Осенью 1382 года, в начале октября, ещё мало ощущалось приближение зимы. Люди делали отсюда разные выводы, некоторые утверждали, что морозы и снег придут не скоро. А поскольку и птицы не все ещё улетели на юг, и другие признаки прогнозировали продолжительное тепло, на полях ещё суетились крестьяне с плугом и коровы с овцами шли на пастбище, потому что трава зеленела, как весной, хотя такой здоровой и питательной, как весной, не была.

На Висле тут же под Плоцком рыбаки и торговцы, которые сплавляли по воде разные товары, пользовались осенним подъёмом реки. С высокого берега со стороны замка можно было увидеть тут и там скользящие челны, лодки и большие корабли.

Опускался вечер и солнце ярко золотило облака, точно завтра должен был подняться ветер, – когда большая лодка, которой управляло двое человек, показалась вдали; кружа и медленно приближаясь к берегу, она искала место, чтобы пристать к нему.

Она шла по течению, двое гребцов то вёслами, то длинными прутьями, где могли достать дна, усердно работали, чтобы противостоять течению.

Они, видно, хорошо знали свою Вислу, знали, где были глубины и мели, потому что меняли вёсла и длинные жерди с большой уверенностью, заранее. Их одежда также указывала, что были местными. Их большая лодка была полна неводов и рыболовного снаряжения, в ведре плескалась плотва и маленькие щуки. Кроме двух перевозчиков, никого видно не было.

Только вблизи можно было заметить на дне горсть соломы, на ней суконную подстилку, а в углу под лавкой что-то съёженное, прикрытое серой епанчой.

Этот человек, словно спрятанный и укрытый в лодке, казалось, спит или отдыхает. Голова была заслонена, лицо закрыто, невидимо. Он долго не двигался. Люди, в молчании направляющие лодку к берегу, иногда поглядывали на него, между собой о чём-то потихоньку шепчась, как если бы не хотели его будить. Он, однако же, не спал, а серая епанча, чуть отогнутая, позволяла ему видеть, где он находился.

Лодка уже должна была пристать неподалёку от замка, стены которого в вышине и крест на Туме были видны, когда лежащий на полу совсем отбросил епанчу, поднял немного голову и начал готовиться к высадке.

Из-под капюшона, который он отбросил, было видно его бледное лицо и голова, покрытая шапочкой, обрамлённой мехом, с ушами. Выцветшее облачение темного цвета, толстого сукна, своим кроем, казалось, означает, что путник принадлежал к духовному сословию. Носили его тогда и такие, что, никакого сана не имея, к нему готовились.

Если в лодке действительно лежал клеха, то, пожалуй, он был одним из тех бедных, бродячих, которые использовали одежду священника, чтобы в ней во дворах, городах и монастырях легче было найти гостеприимство, бродяжничать и попрошайничать.

В то время встречалось немало клехов, торгующих переписанными молитвами, Евангелием, заговорами от болезней, которые также читали благословения, освящали дома и т. д.

С лица нашего путника трудно было о чём-либо догадаться, и даже распознать его возраст. Он старым не был, но и юношей не выглядел. Щетины почти вовсе не имел, только кое-где редкие короткие волосы, бедно растущие на этой высушенной почве. Жёлтая кожа покрывала его щёки, как бы налитые и обрюкшие, а лицо, несмотря на морщины, которые его покрывали, скорее было изнурённым, чем постаревшим, принадлежало к тем, что с возрастом мало меняются. Такие люди кажутся старыми детьми, пожилые кажутся молодыми. Черты имели какую-то бабью мягкость, выражение дикое, насмешливое и неприятное.

Тёмные маленькие глаза, остро смотрящие, бегающие живо и беспокойно, направленные теперь на воду, неподвижно в неё уставленные, означали, что он был в глубокой задумчивости… Они двигались по привичке, не видя ничего, и машинально возвращались к одной точке.

Одной рукой он опёрся о разложенную епанчу, другую держал на коленях. Обе они с длинными, сухими и белыми пальцами, никогда, наверное, не работали, потому что кожа на них ни огрубеть, ни загореть не успевала. Они были нежны, как у женщины. Желтоватая кожа лица покрывала их также.

Волосы, выскальзывающие из-под шапочки, не пышные, какого-то неопределённого цвета, темноватые, в скупых космах спадали на лоб и шею. С этим белым лицом и рука ми одежда не очень сочеталась, потому что была слишком измятой, выцветшей и убогой. Ткань, во многих местах потерявшая цвет, светилась белыми нитями. Длинные полы сутаны не закрывали ног, на которых простые башмаки с чуть задранными носами, без украшений и шнурков, какие в то время носили, были заржавевшие и потрескавшиеся.

Кожаный поясок охватывал его бёдра, а рядом с ним с одной стороны был жалкий маленький дорожный меч в простых ножнах из грязной кожи, с другой стороны висела тоболька, прикреплённая на пуговицах, какую использовали писари в дороге.

Уже начинало смеркаться, когда лодка врылась носом в береговой песок, закачалась и остановилась. Стоявший сзади лодочник огромной палкой вытолкнул её на сушу так, чтобы можно было вылезти из неё, не замочив ног.

Эта неожиданная тряска, которая прервала думы путника, вынудила его также встать на ноги. Он схватил епанчу, отряхивая её от травы и соломы, которые к ней прилипли, поправил шапку, оттянул пояс, посмотрел на дно лодки, словно там ещё что-то искать, и, о чём-то пошептавшись с людьми, начал выбираться на берег.

Перевозчики поглядывали на него наполовину с каким-то уважением, наполовину с некоторой опаской.

Когда он встал, оказался невзрачной, худощавой фигуркой, длинные руки и ноги которой, конусообразная головка, посаженная на тонкую шею, немного сгорбленная спина делали внешность особенной.

Когда он поднялся, задумчивое лицо пробудилось, глаза начали бегать живее, а трудно было угадать, радовался ли он прибытию, грустил или беспокоился им.

Он довольно ловко выскочил из лодки на берег, а так как, вероятно, он тут гостил не первый раз, бросив взгляд вправо и влево, сразу разглядел неподалёку тропинку, которая между оградами двух садов поднималась в гору.

Он не нуждался в проводнике и вряд ли его бы здесь нашёл в эту пору.

Огороды были пусты, потому что репу и другие овощи в них выкопали, кое-где валялись только сухие стебли, поломанные жерди, вырванные сорняки.

Дорожка к реке, вытоптанная рыбаками, вела почти напрямик в предместье, разложившееся под стенами.

А так как в посаде путник задерживаться не думал, добравшись до верха, он должен был довольно долго пробираться между халупами, крытыми соломой и черепицей, дальше узкими и крутыми улочками, прежде чем добрался до городских ворот.

Они стояли ещё открытыми, даже стражи при них не было; только что пастухи пригнали скот с пастбища и на улице, которая вела от городских ворот к замку, ещё мож-но было увидеть запоздавших коров, медленным шагом направляющихся к знакомым им домам… Некоторые стояли у ворот и мычанием напоминали о том, чтобы их впустили в дом.

На улице, кроме пастушков, скота, девушек, которые с полными вёдрами проскальзывали с одних дворов на другие, мало видно было людей.

Город, хотя окружённый толстыми стенами с башнями, внутри не очень чисто и красиво выглядел. Осенние лужи стояли посреди дороги, которую глубоко изрыли повозки, кое-где кучи мусора недалеко от домов, частью уже заросшие травой, показывали, что о вывозе их никто не думал, ежели дожди не уберут.

По бокам тут и там лежали потрескавшиеся мостики, чтобы во время грязи можно было пройти из одной хаты в другую, не замочив ног. Дома, обращённые на улицу или стоящие глубже во дворах, отделённые от неё плетнями, построенные из толстых сосновых брёвен, с высокими крышами, все друг на дружку похожие, ничем не отличались от крестьянских халуп, разве что были чуть больше по размеру.

Над некоторыми из них уже поднимался дым, испаряясь через неплотное покрытие и вытекая через щели вокруг. Мало какие из них были залеплены глиной, были более или менее чистые или оснащённые трубами.

Тут и там вместо стены дома выступал садик с деревьями, на которых ещё держались остатки пожелтевшей листвы; торчали крытые ворота с калиткой, либо тын и остроколы. Над ними выступали колодезные журавли и темным силуэтом рисовались на небе, ещё ясном от вечерней зари.

Жизнь на исходе дня уже полностью сосредоточилась внутри домов, приоткрытые ставни которых позволяли видеть свет от огня и красный дым. По ним сновали женские тени, то в намитках на голове, то с венками и косами.

Путник, проходя под хатами, долго шагал по большой улице, прямо к рыночной площади, не дойдя до которой, повернул направо между теснейшими заборами и садами, и там, дойдя до высоких ворот, минуту их рассматривал.

Он много миновал ворот, подобных этим, поэтому разглядывал, не ошибся ли. Большие въездные ворота были уже закрыты, для пеших была отдельная калитка, поднятая на пару ступенек. И эту путник нашёл уже закрытой, так что в неё нужно было стучать.

Во дворе не сразу послышались шаги. Засов в калитке осторожно поднялся и, увидев прохожего, её отворили. Старая женщина в пропитанной дымом завите на голове, молча слегка поклонилась гостю, который, живо её обойдя, пошёл к дому, стоявшему в глубине.

Он был приличнее и тише многих других, окна были несколько больше и частью застеклены, а к главному строению примыкало подобие кузницы, теперь уже закрытой. На пороге дома стоял тучный мужчина в епанче и кожаном фартуком под ней; он с любопытством смотрел, кто так поздно к нему пожаловал.

Мужчина был средних лет, с румяным, круглым лицом, толстыми бровями, широкими губами, толстый, энергичный и смело смотрящий на мир, будто на нём ему хорошо было.

Заметив подходящего, он весело усмехнулся и начал приветствовать его рукой, на что гость отвечал знаком понимания, и, слишком не церемонясь, не здороваясь даже, вошёл сразу внутрь.

Комната, в которую они попали через сени, должно быть, была гостиной, потому что в ней, кроме столов, был шкаф, лавки и очаг; ничего больше не было. На нескольких полках, на которых была расставлена разная посуда, преобладала медная, потому что хозяин по профессии был медником и поставлял её в усадьбы и костёлы.

Некоторые из них, очень затейливые, изображали невиданных животных с клювами и пастями. Пол был сложен из толстых балок, что в те времена считали почти роскошью, потому что по большей части в домах его заменяла глина, прибитая и посыпанная песком.

Когда путник вошёл и толстый хозяин закрыл за ним дверь, он сбросил с себя толстую епанчу и показался ещё более высохшим и худым в чёрной сутане, которая была на нём надета.

Не промолвив ни слова, он потянулся, отряхнулся и, оглядевшись вокруг, только тогда потихоньку обратился к хозяину по-немецки.

Медник обращался с ним с некоторым уважением и даже разговором надоедать не смел. После недолгого размышления он снял с полки маленький кубок, начал его вытирать висевшим рядом с ним полотенцем, пошёл в альков и вынес под мышкой бутылку, из которой его наполнил.

– Выпейте, – сказал он, – после дороги это здорово. Дай вам Бог удачи! А как прибыли? По суше?

– Где там, на челне, по воде…

– Тем срочней нужно разогреться, потому что теперь на воде холод, до костей пронимающий.

Путник принял предложенный кубок, но другой рукой указал на сброшенную епанчу, которая оберегала его от холода.

– Откуда едете, можно спросить? – сказал хозяин, глядя в глаза пьющему.

Вместо ответа клеха показал в сторону, где текла Висла. Видно, они поняли друг друга, потому что толстый хозяин не спрашивал больше, забрал пустой кубок и налил его второй раз, но клеха, не выпив, поставил его на стол.

Сильный запах вина разошёлся по комнате. Гость подошёл ближе к огню, который немного погас. Он потирал руки, думал, как бы готовился к разговору, который медник нетерпеливо ждал.

– Князь ваш дома? – отозвался гость, поднимая голову.

– Он был в эти дни в Раве на охоте, – отвечал толстяк, – но должен, наверно, вернуться, только что-то не видно.

– Что у вас слышно? – быстро поглядывая, начал клеха.

– До сих пор тихо, такого уж нового нет ничего. Молодому скучно в пустом гнезде, хоть около него всегда толпы людей на дворе из Мазурии и из Великопольши. Что осталось после отца, разошлось на соколов, собак и коней, и дружков. Денег, по-видимому, мало а без них жизнь немила.

– Чем же он занимается?

– Охотой, ну, и теми, кто у него при дворе, разве вы это не знаете? – говорил медник. – Как его отец воспитал, таким и вырос. Иные князья, вот, хотя бы например, Силезский, выглядят совсем как наши немцы, нарядно, гладко, красуются в красивых одеждах, в песне, в музыке, в рыцарских игрищах, по несколько языков знают. Этого отец держал при себе, среди грубыми людьми, не пускал в свет, боялся из него сделать немца, как сказал, а выросло это на такого же дикого шляхтича, как другие, и с ними также ему наимилейшая забава. Правда, любит и он выступить, нарядиться, но так, как тут испокон веков бывало.

Медник пожал плечами.

– И не восхищает его ничего больше, чем охота в лесу? – спросил гость.

– Кто его знает? – сказал хозяин. – От отца им досталось то, что к опасным предприятиям не стремятся. Особенно Януш Черский рад бы со всеми в согласии жить, чтобы его в покое оставили. Если бы не это, Мазурия осталась бы целой, потому что у границ раз за разом хуже.

Клеха покрутил головой.

– С этим младшим, которого шляхта так любит, потому что похож на неё, это остаться так не может, – отозвался он.

– Что-то тут, возможно, уже движется, – добавил он тише, – и я это приехал проведать. Слушай, Пелч, у тебя есть кого послать в замок, чтобы узнать, вернулся ли Семко из Равы?

Послушный медник немедленно поспешил в сени, громко позвал, дал приказ и босой мальчик по лестнице напрямик вырвался к замку. Между тем прилично стемнело и старая перепачканная служанка, которая отворяла ворота, вошла накрывать на стол, а тут же за ней на пороге появилась молодая девушка, довольно красивая, с очень кокетливой минкой, принарядившаяся для гостя, увидев которую, медник нахмурился. То была Анхен, его дочь, на которую клеха направлял похотливые, горячие глаза, рукой ей посылая приветствие.

Девушка сильно зарумянилась, хотела остаться, имела охоту побыть, но Пелч так гримасничал и ворчал, что вскоре она должна была уйти.

Тем вежливей потом платя за это, медник начал сам прислуживать клехе, когда ему принесли еду.

– Поешьте, что Бог дал, – сказал он ему, – вам покажется невкусной наша здешняя снедь, потому что тут не из чего и некому сварить по-людски. Пока жила покойная жена, всё было иначе, а Анхен для кухни жаль использовать.

– Обо мне не заботьтесь, – сказал клеха, жадно накинувшись на еду, – мне всё равно что есть, лишь бы голодным не был.

Сам не садясь, Пелч стоял у стола и смотрел, ждал, наливал, подвигал, – сразу не осмеливаясь заговорить.

– А что слышно у наших панов?

Клеха бормотал с набитым ртом:

– Что же должно быть! Всё одно и то же. Война и война, без неё жизни не было бы. Если некого бить, надо думать, чтобы из чего-нибудь спор родился. Когда приедут гости, мало столом их принимать, нужно, чтобы имели язычников, на которых бы охотились. Литва для этого хороша; прежде чем закончится одна экспедиция, всегда уже есть причина для другой.

– О нынешнем магистре говорят, что он сам, по-видимому, не такой скорый на походы? – говорил Пелч.

– Есть у него дела и без этого, – продолжал дальше клеха, – и есть, кем выручить себя. Он лучше знает, что ему подобает. Край немаленький для управления и приведения в порядок; ведь это почти монарх, такую имеет силу и власть. Солдат, вождей ему хватает. Рыцарство течёт со всего света, и какое… Это нужно видеть.

– Но что оно стоит! – прошипел Пелч. – Это дорогие гости, кормить их надо, поить, и то не лишь бы чем, а в конце и одарить по-королевски.

– Не бойтесь, на всё хватит!! – рассмеялся клеха.

Пелч дал знак покорного позволения, а так как кубок стоял пустым, налил его.

– С Литвой, я слышал, – начал он снова, – по-видимому, придёт к какому-нибудь концу. Говорят, что князья их прижаты, все хотят креститься, а край готовы отдать в опеку нашим панам. С поляками труднее, потому что это уже вроде бы христиане, а с ними больше нужно о каком-нибудь куске земли кусаться.

– С ними! – вставил клеха. – Эх! Пойдёт легче, чем с Литвой, лишь бы Сигизмунд Люксембургский удержался, всё-таки наш! А с ним сделают, что захотят.

– А если бы он снова не удержался, – говорил Пелч, – сила у него большая, венгры, чехи, немцы помогают. Хотят его поляки, или нет, а должны будут принять.

Клеха, ничего на это не отвечая, вытерал уже губы, когда на пороге появился слуга и, остановившись, воскликнул хриплым голосом:

– Семко вернулся.

Эта новость прояснила лицо клехи, слуга исчез.

– В замок сегодня идти уже не время, – отозвался он, – велите мне где-нибудь постелить, хоть бы горсть соломы, чтобы проспать до утра.

Толстый Пелч живо пошёл к очагу, зажёг приготовленную лучину и, неся её в руке, ввёл путника в соседний альков, показывая ему уже приготовленную широкую, удобную кровать, на которой могли поместиться двое.

– У меня для вас постоялый двор всегда готов, – сказал он, – и для тех, кто приезжает от наших господ. Выпейте ещё, чтобы сон быстро пришёл, ложитесь с Богом и спите.

Возможно, Пелчу хотелось и дальше вести беседу с гостем, чтобы узнать от него ещё что-нибудь о своих господах, но клеха ужасающе зевал; он взял свой плащ с лавки и сразу пошёл на кровать, на которой удобно расположился ко сну.

Пелч, оставшись на ногах, осторожно ступал на цыпочках, чтобы не прерывать его сна.

Назавтра ясное утро покрыло крыши осенним инеем и воздух значительно остыл. Но всходило ясное солнце, день обещал быть прекрасным. Утром для ксендза была готова тёплая похлёбка; проспав всю ночь крепким сном на одном боку, он вскочил, когда услышал суетящегося хозяина. Через поднятые в первой комнате шторы попадали яркие лучи солнца.

– Лишь бы в замок не опоздать! – сказал проснувшийся. – Потому что князь готов выбраться куда-нибудь на охоту. День был бы потерян.

Он быстро умылся и поел, и хотя, как говорил, собирался к князю, одежды не сменил. Та же выцветшая и помятая одежда служила ему снова. Только тяжёлый плащ оставив у хозяина, которому что-то шепнул на ухо, хоть утро было холодным, в одной сутане он вышел из дома.

По дороге воздушным поцелуем он попрощался с выглядывающей из-за двери Анхен и спешно направился в замок, пока не вошел на улицу. Только там он замедлил шаги. Он начал бросать взгляды во все стороны, пристально всматриваясь во всё, что ему встречалось: люди, повозки, дворы, кони около них, прохожие и сидящие в окнах ларьков торговцев.

Ничего не ускользнуло от его внимания: ни лошади, которых вели к водопою, ни замковая челядь, которая крутилась в городе, ни крики проезжающих вооруженных людей.

И хотя в костелах в Туме и у Бенедиктинцев как раз звонили на мессу, а его одеяние должно было направить его сначала туда, он зашагал прямиком к замку.

Там, несмотря на ранний час, было заметно довольно оживлённое движение и чувствовалось присутствие князя. В воротах стояла стража, хорошо, но по-старинке вооружённая, в первом дворе осматривали коней, крутилось много и по-разному одетых слуг и придворных.

Во втором дворе, где стояли избы князей, всякой черни было ещё больше. На входящего клеху мало кто обращал внимание, но он, медленно продвигаясь к главному входу, оглядывался, останавливался и внимательно осматривался.

Так он добрался до большой отрытой двери, которая из-под колонн вела в сени. Большие сени были полны люди и говора. Местная и гостеприимная челядь, увидев бедного клеху, не удивилась ему, но и не уважала его.

Был это как раз час утреннего обеда, который в то время ели, едва встав. Задержавшись тут, клеха мог упиваться ароматом проносимых мисок, сильно приправленных специями. Внутрь его никто не просил и он также не настаивал.

Его толкали, на что он не жаловался, настораживая уши и глаза. Он, может, так и дальше оставался бы на проходе, если бы важный мужчина с палкой в руках, выйдя из княжеских комнат, не увидел его и не заговорил с ним.

Был это княжеский маршалек, которого звали Жебро, пребывающий на дворе ещё со времён старого Зеймовита. Он не спеша к нему подошёл. Покорно, с преувеличенной униженностью клеха ему поклонился.

– Я скриптор, – сказал он, – иногда ксендз-канцлер давал мне какую-нибудь работу.

– Как вас зовут? Откуда вы? – спросил Жебро, глядя на потёртую сутану.

– Я из Познани, странствующий клеха, – сказал он, немного заикаясь. – Зовут меня Бобрком. Я служу на панских дворах, в приходах, где порой надо что-нибудь прочесть или написать. Ксендз-канцлер меня знает немного.

Жебро поглядел ему в глаза.

– Оно-то хорошо, – сказал он, – но у нас скрипторов хватает: два монастыря под боком.

Бобрек поклонился.

– Не отталкивайте бедного клеху, – сказал он покорно.

Маршалек, подумав, указал ему на дверь, которую как раз отворяли слуги, одни – внося миски, другие – вынося пустые и облизывая их по дороге. Комната, в которую скорее скользнул, чем вошёл Бобрек, была достатоточно обширная, сводчатая и освещённая несколькими окнами, посаженными глубоко в стену.

В одном её конце был как раз накрыт стол, у одного конца которого на застелённом стуле сидел молодой Семко или Зеймовит, князь Мазовецкий.

Дальше по обеим сторонам можно было увидеть десятка два особ, по большей части одетых по-старинке, просто и неизящно, шляхта мазовецкая и великопольская, старые придворные и княжеские урядники.

Слышались весёлые, возвышенные, почти фамильярные голоса, разлетаясь по зале. Те, что не смеялись, побуждали к смеху.

Только у двоих более серьёзных пируюших, которые сидели ближе к князю, лица были нахмурены. Одним из них был муж с рыцарской наружностью, красивым лицом, пересечённым шрамами, с волосами уже подёрнутыми сединой. Он был одет в кожаный кафтан, обшитый узорами, но уже хорошо послуживший. Он слушал громко разговаривающих и только покачивал головой. Другим был духовный муж средних лет, с цепью на шее, с лицой обычных черт, но мыслящим, с ясным взглядом… Тот также в шумный разговор не вмешивался.

Князь, развалившийся напротив в своём кресле, был едва расцвётшим юношей, хоть по обычаю тех веков, когда пятнадцатилетние уже ходили на войну, мог считаться зрелым.

Его красивое, пышущее здоровьем лицо, немного загорелое, окружали длинные тёмные волосы, ниспадающие на плечи.

Бородка и усы, едва пробивающиеся, ещё не были тронуты железом. Большие чёрные глаза, губы, гордые и панские, красивые черты, кожа лица, полная свежести, придавали ему по-настоящему панский и рыцарский облик, но в фигуре, движениях, даже в лице одновременно было что-то развязное и простецкое.

Того рыцарского воспитания, какое давали западные обычаи, уже немного женоподобные и изнеженные, не было в нём ни следа. Кроме того, выражение юношеского лица отнюдь не было мягким. Особенно брови, глаза и губы, когда их затрагивало более живое чувство, легко становились гордыми и сердитыми.

Возможно, горячая отцовская кровь говорила в молодом Мазовецком князе. Семко одет был согласно тогдашней моде, но не так изысканно, как другие князья, что засматривались на французский и недерландский обычай. На нём был шёлковый кафтан, обшитый шелками, но уже хорошо поношенный, на нём звериная шкура с длинными рукавами, которые по обеим сторонам кресла свисали аж до пола. На ногах облегающие брюки входили в те польско-краковские ботиночки с задранными вверх носами, которые переняла от нас вся Европа.

Увидев входящего клеху, князь нахмурился и задумался, точно хотел его вспомнить. Постепенно лицо его прояснилось, он равнодушно кивнул головой, а священник со светлым лицом, сидевший за столом, поздоровался с гостем рукой и сказал шутливо:

– Ave, frater.

Бобрек, положив руки на грудь, низко кланялся:

– Откуда это вы к нам снова забрели? – спросил священник.

– Таскаюсь по свету, как всегда, – сказал клеха. – Где меня нет? Как птица за пропитанием, бедный клеха должен скитаться.

– Ежели вам это скитание по вкусу… – прервал священник, – потому что, если бы хотели согреть место, легко бы его нашли, но есть люди, как птицы, которых природа к скитаниям вынуждает.

– А! Есть, может, такие, но человек охотно сидел бы, если бы было где сесть, – говорил Бобрек. – В чужих монастырях полно людей, которые у нас хлеб подъедают, на бенефиции и должности бедный слуга не попадёт.

Некоторые из гостей, не прислушиваясь к этому разговору, шептались между собой, смеялись и занимались чем-то иным. Семко иногда поглядывал на клеху.

– Чем живёшь? – спросил один из паношей.

– Милостью Божьей и панской, – смиренно ответил Бобрек. – Для бедняка и крошек, падающих со стола богачей, хватает. Напишу благословение, произнесу молитовку, прочту Евангелие, пропою набожную песнь. Не одному дорогой привилей захочется приказать переписать детям. Заклинаниями от лихорадки, от других болезней для ношения на груди, и другими письменными святынями также могу обеспечивать.

Затем Семко прервал вдруг:

– Вы из Познани? Значит, оттуда идёте?

Бобрек немного колебался с ответом.

– Немного раньше я из Познани, – сказал он, – человек тащится от двора до двора, от местечка к местечку, не как хочется, а как можется.

– А не ограбили вас там по дороге? – вставил весело один из шляхты.

Бобрек показал свою бедную одежду и пустые карманы. – С меня нечего взять, – сказал он, – пожалуй, жизнь только, а это никому ни к чему не пригодится.

– Ежели теперь не имеете никакой работы, – сказал духовный с цепью, сидевший за столом, – приходите ко мне, найду вам что-нибудь переписать. Но лишь бы какой писаниной от меня не отделаетесь, потому что я люблю, чтобы было нарисовано, не написано, и литеры на бумаге должны быть как цветочки в поле.

Клеха низко поклонился, скривив уста. Семко немного ел, немного пил, беседуя со шляхтой, присматривался к Бобре-ку, может, в надежде, что такой убогий бродяга, как это было в обычае, начнёт шутить, забавлять их и побудит к смеху. Но Бобрек казался для этого непригодным, только смотрел исподлобья, облачаясь в такую покорность и униженность, что аж жаль делалось, глядя на беднягу, а это унижение монашеской одежды пробуждало сострадание.

Аудиенция, данная бедняге, казалось оконченной; пришельцу уже было нечего там делать, получив от канцлера обещание дать работу, но не выгоняли его и он сам выходить не думал. Он стоял у двери, притулившись к стене. Духовная особа с цепью, княжеский канцлер, больше других им интересовался. Чувствовал в нём брата по перу, потому что во всём этом довольно многочисленном обществе их, тех, что умели читать и писать, возможно, было только двое.

Бобрек, быть может, должен был удалиться, хоть уходить ему не хотелось, если бы в эти минуты во дворе не послышались живо скачущие кони, а опытное ухо сидящих у стола уловило, кроме топота лошади, звон железа, объявляющий о прибытии вооруженных людей.

Все обратили на дверь любопытствующие взгляды. Сделалось тихо, а в сенях голос маршалка объявил о чьём-то прибытии.

Как всегда, когда что-то производило на него чрезвычайное впечатление, Семко поднял голову и его брови грозно стянулись. Тогда его красивое и молодое лицо тем, кто помнил старого Зеймовита, немного напоминали его хмурый и строгий облик.

С головой, обращённой к двери, князь ждал объявление маршалка о прибытии какого-то гостя, не догадываясь, кто это мог быть. Впрочем, гость не был там редкостью, потому что шляхта охотно к нему приезжала. Пользуясь тем, что внимание было отведено от его бедной особы, клеха, стоявший у двери, немного отошёл от неё и прильнул к стене в углу так, что его почти было не видно.

Однако он не уходил.

К двери приближался голос маршалка, открыли две её створки и в дверном раме появилась, как бы оправленная в неё, красивая фигура, как статуя рыцаря. Мужчина был средних лет, весь как из железа выкованный, державшийся просто, высокого роста, одетый по-дорожному и по-солдатски.

С головы он не снял ещё блестящего шлема, на верхушке которого виден был растянутый на прутьях, завязанный белый платок, словно отмеченный кровавыми каплями.

Это была его эмблема – Старый Наленч. Не была она такой красивой для глаз, как у многих в то время придворных рыцарей и турнирных поединщиков, которые больше на панских дворах рисовались перед женщинами, чем в поле перед врагом.

Доспехи на нём не были ни позолоченными, ни эмалированными, они были простые, железные, но сделанные по мерке, для кафтана, и сидели на нём как с иголочки.

Все её части: наплечники, наколенники, нагрудник подходили друг к другу, а ремешков им в походе не ослабляли. Огромный меч на рыцарском поясе висел сбоку, маленький мечик имелся под рукой. Из железного обрамления выглядывало лицо с усами и короткой бородкой, мужественное, загорелое, полное, красное, с искренними и мужественными глазами, которые лгать не умели. Смотрели смело и гордо.

Увидев его, князь поздоровался, не вставая с сиденья, некоторые из шляхтичей, сидевших за столом, поднялись с лавок и вытянули руки, восклицая:

– Бартош! Бартош!

Он, сняв шлем, пошёл прямо к князю.

– Милостивый пане, – сказал он, – простите, что приезжаю как татарин… (он огляделся вокруг, как бы хотел быть уверенным, что чужих тут нет). Меня пригнало сюда большое и срочное дело.

– Но вы для меня всегда милый гость, – сказал Семко весело, любезно глядя на него. – Вы в доме, в котором, я надеюсь, воевать ни с кем не будете; идите сначала снимите тяжёлые доспехи и приходите к нам.

Рыцарь стоял ещё, улыбаясь приветствующим его паношам.

– Милостивый пане, – отпарировал он, – я только сниму с плеч это железо и обратно его сразу придётся надеть, потому что времени мало, срочная работа!

Он развернулся и ушёл, но по дороге братья шляхта вытягивала ему руки и задерживала, глядя с уважением и любовью.

Едва за ним закрылась дверь, пирующие князья очень оживлённо начали разговаривать.

– Бартош из Одолянова, Бартош из Козьмина, – разносилось со всех сторон. – Когда приезжает Бартош, то это не напрасно.

Канцлер тем временем, разглядывая залу, увидел в углу клеху. Дал ему знак.

– Идите в мою комнату, – сказал он, – подождите там капельку, незамедлительно приду.

Бобрку вовсе не хотелось оттуда выходить именно теперь, когда надеялся услышать что-нибудь интересное; он почесал себе голову, неловко поклонился, скривил губы и рад не рад вышел за дверь.

В сенях, немного подумав, всё ещё с той покорностью, которая, согласно пословице, пробивает небеса, но на земле чаще всего пробуждает презрение и пренебрежение, он у самого глупого из челяди, чтобы временно привлечь его на свою сторону, спросил, где комната канцлера.

Ему её сразу же показали, тут же около замкового костёла. Клеха пошёл в эту сторону, но или из неудержимого любопытства, или по привычке, по дороге он задержался около людей и коней, прибывших с паном Бартошем из Одоланова, который приехал поклониться князю.

Его духовное одеяние, хотя потёртое, всегда пробуждало немного уважения; слуги, выглядящие так же гордо, как сам пан, на вопрос: «Откуда прибыли?» – отвечали, что приехали с паном Бартошем из Калиша.

Одно это имя уже достаточно говорило.

В Куявии и Великой Польше имя старосты, пана на Одоланове, Венцбруке, Козьминке, Небожицах и Злотой было так повсеместно известно, что не нуждалось ни в каком объяснении.

Это был муж великой храбрости, живого ума, ничем не устрашимой отваги, беспокойного и предприимчивого духа и притом такой любитель рыцарских дел, что когда ему не хватало их дома, готов был искать и за границей. Может, это было ложью, но рассказывали, что, скучая по рыцарским турнирам и рыцарским забавам, порою он даже у крестоносцев их искал, а они, что польского имени и человека вынести не могли, пана Бартоша из Венцбрука уважали и хвалили, говоря, что ни тевтонским и никаким из рыцарей запада не уступал.

Но знали его также как гордого и непреклонного пана, с которым по-доброму можно было сделать всё, силой же – ничего, потому что над собой не терпел никого.

Ибо в военном ряду Бартош стоял за десятерых, бился страшно, а когда брал в широкие ладони обоюдоострый меч, готов был человека разрубить им пополам. С копьём в руке, когда им протыкал всадника, не было примера, чтобы кто-нибудь в поединке удержался в седле.

Это он был вызван на поединок Белым князем, и, когда должен был сдаться, так поранил ему копьём руку, что тот долго на ней вынужден был лежать и уже потом навсегда у него отпала охота к военному ремеслу.

Поэтому достаточно было сказать о Бартоше из Одоланова или из Козьмина, чтобы люди знали, что это означало или какую-нибудь войну, или рыцарские состязания.

Услышав это имя, клеха задумался, потому что и он знал его, и знал, что он впустую времени не тратит, а если прибыл в Плоцк, что-то тяжёлое вёз за пазухой.

Бобрек бросил взгляд на княжеский дом и – вздохнул, жаль ему было оттуда уходить, потому что бедняку было очень интересно подслушивать.

Вернуться назад, туда, откуда его отправили, было невозможно, и после короткого раздумья, он направился в комнату канцлера.

Ему легко было бы найти её, хоть не знал о ней, потому что как раз в такой же потёртой полудуховной одежде, с коротко постриженной головой, с большими руками, выступающими из тесных рукавов, стоял там у порога и зевал бледный подросток, то заслоняя ладонью рот, то делая знак святого креста перед ним, чтобы не пустить внутрь дьявола.

Был это, как он легко догадался, ученик, ananuensis, начинающий писарь при канцлере. Бобрек поздоровался с ним тем объявлением, что ему велели тут ждать. Они поглядели друг на друга, а так как скамья у стены была пуста и только кот дремал на ней, они сели вместе.

Местный мальчик, будучи там дома и чувствуя смелость, начал распрашивать взрослого странствующего клеху, откуда, зачем и от кого сюда прибыл.

Бобрек исповедался ему почти так же, как на дворе, и прибавил, дабы рассеять страх, что долго тут прибывать не думает. Поскольку он подозревал, что мальчик может на него косо и неприязненно смотреть, когда испугается, как бы у него хлеба не отобрал.

У мальчика, очевидно, только теперь уста открылись свободней, и на бросаемые вопросы он стал отвечать охотно.

В этом допросе Бобрек проявил необычайный талант получать из человека то, что хотел. Пустое словечко он запускал, как удочку, на конце которой дёргался червяк, и с каждым разом он что-нибудь извлекал из мальчика.

Служка описал не только своего пана, канцлера, но и князя Семко, и двор его, наконец самого себя и тех, что там когда-либо гостили.

Разговор или скорее вытягивание слов шло так красиво и гладко, что тот, кто исповедался, сам не знал, как всё разболтал, и что только было у него где-нибудь спрятано, выложил гостю.

Слушая, Бобрек не спускал взгляда ни со двора, ни с людей, кои по нему ходили, ни ускользнул от его ушей ни один возглас, никакое движение около панского двора. Глаза бегали живо, и чуть только показалась незнакомая фигура, о каждой начинался расспрос.

– А это кто?

Услышав имя, он тянул болтливого парня за язык: «Что он делает?»

В конце этой всё более доверительной и оживлённой ббеседы, когда канцлер, против всякого ожидания, не приходил, он спросил мальчика и о том, частым ли гостем в Плоцке был Бартош из Одоланова, который как раз сюда прибыл?

– Раньше тут его слышно не было, – ответил парень, – теперь уже немало раз приезжал.

– Князь его любит?

– Наверняка. Говорят, что до рыцарских дел это великий мастер, а князю они милы, потому что для них родился.

– И на охоту его, наверно, должны приглашать в Раву, а может, в Черск и Варшаву? – вставил Бобрек.

Парень покрутил головой.

– О Черске ничего не знаю, – сказал он, – для охоты у князей другие спутники, а это человек для войны. О нём говорят, что он, как те рыбы, которые в стоячей воде не выживают. Если бы войны не было, её бы специально устроили.

Бобрек со смехом похлопал его по плечу.

Хотя князь и его гости уже поели, и хотели снимать со стола скатерти, когда прибыл Бартош из Одоланова, велели принести для него новые миски и вино, которое привозили сюда прямиком из Торуни, поэтому его называли Торуньским. Поскольку у крестоносцев, хоть они жили войной, торговля теперь набирала всё большие обороты. Сами они не торговали, но под их боком и охраной этим занимались немецкие поселенцы. В городах их товаров было предостаточно, у них легче всего было приобрести всё заморское, будь то одежда, вооружение или еда.

Тот дорогой в то время индийский перец, имбирь, мускат, райские зёрна, всяческие приправы, которые любили, – немецкие купцы и для своих господ, и для тех, кто хорошо платили, привозили на кораблях.

В Торуни были большие и превосходные магазины вина, потому что чем попало поить крестоносца было нельзя, и гости, которые приезжали к ним из мира, были также привыкшими к хорошему.

Стол, занаво накрытый, ждал Бартоша, хотя часть шляхты, помыв руки, начала расходиться по замку.

Сложив доспехи, отстегнув меч, Бартош, в одном кафтане, только с маленьким кинжалом у пояса, вернулся, отдавая князю поклон. Кроме нескольких мазуров в конце стола, при князе остались канцлер и старый воевода, Абрам Соха.

Тот в военных делах, как при старом Зеймовите, так и теперь, был правой рукой, потому что имел разум, опыт и проверенную верность своим панам. Семко же, которому не было ещё двадцати лет, как раз не хватало того, что принёс гетман.

Сняв шишак и доспехи, каждый человек уменьшается, но Бартош в одном кафтане не казался ни более щуплым, ни менее плечистым, чем был в панцире. Лицо, которое теперь не обрамляло по кругу железо, полностью открытое, было ещё более красивым и достойным храброго рыцаря. На нём было прописано мужество, не хвалящееся собой, – происходящее прямо из крови, рода, обычая, и такое прирождённое, что ничто этого знака стереть не могло, разве что уничтожая этот красивый облик.

Князь Семко показал ему место недалеко о себя, и сам налил ему приветственный кубок.

– За здоровье!

Гость не дал себя упрашивать, залпом выпил, а затем достал нож, чтобы отрезать хлеба, потому что был голоден. – Откуда едете? – спросил Семко.

– Из дома и не из дома, – немного колеблясь и оглядываясь, сказал Бартош, точно хотел знать, кто его слушает. – В хорошем или плохом настроении, с искушением я сюда прибыл, оно жжёт мне губы.

Из медленной речи было видно, что этот рыцарь, которому с железом легко было обходиться, словом не так ловко владел и сам его боялся. Хотел, может, по-рыцарски сразу бросить нагую и откровенную мысль, а что-то его сдерживало. Боялся, как бы так прямо направленная, она не пролетела мимо цели.

– Милостивый пане, – продолжал он дальше, – то, что меня сюда пригнало, и для вас не безразлично. Мазовия само собой всегда Мазовия, и дай вам Боже счастливо ею править, но мазуров с нами, поляками, связывает старый и крепкий узел. Мы также к вам, а вы к нам принадлежите. Кровь Пястов течёт в ваших жилах.

Он поглядел, вздохнул, и снова начал. Шляхта, где какая была по углам, приблизалась, с интересом прислушиваясь.

– Король Луи, свети Господи над его грешной душой, умер в Тырнове в Венгрии!

Бартош ожидал, что эта новость произведёт и должна была произвести на всех впечатление, но он, конечно, не предвидел, что Семко она не затронет так сильно.

Князь сразу вскочил с кресла, опёрся на стол и крикнул:

– Луи умер!

Все в комнате повторили с какой-то тревогой:

– Луи Умер!!

Однако Семко после короткого размышления сел задумчивый. Его красивое лицо всё насторожилось, нахмурилось и покрылось морщинами.

– Луи умер! – шепнул он ещё раз.

Канцлер опустил голову, как если бы молился за покойного; Соха, не отрывая глаз смотрел на говорившего, ожидая что-то ещё.

– Вы точно об этом знаете? – спросил канцлер, поднимая голову.

– К Сигизмунду прибыли гонцы, ни для кого уже это не тайна. Нам осталась только одна королева с двумя дочками.

Он посмотрел на Семко, глаза которого были опущены.

– Милостивый пане, – продолжал он медленно, – наша Великопольша люксембургских младенцев себе не желает; ни бабского правления с фаворитами и губернаторами. У нас есть наша кровь, наших прежних панов. Много говорить об этом и ходить вокруг да около я не умею – поэтому говорю просто; на вас все смотрят, на вас! За принадлежащим вам наследством только протянуть руку, сама Польша вас просит!

Все молчали, подавленные этой великой открытостью Бартоша, но в глазах воеводы Сохи был виден страх и какое-то беспокойство. Он дивно хмурился, канцлер также стиснул губы, качал головой. Шляхта, стоявшая с Бартошем, горячо ему потакала.

Что делалось с Семко, угадать было трудно. Он сидел, устремив взгляд в стол, очень хмурый, то бледнея, то краснея, не смея поднять глаз, точно боялся, что они могут его выдать.

Так в молчании прошло какое-то время. Бартош к тому, что так открыто поведал, ничего добавить не смел; ждал, как тот охотник, что, выпустив стрелу, смотрит, убил ли зверя, или только покалечил.

После довольно долгого размышления Семко заговорил каким-то неуверенным голосом.

– Луи не стало, но у вас уже есть Сигизмунд. Всё-таки, я слышал, и в Познани, и в Гнезне его везде принимали как законного короля и пана, потому что сначала выбрали себе госпожой Марию, его будущую жену, и в этом поклялись.

– Неужели! – вздохнул Бартош. – Наша Великопольша никогда не хотела знать женского господства, а поскольку некоторых вынуждали силой, закрыв и заставив голодом, нас это всё-таки не связывает.

Мы теперь больше, чем когда-либо, увидев глазами Сигизмунда, знать его не хотим. Нарядный и гордый немчик думает нас топтать! Ни мы его, ни он нас не понимает, мы ему чужие, он – нам. Пусть возвращается туда, откуда прибыл.

Бартош, когда говорил, очень разгорячился, забыв о еде, которая остывала перед ним в миске, говорил, всё больше возвышая голос:

– Принцесса Мария… обещана ему, но не женаты. Они были детьми, когда её, так же как другую, Ядвигу, с австрийцем Вильгельмом сосватали. Но никакой свадьбы не было, только панское торжественное обручение и контракты. Духовные лица говорят, что таких детских свадеб костёл не знает.

Он обернулся к канцлеру, который после небольшого раздумья сказал:

– Декреталия брака между малолетними не знают. Если бы дошло до законного брака, обряд, наверное, нужно было бы повторить. Никакая это не свадьба, когда детей в пелёнках, из земных соображений, кладут в одну колыбельку.

Когда канцлер это говорил, Семко внимательно устремил на него глаза, слушая очень внимательно.

– На этом не конец, – отозвался Бартош. – Герцог Люксембургский обошёлся с нами, точно мы были тут не отцами, не рыцарями, а его куманьскими невольниками.

Вы знаете, что здесь живая душа не может терпеть Домарата из Перзхна, которого сделали губернатором, и его правой руки, этого кровавого дьявола, как его называют, Яна Пломенчика из Венца, Познаньского судью. Оба изверги, убийцы, угрожающие нашим жизням и имуществу. Они не правят нами по-Божьему, но кровь из нас пьют. Поэтому однажды наши просили Люксембургского: «Забери с нашей шеи Домарата и Домаратовых». Он гордо ответил: «Он над вами поставлен и вы должны его слушать. Не заберу его отсюда, а непокорных накажу!»

Мало того, в другой раз бежала за ним наша шляхта, умоляя и прося ещё: «Забери Домарата, потому что под его властью и с ним мы жить не сможем». Юнец крикнул на просивших и сказал им через своих слуг, что они поднимают бунт, что прикажет посадить вожаков в темницу на хлеб и воду. Даже смертью угрожал.

Этого нам уже было слишком. Великополяне, как один человек, кроме Домаратовых доносчиков, громко кричат: «Люксембурга не хотим, Люксембурга не хотим! Прочь его в Венгрию!»

Он уже сам чувствует, что здесь земля уходит у него из-под ног. У нас нет пана, а кого мы возьмём? Кого?

Семко сидел мрачно задумчивый.

– Вы присягали через своих послов дочери Луи, – сказал он тихо, – вы подписали это, привесили ваши печати. Клятвопреступниками быть не можете.

– Чьи там печати висят на той шкуре, – сказал Бартош, – тот пусть панну Марию считает своей королевой, а мы её не хотим. Если бы даже в конце концов кровь Луи по кудели пришлось уважать, то обе девки незамужние, хоть мать их обручила. Мы можем своего пана женить на одной из них.

Канцлер быстро поглядел, но затем, опомнившись, опустил глаза. Соха молчал, не давая знака позволения. Только шляхта Бартошу горячо вторила.

Семко молчал. Глядя в его лицо, можно было подумать, что его вели на пытки, так оно хмурилось, выдавая страшный душевный бой. Он молча схватил со стола кубок и одним залпом его осушил; схватил потом меч у пояса и начал его вращать, крутить, потом вытащил из ножен, и бессмысленно рубил стол, точно ему было легче оттого, что портил дерево и утомлял руки. Никто не смел говорить.

Бартош ходил по ним глазами и, хотя находил сопротивление, видно, не отчаивался, потому что лицо было очень спокойным.

После долгой паузы Семко, точно сам себе, начал невыразительно бормотать:

– Я и мой брат Януш мы помним отцовские поучения. Мудрый был пан, который в чужие дела никогда не вмешивался. Мы обязаны ему тем, что до сих пор спокойно сидим в нашей Мазурии. Тянули её не один раз после Казимировой смерти и при жизни. Хотели её крестоносцы, нападали другие, наши родственники силезцы не раз старались впутать в свои дела. Покойный говорил, что не хочет засовывать пальцы в дверь, чтобы ему их не придавило. Без войны он вернул Плоцк, принёс клятву верности, когда было нужно. Мы были и остались у себя панами.

Я также хочу остаться на своём.

Против Люксембурга будет горсть великопольской шляхты – и только. За ним и с ним краковяне и сандомирцы, и все те, вдобавок и крестоносцы. Немцы с немцем легко снюхаются. Против этих всех один Семко ничего не сделает. Брата Януша и железным шестом не поднять. Сидит он в своих лесах, хорошо ему в них, не двинется. Захочется ему польской короны – можно ради неё потерять Мазовецкое княжество.

Он говорил, и хотя это текло из молодых уст, канцлер, воевода, даже сам Бартош чувствовали, что разум в этой речи был.

Действительно, старый Соха, который не раз то же самое слышал из уст Зеймовита, отца, знал, что этот его разум был неограниченный; что повторял то, чему от покойного научился, что он ему при жизни постоянно вбивал в голову, но правда была правдой. Трудно было отрицать то, что бросалось в глаза.

Канцлер также сразу сказал:

– Святые слова, не пожелай чужого, чтобы своего не потерять.

А Соха добавил:

– Не искушайтесь, милый староста. Желать величия – это понятная вещь, но добыть его трудно, когда столько неприятелей, и в худшем случае даже на друзей нельзя рассчитывать. Столько плохого на одного. Ни казны, ни людей на это не хватит.

Бартош хмурился и одновременно терял терпение.

– Да что вы говорите! – сказал он. – Кто сокола на цаплю не пускает из опасения, как бы клювом его не пробила, тот перьев цапли на колпаке носить не будет. Ради той Болеславовской короны и принесённого с небес Щербца стоит всё-таки чем-то пожертвовать, потому что и немецкая императорская корона ясней, чем эта, не светится.

– Ха! Ха! – громко рассмеялся Семко. – Этой короны нам уже не увидеть, раз мы её однажды отдали из Гнезна. Покойный Луи увёз её с собой и запер в Буде!

– Э! Мы пошли бы за ней, разохотившись, и в эту Буду, – ответил живо Бартош, – если бы только было с кем и для кого. Не хватает мужества; с ним бы и корона была.

От этих шутливых слов Семко весь задрожал. Пламень облил его лицо.

Он поглядел на Бартоша и прошил его взглядом как стилетом. Чёрные брови на лбу стянулись в одну и губы начали трястись. Ножик, который он держал в руке, глубоко вонзился в дерево и отсёк большой кусок.

– Мужества бы хватило! – крикнул он сильным голосом. – Но разум также нужно иметь!

Канцлер и воевода поддакивали князю и хвалили; шляхта хмуро молчала.

Бартош молча взял хлеб и принялся за остывшую еду. Никто не смел заговорить, потому что видели уже, что Семко разгневался, и хотя он был молод, когда в нём играла эта отцовская кровь, знали, что был готов ножом, который дрожал в его руке, бросить в человека.

Но он сразу успокоился, остыл, выпил из пустого уже кубка и задумался.

– Домарата, не Домарата, – сказал он медленно, – примите в конце концов того, кого вам назначат. Война и беспокойство в доме надоедят. Помиритесь с Сигизмундом и Марией.

Гость только покрутил головой – его лицо вовсе не изменилось, чувствовалось, что это княжеское высказывание не считал последним словом.

– Ни я, ни те, кто держаться со мной, – сказал он медленно, – помириться не можем. Уже достаточно краковяне нами верховодили. Сами собой хотят всё делать, а что у них с носа упадёт, навязывают нам, как этого Домарата. Позор для нас, полян, из которых эта корона вышла и величие родилось. Нет, не дадимся в неволю краковским панкам, бабам и головастикам. Хотят войны – будет война!

Он ударил сильным кулаком о стол и есть перестал.

– Не я один это говорю, милостивый пане, – прибавил он, – потому что я, хоть чувствую в себе немножко силы, не рвался бы с мотыгой на солнце. За мной стоят другие, а число нас немалое. Вицек из Кенпы, воевода Познаньский, то же самое думает, Судзивой Свидва, да и все Наленчи, сколько их есть, и друзья и родственники. Наленчи тут старше, чем Гжималы, предки которых недавно из Германии свою Городскую браму принесли. Наш Окровавленный платок тут такой же старый, как христианская вера; мы тут здешние.

Бартош крикнул это с сильной гордостью и глаза его мрачно блеснули.

Задумчивый Семко ничего не отвечал. Поскольку гость уже вытер губы и отошёл от стола, потому что ему перехотелось есть, подошёл слуга с миской, кувшином и полотенцем для мытья рук.

Канцлер встал из-за стола, а Соха последовал его примеру; увидев это, шляхта потихоньку направилась к дверям. В помещении царило мрачное молчание, Семко рассеянно дальше резал ножом стол, что могло быть знаком того, что ещё не успокоился.

Бартош какое-то время сидел, разглядывая комнату и князя, потом снова начал говорить:

– Милостивый князь, я ехал сюда с доброй надеждой, вернусь очень расстроенным. Мне нужно вернуться в ближайшее время, если тут ничего не добьюсь. Грималы не спят и точат зубы на мои крепости и деревни.

Услышав это, князь вскочил со своего кресла, вкладывая ножик в ножны, и только теперь с удивлением заметил, какой вред он нанёс им необдуманно.

– Слушайте, староста, – сказал он приглушённым голосом, подходя к нему. – Ради любви ко мне отдохните тут немного, дайте мне этот день. Хочу с вами поговорить и посоветоваться с самим собой.

Он поглядел на стоявшего старосту, который, ничего не сказав, поклонился. Соха как раз хотел уже уходить и стоял в дверях, Бартош присоединился к нему и канцлеру, чувствуя, что молодой князь, хоть своенравный, иногда уступал им. Хотел заручиться их поддержкой. Семко остался один.

Постояв во дворе на коротком разговоре, они потом вместе пошли в воеводинский дом, потому что, хотя Соха обычно жил в деревне с семьёй, вынужденный постоянно бывать в Плоцке, имел там свой дом при замке, службу и людей.

Канцлер, по причине более срочных дел забыв о Бобрке, которому велел ждать себя, вместе с ними пошёл в дом воеводы.

По дороге они мало о чём говорили, потому что вокруг крутилось достаточно людей, да и так прибытие Бартоша могло быть стимулом ко всяким догадкам.

Если бы они ничего делать не хотели, не подобало даже показывать намерения, а если бы решились предпринимать такое дело, до поры до времени также следовало хранить молчание.

Соха был так же задумчив и погружён в себя, как и канцлер, с лица которого также исчезли утренний покой и безоблачность. Бартош был малость насуплен, но ему это храбрости не отняло. По нему было видно, что от своего намерения не отступил, а что раз задумает, – сделает.

В доме воеводы, хотя он был влиятельным паном, роскоши нельзя было найти, как и во всей Мазурии. Там дольше сохранялись всевозможные старые обычаи, старинные вещи и та кожуховая простота, что на обычной глине деревянной ложкой есть не стыдилась, хоть им хватило бы на серебряную.

В большой комнате, в которую они вошли, были только грубые лавки и большой стол, вбитый в землю, и на стенах гвозди, на которых висело разное оружие, – ничего больше не было. В одном углу стояла кучка разных связанных флажков, побольше и поменьше, рядом с огнём на полке стояли безвкусные кубки, несколько серебряных, больше глиняных и даже из дерева. Воевода не заботился ни о какой роскоши. Мальчик, одетый по-деревенски, принёс кувшин мёда; налили кубки, сели вокруг огня.

– Я вижу, напрасно сюда ехал, – отозвался Бартош, выпивая, – я хотел единственному у нас Пясту, который ещё не онемечился, принести корону Локетка. С другими Пястовичами нечего и говорить. Силезцы уже немецкие любовные песни распевают, съела их немецкая ржа, польского в них ничего нет.

Если удержится у нас Люксембург, Боже упаси, через полвека зальют нас немцы, задушат и выбьют как пчёлы. Если сейчас польским паном не спасём себя, то никогда.

Соха молчал, двигая только губами и усами.

– Ни слова, – сказал он, – справдливей никому бы эта корона не принадлежала, как Мазовецким. Она им по праву принадлежит; но как её получить?

– Только желать! – ответил Бартош. – Только уметь! Вы забыли, пожалуй, о нашем Локте, с чем он шёл к короне и как её получил. Против него не было более значительных неприятелей, а когда вернулся домой из изгнания, кто с ним был? Горстка холопов… пустой кошелёк и голова, начинающая седеть.

– Но то был он! – прервал канцлер. – Такие люди, как этот пан, рождаются не каждый день. Их даёт Провидение в чёрную годину и для них и с ними вытворяет чудеса.

– Вы своего Семка недооцениваете, – прервал живо Бартош. – Он молодой, мужественный, его только нужно разогреть. Людей и оружия достанет, сколько захочет. Ежели он не сохранит короны Пястам, их царствование закончено, кровь захиреет.

– Я его не недооцениваю, – начал канцлер, – потому что знаю с детства, но много значит то, как его воспитывал отец, что привил ему. С кровью перешла к нему та отцовская мысль, что им нельзя рваться через силу, чтобы не потерять того, что осталось. Умирая, Зеймовит это им повторял. Он не амбициозен, в поле будет мужественно биться, но, если бы корона ему на мгновение улыбнулась, он не пожертвует ради неё жизни. Рыцарства в нём достаточно, а героя из него не сделаете. Привычки простые, до роскоши и мягкости не жаден. Скитаться, как Локотек, холодом и голодом не сможет. Заскучает по дому.

Соха молча подтвердил, что говорил канцлер.

– Святая правда, – сказал он, – женить бы Семко, как Януша, и пусть хорошо, как его отец, хозяйничает в Мазовии; будет с него достаточно.

Бартош вскочил с лавки.

– Страшно слушать, что вы говорите! – кричал он. – Неужто в нём бы не отозвалось что-то дедовское! Теперь или из него мужа сделать, или бездаря! Отдайте его мне в поле, я за него ручаюсь!

Оба собеседника замолчали.

– Раны Христовы! – сказал наконец Соха. – С чем нам вырываться? Где союзники, откуда помощь? С горем пополам, может, Конрад Олесницкий дал бы несколько сотен копий, но что это значит там, где их нужно тысячи, а на них тысячи гривен. У нас в казне пусто…

– А желая это, не могли бы вы заручиться поддержкой Литвы? – прервал Бартош. – Они ваши родственники.

– С Ягайллой война! Об этом не может быть и речи! – воскликнул Соха. – Если бы даже пришло к миру, и хотели помочь, у них также сил нет. Там кипит как в котле. Едва крестоносцев могут прогнать. Витовт с Ягайллой воюют!

Привести Литву – это значит уничтожение в дом, всё съедят и выжгут, прежде чем что-то сделают. Сегодня мы бы с ними заключили перемирие, завтра бы имели на шее крестоносцев. Упаси нас, Боже!

Бартош молчал.

– А! Если бы вы только хотели, обошлось бы и без Литвы, и без всех.

Воевода и канцлер думали, вздыхали. Им бы, может, улыбалось видеть своего молодого князя на троне, на который он имел право, но при жизни старого Зеймовита они так привыкли ценить мир и бояться все более смелые усилия, что считали за обязанность защищать то, что он оставил детям в наследство. Выставить Мазовию на острие не решились.

Оба бились с мыслями, поглядывая друг на друга, пожимая плечами, не зная, как избавиться от назойливого и наглого Бартоша, который не уступал.

Сидел он мрачный, но несломимый, иногда сильней вздыхал и что-то бормотал, налил кубок, отставил, думал. Было слышно только шипение огня и крики, долетающие со двора.

Староста вдруг заговорил о старшем брате Януше Черском, но воевода махнул рукой, улыбнулся и дал понять, что об этом не могло быть и речи.

– Никакая сила не вытянет его из лесов, – проговорил он. – Если бы вы ему корону принесли на тарелке домой, он бы колебался, может, её принять.

Канцлер перевёл разговор, спрашивая о Люксембургском.

– Я этой куклы не видел, – сказал Бартош, – мне говорили о ней те, кто был в Познани. Ребёнок, головастик, ладный паныч, нарядный, как девушка, в золоте и пурпуре, благоухающий пан, который на обычного человека смотреть не хочет. Общается только с немцами и своими чехами. С нашими не разговаривает. Так же, как Луи, наши кожухи ему смердят.

Он въезжал в Познань в позолоченных доспехах, в шишаке с перьями, за тем, чтобы шляхте, которая пришла ему кланяться, показать кулак и угрожать за Домарата.

– Архиепископ Бодзанта также с ним держится, – вставил канцлер.

– Пока он имеет силу, архиепископ должен ему кланяться; что ему делать? – рассмеялся Бартош. – Сторонники Домарата захватили бы его владения. Но пусть почувствует, что немец не усидит, коронует нам того, кого мы ему дадим.

Соха поглядел с недоверием.

– На Люксембургского броситься с чем попало нельзя, – шепнул канцлер.

– Мы также не лишь бы что, – возразил Бартош гордо. – Великополян как муравьёв, а они не хотят немца. Краковяне должны также поразмыслить.

Нам нужен такой король, чтобы у нас всегда жил, был целиком наш, и губернаторов не засылал. Впрочем, пусть королева Елизавета даст нам одну из своих дочек, не важно, мы найдём для неё мужа, но не Люксембурга. Этот пусть правит Венгрией, с Богом.

Говоря это, взволнованный Бартош встал и начал прохаживаться по комнате.

На стенах висело довольно разного оружия, которое он любил, начал его рассматривать, расспрашивать о нём Соху, говорить о давнем и новом способе вести войну, тяжёлом и лёгком железе, стальных рубашках, шлемах, мечах и копьях. А так как старый Соха тоже имел слабость к красивому оружию, когда начали снимать его со стен, пробовать, разглядывать, взвешивать щиты и разное снаряжение, время у них на этом быстро пролетело.

Канцлер потихоньку вышел.

Хотел и Бартош ещё хотя бы этим вечером уехать, но Соха ему напомнил, что он дал слово, и должен увидиться с Семко. Как-то под вечер за Бартошем пришёл слуга, а воевода, подумав и спросив, вспоминал ли о нём князь, получил отрицательный ответ, и отпустил его одного.

Староста, войдя в замок, нашёл князя не в большой комнате, где принимал утром. Семко сидел один в маленькой комнате, у вечернего огня. Была это та самая комната, в которой отец его некогда обычно просиживал на старости лет, много там осталось вещей с его времени и даже оружия, которым пользовался.

Семко не встал, видя входящего Бартоша, только указал место на стуле напротив себя. На лице князя было видно сильное волнение и беспокойство.

Староста догадался, что, хотя его предложение было отброшено, зерно, которое посеял, прорастало. Умный человек не хотел настаивать, готовился только отпираться, если бы князь навязывал что-нибудь не по его желанию.

Семко, не желая показать нетерпение, хоть с радостью бы приступил к делу, сначала рассказал о своих гончих и прочих собаках.

– Не признаюсь в этом никому, – говорил он с улыбкой, – а вам втайне скажу, что лучшие борзые, от которых у меня есть щенята, подарил мне маршал крестоносцев. И сокол у меня есть от него, какого у нас не достать. Откуда милость?

– Не удивительно! – сказал Бартош. – Дали бы вашей милости и коня с упряжью, лишь бы к себе привлечь и приманить на свою сторону. Но с этими господами нужна осторожность, потому что даром ничего не дают. Ваша земля у границы для них благоухает.

– От меня они её не получат! – ответил Семко, не предчувствуя, что вскоре солжёт.

Когда так начали разговор, князь, больше не задерживаясь, спросил Бартоша, откуда у него было то, с чем к нему прибыл утром? Сам от себя взял, или и другие с ним были?

– Если бы я только один был, – быстро сказал Бартош, – не смел бы вашей милости покой мутить и подвергать вас напрасной войне. Бог мне свидетель. Сегодня в Великой Польше те, кто не сторонник Домарата, говорят мне, что вас желают. Все зовут вас, а завтра и краковяне будут с нами. Хотим иметь Пяста, а выбора нет, вы должны нами править.

– Мой дядя, Владислав Опольский, сильнее и старше меня, – сказал Семко.

– Хоть он ваш близкий, – ответил Бартош, – лгать вам не буду. Ни он нас не любит, ни мы его. Предпочитает быть немцем, венгром, русином, а не поляком. Что нам от него? Для оружия он не способен. Больше думает о том, как бы что у королевы выторговать и ею заслониться, чем что-нибудь против неё предпринять.

– На ваших великополян много рассчитывать нельзя, – вставил князь. – Припомните Белого, против которого вы сами выступили. Ведь его Великопольша и Куявицы из монастыря вытянули и позорно ему потом дали пасть.

– Ради Бога! – выкрикнул Бартош. – А где же сравнивать Мазовецкого князя с Гневковским? Я скажу больше: если бы Белый имел выдержку, больше постоянства, более уверенный ум, кто знает, что бы могло пригодиться? Из монаха-подлеца никогда ничего не будет. Хорош мерин для упряжи, но стада за собой не поведёт.

Семко усмехнулся.

Всё, в чём он до сих пор упрекал, Бартошу удалось парировать. Князь молчал снова, всматривась в огонь, точно ждал, чтобы гость снова начал настаивать.

Помолчав минуту, староста взялся убеждать, что нет ничего проще, как теперь Пясту завоевать корону.

– Люди, – говорил он, – были утомлены бабским безвластием и губернаторами, хотели, чтобы у них был свой пан. Не только великополяне, но многие краковяне отстранились от Люксембурга.

Бартош также разогревл по-своему, тем, что для рыцарских дел было широкое и прекрасное поле, так что из-за самой войны стоило соблазниться короной.

Семко слушал, порой его лицо начинало гореть, то бледнело, молодое сердце живо билось, но на память приходили отцовские поучения. Едва у него вырывалось более горячее слово, сразу стирал его холодным. Бартош чувствовал, что пробудил в нём энтузиазм, но его тормозили осторжность и воспоминание о родителе.

Он начал настаивать, Семко упирался.

– Не могу, – сказал он наконец, – не решусь. Я долго думал, это моё последнее слово… Готовьте и делайте, чтобы трон был свободен, посмотрим. Если Люксембург пойдёт прочь, а шляхта позовёт меня единым голосом… Не буду сопротивляться, но и добиваться не могу. Пока Сигизмунд, которого Бодзанта, Домарат и другие принимали и принимают, как короля, сидит здесь, пока у него есть свои люди, которые ему служат, я не сделаю ни шагу. Очистите плац сперва…

Бартош слушал с опущенной головой.

– Вы так говорите, князь? – ответил он. – Пусть будет ваша воля. Согласен. Сидите спокойно, мы постараемся избавиться от этой куклы. Наступит съезд с краковянами. Мы будем возвышать голос за вторую дочку, дабы её нам самим замуж выдать.

Семко молчал, боясь уже, не сказал ли чего лишнего.

Через какое-то время гость вновь заговорил:

– Из тех, кто находится при Сигизмунде, сначала мы оттащим Бодзанту. Захватив его имущество, мы возьмём его, потому что он на это чувствителен. Хозяин из него хороший, а солдат хозяйничает плохо. Он нам поёт иначе.

– Домарат яростен, вы с этим не справитесь, – сказал князь.

– С ним так же, как с Кровавым дьяволом, судьёй Яном, примирения быть не может. Те должны идти прочь, а так как они пролили нашу кровь и уничтожили имущество, заплатят шкурой… Прочь Грималов! Мы никого не потерпим над собой! Скорее Наленчей, чем их!

И староста вытянул кулак, весь краснея от гнева, но потом, взяв себя в руки, начал сдерживаться.

– Стало быть, у нас есть слово вашей милости, – прибавил Бартош. – Мы вам всё приготовим, сидите спокойно. Люксембург у нас места не нагреет.

Семко побледнел, как если бы от того, что сказал, хотел отказаться, или быть осторожней, но Одолановский пан не дал ему сказать, сильно настаивая:

– Я немедленно еду, – воскликнул он, – бездельничать не будем, очистим! Очистим поле! Бодзанта уже как будто у нас в руках. Краков мы захватим, мы бдуем там представлять закон, а не те панки, кои хотят быть во главе нас. Мы достаточно терпели!

Бартош оживился, разогревался, волновался всё сильнее, надеждами достигал всё дальше. Он опасался говорить слишком много и обещать, хотя глаза и лицо поддакивали старосте.

Бартош весь сиял.

Когда они так разговаривали, в комнате, в которой они сидели, вторая дверь, ведущая внутрь, занавешенная тяжёлой портьерой, задрожала, хотя никакого шелеста слышно не было. Бартош это заметил, указывая глазами князю на дверь, но Семко, равнодушно взглянув в эту сторону, усмехнулся и дал знак, что опасаться было не нужно.

Староста, уже сломав первый лёд, не удовлетворился этим, только немного понизил голос и начал настаивать, чтобы князь, хотя желал остаться пассивным, всё-таки собирал военные силы на всякий случай.

Он настаивал на том, чтобы Соха тем временем собирал людей и готовил как можно больше копейщиков.

Семко молчал и упирался.

– Это легко сказать, а выполнить трудно, – сказал он наконец, прижатый. – Люди и кони нашлись бы, может, но казна пуста… а на это нужно несколько тысяч гривен.

– Милостивый пане, – прервал Бартош, – хотя бы у врага пришлось занимать, хоть бы кусок земли заложить. Мы выкупим его или отобьём, долг заплатим.

– У кого же сейчас есть деньги? Пожалуй, у одних крестоносцев и евреев, – сказал Семко.

– А почему же не взять у ближайших, у крестоносцев? – прервал Одолановский. – У них гривен, как льда; охотно дадут.

Семко, услышав это, с омерзением содрогнулся.

– Я бы предпочёл евреев! – сказал он.

– Но их у нас не найти, пожалуй, только в Кракове, а туда попасть трудно, – говорил Бартош, – крестоносцы под боком, лишь бы вы пожелали, дадут.

– А если догадаются, на какой случай они мне нужны? – сказал Семко. – Они благоприятствуют Люксембургу, против него они не снабдят оружием.

– Люксембурга скоро не будет, – отпарировал Бартош, – а они лакомые на землю. Я также дружу с ними ради рыцарства, но дружить с большим всегда страшно; как бы не съел.

Такой прерывистый разговор шёл дальше. Ничего не решили. Во время его на двери снова несколько раз задрожала портьера, но Бартош уже, разгорячившись, на это не обращал внимания.

Позвали на ужин, на который снова пришло немного шляхты, прибыли канцлер и воевода.

Князь вышел более мрачный, чем утром, зато Бартош был веселее. Старый воевода сразу понял, что гость не напрасно тут сидел так долго.

На протяжении ужина, однако, Бартош избегал разговора о том, что всех сильнее всего занимало. Шляхта приступила к охотничьим рассказам, Бартошу также было что рассказать о Домарате и Кровавом дьяволе, о войне Наленчей с Грималами. Проклинали извергов и угрожали им.

Предмет этот был неисчерпаем, потому что каждый день знаменовался новым насилием, наездом и грабежом. Грималы со своим Домаратом, губернатором с руки королевы, до сих пор брали верх, а осмелевшие, они расковыряли старые раны и наносили всё новые, желая угрозой вынудить к послушанию.

Кипела борьба, воспламенённая тем, что Наленчи, уже дважды отвергнутые Сигизмундом Люксембургским, были доведены до крайности. С обеих сторон собирались вооружённые группы… а о перемирии слышать никто не хотел.

Уже было поздно, когда Семко, который после ухода Бартоша остался наедине с воеводой и канцлером и долго с ними совещался, наконец пошёл в свою комнатку на отдых, задумчивых, нахмуренный, – потому что, хоть не связал себя никаким словом, решительного шага не сделал, его охватило сильное беспокойство.

Соха и канцлер посоветовали воздержаться от каких бы то ни было попыток получить корону; снова напоминали об отцовских наставлениях.

Князь упал на стул у огня, бросая взгляды бледных глаз по стенам, на которых кое-где блестело развешенное оружие. Было его в спальне достаточно, потому что в те времена всегда должны были иметь под рукой оружие, не зная, когда его будет нужно схватить. Около постели обычно вешали мечи и мечики, чтобы пробуждающимуся нужно было только потянуться, и сразу имел его в руках.

Не хлопнул ещё Семко в ладоши своей челяди, которая помогла бы ему раздеться, когда портьера, которую Бартош видел дрожащей, поднялась и из-за неё показалась какая-то уже не молодая женщина. Прежде чем осмелилась войти, она внимательно смотрела на Семко.

Он, хоть не обратил на неё глаз, казалось, знает и чувствует, что она была здесь, но не спешил этого показывать по себе, точно теперь разговор был ему неприятен.

Женщине могло быть лет сорок, или больше. Её увядшее, морщинистое, старое лицо сохранило следы необычайной красоты, но то была деревенская красота, больше выразительная, чем изящная; возрастом нахмуренная и грустная.

Её тёмные, большие глаза глядели смело, словно чувствовала там себя как дома.

Её одежда не отличалось от обычной народной, но была приличной и хотела казаться богатой. Шитая ординарным кроем юбка, корсет, кафтан были из самого лучшего сукна, шёлка и полотна. На её шее были целые нити кораллов, янтаря и золотых цепочек, свисающих аж до пояса. Руки, не очень утомлённые работой, белые и пухлые, покрывали кольца со стекляшками и каменьями. На голове богатый, красный платок, наподобие тюрбана, завязанный с некоторым старанием, длинными концами спадал на плечи и спину.

Она разглядывала комнату, поддерживая над собой портьеру, а за ней на светлом фоне другой комнаты, освещённой также огнём или лучиной, видна была протискивающаяся головка молодой девушки с веночком на голове.

Её личико было довольно красивым, с правильными чертами, с большими голубыми глазами – но бледное, без румянца и странно побелевшее.

В обоих этих фигурах можно было узнать детей народа, хотя изнеженных хорошей жизнью, и как всегда, когда от работы и утомления человек чувствует себя освобождённым, его охватывает гордость от того счастья, какое ему выпало, – на обеих этих женских лицах было его достаточно.

Смелые глаза девушки глядели так же смело, как и у старой служанки. В глазах искрилось любопытство.

Разглядывая вблизи красивую девушку, одетую так же, как та, за которой она стояла, на очень бледном и белом лице можно было разглядеть на лбу у виска красный шрам.

Рана, после которой осталась памятка, должно быть, зажила очень давно, но была так глубока и тяжела, что ничто её стереть не могло. Дивно ею отмеченное личико пробуждало любопытство. Где могла получить такой удар столь молоденькая, изнеженная? Скрывалась ли за этим шрамом какая-нибудь тайна, или простая случайность? Девушка легко могла закрыть свой шрам пышными волосами, если бы хотела, но казалось, она выставляет его напоказ и гордится.

Старуха, почувствовав за собой девушку, слегка её ударила, давая ей знак, чтобы отошла, – сама же, отвернув епанчу, покашляла и пошла на середину комнаты.

Этим запоздалым гостем была некогда мамка, позже воспитательница Семко, которую звали Марихной Блаховой, вдова зажиточного кмета на Куявах, которая вместе с молочной сестрой Семко, Улиной, осталась при дворе, и после смерти первой княгини, после трагической смерти второй, всё больше вырастая в милостях у старого Зеймовита, хотя была простой кметкой, захватила всё хозяйство.

Откуда к ней пришли эти милости старого князя, как их сохранила, а теперь также имела доверие и милость молодого Семко – об этом люди говорили очень разное.

Женщина была умная, неразговорчивая, ловкая, но лестью не прислуживалась. А до смерти Зеймовита от ложа больного старца она не отступала. С её рук он охотнее принимал питьё и еду, и даже когда в гневе людей убивал и калечил, одна Блахова его не боялась; подходила к нему спокойно, не раз одним словом, одним кивком приводя в себя.

Говорили, что она спасла много жизней; и ни один раз, когда секиру с обухом, с которой тот всегда ходил, уже хотел бросить в слугу, она вырывала её из руки князя и виновника выпихивала за дверь. И князь никогда не сказал ни слова, ни тронул её.

То же самое благоволение было у молочной сестры Семко, Улины, которая воспитывалась при дворе, почти как княжеский ребёнок, а везде ей было вольно. Старый пан ласкал её по головке, не давал ей причинить ни малейшей обиды, богато одаривал и нежил.

Будучи детьми, они с Семко воспитывались под надзором Марихны, бегали, привыкли друг к другу и надолго никогда не расставались.

Когда мальчик подрос и начал рваться к коню, Улинка также готова была с ним, но пришлось расстаться, потому что игры Семко уже девушке не подходили. Поэтому, когда он во дворах метал копьё и стрелял из лука, она хоть смотрела и покрикивала.

Это от этих игр с маленьким князем осталась вечная памятка на лбу Улинки; они любили друг друга, но Семко, как отец, был импульсивен и легко гневался, Улина также ему не уступала. Так однажды в детской ссоре, прицелившись в неё, Семко бросил мечик в голову, и думали, что убил её. Он сам был в страшном отчаянии. К счастью, хоть ребёнок долго лежал без сознания и крови у него вылилось много, рана позже зажила. Только шрам после него остался навеки. Мать утверждала, что из-за этой крови, которой у ребёнка столько вылилось, Улинка навсегда осталась бледной и без румянца.

Эта молочная сестра, простая холопка, оставшись при дворе, так обходилась со своим братом, точно он был её родным, и смело, доверительно, сердечно любили друг друга, как брат с сестрой.

В начале, когда подрастали, Блахова, казалось, очень боялась, как бы эта любовь при горячей Пястовской крови не переменилась в иную. Таким образом, она следила за князем и дочкой, проявляя невероятную тревогу, постоянно давая девушке громкие и тихие наставления, – позже убедилась, что Семко влюбляться в молочную сестру не думал.

Старуха, однако, не спускала с них глаз. Они были друг с другом по-прежнему, будто родные брат и сестра. Когда Семко скучал от одиночества, время было не для охоты, а гостей не было, Блахова даже разрешала дочке целыми днями и вечерами сидеть с куделью в комнате князя, рассказывать ему сказки и петь песни.

Она обычно сидела с молитвами тут же в другой комнате и прислушивалась. Семко ни с кем не разговаривал так искренно, широко, как с этой сестрой. Они хорошо друг друга понимали. Обычно понурый, молчаливый, резкий и суровый, как отец, молодой князь с нею был мягким. Она говорила ему открыто что хотела, бранила иногда и смеялась над ним. Хотя в нём кипела кровь, достаточно ему было поглядеть на красный рубец, чтобы сразу остыть. Девушка была очень отважной – как бы бросала ему вызов его и жизнь свою не ценила. Не раз, когда они были одни, а Блахова подслушивала, они ужасно друг с другом ссорились, а Улина над ним всегда брала верх. Когда он впадал в самый ужасный гнев, она бежала к нему, вешалась ему на шею – он не имел сил её отпихнуть.

Будучи с Семко в таких близких отношениях, с другими она обходилась так гордо, что к ней никто подойти не смел. Тогдашний обычай многое допускал; девушка приближалась к двадцати годам, давно расцвела, а так как Блахова считалась очень богатой, надеялись на большое приданое для дочки; крутились около неё не только кметы, мещане, но и более бедная шляхта. Улинка никаких сватов вовсе принимать не хотела. С гордостью выпроваживала посланников, иногда с иронией. Единственная дочка матери, зеница ока, она имела над ней больше власти, чем следовало бы ребёнку. Больше она командовала Блаховой, чем та ею.

– Ты что, думаешь навеки остаться девой? – говорила, вздыхая, старуха.

– Разве мне должно что-нибудь прийти от чепца? – отвечала Улинка. – Я сейчас пани, а там буду служанкой и подданной мужа. До свадьбы времени ещё достаточно.

– Как состаришься, тебя никто не захочет!

– Хоть бы это была правда! – смеялась девушка. – Не пугай меня. Когда захочется повеситься, сосна найдётся, сейчас хочу быть свободной.

Люди пробовали приманить её подарками, лестью, обещаниями, мать искушала шляхетством и властью – она слушать не думала.

И хотя красивая девушка сновала в доме, совсем рядом с молодым князем, была в большом фаворе, её осыпали подарками, – люди не смели на это слова сказать, хоть, может, не один что-нибудь подумал.

Княжеские канцлер и капеллан, также другие духовные лица, хотя к могущественным были тогда очень снисходительны, поначалу косо поглядывали на эту девушку в комнатах князя; иногда кто-нибудь шыкал и строил гримасы, что-нибудь шептал, но напрасно, поэтому оставили их в покое.

Семко и слышать не хотел, чтобы Блахова с Улиной переехали к своим в Куявию.

Когда Блахова закашляла и вошла, внимательно глядя на князя, он поднялся и повернул к ней голову. На его лице была видна озабоченность.

Старуха стояла, одной рукой взявшись за подбородок, другой – за бок.

– Сокол ты мой, – заговорила она приглушённым голосом. – Что с тобой? Приехали чужие, приехали, наверное, лиха в своих торбах привезли. Чего они от тебя хотят? На что они уговаривают? Если просят денег, дай их им, чтобы отвязались, лишь бы на твой покой не покушались, а тебя в какую-нибудь яму не втянули.

Она замолчала, выжидая ответа. Семко думал, потирая лоб.

– О, никому не верить, сокол мой, никому, – прдолжала дальше баба. – Каждый из них измену за пазухой носит! Будут говорить, что они что-нибудь для вас хотят сделать, но лгут. Они хотят воспользоваться вами для себя. А тут молодая кровь, милый мой Боже, лишь бы от чего закипит! Чего они от тебя хотят? Чего?

Князь слушал и гордо улыбался. Со своей старухой он обычно говорил то, что ему пришло на ум, таин от неё не имел.

– Молчи, старая, молчи. Ты знаешь, зачем приехал тот, которого ты видела?

Блахова покачала головой.

– Меня хотят сделать королём! Видишь! Что ты на это скажешь?

Губы старухи глубоко сжались, а потом надулись, брови стянулись, голова начала медленно качаться.

– Королём!! – шептала она тихо, как бы испуганная этой неожиданной новостью. – Каким королём? Разве вы у себя не пан и не король?

– В Великопольшу, в Познань меня хотят, и в Краков, и на Серадзь, и на всё государство…

Старуха нахмурилась.

– Там какой-то немец! – сказала она испуганно.

– Они хотят его прочь прогнать.

– О! О! – прервала Блахова, подняв пальцы вверх. – Если одного выгонят, могут и другого. Стоит ли тебе за чужую корону биться, когда свою имеешь!

Голова её качалась всё сильней.

– А тебе это на что? Не достаточно наследства? Старик, которого также искушали этой короной, никогда её не хотел. Разве Пшемка и Лешека не убили, хоть они корону имели? Разве мало хлеба, неба, воды, земли и леса в Мазовии?

Семко, слушая, становился печальней.

Блахова, точно поняла наконец, что это дело превосходило её разум, опустила голову и стала думать, глубоко, долго, не говоря ничего, засмотревшись в огонь. Потом она задумчиво подошла к огню, взяла полено, лежащее рядом с ним, сгребла раскалённые угли, подбросила несколько дров и вернулась на прежнее место.

– Что же ты им сказал? – пробормотала она.

– Что? Ничего! – ответил Семко спокойно. – Прежде чем человек бросится в воду, должен проверить палкой глубину.

Блахова сделала утвердительный знак, когда, услышав шорох, отвернулась. Портьера была поднята и смело входила Улинка с тем своим всегда печальным лицом, почти дерзким и грозным, с каким встречала Семко, покуда не прояснилась от его взгляда.

Её деревенский наряд, корсаж, обрамлённый золотом, нитка кораллов, косы, переплетённые лентами, рубашка, богато и изящно шитая, ботиночки с окованными носками, всё убранство делали её очень привлекательной. Эта красота не была хрупкая и ветреная, но сильно развитая и сложенная как бы для боя. Может, она казалась старше своего возраста, но была красивой и мужественной женщиной.

Несмотря на бледное лицо, в ней чувствовалась крепкая натура, только руки имела маленькие и слишком изнеженные. Так же, как мать, её украшали разные драгоценности, хотя Улинка носила их меньше. Семко совсем не удивился её приходу.

Он весело поглядел на неё и улыбнулся. Девушка подошла так близко, что, вытянув руку, могла его поласкать по голове. Мать смотрела то на него, то на неё.

– Я знаю, всё знаю! – отозвалась Улина. – Сорока мне пропела, не скрывайте от меня напрасно. Нашего князя хотят взять королём в Польшу. Не правда ли? А вы, матушка, зачем ему сердце портите? Почему он не может быть королём, иметь два или три великих королевства, как в сказке? Сидеть на золотых тронах? Из золотых мисок есть? Разве он этого не стоит? Разве он не рыцарь? Не храбрый? Только трусы прячутся в ямах и в них сидят!

Мать заломила руки.

– Что ты плетёшь, болтушка? – воскликнула она. – Побойся Бога!

