, в котором больше не будет места болевой точке.
Д. Н.: Здравствуйте, Франческо, добро пожаловать. Я бы предложил сразу начать с рассказа о вашем
Когда мне было восемь-девять лет, после уроков по дороге домой мы с одноклассниками часто начинали драться… Простого «Ты не поделился со мной полдником!» было достаточно, чтобы начать драку, в результате которой всегда оставался синяк.
В те моменты двумя главными
Д. Н.: Как связано то, что вы «не можете проиграть», с вашими одноклассниками?
Ф.: Я должен был выйти победителем из всех схваток и перепалок. Когда хорошо учишься в школе, хорошо ведешь себя дома, ты просто не имеешь права проиграть, даже когда ссоришься с друзьями.
Д. Н.: Как звучит ваша
Ф.: «Почему ты не можешь заставить себя уважать?»
Д. Н.: «Я не могу проиграть» – это классический камень преткновения. В чем заключался ваш
Ф.: Я старался всем нравиться, всем угодить.
Д. Н.: Франческо, теперь предлагаю перейти к вашему
Речь пойдет о конфликте на работе, который я отношу как к организационной, так и к межличностной сфере[49]. Я работаю в международной школе и уже некоторое время руковожу группой учителей, своими коллегами. В сферу моей ответственности входят как административные, так и преподавательские обязанности. Приходится иметь дело с коммуникативными и управленческими задачами. Иными словами, я и учитель, и менеджер. По сути, из коллеги я превратился в начальника, причем совершенно неожиданно.
Одна из моих задач – проведение оценочных интервью преподавателей. Как-то раз я отправил всем электронное письмо с ссылками для доступа, и у меня возникла блестящая идея обратиться в конце этого письма (чтобы не писать еще одно) к одной из учительниц, с которой я не хочу проводить это интервью: она тоже претендовала на мою должность. Пытаясь сбить ее с толку (на глазах у всех), я спросил, с кем она хотела бы побеседовать – со мной или с коллегой из другого отдела. Это предложение спровоцировало ужасный конфликт. На следующий день она приходит и сухо говорит: «Нам нужно кое-что обсудить». Я предлагаю отложить разговор на два-три дня. Тем временем она пишет множество имейлов о плохой организации, отсутствии прозрачности и полном хаосе, тем самым как бы говоря мне: «Почему на эту должность выбрали тебя – некомпетентного и не умеющего коммуницировать? Ведь ее должна занимать я».
Наконец наступил день выяснения отношений. Мы снова встречаемся в кабинете, преподавательница плачет и пылает гневом, говорит мне гадости. Центральным аргументом ее гневной полуторачасовой речи была фраза, которую я написал в электронном письме. Она не смогла стерпеть моих слов, что спровоцировало конфликт, который продолжается до сих пор, постоянно все сильнее обостряясь.
В своем монологе обиженная коллега раз за разом повторяла: «Как ты мог со мной так поступить?» Кстати, наша встреча проходила на французском, ее родном языке. Она решила высказать мне все.
Д. Н.: Совпадения, связанные с конфликтом из детства, здесь очень важны. Прежде всего, дело вновь происходит в школе, только тогда вы были учеником, а теперь учитель. Ваш нынешний конфликт похож на драку одноклассников.
Скажите, как внутри этого конфликта проявляет себя ваша болевая точка «я не могу проиграть» и, что не менее важно, как реализуется ваш поведенческий сценарий – «я должен всем нравиться и всех устраивать»? Мне на ум приходит тема зависти: сначала вы были коллегами, потом на должность выбрали вас, а не ее, ваш статус повысился, и вы стали ее начальником. Неудивительно, что у вашей коллеги возникла неприязнь. Очевидно, что вы не можете ей понравиться. И вы рискуете потерпеть неудачу и не добиться уважения.
Ф.: Я согласен, но самое интересное – это эмоции, которые я испытывал во время нашего разговора. Во мне с новой силой проснулись тот самый гнев и то самое одиночество, что я испытывал в детстве.
Д. Н.: Какие из десяти шагов, по вашему мнению, могли бы помочь вам выйти из круга болевой точки?
Ф.: В такой ситуации, как эта, я считаю, что шаг «попросить разрешения» мог бы стать сильным инструментом.
Еще я бы использовал технику майевтического вопроса («задавайте только те вопросы, на которые еще не знаете ответа») в сочетании с другим полезным элементом: «Есть ли у вас идея, как продвигать языковой семинар?» Это позволило бы мне предложить: «Не хотите ли вы попробовать провести этот семинар?»
И, конечно, информация вместо совета: «Я сообщаю вам, что есть такой документ, посмотрите его». Это также позволяет перейти к предложению: «Вы хотели бы попробовать себя в таком деле?»
На работе, точно так же, как и в школе, у Франческо возникает конфликт в стиле «я поругался со старостой» – классический для некоторых поколений учеников. Напряженные усилия сдержать его коррелируют с желанием угодить всем – его болевой точкой. Но затем он осознает опасность и берет себя в руки, чтобы не скатиться в далекое детство.
Для Франческо выход из бесконечного повторения круга болевой точки вполне возможен. Это позволит ему почувствовать себя принятым без необходимости угождать всем.
Д. Н.: Здравствуйте, Элена, расскажите, пожалуйста, о
Я училась в четвертом классе, мне было девять лет. У меня были плохие отношения с учительницей, но один эпизод запомнился на всю жизнь. Во время выполнения задания в классе меня обвинили в том, что я дала списать соседке по парте, что было неправдой! Но учительница настаивала, что все видела и у нее есть доказательства… Я чувствовала, что свершается большая несправедливость, но, прежде всего, ощущала обесценивание в самом этом обвинении. И даже полчаса спустя учительница продолжала издеваться надо мной, постоянно повторяя: «Бесполезно делать такое лицо. Ты провинилась». И вот в какой-то момент я сорвалась: меня переполнял гнев, который я редко испытывала. В глазах потемнело; не помню, что тогда наговорила. Знаю только, что учительница выгнала меня из класса со словами: «Ты можешь говорить такое брату или кому угодно, но не мне!»
Д. Н.: Это очень сильно эмоционально заряженное и яркое воспоминание. Я понимаю, почему оно часто посещает вас. Эта учительница обучала вас на протяжении всей начальной школы?
Э.: Да, она пришла через месяц после начала первого учебного года и проучила нас до последнего дня. Помню, что в первый день, когда ее увидела, я пришла домой вся в слезах. И не скажу, что она сразу сделала что-то ужасное, но ведь дети всегда очень тонко чувствуют, кто перед ними, – и я не ошиблась.
Среди моих
Д. Н.: Вы уже сформулировали для себя суть своей
Э.: Определенно это «Я чувствую себя обесцененной, меня никогда не считают достаточно хорошей».
А вот
Д. Н.: Часть первой фразы про обесценивание и краткая фраза очень хорошо передают ваши эмоции, однако вторая часть первой фразы со словом «достаточно» наводит на мысль, что есть то, чего вам не хватает. Что это?
Э.: Признание того, что я достаточно хороша.
Д. Н.: Ваша боль вызвана скорее не обесцениванием, а отсутствием признания. Вашу болевую точку сформировало не столько то, хорошо или плохо вы что-то делали, сколько тот факт, что никто не говорил вам «ты молодец».
Э.: Надо же, это и правда задевает меня больше. Вы действительно попали в точку: я узнаю себя в том, что вы сказали; узнаю свою боль в ощущении того, что я не получаю признания – в данном случае со стороны учительницы, но и в более широком смысле. Я действительно никогда не чувствовала, что делаю достаточно.
Д. Н.: Именно в слове «достаточно» заключена вся разница. Эту ситуацию можно сравнить с восхождением на гору, при котором вы никак не достигнете вершины. У нас есть глубокая потребность чувствовать, что мы существуем не только для себя, но и для других и что другие это признают. Мы хотим иметь этому подтверждение.
Какие реакции у вас возникают, когда с вами происходит подобное?
Э.: Основной реакцией по-прежнему остается гнев. Внешне я его не проявляю. Это внутренний гнев, который не виден собеседнику, я стараюсь его скрыть. Сейчас, во взрослой жизни, особенно с членами семьи и друзьями, мне удается хорошо его контролировать в конфликтах.