– Бога я боялась бы, если бы моему князю и рыцарю говорила иначе, – ответила Улина. – За печью ему не сидеть, кудели ему не прясть. Пусть идёт завоёвывать королевства, это его ремесло.

У слушавшего Семко заблестели глаза. Он поглядел на старуху, которая в испуге ломала пальцы, аж в суставах трещали.

А Улина смеялась, делая всё более смелую физиономию. – Что тебе наболтала сорока, я не знаю, – начала Блахова, – но ты сама болтаешь, как сорока. У старого покойного пана был добрый ум, всю жизнь спокойно сидел, и краёв у него прибавилось, а что оторвалось, то вернулось. С поляками он жил в согласии, с Литвой не ссорился, к немцам не цеплялся, и сыновьям оставил чем править.

Улина, слушая, улыбнулась.

– Вы его старым помните, но и он был молодым и не всегда сидел, сложив руки за пояс, – сказала она. – Молодому так гнить!

– Молчала бы! – грозно прервала мать. – Он в твоём разуме не нуждается.

– У него свой ум, а у меня свой! – ответила девушка. – Я приказывать ему не думаю. Разве мне не разрешено говорить, когда слова из груди вырываются?

– Да, да, – не слушая её, говорила Блахова, – высылай ты его на войну, отправляй, потому что без войны не обойдётся… а будет тебе приятно, когда тебе его на носилках принесут?

– Цыц, матушка! – сурово и грустно прервала девушка. – Тебе так говорить не годится, не в добрый час!

Старуха вдруг замолчала, признав себя виноватой. Семко встал со стула.

– Гляди-ка, матшка! – другим голосом начала Улина. – Какой он красивый, как ясное солнышко! Разве не к лицу ему была бы эта корона?

– Разве он и без неё не самый красивый! – воскликнула Блахова.

– Достаточно уже этого! – прервал Семко. – Будет то, что Бог даст; никто не знает, что предназначено.

Последние слова поразили Улину; она отрицала их, вертя головой.

– Не говори так, – сказала она. – Кто не знает и не чувствует, что ему предназначено, тот как мёртвая колода плывёт по воде. Человек с колыбели должен знать свою долю, сам ей помогать.

Блахова пожала плечами.

– Безбожница! Что болтает! – забормотала она. – Что ты знаешь?

– Ну так вот! – говорила смело далее Улина. – Кому не снится и не мечтается, что ему предназначено, тот жизни не чувствует. Живёт, как камень у дороги.

Мать потянула её за рукав и не дала больше говорить. Был поздний час, Семко казался уставшим.

Они не вышли ещё за дверь, к которой мать почти силой толкала Улину, когда с противоположной стороны отворилась дверь и ворвался новый гость, вид которого всполошил женщин. Как можно скорее они скрылись за портьеру.

Семко, должно быть, догадался, кто в это время без спроса может к нему входить; даже голову к нему не повернул. На пороге стоял мальчик в довольно странной одежде, едва вышедший из детских лет, ребёнок, но уже не по-детски смелый, уверенный в себе, дерзкий, словно не признавал над собой ничьей власти. Может, едва пятнадцатилетний, с очень красивыми чертами лица, с почти женским изяществом, с длинными волосами в локонах, с чёрными глазами, полными огня и проницательности, мальчик был одет наполовину как ксендз, наполовину рыцарь.

Верхняя одежда имела крой и цвет сутаны, только была короче, чем обычно у духовных лиц. Перепоясанная ремнём, сделанным для меча, она также была в разногласии с висевшем через спину охоничьим рогом из кости и позолоченной латуни, на зелёной верёвке.

Из-под полусутаны выглядывала облегающая одежда и остроносые ботинки со шпорами. В руках он держал колпачок, очень непохожий на берет, с пером и декоративной цепочкой у застёжки.

Личико, раскрасневшееся от дороги, светящиеся глаза, открытые уста смеялись весело и смело.

– Ты припозднился с охотой! – сказал, оборачиваясь, Семко.

– Разве мне было к сему и к кому спешить! – сказал входящий фамильярно, бросив колпак на стол. – А у вас какие-то гости?

– Ты о них знаешь.

– Как же не знать, встретив чужих людей во дворе, – сказал юноша. – Из Великопольши, из Куявии! Кто это? За чем?

Семко повернулся, довольно неохотно отвечая на вопроса.

– Гость, старый знакомый, приехал с поклоном, – сказал он. – Ты знаешь всё-таки или слышал о Бартоше из Одоланова.

– Кто же его не знает! – крикнул мальчик. – Он славится как храбрый рыцарь.

Князь зевнул.

– Ты, должно быть, голоден, время позднее, иди поешь и ложись спать. Мне пора.

Этим мальчик не дал себя так легко прогнать.

– Ты знаешь, – сказал он, – я медведя убил. Собаки его драли, но я сам ему ухо копьём проткнул.

– Как для будущего ксендза-епископа, – сказал Семко, – совсем неплохо…

При упоминании слова епископ юноша нахмурился и топнул ногой.

– Правда, отец мне приказал надеть духовную одежду, – сказал он гордо, – чтобы вам двоим осталось больше земли, но меня сутана обжигает и обременяет. Кто знает, не сброшу ли её завтра в кусты… а доспехов не надену? Об этом ещё для двоих бабка предсказывала.

Договорив последние слова, он схватил со стола колпак и, не прощаясь, вышел, нахмурившись, из комнаты.

Был это самый младший из Мазовецких князей, Генрих, сын той несчастной супруги Зеймовита, умершей в тюрьме, жертвы ревности и предательства, предназначенный к духовному сану, но мечтающий только, как бы освободиться от этого навязанного ярма. Он жил в Плоцке, имея уже там предоставленный ему приход, будто бы нося сутану, но больше забавляясь охотой и всяким озорством, чем подготовкой к сану, призвания к которому не чувствовал. Своё отвращение к духовному сану он вовсе не скрывал.

Семко его не любил, не опасался до сих пор, но за будущее был неспокоен. Малолетний Генрих не раз уже громко выступал с тем, что равно с Янушем и Семко имеет право на отцовское наследство.

Горячий крови, смелый, как каждый рано освободившийся ребёнок, с людьми аж до наглости своевольный, вспыльчивый, он был ужасом для всего двора. Особенно его не любили старая Блахова и Улина, потому что первой из них он то и дело надоедал, постоянно нападая на бывших под её надзором девушек, которых она должна была защищать, а другой очень опротивел бесцеремонными ухаживаниями.

Они постоянно с ним ссорились, но жалобами и гневом Блаховой и Улины Генрих пренебрегал, смеялся и наперекор врывался в их комнаты, поясничая там и не давая себя ничем устрашить. Несколько раз сам Семко должен был его оттуда выбросить.

Весь княжеский двор, не смея противиться панскому брату, равно его боялся, как ненавидел. Он также не имел приятелей среди духовных лиц, которых злило, что надел их облачение, к ним причислялся; во время богослужения на лавке в хоре он занимал первое место, а даже от капелланских молитв отказывался и петь с ними не хотел.

Обычно он целые дни проводил на охоте, или в деревнях и полях бесстыдно гоняясь за иным, белым зверем. Юноше его возраста прощали многое, но, несмотря на это, он всем был противен, приятен – никому.

Княгиня потихоньку утешалась тем, что прежде чем наденет митру и станет их главой, он обратится в другую сторону, так как Генрих не скрывал того, что предпочитал жениться и править, чем остаться ксендзем.

Ни Януш Черский, ни Семко Плоцкий к разделу наследства и власти не хотели его допустить, имея за собой отчётливую волю отца, который предназначил его для духовного сана. Тем временем подростку свободно позволяли проказничать. Вынудить его к послушанию было трудно.

Отправленный Семко молодой ксендз пошёл сперва в свой приход в замок, позвякивая шпорами, но, увидев по дороге свет в окне ксендза-канцлера, пробивающийся через щели, он постучал в его дверь. По этому смелому стуку канцлер легко мог догадаться, кто так поздно его беспокоил.

Юноша отворил дверь. Прихожая и комната канцлера свидетельстволи о простоте тогдашних обычаев. Может, там было просторнее, но так же бедно, как в монашеской келье. Только пюпитры для письма, принадлежности для него и запечатывания писем занимали значительнейшую часть комнаты. Несколько огромных книг в деревянных обложках, кованых латунью, в которых можно было угадать сочинения святого и папские декреталии, лежали на специально для них устроенных штативах.

Горел огонь, а канцлер после скромного ужина как раз беседовал с тем бродячим клехой, который так долго его ждал, когда вбежал Генрих. От него никогда ни уважения к великому, ни вежливости ожидать было нельзя. При жизни отца, которого он одного боялся, хотя тот его немного баловал, словно хотел заплатить ребёнку то, что задолжал несчастной матери, Генрих вёл себя достаточно сносно и покорно, теперь спесь в нём росла с каждым днём. О послушании старшим братьям он не хотел знать. Считал себя вполне равным им, хотя сам его возраст делал его подчинённым их опеке.

Вбежав к канцлеру, юноша сразу оглядел комнату, увидел бедного клеху и, ни во что его не ставя, обратился к хозяину:

– От Семко трудно что-либо узнать, – воскликнул он, – он бормотун и любит тайны; вы мне скажете, может быть, за чем приехал Бартош, потому что это такой человек, что напрасно ни себя, ни коня не мучает.

– А почему я должен об этом знать? – пожимая плечами, сказал канцлер спокойно. – Они наедине разговаривали, я свидетелем не был.

Генрих, услышав этот ответ, рассмеялся таким смехом во всё горло, что довольно весёлого канцлера также побудил к полуулыбке, хотя старался сохранить свою серьёзность.

Юноша фамильярно ударил его по плечу.

– Отец, вы считаете меня за такого ребёнка, что думаете, что мне, как младенцу, можно дать сосать палец, а я приму его за грудь. Хорошо же, ксендз-канцлер; как будто я не знаю, что вы и через стены слышите, и знаете то, что вам не говорили!

Ксендза-канцлера возмутил огорчил и позабавил цинизм этой речи и рассмешён, тем паче, что свидетелем был чужак. Он нахмурился, хотя делающие гримасу губы свидетельствовали, что боялся прыснуть смехом.

– Я ни о чём не знаю, – сказал он, – ничего вам поведать не могу.

– Скажи, ксендз, что не хочешь говорить, – сказал дерзкий юноша. – Бартош не ездит напрасно, я много о нём слышал и знаю. В Великопольше выступают против Сигизмунда; клянусь, что туда хотят потащить Семком, так же как раньше тянули отца.

– Не знаю, – подтвердил канцлер ещё раз.

– Семко будет отпираться, он трус и лентяй, – начал, прохаживаясь по комнате, Генрих, и внезапно обратился к хозяину:

– Отец, меня сжигает жажда после охоты; из милосердия дай чего-нибудь выпить, лишь бы не воды, потому что я уже пил её из лужи.

Когда канцлер поневоле шёл к шкафу за кубком и вином, распутный парень, весело бегая по комнате, без малейшего уважения задел огромные книги.

– Семко ленив! – воскликнул он. – Он должен идти в Польшу и стараться о короне. Если бы я был на его месте и усы имел, сделал бы это, но он… Блахова будет его убаюкивать. Плоцк бы тогда достался лишённому наследства Генриха, отец, и у вас был бы тогда такой князь, что лучшего не нашли бы! Ежедневно пиры, турниры, музыка, каждый день охота. Двор панский и прекрасный, шутов за пиршеством столько, сколько комната вместит.

Он поднял руки кверху.

Канцлер подал ему наполенный кубок, который, вовсе не по-детски осушив, сразу подал пустым, чтобы наполнил ему вновь.

– Ну что? Не правду говорю? – воскликнул он с энтузиазмом. – Так было бы по-Божьему и справедливо и я бы не носил этой сутаны, которой девки бояться, а я её не выношу.

– Не богохульствуйте! – прервал возмущённый князь, глазами указывая на чужого свидетеля в углу.

Генрих, будто бы только сейчас его заметил, подскочил к нему, так всматриваясь вблизи, словно имел перед собой какого-нибудь особенного зверя, незнакомого рода. Под этим быстрым, проницательным взглядов Бобрек смешался, сжался, сделался маленьким и ещё более покорным.

– Клеха? – спросил Генрих. – Кто ты? Слышишь? Откуда? Не знаю тебя, говори, что тут делаешь?

– Это странствующий скриптор, который переписывает молитвы, – сказал канцлер.

Генрих с ног до головы с великим презрением рассматривал беднягу, который не смел поднять глаз. Потом Генрих отвернулся от него, не сказав ничего, и только сам себе буркнул:

– Этот клеха смердит!

Канцлер, стоя посередине комнаты, казалось, ждёт, пока излишний ночной гость, который обычно нигде места не согревал, пойдёт прочь, но князь бегал по комнате.

– Ну? Не хотите мне ничего поведать? – воскликнул он наконец.

– Я ни о чём не знаю.

– Стало быть, пойду искать информацию в другом месте, – ответил юноша и, хлопнув дверью, выбежал.

Легко ему было догадаться, где Бартош ночевал, потому что комнаты для гостей были ему известны, и хотя в них ни огня, ни движения уже было не видно и не слышно, прямо туда побежал князь Генрих. В маленьких сенях на горсти соломы и седла от коня спал оруженосец Бартоша, который никогда от него не отходил.

Когда князь, взяв у челяди фонарь, вошёл в эту комнатку, спящий уже оруженосец схватился за меч и встал, готовый защищать панские двери.

– Иди прочь, трутень этакий! – воскликнул, смеясь, Генрих. – Видишь, что у меня нет оружия и убивать не думаю.

Проснувшийся в другой комнате Бартош крикнул из неё:

– Кто там? Чего? – и он сам готов был схатиться за оружие, когда Генрих ему через дверь отвечал:

– Я князь Генрих, иду с вами поздороваться, хотя поздно, потому что раньше меня не было дома.

Оруженосец отошёл от двери и вошёл молодой пан, держа фонарь. На низко постеленном ложе, едва раздетый, только в растёгнутом кафтане, лежал Бартош. При виде входящего он чуть поднялся.

– Лежите, – сказал Генрих, который придвинул к кровати неподалёку стоящую лавку. – Я плохо сделал, что прервал ваш сон, но мне сказали, что завтра утром вы уезжаете, а зачем прибыли, мне никто рассказать не сумел. Я тут, в этом Плоцке, всё-таки немного хозяин, хоть временно в приходе. Я пришёл вас спросить.

Бартош, едва сбросив с себя сон, не знал сам, что отвечать. Колебался.

Генрих быстро сверлил его любопытными глазами, беспокойно ёрзая на лавке.

– Это дело между мной и Семко, – сказал медленно Бартош.

– А мне о нём знать нельзя? – подхватил Генрих.

– Спросите о нём своего брата, если он вам её доверит, я не против, но сам говорить не могу.

Генрих злобно усмехнулся.

– Я ведь не ребёнок! – произнёс он.

Бартош сделал непонятное движение.

– Раз вы не хотите мне поведать, с чем вы прибыли, – сказал князь, – могу я вам сказать?

Староста с интересом поглядел на юношу.

– Да, – сказал Генрих. – В Великой Польше недовольство, вы, Наленчи, не хотите знать ни Домарата, ни Сигизмунда, вам нужен Пяст. Вы уговариваете Семко. Семко я знаю; когда его что-нибудь раздражает, он так готов биться в поле, в гневе и убить даже может, но ставить на весы голову и княжество наверняка не захочет.

Бартош слушал с некоторым удивлением, всё меньше зная, как поступить с дерзким выскочкой. Он задумался.

– Вы ошибаетесь, – сказал он наконец тихо, – я по-соседски приехал на беседу и совещание с Семко, а о Пястах у нас ещё нет речи, пока есть Люксембург. Сначала надобно от одного избавиться, прежде чем думать о новом господине. А у Семко, если бы ему пришлось идти в поле, мужества хватит.

– Мужества в нём найдётся столько же, сколько в Белом, – рассмеялся Генрих. – И тот всё-таки сжигал людей заживо, а криков их не боялся, и не жалел, ну, и замки брал… и битвы проигрывал.

Бартош только поглядел на юношу.

– Я хочу, чтобы у Семко была корона, – говорил Генрих дальше, – берите его себе. Я охотно отдал бы его на короля и на что хотите, потому что после него мог бы Плоцк взять.

– Но ваша милость придназначены для духовного поприща, – забормотал Бартош.

– Так это было при жизни моего пана родителя, – вздохнул юноша. – Отец просто боялся, что, если бы мне кусок земли пришлось дать, Януш и Семко со света бы меня сжили. Поэтому ребёнком одели на меня эту грязную сутану, которую не выношу, велели мне выучить алфавит, письмо и молитвы. Но Господу Богу от меня утешения не будет, потому что я на клирика не создан. Если бы даже рано или поздно на меня надели митру, выкину её и жёнку себе возьму.

Он громко рассмеялся.

– Вам думать об этом слишком рано! – сказал Бартош коротко, печальный от этого оборота разговора.

– Слишком рано?? Кому как! – воскликнул юноша, показывая гордость. – Мне уже сейчас нужна жёнка, а дальше не выдержу.

Староста ничего не отвечал.

Агрессивный парень уже знал, что ничего из него не вытянет.

– Завтра утром вы уедете? – спросил он.

– Я должен, – ответил Бартош. – Вы в курсе, что у нас буря. Я должен стеречь свои замки от Домарата, от Вежбеты, от Грималы из Олесницы и от всех, много их там. Нужно зорко бдить и собирать людей, откуда можно.

– Будь я на месте Семко, – воскликнул Генрих, – дал бы вам сразу копейщиков, но под моими приказами только два худых викария, от которых нет толку, и хромой светницкий, скорый до миски. На войну мне не с кем идти.

Юноша вздохнул.

– Я зря вас разбудил, – договорил он, вставая со скамьи, – стало быть, счастливого вам пути и удачи в борьбе с Домаратом. Если бы вы забрали с собой Семко, я был бы очень рад.

Сказав это, молодой князь неохотно поклонился лежащему и вышел из спальни, напевая по дороге.

Уже была тёмная ночь. В комнате канцлера ещё горел свет, но там уже день кончился молитвой. Хозяин дома громко произносил молитвы, взяв в помошь странствующего клеху, который должен был отвечать ему в молитве. Потом, уже было не время при запертых воротах возвращаться в город, и ксендз велел постелить путнику у огня, чтобы тот лёг и проспал до утра.

Бобрек также не очень торопился возвращаться. Было время прислушаться в замке и оглядеться, а на утро следующего дня, когда во дворах началось движение, прежде чем позвонили на заутреню, он сполз с худой постельки и втихаря вышел из комнаты канцлера.

Проходя осторожно между людьми медленным шагом и бдительно настораживая уши, Бобрек дошёл до уже открытых ворот вместе с другими, которые шли к водопоям и колодцам. Он вышел на улицу, и когда почти рассвело, он оказался у ворот приятеля Пелча. Там калитка уже была открыта, бабы встали для утренней кудели и хозяйства, только красивая Анхен не показалась. Пелч также лежал в кровати, хоть не спал уже.

Когда скрипнула дверь первой комнаты, он крикнул, спрашивая, кто там, а, услышав голос Бобрка, набросив кожух, через мгновение вышел к нему.

– Вы нагнали на меня немалого страха, – сказал толстый медник. – Не дождавшись вашего возвращения ночью, у меня были плохие предчувствия.

– А что там со мной могло случиться? – усмехнулся бледный клеха. – Голый разбоя не боится.

– Ну вы скажете! – прибавил, вздыхая, хозяин. – Мы – немцы, и у того, кто с нами держится, нет уверенности в своей жизни и голове…

Медник не договорил, только тяжко вздохнул.

Бобрек презрительно усмехнулся. Они поглядели друг другу в глаза, ими договариваясь.

– Что делается в замке? – спросил с любопытством Пелч.

– Господь Бог вдохновил меня прибыть сюда в самую пору, – сказал, понижая голос и шепча, Бобрек. – Новостей много и очень важные. Нужно немедленно спешить с ними. Дайте мне чёлн и верных перевозчиков в Торунь, лягу на дно, меня прикроют сетями. Я должен спешить! – повторил Бобрек. – Срочно! Срочно!

– Что же вас так торопит? Говорите? – подходя с любопытством, спросил хозяин. – По мне мурашки бегают! – Король Луи умер! – ответил Бобрек. – Поляки не хотят Люксембургского, тащят к себе Семко. Кто знает? Он готов поддаться искушению. Об этом в Торуни ещё, наверное, не знают. Вчера примчался Бартош из Одоланова. Они долго пробыли на двух тайных беседах. Наверняка у него корона перед глазами светится, готов разрешить им забрать себя. Нашим господам есть что делать. Они должны поддерживать Сигизмунда, потому что это их человек, но теперь и Семко могут воспользоваться. Во все глаза нужно зорко смотреть. Когда в Польше закипит, им это всегда хорошо. Часть земли оторвут… Семко будет жаден до деньги, даст задаток у границы какой-нибудь тряпкой…

Бобрек рассмеялся, потирая руки. Пелч с уважением, рассудительностью, с глубокой верой и волнением слушал клеху, уму которого доверял.

– Бегом! Что есть духу! – говорил далее клеха. – Пока день ещё не очень светлый, идём на берег.

– Пойдём! Найду знакомых рыбаков, что вас в Торунь отвезут. Нужно, чтобы нас не видели… меня с вами.

Говоря это, Пелч, сам налив в горшочек вина, поставил на огонь, отрезал хлеб и пошёл в альков одеться. Бобрек тоже крутился, даже забыв о прекрасной Анхен, которая заплетала напротив косы. После морозного утра он заранее надел свою найденную епанчу и погрел у камина ноги.

В мгновение ока всё приготовили, клеха выпил полевку, обжигаясь ею, взял в руку хлеб, а хозяин надел шапку, и уже пошёл с ним на берег реки. Только по дороге он должен был зайти в несколько халуп, из которых ему удалось вызвать двоих человек. Для маскировки осторожный Бобрек, покрыв епанчой сутану, взял в руки вершу, и так вместе с Пелчем между пустыми садами направились к Висле.

Там нашлась прикреплённая к колышку лодка, в которую клеха сразу запрыгнул и, укутавшись, лёг на дно. Покуда не отплыли от берега, Пелч стоял, не отходя и следя. Рыбаки, не мешкая, взялись за вёсла и шесты, и, не прошептали и нескольких молитв, как уже были на середине реки.

Даже для прощания с медником клеха не поднял головы; кто бы издалека глядел на этот чёлн, на котором торчали верши и двое рулевых, никогда бы не догадался, что на дне его лежал человек, который тем временем собирал в голове и упорядачивал то, что вчера слышал, видел, выследил и о чём догадался.

Доплыв вскоре до середины реки, рыбаки перестали грести и только управляли. Без помощи весёл лодка живо продвигалась дальше, так что замок и город исчезли с их глаз. Казалось, что Бобрек спит.

Как широки были в те времена земли польской короны, но, возможно, угла в ней, полностью спокойного найти было трудно. Где не было войны, там боязнь её и неуверенность о будущем отравляли жизнь.

А продолжалось это состояние не с сегодняшнего дня, не со смерти короля Людвика начались эти беспокойства и волнения. Продолжались они практически всё его царствование, а теперь, когда даже далёкого короля не стало, когда навязанный муж будущей королевы Марии Сигизмунд Люксембургский, только юноша, хотел захватить власть над Польшей, убеждения и мнения разделились, имеет ли он право? Следовало ли его принять? Или не принимать?

Краковские паны уже внешне на него согласились, хотя и там он не всем был по вкусу. В Великопольше кипело! Сначала ему кланялись, гордый парень отвечал на это угрозами и таким презрением к бедной шляхте, какими её и Луи чествовал.

Домарат из Перчна надоедал там деспотичными угрозами. Сразу при первом появлении шляхта бросилась прость и умолять, чтобы забрали его из Познани. Но именно Домарат, этот великий угнетатель, вместе с архиепископом Бодзантой принимал там Сигизмунда, заботился о нём, подсказывал, что должен был говорить и на какую ногу ступать. Таким образом, это он посоветовал пану тот террор, который сам использовал против дисциплинированной, бедной, невзрачной шляхты, но большого сердца.

Тех, кто пришёл с просьбой, строго выпроводили: «Вы должны его слушать и молчать».

А так как великополяне уже при Людвике напились достаточно стыда и кидали их, не слушая их и приказывая повиноваться, шляхетские сердца под старыми кожухами забились всё сильнее.

– Не дадимся!

Приказали им слушать Домарата; все, как один, от него отступили и с ним осталась только кучка Грималитов.

Шляхта съехалась второй раз, требуя прогнать Домара-та. Сигизмунд рассердился ещё пуще, угрожая темницей и смертью. Уже не было речи о повиновении, все разбежались… Из конца в конец Великопольши гремело:

– Мы не хотим ни Сигизмунда, ни Домарата! Прочь немца!

Когда люди подхватят один крик, это заразительно. Из Великопольши пошёл он в Краков, и там люди начали думать: «Для чего нам этот молокосос? Будет сидеть в Венгрии, как Луи, а нас сдаст губернаторам. Этого у нас уже было достаточно!»

Другой ветер дул из Вингрии от королевы-матери, в Кракове пели иначе. Говорили, что умерший король этого хотел, и так назначил, чтобы одна дочка была королевой венгерской, другая – польской. Таким образом, они могли получить одну девушку, воспитать её на королеву и выдать замуж как им было по сердцу.

Краковские паны, которые стояли ближе к этой будущей королеве, сказали себе: «Всё-таки, когда мы будем её за кого-нибудь выдавать замуж, а с нею вместе мы даём сильное королевство, они должны быть благодарны сватам. Каждому из них что-нибудь обломится: кому кусок земли, кому деньги из казны. Те, что приведут будущего пана, получат от него первые главные должности, будут стоять рядом с ним, с ним править».

У Сигизмунда, который уже наполовину был королём, дело осложнялось.

Представители Малой и Великой Польши созвали в Радомске съезд. Выбрали день Св. Екатерины. Там краковяне и Великопольша должны были общими голосами посовещаться и решить, что делать дальше. Там первый раз раздались голоса не за Марию, а за вторую дочку королевы, Ядвигу. «Пусть пани Елизавета отдаст нам молодую барышню, нашу кровь, у нас есть Семко Пяст, соединим их, будут нами править». Едва произнесли имя Семко, великополяне стали декламировать в его пользу.

«Семко! Семко!» – повторяли из ненависти к Сигизмунду больше, может, чем из любви к нему. Но и он был им приятен, потому что из всех Пястов только мазуры остались польскими, другие онемечились. Гораздо меньше мазур нравился великополянам, потому что очень мало имел для них образованности, блеска и величия; и боялись суровости Зеймовитовой крови. Домарат и Бодзанта, которые тоже были на съезде в Радомске и уже в кафедральном соборе сажали Сигизмунда на трон, испугались.

– Мы присягали Сигизмунду, – стали они кричать, – мы не можем думать ни о каком другом пане. Он наш король и должен им быть.

Их не слушали, повторяли:

– Одной из дочек Луи, как обещали и поклялись, мы дадим трон, но мы ей выберем мужа, который бы у нас жил и управлял нами.

В конце концов на это всем пришлось согласиться: и малополянам, и великополянам. Много ругались, много спорили, остановились на том, чтобы снова созвать великий сейм в Вислице в день Св. Николая.

Там должно было собраться не маленькая кучка людей, как в Милославе и Радомске, но с обеих частей страны все обещали прийти. Был великий призыв, поэтому повсеместный, он должен был решить то, что будет.

Когда это происходило, Сигизмунд гостил ещё в Великопольше. Домарат и Бодзанта прибавляли ему храбрости. Лишь бы он поехал в Вислицу, показался там; они были уверены, что шляхта склонится перед его величием.

Перед днём Св. Николая, хотя это время года было худшим для путешествий, потому что было грязно, великополяне, краковяне и сандомирцы ехали к Вислице. Всем казалось, что, как на мельнице, кто первый прибудет, тот будет молоть и получит муку. Эта старая, отстроенная, укреплённая крепость, полная памяток о Локотке, Казимировых законов, старинных воспоминаний, которая долго стояла пустой и тихой, и, казалось, дремала среди своих болот, ожила снова.

Но нынче жизнь была сосвем иной, чем в те времена, когда маленький железный пан выезжал оттуда на завоевание государства и короны, во Имя Божье, совершив в Риме покаяние в благоприятный год! И также другие, когда Король Холопов давал там законы и присягал; другие, и может, хуже, чем в неопределённые времена маленького короля и в свободные времена великого законодателя.

Из тех основ государства хоть что-то осталось. Быстротечное время разрушило и испортило; то, что было сцепленно, заново распадалось. Пана своей крови не было, короля нужно было выпрашивать у чужаков.

Перед глазами людей был мрак, так что будущее ещё никто разглядеть не мог. В замке маркграф Сигизмунд, будущий король, чувствовал уже себя, как дома; архиепископ Бодзанта с Домаратом заняли дом рядом с костёлом. Они ждали тех, кто должен был приехать, чтобы заполучить их. Но в начале оказалось, что дело не пойдёт по их плану.

Краковские паны съезжались. Однажды с многочисленным двором, по-княжески прибыл важный и уважаемый Ясько из Тенчина, каштелян Войницкий. О нём сообщили Домарату. Он выбежал к нему навстречу, приглашаю погостить в замке. Они съехались на тракте.

– Челом!

– Челом!

Проницательный, гордый и вспыльчивый человек, умеющих читать по глазам мысли, Домарат ощутил в приветствии холод, который веял на него от каштеляна. Старый Топорчик ехал такой спокойный, словно ничто его не тревожило, а в хорошем будущем был уверен.

– Погостите у нас в замке, – отозвался Домарат, показывая рукой на стену. – Маркграф Сигизмунд, наш господин, уже там и ждёт вас. Пусть другие, как могут, ищут себе пристанища в городе; вам пристало быть у господского бока.

Ясько только склонил голову и поблагодарил.

– На гостеприимство вы легко найдёте желающего, – сказал он, – я благодарю за него, так как у меня много челяди, а, послав вперёд гонца, я уже нанял дом и сараи для коней. Там меня ждут.

Когда въехали в ворота, Топор попращался с Домаратом, поворачивая на улицу. Судзивой из Шубина также поблагодарил за помещения в замке, но не принял их. Хуже того, от этой чести отказался и Добеслав из Курозвок, в руках которого был Краковский замок, почти то же самое, что и весь Краков. К господскому столу в замок люди не спешили, только маленькие, и такие, от которых немец с презрением отворачивался, не желая с ними разговаривать. Тех, кто обладал наибольшим весом, ни Домарату, ни Бодзанте привлечь не удалось.

Люксембург в начале хотел подражать королю, покуда не заметил, что до короны ему ещё далеко, и хотя в Великопольше его при Домарате уже провозгласили королём, хотя Бодзанта приветствовал его в Гнезно этим титулом, там он был немецким маркграфом, только лишь.

Те, кто приезжал на съезд, к замку не подъезжали, не спешили к архиепископу; тайно собирались то тут, то там и втихаря проводили совещания. Между тем молодой пан думал о том, как бы ослепить этих невзрачно одетых и смердящих кужахами поляков и выступить перед ними по возможности великолепней. Поэтому и сам Сигизмунд нарядился в золото и драгоценные камни, и двор его выступал в шитых платьях, с панскими гербами, броско, красочно, богато. Шляхта в епанчах и грубой обуви смотрела на это чудачество, спрашивая, не шуты ли это немецкие, и почему их так много.

Этот пёстрый двор действительно походил на шутов.

Домарат видел уже, что дела идут из рук вон плохо, но у Сигизмунда мужества не отнимал, напротив, так ему всё объяснял, что лучше не могло быть.

Итак, радостный, уверенный в себе паныч ожидал, когда все съедутся, и святой Николай даст ему корону. В канун этого дня Вислица была уже полна, хотя постоянно прибывали люди в большом количестве. Каждый старший из рода или по должности вёл за собой целый отряд. Сигизмунду дали знать, что из Кракова едут венгерские послы королевы-матери: епископы Ягерский Стефан и Ян Чарнадский, а с ними было два господина, которых именовали баронами и графами.

Накануне дня Святого Николая Домарат отправил им навстречу придворного, чтобы встретил послов и проводил в замок. Радовались тому, что Сигизмунду пришла неизбежная помощь. Маркраф, легко воспринимающий вещи, не радовался этому и не привязывал слишком большого значение к посольству королевы, был уверен в своём. Разве сопротивлялись бы ему эти варвары?

Домарат рассчитывал на сильную поддержку и к нему вернулась храбрость. Наконец вечером в Вислицу прикатили их кареты и конница. Но два епископа, один из которых, ксендз Ян, уже бывал в Польше, страну и людей немного знал; вместо того, чтобы направиться в замок, он с товарищем напросился к архиепископу в костёл. А двое магнатов выбора не имели, и их взяли в замок. С этими Домарату пришлось договариваться частью через переводчика, частью по-латыни, потому что по-польски они ничего не понимали.

Оба зрелых лет, серьёзные, выглядящие гордо, заросшие чёрной бородой, огромного роста, они не показывали желания разговаривать. Они смотрели безрадостно. Когда немного отдохнули, маркграф велел позвать их к себе на ужин.

Любящий показать себя пан нарядился в шелка и цепи, принимая королевскую осанку. Вышли двое венгров, также богато одетых, надев на шею цепочки, с уважением, но без излишней униженности к своему будущему пану. Сигизмунд, оттого что был энергичный и легкомысленный, сразу стал выкладывать им своё дело, высмеивая поляков. Подойдя к старшему из них, который занимал при дворе Елизаветы должность подкомория, он сказал:

– Хорошо, что вы мне тут пришли в помощь, чтобы скорее сломить это смешное и бессмысленное сопротивление, которое оказывают мне дерзкие люди, которые не помнят клятв. Сами не знают, чего хотят, возмущаются и бунтуют! Меня приняли почти все и главный архипастырь Гнезненский, мне, как королю, оказывали великое почтение, сажали на троне в Гнезне, а теперь от того, что этого (он указал на Домарата) вынести не могут, подняли бунт. Я пригрозил им строгим наказанием.

Этот подкоморий, которого звали Ференчем, вовсе не разделяя Сигизмундовой горячности, сказал холодно:

– Мы добавлены в спутники епископам Яну и Стефану, дел этих не знаем, будем делать то, на что они укажут. Её величество королева всё сдала на духовенство.

За столом почти ни о чём говорить не желая, за исключением обычных вещей, они больше прислушивались к тому, что рассказывали другие. Венгерские же епископы, которых маркграф в этот день ждал напрасно, отказались тем, что после дороги были уставшими. Сигизмунд из этого всего ничего не сделал, будучи уверенным в матери своей будущей жены, которая его сама отправила в Польшу. Он был уверен, что послы прибыли ни с чем иным, только, чтобы поддержать его права на корону.

Домарат больше забеспокоился и расстроился. Не дожидаясь следующего дня, он сам побежал в дом священника к епископам, якобы, чтобы с ними поздароваться, а в действительности, чтобы выяснить, какой ветер дул из этой Венгрии.

Прежде чем его впустили в комнаты, где ужинали епископы венгерские, архиепископ Бодзанта, увидев приезжего, отвёл его в маленькую каморку рядом со своей комнатой. Его лицо было таким растерянным и на нём так отпечаталось беспокойство, что и на Домарата этот взгляд нагонял тревогу, хотя никакой причины для страха он не знал, а посольство ещё считал поддержкой Сигизмунда и подкреплением для них.

Войдя в каморку, Домарат поцеловал руку епископу, а тот сказал ему торопливо:

– В самом деле, в самом деле, не знаю, что делается. Моя душа очень встревожена. Я пытался понять своих братьев, особенно Яна, раньше мне знакомого, каким образом они думают поддеживать Сигизмунда, какие использовать аргументы, чтобы утвердить его на этом троне; я нашёл их обоих молчаливыми, замкнутыми. Не говорят ничего, опускают глаза. Я боюсь, как бы foemina variabilis, королева нас не покинула, или совсем не подвела, выставив на остриё.

Епископ заломил руки, а Домарат живо начал рассказывать, как венгерские паны были нейтральны по отношению к маркграфу и, ссылаясь на епископов, также ни о чём говорить не хотели.

– Мы до завтра в такой неопределённости остаться не можем, – горячо воскликнул вспыльчивый Домарат, который, может, за себя волновался больше, чем за Сигизмунда, и боялся, как бы не пал вместе с ним. – Идём к ним, нужно поговорить открыто. Мы знаем, что нас ждёт, чтобы заранее предпринять меры для предотвращению измены.

Бодзанта, сам довольно встревоженный, после минутного размышления повёл за собой Домарата в комнату, в которой над миской орехов и миндаля, запивая сладким вином из маленьких кубков, сидели ещё двое епископов. Было очевидно, что из этих двоих, Ян, епископ Чарнадский, здесь был более деятельным, потому что важный старец Стефан, епископ Ягерский, хотя превосходил возрастом, оставлял слово за ним. Тот только, грызя орехи, давал головой знаки согласия.

Когда входили в комнату, венгров развлекали двое каноников и прелат, но, увидев Бодзанту, который вёл за собой Домарата, они сразу ушли в боковую комнату. Венгры остались с ними наедине.

Поцеловав пастырям руки, Домарат сел на указанное место, смяная в руках колпак. Его лицо от нетерения корчилось и дрожало, а глаза моргали. Не выдержав долго, он начал разглагольствовать по поводу того, как, должно быть, благодарен Сигизмунд её величеству королеве за это посольство, вовремя появившееся, дабы напомнить полякам об их клятве.

Епископ Ян Чарнадский слушал эту речь, ковыряя в зубах, довольно равнодушно, только когда Домарат почти припёр его к стене тем, чтобы объявил, что думал, он сказал холодно и протяжно:

– Ваша милость, вы ошибаетесь, полагая, что мы прибыли по делу маркграфа Сигизмунда. Только последующие события вынесут о нём решение. Её величество королева поручила нам прежде всего выслушать жалобы и пожелания панов землевладельцев этого королевства. Мы должны дать ей отчёт в этом, а заодно только упомянуть, чтобы сохранили верность одной из дочек королевы.

«Одной из дочек!» – зазвучало угрозой в ушах Домарата.

– Но нет ни малейшего сомнения в том, – прервал он резко, – что для нас назначена принцесса Мария, никакая другая. А так как маркграф Сигизмунд был соединён с нею в детстве, значит, он с нею наш король, и мы его приняли как короля.

Епископ Стефан, слушая, крутил головой; повернулся к ксендзу Яну, словно ему поручал ответить.

– С провозглашением короля вы немного поспешили, – сказал ксендз Ян. – Маркграф давно обручён с нашей принцессой, но они с ней не обвенчаны. Поляки хотят себе короля, который бы только их был, а Сигизмунд, вероятно, будет править в Венгрии. Так что всё ещё не решено. Повторю ещё, что мы должны только на том крепко стоять и защищать, чтобы они не наруши верности одной из наших принцесс.

А через мгновение епископ добавил, вздохнув:

– Тут же повсеместно заявляют, что многие не хотят маркрафа королём.

Домарат вскочил со стула.

– Вам донесли ложно, – воскликнул он. – Все самые главные и умные у нас люди признали маркграфа королём. Горстку возмутителей надо вынудить к послушнию и молчанию.

– Это ваше дело! – ответил епископ Чарнадский. – Мы здесь чужие, принесли мир, а не войну. Мы выслушаем то, что завтра будут говорить ваши господа, и поступим сообразно с обстоятельствами.

Нетерпеливый Домарат ещё раз возвысил голос; поддержанный архиепископом, он долго выступал в пользу Сигизмунда. В конце концов он заметил, что оба епископа, отказавшись от спора с ним, молчали, слушали, никакого мнения не объявляя.

Поэтому было напрасно пытаться убедить тех, кто не хотел быть убеждённым. Когда пришло время прощаться, Домарат выходил оттуда совсем с другим убеждением, чем когда шёл туда. Он много потерял веры и мужества. Он думал над тем, стоит ли ему открыть Сигизмунду перемену положения, или нет. В конце концов это оказалось ему не нужным, ибо сами события раскрыли ему глаза. Отбирать храбрость и заранее пробуждать гнев он не хотел.

Вместо того чтобы направиться к князю, Домарат поехал ещё по постоялым дворам панов краковских, пытаясь привести их на свою и Сигизмунда сторону. Но и там он столкнулся с разочарованием, даже у тех, в которых был уверен, что держались со двором. Они встретили его холодно, не принимая близко к сердцу дела маркграфа, и поддерживали права одной из принцесс.

Добеслав из Курозвенок, о котором Домарат утверждал, что большого ума не имел, был особенно молчалив и замкнут в себе. Он только вздыхал по поводу трудных времён. Другие ссылались на завтрашнее собрание, на котором должно всё решиться.

Почти всю эту ночь в канун дня Св. Николая беспокойный Домарат провёл без сна. Вернувшись в замок, ему пришлось слушать то, что принесли ему слуги, высланные на разведку; некоторым он давал поучения, куда им идти завтра.

Посчитав своих сторонников в постоялых дворах, оказалось, что многие его друзья в Вислицу не прибыли, а из врагов мало кого не хватало. Там его совсем не опасались, поэтому и такие великополяне, которые где-нибудь в другом месте были бы не рады с ним встретиться, смело прибыли, не делая из этого тайны. Приехал Бартош из Одоланова, которого он считал самым худшим и опасным противником. Однако тот был главным образом страшен с оружием в руках – словом же фехтовать не любил.

Другой из Наленчей был ртом всего рода. Его звали Отеком, а по традиции века старика прозвали Лепехой. У этого Отека на границе с Куявами были большие пространства земли, боровые владения. Он был богат, даже, чем в те времена мало кто мог похвалиться, копил гривны и гроши.

Несмотря на это, с первого взгляда его трудно было отличить от кмета или холопа. Всегда ходил в драном кожухе и простой кожаной обуви, в бараньей шапке, в жёсткой рубашке. Лицо у него было смуглое, пятнистое, руки чёрные и огромные, страшный облик убийцы, взгляд, поражающий как молния, и, казалось, он специально играет роль бедного человека, чтобы рядом с ним его могущество и важность сильнее выделялись. Ибо все знали, что на его зов в любое время были готовы сбежаться толпы бедных Наленчей и их свойственников. Более значительная их часть считала его своим вождём, и не без причины, потому что в любое время он готов был кормить их, поить, прикрывать, защищать, хотя обходился с ними деспотично.

Отек Лепеха мог бы с лёгкостью и ради своего рода, и для богатств добиться прекрасных должностей, стать каштеляном или старостой, но не хотел. Он всегда говорил, что он дома сам себе воевода и пан, и этого ему достаточно.

Взглянув на него, никто бы его иначе не назвал, только холопом, но у него был ум и очень редкие знания. Ещё мальчиком он, видимо, готовился к духовному сану, но бросил, когда у него умерли старшие братья и отец. Знал он много, потому что смолоду ездил в Прагу и Краков за тем разумом, что сидит в книгах. С тех времён у него осталась горячая набожность, чудесная и такая понятная речь, что всем попадала в сердца и головы. Любой клирик не решался вступить с ним в диспут, потому что редко кто из него выходил целым.

Лепеха, как выглядел невзрачно, так и жизнь вёл простым холопским обычаем. Никто у него дома других вещей и еды не находил, только те, что были у кметов или в древних дворах. Спал он на выцветшей коже, летом в холсте, зимой в облезлом кожухе, ходил лишь бы чем подпоясанный, всякой роскоши гнушался и считал её погибелью души. Если было у него что-нибудь богатое, красивое, он нёс в Божий дом в подарок.

В этом презрении ко всякой мягкости и безделушкам было кое-что достойное уважения, но также рассчитанное на то, чтобы бросалось людям в глаза, потому что Отек так хвастался заплатками на кожухе, как другие золотыми цепочками.

Всё-таки люди его уважали, потому что, несмотря на это тщеславие, сердце у него было христианское, милосердное и для бедных сострадательное.

Узнав, что и Лепеха приехал в Вислицу, да не один, а с роем Наленчей, Домарат стал угрюм, потому что ему никакой силой, страхом и авторитетом рот завязать никто не мог.

К этому великому дню Св. Николая так все готовились, что мессу совершили в сером рассвете, чтобы как можно скорей приступить к совещанию. В замок загодя стягивалось множество шляхты.

Никакая изба там их поместить не могла; предвидя это, они построили во дворе большой сарай, который широкой входной дверью соединялся с замковыми сенями и комнатами. Не было ни времени, ни необходимости её украшать; стены забросали щитами, под стеной замка поставили лавки только для главных и духовенства. Остальным постелили на полу толстым слоем солому, и крыша тоже была покрыта ею. Свет в неё попадал только через широкий вход.

Ни маркграф, ни архиепископ, ни епископ Венгерский ещё в сарае не появились, когда он уже был почти полон и в нём было шумно, как на ярмарке. Эта минута была, может, самая решающая, потому что люди договаривались. Люди встречались, обнимались, здоровались, вспоминали, знакомились, громко каждый говорил о том, что у него на сердце. Никто не думал утаивать, с чем пришёл, а многие, пользуясь временем, пытались обратить тех, которые не знали, чью сторону занять.

Маркграф Сигизмунд, который на этот день для демонстрации и ослепления нарядился, как никогда, ждал только венгерское посольство и краковских панов, дабы с ними, как со своим двором, войти к собравшимся.

Он во что бы то ни стало требовал, чтобы ему поставили стул, наподобие трона, отдельно на возвышении. А так как в замке был старый Казимиров трон, он обязательно пожелал сесть на нём. И посадили бы его на трон Домарат с Бодзантой, но перепугались, как бы шляхта при виде этого трона ещё пуще не рассвирепела. Поэтому они объяснили ему, что в Польше даже у коронованных королев, когда они публично выступали, не было ни более высокого, ни другого стула, только такой, как у архиепископов, которые тоже правили в духовном сане. Поэтому для Бодзанты и молодого Сигизмунда поставили два одинаковых стула. Рядом с ними должны были занять места послы королевы, дальше краковская и великопольская старшина.

Сигизмунду пришлось с этим согласиться, в расчёте, что хотя бы великолепной одеждой всех затмит и покажет своё величие. В этот день он надел самый лучший костюм. Богатое французское платье с вышитыми на нём разными животными и птицами, позолоченные доспехи, шлем с распущенными павлиньими перьями, алый плащ, подбитый горностаями, и ботиночки с носами, золотые цепочки которых при каждом движении позвякивали. Наброшенная на доспехи толстая цепь держала дракона чудесной работы, из пасти которого извергалось золотистое пламя.

Из панов краковских великолепней всех выступал Добеслав из Курозвек, важней всех – Ясько Топор. Другие также им не уступали, а в толпе по нарядам легко было отличить шляхту разных земель, потому что не все одевались одинаково. В большие города и их окрестности, в замки, расположенные на торговых трактах, в приграничные края легче проникал заморский товар, западные ткани, шелка с востока и чужеземные выкройки одежды. В других уголках держалась традиция и древняя одежда, часто как можно более простая и невзрачная. Те, что ехали с Руси, были одеты в нечто иное, чем приезжающие из запада; отличались оружием, головными уборами и даже лицами.

Каждая земля держалась кучкой, у них был свой вождь и оратор. Великопольша заметно разделилась на две группы, которые даже в сарае не хотели друг с другом соседствовать. Одна из них, в которой можно было увидеть Отека Наленча Лепеху, примыкнула к сандомирцам, другая с Грималой из Олесницы и всевозможными союзниками Грималов при Домарате поместилась ближе к Сигизмунду.

За Лепехой можно было увидеть Бартоша из Одоланова, который возвышался над ними на добрую половину головы. Он не готовился там взять голос, потому что был создан, как сам говорил, не болтать, а бить; всё-таки он хотел видеть и слышать, что там будет происходить.

Когда вошёл Сигизмунд в шишаке с перьями, а с ним епископы и старейшины, какое-то время ещё продолжался ропот, пока по данному слову не начали успокаиваться. Архиепископ постоянно указывал рукой, чтобы наступило молчание, и чешским послам первым дал право голоса.

Тогда, чуть приподняв шапочку, встал епископ Ян Чарнацкий и по-латыни начал речь, которую переводили друг другу кто как мог, потому что духовных лиц было достаточно.

Даже тот Бобрек, которого мы видели так спешно отплывающим в Торунь, оказался в Вислице. Только там он меньше походил на духовное лицо, был одет нейтрально, не узнать; так что одни могли принять его за клирика, другие за шляхтича. Он нашёл себе в группе великополян удобное место, чтобы слушать и быть незаметным, в углу.

Посол королевы очень осторожно обратился к собравшимся, начиная с того, что её величество королева благодарна панам и землевладельцам всех краёв за сдержанную клятву и верность пактам, которые гарантировали польскую корону одной из её дочек.

Когда он это говорил, не называя Марии, Домарат ёрзал и вздрагивал, Сигизмунд гордо хмурился, но речь епископа никто прерывать не смел; особенно, что большинство присутствующих принимало её заметно хорошо, кроме архиепископа Бодзанты, который сидел с грустно опущенными глазами, Домарата и Грималов.

На лице архиепископа не рисовались более отчётливо неприязнь и сопротивление. Со вчерашнего дня он значительно остыл, что Домарат уже почувствовал. Бодзанта слушал торжественно, со смирением, не противореча, не подтверждая ни лицом, ни фигурой. Маркграф всё нетерпеливей ёрзал на своём сидении, всё более гордо поднимал голову, поправлял плащ, перебирал ногами и звенел цепочками, точно хотел пуститься в пляс. Но этим всем он хотел скрыть свой гнев, который его охватил. Заявление посла пришло очень неожиданно и поразило его как обухом.

Тем временем епископ Чарнадский продолжал дальше, очень ловко больше говоря своим молчанием, чем тем, что сказал.

Таким образом, о принцессе Марии он ни словечком ни намекнул, о маркграфе совсем не вспомнил, точно его ни здесь, ни на свете не было, а отчётливо и ясно излагал то, что не говорили до сих пор: какую из принцесс предназначили для поляков. Покуда не было определённого решения и окончательной договорённости, поляки не должны были раньше времени никому отдавать замков и власти!

Он так ясно это произнёс, так чётко, вовсе не исключая Сигизмунда, что задетый и взволнованный этим маркграф чуть не вскочил со стула. Только взгляд Домарата его сдержал.

Только епископ Чарнадский закончил речь, когда подкоморий Ференч, встав по данному знаку, повторил за ним то же самое, только менее ловко. Поскольку он отчётливо повторил, что королева хочет, чтобы никому, в частности Сигизмунду, власти не давали, покуда что-нибудь не решат. Ему фактически не дали договорить, такой весёлый ропот поднялся со стороны Наленчей, из великопольского угла, и Лепеха, поднимая вверх руку, начал кричать:

– Воля королевы должна быть исполнена и будет исполнена, а не пана Домарата, который хотел дать нам короля со своей руки, за что король его нам на шею посадить обещал. Если бы господин Домарат ангела с неба привёл на царствование, мы бы от него не приняли! Мы благодарны королеве, что она удовлетворила наши справедливые просьбы. Пусть же исполнит это и возьмёт с господином маркграфом к себе и слугу его, и челядь Домарата… Мы не можем их терпеть и не будем!

За Лепехой крикнули все Наленчи, а устрашённый Бодзанта, подняв обе руки, велел замолчать. Таким образом, хоть не скоро и с трудом, но спокойствие и тишина были восстановлены. Сигизмунд, с гордостью и презрением опёршись о подлокотники стула, положив ногу на ногу, уставил глаза на верх, где воробьи на крыше щебетали наперекор шляхте. Если бы не Домарат, он наверняка бы покинул сарай; такой разгорелся в нём гнев, так ему смердила эта толпа.

Медленно и важно встал Ясько из Тенчина и, обращаясь к послам, стал очень мудро их благодарить и уверять, что её величество королева может обеспечить этому королевству и своим дочкам одно счастье в согласии с народом и мир. Он разглагольствовал по поводу того, как им неизбежно нужно было, чтобы будущие королева и король жили на родине и беспрерывно за ней следили, не полагаясь на других.

Ясько из Тенчина пользовался у своих сильным авторитетом, у чужаков не меньшим, поэтому можно было заклюлчить, что говорил он это не от себя, а с согласия панов краковских. Грималы очень нахмурились, Домарат побледнел, как труп, и трясся, Бодзанта вздыхал, глядя по сторонам. Только каштелян Войницкий договорил, когда с разных сторон стали срываться голоса, а рассеянный и задумчивый архиепископ усмирить их и управлять ими отказался. Громче всех кричал Лепеха, а так как людям было интересно услышать, что он скажет, стали затихать.

Кто-то из прислужников Наленчей, схватив во дворе пенёк, на котором откалывали лучины, на плечах внёс его в сарай и как раз вовремя подкатил его под ноги Лепеху, чтобы, встав повыше, его лучше было слышно.

Таким образом, этот оратор в грязном и рваном кожухе, подпоясанный белым, но перепачканным полотенцем, возвышаясь над своими великополянами, приступил к речи:

– Этот немецкий господин, от которого несёт чужеземными запахами, к коим мы не привыкли, не для нас; мы люди простые, едим репу, смердим ему чесноком, а он для нас слишком шафраном будет вонять!

С нашей бедной земли на эти позолоченные одежды, в каких он привык ходить, ему бы не хватило… Наши старые короли ходили так же, как мы, ели то же, что и мы, на том же языке, каким прославляли Господа Бога, и нам приказывали; ни один из них нас из избы не выгнал, когда садился за стол.

Этому пану, которого нам привезли из Венгрии, кроме людей Домарата, никто на глаза показываться не решался, немецкая служба разгоняла, насмехаясь. Его ещё королём не короновали, когда он так вёл себя; что было бы потом?

Краковские паны тоже кое-что должны знать о сильной любви, какую он к нам чувствует, когда в их Зверинецкий приход вместо Нанкера хотел посадить какого-то немца или чеха! Завтра бы из Буды и Вышеграда поехали к нам воеводы и губернаторы. То, что пан Домарат и его кровь хотели бы этого пана силой посадить на трон – не удивительно. У них не о Польше идёт речь, но о собственной шкуре, за которую бояться, когда нами будет править справедливый король.

Мы не раз кланялись этому панычу, а троекратно, в Познани и Гнезне, чтобы забрал от нас Домарата; нас прогнали с угрозой и криком. Люксембург навязал нам Домарата, а Домарат – Люксембурга, пусть с Богом идут от нас прочь!

За Лепехой поднялся такой крик: «Прочь Домарата!» – что сарай качался. Руки и шапки взметнулись вверх, некоторые сначала вскакивали. Бодзанту и Домарата этот пыл испугал.

Домарат поднялся бледный и смущённый, прося голос; но он долго не мог говорить. Едва архиепископ своим авторитетом добился того, что кое-как успокоилось.

Тем временем в груди запальчивого Грималы тревога уже перешла в гнев, он крикнул:

– Слушайте меня! В чём я виноват? Я должен быть строгим, потому что вы сами довели меня до этого своим безрассудством и самоуправством. Без железной руки над бунтующим краем порядка не будет. Никто не уверен в жизни и имуществе.

Дальше ему не дали говорить.

– Сложи губернаторство! Прочь из Познани! Потом будешь очищаться!

– Прочь Домарата!

– Прочь угнетателя!

Архиепископ уже не мог сдержать бурю, а свидетели этого взрыва, паны венгерские, теперь убедились, как умно поступили, когда не поддержали Сигизмунда с Домаратом. Сам он, усомнившись, что подберёт слова, сел, сложив на груди руки, только гордой осанкой бросая вызов неприятелю. Сдаться и покориться он не собирался. Прошло довольно много времени, прежде чем Ясько Топор снова смог выпросить право голоса, спокойно и мягко предлагая подчиниться воле королевы, ничего без неё не решать, отправить к ней посольство и, договорившись с нею, одну из принцесс взять королевой.

Люксембург был слишком горд, чтобы позволять за него говорить и кого-то просить. Среди гомона он встал со стула, поворачиваясь задом к собранию, и вошёл в замок, никому не кивнув головой.

В связи с этим совещание стало более свободным, а оттого что почти все краковские и великопольские паны были согласны, горстке тех, кто хотели отпираться, пришлось замолчать.

Доныне друг Домарата, сторонник Сигизмунда, который уже готов был короновать его, архиепископ заметил теперь, что не может сопротивляться общему течению. Поэтому он согласился с тем, что предложил Ясько Топор, а это согласовывалось с желанием венгерских послов.

Под вечер уже не было сомнений, что за Люксембурга никто не осмелится заступится. Архиепископ, пошептавшись о чём-то с Домаратом, молчал; похоже, наконец даже великопольский пан был согласен с общим голосом, но он хитро улыбался.

Бартош из Одоланова, который сюда прибыл, дабы поднять вопрос о мазовецком Семко и бросить на чашу весой его имя, по совету Лепеха смолчал.

– Выступить с Семко время будет, – сказал старый Наленч. – Наверняка королева даст дочку, а выбор мужа для неё предоставит нам. Пусть Семко готовит силы, пусть завоёвывает сердца. Пугать их преждевременно им не нужно, потому что мы скорее помешали бы ему, чем помогли.

Бартош согласился на это, но имя Семко Наленчи уже из уст в уста передавали.

Было довольно поздно, когда все устали и потребовали завершить собрание, потому что и обсуждать уже было нечего. По крайней мере на первый взгляд все согласились на одну из принцесс, а о маркграфе никто уже не вспоминал.

Вернувшись в свои комнаты, Сигизмунд сначала позвал шатного и челядь, приказывая снять с себя изысканный наряд, которого была недостойна грязная и смердящая шляхта.

Встав позже в одном кафтане у окна, которое выходило на сарай, он подбоченился и поносил толпу. Никто его, может быть, не видел и не обратил внимания на это, потому что головы были заняты чем-то другим, но у него было то утешение, что накричал на эту ненавистную толпу, которую больше всего ненавидел.

Потом он распорядился насчёт еды, никого не приглашая к столу, и, играя со своими собаками, выдумывал для них польские прозвища. Несмотря на эту антипатию к полякам, Сигизмунд вовсе не отказывался от своего господства над ними; напротив, он думал, как бы напасть с венгерским войском и чехами и вынудить бунтовщиков к послушанию. Хотя венгерские послы от имени королевы так нейтрально себя объявили, Люксембург считал это не окончательным словом Елизаветы, а ловким политическим шагом, для успокоения умов.

Очевидено, королева не хотела раздражать поляков, и надеялась, заручившись поддержкой вождей, с дочкой им и мужа навязать. Он не подозревал королеву, что она хочет разорвать соглашение. Поэтому он радовался, пил и развлекался, хоть доносящийся из сарая ропот его весьма беспокоил. Он был доволен, когда под вечер толпа начала растекаться. Его вовсе не волновало, что там решили, ибо он считал постановления этого сейма вещью временной и малозначительной.

В конце концов вся эта история в варварской стране, лишённой всего великолепия, к которым он привык, ужасно ему наскучила.

Погружённого в эти мысли и лежавшего со своими собаками на постели его обнаружил вошедший потихоньку Домарат из Перхна. Губернатор Познаньский был одним из тех людей, которых сам темперамент вынуждает к деспотизму, невоздержанный, резкий и мстительный, вместо того чтобы опомниться от неудачи, он пришёл в ярость. Возмущённый, униженный, он готов был отдать жизнь, дабы удовлетворить месть. Чем более свирепо шляхта требовала его отставки, тем упорней он решил остаться в должности.

Всё, что произошло в этот день на всеобщем сейме, для него значения не имело, он уже думал, как бы опровергнуть его решения. В его голове уже был дальнейший план поведения. Ни Сигизмунд, ни он не хотели подчиняться решениям шляхты; у Сигизмунда было с собой несколько сотен копейщиков; действуя смело, с ними можно было многого добиться.

У Домарата было время немного выпустить гнев и всё обдумать; он пришёл на первый взгляд спокойный, со злобной улыбкой на губах. Ужин, на котором он выпил, несколько вернул ему силы. Глаза сверкали веселей. Люксембург глядел на него с той неприязнью, какая у него была ко всем полякам, не исключая его, но ему приходилось его терпеть. Поклонившись, Домарат сжал колено господина, за что чуть не заплатил раной, потому что на него бросилась одна из собак, что у Сигизмунда вызвало детскую улябку на губах.

– Милостивый господин и король мой, – прошептал он, – пусть это сборище кричит и лает, как хочет, победа будет за нами.

Сигизмунд поднялся на кровати.

– Как? – спросил он.

– Только не нужно здесь долго сидеть, – говорил Домарат. – Ваша милость, завтра, послезавтра вы якобы выберетесь в Венгрию, а по дороге, естественное дело, заглянете в Краков… Городом овладеть легко – в замке мы поищем людей, может, сдадут нам его. Имея в руках столицу, окопавшись в ней, нам больше ничего не будет нужно. Краковские паны сами придут к нам просить! Но действовать надобно спешно, не терять времени.

Люксембургу, который тоже хотел отомстить и поставить на своём, совет очень понравился. От радости он хлопнул в ладоши, на пальцах засверкали кольца.

Лицо Домарата сияло.

– Ещё сегодня ночью, – сказал он, – я пошлю в Краков, дабы там приготовили что нужно. Выезжая отсюда, вашей милости не нужно рассказывать, какую дорогу выберете.

– Я согласен! Согласен! – воскликнул Сигизмунд. – Только ради всех святых, не подвергайте меня какому-либо позору. Следуя в Краков, я должен быть уверен в своём. Упаси Боже, чтобы там не закрыли ворота перед моим носом.

– Этого не может быть! – ответил Домарат. – По дороге вы имеете право заехать отдохнуть на день, на ночь… Однажды останетесь дольше, попав туда. Никто не выгонит. Дорога из города в замок в благоприятную пору лёгкая… Если даже удасться сразу в первый день занять постоялый двор и привести часть копейщиков, уж вас бы оттуда никуда не переместили. Королева сама бы должна привезти дочку.

– Вы уверены, что сможете сделать это таким образом? – колеблясь и всматриваясь в Домарата, ответил Сигизмунд.

– Я буду над этим работать, – сказал Домарат оживлённо. – Я сию минуту отправлю доверенного человека. Оставайтесь до завтра, дабы быть уверенным, чтобы у меня было время опередить вас. Старайтесь получить каштеляна Добеслава. Замок и Краков в его руках, он там страж. Человек узкой головы и великой гордости, не молодой уже и отяжелевший. Доброе слово из ваших уст ему польстит. Тем временем пусть двор и копейщики готовятся в дорогу, мы разгласим, что у вашей милости отбили желание, что возвращаетесь в Венгрию. О Кракове не будет речи…

Люксембург поддакивал с явной радостью. Эта немного авантюрная и, как казалось, очень счастливая, мысль его удовлетворяла. Домарат считал, что выполнить её очень легко – за это он отвечал. Человек был энергичный и хитрый. – О том, что мы тут решили, – прибавил в итоге губернатор, – никому ни слова! Всё зависит от тайны.

Сигизмунд утвердительно кивал головой, давая понять, что хорошо это понимает. Было решено, что маркграф останется на день, полтора в Вислице попрощаться с венгерскими панами, не давая почувствовать им, какое имел к ним предубеждение, а потом двинуться в Венгрию, а на самом деле в Краков.

Оставив успокоенного этими новыми надеждами Сигизмунда, Домарат выскользнул в свою комнату в тыльной части замка. Сени перед нею и прилегающие комнаты были набиты людьми, принадлежащими к его двору, кортежу и лагерю. Часть из них, обернувшись в епанчи и кожухи, спала на голой земле рядом с кострами, некоторые играли в кости и пили, иные спьяну пели и ссорились, более трезвые их сдерживали. Всё это происходило странно, приглушёнными голосами, чтобы не поднимать шума в замке. Если кто-то говорил громче, старшие шикали и зажимали ему рот.

Проходя между этой толпы, Домарат, при виде которого вставали с уважением, увидел укутанного, с поднятым воротником, в шапке, натяной на глаза, знакомого нам Бобрка. Тот, бедненько забившись в угол, казалось, ждал. Домарат кивнул ему и они вместе вошли в комнату. Бобрек выглядел чуть по-другому, не хвалился одеждой клирика, точно взял роль какого-то придворного. То же бледное, удлинённое лицо без щетины, на котором какое-то пылкое прошлое оставило суровые следы опустошения; здесь на нём не было следов того преувеличенного смирения, с каким выступал в Плоцке – приобрело деланную смелость. Даже казался чуть выше ростом, потому что держался прямее и поднимал голову.

Домарат подошёл к нему.

– Я тебе уже говорил, что ты должен делать, не мешкай ни часа, езжай сразу же, немедленно, ночью. Хотя бы конь пал и другой, лишь бы вперёд других добрался до Кракова. У тебя есть там хорошие знакомые, приготовь в городе постоялый двор для маркграфа – но тихо!

Пусть среди немцев мещан распространится информация, что это их пан, что должны ему помогать – понимаешь? Город хочет свободы и опоры, каких никогда у него не было, даже перед войтом Альбертом. Он разршит им снова выбирать войтов, строить мельницы… Немцев много, они должны о себе помнить… По дороге в Венгрию марграф вступит в город. Нужно уговорить, чтобы ему тут же, когда покажется, открыли ворота. Эти его возьмут… У вас есть в замке свои?

Бобрек кивнул головой, показывая, что прекрасно знает, что делать. Слуга крестоносцев чувствовал себя обязанным помогать их Люксембургу – он охотно за это взялся.

Однако он не сдвинулся с места, хоть дело было таким срочным. Подумав мгновение, Домарат взглянул на сундук, стоявший в углу, подошёл к нему, открыл и достал приличную дорожную сакву, наполненную мелкими серебряными монетами. Он молча отдал её Бобрку.

Тот жадно схватил её обеими руками и сразу же благополучно поместил под епанчу – его глазки загорелись веселей. Легко было понять, что все эти дела, которым служил, ради которых рисковал жизнью, главным образом оправдывались тем, что приносили ему деньги.

Он оживился, задвигался, стал бормотать, что в тот же час готов был отпавиться в дорогу, но одному, ночью было опасно. Он надеялся утром примкнуть к свите какого-нибудь господина.

– К первому, какой попадётся! – воскликнул лихорадочно Домарат. – Надо заранее там браться за работу и приготовить всё наверняка, чтобы ничего не помешало. Я пошлю и других, но на вас больше других рассчитываю.

Бобрек поблагодарил и заверил, что ни в чём не подведёт; для того, чтобы успокоить, он добавил, что многие паны этой же ночью хотели выехать из Вислицы, а некоторые наверняка отправили вперёд свои дворы, чтобы готовили им постоялые дворы. К этим он надеялся присоединиться.

Домарат давно знал, что этому посланцу, которого он использовал для саксонцев, Бранденбургов и крестоносцев, обширных инструкций давать не нужно, он прошептал ему ещё несколько слов и отправил.

Выйдя оттуду медленным шагом, так, чтобы не обращать на себя излишнего внимания, Бобрек вышел на дворы, по которым ещё сновала и ночная стража, и челядь, добрался до ворот и вышел в город.

Этой ночью во всей Вислице было мало домов, в которых спали. Шляхта совещалась, беседовала, ела и пила, другие, которые спешили и совещания уже считали законченными, готовились в дорогу, потому что фуража могло не хватить, а покупать его было дорого. Бобрек, вместо того, чтобы, как обещал, постараться быстро выехать, зашёл сперва в один из домов неподалёку от костёла и там, на верхнем этаже, в отдельной каморке, у немца, достав светильник, заперев дверь, сел за стол писать. Ему, наверное, было важно, чтобы никто за ним во время работы не подсматривал, потому что щели в двери он завесил одеждой и осмотрел окна; только после этих приготовлений он тихонько вынул из кожаной сумочки прибор для письма.

Кусочка твёрдого пергамента, не обязательно чистого, не очень хорошо выделанного, хватило для письма. Бобрек сел его писать опытной рукой, по-немецки, а поскольку ему надо было о многом донести, экономил место. У него это заняло столько времени, что раньше утра не завершил его. Потом он зашнуровал письмо и сильно запечатал, написал адрес, и только тогда вздохнул, когда завернул его в кусочек полотна и положил на стол.

В местечке пели петухи, оживление, которое только что прекратилось, начиналось заново, когда Бобрек, собрав свои вещи, завернув их в узелки, приготовив епанчу и кожух, спустился, чтобы поискать хозяина.

Долго ему что-то шепча и поручая, он вручил ему письмо, сунул в руку несколько монет, спустился по лестнице в конюшню и, приказав батраку подать коня, к которому прикрепил узелки, выехал на улицу. Видимо, он полагался на свой ум и удачу, прямо через Бохеньские ворота выезжая на краковский тракт, пока не найдя компаньонов. На самом деле их не трудно было найти на этой дороге, потому что многие паны, хотя сами ещё оставались в Вислице, по причине тесноты и неудобства свои дворы отправили вперёд.

Повозки, крытые шкурами, медленно двигались по замёрзшей земле, ехали и шли люди, не было недостатка в весёлых придворных, медленно объезжая которых, Бобрек присматривался и прислушивался, думая, кого бы выбрать себе в спутники. Привыкший к скитаниям чуть ли не по всем землям Польши и соседним, умело говоривший на нескольких языках, осторожный и хитрый, он из нескольких слов угадывал, с кем имел дело.

Миновав несколько таких групп, когда уже хорошо рассвело, на расстоянии мили от Вислицы он наткнулся на чей-то более или менее приличный кортеж, но такой же беспанский, как и другие. Им командовал только старший придворный, под хмельком, как и другие, в чём легко можно было убедиться из того, что во всё горло пел непристойные песни. Бобрек, поехав за ними, прислушивался, улыбался и, казалось, только и ждёт возможности познакомиться с ними ближе. Старший, который ехал с другими около повозок, здоровый, сухой молодчик, с красным носом и рубиновыми щеками, с длинными опущенными усами, имел лицо добродушное и глуповатое. Возможно, именно это притягивало к нему Бобрека.

Около первой корчёмки поющие остановились, утверждая, что у них уже пересохло в горле, хотя в Вислице их хорошо увлажнили. Остановился с ними и Бобрек, и тут, когда старший, не слезая с лошади, приказал принести ему пива, путнику удалось вступить с ним в беседу.

Он начал жаловаться, что архиепископ, который был в то же время и пробощем костёла Св. Флориана, отправил его в Краков одного, а грусто ему совершать путешествие без компании.

– Если вам не срочней, чем нам, – сказал старший добродушно, – присоединяйтесь к нам.

За это Бобрек очень униженно поблагодарил и принял милость с благодарностью, сразу не давая себя узнать. Но как солгал, что его послал архиепископ, так и имя придумал, дав себе первое попавшееся.

Старший же с красным носом похвалился ему, что принадлежит ко двору пана краковского Добеслава из Курозвек, а имя у него было Ендрек из Гройна.

Когда освежили горло пивом и двинулись дальше, этот посол архиепископа так умел развлечь старого придворного весёлым разговором, что, если бы он сам хотел от него отстать на полдня, наверно, не отпустил бы его.

Вскоре поняв, с кем имел дело, он выбрал и предмет беседы, и манеру выражения такие подходящие для того, чтобы заинтересовать слушателя, что Ендрек, постоянно смеясь, вёл своего коня как можно ближе к кляче Бобрка, чтобы не потерять ни слова. Так же как в Плоцке он набожно молился с ксендзем-канцлером, как мог справиться с Пелчем, по дороге – с рыбаками, в Вислице – со шляхтой и Домаратом, здесь тоже легко снискал расположение придворного краковского пана.

Они говорили о многих вещах и всегда на удивление друг с другом соглашались. Бобрек попадал на воззрение старика, угадывал его, и когда они прибыли на ночлег, и клеха, постаравшись найти крепкий мёд, поставил его добрую меру перед Ендреком, они так сдружились, что Бобрек что угодно мог вытянуть изо рта.

Он узнал от него, что свою свиту пан краковский не случайно отправил вперёд, а потому что Ендрек вёз в письме войту и бурмистрам какие-то приказы, а другие – коменданту замка.

– Если бы я умел читать… – прибавил весело Бобрек, – было бы весьма любопытно узнать, что там написано, но это не наше дело – вынюхивать письма.

– И не читая, я знаю что написано, – ответил Ендрек, – пан поручает не что иное как бдительность, послушание и верность.

– Кому? – спросил со смехом Бобрек. – Ведь у нас до сих пор пана нет, и даже пани. Хотел править Люксембург, но, видимо, его не хотят. Неизвестно, которую из дочек даст королева и назначит. Кого же тут слушать?

– Того, кто пан в Кракове, нашего Добеслава, – сказал старик. – Он никому не отдаст города, покуда конца не будет. Из того, что он мне самому поручил, я догадываюсь о причине, по которой он отправил меня в город первым, – чтобы приказать никого туда не впускать.

– Всё-таки, когда пан Сигизмунд поедет в Венгрию, ему не откажут в Кракове в ночлеге, – сказал Бобрек.

Ендрек пожал плечами.

– Равзе я знаю! – сказал он равнодушно. – Это не моё дело. В город можно, а в замок ему войти не дадут, это определённо.

Бобрек так равнодушно слушал, точно это совсем его не интересовало, потом пили мёд, рассказывали друг другу разные и весёлые истории о клириках, о панах, о женщинах; Бобрек их очень много знал, а так их одновременно серьёзно и смешно рассказывал, подражая лицам и голосам людей, что Ендрек из Гройна за бока держался, слушая, и хотя некоторые повести знал, они показались ему новыми.

Перед полуночью, велев принести себе соломы, он легли спать. Ендрек, уставший от езды и после мёда, в котором было много хмеля, крепко заснул и пробудился только тогда, когда в комнате утром разожгли огонь.

Он очень удивился, увидев рядом пустое место, и что его спутник исчез. Он думал, что тот пошёл осматривать коня, и не скоро узнал от своих, что тот весёлый бродяга, рассказывая о чём-то срочном по дороге, рано утром выехал дальше один.

Он грустил по нему, особенно потому, что они даже не попрощались, а потом на дороге в Краков нигде его встретить и найти не могли.

Бобрек так хорошо накормил своего коня, что на десять часов опередил медленно плетущиеся возы краковского пана, а назвавшись в воротах собственным придворным пана Добеслава, беспрепятственно въехал в город и направился к давно ему известному постоялому двору на Гродзкой улице, к Бениашу из Торуни.

Тот Бениаш был чистокровным немцем, недавно там поселившимся и принятым в мещанство, обильно заплативший за то, что его зачислили к купцам. А оттого, что деньгами при уме везде всё легко делается, пришелец же был человеком мягким, разговорчивым, на деньги не скупым, и говорил, точно собирался там открыть большую торговлю всякой всячиной, – приобрёл большую популярность и уважение.

Однако до сих пор его обещанная торговля из-за разных мнимых помех не открывалась. Бениаш только часто ездил, неизвестно куда, к нему приезжали люди с разных сторон, все немцы, просиживали. Было много болтовни, а товары всегда в дороге.

На образ его жизни мало кто обращал внимания, потому что никому не вредило, что богатый человек наслаждался жизнью. А везде его было полно: в ратуше, в Свидницкой пивнушке, на рынке, среди советников и урядников. Говорили о нём, что был любопытен и лишь бы чем любил развлекаться.

Он выглядел очень серьёзно, лицо имел красиво закруглённое, румяное, глаза весёлые, губы свежие, зубы белые, брюшко приличное и одевался очень богато, изящно, по-заморски. Он называл себя вдовцом, а хозяйничали у него всегда молодые хозяйки и несколько недурных девушек, которые прислуживали гостям, что пребывание у него делало весьма приятным. Словом, человек был хоть к ране приложи, благодетельный, добродушный, сердечный и послушный.

Хотя он жил там уже несколько лет, польский язык выучил мало, старался только о том, чтобы понять то, что слышал, но в те времена в Кракове было столько немцев, а язык их был так распространён среди мещанства, что он легко обходился без польского.

Как только увидел въезжающего в свои ворота Бобрка, хозяин тотчас к нему выбежал, велел батраку взять коня и проводил в каморку. Они коротко поздоровались и, даже не присев, стали болтать по-немецки. Срочное дело, с которым был выслан Бобрек, так их горячо занимало, что прежде чем клеха снял кожух, а хозяин подумал о его приёме, они с час шептались, спорили, советовались, пожимая плечами, потирая волосы. Бениаш казался удручённым, Бобрек настаивал. Не скоро заметили, что опускалась ночь.

Только тогда хозяин подумал о еде, позвал слуг. Бобрек так по-дружески с ними поздоровался, а они с ним так заискивающе, словно он бывал там частым гостем. Принимали его тем, что только было в доме наилучшее. Однако, заключая из фигуры и лица Бениаша, можно было догадаться, что то, с чем приехал посланец, его необычайно беспокоило. Он хмурился, задумывался и постоянно что-то бросал Бобрку в ухо, который, возложив всё на него, уже излишне не тревожился.

Назавтра Бобрек ещё спал, когда Бениаш уже был в городе и до обеда не возвратился. С ним вместе пришли: один мещанин необычайно маленького роста, с рыжими волосами, другой высокий, худой человек, одетый по-солдатски.

Слегка поздоровавшись, хоть на стол несли тарелки, все вместе пошли в угол, встали в кружок и очень оживлённо стали беседовать, но так тихо, что только сами себя могли слышать и понимать. Бобрек им что-то очень долго выкладывал, выразительно жестикулируя, уже будто бы считая на ладони деньги, то махая руками, как бы рубил мечом, кланяясь и надуваясь попеременно. Солдат на это пожимал плечами, показывал в сторону замка, потом на собственное горло, наконец опустил руки, поник головой и прибавил:

– Нельзя!

Маленький рыжий мещанин с писклявым голосом, крутясь вокруг, скача перед глазами то у одного, то у другого, метался, выкрикивал, бросался, а закончил, как солдат, расставив руки и делая отчаянное выражение лица.

Тарелки с полевкой остыли, когда, наконец, они сели к столу. Оттого что служанки, женщины любопытные и долгоязычные, ходили и слушали, разговор был отрывистым и непонятным; они только о том легко могли догадаться, что Бобрек был разгневан, мрачен и упрекал. Несколько раз у него вырвалось слово трусы, за что солдат его сильно побранил, и чуть не дошло до ссоры, потому что нож поставил на столе остриём вверх, а серные глаза уставил на клирика. Затем как-то остыли, охота от дальнейшего фехтования словами отпала, много выпили и хозяин, который говорил мало, как сидел на скамье, так опёршись о стену, закрыл глаза, открыл рот и – начал храпеть.

Увидев это, гости взялись за шапки и, едва попрощавшись, вышли прочь. Бобрек был так зол, что даже девушек, улыбающихся ему, сбыл равнодушно, и, оставив хозяина, сморенного послеобеденным сном, занялся переодеванием. Достал из сумок одежду клирика, но чище и лучше, чем та, в которой выступал в Плоцке, более приличную меховую шапку, и, уже совсем переодевшись в священника, один отправился к замку в город.

Когда он потом, достаточно поздно, вернулся на постоялый двор, было заметно, что и эта миссия ему не удалась, потому что настроение вовсе не улучшилось.

Как мы знаем, ему было поручено способствовать тому, чтобы город отворил ворота прибывающему маркграфу, а, если удасться, чтобы и в замок пустили. Это могло произойти не специально, в результате медлительности, неожиданности.

Между тем никто не хотел на это решиться. Знали суровость каштеляна Добеслава, а его люди в этот день привезли в ратушу и замок приказы, чтобы за всеми воротами внимательно следили и никого не пускали.

В письмах, которые привёз Ендрек, отчётливо было написано, чтобы, не обращая внимания на то, кто прибудет, вооружённых людей, громадных лагерей, никаких и иностранных солдат мещане под страхом смерти не впускали. О замке, который, как во время войны, постоянно тщательно охраняли, даже нечего было думать. В воротах стояла сильная стража, никому не открывали. В своих же письмах, каштелян, по-видимому, даже по имени называл маркграфа, чтобы ему запретили въезд.

Бобрек пытался приобрести более смелых людей, чтобы споили стражу, оттащили и оставили ворота наполовину открытыми; готов был даже заплатить за это, но никто не хотел слушать, а те, которые предлагали себя, доверия не вызывали.

Слушая это, они покачивали головами, потому что по городу уже ходили слухи, якобы привезённые из Венгрии, что королева Елизавета изменила первое своё решение и искала зятя для принцессы Марии во Франции или Италии. Для Люксембурга места уже тут не было, и хотя он нравился немцам, они сами опасались сажать его на шею.

Духовенство, к которому направился Бобрек, рассчитывая на благосклонность знакомых ему каноников к королеве и Сигизмунду, тоже не очень торопилось с помощью, обиженное тем, что Люксембург в Зверинец назначил не Нанкера, а чеха, своего капеллана. На это брюзжали. Епископ, кандидат Радлица, ни во что вмешиваться не хотел. Был он любимцем и лекарем покойного Луи, преданным его семье, не Сигизмунду.

Бобрек заметил, что ему больше нечего там делать, и что нужно было с унижением, с плохой новостью возвращаться назад. Утешало только то, что денег осталось достаточно, а он даже не думал их возвращать.

Он колебался ещё, со дня на день откладывая отъезд, шляясь по городу, а между тем сам каштелян, поспешно, днём и ночью перемещаясь, прибыл из Вислицы и, как только остановился в Кракове, сразу удвоили стражу, и так уже многочисленную, ворота закрывали даже днём. Каждый, кто приезжал, должен был объявлять о себе.

Наконец Бениаш узнал в городе, что маркграф, предвидя, с чем он мог тут столкнуться, обогнул столицу, переправился под Вавринцами через Вислу и собирался отдохнуть в Неполомицах, откуда направлялся уже прямо в Бохну, в Новый Сонч и Венгрию.

Добеслав с краковскими панами, чтобы никого не пропустить, а дьяволу также зажечь свечку, так честно и сносно организовал путешествие Люксембургу, что, хоть он злился, а должен был кланяться и благодарить.

Поскольку шляхта со значительными отрядами, будто бы оказывая ему почтение, а на самом деле присматривая за ним, переступала ему дорогу, провожала маркграфа, кормила, желала счастливого пути, не отпуская ни на шаг от назначенного тракта до Бохны, до Нового Света и прямо до границы.

Довели его так прямо до границы и не успокоились, пока он и его копейщики не поехали к дому.

Напрасно потеряв в Кракове достаточно времени на выжидании, наконец Бобрек с помощью Бениаша, найдя себе товарищей для путешествия, надел старую сутану и епанчу, чтобы вернуться в Великопольшу.

Он не спешил показаться Домарату с пустыми руками и не слишком торопился по дороге, тут и там останавливаясь в Силезии, осматриваясь и расспрашивая. Прежде чем он доехал до Познани, отовсюду доходили слухи, что Домарат, не испуганный отступлением Сигизмунда и вислицкими постановлениями, готовился к упорной борьбе со шляхтой, возмущённой против него.

Там тракты были не очень безопасны, а Бобрек, избегая побоев, весьма осторожно и попеременно называл себя коренным Наленчем, а другим – Грималой чистой крови. Он же был столь дальновиден, что всегда, прежде чем признавался, кем был, пронюхивал, с кем имел дело.

Чем ближе Познань, тем горячей там было. Сновало множество вооружённых людей. Повсюду видны были следы кровавых стычек, сожжённые дворы, опустошённые деревни, опасные группы бродяг он встречал кадую минуту.

Он потихоньку проскользнул в замок, который ещё держал Домарат, выждав минуту, когда сможет появиться.

От знакомых ему придворных он слышал, что тот был раздражён, сердит, огорчён, а доступ к нему был опасен. Поэтому он забился в угол, присматриваясь к тому, что делалось. Каждую минуту прибывали и отъезжали посланцы. Все Грималы из деревень и безоружных уседеб шли под опеку Домарата; некоторые уже оборванные и покалеченные, едва ушедшие живыми. Царила ужасная неразбериха, но неукрощённый губернатор, с железным упорством готовый на всё, встал против своих врагов.

Сдаться, уступить, признать себя побеждённым он не думал. Он также знал, что не нашёл бы сострадания.

На другой день вечером, пользуясь минутой расположения, Бобрек попал в жилище Домарата, которое было больше похоже на арсенал, чем на господские комнаты.

Бедных и с уже содранными доспехами Грималов, потому что их много босиком и в рубашках убегало от рук Наленчей, нужно было снабдить одеждой и оружием.

Также грудами туда свозили и складывали в кучи первые попавшиеся панцири, бляхи, старые шлемы, мечи, обухи, палицы, что только удалось откуда-нибудь стянуть.

Домарат не спал, не ел, ходил в лихорадке, с запенившимися губами, выдавая приказы, угрожая смертью, виновных и невиновных посылая в темницы или под суд Яна Пламенчика, своего судьи, того Кровавого дьявола, которого знали и звали палачом. Этой суровостью, беспощадностью он хотел испугать, надеялся сломать сопротивление великополян, но очень ошибся. Практически вся шляхта поднялась против него.

Почти ежедневно приходили новости, что кто-то отпал и присоединился к лагерю Наленчей. Это не сменило ни решения, ни поведения Домарата, он угрожал только, что всю страну обратит в пепел и руины.

Именно в час такого сильного гнева, когда губернатор посылал приказы вооружаться до последнего человека, дрожа от злобы, потому что его деревню сожгли, Бобрек, думая, что найдёт его более или менее спокойным, появился перед разъярённым Домаратом. Он очень перепугался и остановился на пороге, как кающийся виновник, ожидающий приговора. Домарат, сначала даже не узнав его, подскочил и не опомнился, пока не увидел человек, склонившегося до колен.

– Я возвращаюсь ни с чем, милостивый господин! – сказал он тихо. – Но, Бог свидетель, не моя вина – было предательство! Я мчался сломя голову, а прибыл слишком поздно, – два коня пали.

Это безвозвратное прошлое, которое он отболел, уже не так лежало на сердце Домарата. Какое-то время он в остолбенении смотрел на него.

– Люди! Люди! Мне позарез нужны! – закричал он. – Слышишь, люди! К саксонцам, к Бранденбургу, к дьяволу готов послать, лишь бы кто-нибудь солдатами обеспечил! В Чехию уже послал. Ты сам наполовину немецкой крови, ты у них в фаворе! Отправляйся сразу и сделай на этот раз всё лучше.

Ему не хватило дыхания, он приложил руку к груди и воскликнул:

– Эта беднота, покрытая лохмотьями, думает, что возьмёт меня голыми руками. Я не сдамся, удержусь, не испугаюсь!..

Только договаривая эти слова, он заметил, что излишне доверился маленькому человеку; он нахмурился, вдруг прервавшись.

– Езжай сейчас же, не теряя времени… в Саксонию, к Бранденбургам, сколько они хотят за копейщика… я дам.

– Милостивый господин, – сладко, мягко, вкрадчивым голосом начал Бобрек, – разрешите сказать слово. Буду послушным, пойду, куда прикажете, но почему бы не обратиться к немецкому ордену? Они вам охотно послужат, а их копейщик стоит больше, чем иные; у них людей всегда достаточно; кнехтов пришлют.

– У них много дел с Литвой, – прервал резко Домарат, – мне срочно нужны солдаты. Жалкая шляхта, бегут от меня подлые предатели, но сниму с себя последнюю рубашку, а отомщу. Я заплачу обильное жалованье, всю добычу отдам, усадеб и замков не пожалею. Будет им чем наполнить мешки и вернутся домой не с пустыми руками.

Сказав это, он обеими руками схватился за голову.

– Люди мне нужны! Люди!

– Я пойду за ними, куда прикажете, – ответил спокойно Бобрек.

Тем временем Домарат кричал без остановки:

– Давай мне людей! Я должен защищаться! Меня к этому вынуждают. На меня собирают войско, против них я выставлю другое. Хотят, чтобы лилась кровь, она польётся ручьями. Они сжигают, я камня на камне не оставлю.

Казалось, этого фанатизма совсем не разделяет остывший клеха; он смотрел, слушал, может, рассчитывал, не сложит ли он голову, и кто тут будет сильнее, и что орден на этом приобретёт. Прежде чем он дождался дальнейших приказов, дверь не закрывалась, постоянно вбегали прибывшие с новостями, раненые, испуганные…

Чуть успокоившись, Домарат впадал в новую ярость – ему объявляли почти об одних поражениях.

Горели усадьбы и деревни Грималов, штурмовали их крепости, заплаканные женщины убегали с детьми на руках. Наленчи захватили огромную добычу, а тем временем войско стягивали со всей Великопольши, желая им захватить губернатора и вынудить сдаться.

В замке, несмотря на приготовления к обороне, царил страх, потому что город, опасаясь уничтожения, ворчал и угрожал, что сдастся Наленчам.

Хотя дороги были отрезаны, а по лесам были засады, на больших трактах же группами несли дозор Наленчи, – отряды Грималов продирались через леса, по бездорожью, и каждую минуту прибегали в замок, под опеку Домарата. Это был очень плохо вооружённый народ, из которого с трудом можно было выбрать способных для боя, а кормить было нужно всех.

Бобрек, о котором забыли среди этого шума, постоянно стоял у дверей и пользовался этим, потому что наслушался повестей о том, как обстояло дело Грималов. Хитрый клеха навострил уши, рассчитывая, как послужить двоим панам сразу.

Главным образом он хотел своим панам немецкого ордена дать со всего хороший отчёт. Он немного уже сообщил им из Вислицы, теперь собирался устно в Торуни и Мальборге рассказать, что делалось в соседней Польше. Домарат не мог ему дать более желанного поручения. Тот уже практически забыл о нём, озабоченный чем-то иным, когда после отъезда с горем пополам последних прибывших, он увидел у порога этого вездесущего, бедного клеху.

– Я жду, соизволите ли, ваша милость, дать письмо к магистру, или только устное посольство, – сказал, навязываясь, Бобрек.

– К магистру?! – резко подхватил Домарат. – Если бы мне нужны были деньги и был бы кусок земли, чтобы заложить, я не обратился бы ни к кому другому, только к ордену, но мне нужны люди!

– Люди, ну, и оружие! – добавил Бобрек. – Где же легче с любым оружием, как не у них? Целые сараи полны им, и ещё каким! И людей могут дать, таких, один из которых стоит десять здешних.

Домарат глубоко задумался.

– К магистру! К Бранденбургу, к дьяволу иди! – воскликнул он. – Я тебе повторяю: иди, куда глаза поведут, лишь бы привёл мне людей, иди!

Этой горячке Домарата клирик был обязан тем, что за Краков его не ругали, о сумме денег не спрашивали, а назавтра он получил письмо с печатью и новое пособие на дорогу.

Выезжая дальше в неспокойный край, Бобрек должен был хорошенько поразмыслить, в кого перевоплотиться. Ему показалось самым безопасным остаться тем, кем был, – бедным клириком. Эта одежда лучшего всего защищала от Наленчей и Грималов, а поскольку слуг и более богатых духовных лиц иногда раздевали, он должен был надеть довольно старую, поношенную сутану, жалкую шапку, рваную обувь, чтобы своей внешностью ни у кого не вызвать искушения.

Встретиться и поговорить с Домаратом уже было нельзя, поэтому, перекрестившись, поручив Богу собственную шкуру, морозным утром Бобрек, как горемычный бедняк, двинулся по большому тракту, бросая вызов всему, что могло его ожидать. Письма с печатками были мастерски зашиты в его ботинки, потому что в необходимости он и с бечёвкой умел обходиться.

Решив сообщить своим господам немецкого ордена хорошую новость о смуте в Великопольше, хотя в то же время вёз и неблагоприятную о том, что случилось с любезным крестоносцам маркграфом, Бобрек направился в Плоцк, дабы поглядеть, что делалось с Семко. Ибо поговаривали, что он тоже готовился выступить с сильной армией, а великопольские паны собирались поддержать его дело.

Обо всём этом старейшины Тевтонского ордена должны быть отлично осведомлены, потому что из всего могли вытянуть для себя выгоду. Клирик знал, что будет у них желанным гостем, но запас новостей он хотел сделать как можно полнее.

Путешествие комфортным и удобным не было. Почти вся страна была в пламени, но чего было опасаться бедному, убогому клехе на ещё более бедной кляче?

Первый день путешествия прошёл так спокойно и был таким пустым, что для дальнейшей дороги он набрался мужества. Вокруг были видны только следы опустошения и совершённых набегов, людей встречал мало. Одни сбегали в замки и местечки, другие – в леса; даже некоторые постоялые дворы, где происходили бои, заваленные раздетыми трупами, стояли пустыми, потому что хозяева их покинули.

Днём справа и слева виден был дым, а ночью – зарева пожаров.

Кое-где он натыкался на следы лагерей неподалёку от тракта, их погасшие костры и мёртвых лошадей, над которыми кружились стаи воронов, а из леса направлялись к ним волки. Страшен был вид этого края, в котором не враг, а его собственные жители учинили такое опустошение!

Наленчей Бобрек нигде не встречал, а на другой день он встретил маленькую кучку Грималов, которая в тревоге пробиралась в Познань. Ведущий её старик остановил клеху для расспроса; тот заверил его, что Домарат хорошо приготовился к защите.

На привал ему в тот день пришлось остановиться в лесу, около бедной корчёмки, из трубы и крыши которой слегка дымилось, что, казалось, означает, что там всё-таки есть люди.

Открыв дверь, Бобрек в сумерках сначала никого не увидел, только бледный огонёк горел и шипел, потому что в него подложили мокрых веток. Только когда лучше рассмотрелся, увидел сидящего на полу человека и, ему показалось, что это был монах; он был в грубой рясе, перевязанной пояском из верёвки. На голову был натянут капюшон, а седая, редкая борода спадала ему на грудь.

Подойдя к нему, он с ним поздоровался, на что ему звучным и сильным голосом сидящий отвечал:

– Навеки.

Это был действительно монах святого Франциска.

– А хозяина тут нет? – спросил Бобрек.

– Как видите. Господь Бог тут хозяин, а я до сих пор единственный гость, – сказал старый монах, который держал в одной руке ломтик сухого хлеба, а в другой – соль, посыпал ею хлеб и ел.

Рядом с ним стоял маленький деревянный кубок с водой. И хотя в пустом постоялом дворе было невесело, казалось, что старый монах в очень хорошем настроении.

– Что же вы тут делаете, отец? – спросил Бобрек, ища место, где бы присесть.

– Вы видите, догадаться легко. Согласно уставу нашего святого отца, хожу за милостыней для конвента, а теперь меня отправили в Пиздры, так вот, я потихоньку туда направляюсь.

Старик рассмеялся.

– За милостыней, в такое время! – прервал Бобрек. – Это вы, отец мой, невовремя выбрались, потому что здесь теперь все нищие, и им скорее хотелось бы взять, чем от-дать. – Всё же! – ответил старый монах, по-прежнему поедая сухой хлеб, который покропил водой и подсолил. – Видите, что с голоду не умираю…

Бобрек вздохнул.

– Что за время, отец мой, что за время!

– А вы откуда и куда? – ответил, не вторя жалобе, монах. – Если не ошибаюсь, вы тоже носите духовную одежду. – Я клирик, – сказал Бобрек. – Я езжу по свету, зарабатывая на хлеб пером, но теперь, пожалуй, его на железо нужно променять. Намечается свирепая война!

– Божья воля! – сказал монах спокойно. – Без Его воли ничего не делается, а верьте мне, Бог знает, что делает. Видно, была нужна трёпка… все плевела буря искоренит, а чистое зерно останется во славу Господню.

– Со злыми и невинным достанется! – вздохнул клеха.

– А кто же из нас неповинен? – возразил монах холодно.

– Этому королевству, некогда великому и могучему, ещё при Казимире спокойному, столько лет вкушающему счастье, видимо, готовится окончательное уничтожение, – говорил дальше Бобрек, который имел привычку из любого, кого встречал, вытягивать какое-нибудь слово.

– Излишне не тревожьтесь, – ответил монах. – Бог накажет, но сжалится и благословит. Он – отец. Набедокурили людишки, когда им хорошо было; что удивительного, что теперь должны искупать? Бог милосерден!

– Междуцарствие! – продолжал Бобрек, который развязывал принесённый с собой узелок, в котором был запас еды.

Он думал, угостить ли подкрепляющегося сухим хлебом отца ветчиной, или нет.

В этом человеке полукровке была и немецкая экономия от отца, и от матери немного польского гостеприимства.

Он стал отрезать мясо и подал его на ноже старичку.

– Благодарю вас, – ответил монах, не принимая – я сегодня пощусь.

– В такой голод и холод?

– Легче поститься, – сказал весело старик. – Кушайте на здоровье. А вы куда направляетесь?

– Я… в Плоцк, – сказал с лёгкой неуверенностью Бобрек, который в этот раз не чувствовал никакой необходимости притворяться, хотя, как было у него в привычке, у него уже было на языке нечто иное, потому что осторожность никогда не мешала. – В Плоцке канцлер князя Семко подчас использует меня для переписывания. Там теперь, возможно, что-нибудь для Мазовецкого князя обещается, может, нужно будет писать письма.

– А что обещается? – спросил монах равнодушно.

– По дороге я слышал разговоры, что его хотят королём сделать! – ответил Бобрек. – Это старая кровь Пястов. К нему льнут люди.

Монах молча слушал.

– Кому этот трон предназначен, – произнёс он, – это ещё тайна Божья. Чужой господин довольно долго на нём держался. Мы были у него как дети у мачехи. Теперь, надеюсь, что Провидение нас вознаградит.

– Сигизмунда Люксембургского, неизвестно почему, люди не взлюбили и оттолкнули, – говорил Бобрек, – он уехал с пустыми руками, хотя архиепископ его рекомендовал. Молодой, красивый, приятный юноша! Людям всегда не угодить… чтобы бунтовали…

Теперь Бобрек заметил, что на его политические воззрения монах отвечал весьма неохотно и кратко.

Доев хлеб, он что-то прошептал и перекрестился. То была молитва, только после которой он снова обратил безоблачное лицо к клирику.

– Я вижу, что вы очень осведомлены о делах этого мира, – произнёс он. – Меня они мало интересуют. Мы, монахи, во всём соглашаемся с волей Божьей, а что посылает Провидение, мы благословим.

– Сегодня это благословение Иова, – произнёс Бобрек. – Пусть уж правит, кто хочет, лишь бы мир был, а тракты трупами не устилались!

Монах смотрел на него с интересом, но без волнения.

– Вы, должно быть, много страдали, – сказал он, – что всё видите в чёрном цвете. Мне вас жаль. Я после этой бури надеюсь на ясное солнце. Я не пророк… но что-то в моей душе говорит, что наступят лучшие времена. Над этой землёй опустится звезда, высохнут слёзы и будет великая радость, не в Израиле… но в этой бедной нашей Польше.

– Вы отсюда родом? – спросил Бобрек.

– Да, я дитя этой земли, я сын кмета, а сегодня только ребёнок святого Франциска, нашего патриарха, – говорил свободно и весело старичок. – И я мог бы плакать и грустить, потому что мои глаза видели достаточно плохого, но я очень верю в Бога!

Старичок говорил это с таким блаженным спокойствием, что холодный и не склонный к впечатлениям, но по-своему, однако, набожный и суеверный Бобрек почувствовал к нему сильное уважение.

Нужна была мощная сила духа, чтобы так думать и говорить. Бобрек видел в старце благочестивого мужа и существо, одарённое некоей неземной силой.

– Дай Бог, чтобы ваши слова сбылись! – прошептал он.

– Они сбудутся, дитя моё! – ответил монах, вставая с деревянной колоды, на которой сидел, стряхивая с одежды крошки хлеба и пряча в карман кубок.

– Пусть Бог вас счастливо ведёт дальше, – прибавил он, обращаясь к клирику. – Мне пора идти дальше, потому что я пешком, а Бог знает, доберусь ли на ночлег к людям.

Встав, Бобрек наклонился и невольно поцеловал руку монаха; он остался один в пустой корчёмке, ждал, пока отдохнёт лошадь. Старец уже исчез, скользнув за дверь, а клеха ещё смотрел в его сторону, удивляясь этой радости и спокойствию духа богобоязненного человека, который был пронизан такой верой, что она освещала ему будущее.

Его мало интересовало это государство, ребёнком которого себя не чувствовал, он больше любил своих тевтонских господ, но тут и там главным образом он думал о себе. Уже несколько лет он ходил, запряжённый в тяжёлое ярмо, а его завтра ещё не было обеспечено.

Так он малость задумался, пока, наконец, не стряхнул мысли, пошёл к лошади, и отправился в дальнейшую дорогу. С того времени, как увидел этого монаха, он был меньше рад себе. Завидовал ему в этом счастье и сухом куске хлеба. Непомерная алчность не давала ему покоя.

На ночь он напросился к пробощу, с которым допоздна вместе причитали, потому что у бедного ксендза отряды Наленчей забрали сено и фураж и обчистили кладовые. Невзирая на это, ксендз готов был терпеть и больше, и дольше, лишь бы дождаться однажды именно своего короля, а немцев выгнать из дома.

Эта повсеместная к ним ненависть, которую Бобрек встречал на каждом шагу, терзала его. Он больше чувствовал себя немцем, чем поляком, а, воспитанный среди крестоносцев, он хотел власти для них и их союзников. Но ксендзу потакал!

Он передвигался очень медленно. Плохо накормленная лошадёнка не скоро довезла его до Плоцка. Был вынужден иногда и пешим идти, чтобы ей было легче, и часто делать привал.

Въехав в Мазурию, он сразу быстрыми глазами заметил какие-то приготовления и движения. Его поразило большое несоответствие края между тем, каким он был, когда он приезжал туда в последний раз, и сейчас; сгоняли лошадей, более дородных людей гнали в Плоцк и, хотя о цели этих приготовлений ему никто поведать не мог, они были очевидны.

Для защиты они были не нужны, потому что никто на Мазовию нападать сейчас не думал, хотя Литва была с ней в состоянии войны.

В Плоцке на первый взгляд уже для него не было сомнений, что для чего-то готовились и вооружались.

Прежде чем он заехал к Пелчу, на улице ему встретились два отряда, направляющиеся в город, скачущий на коне и раздающий приказы воевода Абрам Соха, дальше снова на коне со слугами командир Славка, мазовецкий хорунжий.

Всё это говорило о каком-то беспокойстве.

Обеспокоенный немец-медник приветствовал его на пороге с красавицей Анхен, которая едва ему улыбнулась, и по приказу отца должна была уйти.

– Вы прибыли очень вовремя, – воскликнул Пелч. – Вы, должно быть, занете больше, чем мы, и расскажете мне, что тут намечается. Мы ничего не понимаем, а суматоха великая, всё в движении, а наши молодые паны после долгого отдыха скачут, словно их кипятком облили.

– Но я так же, как и вы, ни о чём не знаю, – ответил Бобрек, – верно то, что Семко хотят тащить в Польшу на короля. Это работа Бартоша из Одоланова и других Наленчей.

Пелч сделал гримасу.

– Наверняка, речь не идёт ни о чём другом, – сказал он, – но с кем, как будет он действовать? Один? Мы знаем, что в казне было пусто, а без денег войны нет.

Так разговаривая, они вошли в комнату, в которой Анхен не было. Пелч был раздражён тем, что какая-то тайна окружала действия князя.

Приезжали незнакомые люди, высылали доверенных, готовились будто к войне, а князь запрещал о ней говорить, и разглашал, что вооружается только потому, что все вокруг хватались за оружие, дескать, безопасность этого требовала. – Князь в замке? – спросил Бобрек.

Пелч раскрыл толстые руки и поднял голову с выражением отчаяния.

– Смотри-ка, – крикнул он, – даже находясь недалеко от замка, нельзя с уверенностью знать, в замке он, или его нет. Бывают дни, когда никого туда не пускают, ночью одни вооружённые отряды выходят, другие собираются.

Бобреку эта тайна показалась невероятной, он приписывал её глупости Пелча, его неосведомлённости.

– Дай-ка я схожу туда на разведку, – сказал он с самоуверенностью опытного шпиона, – быть того не может, чтобы я не пронюхал, что там…

Немец замочал. Время суток была неподходящим для посещения замка, а Бобрек также очень нуждался в отдыхе, поэтому отложил до завтра.

Утром в своей одежде клирика, покорный и маленький, зашёл он сначала в замковый костёл. Канцлер как раз закончил святую мессу у бокового алтаря; отходя от него, он, видно, узнал клирика, потому что мальчик, служивший для мессы, немедленно прибежал к нему, прося Бобрека после мессы прийти в комнату канцлера.

Это как раз было на руку клехе, который, коротко проговорив молитву и поцеловать реликвии, не преминул поспешить на вызов.

Он пришёл к ксендзу в ту пору, когда тот с кубком тёплой полевки ходил по комнате. Увидев его, канцлер приблизился, дал ему поцеловать руку и спросил:

– Откуда?

– Я был вынужден снова бежать из Познани, потому что там попахивает очень серьёзной войной, мне ничего не оставалось делать. Silent musae! Всех живых берут в солдаты, а я на это неспособен.

Ксендз быстро на него взглянул.

– По-моему, вы мне говорили, что знаете немецкий, – сказал он, – умеете читать их писанину и сами умеете писать? Это возможно?

– Так точно, – ответил Бобрек. – От бедности человек всему учится.

Канцлер минуту подумал.

– Ха! – ответил он. – Кто знает? В это время вы могли бы нам, может, пригодиться. Нужно только подождать.

Здесь при моих есть каморка, если хотите, снесите туда вещи, может, князю будет нужно чем-нибудь послужить.

Бобрек малость колебался, принять ли эту милость, но в конце концов поклонился в колени.

– Голода у меня не испытаете, – прибавил канцлер.

Затем, выглянув в окно, он спешно допил свой кубок и выбежал на двор. Бобрек не находил в том ничего преступного, чтобы, удовлетворяя любопытство, выйти за ним в сени, будто бы дожидаясь дальнейших приказов. Канцлер, уже забыв о нём, шёл к княжескому замку. Туда как раз кто-то заезжал в гости с многочисленным отрядом. Он слез с коня, а его двор и люди въехали в ворота, заполняя практически весь двор.

Должно быть, муж был влиятельный, потому что и урядников с собой привёз, и командира стражи, и всё это было богато одето, чисто, роскошно, хотя по-старинке и неизысканно.

По некоторым признакам быстрые глаза Бобрека увидели, что этот гость был не из Польши, не из Германии, не из Литвы, с которой Семко был на тропе войны.

Он метко угадал Януша, князя в Черске и Варшаве, старшего брата Семко. Хотя он очень редко выезжал из дома, но это не мог быть никто другой, кроме него. Среди тогдашних панов и панских дворов Януш Старший, как его звали, отличался своеобразным нравом и привычками, свойственными ему.

Лет на двадцать старше брата, который рядом с ним казался ребёнком, на первый взгляд хладнокровный, серьёзный, любящий мир, в доме хозяйственный, хотя лично был храбрым, войны избегал, как отец, и не был алчен до добычи.

Для своего времени это был человек исключительный, поскольку у него не было ни жадности других господ, ни их боевой горячки, ни таких амбиций, для которых рисковал бы спокойствием своим и государства, желая расширить его границы.

Очевидно, он шёл по следу Зеймовита Старого, который для того, чтобы удержаться в Мазовии, даже из себялюбия должен был делать множество жертв. У него не было ни его вспыльчивости, ни суровости, был более послушен, но также никому командовать над собой не давал и имел сильную волю.

Януш по праву возраста и старшинства считался опекуном младшего брата, а так как их связывали общие интересы, не спускал с него глаз. Молодого, более энергичного, менее дальнозоркого и предусмотрительного Семко, которого возраст ещё не остудил, эта опека немного выводила из себя.

Общеизвестно, как бывает невыносима младшим братьям эта длительная забота старших. Семко не смел открыто бунтовать против брата, потому что при жизни отца он привык его уважать так же, как отца, однако, ускальзал, насколько мог, из-под его власти.

Теперь, когда Бартош из Одоланова с другими польскими панами стали его склонять не отказываться от короны и готовиться её завоевать, неуверенный, колеблющийся Семко, однако же с братом не советовался и, молча соглашаясь, хоть не сделал решительного шага, вооружился без его ведома.

Об этом приезде Януша Семко вовсе не был предупреждён, он захватил его внезапно. Князь Черский упал как с небес. Когда вбежал слуга, давая знать о нём Семко, молодой пан побледнел – закусил губы, сильно забеспокоился. Было очевидно, что старший брат уже, должно быть, узнал о намерениях и интригах великополян, и прибыл прислушаться к его соратникам и призвать к объяснению, скорее всего воздержать от смелых фантазий.

Борьба с Янушем, сопротивление ему были для Семко тяжкими. Но он не мог уже ни уйти, ни спрятаться, и должен был приветствовать гостя радостным лицом, хоть ему было грустно.

Он живо отворил дверь спальни, в которой сидел, и с притворной поспешностью и сердечностью с распростёртыми объятьями выбежал навстречу Янушу.

Тот стоял в удобном кожухе, тёплых сапогах и колпаке, так же, как слез с коня, осматривая знакомую комнату, в которой со времён Зеймовита мало что изменилось. Он глядел на неё с каким-то умилением, она напоминала ему о старых временах.

Мужчина был ещё в самом рассвете сил, но уже с немолодым лицом, изрытым морщинами, некрасивыми чертами, спокойного, чуть ли не сурового, застывшего выражения. Рыцарского в нём было ровно столько, сколько должно быть в княжиче этого возраста. На безоблачном лице рисовался тот возраст человека, когда он уже избавился от иллюзий, принимает жизнь, как она есть, а спокойствие ценит прежде всего.

В нём также не видно было ни желаний, ни стремления к чему-то высшему – он был рад тому, что у него было…

При виде молодого человека Януш с почти отцовским радушием распахнул ему объятия и прижал к сердцу.

– Правда, что я для тебя нежданный гость? – спросил он, растёгивая кожух и ремень, и чувствуя себя как дома. – Ты знаешь, что я неохотно пускаюсь в дорогу, и готов в моём варшавском дворце годы сидеть, смотря, как течёт Висла… и в большем не нуждаюсь; но я соскучился по тебе. Ну, и меня беспокойство за тебя охватило.

– А это почему? – спросил Семко, слегка смешавшись.

Януш огляделся, возле дверей стояло несколько человек из их двора; он сделал им знак, что об этом поговорят позже, и радовался Плоцку, где бегал ребёнком.

Когда свой или чужой переступал порог дома, первым делом у нас всегда было думать о еде и питье. В более давние века эта традиция соблюдалась строже; пану дома даже не нужно было выдавать приказов.

Едва они сели в большой комнате, когда уже на стол несли скатерти, челядь усердно начала суетиться. Семко наливал приветственный кубок.

Между тем все старшие слуги Зеймовита, привязанные к панскому роду, а стало быть, и к главе его, вскоре ломились поздороваться с князем Янушем. Это сердечное рвение вызывало, может, некоторую зависть у Семко, но он не смел по себе этого показывать.

Сразу прибыли с поклоном и воевода, и хорунжий, мар-шалек и канцлер. Януш по-пански, с княжеским величием, но с некоторым добродушием, приветствовал их, точно они принадлежали к семье; он радовался им, улыбался, спрашивая их об отсутствующих, вспоминая былые времена.

Теперь у всех была возможность сравнить двух братьев, таких различных возрастом и характером.

Серьёзность Януша совсем затмевала Семка, который чувствовал, что рядом с братом казался маленьким и второстепенным. Это его мучило. Сердечное расположение в конце концов остыло, потому что самолюбие было раздражено. Януш не видел, или не хотел заметить тучки на его лице, был весёлым, но из своей серьёзности ничего не теряя.

Пока рядом с ними был двор и свидетели, Януш ни о каких более важных делах не спрашивал, не спросил даже о том, что его поразило, – необычайное оживление и приготовления, какие там нашёл.

Только тогда, когда сняли скатерти, Януш шепнул брату, чтобы пойти куда-нибудь поговорить наедине. Таким образом, они сели в спальне за один стол, а Семко, чувствуя, что приближается минута, когда должно дойти до решительного разговора с братом, заранее покраснел от нетерпения.

Он был очень уверен, что брат прибыл с тем, чтобы отговорить его вмешиваться в польские дела; но собирался ли он в них вмешиваться?

Януш пальцами перебирал по столу и думал, прежде чем сказал:

– Слушай-ка, Семко. Мне говорят, что легкомысленные люди уговаривают тебя на опасную игру. Это правда, или нет? Увидев, что ты мне это не сообщаешь, я должен был приехать к тебе, дабы узнать чего-нибудь определённое. Я боюсь, ты молод!

– Какую игру? – спросил Семко.

– Эта игра хуже, чем кости, – говорил Януш, вздыхая. – Разве тебя не искушают польской короной, для которой ты готов, если не потерять, то дать опустошить своё княжество?

Семко встал со стула.

– Никакого шага я в этом направлении не делал и не думаю делать, – сказал он, – видишь, сижу спокойно дома. Или они обо мне думают, не знаю точно; а если бы подумали, должен ли я отпихнуть?

Януш слушал, всё ещё перебирая пальцами по столу.

– Этот народ, что хочет тебя короной баламутить, непостоянен и горяч, – говорил он медленно. – Они хотят тобой других напугать, чтобы выхлопотать то, чего им нужно. Эта корона очень высоко и далеко. С Люксембургом дело не окончено, он не даст так легко выгнать себя ни из Венгрии, ни из Польши. Он пан могущественный и с широкими плечами, за ним много чехов и немцев, и господа крестоносцы… Если бы королева Елизавета дала в Польшу вторую принцессу, и той никто не получит, потому что её так же, как Марию, ребёнком выдали замуж под великой порукой за Вильгельма Австрийского и её всё-таки хранили в Вене для него, а его для него в Буде.

– Всё-таки говорят, что эти браки ничего не стоят, – ответил Семко.

Януш молча смотрел в пол.

– Должно быть, они тебя уже за сердце схватили, тебе захотелось принцессы и трона. Но, верь мне, старшему, это опасная игра. Литва уже на нас раздражена, а с Ягайлло и его братьями нечего шутить, посадишь себе на шею крестоносцев, да и на меня вдобавок. Часть поляков будет против тебя. Много плохого, столько на одного… и это ещё княжество Мазовецкое!

Семко выразительно поглядел на брата и, не споря о других, добавил только:

– С панами Тевтонского ордена у нас нет никакой вражды, скорее мы с ними в хороших отношениях, и подарки присылают.

– Тем хуже! – вставил Януш. – Иметь их врагами – это казнь Божья, а друзьями… великое несчастье. Это клещи, которые, когда прицепятся к телу, пожалуй, их только с телом вырвешь. Своих врагов они убивают в открытой битве, а друзей травят поцелуями. Их дружбы остерегайся!

– Всё-таки нужно выбирать одно! – сказал Семко.

– Тогда бы я скорее предпочёл не знать их своими врагами, лишь бы мир продолжался, – смеясь, изрёк Януш.

А минуту помолчав, говорил дальше:

– Помни отцовские слова, Семко, и смотри на меня. У меня со всеми мир, я ничего не хочу, но и своего не дам. Об этом они знают. Поэтому дают мне в мире хозяйничать, строить и людей на пустые земли привлекать. С Божьей помощью, есть что делать в наших лесах и песках, покуда не населятся и не застроятся. Нужно закладывать города, заселять деревни, отвоёвывать землю, пробивать дороги… холопов обезопасить от голода и мора. Так делал наш отец, так делал той великой памяти король Казимир, которому нам всем слудует подражать.

Семко слушал, но рассеянно и не проявляя сильной заинтересованности этими правдами, так что Януш, догадавшись, может, что напрасно его уговаривает, горько вздохнул и, опёршись на руку, замолчал.

Младший также сидел и молчал какое-то время.

– У меня нет для тебя никаких приказов – прибавил старший, не дождавшись ответа, – но братским сердцем советую и желаю: оттолкни прочь тех, кто ради собственной выгоды тянут тебя на опасность.

Семко задумался над ответом и наконец сказал, внешне радостно:

– Милый брат, вы меня так осуждаете, словно я уже что-нибудь предпринял и куда-нибудь собрался. Ничего нет! Ничего не делаю, не требую, ни настаиваю, воевать не думаю! Смотрю и слушаю, но пальца не намочил.

– Дай-то Боже, чтобы и дальше так осталось и люди не оплели тебя такими сетями, из которых трудно выбраться целым.

– Всё-таки я не дам себя взять легко! – воскликнул Семко. – И хотя я молодой и кровь во мне горячая, и я помню предостережения отца.

– Следуй же им и дальше, и ничего от меня не скрывай! – сказал Януш.

– Скрывать нечего! – воскликнул Семко. – Ничего не предпринимаю.

– Многие из наших Пястов лишились уделов, очень желая править, – прибавил Януш.

Семко отрицал головой.

– А Локетек? – спросил он.

– Таких рождается немного, – сказал Януш, – чтобы быть таким, как он, надобно особенное Божье благословение.

Старший прекратил говорить и оба какое-то время молчали.

– Подождём, – сказал Януш, – хотя ты ещё молод, тебе бы нужно подумать о гнезде, жену искать… это тебя привяжет к дому.

– Пожалуй, слишком рано, – отвечал, смеясь, Семко. – У меня нет к этому большой охоты.

– Она придёт, – вставил Януш, – лшь бы тебя такие рыцари, как Бартош из Козьмина, на излишние поединки не вытянули. Захочешь рыцарской славы, потом ту корону, трон и Краков, а к тем нас не пустят! Великополяне сами об этом не решают, краковские же паны более мудры и всегда над ними берут верх, а мы для них… слишком маленькие!

Он поглядел на Семко, которого выдало лицо; но младший не сказал ни слова; сжал губы и, решив отрицать всякую алчность, сбывал поучения молчанием.

Так между братьями неравного возраста, характера и опыта началась беседа, которая с маленькими паузами продолжалась целый день допоздна.

Януш упрямо подозревал Семко, что не хочет ему искренно доверить своих мыслей; пробовал, но ничего добыть из него не мог, кроме повторных заверений, что вооружается только для собственной безопасности.

Наконец понадобились свидетельства старшин, которых молодой князь позвал в помощь. Пришли, Абрам Соха и канцлер, успокаивая Януша, что князь действительно вооружается для того, чтобы обезопасить границы собственного государства, но воевать не думает и выступать незачем.

Но и это не убедило упрямого Януша, который имел некое предчувствие, что Семко могут втянуть в великопольские дела, поэтому он повторял предостережения. Абрам Соха, который был того же мнения, что добиваться короны не стоило, но дал склонить себя к тому, чтобы следить за сохранностью границ, защищал вооружение Семко и в пылу сказал, что следовало бы его удвоить, лишь только хватило на это казны.

– На мою помощь вовсе не рассчитывайте, – ответил старик, – у меня нет ни гроша, а если бы был, на это я его вам не дал бы, потому что это значит одолжить на верёвку, когда кто-то хочет повеситься. Будет у вас стоять солдат, якобы для обороны; тем легче вас потянут на то, что вам не принадлежит.

Разошлись в этот день холодно, а на до сих пор колеблющегося Семко брат своим выступлением произвёл то впечатление, что приободрил его на дерзкий шаг. Он чувствовал себя к нему более склонным, чем накануне.

Назавтра по удивительному предопределению судьбы приехал Бартош из Одоланова и, прежде чем смог увидеться с Семко, Януш позвал его в свою комнату.

– Пане староста, – сказал он ему, когда тот вошёл, – я на вас очень обижен. Обольщаете мне брата! Из-за вашего дела, которое нам чуждо, вы нарушаете ему и мне покой.

– Как это, чуждо? – воскликнул Бартош, который полагал, что открыто должен с ним поговорить. – Неужели вам, Пястам, дело о польской короне чуждо? И когда родина взывает к вам о помощи, из-за святого покоя вы можете забыть о долге?

– Я не чувствую долга, а от мира я не хочу отказываться, – ответил Януш. – Что касается меня, то никакая сила на свете не выведет меня на легкомысленные состязания, но вы можете искусить молодого Семка и погубите его!

– Князю Семко нет необходимости выступать и он не хочет, покуда не прояснится положение, – воскликнул Бартош, – но когда мы его позовём, отказать не может. Вся Великопольша на его стороне, Краков мы вынудим, все будут за Пяста.

Тут Бартош начал красноречиво и горячо изображать, что делалось в Великопольше, но Януша этим разогреть не сумел. Слушал его равнодушно и нахмуренно. На это начало разговора вбежал Семко и прервал его. С этого момента старик, уже ни во что не вмешиваясь, в течение дня только прислушивался, а вечером объявил, что сразу должен возвращаться в Черск.

Когда дошло до прощания, он оттащил брата в сторону. – Ты отталкиваешь мои благие советы, – сказал он хмуро, – не признаёшься мне даже в том, что думаешь, а я читаю в твоей душе. Делай, что решил, но меня не вмешивай, не обращайся ко мне. На мою помощь ты совсем рассчитывать не можешь; не дам ни динара, ни человека; а если тебя выгонят из Плоцка, у меня ты найдёшь только приют.

Семко, что-то невразумительно бормоча, обнял его. Так грустно они расстались. Стоял он потом в дверях, долго глядя за отъезжающим, его немного смутили последние слова при прощании, но Бартош, который остался там, оттащил его, не дав предаваться грустным мыслям.

Он не хотел, чтобы Семко преждевременно проявлял активность, но настаивал, чтобы был в готовности с большими силами, потому что ни дня, ни часа, когда нужно будет выйти, невозможно было назначить.

Семко, ещё остывший от советов брата, ответил ему, что делает, что может, но казна его опустела.

Бартош, вероятно, об этом догадался, хотя не предполагал, что закончился весь запас. Князь неохотно об этом говорил, так как ему было стыдно признаться, что по-юношески неосторожно разбрасывая, исчерал до дна всё, что в ней было.

Долго совещались, откуда взять деньги, а Бартош из Одоланова пошёл вечером к канцлеру с желанием склонить его, чтобы, пользуясь дружеским расположением Ордена к Семко, стараться у него о займе. Канцлер этого не хотел брать на себя… Говорили долго и громко.

Рядом в каморке, приставив к двери ухо, сидел Бобрек. Когда он слушал, лицо у него смеялось.

Когда Бартош ушёл, а клирик вошёл в комнату, он с негодованием заговорил о том, как в то время все, даже влиятельные князья, были жадны до денег, а нигде их столько не было, как у господ немецкого ордена. Они всё-таки давали в долг императорам и королям, а их сокровищ было не счесть.

– Для нас это запретный источник, – сказал канцлер, – если бы мы потребовали, они нам не дадут.

Бобрек сделал мину ещё более покорную, чем когда-либо.

– Иногда и маленький червяк может пригодиться, – шепнул он тихо с хитрой улыбкой. – Чем же я есть, как ни жалким созданием, на которое и смотреть не стоит, но у немецких господ есть мои родственники, которые там немало могут, хоть и они не много значат. Если бы вы мне разрешили попробовать?

Неимоверно удивлённый канцлер только теперь начал очень внимательно приглядываться к этому жалкому червяку. Не верил собственным ушам.

Червяк молча улыбался.

– Если бы вы приказали мне ехать… – сказал он.

– Без ведома господина я не могу этого сделать, – ответил канцлер, ещё не пришедший в себя от удивления.

Был он того убеждения, что глуповатый и тщеславный клеха слишком льстил своим родственникам и себе. Однако, подумав, он пошёл с этим к Семко и принёс ему смешную, невероятную новость.

Семко принял её равнодушно, не хотел видеть клеху, канцлера отправил ни с чем, но вскоре со двора позвал его к себе назад.

– Впрочем, чёрт его знает! – сказал он. – Пошлите на разведку, от себя, пусть едет. Не сделает ничего, постучим в другом месте.

В другом месте было загадкой для канцлера, но разгадку её не спрашивал. Он возвратился с тем в комнату, в которой, как всегда, нашёл Бобрка на благочестивой молитве.

Клеха не был таким уж набожным, но хорошо знал, что, показывая благочестие, приобретёт даже у тех, что молились так же редко, как и он. Канцлер подстраивался к этому благочестию, приобретая лучшее представление о не очень приятном ему человеке.

– Слушайте, – сказал он ему небрежно вечером, – если вам кажется, что можете что-нибудь сделать для князя у крестоносцев, чтобы те одолжили ему немного гривен, хоть я в этом сомневаюсь, пробуйте, езжайте.

Бобрек низко поклонился, проглатывая слюну.

– Попробую, – сказал он, – а надеюсь на Бога, что что-нибудь сделаю. Ваша милость, позвольте мне сразу идти, чтобы поискать себе повозку или сани.

Сказав это, он поцеловал его в руку, поклонился в ноги и исчез.

В зале заседаний Мальборкского замка собрался совет Ордена.

В него входили великий магистр Цёлльнер, маршал Валленрод, несколько комтуров и высших урядников, которых позвали некоторое время назад.

Кто бы у этих людей искал прежнего сурового устава, какому когда-то подчинялся госпитальный орден, с трудом бы сейчас нашли его следы и стёртые формы, мало уважаемые для глаз, пренебрегаемые в действительности.

Устаревший устав уже как бы никого не обязывал. Время, обстоятельства, воины, которые больше расстраивали дисциплину, чем удерживали, постоянный наплыв рыцарей из Западной Европы, изнеженных роскошью, образом жизни, песнями, жадных до славы, зрелищ, утончённых удобств господ ордена крестоносцев переделали в род сильной ассоциации, ставящий целью завоевание земель, обогощение, наслаждение роскошью.

Личный интерес всех участников этой группы объединял их в единое целое и побуждал следить за благосостоянием Ордена. Дело веры и креста, когда-то записанное на знамени, их госпитальные обязанности, о каких осталась только память, суровые религиозные практики, совсем исчезли с глаз самых ревностных.

Главной задачей было сделать Немецкий орден паном завоёванных земель, которые отдавались в опеку императору, когда нужно было сопротивляться папе, и прибегали в апостольскую столицу, когда император заявлял о своих правах.

Это товарищество рыцарей-грабителей росло из-за слабости соседей, их раздробленности, и наконец больше силой золота, чем оружия, в том веке, который был жаден до денег, а так добывать их, хранить, занимать и умножать никто их не умел, как рыцарский орден, который был самым ловким ростовщиком. Уже везде и во всём видна была эта финансовая мощь Ордена, такая же огромная и страшная, как некогда сила тамплиеров, и подобным же образом собранная. Он не скрывал роскошь, не стыдился её, жизнь была изысканней и богаче, чем на многих монарших дворах Европы.

Во время экспедиций по одеждам, оружию, лошадям, повозкам, палаткам видно было, что белоплащёвые паны кровью принадлежали к самым аристократическим семьям, к княжеским домам, и что, надевая это облачение, не отказались от роскоши и удобств, к каким раньше привыкли.

На западе рыцарство умирало, перерождалось и становилось женоподобным, сюдасливались его остатки и существование своё продлевали. Орден имел привлекательность для многих авантюристов как укротитель неверных, но ещё больше как товарищество мужчин, освобождённых от семейных уз, от обязанностей к семье и живущих под исключительным правом, которое избавляло от моральных предписаний, связывающих обычных людей, платя за это жертвой жизни в бою.

На всех тех сеньорах, которые заполняли залу заседаний, нагретую и освещённую сильным огнём камина, ещё видна была гордость силы, какую на них изливал Орден.

Пожалуй, самым скромным из них выглядел сам великий магистр, человек обычного лица, может, на первый взгляд не поражающего, мрачного, но серьёзного и мыслящего. Черты его лица были грубые, не слишком правильные, особенно благородной крови не выдававшие, хотя быстрый ум и энергия били из глаз. Привычка к размышлению низкий лоб сгорбило морщинами, которые уже с него не сходили.

Магистр не был ни красноречивым, ни многословным, но знали, что достаточно было услышать несколько его слов, потому что они были полны содержания и зрелые.

Обычно в мрачном настроении, великий магистр, который не скрывал, что чувствовал и как был расположен, гнушался всяким притворством, в этот день лицо имел не такое пасмурное. Вокруг его губ играла как бы тень улыбки. Он никогда не смеялся, а этот отблеск какой-то внутренней радости уже имел большое значение.

Около него высокая, рыцарская, красивая, но отмеченная какой-то разнузданной дерзостью фигура маршала Конрада Валленрода, обращающегося с большой свободой, живо и навязчиво бегающего глазами по присутствующим, представляла разительную противоположность.

Цёлльнер весь был в себе, маршал, хоть не говорил, давал знать о себе своим обхождением и движениями.

На него чуть ли не больше обращали внимания и показывали уважения, чем Цёлльнеру, с которым он хотел стоять наравне.

Все другие также гордые и уверенные в себе при Валленроде казались почти робкими. Он не обращал внимания ни на великого магистра, ни на высоких урядников, казалось, что он был там первым и единственным. Он, несомненно, не придавал большого значения этому собранию, на которое соизволил прибыть. Показывал, что появился по обязанности, пренебрегая Советом, что это его утомляло, и что загадочно прояснившееся лицо магистра его раздражало.

За исключением Цёлльнера, который был посредственного рости, остальное собрание составляли люди дородные, созданные для тех больших и тяжёлых доспехов, которые нас сегодня удивляют, и однако Валленрод над ними доминировал, и среди этих мужских лиц, красивых черт его гордое лицо было самым красивым. Чёрные глаза имели королевский взгляд, маленький рот, заметный под тёмной бородой и усов, имел выражение, точно был создан, чтобы приказывать.

Валленрод вошёл в зал совещаний ни с кем не разговаривая, ни здороваясь, погрелся у огня, а потом сел на лавку напротив него, вытянув свои длинные ноги, несмотря на то, что закрывал ими дорогу другим.

Казалось, Цёлльнер ждал кого-то, кто не приходил, лениво поглядывая на собравшихся; он думал, прислушивался, не дойдут ли до него издалека какие-нибудь шаги, и через мгновение повернулся к сухому, старому казначею Ордена, который стоял, щуря глаза, потому что плохо видел.

– Вы мне сегодня были очень срочно нужны, – сказал он ему, – потому что дело, которое изложу, несомненно будет решено согласными голосами; речь идёт только о том, чтобы ты, брат, нам его не испортил.

Все молчали, слушая.

– Вы знаете, что творится в Польше, – говорил дальше Цёлльнер, – в самом деле, если бы мы там распоряжались, это было бы не лучше.

Он презрительно улыбался.

– Последствия не поддаются рассчёту, – прибавил он, – но беспорядок и анархия надолго обеспечены. За этим идёт бессилие; чего ещё желать?

– Я слышал, этот сброд выгнал Люксембурга, – прервал Валленрод, – но он вернётся с местью.

– Мы желаем ему этого, – сказал Цёлльнер, – потому что мы предпочли бы его над другими. Однако с королевой Елизаветой, дамой непостоянного ума, странной, ни за что ручаться нельзя. Ходит разная информация, будто она предпочитает для дочки француза или итальянца. А между тем анархия. Великополяне убивают друг друга, нашего соседа Семко Мазовецкого силой тянут на трон!

Двое или трое из слушавших командиров пожали плечами.

– Это ещё ребёнок, юноша, – сказал один.

– Также его очень легко вовлекут, – ответил Цёлльнер. – Бартош из Одоланова, рыцарь, посланник, тот, когда взял его в свои руки, не отпустит.

– Он хороший солдат, – произнёс комтур из Балги – человек, которым нельзя пренебрегать.

– Смутьян, не в меру дерзкий, и кровь в нём играет, – сказал Цёлльнер, – которая несёт человека дальше, чем он хочет. В конце концов князю Семко хочется корону, а денег нет.

– Да, – вставил казначей, кладя руку за пояс, – наверное, пришлёт за ними к нам. Жаль только, что мы обожглись на других должниках, и на пустое слово, а хоть бы и пятью печатями снабжённый пергамент, с двумя орлами и двумя филинами, Орден ничего не даст.

Нахмурившись поспешности этого приговора, Цёлльнер запротестовал взглядом, казначей замолчал, а он сказал:

– В казне найдётся несколько лишних тысяч гривен.

Казначей подтвердил головой.

– Поэтому я за то, чтобы мы их одолжили Семко, но он должен дать в залог пограничную землю, и мы будем держать её, пока он её не выкупит.

Никто не думал этому противоречить, Валленрод равнодушно смотрел в пол.

– Выберете, – сказал госпитальер, – что для нас самое удобное, что как можно скорей может нам отворить дальние ворота, потому что Мазовия очень бы пригодилось. Земля неплодородная, но держать в руках Вислу – важно.

– Я был уверен, что вы в этом со мной согласитесь, – ответствовал Цёлльнер, терпеливо выслушав. – О заложенной земле нужно вести переговоры с самим Семко. В данный момент здесь только его посол, которого, если хотите послушать, я прикажу позвать. Это полубрат Ордена и наш хороший слуга.

Сказав это, когда никто не противоречил, Цёлльнер подошёл к стоявшим за дверью двоим своим компаньонам и одного из них послал за Бобрком, который ждал внизу.

Совет тем временем с иронией рассуждал о польских делах и о Семко, о великопольских беспорядках, о выгодах, какие уже сторонники Бранденбурга от них получили, захватив замки на границах. Они также знали о продаже недостойными венграми русских замков Литве – и были ею возмущены, не из-за того, что они для Польши были утрачены, но из-за того, что их приобрела ненавистная Литва.

Среди оживлённых диспутов о том предмете, что теперь ждало Польшу, и как Орден должен был себя вести по отношению к ней, вошёл, покорно кланяясь, Бобрек. Все глаза обратились на него. Там он снова был другим – более смелым, не таким скрюченным, а одна одежда делала его до неузнаваемости непохожим на бедного клеху из Плоцка. На нём теперь было серое платье Ордена с полукрестом, как брата и слуги его. Эта одежда доказывала, что он поклялся в верности и принадлежал к этой большой семье, начальство которой тут совещалось.

Не заходя далеко, он встал у порога и ждал, пока приступят к расспросам.

– Кто тебя прислал? – спросил Цёлльнер.

– Ксендз Пиотрек, канцлер князя, – сказал Бобрек.

– Священник! – пробормотал с презрением, известный своей неприязнью к духовенству маршал Валленрод.

– Что же? Им нужны деньги на поход в Великопольшу? – спросил Цёлльнер.

– Так следует догадываться, – уже смелее сказал Бобрек. – Я как раз был там, когда прибыл князь Януш Черский, а тот, вероятно, отсоветовал вмешиваться в польские дела, но Бартош из Одоланова, должно быть, пересилил.

– Януш, – прервал госпитальер, вертя головой, – этот внимательный и осторожный, его никто не втянет. Ему мил покой. Сидит как лис в яме.

– И Семко, по-видимому, великополяне не сразу уговорили, – говорил Бобрек, – но ему, наверное, обещают корону. Делаются приготовления – но без денег ничего нет.

Не обращая внимание на присутствие Бобрка, Цёлльнер живо вставил:

– В наши интересы входит, чтобы там были беспорядки… пусть бьются, это их ослабляет… пусть ссорятся и к нам обращаются за помощью – тем лучше. За это слава Господу Богу.

– О! В Великой Польше страшный огонь, – начал Бобрек. – Я своими глазами видел наполовину сожжённый край, население разбежалось в леса – одна половина в смертельном вражде с другой.

Цёлльнер, только одним ухом слушая этот рассказ, живо прервал:

– Если бы даже великополяне согласными голосами выбрали Семко королём, это немного значит, потому что краковские паны наперекор им другого себе найдут и на трон приведут.

– Если не хотели Люксембурга с Марией, – прервал госпитальер, – должны будут взять Ядвигу с австрийцем Вильгельмом.

– Кто знает, с кем! – буркнул другой. – Определённо, что бескоролевье продолжится, а для нас это к добру. Если бы даже королевство Луи распалось на половинки, Великопольша оторвалась, для нас в будущем выгода от этого очевидна.

Все гордо улыбались, уверенные в своём, Цёлльнер думал.

– Поскольку тебе срочно нужно возвращаться, – сказал он Бобрку, ещё стоявшему на пороге, – а прибыл ты с устным посольством, отнеси им словесный ответ, что Орден не откажет в ссуде доброму соседу, но он должен требовать залога и получить его, потому что это его право и устав, от которых он отступить не хочет.

Бобрек, быстро глядя в глаза говорившему, дал знак, что хорошо его понимает. Цёлльнер подошёл с клирику ближе, шепнул ему что-то на ухо, и отправил, хоть любопытный полубрат охотно бы отстался дольше среди общества сановников.

Совет сразу спешно начал расходиться.

Бобрек, лошадь которого была в замке, немедля сел на него и двинулся обратно по дороге в Торунь. Он был очень рад, потому что получилось легче, чем думал, а надеялся, что это путешествие хорошо ему оплатят. Спеша из Плоцка в Мальборк, у него не было времени задержаться в Торуни и заехать домой к матери; в этот раз думал свернуть к ней, не из любви, как мы убедимся, но чтобы не дать ей забыть о себе.

Мать Бобрка была полькой, смолоду опрометчиво вышедшая замуж за немца, жизнь с которым стала для неё пыткой. Старый оружейник Бибер служил Ордену, считался полубратом, постоянно работал в замке с доспехами, – поэтому когда его сын подрос, монахи взяли его на воспитание, чему мать тщетно противилась. Привязывали её к Торуни дом и сады, которые там имела, иначе сбежала бы с ним.

Несчастная с мужем Агата, по легкомыслию выйдя за него замуж в молодости, сначала возненавидела его, а потом всех немцев и Орден, который из её сына сделал чудовище, полусвященником, полусветским, слугой всех своих беззаконий. Крестоносцы заранее узнали в нём одного из тех, которого могли сделать удобным инструментом; его обучили шпионажу, доносам и зарабатыванию денег предательством.

Мать, не в силах его у них вырвать, бессильная, смотря на гибель ребёнка, воспылала ко всему Ордену сильной ненавистью. Она оплакала потерянного, которого исправить и повлиять на него уже не могла.

Бобрек, почувствовав вкус к жизни, которую вёл в вечных скитаниях, редко заезжал в дом матери.

Мать не хотела ему помогать, думая взять его измором, но Бобрек предпочёл потерпеть немного бедности и остаться свободным – ему казалось, что таким образом до чего-нибудь в Ордене дослужится, а после матери всё равно возьмёт то, что после неё останется.

Теперь он даже редко заглядывал к ней, потому что там только приходилось терпеть выговоры, брань и угрозы.

Агата, вдова оружейника, когда-то милая и славящаяся красотой женщина, имела в крови что-то от польских женщин, которые привыкли стоять с мужьями наравне. Немец при жизни тщетно всяческими способами хотел сделать из неё невольницу. Бедная сирота не далась ему. Угрожала, что, взяв на руки ребёнка, его и дом бросит.

Оружейник любил её и должен был сдаться. После его смерти она одна с сыночком стала владелицей каменного дома в посаде, нескольких садов и пастбищ у реки, и сундуков, в которых, поговаривали, было много тысяч гривен. Она была ещё не старой, когда умер её муж, была красивой и в самом расцвете сил. Первый, кто к ней сватался, по традиции ремесленников, был старший подмастерье мужа, тоже оружейник, который занял в мастерских место покойного.

Агата о браке с другим немцем и слышать не хотела. Позже попался ей поляк, но и ему отказала, – поэтому осталась вдовой.

К величайшему огорчению, под предлогом воспитания у неё отобрали ребёнка, держали среди монахов, и заранее испортили. Когда Бобрек в облачении полубрата вернулся, она не могла признать в нём собственного ребёнка. Общение с командирами и орденской службой, способной на любой разврат, не только преждевременно его уничтожило, но сделало врагом того рода, к которому принадлежала мать. Положение бедной Агаты было очень плачевным, потому что она любила своего ребёнка, а он вызывал у неё омерзение, перечил ей и мучил. В конце концов между ней и сыном дошло до таких разногласий, что она была вынуждена закрыть ему дверь, а он в неё не смел и не хотел уже стучать.

Однако при посредничестве замкового начальства упросили мать, чтобы она простила сына, в доме не отказывала, но он сам жить там не хотел и пустился на тот хлеб, на каком мы его видели.

Агата, оставшись одна, взяла из города польскую сироту, девочку, которую воспитывала, и жила дальше, мучая себя работой, чтобы забыть свои печали. Она была известна как одна из самых богатых мещанок Торуни, но немцы знали, что не была к ним расположена, и обходили её дом, оставив её в покое ради памяти мужа, который имел у них большие заслуги.

Ясько Бобрек (Бибер) в Торуни ещё имел на себе серую одежду брата Ордена, которую должен был сменить только для путешествия в Польшу. Также он в ней заехал во двор дома матери. Старая Агата, как обычно, когда в саду дел не было, сидела в оконной нише с прялкой. Услышав цокот конских копыт, она выглянула во двор и с лёгкостью узнала сына.

Руки её опустились, морщинистое лицо зарумянилось, она вздрогнула и, заткнув веретено, встала.

На лавке у огня сидела воспитанница-сиротка, бледное, жалкое создание, с белыми, как лён, волосами. Большая комната, в которой они находились, доказывала о мещанской зажиточности. На полке было полно разной посуды в чистоте и порядке. Несколько позолоченных образов светилось на стенах. Все лавки были застелены ковриками, а стол прикрывала скатерть.

Стеклянные окна, вещь в то время роскошная и дорогая, с маленькими стёклами, вставленными в свинец, пол, частью выстеленный грубым сукном, придавали жилищу наружность аккуратную и милую. Даже на огромном камине были керамические орнаменты из кирпича, какие там в то время были в ходу, заменяя ими каменные.

Когда на пороге появился бледный и, несмотря на свою смелость, встревоженный Ясько, мать стояла уже посреди комнаты, с тревогой ожидая его прихода. Она устремила на него проницательный взгляд и видно было, что, тронутая, она готова была открыть ему материнские объятия.

Но Бобрек из-за фальшивой гордости не хотел показать себя ни покорным, ни виноватым – с фальшивой и как бы дрожащей улыбкой он подошёл и только лёгким поклоном поздоровался с матерью. Глаза Агаты блеснули огнём, но она осталась холодной. Женщина была сильного телосложения, закалённая работой, рядом с которой тощий сын казался жалким и бессильным.

– Я не хотел пропустить Тарунь, – сказал он, не поздоровавшись с матерью.

– Бог воздаст, что хоть вспомнил, что живу, – ответила суровым голосом Агаты, – а ты откуда и куда?

– Как всегда, бродит человек по свету, – начал Бобрек, делая несколько шагов и с какой-то насмешливой ревностью поглядывая на бедную сиротку, которая при виде его, встав от кудели, прижалась в угол.

– Что же тебя так гонит?

– Что? Я дожен служить моим господам, – сказал Бобрек.

Агата медленно повернулась к своей прялке, которой, однако, не коснулась. Показала ему место на лавке. Поглядела на сына, бледность и худоба которого её поразили.

– Не видно по тебе, чтобы тебе у этих господ хорошо было, – сказала она.

– Не жалуюсь, – ответил Бобрек с некоторой гордостью. – Дома и так было бы нечего делать, а мать меня в нём видеть не рада.

Агата подняла руки кверху.

– Довольно! – сказала она. – Довольно! Зачем ты приехал? Чтобы ссориться с семьёй? Тогда было нечего ехать.

Ясько засмотрелся на огонь.

– Если бы ты хотел жить по-Божьему, таким, каким я тебя хотела видеть, дом бы тебе был открыт, – добавила она.

– Разве это моя вина, – сказал Бобрек, – что мама не любит немцев, я же по отцу немец, и им служу! Польского же рода и племени не выношу.

– Молчи же! Ты знаешь, что это моя кровь, и она в тебе.

Бобрек вздрогнул.

– Если бы я знал, куда она течёт во мне, вскрыл бы себе вены и вылил её.

Агата так резко вскочила с места, что прялка наклонилась и могла упасть, когда она схватила её сильной рукой и поставила на пол с такой силой, что от неё откололись куски дерева.

– Ты пришёл за тем, чтобы сказать, что моим ребёнком называться не хочешь? – крикнула она, указывая на дверь. – Ну, тогда нечего тут долго пастись, ты уже своё исполнил.

Бобрек сначала хотел встать с лавки, но сдержался, вынудил себя остыть, побледнел и сказал с ироничным равнодушием:

– Разве я виноват, что я сын моего отца? В матери говорит иная кровь, иная во мне, этому не помочь.

– Да! От греха, совершённого в жизни, нет спасения, за него нужно нести покаяние, – воскликнула со слезами и рыданием в голосе Агата, ломая руки. – Бог покарал, Его воля.

Она повернулась, словно ища утешения, к образу Христа, висевшему на стене, и вид коронованного терниями немного её успокоил. Потом не взглянула уже на сына и пошла к другому окну. Ясько сидел злой на лавке, тем временем глазами пронизывая стоявшую в углу испуганную сиротку. Среди тишины слышался только огонь, потрескивающий в камине. Бобрек специально натягивал на лицо улыбку… После этой вспышки разговор между матерью и сыном становился затруднительным.

Какое-то время Бобрек молчал, старуха медленно успокаивалась. Она как-то бездумно кивнула девочке.

Даже этому неблагодарному и испорченному ребёнку не годилось дать уйти из дома без какой-нибудь еды. Она вытянула руку с ключами, приказывая налить вина и согреть. Ясько это увидел и понял. Пошёл с лавки к огню, чтобы немного погреться. Агата вернулась к прялке, пытаясь показать себя равнодушной, хоть среди морщинистых щёк блестели две большие слезы.

Сиротка, словно желая как можно скорее избавить свою госпожу от гостя, засуетилась с винной полевкой, которую умела приготовить, подсластить и приправить кореньями. Она очистила кубок, налила и принесла, дрожа, Бобрку, который специально, видя её страх, донимал её насмешливым, распутным взглядом.

Взяв, наконец, кубок, Ясько стал пить.

– Хорошее вино у пани матери, – сказал он. – Слава Богу, всего хватает. Человек не всегда такие деликатесы получает по дороге. Попадается брага, подпивок, а подчас и квас только. Потом вино вкусней кажется.

– Куда едешь дальше? – спросила мать, вынуждая себя быть равнодушной.

– О! О! Очень срочно, очень срочно! Потому что меня послали, – ответил Бобрек, – от самого магистра. Я только что из Плоцка и снова туда же возвращаюсь. В Польше убивают друг друга, даже приятно; наше дело – им помогать в этом.

Улыбка Бобрека пронзила бедную мать – она вздрогнула, но воздержалась от демонстрации гнева. Она ничего не отвечала, только прялка под её ногой вдруг зарычала. Ясько мог радоваться, потому что чувствовал, что досадил бедной женщине.

– Нечего поляков жалеть, когда ума не имеют, – начал он с выражением презрения. – Для нас это лучше. Люксембурга, государя, каких мало на свете, мягкого юношу, не хотели королём выбрать, предпочитают безкоролевье. Кому какое дело до вкуса? Наши государи на этом кусок земли заработают.

Старуха с опущенной над куделью головой ничего не отвечала, в молчании глотала слёзы. Бобрек пил вино. Вытянул пустой кубок к девочке, чтобы налила ему второй. Поглядел на мать, молчал.

Снова какое-то время царило молчание. Глаза Агаты были устремлены в кудель, но за слезами ничего не видела. Это молчание старухи произвело на Бобрека некоторое впечатление. Он слегка нахмурился и, осушив второй кубок, поставил его на лавку.

– Мне пора в дорогу, – сказал он. – Я сюда к пани матери не без дела приехал. О, если бы я мог здесь отставить коня, и было, кому за ним последить, пусть бы остался. Дальше предпочитаю нанять телегу, потому что очень ушибся на седле.

Агата подняла глаза.

– Отдай коня батраку, – сказала она сухо, – он присмотрит за ним, пусть тут стоит.

И она не говорила больше, начиная прясть снова. Бобрек стоял перед ней.

– Не нужно на меня сердиться за то, что я говорю, что думаю, – сказал он холодно. – Если бы я лгал и рекомендовался, это было бы на моей совести.

И он добавил, смеясь, по-немецки:

– Я чистым пивом торгую.

Услышав звук этой речи в устах сына, Агата вздрогнула. – Делай, что тебе нравится, – сказала она, – а Бог пусть рассудит нас. Ты не был для меня ребёнком, у меня нет также для тебя материнского сердца. Ты немцев превозносишь надо мной, так и живи с ними.

– Потому что я сам ни кто иной, как немец! – с ударением воскликнул Бобрек. – А я не виноват, что меня Господь Бог им сотворил.

Он чуть задержался, как бы дожидаясь ответа, и добавил:

– Поэтому мне тут уже нечего делать, только попрощаться!

– С Богом! – не вставая от прялки, ответила старуха, не поглядев на сына. – С Богом!

Бобрек уже не подошёл к ней, склонил голову, насмешливой улыбкой попрощался с девочкой, сделав ей чудную гримасу, надел на уши шапку и с грохотом вышел из избы.

Только когда он ушёл, Агата встала от прялки и с громким плачем побежала в каморку, а за ней также побежала заплаканная девочка.

Бобрек тем временем хозяйничал в материнском доме. Позвал батрака, срочно поручил ему коня под угрозой, приказав хорошо его кормить и присматривать. Сам с гордым выражением лица отправился в городок, где на постоялом дворе его уже ждали лошади.

В Плоцке немного ждали его возвращения, хотя ксендз-канцлер жалкому послу не очень доверял, ему даже на ум приходило, что, может, совсем не вернётся, если потерпит неудачу.

Прошло предполагаемое время на дорогу туда и обратно, и уже начали совещаться о других средствах получить деньги, когда утром в своём пошарпанном облачении клирика появился Бобрек, со смирением, какое вместе с нею надел.

Ксендз-канцлер быстро поглядел в его глаза.

– С чем вы вернулись?

– Я не мало попотел и нахлопотался, – сказал Бобрек, – потому что к тем, кто стоит сверху и всем распоряжаются, нелегко попасть, всё же с Божьей помощью, но с великим трудом я довёл до ушей магистра то, что князю могут понадобиться деньги, если бы был уверен, что ему в них не отажут. Но там также в сокровищнице пусто, только что имеют торговые города и много богатых людей, у которых легко могут достать. Мне велели сказать, что если бы князь сам прибыл к ним в гости, они охотно бы поговорили с ним, и сделали бы всё, что можно, чтобы ему угодить. И то я знаю с уверенностью от значительных людей, что денег они не дадут, разве что в залог земли.

Канцлеру эта новость, пусть не совсем удачная, была желанней, чем отказ, коего боялся.

Поэтому, оставив клеху в своей комнате, он сразу сам поспешил с этим к князю.

Долго сидел Бобрек у погасшего огня, пока ждал его возвращения, невольно сравнивая бедное жилище канцлера с комфортными палатами крестоносцев и аккуратным и богатым домом своей матери.

Но что бы он делал в этот доме, обречённый на бездеятельное сидение?

Хозяин вернулся чуть разгорячённый длинным разговором.

– Ну что? Поедет князь? – спросил, вставая, посланец.

Канцлер подумал над ответом.

– У князя давно были намерения, подстать доброму соседу, отблагодарить магистра за подарок соколов и собак. Нужно и несколько других соседских дел о границе рассмотреть. Поэтому не обязательно ради денег, а для дружбы князь поедет к магистру.

– Можно узнать, когда? – прервал живо клеха. – Мне поручили, если можно, предупредить о дне. Великий магистр хочет достойно угостить князя, а не всегда его можно застать в Мальборке. Или, может, князю в Торуни удобней было бы? Но там… больше глаз смотрит… и… – он прервался. – Пошлите меня, прошу, я сделаю, соответственно приказанию.

Канцлер с удивлением слушал, видя, как это незаметное существо странным образом превращается в важного посла и желанного посредника.

Он ещё раз вернулся к князю и снова Бобрек был вынужден долго ждать его возвращения.

Наконец всё было решено. На третий день Семко без двора, с маленьким отрядом предстояло встретиться с магистром. Канцлер должен был ему сопутствовать, потому что мог понадобиться на совещании.

Бобреку пообещали дать красивый подарок, потому что таков был обычай века, что давали его за каждую услугу. Никто даром ничего не делал. Одаривали свидетелей и писарей, тех, кто прикладывал печати, и тех, кто помогал заключить соглашение.

Едва получив ответ, Бобрек не терял ни минуты. Он нуждался в отдыхе, но более комфортный он надеялся найти у Пелча, а может, хотел увидеть прекрасную Анхен, которую от него старательно скрывали.

Эти частые перемещения Бобрека очень заинтриговали старого медника, но Бобрек умел в необходимости молчать, и когда дело доходило до переговоров и соглашений, о которых разглашать преждевременно было опасно, он не думал исповедоваться тучному приятелю, за чем туда приезжал.

Таким образом, он прикинулся уставшим больше, чем был в действительности, велел приготовить ему зраз, съел, выпил и, не имея надежды, что покажется Анхен, потому что отец говорил, что она была не очень здорова, сразу лёг, приказав утром разбудить и приготовить коней.

У господ Тевтонского ордена везде были свои тайные слуги, свои люди. В каждом населённом пункте ближе к границам были подкупленные и готовые исполнить приказ люди. Поэтому у Бобрека не было труда с поисками человека, который его быстро доставил в Торунь. Там, уже не заезжая к матери, он пересел только на свежего коня до Мальборка, надев свой серый плащ с полукрестом.

Он появился у дверей магистра раньше, чем его ожидали. Но оказалось, что попал в какой-то неурочный час.

Во дворе стояли вооружённые отряды, вроде литовские, и какой-то иностранный двор, многочисленный, господский, приёмом которого так все были заняты, что на прибывшего брата никто взглянуть не хотел.

В замке крестоносцев, а ещё в Мальборке, который был как бы столицей, этот враждебно выглядящий лагерь, эти люди в высоких колпаках с длинными ушами, спадающими на плечи, с палками за поясом рядом с мечами, с щитами дивных форм, наполовину европейскими, наполовину литовскими, с маленькими и проворными лошадьми, с копьями, какие на западе уже давно не использовали; среди них бородатое начальство в алых шубах, в обрамлённых поясах, в шлемах необычайных и пугающих форм, всё это казалось как бы нападением неприятеля.

Всё-таки принимали их там гостеприимно, кормили и поили, а привыкший к замковым обычаям Бобрек приметил, что для этого господина, который прибыл с отрядом литвинов или жмуди, устроили замечательный пир.

Служба крутилась на кухнях, вынося из них позолоченные миски, серебряные кувшины и всю богатую сервировку, которую было в обычае достовать из сокровищницы только для наиболее уважаемых гостей.

Он настаивал на том, чтобы о нём сообщили великому магистру; один из его компаньонов нетерпеливо ответил, что Цёлльнер принимал великого князя Витовта.

Витовт был в то время одновременно гостем, пленником и союзником Ордена. После смерти отца, Кейстута, он нашёл приют у крестоносцев и как раз прибыл на совещание относительно нового нападения на Ягайллову Литву.

Крестоносцам было очень важно полностью завладеть княжичем. В их руках был он очень действенным инструментом, чтобы пригрозить, а может, даже захватить Литву. Поэтому разрывались, чтобы его почтить, присоединить, связать прочным узлом мужественного и энергичного сына Кейстута, мечущего молнии в Ягайллу, потому что ему приписывал смерть отца.

Огонь этой мести с радостью подпитывали крестоносцы, и хотя, по-видимому, они оказывали помощь в возвращении Витовту отцовского удела, не очень хотели помирить двоюродных братьев.

Уже два дня Витовт гостил в мальборкском замке, и с каждым днём Цёлльнер принимал его великолепней.

Именно на этот приём попал возвратившийся Бобрек и не скоро дождался свидания с Цёлльнером. Наконец он вошёл к нему. Бобрек в нескольких словах исполнил свою миссию. На глазах магистра нарисовалось живое раздражение. Было очевидно, что новость пришла невовремя. Он не мог ни бросить тут Витовта, ни избавиться от него так спешно. Литовский князь ожидал новостей из Жмуди. Цёлльнер не хотел его отпусть и сдать на кого-нибудь.

Во время пребывания Витовта принимать вместе с ним Семко было бы также неудобно.

Съезд в Торуни стал невозможен. Нельзя было сделать иначе, нужно было пригласить Семко в Мальборк, потому что упустить возможность лёгкого приобретения куска земли Цёлльнер и откладывать это дело он не хотел.

Бобрек уверял, что Семко позарез нужна была ссуда, срочно в эти минуты нужны были деньги, поэтому нужно было воспользоваться тем, что в них нуждались.

Великий магистр долго совещался в стороне с маршалком. Встреча тут двух князей, связанных друг с другом, казалось опасной, потому что Януш Мазовецкий был женат на сестре Витовта, а Витовт, однако же, был уже, как полагали, полностью предан Ордену. Семко это могло быть не очень приятным, но соглашение с магистром, в силу которого нужно было отдать в залог часть Визкой земли, на которую крестоносцы уже обращали глаза, не могло остаться в тайне.

Почему Витовт не мог быть свидетелем его? Их сближение могло в будущем обещать Ордену больше выгоды, чем чем-нибудь угрожать.

Магистр не мог ехать в Торунь; выбрав двух самых серьёзных братьев, он немедленно выслал их с красивым отрядом кнехтов навстречу гостю. С надлежащим почтением и обычным тевтонским гостеприимством они должны были забрать его в Торуни и облегчить поездку в Мальборк.

Гостеприимство, о котором мы вспомнили, панское, расточительное, великолепное, проистекало вовсе не из сердца, было попросту расчётом, демонстрацией богатств и возможности Ордена, его силы. На неё одинаково подкупались гости с запада, как и другие достойные господа, которые были в отношениях с крестоносцами. Она их ослепляла, унижала, она доказывала о неисчерпаемости сокровищ; они хорошо понимали, какую силу даёт богатство.

С такой помпой принимали Витовта, так раньше угощали польского Казимира и многих других. Расходы были огромные, но оплачивались славой и оглаской, какие приобретал Орден. Так могущественному рыцарскому братству приподнести лишь бы какой жалкий подарок было нельзя; когда хотели отблагодарить, должны были сыпать золото и разбазаривать землю.

Пиршества часто продолжались в течение долгого времени перед походами; во время их, после счастливого возвращения, переносились с обозами с одного места на другое.

Бобрек остался в Мальборке, ожидая там прибытия Семко. Его миссия была окончена; о данной ему миссии Домаратом он вовсе не думал. Намекнул он о ней своим господам, но те прямо вмешиваться в великопольские дела не хотели, обещая только объявить Бранденбургам и Саксонцам, чтобы воспользовались удачными обстоятельствами.

Таким образом, он чувствовал себя свободным в отношении обязательств перед Домаратом. Во время пребывания Семко и канцлера клеха не хотел показываться, дабы не вызвать каких подозрений и не закрыть себе в будущем дорогу в Мазовию.

Как приёмный брат Ордена он открыто выступать не хотел, а как бедный клирик не смел показываться, чтобы чернь над ним не смеялась.

Всякое духовенство, как светское, так и монашеское, и всё, что к нему относилось, не было в милости у рыцарей меча. С клехами обходились с презрением, пренебрежением, унизительной для них гордостью. Священники нигде не испытывали более сурового и бездумного притеснения в обхождении, как под властью Ордена. Тогдашний маршал Конрад Валленрод славился той ненавистью к духовенству, которое сурово преследовал.

Это легко было объяснить, принимая во внимание, что духовный сан был силой, которая на земле, принадлежащей крестоносцам, могла ослабить их значение, а в будущем стать для Ордена опасной, сделавшись независимой от него.

Также следили, чтобы пробощи при костёлах, капелланы в деревни, монастыри в городах сохранили суровую дисциплину и подчинение.

Такого клирика, каким был Бобрек в Плоцке, в Мальборке не стерпели безнаказно. Поэтому на время пребывания Семко клеха должен был исчезнуть, скрыться, откладывая упоминание о заслуженной награде до иного места и времени.

Орден в это время был активен; один по сравнению с соседними странами наслаждался величайшей безопасностью и спокойствием, когда вокруг него везде кипели сражения между народами, а больше между жадными до власти князьями. Только с одной Литвой, которая была для него полем для завоевания, экспедиций, охоты на людей, крестоносцы вели войну, но и с этой стороны уже было слышно о каких-то тайных переговорах и перемирии. У них в руках был сильный инструмент, Витовт, а он один стоил самое большое войско. Эту добычу высоко ценили и не думали выпускать из рук.

Уже говорили глухо о том, что его даже крестили, чему, как кажется, ни он, ни они не придавали большого значения, потому что этот обряд прошёл в тишине, в уголке, без какого-либо торжества и вычурности.

Это обращение никого не ввело в заблуждение – знали, что сын Кейстута перешёл к ним и в их веру, чтобы бороться с Ягайллой, хватался за Орден, как за силу, а не из милости к нему. Об этом хорошо знали, а им только было нужно заполучить его. Поэтому изучали слабости человека, рассчитывая только на них.

Между тем во время пребывания на землях Ордена этот загадочный, непостижимый, неуловимый человек полностью захватить себя, как они хотели, не давал.

Он разговаривал с ними не только о своих походах на Литву, об экспедициях в Жмудь, которую хотел приобрести, об освобождении семьи, о том, что досадил Ягайлле, завоевал Вильну, или Крев, как можно меньше об отношениях с Оредном.

Мысли его витали где-то далеко – всё, что окружало, казалось, ему безразличным. Нетерпеливый, рассеянный, задумчивый, казалось, он не ценит того богатства и роскоши, с какими его принимали. Он не придавал значения признакам уважения, ходил среди них как раб на привязи, которому нетерпелось порвать стесняющие его кандалы.

Попеременно менялись около него: сам магистр, глубокий и спокойный знаток людей; импульсивный, гордый и плохо скрывающий своё презрение к варвару, Валленрод, и другие сановники Ордена.

Никому из них он не раскрыл свою душу, ни одному из них в глубину её заглянуть не давал. Пытались ему понравиться, угодить капризам, но поймать его никогда не мог ни на какой слабости, которая позволила бы подчинить им. Он не придавал ни малейшего значения удобствам жизни, столу и напиткам, которые вкушали старые рыцари. Его не забавляли ни их песни, ни дурачества, даже денежные подарки, если не служили ему для вербовки, для войны, были для него безразличны.

Порой среди немцев он вынуждал себя к какой-нибудь неискренней весёлости, внешней, но задумчивое лицо выдавало в нём скрытые мысли.

Фанатичный любитель охоты, как все литовцы и в целом все тогдашние князья и господа, он позволял себя вытащить на неё, занимался ею горячо в течение какого-то времени, отлично преследовал глазами соколов, которых ему подарили, но на следующий день так о ней забывал, точно никогда её не было.

На охоте он фанатично, страстно мчался за зверем, но когда эта горячка проходила, князь снова нахмуренное лицо склонял под бременем мысли.

Цёлльнер после более долгого с ним общения пришёл к тому убеждению, что, только питая его ненасытную амбицию, указывая ему великие завоевания, власть, мог бы его заполучить. Поэтому он повторял ему и уверял, что в интересах Ордена приложить все усилия, чтобы Ягайллу и его многочисленных братьев удалить из Литвы и всю власть над ней отдать ему. Но это заверение великого магистра Витовт принимал так же равнодушно, как другие обещания, быть может, предчувствуя, что таким образом прийти к власти не сможет.

Старшие монахи особенно не были рады этому гостю; чувствовали в нём чужого, врага, которого присвоить себе и полностью разоружить было невозможно. Другие, видящие не так глубоко, были того мнения, что, действуя постепенно и мягко, эту дикую натуру сумеют обуздать.

В Мальборке пытались превзойти друг друга в приёме князя Витовта; льстецы заранее титуловали его литовским королём.

В тот день, когда Семко собирался приехать из Торуни для переговоров – хотя они должны были пройти наедине – магистр признал правильным не скрывать присутствие мазура от Витовта.

Он расположился в замке, недалеко от Цёлльнера, у которого они сходились в определённые часы. Магистр заметил то, что приписывал природе едва из варварства вышедшего человека: что Витовт в стенах и взаперти сидеть не любил, мучился. Тёплая изба, камин, мягкое сидение были ему омерзительны… Для него нужно было придумывать всё более новую охоту либо какую-нибудь конную прогулку. Он и его жмудины предпочитали кочевать среди дворов на морозе и метели, чем запереться в удобных комнатах.

Войдя в комнату, которую сын Кейстута пробегал большими шагами, с поднятой головой и рассыпавшимися на плечи волосами, Цёлльнер заметил это выражение нетерпеливого утомления, которое практически не оставляло Витотва.

Он метался, как зверь в клетке.

– Если захотите, князь, приказать сегодня кому-нибудь сопровождать вас в лесу, на охоту, собаки готовы, кони к вашим услугам и моя охотничья челядь, – сказал Цёлльнер, – но я к великому моему сожалению не смогу составить вам компанию, у меня срочное дело.

Витовт стоял, глядя ему в глаза.

– Сегодня тут будет мазовецкий князь Семко, – говорил дальше магистр, – но о нём никто не должен знать. Кажется, что он требует от Ордена ссуду, в которой мы, наверное, ему не откажем.

– Семко? Он будет здесь? – хмурясь, каким-то сдавленным голосом сказал Витовт. – Вы наверняка знаете, что его брат приходится мне шурином, он женат на Давнуте, моей сестре, но я с ними обоими теперь в плохих отношениях. Януш добрый только для себя. Сейчас, однако, когда Семко поссорился с Ягайлло, так же, как и я, а тот ему угрожает и они воюют, или будут, Семко не перестаёт быть врагом. Впрочем, это ребёнок. Ну что мне этот Семко?

– Великополяне тащат его на польский трон, – говорил Цёлльнер. – Кто знает? Обстоятельства сейчас для него дружественные.

Витовт стоял и слушал, он впал в такую глубокую задумчивость, что магистр, удивлённый ею, перестал говорить.

Мгновение они молчали, Витовт потом будто от сна пробудился.