Попутно я размышляю. Мой контроль распространяется только на внешние проявления, потому что в конфликте я ношу этот гнев в себе и продолжаю думать о нем. Этот адский механизм сидит во мне, как ком в горле, и порождает страдание: ощущение, что я не могу избавиться от него, но и принять тоже не в силах. Гнев не выходит наружу и становится балластом.
Д. Н.: Он заполнил все внутри вас, и не видно никакого просвета?
Э.: Просветы бывают, но только в тот момент, когда я сумею переварить все внутри себя. Тогда ситуация может проясниться. Хочу подчеркнуть, что я не бегу от конфликта, а активно его разрешаю, но мне нужно как будто переварить его, прежде чем разобраться с ним окончательно.
Д. Н.: Перейдем теперь к
Я работаю в консультационном центре, и возникшее противоречие касается одной моей коллеги. Она психолог, а я профессиональный педагог. Конфликт касается моей роли в консультационном центре, в котором только недавно стали задействовать педагогов при управлении различными ситуациями и для помощи. На очередном собрании междисциплинарной команды моя коллега-психолог начала говорить, что ей не совсем понятна связь между моей ролью педагога и психологической помощью. Она заявила: «Мы видим, как ты ходишь по центру со своим планшетом для записей, но не понимаем, какую работу ты выполняешь». Я почувствовала себя уязвленной и подумала: «Почему, когда они пересекались со мной, никто не спросил, чем я занимаюсь?» И тут, как мне кажется, дала о себе знать моя болевая точка: я не чувствую признания своей роли, как будто что-то делаю неправильно. Противоречие возникло именно там, где я чувствую этот гнев, но в итоге мне удалось объяснить свои профессиональные задачи и то, что мои педагогические беседы не следует путать с психотерапевтической сессией. На этом все закончилось, но внутри себя я переживала этот конфликт в течение еще нескольких дней. Я продолжала задаваться вопросом, почему коллега общалась со мной в подобном ключе. И у меня снова возникало ощущение непризнанности. Чувство, что я недостаточно хорошо выполняю свою работу, так и сидит внутри, пока мне не удается в очередной раз заглушить этот тонкий голосок, шепчущий: «Ты не молодец, ты не молодец». Я страдаю от этого. Однако вспоминая о ценности своих навыков и работы, которую делаю, я могу успешнее коммуницировать с коллегами.
Д. Н.: На мой взгляд, вы на правильном пути. Вы не озлобились, выслушав низкую оценку своей деятельности, привели аргументы, добились признания собственной роли и дали объяснения, которых от вас требовали. В логике болевой точки вы бы закрылись, но не так, как это делает человек, способный к самоконтролю, а так, будто кто-то дернул ручной тормоз. Вы бы впали в ступор, создав впечатление, что и в самом деле не способны работать хорошо. Объяснение и аргументация важности вашей роли – это серьезный прогресс, позволяющий снизить влияние болевой точки, то есть неумения дать отпор учительнице, обвинившей вас в том, что вы дали списать однокласснице. На этот раз вы не пошли на поводу у чувствующего свое бесправие внутреннего ребенка, а изложили свои аргументы, не пытаясь нападать на собеседников или запугивать их. Просто расставили все по своим местам.
Дорогая Элена, мы подошли к заключительной части. Хорошо поработав над конфликтом, вы сумели примириться с собственной болью. В заключение я спрошу: как еще вы можете ослабить влияние конфликта на свою жизнь? Чему вам нужно научиться?
Э.: При возникновении межличностного конфликта, конечно, не следует отождествлять собеседника с проблемой. В конфликте с несколькими людьми, например в рабочей среде, мне было бы полезно не принимать обиду на свой счет.
Д. Н.: Получается, вы рассматриваете как активный, так и пассивный аспект: «мне не стоит принимать все на свой счет» и «я не должна переходить на личности». Эти установки могут стать вашими рабочими инструментами.
Э.: В сущности, для меня самое важно в конфликте – это распознавание болевой точки в тот момент, когда она дает о себе знать.
После того, как вы распознаете болевую точку в конфликте, она не будет проявляться так сильно. Но если вы не осознаёте собственную болевую точку, ситуация сильно усложняется. Важно распознать болевую точку, но еще важнее правильно управлять конфликтом: это позволит нам осуществить самую настоящую внутреннюю трансформацию.
Д. Н.: Здравствуйте, Маддалена, расскажите для начала о своем
Когда я училась в начальной школе, то проводила каждые выходные у бабушки и дедушки по отцовской линии и оставалась у них на ночь. По воскресеньям приезжал мой отец, и мы обедали все вместе. Или почти все вместе… Мама никогда не принимала в этом участия, потому что отказывалась подчиняться строгим правилам свекрови: «Каждое воскресенье вы должны приезжать в гости, иначе мы обидимся». Она протестовала не против совместных обедов, а против диктата. Поначалу она приезжала, но потом перестала. Во время этих обедов я часто слышала критику в адрес мамы и ее матери, то есть моей бабушки… Я не помню, что конкретно говорилось, но претензии всегда заключались в том, что те не соблюдают какие-то правила, которые бабушка и дедушка считали основополагающими. Я слушала молча, не говоря ни слова. Мне хотелось встать на мамину защиту, но из страха или, не знаю, по какой другой причине я не высказывала своих соображений. Знаете это изображение трех обезьянок? Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю. Я делала вид, что меня не существует, что я не слушаю и не слышу. Бабушка с дедушкой разговаривали между собой и не обращались непосредственно ко мне. А я сидела рядом, испытывая огромное
Д. Н.: Что причиняло вам особую боль и страдание? Можете ли вы назвать свою
М.: Думаю, вот она: «Я не могу выразить свои мысли. Если я хочу, чтобы меня принимали, я не должна выражать свое несогласие».
Д. Н.: Давайте сократим: «никакого инакомыслия». Есть ли
М.: На ум приходит вот что: «ты должна следовать нашим правилам».
Д. Н.: Болевая точка проявляется в форме некой реакции. Какова была ваша реакция в той ситуации?
М.: Если я хочу быть здесь, «я не должна выражать несогласие».
Д. Н.: Такая серьезная болевая точка может загнать вас в угол.
М.: Чтобы меня принимали.
Д. Н.: Дает ли о себе знать ваша болевая точка в нынешнем конфликте?
М.: Определенно, да: в ситуации, когда разные люди излагают отличные и даже порой противоположные точки зрения, я склонна не высказывать свое мнение, как будто хочу, чтобы его не было вовсе. Я живу с устойчивым ощущением, что правы все, кроме меня. Я пытаюсь понять чужие мысли, но получается, что при этом отказываюсь от своих собственных.
Д. Н.: Давайте перейдем к вашему
Школа. Педсовет. На повестке дня вопрос о выборе новой платформы для преподавания английского языка. Я пришла со своей идеей, вернее с тем, что считала своей идеей. Во время совещания разгорелись настоящие дебаты… Все приводили свои доводы, и я впала в замешательство, слушая их, потому что всегда вижу долю справедливости в каждой точке зрения. В ходе дискуссии я потеряла свою первоначальную мысль и уже не могла ее выразить. Но была ли у меня на самом деле какая-то идея? Не могу сказать с полной уверенностью, мне никак не удавалось ее сформулировать.
И всегда так: у меня есть мнение, но я держу его при себе. Вернее, стараюсь соглашаться с собеседником, чтобы угодить ему.
На практике я бы предпочла согласиться с большинством, но это оказалось весьма затруднительно: одна половина педагогического коллектива говорит одно, а вторая – противоположное. Не зная, к кому примкнуть, я запаниковала.
Д. Н.: Вы приняли решение исходя из импульса вашей болевой точки, и ничего не вышло. Иной раз может и сработать, ведь достаточно просто согласиться… Но с кем вы соглашаетесь, когда возникают разногласия?
М.: Любые разногласия вгоняют меня в ступор. Я стараюсь избегать конфронтации, конфликта, но ведь это не всегда возможно. Когда мне это не удается, я начинаю паниковать.