– Я рад бы, – сказал он вдруг, – через этого Семко узнать что-нибудь о моей сестре. Бедной Давнуте там, должно быть, не очень хорошо. Если вы ничего против этого не имеете, а Семко также на это согласится, я мог бы с ними увидиться. Будет он королём польским, или нет, всегда мазур Литву интересует.

Это желание не показалось Цёлльнеру странным, он не думал, что встреча двух князей может быть опасной Ордену.

– Это доставило бы князю удовольствие? – спросил магистр.

– В самом деле! Да! – сказал Витовт, оживляясь. – Верьте мне, я люблю сестру и её судьба меня интересует. С мазовецкими мы давно в родстве, а я Семко почти не знаю. Сегодня это уже, должно быть, зрелый юноша. Он, наверное, знает что-нибудь о Януше, расскажет мне о Давнуте.

Сказав это, Витовт задумался, искоса поглядел на Цёлльнера и, точно боялся быть заподозренным, если будет слишком настаивать, снова мгновние помолчал.

– Но будьте откровенны, – прибавил он, делаясь равнодушным, – если это для Семко или вам не на руку, а он здесь гость на короткое время, и вам о многом нужно переговорить, я не настаиваю. Удалюсь.

– Что касается меня, – сказал спешно великий магистр с любезной улыбкой, – видите, ваша милость, что я первым об этом предупредил. Против разговора я ничего не имею; за Семко, который хочет, чтобы о нём не знали, я не могу ручаться.

Витовт пожал плечами.

– Если Семко не захочет, я не думаю ему напрашиваться, – воскликнул он гордо.

– Князь, вы поедете на охоту? – спросил Цёлльнер.

– Охотно! Охотно! – поспешил с ответом Витовт. – Лишь бы в поле и на ветер, уже рад, потому что сидеть в стенах для меня мука.

И о Семко уже не было речи.

Едва великий магистр удалился, когда старый рыцарь, прославившийся тем, что имел настоящую страсть к охоте, Курт фон Росен, вошёл в комнату князя.

Был это человек, поседевший в боях и на охотничьих экспедициях, один из тех, страсть которых переходит в разновидность мономании. Любил он войну, но та была ему милее всего, когда была очень похожа на охоту. Этот человек, когда не охотился, готовился к охоте, когда спал, грезил о ней, а ни о чём другом по делу не умел говорить, только об охоте. Он также славился в Ордене теми повестями, так часто неправдоподобными, что за столом все его товарищи покатывались от громкого смеха, когда заходил слишком далеко. Тогда Курт впадал в гнев, клялся, а в подтверждение одной сказки выдумывал другую.

Но по сути был это великий охотник перед Господом, которого в Ордене насмешливо прозвали Братом Нимродом; человек таких глаз и ушей, такого мастерства в поле, что один вид леса, одно дуновение воздуха позволяло ему предсказывать наверняка, в какой день охота будет удачной.

Старый, покалеченный, исполосованный, покрытый шрамами фон Росен был очень сильный и не менее ловкий. Стрелял из лука и арбалета на заклады, метал копьё в цель, никогда не промахиваясь и, оседлав, управлял самой дикой лошадью. Но во время охоты уже никто не мог с ним ни разговаривать, ни сдерживать, ни управлять им. Он впадал в подобие самозабвенной ярости, которая делала его слепым и глухим.

Как другие заслуженные крестоносцы, при своём мужестве и опыте он мог уже достичь самых высоких должностей в Ордене, в какой-нибудь коммандории или штаб-квартире, но от всего отказывался, ни о каком богатстве и удобстве не заботился, лишь бы угодить своей страсти. О нём, смеясь, говорили, что, если бы не хватало зверя, готов был охотиться на крыс под замком.

Курт фон Росен также был в Мальборке верховным смотрителем и распорядителем всевозможных охот. Он устраивал их для иностранных гостей, вёл, под его приказами были сокольничьи, псари и охотничьи конюшни.

Наклонившись к князю, старый Курт спросил его, действительно ли он хочет в этот день выбраться на охоту.

– Выпало много снега, – сказал он, – глубоко для зверей, собакам и лошадям также не лучше. Сухой снег с ветром замёл тропы. Плохой день, милый князь…

Витовт равнодушно слушал.

– Есть у вас, чем на зверя натравливать? – спросил он.

Этот вопрос обидел Курта.

– По правде говоря, – ответил он с гордостью, – у нас есть все породы собак. У нас есть лучшие для преследования. – Значит, – сказал князь, немного подумав, – охота не охота, мы устроим себе прогулку с собаками, чтобы в стенах не коптиться. Попадётся, на кого натравить, попробуем. Человек только в поле и на коне чувствует себя свободным, а в доме, хотя бы во дворце, чувствует себя узником.

Старый Росен рассмеялся беззубыми челюстями.

– Через две молитвы, – сказал он, поворачиваясь к двери, – всё будет готово. Когда вы, князь, соизволите спуститься, найдёте меня с собаками во дворе.

Витовт в больших приготовлениях не нуждался: надеть на кафтан шубу, колпак на голову, припоясать меч и мечик, забросить на плечо рог. Копья везла челядь и подавала, когда было нужно.

Когда князь спустился, во дворе его ждал не только Росен, но и слуги с кубками и вином на посошок. Князь едва смочил в нём губы, когда Курт, привыкший к напитку, осушил несколько кубков и, ободрившись ими, оседлал крепкого коня, к которому привык.

Только выехав из замка и города в поле, он убедился, что старый ловчий был прав, потому что в этот день из-за сугробов сухого снега собаки и люди не много могли преуспеть. Хлестал острый ветер, время от времени ещё поднимая из сугробов, собранных ночью, тучи мелкого снега и кружил им в воздухе.

Несмотря на это, Витовта вздохнул свободней, а его лицо сразу прояснилось. Он, ловчий Росен или случай так распорядился, что сначала они направились по дороге в сторону Торуни? Кто знает. Для Росена в этот день направление не имело значения, потому что на зверя совсем не рассчитывал, а бедный заяц или какая-нибудь лиса, случайно потревоженные, у него в расчёт не входили. Волки – было это их время – бродили стаями, но вдалеке от больших поселений.

Охотники ехали, тщето присматриваясь, а у отпущенных собак не было желания преследовать, потому что нюха в себе не чувствовали. Ветер им приносил, как песок, сухие остатки ночной бури.

Они уже проехали приличную часть дороги за городом, когда вдалеке на белом фоне снегов показалась большая группа всадников, направляющихся к городу.

Увидев их, Витовт стиснул зубы и живей погнал коня навстречу.

Курт также обозревал всадников. В центре их пара белых плащей говорила о том, что это были свои, и не простые кнехты, а рыцарство.

Каждый день в Мальборк приезжало столько комтуров и братьев за приазами или с донесениями, что не увидели в этом ничего чрезвычайного.

Витовт, может, подумал, что это Семко, и угадал его.

Это действительно был он, в товариществе тех, что были высланы в Торунь ему навстречу. Росен не ожидал этой встречи, потому что, может, даже не знал о мазовецком князе, поэтому не говорил ничего. Так сблизились два отряда, идущие навстречу. Быстрые глаза Витовта уже среди Крестоносцев и двора заметили и узнали Самко, который, даже если бы хотел спрятаться за другими, не мог.

Витовт остановил вдруг коня.

– Семко! – воскликнул он. – Что же это? Ты не узнаёшь меня, или знать не хочешь?

Крестоносцы, ведущие мазовецкого князя, остановились, переглядываясь и совещаясь, что делать. Семко без особой радости выступил немного вперёд и поздоровался с Витовтом.

– То-то ты уже дорос до доспехов! – сказал князь. – Рад тебя видеть. Не удивляюсь, что ты здесь, потому что ещё более удивительная вещь, что меня видишь в Мальборке! Здоровы Януш и моя сестра?

Прежде чем у Семко было время ответить, Витовт повернул своего коня и сказал Росену:

– По-видимому, сегодня охоты нечего ожидать. Вы правы! Мы возвращаемся вместе.

Крестоносцы чуть отошли. Канцлер, который до сих пор ехал рядом с князем, тоже отступил, и два князя остались впереди рядом. Растерянный Семко едва мог найти несколько слов.

Разговор начинался тяжело, потому что мазовецкий князь был не очень ему рад. Витовт начал с резкой жалобы в отношении Ягайллы.

– Он отблагодарил нас за то, – воскликнул он, – что, имея его в руках, мы могли убить за предательство, но отпустили изменника. Мой отец заплатил жизнью за своё мягкое сердце, я остался, чтобы отомстить за него, и поклялся, что отомщу. Видите, я опустился до изгнанника, который должен прятаться в чужих замках и милости просить у чужих.

Витовт говорил это так громко, будто хотел, чтобы рыцари-крестоносцы, которые за ним ехали, выслушали эти жалобы и угрозы. Казалось, это больше действует на них, чем на Семко. Возможно, шёпот пробудил бы в мнительных любопытство и неуверенность, это выкрикивание было безразличным. Его даже не слушали.

Тем временем Росен, соединившись со своими знакомыми, уже начал забавлять их охотничьими повестями. А так как они привыкли над ним смеяться, слушали, дразня старика. И случилось то, что можно было предвидеть: что Витовт, таща за собой Семко, сначала прилично с ним отдалился, и, хотя не оглядывался, чувствовал и знал, что крестоносцы остались позади.

Ветер относил голос, так что крестоносцы, которые ехали за ним в отдалении, с трудом могли его уловить.

Пользуясь этим, когда уже не очень далеко были от города, Витовт сказал, понизив голос:

– Смотри, Семко, нам нужно увидиться наедине и поговорить, это очень необходимо. Тебе могу сказать только то, что ты должен стараться о моём и своём благе, но не вызывая подозрений.

Поскольку топот лошадиных копыт крестоносцев, звон их цепей и оружия снова послышался ближе, Витовт сразу же громко спросил о Януше и сестре Давнуте. Он высмеивал его любовь к покою и деревенскую жизнь.

На вызов, который услышал и понял, Семко отвечал несколько неразборчивых слов, а Витовт сразу, для отвода глаз, позвал своего товарища Курта и стал расспрашивать о какой-то охоте.

Так они приехали в замок; когда в него въезжали, Витовт остановился и попросил, чтобы Курт проводил его к оружейнику, потому что ему нужно было договориться о починке своих доспехов.

Таким образом, Семко один, со своей свитой въехал в замок, а так как сверху уже видели путников, он нашёл их готовых его приветствовать.

Его проводили к магистру, который ожидал на пороге своих палат.

Приветствие было весьма любезным, на которое молодой князь, смущённый от всего того, что тут с ним случилось, отвечал, отмеряя слова с очевидным страхом. Его заменял и выручал, как мог, присутствующий канцлер.

Прежде чем завели разговор о делах, магистр привёл гостей к уже накрытому столу, пытаясь показаться тем более весёлым, чем Семко был встревоженным.

Даже после нового Плоцкого замка, который Казимир построил по своему обычаю, довольно изысканно и декоративно, после богатств, к которым привык Семко, Мальборк своей безмерностью, великолепием, внутренней роскошью притягивал мазовецкого князя. Королевский замок в Кракове также не шёл ни в какое сравнение с этой столичной крепостью сильного Ордена. Несмотря на то, что был очень любезен, магистр придавал себе почти монаршье величие.

Многочисленная служба в дорогих одеждах, в цепочках, изящная, позолоченная посуда, роскошь во всём, специально подчёркнутая, должно быть, произвела на князя унизительное, неприятное впечатление.

Он там становился маленьким, казался слабым и невольно пробуждалась ненависть к немцам.

Не скоро после снятия скатертей, после того, как выпили последние кубки, от которых князь отказывался, приступили к беседе о деле, какое привело его сюда.

По приказу Семко голос взял канцлер. Магистр обратился к нему. С первых слов можно было предвидеть, что крестоносец с положения соседа будет пользоваться его слабостью. Он открыто, решительно признал, что не сможет иначе дать деньги, только в залог земли.

Семко не много слов вставил в диспут, к которому вскоре присоединились вызванные прокуратор и казначей Ордена. Цёлльнер, оставляя им обсуждение условий, оттянул князя в сторону, забавляясь лёгкой беседой о соколах и охоте. Достаточно прошло времени, прежде чем канцлер согласовал величину и условия кредита. Орден хотел дать как можно меньше, а взять как можно больше. За каждую пядь земли и кучку денег нужно было вести упорную борьбу, прежде чем дошло до письма и печати.

Семко всё сдал на канцлера. Потом сам Цёлльнер заговорил о Витовте, превознося его великие рыцарские качества, мужество, неукротимый дух, и сожалея о его незаслуженной участи, какая его постигла от бесчестного, жестокого Ягайллы.

Магистр не колебался приписать племяннику смерть Кейстута, даже отлично знал и произносил имена палачей. Это убийство, взывающее к небесам о мести, его возмущало.

Он также предсказывал погибель Ягайлле и его братьям, а в запале ручался, что Орден посадит на трон Литвы своего союзника Витовта, выхлопотав ему в Риме корону.

Семко воспользовался этим оборотом разговора и наивно рассказал, что как раз на дороге он встретил князя Витовта, что его очень удивило. Поскольку через Януша их соединяли кровные узы и сродство, он просил, чтобы ему было разрешено с ним увидиться.

Магистр обещал, что они вместе будут ужинать.

Семко не мог больше настаивать, предоставляя судьбе устроить их свидание наедине, о котором и сам Витовт должен был стараться, раз оно было ему необходимо.

Потом значительная часть дня прошла на подписании акта, который давал крестоносцам в залог Визну. Каждый пункт должны были тшательно обсудить. Канцлер не заметил, как ему навязали неоднозначные и сомнительные слова, от которых потом он должен будет защищаться, и когда наконец соглашение было написано, бедняга вышел, как из бани, ещё не уверенный, не проворонил ли какое-нибудь коварное слово.

Потом это канцлерское письмо пошло из рук в руки, читали потихоньку, под суждение старших, очерчивали и добавляли в него, только под ночь скриптор взял его для каллиграфирования на пергаменте. Так как другого способного писаря под рукой не было, поверили документ Бобрку.

Он боялся, как бы почерк его не выдал, но верил в то, что канцлер не узнает его руку.

Тем временем подали ужин, на котором магистр выступил ещё великолепней, вызвав к столу главнейших братьев, чтобы занимали гостей. Вошёл и приглашённый Витовт, с довольно радостным лицом здороваясь с Семко, которого посадили рядом с ним.

На поистине королевском пиршестве всего было вдоволь, кроме того, что на нём не было женщин. Под конец его нашлись даже лютнисты, певцы и шуты у столов, поэтому все немцы были менее понятны гостям.

Рыцари хорошо напились, выпивая за князей, но Витовт почти не пил, а Семко был осторожен из страха, как бы его голова не закружилась.

Первый раз в этот вечер Цёлльнер увидел литовского князя в более или менее неплохом настроении, с менее мрачным лицом. Он не мог угадать причины, хоть рад был её узнать, и уже был склонен объяснить это себе тем, что Витовт радовался известием о сестре, и прибытию Семко.

Среди общего гомона им предоставили разговаривать друг с другом, сколько хотели, но осторожный Кейстутов сын не сказал ни слова, которое нужно было бы скрывать. Они с Семко завели очень живую беседу о конях и оружии; Витовт невзначай встал из-за стола и, не обращая внимания на лютнистов, которые играли какую-то любовную песню, позвал Семко на прогулку по большой зале, значительная часть которой была пуста.

Должно быть, у него было мало надежды увидеть его наедине, а может, боялся подозрений, и, уже не дожидаясь, ничего не показывая по себе, произнёс:

– Дай мне рыцарское слово, поклянись, что не предашь!

Удивлённый и встревоженный Семко не скоро придумал ответ.

– Охотно поклянусь, хотя не нужно на то клятвы, что я против вас не могу готовить измены. Я бы не побоялся воевать с вами, но ям копать не умею.

– И твоему возрасту это также не подобает, – ответил Витовт, непрерывно ходя и водя вокруг глазами, чтобы никто не подслушал. – Ягайлло считает тебя врагом. Сейчас, когда ты думаешь, или для тебя думают, о польской короне, тебе лучше задобрить его и жить с ним в мире. Хочешь заполучить Ягайллу, я тебе скажу лёгкий способ сделать это.

– Вы? Вы? Который с ним в смертельной вражде? – прибавил Семко. – Не понимаю вас.

– Скоро поймёшь, лишь бы внимательно послушал, – сказал Витовт, постоянно оглядываясь.

Зала звучала песнями и разовором, блестела золотистыми вещами, дышала весельем.

– Ты полагаешь, – продолжал он дальше, – что среди этой крестоносной мерзости, среди этой вражеской дружины убийц, при виде которых во мне закипает кровь, я смогу долго выдержать? Меня пригнала сюда месть, а выгоняет отсюда ненависть к этим людям. Я предпочитаю мир с Ягайллой, чем дружбу с этими нашими врагами. Литовской шкуры не могу с себя стянуть, ни выцедить из жил литовской крови. Это твои враги, мои – всех нас. Их богатства это наш пот и наша разграбленная собственность.

Он прервался немного и через мгновение, успокоившись, продолжал:

– Ягайлло не повинен в смерти моего отца. Там были другие виновники, что отомстили за Войдыллу. Я знаю об этом. Хочу объединиться с ним, а из этих кандалов вырваться.

Семко стоял в недоумении, не веря.

– Клянусь тебе моей литовской кровью и святой памятью моего отца! – сказал Витовт с великой силой. – Выслушай меня до конца. Я никому не могу доверить этого мирного посольства, чтобы не предали. Я бы заплатил головой, посылать не смею… Езжай ты к Ягайлле, ты будешь ему очень желанен, принсёшь ему мир, тебя не заподозрят, потому что тебе самому нужно с ним объединиться. Пусть помирится со мной, упадём потом, как молния, на головы этих разбойников.

Его глаза загорелись.

– Езжай с этим от меня к Ягайлле, скажи ему, пусть отдаст мне вотчину; мы помиримся – иначе Литва под их мечом погибнет. Нас обоих ждёт неволя, подданство, погибель, смерть.

Витовт говорил быстро, порывисто, и схватил руку Семко, которую он сжал в своей железной ладони.

– Езжай от меня тайным посланцем, – прибавил он, – сделай это для нас. В Польше за тебя другие будут воевать, а там никто тебя не заменит. Не доверяй этого никому, не посылай вместе себя никого, сам, один езжай.

– Говори, ты согласен? Нет?

Семко маленько подумал; не знал, как поступить, он собственным ушам не верил, да и тревога какая-то охватила.

– Вы хорошо это взвесили? – спросил он, подумав. – А если раздражённый Ягайлло отвергнет мир и сам об этом донесёт крестоносцам?

– Он не сделает этого! – ответил Витовт. – У меня имеются доказательства, что он хочет помириться. Это согласие необходимо ему равно, как и мне. Только мы вдвоём можем победить беспощадный Орден.

Когда Витовт это говорил, сопровождая его слова, звучала любовная немецкая песня, которой аплодировали сидевшие за столом. Стучали кубками, звенели жбанами в такт музыке и разговор можно было вести без опасения, что подслушают. Семко тревожно озирался вокруг, а Витовт, несмотря на запал и горячность, внимательно следил за движениями немцев.

Для отвода глаз он дважды с Семко подходил к лютнистам, некоторое время стоял рядом с ними, достал деньги и бросил им горсть на вытянутые ладони. Казалось, он наслаждается песней и музыкой.

Молодому князю нужно было время, чтобы остыть от испуга и тревоги, какими его наполнило требование Витовта.

Они пришли невовремя, именно тогда, когда он должен был отправить для Бартоша подкрепления, дабы отобрать Калиш, который охраняли слабо.

Он думал и о том, что это путешествие ему будет тяжело скрыть и утаить от всех. С другой стороны примирение с Ягайллой, который был очень недоволен обеими князьями Мазовецкими, именно теперь было для него очень желанным. Отказать в услуге Витовту он не хотел.

Но что, если Орден, у которого везде были свои люди и доносчики, узнает о его поступке против него?

Погружённый в эти мысли, Семко не сразу отвечал Витовту, бормотал что-то непонятное, оттягивал. Он чувствовал, что, однажды поклявшись, будет связан. По отношению к крестоносцам князь не имел никакой щепетильности.

Из истории того времени легко убедиться, как редко сохраняли кому-либо верность вопреки собственным интересам, каким заманчивым было предательство в то мгновение, когда станивилось возможным. Грешили с огромным легкомыслием, с уверенностью, что грехи отпустят, потому что никто не был без греха.

Один только страх мог удержать Семко, но именно благо, стоявшее на первом месте, толкало на этот шаг. Под предлогом необходимости повидаться с братом, похода в Черск и Варшаву Семко казалось возможным забежать в Вильно.

Дело имело очень большое значение и действительно могло привести на его сторону Ягайлло.

Витовт дал ему подумать. Они поглядели друг другу в глаза.

– Ты хочешь это сделать для меня? – повторил Витовт.

– Хочу, верь мне, но думаю над средствами. От тебя и меня зависит тайна, что если это откроется? – говорил Семко.

– У тебя нет нескольких верных людей? Или тебе по несколько дней в лесах на охоте не доводилось проводить? Так трудно сбежать в Вильно?

– Поверит ли Ягайлло слову? Вы что-нибудь дадите мне для него? – спросил Семко.

Витовт к нему наклонился.

– Мать Ягайллы Юлианна, – сказал он, – когда-то дала моей матери кольцо. Его там знают, потому что это была старая другоценность от дедов; отдаю его тебе в знак того, что ты мой посол. Но хватит слова мазовецкого князя.

Сказав это, Витовт засунул руку под сукно, на грудь, где на шёлковой верёвке носил эту другоценность, разорвал тесьму и, прохаживаясь по зале, всунул кольцо в руку Семко. – Скажи Ягайлле, – произнёс он, – пусть к себе на Жмудь отправит доверенного человека, лучше одного из братьев, Вигунда, может, тот отнесёт кольцо и договориться об условиях. Я требую только наследство, буду ему союзником и гетманом, а он знает, сколько моя рука весит на весах.

Князь улыбнулся, поднимая голову.

– Сделай это посольство быстро, – сказал он, – из расположения ко мне. Их хлеб меня отравляет, их водой я давлюсь, их речь меня душит, я не смогу долго себя сдерживать, лгать не умею. Меня угнетает то, что должен говорить с ними, убиваю себя тем, что делаю.

Вместе с ними идти на мою Литву? Спасай, Семко! Это равносильно смерти.

Горячность, с какой он говорил в конце, утомило его дыхание, он вдруг прервался. Потом к ним подошёл Цёлльнер. – Вы понимаете эту красивую песню, принесённую сюда с берегов Рейна, звучную и красивую, точно её поют соловьи? Есть ли у какого-нибудь народа такие песни? – воскликнул магистр, смотря на слегка растерянных князей. – Я не много слов понимаю, – сказал Витовт, – а песня звучит слишком мягко и нежно для моего рыцарского уха.

– Нам как раз такое и нужно, – воскликнул Цёлльнер, – чтобы уставшим нравился шум боя. Проверенно, что тот, кто мужественней проливает кровь, больше расположен слушать тихие песни, которые смягчают умы. И у нас, – сказал он, – девушки в сёлах поют красивые Даинос, но слушать их мужчинам – позор, чтобы сердце не смягчалось.

Семко очень расхваливал лютнистов, сравнивая их с теми, которых слышал во Вроцлаве и Ополье.

Магистр казался весёлым и довольным своими гостями, Витовт был больше оживлён, чем обычно. На Семко только недавно законченный разговор с ним, поверенный перстень, посольство, на которое так неожиданно и внезапно он должен был решиться, произвели неприятное впечатление, которое слишком отчётливо рисовалось на лице, чтобы осталось незамеченным.

К счастью для него, это легко объяснялось заключённым соглашением, на первый взгляд удобным, а в действительности неудачным и унизительным. Правда, у него было гарантированное право выкупа Визны, но земли, которые однажды тем или иным образом отошли к крестоносцам, почти никогда не возвращались к первым своим панам. У Ордена всегда были тысячи хитрых средств удержать их.

Грусть и замешательство на лице молодого князя мазовецкого для магистра имели значение этого торга, которым он, напротив, очень был доволен.

Витовт, возможно, специально, этим вечером притворялся свободным и спокойным за будущее.

Цёлльнер оставался рядом с ними чуть дольше, так что могло показаться, что хотел их изучить, но обхождение было любезным и ничего не объявляло о подозрении с его стороны.

Поскольку для того, чтобы прочитать документ и поставить на нём печать, нужно было время, и обычно это проходило с некоторой торжественностью, при свидетелях, должны были отложить до следующего утра.

Семко ночевал в замке. Ему дали комнаты вместе с канцлером, в отдалении от тех, которые занимал Витовт, так что тайное свидание наедине в этот день произойти не могло.

По приказу магистра великий госпитальер Ордена сам провожал гостей в комнаты, им предназначенные, в которых они нашли постеленные кровати, зажжённый огонь, а в головах, согласно обычаю, приготовленный напиток для сна (Schlaftrunk), без которого никто спать не шёл.

Всё, что было предназначено для пользования князя, так пански, так великолепно подобрали, что в этом больше было видно желания порисоваться, чем забота о его удобстве.

Семко, оставшись с глазу на глаз с канцлером, сперва должен был выслушать его объяснения и нарекания, потому что бедный ксендз был возмущён способом, каким обошлись с ним при трактовании дела крестоносцы, и почти слёзы имел на глазах. Князь же слушал это довольно равнодушно, потому речь о деньгах его в эти минуты меньше интересовала, чем миссия, за которую он должен был приняться. Он видел полную невозможность исполнить поручение Витовта и отправиться в путь без чьей-либо помощи, и не знал, кому довериться и вызвать на это трудное дело. Мысленно пробегал всех своих должностных лиц, двор, слуг, не в силах отыскать среди них того, кому стоило бы полностью довериться, рассчитывая сохранить тайну.

Он также был непривычен что-нибудь скрывать в себе, а признание Витовта тяготило его, как невыносимое бремя.

Канцлер прочитал вечернюю молитву, которую повторил за ним рассеянный Семко; приписывая панскую грусть унизительному акту, который на следующий день должен быть запечатан, он начал объясняться, оправдываться и взывать к Божьей помощи во избавление от когтей хищного соседа.

Ночь прошла в прерывистом и беспокойном сне, князь вскочил рано, в надежде, что, возможно, ещё сможет увидеться с Витовтом наедине.

При чтении и запечатывании не было виликого князя, который появился у утреннего стола, а там так удивительно сложилось, что ни на мгновение не дали им приблизаться друг к другу. За тем или другим, а особенно за литовским князем, постоянно кто-то следил и находился у его бока. Ловко менялись, но от них крестоносцы не отступали.

Витовт, казалось, не обращает на это внимания, и был в этот день ещё более радостным, чем вчера, когда запуганного, подавленного Семко, метающего неспокойные взгляды, ничем нельзя было развлечь.

С приближающимся каждую минуту отъездом, который торопил, заискивания перед мазовецким князем удвоились, словно во что бы то ни стало старались его развеселить.

Сам Цёлльнер отвёл Семко из залы в отдельную комнату под тем предлогом, что он хочет, чтобы присутствовал при выплате денег канцлеру; Витовт остался с великим маршалом и старым Росеном.

Деньги считали и взвешивали, когда Цёлльнер в углу комнаты приступил к разговору с князем, придавая ему доверительный и благожелательный оттенок.

– Мы очень желаем вам, – сказал он, – успехов в ваших стремлениях получить корону, а я надеюсь, в таком случае, что мы будем добрыми соседями и приятелями. Наши всевозможные споры касательно границы и собственности закончим согласием и с пользой для обеих сторон. Возьмите, князь, в пример во всём достойного вашего дядю князя Русского (Опольского), господина, который умом, привычками, своей честностью сегодня первый среди польских князей. Это рыцарь, который достоин называться немецким и стоять бок о бок с самыми прославленными. Мы уважаем его и любим.

Тут Цёлльнер, на мгновение замолчав, говорил, чуть поразмыслив:

– Я ни в коем случае не умаляю князю Витовта его мужества и качеств благородной души, но характер имеет беспокойный, к сожалению! Сегодня вы видите его в лучшей дружбе с нашим Орденом, мы, однако, мало на него рассчитываем. Мы должны внимательно за ним присматривать, потому что никогда не можем быть уверенными, что лишь бы какая надежда на примирение не заберёт его у нас и не прогонит в Литву.

Сказав это, Цёлльнер так быстро взглянул в глаза Семко, что тот, смутившись, невольно почувствовав на его лице выступивший румянец и должен был живо отвечать.

– В этом я сегодня не сомневаюсь, – ответил Цёлльнер, – только за завтра не ручаюсь. Князь пылкий, позволяет чувству управлять собой; если сохранит с нами союз, мы уверены, что завоюем ему трон Литвы. У Ягайллы нет его быстроты ума и он не создан, чтобы продержаться в эти трудные времена. Он сам это чувствует, потому что посылает к нам послов, желает мира и готов на жертвы.

Семко уже не хотел говорить о чужих делах, опасаясь ненароком себя выдать, потому что чувствовал, какое превосходство имел над ним хитрый и хладнокровный Цёлльнер.

Наконец всё было окончено, дали знак готовности в дорогу, принесли на посошок. Витовт ворвался в комнату, дабы попрощаться с Семко.

Окружённые множеством свидетелей, они могли только договориться глазами, а князь литовский не отвёл его даже дальше порога, и вернулся в свои комнаты.

С добавленными рыцарями-крестоносцами и кнехтами князь пустился назад в Торунь.

Когда это происходило в Мальборкском замке, а отъезд мазовецкого князя затянулся, Бобрек, который часть вечера и ночи провёл на каллиграфировании акта обязательств, на рассвете был вызван к Цёлльнеру.

Магистр мало нуждался во сне, и после молитвы, поев, уже был в своей личной часовне, когда к нему привели Бартка. Он велел своим компаньонам уйти.

– Вы знаете Семко Мазовецкого? – спросил он его.

– Настолько, насколько человека можно узнать через людей, – отвечал клирик, – и насколько можно похвалиться знакомством с юношей, который не созрел ещё, а только готовится к тому, кем хочет быть.

Осторожный, хоть нерешительный ответ понравился магистру; он покачал головой, подтвердив, что молодого узнать труднее, чем того, который уже прорубил себе дороги и тропы жизни.

– Он хитрый? Скрытный? Ловкий? – спросил Цёлльнер, устремив в него глаза.

– Я сомневаюсь, что он способен на большую хитрость, – сказал Бобрек. – Знаю только то, что он может быть строгим и жестоким, как отец, и, как он, импульсивным.

– Значит, слишком хитрым, как импульсивный, быть не может, – прервал задумчивый Цёлльнер, – и однако…

Тут он остановился и подумал.

– За ним следовало бы следить и не спускать с него глаз, – говорил он дальше. – Этот вероломный и недостойный язычник Витовт неспроста вчера выбрался так, с собаками, чтобы встретиться с ним на дороге. Они долго между собой разговаривали, а никто их подслушать не мог. Вчера во время пиршества Витовт оттащил его от стола и они живо о чём-то разговаривали. Кто знает? Может, какое-то недостойное предательство мне готовится.

– Простите, ваша милость, – сказал, покорно кланяясь, Бобрек, – Семко теперь ни на что не посегнёт, потому что должен думать о собственной судьбе. И для того, что для себя должен делать, сил не хватит.

– Так бы казалось, – прервал Цёлльнер, – и однако вчерашняя их излишняя близость мне подозрительна. Этот человек, эта змея, что может выскользнуть из наших рук и укусить грудь, которая его пригрела.

Великий магистр был задумчив.

– Ты поедешь за Семко в Плоцк, – сказал он – нужно следить за каждым его шагом. Жена Януша – сестра Витовта, могут её использовать, чтобы подписать соглашение с Ягайллой. Старайся остаться при мазовецком дворе. Предложи канцлеру бесплатно свои услуги, Орден тебя вознаградит. Через Пелча рыбачьей почтой каждую неделю мне нужно доносить, что будет происходить и где будет князь.

– Бартош с его людьми собирался незамедлительно идти на Калиш, – сказал Бобрек.

– Не спускать с них глаз, – повторил магистр с акцентом. – Записывай, кто будет к нему приезжать, кого и куда будут отправлять.

Сказав это, магистр уже приготовленный на столе кошелёк с деньгами подал стоявшему на пороге Бобреку, который с благодарностью поцеловал ему руку.

– Через несколько часов князь выезжает отсюда в Торунь, – сказал магистр, – старайся его опередить.

Уже отправив его, Цёлльнер, точно что-то вспомнив, воскликнул:

– Княжеский канцлер, вы знаете, какой он? Набожный? Жадный? Тщеславный? Чем его можно подкупить?

Бобрек ненадолго задумался.

– Он нежаден, – сказал он, – избыточного тщеславия в нём также не видно, но книги любит и очень богобоязненный.

– Ну, книг мы ему не дадим! – рассмеялся Цёлльнер. – Это чересчур дорогой дар, но реликвии примет, наверное, с благодарностью.

– Это дороже, чем книги! – выкрикнул, вздыхая, Бобрек, который, как все, придавал непомерную цену реликвии.

По бледным губам Цёлльнера проскользнула незаметная улыбка.

– Иди, – сказал он, – не затягивай с дорогой. Пусть Бог ведёт.

Он протянул ему ещё руку для поцелуя, и Бобрек спешно выскользнул. Он был доволен собой и порученной ему миссией, которая хорошо согласовалась с его характером и натурой.

Подслушать, подсмотреть, разгадать, открыть что-нибудь таинственное доставляло ему такое же удовольствие, как таксе, которая выкопала в яме лису и барсука.

Едва светало, когда клирик, ведя под уздцы коня, незаметно выскользнул из замка в местечко, а оттуда пустился в Торунь.

Когда молчаливый и хмурый всю дорогу Семко вернулся в Плоцк, а канцлер вновь с радостью оказался в своей комнате, с книгами, к которым привык, в тихом уголке, более милом ему, он слегка удивился, увидев там снова появившегося смиренного клеху, который страстно рекомендовался на работу.

Бобрек отлично умел изображать измученного бедолагу.

– Ваша милость, – сказал он, с жадностью хватая и целуя руки канцлера, – простите мне, бедолаге, которому некуда направиться и негде найти работу, что снова забрёл сюда; из сострадания прошу у вас уголок. Я готов писать бесплатно.

И он продолжал дальше, не дав ксендзу ответить:

– Не может быть, чтобы тут, в монастыре, или где-нибудь у монахов поблизости не было Библии, служебника, агенды или Евангелия. Я это всё сумею, помоги мне Бог, без ошибки переписать, чисто разбить на образцы, даже большие буквы нарисовать и позолотить. Дайте только пергамент, ваша милость, минию и чернила, за кусочек хлеба буду работать.

Это было большим искушением для канцлера, но в замке клирика разместить не хотел, а в монастыре нелегко было. Бобрек, словно угадал это, предложил где-нибудь в городе найти какую-нибудь каморку. Это улыбалось ксендзу, который готов был дать еду, всё, что было нужно для письма, а вдобавок небольшие деньги.

Не зная хорошо скриптора, дорогим пергаментом он рисковать не хотел, но бумагу дать ему был готов. В этот день было решено, что часть декреталиев будет переписывать Бобрек и какое-то время находиться при дворе.

Помимо этого, Бобрек предложил канцлеру быстро и чисто составить молитовки на пергаменте для благочестивых душ, для ношения на груди, очень эффективные, экзорцизмы, благословения и другие мелочи, четыре Евангелие для хранения на местах, которые охраняли бы от града и катастроф. Он уверял, что сумеет сделать разные чернила, не только чёрные, rubrum, но зелёные и голубые.

Канцлер был доволен такому лёгкому приобретению канцеляриста, а приписывал это тому случаю, что война в Великой Польше разогнала спокойных людей, а в Краков из Германии достаточно каллиграфов наплыло.

Бобрек заказал себе каморку у Пелча, который, зная смирение и темперамент своего постояльца, хоть очень уважал опасного человека, одинаково для себя и для дочки его опасался. Отказать ему было невозможно, приказы шли сверху, жалоба Бобрка, который получал денежное пособие, как полубрат Ордена, была бы очень вредоносной.

Семко таким вернулся в Плоцк, что Блахова и Улинка, выбежав его приветствовать, были напуганы. Старуха заподозрила, что был болен, более догадливая девушка сразу поняла, что болезнь лежала на душе.

Она не спрашивала его при матере, потому что знала, что при ней она ничего от него не добьётся. С ним наедине она надеялась узнать тайну. Обе женщины знали, что требуемые деньги канцлер привёз с собой и отдал их подскарбию. Таким образом, соглашение состоялось. Временное пожертвование Визны не объясняло этой грусти, раздражения и нетерпения, какие проявлял Семко.

Улинка, знающая его лучше всех, читала в нём, как в собственной душе, чувствовала, что что-то случилось, чего он скрывал или стыдился признать.

Поздним вечером, когда Семко уже собирался ложиться в постель, портьера открылась. Улина не разрешала войти матери, одна пришла к нему. Если у него было что рассказать, он мог это сделать только ей одной. Она нашла его на стуле у стола, локтями опирающегося на него, с головой на ладонях. Когда она вошла, он поднял её, а она, медленно приблизившись, ударила его по плечу и поласкала по голове.

Её белая рука с удовольстаием скользнула по пышным тёмным кудрям юноши, который к ней повернулся.

– Что с тобой? – начала Улинка. – Ну, говори! Тебя что-то обременяет? Покуда человек носит в себе слово тайны, оно его душит! Ты знаешь, что Улина тебя не выдаст, и хотя ума не имеет, иногда отгадывает, сама не знаю как, что тебе нужно.

– Ну, говори, – повторяла она, лаская ему волосы. – Я специально матери сюда зайти не дала, потому что она сразу боится, плачет и сетует. Мне всё можно доверить, упадёт как камень в колодец.

Семко думал. Ему было стыдно взять в советчики бабу, довериться девушке. Но он так привык ничего от неё не скрывать, столько раз смелая и рассудительная девушка помогла ему маленьким и твёрдым словом, что, наконец, он встал, только бросив тревожный взгляд на дверь, готовый признаться. Улина ещё ударила его по плечу, улыбаясь ему. – Не бойся, – сказала она, – мать не придёт, а подслушивать она не решится. Она знает, что у тебя на душе тяжело, а не полегчает, пока не доверишься Улине. Говори, сокол мой, что же ты привёз от этих немецких разбойников?

Семко оглянулся вокруг и заломил руки.

– Ой, камень! – воскликнул он. – Правда, что на моей груди камень, но не они мне его бросили.

Он понизил голос. Улина приблизилась, устремив на него глаза, которые, казалось, увеличиваются от любопытства и беспокойства.

– Я там у них встретил литовского князя Витовта, – сказал он тихо.

Девушка кивнула головой.

– Я знаю, знаю, – сказала она, – говорили, что у него убили отца и он пошёл к немцам против своих.

– Да, – повторил Семко, – пошёл к ним, но с ними не может выдержать. Он скучает по своим; он убедил меня ехать в Литву к Ягайлле, заключить с ним мир.

Девушка, слушая, нахмурила брови и воскликнула:

– Ты! В Литву! Но они теперь наши враги! Ты сам говорил, что они только точат зубы, чтобы напасть на нас и опустошить.

– Они не будут моими врагами, когда я с ними помирюсь, – прибавил Семко. – Ягайлле нужен мир, чтобы воевать с немцами. Он будет мне благодарен. Я дал слово, должен ехать.

Улина схватилась за голову и быстро взглянула на стоявшего Семко.

– Что нам, бабам, судить о таких делах? – сказала она. – Я ничего не знаю, но очень боюсь. Ты ехал к Германию дружить с ними, позаимствовать денег, а в их доме, под их боком устраивал заговоры против них!

Она сделала презрительную гримасу и нахмурилась.

– Ты не должен был делать этого! Нет! – сказала она коротко.

– Я не мог иначе! – воскликнул Семко. – На меня напал литвин, перед этим человеком никто не может устоять. Об этом уже нечего говорить. Случилось. Я дал слово, поеду в Литву, поеду, и ехать должен так, чтобы живая душа не знала, где я был. Кого взять? Кому тут довериться? Кто проводит? А тут каждый день срочен. Бартош подъезжает…

Семко, сказав, схватился за голову и быстро ходил по комнате. Всё более грустная и задумчивая девушка слушала его прерывистые слова.

– О! Ты! Ты! – сказала она, водя за ним глазами. – Тебе немил был домашний покой? Правда, я сама говорила глупости, чтобы ты старался и добивался короны, а теперь меня охватил страх. Корона! Корона! Дай Бог, чтобы она была не такой, какая в костёле у Господа на кресте, из-под которой льётся кровь.

Улина вздохнула, но, понимая, что решённого уже нельзя изменить, задумалась над тем, что посоветовать, чтобы успокоить его и себя. Он медленно приблизилась к Семко.

– У тебя свой разум, – сказала она, – но и бабский пригодится. На дворе у тебя, у коня всё-таки не один, а несколько литвинов-рабов, которые давно верно тебе служат.

– Каукис! – подхватил живо Семко. – Каукис из них лучший.

– Каукис и какие-нибудь другие найдутся, – говорила Улина. – Поедешь в Черск; его и нескольких верных человек, что умеют держать язык за зубами, возьмёшь с собой. В дороге прикажешь им вести себя в Вильно, и они должны будут молчать, когда пригрозишь им виселицей.

Семко молчал, совет был хорош, но этого ему было ещё не достаточно. Он не мог отправиться без какого-нибудь более важного товарища и посредника, который знал бы Вильно, двор Ягайллы и его окружения.

О Ягайлле ходили разные слухи. Одни объявляли его жестоким, другие – подозрительным и хитрым, все – достаточно неприступным для чужаков. Семко, как другие князья, привык в более важных делах ничего не предпринимать без совета и помощи духовенства. Семко хотел, чтобы с ним был кто-нибудь из них, и думал, не стоило ли рассказать об этом канцлеру. Улина, видя его таким задумчивым, замолчала, но взглядом следила за каждым движением лица, которое не умело ничего скрывать.

– Каукис, – пробубнил Семко после долгой паузы, – хорош как проводник, но этого слишком мало. Нужен кто-то ещё…

– Ищи, – сказала со вздохом Улина, – потому что я всех боюсь.

Потом она долго смотрела в огонь, сложила на груди руки, склонила голову и прошептала:

– О, с вами!.. С вами так же, как с соколами! Вы – соколы! Носит человек, носит на руках, кормит, воспитывает, нежит, ласкает, а пусти однажды в поле, полетел и не вернётся, может, на руку.

В её глазах заискрились слёзы.

– Всегда такой конец с ними и с вами!

Когда Семко поглядел на неё, ему стало её жаль. Он подошёл, обнял её за шею и поцеловал в лоб, а Улина молча забросила ему на плечи руки.

В этот момент блаженного забвения Блахова, которая во время разговора держалась вдалеке, обеспокоенная молчанием, подняла вуаль, нахмурилась, увидев их, и вышла, кашляя. Это ничуть не испугало ни Семко, ни Улину. Она медленно подняла голову к матери, как бы с упрёком за прерванную минуту счастья, а князь, ещё раз поцеловав её в лоб, отошёл.

Блахова ничего не сказала, приблизилась к огню, взяла полено, сгребла угли, подложила дерево и, встав, сказала:

– Скоро петухи запоют!

Девушка подошла к уху Семко и шепнула ему:

– Посоветуйся с канцлером. В колодец попасть легко, но вылезти из него…

Сказав это, не глядя уже даже на мать, она отбросила рукой длинную косу и вышла из комнаты.

Блахова, как будто пришла только наводить порядок в спальне, поправила кожаную подушку, ударила рукой по постели, заглянула в стоявшие у кровати жбан и кубок, посмотрела на огонь, на задумчивого Семко, и в молчании пошла за дочкой.

На следующее утро, после мессы, князь позвал к себе канцлера, но, прежде чем повёл с ним речь, беспокойный, он потребовал торжественно поклясться, что будет молчать. – Вы знаете, ваша милость, – отвечал удивлённый канцлер, – что капеллан обязан к этому своим призванием.

Знал он Семко с детства, знал, что он не умел и не мог сохранить в себе тайну, будучи вспыльчивым.

– Отец мой, – сказал князь, садясь, – упрекни меня, если я заслужил, но не отговаривай меня от того, что я решил. Я лично говорил с князем Витовтом, он потребовал от меня, чтобы я ехал к Ягайлле и выхлопотал у него заключить с ним мир; хочет оставить крестоносцев.

Канцлер заломил руки.

– Вы? Ехать к Ягайлле? В Вильно? – воскликнул он. – Но это не скроется, весь свет будет об этом знать, крестоносцы – самые первые, потому что они слышат, как трава растёт. И будут мстить!

– Я уже вам говорил, отец, – резко выпалил Семко, – я должен это сделать. Также постараюсь, чтобы об этом никто не знал, но от вас не хотел скрывать. Я поеду якобы в Черск, на дороге сверну к Вильно.

Канцлер стоял ошарашенный, его руки всё ещё были сложены. Семко взглядом требовал ответа.

– А стало быть, это уже решено? – спросил он.

– Я дал слово и вижу в этом выгоду для себя, – ответил князь. – Ягайлло злится, огрызается, называет меня врагом. Мне нужен мир, и я также для себя его выхлопочу. Посоветуйте мне кого-нибудь для путешествия.

– Я сам готов бы ехать, потому что при Божьем опеке не боюсь никого и ничего, – сказал ксендз спокойно, – ни мученичества от неверных во славу Божию; но Литвы я не знаю, и не был бы вам полезен.

Обеспокоенный ксендз задумался.

– В Вильне есть францисканцы, – сказал он, – хоть должны они там скрываться. Они в тесных отношениях со старостой Хавнулом, который у Ягайллы правая рука и советник, это их благодетель. От наших братьев св. Франциска нужно иметь письма из какого-нибудь монастыря. С этим легко, это лучше всего. Другого ничего не вижу.

– Почему бы вместо писем не уговорить одного, чтобы сопровождал меня? – ответил Семко. – Это было бы удобней всего, но времени мало, я должен спешить.

Грустный канцлер спросил ещё раз:

– Стало быть, это неизбежно?

Семко с негодованием и нетерпением дал понять резким движением, что об этом даже говорить не стоит.

– Два дня, по меньшей мере, вы должны подождать, князь, – потребовал канцлер, – я немедленно еду, письма или монаха привезу.

Сказав это, он покинул с грустным лицом княжескую каморку. В своей комнате, в которую вошёл мрачный, с поникшей головой, с молитвой на устах, потому что в подобных случаях всегда к ней прибегал, он застал Бобрка, который усердно каллиграфировал и тремя чернилами украшал литеры.

Хотя тот был сильно занят вырисовыванием, вытягиванием деликатных линий, нумерацией и орнаментом, он следил за каждым движением. Он заметил уже, что канцлера позвали к князю, и с каким лицом тот вернулся от него, но это было бы ничто, если бы сразу очень торопливо он не потребовал сани и коней, не рассказывая, ни куда едет, ни когда вернётся. Бобрек в собственных интересах каллиграфии хотел быть проинформирован; но канцлер, которого он спросил, ответил ему неоднозначно, что, несомненно, скоро вернётся. Оставил ему бумагу, чернила, мальчика для службы, ну, и свою придворную еду.

Клирик думал, что во дворе около коней и людей чего-нибудь разузнает, и случайно придумал срочную необходимость, встал за углом, слушал, но вернулся ни с чем. Он верил только в то, что когда ксендз вернётся, всё-таки чего-нибудь разболтает. Больше всего его беспокоила поспешность и тайна сбора в дорогу, к которой на дворе были непривычными, потому что там всё делали в открытую и трубили во все стороны.

Во время путешествия в Мальборк в Плоцке не было юного Генриха. Его отправили на охоту в его владения, а за глаза он всегда подолгу любил бывать в лесах, и вернулся только теперь, когда Семко уже был дома.

В доме священника слуги сразу ему донесли, что его брат совершил какое-то путешествие с канцлером, и что из него привезли деньги. Для Генриха, который никогда их не имел и всегда требовал, эта новость была приятна; он надеялся что-нибудь получить от брата. Тайну экспедиции в Мальборк так тщательно не хранили, чтобы не догадывались о её цели. Только говорить слишком открыто не смели.

В этот день, едва выспавшись, Генрих с шумом и молодцеватостью вбежал к брату.

– Я ездил на охоту за мясом, – воскликнул он, входя, – а ты, милостивый брат, по-видимому, охотился на деньги и убили прилично гривен. Правда, они и мне бы пригодились.

Семко кисло на него посмотрел.

– Обойдёшься, потому что у меня их нет на твою долю.

– Ну, значит, наверное, на войну! – произнёс Генрих, усаживаясь с деланной серьёзностью и широко развалившись. – Ну, а когда же на войну?

– Я ни о какой войне не помышляю, – остро ответил Семко. – Что у тебя в голове? Какая война? Через пару дней мне нужно ехать в Черск, к брату…

– А! Тогда и я с тобой! – закричал Генрих. – На дворе Давнуты много красивых литвинок, а те не бояться и не гнушаются моего облачения ксендза.

– Оставь меня в покое, езжай к ним один, раз тебе это по вкусу, я путешествие иначе, чем ты, совершаю, поеду без тебя.

– Как это? Как это? – прервал обиженный Генрих. – Я не выдержу того, что ты? Сил нет, или изнеженный? Я покажу, что могу сделать больше, чем ты.

– Я не люблю попутчиков, – забормотал Семко, – это моя натура.

Генрих что-то запел под носом.

– Ты не по-братски со мной обходишься, – сказал он кисло.

Но в эти минуты мрачное лицо озарилось. Он заметил на столе позолоченную чарку, которую магистр вынудил князя взять, чтобы использовать в дороге. Она была красивая, как игрушка. Парень схватил, разглядывал и забавлялся ею, как ребёнок.

– О! Хо! А это откуда? – воскликнул он. – Я никогда её тут в казне не видел. Даю слово, она бы мне пригодилась здесь для костёла или для собственного кармана, ты должен мне её дать, гостинец!

Он взглянул на Семко, который, желая от него отделаться, пожал плечами и сказал сухо:

– Возьми её себе.

Генрих сильно обрадовался, не выпустил её из рук, разглядывал выпуклую работу, рисунки, его радовали две красивые головы животного, прицепленные с обеих сторон.

В юноше, который притворялся более зрелым, чем был, заговорил молодой возраст. Он прятал её в одежду, приглядываясь, очень ли будет заметна, вынимал, ставил перед собой, смотрел издалека, лицезрел вблизи, взвешива на руке, пытаясь угадать, позолоченная была или золотая. Пока на её дне не увидел крест Ордена и императорского орла. Это выдало происхождение кубка, Генрих усмехнулся, но не хвалилися своим отрытием.

Прибытие этого брата, его упорное навязывание в попутчики, любопытство были неудобны для Семко, который должен был всё скрывать от него. Поэтому он решил так всё устроить, чтобы придворные охотники вновь его на длительное время забрали с собой.

Несколько дней прошло в ожидании возвращения канцлера, который исчез так, что даже Бобрек не мог проведать о цели его путешествия. Напрасно он старался расспрашивать людей и делать выводы – ничего не добился.

На третий день с полудня, когда он после постного обеда сидел снова, перписывая и иллюминируя литеры, потому что это было ему милее, чем чтение текста, который не всегда был для него понятен, к канцелярской избе подъехали широкие сани и из них вышло два человека, которые вошли в избу. Одним из них был сам хозяин, другим – монах в облачении ордена святого Франциска, в котором Бобрек с первого взгляда узнал того путника, которого встретил на тракте в пустом постоялом дворе, что так весело подкреплялся сухим хлебом с солью и водой.

Радостный и теперь старичок, уставив в него глаза, казалось, тоже его припоминает. Но зачем и откуда привезли сюда монаха, было для Бобрека волнующей загадкой. Он надеялся её решить, поговорив с братом, которого канцлер, уходя к князю, оставил с ним наедине. Пользуясь этим, Бобрек пошёл греющемуся у огня старичку напомнить о себе с тем большей покорностью и сердечностью, чем больше хотел его заполучить.

Монах сразу его вспомнил, весело поздоровался, спросил, что он тут делал, на что Бобрек с сильным запалом ответил, рисуя своё счастье, что Господь Бог его благословил и отдал его в руки такого мудрого, милосердного, святого человека, каким был канцлер.

Он восхвалял его в надежде, что это может дойти до его ушей. Потом он ловко спросил старичка, что он тут делал и как попал в Плоцк.

– Ну что? – сказал просто монах. – Канцлер, встретив меня на дороге, из сострадания привёз сюда, чтобы я немного дал отдохнуть старым костям.

Бобрек не очень этому верил, но расспрашивать больше ему не подобало, замолчал, обещая себе следить за малейшим подозрительным движением на княжеском дворе.

Для этого подвернулось неожиданное вспомогательное средство, когда князь Генрих, который с трудом мог усидеть в деревне и постоянно искал отвлечения и забавы, прискакав в этот день к канцлеру, нашёл клирика за работой, и по нескольким ответам друг другу понравились. Забрал его в свою комнату под предлогом исправления какой-то рукописи и задержал на беседу.

Генриху мало было дела до этой рваной набожной книги, но из глаз Бобрка он вычитал, что он мог шутить и развлекать его. Бедный клирик очень хорошо изобразил бы шута, когда хотел квалифицироваться.

Забрав его в дом священника, который был больше похож на солдатский дом, чем на жильё священнослужителя, Генрих для проверки завёл с ним своевольную беседу. Бобрек, хоть боялся вначале и отвечал только однозначно, осмелев, отстоял поле боя. Его компания Генриху очень нравилась, велел ему приходить к нему.

Клеха рассчитывал, что от болтливого и неосторожного юноши он сможет раздобыть много информации, которую найти иначе было бы трудно. Поэтому он гладко льстил князю. Того же вечера Бобрек от него узнал что брат куда-то один собирается: в Черск, или в Варшаву.

Внезапное путешествие канцлера, его возвращение с монахом, запланированная поездка к брату Янушу доставляли клехе пищу для размышления, он видел в этом какие-то подозрительные сговоры.

Если бы Семко с Бартошем из Одоланова выбрался в Великопольшу, он бы этому не удивился, но теперь, когда ему срочно нужно было стоять на позиции, ехать куда-то в противоположную сторону?.. Бобрек не понимал этого.

Прибежав вечером к Пелчу, он сильно над этим задумался и разболтал немцу, что в замке что-то замышляется, чего он не мог понять. Днём с медником они напрасно ломали себе голову.

На следующий день, раньше, чем обычно, он был уже у канцлера и не застал его – тот совершал святую мессу.

Мальчик-слуга, с которым он уже подружился, объявил ему, смеясь, что князь на заре выехал с маленьким отрядом неизвестно куда, а вчерашний монах присоединился к кортежу. Бобрек не дал по своей внешности узнать, как его интресовала эта новость, но был подавлен и зол, потому что напрасно выслеживал, а о цели этой тайной экспедиции ничего не знал.

Монах из Великопольши мог легче всего служить проводником к ней, но Бартош из Одоланова и княжеские копейщики были ещё более полезными товарищами в этом направлении. Семко их с собой не взял.

Обязанный доносить великому магистру обо всём, что там видел и слышал, он был унижен своим бессилием. Сел писать очень злой, и рукопись от этого, несомненно, должна была пострадать. Теперь вся надежда была на князя Генриха, да и та не оправадалась, потому что около полудня, когда уже и канцлер был дома и рассматривал писанину, влетел с криком молодой князь.

– Что это значит, ксендз-канцлер? – крикнул он с порога. – Семко как разбойник выкрался из замка. Куда? Зачем? Вчера плёл мне, чему я не верю, что собирался ехать в Черск. Сегодня его уже нет. И взял старого монаха, пожалуй, чтобы в дороге помогал ему творить молитвы!

Какой благочестивый родился!

Канцлер спокойно дал ему накричаться и выпустить гнев, а потом с сильной флегмой отвечал:

– Всё-таки князю Семко разрешено ехать туда, куда он пожелает. Ему нет необходимости объясняться не мне, не кому-либо. Он поехал увидиться с братом, или на охоту. Что такого удивительного?

– Неправда! Неправда! – забурчал Генрих. – Брать с собой на охоту старого монаха, которого вы специально вчера так срочно привезли? Видеть брата ему не нужно, потому что Януш тут недавно был. Он поехал куда-то на какую-то другую охоту, но я б этом узнаю, хоть вы от меня утаиваете! – договорил со смехом юный князь.

Канцлер величественно ушёл, ничего не сказав.

Больше всего Генриха мучило то, что с ним обходились как с ребёнком и ничего доверять не хотели. Он побежал на разведку, а когда Бобрек по окончании работы появился в доме пробоща, нашёл его весёлым и улыбающимся.

– Семко, должно быть, что-нибудь предпринимает для своей будущей короны, – начал он болтать перед клехой. – Куда он поехал, никто не знает, но что не в Черск, это точно. Пустился в ту сторону, чтобы людей сбить с толку. Слуг с собой взял немного и подобрал таких, с которыми, как с младенцами, разговаривать трудно. Одни литовские невольники. Всё-таки я эту тайну из-под земли добуду.

Для Бобрека одно это известие, что Семко взял литвинов, было неожиданным лучиком, освещающим накопившийся сумрак. Но он осторожно промолчал.

Из разговора с монахом на тракте он вспомнил упоминание брата Антониуша о своём пребывании в Литве среди неверных. Всё это вместе используемое пробуждало домысел, что Семко мог выбраться на Литву; но какие там были у него дела?! Бобрек не догадывался. Этого же вечера великий магистр был уведомлён письмом о тайном путешествии.

Как и сейчас, так и в те времена, зима на севере, несмотря на суровость климата, была самым удобным временем года для путешествий и походов. В течение этих месяцев, когда реки останавливались, болота замерзали, земля твердела, а самые недоступные места оказывались по этой причине почти безоружными, крестоносные орды чаще всего нападали на литовские сёла и поселения. Литвины также зимой им отдавали должное, нападая на орденские владения.

Для немногих странников, всегда с большим страхом путешествующим по этим краям, потому что от разбоев на трактах никакие княжеские письма защитить их не могли, зима имела своё удобство, но и опасность. Их выдавал снег, потому что на нём для опытных глаз ясно, как слово на пергаменте, отпечатывалось всё, что представляло силу путников, привычки, направление дороги и даже их происхождение. Выслеживая эти отпечатки, человек, который читал это письмо, знал, сколько и какие кони идут в кортеже, сколько повозок или саней, и какие на них ехали люди. Расстояние между ночлегами и выпасками, лагеря говорили им, спешно ли ехали или медленно, гружённые или лёгкие. Из костров могли посчитать людей, из кормушек и вбитых кольев – число коней. Незаметные для менее опытных глаз мелкие знаки позволяли наперёд точно рассчитать и предвидеть, на кого хотели напасть и какой сильной была защита.

Стереть за собой эти следы было невозможно. Поэтому путник зимой подвергался громадной опасности.

За исключением нескольких более простых торговых трактов, дорог летом почти не было, тем более зимой, когда их замёрзшая грязь и вода упрощали. Вынужденные отправиться в дорогу ехали либо вслепую в определённом направлении, который указывали звёзды и кора деревьев, либо, взяв в дорогу проводников, знающих края, по которым должны были проходить, шли за ними. На то, чтобы по дороге раздобыть провизию для людей и фураж для коней, немного можно было рассчитывать; приходилось везти с собой запасы, экономить их, а очень часто ночлеги и выпаски устраивали под открытым небом. Сколачивали шалаши, если шатров не было, искали тихий угол, рядом с водопоем, пастбищем или стогами.

Тогда не очень уважали тут чужую собственность и кормили коней чужим сеном, когда другого не было. Если прискачет владелец, ему платили, или доходило до драки, если кортеж путников был сильным. Также и проводников не раз брали угрозами, а тот, кто вынужден был вести, при первой возможности сбегал и часто оставлял путников на милости их собственного разума.

Но и без знания местности тот, кто много путешествовал, умел справиться в совершенно чужом околодке. Проводниками служили источники, следы людей и его работы, виды деревьев, следы обработки почвы. К этим трудностям путешествия все были привыкшими, заранее к ним приготовленными и оснащёнными всем, что в крайнем случае могло помочь.

Каукис (бородатый карлик), невольник-литвин, и такой же военнопленный Визунас, моложе его, принадлежали к жалкому отряду Семко, который так рано выхал из Польши, что практически никто не заметил, в каком направлении он поехал.

Если бы даже кто-нибудь подсмотрел, что они исчезли в лесу по направлению к Черску, это ничего бы никому не сказало.

Оба литвина вовсе не знали, для чего будут использованы. Всех удивил состав княжеской свиты. Выбраны были люди самые смелые, самые храбрые, но не очень подходящие для охоты. Собак Семко не велел брать. Оружие и одежда не выдавали княжеской свиты. Также удивительно среди двора выделялся старый монах, который надел на себя обычную епанчу и отличался только тем, что никакой брони не имел, потому что не хотел её припоясывать, хотя князь его об этом просил. Он объяснял это тем, что носить её было ему запрещено; так же как и деньги.

Въехав в лес, князь сам указал, в каком направлении им следует ехать, а до привала почти не промолвил никому ни слова. Старый монах ехал у его бока, потихоньку читая молитвы.

На ночлег они приехали в княжескую деревню, где, согласно старому обычаю, их немедленно обеспечили всем, что было нужно для людей и коней. Так же как в Польше, в Мазовии это старое право, хоть ограниченное и аннулированное, упорно сохранялось, а правителя везде должны были принимать.

Княжеские люди часто этим злоупотребляли и из деревень при виде их разбегались перепуганные жители, но в этот раз маленькая кучка, нетребовательная, не испугала никого. Для князя освободили хату, а старый монах нашёл также подле него постель. На этом ночлеге, к великому страху Каукиса и Визунаса, их обоих вызвали к Семко.

Во время своего длительного пребывания в Мазурии и в Плоцке, оба они только издалека видели старого и молодого князя, никогда ещё с ними не разговаривали. Каукис, который там состарился, плохо выучив речь, насколько был на вид отяжелевшим и недогадливым, настолько имел в себе скрытую проницательность и ум. Он это не демонстрировал, так же как некоторые бояться признаться в своём богатстве, предпочитая сходить за глупца. Визунас, младший, уже наполовину перевоплотился в мазура. Парень сильный, ловкий, весёлый, энергичный, он не очень жаловался на свою судьбу.

Каукис, носивший это имя, данное ему в Литве, был диким, бородатым, лесным карлом, о котором кружили разные предания, был коренастый, маленький, но нескладный. Его речь мог разобрать только тот, кто был к ней привыкшим. Больше бормотал, чем говорил, а делал это для того, может, чтобы его к разговору, которого не любил, не принуждали.

Когда был наедине с собой, он постоянно что-то бормотал, но для людей предпочитал быть немым.

На первый взгляд Визунас бесконечно превосходил его сообразительностью, проницательностью, умом, но на самом деле бородатый карлик смеялся над ним и считал его легкомысленным, рассеянным негодяем. Он презирал его особенно потому, что дал переделать себя в мазура, когда он, замкнувшись в себе, как был, так и остался литвином.

Действительно, когда много лет назад его взяли в плен, крестили и он называл себя христианином, а когда приказали, ходил в костёл, но тайно верил в старых богов и совершал разные суеверные обряды, не бросая их.

Когда их обоих вызвали к князю, едва они вошли в комнату, в которой находился Семко, упали перед ним ниц, бились лбами в пол и, не скоро поднявшись, ждали приказов.

Князь сначала обратился к Каукису, потому что ему его рекомендовали, но разговор с невнятно бормочащим человеком так был труден, что переводчиком для него должен был взять Визунаса. Когда спросили Каукиса, сможет ли он безопасно довести до Вильна, так, чтобы, объезжая большие тракты, пробраться прямо лесами, не обращая на себя внимания, он так удивился и испугался, что долго ни слова выговорить не мог. В конце концов, несмотря на многолетнюю неволю, он и Визунас, лишь бы добрались до Немана, что было нетрудно, дальше обещали привести к Вилии.

Неожиданная надежда увидеть свою родину так разволновала Каукиса, что он весь дрожал. Семко им обоим обещал, если благополучно приедет с ними в Вильно и вернётся назад до мазовецкой границы, освобождение без выкупа.

Визунас принял это с благодарностью, но с не таким сильным волнением, как Каукис, который поднял вверх огромные, грубые ручищи и издал какое-то радостное рычание. Все смеялись над бедолагой. От великой радости он забылся до той степени, что начал клясться Перуну и другим своим божествам, хоть бы отдать жизнь, а князя привезти целым.

Край, по которому они должны были проезжать, почти весь, вплоть до Вильна, был одной неизмеримой пущей. Леса, боры, заросли в нём преобладали; изменились их вимды, отличались деревья, но вырубленной земли было сравнительно мало. Практически везде среди этих пущ и непомерно гигантских деревьев, самых старых жителей этой земли, путник мог проскочить незаметно.

Гать и болота, песчанные дюна, покрытые можжевельником, луга, озёра тут и там без конца пересекали эти боры. Кое-где пожар или буря клали их на землю, но потом из-под трупов, наполовину сгнивших, поднимались уже новые отростки, пускалась густая молодёжь и устремлялась в небо.

Теперь, зимой, всё было покрыто одним белым саваном, который не один раз делал дорогу трудной и опасной; под снежными сугробами невозможно было разглядеть множеством лежбищь, проталин и предательских ям.

Разбуженный после долгого сна инстинкт первобытного человека, каким был Каукис, воспитанный шумом этих лесов, приходил путникам в помощь.

Визунас, который над ним смеялся и в Плоцке считался гораздо более умным, здесь казался маленьким и должен был уступить приоритет Каукису. Этот маленький человечек на небольшой крепкой лошади, на которой сидел, словно к ней прирос, постоянно ехал впереди, втягивал ноздрями воздух, оглядывался, останавливался и показывал всем дорогу. Он был так в ней уверен, что не давал с собой спорить. Визунас несколько раз был против этого, но уходил униженный. Другие путешественники, не исключая князя, тоже смотрели на него с удивлением, не в силах понять, как этот глупец, которого в Плоцке толкали и над которым издевались как над скотом, в лесу был умнее всех.

Семко так был взволнован своей безумой экспедицией, чрезмерную важность которой чувствовал, что был погружён в мысли и ехал молча, редко прерывая молитвы брату Антонию. Однако несколько раз разбегающиеся под его ногами животные соблазнили страстного охотника, какими в то время были все, погнаться за ними и бросить копьё или стрелу. Однако сам Семко вскоре рассудил, что ради жалкой забавы не стоило жертвовать временем, потому что оно было дорого. Запретили всем преследовать зверя, и сам князь давал им уходить безнаказанно.

Леса, по которым они проезжали, так изобиловали зверем, особенно в отдалённых от поселений урочищах и чащах, что несколько раз в день мелькали перед ним лоси, зубры, козы, целые стада диких свиней, а по ночам нужно было с конями хорошо смотреть за волками. Княжеская челядь убила медведя и несколько рысей, на ночленах зверя было достаточно. Но Семко, всё более нетерпеливый, особенно после того, как проехали Неман, уже не смотрел на зверя, чтобы не было искушения.

Этот многодневный марш, почти без вида деревни и людей, которых Каукис старался объезжать, в конце концов всех утомил, кроме терпеливого отца Антония. Этот ко всему был самый приспособленный; издавна закалённый голодом и холодом, и то и другое переносил так равнодушно, всегда с одним лицом и настроением, что младшие им восхищались.

Большой смелостью он также превосходил своих товарищей, хотя единственным оружием у него были чётки, а на устах молитва.

Семко уже чувствовал себя сломленным, когда на старце не видно было ни малейшей усталости. Каукис, такой же выносливый, как и он, понял, присматриваясь к князю, что ему хотя бы одну ночь нужно было поспать, разогреться и отдохнуть где-нибудь под крышей.

Таким образом, с помощью Визунаса он потребовал разрешения поискать где-нибудь в окрестностях замок или деревню, либо какую-нибудь лесную хату, где бы их приняли на ночь.

Дав указания Визунасу, в каком направлении он должен был вести дальше, он сам поехал вперёд и вскоре исчез в лесу. Семко позже испугался, что он может совсем не вернуться, а Визунас не справился бы среди пущи. Этот пустой страх продолжался до вечера, когда в конце концов услышали знакомый свист Каукиса, а после ответа на него появился и он сам, показывая дорогу, по которой они должны были следовать.

Визунас хотел его расспросить, какой он обещал им ночлег, но Каукис не хотел ему отвечать, потому что не было времени. Опускались сумерки. Уже прилично стемнело, когда путники почувствовали запах дыма, объявляющий о человеческом жилье. Это не был ни замок, ни усадьба зажиточного бояраса, но три простые хаты поселенцев на берегу реки.

Если бы не трубы, их трудно было бы даже различить во мраке под снежным плащём. Хаты стояли вместе с коровниками и сараями, примыкающими к ним, едва выступая над землёй.

Перед одной из них стоял уже ожидающий хозяин в шапке-ушанке и тулупе, в скорзниях на ногах, с палкой в руке. Когда они спешились, тот, поздоровавшись с князем, привёл их в одну из хат, сначала отправив из неё семью.

Ночлег обещал быть безвкусным, хотя привыкшим проводить ночь под открытым небом и тот показался желанным. Довольно обширная хата имела посередине обложенный камнями очаг, низкие лавки на камнях по кругу, была очень тихой и, хотя люди из неё выехали, остался только огороженный плетнём хлев, освобождать который для гостей не было необходимости. Поэтому по соседству были коровы и волы, несколько молодых коней, которые с любопытством выставили из-за плетня головы, и блеющая отара чёрных овец.

Об этом неудобстве нужно было забыть и не обращать на него внимания. Ксендз Антоний находил, улыбаясь, что это напоминало конюшенку в Вифлееме. Для Семко и для ксендза прислали сена, а Каукис из другой хижины, в которой скрылись женщины и издалека слышались колокольчики фартуков девушек и их смешки, принёс на ужин молоко, сыр, чёрный хлеб, жареное мясо и мёд в сотах. Всё это путешественникам очень понравилось. Хозяин, который только с Каукисом и Визунасем мог поговорить, поклонившись гостям, помог им поставить коней и скрылся в другой хате.

Там шумно и радостно принимали у огня, у которого все теснились, двух литвинов, возвращающихся из чужих краёв, из неволи, словно чудом. К Каукису, немому в Плоцке, тут от радости вернулась речь, он говорил отчётливо, а Визунасу часто уже нужных литовских слов не хватало. Их расспрашивали о тех соседних христианских краях ляхов и руси, о которых ходили там равно чудовищные рассказы, как в других местах о Литве.

Женщины, заслоняясь белыми фартуками, укутываясь намитками, со страхом глядели на этих чужих литвинов, слушали из углов рассказы и от восхищения выкрикивали по поводу того, что рассказывал Визунас. Вся ночь прошла на беседе, а Каукис выпросил у девушек, чтобы что-нибудь ему спели. Он помнил даже начало какой-то песенки, услышав которую, зарыдал.

Визунас смеялся, у того душа радовалась. Перед ним была надежда на возвращение, когда старый сирота мог туда притащиться только на кладбища и могилы.

На следующее утро Семко первый дал знак собираться в дальнейший поход, а когда хотели выступить и хозяин с ними попрощался, денежным подарком хотел отблагодарить за гостеприимство, но литвин его не принял.

У Каукиса было там время так хорошо расспросить о дальшей дороги в Вильно через леса, объезжая дороги, что оставшаяся часть путешествия была значительно сокращена и облегчена. Он также мог вести смелей, согласно данным указаниям, ободрённый этим ночлегом, который его омолодил и подкрепил. Визунас уже не смеялся над ним.

По мере того как они приближались к Вильну, нетерпение Семко росло. Издалека ему казалось лёгким то, что теперь признавал почти невозможным. Кто знает, как примет его Ягайлло, и даже застанут ли его дома, потому что он часто выступал на Русь или крестоносцев?

Семко много размышлял и мысли его мучили. Последнего дня, когда Каукис объявил, что они были уже близко от столицы, они остановились в лесу, чтобы белым днём не въезжать в город. Брат Антоний, который какое-то время провёл там в монастыре своего ордена, успокаивал тем, что он как раз находился в стороне от Трок, то есть оттуда, откуда они прибыли, и чтобы в нём оказаться, не нужно было проезжать предместья.

Ещё был день, когда на взгорье у реки они расположились на отдых. Семко был рад, что уже приближался к цели. Разожгли маленький костёр, люди занялись лошадьми, когда на небольшом расстоянии послышался охотничий рог.

Все в испуге вскочили, потому что очень могло быть, что влюблённый в охоту Ягайлло сам охотился неподалёку от города. Неподготовленная встреча с ним Семко было не на руку; поэтому он тут же дал знать, чтобы погасили костёр и давали лошадей, чтобы скрыться в глубине леса. Челядь торопливо побежала взнуздывать лошадей и класть им на спину снятые тюки, когда труба послышалась во второй раз, ещё ближе.

Один спокойно молившийся брат Антоний меньше всех показывал страха. Семко сам подбежал к лошади, другие, потеряв головы, путались в спешке и мешались друг другу, когда из дебрей выехал серьёзный мужчина средних лет на маленьком коне и остановился, равно озадаченный видом каких-то нежданных чужих людей, как они были испуганы его появлениям.

Минуту царило молчание, у них было время приглядеться друг к другу. Мужчина, который выехал из леса, совсем не имел ни дикой, ни слишком панской внешности. Очень был похож на богатого купца или мещанина, а в одежде одна только шапка напоминала литвина. Тулуп, покрытый светлым сукном, на ногах сапоги немецкого кроя, с носами, труба через плечи, маленький меч сбоку, никакого другого оружия с ним не было; трудно было угадать, кем он мог быть.

Каукис и Визунас с первого взгляда поняли, что литвином он не был; Семко предполагал, что он немец, а брат Антоний, устремив в него глаза, казалось, был приятно удивлён его видом.

Лицо медленно приближающегося к группе путников мужчины, уже немного сморщенное возрастом, но здоровое и свежее, поражало выражением хитрости и ума. Ничего страстного, гордого в нём не было, хотя энергии и самоуверенности было достаточно. Должно быть, он не был там чужаком, потому что обращался смело, и так, будто имел право спросить замеченных путников, что они тут делали и с чем прибыли, – подъезжал к ним.

Семко стоял рядом со своим конём, давая знаки брату Антонию, чтобы он первым поговорил с прибывшим. Между тем незнакомец умным взглядом разглядывал людей, одежду, вооружение, и на его лице все больше рисовалось изумление.

Антоний, не дожидаясь, когда тот его спросит, тихим голосом, но смело, произнёс с поклоном по-латыни, приветствуя его рукой:

– Laudetur Jesus Christus!

Всадник, обернувшись, с некоторым колебанием, спустя мгновение ответил:

– In saecula saeculorum!

Это прибавило отваги Семко, который вышел из-за коня. Он тоже собирался поздороваться с незнакомцем, но колебался, не зная, на каком языке с ним говорить.

Тем временем прибывший медленно спешился и подошёл на несколько шагов.

– Откуда едете? – спросил он по-немецки.

Этот язык Семко и брату Антонию не был чужд, но сильно удивил князя, который не понимал, откуда там оказался немец.

Каукис и Визунас с очевидной тревогой, не понимая, что случилось, боясь наказания, спрятались за дерево.

– Если не ошибаюсь, а хорошо припоминаю, – сказал монах, – вы никто иной, как староста Хавнул?

На лице незнакомца временное удивление расплылось в улыбке.

– Да, – сказал он, – если, может, не узнали, то метко угадали.

– Мне Господь Бог дал угадать, – ответил монах, – а вас Он своим Провидением послал сюда. Мы не могли быть счастливее.

Тот, кого назвали Хавнулом, подошёл смелее, с заинтересованностью и добродушием всматриваясь в Семко и монаха. Брат Антоний, видя, что князь ещё думает, что делать, заговорил первый:

– Когда мы ехали сюда, думали о вашей милости; мы завтра, наверное, через отца-настоятеля объявили бы вам о себе.

– Вы принадлежите к ордену св. Франциска? – спросил Хавнул.

– Да, я самый недостойный из детей нашего Патриарха, – произнёс Антоний.

Взгляд немца не сходил с Семко, который своей красотой, благородной фигурой и, хоть скромной, но дорогой одеждой и вооружением показывал, что не был человеком обычного звания.

– Да, сам милосердный Бог вас сюда прислал, – добавил монах, – но здесь нас может и кто-нибудь другой сцапать, кого мы сегодня видеть не хотим.

Хавнул встряхнул головой.

– Не думаю, – сказал он. – Наш великий князь такой близкой к городу охоты не любит, потому что зверь в этих лесах пугливый, а младший брат господина, должно быть, куда-нибудь далеко загнал, раз на мою трубу не отвечал.

Семко, подумав, подошёл к Хавнулу и, несмотря на то, что хотел быть очень любезным и своего положения не хотел открывать, его обхождение так явно показывало человека, привыкшего приказывать, что Хавнул невольно первым ему поклонился. В нём был виден князь.

– Когда это будет нужно, – сказал он тихо, – вы узнаете, кто я, но речь не о моей персоне. Я только посол тут и прибыл с важным делом. Наверное, никто лучше старосты Хавнула, который является доверенным лицом и первым урядником Ягайллы, не рассудит, ехать ли нам с этим делом в Вильно, или обратно домой.

Хавнулу, может, льстило то, что его влияние было известно; он склонил голову и сказал:

– Говорите, ваша милость, открыто, прошу. Я христианин, хоть служу литовскому князю; христианским панам желаю хорошего и стараюсь только о том, чтобы своего господина к ним причислить.

Семко подошёл ближе и сказал тихо:

– Я прибыл с тайным посольством от Витовта. Вы знаете, что он в руках крестоносцев, но выдержать с ними не может, не хочет помогать проливать кровь собственных братьев. Он желает мира, сам предлагает его Ягайлле. С этим я прибыл.

Хавнул слушал с напряжённым вниманием, но трудно было угадать, доставляет ли эта новость ему удовольствие или беспокойство. Он долго ничего не отвечал.

– Если бы князю Витовту можно было верить, – сказал он наконец, – эту новость я посчитал бы очень удачной и счастливой. Наш великий князь, которого вскоре, дай Бог, я надеюсь лицезреть королём, нуждается в мире. Такой вождь, как Витовт, очень бы пригодился, но сможем ли мы удовлетворить его ненасытные желания?

Семко невнятно пробормотал, что Витовт кажется ему кающимся и готовым на большие жертвы.

– Ягайлло очень гневается на него, – прибавил Хавнул. – Разболтали, не без ведома Витовта, что мой господин виновен в смерти Кейстута. Его сделали в глазах света убийцей дяди. Эту весть разнесли по всем землям.

– Примирение сына с Ягайллой будет лучшим доказательством того, что она ложна, – ответил Семко. – Если вы думаете, что в этом деле что-то можно сделать, помогите нам. Я – младший брат Януша, шурина Витовта, сижу в Плоцке. Меня зовут Семко.

Хавнул повторно поклонился и задумался.

– Попробовать нужно, не удасться ли нам смягчить Ягайллу, – сказал он. – Я буду стараться приготовить его. Прежде чем это будет, вы, князь, сегодня вечером (потому что не нужно, чтобы вас заранее видели) заедете в монастырь монахов св. Франциска. Я вам сообщу, что подобает делать. О вашем удобстве и ваших людей я буду помнить и сам вас провожу к моим монахам. Там у них тесно и гостиница не такая, какая подобает князу, но побудьте в ней, покуда дела не прояснятся.

– Ягайлло, – произнёс Семко, – и на меня гневается, называет меня врагом. Поэтому я не знаю, как примет. С радостью подам руку к примирению.

– С этим будет проще, чем с Витовтом, – прервал Хавнул. – Трудно, чтобы два таких пана в Литве, такого великого духа и силы, как наш и Витовт, жили друг с другом в мире.

Монах, стоявший рядом, заметив, что разговор на мгновение прервался, обратился к Хавнулу:

– Милостивый пане виленский, – сказал он, – теперь мы уже на вашей милости. Поэтому руководите и приказывайте, когда мы должны отсюда двинуться.

Староста посмотрел на небо, а потом на усталых дорожных коней.

– Я не хотел бы, – сказал он, – чтобы вы, въезжая, преждевременно обратили на себя глаза. Когда кони отдохнут, мы не спеша поедем, чтобы быть там в полночь.

На земле разложили войлок. Семко приказал достать остатки дорожных запасов и приглашал на них гостя. Тот, однако, был слишком взволнован встречей и новостями, чтобы помнить о голоде и жажде. Принял кубок и сидел задумчивый.

– Скажите искренне, – спросил Семко, – вы думаете, Ягайлло даст склонить себя к примирению?

– Это вполне может быть, – говорил Хавнул, – с Божьей помощью; но для этого нужна счастливая минута и внимательное её использование. Ягайлло не мстительный, но жизнь научила его быть очень осторожным. Он никому легко не доверяет, склонен к подозрению. Неудивительно, что, окружённый врагами, имея столько примеров предательства, он даже ближайшим из родни не может доверять. Витовта боится.

Брат Антоний стоял рядом с ними.

– Ваша милость, – вставил он, – вы много у него можете, приведите к миру. Мир в Литве поможет вам достичь того, чего желаете, и для чего, как я вижу, Бог вас послал. Тогда легче приведёте их к крещению и освобождению этого края из уз сатаны.

Хавнул вздохнул.

– Правда, – ответил он, – что я имею достаточно милости у Ягайллы, что он мне доверяет и мной прислуживается. Но и то верно, что было бы достаточно малейшего подозрения, одной тени, чтобы я потерял всякое доверие. Это особенное чудо, что я, немец родом, человек маленький, который никогда этого не ожидал, смог втереться к нему в доверие. Как это получилось? Объяснить даже не могу. Первый раз я прибыл в Литву как купец, с немецким товаром из Риги, в страхе за имущество и жизнь, ибо в этих краях с лучшими письмами полностью нельзя быть в безопасности. В городах обычный народ уже более привычен к знамению креста и к христианам; в деревнях, в лесам, где прошёл меч крестоносца и их жестокость, достаточно христианского имени, чтобы не быть уверенным, что останешься живым.

С маленькой кучкой, с железом и латунью я добрался до Вильна. Меня отвели в замок к матери-княгини, старой Юлианне, которую тут зовут королевой. Там, когда я раскладывал свой товар, неожиданно вошёл Ягайлло. Когда увидел меня, он почувствовал немца, чужого человека, и отступил назад.

Княгиня, которая уже прежде говорила со мной и знала, что я крестоносцев не переношу, и их враг, как они – враги нашего духовенства, пошла успокоить сына, просить, чтобы шёл посмотреть мой красивый товар.

Он дал склонить себя к этому, хотя видно было, с каким страхом и неуверенностью приближался ко мне и к товару, который был со мной. Он опасался, как бы ножи и иные маленькие поделки не были отравлены. Он велел мне сперва использовать их на собственной коже.