Чтобы работать над своей болевой точкой, нужно учиться приводить собственные аргументы. В детстве ссоры считались неприемлемыми, однако, уча детей правильно вести себя в ссоре, мы будем давать им возможность самовыражения, позволяя каждому из спорщиков донести свои аргументы до другого. Но вернемся к Маддалене.
Д. Н.: В случае когда мы вынуждены занять определенную позицию, возникает короткое замыкание и зарождается внутренний конфликт. Если вы проработаете эту ситуацию на педсовете, то следующее совещание может стать лакмусовой бумажкой, дать вам шанс измениться. Это возможно. Нельзя просто рассуждать о болевой точке абстрактно. Этот конкретный эпизод может положить начало переменам, хотя круг болевой точки способен повторяться до бесконечности в самых разных вариациях. Если вы сможете выражать свою точку зрения на собраниях, то постепенно болевая точка, которая вынуждает вас со всеми соглашаться, начнет утрачивать свою власть над вами. И вы сможете наконец перевернуть эту страницу и жить дальше.
Итак, Маддалена, мы закончили разговор о вашем круге болевой точки, осталось выбрать из десяти шагов то, что представляется для вас полезным.
М.: Из этих шагов наиболее интересными мне кажутся «не искать виноватых» и «правота не имеет значения: это не соревнование». Я всегда стараюсь найти истину и, не высказывая своего мнения, пытаюсь понять, что будет правильно. Но, возможно, важнее не поиск истины, а самовыражение.
Если говорить о шагах вперед, я хочу научиться фокусироваться на проблеме, а не на человеке, а также практиковать умение слушать не комментируя. Я не высказываю свои соображения вслух, но внутри постоянно комментирую. Мне нужно научиться спокойно слушать, составлять собственное мнение и не слишком поддаваться влиянию других точек зрения.
Я думаю, Маддалена правильно делает, что на пути к изменениям прежде всего выбирает идею «не искать виноватых». Ведь именно это бремя подавляет ее и мешает свободно принимать решения. Она чувствует потребность нормализовывать ситуации противоречия, чтобы воспринимать их как открытую дверь, а не как непреодолимую бетонную стену.
Д. Н.: Добрый день, Валерия! После того, как вы описали на бумаге свой текущий конфликт, я прошу рассказать мне о
Слово «конфликт» заставляет меня вспомнить о сцене, которая происходила дома каждый вечер: после ужина мои родители начинали ругаться. Причиной почти всегда были какие-то пустяки. Меня это очень раздражало, поэтому я уходила в свою комнату, но все равно слышала, как они ссорятся. Я чувствовала себя очень несчастной.
Мне особенно запомнился один эпизод, который произошел, когда мне было, кажется, около девяти лет. Помню, как сижу на кровати и зажимаю уши руками, чтобы не слышать крики родителей. Они совершенно не умели нормально общаться и постоянно унижали друг друга, особенно доставалось матери.
Я испытывала сильный
Д. Н.: Как звучит ваша
В.: «Убегать бесполезно!»
Д. Н.: Ваша болевая точка очень ярка, что в ней присутствует кроме этого?
В.: Много негативных эмоций, ссоры, неадекватность окружающих, моя незащищенность в этой ситуации; я просто не могла выносить происходящее.
Д. Н.: На вас повлияли ссоры родителей?
В.: Конечно. Даже если нападки не были направлены на меня, я все равно была вовлечена в происходящее. Иногда родители втягивали в конфликт и меня. Мне было тошно слышать эти постоянные ссоры. Таков был их способ общения; сегодня я бы назвала его дисфункциональным. Их размолвки причиняли мне боль, потому что я чувствовала себя незащищенной. Когда отец срывался на меня, он начинал с нападок: «Ты ничего не понимаешь. Ты все делаешь неправильно» и тому подобное. Я до сих пор чувствую очень сильное раздражение.
Д. Н.: Через какой поведенческий сценарий проявляет себя эта болевая точка в вашем нынешнем конфликте?
В.: Она проявляется в попытке избежать ссор и конфликтов. А когда атмосфера слишком накаляется, я обычно покидаю поле битвы – встаю и ухожу.
Д. Н.: Ваша болевая точка оказывает на вас очень сильное влияние. Я бы сказал, что ее активация делает вас уязвимой, когда вам приходится слышать ссоры окружающих. Дети, как правило, очень чувствительны к проявлениям несдержанности у родителей и вообще у взрослых. В вашем случае поведенческий сценарий состоит в том, чтобы покинуть поле битвы. Можете ли вы описать его подробнее?
В.: Когда напряжение в ссоре становится слишком сильным, начинают звучать оскорбления и способность выслушать другую сторону исчезает окончательно, у меня возникает инстинктивное побуждение встать и уйти. Я чувствую потребность выйти из ситуации, которая стала для меня невыносимой.
Д. Н.: Ваш поведенческий сценарий отчетливо виден и неудовлетворителен. Теперь давайте рассмотрим
Во время недавнего телефонного разговора с близким другом возникло недопонимание, он начал повышать голос, обвиняя меня в том, чего я не совершала. В какой-то момент я ужасно разозлилась; мы разговаривали по громкой связи, но я одновременно вела машину… Ситуация накалялась все сильнее, выходя из-под контроля, а я была порядком раздражена из-за того, что меня поняли превратно, а потому бросила трубку.
Друг пытался дозвониться до меня еще несколько раз, а я не отвечала. Мне нужно было выпустить пар. Проблема в том, что из-за этого конфликт обострился еще сильнее. Мой выбор прервать разговор именно так оказался непродуктивным.
Д. Н.: Ваш поведенческий сценарий превращается в способ отказаться от коммуникации. Покидая поле битвы, вы избегаете конфликта. Хотя иногда это необходимо, в данном случае такое поведение не приносит никаких результатов. В чем вы видите влияние своей болевой точки?
В.: В том, что собеседник не уважает мое желание уйти. Перед тем как отключиться, я сказала, что не в состоянии разговаривать прямо сейчас, слишком раздражена из-за прочих проблем и предпочла бы поговорить в другое время. Я почувствовала, что меня не слушают, и ощутила сильнейшее разочарование, поэтому бросила трубку.
В конфликте связь с болевой точкой не всегда проявляется четко и очевидно. Зачастую болевую точку бывает сложно вычленить, но в данном случае это не так. Конфликтная ситуация и вытекающая из нее модель поведения выглядит почти точной копией конфликта, который Валерия переживала в детстве. В итоге конфликт, разрешаемый вследствие импульса болевой точки, не порождает внутренней трансформации и развития. Ситуация лишь обострилась, а конфликт никуда не делся, несмотря на брошенную трубку. Круг этой болевой точки показывает нам, насколько сильно воздействие прошлого, и говорит о необходимости выйти из этого круга, найдя другой путь.
Д. Н.: Итак, Валерия, какие из десяти шагов могут помочь вам разорвать этот замкнутый круг, как вы считаете?
В.: Прежде всего, это осознание, что в конфликте нет виноватых. Это облегчает мое состояние, снимает с меня бремя детской боли и позволяет искать другие пути.
Среди шагов вперед для меня будет полезно «не давать непрошеных советов», что не позволит мне попадать в неприятные ситуации, а также навык спрашивать разрешения, прежде чем говорить: это позволит мне находить подходящий момент, чтобы высказаться. Мне необходимо превратить конфликт в повод для самовыражения. Это два основных момента. Меня также привлекает идея «слушать без комментариев», но я пока чувствую, что не готова. Мне нужно все обдумать. Я полагаю, что это будет необходимо для проработки болевой точки.
Д. Н.: Мне кажется очень важным, что вы способны не только воспринимать себя «здесь и сейчас», но и думать о потенциальном обучении, ориентированном на приобретение навыков правильного поведения в конфликтах.
Круг болевой точки позволяет понять, где находятся ваши слабые места (а именно – уязвимость перед чужими конфликтами), помогая дистанцироваться от проблемы и придумать собственные способы ее разрешения, постепенно учась делать это все лучше и лучше.
В таких ситуациях нет правильных ответов, здесь нельзя поставить галочки в нужные клеточки. Необходимо принять свои ошибки и осознанно выбрать правильный путь.
Д. Н.: Здравствуйте, Аврора, давайте перейдем непосредственно к
Полагаю, мне было около семи-восьми лет. Я с сестрой (она на два года старше) была в горах. И там же был третий человек, взрослый, незнакомец, о котором у меня остались очень смутные воспоминания.
Этот человек спросил у нас дорогу к горе с крестом на вершине. Конфликт возник как раз из-за того, что мы с сестрой стали соревноваться за то, кто из нас скажет, как туда добраться.
Однажды я задумалась, почему этот человек, не ставший вмешиваться в нашу ссору, вызвал во мне такие яркие эмоции, и поняла, что меня поразило тогда его молчание, безразличие.
И только когда сестра привела достаточно убедительные аргументы в пользу своей точки зрения о том, как добраться до нужной горы, он просто сказал: «Ладно, спасибо». Я почувствовала себя ничтожеством, глупой малышкой, которой нечего сказать и которая даже не в состоянии объяснить такие простые вещи. Я ощутила тогда глубокую
Я думаю, это и есть моя болевая точка: «Меня не видят, я незаметна, мне нечего сказать».
Д. Н.: Со стороны этот эпизод кажется весьма непримечательным, но вы сохранили его в памяти.
А.: Я помню очень мало наших с сестрой детских ссор. Взрослых почти никогда не было рядом, и мы улаживали все разногласия сами. Постоянное отсутствие какой бы то ни было авторитетной фигуры рядом заставило меня задуматься, почему именно это воспоминание осталось со мной и почему эмоции, связанные с ним, до сих пор так сильны.
Д. Н.: Можете ли вы сформулировать свою
А.: Я бы сказала: «Что ты вообще об этом знаешь?» – эту фразу я часто слышала в детстве; в ответ я тут же замолкала.
Д. Н.: Ваша болевая точка, похоже, связана с правом голоса, с обычной человеческой потребностью самовыражения, стремлением донести свою точку зрения. Все это воспоминание, кажется, крутится вокруг слов: сначала это местонахождение горы, о котором спросил незнакомец, а сестра взяла над вами верх, назвав его; затем в разговоре об эмоциях звучит мысль о том, что вашим словам не придают значения; и, наконец, ваша болевая точка – «мне нечего сказать». А ваша краткая фраза – «Что ты вообще об этом знаешь?» Слова – ваша болевая точка?
А.: Я считаю, что слова – это важная часть жизни. В моей жизни их зачастую заменяло молчание либо я слышала осуждение. Сколько раз я была вынуждена молчать, не выражала свои мысли, чтобы избежать осуждения и боли… Молчала, отлично понимая, что это отношение – «Что ты вообще об этом знаешь?» – выводит меня из себя. В отношениях, особенно семейных, это создавало мне немало проблем, потому что я немедленно «выпускала когти» для защиты.
Д. Н.: Вы подняли очень сложную тему о речи. Давайте перейдем к
А.: Все верно. Я работаю над этим и теперь могу немного контролировать ситуацию, но раньше это были, по сути, мои поведенческие сценарии. Я применяла либо превентивное бегство (чтобы избежать стресса), либо нападение как защитную стратегию – к сожалению, этот способ не срабатывал. Переходя в нападение, я лишалась возможности объяснить собственные мотивы или привести аргументы.
Д. Н.: Конфликтная ситуация возвращает вас к детской боли. Вы не желаете этого регресса, поэтому включаете защитную реакцию, чтобы больше не сталкиваться с этой угрозой – ощущением собственной ничтожности. У меня сложилось впечатление, что это воспоминание лишь вершина айсберга. Память не может вместить все, но то, что показывается на поверхности, в конечном итоге помогает восстановить всю ситуацию в подробностях. Я бы предложил зацепиться за выражение «Я чувствовала себя ничтожеством». Вы же произнесли это вовсе не потому, что в тот момент вам нечего было сказать…
«Я не могу внести свою лепту» – эта идея может быть вашей болевой точкой, которая порождает переполняющие вас сильные эмоции, заставляет выпускать когти или избегать конфликтной ситуации по умолчанию. В противном случае возникали бы переходные варианты.
Будет интересно узнать, как вы замкнете свой круг, перейдя к теме
Недавно мы встретились с мамой и братьями, чтобы решить, какие работы нужно провести в одном из наших домов. Первую колкую реплику отпустила мама: «Пусть Роберто (это мой старший брат) решает, уж он-то в этом разбирается».
Очевидно, что ее фраза очень сильно задела меня, я почувствовала, что сгораю от негодования. Но я не прореагировала, лишь ответила, что у меня тоже есть кое-какие соображения. А потом мысленно похвалила себя: «Молодец, Аврора! Ты никого не укусила и не убежала только потому, что тебе нечего сказать». Но брат, увы, тоже выдал издевательскую фразу, которая меня задела: «Конечно, ведь у тебя теперь строительная компания и ты разбираешься в этих вещах лучше всех… Скажи честно, что тебя интересует только личная выгода». Разговор о необходимых работах и последствиях, которые они повлекут за собой, отошел на второй план. И снова я постаралась не убежать, лишь молча слушала. А через несколько дней созвонилась с братом, чтобы прояснить свою позицию.
Д. Н.: Судя по тому, что вы рассказываете, круг болевой точки уже проработан и это приносит свои плоды. Мама и брат надавили прямо на вашу болевую точку… Но вы смогли устоять, во-первых, оставаясь уверенной, говоря себе «я справлюсь», и, во-вторых, слушая без комментирования, что помогло нейтрализовать давление брата. Вам удалось создать барьер, установить эмоциональную дистанцию.
А.: Я смогла защитить себя. Когда моим поведенческим сценарием было «атака или бегство», я не ощущала спокойствия, зная, что действую неверно. В этот раз я не стала набрасываться на родственников, это было бы неоправданно. И при этом я сказала то, что хотела.
Д. Н.: Болевая точка вынуждает человека вредить самому себе. Если вы отвечаете на этот импульс, демонстрируя детские реакции, то причиняете себе боль, потому что вы не защищены. Вы, Аврора, поступили очень правильно, не поддавшись воздействию. Вы сумели защититься и выйти из неприятной ситуации хладнокровно и компетентно. Очень важно научиться не дать себе попасть в этот порочный круг, не вредить себе только для того, чтобы защитить внутреннего раненого ребенка, чей образ эксплуатирует болевая точка.
Если человек правильно работает над конфликтом, ему удается примириться с болевыми точками. Чему вам хочется научиться?
А.: «Относиться к сказанному серьезно, но не воспринимать это дословно». Я все еще чувствую, что это мое слабое место. Мы проанализировали, насколько важны для меня слова. Называя вещи своими именами, я чувствую себя защищенной. Но когда дело доходит до конфликта, я не справляюсь. Мне все еще нужно работать над этим. Мне нужно научиться сдерживать эмоции, которые меня переполняют.
В определенных ситуациях слова используют просто для выражения эмоций, не вкладывая в них особого смысла. И в этой ситуации они могут стать взрывоопасными.
Буквальность восприятия разрушает отношения.
Выбирая слова для коммуникации, мы не всегда можем оставаться в рамках их прямых, юридических значений. Мы должны совершенствовать свое умение поддерживать отношения именно тогда, когда они обостряются.
Мы подошли к концу пути. Я предложил вам конкретные ситуации из жизни таких же людей, как и вы, чтобы помочь вам облегчить боль и высвободить ресурсы, о которых вы, возможно, не подозревали.
Точного и единственно верного ответа не существует. Даже те истории, которые я пересказал, не кажутся абсолютно понятными и очевидными. Едва ли можно механически выстроить и реконструировать собственный круг болевой точки.
Это не возвращение к прошлому, а избавление от парализующих воспоминаний и поиск новых путей.
Метафора, которую мне хочется предложить вам в конце – или начале нашей работы, – это поднятие якоря. Я не специалист в морском деле (в моем детстве была и такая болевая точка, но я не буду сейчас об этом рассказывать). Но меня всегда поражала идея, что, желая покинуть гавань и отправиться в путь, корабль сначала должен поднять якорь: достать его со дна, вновь разместив на борту, и лишь после этого выйти в море. Я считаю, что эта метафора как раз подходит для нашего случая:
чтобы выйти в море, мы должны собрать воедино кусочки своей жизни, осмыслить и принять, а не оставлять их на дне, привязывающими нас к прошлому.