Началась беседа, во время которой он больше слушал, чем говорил. Я должен был объясняться по-русински, потому что немецкой речи, хотя понятной ему, он не переносил. Расспрашивал меня о крестоносцах, а я пользовался тем, изображая их так, как знал. Он смеялся и был доволен. Закупили у меня почти всё, что я имел, а князь потребовал, чтобы я приобрёл такие ножи для охоты на дикого зверя, которые, как он слышал, делали в Германии, богато инкрустируя.

Я обещал привезти ему их, и в повторной поездке в Вильно я специально прибыл только с ними. В этот раз он ещё не очень мне доверял, но уже принял лучше. Так случилось, что привезли тевтонских пленников, которых нужно было допросить, для чего велел позвать меня. С Божьей помощью мне это удалось.

С третьим прибытием в Вильно, Ягайлло потребовал, чтобы я переехал туда и поселился. Я отважился и на это. Медленно и нескоро я завоевал доверие, которое получить трудно. Не раз случалось, что, заподозрив в чём-нибудь, он целыми месяцами не приближался, не разговаривал со мной. Только после многочисленных доказательств моей верности и преданности его службе, дошло до того, что мне доверили и место в администрации, и надзор за купцами и чужеземцами, потом монету и казначейство. Наконец и в других делах князь начал меня использовать.

Я воспользовался этим, чтобы приготовить почву, на которую бы зерно Евангелии не упало напрасно. Я жду только благоприятной минуты. Ягайлло готов, но из рук крестоносцев принять крест отказывается. Он слишком хорошо их знает и гнушается ими. Даст Бог, он сядет среди христианских монархов.

– Ведь мать его, княгиня Тверская, христианка? – спросил Семко.

– Да, но Ягайлло должен смотреть на запад и принять западное христианство, римское, потому что крестоносцы никогда не признают его христианином и будут звать его идолопоклонником.

Миновали те времена, – прибавил Хавнул, – когда на горе близ Вильна распяли братьев св. Франциска, сегодня уже городской люд знаком с христианскими обрядами и с христианами, которых сюда много из Руси наплывает. Все знают, что в том самом монастыре, из которого схватили мучеников, живут их новые бесстрашные братья и прославляют Бога. Всё-таки сейчас они в безопасности.

Сказав это, Хавнул поднялся и, воздев руки к небу, воскликнул с сердечным волнением:

– Я доживу, может, до того мгновения, когда Бог даст мне узреть крест на берегу Вильны и услышать колокола, зовущие на молитву. Тогда я скажу за Симеоном: «Отпусти, Господи, слугу своего».

Брат Антоний, слышая, сложил руки как для молитвы и тихо шепнул:

– Amen!

Хавнул тронулся с места, это было знаком, что должны были отправляться в дальнейший путь.

– А князь, с которым вы выехали на охоту? – спросил Семко.

– Он подумает, что я заблудился, – отпарировал Хав-нул, – искать меня и слишком заботиться не будет, потому что знает, что я справлюсь.

Челядь по данному знаку тотчас начала готовить коней; Хавнул сел на своего и, не нуждаясь уже в Каукисе, пустился в Вильно ещё до наступления дня; он ехал лесами, в которых урядник Ягайллы показал, что хорошо знает дороги.

На беседах о Польше и Тевтонском ордене, врагом которого был Хавнул, опустился вечер. Старый монах ехал чуть вдалеке и перебирал свои чётки.

Уже были густые сумерки, когда, выехав из пущи, они заметили долину, над которой в вечернем тумане едва можно было разглядеть Виленский замок и у его подножия опоясанную стенами крепость. Под ним широко расстилались предместья, состоящие из маленьких деревянных домов. Почти в каждую войну и нападение они падали жертвой. Народ частью прятался в замке, частью разбегался в леса, враг сжигал дома, а чуть только отступал, они как грибы вырастали на пепелищах снова. Были это скорее шалаши и деревянные палатки, и скорее лагерь, чем город. Очень немногие постройки среди них возвышались крышами и стенами.

В это время одно огромное облако дыма и испарений лежало над всем Вильном, покачиваясь как волна, иногда за порывом ветра открывая сияние и огоньки.

Бесконечное количество тропинок и дорожек вело к лесам, из которых ежедневно возили на топливо дерево. Большой тракт в этот час уже опустел. Только бедные люди, у которых не было коней, поднимая на спинах спиленные ветки, тащили их к хатам. Издалека доносился лай множества собак.

Хавнул хотел их сам довести до монастырских ворот, но брат Антоний выручил его, взявшись за это дело.

– Отдохните, – сказал Хавнул, – завтра к князю, а я тем временем буду вам дороги рассчищать. Если я буду убеждён, что Ягайлло не даст уговорить себя к миру, подставлять вас не буду.

Семко вспомнил теперь о кольце Юлианны, данном когда-то Бируте, которое Витовт ему доверил в качестве знака, и сказал о нём Хавнулу.

– Быть может, – ответил, подумав, староста, – что и оно поможет вам проложить путь, сначала к Юлианне, а через неё к Ягайлле.

Уже было темно и только от снега маленький отблеск указывал дорогу, когда, расставшись со старостой, они повернули к монастырю.

Монастырь с костёлом, на котором не было креста, хотя он стоял на краю предместья, был не последней постройкой в пустом поле.

Его окружали деревянные домики и сараи, в которых легко было угадать обращённых уже христиан, стремящихся ближе к своим старшинам и святыне. Действительно, значительнейшая часть этих хат принадлежала христианам.

Они ещё не осмелились открыто признать себя ими, многие из них исповедовали смесь из двух религий, а по сути никакой, но поначалу к этому относились снисходительно, потому что иначе обратить было невозможно. Эти новые христиане ходили со страхом в долину Свентороха к алтарю Перуна, а потом прокрадывались к костёлу и исповедовались в своей слабости.

По маленьким улочкам, среди заборов и хат путники добрались наконец до высокого частокола, опоясывающего довольно обширную площадь. Ограда была такой высокой, что за нею ничего видно не было, исчезли даже крыши стоявших внутри построек.

Брат Антоний направился к дверке и начал в неё стучать троекратно по три раза. Потом они ждали. Внутри послышались осторожные шаги. Они постучали подобным образом второй раз, а после паузы ещё.

Тогда внутри послышался голос, на который Антоний с волнением отвечал:

– Laudetur Christus!

Начали отпирать дверку, за ней блеснул свет. Над высоким забором показалась голова в капюшоне, рассматривающая пришельцев. Наконец ворота открыли и впустили сначала только старого монаха.

Все эти осторожности не были лишними. Францисканцы чувствовали там себя среди врагов, должны были быть начеку. Язычники могли хитростью на них напасть, равно из жадности, как из ненависти.

Брату Антонию хватило нескольких слов, чтобы князя с его спутниками немедленно впустили.

Монах в капюшоне в полном рассвете сил, крепкий и бойкий, настоятель отец Павел, вышел навстречу Мазовецкому князю.

Вся эта собственность отцов была непохожа на нынешние монастыри. Костёльчика, скрытого среди других построек, на первый взгляд отличить было нельзя. Ни одну христианскую эмблему не решились выставить на обозрение, чтобы язычники, заметив её, не осквернили.

Монастырь был длинным зданием самой простой, первобытной формы, огромной хатой из сосновых брёвен, с окошками, закрытыми створками. Над крышей, покрытой соломой, торчали плетённые трубы.

Зачастую при каком-либо возмущении людей, вынужденные по несколько дней закрываться в своём дворе, францисканцы держали там и маленькую отару овец для молока и несколько коров. Большие сараи под заборами содержали запасы сена, даже пшеницы, которую должны были сами молотить, и ручные мельницы, в которых перемалывали себе разовую муку. Посередине был колодец, чтобы не было необходимости в соседской воде, а дальше – монастырская баня.

Несмотря на большую бедность этой первой христианской колонии в Вильне, этой монастырской хате хватало форестерии для гостей.

Там часто находили приют путники или преследуемые христиане, которым от приюта не годилось отказываться, хоть бы эта гостеприимство грозило монастырю местью и преследованием.

Отец Павел, поздоровавшись с мазовецким князем, проводил его в просторную комнату для гостей, так же бедно устроенную, как весь монастырь. Несколько узких столов, лавки у стен, которые в то же время должны были служить кроватями на ночь, небольшое изображение Христа на стене, у двери глиняный сосуд со святой водой, очаг посередине, сейчас погасший, это было всё, чем комната могла служить князю.

– Мы хотели бы, достойный пане, – сказал настоятель, – принять вас как можно лучше, но наша бедность не позволяет. Мы в ней поклялись, а тут нам легко сохранить клятву, потому что мы в языческом крае, и пришельцев едва терпят. Однако завтра, я надеюсь, раз Хавнул знает о прибытии вашей милости, он постарается о том, чтобы нужды были удовлетворены.

Об этой своей бедности и положении отец Павел говорил с добродушной улыбкой на устах, с безоблачным лицом и спокойствием, какие даёт добровольная жертва жизни за веру.

У двух отцов, стоявших за ним, из которых один был литвином, так же как и брат Антоний, были радостные лица настоящих сыновей святого Франциска, которым любое страдание озаряет душу.

– Мы прикажем развести огонь, приготовить рыбу, имеется хлеб и наше монастырское пиво. Будьте, ваша княжеская светлость, здоровы, отдыхайте и простите, – прибавил ксендз Павел.

То, что бедный монастырь мог предложить князю Семко, после утомительного путешествия показалось ему более чем достаточным.

Благочестивый, как все в то время, он только пожелал пойти в костёл поблагодарить Бога, что привёл его туда целым. Отец Павел и брат Антоний составили ему компанию. Во внутреннем дворе стоял маленький деревянный костёльчик, на фундаменте из полевых камней; он отовсюду был окружён постройками.

Они вошли в него через боковую дверь со стороны ризницы.

Посередине стоял деревянный алтарь, разделяя помещение на две части, за ним находились хоры для монахов, жалкие, как их численность. Самого костёла, чуть более высокого, хватало для маленькой кучки христиан. Он был чистый, но без украшений. Всё, что его украшало, было сделано собственными руками монахов из дерева и коры, но с той любовью и благочестивым старанием, кои самому простому изделию придают нежный облик.

Перед алтарём горела лампада, свисающая с потолка. Там все преклонили колени для молитвы. Брат Антоний прочитал её вполголоса, целуя землю с великим пылом соскучившегося по Божьему дому монаха. Семко тоже поклонился, простирая руки, прося Бога позаботиться о себе и неопределённой судьбе своей миссии.

Его мысль невольно перенеслась к Польше, он вспомнил корону, которую ему обещали, и вздыхал к Богу, но когда он поднял глаза к кресту, ища в нём какое-нибудь предсказание, лампа перед алтарём сверкнула ярким светом и погасла.

конец первого тома

На следующее утро в монастырскую калитку постучали, и люди Хавнула, которые привыкли снабжать провизией и всевозможными запасами отцов францисканцев, привезли то, что было нужно на стол князя.

Немец помнил о том, что специи в то время были самым первым деликатесом, поэтому не было недостатка ни в шафране, ни в имбире, ни в гвоздике, ни в так называемых райских зёрнах, которые должны были добавлять вкус рыбе и мясу.

Один из братьев был поваром, и принял подарок с большой радостью, так же как отец-хранитель погреба – пиво, мёд и так называемое романское вино. Поэтому голода не боялись, но не до обеда, не после него Хавнул сам не объявился и не дал знать о себе.

У слуги не было никакого поручения и не обещал его. Отец Павел же утверждал, что Хавнул, которого там называли по-разному: войтом, старостой и подскарбием, – чаще всего имел обыкновение наносить им визит вечерами.

Отцы хвалили его, как человека, который больше работал ради веры, чем для себя, а была она ему уже многим обязана. С некоторого времени ходили слухи, о которых знали и в монастыре: что у Ягайллы было намерение стать христианином, что это даже гарантировал крестоносцам, но крещением из их рук гнушался. Не лучше к ним были расположены и отцы францисканцы; они помнили о том, что тевтонский орден во время своих походов на Польшу и Литву не пожалел ни костёлов, ни монастырей, ни духовных особ. Примеров этому было много.

Настоятель отец Павел говорил о них с ужасом и в то же время с жалостью, не в силах понять, как они смели называться орденом, не имея ни одной из монастырских добродетелей и склонные ко всяким проделкам. Рассказывали об их грабежах и убийствах в Литве почти невероятные вещи – если бы живые свидетели и жертвы не были широко известны.

Этому также приписывали отвращение Литвы к христианской вере, которая приходила с кровью и убийствами.

Весь этот день до вечера в гостевой комнате велись тихие беседы, из которых князь много узнал о дворе и лицах, в него входивших, познакомился с многочисленной семьёй Ягайллы.

Уже в сумерках неожиданно прибыл Хавнул, как обычно, только один, с двумя слугами, которых оставил за калиткой. Ему не нужен был там проводник, он был как дома.

На всех лицах засветилась радость, когда его увидели, а он также поглядел на свою группу с той внутренной радостью, какую ему давало убеждение, что был её опекуном не только словом, но и делом. Семко не терпелось узнать, как обстояло дело, которое он доверил Хавнулу.

– Ягайлло ночью только с охоты вернулся, – сказал Хавнул, – получил там сведения о новом нападении крестоносцев на границы, несмотря на недавно заключённое перемирие. Он был сердит и разгневан, говорить с ним было не время. Я пытался только попасть к великой княгине-матери, которая ныне занята одной мыслью: вступить в монастырь, чтобы окончить в нём жизнь на молитве, – но сперва хочет выдать замуж дочку. Мы отговариваем её надевать рясу, потому что без этой женщины, которая имеет на сына большое влияние, нам будет трудней с ним. Ваша милость не хотите ждать тут дольше? – прибавил Хавнул.

– Не могу, – прервал Семко, вздыхая. – Я и так сделал для Витовта большую жертву.

– Я как раз из-за спешки, – продолжал Хавнул дальше, – старался поговорить сегодня с княгиней-матерью и всё ей рассказал.

Она слушала меня, побледнев, была безмолвна, но без гнева и злой воли. Когда я рассказал ей о вас, она задумалась, не говоря ни слова, рассуждая над тем, что я принёс. Эта женщина большого ума и важности, но, когда речь идёт о решительном шаге, так же робка и неуверена, как и сын.

Поэтому она даже не сразу мне ответила, начиная с того, что искренности Витовта нельзя было верить.

Она видит выгоды примирения, но оно будет знаком к новой и жестокой, упорной войне с Орденом, который за предательство отомстить не преминет. В те мгновения, когда Витовт сбежит, нужно уже быть готовым к отражению нападения крестоносцев.

Княгиня Юлианна не против того, чтобы Крево с наследством вернуть сыну Бируты, но предвидит, что будет очень трудно смягчить сына и склонить его к прощению и примирению.

– Вы упомянули ей обо мне? – спросил Семко. – Вы говорили, кто это привёз?

– Сначала я только объявил о заслуживающем доверия посланце князя, не называя вашего имени, – отвечал Хавнул. – Только потом, когда она начала сомневаться, не является ли вся миссия коварством и предательством крестоносцев, я был вынужден назвать вас по имени и поведать о кольце, данном как знак.

Услышав о Бируте, княгиня заплакала и вытерла слезу.

– Ягайлло, – говорил дальше Хавнул, – завтра снова едет в лес и не вернётся вплоть до ночи. Если хотите, мы можем завтра с полудня вдвоём пойти к старой княгине. Никто не узнает, кто вы, а я к ней провожу.

Коротко подумав, Семко согласился на это. Хотел, насколько возможно, ускорить завершение переговоров. Его обуревал страх, как бы из-за дела Витовта не испортить своего собственного. Бартош из Одоланова требовал подкреплений, а они без приказа князя не могли быть высланы.

На экспедицию следующего дня Хавнул порекомендовал князю надеть костюм, как можно меньше обращающий внимание, и такой, по какому можно было угадать скорее русина, чем гостя с запада. Поскольку Руси было там много, всегда гостили на дворе князья и бояре, посланцы от родственников и свойственников, а литвины, уже привыкшие к ним, были и почти считались своими. Также из Новгорода, Твери, Пскова, из Смоленска и из Куявии прибывали купцы, молодые родственники княгини, их язык и одежда никого не поражали.

Условившись с Хавнулом, князь спокойно ждал завтрашнего дня. Для большей безопасности князь сам обещал прибыть за Семко, отвезти его сначала в свой дом в посаде, а потом пешком проводить в дом великой княгини.

Хотя следующий день был сырым и туманным, Хавнул появился в назначенный час, и Семко, для которого лошадь была готова, поехал с ним вместе в город и замок, который был виден издалека, опоясанный толстыми стенами, домами и святынями.

Долгое время они были вынуждены кружить то песчаными, то грязными улочками, узкими и запутанными, прежде чем приехали в замок. Там уже можно было увидеть несколько более значительных построек из дерева и камня, спрятавшихся под стеной.

Рядом с ними стоял обширный дом старосты Хавнула, в который они сначала заехали. Хозяин настойчиво приглашал князя войти в дом.

Неприметный снаружи дом немца внутри был устроен с большим великолепием и комфортом, но как требовали те времена, эта роскошь была подвижной, чтобы при малейшем знаке, во время опасности можно было очистить от неё дом и эти сокровища спрятать.

Во всём виден был человек, который знал и любил западные обычаи. Поскольку случалось, что князья, бояре и более значительные литвины заходили к старосте, христианской символики не было, но Хавнул похвалился князю закрытой на ключ часовенкой, полностью светившейся от золота. Там горела вечная лампада перед образом Богородицы, о котором Хавнул утверждал, что его рисовал св. Лука, приписывая ему заоблачную цену. Из дома Хавнула они пошли пешком в нижний замок, который помещал в себе и языческую святыню, окружённую не многочисленными, но очень старыми деревьями.

От самого храма язычников была видна только бесформенная башенка из полевых камней, построенная много веков назад, и такая же бесформенная стена, опоясывающая святыню, из которой поднимался густой дым, огромным столбом взлетая вверх.

Староста рассказывал, что там горел вечный огонь, который Литва почитала и считала святым, кланясь ему и принося жертвы.

Издалека больше ничего разглядеть было нельзя, кроме проскальзывающих около стен, между дубами, фигур в длинных одеждах, с широкими белыми поясами, в шапках, в венках, с кривыми палками в руке.

Это, должно быть, были священники и прорицатели, которые следили в этот день и ночь за огнём.

В этой долине, по рассказам Хавнула, состоялись очень великолепные похороны Кейстута, по языческому обычаю; в этом месте, где сжигали тела всех умерших князей.

– Помоги Бог, – добавил он тихо. – Я надеюсь, что Ягайллу уже сжигать не будут, а будет погребён по-христиански, и на месте идолопоклоннического костра будет возвёден алтарь настоящему Богу, а над ним крест Господень.

Хавнул говорил это с волнением и слезами на глазах.

В глубине обширного двора к реке, отделённые высокими заборами, стояли терема княгини Юлианны, в которых она жила с дочками и своим двором. Эти дома, частью построенные из камня, частью из дерева, снаружи были ярко выкрашены, а на главных стенах около двери и узких окнах видна была позолота.

Хавнул, показывая издалека эти постройки, говорил, что там находится русская церковь, на которой, как на костёле, не было ни креста, ни какого-либо внешнего знака.

– Ягайлло уважает религию матери, – говорил староста, – но должен оглядываться на своих духовных лиц, которые уже враждебны и возмущены, что тут же рядом со святыней стоит церковь и христианские священники проходят около неё, а особенно это неприятно Нестору, капеллану княгини, потому что относится к ней неуважительно. Сам Ягайлло должен был ему напоминать и предостерегать.

Семко с интересом смотрел, ибо то, что там видел, было непохоже ни на то, что видел у крестоносцев, ни на то, что встречалось в Польше и Мазовии. Однако тут и там он замечал влияние запада, а ещё больше Руси, значительная часть которой принадлежала литовским князьям, или была с ними в тесных связях.

Они не спеша приближались к дому старой княгини, проехав ворота, в которых на страже сидел старый привратник. Дворы поменьше, окружающие его, содержались аккуратно, а перед входом стояли декоративные резные столбы и крылечки с расписными перилами.

– Я должен просить вашу милость, – сказал Хавнул, – остаться на минуту здесь, а я пока узнаю, нет ли у княгини кого-нибудь из её духовных лиц, потому что, увидев вас, могут сказать лишнее.

Тем, что ему велели ждать, Семко почувствовал себя немного униженным, покраснел, потому что горячая кровь легко в нём волновалась, и, не желая стоять на месте на глазах стражи, пошёл дальше во двор, на который выходили боковые окна дома.

Оттуда было видно немного, потому что даже эти отверстия из осторожности, как бы мужская челядь не заглядывала в женский двор княгини, все были затянуты густой зелёной сеткой.

Здание выглядело, как тюрьма, хотя сквозь окна можно было заметить какие-то оживлённо двигающиеся фигуры. Были это многочисленные русинки и гречанки, оставленные на службе княгини и её дочек, которые были заняты около прялок и разных дел.

Сделав несколько шагов в эту сторону, Семко остановился, ещё под впечатлением гнева, который ему трудно было побороть. Он стоял неподалёку от этих таинственных окон, когда в одном из них отогнулась зелёная сетка и показалась любопытная женская головка.

Князь был мужчиной в самом расцвете лет, чьё благородное происхождение можно было легко определить, угадать его не только по чертам лица, но по гордой и свободной фигуре.

Его странное появление здесь, гостя, совсем незнакомого, должно быть, заинтриговало юную девушку, потому что она с детской смелостью устремила в него большие голубые глаза.

Семко увидел красивую девушку, которая всегда и везде, должно быть, обращала на себя взоры любого мужчины.

Как в князе можно было без труда угадать благородное происхождение, так и в этом личике, которое смело его разглядывало, любой мог угадать не простую служанку, но ребёнка дома.

Сама красота, деликатность черт, необычайная белизна кожи, свойственные созданиям, которых держат взаперти, гордое и чуть ли не нахальное выражение лица, хотя весёлое и сияющее, наконец платье, часть которого было видно; золотой веночек на голове и богатые кольца, белая каёмка под шеей, на руках золотые браслеты, обрамлённое изысканное платье говорили, что девушка или принадлежала к семье князя, либо была с ней в близком родстве.

На лице девушки было нарисовано чрезвычайное недоумение, казалось, её удивляет наглость человека, так неосторожно подкравшегося к этим стенам, к которым под строжайшим наказанием нельзя было никому приближаться. Она догадывалась, что этот забрёдший туда человек, должно быть, чужак.

Глаза красивой девушки и Семко встретились, совсем невозмутимо и друг друга не избегая.

Он и она, словно бросали вызов друг другу, переглядываясь – кто первый уступит.

Светловолосая, голубоглазая незнакомка очень грозно нахмурилась, строго настроила брови, гордо подняла розовые губки, вздёрнула головку, думала, что наглый противник испугается. Семко только кокетливо ей улыбался.

Тогдашний обычай, правда, отделял мужчин от женщин по-монастырски, закрывал женщин, но действовал на них, как гаремы на востоке. Он делал их смелее, когда появлялась возможность; оправдывал и агрессивность мужчин, и быструю уступчивость очарованию запретного плода.

Между любопытной девушкой и не менее заинтересованным этим неожиданным явлением Семко разыгралась немая сцена. От его улыбки девушка, минуту назад такая грозная, страшно насупленная, рассмеялась, отвечая, показала белые зубки… но не убегала. Стояла как приклеенная к окну.

Семко тем паче этим ободрённый положил на грудь обе руки, а потом одну из них вытянул к окну.

Девушка точно испугалась, будто возмутилась, упала занавеска, личико исчезло, но после очень коротенькой паузы её вуаль поднялась, за ней сверкнули глаза, а белые пальчики погрозили. Эта проказница была так прекрасна, что князь забыл даже о своём унижении, о Хавнуле и, пожалуй, о цели приезда. Он осторожно подошёл. Опустилась зелёная занавеска, но на этом ещё не закончилось.

Девушка подняла её снова; она выглянула, весело улыбаясь, наполовину открыв лицо; обеими ручками живо начала давать выразительные знаки, объявляющие о какой-то опасности. Засмотревшись на эту очаровательную картинку, Семко остался совсем равнодушен, и взамен за неё послал воздушный поцелуй. Зелёная сетка очень быстро упала, но за ней, осторожно приподнятой, Семко заметил большие голубые глаза, которые смотрели на него и смеялись, а молодой пан, задетый за живое, уже готов был разбивать окно и стену, чтобы приблизиться к чаровнице.

Он хотел уже подбежать к стене, когда услышал шаги, шёпот и увидел Хавнула перед собой.

– Пойдёмте! Пойдёмте! – воскликнул беспокойным голосом староста. – Князь, вы вкрались в запретное место… тут у нас, как в женском монастыре, сурово запрещено даже приближаться к мужчинам.

– Я забыл об этом, – отвечал Семко, ещё весь охваченный видением, о котором жалел, – я такую тут красотку увидел в окне, что из-за неё можно было потерять разум.

Хавнул шикнул, махнув рукой.

– А! Это плохо! Это, наверное, одна из наших княжен, а женщины, если вас видели, будут о том рассказывать и гадать, неизвестно чего.

В прихожей у входа в комнаты старой княгини стояла русская стража. Два бородатых мужчины в высоких шапках, с бердышами в руках и мечами у пояса.

За прихожей маленькие предсени отделяли её от комнаты, в которой княгиня Юлианна обычно принимала. У двери, занавешенной тяжёлой портьерой, стоял слуга, который поднял её. Комната была немного тёмной, но производила впечатление княжеского жилья. Все её стены были завешены узорными гобеленами, пол устилами восточные ковры, в углу большой позолоченный образ светился драгоценными каменьями. Перед ним горела лампада, свисающая с потолка.

Мебель, покрытая шелками, на столах золотая посуда, украшенная эмалью, аромат каких-то восточных благовоний, мускуса и розового масла напоминали костёл и благовония, используемые для богослужения.

Княгиня, приготовленная к приёму Семко, сидела за столом в большом позолоченном кресле, одетая в тёмное, но вся покрытая драгоценностями. На голову у неё был убор, богато инкрустированный камнями, с которого под подбородок и на грудь спускались густые верёвки жумчуга, покрывающие всю шею. Браслеты также сверкали бриллиантами, такой же был пояс, руки были все в кольцах, даже обувь была в золоте и дорогих камнях.

Худое, продолговатое, бледно-жёлтое лицо княгини Юлианны было исполненно важности и величия. Её большие, живые глаза, красиво обрамлённые, смотрели смело и властно. Высокого роста, высохшая, она так была укутана в широкие одежды, что фигуру с трудом можно было представить.

В другом конце обширной комнаты стояли две нарядные служанки, неподвижные, как статуи, обе одинаковые, обе с одинаково сложенными руками и опущенными глазами. Позже по знаку княгини, двигаясь, как автоматы, они исчезли.

На поклон князя мать Ягайллы, не вставая, отвечала только движением головы и приветственным знаком руки.

Семко не спеша подошёл. Величие этой важной матери княжеского рода невольно запугало его и произвело на него впечатление. Он с уважением шёл к той, которая любила называть себя королевой. Хавнул в нескольких словах, сказанных по-русски, представил ей княжича.

Юлианна долго его разглядывала, с большим любопытством. Потом вздохнула.

– Витовт просил вас, – сказала она, – я слышала об этом от Хавнула. Вы взялись за очень трудное дело из любви к нему. Ягайлло сильно на него разгневан и ему трудно простить его. Как тут объединиться, когда нужно бояться, чтобы завтра не предали?

– Кажется, – сказал Семко медленно, – что когда князь Витовт порвёт однажды с крестоносцами, предательства с его стороны уже бояться не нужно. Они никогда ему не простят. Витовта обременяет позорная неволя у крестоносцев; он не требует больше ничего, только примирения, объединения и наследства.

Княгиня внимательно слушала, покачивая головой.

– Горе от потери отца объяснит, почему он от сильной боли он переметнулся к немцам, – прибавил Семко.

– Но Ягайлло неповинен в его крови, – живо прервала Юлианна. – На кресте и Евангелии могу в этом покляться. За смерть Войдыллы своевольно отомстили его родственники, и их примерно бы наказали, если бы… – тут княгиня опустила голову, прервала и задумалась.

– Я только друг и посол, – сказал Семко. – Я пришёл к вашей милости как посланник согласия и мира. В знак того, что доверил мне это дело, Витовт дал мне кольцо, и во имя памяти княгини Бируты, которая его носила, взывает к вашему сердцу.

Сказав это, князь склонился и, снимая с пальца кольцо, положил перед Юлианной. Её глаза на мгновение на нём задержались, взяла его в белые, пухлые руки, печально поглядела и отдала его назад Семко.

– Сделаю, что смогу, – сказала она, – буду просить сына, который меня любит, хоть не знаю, позволит ли мне Бог вымолить это прощение. Такой серьёзной обиды и предательства трудно забыть.

– Витовт будет помощью великому князю в победе над крестоносцами, – добавил Семко. – У него было время к ним присмотреться и изучить все их тайны. Вдвоём с Ягайллой они сокрушат мощь Ордена.

– О, этот Орден! Эти немцы! – сказала задумчивая пани. – Как их не спалит тот крест Господень, нашего Спасителя, который они кощунственно носят на груди! И Бог это терпит!

Когда так очень медленно, прерываемый паузами, шёл разговор, Семко, несмотря на всё обращённое на него внимание, заметил, что портьера противоположной двери задвигалась, задрожала, осторожно отклонилась и, казалось ему, что из-за неё смотрит те же самые голубые глаза, которые видел в окне терема.

В ту же минуту поднялась портьера и две девушки, в чертах которых можно было узнать восточное происхождение, внесли на золотых мисках наполненные кубки, которые Юлианна велела подать Семко и Хавнулу.

Направление разговора теперь изменилось, княгиня стала расспрашивать о Давнуте Янушевой, о её жизни с мужем и семьёй, потом самого Семко о его возрасте, о занятии, любил ли охоту и ходил ли уже на войну. Потом она вспомнила о его отце Зеймовите, как будто хотела и не смела расспрашивать о грустной и кровавой истории его второй жены, матери Генриха, которую тогда рассказывали по всему миру, и рассказывали её по-разному.

Семко стеснялся много говорить об этом, многозначительно замолчал. Юлианна также не настаивала. Он вернулся к своей первой просьбе за Витовта, на что задумчивая Юлианна уже мало что отвечала. Вместе с тем Семко поручил собственное с Ягайллой дело, желая соседской дружбы и согласия, и гарантируя то, что он будет верно хранить союз.

Князь уже задумал уходить, когда Юлианна его остановила, желая узнать, что было слышно в Польше, и кого там хотели вести на трон. Отвечая на это, Семко имел возможность намекнуть, что именно положение соседней Великопольши вынуждало его как можно скорее вернуться.

Ничего ему не обещая, княгиня, когда он ей низко кланялся, прощаясь, тихо проговорила:

– Задержитесь и ждите, пока дам вам знать. И я желаю согласия и мира. Дай его Бог.

Она ещё раз приветствовала уходящего рукой, мягче ему улыбнувшись, и они вышли вместе с Хавнулом, который в сенях сразу шепнул князю, что из приёма можно было очень хорошо предсказать, потому что княгиня оказалась мягкой и доступной, а не всегда бывала такой.

Возвращение к дому старосты пришлось совместить с некоторыми предосторожностями. Хавнул, первый дойдя до ворот, оглядел двор, боясь, как бы не встретили кого-нибудь из братьев Ягеллонов, либо дворскую старшину.

Сказать правду, слуг там крутилось множество, в замке было сильное движение, но, к счастью, только одна челядь, рабы, батраки перед вечером суетились, неся дрова в баню, корм – в конюшни и запасы, необходимые на кухне.

Среди этого разношерстного и разноплеменного сброда Семко с лёгкостью отличал всяких рабов: поляков, немцев, русинов, татар. Некоторых по несколько человек вели вооружённые стражники; у них в руке были белые трости, как символ власти. На некоторых были надеты колодки, а те, которых поймали в погоне, с бритыми волосами и бородами, были закованы в цепи.

Великая роскошь и богатство соединялось там везде с какой-то дикостью и пренебрежением. Дома самого Ягайллы, просторные, внешне выглядели менее чисто и элегантно, чем его старой матери. Даже ближе стоявший личный двор пана тоже одет был просто и неизысканно.

Незаметно пройдя двор и ворота, они снова вернулись в дом старосты, который приглашал к себе князя на перекус, предлагая ему проводить его обратно в монастырь.

В маленькой комнате, в укромном месте, не желая, чтобы кто-нибудь их неожиданно потревожил, Хавнул принял гостя отменными лакомствами и отличным вином. Несмотря на то, что Семко мог быть доволен этим днём и надеждами, какие давала ему Юлианна, всё время у Хавнула он оставался облачным и безмолвным.

Этому, может, способствовало и воспоминание о чудесной встрече с тем красивым личиком, которое произвело на молодого пана сильное впечатление, пробудило какой-то пыл. Он даже не колебался спрашивать о ней старосту, а тот, делая заключение из описания, угадал в незнакомке княжну Ольгу, самую младшую сестру Ягайллы.

Всё, что Семко говорил о девушке, согласовалось с тем, что старосте было о ней известно. Ольга была христианкой и Хавнул знал, что мать хотела выдать её не иначе как за христианского князя.

После короткого отдыха, когда уже собирались ехать обратно в монастырь, вбежал слуга, что-то срочно шепча своему господину на ухо. Хавнул вскочил с сидения.

– Ягайлло вернулся и я должен идти к нему, – сказал он живо, – соизвольте, князь, на мгновение задержаться, а потом моя служба безопасно проводит к нашим отцам.

Староста немедля исчез, а после некоторого ожидания появился молчаливый немец, поклонился и дал знак, что могли ехать.

Вскоре, проехав предместья, Семко остановился у монастырской дверки, где его приветствовал настоятель, спрашивая, какое впечатление произвели на него замок и двор. Молодой князь мог сказать немного, прежде всего чувствовал, что эта тайная миссия, с его гордостью и характером несовместимая, весьма его обременяла.

– Отец мой, – сказал он наконец, воздевая руки, – я не много видел, а ещё меньше понимаю, что у вас делается. Просите за меня Бога, чтобы сокротил время этого тяжёлого испытания, потому что, в самом деле, я не привык скрываться, как преступник; если это продлится дольше, брошу всё и помчусь домой. Я взялся не за своё дело. Тут нужен человек старше и более стойкий, чем я.

Семко, привыкший свободно приказывать дома, ощущал себя чуть ли не пленником в этой малекой усадьбе, и упрекал себя, что дал заковать себя в такую неволю.

На следующее утро он пошёл, как обычно, на святую мессу, поел, лёг в постель, позвал своих людей, спросил о конях и приказал, чтобы по первому знаку были готовы отправиться в путь.

Его мучили задержка и унизительное ожидание. Иногда приходили ему в голову вчерашние голубые глаза, но приблизиться к ним он уже не надеялся.

– Хоть бы и сестрой Ягайллы она была, – говорил он себе, – я не хуже других князей, мог бы на ней жениться, но кто знает, действительно ли она княжна, а не какая-нибудь старая любимая рабыня?

Он по-детски забавлялся этими мыслями, чтобы забыть о настоящей заботе, потому что проходящее напрасно время увеличивали нетерпение и возмущение. Этот язычник посмел его, потомка Пястов, так принимать, словно был каким-нибудь перебезчиком, которому нужна его благосклонность!

Гнев всё усиливался, когда с полудня прибежал Хавнул, живо, весело и громко уже во дворе спрашивая о князе. Уставший и загрустивший Семко выбежал к нему навстречу.

– Княгиня Юлианна уже говорила с сыном, – начал Хавнул. – Сначала он очень гневался, не желая и слышать о предателе. Однако постепенно она его смягчила. Он подумал сам и вызвал меня, посоветовался с братьями. Скиргайлло и Корыгайлло были против перемирия, Вигунд за него, Ягайлло уже также склонялся к нему. Он хочет увидеться с вами и поговорить. Это добрый знак. Мы поедем в замок. Ягайлло однако, справедливо опасается, что вас тут увидят и будут говорить о вашем пребывании… и заранее выдадут, что он ведёт переговоры с Витовтом. Мы должны всё сохранить в самой большой тайне. Мы войдём в замок через мой дом, в котором у меня есть потайной ход в дом Ягайллы.

Долго ждать на коне было не нужно. Семко, обрадованный тем, что для него приближается минута избавления, спешил. Хавнул, который хорошо знал Ягайллу, казалось, надеется на успешное завершение.

Быстро проскакав предместья, они спешились перед стенами дома старосты. Проводив внутрь каким-то тёмным перешейком и тесным проходом, оснащённым железной дверью, Хавнул вёл Семко прямо на княжеский двор.

Сени были полны вооружённой службы, причудливо вооружённой и украшенной. Она расступилась, увидев Хавнула, который вошёл потом в большую, затемнённую комнату, совсем отличную от комнат княгини-матери.

Там не было видно не только роскоши, но заботы об удобстве; царили стародавняя простота и пренебрежение.

На вбитых в стену оленьих и лосиных рогах висело оружие и охотничий инвентарь, простой пол был посыпал ельником и можжевельником. Маленькие окна скупо пропускали свет. У порога в углублении Семко заметил причудливых, неладных деревянных идолов, пробуждающих ужас и отвращение. Для него в них было что-то дьявольское. Дорожки от двери до двери были выложены простой грубой тканью. На лавках вместо подушек и покрывал висел выцветший, сложенный в несколько раз войлок.

Когда они вошли в комнату, они никого в ней не нашли. Хавнул предупредил Семко, чтобы, когда выйдет Ягайлло, чересчур настойчиво к нему не приближился, потому что князь боялся этого и от всех держался вдалеке. С детства привили ему веру в колдовство и ужас яда, который может подействовать от одного прикосновения.

Оставив князя одного, Хавнул вышел и тут же вернулся. Ждали в молчании.

Князь стоял, обратив глаза на дверь, с каждым шорохом ожидая прихода Ягайллы, но прошло достаточно времени, прежде чем медленно, осторожно не начала открываться двойная дверь, и в ней наполовину показалась фигура мужчины среднего роста, в самом рассвете сил, с красивым и здоровым лицом, которое своей продолговатой формой напоминало материнские черты. По внешности в нём было трудно узнать могущественного владыку Литвы.

Он был одет в шубу из серого сукна, без всяких украшений, и перетянутую простым ременным поясом. Шея была обнажена, на неё падали непослушные тёмные волосы. Сильно сложенный, крепкий, закалённый, Ягайлло имел в лице мужество, силу и в то же время какой-то страх и неуверенность. Глаза бегали живо и беспокойно, словно ища чего-нибудь неожиданное. В этих чертах была смесь разных оттенков, трудно сочетающихся друг с другом: важность, вера в себя, суеверный страх и добродушная мягкость. Однако, казалось, того он не хочет показывать открыто, чувствуя себя обязанным своим достоинством навести тревогу.

Он вынуждал себя к суровости, которая ему не подобала.

Вступив на порог, он хотел уже войти, вдруг развернулся, обернулся пару раз вокруг, бросил из пальцев что-то раздавленное на землю, быстро открыл дверь и, переступив порог, на котором задержался, пошёл к Семко, пристально на него смотря, следя за каждым его движением.

Князь Мазовецкий поздоровался с ним.

Губы Ягайллы задвигались, словно шептал какое-то заклинание. Хавнул стоял в стороне.

Семко уже был в курсе, что князь охотней и легче всего говорил по-русински, но и тогдашнюю польскую речь легко понимал. Чехи, поляки, сербы, лужичи и Русь не нуждались в то время в переводчиках; языки эти в простой народной речи, а другой ещё не было, были ближе друг к другу, чем сегодня.

Ягайлле, видимо, нужно было сперва всмотреться в своего гостя и через взгляд получить какое-нибудь впечатление, которое помогло бы ему отгадать характер. Он не отводил от него беспокойных глаз.

Шаг за шагом шёл и останавливался… Прежде чем отвечал на приветствие Семко, Ягайлло сперва дал знак Хавнулу, который отступил вглубь к двери. Голос, которым он ответил гостю, был торопливый, невнятный, так что первых несколько слов князь не мог понять.

– Я всё уже знаю, знаю, – добавил он, занимая место на лавке и указывая Семко место в некотором отдалении от себя, – вас прислал тот… Он ужасно воевал со мной, служа немцам. Оклеветал меня перед людьми за Кейстута… Это ложь, не правда ли? А теперь хочет мира? Но и крестоносцы обещают мне союз и мир, они шлют письма мне и матери. Витовт вернётся, а завтра поднимет бунт снова.

Он широко распростёр руки.

– Не верю ему, не могу! Ну, и вы мне врагом были и есть. Вокруг враги! Нельзя меч в ножны убрать, постоянно нужно воевать, воевать и защищаться. Только побив, будет у меня мир.

– Но для войны нужны союзники, – сказал Семко.

– Союз! – воскликнул Ягайлло. – А кому верить? Пишут, печатают, клянутся, лишь бы появилась возможность, изменят.

– Мы с вами воевали о границе и о пограничном нападении, – сказал Семко, – хотя я верю, что больше этого не будет, однако вы не можете упрекать меня в предательстве.

Ягайлло взглянул на него и немного усмехнулся.

– Вас? – ответил он. – У вас ещё не было на это времени.

Таким образом начатый общими фразами разговор шёл чрезвычайно медленно, предвидеть его конец было трудно.

Ягайлло колебался и осторожно взвешивал слова. Иногда он вставлял вопросы совсем чуждые делу, о котором шла речь. Он начал спрашивать Семко о крестоносцах, знал ли он что-нибудь об их намерениях? Можно ли было рассчитывать на соблюдение ими перемирия? Большой ли был съезд иностранных гостей? Не намечалась ли какая-нибудь экспедиция?

Соседство Мазовии с крестоносцами оправдывало этот вопрос, а Семко не скрывал, что был у крестоносцев, где встретился с Витовтом. На этих приготовлениях потеряли довольно времени.

На столе стояли уже заранее приготовленные вино и вода. Ягайлло пригласил Семко; он не пил с ним и объяснил это тем, что никогда ничего не употреблял, кроме воды. Молодой гость не имел охоты пить этот напиток.

Потом казалось, что так впустую разойдутся, ничего не сделав, когда Ягайлло, на которого, очевидно, своей открытостью и рыцарским поведением Семко произвёл хорошее впечатление, внезапно переменил тон, смягчился, приблизился к нему и неожиданно пришло к дружескому доверию. Эта внезапная перемена могла быть понятна только тем, которые лучше знали Ягайллу, который защищался первым впечатлением, а сердце у него было мягкое и желающее дружить с людьми.

Он пытался узнать Семко, полюбил его, перестал бояться и стал приветливым и доступным.

Отбросив в сторону всевозможные вступления, Ягайлло начал говорить открыто:

– Мать просила меня за Витовта, вы также за него говорите. Пусть будет, как хочет, но он предаст меня снова! Увидите! Попробовать нужно, вы все меня на это толкаете. Пусть возвращается, дам Крево и наследство дам. А кто за него поручится?

– Он будет у вас в руках, – ответил обрадованный Семко.

Великий князь заёрзал, не отвечая, усмехнулся. Его лицо прояснилось.

– Витовт просит, чтобы отправили кого-нибудь к нему в Жмудь, он приедет туда, чтобы обговорить детали, – сказал Семко.

– Хорошо, отправлю к нему Хавнула, – отвечал Ягайлло. – Одному ему верю. Нужно сохранить тайну.

– Значит, я объявлю ему о вашем согласии! – воскликнул, благодаря, Семко.

Ягайлло только молча кивнул головой, а, мгновение подумав, энергично вскочил со скамьи.

– Мы вместе нападём на этих негодяев крестоносцев, – воскликнул он, – тогда, когда они будут меньше всего ожидать! Нанесём им поражение! Отомстим за себя! Есть за что искать возмездия!

Он вздохнул, посмотрев вокруг.

– Ну, и я прошу у вас мира для себя и брата, – добавил Семко, – мы забудем взаимные обиды.

– Да, – рассмеялся Ягайлло, – а когда мы нападём на крестоносцев, и вы с нами!.. Вы с нами!..

Семко дал головой утвердительный знак, что и к этому он был готов.

– Чьей они землю не выкрали! – говорил живо великий князь. – Мою, вашу, польскую вокруг схватили, что могли, на чужом сидят, на нашем. Их наплыло, как саранчи; хуже татар, потому что умнее, чем они. Все плохие штуки знают, всякий нечистый дух им помогает.

Ягайлло, когда говорил, по очереди оживлялся и остывал. Первое недоверие в отношении к Семко уступало, молодых людей тянуло друг к другу. Хитрости и лжи в нём не чувствовал.

Так в то мгновение, когда Семко, вероятно, меньше всего ожидал благополучного исхода своего посольства, увидел, что он у цели своих желаний.

Всё казалось оконченным, но великий князь не отпускал его от себя. Раз перед ним открывшись, ему нужно было излить свою душу; он начал снова жаловаться на Витовта и перечислять потери, понесённые по его причине. Семко мало что говорил. Уже было поздно и, воспользовавшись первым оборотом разговора, князь Мазовецкий посетовал, что ему очень срочно нужно было возвращаться назад, чтобы сообщить об этом Витовту, дабы он уже готовился к совместному выступлению на крестоносцев. Теперь не было свободной минуты. Он жаловался, что его собственное дело велело обращать внимание на великопольские беспорядки.

Ягайлло уже был в курсе того, что делалось в Польше, а особенно в Великопольше.

– И вы думаете пойти туда воевать? – спросил он. – Поляки, возможно, не хотят немца.

Семко не хотел признаваться в борьбе за корону, истолковывая это тем, что нужно было следить за границами.

– Стало быть, вы мне разрешите, – прибавил он в конце, – чтобы я завтра выбрался обратно?

Ягайлло немного колебался и смотрел.

– Завтра? Я думал вас с Вигундом взять на охоту. У вас такого зверя нет.

– Меня ждёт более срочная охота, – сказал Семко, – да и показываться тут не стоит, потому что у крестоносцев везде шпионы. Спешить нужно.

Ягайлло не противоречил, но позвал Хавнула, потому что Семко хоте иметь хоть маленький знак в доказательство того, что посольство исполнил. Поэтому они условились на письме без печати, двузначном, которое только Витовту было бы понятным. Староста обещал его приготовить. Великий князь же по причине спешки предложил Семко отряд верных людей, которые должны были проводить его прямо до границы.

Положиться на их верность и молчание было можно, потому что они ручались головой и жизнью.

В минуту расставания исчезли всякие следы недоверия. Ягайлло стал оживлённым, добродушным, сердечным. Семко в будущем обещал братскую дружбу и хотел её от него.

Они уже были у двери, когда Ягайлло вспомнил свою мать и задержал Семко.

– Не может быть, князь, – сказал он, – чтобы вы уехали не попрощавшись и не поклонились княжне Юлианне. Ей вы обязаны миром… Без неё моё сердце не смягчилось бы для Витовта. Идите и поздоровайтесь.

Князь согласился на это справедливое требование, ему на ум пришло, что, может, снова увидит свою голубоглазую. Молодость при самых важных делах никогда о себе не забывает. Хавнул, однако, нашёл неподходящее время.

– Завтра, – сказал он, после того, как они вышли из дома и направились с Семко к нему, – нам уже особенно не нужно скрываться. Никто не знает, кто вы, а чужих князей здесь всегда полно. Белым днём пойдём к княжне.

Тем временем Хавнул обещал приготовить дорожный кортеж и шепнул, что имеет приказ выдать подарки, в которые также входило несколько коней. Семко не могло это ни обидеть, ни возмутить, потому что такие подарки были в обычае, но ему было неприятно, что он не смог привезти подарки с собой.

Хавнул хорошо понял, что он ехал тайно, и обременять себя ими было нельзя.

Дар Ягайллы состоял из нескольких серебряных сосудов и мисок, бархатной одежды и соболей. Когда Семко за него благодарил, староста прервал:

– Это пустяки, и если бы не то, что вас не годится обременять, Ягайлло оказался бы более щедрым. Я не знаю господина, который охотней бы давал и был совсем равнодушен к тому, что ему приносят люди. У нас много богатств, а князю для себя это совсем не нужно. Каким вы видели его сегодня, такой он всегда, простых привычек и жизни. Самым маленьким из его придворных нужно больше и они требуют. Он не пьёт ничего, за исключением воды, так же как и его челядь; на постоянной охоте он привык ко всяким неудобствам; изысканные одежды не любит. Ему милее всего, когда рядом видит весёлыми тех, которым сделал добро. Поистине, достойным христианином должен быть тот, который уже имеет врождённые христианские добродетели! О, если бы вы знали его, как я!

Семко молчал. Ему хотелось верить тому, что слышал; но, вспоминая первое появление Ягайллы и начало разговора, последующего добродушия и сердечности он понять не мог. – Да, – завершил Хавнул, – чтобы любить его, как я, его нужно знать, как я знаю.

Назавтра до наступления дня в костёле Отцов францисканцев настоятель, ксендз Павел, совершил святую благодарственную мессу; Семко, слушал её, стоя на коленях, поздравлял себя, благодарил Бога, что Он его удачно вызволил из опасного предприятия.

– Брат Антоний, – сказал он, выходя с ним вместе после богослужения, – приготовьтесь. Ещё сегодня вечером нам нужно выехать обратно.

– Я сейчас так нужен вашей милости? – отвечал с колебанием и опаской старичок. – Здесь капелька нашей братии, один недавно расстался с этим светом, перенесясь в лучший. Они не скоро дождуться поддержки в лице нового, а люди им нужны. Меня очень просят, чтобы я остался с ними. По Великой Польше теперь за милостыней ходить напрасно, где самим помещикам куска хлеба не хватает.

– Значит, вы хотели бы остаться? Вы? – спросил задумчивый князь.

– Этого хочет отец Павел. Ему не хватает ризничего в костёле, в монастыре – рук. Я, слава Богу, ещё сильный.

Семко повернулся к настоятелю, который молчал.

– Брат Антоний хочет меня покинуть! – сказал он.

– Но только с позволения вашей милости и согласия, – ответил настоятель. – Мы были бы очень благодарны, если бы могли его заполучить. Младшей братии было бы с ним веселее, потому что это живой пример монастырской добродетели.

– А! А! Я болван, отец! – вставил скромно Антоний.

Семко не был против этого желания, подумал только, что когда Каукис и Визунас тоже напомнят ему об обещанной свободе, ему будет трудно ориентироваться в дороге.

Зато Ягайлло давал подводу своих людей до границы.

До полудня из замка не поступала ни одна новость, пока не подъехал Хавнул, а с ним два всадника, которые везли подарки великого князя. Они были великолепные и дорогие и за них стоило поблагодарить.

Но Ягайлло до наступления дня выехал уже на охоту в Медники, не чтобы избежать изъявлений благодарности, но из-за страсти, какая у него была к охоте, к лесу, к жизни в поле, где ему всегда было милей, чем с людьми.

Смеясь, Семко начал жаловаться старосте, что ему придётся возвращаться одному, потому что спутники его покидают.

Хавнула обрадовала новость, что к щуплой кучке его отцов прибавиться новый помощник, которого уже перед ним настоятель хвалил.

Что до Каукиса и Визунаса, тех немедленно позвали, чтобы знать, можно ли на них рассчитывать.

За время своего пребывания в Литве Хавнул выучил язык, который там вместе с русинским был в ходе. Говорил на нём легко. Когда литвины пришли и, упав на землю, били челом князю и ему, он спросил их, хотят ли они вернуться с паном, верно ему служить, или остаться свободными. В таком случае он обещал вместо них дать других.

Освобождённые поглядели друг на друга, словно взглядом советовались, и после недолгого колебания Каукис объявил за обоих, что проводят князя до Плоцка.

Никто из них не признался, что, хоть собственная родина говорила их сердцу, после долгих лет плена они чувствовали себя в ней чужими.

Помимо них, Семко до границы должны были вести хорошо знакомые с дорогами литвины и русины, назначенные Ягайллой, так что опасений за безопасное возвращение не было. Они поехали в замок попрощаться со старой княгиней.

Там они всё нашли в том же порядке, как в первый раз, но отсутствие Ягайллы немного двор опустошило.

Проходя по большому двору, Семко захотелось увидеть языческую святыню, которой только стены и башня были видны издалека. Хавнул даже не хотел разрешить приблизиться к ней.

– Правда, мы живём в замке с самым старшим их священником, Кревекревейтой, и его духовенством, у нас под боком главная их святыня, но между нею и двором уже давно появилось недоверие; с того времени, как для княгини поставили церковь и при ней живёт поп Нестор, капелланы подозревают князей, бояться их, чувствуя, что приближается конец их веры. Они также никого чужого не пускают к своему огню и алтарю. При малейшем подозрении они готовы поднять тревогу, а за ними толпы и гмин, особенно простой люд, который по призыву Вейдолотов готов убивать христиан, никого не щадя.

Сам Ягайлло боится Кревекревейты, дарит ему подарки и старается смягчить, дабы не возмущал ему гмин, даже боится ходить в материнскую церковь. Святыню денно и нощно зорко охраняют слуги Кревы, а доступ к ней труден. Да и смотреть там особенно нечего, кроме каменного алтаря, на котором горит огонь, и отвратительных их божков из дерева, из железа, и даже из простых диких камней, почитаемых за богов.

Сокровища, какие находятся у них в подземельях, скрываются под святыней.

Семко спросил, правда ли, что девушки-вайделотки обслуживают вечный огонь; Хавнул это подтвердил, добавив, что за ними сурово следили.

В сторону святыни вела утоптанная дорожка, но большого скопления людей на ней видно не было. В тот час долина Свентороха была почти пустой, только дым, который постоянно подпитывали, поднимался над стенами густым столбом.

Приближаясь к терему княгини Юлианны, Семко заметил группу девушек, стоявшую в стороне во дворе, которые, казалось, знали о его прибытии и ждали там. Но у всех лица были так закрыты, что рассмотреть их было нельзя. Когда увидели приближающихся, постояв капельку на месте, они поспешно в испуге убежали.

Из-за колонны потом высунулось ещё несколько голов, покрытых белым, дабы поглядеть на чужака, а Хавнул, сделав вид, что этого не замечает, поспешно привёл князя в сени. В сенях повторилось то же самое.

В дверях стояла стража, а слева шёл проход, окружающий дом, вид коридора, освещённый маленькими окнами. Там вновь оказалась кучка любопытных женщин, которые также быстро, испуганные, убежали в глубину дома.

Княгиня Юлианна, как первый раз, ожидающая этого визита, не хотела дважды появиться перед гостем в одном и том же платье и драгоценностях. Поэтому она надела на голову другое чёлко, не менее богатое, в форме короны, инкрустированное большими, отшлифованными по кругу рубинами и изумрудами, и кольца на руке, ещё более дорогие, и золотые цепи вместо жемчуга. Тёмное платье тоже было пронизано золотом, а обувь наподобие сандалий светилась от камней. Длинная белая накидка спадала от чёлка на плечи.

Наверное, также не без умысла княгиня в этот раз повесила на грудь большой золотой крест.

На столе перед нею уже стояли приготовленные в золотых чарках и рогах подслащённые вина, в подобных мисках – разные деликатесы, фрукты в мёде и маленькие оладьи.

Теперь она более радостным лицом приветствовала Семко, который, приблизившись, благодарил её за эффективную поддержку у сына, признавая ему всё. Юлианна слушала с грустной и гордой улыбкой на устах, давая понять, что ей это было приятно.

– Скажите Витовту или прикажите ему, – отвечала она, – что я это сделала ради памяти его матери, и умоляю его любовью к ней, чтобы не предавал моего милейшего сына, уважал его и был ему послушен. Ягайлло склонился на мои просьбы, но меня тут вскоре не будет, и сказать будет некому. Я только жду, когда отдам из дома дочку, чтобы вступить в монастырь, по которому скучает моя душа. Этот мир уже не для меня, хочу служить Богу остаток жизни.

Старушка говорила не спеша, внимательно рассматривая Семко. Потом, найдя его очень молодым, спросила, сколько ему лет. Спросила, не думал ли он уже жениться, и есть ли у него невеста.

Князь, покраснев, ответил, что времена были неспокойные и ему скорее следовало готовиться к войне, нежели к свадьбе.

Потом княгиня странно сказала, что для своих дочек, христианских княжён, богобоязненных и степенных, ей трудно было найти пару, а Ягайлло сестёр за первого встречного не думал выдать. Это было слегка похоже на сватание или на нечто подобное, дав Семко пищу для размышления. Но сейчас ему о женитьбе не годилось ни говорить, ни планировать.

Князь должен был высушить кубок за здоровье княгини и отведать сладости.

Как раз, когда князь подошёл к столу, а княгиня повернулась к нему, Хавнул же стоял так, что не мог видеть находящуюся в глубине дверь, портьера на ней сначала немного отклонилась, потом вдруг быстро поднялась и глазам Семко предстала во всём блеске своей молодости голубоглазая девушка, о которой не мог забыть.

В светло-зелёной шёлковой накидке, обшитой золотыми полосками, с золотым веночком в волосах, она, очевидно, появилась только для него, выбрав минуту, когда ни мать её увидеть не могла, ни староста, который, впрочем, не выдал бы её.

На её губах заиграла весёлая улыбка, головой сделала знак приветствия или прощания, и портьера упала, скрывая её снова.

Кроме Семко, который был ошеломлён и восхищён, её никто больше не заметил. Этот смелый выход девушки доказывал, что она, должно быть, была больше, чем служанкой, дочкой дома и, несомненно, любимицей матери.

На лице молодого князя отобразилась такое удивление, что легко могло себя выдать. Хавнул, о чём-то догадавшись, с беспокойством повернулся к двери, но там уже никого не было, только портьера дрожала.

Княгиня Юлианна, казалось, изучает лицо Семко и хочет угадать характер. То, что слышали об отце, могло повлиять на суждение о сыне. Зеймовит был известен жестокостью и импульсивностью. На молодом и красивом лице Семко трудно было прочитать, что скрывалось в его душе, хотя смелый и быстрый взгляд, гордое и повелительное выражение губ, казалось, объявляют о наследовании крови.

Это в те времена не поражало, когда энергия и сила были главнейшим условием правления и победы в постоянной борьбе.

Семко, взволнованный видением, которое так неожиданно перенесло его в другой мир, в мир каких-то грёз, уже не мог там долго оставаться, и начал прощаться с княгиней и благодарить её, на что она отвечала с какой-то материнской нежностью, и благословила на дорогу.

Семко после близкого знакомства с Ягайллой, с его матерью и, как он догадался, с дочкой, чувствовал, что его что-то влечёт к этому дому. Хавнул заметил, что и княгиня оказалась с чужим пришельцем более нежной, чем обычно для других. Все, кто её знал ближе, рассказывали о её суровости и отвращении к чужакам.

С князем Мазовецким она показала себя почти сердечной. Спросила его ещё о дороге, по какой поедет, о безопасности в путешествии, о сопровождающей свите и, после благословения сняв с пальца кольцо с большим рубином, подала его, улыбаясь, князю.

– Примите его, прошу, от меня, с благословением, – сказала она, – и никому не отдавайте, разве что при обручении с вашей будущей невестой.

Так они расстались, и Семко вышел в странном смятении, а Хавнул должен был это себе истолковать большой любезностью старой княгини, которой он одновременно удивлялся и поздравлял его.

Семко хотел в это же день ещё отправиться в путь, поэтому должен был спешить обратно в монастырь, хотя Хавнул не советовал ехать ночью, если только князь не хочет доехать до Трок и переночевать в замке. Семко уже на всё согласился, лишь бы поехать обратно в Плоцк, потому что великопольские дела и слово, данное Бартошу, торопили его вернуться.

Итак, попрощавшись со старостой, братом Антонием, который уже одел монашескую рясу и охотно суетился около монастыря и костёла, одарив отцов, невзирая на приближающийся вечер, Семко с добавленными ему людьми и собственной челядью по тракту двинулся к дорогам.

Это путешествие обещало быть гораздо более быстрым, потому что добавленный подвод, состоящий из людей, отлично знакомых с краем и дорогами, экономил время. Семко также не щадил ни себя, ни своих товарищей, а коням давал едва столько отдыха, сколько было нужно, чтобы донесли его до Плоцка. Выпаска была короткой, с ночлега выезжали до наступления дня, объезжали поселения, а Ягайллова стража отлично везде умела найти необходимые запасы для жизни. Семко не хватало в дороге молчаливого или молящегося монаха, которому иногда мог сказать несколько слов, или с ним вместе помолиться, но должен был теперь о чём-нибудь думать, а по мере того как приближался к границе, нетерпение росло.

На краю литовских боров литвины с ним расстались. Каукису, Визунасу под страхом смерти приказали никому о поездке не говорить. Этой угрозы хватило, чтобы закрыть им рты. Они знали суровость князя и Семко, когда он был вспыльчивым ребёнком.

Морозным утром промчавшись по улочке города, Семко внезапно, молнией снова влетел в свой Плоцкий замок, как если бы возвращался с охоты.

Уже из ворот бросив взгляд внутрь дворов, он нашёл их совсем другими, чем когда бросил. Там полно было чужих людей, коней и повозок, царили сильный ропот и оживление. Он узнал придворных и мазовецкую челядь брата Януша и большую вооружённую свиту великополян Бартоша из Одоланова. Там его ждали.

Первый, который поймал его, когда он слезал с коня, был брат Генрих, наряженный так же чудно, как всегда, наполовину как клирик, наполовину как мирянин.

– Семко, что с тобой случилось? – крикнул он, прижимаясь к нему. – Все очень беспокоятся за тебя. Послали в лес искать и трубить. Мы уже думали, что тебя где-нибудь дикие звери разорвали или Литва в плен отвела. Что ты делал? Где бывал?

– Разве я не волен делать, что хочу? – грубо ответил Семко, отделываясь от назойливого юноши, который шёл за ним.

На пороге гостиной дорогу ему перегородили Януш, мерящий его беспокойными глазами, и весь огненный Бартош из Одоланова.

– Ваша милость, вы заставили нас очень тревожится, – начал последний. – В такие минуты, когда дорог каждый час, когда нужно советоваться и быть начеку, вас нам не хватало, милостивый князь. Мы предпочли бы потерять сто копий!

Семко в дороге уже придумал басню для объяснения своего отсутствия. Люди должны были к ней прислушаться. Ложь стала неизбежной, потому что признаться в цели путешествия он не мог никоим образом ни перед кем. Молчаливый Януш постоянно измерял его недоверчивыми глазами.

– Я непонятным образом заблудился на охоте, примчавшись аж на самую литовскую границу, – сказал Семко. – Я и люди мы потеряли головы, снег замёл дороги и следы. Мы могли умереть с голоду, если бы человек, которого мы встретили в пуще, к счастью, не вывел нас на дорогу. Охота могла бы окончиться печально!

Бартош молча слушал повествование, Януш тоже, но по обоим можно было понять, что этому рассказу не очень верили, хоть должны были принять его, как было. Спрашивать его никто не смел. Он сам, желая сделать рассказ более правдоподобным, очень неловко в нём путался.

Генрих, который также слушал с боку – а он был не в лучших отношениях с братом – с детским тщеславием пожимал плечами и смеялся. Он оглядывался на стоявших поблизости и шептал:

– Лжёт!

После несколько раз прерываемого и начинаемого заново рассказа князя, который приняли молчанием, Бартош сказал первым:

– Милостивый князь, я знаю, что сами с нами вы не поедете, но нам нужны выши вооружённые люди, ради Бога, чтобы попасть в Калиш. Один Домарат со своим родом стоит на стороне Люксембурга, другие не хотят о нём слышать, краковяне выпроводили его за границу, но замка пронюхать ему не дали. Мы должны пользоваться временем. Великопольша взывает к Пясту.

Семко слушал, нахмурившись. Он знал, каким брат был противником всякому вмешательству в польские дела; вместо ответа он повернулся к нему, словно спрашивал его мнение.

Януш, который уже сел за стол, опёрся и молчал.

– Слышишь! – сказал ему Семко.

– Со вчерашнего дня я только это и слышу, – холодно отвечал Януш, – но остаюсь при своём. Пусть великополяне делают, что хотят, это не наше дело. Не время вмешиваться. У кого есть желание играть в кости, пусть берёт кубок, а я игры не желаю, принадлежать к ней не думаю.

– Мы вас не уговариваем, – вставил Бартош, – хоть брат – король, плохо для вас не будет.

Януш надул губы и махнул рукой. Он не верил в обещанное королевство.

Их окружало и слушало слишком много особ, чтобы кто-либо хотел открыть то, что думал. Один Бартош не скрывал то, что делал.

Семко особенное внимание обращал на брата, в котором уже теперь заметил некоторое равнодушие и то, что свыкся с мыслью о короне.

Одолановский пан, взволнованный и разгорячённый, продолжал дальше:

– Хотите или нет, обстоятельства вынудят вас принять осиротевшую корону, на которую никто не имеет больше прав, чем вы. Мы очистим вам поле. Мы не хотим, чтобы вы сами вмешивались в споры и наши склоки, но нам срочно нужно подрепеление, и вы не можете нам в них отказать.

Семко ещё молчал, только дал знак Бартошу, что говорить об этом не время. Двор медленно начал расходиться, накрыли на стол, началась беседа о нейтральных делах. Генрих, который не мог дождаться, чего хотел, выбежал раздражённый. Бартош был вынужден молчать, но было видно, что ждал только минуты, чтобы вернуться к тому, с чем прибыл.

Наконец два князя, Одолановский пан и старый Соха, остались одни. Обведя взглядом комнату, Бартош немедленно начал:

– Милостивый князь, я приехал за людьми… Воевода без вас дать их не хочет, а мне позарез нужно.

Семко взглянул на Януша, мрачного и молчаливого, потом на Соху.

– Люди у меня готовы, – сказал воевода, – но без панского приказа я не мог их дать.

Молодой князь пожал плечами.

– Правда, – сказал он. – Если бы я требовал подкреплений от Бартоша, он, наверное, не отказал бы мне. Это соседское дело. Не вижу, почему я не могу прийти в помощь старосте. Сам вмешиваться не могу и от меня также этого не требуют.

Януш с большим вниманием слушал брата и его сияющее лицо подтверждало его слова.

Бартош повернулся к Сохе.

– Пане воевода, слышите? У вас есть готовые люди?

– Найдутся, – ответил Соха.

– Скоро?

– Хоть завтра, – сказал старик холодно.

– Раны Господни, я ещё и сегодня был бы им рад, – воскликнул Бартош. – Нужно захватить Калиш.

Не желая уже деятельно принадлежать к переговорам с Бартошем, Семко подошёл к брату и начал с ним тихую беседу. В комнате поднялся ропот, потому что в ту же минуту на помощь Бартошу ворвались двое прибывших с ним На-ленча, люди горячей крови, а Сохе пришёл на помощь Хорунжий.

Итак, начался диспут, в котором ни Семко, ни Януш участия не принимали, парируя молчанием, когда обращались к ним.

Немедленно Генрих, который снова втиснулся в комнату и остановился рядом с Бартошем, объявил ему о готовности бросить сутану за забор и сесть на коня. Его сбывали молчанием, что его ещё больше выводило из себя.

Спустя несколько часов по прибытии Семко Соха, вынужденный дать Бартошу подкрепление, уже, должно быть, выдал приказы. Люди разбежались собирать приготовленные отряды, а в замке было так людно и шумно, что с трудом могли протиснуться те, кто приходили из местечка.

Для этого нужны были ловкость, гибкость и опыт Бобрка, который везде и всегда мог втиснуться, даже там, где уже ни для кого места не было. Именно в ту минуту, когда люди, возвращающиеся с Семко, шли с лошадьми в сараи, клеха, возвращающийся из местечка, показался в воротах, одним взглядом распознал, что там делалось, и вместо того, чтобы идти в комнату канцлера, куда был должен, проворно направился к конюшням.

Поездка князя, цели которой он до сих пор не мог разгадать, была для него теперь важнейшей задачей. Во время его отсутствия он рыскал по всем углам в поисках какой-либо информации о ней, малейшей указки, но ничего найти не мог.

Самым уважаемым источником для извлечения чего-нибудь, ему казалось более близкое знакомство, заключённое с Блаховой и Улиной. Старуха была очень набожной, он поймал её на клей очень эффективных молитв и заклинаний против всяких дел злого духа, знанием которых хвастался. При ней он делал такую покаянную и елейную физиономию, такими медовыми словами с ней говорил, так ловко льстил, что Блахова видела в нём почти святого человека.

В то же время он старался понравиться прекрасной Улинке, но тут ему не повезло. Некий инстинкт пробудил в ней отвращение к этому человеку, от которого смердило ложью.

Были минуты, когда и она заслушивалась, когда он рассказывал о святых мужах и женщинах, о чудесах и чудесных приключениях, но любая фальшивая нота, косой взгляд выдавали опасного человека.

Она предупреждала о нём мать, которая на это возмущалась и даже не давала ничего говорить на богобоязненного клеху.

Старуха принимала его вечерами с должным почтением к облачению.

Кормила, поила и слушала, удивляясь дочке, которая сидела в углу как можно дальше и ни словечком не вмешивалась в благочестивую беседу. От неосторожной старухи Бобрек узнал очень много мелких вещей, на первый взгляд маленького значения, из которых он мог извлечь некоторые выводы. Он пробовал выяснить насчёт того путешествия Семко, будучи уверенным, что цель его не была для женщин тайной, но Блахова из грозного взгляда дочери догадалась, что не стоило ни словом об этом говорить.

Бобрек помог себе несколькими молитвами против разных болезней, подарил и четыре Евангелии, чтобы повесить в комнате, и чётки, якобы привезённые из Святой Земли, за что получил великую милость. Однако Улинку ничем задобрить не мог, гнушалась им. Опасаясь только болтливости матери, она всегда стояла на страже, когда он приходил. Его любопытство было ей подозрительным.

Тем, что Блахова иногда рассказывала о молодости князя, его сходстве с отцом, вспыльчивости, клеха воспользовался, чтобы создать себе некоторое представление о характере. То, что в дорогу он взял Каукиса и Визунаса, породило в нём подозрение, что путешествие могло везти к Литве, хотя предположение казалось маловероятным.

Увидев возвращающихся людей князя, Бобрек подкрался к конюшням. Он действительно попал, как ожидал, на вопросы челяди, где бывали, что с ним было и т. п., но ответы были такими короткими и невнятными, что из них ничего вытянуть было нельзя. Поэтому он должен был позвать на помощь глаза, присматриваясь к приезжим, чтобы сделать заключение из того, что везли с собой. Они как раз снимали с коней мешки с шубами и подарками Ягайллы, которые собирались отвезти в казну.

Бобрек это запомнил.

Он заметил также, что в числе лошадей, которые вышли с князем, прибыли две маленькие, волосатые, коренастые, очень похожие на тех, какие он видел в Мальборке, которых пригнали из Жмуди и Литвы. Всё это имело для него большое значение, хоть уверенности не давало.

Из конюшни с этой добычей он как можно скорее побежал в комнату канцлера и сел за письмо, обещая себе хорошо навострить уши. Ксендза-канцлера там не было, а мальчик для услуг ничего не знал, кроме того, что князь вернулся, что заблудился в лесу и чуть там не умер от голода и холода.

Бобрек, слушая, улыбнулся сам себе, закрыв рукавом лицо. Склонившись над бумагами, царапая их, ему пришлось долго ждать епископа. Он надеялся, может, что и этот чего-нибудь разболтает.

– Слава Богу, – сказал он, обращаясь к входящему, – что князь вернулся здоровым и целым. Я каждый день молился за него.

– Я слышал, он заблудился на той охоте, без которой они жить не могут, – сказал канцлер.

– И старичка-каноника, который сопровождал князя, где-то по дороге потеряли, потому что его нет, – сказал Бобрек.

– Что удивительного? – быстро смотря на него, ответил канцлер. – Брат давно вернулся в монастырь.

Клеха начал писать снова, но в тот день перед окном мелькало столько новых лиц, столько можно было подслушать и подсмотреть, что он недалеко продвинулся в начатом параграфе. Однако, для отвода глаз, он продержался над пюпитром до сумерек, всё ещё надеясь уловить какое-нибудь неосторожно выскользнувшее слово.

Наконец, сложив свои писменные принадлежности и смиренно попрощавшись с канцлером поцелуем руки, вместо того, чтобы вернуться к Пелчу в город, Бобрек пошёл к Блаховой, дабы и её поз-дравить с счастливым возвращением князя.

Он нашёл её одну. Улинка, о чём легко догадаться, была у князя. Старуха сидела у огня; она была задумчива, грустна, дремала.

– Слава Ему, что вернул нам дорогого князя, – сказал он старухе, – вы так по нему скучали!

Блахова поправляла огонь.

– Разве мы ему долго будем радоваться? – сказала они тихо. – Ждали уже тут его… Если бы только не соблазнились на войну… Я слышала, воевода во все стороны разослал за людьми, а Бартош ждёт! Там, я слышала, в Великой Польше и на Куявии готовится как в горшке.

– Ну, что тогда? – засмеялся Бобрек. – Может, ему корону приготовят! Все её желают, все её ему предсказывают. И то добрый знак, что крестоносцы не будут против него, ибо известно, что они князю дали деньги на эту войну.

Блахова промолчала. Она многого не понимала, а опасалась всего.

– Ах! – пробубнила она, беря кудель. – Если бы он имел разум, сидел, сидел бы спокойно дома, как покойный отец и брат, напрасно бы не срывался. Корона как корона, а шишек непременно получит, и ещё, упаси Боже, на нашу Мазовию нападут немцы.

Бобрек неловко повернул разговор, потому что ему не терпелось воспользоваться им, пока не пришла Улинка.

– Что это там людишки говорят, – сказал он, – якобы князь заблудился в лесу и столько времени умирал с голоду? Это басня, должно быть.

Старуха беспокойно посмотрела, ничего не говоря.

– Если бы я или такой же другой клеха, который незнаком с лесом, пустился без дороги, его уже, наверное, волки бы съели или разбойники убили, но князя с таким количеством людей…

Бобрек смеялся. Его ободряло то, что был наедине со старухой.

– Очевидная вещь, – добавил он, – что он ездил туда, куда ему было нужно, о чём люди знать не должны, поэтому теперь болтают Бог весть что, но кто этому поверит!

Блахова наклонилась к огню.

– Это, – сказала она сухо, – не моё дело…

Клеха только головой кивнул, сел на лавку в углу; ещё не отчаился что-нибудь добиться от старухи добьётся.

– Вы, наверно, уже видели своего Семашка, – продолжал он дальше, – потому что он вас как мать любит и уважает.

– Я ему также как матерью была, – ответила старуха, вздыхая, – всегда говорю: моя доля такова, что воспитала то, чему радоваться не буду. Люди у меня его отбирают!

Она договаривала эти слова, когда вбежала Улинка с красным лицом, ясными глазами, совсем другая, чем когда её видел Бобрек в отсутствие князя. Она заметила гостя, который при виде её быстро встал с лавки. Личико нахмурилось.

– Я пришёл поздравить вас с возвращением князя, – сказал он, вставая.

Девушка, ничего ему не отвечая, что-то шепнула на ухо матери, поглядела искоса на назойливого и пошла к окну, давая ему почувствовать, что мог бы пойти прочь.

Блахова уже при выходе сжалилась над страждущим бедолагой и дала ему кубок мёда; клеха выпил его, поклонился и ушёл.

– Девушка, будто княжня, не хочет на людей смотреть, а простая холопка.

Во дворе Бобрек имел счастье встретиться с князем Генрихом, у которого был в милости. Ему он служил теперь совсем иначе; когда люди на них не смотрели, он не строил из себя набожного, учил его игривым песенкам, рассказывал истории, которые выучил у крестоносцев, о женщинах и о широком свете, помогал ему рассмеяться. Из этих отношений сложилась некоторого рода близость, хотя клеха с Генрихом был осторожен, потому что в шутках он бывал импульсивным и жестоким и пару раз пролил его кровь.

Поклонившись князю шутовским образом, что шапкой аж по полу провёл, Бобрек воскликнул:

– Слава Бога! Князь вернулся. Но где бывал? Молчок. Говорят, что заблудился в лесу и умирал с голоду; пусть верит, кто хочет…

– А ты что думаешь, трутень? – рассмеялся Генрих.

– А что я могу придумать, когда нитку подхватить трудно? Если бы была ниточка, хоть маленькая, дошло бы до клубочка.

Юный князь вторил ему смехом.

– Смотри только, когда нитку схватишь, чтобы не скрутилась верёвка, на которой ты мог бы висеть, – воскликнул он.

Бобрек схватился за шею и спрятал голову в плечи, а князь говорил дальше:

– Правда, что Семко водит нас за нос, но я узнаю, где он бывал.

Клеха сопровождал молодого пана до дома священника, но Генрих уже не смотрел на него, и Бобрек от порога вернулся в город.

Когда наутро в урочный час он пришёл в замок, ему пришлось долго стоять у ворот. Как раз выходили копейщики, ехал хорунжий, шли телеги с лагерными принадлежностями. Во дворах находились только остатки начальства и маленький отряд отборнейших людей; и двор князя Януша.

Черский и Варшавский князь сидел с братом за столом, такой же мрачный, как вчера.

– Ты не хочешь признаться, что тебя тянет туда сильное желание, – говорил он брату, – но я вижу и чувствую, что Бартош вскружил тебе голову. Дай Боже счастья, только упаси от беды; я спасать не могу и не буду.

– Ведь ты видишь, что я ничего не делаю, – ответил Семко, – а за то, что делают люди, я не в ответе. Удержать трудно, когда их сердца ко мне расположены.

– Сердца? – рассмеялся Януш. – Как бы не так! К кому они имеют сердца? Ты в это веришь, молодая душа? Им нужна хоругвь, ничего больше, а найдётся лучшая, отодвинут в угол нашу.

Они замолчали, потому что Семко, надувшись, ничего не отвечал.

– Нас двое на свете, – доложил спустя мгновение Януш, – пусть хоть один разум имеет, и уцелеет.

– Ты не считаешь Генриха, – вставил Семко.

– Потому что его нечего причислять к роду, раз должен быть ксендзем, – сказал Януш.

– Правда, но сутана ему очень втягость, хоть голову ещё не побрили, – сказал Семко.

– Ребёнок! Это пройдёт, – ответил Януш.

Семко покачал головой.

– Тогда мы наденем ему её силой, – сказал холодно Януш. – Воля отца – свята. Я не позволю ей перечить. Он должен быть ксендзем.

Януш решительно и сильно произнёс эти слова и замолчал. В этом человеке на первый взгляд очень спокойном и мягком ощущалась железная воля.

Они снова сидели молча, поглядывая друг на друга. Януш начал бормотать.

– Ты сам не пошёл, но людей дал. Не палкой, так дубиной. Ты уже палец замочил. Воля твоя, я хотел задержать тебя и не мог. Теперь, когда ты уже начал, Семко, не бросай же так легко, как схватился!

Возмущённый Семко вскочил.

– Ты принимаешь меня за легкомысленного?

Старший медленно обратил взгляд на брата.

– Я не знаю ещё, какой ты, – сказал он. – Когда баба горшок на рынке покупает, стучит по нему пальцами, стучит, смотрит, обожжённый ли, но пока в нём воду не приготовит, никогда не уверена, выдержит ли горшок. В тебе, Семко, также вода ещё не приготовилась, ты не был в огне.

Приняв гордую физиономию, младший ничего не отвечал. Януш встал, чтобы попрощаться.

– Дай вам Бог счастья, – сказал он серьёзно. – Только помни, что я говорил, в несчастье помочь не смогу, потому что нам обоим нельзя пропадать.

– Но с Божьей помощью, – выпалил младший, – я совсем не думаю погибать, а высоко поднять нашу хоругвь с двумя орлами!

Януш странно улыбнулся.

– Только помни, – прибавил он, – что там при двух орлах сидят на хоругви также две совы. Я не хотел бы, чтобы орлы улетели, а совы нам остались, потому что эти птицы своим криком пророчат несчастье.

Они вместе вышли в прихожую, где со старшим паном, как его там звали, собрались для прощания все урядники двора и командиры. Прибежал также Генрих с наглым и немного показывающим уважение выражением лица. Бросался в глаза его костюм, не соответствущий его призванию, и солдатская выправка.

Януш искоса на него поглядел.

– Ты, – сказал он, медленно поворачиваясь к нему, – молись за нас всех, это твоя обязанность.

– Я слишком молод для этого! – энергично ответил Генрих. – Это ремесло старых. Между тем, я бы предпочёл поехать в поле.

– С процессией, пожалуй, – сказал Януш сурово. – Ты хорошо знаешь, для чего предназначил тебя отец, я теперь занимаю его место, и смогу уважать его волю.

Досказав последние слова медленно, чётко, уже избегая дальнейшего разговора, Януш оседлал коня, сделал знак рукой собравшимся и двинулся к воротам.

После отъезда Януша то, что при нём пытались скрыть, вышло наружу. Семко от якобы тайного участия в походе на Калиш было невозможно удержать. Его участие должно было быть тайной, но все о нём говорили. Семко это не скрывал…

Люди, окружавшие князя, думали об этом разное. Мнения был различны. Те, кому терять было нечего, а что-то могли на этом приобрести, радовались, но значительная часть старых была удручена. Мазовия долгое время наслаждалась миром и привыкла к нему; вмешиваясь в войну, подвергала себя опасности нападения врага; со стороны Домарата опасаться этого было нечего, но на помощь ему могли подойти венгры, чехи и ходили слухи о подговорённых саксонцах и бранденбуржцах. Также нельзя было ручаться за крестоносцев, хоть на эту войну они дали денег, чтобы ею не воспользовались. На многих лицах рисовалась тревога, только Семко, когда однажды отважился на смелый шаг, весело и всем сердцем брался за дело.

В Плоцке столько было дел ради его безопасности, что пролетела значтельная часть дня, а Семко ещё не был готов. Нетерпеливый Бартош торопил.

Наконец Семко вошёл в спальню надевать доспехи и застал там Блахову и Улину, которые с красными от плача глазами снимали с постели шкуры, отдавая их челяди на дорогу.

Энергично, весело, с песенкой на губах вбежал молодой пан, поглядел на женщин, разогнал людей и сначала повернулся к Улине.

– Не нужно портить мне сердца! – воскликнул он. – Не рыдайте и не плачьте. Я иду в хорошем настроении, вернусь, даст Бог, с добычей…

– Я от похода не отговаривала и не советовала, – сказала Улина, – но также не удивительно, что матере и сестре грустно и страшно. Как тут не заплакать, думая о войне?

Она подошла к нему и рукой погладила его длинные волосы. Семко взаимно положил руку на её плечо.

– Кудель прясть, – сказал он, – песенки петь, и время пройдёт быстро!

Затем Блахова вспылила со слезами.

– Сокол мой, – возопила она, – возьми этот крестик под доспехи, а когда поедешь, зайди в костёл и пусть Бог тебя бережёт. Воина не остановишь.