Это процесс, который психоаналитики называют интеграцией или индивидуацией; в его ходе все компоненты личности органично и функционально действуют сообща. Путь, а не конечная точка. Путешествие, а не пункт назначения. Я решил развить и описать в этой книге идею конфликтной компетентности как некоторого фактора, который, с одной стороны, позволяет нам преодолеть напряжение в отношениях, а с другой – представляет собой новую грамотность, незаменимую и бесценную сферу знаний, позволяющую выстраивать взаимодействие в постоянно усложняющемся социальном контексте. Мы все более требовательны, все сильнее стремимся быть услышанными, слушать и общаться, улавливать свои и чужие эмоции.
Планка взаимных ожиданий в отношениях поднялась очень высоко, и именно обучение поведению в конфликтах может предложить путь, а то и нечто большее, который способен привести каждого из нас к улучшению отношений с самим собой и с другими. Я надеюсь, что этот путь помог или может помочь вам. Прежде чем попрощаться, я хотел бы напоследок напомнить вам о мире, который я знаю особенно хорошо: о мире родителей.
Как-то на одном из многочисленных тренингов с учителями я спокойно рассказывал о майевтическом методе, идею которого изложил в своей книге о школьной педагогике[51]; мне бы очень хотелось, чтобы сами учителя чаще применяли его в школах. Я не помню точно, как и почему, но в какой-то момент начал говорить о трудностях, с которыми сталкиваются в школе мальчики, чьи проблемы гораздо более многочисленны и серьезны, чем у девочек[52]. Пока я выступал, одна из учительниц неоднократно просила слова. Наконец, я позволил ей высказаться – вынужденно, потому что еще не закончил мысль. И моя слушательница заговорила довольно горячо и энергично: «Мне нравятся ваши теории. Я разделяю ваши идеи и даже пытаюсь применять их на практике, но с мыслью о том, что у мальчиков в школе больше проблем, я не согласна. Более того… Они это заслужили». Она повторила это два или три раза: «Они это заслужили!» И добавила: «Они доставили нам столько проблем; не стоит ждать, что к ним будет особое отношение». Я был совершенно потрясен. Должен сказать, что за сотни встреч с педагогами никогда не сталкивался с такой откровенностью. Я поблагодарил эту участницу и продолжил излагать причины сложившейся ситуации. Однако хочу обратить ваше внимание не на это, а на горячность ее откровенного и очень решительного выступления. По сути, это не что иное, как открыто проявившая себя болевая точка. Эта учительница прямо заявила: «Мальчики всегда были нашей головной болью, нам приходилось становиться мамочками для младших братьев, помогать по дому и быть хорошими девочками, а теперь мы же еще должны проявлять к ним больше внимания?»
Именно этой логикой зачастую руководствуются и родители. В воспитании люди так или иначе пытаются свести счеты со своим прошлым. Я не встречал ни одного родителя, у которого не было бы этой естественной бессознательной мотивации.
При переходе от роли ребенка к роли родителя воспоминаний о собственном детстве не избежать.
Неразрешенные ситуации с родителями и другими взрослыми, отвечавшими за наше воспитание, в условиях нашего собственного родительства могут обостряться, осложняя обстановку и повышая тревожность. Как с этим справиться? Вопрос, который я хочу задать в последней главе, звучит так: эффективно ли воспитывать детей под влиянием своих болевых точек, приобретенных в процессе взросления? Принесут ли пользу попытки восстановить справедливость в отношениях с собственными детьми? И могут ли дети помочь нам восстановить эту справедливость?
В общении с детьми проявляются наши собственные психологические проблемы. Это неизбежно. Иначе и быть не может. Нравится вам это или нет, вы видите в ребенке себя и свое детство, то, что в том времени было хорошо и не очень, все упущения или крайности.
Даже в самых «нормальных» отношениях родителей и детей проявляется множество болевых точек; так выражается стремление родителя самому стать ребенком со своими собственными детьми. Существует два распространенных варианта развития этого сюжета, о которых я вам расскажу, как всегда, с помощью историй из жизни.
Первый вариант – проецирование на детей того, что в свое время недополучено от собственных родителей. Это происходит, когда дети бьют прямо по нашей болевой точке, и в итоге мы обрушиваем свою обиду непосредственно на них.
Родители буквально душили меня гиперопекой, контролируя каждый вздох. Они хотели до последней мелочи знать, как прошел мой день. Я приходила домой из школы и неизменно слышала: «Как все прошло?» На родительских собраниях они засиживались до последнего, расспрашивая учителей о моих успехах. Когда я впервые начала встречаться с мальчиком, думала, они обратятся в спецслужбы, чтобы узнать, кто он такой. Мне всегда приходилось отстаивать личные границы, и это было нелегко. При всей моей любви к ним я предпочла бы более спокойных родителей, не тратящих столько сил на беспрестанную опеку.
Сейчас у меня трое детей, которые наперебой дергают меня каждый в свою сторону или пытаются привлечь внимание. Стоит одному начать что-то просить, другой сразу принимается требовать чего-то еще более трудоемкого. Иногда я думаю: «Ну разве нельзя хоть иногда обратиться к папе? Почему всегда я?» Возникает у меня и другая мысль: «Неужели то, что я пережила в детстве с родителями, мне придется теперь испытывать с собственными детьми?» Я буквально чувствую, как они постоянно стоят у меня над душой. «Мама, иди сюда, мама, а как же я…» Это какой-то кошмар. Мне нужен отдых, я часто не могу дождаться понедельника, когда надо идти на работу.
Слушание и послушание – это еще одна классическая тема, с которой я часто сталкиваюсь. Сценарий здесь очень примитивный, почти всегда повторяется один в один.
Отец не проявлял никакого интереса к тому, что я говорю. Нужно было выполнять то, что он велел, а никакой диалог был невозможен. И знаете, что происходит сейчас? Мои дети ведут себя точно так же. У меня двое сыновей, которые меня не слушают. И сделать ничего нельзя. Даже муж с ними не справляется. Кажется, что они пошли в своего дедушку, а не в нас. Такое ощущение, что возвращается нечто старое, забытое. Для меня это невыносимо. Я надеялась, что все уже позади, но нет. Каждый раз, видясь с отцом и по-прежнему чувствуя его отстраненность, я спрашиваю себя: «Как это возможно: раньше меня не слушал отец, а теперь – собственные дети?»
Кавардак – типичная болевая точка у тех, у кого были братья или сестры, родившиеся с разницей в несколько лет.
Мы спали все в одной комнате. Делать уроки, концентрироваться на чем-то или просто спокойно играть было непросто: младший брат или сестра то и дело лезли под руку, приставали ко мне, что-то спрашивали, забирали мою игрушку. Это было постоянное издевательство. Если человек сидит и спокойно играет… Оставьте его в покое! Он что, мешает тебе? Но нет, сестренка обязательно должна была влезть: «Можно мне тоже поиграть? Мне нравится твоя игрушка… Можно мне ее взять?» Сначала я не отвечала, потом прогоняла ее, а когда она не реагировала, выталкивала ее из комнаты. Младший брат был менее приставучим, но ему тоже нужно было заявить о своем существовании.
А что сейчас, вы спросите? Ровно те же сцены происходят между моими детьми. Это полный бардак. Я пережила это в детстве, и мне хватило.
Существует бесконечное множество болевых точек.
Любой, у кого были неаккуратные родители, сильно страдает от необходимости иметь дело с неопрятностью и нечистоплотностью своих детей. Для него это совершенно непереносимо.
Я больше не могу на это смотреть. Дети постоянно все разбрасывают. У них две или три больших коробки с игрушками, и я не могу заставить их убирать за собой. Все постоянно валяется где попало. Если дети ведут себя прилично, я закрываю на это глаза, но мне хочется, чтобы они умели наводить порядок, я считаю, что этому необходимо научиться. Тот, кто научился аккуратности в детстве, сохранит эту привычку на всю жизнь, и это большое преимущество. Я не хочу, чтобы они были похожи на мою мать. Она испортила мое детство постоянным беспорядком.
Единственно возможное спасение от механизма проекции состоит в том, чтобы взращивать в себе осознание уникальности каждой ситуации и истории: то, что случилось с вами,
не должно влиять на стратегию, выбранную вами в отношениях со своими детьми.
Лучше не отрываться от реалий сегодняшнего дня и, не оборачиваясь, начать вместе с детьми новую историю.
Второй вариант развития событий более изощренный и, возможно, неизбежный – компенсация, то есть попытка нейтрализовать болевые точки, существовавшие в отношениях с родителями, давая собственным детям прямо противоположное тому, что и сформировало вашу болевую точку. Типичный подход в логике компенсации можно сформулировать так:
Я должен дать ребенку все то, чего не было у меня (или наоборот).
Вероятно, самый яркий пример этого – миф о диалоге (который мы видели в историях Донателлы): о нем я говорил в одной из своих книг[53]. Трудно найти родителей из поколений до 1970-х гг., которые бы пытались построить хотя бы подобие диалога с детьми. В последующие годы тенденция изменилась с точностью до наоборот.
В детстве у меня не было никакой возможности поговорить с родителями. Нем как рыба – это про них. Они никогда не делились со мной новостями. Я узнал, что у нас будет новая машина, только когда они приехали на ней домой. Мы должны были переезжать, и родители объявили мне об этом в тот самый день, когда прибыли рабочие, чтобы разбирать шкафы на кухне. Ну что им стоило сказать об этом заранее?
И вот последствия того, когда родители ничем не делятся с вами в детстве. Мы все оказываемся в плену мифа о диалоге, становясь рабами постоянных самооправданий, и предпочитаем разговаривать, а не заниматься реальной организацией воспитания на основе практических и конкретных соображений, осознавая, что не стоит ожидать от детей идеального поведения, сознательности и отлаженности действий. Дети незрелы и неопытны, поэтому гораздо важнее дать им свободу действий, определив границы дозволенного, и сформировать их привычки. Но если вашей болью были молчаливые и безразличные родители, со своими детьми вы постараетесь компенсировать это неиссякающим потоком объяснений.
Болевых точек, которые мы стремимся компенсировать, поистине бесконечное множество. Вот несколько вариантов, первыми приходящих в голову, – капля в море бесконечного их разнообразия:
■ Он никогда не играл со мной.
■ Она всегда принимала сторону брата.
■ Он не помогал мне с уроками.
■ Он требовал, чтобы я в летние каникулы помогал ему с работой, а мне хотелось заниматься совсем другими вещами.
■ Мне никогда не давали денег.
■ Я не мог болеть за другие футбольные команды – только за ту, которую любил отец.
■ Мне очень хотелось заниматься музыкой, но меня никто не слушал.
■ Они хотели, чтобы я выбрал ту специальность, которую они по каким-то причинам не смогли выбрать сами для себя.
■ Он очень редко брал меня на руки, и у меня никогда не было возможности его обнять.
Одним словом, список «родительских недостатков» может занять не один том, и даже тогда не будет исчерпан полностью. У каждого есть своя персональная «жалобная книга». Наши болевые точки часто приводят к тому, что мы прибегаем в воспитании к компенсации. Наглядный пример – помощь в выполнении домашних заданий. Если еще пару поколений назад дети могли более или менее сами себя организовывать, то сегодня дело обстоит с точностью до наоборот: найти детей, которые сами делают домашнее задание, практически невозможно. Родители чувствуют необходимость помогать детям со всеми уроками.
Я знаю, что так делать неправильно, что в школу должны ходить дети. Я читаю ваши книги, но ничего не могу с собой поделать. Когда я беру в руки тетради Маттео, то чувствую, что мое вмешательство необходимо. Я не могу позволить ему приходить в школу с этими каракулями, как будто он не может писать нормально. Я не могу этого допустить.
Из этих слов ясно, что граница между переживаниями матери и сына очень размытая. Процессы отождествления сегодня очень интенсивны и доведены до крайности. Продуктивно ли это? Очень маловероятно, ведь, по сути, возникает риск помешать детям проявлять самостоятельность и независимость.
Одну из самых необычных ситуаций, с которыми я сталкивался в этой сфере, можно озаглавить так:
Несколько месяцев, даже почти год я консультировал пару с дочерью-подростком, которая посещала очень престижный лицей. Оба родителя с высшим университетским образованием, с внушительными академическими достижениями обратились ко мне, практически исчерпав все средства решения проблемы: их дочь вдруг захотела бросить учебу. В десятом классе она, кажется, перестала стараться, и к концу первого полугодия стало ясно, что дело близится к отчислению. Семь неудовлетворительных оценок! Мать была очень обеспокоена, думала, что предпринять. Отец же выглядел более отстраненным, словно с трудом перенося чрезвычайную заботу матери о дочери. Он отметил также неудержимую склонность жены к контролю. Она действительно замучила дочь гиперопекой: когда речь шла о школьных занятиях, она не давала девочке продохнуть. Мать не моргнув глазом выслушивает критику и говорит всего лишь следующее:
Я не могу, не могу… Когда я вижу ее такой рассеянной, потерянной, когда она постоянно сидит в своем смартфоне, в собственном мире, мне приходится вмешиваться – это сильнее меня. Я ругаю ее и строго отчитываю.
После трех или четырех встреч оказалось, что ситуация каждый раз развивалась по одному и тому же сценарию: я предлагаю план в отношении учебы, предлагая взять на себя инициативу, насколько это возможно, отцу, подчеркивая важность того, чтобы нагонять программу в школе помогала не мать, а человек не из числа членов семьи… Но каждый раз мать повторяет, что не может этого допустить. Отец в какой-то момент устает от консультаций, которые, по его словам, ни к чему не приводят.
В конце учебного года, благодаря дополнительным занятиям, дочь успешно сдает экзамены, показывая еще более высокие результаты, чем в предыдущем году. Настоящее чудо. В июне после экзаменов я снова встретился с этой матерью, которая выглядела уже менее напряженной. Мы разговорились, и она, кажется, решилась мне кое-что рассказать. Это была история об очень давней боли, которая объясняет ее навязчивое поведение по отношению к дочери. Она впервые сама осознала ситуацию, и я услышал, как обстояло дело:
Моя мама была чрезвычайно рассеянной. Например, она не могла вспомнить, приготовила ли ужин, погладила ли мою школьную одежду на завтра, заплатила ли за обучение, без чего я не могла посещать некоторые занятия. Иными словами, она терялась в любой ситуации. У нее не было никаких психических отклонений, но ее поведение все равно было очень странным. Я решила, что буду присутствовать в жизни дочери, стараться ничего не упускать из виду, не забывать ни об одной детали. Но в определенный момент я поняла, что стала невыносимой.
Я сказал, что в ее поведении налицо заметные улучшения. Ведь, если дочь сдала экзамены, это означает, что мама сдержала механизм компенсации своей болевой точки и сумела изыскать внутренние ресурсы, постепенно утишающие эту боль, которая со временем будет становиться все слабее.
В подобных ситуациях вам необходимо запастись терпением, принять собственные ошибки и свое детство. Над этим нужно работать всю жизнь, находить ресурсы для изменений. Это наше обязательство перед самими собой, и о нем надо постоянно помнить, вместо того чтобы бесконечно повторять сценарий своего детского опыта. Мы можем и должны постепенно освобождаться от него. Но как?
Всем родителям (а таких немало), которым я как педагог и консультант помогаю в воспитании детей с помощью книг, школ для родителей и семинаров, я неизменно даю одни и те же рекомендации:
правильно организуйте процесс воспитания, учитывая этапы взросления ребенка и сообразуя их с фазами воспитания и обучения.
У трехлетнего ребенка одни потребности, у девятилетнего – другие.
Основы организации воспитания немногочисленны и просты: нужно учитывать возраст ребенка и выработать практичную и четкую стратегию работы для команды родителей.
В детстве, до десяти-одиннадцати лет, важно формирование хороших привычек. Очевидно, это не относится к первому году жизни ребенка, когда мать старается быть максимально близко к нему, чтобы сформировать первичную привязанность. Но потом привычки приобретают чрезвычайную важность: детям не требуется выслушивать бесконечные разъяснения, знать мотивацию всех решений, ведь мы не политики, а они – не избиратели; им незачем слушать бесконечные дискуссии между родителями. Они не хотят участвовать в принятии решений, которые не в состоянии реализовать в силу возраста.