Семко сел надевать доспехи, Улина подошла помочь ему застегнуть, но её руки дрожали. Он сам припоясал себе меч и мечик взял к поясу, а шлем взял в руку. Он подошёл к девушке и поцеловал её в лоб, тщетно желая скрыть волнение. Улина забросила ему на шею руки, старуха схватила его ладонь, покрытую железной перчаткой, желая поцеловать её ещё раз, но Семко вдруг вырвался и закрыл дверь, за которой слышен был плач.

В большой комнате его все ждали, и те, что должны были остаться, и тот, кто его сопровождал. Стоял и Генрих, которому решительно запретили участвовать в походе, насупленный и недовольный.

Когда Семко приблизился к нему, чтобы с ним попрощаться, юноша сделал гордое и мрачное выражение лица, не сказав ни слова.

У крыльца стояли кони и люди, но князь не сел, указывая на костёл, в который пошёл пешком. Всей гурьбой его сопровождали, кроме Генриха. Тот, подбоченившись, остался у крыльца, будто бы костёл, которому его, несмотря на его волю, хотели посвятить, вызывал в нём отвращение.

На пороге Семко ждало духовенство с крестом и святой водой, с песней и молитвой. Минута была торжественная, все склонили головы. Молодой князь чувствовал одно: что если вернётся ни с чем, будет позор, а та корона, которую ему обещали, ещё так высоко витала в облаках.

С крыльца на весь этот обряд завистливыми глазами смотрел Генрих; с башни, на которую побежали, Блахова и Улина, сев вдвоём, плача, смотрели на тракт, по которому Семко должен был выехать на битвы.

На нём уже можно было увидеть идущие вооружённые отряды и повозки; всадников, догоняющих армию. В той стороне, в которую они направлялись, нависла тёмная туча, заслоняя далёкий горизонт.

Перед комнатой канцлера стоял задумчивый Бобрек, поглядывая то на Генриха, то на опустевшие дворы. Он думал уже, стоит ли оставаться там дольше, или возвратиться в Торунь, чтобы с новыми поручениями двинуться в другую сторону, где дел больше.

Долгое переписывание очень его утомляло, сидение на месте его донимало, а прекрасную Анхен отец так стерёг и запирал, что приблизиться к ней было невозможно.

Дело было только в том, как оттуда выскользнуть приличным образом, чтобы была возможность в необходимости вернуться.

Подумав, Бобрек вынул из кармана ножик, сильно проткнул им палец правой руки, испачкал кровью тряпку, обвязал ею покалеченный палец, сделал грустное и страдющее лицо и пошёл писклявым голосом просить канцлера о временном увольнении от скриптуры по причине очень порезанной руки. На следующее утро он был уже на дороге в Торунь и вёз туда донесение о таинственной поездке князя.

В праздничную неделю Трёх волхвов в лагере Вицка из Купы и Бартоша из Одоланова, командущих великопольской шляхтой, живо и размашисто суетились, готовились к захвату города и замка Пыздр, возле которых широким лагерем стояли собранные отовсюду отряды Наленчей.

Варта и Просна, которые в другую пору немного защищали бы доступ к стоявшей на взгорье крепости, окружённой стеной, скованные морозом, они не помешала бы воеводе предпринять осаду. Но замок, который король Казимир недавно возвёл заново и хорошо укрепил, и город, опоясанный толстыми стенами, с мощными башнями, хотели защищаться и не слушали призыва сдаться.

Там знали, что Калиш устоял перед нападением Бартоша из Одоланова; гарнизон и мещане надеялись, что и они смогут его отразить.

Обе осаждающие армии, хоть многочисленные, активные и смелые, были совсем непохожи на те отряды, закованные в железо, вооружённые страшными копьями, которых больше всего боялись.

Это была собранная дружина, разношёрстная, снабжённая самым разнообразным оружием, не очень послушная, не устрашающая грозной внешностью.

Только около воеводы и Бартоша находилось несколько сотен лучше экипированных и более дисциплинированных копейщиков. Остальную толпу представляла шляхта, бедные паноши, кожуховое рыцарство, которое, кроме обуха и кое-какого корда, зачастую ничего больше не имело. Некоторые кое-как прикрывали грудь щитком, редко кто мог похвалиться целыми доспехами. Но шло это всё шумно, храбро, с большой горячностью.

Все понимали, что сражались за то, чтобы избавиться от немцев и их друзей, а в присутствии краковян надо было показать такую силу, чтобы Великопольшу и её волю уважали.

Домарат с Грималами значили не меньше, чем подчинение ненавистному Люксембургу и руководство панов краковских.

Воевода Познаньский, Вицек из Купы, Бартош из Одоланова, Судзивой Свидва из Пиотрковиц вели эти отряды, которые требовали собственного пана, свои права и старый польский обычай.

О Семко ходили только глухие слухи. Он был всюду, а в действительности его нигде видно не было. Иногда они показывали друг другу рыцаря с опущенным забралом, уверяя, что это был как раз князь Мазовецкий, а на следующий день слышали о нём на десять миль вокруг. Хотели, чтобы он был и тут и там, но в глаза никто его ещё не встретил.

Тут и там встречались кучками мазуры, но хоругвь их нигде не развевалась.

Несмотря на это, постоянно и везде была речь о Семко и Пясте. В сыне сурового Зеймовита хотели видеть пана, который бы ничего чужеземного не терпел на этой земле, а всё старое, испорченное иностранным влиянием, вернул в былое состояние. Надеялись, что новые немецкие свободы, предоставленные городам, поселениям и поселенцам, пойдут прочь, а мелкая шляхта вернёт былую мощь и силу, самоуправление, избрание государя и распоряжение домом.

С Домаратом шли по большей части мещане и те, что держались с немцами, с новым светом и с новым правом. Там также вербовали чужеземцев, призывали в помощь бранденбуржцев, саксонцев и чехов, обращались к венграм, даже к крестоносцам, лишь бы на своём настоять, когда в лагере воеводы Познаньского никого не было, за исключением великопольской шляхты и мазуров.

Это был храбрый народ, но военной дисциплине не обученный, и взять его в руку даже воеводе и Бартошу было очень трудно.

Там каждый хотел приказывать, а слушать мало кто хотел. Говорили много, кричали громко, но всё легко расшатывалось. Правда, что когда это войско однажды начинало биться, сражалось самозабвенно, свирепо, хоть беспорядочно, а голос вождя немного там значил.

Лагерь под Пыздрами, если на него взглянуть, рассказывал о том, из чего он состоял. Начиная с обрамлённого алым бархатом шатра воеводы до палатки и шалаша из веток, до полотнянной будки на кольях, до порванной серой тряпки, растянутой на двух палках, всё там можно было увидеть, даже наименее ожидаемое в лагере. Полки и отряды различить было трудно, и хотя кое-где стояли маленькие хоруговки камандиров, они не очень способствовали правильному расположению лагеря.

Это было сразу в первый день после того как прибыли и разбили лагерь под Пыздрами, которые, закрыв ворота, объявляли об упорной обороне. Все были очень одухотворены и шли с той надеждой, что только один раз свирепо бросятся к стенам, и мещане должны будут просить о милосердии. В замке же знали, что вооружённых людей было немного.

Ядром и сердцем лагеря был шатёр воеводы, рядом с которым находился более скромный Бартоша. Там собирались командиры, оттуда должны были выходить приказы.

Вицек из Купы, воевода Познаньский, сильно отличался от очень бодрого и неспокойного духа Бартоша из Одоланова. Рыцарский муж, как и он, чувствовал себя больше вождём, чем солдатом, когда Бартош больше предпочитал биться, чем других вести. Вицек из Купы также имел лицо, как бы созданное, чтобы внушать уважение толпе, умение приказывать и энергию, необходимую для него. Казалось, он мог предотвратить любое неповиновение его воле, взглянув в глаза; никто отозваться не смел.

Захватив командование над сбегающейся отовсюду шляхтой, уже одним своим именем и авторитетом воеводинской должности он хорошо наклонил весы на сторону Семко и паношей. Всё, что легко держалось с Домаратом, отпадало от него. Не знали, что те, кто ему сопротивляются, должны будут тяжело расплачиваться.

Средних лет, поседевший, скромной внешности, воевода не блистал ничем, но когда на кого-нибудь смотрел, а на нелепый вопрос отвечал долгим молчанием, любой и самый храбрый застывал от этого взгляда.

Именно такой командир нужен был этому сборищу и быстрый Бартош из Одоланова знал, почему его уговорил, почти вынудил его принять начальное командование, положенное ему из должности.

Вицек из Купы долго не хотел вмешиваться в гражданскую войну и проливать братскую кровь. Нужны были настойчивые и убедительные уговоры Бартоша, чтобы он дал склонить себя к выступлению.

Однажды объявив, что будет командиром, он не выносил своеволия и держал их в железной руке. А имел дело с самым непослушным на свете элементом, с мелкой шляхтой, исполненной великой гордости, которая чувствовала тут себя панами, решающей силой и не понимимающей послушания.

Рядом с ним стоял Судзивой Свидва, мужчина великой отваги и непоследнего разума; но духом и рвением он был ближе к Бартошу, чем к воеводе. Моложе воеводы, как и он, враг Домарата, немцев, иностранной власти, Свидва имел предприимчивый, бойкий ум, а войну любил ради войны. Тут же она казалась справедливой, потому что возмущало то, что Домарат созвал иностранцев против своих.

– Всё этому негодяю из Перхна можно простить: грабежи, резню и поджоги; но чтобы он, наш, вчера называющий себя братом, на нас, на братьев, на собственную кровь собирал немцев, чехов, бранденбуржцев, саксонцев и всяких солдат, за это нет прощения. Я бы его на первой ветке без суда вместе с Кровавым дьяволом повесил.

Свидва, воевода, Бартош втроём думали одно и то же, все способствовали Семко и представляли большую силу.

Князь Мазовецкий не мог без них покуситься на корону, с ними предвидели, что захватит Великопольшу.

Высоко носимое имя Семко у шляхты, в онемеченных городах и у тех, кто держался с немцами, вызывало неописуемую тревогу. Тень отца Зеймовита, известного своей суровостью, привязанность князей к старой традиции поднимались над ним.

«Его боялись как молнии!» – говорил современный хроникёр, но значительная часть государства взывала к нему, как к Божьему посланцу, победителю того элемента, который грозил затопить и переродить всю Польшу.

Её могла ожидать та же участь, которую уже испытала Силезия, оторванная, онемеченная, в которой мало уцелело неистреблённой мелкой шляхта, уже забывшей свой язык и род.

Паноши готовы были отказаться от роскоши, ремёсел и торговли, и от того, что услаждало жизнь и делало её легче, лишь бы свою кожу на немецкую не переменить и не подчиняться тевтонскому закону, который равнял их с любыми бродягами.

Все пришли в движение, группы и толпы шли в лагерь под Пыздры, под хоругви воеводы, Свидвы и Бартоша.

Одолановский пан, который, может, один из первых начал это движение и дал ему мазовецкий клич, и был поначалу его душой; который рад был, что несправедливость, допущенная в отношении его, будет отомщена, спасёт родину и для рыцарской показухи найдёт широкое поле, теперь, поглядывая на лагерь и на солдат, что его составляли, он молчал немного разочарованный.

Бартош, хоть служил народному делу, был воспитанником западной рыцарской школы, неординарным бойцом на турнирах, знатоком новых обычаев, принесённых из Франции и Германии. Был это муж для своего века образованный, который мог выступить среди панов и князей самых иминитых дворов и соперничать с ними.

Общество, какое его там окружало, не могло очень прийтись ему по вкусу. Его легче было переносить привыкшему к нему воеводе и Судзивою Свидве.

Вицек из Купы, едва разбили его шатёр и повесили хоругвь Наленчей, прежде чем у него было время рассмотреть положение, прежде чем обдумал, что будет делать с осаждённым городом, уже сам был обложен шляхтой, толпами прибегающей с советами и пожеланиями.

Было невозможно ни закрыться от неё, несмотря на стражу у огорождений, ни попросить потерпеть. Всем Наленчам и их союзникам не терпелось показать своё рвение, храбрость и смекалку.

Один приходил с донесением, что Пыздры знал, как собственную деревню, что знал в стене дверку и места, где стены были поломанные и слабые. Другой предлагал тайно прокрасться, попасть к отцам францисканцам, а через них склонить к сдаче мещан без кровопролития.

– Милостивые паны и братья, – отвечал воевода, – ради ран Господних, оставьте командование вождям, а когда дойдёт до штурма, не жалейте рук. Без ртов обойдёмся.

С другой стороны группы кричали и требовали, чтобы воевода только позволил им броситься на город, и в мгновение ока его захватят и крепость должна будет сдаться.

Эта задача, когда со смехом говорили о ней, казалась легкой, как орех разгрызть.

Тем временем, собравшиеся на совещание в шатре воеводы, он, Свидва и Бартош, который объехал уже со всех сторон город, вовсе не считали его такой лёгкой добычей. Стены были толстые и сильные, мещане, очевидно, были приготовлены к отпору осаждающих, хотя их сила преобладала. Один страх грабежа и уничтожения прибавлял им отчаянное мужество. Машин для разрушения стен не имели; чтобы приготовить их, требовалось длительное время, штурм мог стоить много людей.

Воевода, сжав Пыздры вокруг, готов был добывать его голодом и жаждой. Бартош был за штурм и верил, что если не первый, то второй или третий ворота откроет.

Свидве нетерпелось закончить тут дела, потому что хотел быть уверенным в Познани, и от Калиша также отказаться не думал.

В этот день было невозможно предпринять штурм города. Шляхте нужен был отдых и после похода она была ещё слишком рассеяна.

Новости от Домарата и Грималов не позволяли сомневаться, что он не даст себя устрашить преобладанием Наленчей и будет до конца сражаться, не сдаваясь.

Эта братская война, кроме иных трудностей, и тем пугала, что на поле битвы врагов от своих отличить было невозможно. Наленчи в качестве знака завязывали себе белый платок, но этого было не достаточно. Боевой клич был один. С обеих сторон кричали: «Мария!» Только сторонники Домарата хотели прибавить: «Мария с Люксембургом!», а армия воеводы – «Мария с Пястом, Семко!»

Наступила ночь, когда ещё осматривали стены, ворота, валы и башни. На первое предложение воеводы сдаться ничего не отвечали. Ожидаемые послы не прибыли.

Назавтра чуть свет лагерь закопошился как муравейник, шляхту удержать было невозможно.

Кто-то без приказов собственноручно подставлял лестницы, пытаясь взобраться на стены, но всюду находили сильное сопротивление. Бросали камни, спускали колоды.

Словно в шутку за угрозу взять голодом, в одном месте карабкающихся на стены облили кипящим подпивком.

Воевода, увидев, что напрасную потерю людей он больше не сможет предотвратить, выехал сам, давая трубами знак к штурму.

Эта первая минута, когда все с сильным криком ринулись на стены, казалось, сразу решит судьбу города, с такой храбростью все бросились, рубя ворота, напирая на стены, стреляя по показывающимся на них мещанах.

Не слышался ни дикий крик приказов, ни отголоски труб, ни призывы вождей. Этим безумным всплеском мужества управлять было нельзя. Каждый хотел быть впереди, излишне толкались, валили друг друга и душили.

Пользуясь этим, мещане подпустили осаждающих почти под бланки, и только тогда начали бросать и лить приготовленные колоды, зубчатые колёса, камни, смолу и кипяток.

Первый отряд нападающих легко раздавили. Со стоном валились люди на кучи под стенами, другие отскочили.

Отбитый штурм только ненадолго вызвал панику, яростное безумие и желание мести охватили шляхту. Те, которые остались, бросились по трупам и раненым на стены. Мещане, беспечно спратявшиеся за ними, почти не понеся никаких потерь, кроме нескольких легко раненных, стояли на месте. Запасов для того, чтобы отбить штурм, не хватало. Поэтому снова приносили валуны, щебень, дерево и плотные стрелы для арбалетов, которые многих ранили.

У ворот бой был самый ожесточённый, лили кипяток и смолу на рубящих и пробивающихся к ним; так что они не могли удержаться, невзирая на щиты, которыми закрывались.

Второе нападение было отбито, как и первое. Хотя шум, питаемый криками с обеих сторон, не прекращался, воевода срочно приказал трубить к отступлению. Ему было жаль людей. Следовало обдумать средства, чтобы не тратить их напрасно.

Утомлённые от несколькочасовых боёв, они медленно отступили, но разъярённые неудачей, крича пыздранам, показывающимся на стенах, что камня на камне не оставят, мстя за свою кровь.

Защищать стены было куда легче, чем штурмовать их. Там кто угодно мог быть полезным, не исключая баб, которые готовили и лили кипяток; однако должны были признать, что мещанство резалось храбро, в чём ему помогали высланные из крепости отряд солдат гарнизона.

В этот день уже нечего было и думать о возобновлении нападения. Было много побитых и раненых, и трупов хватало. Должны были отойти от стен, одни для похорон, другие для перевязки.

Вокруг воеводы, Свидвы и Бартоша, который сам был при штурме и благодарил крепкие доспехи за то, что не был ранен, вновь сбежалась толпа с советами, жалобами, нареканием. Одни сваливали вину на других.

Наленч, который вышел целым, громко и жарко доказывал, что, если бы вчера внезапно бросились на стены и на ворота, неприготовленные мещане при первом переполохе должны были бы сдаться. В течение всей ночи было время собрать камни и деревья, а отражённый штурм прибавил мужества.

Воевода слушал с хладнокровием, поручив сохранять дисциплину и послушание, две добродетели, необходимость которых никто не признавал.

– Завтра мы их проучим! – воскликнули они.

Одни начали строить кобылицы, другие – связывать крепкие лестницы, кто-то обсуждал некоторые места, которые казались более слабыми.

Более хитрые хотели ночью подкрасться к какой-нибудь дверке и, как в Калише, испробовать на ней пилу.

После этого поражения в лагере не скоро успокоилось. Смельчаки пробовали подползти ночью к воротам, но бдительные мещане дважды прогнали их.

Назавтра около полудня осторожней подвинули кобылицу, начали пытаться снова, но жители Пыздр этой ночью не спали. Ближайшие к стенам сараи и постройки разобрали, горы дерева втащили на верх, собрали в кучу камни.

Они снова не сдались. Было много раненых, убитых меньше, но это усилие не принесло никакой пользы. Мещане о сдаче слышать не хотели. У осаждающих это не отняло мужества.

Третьего дня также не дали пыздрянам отдыха, а все командиры были согласны, что всё-таки город нужно было захватить, потому что после тщетных попыток взять Калиш отступление от Пыздр испортило бы дело и лишило бы надежды шляхту. На четвёртый день нашлись уже тараны для выламывания ворот и крытые кобылицы, а шляхта лучше понимала, что нужно было слушать голос командира.

Бартош со Свидвой сами пошли управлять захватом главных ворот. Таран, который к ним подкатили, тщетно пытались разрушить. Он стоял в таком отдалении, что бросаемые балки до него не доставали, а огромная тяжесть маятника лишь бы чем разрушить его не позволяла.

Треск ворот объявлял, что вскоре они должны пасть, когда мещане повесили белую тряпку и зелёную ветку.

Тем временем на стену отовсюду взбирались осаждающие. Затрубили, чтобы остановить сражение, что с трудом удалось сделать. Нужно было время, чтобы обуздать разъярённую толпу. Наверху над воротами показался муж с седой покрытой головой. Он искал глазами командиров. Воевода поднял руку, в которой держал железную перчатку.

– Сдавайтесь без промедления! – крикнул он.

– Мы сдаёмся вашей милости, – начал кричать посланец, – но не мстите нам, не наносите городу ущерба. Мы неповинны. Мы открыли бы ворота в первый день, если бы не гарнизон замка. Нас вынудили! Мы клянёмся!

Воевода взглянул на своих, все были уставшие, времени потеряли много.

– Отворять ворота! – повторил воевода.

– Ваше слово, что не обидите нас?

Огромная группа шляхты сбегалась вокруг командиров, с интересом прислушиваясь к разговору. Некоторые кричали. – Камня на камне не оставлять! Пало достаточно наших!

– Мы не виноваты! – кричал старик, вытягивая руки. – Если не будете к нам милосердны, тогда да будет воля Божья, будем защищаться до последнего вздоха. Ваше слово, воевода!

Толпа ворчала и угрожала. Вицек из Купы дал знак рукой, чтобы молчали. Как-то затихло.

– На наших плечах сидел замковый гарнизон! Мы невиновны! – повторяли со стен. – Сжальтесь!

Свидва первый воззвал к воеводе.

– Жаль города, жаль времени, оставьте их в покое.

Бартошу нетерплось захватить замок. Все согласились. Воевода сперва обратился к своей шляхте:

– Город нужно пощадить. Оставим их в покое…

Хотя бормотали, воевода не ждал, поднял руку.

– У вас есть слово! Открыть ворота!

– Поклянитесь! – воскликнул старик.

– Моё слово равносильно клятве! – гордо ответил воевода. – Отворять ворота!

Наступила тишина. Позвали командиров, велели сохранять порядок.

Только более ловким людям, которые были необходимы для захвата замка, разрешили войти в город. Отодвинули тараны и кобылицы, отворились наполовину уже разбитые ворота, городские старшины вышли с обнажёнными головами. Слишком не ломились в город; шляхта должна была уважать слово пана воеводы.

Только те, у которых свербили языки, подошли к воротам ругаться с мещанами и обзывать их. Наконец челядь выкатила несколько бочек пива, а при них начали склоняться к миру и придумывать недолговременные шутки. Городское начальство, войт, магистрат поклялись, что не думали сопротивляться воеводе, но Спытек Град, командир замка, силой их к этому вынудил.

– Он ответит за это! – угрожали отдыхающие.

Когда это происходило, в толпе, окружающей воеводу, стоял мужчина с опущенным забралом, которого видели деятельным во время штурмов, и показывали его друг другу как Семко, когда другие, которые туда пришли последними, уверяли, что видели его отряд в окрестностях Калиша.

Таким образом видели его везде.

Бартош, Свидва и воевода, взяв лучших солдат, немедленно поехали в верхний замок. Нашли его запертым, а на стенах стражу. Объезжали вокруг. Стены ужасные, толстые, высокие были гораздо больше приготовлены к обороне, чем городские, а людей для них столько было не нужно.

Всё-таки взять его было нужно. К счастью, его легко могли окружить, так что осаждённых надеялись взять голодом, потому что городское начальство, под большой тайной, рассказало, что запасы продовольствия были небольшими и колодец высох.

Солдат сию минуту стянули под стены.

– Кто хочет здесь позабавиться, никому не запрещено, – сказал воевода, – но делать большие усилия нет необходимости. Он обязательно должен сдаться.

Гарнизону дали сигнал.

Вышел человек, весь закованный в железо, немного поднял забрало и гордо произнёс:

– Мы не сдадимся.

В груди у Бартоша закипело.

– Это уже не дело с бабами, стоит попробовать.

Не дожидаясь, тараны и кобылицы закатили на холм к замку. Гарнизон со стен смотрел на эти приготовления.

На следующий день Бартош на крышах ближайших домов напротив замка поставил своих людей с арбалетами, а сам руководил штурмом. Люди, появляющиеся на стенах для защиты, получили несколько стрел от ловких лучников. Тем временем выбивали главные ворота.

На второй день, когда к замку пришло больше человек, хилому гарнизону явно начало не хватать рук, чтобы была возможность отбиваться вокруг.

Люди сбегались в более угрожаемые места, но другие были оставлены. Бартош сумел ловко этим воспользоваться. Замок был отцеплен. Если бы не грядущая ночь, ворота бы захватили. Ночью у осаждённых было время подпереть их и укрепить заново.

На следующий день надеялись обязательно захватить замок, когда из брамы затрубили и Спытек Град показался на башне.

Он не признался в том, что им почти нечего было есть, а потребовал, чтобы, если он отдаст им замок, ему разрешили выйти целым и невридимым, с лошадьми, людьми, оружием и табором, не нападая на них.

Бартош, который его знал, тщетно пытался перетянуть его на свою сторону, упрямый Гримальчик хотел стоять верно при своей хоругви.

Воеводе было очень важно выиграть время и осадить как можно больше замков, он, Бартош, все в конце концов согласились выпустить гарнизон. Шляхте также льстил зазват Пыздр с замком, а кучкой этих людей пренебрегал.

Поэтому около полудня открылись ворота и Спытек Град во главе своего отряда, который не насчитывал с челядью и двухсот человек, окружив ими повозки, на которых собрал что только мог, выехал из замка в порядке, между двумя рядами любопытных, рассматривающих и зацепляющих словами. Но на них не отвечали, чтобы от слов не дошло до кулака.

Бартош сразу же ввёл в пустую крепость новый гарнизон.

В этот день это был не единственный триумф, потому что, едва в шатре воеводы собрался совет, куда из города пришёл с подарками магистрат, когда объявили о приближающися послах из Познани. К ним присоединились мещане нескольких значительнейших крепостей, которые спешили с объявлением воеводе, что сдадутся ему, а Домарата хотят сбросить.

Боязнь штурмов и опустошения в случае сопротивления, слухи о значительных силах шляхты, собирающейся под хоругви воеводы, вынуждали города к этому шагу.

Хотя повсеместно боялись Семко и его союзников, преобладающая сила склоняла к сдаче.

Городское начальство Познани и других поселений на немецком праве, среди которых было много немцев и полунемцев, требовали от воеводы, чтобы немедленно занимал их и защищал от мести Грималов.

Этот неожиданный успех, который вызвал больше авторитет звания воеводы, чем мужество шляхты, вогнал её в гордость и прибавил духа.

– Держаться только группой! – восклицали они. – И добро будет наше.

Взятие Пыздр и грядущие посольства всем разогревали сердца. Бартош с отрядом сразу побежал, как казалось, сообщить об этом Семко. Поскольку, действительно, в лагере воеводы его не было, а то место, где он находился, сохранялось в тайне.

Сам воевода теперь надеялся, что скоро они одержат полную победу над Домаратом и Грималами.

Не откладывая, порывистый Свидва с сильным отрядом двинулся вместе с познаньскими послами занять город, покинутый Домаратом.

Замок держал ещё великорядца, но деревянную усадьбу на горе, над ним, город отдавали воеводе.

Однако они полагали, что одержать победу над Грималами, которые сдаваться вовсе не думали, будет слишком легко. Домарат поклялся защищаться до последней капли крови. В его руках были ещё оборонительные городки Вилень, Медзыход, Медзыреч, Збашин, Кеплово; а рядом с ними стояли родственники Гримала из Олесницы, Ендрей из Сверздова, Вежбета из Смогульца, Цедро из Моргонина, люди такие же непримиримые, как и он. Те также клялись, что готовы всё обратить в пепел, а оружия не сложат.

Для того, чтобы посеять в Наленчах тревогу, где только встречались их поселения, усадьбы, жёны, дети, их грабили, убивали.

Война кипела более ожесточённая, чем когда бы то ни было, жестокая, смертельная, безжалостная, усиливающая с обеих сторон месть после каждого грабежа, убийство и нападения.

Когда Свидва занимал большую верхнюю усадьбу над замком и город, не в состоянии так окружить самого замка, чтобы не открыть к нему доступа, Домарат выехал из Познани собирать людей, вербовать, чтобы продолжить войну.

Какое-то время продержавшись, он ожидал помощи из Венгрии от Люксембурга. Тем временем его силы, как некогда у Белого князя, увеличивались теми, кто в одиночку занимался разбоем, а теперь шли по призыву на более безопасный грабёж. Кроме того, к нему прибыло небольшое количество человек от саксонцев и бранденбургцев, а от Грималов шли все, потому что дома выседеть не могли.

Домарат тоже собрал много своенравных людей из Поморья, из Кошуб.

Едва Свидва заехал в верхнюю усадьбу в Познани и имел время немного обжиться, когда ему объявили, что в его Пиотрковицах, около Шамотул, Домарат, засев в панском доме, опустошает вокруг волости.

Свидва, по природе вспыльчивый, битву и рыцарское искусство любил ради них самих. Он без других причин, так же как Бартош, бросился в этот водоворот, прокладывая дорогу Пясту, королю с их руки, при котором и они надеялись править, а теперь, теперь личная месть добавляла новый стимул.

Нужно было во что бы то ни стало стерпеть Домарата и его солдат, окружить его значительными силами и победить одним взмахом. Домаратово сборище, состоявшее из иностранцев, он не считал таким уж опасным. Такое войско легко собрать, но оно ещё легче разбегается.

Где был Семко? Под Калишем? В окрестностях Пыздр? У себя дома? Никто не знал. Он ещё не показывался, не хотел открывать то, что действовал. Его копейщики, Соха, хорунжий показывались, давая подкрепение воеводе и Бартошу; он держался в укрытии. Калиш ещё не сдался; говорили, что князь ждал поблизости, чтобы занять его, когда сдастся.

Воевода и староста присматривали за своим Пястом, закрывая его, чтобы на случай поражения оно не отняло у него очарования.

Почти обречённый на бездействие, Семко выходил из себя и терял терпение, хотел принимать участие в сражениях, откладывали со дня на день.

В конце концов Бартош согласился на то, чтобы князь шёл против немцев, если они вторгнутся, но не против тех, которыми собирался когда-нибудь править.

– Кровь своих подданных, князь, вы не должны проливать, – говорил воевода, сдерживая, – мы очистим поле, смутьянов разгоним, придёт пора, вы выступите.

Дела не шли так гладко, как сначала надеялись. Калиш, о котором была главным образом речь, не сдавался.

Князь, обречённый на бездействие, каждый день получал такие противоречивые вести, что в один и тот день должен был непомерно радоваться и грустить, потому что ему объявляли и о победах, и о поражениях.

Прибегали люди из рассеянных Грималами отрядов, то посланцы от Бартоша, от воеводы. Однажды отправленный с поля битвы у Шамотул гонец объявил о победе над Домаратом, которого Свидва случайно нашёл с воеводой и Бартошем; прежде чем у его людей было время вооружиться, их разогнали и разбили. Домарат, показав больше отчаянной храбрости, чем осторожности, выступил с наполовину вооружёнными, сонными людьми, и понёс страшное поражение.

Князь невероятно обрадовался, это объявляло об окончании войны, когда едва спустя несколько часов прибыл другой гонец, извещая о совсем неожиданном обороте. После первой стычки, неудачной для Домарата, подъехал Вежбета из Смогульца, Гримала, стоявший лагерем неподалеку, с сотней копейщиков и пехотой в количестве нескольких сотен. Он напал на разбегающееся войско Свидвы, которое преследовало врагов, и разбил его в свою очередь. Победа была полной. Сам храбрый Свидва перед этой свежей и преобладающей силой был вынужден спрятаться в Остророг, замок Грохолы.

Таким образом, первый триумф превратился в новую неопределённость, всё было поколеблено.

Беглец с поля битвы, который был её свидетелем, с ужасом рассказывал, как посреди сильной паники во время сражения свои убивали своих, не различая, и те и другие кричали:

– За Марию!

Домарат, желая отомстить Свидве, окружил замок в Остророге всеми своими силами, но уже на следующий день, испугавшись подмоги, которая должна была подойти из Познани, отступил от него.

Победа придала Домарату смелости, его волонтёры и Грималы разложились около Познани, Бука, Вронка на Варте, уничтожая деревни и мстя Наленчам. Уже не было видно конца этой войны, потому что измученная шляхта и слышать не хотела о Домарате и Люксембурге.

Опустошения шли на счёт немца и их сторонников, Семко видел и чувствовал, что, несмотря на поражения, его партия росла и увеличивалась. Громко выкрикивали, что поведут его на трон.

Эта буря, которая разразилась над несчастной Великопольшей, угрожала и краковянам, потому что, пока она не перестанет, на будущее нельзя было ничего продолжительного вершить и решать.

Семко, которого внимательно охраняли, попеременно то кормили надеждами, то обескураживали неудачами, измученный и уставший, нуждался в действии, а должен был постоянно ждать.

После новостей о битве у Шамотул пришло сообщение о съезде великополян и краковян в Серадзе, с которого отправили послов к королеве, уговаривающих, чтобы одну из дочек она дала полякам, которой бы они подобрали мужа и себе короля. С ответом отправленные венгры объявили, что вместо Марии и Люксембурга Елизавета предназначила для поляков вторую дочку, Ядвигу, наречённую Вильгельма Австрийского.

Этим съездам в Серадзе, совещаниям, посольствам не было конца. Все уже согласились принять Ядвигу, чтобы положить конец неопределённости и разладу.

Великополяне, не обращая внимания на то, что она была обещана Вильгельму, хотели, чтобы её мужем был Пяст, то есть Семко.

Это дошло до его ушей. Семко, которого постоянно держали в боязни перемен и переворотов, начинал сомневаться в своём будушем, на себе это не показывал, желая выдержать до конца, но в душе признавал Януша правым. Отступать теперь было нельзя.

Семко ещё блуждал со своим отрядом, обманываемый всё более новыми надеждами, когда ему принесли сообщение, что королева для того, чтобы успокоить страну и положить конец братской войне, отправила в Познань и Калиш посредников, воеводу Краковского и Калишского, с Николаем Богорией и другими.

Это было для него знаком, что не мог уже надеяться выступить активно, и что, не достав из ножен меча, он должен вернуться обратно в Плоцк.

Молчаливый, замкнутый в себе, он приказал отступать, но с горечью в сердце и гневом на тех, кто вывел его в поле.

Он, несомненно, слышал вокруг себя, что только теперь открыта дорога к трону и не хотят, чтобы был на нём кто-то другой, кроме Пяста, но со стороны Кракова молчали.

Первая юношеская экспедиция, на которую он шёл, полный запала, горько его подвела. Он не был побеждён, но остался не у дел, что также представляло поражение.

Нахмурив брови, что, согласно мнению Сохи, делало его очень похожим на отца, Семко ехал такой униженный, что не хотел днём приезжать в свою столицу. Ему казалось, что каждый взгляд, который он встречает, будет над ним насмехаться. Сама неуверенность в завтрашнем дне становилась бременем.

Поздней ночью на подъёмному мосту послышался стук копыт, во дворе показались факелы, открыли внутренние ворота, подняли решётку. Семко въехал с опущенным забралом.

У дверей он спрыгнул с коня, ни на кого из своего двора не взглянув, и вбежал прямо в спальню. Он ещё не дошёл до её двери, когда Генрих, который ждал его прибытия, с язвительным смехом поспешил с ним поздороваться.

Семко измерил его таким страшным взглядом, что парень не посмел к нему подойти.

В спальне уже ждала Блахова, а из-за двери выглядывала Улина; им обоим он дал знак рукой, что хочет остаться один. Его терзали унижение и стыд, он пылал почти местью к тем, кто вытянул его на поле боя, хотя именно он сам вырвался преждевременно. Он не хотел никого видеть, ни с кем говорить; один только канцлер, который пришёл с ним поздороваться, был впущен. Ему, как своему духовному отцу, Семко излил всё огорчение и боль.

– Непослушные люди выставили меня на посмешище, – воскликнул он. – Я должен был безучастно смотреть, как они резались и издевались друг над другом, каждый день обещая победу и конец войне, а назавтра вновь начинались убийства и опустошения.

Канцлер прервал:

– Милостивый князь, насколько я знаю, ничего решающего не произошло, ещё ничего не потеряно. Все согласно хотят позвать вас на трон. На конец марта созван новый съезд в Серадзе.

Семко горько рассмеялся.

– Сколько уже съездов было в Серадзе? – спросил он. – Что на них решили? Туда съезжаются, чтобы созвать новый съезд.

– На последнем королева Елизавета обещала прислать Ядвигу, – прервал канцлер. – Будут выбирать для неё мужа и хотят, чтобы вы на нём были.

– Ядвига с детства помолвлена с Вильгельмом Австрийским, – воскликнул Семко, – как может быть, чтобы ей давали другого мужа?

– Не помолвлена была, а обещана, – сказал канцлер, помолвки детей костёл не знает. Светское право может такой уговор принимать за чистую монету, но костёльное не считает их важными.

Князь замолчал, немного успокоившись.

– Корона не приходит легко, – прибавил канцлер, – её нужно завоёвывать, ждать её, и выдержать. Общий голос на вашей стороне.

В этот день и несколько последующих Семко не показывался и никого к себе не подпускал. Он ещё сидел и страдал, наедине со своим гневом и горем.

Таким его нашёл прибывший Бартош из Одоланова. Выпроводить его, не увидевшись с ним, князь не мог. Он знал его привязанность и жертвы, какие понёс ради его дела.

Бартош приехал почти весёлый, везя самые лучшие новости. В Великопольше был заключён мир между воюющими. Домарат должен был на это согласиться. Предназначение Ядвиги для Польши рушило все его планы. Для него уже речь шла не о Люксембурге, а о том, чтобы безнаказанно выбраться из путаницы, причиной которого послужило его упрямство.

– Дело вашей милости никогда не обстояло лучше, – воскликнул Бартош, – мы все с вами, все за вами. Вы должны быть в Серадзе; мы надеемся, что провозгласим вас там королём. Нам удалось обратить архиепископа Бодзанту, мы в нём уверены, пойдём и мы с вами!

– Бодзанта? – прервал Семко. – Не обманываете меня?

– Архиепископ в наших руках, – сказал Бартош, – он не может быть против голоса всех.

– А малополяне? А Краков?

– Насколько мы могли их понять, они не будут против. Когда однажды архиепископ, архипастырь своим авторитетом зовёт вас на трон, они должны принять короля или королевство расколется надвое. Мы не уступим.

Князь молча подал ему руку, в сердце вступала надежда. – Бартош, – произнёс он, – прошу тебя, будь внимателен, не обманывай меня и самих себя. Вы будете виновны в отравлении всей моей жизни и в позоре. После такой катастрофы в молодости у человека едва ли охота к жизни может остаться.

Бартош, уверенный в себе, громко крикнул:

– Милостивый пане, всё зависит от вас! Архиепископ и мы провозглашаем вас, это не подлежит сомнению, но вы должны стоять при этой короне и вместе с нами защищать её.

– Я охотно отдам жизнь, – сказал Семко коротко и решительно.

– Родина изнурена, безвластие продолжается слишком долго, уничтожение и нищета страшные, к вам направлены глаза всех, как к спасителю. Чужие правители достаточно нанесли нам урон, мы отведали плодов беспанской жизни, где любой смутьян хотел быть паном, а вместо одного монарха у нас было бы сто воров.

Задумчивый князь ещё бросил вопрос о Бодзанте.

– Вы можете быть уверены в архиепископе, – начал Бартош, – он наш и мы будем его стеречь; он очень хорошо чувствует, на чьей стороне преимущество и сила, чтобы перейти к другим. Вы должны ехать в Серадзь. Выданы приказы, великополяне собираются в большом количестве. Если бы какой-нибудь противоречивый голос раздался, мы заглушим его. Против Ядвиги мы ничего не имеем, принимаем её для вас. Она молода, чудесно красива и приносит вам, может, новое право на трон.

Семко никакого знака ни согласия, ни отвращения не давал. Внимательно слушал.

Ещё несколько дней отделяло от намеченного на двадцать восьмое марта съезда.

Бартош, объявив князю, что он должен был появиться, на следующий день бежал в Великопольшу звать, торопить, выгнать в Серадзь и каким-либо образом договориться объявить Семко королём, чтобы вынужденный общим голосом Бодзанта подтвердил выбор и провозгласил Семко.

Слушая сияющего и взволнованного этим Бартоша, князь, казалось, был в хорошем настроении и лелеял надежду, но после его отъезда, оставшись один, на него снова напали сомнения.

Его терзал безжалостный Генрих, который не хотел брата называть иначе как его королевским величеством. Кланялся ему в ноги, оказывал преувеличенное почтение, а чем более грозный взгляд встречал, чем больше чувствовал, что это его раздражает, тем с большим удовольствием над ним издевался.

Старый замок в Серадзе давно не был свидетелем стольких многолюдных съездов и совещаний, как нынче. Он долго пустовал, прежде чем дождался того, что великополяне с краковянами выбрали его как самое удобное место для общих совещаний.

Из Великопольши и Малопольши доехать туда было проще всего. Во время безкоролевья собирались там часто. Местечко как-то так могло угостить многих, но нетребовательных пришельцев. Просторные, пустые комнаты в старом замке предназначались для совещаний. В необходимости и костёл служил для собраний.

Уже тогда было принято совещания о судьбах родины проводить в Божьих домах, что им придавало и некоторую торжественность, и сдерживало от кровавых выходок. В этом Серадзе приезжающие паны никаких удобств не имели, но и не рассчитывали на них. Им было достаточно крыши над головой, стен от ветра и тихого угла.

Для более видных, духовных лиц, князей, урядников и писарей комнат было предостаточно. Правда, на окнах ещё не было стёкол, а внизу не везде оказались полы, но лавок хватало всем.

Люди были привычные к неудобствам, мягкость обычаев едва чувствовалась, принесённая иностранцами.

Весь народ стоял ещё лагерем, как в те времена, когда должен был обороняться от нашествий и быть начеку, а от них и теперь не был в безопасности.

Март в этом году заканчивался достаточно сухими и не слишком морозными днями. Дороги уже подсохли, близкая весна давала о себе знать. Реки текли ещё бурные, болота были огромными, как пруды, но кое-где на лугах показывалась зелень.

В замке уже готовились к приёму гостя, складывали дрова для каминов, понемногу очищали комнаты, когда за два дня до назначенного срока показался панский двор, который направлялся к воротам и уже заранее объявлял кого-то из видных.

Замковая служба, которая смотрела на это с холма, по виду пыталась угадать, кто это мог быть, соглашаясь на то, что прибывшие были похожи на немцев. Издалека их можно было принять за пришельцев, потому что ни на одном из них не было ни одежды, ни брони, какие повсеместно использовали на родине.

Это был великолепный двор, а самого пана, который ехал на коне, легко было отличить, он выглядел по-княжески и прекрасно.

Лёгкие дорожные доспехи, шлем с поднятым забралом, павлиньими перьями в большом количестве, богатый рыцарский пояс, блестящее оружие, конская попона с золотыми узорами, нарядная упряжь, гордое лицо, задранная вверх голова, смелый взгляд показывали мужа, который чувствует свою силу и значение.

Он и его дружина, одетая и вооружённая по-немецки, въезжали в замок как домой. Стража также не смела им перегораживать дорогу, хотя никто не знал этого пана. Делали предположения, что это какой-нибудь князь.

Когда вся свита оказалась во дворе, в нём можно было отличить венгров и русинов, но ни польского лица, ни речи нигде не было.

Поэтому люди в замке думали, что прибыл один из объявленных послов королевы Елизаветы, для которых там был назначен ночлег.

А был это князь Владислав Опольский, одними называемый Русином, другими – Венгерским воеводой. Шурин старого Зеймовита Мазовецкого, дядя молодого Семко, муж большого значения на дворе покойного короля Луи, умный и образованный, но в котором уже ничего польского не было, кроме напоминания о роде Пястов.

Не воинственный, возрастом уже остывший, равнодушный к общим делам родины, на которые смотрел по-немецки, по-венгерски, по-опольски, но не по-польски, он был так же всем ненавистен, как сам не выносил шляхту и польский обычай.

То, что он туда приехал, могло показаться загадкой, потому что, по мнению королевы, он был не слишком дружелюбно расположен к тому, чтобы отбирали земли, которые он держал. Наверняка, он также не ехал на помощь племяннику, потому что Семко был избранником шляхты, что его уже делало ненавистным для дяди.

Кроме того, воспитание, привычки, характер молодого князя Мазовецкого, всё их друг от друга отталкивало.

Владислав свысока смотрел на своих племянников, сам чувствуя себя человеком европейского образования, когда те со всей простотой и старыми польскими обычаями казались ему варварами.

Никого не спрашивая, князь занял самые лучшие комнаты, а его слуги сразу, в соответствии с его привычками и изнеженностью, начали распоряжаться.

Затем, словно князь потянул за собой других, на тракте стали появляться отряды приезжающих отовсюду панов, которые спешили на тот съезд. Сразу за ним приехал посол королевы, епископ Веспримский, с двумя сопровождающими его спутниками, венгерскими панами. Важный старец, высокомерный двор, венгерские костюмы, мадьярская речь, для которой взяли с собой переводчика.

Им указали комнаты чуть поодаль от князя, чтобы они не сталкивались друг с другом. Приезжали краковские паны: Ян из Тарнова, Ясько из Тенчина, молодой Спытек из Мелштына, Судзивой Топорчик, Добеслав из Курозвек и многие другие. Из тех только двое поместились в замке, остальные – в городе, около главного собора, рядом с костёлом Святого Духа в предместье и у доминиканского монастыря.

Постоянно наплывали толпы великополян, среди которых большое число Наленчей. Архиепископа Бодзанту вёл Бартош из Одоланова.

Если бы откуда-нибудь не знали о том, что архиепископ перешёл в лагерь к Пясту, одного этого признака хватило бы за указку.

Бодзанта долго колебался, наконец подчинился, скорее необходимости, чем убеждению. Одинаково сторонясь краковян и великополян, архиепископ со своим двором выбрал ночлег у доминиканцев.

С более значительным отрядом, чем когда-либо, потому что в его состав входила большая часть великопольской шляхты, стремящаяся к нему, очень нарядным и роскошным, что непомерно дорого ему стоило, в Серадзе появился Семко, не желая ехать в замок и не в состоянии туда попасть.

Он уже знал, что там жил дядя и кое-кто из краковских панов, а с ними преждевременно не хотел сталкиваться.

Бартош из Одоланова отвёл архиепископа в монастырь и тут же появился у Семко, таща за собой по возможности больше великополян, дабы заранее показать, с кем они будут держаться.

Весь следующий день был приготовлением к открытию совещаний и изучению друг друга, осмотру положения. Город всё наполнялся, а оттого, что болотистая околица за замком не позволяла широко разложить лагерь, всё сосредоточилось в предместьях и вблизи от них. Великополяне громко и отчётливо рассказывали, с чем и для кого прибыли, слушали и молчали.

Сразу по прибытии в замок, вечером Владислав Опольский, который сблизился только с епископом Николаем и венграми, избегая и племянника, и краковских панов, слегка удивился, когда его маршалек, русин, Никита, человек весьма хитрый, осторожный, который ради своего пана выучил несколько языков и почти отрёкся от своей национальности и забыл о ней, объявил, что какой-то неприметный клеха хочет, чтобы его к нему пропустили.

Он сослался на то, что тот принёс князю письмо от магистра крестоносцев Цёлльнера.

После короткого раздумья Владислав приказал его впустить в боковые двери. Когда гордый пан увидел стоявшего на пороге бледного, жалкого, в чёрной одежде, Бобрка, не встал со стула, не поздоровался с ним. Он молча вытянул руку, требуя обещанное письмо. С великим почтением и смирением клирик вручил его пану, который сперва начал пристально рассматривать печать, проверяя, не была ли она нарушена.

Хотя князь Владислав, что в те времена было исключением, умел читать письма, его достоинство не позволяло, чтобы сам себе задал работу заглянуть в него.

Для этого служили лекторы и канцлеры. Таким образом, позвали клирика, немца Вальтера, который в дороге выполнял обязанности нотариуса и лектора, в то же время служа набожному князю капелланом.

С цепочкой на шее, в облачении, изящно обшитым мехом, клирик, который выглядел паном, поглядел на жалкого Бобрка с вершины своего достоинства, довольно презрительно, пошёл с письмом к окну, там заново рассмотрев печать и подпись, ловко его открыл, не нарушая печати магистра.

Письмо содержало несколько слов. Магистр поручил князю защитить его перед королевой Елизаветой, которая упрекала крестоносцев в том, что снабдили Семко деньгами на экспедицию против неё и её прав. Цёлльнер самым торжественным образом и лживо поклялся, что не знал, для чего были предназначены деньги.

В конце магистр рекомендовал подателя письма как верного слугу Ордена, через которого можно было устно или письменно переслать новости и пожелания.

Вполголоса прочитав это всё время молчавшему князю, канцлер, который потом взглянул на посла крестоносцев, выглядящему так жалко, едва его признал достойным разговора. Сам князь также не обратился к нему напрямую. Лектор служил посредником.

Бобрек стоял немного в тени, нельзя было разглядеть его лучше, но когда, получив тихую инструкцию от пана, ксендз Вальтер к нему приблизился, был поражён взглядом, исполненным проницательности и ума, каким его клеха приветствовал. Он теперь понял, почему Орден его отправил.

– Королева Елизавета, – сказал Вальтер, – очень злилась на Орден за помощь, данную врагу, но князь с этим ничего поделать не может. Он прибыл сюда не по поручению королевы, а как польский князь. Будучи другом Ордена, он, однако, охотно выступал за это дело. Собственно говоря, с этим толкованием следовало обратиться к епископу Николаю.

– Его милость приехал сюда, наверное, не по делу племянника, – вставил Бобрек.

Канцлер что-то шепнул своему пану и совсем отказался отвечать.

Через мгновение он обратился с вопросом к клирику:

– А вы не в курсе, как обстоят дела у князя Мазовецкого? Ваша милость можете лучше это оценить, чем я, – шепнул Бобрек.

– Вы ближе, – ответил ксендз Вальтер.

Клеха поднял голову.

– Дело княза Семко на первый взгляд обстоит хорошо, – сказал он, – голосов за него много и будет иметь сильных, но сильных голов ему не хватает. Бартош из Одоланова – рыцарь великий, да и у пана воеводы из Купы ума и храбрости не меньше; оба, когда в их руках мечи, страшны, но не всего можно добиться оружием.

– Говорят, что на их стороне будет архиепископ, – добавил канцлер.

Бобрек склонил голову.

– Да, – сказал он, – ксендз-архиепископ недавно был с Сигизмундом, сегодня служит Семко, а кому завтра? Это неизвестно. Ему очень жаль украденного добра и десятин, хозяин очень хороший.

Последние слова он сказал со злобой, которая вызвала улыбку на устах канцлера, незначительную и сразу исчезнувшую.

– Вижу, – доложил ксендз Вальтер, – что вы не пророчите большого успеха князю Мазовецкому?

– Что я могу пророчить? – скромно ответил клеха. – Снизу вверх смотрю, мало что вижу. Только то даёт пищу для размышления, что краковские паны холодны и пара из рта не выпускают, а у них и головы более крепкие, и хитрости больше, чем у великополян. Этим краковяне дадут накричаться, а сделают в конце молчком, что захотят. Они вряд ли дадут себе навязать пана с чужой руки.

Князь Владислав, приложив руку к уху, с интересом прислушивался к этой беседе, не давая никакого знака относительно того, какое впечатление она на него произвела.

Канцлер, который был посредником между ним и клехой, получив от своего пана приказ, несколькими словами отправил посланца крестоносцев.

Хотя внешность его вовсе не рекомендовала, ксендз Вальтер, знаток людей, из того, что услышал из его уст, приобрёл о нём очень лестное представление.

– Наши немцы, – сказал он про себя, – умные, хорошо умеют людей выбирать. Именно такие нужны для посланцев; по внешности трёх динаров не стоит, а внутри золотой разум!

Действительно, присмотревшись к крутящемуся по замку и городу Бобрку, который знал много людей, с каждым говорил на разном языке, умел всем льстить, из каждого что-нибудь вытянуть, нужно было удивляться ловкости этого гада, который умел везде проскользнуть и отовсюду выйти целым.

С поляками поляк, немец с немцами, с духовными лицами набожный, с весёлыми игривый, с гордыми смиренный, везде ловкий льстец, Бобрек уже в первый вечер начал собирать необходимую информацию.

На дворе Семко у него были придворные, знакомые ему по Плоцку, с помощью письма крестоносцев он пробрался к князю Владиславу, в кругу краковских панов, хоть старших не знал ближе, у него было много приятелей в придворных из Кракова и Свидницкой пивницы.

Бедного клирика, продающего благословенные молитовки и экзорцизмы на обрывках пергамента, потёртые о разные реликвии, никто не подозревал даже ни в каких опасных сговорах. Таким образом, он мог везде беспрепятственно кружить, подслушивать и расспрашивать.

Накануне вечером, хотя никто еще предвидеть не мог, как закончатся завтрашние совещания и что на них решат, уже проявились некоторые признаки настроения.

Венгерские паны, обеспокоенные прибытием князя Владислава Опольского, потому что его подозревали в том, что может поддерживать сторону племянника, днём пошли прямо к нему от имени королевы спросить, что думает делать.

На открытый вопрос епископа Николая князь Опольский с гордостью, с некоторой грубостью, но с выражением, которое не оставляло сомнения в настроении, остро ответил, что вовсе не думает подавать свой голос за подростка, когда и возрастом, и заслугами сам в том случае, если бы трон освободился, чувствовал себя вправе быть призванным на него.

Венгерские паны удивились, когда услышали, что он говорит подобным образом, и запротестовали, что дочке Луи в троне никто не отказывал.

– Так кажется вашим милостям, – сказал ксендз Владислав, – я предвижу нечто иное, а во всяком случае я не думаю отказываться от своих прав.

Минуту подумав, князь добавил, что они могут быть спокойны, потому что он ни в коем случае поддерживать племянника не будет.

Выходя с этим неоднозначным ответом, венгерские паны не делали из него тайны. По городу пошли слухи о сомнительной цели прибытия князя Опольского, и уже о ней громко говорили под мазовецкими шатрами, в лагере Семко, за пивом…

– Никто не угадает, на чьей стороне Опольчик, – говорили они, – потому что королеве и её дочкам не за что быть благодарным, и ничего от них ожидать не может. Трудно поверить, чтобы он льстил себе, что кто-нибудь его захочет сделать королём, потому что он такой же немец, как Люксембург. Нет смысла менять шило на мыло.

Его заподозрили, что хочет поднять смуту, что устраивает заговор с немцами, а горячая шляхта, прежде чем поняла его намерения, предпочитала уже его придержать и заключить в тюрьму, потому что он, должно быть, замышлял измену.

Некоторые более смелые готовы были в ту же минуты ворваться с оружием в замок, чтоб схватить Опольчика. Бартош из Одоланова насилу смог сдержать их, отложив до завтра то, что следует предпринять.

Бобрек, который ходил от шатра к шатру, везде что-нибудь подхватывая, мог убедиться, что на стороне королевы и её дочки было действительно много человек, но большинство из них сватали будущую королеву Семко, а великополяне ни о ком другом, кроме Пяста, и слышать не хотели.

В замке, где возрастом и авторитетом среди краковских панов выделялись Ясько из Тенчина и Добеслав из Курозвек, вечером собрались все, не исключая молоденького, фанатичного слуги королевы и принцесс, Спытека из Мелштына.

Среди поседевших мужей этот юноша, которому не было и двадцати лет, а уже был удостоен должности Краковского воеводы, был поистине феноменальным явлением.

По правде говоря, люди в те времена рано считались зрелыми, раньше начинали жизнь и становились рядом со старшими, однако всегда и везде такой Спытек из Мелштына мог считаться исключением и человеком, одарённым очень своеобразно.

Пан огромных владений, известного рода, получивший прекрасное европейское образование, с очень красивым лицом и фигурой, храбрый рыцарь, неутомимый соперник на турнирах, который в панских комнатах умеет стоять рядом с чужеземцами, отлично знающих несколько языков наряду с очень горячим темпераментом, имел разум и старую выдержку. Его все слушали, удивлялись, он умел убедить и схватить за сердце. Очарование ума и таланта увеличивала та сила, которую даёт молодость, этот великий дух, которого в эти лета ничто ещё не сломало, выступающий в нём со всей мощью.

В совете мнение Спытка значило столько же, сколько самого старшего из тех панов, а зачастую очень превалировало то, что он заявлял, потому что никто лучше него не знал королевы, её двора и политических связей Елизаветы Венгерской.

Когда в лагере великополян громко выкрикивали и объявляли о том, что хотела шляхта, когда рядом с Бартошем из Одоланова открыто поднимали хоругвь Семка и Пястов, тут было тихо и спокойно.

Никто не пророчил о завтрашнем дне.

Добеслав из Курозвек, отличный в действии, энергичный, когда приходилось приказывать, не был ни красноречивым, ни разговорчивым. Юный Спытек, несмотря на то, что был горячий, следил за собой, дабы не выдать себя ни с чем и не вспылить. Все на первый взгляд твёрдо стояли за литеру переговоров с королевой, за обещанную её дочку Ядвигу, которую особенно рекомендовал и поддерживал Спытек.

Что касается её жениха Вильгельма Австрийского, краковские паны совсем не объявляли себя ни за, ни против него.

О Семко тоже говорить ничего не хотели.

Около полудня Вицек из Купы, воевода Познаньский, пришёл в замок, желая расспросить краковян. Его приняли очень любезно, но когда он начал прочить в мужья будущей королевы Пяста, все замолчали.

– Давайте не будем ловить рыбу перед неводом, – сказал в конце Судзивой Топор. – Сначала нужно, чтобы у нас была принцесса, пусть нам её дадут; только тогда мы подумаем, кому её дать; принцесса ещё не доросла. Времени ещё довольно.

Воевода Познаньский ничего больше тут не приобрёл, кроме убеждения, что краковские паны хотят ждать.

Добеслав из Курозвек направился в этот день с поклоном к епископу Бодзанте; ходили туда и другие. Пытались расспросить его, но осторожный пастырь, хоть держался уже с Семко, занимался политикой, взывая к этому vox populi, в котором для него должен был объявиться — vox Dei.

Вместо того, чтобы собраться в замке, значительную часть которого занимали гости, архиепископ велел объявить, что назавтра созывает собрание в доминиканский костёл.

Он делал это, как говорил, чтобы шляхта, уважая дом Божий, проворней и спокойней приступили к совещаниям.

Может, не все были этому рады, но авторитет архиепископа не разрешал сопротивляться его воле.

С утра все те, которые должны были принять участие в совещании, текли из города в доминиканский костёл. Сперва великополяне в большом количестве, гурьбой, ведя с собой Семко, который стоял среди них; его специально подтолкнули в начало. У его бока места занимали Бартош из Одоланова, Вицек из Купы и много других.

Семко, хотя, может, был не прочь щегольнуть в костюме немецкого покроя, его отговаривали от этого. Будущий король шляхты был вынужден одеться по-польски и по-шляхетски, хотя пански и богато. Надел соболиную шубу, покрытую пурпуром, колпак с пером цапли, меч с боку, той формы, как все носили, только в ножнах, обитых золотом и инкрустированных. Бартош из Одоланова стоял рядом с ним в полных доспехах.

Владислав Опольчик, хотя его поставили в известность, что шляхта ему угрожает и готова посадить в тюрьму, хоть не было для него тайной и то, что иностранная одежда будет бросаться в глаза, вышел в немецком наряде, в шёлковой одежде, обшитой чёрными орлами, в плотных брюках и коротком плаще, подбитом горностаем. Головной убор наподобие тюрбана с запонкой был сделан также по иностранной моде.

Гордый князь делал это наперекор, чтобы показать, что не обращает внимания на толпу, которую давно научился презирать. Он занял в костёле не скромное место вместе с другими панами, но отдельное сидение рядом с епископом Николаем и Бодзантой, рядом с венгерскими послами. На него сразу начали указывать пальцем.

Ближе в первых рядах сидели краковяне с Яськом из Тенчина, среди которых мужская красота юного Спытка из Мелштына обращала все взгляды. Возможно, он был слишком красив и свеж для Краковского воеводы, но это должность умел носить как подобает.

На первый взгляд оба лагеря – Великопольши и Малопольши – неизмеримо отличались друг от друга.

Со стороны великополян, среди Наленчей с некоторой гордостью стоял Лепеха в своём старом кожухе, подвязанном белым полотенцем, который давно нельзя было назвать чистым. Вокруг него висели лоскуты.

С его лица говорила спесь старого отца этой земли, который ничего иностранного не выносит, хотя бы переливалось золотом.

За ним более или менее богато, но по-старомодному и без блеска и изысков, важно выступали великополяне, загорелая кожа, мускулистые руки, морщинистые лица. Много мечей на простых верёвках, но руки для них были сильные.

Отряд краковян имел сенаторское величие и костюмы. Тут к национальному костюму примешивались иностранные добавления. Кое-кто был в польской одежде, но ткани были восточные, итальянские, фламандские или французские.

Там больше были видны хорошие манеры и достаток. Спытек из Мелштына, привыкший появляться на дворе Елизаветы, светился от золота, шелков, цепочек и камней. Он имел княжескую внешность.

Добеслав из Курозвек также переливался от золота, но оно висело на нём без вкуса, потому что они недавно выросли и чересчур хотели порисоваться своим богатством.

На лицах великополян рисовалось нетерпение и горячка, краковяне сидели остывшие и на первый взгляд почти равнодушные. В толпе шляхты расходился гул голосов, сенаторские лавки молчали. На лице Бодзанты можно было прочитать тревогу и неуверенность. Бедный архиепископ думал, что пока не будет законного короля, из обеих лагерей будут нападать и опустошать его владения. А он очень боялся за себя и за духовенство.

Семко тоже был встревожен, но на его лице было мужественное выражение, в котором проблёскивало удивление, сдерживаемое силой.

Среди гомона епископ открыл заседание молитвой Святому Духу. За ним заговорил епископ Николай, прося ответа на посольство королевы. Великополянам было важно заговорить первыми и поставить Семко как кандидата на трон.

Свидва заговорил с той рыцарской горячностью не очень изысканного слова, которая простотой хватает за сердце.

– Эта наша многострадальная корона, все земли требуют быстрого решения и спасения. Они просят пощады. У нас был король, которого мы не знали, не видели, после него наступило кровавое безкоролевье, и нет ему конца. Кто хочет, пусть помогает, чтобы вернулся мир и порядок. Мы слишком долго ходим в капюшонах, запятнанных кровью. В наших сердцах нет ничего другого, и ничего другого не можем сказать, кроме того, что просим её величество королеву, чтобы дала нам принцессу, которую обещала. Её мужем должен быть Пяст, наш, польская кровь, ни кто иной как Семко Мазовецкий. Этот у нас родился, с нами жил, и будет любить нас, а для чужих собой не пожертвует. Пяста – королём! Семко – нашим государем!

К последним словам присоединился будто бы хор голосов, сначала более тихих, потом всё более оживлённых, более отчётливых и резких.

– Мы хотим Семко! Пусть нашим королём будет Семко!

Встал с места Ян из Тарнова, но его перекричали и он не мог говорить, а тут над толпой великополян с наполовину обнажённой рукой, загорелой, обросшей волосами, поднялся на лавку Наленч Лепеха, и по его кивку воцарилась тишина.

Глаза всех присутствующих обратились к нему.

– Издавна, – сказал он, – мы давали себе панов, и всегда рождённых у нас, для которых нам переводчик был не нужен. Кровь наших Пястов всё-таки не вся впиталась в могилы. На что нам искать чужих, когда у нас есть свой родной? Он молод, научится править, будет сильным, станет мудрым. Народ целым отрядом к нему прильнёт. Сам Бог нам на него указывает, нет другого голоса, кроме как за Пяста!

Начали вновь выкрикивать имя Семко, и так упорно и грозно, что из краковских панов никто не смел возражать.

Все сидели, молча глядя друг на друга, только Ясько из Тенчина гладил бороду и, казалось, ждал, чтобы умы успокоились и шум прекратился. Добеслав из Курозвек и он о чём-то шептали друг другу.

Не очень обращали внимание на то, что Владислав Опольчик, который сидел рядом с венгерскими послами, бледнел, ёрзал, вздрагивал, давал знаки руками. Хотел говорить, не разрешали; гордый пан всё сильнее возмущался, сердился, бросая взгляды на эту толпу людей, так жалко выглядящих и командующих с такой наглостью и пренебрежением.

Наконец этот панский гнев вырос до той степени, что, вскочив с сидения, он вытянул великополянам кулак.

Ему сперва отвечал насмешливый голос, будто бы подавленный смехом, потом начало затихать. Пробудилось любопытство. Что он скажет? Чего он хочет?

Князь, который на другом языке, кроме немецкого, говорить не умел, громко, крикливо что-то сказал, но никто его не понял. Только из движений и физиономии можно было заключить, что он протестовал.

Кто-то из стоявших ближе вызвался перевести, что князь не разрешает этот выбор и голосует против него.

Чуть только это услышали, как поднялась сильная буря. – А он тут по какому праву говорит? Он голоса тут не имеет. Этот предатель, немец! Заключить его в темницу и судить! Прочь его в тюрьму!

Не достаточно было этого возгласа; со стороны великополян толпа сделала движение, словно хотела совершить то, что намеревалась. Князь стоял гордый, совсем не напуганный, чуть ли не бросал вызов. Его лицо покрылось пурпуром гнева и выражением презрения.

Вероятно, дошло бы до какого-нибудь насилия, если бы испуганный этим оборотом епископ Бодзанта, подняв обе руки вверх, не начал во имя Господа призывать к миру, повелевая молчать.

– Ты хочешь поставить над нами великорядцев, – кричал Лепеха, помахивая князю рукой, – думаешь, что в нашей мутной воде поймаешь себе рыбу! Но ты не Пяст, не наш! Ты немец! Иди править в Венгрию. У нас для тебя места нет!

Ему вторили смехом.

Великополяне, давая друг другу знаки, снова заёрзали.

– Заключить в тюрьму его, взять его! Прочь, немец! Трещали лавки, потому что их начали опрокидывать. Сказать правду, Бартош из Одоланова сам не двинулся с места, но своих провоцировал. Опольчик не уступал и не показывал страха.

Опасность была так очевидна, так велика, раздражение так ужасно, что краковские паны бросились их сдерживать.

Бодзанта, сложив руки, умолял Опольчика уступить; тот покачивал головой.

Голоса в пользу Зеймовита Мазовецкого вновь громыхнули так сильно, преобладающе и согласно, что, казалось, его уже несомненно выберут. Бартош давал издалека знаки архиепископу, чтобы воспользовался этой минутой, когда никто возражать не смел, и объявил Семко королём. Архиепископ сам чувствовал, что его голос мог быть решающим.

Он поднялся с мольбой, чтобы затихли.

Можно было с трудом успокоить неспокойные волны. Наконец наступило молчание. На стоявшего на своём месте Опольчика никто не глядел.

– Милейшие братья, – возвышая немного дрожащий голос, произнёс Бодзанта, – значит, вы все соглашаетесь на то, чтобы Зеймовита, князя Мазовецкого, выбрать, объявить и короновать польским королём?

Весь костёл начали сотрясать сильные крики:

– Мы хотим его! Хотим! Пусть будет нашим королём!

Никто не смел противоречить.

Бодзанта уже хотел молвить слово, которое повисло на его устах, когда встал серьёзный Ясько из Тенчина и поднял вверх руку. Эта фигура была такой привлекательной, такой исполненной спокойствия, такой повелительной для толпы, что по её знаку всё чудесно стихло.

Великополяне, наверное, не ожидали, что он имел отвагу сопротивляться так явно выраженной воле народа. Впрочем, мягкое лицо не выдало мысли. На нём не было ни следа страсти, антипатии, никакого враждебного предсказания.

– Теперь мы проведём совещание над более приоритетным делом, – начал он медленно и спокойно, – от которого зависит судьба нашего будущего государства. Не годится, милые братья, решать его с такой поспешностью. Возможно, нам потом пришлось бы долго и горько жалеть об этом нашем рвении в принятии постановления. Вы все знаете, как и я, что мы обязались быть верными нашей королеве, наша королева – Ядвига. Поэтому мы не будем решать её судьбу, пока она не приедет; подождём её. Мы назначим день, пусть прибудет к нам со Святым Духом в день Сошествия Святого Духа; тогда будем вести общее совещание с ней по поводу выбора ей супруга.

Мы умоляем, просим, чтобы королева прислала её нам в назначенный срок; если не прибудет, или не примет нашего решения, тогда мы приступим к выбору нового короля. Так я советую и думаю, что мой совет справедлив и хорош.

Ясько из Тенчина говорил медленно, водя глазами по собранию, которое, слушая его, под впечатлением спокойствия, которым была исполнена речь, значительно успокоилась – никому не в чем было упрекнуть хороший и мудрый совет.

Не отталкивал он Зеймовита, не отрицал, что у народа есть право выбора, но он хотел уберечь его от упрёка в легкомыслии. Архиепископ Бодзанта, который немного стыдился собственного рвения и хромал, первый сделал такое выражение лица, будто согласился с мнением Яська.

Великопольские старшины с сомнением переглядывались; краковяне, пользуясь этим мгновением колебания, всё громче и решительней соглашались с мнением каштеляна.

Бормоча, стоня, глазами Бодзанта что-то говорил, больше показывая руками, чем словами.

Случилось то, что минуту назад никто предвидеть не мог, никто не смел надеяться, и что часто встречается в толпе пылких, которые, как волна, колеблется то в одну, то в другую сторону, за любым ветром. Некоторые из великополян хотели упорно провозгласить Семко; их сдержали тем, что резкость может повредить делу князю. Вокруг собралось начальство, совещаясь уже по поводу официального ответа, какой нужно было дать послам королевы. Не очень довольные великополяне, сами, наверное, не зная, как это случилось, подчинились победителю.

Они спокойно слушали, как Бодзанта выражал боль по причине долгого междуцарствия и его катастроф, довёдших до осиротения королевство. В то же время он объявил, что поляки хотят однажды сдержать принесённые клятвы, но обещаниями и проволочками дольше заблуждаться не могут. Посему они просят, чтобы предназначенная для них Ядвига в день сошествия Св. Духа прибыла в Польшу и со своим будущим супругом навсегда поселилась в Польше.

Добавили требование, чтобы захваченные земли, русские края, Велюнь и Добжин вернули, и тогда Ядвигу признают своей королевой. Но если она вовремя не прибудет, тогда они будут вынуждены, не дожидаясь дольше, думать о своём спасении. Не дослушав до конца эту отповедь, Семко, который обманутой надеждой был доведён до крайнего возмущения и гнева, вырвался из окружающих его, распихал толпу и пошёл к дверям костёла. Взгляд его был испепеляющим, походка – стремительной.

Пытающегося его задержать Бартоша он оттолкнул в сторону. Сжав губы, он вырвался на улицу, размахивал руками – не глядя на тех, кто за ним гнался.

Он не мог говорить, капли пота текли по его лицу.

– Бодзанта! Архиепископ! Предатель! – стонал он невнятно.

Бартош из Одоланова перегородил ему путь.

– Ради Бога! Ради ран Спасителя! – воскликнул он. – Ваша милость, не показывайте, что ваше дело проиграно! Все разочаруются. Я сейчас ещё ручаюсь за архиепископа, что он будет с нами и продержится. Мы найдём способ для того, чтобы принцесса не досталась другому. Мы уверены в своём!

Семко шёл прямиком в лагерь, всё ещё с тем гневом в сердце – однако просьбы, уверения, мольба немного его успокоили. Бартош, Свидва не отходили от него, доказывая, что не только ничего не было поколеблено, но будущее было обеспечено.

– Только не показывайте, ваша милость, ни гнева, ни сомнения, иначе шляхта покинет нас… будет колебаться.

Этой усиленной мольбой наконец склонили Семко к тому, чтобы, когда будет принимать подбегающую из костёла шляхту, лицо его слегка прояснилось.

Особенно Бартош, совсем не обескураженный, уверенный в себе, и в нём пробудил некоторую веру. Однако в сердце осталась горечь, хоть подавленная. Бартош был там душой всего, осью, на которой вращалось это дело.

Он немедленно хотел возвращаться в монастырь, чтобы, не давая времени на раздумье, держать архиепископа на данном слове. Он доказывал, что уступка, данная краковянам, была разумной.

– Получилось лучше, что мы не пошли силой, – воскликнул он, – благодаря этому мы показали, что не боимся промедления. Ваша милость, положитесь на нас, мы не уступим!

Эта отвага и верность Бартоша, который уступать не думал, в конце концов и Семко сделала более уверенным.

– Значит, идём дальше, – сказал он. – Со своей стороны я подарков не пожалею, но сохраните мне верность. Если бы ты подвёл меня, тогда пришлось бы всю жизнь сомневаться в людях.

С этим лозунгом прибыл Семко к своим шатрам, делая весёлое лицо и разогревая своих людей. Было ли в его душе это чувство? Кто угадает? Порой его лоб хмурился и брови стягивались, но губам он велел улыбаться.

Командиры групп повторяли, утешая себя:

– Победа за нами. Нам не смели сопротивляться. Владислав Опольчик поедет прочь, как смытый. Решение и выбор стоят как скала! Пусть пришлют принцессу… никого к ней не пустим.

Шляхта давала внушить себе победу.

Семко, постепенно пришедший в себя, остывший, вместе с другими обдумал, как им нужно готовиться к Пятидесятнице, вооружиться и предпринять средства захвата будущей королевы.

Значительную часть ночи командиры провели при князе, разогревая его, совещаясь и немного жалуясь на медлительность Бодзанты, у которого не было отваги поднять вовремя голос.

Бартош принёс от епископа самые торжественные гарантии, что останется верным делу князя Мазовецкого. Добежал он и до краковян, но там нашёл очень холодный приём. Добеслав из Курозвек, задобрить которого было важнее всего, потому что в его руках был Краков, а обладание столицей обеспечивало корону, ссылался на то, что говорил Ясько из Тенчина.

О Семко никто не вспоминал, а на настояния Бартоша отвечали двусмысленными словами. Он и Свидва обежали всех более значительных панов, всюду принимали тем холодом и откладыванием дела до приезда королевы.

Краковские паны уже готовились покинуть Серадзь, очевидно избегая даже встречи с лагерем Семко.

Владислав Опольский, который именно в это время основал в Ченстохове монастырь паулинов и пожертвовал для его костёла старинный образ, которы якобы происходил из Константинополя и позже прославился на Ясной Горе, разочарованный тем, с чем он столкнулся, назавтра, ни с кем не прощаясь, поехал осматривать свой новый монастырь и помолиться в недавно воздвигнутом костёле.

Семко, которому не хватало денег, – сумма, одолженная у крестоносцев, уже была исчерпана, – спешил назад в Плоцк с намерением повторно просить в долг у Ордена.

Шляхта до конца клялась ему, что не отпустит его, и проводила отъезжающего с криками. Многочисленный съезд в Серадзе, как только венгерские послы, которые торопились отвезти королеве ответ, оттуда выехали, начал расходиться с такой же поспешностью, как собрался. Погрустневший архиепископ возвращался в Гнезно, предвидя новые трудности.

Перед отъездом великополяне договорились выехать навстречу юной королеве; они знали, что Малопольша собирается первой приветствовать её у границы, и хотели окружить её так, чтобы никакое чужое влияние не могло туда просочиться. К счастью, на их стороне был архиепископ, на которого рассчитывали, а без него коронация состояться не могла. Бодзанта собирался их вести.

Громче, чем когда-либо, Семко провозглашали польским королём, хотя партия Домарата, розоружённая на время перемирием, держась рядом со своими замками и крепостями, готовилась к сопротивлению.

Семко в Плоцке предшествовала специально пущенная весть, что он был выбран и его уже хотели провозгласить королём, а краковяне только добились отсрочки до Троицы.

Князь специально устроил свой отъезд в Плоцк так, чтобы подтвердить им слухи о победе.

Окружённый двором, предшествуемый трубами, приказав Славцу везти перед собой мазовецкую хоругвь, в компании воеводы Абрама, Свидвы и значительного отряда великополян, белым днём, при звоне колоколов, вооружённый по-рыцарски, Семко въехал в свой замок, среди криков сбегающейся толпы.

Генрих, который в этот день надел облачение священника и цепь на шею, приветствовал его у входа с насмешливой униженностью. Казалось, что он был лучше обо всём осведомлён, чем другие.

В день Пасхи, утром, староста Хавнул слушал, стоя на коленях, святую мессу в маленьком костёльчике францисканцев на Песках.

Вид этого богослужения, скрытого в деревянном, бедном доме, опасающегося выдать себя малейшим более громким признаком, напоминал первые века христианства.

Францисканцы, молившиеся потихоньку в хоре, были последователями, братьями тех трёх мучеников, которых распяли на горе над Вильно. Время, которое прошло с того возмущения языческого народа, не усмирило и не заглушило его ненависти и отвращения к христианам.

Старая литовская вера, один из последних в Европе обломков вековой религии, принесённой с востока и на новом грунте под разным влиянием дико разросшейся, чувствовала, что ей всё больше угрожает христианство, окружающее её отовсюду, и готовилась к отчаянной обороне.

Правда, часть общества, стоявшая наверху, как везде и всегда, первая потеряла народную черту и привязанность к вере, стала равнодушной под чужим влиянием, но народ придерживался старых алтарей, с диким самозабвением готов был их защищать. Поэтому приходилось остерегаться, чтобы ничем не вызывать раздражения в толпах.

Ни поп Нестор в замке, ни францисканцы Хавнула не решились выступать в предместье более открыто со своими обрядами.

И в день этого великого праздника Воскресения Господня, триумфа Спасителя над смертью, маленькая кучка верных тихо молилась. Хор занимали немногочисленные монахи; в костёле, кроме Хавнула, было всего лишь несколько обращённых тайно христиан и поляков, которые, как военнопленные, попали в Литву.

Пурпурное знамя Господа, победителя, развевалась при алтаре, рядом с ним горела большая пасхальная свеча, а отец Павел с радостным волнением повторял:

– Аллилуйя!

После долгого и строгого поста монахов ждало застолье, приготовленное старанием Хавнула. Там всё было такое же тесное, маленькое, бедное, как костёльчик, но лица монахов, стоявших на боевом посту, излучали радость.

Особенно два раза в год эта радость, вызванная религиозным чувством, проявлялась отчётливей: у яслей в ночь Рождества Христова и у гроба Господня, когда ангел известил Мариам, что Христос воскрес.

В этот день монахи радовались ещё больше, чем обычно, потому что им на помощь прибыл из монастыря в Пыздрах отец Ангел, которого принимали как посланца из лучшего мира.

Отец Ангел, когда-то рыцарь и шляхтич клича Сулимы, который надел рясу в результате обета, данного на поле битвы, был уже немолодым человеком, но великой энергии и самоотречения, словно созданный быть миссионером.

Из-под монашеского смирения выходили остатки рыцарского духа. Ум у него был открыт и не чужд делам родины, которую любил так, как если бы сражался для её защиты с мечом в руке.

Только второй день отцы радовались прибытию отца Ангела, а ещё не было времени достаточно с ним наговориться обо всём, о чём от него надеялись узнать.

Праздничное богослужение, почти без отдыха, день и ночь их держало в костёле. Староста Хавнул уже был осведомлён о прибытии нового монаха и ему было так же как отцам, интересно, что он принёс им с собой.

Поэтому за столом, к которому Хавнул сел с ними, началась очень оживлённая беседа о состоянии польской короны.

Этот вопрос горячо волновал значительнейшую часть братьев польского происхождения. Хавнул участливо спрашивал о предприятии Семко, о судьбе Люксембурга, об обычаях крестоносцев, действиях Владислава Опольского и т. д.

Отец Ангел, сам великополянин, родственник Наленчей, умел дать хороший отчёт обо всём. Однако из монастырского окна дела страны он, может, видел иначе, чем другие его собратья.

– Станет ли князь Мазовецкий королём? Не знаю. Приговоры Провидения – непредсказуемы, – говорил он, – но явно для меня то, что малополяне, паны краковские, боятся Семко, чтобы при нём Великопольша снова не взяла над ними вверх, а со временем и столицы по-старинке в Познань не перенесла. Архиепископство уже у нас… тогда Малопольша стала бы действительно маленькой. Наш пастырь держится с Мазуром, но если малополяне мешают ему получить корону, и он легко согласится на другого. В день сошествия Святого Духа приезжает предназначенная для нас принцесса, только тогда вещи прояснятся. Великополяне хотят дать ей в мужья Семко.

– Но, – прервал Хавнул, с сильной заинтересованностью хватающий каждое слово монаха, – я слышал, что у королевы есть уже давно обручённый с ней будущий муж, Вильгельм Австрийский.

Отец Ангел пожал плечами.

– У нас все соглашаются только с тем, чтобы сделать королём такого, который мог бы у нас жить и править. Австриец же сидеть тут не может.

– Стало быть, Семко? – прервал Хавнул.

– Не знаю, – скромно ответил монах, – но боюсь, как бы его малопольские паны не сместили. Они боятся его, у них есть сила и хитрость. Мне кажется, что они затянут дело и приведут на трон кого-нибудь со своей руки.

– Но кого же? – спросил староста.

– Один Бог знает. Выбор будет зависеть от них. Первое условие – чтобы сидел в Кракове, сам управлял и никому губернаторство не доверял. Оно всем опротивело.

Ещё несколько вопросов задал любопытный Хавнул и видно было, что ум был чем-то сильно занят. Он думал, вздыхал, уставил в пол глаза, был взволнован больше, чем обычно. Из этого монахи заключали, что на его плечах лежало какое-то важное дело.

Действительно, Хавнул ходил, обременённый странной мыслью, которая упала на его душу, как луч с неба, во время богослужения, именно, когда отец Павел радостно пел: Аллилуя. Он услышал в себе некий таинственный голос, который, казалось, говорит: «Встань и иди, веди Ягайллу креститься и на польский трон, объединённый с Литвой».

Это казалось ему дерзким, неразумным, почти ребяческим и невозможным, но теперь, слушая повести отца Ангела, он начинал предвидеть, что этот брак мог бы осуществиться, что это был, может, единственный способ вынудить Ягайллу, которого любил, принять христианскую веру. А в его душе постоянно звучало с пасхальным Аллилуя: «Встань и иди, встань и веди своего пана на крещение и на трон».

Эти слова осаждали его, звучали в его ушах, не давали ему ни о чём другом думать, ничего понимать.

– Встань и иди, – говорил внутренний голос.

Со смирением благочестивого человека Хавнул сопротивлялся этому искушению, считая себя недостойным призвания к этому великому делу.

Крестить Ягайллу, сделать его равным другим христианским монархам – было тайным желанием всей его жизни. Теперь для этого открылось поле. Две соединённые вместе короны против ордена! Из них двоих вырастет непобедимая сила. Опьянённый этой мыслью, Хавнул выехал, попрощавшись с монахами, направляясь прямиком в замок, к себе домой. Там он закрылся с мыслями, которые не давали ему покоя.

– Встань и иди! – повторялось в его душе.

Это был как приказ свыше, как глас Божий, он имел силу, сопротивляться которой Хавнул не мог.

Ягайлло, который, если не был на войне, почти всегда сидел в лесу на охоте, и сейчас его в Литве не было. Из братьев двое жили где-то на Руси, другие были рассеяны по замкам. Только старая королева с дочками молилась и вздыхала в монастыре в своих теремах.

Ближе к вечеру, не в силах уже сдержаться, он перекрестился, вздохнул и пошёл к великой княгине.

Именно, когда он проходил дворы, около святого алтаря Литвы отмечали какой-то торжественный весенний праздник. Дым огромным столбом взметнулся в воздух, зазвучали песни, а люди в зелёных венках проскальзывали около стен.

Хавнул поглядел в ту сторону, на ещё живое идолопоклонство, имеющее там своих священников, вещунов и благочестивых последователей. Он задумался над тем, какая сила была нужна, чтобы повергнуть это старое здание, ушедшее корнями глубоко в землю.

У двери великой княгини, боясь прервать какое-нибудь богослужение, он остановился, объявив о себе через слугу.