Когда ребенку исполняется двенадцать, в раннем подростковом возрасте мир меняется. Детство закончилось, и подросток стремится к самостоятельности и независимости, стремится покинуть родительское гнездо, поэтому вполне объяснимо, что он не хочет слушать взрослых. Ему нужна правильная организация жизни, где к распорядку и привычкам добавляются другие методы, о которых я рассказывал Донателле. Для подростка необходимо определить время возвращения домой вместо того, чтобы контролировать, чем он занят с друзьями в те два часа, когда находится вне дома; нужно обозначить сумму карманных расходов, чтобы он мог научиться обращаться с деньгами, а также обозначить время, когда все цифровые устройства ставятся на зарядку: светящиеся экраны не должны быть рядом во время, предназначенное для сна. Все это создает границы, в пределах которых дается свобода действий, позволяющая подростку чувствовать ответственность за свое взросление в условиях максимальной свободы. Родители должны сохранять бдительность, осуществлять контроль и организацию воспитания; в детстве на первый план выходит роль матери, в подростничестве инициатива переходит скорее к отцу, но в любом случае эта деятельность всегда должна быть совместной, даже в ситуации развода. Это простые и четкие правила поведения, которые позволят избежать влияния болевых точек. Родителям следует доверять научным знаниям и рекомендациям, основанным на постулатах педагогики и психоэволюционной науки, перестав руководствоваться желанием любой ценой дать своим детям то, чего у них не было, и проецировать на них все еще тревожащие проблемы собственного детства.
Ключевое слово здесь – организация. Не нужно стремиться быть идеальными родителями, нужно научиться быть организованными. Дети дают нам необыкновенную возможность самосовершенствоваться.
Ответственность за воспитание собственных детей подразумевает необходимость воспитания себя как личности, и прекрасное стремление к этому необходимо в себе взращивать.
В моем понимании, изменение – это не нейтральное слово, оно не может означать движение назад, регресс, возврат к прошлому. И это относится не только к личностному росту каждого отдельного человека, но и к формированию каждого из нас как члена социальной и гражданской общности. Если мы живем в среде, которая позволяет развивать наши способности, это придает смелости и уверенности. Напротив, в среде, которая подавляет наши возможности, мы погружаемся в пучину страха и тревоги.
Изменение может означать только совершенствование, рост, развитие навыков, которые позволяют нам жить в гармонии с собой и с другими в условиях правильного взаимодействия в конфликтах.
Изменение возможно, ведь оно дает нам счастье реализации собственного благополучия и благополучия всех окружающих.
Изменить свой путь возможно, нужно лишь иметь терпение и быть внимательнее к себе. Отказаться от позиции жертвы и самобичевания. Это небыстрый процесс, который может длиться целую жизнь, но мы никогда не должны терять надежду на успех. Не получилось в двадцать лет? Значит, получится позже. Карло Коллоди написал свой шедевр «Приключения Пиноккио» (1883 г.) в возрасте, который в то время считался преклонным: автору было пятьдесят семь лет, так что он даже не увидел успеха своей книги. Как и он, я написал свой бестселлер «Не кричите на детей» в пятьдесят семь, во второй половине жизни. И хотя на тот момент я уже опубликовал около сорока книг, именно эта осталась в коллективном сознании. Иногда мне случается в самой нейтральной обстановке беседовать с людьми, которые не имеют представления обо мне, но знают эту книгу. Мне потребовалось много времени, чтобы написать ее; в жизни мне тоже пришлось пройти через многочисленные изменения, чтобы получить возможность
Эта книга стала частью моей собственной жизни и жизни людей, которые рассказали мне свои истории… она также может привнести нечто новое и в вашу жизнь, если вы с ее помощью начнете развивать свои возможности. Давайте не торопясь, неспешно осмыслим прочитанное, и перед вами откроются новые пути.
Счастливой работы, успешных изменений!
Каждая из моих книг – результат совместной работы, совокупность педагогических и научных знаний и опыта моих студентов, коллег и друзей. Я хотел бы еще раз поблагодарить каждого из них. Многие доверили мне свои истории, вошедшие в эту работу, которая, надеюсь, окажется не только полезной, но и инновационной. По соображениям конфиденциальности я не буду называть их имена, но передаю всем привет и выражаю глубокую признательность. Обещаю каждому подарить по экземпляру книги, главными героями которой они стали.
Я также хочу выразить благодарность Паоле Бьянкин за помощь в составлении текста. Алессандре Маскаретти за строгость и внимательность при редактировании. Федерике Магро, директору издательства BUR-Rizzoli, за неизменную поддержку, Лучио Лоренци, еще одному представителю BUR-Rizzoli, за поддержку и доверие. Анне Боери, с которой мы проводили первые семинары, посвященные проблеме болевых точек. Сотрудникам Психопедагогического центра образования и разрешения конфликтных ситуаций, которые участвуют в исследованиях. Барбаре Петракки за иллюстрации.
Благодарить можно бесконечно. В этой книге вы найдете мою собственную историю и узнаете о людях, которые стали частью моей жизни.
Передаю нежный привет моей дочери Мириам и внукам Риккардо и Леонардо.
Связаться с автором (в том числе для консультаций и организации публичных выступлений) можно по электронной почте: daniele.novara@cppp.it.
Информация о деятельности Психопедагогического центра образования и разрешения конфликтных ситуаций: https://www.metododanielenovara.it.
Twitter: @NovaraDaniele
Иду по улице.
На тротуаре глубокая яма.
Я падаю в нее.
Я чувствую себя потерянным и беспомощным.
В этом нет моей вины.
Чтобы выбраться, мне потребуется целая вечность.
Снова иду по той же улице.
На тротуаре глубокая яма.
Я делаю вид, что не вижу ее.
Я падаю в нее.
Не могу поверить, что я снова оказался на дне ямы.
Но в этом нет моей вины.
И мне все еще требуется много времени, чтобы выбраться.
Иду по улице.
На тротуаре глубокая яма.
Я вижу ее.
Но все равно падаю на дно: это уже вошло в привычку.
Глаза у меня открыты.
Я знаю, где оказался.
Это моя вина.
Я немедленно выбираюсь из ямы.
Иду по улице.
На тротуаре глубокая яма.
Я обхожу эту яму.
Я иду другой дорогой.
На эмоциях. Как улаживать самые болезненные конфликты в семье, бизнесе и политике
Даниел Шапиро
Магия общения. Практика успешной коммуникации
Нина Зверева
Близко к сердцу: Как жить, если вы слишком чувствительный человек
Илсе Санд
Материнская власть. Психологические последствия в жизни взрослых людей. Как начать жить своей жизнью
Елена Новоселова
Novara D. La grammatica dei conflitti. L'arte maieutica di trasformare le contrarietà in risorse. – Casale Monferrato: Sonda, 2011; Novara D., Regoliosi L. I bulli non sanno litigare. Insegnare ai ragazzi a vivere con gli altri e rispettarli. – Milano: BUR, 2018; Новара Д. Он первый начал! Что делать, если дети ссорятся. – М.: Альпина. Дети, 2022.
Novara D. Organizzati e felici. Come organizzare in famiglia le principali sfide educative dei figli, dai primi anni all'adolescenza. – Milano: BUR, 2019. Р. 83–241.
Bowlby J. Una base sicura. Applicazioni cliniche della teoria dell'attaccamento. – Milano: RaffaelloCortina, 1989.
Как показали нейробиологические исследования, в первые три-четыре года жизни воспоминания не формируются. См.: Oliverio A. Piccole memorie crescono // Mente & Cervello. 2014. № 118; I primi ricordi dell'infanzia: spesso sono falsi // Le Scienze. 2018. https://www.lescienze.it/news/2018/07/20/news/primi_ricordi_infanzia_fittizi-4052659/. –
«Земляничная поляна» – художественный фильм шведского режиссера Ингмара Бергмана (1957, Швеция). –
Психопедагогический центр образования и разрешения конфликтных ситуаций (Centro Psicopedagogico per l'educazione e la gestione dei conflitti). См.: https://www.metododanielenovara.it.