Молитвы только что кончились. Старая Юлианна, которая ходила мало, потому что сил ей не хватало, уже сидела в кресле с чётками в руках. Она довольно любила старосту, хотя ревностной русинки не нравилось, что он исповедовал один обряд с крестоносцами.

Хавнул начал с вопросов о здоровье, вынужденный выслушивать обычные жалобы стариков, потом новости из Твери, из Полоцка и из Руси.

– У меня также были новости от ляхов, – сказал он, приближаясь к старушке и озираясь, нет ли поблизости слуг. – Если бы ваша милость соизволили меня выслушать, я мог бы вам многое рассказать. Меня давно мучает мысль, которую хочу вам поверить, так она меня охватила.

Юлианна слушала, опираясь на руку.

– У поляков нет короля, – сказал живо Хавнул, – у них будет только молодая королева, девочка-подросток. Для неё должны искать мужа, а для себя короля.

И староста внезапно воодушевился.

– А! А! Милостивая пани! На этом троне посадить бы нашего пана, и объединить два государства и всей этой мощью ударить на крестоносцев!

Юлианна немного привстала, покачала головой, задумалась, по её губам скользнула улыбка недоверия.

– Человече! – сказала она. – О чём ты мечтаешь? Разве это может быть? Они не захотят его королём взять! Долгие века мы были с ними врагами. Русь тоже с ними враждует… Это другой свет, и это другой… Мы молимся иначе. Для Ягайллы жену и власть нужно искать на Руси. Там нам креститься, завоёвывать и продвигать границы.

Хавнул спокойно дал ей говорить.

– Ваше величество, – сказал он тогда, когда она замолчала. – Победить и вынести всех князей на Руси, чтобы завоевать себе обширное государство, будет трудней, чем под крестом Христовым обьединиться с Польшей. Тут для Ягайллы без войны, без труда, без врага готовый трон, молодая жена, сильное государство и храброе войско, чтобы справиться с Орденом.

Великая княгиня, не отвечая, надолго погрузилась в мысли. Ей нужно было свыкнуться с этой мыслью, такой новой, которой никто никогда допустить не смел.

– Но они приведут туда Семко! – сказала она.

– Не все, – живо ответил Хавнул. – Именно те, у которых больше силы и ума, боятся его и не хотят. Им Литва так же нужна, как нам Польша. А! Если бы наш господин дал только знак, сказал слово…

– Вы уже с ним об этом говорили? – спросила княгиня.

– Нет! – воскликнул Хавнул. – До сих пор ничего. Только сегодня Господь вдохновил меня этой мыслью, а я от неё будто вина напился, голова идёт кругом. Не даёт мне покоя.

Княгиня с любопытством глядела на стоявшего перед ней старосту, внешность которого была вдохновлённой и взволнованной.

– Ты хороший и верный наш слуга, – сказала она с добротой, – я знаю, что ты любишь моего сына, поэтому рад бы исполнить невозможные вещи. Польша и мы – огонь и вода! Как же это соединить воедино?

– Ваше величество, ведь литвинки там на троне уже были; были русинки; почему же наш пан не мог бы быть?

– А ты знаешь, как им там жилось? – ответила княгиня.

– У женщин и мужчин разная судьба, – произнёс Хавнул. – Они шли туда слушать, наш господин пойдёт приказывать.

Затем княгиня, точно обдуманно, вставила в разговор нечто совершенно иное, говорила о татарах и войне с ними. Хавнул молчал. Первой мыслью его было через мать попасть с этим к Ягайлле; тут он нашёл сопротивление, но это его не обескуражило. Он верил в то, что Юлианна, хотя в первую минуту оттолкнула то, что он принёс, подумав, должно быть, поддасться сильному искушению, отворяющему для её сына прекрасную будущность.

Он хотел уже попрощаться с княгиней, оставив ей брошенную мысль, чтобы у неё было время к ней привыкнуть, когда старушка остановила его.

– Да! Да! – простонала она задумчиво. – Это была бы великая мощь! Одним страхом, не доставая оружия, мы смяли бы этих ненавистных монахов. Но править ему в этой возмущённой, беспокойной Польше, где паны неустанно поднимают голову против своих королей!..

– Против бунтующих у неё будет Литва, – сказал Хавнул.

– Чужие люди, вера, обычай, всё западное, не наше, – молвила княгиня, – он бы там был не свой, а не своего пана подданные не любят.

– Нашего государя они должны полюбить, потому что он добрый, – говорил Хавнул. – Всё же между Русью и Польшей столько же общего, столько разницы, практически один язык. Толмач не нужен. Руси уже достаточно завоевали и будут держать.

Сказав это, Хавнул вдруг замолчал, ибо ему казалось, что после первого порыва не должен слишком настаивать. Он поклонился и попрощался с княгиней.

На следующий день Ягайлло не вернулся, а староста не пошёл к княгине-матери. В полдень придворный пришёл вызвать его к ней. Хавнул немедленно пошёл, а оттого что на границе получил информацию, с этого начал. Старая княгиня не дала долго говорить ему об этом. На её лицо рисовалось упоение, глаза заблестели ярче.

– Ты лишил меня снов, – сказала он. – Ты наплёл нелепую сказку, а та мне покоя не дала.

Она вызывающе на него глядела.

– Милостивая государыня, – сказал Хавнул, – если бы я считал это сказкой, не осмелился бы говорить вашей милости о любом своём сне. Я сильно верю, что лишь бы наш пан хотел, сказка и мечта могут осуществиться.

Старушка покачала головой.

– Свату бы за этот брак принадлежало красивое полотенце, обшитое золотом, – прибавила она.

– Сват бы отказался от полотенец и сам отдал последнюю рубашку, лишь бы свадьбы дождаться, – весело сказал староста.

Княгиня важно сказала:

– Это великое дело! Страшно к нему руку приложить, не ведая, как оно закончится. Нам по причине нашего сана нельзя пробовать то, в осуществлении чего мы не уверены. Упасть с такой высоты!

Она поглядела на Хавнула.

– Я бы тоже не вёл моего пана, прежде сам не рассмотрев дороги, – сказал староста.

– Как? Что ты думаешь? – заинтересованно спросила княгиня.

Хавнул минуту подумал.

– Я сам бы поехал на разведку в Краков, как купец, как немец… Я нашёл бы людей, которые мне помогут. Я должен так совершить путешествие, чтобы никто о нём не знал. Здесь, в Вильне, будут думать, что я выбрался в Ригу к брату.

– Как ты всё уже обдумал! – удивляясь, прервала княгиня, и быстро произнесла: – А с Ягайллой ты сперва не говорил бы об этом? – спросила она.

– Сам не знаю. Сделал бы, как прикажет ваша милость! – говорил, смелея, Хавнул.

Прежде чем последовал ответ, сообщили, что в часовне началось вечернее богослужение; княгиня встала, а староста с ней попрощался.

Ночью вернулся Ягайлло; на рассвете разбудили Хавнула, зовя к государю по делам казны. Ягайлло, который постоянно дарил подарки, щедрый без меры, как обычно требовал от Хавнула денег, шубы, подарки для своих фаворитов. Экономный немец сопротивлялся, как мог. Практически всегда спор заканчивался тем, что староста должен был дать больше, чем хотел, и Ягайлло над ним смеялся.

Они ни о чём не говорили, потому что великий князь избегал более серьёзных разговоров.

Весна и зеленеющий лес, потеплевший воздух, поющие соловьи, мир, пробуждённый для новой жизни, всегда производили то впечатление на восприимчивый ум Ягайллы, что чувствовал себя помолодевшим и счастливым. Он даже прерывал своё обычное тревожное молчание радостной шуткой, а в кругу близких людей свободно смеялся. Только лишь незнакомое лицо делало его замкнутым в себе и серьёзным.

Хавнул не сомневался, что старая княгиня, наверное, расскажет ему то, что он ей принёс, не в состоянии выдержать молчания. Случилось так, как он предвидел.

Вечером он пришёл по делам службы к Ягайлле и нашёл его иронично улыбающимся.

– Что же это? – спросил он, подозвав Хавнула ближе, так, чтобы двор их слышать не мог. – Ты, мерзкий немец, хочешь сделать меня польским королём?

– Да, – сказал смело староста, – я этого очень желаю.

– Ты ловишь горстью жаворонков! – ответил, смеясь, Ягайлло. – Сказать это легко, а сделать?

– Может, сделать это было бы немного труднее, но если бы ваша милость только хотели.

– Хотел? Смешной человек, – прервал Ягайлло. – А кто же не хочет силы, двойной короны, победы над врага-ми и красивой молодой жены!

Князь поднял руку и, смеясь ещё, слегка оттолкнул старосту.

– Не искушай меня!

Хавнул поклонился и хотел поцеловать ему руку.

– Отпустите меня на разведку! – воскликнул он. – Пустите! Прошу! Я хорошо справлюсь и принесу гостинец – корону!

Ягайлло вдруг стал серьёзным и грустным.

– Люди бы узнали и издевались потом над великим князем Литовским.

Он покачал головой.

– Мазовецкому Семко легко вытянуть руку и ничего не получить, но сыну Ольгерда не годится!

– Но живая душа об этом знать не может, – горячо начал Хавнул, – ни что я был послан, ни с чем! Поеду купцом и вернусь купцом. Это дело не вашей милости, а моё.

Князь постоянно крутил головой.

Затем подошёл младший брат Вигунд и разговор был тут же прерван. Ягайлло дал понять Хавнулу, чтобы не выдал тайны, даже его любимому брату. Однако он разрешил старосте уйти, и когда принесли завтрак, он удержал его при себе. Говорили об охоте… Вигунд хвалился, Ягайлло слегка его дразнил.

Он потом быстро встал, выпил воды и проводил Хавнула в свою спальню.

– Ты молчи с тем, что говорил матере, – сказал он, угрожая. – Я и с неё взял слово, чтобы не повторяла этого никому, но женщине закрыть рот труднее, чем запретить мужчину отоместить. Правда, поехал бы ты на разведку? Туда, в сам Краков?

Он уставил на него глаза. Староста решительно отвечал:

– Поеду.

Ягайлло прошёлся по комнате.

– Кто тебе это дал? Кто тебя надоумил? – сказал он с беспокойством. – Быть может, это предательство?

– Милостивый пане, – начал Хавнул, – вы меня знаете; знаете, что я не лгу. Я христианин, горячо молюсь моему Богу, и могу вам покляться, что во время молитвы я слышал голос…

– Голос! Ты слышал голос? – крикнул испуганный великий князь, отпрянув.

– Не человеческий голос, а души моей, отчётливо говоривший: «Иди и сделай это».

Хавнул, смело посмотрев в глаза Ягайлле, ударил себя в грудь.

Перед ним стоял встревоженный князь с изменившимся лицом, оглядываясь и шепча какое-то суеверное заклинание. Он боялся чар и всевозможных необычайных явлений, невидимых сил, в существование которых очень верил.

Заверение Хавнула, что во время молитвы он слышал в себе некий голос, совсем изменило настроение князя. Он уже боялся противиться этому приказу свыше, и не знал, происходил ли он от какой-либо чистой силы или вражеской мощи. Хавнул замолчал, больше в этот день речи об этом не было.

На следующий день было объявлено об охоте около Трок, но великий князь отправил туда брата, а сам остался дома. Утром приказали Хавнулу вновь прийти. После короткого вступления Ягайлло велел повторить вчерашний рассказ и вновь нахмурился. Он ещё колебался, выслать или нет Хавнула.

Наконец он нашёл средство, которое казалось ему наиболее безопасным.

– Я не запрещаю тебе ехать, – сказал он, – но я тебя не посылаю. Езжай, когда хочешь… Я не должен об этом знать, ни о чём.

Он сразу начал расспрашивать о дороге, о способе добраться до отдалённого Кракова, о лицах, к которым Хавнул надеялся иметь доступ, и закончил повтором:

– Езжай, но не посланный мной, и скорее возвращайся, а то буду думать, что тебе там голову с плеч сняли. У них война, там все подозрительные, тракты, по которым ныне ни один купец не отважится ехать.

У Хавнула были на всё успокаивающие ответы. Его торговые связи, связи через францисканцев с Польшей обеспечивали ему безопасный проезд. Великий князь уже ему не сопротивлялся. Поэтому было решено, что он отправится в дорогу, с тем условием, что Хавнул должен был рассказывать, что собирался в Ригу. Добившись разрешения, староста, в котором однажды принятая идея горела, не давая ему покоя, немедленно занялся её исполнением. Францисканцы должны были быть ему в этом помощью. Брату Антонию пришлось снова предложить себя и сопровождать старосту.

Это был лучший проводник, потому что знал все монастыри своего ордена, а дороги между ними он не единожды прошёл пешком. У него также была храбрость того сорта, что не лезет в опасности, а обезоружает их непоколебимым спокойствием.

Выбраться в такое путешествие в это время без какой-либо силы для защиты от грабителей и бродяг, было опасно; а слишком многочисленным отрядом, позволяющем догадываться о его богатстве, не годилось дразнить и искушать негодяев. Таким образом, Хавнул должен был набрать себе общество, числом не поражающее, но храброе, рассчитывая на то, что знание дорог убережёт от плохой встречи. Кортеж должен был состоять преимущественно из русинов испытанной верности и послушания.

Когда через пару дней всё было готово и Хавнул пришёл попрощаться с великим князем, Ягайлло на мгновение потерял дар речи. Ему было жаль вернейшего из своих слуг отправлять на погибель, но староста настаивал.

Оба расстались грустные.

В Вильне довольно долго даже не заметили, что староста уехал. Дорожный кортеж, отправленный заранее, ждал его и брата Антония в лесу. В доме Хавнула на первый взгляд всё было в прежнем порядке, как если бы хозяин был там.

Первые несколько дней так ловко избегали больших трактов и более значительных поселений, устраивая привалы и ночлеги в лесу, что с людьми почти не встречались. Приблизившись к границам, нужно было прислушаться и отправить на разведку, в какую сторону они могли поехать более безопасно.

Несмотря на сопротивление Хавнула, брат Антоний изъявил готовность хотя бы в одиночку опередить кортеж, но на усиленные просьбы он принял от старосты самого сильного из его людей, старого смоленчанина Петрука.

Тем временем они расположились на ночлег в глухой пуще, а Хавнул нетерпеливо ждал возвращения посланца, потому что сватовство на польский трон Ягайллы не давало ему покоя.

С этим ему не терпелось опередить других и приобрести союзников.

На другой день вернулся брат Антоний с Петруком, везя с собой ещё неприметного бедолагу клирика, которого когда-то встретил в дороге, потом в Плоцке, а считал его за добродушное создание, которым можно было удобно воспользоваться. Уже одна одежда монаха делала его достойным доверия. Однако, встретив его на границе, он ему не рассказал, с чем ехал, говорил только о немецком купце.

Бобрек за жалкую оплату предложил проводить его в Краков, куда и сам собирался.

Этой встрече и приобретению человека, знакомого со страной, брат Антоний и Хавнул, уважающие всё, что соприкосалось с духовенством, оба были рады.

Бобрек поведал, что должен был ехать именно в эти стороны, радуясь, что его путешествие пройдёт бесплатно, за чужой счёт, и вдобавок должно что-нибудь ему принести.

С первого взгляда свойственным ему нюхом он учуял уже, что этот мнимый купец, пробирающийся без товаров в Польшу, мог иметь целью нечто иное, не торговлю.

Таким образом, он сразу присоединился к старому брату францисканского ордена, представившись ему убогим простачком, и брат Антоний охотно его взял. Бобрек, отлично знающий дороги, предложил свою помощь, эффективность которой гарантировал. Знакомыми ему дорожками они должны были попасть через Мазовию в Серадзкое, а оттуда в Краков.

Представляясь Хавнулу с той же покорностью, что и брату Антонию, он легко завоевал его доверие. Несмотря на то, что староста выдавал себя за простого купца, достаточно было более внимательного взгляда на него и дорожные принадлежности, богатство, важную осанку, чтобы укрепить его подозрения, что этот посланец был какой-то важной личностью, о которой Бобрек надеялся в дороге узнать больше.

Однако Хавнул был осторожен и ни своего имени, ни положения не раскрыл, называя себя купцом из Риги.

Клеха сразу же начал разговаривать с ним по-немецки и, намекая на Орден, пытался узнать, как он к нему расположен. Староста ни с любовью к нему, ни с отвращением не выдал себя, что в глазах Бобрка уже делало его подозрительным. Староста подтвердил обещание наградить проводника, уверяя, что будет щедр, если он безопасно приведёт их к цели.

Бобрку это было нетрудно, потому что сквозь эти пущи он пробирался неоднократно. Сначала он вёл их осторожно по берегу Вижны, которую как раз Орден брал в залог, потом постоянно тропинками мимо Браньска и Черска, так, чтобы объехать оба. Там со всех сторон ещё стояли почти нетронутые боры, через которые для осведомлённых вели малоизвестные дорожки.

Так удачно они добрались до Хецина, откуда должны были повернуть к Вислице и, не осмеливаясь нигде надолго остановиться и отдохнуть, наконец они направились уже к самому Кракову, в Прошовицы. Там Хавнулу нужно было немного отдохнуть, обдумать, что должен предпринять дальше, а от ненужного уже проводника хотел избавиться. Но Бобрка легче было взять, чем с ним расстаться.

Во время медленного путешествия он лучше узнал Хавнула и ничто не могло выбить из его головы, что это был какой-то муж большого значения, достатка, ума, который называл себя простым купцом для того, чтобы остаться неузнанным.

Однако, с разных сторон осторожно и ловко расспрашивая, изучая, подхватывая, он не смог узнать, что привело его в Краков, и то в компании старого монаха.

Хавнул умышленно избегал всякого упоминания о Литве и о тамошнем дворе. Его молчание, сдержанность и осторожность только укрепили его в убеждении, что это, должно быть, какой-нибудь тайный посол. Его сбивало с толку то, что он был немцем.

Когда староста, щедро вознаградив клеху в Прошовицах, отправил его, Бобрек, думая, что доказательством доверия заслужит его расположение, тихо произнёс:

– Я благодарен вашей милости, что позволяете мне поспешить отсюда в Краков, потому что у меня там срочное дело, с которым, сказать правду, я был выслан.

– Кем? – спросил рассеянно Хавнул.

Бобрек отделался от ответа каким-то многозначительным движением, как будто ему не подобало выдавать тайны, и добавил:

– Меня послали предостеречь краковян, чтобы были начеку, потому что мазовецкий князь Семко, возможно, хочет захватить город, разместиться в столице с войском и не пустить кого-нибудь другого к короне.

Хавнула эта новость так сильно задела, что он чуть не выдал себя этим волнением, начиная нетерпеливо расспрашивать:

– Может ли это быть? Верно ли это? Не пустые ли слухи?

– Самая верная на свете вещь, – ответил Бобрек. – Вооружили несколько сотен копейщиков, собрав самых лучших, самых храбрых, а командует ими Бартош из Одоланова, а ксендз-архиепископ помогает. Ещё неизвестно, каким образом они намерены попасть в город, но когда однажды он захватит Краков, наверно, уже из рук не выпустят. На лице Хавнула невольно отобразился сильный ужас.

– Тогда спешите, чтобы об этом объявить, – сказал он Бобрку, который стал внимательно глядеть ему в глаза. – Я не думал, что вам поручено столь важное дело, потому что с ним нужно было скорее мчаться.

– Ещё ничего не потеряно, – прервал Бобрек, – мазуры и великополяне только перед самой Троицей могут сюда прибыть, а в Кракове достаточно шепнуть, что угрожает, чтобы все вооружились в мгновение ока. Там как огня боятся Семко и власти великополян.

И Бобрек усмехнулся.

Поскольку так хорошо платившему пану клеха и в Кракове готов был служить, и одновременно шпионить за ним, он при отъезде добавил, что хотел бы знать, где искать его в городе. Однако внимательный Хавнул отвечал, что определённой гостиницы нет, и должен будет пытаться её найти, а через брата Антония, который направится к своей братии, можно будет получить о нём информацию.

Бобрек, наняв себе в Прошовицах крестьянскую телегу, поспешил в Краков.

Этим неожиданным признанием при отъезде Бобрек испугал старосту и дал ему пищу для размышлений; оказалось, что этот худой и бедный клеха, без хлеба и работы, был каким-то тайным посланцем. От кого? Хавнул не мог угадать.

Итак, попытки заполучить корону были очень оживлённые и шли полным ходом; одни пытались её ухватить, другие – не подпустить к ней; желающим её захватить нужно было спешить. Хавнул не скрывал от себя, что задача была трудной.

Едва отдохнув в Прошовицах, надев такие одежды, чтобы не обращали внимания, на следующее утро староста направился в Краков. Брат Антоний очень тянул его к францисканцам в посад, но Хавнул предпочитал остановиться у старых знакомых, мещан Кечеров, с которыми когда-то вёл торговлю. Он должен был как можно скорее кому-нибудь признаться, с чем ехал, потому что иначе к панам, стоявшим у руля, – Добеславу из Курозвек, Яське из Тенчина – он бы попасть не мог, а без их рекомендации ему бы и не поверили.

Удачно проехав со своим маленьким отрядом ворота, в которых показал свои купеческие письма под печатью, староста поехал прямо на рынок в дом Станислава Кечера. Лично его Хавнул не знал и, остановившись перед воротами и спросив хозяина, который был в ратуше, должен был ждать, пока его слуга оттуда не привёл.

Вскоре пришёл Кечер, как можно было заключить из одежды и осанки, человек богатый и важный. Староста фамильярно отвёл его в сторону.

– Я приехал к вам с большим доверием, – сказал он, – потому что не хотел бы, чтобы обо мне все знали. Поэтому я только вам признаюсь, что я Хавнул, когда-то рижанин, сегодня староста и войт Виленский, в Литве. Можете оказать мне гостеприимство?

Там очень хорошо знали, каково было значение Хавнула на литовском дворе; может, даже преувеличивали его влияние и силу, рассказывая, что в Вильне всё делалось через него, и что он был не правой рукой Ягайллы, а обеими.

Кечер охотно подхватил человека, славящегося богатствами и значением.

– Мой дом к вашим услугам, будьте в нём как у себя. Приветствую.

Сказав это, он привёл его в парадную комнату, усадил на первое место, приказал подать вина, забрать коней и людей, привёл ему поздороваться жену и дочку и заботливо занялся размещением гостя. Староста настоятельно просил всех не видеть в нём кого-то другого, кроме купца, у которого была на продажу ткань, не разглашая его имени.

После завтрака, когда женщины ушли, а Антоний, заскучав, уже от порога поспешил к своему монастырю, они сели на конфиденциальный разговор.

Староста начал с сожаления, что такое великое и красивое государство не имело спокойствия, и не могло получить короля.

– Да, – сказал Кечер, – поистине это наша несчастная доля, что Бог собственным монархам не дал по мечу потомства. Всё отсюда проистекает. Со смертью Казимира окончилась для нас всевозможное везение. Бог знает, когда к нам вернётся мир, и получим ли мы такого пана, какой нужен.

– По дороге мне всюду говорили, – сказал Хавнул, – что мазовецкий князь Семко почти выбран королём.

– Этому не верьте, – ответил Кечер, – мы прекрасно знаем, что наши паны его не хотят и не подпустят к короне. Мы тоже опасаемся его и великопольской шляхты. С ним бы вместе пришли сюда приказывать великополяне, города потеряли бы свободу и оказались в бедности. Упаси Бог.

– Значит, если не он, то кто же? – спросил Хавнул.

– Многие за Вильгельма Австрийского, которому была предназначена Ядвига. Должно быть, это пан с гладкими манерами и добрым сердцем, хоть мягко воспитанный. Против него только то, что он немец кровью и манерами, а в Польше жить не захочет и не сможет; нам же король нужен обязательно для себя. Найдутся здесь и такие, кто хотел бы, может, тут как можно дольше не выдавать королеву замуж, чтобы с нею править. Наконец и у Владислава Опольского, как у опекуна и губернатора, есть такие, которые с ним держатся.

Кечер вздрогнул.

– Один Бог может нас вырвать из этой неопределенности.

Затем Хавнул встал.

– Милый господин, – сказал он, – для вас не было бы лучшего на свете господина, а для Польши – короля, чем мой пан, литовский князь Ягайлло.

Кечер мгновение молчал, удивлённый, не в состоянии собраться с мыслями.

– Язычник! – воскликнул он, полагая, что староста говорил это в шутку.

– Мать – христианка, русинка, никогда от своей веры не отказывалась, – сказал Хавнул. – Он смолоду к ней привык, он наполовину уже христианин, охотно бы крестился. Этого мало, но с ним всё большое государство приняло бы христианство; у вас была бы та заслуга, что принесли ему крест, а вам присоединённая Литва дала бы великую мощь. Ваша принцесса стала бы миссионером язычников!

Кечер слушал, всё больше взволнованный этой мыслью, для него новой; говорить не мог… ему пришлось долго всё взвешивать, прежде чем робко простонал:

– Не наше дело об этом судить и решать, но если бы это могло случиться… это поистине было бы великим делом. Чудо!

Он ударил в ладоши.

– Какая бы мощь выросла!

– Да, сила великая, которой можно бы держать в узде нечестивых крестоносцев, завоёвывать Русь и соседние государства!

Они долго в молчании смотрели друг на друга. Кечера всё сильней это пронимало и волновало.

– Ради живого Бога, – сказал он, – если бы это могло осуществиться, какое благодеяние для Польши.

Хавнул медленно произнёс:

– С Ягайллой, как вы знаете, я знаком много лет, неотступно у его бока, смотрю на его дела. Для ваших панов, для вас нет другого короля, который был бы лучше него. Он даже слишком щедр, милостив, добр, для своих послушен; он будет набожным, потому что уже сейчас, едва чувствуя настоящего Бога, боится Его и почитает…

– Язычник! – пробормотал с болью Кечер.

– Только по имени, – прибавил староста, – и именно это хорошо для вашей славы. Крестоносцы хотят его крестить.

В течение минуты они молчали.

– Если бы наши паны захотели принять к сердцу эту великую и счастливую мысль, было бы прекрасно, – сказал Кечер.

– Ведь у них нет никого, если не хотят мазура; а Вильгельм жить тут не может, – произнёс Хавнул. – Должны взять Ягайллу, у них будет свой, собственный. Если Малопольша даст ему корону, будет с ним править…

Хавнул не сразу заметил, что для первого выступления он, может, чересчур горячо взялся за дело. Боялся испортить его поспешностю. Поэтому он ловко поменял ход беседы и начал расспрашивать об особах в Кракове и той части Польши, которая была более значительна.

Кечер, отлично знающий связи, перечислил ему самых могущественных панов, и таких, которые вели за собой самые большие рыцарские отряды. Староста слушал. Он уже не возобновлял свою мысль, не упоминал о ней, чтобы сразу не выдать, что она была целью путешествия. Кечер и так мог уже об этом догадаться. Они не нажимали друг на друга; так до вечера продолжался их разговор на первый взгляд нейтральный, а в действительности поучительный для них обоих. Кечер мало знал Литву, Хавнул знал Польшу только из отдалённых слухов.

Краковянин невзначай проникся мыслью старосты и приобрёл убеждение, что следовало хотя бы попробовать доверить её кому-нибудь из панов: Добеславу из Курозвек, или Яську из Тенчина; за первым была сила, за вторым ум.

Прежде чем Хавнул открыл, что хотел бы поставить в известность кого-нибудь из старших, сам Кечер заключил, что он считает это хорошим. Староста не напрашивался.

– Можете это учинить от себя, – сказал он, – но вовсе не от меня. То, что я говорил, есть простой выдумкой моей глупой головы. По дороге человек от нечего делать мечтает и болтает себе… Упаси Бог вам подозревать, что мне кто-то поручил… или с этим послал! Я за это мог бы голову сложить.

Несмотря на эти уверения, Кечер хитро улыбнулся. Он находил Хавнула простодушным и не достаточно хитрым. Он был прав. Несмотря на лучшие желания, староста терялся на каждом шагу.

Купец смотрел ему в глаза.

– Кто бы там вас подозревал? – ответил он. – Но если бы кто-нибудь из панов принял дело к сердцу и захотел вызвать вас на разговор, разве вы не хотели бы об этом поговорить и научить что делать?

Хавнул смешался, почувствовал воодушевление, распростёр руки, дёрнул плечами, молчал.

– Что же? – сказал он задумчиво. – Я им на это могу сказать то же, что и вам. Я очень не хочу, чтобы из уст в уста разнеслось, что я не в своё дело вмешался. Не так важно, если меня заподозрят… но господина…

Кечер схватил его за руку.

– Не бойтесь, – сказал он оживлённо, – я буду говорить об этом только от себя, вы можете предоставить информацию. Останьтесь в тени и в стороне.

Хавнул это заверение принял молчанием.

Оба среди горячего разговора забыли об одном – что ни один из тех панов, которые были им нужны, не находился в это время в Кракове; все более или менее значительные с прекрасными отрядами выбрались в Новый Сонч ждать обещанную им королеву. Поэтому своё пребывание в Кракове Хавнул должен был продлить.

В приходе Св. Флориана, недавно очень красиво и аккуратно построенном из камня хозяйственным Бодзантой, который, хоть взял архиепископство, прежнего своего прихода не оставлял, готовились к его приёму. Было объявлено о его прибытии в Краков.

Ксендз-викарий Хотек, правая рука архиепископа, ходил удрученый, занятый, осматривая все углы, и, несмотря на обширность зданий, примыкающих к дому священника, находил, что места для удобного размещение всех коней и людей, которые составляли свиту Бодзанты, было слишком мало.

Оживление в доме пробоща, почти у самых городских ворот, уже несколько дней было таким значительным, что обращало на себя внимание мещан. У людей из деревень, принадлежащих к приходу, приведённых для охраны и службы, спрашивали, что бы это могло означать, но те простачки мало что могли поведать.

Ксендз Хотек же, порывистый и чрезмерно раздражительный, на задаваемые ему вопросы нетерпеливо кричал:

– Что это может быть? Что? Архиепископ приезжает на встречу королевы и принцессы! Вы бы хотели, чтобы глава костёла приехал вдвоём или втроём? Без отряда и людей? Всё-таки с ним должна быть и служба, и двор, и духовенство, и, как подобает, вооружённые люди для безопасности и достоинства. Когда всё это ко мне заезжает, голова раскалывается, где поместить.

На это ему не отвечали, но в воротах со стороны костёла Св. Флориана ксендз Хотек заметил некую чрезвычайную активность, которой раньше не бывало.

Не только вертельники, но и вооружённые мещане там появлялись, ходили, становились у окон, в воротах, крутилась постоянная стража, не выпуская из рук бердышей.

Старшим над городской стражей в то время был некий Вробел, по имени Шимко, который командовал также всеми вооружёнными силами Кракова, состоявшими и из оплачиваемых и постоянно бдящих людей, и из городской челяди, которую созывали по мере необходимости. Каждая башня и ворота имели своё оружие, цейхгауз и людей, обязанных появляться на её защиту, когда давали знак.

Вробел, очень значительный издалека, потому что перерос головой самых высоких, а его борода и особенно усы были огромные, как мётлы, крикун с сильным, как труба, голосом, подвижный и при движении всегда то освежающийся, то согревающийся пивом, которое носили для него вёдрами, в эти дни особенно чувствовал расположение к воротам Св. Флориана, и почти от них не отходил.

Для подчинённых людей был это палач, а тот, кто из них попадал в его руки, выходил едва живым. Часто выпадал ему надзор, когда изгоняли из города, били плетью, разрывали конями и вбивали кол, он сам на это напрашивался, потому что любил эти кровавые забавы.

В городе его тоже боялись, а при одном звуке его голоса, усышанном вдалеке, картёжники прятали кубки и кости, подозрительные женщины тиснулись в углы, ссорящиеся и дерущиеся умолкали и исчезали. Когда нужно было выполнить что-то трудное и опасное, это поручали только ему. Поэтому внимание осведомлённых обращало то, что Вробел несколько дней почти постоянно стоял у этих ворот, не отходя оттуда ни на минуту.

Обычный люд в городе, который причину этого особенного внимания угадать не мог, сильно удивился. Некоторые начали тревожиться, увидев, что около ворот делались приготовления, словно для защиты от нападения, когда никто ни о какой опасности не слышал.

Заметили и то, что Добеслав из Курозвек, пан краковский, несколько раз заезжал на коне в ратушу, совещался с членами совета и войтом, а потом, как на разведку, пускался прямо к Францисканским воротам.

Тогда Вробел, чаще всего сидевший над кружкой пива, бросал кубок и, как ураган, сбегал вниз по лестнице, останавливался, выпрямившись, перед старым паном и давал ему, с должным уважением, какие-то знаки договорённости.

Так в доме священника и в воротах прошло несколько дней в ожидании прибытия архиепископа, при бдившей днём и ночью страже.

Тем временем собравшиеся в Новом Сонче паны получили информацию, что королева с принцессой на назначенный день прибыть не смогут по причине сильного паводка.

Должны были, наконец, положить конец всякой неопределённости, и осиротевшее государство вскоре надеялось увидеть на троне дочку Людвика, а тут снова всё пришлось откладывать, всё пошатнулось.

Панов и начальников чуть ли не отчаяние охватило по причине этих бесконечных проволочек. Кто-то, разочаровавшись, возвращался в Краков, другие скакали в Кощиц, где остановилась королева, и там требовали от неё, наконец-то, решительного обещания, что принцесса Ядвига ко дню св. Марцина обязательно приедет в Польшу.

Вернулись с этим обещанием: Добеслав из Курозвек первый, потом молодой Спытек из Мелштына, Ясько из Тарнова, Вицек из Купы, Судзивой из Шубина, все те, кто, опасаясь Семко, хотели для себя принцессу, и те, кто хотел, чтобы принцесса была с ним, потому что почти каждый думал по-разному. Столько проволочек и разочарований со стороны королевы Елизаветы уже многих фактически довели до отчаяния.

Спытек из Мелштына, ярый защитник королевы и принцессы, с трудом мог успокоить недовольных.

Как раз вернулись послы из Кошиц, когда в Кракове объявилось это беспокойство.

Хафнул, дождавшийся, наконец, прибытия каштеляна и с ним главнейших краковских панов, имел надежду быстро завершить своё тайное посольство, Кечеру сначала было трудно попасть к кому-либо из них. Все, измученные новой задержкой и вынужденные ждать до осени, теряли голову и охоту заниматься общественным делом.

И старый Ясько из Тенчина, тот, который почти из рук Семко вырвал корону в Серадзе, прибыл, чтобы поговорить с другими. Кечер сначала попал к нему.

Мужчина большого авторитета, но и не меньшей гордости, Ясько из Тенчина, когда ему объявили о мещанине, даже не подозревал, чтобы он о более важных вещах посмел с ним говорить. Он мог догадываться о денежных делах, какой-то торговле, споре.

Тем временем, краковский член совета, видя вокруг многочисленных слуг и придворных, должен был просить пана поговорить с ним наедине.

Удивлённый пан из Тенчина поднял брови.

– Какую ты можешь принести мне тайну? – сказал он с улыбкой.

Кечер бывал подчас шутливым и весёлым; он очень низко поклонился.

– Слепой курице удалось найти зёрнышко, – сказал он, – ваша милость, дайти мне аудиенцию, а потом рассудите, имел ли право бедолага мещанин просить вас на личный разговор.

– В самом деле, из-за одного любопытства я готов слушать, – ответил каштелян, отправляя людей кивком. – Ты прав, прошу.

Кечер начал. Вылушивание дела не пошло у него так складно, как у другого, кто бы умел расставить слова, разгладить и вести их, как солдат, в битву, живо и в порядке. Он слегка заикался, наболтал слишком много, а достаточно не сказал, затянул много узлов, не умея их развязать, но слушатель, умный господин, лучше то понял, чем было сказано.

Докончив, Кечер прицеплял ещё ненужные дополнения, потому что ему казалось, что его, может, не поняли, когда Ясько из Тенчина, нахмурившись, после важного молчания выкрикнул:

– Кечер, если бы случилось то, что ты мне принёс, я бы тебя озолотил! Смилуйся, дай же мне того человека, о котором говоришь. Он был бы нашим спасителем, если бы…

Каштелян не договорил, складывая руки.

– Мысль, принесённая с неба! – забормотал он. – А никому из нас она не пришла в голову, потому что кто бы мог предположить, что это возможно!

Кечер быстро заметил, что этот человек, как его назвал каштелян, вовсе не хотел, чтобы произносили его имя, видели и считали значительным.

– Будь что будет, но дай мне его! – воскликнул Ясько из Тенчина. – Пусть придёт вечером. Я возьму с собой нескольких человек, чтобы не быть одному; послушаем, поговорим…

И, повторно сжимая руки, добавил:

– Это великая мысль, а если бы в этом была Божья воля…

Он живо встал со стула, кладя Кечеру на плечи обе руки. Глаза у него горели.

– Иди же, прошу; вечером приведи мне его!

Кечер, уже намереваясь идти к двери, развернулся, поклонился и улыбнулся.

– Милостивый пане, – сказал он, – вы видите, что и краковский мещанин может принести за пазухой нечто такое, что достойно панского уха.

Ясько из Тенчина склонил голову.

Того же вечера Хавнул пошёл в дом пана из Тенчина. Он всегда скромно одевался, в Кракове же специально ходил так, чтобы ничьего внимания не привлекать, но в этот вечер он нарядился в чёрные шелка и бархат, на шею надел золотую цепочку и припоясал меч, в котором ему мог позавидовать самый большой пан. В этом костюме, фигурой и лицом он походил на посла могущественного пана.

В маленькой комнате дома каштеляна было не больше четырёх особ, включая хозяина. Среди них один священник очень малюсенького роста, с бледным лицом, умным взглядом. Был это прославленный в своё время лекарь, ученик школы в Монпелье, ныне епископ Краковский, Ян из Радлиц, из-за роста обычно называемый Маленьким, не очень любимый духовенством, которому его навязал король Луи, ценимый умными людьми.

Дряхлый Добеслав из Курозвек и Ян из Тарнова дополняли щуплый круг.

Кечер, проводив Хавнула, сам немедля ушёл.

Внешность старосты, его умное и мыслящее лицо, господская фигура хорошо к нему всех располагали. Знали и тут о нём, как о поверенном и любимце Ягайллы.

Когда хозяин спросил его, Хавнул начал с того, что объяснил своё случайное пребывание, самым торжерственным образом поклялся, что никакого поручения не имел и иметь не мог, не зная, как тут обстояли дела. Мысль, которую он подавал, была его собственным вдохновением.

– Милостивые господа, вы лучше сможете рассудить, возможно ли, чтобы два больших государства, до сих пор враждебные друг другу, соединились, причём у Христа и костёла тысячи душ появились бы.

Епископ Радлица задвигался, поднимая кверху глаза.

– Но приготовлен ли ваш великий князь к нашей святой вере? – спросил первый.

– Мать, которая его воспитывала, – христианка, – ответил Хавнул. – Он в душе уже христианин, и очень добродетельный.

Все молчали, Хавнул оживился.

– Я родился христианином, – сказал он, – среди язычников исповедую и распространяю эту веру; поэтому не удивительно, что меня возмущает та мысль, что, предлагая Ягайлле трон и руку королевы, вы дали бы церкви целое государство, святому отцу – целое стадо новых овечек, и вырвали бы их из пасти дьявола и немецкого ордена.

Воспоминание о крестоносцах, этих врагах Польши, с которыми отцу Казимира пришлось воевать, отозвалось во всех грудях.

Ясько из Тарнова воскликнул:

– Если бы их мощь была навсегда сломлена, кто знает, может, мы вернули бы Поморье.

Хавнула забросали вопросами, особенно расспрашивая о характере Ягайллы, с очевидным беспокойством о том, что, привыкший править языческим государством без всяких ограничений закона, у шляхты и панов он мог бы забрать их привилегии и свободы.

– Это пан доброго сердца, справедливый, мягкий, – ответил Хавнул. – Взяв его на престол, вы сохраните свои права, а он утвердит их присягой.

Потом спрашивали о Литве и крестоносцах.

– Магистр Цёлльнер, – сказал староста, – уже приступил к переговорам о перемирии с Ягайллой, ставя условием крещение. Если этот его задобрит, а Литва объединится с Орденом, это будет угрожающим для Польши. Эту опасность может отвратить только объединение Литвы с Польшей.

На это никто не отвечал. Поглядели друг на друга. Снова задавали разные вопросы. Хавнул на все умел ответить, особенно акцентируя на заслуге Польши в отношении церкви, на крещении язычников и на силе, какую бы приобрели в них поляки.

Так практически до полуночи продолжались расспросы и тихие беседы, а когда Хавнул, прощаясь, наконец объявил, что должен возвращаться в Вильно, его упросили ещё об одном совещании.

Когда он вышел, все собравшиеся долго стояли, подавленные той мыслью, которая в минуты сомнения упала как бы с небес, посланная Провидением. Они не смели верить, чтобы надежда, такая заманчивая, такая лучезарная, могла осуществиться.

– В самом деле, – воскликнул Ясько из Тенчина, – Великопольша не смела бы уже навязать нам своего Семко, а королева – австрийца.

Избавиться от врага, приобрести вечного союзника, крестить всю страну, вырвать у немцев жертву, которую они поджидают! Всё это казалось таким великим, таким прекрасным, а краковские паны чувствовали себя призванными для такого исторического чуда, которое должно было удивить мир… их сердца наполнялись гордостью.

Все, увидев неимоверную важность той мысли, которая, выданная заранее, могла быть использована в коварных целях, торжественным словом обязались сохранить её в тайне.

Им необходимо было провести совещание по поводу того, кому её из своих можно доверить и что предпринять, чтобы осуществить такую трудную задачу, которой столько врагов могли ставить препятствие. Ясько из Тарнова предлагал выслать с Хавнулом кого-нибудь, кто бы на месте оценил положение, изучил настроение, старался увидеться с Ягайллой и понять условия.

Для этого нужен был кто-нибудь избранный, а поиск человека, сохранение тайны, всё доставляло огромные трудности.

Поздно ночью все покинули дом каштеляна под бременем задачи, которая так много обещала.

На следующее утро пан из Тенчина, маленько подумав, признал необходимым допустить к тайне молокососа, как его старшие между собой называли, который, несмотря на свой возраст, занимал такую важную должность.

Что там в то время могло осуществиться без ведома и участия Спытка из Мелштына?

Этот восемнадцатилетний юноша был не только любимцем королевы, не только звался паном воеводой Краковским и носил красивое имя, владел огромной собственностью и принадлежал к одному из могущественнейших родов в Малопольше, но был, очевидно, человеком удивительных способностей и для своего возраста зрелости, серьёзности и в то же время мужества. Можно было улыбнуться тому тону, какой придавал себе в кругу стариков юноша, на румяном личике которого едва выступали усики, но когда он открывал рот и начинал говорить, нужно было ему удивляться и уважать его.

Поэтому Ясько из Тенчина не мог от него скрыть важного дела, которое без его участия не осуществилось бы.

Двор Спытка отвечал его характеру и возрасту. Он был панский, почти княжеский, до избытка многочисленный, великолепный, прекрасный и подобранный с панской фантазией.

Его окружали люди, привлечённые почти со всей Европы, всяких профессий, исполняющие при нём самые различные обязанности. Секретари, лекторы, ловчие, сокольничьи, лютнисты, певцы, оружейники, турнирные мастера, кухмистры, шатные были взяты из Италии, Франции, Германии, Венгрии, Голландии и даже Англии.

Спытек имел на всё время и, как молодого, его всё манило и забавляло, любое новшество притягивало. Разнообразные игры и развлечения не мешали ему проводить совещания по делам родины, и равно горячо принимать их к сердцу, как соколиную охоту и рыцарские состязания.

Двор дома представлял такую оживлённую и живописную картину, со своими лошадьми, каретами, шатрами, людьми в самых особенных одеждах, с гомоном и движением, которые свидетельствовали о живом темпераменте пана дома, что старый Ясько из Тенчина задержался на мгновение, чтобы бросить взгляд на это особенное сборище людей.

Все они, казалось, спешили и лихорадочно исполняли свои обязанности, чтобы угодить молодому и нетерпеливому пану. Весёлость лиц и голосов убеждала, что этот пан, ради которого они так живо крутились, должно быть, не слишком суровый, не страшный.

Огромные сени в доме были так же полны, как двор, но там среди придворных и службы более значительную часть представляли клиенты, приехавшие предложить свои услуги, люди, привёзшие подарки. Влиятельный пан хорошо платил, имел фантазию, поэтому к нему напрашивались с собаками, конями, птицами, оружием и т. п.

Там едва можно было протолкнуться, а за дверью должна была присматривать челядь, чтобы не вломился незваный гость.

Каштеляну и пану из Тенчина не нужно было ни просить, ни ждать; ему отворили дверь в большую комнату, в которой нашли нескольких избранных, более близких, ожидающих также аудиенцию. Эта просторная зала, вся в гобеленах на стенах, в коврах, с удобно застеленными лавками, сверкала от роскоши.

Хозяина в ней не было, его оживлённый, взволнованный голос доносился из другой комнаты рядом, в которой вёлся очень пылкий разговор. Ясько из Тенчина распознал в нём грубый приглушённый голос Добеслава из Курозвек.

Когда он открыл дверь, действительно обнаружил там их двоих: старого краковского пана с покрасневшим лицом и молодого Спытка в изящном утреннем наряде, с глазами, искрящимися жизнью, который, казалось, к чему-то яростно Добеслава склоняет и настаивает. Увидев Яська из Тенчина, молодой пан из Мелштына повернулся и, прервав разговор, с уважением его принял.

Его лицо дрожало каким-то почти гневным волнением.

Пан Тенчинский ещё не сел, когда Добеслав с той флегмой, какую даёт возраст, обратился к нему.

– Вы знаете, – сказал он, – что ходят слухи, будто Семко Мазовецкий ехал с епископом и Бартошем из Одоланова в пятьсот копейщиков занимать Краков?

Каштелян довольно равнодушно подтвердил, что уже знал об этом.

– Всё-таки я знаю, что против этого вы предприняли соответствующие меры, – сказал он спокойно.

– Меня это возмущает! – пылко выкрикнул молодой Спытек. – Какая дерзость – покушаться на столицу, желая взять силой корону, потому что ему её кучка мелкой оборванной шляхты пожертвует. Разве мы тут уже ничего не значим? Великопольша нам должна права диктовать! Но у нас есть королева, если нет короля, – прибавил Спытек, глядя в глаза Яське из Тенчина, который молчал, – а для нашей пани мы, наверное, мазура в мужья не выберем.

Он обернулся к Добеславу.

– Пане каштелян, нужно предпринять такие меры…

– Успокойся, горячая кровь, – прервал пан из Курозвек, – меры давно предприняты… Опасности нет…

– Как это – нет? – воскликнул Спытек. – Нам против пятиста копейщиков Бартоша из Одоланова совсем некого поставить. Силы, какая в нашем распоряжении, недостаточно. Та мещанская челядь, для шила и рубанка… это не принесёт много пользы.

Добеслав улыбнулся под усами.

– Будет достаточно, чтобы противостоять той силе, которая, я вам говорю, когда мы перед ней закроем ворота, не может решиться штурмовать. Семко ведёт архиепископ и не допустит стычки.

– Но я! – резко вставил молодой Спытек. – Я не верю вашим мещанам и их страже. Могут дать подойти, их подкупят, откроют ворота, вбежит их туда горсть и Краков пропал!

Ясько из Тенчина слушал, молодой пан вызывал его глазами, чтобы высказал своё мнение. Добеслав также повернулся к нему. Он хотел быть арбитром между каштеляном и воеводой.

– Я не очень их боюсь, – сказал пан из Тенчина, – хотя Бартошем из Одоланова нельзя пренебрегать. Он не только отважный рыцарь, но человек дерзкий и предприимчивый. Однако я верю, что тревожного духа архиепископ их обоих задержит и не пустит к какому-нибудь безумному шагу.

– Я утверждаю то же самое, – сказал коротко Добеслав, который был немногословен. – Я начеку, и не боюсь.

– Сегодня сюда приезжает архиепископ, – прервал его Спытек, – Семко должен быть с ним, открыто или тайно. Я первый поеду навстречу пастырю, чтобы его приветствовать, но в то же время объявить, что мы Семко знать не хотим!

Ясько из Тенчина погладил бороду.

– Слегка попридержи свой пыл, – сказал он, – нам нет надобности говорить о Семко, потому что мы до сих пор можем не знать о его стараниях и требованиях. Я даже думаю, что эта неосведомлённость нам больше подобает. Мы никого не пустим, а Семко мы не знаем!

– У нас есть королева! – повторил Спытек. – У нас есть госпожа, а о господине мы подумаем вместе с ней, когда наконец она сюда прибудет.

Ясько из Тенчина встал и пошёл закрыть наполовину открытую дверь. Потом, не садясь уже, он приблизился к Спытку, глазами спрашивая Добеслава.

– Вы слышали уже что-нибудь от него?

– О чём? – живо отвечал беспокойный Спытек.

– О совещании вчерашнего вечера.

– Но я ничего не знаю, – с сильным нетерпением сказал хозяин, – пан Добеслав мне ничего не говорил.

– У меня не было времени, – сказал медленно старик, – вы перекричали меня этим Семко.

Спытек с напряжённым любопытством приблизился к Яське из Тенчина.

– Нам сватают мужа, – сказал он тихо, – для нашей будущей королевы.

Хозяин рассмеялся.

– А! Уже! – воскликнул он. – Это немного преждевременно. Если бы она у нас была…

Не спеша, спокойно, как привык, каштелян приступил к повествованию, которое молодой пан слушал очень внимательно. Его личико хмурилось, мрачнело, морщилось, выражало удивление, а когда Ясько договорил, несмотря на свою импульсивность, Спытек не мог ничего ответить. Он думал, и было видно, что к этому предложению, такому новому и неожиданному, ему было трудно привыкнуть. Может, у него были какие-нибудь юношеские планы.

Наконец Спытек довольно робко произнёс:

– Не знаю, что на это ответить. Мне, однако, кажется, что сваты преждевремены. Наша будущая королева ещё слишком молода, а что хуже, она не у нас… Не стоит отпихивать такой великой мысли, но сегодня можем ли мы что-нибудь предпринять в её пользу? Сегодня всё лежит на том, чтобы нам дали эту нашу королеву.

– Это не мешает нам подстраховаться от Семко, – сказал пан из Тенчина, – а лучшим щитом против него будет для нас Ягайлло.

– Не отрицаю, – добавил юноша, – вы делайте, что диктуют вам разум и опыт; что касается меня, то я сначала хочу напрячь все силы, чтобы заполучить Ядвигу. Она защитит нас лучше, чем Семко, чем отряды солдат. А если она будет у нас в Кракове, тогда великополяне у нас её не выхватят. Мы сумеем защитить.

Все на короткое мгновение замолчали, и Спытек задумался, но сразу прервал и отряхнулся от навязчивых мыслей, возвращаясь к первому предмету, и, наклоняясь к Добеславу, сказал:

– Каштелян, сейчас прежде всего Семко… Семко! Этого наглого узурпатора, которого нам навязывает Великопольша… эти оборванные паноши, нужно выгнать прочь. Я вооружаюсь, одеваюсь, весь свой двор сажаю на коней и стою в готовности.

Добеслав усмехнулся.

– Не думаю, что вы понадобитесь. Меня с моим отрядом и мещан хватит.

Это спокойствие, какое выказывал каштелян, не укротило нетерпения молодого пана, который, видимо, больше боялся Семко, чем думал о Ягайлле. Этот вопрос казался ему ещё таким далёким, таким несвоевременным, что он обходил его почти равнодушием.

Поэтому старый каштелян, который пришёл туда с ним и рассчитывал на поддержку молодого воеводы, разочаровался.

Добеслав из Курозвек взял колпак и собрался уезжать, а беспокойный хозяин пошёл его проводить, еще по дороге рекомендуя ему быть очень бдительным. Только вернувшись, он обратился к своему молчаливому гостю.

Ясько из Тенчина возобновил разговор о Ягайлле, с сильным волнением приобщая Спытка, который слушал, не отрицал, и однако горячей этим заинтересоваться не хотел.

– Господин мой, – сказал он наконец, – я молод и, может, мой возраст виновен в то, что не умею смотреть в отдалённое будущее, а занимаюсь тем, что есть тут передо мной. Вы, отцы, советуетесь о будущем, наше дело – не дать его вырвать у себя таким вот Семко.

При воспоминании о князе Мазовецком его лицо налилось кровью.

– Я не понимаю, каштелян, почему вы не разделяете моего возмущения против этого насилия, какое хотят нам уяинить, вы, что сами из его рук корону вырвали, – начал снова Спытек. – Семко, это правление неотёсанной мелкой великопольской шляхты – это тирания над нами. В его жилах отцовская кровь, он будет диким, как он.

– Но на самом деле нет опасения, – отвечал Ясько, – что нам его навяжут…

– Мы должны быть начеку! – воскликнул упрямый Спытек.

Не в силах больше повлиять на него, Ясько из Тенчина, поручив хранить тайну, попрощался с разгорячённым.

Чуть только тот отъехал от двери, когда Спытек, накинув лёгкое верхнее платье и надев шапочку с пером, с маленьким мечиком, сел на лошадь, которую ему подали. Никому не приказал сопровождать себя и живо пустился в город. Улицы в этот прекрасный майский день кишели народом, который и из окрестностей наплывал, и, казалось, в самом городе был вытянут из домов солнечным теплом.

Особенно Гродская и Флорианская улицы, рынок, Сукенницы были полны челяди, мещан, купцов, торговцев, повозок и всадников.

Это не была мирная жизнь обычных дней, когда особенно все заботятся о хлебе насущном и им заняты; в толпе можно было увидеть наполовину вооружённных, несущих доспехи и мечи людей, которые спешили с ними к Флорианским воротам, либо бежали домой.

Одних, как юношей, это, казалось, развлекает, других беспокоит. Старшие вставали и заботливо расспрашивали, что это значит.

Чем ближе к воротам, тем давка была больше и движение более отчётливым, а шум более крикливый. Уже издалека был виден Вробел, выдающий приказы, и вертельники, исчезающие в тёмных входах и показывающиеся потом в окнах и башнях. Несмотря на то, что был день, ворота были закрыты. Рядом с ними стояло много стражи.

Молодого воеводу знали чересчур хорошо, чтобы при его появлении, когда он подъехал к самым воротам и кивнул, они тут же не отворились. Но чуть только он переступил их порог, ворота также быстро с грохотом закрыли, так что молодой и энергичный конь Спытка, испугавшись, подпрыгнул вместе с ним. Спытек поехал прямиком в приход Св. Флориана. Там, так же как в городе, было многолюдно, поскольку только что подъехали гружённые повозки и двор архиепископа.

Ксендз Хотек, занятый размещением, крутился, громким голосом выдавая приказы. Воевода на какое-то время задержался перед воротами, разглядывая кареты и челядь архиепископа, когда ксендз Хотек увидел его и поздоровался.

– Вы гостей ожидаете? – спросил у него Спытек.

– Нет, нет, господин воевода, только хозяина, – сказал живо викарий, – сегодня вечером приезжает ксендз-архиепископ.

Когда он это говорил, молодой господин уже слез с коня и, отдав его первому попавшемуся слуге, подошёл к ксендзу Хотке.

Этот визит воеводы в это время был неспроста, и викарий, несмотря на то, что имел много дел, был вынужден его принять.

– Два слова, ксендз-каноник, – сказал воевода, входя на крыльцо дома священника и дожидаясь, когда викарий попросит его войти.

Тот поспешил открыть дверь справа и рукой указал большую сводчатую комнату, освещённую узкими окнами; вместе в неё вошли.

Викарий поглядел в глаза гостю, ожидая, когда тот откроет загадку этого визита. Спытек со всей живостью своих восемнадцати лет с ходу начал:

– Сегодня приезжает архиепископ, не правда ли?

– Да, пане воевода.

Гость только поглядел на ксендза.

– Не один, вероятно? – спросил он.

Согбенный ксендз Хотек чуть выпрямился, вопрос показался ему странным.

– Как это – не один? Действительно, с подобающим кортежем.

– В пятьсот копейщиков, – рассмеялся Спытек, – для пастыря это правда очень замечательный кортеж.

Викарий пожал плечами, ответ его затруднял, он подумал.

– О количестве людей не знаю, – сказал он, – но что в это время у него могут быть вооружённые люди, не удивительно.

Спытек насмешливо стянул губы.

– Отец мой, – сказал он, – я приехал сюда специально предостеречь вас и архипастыря, которого уважаю. В эти времена, когда архиепископ должен ездить с вооружёнными людьми, мы тоже обязаны быть настороже и следить, особенно за крепостями, нам поверенными. Вы предостережёте его милость, что эту вооружённою силу, возможно, значительную, мы не только не впустим в город, но под его воротами, как угрозу, долго терпеть не будем.

Викарий ещё молчал, немного встревоженный тем, что слышал, когда Спытек добавил:

– Открыто скажу вам, отец мой. Тут ходит слух, наверное, не бесплодный, что в кортеже архиепископа находится Бартош из Одоланова, а другие утверждают, что князь Семко Мазовецкий.

Ксендз Хотек прервал:

– Ничего не знаю! Не знаю, но думаю, что, если бы князь Семко действительно сопровождал архиепископа, хотел бы это скрыть. Всё-таки его выбрали на трон…

Воевода не дал договорить викарию и прыснул ироничным смехом.

– Семко Мазовецкий на троне! Правда, он никогда на него не сядет. Ни он, ни великополяне никогда тут править не будут!

Викарий смутился от этого резкого и слишком открытого выступления, когда воевода равнодушней добросил:

– Я прибыл с предостережением! Мы готовы противостоять всяким капризам; поэтому пусть напрасно не пробуют.

Бросив взгляд на просторную комнату, всем украшением которой был крест и несколько маленьких образков на стенах, воевода поклонился и собрался выйти. Ксендз Хотек, ещё не в силах прийти в себя, молча ему сопутствовал.

На пороге Спытек оглянулся, словно требуя ответа, но викарий, живого, как он, темперамента, боялся вдаваться в разговор с воеводой, который мог легко перейти в спор, что-то тихо, неясно бормотал.

Выбежав во двор, воевода стал разглядывать прибывшие телеги, на которых было легко увидеть палатки, запасные копья и военное снаряжение; он многозначительно пожал плечами, сел на своего коня, бросив слуге серебряные деньги, и направился назад к Флорианским воротам.

По правде говоря, ксендз Хотек не был осведомлён ни о Бартоше из Одоланова, ни о князе Семко, знал только о вооружённом отряде, догадался о нём из прибыших телег, но – нечто подобное предчувствовал. Предостережение Спытка укрепило его в этом убеждении. Он нахмурился, предвидя, что слабость Бодзанты, которая позволяет легко им управлять, готовит его к новым осложнениям и трудностям.

Тем временем постоянно прибывали предшествующие архиепископу подводы, кони, челядь. Их численность, которую было трудно разместить, всё больше хмурила лицо викария. – Лишь бы мы за это не расплачивались! – говорил он про себя. – Короновать и умащать короля – это дело архиепископа, но людям его навязывать…

Взгляд к Флорианским воротам мог убедить ксендза Хотку, что действительно втиснуться в город иначе как силой, было нечего и думать. Стены и башни были полны вооружённых людей, а к вечеру число их ещё удвоилось.

Начало смеркаться, когда гонец прискакал с объявлением о прибытии Бодзанты. На костёле Св. Марцина забили в колокола, и по этому знаку одни за другими все колокола в городе начали откликаться.

Архиепископ ехал в открытой карете, выстеленной алым сукном, предшествуемый распятьем, окружённый двором из множества всадников. Справа и слева толпился любопытный народ из предместья, а Бодзанта поднятой рукой его благословлял.

Ксендз Хотек, который в стихаре со святой водой вышел навстречу пастырю к его дому, в его свите сразу заметил двух рыцарей в полных доспехах, с опущенными забралами. Оба ехали не впереди, а среди них, окруженные так, будто не хотели, чтобы их видели. За архиепископом и за ними был виден целый ряд копий.

С первого взгляда ксендз Хотек понял правду слов воеводы; свита архиепископа была слишком сильной для защиты его особы; эти солдаты, должно быть, имели другое предназначение. Не заходя даже во двор дома приходского священника, полк копейщиков медленным шагом проследовал прямо к Флорианским воротам, так, будто имел намеение войти в город.

Но командиры, среди которых были и два рыцаря с закрытыми лицами, заранее заметили, что ворота были закрыты и охраняемы. Они остановились; некоторое время они колебались, потом около двадцати копейщиков прошли вперёд, прямо к воротам. На стенах молча стояли люди, над плечами которых кое-где торчали бердыши. Копейщики подняли головы. Несколько из них подъехали к самым воротам и ударили в них слегка копьями. Ворота глухо загремели.

Поскольку отряд ещё не целиком собрался и подходили всё новые полки, вскоре площадь перед воротами, вокруг них, под стенами заполнилась этими вооружёнными людьми. С ворот не отзывались, а копейщики, которые начинали слезать с коней, только между собой перекликались.

Какое-то время продолжалось взаимное ожидание.

Затем маленькая дверца живо отворилась, из неё вышли три человека в мещанской одежде и, оглядевшись, направились к дому священника. Было нелегко протиснуться между людьми и конями, но, может, в надежде, что они принесли с собой что-нибудь хорошее, пропустили их дальше.

Архиепископ, помолившись в костёле, как раз возвращался домой, когда ксендз Хотек дал ему знать о послах из города.

Если бы не знали о намерениях, с какими прибыл архиепископ, и кого с собой привёл, лицо бедного капеллана, его тревожно сложенные руки, несмелый и беспокойный взгляд выдали бы его.

Во главе посольства стоял городской советник, который начал с того, что поцеловал руку архиепископа и тяжело вздохнул:

– Мы пришли поздороваться с вашей пастырской милостью, поклониться вам и просить благословения.

Тут оратор вытер пот и поперхнулся.

– У нас есть также поручение от краковского пана, – прибавил он, – касающееся вооружённого кортежа вашей милости.

– Мне как раз, – сказал немного неуверенным голосом Бодзанта, – негде его тут поместить. Я надеялся, что вы моих людей впустите в городской постоялый двор.

Говорящий вдруг замолчал.

– Приказ для всех, – сказал он, подумав, – всех вооружённых в город не пускать. Мы не можем этого сделать…

Очень обеспокоенный деревенский оратор ещё говорил, не смея острее и решительней выступить против духовного лица, когда во дворе послышался шорох, потом в сенях, и показалась физиономия маленького епископа Краковского Яна из Радлиц со страдающим лицом.

Сразу почувствовав, что это может избавить его от тяжёлой обязанности, городской посол стал отступать к порогу. Ксендз Бодзанта встал и сердечным объятием принял епископа, которого посадил рядом с собой.

Разговор начался тихо, так тихо, что его даже послы, стоявшие чуть в отдалении, слышать не могли. Бодзанта казался встревоженным и беспокойным.

– Моих людей не хотят впустить в город, – сказал он.

– Да, и их прибытие произвело здесь сильное беспокойство, – отвечал Радлица. – Не буду от вас этого скрывать… Даже всю городскую вооружённую силу созвали на защиту.

Бодзанта беспокойно заёрзал.

– Всюду утверждают, – прибавил епископ, – что вы привезли с собой Семко Мазовецкого.

Лицо епископа покрылось румянцем, он заломил руки, не мог ничего ответить.

– Если так, и даже если это было бы только ложным подозрением, город останется закрытым; он готов защищаться и противостоять силе.

Архиепископ молчал, всматриваясь в Радлицу.

– Значит, у этого народного избранника есть тут такие фанатичные враги? – спросил он тихо.

– Увы, – спокойно говорил епископ дальше, – у него их достаточно. Практически все краковяне не хотят о нём слышать, а самые сильные из них, Добеслав из Курозвек и молодой воевода, самые непримиримые. Не покушайтесь на невозможное, – добавил Радлица.

– Значит, – начал грустно архиепископ, – сюда заранее принесли новость, пустили.

– Ворота несколько дней охраняют, – ответил епископ.

Они стали потихоньку шептаться.

Когда это происходило в доме священника, из шеренги копейщиков вышли два рыцаря с закрытыми забралами, спешились и быстрым шагом поспешили туда же. На крыльце один из них бросил вопрос, один ли был архиепископ, и когда получили ответ, оба вошли в незанятую комнату напротив.

Несколько ксендзев, находящихся там, увидев их, немедленно удалились. Первый, который снял шлем и бросил его с сильным звоном на стол, был князь Семко. Его разгорячённое, покрытое потом лицо под забралом было страшно выражением гнева, возросшего до наивысшей степени.

Он весь дрожал, не в силах сказать ни слова. Также он стянул две железные перчатки и бросил.

Из-под другого шлема показалось мужественное, более спокойное лицо Бартоша из Одоланова, лоб которого был нахмурен, но он контролировал себя.

– Стало быть, нас предали! – крикнул князь. – Всё пропало, а я снова буду выставлен на их издевательства! Но ради Бога, не о короне идет речь, а о чести!

Голос его дрогнул и он прервался.

– Пятиста таких человек, как мы с вами, хватит, чтобы взять ворота. Возьмём их силой.

– Невозможно, – признёс холодно и медленно Бартош. – Сначала нужно исчерпать все средства.

– Никаких не осталось.

– Я жду новость из города, – прибавил староста, – я не потерял надежды.

Семко в отчаянии бросился на лавку.

– Все эти скрытые и тайные работы, приобретение людей, расчёты на неосторожных ни к чему не привели. Нужно достать меч и мечом завоевать то, чего иначе иметь нельзя.

– Для этого наступит время, – сказал Бартош, – но если бы мы сегодня завладели таким образом Краковом, завтра бы у нас его вырвали, и делу вашей милости был бы нанесён ущерб.

– Моему делу уже не может быть хуже, чем сейчас, – выпалил Семко, – я его проиграл.

– А я верю в него и считаю его выигранным, даже если бы Краков не был в наших руках.

Князь резко прервал каким-то бессмысленным проклятием. Бартош смотрел на него, как будто ждал, когда тот успокоится, но этого не было.

Время шло, опускались всё более густые вечерние сумерки. Со дворов доносились выкрики солдат и шёпот. Они сидели в мрачном молчании, когда ксендз Хотек, приоткрыв дверь, вызвал их к архиепископу.

Бобрек, прибыв в обычный краковский постоялый двор, который служил всем подобным ему посланцам крестоносцев, ни часа не бездельничал.

Он немедленно послал краковскому пану предостережение о прибытии Семко; тот был начеку, уже кем-то осведомлённый.

Таким образом, он исполнял свою обязанность, но было в нём что-то из природы крота, который даже без надобности должен копать под землёй, что-то замышлять и кому-то вредить.

Таким образом, он старался пользоваться своим пребыванием в Кракове, чтобы проведать о положении, о настроении, о том, как обстояло там дело Семко, и что думали с тринадцатилетней принцессой и будущей королевой. Ходили слухи, что её мать Елизавета по усиленному настоянию малопольских панов согласилась на то, чтобы дать им свободу, не связывать Вильгельмом Австрийским и предоставить им выбирать мужа и короля.

Для господ Тевтонского ордена имело огромное значение, кто будет тем будущем мужем юной королевы.

Несмотря на усилия и старания, чтобы чего-нибудь узнать в этом направлении, Бобрек ничего не перехватил, потому что или ничего определённого ещё не было решено, или это скрывали. Можно было догадаться, что малопольские паны, в руки которых попала королева, хотели задерживать брак, чтобы как можно дольше править вместо неё.

Бобрку было очень важно отвезти крестоносцам уверенность, что Семко ни в коем случае выбран не будет, а в Кракове ему давали очень сильную гарантию, что главным образом Спытек из Мелштына, с ним Ясько из Тенчина и другие были его неумолимыми врагами.

Случайно он также узнал, что прибывший Семко, кроме надежды захватить Краков, имел и другую – что от местных евреев сможет получить деньги. Абрам и Левек, два самых богатых тогда еврея, которые, помимо того, что имели сами, владели тем, что было в руках их единоверцев, заранее обязались снабдить князя Мазовецкого суммой, какая была ему нужна.

Узнав об это, Бобрек, не теряя времени, в компании Бениаша направился к Левеку, в руках которого было это дело. Они вдвоём пытались убедить богатого капиталиста, что хуже свои деньги поместить не мог, чем в Мазурию; поскольку Семко, согласно их рассказу, никакой надежды получить трон не имел, да и Мазовия сама была под угрозой, на неё могли совершить нападение, брат же Януш от всяческого соучастия с братом отступал.

Левек, человек неразговорчивый, но вникающий в дела, сперва подозревал милостивых советчиков, что, возможно, у них какие-то второстепенные цели, раз они проявляют такую заботу о его деньгах.

Он с капелькой иронии отвечал, прямо отрицая то, что думал ссудить деньги князю Мазовецкому, наконец, улыбаясь, прибавил, что всё-таки никому не навредило бы, если бы он потерял собственные деньги.

Этим еврей от них отделался; вежливо прогнав навязчивых, но пошёл на разведку, убедился, что дело Семко обстояло плохо, и уже знал, как поступить.

Когда на следующее утро его тайно вызвали в дом пробоща прихода св. Флориана для переговоров по поводу денег, Левек, одевшись так, что не сразу можно было узнать в нём еврея, предстал перед ксендзем. Бартош не отходил оттуда и во время переговоров также должен был помогать.

Сам Семко чувствовал себя для них неловким, доверив их старому и опытному воеводе Абраму.

Войдя, Левек по лицам понял, что, должно быть, дела обстоят не самым лучшим образом. Все лица были хмурые и насупленные. На вопрос воеводы об обещанных деньгах Левек сначала отвечал тяжёлым вздохом.

– С наличными деньгами, – сказал он, – никогда не было труднее. Известно, что у нас нет ни земли, ни шахты. Деньги к нам приходят с торговли, а торговля по причине беспокойства в стране совершенно не идёт. Поэтому и деньги не приплывают. Желая их получить, нужно подчиниться тяжёлым условием.

Таким образом, Соха требовал эти условия, на что Левек, несколько поколебавшись, ответил, что главное, чтобы князь занял Краков. Тогда деньги, быть может, нашлись бы, но без этого трудно ему послужить. Неожиданное требование привело всех в минутный ступор. Им как раз нужны были деньги, чтобы с их помощью попасть в Краков, а тут ставили условием, чтобы сперва взяли город.

Соха и горячий Бартош напрасно старались убедить еврея в нелепости этого требования. Левек очень спокойно, невозмутимо стоял перед ним; в конце концов он покорно объявил, что князь может искать денег у кого-нибудь другого, если хочет, а у евреев иначе как после въезда в Краков, получить их будет невозможно.

После получасового напрасного спора Левек, поклонившись, удалился. На крыльце догнал его Бартош, пытаясь соблазнить разными обещаниями, но нашёл его непреклонным.

Именно тогда, когда это происходило, с другой стороны разными дорогами старались попасть в город и добиться, чтобы открыли ворота, и убедились, что никакая сила на свете не сможет повлиять на мещан. Со вчерашнего вечера Краков как бы пылал неким военным духом, который охватил все умы.

Распустили слух, что Семко был врагом городских свобод, что был страшнейшим врагом мещанства. Всех охватил пыл, нападение его и архиепископа готовились отразить, словно набег татар. Лихорадка доходила до давно небывалой степени, все облачались в броню, брали мечи, бердыши, секиры, копья.

Не было необходимости ни торопить, ни подгонять. Подмастерья побросали мастерские, продавцы убежали из магазинов, все вооружались и взбирались на стены и башни. Было неслыханное желание воевать. Правда, этот гарнизон не имел ни такой уж рыцарской фигуры, ни опыта, ни умения воевать, но в защите города, согласно словам Вробля, был пригоден любой, кто мог сильно бить.

– Лишь бы был кулак! – говорил старик, запивая пивом.

Тех же кулаков собралось, может, больше, чем было нужно сразу, а вид сильных копейщиков, стоявших лагерем у Флорианских ворот, вовсе не пугал. Правда, от них отделяли толстые стены, крепкие rondelle и башенки. Городская челядь, тем временем, наслаждалась уличной прогулкой в майском тепле, сидела под стенами и громко вызывала и угрожала рыцарям, что всегда для толпы приятное развлечение.

Юноши, надев вместо кожаных фартуков старые пластины, покрыв голову железными горшками, взяв в руки молоты и обухи, радовалась своему рыцарству.

Вробел и другие командиры, не в силах рассчитывать на опыт и совершенство своих солдат, гордились их числом. С архиепископом прибыло по меньшей мере пятьсот железных мужей, город мог выставить против них несколько тысяч.

В течение всего этого дня при сильном лязге, звоне, шелесте голосов и постоянном движении готовились к защите. У вторых городских ворот, на всякий случай, стояли стражники и толпы защитников, но главные силы скопились у Флорианских ворот.

Не обманываясь этим великим энтузиазмом солдат-добровольцев, Добеслав из Курозвек чувствовал, что, если это положение протянется, запал остынет и сборище постепенно рассеится. Нужно было ускорить какой-либо конец решительным выступлением.

В доме пробоща ещё спорили в неопределённости, что следует делать, когда в ратуше собрался совет и в полдень решили выслать к Бартошу из Одоланова, потому что князь был спрятан за ним и его присутствие отрицали, с рыцарским заявлением или, скорее, вызовом. Это был шаг смелый, но необходимый.

Подобрали людей, хорошо их вооружили, и эти послы, с некоторой помпой торжественно отправились в дом пробоща. У них было поручение говорить не с архиепископом, а с командиром копейщиков.

Уже одно прибытие от мещан опытных людей рыцарского телосложения обеспокоило князя и Бартоша. Когда спросили командира, последовала минута колебания, кого им поставить. Сам Бартош предложил себя, князь хотел подслушивать переговоры у двери соседней комнаты.

Выбранный Добеславом из Курозвек, сопровождающий красного, усатого и могучего Вробля, некий Янаш Мрочек славился болтливостью и лёгким словом. Он хорошо приготовился исполнить то, что ему поручили, а красивая панская и рыцарская фигура Бартоша не забрала у него отваги.

Слегка поклонившись, он сразу же заговорил:

– Столичный град отправил нас сюда с приветствием и одновременно объявлением, что нагромождение такой вооружённой силы у своих ворот видит для себя опасным, а для торговли и своих дел вредным. Поэтому он просит командира, чтобы отошёл от ворот и удалился от Кракова.

Мрочек поглядел на Бартоша, который потирал усы.

– А что будет, если мы, у которых нет никаких вражеских намерений, вашей угрозе не поддадимся? – спросил пан из Одоланова.

Мрочек думал недолго.

– Тогда у нас есть поручение объявить вам войну, – сказал он сухо и решительно. – В этом состоянии осады мы долго выдержать не можем, поэтому будем справляться, как придётся. Угроза за угрозу, мы тоже возьмёмся за оружие.

– Как это? – крикнул Бартош. – Вы могли бы напасть на спокойных людей и…

– Чтобы избавиться от неволи, хороши всякие средства, – сказал Мрочек. – Что мы предпримем, это наше дело, а этим мы наперёд хвалиться не будем. Что мне поручили, то я вам объявляю; если сию минуту не уйдёте, мы объявим вам войну. Поэтому примите к сведению.

Мрочек, окончив это обращение, не находил нужным объяснять больше, немного поклонился, Вробел тоже, другие за ними, и когда Бартош стоял ещё онемевший и удивлённый от этого нахальства, они медленным шагом, не думая уже больше вести прения, вышли из избы в том же порядке, как пришли, возвращаясь к воротам, которые быстро отворились и закрылись за ними.

Князь, который за дверью трясся от гнева, слушая, выбежал в ярости в первую комнату.

Бартош слегка пожал плечами.

– Нечего тут стоять, – сказал он, – нужно как можно скорее идти дальше, у нас есть другие дела.

– Как это? Поддаться угрозе? Сбежать? – прервал Семко.

– Мы где-нибудь в другом месте покажем, что не боимся боя, но тут война уже не оплатилась бы. Они бдительны, набрали силы, – говорил Бартош.

– Но отступить по их приказу, немедленно! Позор! Срам! – крикнул Семко. – Не допущу.

– Значит, постоим до завтрашнего утра, – ответил Бартош, – если вы хотите этого, ваша милость, пойду и выдам приказы, чтобы доспехов никто всю ночь не снимал и сёдла на конях оставили… Война объявлена… Эта толпа, усмотрев возможную минуту, может напасть нам на шею, окружить, убить самых лучших солдат, хотя бы немного, невосполнимая утрата, они нужны нам в Куявии.

Мысль о позорном отступлении привела в отчаяние. Бартош взглянул на это спокойней.

Он незамедлительно вышел, позывал сотников и сказал им, что объявлен мир и целую ночь нужно сохранять бдительность. На следующее утро должны были выступить.

У архиепископа и Бартоша были связи в городе. Отдельным людям, особенно духовенству, нельзя было запретить приходить в дом приходского священника. Поэтому там имели подробные сведения о том, что делалось в городе, и кто был инициатором этого смелого выступления. Робкие духом клирики не преминули испугать Бодзанту, поставив его в известность, что в городе решили напасть ночью на копейщиков и безжалостно их перерезать.

Какое-то слово, брошенное на улице по ветру, дойдя до ушей каноника Альберта, в доме пробоща переросло в тревогу и угрозу. Повторно отправили приказы копейщикам, чтобы не смели ложиться спать и раздеваться.

Поскольку вид соседних стен мог укрепить в убеждении, что из города намереваются сделать вылазку, потому что там кишело людьми, суетились, обнимались, кричали и, казалось, готовились к выступлению. Люди с тяжёлыми арбалетами на плечах прохаживались на воротах; голос Вробла звучал как труба.

У Бартоша не было бы ни малейшего страха в поле, но тут, в тесном месте, запертый под стенами, не в состоянии развернуться, не зная ни времени, ни стороны, с какой на них могут напасть, следовало быть начеку. Знал он своих людей, они были утомлены дорогой, нуждались в отдыхе, еде и питье, бочки с пивом опустошались, а в головах шумело. Поэтому под вечер нужно было поставить стражу и не спускать глаз с ворот. Позже это беспокойство, возможно, немного ушло бы, если бы в городе люди успокоились, тут же, напротив, с ночью движение увеличилось. По голосам можно было заключить, что за воротами на Флорианской улице стояли значительные собранные силы. Свет от факелов мелькал на стенах, постоянно вырывались голоса, лязг не прекращался.

Бартош не снял с себя доспехов, решив ждать так до дня, а князь бросился на скамью, оперевшись на руку, и тоже не много вкусил отдыха.

Любой выкрик от ворот, какое-нибудь движение, беспокойство среди коней и людей вынуждали всех вскочить на ноги. Бартош выбегал на крыльцо.

Все новости, которые приносили из города, были согласны в том, что больше других к сопротивлению среди краковян побуждал Спытек из Мелштына. Хотя Добеслав был равно активен, ему приписывали непримиримую ненависть к Семко, потому что он совсем не скрывал её. Князь тоже клялся отомстить.

Ещё той ночью он вскочил и побежал к Бартошу, спрашивая его, не было ли по дороге владений и дворов Спытка, и, хотя бы пришлось увеличить дорогу, нельзя ли повернуть на них, чтобы их уничтожить.

В этом вырисовывался тот резкий и импульсивный отцовский характер князя, который в первые минуты гнева готов был рискнуть всем, а обиды простить не мог.

Бартош был против того, чтобы так раздражать врага, но Семко невозможно было обуздать.

– Не хотите идти со мной, пойду один. Я должен отомстить, и отомщу.

Бартош не мог утаить, что почти на пути лежал Великий князь, одна из значительнейших резиденций пана в Мелштыне, а князь тут же поклялся обратить его в пепел. Было напрасно отговаривать его от этого, хоть Бартош убеждал, что срочнее было захватить Калиш и Бжесть Куявский, занять Куявы и Ленчицкие, где их уже ждали приятели. Согласно мнению Семко, одно другому не мешало, хотел идти на Великий князь, чтобы разрушить его и спалить.

Говоря об этом, он смеялся, так мысль о мщении наполняла его неким удовольствием.

Недолгая майская ночь для тех, кто был вынужден проводить её без сна, в доспехах, при лошадях, показалась вечной. Несколько раз бросали панику, и люди, что едва, уставшие, присели, вдруг вскакивали, и когда тревога оказалась напрасной, её снова возобновлял любой подозрительный шум.

Когда на небе показался рассвет, все стали готовиться к дороге; уже были выданы приказы. Однако должны были дожидаться белого дня, потому что архиепископ не хотел там оставаться один, а без мессы выступить не мог. Таборы войска, шатры, оружие должны были снова частью поместить на телеги и готовиться к долгому пути.

Бодзанта ехал с камнем на душе, грустный, униженный, может, упрекая себя за то, что дал себя переманить на сторону Семко, будущее которого теперь казалось очень неопределённым. Сам он, казалось, сомневается в нём, хотя решил, будь что будет, лихорадочно его добиваться.

Один Бартош вовсе не терял надежды и мужества, видел всё ясным и предсказывал победу. Он был уверен, что Куявию захватят, затем хотели идти на Ленчецкие, а потом Великопольша также должна будет сдаться. Ослабленная партия Домарата не казалась страшной, хоть архиепископ предсказывал, что она теперь тайно краковянами будет вызвана к новой жизни.

На прекрасном небе весеннего утра всходило солнце, когда с болью в сердце, с гневом в груди выехали те, что прибыли туда с самыми радужными надеждами, Семко – с опущенным забралом, с позором на лице, Бартош – с открытым лицом, бледный архиепископ – в своей карете, с чётками в руках.

Несколько священников проводили его до ворот, он едва их видел влажными глазами. Он ехал, окружённый этой вооружённой силой, чувствуя себя пленником и терзаясь в душе.

Чтобы насытиться зрелищем отступающего войска, несмотря на ранний час, в воротах и предместье собралась огромная толпа. Радостные крики, в которых для уходящих звучало болезненное издевательство, иногда вырывались из этой толпы. Радовались и аплодировали.

Большое бремя упало с плеч тех, кто готовился к обороне города, потому что силой, которая была перед ними, вовсе нельзя было пренебрегать. Поглядев на этих отборных людей, легко в них узнавали цвет войска мазовецкого или великопольского. Пятьсот таких копейщиков по тем временам представляли уже значительную силу.

Оглядываясь на стены, Бартош, может, заметил бы и узнал стоявших среди любопытных и Добеслава из Курозвек, и молодого воеводу. Оба они там были, а Спытек победно улыбался. Узнал ли Семко своего врага, сказать трудно, но постоянно повторял идущему рядом Бартошу:

– На Князь! На Князь!

Этот поход копейщиков и следующих за ним подвод телег под стенами, а потом волочащихся оруженосцев, и всего этого лагерного сброда, который никогда ни одному вооружённому отрядому лишним не бывает, шёл медленно.

Оставшиеся ещё шли по дороге, когда ворота медленно отворились и стоявшая за ними толпа высыпала с победным криком.

Действительно, это была победа без кровопролития, полученная легко, которая привела краковских мещан в невероятную гордость, так что они долго не могли о ней забыть и хвалились как великим делом.