Becker J. Endedes Größenwahns. – Frankfurt am Main: Vortrage Suhrkamp, 1996, цит. по: Miller A. La rivolta del corpo: i danni di un'educazione violenta. – Milano: Raffaello Cortina, 2005.
См.: Conflitti. Rivista italiana di ricerca e formazione psicopedagogica. 2019. № 2. Р. 20–27.
Novara D. Dalla parte dei genitori. Strumenti per vivere bene il proprio ruolo educativo. – Milano: Franco Angeli, 2009.
Malanima N. Il mio cuore umano. – Roma: Blu Atlantide, 2021.
Schützenberger A. A., Devroede G. Una malattia chiamata genitori. – Roma: Di Renzo Editore, 2005.
Atlas G. L'eredità emotiva. Una terapeuta, i suoi pazienti e il retaggio del trauma. – Milano: Raffaello Cortina, 2022. P. 11.
Atlas G. L'eredità emotiva. Una terapeuta, i suoi pazienti e il retaggio del trauma. – Milano: Raffaello Cortina, 2022. P. 21.
Novara D. Non è colpa dei bambini. Perché la scuola sta rinunciando a educare i nostri figli e come dobbiamo rimediare. – Milano: BUR, 2017. P. 31–34.
Novara D., Lodi M. Alice nel paese dei diritti. – Casale Monferrato: Sonda, 2013.
Vegetti Finzi S. Una bambina senza stella. Le risorse segrete dell'infanzia per superare le difficoltà della vita. – Milano: Rizzoli, 2015.
Vegetti Finzi S. Una bambina senza stella. Le risorse segrete dell'infanzia per superare le difficoltà della vita. – Milano: Rizzoli, 2015. P. 76.
Obama B. Dreams from My Father. – New York: Three Rivers Press, 2004.
Obama B. Dreams from My Father. – New York: Three Rivers Press, 2004. Preface.
Конфликтная некомпетентность (понятие, разработанное в Психопедагогическом центре) – это неспособность человека справляться с напряжением в отношениях: разногласия воспринимаются им преимущественно как непреодолимая угроза. Существует, соответственно, противоположное свойство – конфликтная компетентность, то есть способность человека выдерживать напряжение в отношениях, рассматривая конфликт как ситуацию, которой можно управлять. См.: Conflitti. Rivista italiana di ricerca e formazione psicopedagogica. 2014. № 4. Р. 26–27.
Senzaki N. 101 storie zen. – Milano: Adelphi, 1973.
Понятие «локус контроля» – это компонент теории социального научения Роттера.
См.: Mastrobuoni G., De Gennaro L., Solano L. L. Correlazione Alessitimia.Locus of Control: uno studio empirico su 260 soggetti // Rassegna di Psicologia. 2002. № 3. Р. 157–167; Loas G., Dhee-Perot P., Chaperot C. Anhedonia, alexithymia and locus of control in unipolar major depressive disorders // Psychopathology. 1998. № 31. Р. 206–212; Sciortino S. Alessitimia, locus of control e comportamenti a rischio, uno studio su un campione di soggetti tossicodipendenti // Bollettino per le Farmacodipendenze e l'Alcolismo. 2006.
Я хотел бы поблагодарить за подготовку этого раздела сотрудницу Психопедагогического центра Лауру Петрини.
Ин. 1:1-18.
Хиллман Дж., Вентура М. У нас было сто лет психотерапии – и мир становится все хуже. – М.: Касталия, 2021.
В итальянской озвучке главной героине дали имя Лилли вместо Леди; название мультфильма звучит как «Лилли и Бродяга». –
Ernaux A. L'Autre Fille. – Paris, NiL Éditions, 2011.
См. с. 34.
Фотография не представлена в книге в соответствии с политикой конфиденциальности, поскольку на фото, кроме Карлотты, много других детей.
Новара Д. Он первый начал! Что делать, если дети ссорятся (Альпина. Дети, 2022); Novara D., Chio C. di. Litigare con metodo. Gestire i litigi dei bambini a scuola. – Trento: Erickson, 2013; Novara D. Litigare per crescere. Proposte per la prima infanzia. – Trento Erickson, 2010.
Новара Д. Он первый начал! Что делать, если дети ссорятся (глава 7).
Новара Д. Не кричите на детей! Как разрешать конфликты с детьми и делать так, чтобы они вас слушали. – М.: Альпина Паблишер, 2018.
Novara D. La grammatica dei conflitti. L'arte maieutica di trasformare le contrarietà in risorse. – Milano: Saggi, 2011. P. 25.
«Общение», «компания», «вовлеченность», «контакт», «сообщество», «конференция», «разногласие», «осложнение». В тексте оставлены примеры из оригинала по причине того, что итальянский язык напрямую заимствовал эти слова из латинского и во всех словах сохранился префикс
Novara D. Organizzati e felici. Come affrontare in famiglia le principali sfide educative dei figli, dai primi anni all'adolescenza. – Milano: BUR, 2019. Р. 33–40.
Более того, С. Пинкер в своей самой известной книге-исследовании «Лучшее в нас: Почему насилия в мире стало меньше» (Альпина нон-фикшн, 2023) указывает, что за последние несколько столетий показатели насилия постепенно снижались, в то время как неприятие насилия как такового возрастало. То же самое относится и к значительному снижению числа убийств в Италии в последние десятилетия (согласно статистике на основе данных министерства внутренних дел от 15 ноября 2018 г.).
OMS, Global Consultation on Violence and Health, Violence: a public health priority, World Health Organization, Genova, 1996, document WHO/EHA/SPI.POA.2.
Novara D., Regoliosi L. I bulli non sanno litigare. Insegnare ai ragazzi a vivere con gli altri e rispettarli. – Milano: BUR Rizzoli, 2018.
См. прим. на с. 56.
Fornari F. Scritti scelti. – Milano: Raffaello Cortina, 2011.
Filliozat I. Augurio di Natale. 2006. https://www.filliozat.net.
Novara D. Meglio dirsele. Imparare a litigare bene per una vita di coppia felice. – Milano: BUR-Rizzoli, 2015.
Феррагосто – так называют в Италии праздник Успения Пресвятой Богородицы, который отмечается католиками 15 августа; это название распространяется и на двухнедельный период отпусков посреди августа. –
Tamir D. I., Mitchell J. P. Disclosing information about the self is intrinsically rewarding: Rivelare informazioni sul sé è intrinsecamente gratificante // Proceedings of the National Academy of Sciences (PNAS). 2012.
См.: https://www.metododanielenovara.it, Il Colloquio Maieutico (formazione/Calendario Corsi CPP).
Словосочетание «конфликт из детства» означает «воспоминание, связанное со словом „конфликт“».
Novara D. Organizzati e felici. Come organizzare in famiglia le principali sfide educative dei figli, dai primi anni all'adolescenza. – Milano: BUR Parenting, 2019. Р. 200.
Novara D. La grammatica dei conflitti. L'arte maieutica di trasformare le contrarietà in risorse. – Milano: Sonda Edizioni, 2011. Р. 103–126. Речь идет о квадранте конфликтов – действенном инструменте, позволяющем упорядочить их в пространственно-временном отношении. В рамках этой концепции мы определяем символическое место конфликта в системе многообразных форм отношений (внутриличностных, межличностных, сторонних, внутриорганизационных).
Немировски И. Бал. Жар крови. – Харьков: Клуб семейного досуга, 2010.
Novara D. Cambiare la scuola si può. Un nuovo metodo per insegnanti e genitori, per un'educazione finalmente efficace. – Milano: BUR, 2018.
Согласно статистике ISTAT от 22 июля 2020, «Livelli di istruzione e ritorni occupazionali anno 2019» (https://www.istat.it/it/files/2020/07/Livelli-di-istruzione-e-ritorni-occupazionali.pdf). См. также: Copetti S. Non è una scuola per maschi // Conflitti. Rivista italiana di ricerca e formazione psicopedagogica. 2018. № 4.
Novara D. Organizzati e felici. Come affrontare in famiglia le principali sfide educativedei figli, dai primi anni all'adolescenza. – Milano: BUR, 2019.