Однако они больше были обязаны удаче, чем собственным стараниям, и большими жертвами не окупили её.

Только потребовалось немного времени, чтобы вернуть обыденный порядок, потому что челядь, разогретая военным духом, с трудом дала себя прогнать на тихую работу. Также у многих героев этих дней, которым доверили начальство над младшими, закружились головы.

Помимо других, во Флорианских воротах можно было увидеть затаившегося в углу Бобрка, который также хотел быть прямым свидетелем изгнания Семко от ворот столицы. Злобное создание, его насыщало и радовало любое зрелище чужого падения. Он говорил себе, хоть несправедливо, что и он внёс свою лепту в эту победу над князем Мазовецким.

У него не было там уже дел, кроме как шпионить за Хавнулом, который остался для него загадкой. Имея необходимость вернуться в Торунь, он немного надеялся, что сумеет снова навязаться старосте и его ценой совершать путешествие. Он знал, что Хавнул находился у Кечеров, но хотел отыграть роль добродушного простачка, и пошёл якобы проведать о нём у брата Антониуша в францисканский монастырь, к замку.

Найти там старого монаха, который, всегда чем-то занятый, наводил порядок в костёле, не представляло для него ни малейшего труда; тот вышел к нему с метлой в руке.

Самые тяжёлые и самые позорные для других работы были ему милее всего.

Узнал ли брат Антониуш в совместном путешествии клирика лучше, и разгадал ли в нём природу ящерицы, понять было трудно, потому что приветствовал его обычной своей мягкой улыбкой. Клирик с удивлением и неким почтением (не искренним, а хорошо разыгранным) посмотрел на метлу в руках старца.

Поздоровавшись, Бобрек льстиво улыбался.

– Мне уже пора возвращаться в Великопольшу, – сказал он, – я не знаю, что делается с нашим купцом; если бы и ему в это время пришлось возвращаться, может, я мог бы ему послужить.

Брат Антониуш не сразу ответил, сильнее сжал метлу.

– Ничего не знаю, – ответил он, – вероятно, я тут останусь.

– А где бы узнать о нём? – спросил Бобрек.

Подумав, монах указал ему на дом Кечера.

Капельку там постояв, клеха вернулся к рынку. Хавнул был ещё там. Он принял его холодно, с довольно мрачным лицом, объявив, что об отъезде, в силу торговых причин, довольно запутанных, ещё ничего определённого не знает, и ждать его не советует.

Клирик пытался с ним любезничать, но Хавнул был в каком-то не очень мягком настроении и не проявлял охоты к разговору. Ничем не в состоянии добиться его расположения, клеха с ним попрощался с тем, что, если он не уедет, придёт его ещё проведать.

Тем временем он шнырял по городу. Как клирик и готовящийся посвятить себя духовному сану, он имел различные связи с местными священниками. Ему не единожды удавалось раздобыть от них какую-нибудь важную информацию, но никогда ему так не везло, как сейчас.

Епископ Краковский Радлица, который находился у Яксы из Тенчина, того памятного вечера, когда вызвали к нему Хавнула, так был взволнован величием мысли, принесённой туда, что, забыв о сохранении тайны, выдал её одному приятелю, восьмидесятилетнему канонику Робичку.

Это был человек великой святости, полностью оторванный от света, проводящий жизнь в религиозных практиках, весь в Боге, но возрастом и самим этим роспложением впавший в детство.

Епископ поделился с ним этой новостью, чтобы у старичка душа порадовалась. Ксендз Робичек принял новость со сложенными руками, с воодушевлением, но она ему грудь, переполненную счастьем, разорвала. Миллионы душ приобретены Христу!

– Если бы это ещё видели мои глаза, а потом закрылись навеки! – так говорил старина, а когда, дрожа от радости, взволнованный, он вернулся в свою келью и нашёл в ней слугу, что ему служил, поцеловал его в лоб и сказал на ухо:

– Радуйся!

Слуга этого не понял, но поцеловал благодетелю руку, а тот сначала, упав на колени, излил это счастье в благодарной молитве Богу. Ему казалось, что это уже было реальностью, что должно скоро свершиться, что видел в этом Перст Провидения над Польшей.

Старичок потом сдерживался, как мог, не рассказывал о том, что ждало Польшу, что она должна стать апостолом Христовым, но, когда одного утра пришёл к нему Бобрек, целуя его руки и прикидываясь добродушным бедняком, чтобы что-то у него выведать, честный старик, завязав разговор о Великопольше, о Мазурии, о Литве, когда о том вспомнил, воодушевился и воскликнул:

– Бог велик! Наши беды послужат нам в этом; предусмотрительный Бог послал нам их для того, чтобы этих язычников мы привели в большую Петрову овчарню.

Это невольно вырвалось из уст старичка, влетело в ухо Бобрку, который побледнел и так ловко взялся расспрашивать Робичка, что в конце концов он пропел ему, что это уже вещь решённая и несомненная, потому что оттуда даже уже послы прибыли.

Догадаться, кто был этим послом, Бобрек мог без труда. Он всё понял, но сначала так был возмущён неожиданной добычей, величиной улова, потом его проняла какая-то тревога за Орден, что даже радости, какую ожидал старичок, показать не сумел. Он что-то недоверчиво забормотал, отец Робичек заверил его, что это должно было исполниться. И так они разошлись.

Обладающий спокойным характером, умеющий контролировать себя клирик, когда вышел из кельи старичка, словно почувствовал себя пьяным, он ещё не верил своим ушам. Самое большое несчастье, какое могло угрожать Ордену, было действительно близко к осуществлению?

Один он знал об этом; его долгом было бежать сломя голову, чтобы звать на помощь и бить тревогу. Времени было в обрез. Для предотвращения этого ему казалось самым простым поймать в дороге Хавнула и хотя бы убить его, чтобы переговоры сорвались.

Испуганный, он сам не ведал, как перебежал улицу и оказался в доме Бениаша. Когда упал на лавку, а хозяин начал спрашивать, что с ним стряслось, он как безумный рвал волосы, не в силах говорить.

Он потребовал только свой узелок, чтобы ещё в тот же день оттуда уехать. Немец-хозяин из обхождения с ним гостя видел, что произошло нечто чрезвычайно важное, потому что утром он был вполне спокоен и об отъезде совсем не думал, но узнать от него ничего не мог. Бобрек один хотел обладать великой тайной, чтобы её первым привезти Ордену.

Он настаивал, просил, умолял, чтобы устроили ему отъезд, и спешил так, что под ночь выбрался из города, несмотря на грозившую бурю.

Хавнулу пришлось ещё задержаться в Кракове, поэтому у клирика могло получиться опередить его, попасть в Торунь и устроить где-нибудь засаду, которая схватила бы посла.

Согласно тогдашнему очень распространённому обычаю, допросом с помощью пыток, огнём и водой, вытягиванием суставов и т. д. крестоносцы могли выведать у него правду. Впрочем, его нужно было убить.

Самым важным для Бобрка становилась поспешность. Он должен был обогнать Хавнула. На повороте можно было поставить не одну, а несколько засад так, чтобы в какую-нибудь из них он обязательно попал бы.

Правда лошадь, которой его снабдили в Кракове, стоила дорого, но то, что он вёз, могло её оплатить. Он имел с собой ещё столько денег, что мог ею рискнуть и заменить другой, если бы пала. С этими мыслями клирик в горячке скакал по знакомым ему дорогам, даже жертвуя своей безопасностью ради поспешности.

Хавнул тем временем был вынужден остаться в Кракове. После долгих совещаний решили отправить с ним священника, который хотел бы посвятить себя трудной, но огромного значения задаче – изучить Ягайллу на месте и в целом состояние литовских дел.

Трудный выбор пал на Доброгоста из Нового Двора, но его нужно было привезти и склонить к этому. Старались сделать это как можно быстрее, потому что Хавнул торопил. Несмотря на это, времени ушло достаточно, прежде чем хранимая в строжайшей тайне экспедиция могла осуществиться.

К счастью, Хавнул имел возможность с помощью монахов св. Франциска послать успокаивающую весточку о себе, сам же ждал, видя, что обещает дело, что его старания для него не будут напрасными.

Прежде чем он мог выехать из Кракова, туда пришла новость об уничтожении и ограблении Великого князя из мести Спытку. Идущий обратно Семко не миновал его и сделал то, что решил. Было это как бы первое объявление войны малополянам и угроза, которых никто не испугался. Спытек с панским равнодушием получил новость о том, что сожгли его дом, разогнали людей, сожгли город и окрестные деревни. Гордость не позволяла ему даже показать, что потеря была большой и ощутимой. Возмущённые приятели ему соболезновали, Спытек сбывал это безоблачным лицом и молчанием.

Согласно его мнению, более важным было то, что Семко с достаточно внушительной силой шёл на Куявы и мог их захватить, а с ним был тот Бартош, который был душой всех предприятий о короне, и архиепископ, который мог авторитетом всё освятить и укрепить.

С той поры у краковских панов появился лозунг – сокрушить князя Мазовецкого, силой или каким-нибудь средством. Чем больше он проявлял энергии, тем был для них более страшным. Все молча подали друг другу руки.

Хавнул, вынужденный бездеятельно ждать, испытывал настоящую пытку. До Кракова доходили самые разнообразные слухи, которые сотрясали его и отбирали надежду. Цель экспедиции, казалось, не достигнута, время потеряно, а гнев Ягайллы был неизбежен, в какой-то мере заслуженный, потому что Хавнул был виноват тем, что ему пришла в голову дерзкая мысль, что надоумил других и сделал шаг.

Бедный староста проводил поистине тяжёлые дни, потому что привык к труду и мучился от безделья, на которое был обречён.

Кечер, хозяин, был занят в городе, заводить знакомства Хавнул не хотел, шёл с утра в город, входил во Францисканский монастырь на мессу и богослужение, на тихую короткую беседу с братом Антониушем, потом кружил по городу и чаще всего подхватывал там какую-нибудь неприятную новость.

Ото всюду приходили новости о необычайной удаче князя Мазовецкого. Этот избранный будущий король рос на глазах. Брест Куявский и Крушвица уже были в его руках, он занял целую Куявию, ему сдавались замки, которые ещё держались, сами или через своих. Абрахам Соха с людьми занимал одни за другими.

Услышав об этом, староста, почти в отчаянии, побежал к Яксе из Тенчина; ему казалось, что там уже делать нечего, что всё потеряно.

Каштелян принял его с тем величием и хладнокровием, которые никогда его не оставляли. Те же тревожные вести дошли уже до него и других краковских панов, которых Хавнул нашёл собравшимися в значительном числе в доме пана из Тенчина. Добеслав, Спытек из Мелштына, Ясько из Тарнова, епископ Радлица собрались в большой комнате; узнав об этом, староста хотел идти назад, когда его задержал молодой Тенчинский, а спустя мгновение, привёл его в комнату, в которой все собрались.

В это мгновение гостевая комната каштеляна представляла поистине великолепную и поразительную картину. Те по большей части судьи и важные паны, которые проводили совещание об участи государства, сидели и стояли с мрачными лицами, точно сенат старого Рима в час опасности, не выдавая собой ни страха, ни беспокойства, ни малейшей неуверенности в завтрашнем дне. Лица всех, не исключая юного Спытека, были вдохновлены мужеством и железной выдержкой.

Не чувствовалось никакого смятения и того опасного раздражения, которое в решительные минуты отнимает контроль над собой и стуацией. Как сам хозяин, так все казались вооружёнными, готовыми, почти хладнокровными, хоть приносили им поражение за поражением.

Каштелян сделал пару шагов навстречу Хавнулу, на лице которого были видны тревога и терзание.

– Ваша милость, – сказал, приближаясь к нему, староста, – простите мне, что я пришёл беспокоить вас. Я тут чувствую себя ненуженым. Уже нечего ждать, не на что надеяться. Говорят, что Великопольша в руках Семко, он взял Куявию, возможно, взял Ленчинские, замки сдаются ему, никто не оказывает сопротивления – всё потеряно!

Когда Хавнул это говорил, другие паны, которые уже его видели и были в курсе, начали его окружать и прислушиваться. Ясько из Тенчина не прерывал речи и не давал узнать по себе, что она произвела на него впечатление. Он терпеливо слушал.

Когда Хавнул, закончив тяжёлым вздохом, поглядел на окружающих и заметил непринуждённые, холодные, величественно важные и спокойные лица, не в силах объяснить себе иначе, думал, что они со всем смирились, что спасения, действительно, уже нет.

Ясько из Тенчина, как было у него в привычке, погладил бороду и не спешил с ответом; наконец медленно заговорил:

– Ничего не потеряно, – сказал он, – к захвату Куявии мы, увы, были готовы, к гораздо большему, хотя бы Семко занял всю Великопольшу, а архиепископ его королём провозгласил. Ничего это не значит.

– Как это? – подхватил Хавнул. – Но если провозгласит его королём?

– Мы его им не признаем, – сказал каштелян. – Столица здесь, корона в руках королевы; право за нами! Это не первый раз Краков решает о всей монархии, и оттого, кто тут сядет, будет зависеть её судьба.

Добеслав из Курозвек прервал коротко и невнятно:

– В Великопольше не конец, только теперь за неё начнётся битва. Мы посмотрим, как она закончится.

Хавнул смотрел на те лица, видел, что они всё равно безоблачные. В него вступило немного мужества.

Спытек, приблизившись к Хавнулу, добавил:

– Вы видите, что удачу Семко мы к сердцу вовсе не принимаем. Даём ему преждевременно исчерпать силы, бросаться и напрягаться; всему этому вовремя наступит конец.

Староста задумчиво слушал.

– Лишь бы было не слишком поздно, – сказал он, – захват Куявии даст ему новые силы.

– Будьте спокойны, – сказал он, – приверженцы Домарата и он сам временно бездеятельны и спят. Приказы выданы. Мы не тревожимся.

Хавнул замолчал, а каштелян медленно договорил:

– В наших решениях никаких перемен нет, мы не потеряли надежды довести дела до хорошего конца. Вскоре мы сможем дать вам попутчика. Мы ожидаем Доброгоста, который поедет с вами.

Ещё больше, чем слова, подействовал на Хавнула вид этих людей, одетых большой важностью, глядящих в будущее такими смелыми глазами, что вызвали бы веру в каждом, даже меньше расположенных к доверию, чем он.

– Всё, что вы говорите, правда, – прибавил юный Спытек почти радостно. – Семко разграбил и сжёг мою усадьбу Князь, взял Брест Куявский, захватил Крушвицу, занимает Куявию. Мы слышали, что он вновь хочет собрать расположенных к нему людей в Серадзи. Вероятно, его там королём нарекут, но это не защитит от опустошения Мазовию и от судьбы, какая постигла Белый.

Ясько из Тарнова обратился к старосте:

– Ягайлло тоже был в споре с мазовецкими о границе и воевал с ними. Почему бы ему теперь не воспользоваться и не вторгнуться во владения Семко?

Хавнул не знал, что ответить, но совет был неплох, если бы не страх, что нападения крестоносцев не затруднит выполнение.

– Когда маркграф Бранденбургский нападёт на Мазовию, а Домарат будет возвращать назад крепости, почему бы вам не вторгнуться? – сказал Ясько из Тенчина. – Нужно сломить этого противника, который хочет силой добиться короны, а та ему не принадлежит.

– Никогда он не будет у нас королём, – сказал пан из Тарнова. – Никогда! Помните это!

– Никогда! – повторил Спытек.

– Никогда! – начали вторить другие тихими голосами.

Это «никогда», как необратимый приговор, зазвучало сурово, страшно, и после него наступило долгое молчание. Хавнул почувствовал себя более уверенным в будущем.

– Мне нужно срочно и внезапно возвращаться, – сказал он тихо, – прошу вашего милосердия, не держите меня тут дольше.

Каштелян к нему приблизился.

– Терпения, пару дней, и всё закончится удачно; идите с миром и не сомневайтесь, что то, что мы решили, должно быть.

Хавнул провёл глазами по соседям, которые слегка склонили голову, и вышел из дома каштеляна.

«Никогда» ещё звучало в его ушах, а образ этих людей, которые изрекли его холодно, непреклонно и с сильным решением защитить своё слово, стоял перед его глазами. Что-то говорило ему, что этот тихий и внешне не подающий признака жизни ареопаг, обмануть себя и его не может.

Хавнул не выехал ещё из Кракова, когда Кечер однажды утром шепнул ему, что вчера в город к краковским панам прибыл посол от Семко Мазовецкого, а, говоря это, он дивно качал головой, двигал плечами и улыбался особенным образом.

Хотя после последнего приезда смелости у Ясько из Тенчина очень прибавилось, староста придавал слишком большое значение делу своего господина, чтобы прибытие этого посланца из Великопольши его не разволновало.

Других также, может, не так, как его, особенно краковских мещан, заинтересовала новость о прибытии посла князя Мазовецкого.

С того времени, как город мог похвастаться тем, что смелым выступлением оттолкнул от своих ворот Мазура, это героическое деяние, о котором каждое мгновение вспоминали, поднимали, наполнило краковян гордостью, а в то же время выработало в них чрезвычайную антипатию и неприязнь к Семко.

Его называли врагом, угрожали ему. Другие города боялись его владычества, но Краков чувствовал, что его постигнет месть, и не мог допустить, чтобы он правил. Всё, что оттуда шло, беспокоило.

Когда узнали, что пан стольник Куявский Ласота из Ставишина в посольстве прибыл в Краков, все очень заволновались. Стольник занял постоялый двор на рынке у мещанина Стано, а как только об этом узнали, тут же начали окружать дом группы не только любопытных, но не очень хорошо расположенных к куявцу.

Всё-таки Бартош из Одоланова знал, кого сюда посылал, потому что тот и людей подбирал, и всем распоряжался, а Семко рвался только к оружию. Ласоту из Ставишина можно было послать не только в возмущённый на князя Краков, но на дно ада, наверняка, не побоялся бы, не заколебался. Пихать пальцы во всякий кипяток было для него самым любимым делом. Мужчина средних лет, имел он ещё весь огонь молодости, безумное мужество, веру в себя, ничем не поколебленную, тот сильный дух, который наказывает уважение, а слабых пронимает тревогой.

Впрочем, человек был простой, холопского разума, открытый, доброго сердца, но угрозой нельзя было на него повлиять. Его известное мужество управляло выбором Бартоша. Высокого роста, гибкий, ловкий, сильный, Ласота имел радостное лицо людей, что никогда ничего не бояться. Никто не мог у него отнять храбрости, ссоры не затевал, но когда её навязывали, не уступал никому. Не очень богатый Ласота не выступал роскошно, службу имел небольшую, великолепия около себя не выносил, но одевался, ездил и всегда показывался аккуратно и прилично.

Едва он приехал в город, уже знали об этом, потому что он не скрывал того, что имел к панам поручение от архиепископа. Потому что он говорил, что выслан им, а не Семко.

Ясько из Тенчина и Спытек имели такие хорошие данные о том, что делалось в Куявии и Великопольше, что о приближающемся после и о том, с чем он ехал, заранее были предупреждены. Прибытие Ласоты не было для них сюрпризом.

Назавтра после прибытия дали знать стольнику Куявскому, что, если у него есть что объявить от Бодзанты, может пойти завтра с этим к пану воеводе Спытку из Мелштына, куда и другие прибудут. Этому послу Семко, который спалил Князь, хотели, может, показать, что пан в Мелштыне от этого не обнищал. На ожидаемый приём стольника должны были выдать приказы, потому что всегда солидный двор воеводы в этот день выступил в праздничных одеждах с чрезвычайной роскошью.

Ласота из Ставишина, если и бывал когда-нибудь на княжеском дворе в Плоцке, который считался очень великолепным, мог здесь убедиться, что Спытек из Мелштына не только князю Мазовецкому не уступал богатством двора, но намного его превосходил.

В этот день весь двор занимали многочисленные придворные и челядь воеводы, нарядные, гордые, чувствуя, что их поставили как образец. Начиная с венгерского костюма до французского, там были всякие, от почтенного маршалка двора до пажей и шутов, никого из тех, кто принадлежал к панскому дому.

В большой гостевой комнате уже собрались Ясько из Тенчина, Добеслав из Курозвек, Ясько из Тарнова, епископ Радлица, несколько прелатов, предостаточно Леливитов и Топорчиков. Кроме молодого пана дома, почти все были старшинами по возрасту, равно как и по должности. Важная группа расселась вокруг на лавки. Кого-нибудь, возможно, это собрание лишило бы мужества, но Ласота относился к тем, которые в случае необходимости растут духом.

Итак, он вошёл в своей скромной старомодной одежде, огляделся вокруг, на приветствие хозяина отвечал поклоном, и без капли смущения сделав несколько шагов, положил колпак на стол.

– Архипастырь удостоил меня чести, – сказал он, – отправив с посольством к вашим милостям.

Ему отвечали торжественным молчанием.

Ласота немного поднял голову, медленно провёл взглядом по собравшимся, которые сидели важно, направив на него взгляд.

– Он вызывает ваших милостей на съезд в Серадзь в день св. Вита, чтобы провести совещание о делах этой многострадальной короны и однажды положить им решительный конец. Время дорого, потому что беспокойство нам много крови стоит. Наш пастырь, по праву должности, любезно вызывает всех людей доброй воли.

Возможно, стольник ожидал, что это объявление вызовет какое-нибудь противоречие, пылкое выступление, упрёки, и приготовился к отпору, сделал паузу, ждал. Все сидели, ни в коей мере не показывая, что их это волнует. Ласота вовсе не знал, что готовится: согласие или сопротивление.

Долго никто не отвечал. Старшие паны поглядывали на Яська из Тенчина, а тот широкой ладонью гладил подбородок. После долгой паузы, не зная, как закончить, стольник повторил:

– Архиепископ вызывает вас на день святого Вита.

Тогда каштелян немного задвигался.

– Мы в этом съезде никакой необходимости не видим. Совещаться не зачем. Мы ждём принцессу, которая нам обещана. Та прибудет и всему конец. Без неё же мы ничего сделать не можем, пустые совещания, напрасные съезды.

– Ожидать принцессу нет смысла, – сказал Ласота, – ясно, что королева не захочет её отдать, откладывая от месяца к месяцу. Тем временем страна без правителя…

– Мы поклялись, – ответил коротко Владислав из Курозвек, – нарушать клятву мы не привыкли. Мы ждём королеву.

И он добавил в конце, возвысив голос:

– Ни на какие съезды мы ехать не думаем.

Ласота взглянул на сидевших – мог ли этот резкий ответ считать выражением общего мнения? Не говоря ничего, сидевшие начали вторить ему головами. Стольник немного постоял молча.

– Мне сдаётся, что если бы даже было не о чем советоваться, всегда воззвание архиепископа надо бы уважать, – сказал он сухо.

– Архипастыря мы уважаем в костёле, – сказал Ян из Тарнова. – Он может созвать капитул, но мы к нему не относимся.

Выступление было чуть острым и Ясько из Тенчина взглядом сразу усмирил сидевшего рядом Леливиту.

Стольник поправил усы.

– Я посол; что мне дали, то принёс, – сказал он. – Во всяком случае, может, мне разрешено сказать, что когда съезд состоится, потому что, вне всякого сомнения, прибудет много человек, когда он что-нибудь решит, тогда тот, кто на него не приедет, будет сам виноват, когда получится не по их желанию.

– А что может случиться? – сказал гордо Ясько из Тенчина. – Великопольские паноши и владыки, может, провозгласят себе Семко, как уже было? А мы, как не знали его, так знать не будем.

Некоторые улыбались, отброшенный стольник Куявский вовсе не утратил смелости, с какой пришёл.

– Мне подобает ещё раз повторить, что я посол, что ваша милость решаете; это не моё дело, но не стоит ли подумать?

– До дня Святого Вита времени довольно, – сказал Спытек из Мелштына. – Вы справили посольство, остальное…

– Не моё дело, да, – прервал Ласота. – Я знаю это, прошу только ответа, какой я должен отвезти его преподобию.

Сидевшие переглянулись, а так как хорошо друг друга поняли и договариваться устно не было необходимости, согласно на Ясько из Тенчина возложили ответ.

Каштелян повернулся к послу.

– Отнесите пастырю поклон от нас, – сказал он, – и скажите, что на съезде мы не можем появиться. Это пустые совещания, от которых мы ничего не желаем. Не поедем.

– Мы не едем! – все согласно повторили.

Ласота ещё стоял. Последовало молчание; медленным движением руки он потянулся за своим колпаком на столе. Затем по знаку, данному воеводой, слуги с его цветами, в облегающей одежде, на иностранный манер, с зачёсанными на плечи волосами, в кафтанах с длинными рукавами, внесли кувшины и позолоченные кубки.

Сам Спытек взял один из них и любезно подал его гостю, который посмотрел, поклонился и не принял.

На лице воеводы выступил кровавый румянец, это было для него возмутительным. Ласота, не объясняясь и не обращая внимания на гнев Спытка, поклонившись вокруг, с гордостью и равнодушием повернулся к выходу.

Он хорошо видел, что там уже более длительные переговоры ни к чему не приведут, должен был своё посольское достоинство вынести без ущерба. В комнате царила тишина, когда он выходил; хозяин, поставив кубок, после короткого раздумья привёл его к порогу. Тут стольник, повернувшись к нему, поклонился ему ещё раз и, тут же, надев на голову колпак, уже не оглядываясь, не глядя на двор воеводы, расставленный на пути, поехал на постоялый двор.

После его ухода какое-то время царило молчание.

– Бодзанту они держат как раба, – сказал после долгой паузы Ясько из Тенчина. – Бедный ксендз сделает то, что ему прикажут. Нет сомнений, что он провозгласит Семко. – Он может его короновать и помазать, – выпалил Спытек, – всё же он нам королём не будет.

– Он этого не сделает, – сказал Ясько, обращаясь к епископу Радлице. – Ваша милость, пошлите к нему с добрым советом, пусть не решается. Корону может дать, а митру потерять.

– Ведь короны нет, потому что она в Буде, – сказал кто-то сбоку.

– Золотых дел мастера в Плоцке ему готовы выковать новую, – сказал другой.

– Ксендз-архиепископ, – прервал маленький Радлица, – мне сдаётся, что он не решится на этот шаг. Его могут вынудить объявить его королём, когда великопольские полушубки его провозгласят, но короны он ему не наденет. Он послушный и слабый, но в силу этого до крайности не даст себя довести.

– Стоит послать клирика с предостережением, – повторил пан из Тенчина. – Пусть не подвергает себя мести королевы. В последнем случае могут прийти венгры, а те имущество архиепископа не будут уважать.

Разговор стал общим.

Несмотря на ту угрозу, которую Ласота принёс с собой, и уже очевидное намерение приятелей князя Мазовецкого, желающих провозгласить его королём, пока не прибыла принцесса, паны краковские излишнего беспокойства не проявляли. Они тайно пошептались между собой, и собрание начало рассеиваться с таким же спокойствием, с каким туда прибыло.

Стольник Куявский тоже возвращался на постоялый двор, закручивая усы и не показывая, что то, с чем он столкнулся, было для него сюрпризом. У него уже других дел не было, кроме как лично увидеться и поговорить с епископом Радлицей.

Ксендз Бодзанта поручил ему, чтобы пытался добиться его расположения и использовал его влияние на краковских панов. Однако это влияние было таким маленьким, что на него вовсе не стоило рассчитывать. Скромный, преданный науке, непримечательного рода, небогатый, Радлица больше имел там врагов, чем сторонников.

Духовенство и паны смотрели на него, как на силой навязанного им покойным королём, человека нового, недостойного должности, какую занимал. Обычно эта епископская столица доставалась кому-нибудь из влиятельных, либо связанных с ней кровью.

Известный лекарь, знаменитый учёный, как был маленького роста, так людям казался ещё меньше в краковской столице. У него почти не было друзей, а враждебно на него смотрело не только подчинённое духовенство, но и те старшины, с которыми заседал в силу должности.

Истинный мученик, он взял на плечи бремя onus pro peccatis и носил его со смирением и постоянством духа, какой давала ему набожность и сильная любовь к науке.

Оставаясь пастырем, он не отказался ни от книг, ни от призвания, которое любил. Видели его, когда он искал больных, навещал бедных, перевязывал раны, готовил лекарства собственными руками. Человек был добрый, тихий, великого духа, но все его добродетели и качества не могли задобрить завистников и недругов.

С презрением отзывались об этом Маленьком, которому из-за его роста дали насмешливое прозвище, и остался маленьким для тех, которые не умели оценить его величия.

В епископском доме ксендз Радлица, оставив свободными значительнейшую часть больших комнат, разместился в маленьких комнатках, наполненных книгами, бутылками, банками, всевозможными диковинками и пропитанных запахом медикаментов, которым тогда приписывали огромную силу. Целые полки там, как в аптеке, занимали дорогие бальзами, эликсиры, мази, скабиоза, привезённые из далёких стран.

Рядом с этой своей аптекой у епископа была комната, в толстую стену которой было вставлено окно с лавками и пюпитром; просиживать там было для него самым милым занятием, когда мог остаться один. Там было достаточно света для чтения; он погружался в труды Альберта Великого и наших старых отцов науки, рукописи которых приобретал. И должность, которую он занимал, тем одним вознаграждала его за всё перенесённое ради неё, что давала возможность покупать книги, которые иначе приобрести бы не мог.

У этого открытого окна, под которым во дворе, в кустах щебетали птицы, склонившегося над огромным фолиантом, застал его в этот вечер Ласота. Как любого гостя, епископ принял его очень любезно, он вышел у нему из своего излюбленного укрытия, посадил рядом и спросил о здоровье архиепископа.

Задав этот вопрос, сам он тут же печально рассмеялся.

– Видите, medicus у меня даже из-под епископского облачения всегда выглядывает.

– Его милость, – сказал Ласота, – слава Богу, чувствует себя хорошо, но забот имеет много.

– У кого их нет! – вздохнул епископ. – Это свойственно людям, мы люди.

– Ксендз Бодзанта поручил мне передать вам привет, – говорил дальше Ласота, – и просить вас, чтобы в силу своей должности и влияния вы посодействовали малопольским панам.

Епископ не дал ему договорить, меряя его любопытным, удивлённым взглядом.

– Моё влияние! – сказал он. – Дитя моё, кто же не знает, что я здесь никакого влияния не имею. Я не жалуюсь на это, но не стоит взывать к тому, что не существует.

– Однако же… – прервал Ласота.

– Этому никак не поможешь, – говорил епископ. – Я не могу ничего, пожалуй, только при благодати Божьей больному иногда помочь, а здорового бедолагу согреть Божьим словом.

– Если бы ваша пастырская милость хотели с ними поговорить.

– Это было бы как о стену горох, дитя моё, – сказал епископ мягко. – Скажите нашему отцу Бодзанте, что заполучить местных панов для того, кого он ведёт, никакая человеческая сила не сможет: это железные мужи и нерушимой воли.

Епископ вздохнул.

– Я скорее посоветовал бы, чтобы пастырь своего авторитета не подвергал опасности, прдпринимая то, что не получится. Поведайте ему доверительно, что Семко никогда здесь королём не будет. В нём бояться сурового и мало образованного человека, бояться влияния великополян, на трон его не пустят.

– А если Бодзанта провозгласит его королём? – спросил Ласота.

– Они не будут обращать на это внимания, – ответил епископ. – Поэтому я хочу, чтобы они не жертвовали собой ради него. Месть – это не христианская вещь, но многие не могут выбросить её из сердца. Семко объявил краковянам войну, спалив Князя; этого ему не простят, но если бы даже он так мстительно не поступил, мы никогда бы его не приняли.

Ласота молчал, слушая.

– И однако, – сказал он, – великое множество ведёт князя Мазовецкого и хочет, чтобы он был королём.

Епископ опустил глаза.

– Ничем вам помочь не могу, – прибавил он. – Я никому зла не желаю, Богу всё отдаю, но сам силы не имею. Отвезите это признание моей слабости, которую признать не стыжусь, отцу нашему.

Лицо посла нахмурилось, минуту он сидел молча, медленно встал и, целуя руку епископу, попрощался с ним.

Всё, с чем столкнулся там несчастный посол, вероятно, можно было предвидеть, он не надеялся на успех. Однако, представлял это совсем иначе. Он думал, что будет вести бурное противостояние, что будут с ним пререкаться или угрожать.

К этому он был приготовлен, на этот чуть ли не презрительный холод, какой он испытал, на гордое равнодушие, каким его отправили, он не рассчитывал.

Его ранило унижение.

Тем более гордо он должен был поднять голову, выходя от воеводы и покидая дом епископа, чтобы люди не видели гнева, который клокотал в его груди.

– Что же дальше? – говорил он сам себе. – К ксендзу Хотке в приход! Чтобы и там ещё съесть какой-нибудь деликатес, каким меня везде угощают.

Он направился прямо за Флорианские ворота. Ксендз Хотек ждал его и при входе забросал вопросами о своём бедном архиепископе.

– Он, правда, бедный, – сказал Ласота, – потому что ему ни в чём не везёт. Однако мы надеемся, что будет лучше, когда мы получим короля.

Викарий махнул рукой в воздухе.

– До этого далеко! – воскликнул он.

– Нам кажется, что это близко, – сказал, добавляя себе мужества, которого не имел, Ласота. – Мы провозгласим королём Семко, архиепископ его им признает, а паны краковские пусть делают что хотят, им придётся его признать.

– Вы их знаете? – спросил ксендз Хотек.

На этот вопрос стольник должен был ответить.

– Нет, не знаете, – прибавил энергичный ксендз-викарий. – Измеряете здешних людей великопольской пядью; это совсем иной род, обычаи, сердца и головы. У вас правит число, муравейник, а у нас, как у пчёл, королевы – паны. Вашей тысячи ртов не хватит на одну здешнюю голову.

Он говорил очень живо, а Ласота слушал, словно неубеждённый и непопеждённый.

– И число тоже что-то значит, – сказал он, – посмотрим, кто выиграет.

– Заранее вам объявляю, что не вы! – резко воскликнул викарий. – Я с радостью бы сдержал епископа, умолял, чтобы не продвигался слишком далеко и короля не провозглашал.

– Ничего не поможет! – холодно сказал Ласота.

Ксендз Хотек, боясь сказать слишком много, совсем замолчал.

С какими мыслями на следующий день уезжал стольник Куявский, попробовав в разных сторонах уговорить, чтобы шляхта прибыла на съезд, можно было заключить из того, что он не смотрел на людей, и когда его спрашивали, не хотел отвечать.

Но Краков и главнейшие паны не были для него всем. Ему казалось, что шляхту поменьше, более бедную, этих паношей и владык, которых знал в Великопольше как подвижный и деятельный элемент, он сможет заполучить, возбуждая их против могущества больших родов и богатого начальства.

Итак, пан стольник отправился на поиски этих маленьких дворов и более маленьких людей, но к великому своему удивлению найти их там не мог. Малопольша и в особенности эти околодки, по которым он проезжал, выглядели совсем иначе. Панские владения занимали огромные пространства, более мелкие владения принадлежали большим семьям и с ними держались, владельцы мелких кусочков земли, шляхты или полушляхты, которых столько находилось в Мазовии и Великопольше, там практически не было.

Поэтому ехать было не к кому.

Приехав в деревню, Ласота начал с того, что спрашивал, чьей была; чаще всего оказывалось, что или монастырская, костёльная или Леливы какого-нибудь Топора, Срениавиты, Рожича. А с этими было не о чем говорить. Главы этих родов жили в Кракове.

Напрасно проехав часть Краковского, стольник Куявский только сейчас окончательно узнал, насколько эти земли отличаются от великопольских, и сомневался, что он и его помощники могли оттуда кого-нибудь привести на съезд.

Не желая, однако, признаться, что промахнулся с целью путешествия, он, как обещал, поехал сдать с него отчёт в Плоцк.

Ласота давно там уже не бывал, мало его помнил, но, добравшись до города, заметил, что там, должно быть, рассчитывали на близкое и удачное окончание дела, потому что всё было в движении и непомерной суеете. Плоцк выглядел если не как столица, то как лагерь. Рыцари прибывали, людей сгоняли и одевали, оружие, закупленное в Поморье и у крестоносцев, постоянно привозили. Правда, было оно плохое, а стоило дорого, но без него обойтись не могли.

Не только в замке, но за его стенами, в городе и в предместьях, сотники, командиры подбирали батраков и молодёжь в отряды и считали. Коней сгоняли табунами и провизию привозили из деревни, потому что её для этого войска много было нужно.

Старый воевода Соха, хорунжий, равно поседевший под шлемом, другие старые военачальники приучали молодых к военному делу.

Чем ближе к замку, тем движение становилось более сильным и оживлённым. Во дворах, которые никогда с давних времён богатства не видели, стояли теперь построенные рыцари, двор, одетый в дорогую одежду, толпы челяди, заново привлечённой, не очень ловкой, но уже постриженной, помытой и одетой.

Будущий король должен был показать себя как подабает могущественному государю. Это никогда не было в обычае князей Мазовецких, у которых царила патриархальная простота, но в эти минуты стало необходимостью выступить так, чтобы вызвать в людях уважение. На этом настаивал Бартош из Одоланова, который всем заправлял.

Семко уже зашёл далеко и отступать не мог. Молодой пан был недоволен ни собой, ни событиями, ни оборотом дела, но, однажды дав себя потянуть, он должен был идти до конца. Бартош и другие паны старались его убедить, что цель непременно будет достигнута. Семко иногда этому верил, порой имел плохие предчувствия и терзался ими.

Януш после безрезультатных предостережений не подавал признаков жизни. Он ни в чего не хотел вмешиваться.

Князь, брошенный с первого выступления в этот водоворот и кутерьму, не много имел времени подумать. События, связанные друг с другом, переплетались как неразрывная цепь. Они вырывали его из Плоцка и гнали туда назад; поочерёдно то вгоняли его в ужасный гнев, как под Краковом и Князем, то одухотворяли гордостью и надеждой, как в эту минуту после взятия Куявии.

Бартош умел всё, даже то, что было менее удачным, выставить в лучшем свете. Имел силу подчерпнуть своё мужество и запал в других.

Приехав в замок, стольник Куявский застал там такую большую толпу, что едва со своими людьми смог протиснуться, а ему самому было трудно попасть к князю.

Комнаты были полны шляхты, для неё постоянно должны были накрывать на стол. Именно в этот день проходило большое совещание. Бартош прибыл от архиепископа Бодзанты с заверением, что не будет колебаться после провозглашения королём Семко и коронует его. Он не учёл и пренебрёг тем, что эти старые короны, привезённые некогда из Рима, не находились в Гнезно, и что их, пожалуй, нужно было заменить новыми.

О прибытии Ласоты, прежде чем его пустили к князю, узнал Бартош из Одоланова и выбежал ему настречу. Они поглядели друг на друга, староста отвёл его в сторону, где в больших сенях они могли поговорить, не обращая на себя глаз.

– Что вы делали? – живо спросил Бартош, меряя его быстрым взглядом.

– Трясся на коне, рот себе утомлял, солнце мне пекло, пыль меня душила, – сказал стольник, – больше, по-видимому, ничего.

Бартош слушал, не прерывая.

– В Кракове о съезде не хотят ни слышать, ни знать, все не советуют провозглашать короля, бояться, а малополяне знать его не будут. Я много намучился бестолку: епископ Радлица, духовенство, все нам предсказывают плохое.

– А ты, стольник, думаешь, что, раз ты поехал к ним в посольстве, я надеялся, что ты привезёшь нам что-нибудь лучше? – ответил Бартош. – Я знал, что они нас бояться и не хотят. Нужно идти напролом.

– Из Малопольши живой души на съезд не придёт, – прибавил Ласота.

– Кто знает! – сказал Одолановский пан. – Кто-нибудь там будет всё-таки, мы постараемся.

– Что я скажу князю?

– Что посольство выполнил и что краковяне молчком его приняли, – сказал Бартош.

Когда они вдвоём потом вошли в большую комнату, в ней царили такие голдёж и давка, что они должны были остановиться у двери, пока толпа не разбредётся. Столы были накрыты и, несмотря на распахнутые окна, невыносимый запах еды, напитков и такого количества собравшихся людей делали воздух тяжёлым. Также было жарко из-за большой толпы. Шляхта сидела, стояла, ходила, поднимала кубки, постоянно выпивая за здоровье князя и показывая, что они против его врагов.

Среди этой толпы князь Генрих в странном наряде сновал от одной группы к другой, подслушивая, посмеиваясь над гостями, подшучивая над ними, развлекаясь с ними и опорожняя кубки. Он много себе позволял, но как юноше и княжескому брату ему всё прощали.

Семко, который сидел на высоком кресле в более серьёзном кругу, с гордой физиономией, подбоченившись, иногда поглядывал на брата с гневом в глазах, но не пытался его ни оттащить, не ругал, потому что знал, что тем склонил бы его к новым проделкам.

Семко не был тем молодым парнем, каким мы видели его несколько месяцев назад, ещё колеблющимся, может ли поддаться мечтам, или по примеру отца и брата отбросить их. На лице видно было опьянение, род безумия и сияние надежд. У него прибавилось веры в себя.

Там не говорили ни о чём другом, только о дальнейшем захвате замков в Великопольше, о приобретении себе командиров, так как Якуша Кулигу взяли в Крушвицы, о грядущем съезде в Серадзе и о том, что следовало делать после него, чтобы вынудить малополян сдаться.

Калиш и Ленчица были, согласно мнению Бартоша, самыми срочными, и сперва нужно было захватить их. На помощь брата Януша Семко совсем не рассчитывал, но Конрада, князя Олесницкого, князь надеялся привлечь на свою сторону, а Бартош был готов даже отдать ему Одоланов за несколько сотен копейщиков для ведения дальнейшей войны.

Одни утверждали, что Домаратовы люди уже не посмеют вырваться, другие предвидели, что они будут упорно держаться, и даже призовут на помощь Сигизмунда. Среди этой оживлённой беседы князь заметил стоящего вдалеке с Бартошем Ласоту, и повернулся к нему, дав знак, чтобы приблизился. Пошёл с ним и бдительный Бартош, чтобы стольник не выдал себя излишней горечью. Он даже первый к нему обратился, желая тому показать, каким образом надлежало говорить.

– Стольник вернулся, – сказал он, – хорошо выполнив посольство. Паны краковские не хотят ехать в Серадзь, но должны будут.

– Что они говорят? – прервал, наклоняясь, князь.

– Ба, если бы они хотели говорить! – сказал Ласота. – Но они предпочитают молчать, а может, и не знают, что сказать.

Семко ждал более ясного объяснения, когда Бартош вставил:

– Достаточно того, что им объявили; пусть поступают, как хотят, мы не будем на них смотреть.

Не очень удовлетворённый этим ответом, князь встал с сидения и, кивнув стольнику, отвёл его в боковую комнату. Бартош охотно пошёл бы за ним, но его задержал старый Соха, который хотел с ним посоветоваться о гарнизоне, каким нужно было укрепить Крушвицу.

Ласота, имея уже данную указку, знал, что говорить, а что утаить.

– Краковские паны злы и враждебны, – сказал он, – но это лучшее доказательство, что чувствуют себя слабыми. Там все встревожены съездом в Серадзе, поэтому тем сильней нам нужно готовиться. Увидят, что должны будут подчиниться.

Князь, которого Бартош поддерживал в заблуждениях, был склонен теперь видеть, что всё складывается удачно. Он вовсе не хмурился.

– Ты видел этого врага моего, Спытка? – спросил он.

– Как специально, мне пришлось у него справлять своё посольство, – сказал Ласота.

– Он злился, жаловался? – подхватил Семко.

– Нет, – сказал Ласота, – напротив, хотел пренебрегать по-пански. Об этом не было речи.

Князь рассмеялся.

– О! Я надоел этому молокососу! – воскликнул он. – И потерю он не скоро переживёт.

Потом Ласота начал рассказывать о своём путешествии в целом, делая акцент на том, что Семко боялись; это было знаком, что чувствовали в нём силу. Это льстило князю, который после недолгого разговора вернулся вместе с послом в избу. Прерванная беседа началась снова и продлилась допоздна.

В конце концов Семко, уставший и раздражённый проделками Генриха, который не покидал до ночи столовой, проскользнул в спальную комнату и закрыл за собой задвижку. Он нуждался в отдыхе и расчёте с самим собой. Почти в течение всего этого времени ему не давали подуматеь и взвесить собственные действия. Постоянно рядом с ним был кто-нибудь, кто не позволял ему остыть.

Оказавшись в одиночестве, прохладе и тишине, он вздохнул свободней. Упал на сидение около стола, не прося света, не объявляя слугам. Во рту и в голове ещё звучали выкрики, которыми его весь день кормили, пророчества, какими ему хвалились. В течение дня всё это возбуждало его и горячило, теперь наступала неизбежная усталость и подступающие сомнения. Он вспоминал слова и предостережения Януша. На его душе было грустно.

Затем медленно раздвинулась дверная портьера; он подумал, что пришла навестить его Улина, а вместо неё показалась Блахова. Она медленно шла, сложив на груди руки и печально поникнув головой. Семко привык в эти времена видеть её практически всегда грустной, но в этот день она показалась ему ещё более погружённой в мысли и душевно страдающей.

Она остановилась перед ним, долго смотря и не отзываясь, словно жалела измученного ребёнка.

– Что с тобой, Блахова? – спросил князь.

– Со мной? Что со мной может быть? – забормотала старуха, вздыхая. – Со мной? Разве о моей доле ныне идёт речь? Я забочусь и вздыхаю над вашей.

Князь прервал её принуждённым смехом.

– Есть о чём плакать! – воскликнул он насмешливо.

Старуха вздрогнула.

– Потому что тебя ослепили этим королевством, – сказала она, – а что у нас творится! Неужели ты не знаешь?

Помолчала и, не дождавшись ответа, продолжала:

– Этот сброд всё выпил, съел, разнёс. Нигде ничего нет, ни в кладовых, ни в гумнах, ни в зернахронилищах. Спроси, что осталось в казне! Шаром покати. Нигде ни денег, ни зерна, даже серебряные сосуды в залоге у евреев. Коней, повозки, оружие хватают разбойники.

Семко немного разгневался и живо обратился к ней.

– Ты что, хочешь, чтобы люди даром служили? Чтобы без войны пришли в Куявию и замки? Войско дорогое… приятелей нужно приобретать.

Блахова покачала головой.

– А если из этого посева не будет зерна? – спросила она. – Что тогда?

– Этого не может быть! – горячо парировал Семко. – Ты ничего не знаешь… не понимаешь… Не сегодня-завтра меня королём провозгласят.

Старуха долго на него глядела.

– Ведь уже однажды так было! – ответила она. – Дай Бог, чтобы им снова кто-нибудь не закрыл рот, когда будут выкрикивать.

– Тогда там были другие люди, – воскликнул Семко.

– А теперь куда они подевались? – спросила Блахова.

Князь был раздражён этим разговором, махнул руками и вдруг спросил:

– Где Улина?

– Сидит у окна, опираясь на руку, – начала старуха с грустью. – Или и с этой что-то сделалось. Милый Боже! Она радовалась, теперь на неё напала чёрная тоска и придавила. Ребёнка не узнать, её глаза загорелись, личико совсем побелело, слова от неё не добиться, а захочет петь, расплачется. Она, она тоже, – прибавила Блахова после маленькой паузы, – чувствует что-то плохое!

Точно зная, что о ней спрашивали, медленным шагом, неся в руке зажжённый светильник, в комнату вошла Улина. Она шла медленно, задумчивая, изменившаяся, с расплетёнными волосами, с веночком, сдвинутым на лоб, одетая без старания, осунувшаяся и больная. Князь и мать смотрели на неё.

Она ничего не говорила, поставила на столе светильник, посмотрела вокруг, машинально поправила увядший венок, сложила на груди руки и, казалось, ждёт, чтобы её мать забрала назад с собой.

Семко внимательно её рассматривал.

– О! – сказал он тихо. – Беда мне с вами; пока всё не кончится, глаза себе выплачете. И в ту пору, когда как раз должны радоваться.

Улина пожала плечами.

– Пусть, пусть бы это кончилось, – сказала она печально, – лучше самая плохая судьба, чем постоянная боязнь молнии, которая должна ударить и не ударяет!

– С ясного неба? – воскликнул князь, желая притвориться весёлым.

Обе женщины молчали; только поглядели друг на друга. Семко выводили из себя эти страхи и сетования.

– Вы будто сговорились, – сказал он, – чтобы портить мне сердце и отнимать отвагу. Вы знаете, что всё мне благоприятствует, что скоро должен добиться того, чего решили.

– А что тогда будет лучше для нас? – спросила Улина. – К тебе, князь, сейчас подступить трудно; что же будет, когда будешь королём?

Семко живо встал, приблизился к Улине, поласкал её по головке и шепнул:

– Не будь ревнива, всё сложится наилучшим образом, а Улина, как была, останется при мне с Блаховой.

Девушка подняла голову.

– Разве у меня в голове эта Улина! – ответила она возмущённо. – Мы можем пойти назад в хату и жить там, и плакать, а что будет с тобой?

Раздражённый этим недоверием Семко с гневом отвернулся.

В комнате была тишина. Улина, опершись рукой о стол, стояла неподвижно, старая Блахова медленно пошла к постели и начала её бездумно готовить на ночь. Семко думал…

Тусклая лампа слабым, бледным светом освещала спальню. Над всеми нависла грусть. Князь тоже чувствовал её в сердце. Должна ли его спокойная жизнь кончиться, а вихри и бури разнести эту домашнюю тишину?

Как молния мелькнуло предчувствие нападения, войны, изгнания, плена… но он тотчас отряхнулся от тех чёрных мыслей, поднял голову и, смеясь, сказал Улине:

– Когда я стану королём, выдам тебя за князя!

Девушка поглядела на него большими глазами, расширенными, встряхнулась, словно по ней прошла дрожь, и, не говоря ничего, не оглядываясь, вышла неспешным шагом из комнаты. Беспокойная мать устремилась за ней.

За несколько дней перед днём Св. Вита Бобрек ещё находился в Торуни, в доме матери.

Он прибыл туда неожиданно, больной, с лихорадкой, которая беспощадно его трясла, испуганный, изменившийся и исхудавший, так что старуха, которой казалось, что уже ничего, кроме сильного гнева, к неблагодарному сыну в сердце не чувствует, увидев его, сжалилась и, забыв, сколько страдала от этого ребёнка, приняла его как блудного сына.

Он молча дотащился до кровати, давая делать с собой, что приказала мать, прошёл курс лечения, которое приведённая старая баба начала с заговора болезни, и несколько дней лежал в горячке, мало показывая сознания.

Заговор или зелье, которое он послушно пил, произвели чудесный эффект. Этому способствовала и забота матери, которая не отходила от его кровати. Пока он был болен, не говорил почти ничего, и старуха радовалась, что может вернуть сына; он казался ей таким послушным.

Однако, когда он выздоровел, в то же время к нему вернулась его прежняя натура и привычки. Отворотив взгляд и вспомнив, где был, он сперва спросил о дне недели и месяце. Узнав их, он нетерпеливо приподнялся и начал невраразумительно бормотать проклятия. Он хотел попробовать встать, но в этот день он не мог ещё удержаться на ногах.

Мать почти с отчаянием пыталась убедить его, что он ещё долго не сможет выйти из её дома. Бобрек не хотел этого слышать. К нему возвращалась прежняя дерзость.

– Разве я мог бы тут сидеть из-за глупой лихорадки, – воскликнул он, – когда срочные дела приказывают идти отсюда?

Он начал требовать еды, питья, затем накрылся и, погрузив голову в подушки, уснул. На другой день, прежде чем встала мать, он был уже на ногах, оделся, и хоть бледный, жёлтый и слабый, упирался ехать. Мать просила, чтобы остался. Напрасно.

– Вы ничего не знаете, – сказал он ей, – со мной уже случилось одно несчастье; если второй раз панам послужу плохо, все мои заслуги пропали.

Он начал ходить по комнате, разговаривая словно сам с собой.

– Несколько ночей в лесу, на дожде и росе, стоя в болоте, засыпая в грязи, ради того негодяя, который выскользнул из наших рук, железный бы человек не выдержал. Мы оба переболели! Если бы мы его взяли!.. Но нет… Сбежал у нас из-под носа. Напрасно люди стояли. А кто будет виноват? Бобрек…

Мать, слыша прерывистые слова, спросила об этой ночной засаде, желая узнать нечто большее; он покачал головой, ничего не желая говорить.

– Только то, – сказал он, – что мне теперь снова нужно ехать.

То, что он говорил, подтвердилось, потому что того же дня прибыл из замка компан комтура на разведку в дом матери. Узнав о больном, он пошёл с ним в отдельную комнату, и они долго там разговаривали. Когда он вышел, Бобрек строго и решительно объявил матери, что завтра утром должен ехать.

Бедная старуха знала, что не имеет над ним власти и задержать его не сможет, старалась отправить в дорогу так, чтобы ему всего хватало. Не проявляя ни малейшей благодарности, клеха принимал это как должное, на мать не смотрел, а так уже был занят своим путешествием, что не слышал, о чём она ему говорила, и, казалось, что не видит её.

Её немного утешало то, что Бобрек уже в этот день был и более сильным, и чудесно поправлялся. Большая сила воли оказывала своё действие.

В убеждении, что напиток должен его укрепить, в предшествующий отъезду вечер он потребовал вина, приготовленного с кореньями, много его выпил и заснул так крепко, что мать надеялась, что проспит утро и поездку отложит.

Однако он проснулся утром и, как решил, скоро собрался в путь. Он очень холодно поблагодарил мать за гостеприимство, сел на коня и поехал сначала в замок.

Комтур принял его сурово.

– Езжай немедленно, чтобы быть в Серадзе и видеть своими глазами, что там будет происходить. У тебя есть знакомые на дворе князя.

– Поручите мне что-нибудь?

– Уши и глаза насторожить, – ответил старый крестоносец.

Клеха хотел объяснить, что было у него на сердце, и начал оправдываться, когда комтур прервал его:

– Довольно этого, благодать Божья, что наши люди ещё сами не попали в руки врага. Для засад вы не пригодились, немного для чего-то другого; старайтесь исправить свою славу.

Отправленный таким образом Бобрек немедленно двинулся из Торуни, с гневом в сердце на весь мир, не исключая и крестоносцев, коим так рьяно служил. Его утешало то, что, хотя его упрекали, всё-таки должны были им пользоваться, не в состоянии заменить кем-нибудь. Даже в этот раз комтур для безопасности добавил ему человека, который должен был быть помощью ослабленному болезнью Бобреку. Мало отдыхая, не жалея ни коня, ни слуги, Бобрек спешил так, что в канун дня Св. Вита остановился в Серадзе.

О постоялом дворе тут нечего было и думать, так все дома занимали паноши. Большая их часть стояла лагерем напротив замка. Князь Семко со своим двором наполовину силой в него вторгся и расположился.

Бросив коня и слугу на милость Божью, Бобрек отправился в замок спросить о канцлере, потому что надеялся, что он, должно быть, приехал с князем в качестве капеллана. Но расспросить о ком-либо в этом стечении народа и огромном оживлении, какое там чувствовалось, было нелегко.

С первого взгляда Бобрек понял, что в толпе была почти одна мелкая великопольская шляхта и мазуры, краковских панов и малополян совсем было не видно. В замке он повстречал слугу князя-канцлера, который на этот раз очень ему пригодился. Малый был глупый, любопытный и болтливый.

– Проводи меня к своему пану, – сказал клирик.

– Я не знаю, где его искать, – ответил слуга, – он пошёл к архиепископу, к доминиканцам, и Бог знает, когда вернётся.

– Архиепископ в монастыре?

– А как же, и не один, – добавил парень. – Он привёз с собой ещё двоих, потому что говорят, что их должно быть трое…

Парень усмехнулся.

– У нас будет коронация.

– А корона? – шутливо вставил клеха.

– Её еврей привёз, – шепнул тихо слуга, прикладывая палец к губам. – Еврей-ювелир сидит тут с ней в замке.

– Где?

Парень указал рукой на стены.

– Любопытно бы посмотреть! – забормотал Бобрек.

На это слуга только головой покрутил.

– Сегодня ещё об этом нельзя говорить.

Дожидаясь канцлера, у клехи не было занятия лучше, чем шнырять по углам. Малый показал ему комнату, в которой должен был сидеть еврей с короной.

Смело, как будто был на это уполномочен, Бобрек ворвался в сводчатую каморку с одним окном. В её углу, на лавке, в тёмном плаще, сидел бледный мужчина с длинной бородой, в шапочке на голове, которую при виде клирика немного приподнял и тут же опустил снова. Испуганным взглядом он поглядел на прибывшего.

Клирику было интересно проверить рассказ о короне; он не видел иного средства, кроме как попытаться начать разговор, и таким образом, чтобы еврею могло казаться, что он обо всём осведомлён.

– Вы тут один думаете ночевать, – спросил он, – имея с собой такие драгоценные вещи?

Еврей вздрогнул, подумал.

– Ну, а где может быть безопасней, чем в замке?

– Отдали бы лучше подскарбию, – добавил Бобрек.

Вместо ответа сидящий на лавке многозначительно покачал головой.

– Боитесь, что не заплатят? – улыбаясь, сказал клирик, начиная медленно прохаживаться по комнате.

Он не хотел говорить, только головой дал подтверждающий знак, а на его лице рисовалось сильное беспокойство. – А вы кто такой? – спросил он.

– Я принадлежу ко двору и ксендзу-канцлеру, – сказал Бобрек.

Минуту помолчав, еврей произнёс:

– Как вы думаете? Она понадобится?

Клирик быстро поглядел, будучи неподготовленным к этому вопросу; плечи его вздрогнули.

– Те, что приказали её приготовить, должно быть, были уверены, что пригодится.

Бобрек ещё пару раз прошёлся по комнате. Его глаза заметили тёмный футляр, который еврей старательно скрывал под плащём. Поэтому даже не было сомнения, что корону приготовили. Присутствие двоих епископов также имело то значение, что готовились к коронации.

Для посланца крестоносцев эти новости были неблагополучные, но важные. Неужели там не найдётся никого, кто бы предотвратил провозглашение Семко? Краковские паны так этим пренебрегали?

Погружённый в эти мысли, Бобрек выскользнул из комнаты в коридор и, отворяя дверь, чуть не задел быстро идущего человека, который оглянулся. Он узнал в нём одного из викариев костёла на Вавеле, знакомого из Кракова, которого звали ксендз Плаза. Тот, вероятно, так же был удивлён, неожиданно увидев там Бобрка, как он, что его там встретил.

– Что вы тут делаете? – спросил он.

– Я? Неужели это трудно угадать, – ответил смиренно Бобрек. – Бедный клеха ищет хлеба и работы, поэтому толкается там, где много народа, пробует, не пригодится ли для чего-нибудь. А вы, ксендз-викарий?

Не отвечая на вопрос, ксендз Плаза стоял в задумчивости.

– Что тут слышно? – сказал он. – Я только что прибыл.

Бобрек рад был к кому-нибудь прицепиться, поэтому подошёл к викарию, готов был ему объяснить и в то же время расспросить.

– Неужели вы не знаете, к чему всё идёт? – ответил он. – Семко Мазовецкого хотят королём провозгласить.

– Одни? Великополяне? Для себя? – ответил ксендз-викарий. – Это не может быть.

– Это несомненно будет, – подхватил Бобрек, – потому что даже корону приготовили…

– Быть не может!

– Я это отлично знаю. Архиепископ даже двоих епископов вызвал, потому что они нужны ему для поддержки, – говорил клеха.

– А где архиепископ? – прервал живо викарий. – Я как раз его ищу.

– В замке его нет, но он остановился у доминиканцев, – сказал Бобрек. – Хотите, я вас туда провожу. Вам нужно с ним увидиться?

Ксендз Плаза только головой подтвердил и быстро пошёл, ведя за собой клирика.

На нём было заметно сильное беспокойство.

– Они половы потеряли! – начал он говорить наполовину себе, наполовину клирику, который не отходил от него. – Из одного уважения к своему князю не должны выставлять его на посмешище. Не удивляюсь великопольской шляхте, но ксендзу Бодзанте…

Бобрек слушал внимательно и жадно.

– Было бы хорошо, если бы его кто-нибудь предупредил, – прибавил он тихо.

– Если это поможет! – ответил ксендз Плаза, ускоряя шаг.

Клирику уже легко было догадаться, что викарий, должно быть, послан из Кракова с той целью, чтобы архиепископа, если он даст это сделать, сдержать и не выставлять на преследование, на жалобы, которые против него могли пойти в Рим. Иначе его присутствие там объяснить было трудно.

Так они дошли до монастыря ксендзев доминиканцев, так же переполненного гостями, как и замок. Старшие шли приветствовать гнезненского пастыря, около которого собиралось духовенство из города и окрестностей. Мазуры искали своего епископа Плоцкого. Был тут уже Бартош из Одоланова и много рыцарей, приведённых им. Архиепископу хотели показать, как много было у Семко сторонников.

Архиепископ принимал гостей в трапезной, заседая вместе с другими епископами. Все к нему ломились, целуя руки и прося благословения. Несмотря на то почтение, какое его окружало, лицо у Бодзанты было грустным и обеспокоенным. Он тревожно оглядывался.

Ксендз Плаза, оставив клирика в коридоре, сам проскользнул в трапезную, но вскоре убедился, что с архиепископом лично, как он хотел, поговорить будет невозможно. Ему пришлось ждать. Из двора ксендза Бодзанты он не знал почти никого, кроме его капеллана, но и того найти там было нелегко. Поэтому он крутился в коридоре, спрашивал и блуждал, пока этого капеллана не нашёл.

– Отец мой, – шепнул он, – я специально послан из Кракова, чтобы увидеться с архиепископом. Дело немалой важности; я должен сегодня обязательно поговорить с ним лично. Прошу вас доложить обо мне его милости.

Ксендзу Плазе велели задержаться в келье, которая была предназначена ксендзу Бодзанте, но пока он его там дождался, прошёл целый час.

Архиепископ вошёл, неимоверно уставший, бросая взгляд вокруг, а, увидев ксендза Плазу, он сразу повернулся к нему.

Они были одни, потому что капеллан вышел, чтобы закрыть дверь и никого не пускать. После того как поцеловал его руку, викарий приблизился к сидевшему архиепископу, который вытирал со взмыленного лица пот и вздыхал.

– Меня прислали из Кракова, – сказал он.

– Кто?

– Все, кто там распоряжается, – ответил ксендз Плаза, – ксендз Радлица вместе с паном Краковским, с воеводой и другими прислали меня к вам…

Архиепископ тревожно поглядел.

– Никого из них не будет? – спросил он.

– Никого, – ответил ксендз Плаза. – Они хорошо знают, что великополяне хотят провозгласить королём Семко, а на это они никогда не согласятся. Известно и то, что ваша милость в их руках и что можете быть вынуждены объявить того, кого они выберут.

С болью Бодзанта, тревожно оглядываясь, воздел руки к небу.

– Да, увы! – воскликнул он глухим голосом. – я не могу сопротивляться, они нападут на мой Лович, уничтожат владения, сам Гнезно, наверное… Что мне делать? Что делать?

– Отец и пастырь, – прервал Плаза, – но то же самое грозит вам от маркграфа Бранденбургского, от малополян, которые обязательно возьмут верх… лишь бы силы собрали… – Разум велит сначала избегать близкой опасности, – сказал в отчаянии архиепископ. – Что делать? Вы сами видите! Я вынужден! У моего горла нож!

Ксендз Плаза вздохнул.

– В Кракове это хорошо понимают, я думаю, что вы не можете сопротивляться, – сказал он, – но, ради милостивого Бога, вы слишком далеко не заходите.

Бодзанта заломил руки.

– Но как и где возможный рубеж и мера? Не достаточно, что должен буду провозгласить его, потому что и без меня его сделают королём, но они хотят, чтобы я короновал!

Плаза встал перед архиепископом на колени.

– Ради Бога, заклинаю вас, вы не сделаете этого, – воскликнул он. – Найдётся тысяча средств отсрочить коронацию. Королевская корона в Буде.

– Сделали другую корону и призвали сюда двух епископов, все приготовления начаты.

– Но корона, не освящённая в Риме, не присланная папой, – не корона, – воскликнул ксендз Плаза. – До сих пор никто никогда без разрешения апостольской столицы не надел её на голову. Вы можете и должны отсрочить этот обряд, а, выиграв время, вы спасёте и самого князя от стыда, и себя от преследования. Никогда малополяне его не признают. Они дают клятву королеве… ждут её дочку Ядвигу.

– Может быть, соединённую браком с Семко, раз королева в Кошицах отказалась от Вильгельма Австрийского.

– Краковские паны никогда Семко на троне не потерпят! – воскликнул ксендз Плаза.

Епископ закрыл себе руками лицо, весь дрожал. Уважая его волнение, ксендз-викарий какое-то время молчал.

– Ваша милость, – прибавил он, – найдите какой-нибудь повод, чтобы повременить. С этим меня послали; я умоляю о том, чтобы неосторожный шаг великополян не привёл к грустным последствиям и страшному расколу наше государство.

– Явно, что или они хотят командовать и права диктовать, или намерены отделиться от Кракова и остальных польских земель. Поэтому эта монархия, таким количеством крови и труда слепленная и объединённая, рассыпалась бы и пошла в добычу врагам.

Бодзанта, слушая, вытирал слёзы.

– Брат мой, – сказал он, – всё это я не один раз говорил себе в часы моих терзаний, но как противостоять силе? Они будут мстить.

– Если бы даже осмелились, – сказал ксендз Плаза, – это долго не продлится…

– На моих плечах страшное бремя, – застонал архиепископ. – Плоцкий епископ Сцибор не сопротивляется, напротив, ещё будет склонять меня; Николай с тем сюда прибыл, чтобы быть Семко послушным; я один, я один…

Ксендз Плаза внимательно слушал.

– Для обряда коронации много чего не хватает, а если что-нибудь, согласно обычаю костёла и края, будет не доставать, она будет пустячной. Тем ваша милость защититесь… Объявление королём, если бы вас к этому вынудили, без помазания ничего стоить не будет. Отец и пастырь, вы должны отказаться от коронации. Уже с Локетка все короновались в Кракове. Второй коронации Луи в Гнезно не допустили. Что она будет значить в Серадзе?

Архиепископ был поражён последним аргументом.

– Значит, пожалуй, отложить её до Гнезна? – простонал он, колеблясь.

– Отсрочить любым способом, выиграть время, – воскликнул ксендз Плаза.

Ксендз Бодзанта задумался. Терзаемому архиепископу была очень желанна эта отсрочка. Гнезно могло послужить для неё хорошей причиной.

– Да, – сказал он, – я буду настаивать на Гнезне, но если они захотят немедленно туда его отвезти?

– Гнезно небезопасен, – ответил ксендз Плаза. – Домарат и силы маркграфа волнуются. Они не решатся идти в Гнезно, вы настаивайте на нём. Если не Краков, то Гнезно.

Бодзанта, несмотря на нахмуренное лицо, вздохнул свободней.

– Мне сдаётся, – ответил ксендз Плаза, – что преждевременно объявлять это условие не нужно, достаточно будет выступить с ним в последний час. Коронование должно пройти в столице, если не в королевской, то хоть в архиепископской, у могилы святого мученика Войцеха.

Казалось, ксендз Бодзанта был убеждён, молчал, вздохнул раз и другой. Разговор бы продлился ещё, если бы капеллан не объявил о прибытии куявских каштеляна и стольника, которые с другими спешили приветствовать пастыря.

Поэтому ксендз Плаза ушёл, встав на колени, чтобы поцеловать ему руку, а архиепископ наклонился к его уху и шепнул:

– Будьте спокойны и дайте за меня свидетельство, что я вынужден! Я не располагаю собой. Я должен защищать безопасность церкви и имущество моего духовенства.

Выходя, викарий в дверях разминулся с пришедшими жителями Куявии. В коридоре ждал его притаившийся Бобрек, он хотел увидеть в его глазах, что тот принёс с собой. Это было нелегко, потому что ксендз Плаза, несмотря на энергичный характер, был довольно замкнут в себе.

Когда они вышли из монастыря, клеха начал сокрушаться о притеснении, в каком он нашёл архиепископа, но викарий что-то невнятно забормотал, и, ничего не ответив, направился к собору, где надеялся в доме приходского священника найти приют.

В замке почти на протяжении всей этой короткой июньской ночи свет не тушили, готовились к завтрашнему дню, а князь допоздна принимал у себя главнейших, для которых были накрыты столы.

На следующий день всё было заранее рассчитано. Приятели князя Мазовецкого с горечью убедились, что краковяне даже для того, чтобы опротестовать, прибыть не соизволили, и, как раньше, спорить из-за выборов не думали, хотя легко могли их предвидеть. Это было подобие презрения и пренебрежения, которое больно ранило самолюбие великопольской шляхты.

Все чувствовали, что выбор из-за полного отсутствия тех, кто представлял значительную часть страны, терял важность и значение. Семко гневался и угрожал, Бартош замещал это верой в свои силы, но в духе понимали, что они взволили на свои плечи тяжёлую задачу. Отступать уже не могли. Семко меньше, чем другие, был к этому склонен, к своему позору, хоть ясно видел, что приятели, делая его инструментом своих страстей, подвели его к опасному краю.

Чуть наступил день, всё пришло в движение… В доминиканском костёле после утреннего богослужения всё готовили для торжественного приёма князя. Рядом с троном архиепископа поставили второй для него, позолоченный и великолепный.

Согласно задумки Бартоша, зайдя в костёл, Семко не должен был его сразу занять, но только после провозглашения его выбранным королём его должны были торжественно возвести на этот трон, для него приготовленный.

Шляхта, которой нетерпелось занять ближайшие к епископу места, заранее начала наполнять костёл. Бартош из Одоланова, все начальники и урядники пришли также, чтобы давать приказы и поддержать порядок. Все торопились и на всех лицах отображалось нетерпение.

Князь прибыл на коне с великолепной свитой, в доспехах, в алом плаще, а по причине большого стечения народа его ввели через ризницу.

При виде своего избранника нетерпеливая шляхта уже была готова приветствовать его криком, но распоряжающийся ею Бартош дал знак, и только многозначительным гулом приветствовали входящего.

Архиепископ со спутниками ждал, когда ему дадут знать. Он вошёл бледный и дрожащий, в окружении духовенства, и открыл заседание молитвой Святому Духу. Едва она закончилось, когда заговорил сидевший на троне Бондзанта, но вначале говорил так тихо, с дрожью и неуверенно, что никто его, кроме ближе стоящих, не слышал.

Торжественная, почти могильная тишина царила в костёле. Архиепископ говорил о несчастном положении в стране, которая требовала пана и управления, вспоминал о предыдущем съезде, о проволочках, какими королева напрасно вводила в заблуждение, и приглашал собравшихся подумать о спасении родины.

После него развязным и резким образом заговорил Бартош из Одоланова, вспоминая резолюцию съезда и срочную необхожимость выбрать главу. Он рекомендовал кровь Пястов, потом отчётливо Семко, князя Мазовецкого и Куявкого.

Гул и крики уже прерывали его речь, однако находили правильным продолжить мнимое совещание, пока не дойдёт до принятого и согласованного короля. Несколько человек говорило, никто не оспаривал, ни один голос не напоминал ни о том, что хотят отложить, ни о новом совещании, ни об отсутствии малополян. Смотрели друг на друга. Был дан знак, чтобы только по указанию Бартоша вся толпа загремела, как один человек, провозглашая Семко королём.

Тот и этот что-то вставили: жаловались на безвластие, беспорядок и гражданскую войну.

Бодзанта сидел, бледнея по мере того, как приближалсь решительная минута. Стоявшие ближе к нему духовные лица видели, как тряслись его руки и дрожали губы. Он робко оглядывался вокруг глазами, умоляющими о жалости.

Наконец по окончании этих иллюзорных совещаний, когда все были согласны с одним, Бартош возвысил голос, спросив толпу, кого хотела сделать королём.

От взрыва единодушных голосов содрогнулась костёл.

– Семко – наш король! Семко!

Ещё выкрикивали, когда из первых рядов вырвалось несколько приготовленных человек, чтобы бежать к князю. Однако они остановились, потому что встал архиепископ. Он ещё раз слабым голосом спросил собравшихся, какова воля народа, и окрик повторился второй раз, с новой силой.

Тогда Бодзанта поднял вверх руку, наказывая всем молчать, и среди минутного затишья сказал:

– Княжича Зеймовита Мазовецкого и Куявского королём Польши…

Ему вторили радостные, безумные крики, священники шли к большому алтарю, чтобы начать благодарственную песнь, когда приготовленная шляхта бросилась к Семко, который ещё стоял на своём месте, и, подхватив его на руки, подняла над головами с возгласом: «Да здравствует король наш Семко!» Несли его так к приготовленному трону и торжественно на него посадили.

Епископы с Бодзантой уже пели благодарственную песнь.

Случилось – король был торжественно провозглашён архиепископом, выбран, посажен на трон. Около трона стояли все самые известные мазовецкие, куявские и великопольские паны, создавая ему превосходную свиту. Мазовецкий хорунжий развернул над головой князя хоругвь с двумя орлами и двумя филинами.

На лице Семко видна была гордость победы и радость от достигнутой цели, великая сила и в то же время великая забота, хоть покрытая внешней радостью. Для него это был не конец стремлений к короне, а только первый шаг к её приобретению и в то же время объявление войны всем тем, которые отворачивались от него.

В толпе была неописуемая радость, потому что для шляхты это означало победу над малопольскими конкурентами; победу толпы над избранными, бедных кожухов, подвластных, паношовых над панской парчой.

Несмотря на то, что всё казалось законченным, никто не уходил, толпа не рассеивалась. Архиепископ с двумя товарищами и клиром, после того как пропели гимн, вошел в ризницу.

Бартош из Одоланова уже там его ждал. Он с волнением и воодушевлением поцеловал ему руку.

– Наш добрый отец, – воскликнул он, – докончим начатое дело. Зачем откладывать? Мы приготовили корону, обряд возложения её на голову избранного может осуществиться немедленно. Мы вас просим, умоляем!

Архиепископ был бледен.

– Дитя моё, – сказал он, – это невозможно… Коронация имеет свои законы и предписанные формы; мы не готовы их исполнить! Невозможно!

Он посмотрел на сопровождающих его епископов, которые, не смея возражать, молчали. Однако по ним было видно, что не совсем разделяли мнение архиепископа.

– Невозможно! – шепнул ксендз Бодзанта.

Бартош какое-то время стоял в сильной неопределённости.

– Значит, завтра, – проговорил он с некоторым раздражением в голосе.

– Завтра! Но это не время, не место, – добавил с колебанием Бодзанта. – Коронация в Серадзе не имела бы значения. Она должна состояться, если не в Кракове, то в Познани, или Гнезне.

Бартош так резко дёрнулся, что на нём загремели доспехи.

– В Познани! В Гнезне! – повторил он голосом, исполненным отчаяния. – Была бы неслыханная задержка. Отец, это также невозможно…

Все молчали. Сцибор, епископ Плоцкий, что-то потихоньку начал шептать Бодзанте, но архиепископ, казалось, не слушает и не слышит. Он дрожал и повторял: «Невозможно. Не требуйте невозможных вещей. Что бы означала эта спешка? Будто бы мы не были уверены в своём, опасались! Коронация не может так пройти… В Гнезне…

Бартош из Одоланова стоял как окаменелый. Он был почти уверен, что, склонив архиепископа провозгласить королём, с коронацией не будет ни малейшей трудности. Думал, что ему делать.

– Над этим нужно посовещаться, – воскликнул он в конце, – отложим собрание до завтра.

Архиепископ не сопротивлялся. Он огляделся только, дав знак ожидающим клирикам, чтобы сняли с него обрядные одежды, и, вздохнув, опустился на колени молиться.

Староста, который легко мужества не терял, через мгновение с почти сияющим лицом вышёл в костёл и, пошептавшись с ксендзем, который сидел ещё на троне, сказал, обращаясь к шляхте, что собрание откладывается до завтра.

С новым возгласом, подбрасывая весело шапки, толпа медленно начала выходить из костёла. Некоторые шли первыми поклониться в колени своему пану и пожелать счастливого царствования. Семко кланялся им и благодарил, любезно улыбался, но брови были грозно нахмурены и забота была на лице.

Наконец все окружающие князя и он сам пошли назад через ризницу, где у боковых дверей костёла стоял богато наряженный, под обшитым золотом седлом, конь недавно провозглашённого короля. В ризнице Бодзанта и епископы первыми поздравили, но князь не задержался там долго, с важностью, молча он вышел во двор, оседлал коня и в окружении своих верных, среди криков, которые при виде его раздавались, поехал к замку. На протяжении всей этой дороги, усеянной людьми, повторялось: «Да здравствует!» – и сопровождало его вплоть до порога замка.

Семко ничего не говорил своим товарищам. Всё это казалось ему каким-то странным сном, почти страшным. Он подавил зародившуся радость, с нею вместе беспокойство. Бартош, хоть торжествовал и знал, что всё это было его делом, ехал тоже мрачный. Сопротивление Бодзанты всё ему испортило. Отсрочка коронации могла поколебать и само провозглашение. Следовало умолять, убеждать, хотя бы вынудить архиепископа, чтобы немедленно к ней приступил.

Только вбежав в замок, когда ему снова кланялись как своему государю те, что привели его туда, Семко открыл рот. – Ты говорил с Бодзантой? – спросил он с некоторой робостью Бартоша.

– Очень коротко, потому что времени на это не было, – ответил пан Одолановский, – но я немедленно еду к нему.

Уставший Семко вошёл в другую комнату. Он хотел какое-то время побыть наедине с собой. Он сел на лавку. Его невольно охватила какая-то тревога.

Сквозь открытые окна издалека доносились весёлые, шальные, повторяемые кучками, разлетающиеся вокруг крики; он слушал их и вздрагивал. Теперь всё зависело от Бодзанты, от него нужно было добиться незамедлитеной коронации. Польша должна была сдаться помазанному королю.

Бартош из Одоланова, не желая оставлять Бодзанте время для переговоров и рассуждений, сел на коня и с одним слугой поскакал в монастырь доминиканцев.

Архиепископ отдыхал, был несколько нездоров, не пропустили к нему. Он вошёл к Плоцкому епископу Сцибору, которого нашёл большими шагами ходящего по келье. Епископ Плоцкий душой и телом был предан Семку, но не достаточно имел энергии, чтобы выступить против архиепископа решительно. Он должен был его пожалеть.

– Отец, – воскликнул с порога Бартош, – мы провозгласили короля, этого не достаточно; мы должны короновать его и помазать, иначе малополяне не захотят уважать выбор.

Ксендз Сцибор пожал плечами, показывая, что это не его дело..

– Ради Бога! Что случилось с нашим архипастырем? – воскликнул Бартош. – Посередине работы бросить её?

– Это меня не касается, – ответил живо Сцибор, – я здесь, я готов служить для коронации, но она не входит в мои полномочия. Говорите с архиепископом.

– Что говорит Бодзанта?

– Что в Серадзе не время, не место для этого…

Бартош весь встрепенулся, заламывая руки.

– Непонятная вещь! Это чьи-то интриги, в этом укоренилось предательство! – сказал он взволнованно.

– Вы условились с ним заранее о коронации? – спросил епископ.

– Не было речи о деле, которое должно было последовать как дополнение к акту провозглашения. Архиепископ знал, что мы приготовили корону.

Ксендз Сцибор опустил голову, не отвечал. Разгорячённый Бартош не уступал. Он решил ждать хотя бы у двери ксендза Бодзанту, чтобы его впустили к нему.

Между тем время шло, наступил вечер. Староста стучал и беспокоился, наконец был впущен. Бодзанта сидел, сжав губы, бледный, уже явно готовый к этому приёму.

От имени своего и князя Бартош начал его уговаривать. Без этой короны, надетой на голову, без благословения костёла, без помазания всё, что совершилось, не имело значения! Бодзанта, всегда слабый, колеблющийся, боязливый, в этот раз показал непоколебимую силу убеждения.

Он отвечал мягко, утешая, но в то же время доказывая, что коронация была невозможна в Серадзе, а могла только состояться в Гнезне, когда Великопольша успокоится. Он не скрывал того, что никакой уступки от него ожидать не могут. Бартош впустую унижался и угрожал, жаловался, пугал гневом короля, ксендз-архиепископ молчал, но сломить себя не давал.

В конце концов, отложив настояния до завтра, Бартош должен был вернуться в замок, где его с лихорадочным беспокойством ждал князь. Скрывать решение Бодзанты было невозможно. Староста пытался только объяснить Семко, что эта проволочка не ослабила выбора и навредить ему вовсе не могла. Семко почти не слушал.

Он не хотел унижаться до выклянчивания у архиепископа этого обряда, к которому надеялся его вынудить. Поняв сопротивление Бодзанты, он по-королевски выдал приказ Бартошу, чтобы больше не смел говорить с ним об этом, ни просить его. Дабы загладить неприятное впечатление, которое произвело внезапное отступление архиепископа, на следующий день пришла радостная новость, что Петраш Малоха сдал Ленчицкий замок.

Поблагодарив шляхту, Семко решил, не увидевшись даже с архиепископом, немедля пойти с Бартошем на Калиш. Это гордое поведение в отношении Бодзанты давало представление о характере Семко, для которого маленькая вина стирала воспоминание о больших заслугах. Князь не мог простить ему того разочарования, которое он больно почувствовал. Это призвание на трон казалось ему теперь почти нанесённым оскорблением и только умелым избавлением от настояний Бартоша.

Однажды приняв решение ехать под Калиш, князь ни на час это откладывать не хотел. Оставил шляхте Бартоша, чтобы объяснил ей отьезд военной необходимостью, а сам той же ночью со всей своей свитой выехал из замка. Шляхта, тем временем, пировала, провозглашая своего короля, радуясь, ожидая коронации, и как молния упала на них утром новость, что Семко помчался на захват Калиша.

Проснувшись, архиепископ узнал об этом из уст капеллана; мгновение он стоял в недоумении, потому что его сначала охватил страх, но преклонил колени на молитву более спокойный; уже не нужно было противостоять настойчивым просьбам.

В тот же день великополяне, немного разочарованные в своих надеждах, видя, что в Серадзе уже делать нечего, начали разъезжаться. Все оттуда разбегались с ещё большей поспешностью, чем туда прибыли.

Ксендз Плаза после мессы в костёле, успокоившись с отъездом князя, тут же начал собираться обратно в Краков.

Уже при выходе пришёл к нему Бобрек. Его лицо было весёлым, но говорил грустно.

– Значит, я напрасно трясся, чтобы добраться до этого Серадзя, – сказал он насмешливо, – никто даже ни одной молитвки у меня не купил. Эти великопольские владыки даже гроша за душой не имеют. На зелёном корме, на худых клячах сюда притащились, крикнули два раза, напились пива и поехали назад к своим усадьбам. Да и князя или короля вдруг не стало, – добавил он с улыбкой. – Теперь непонятно, как его звать, да и он сам не знает, кем является.

Бобрек понизил голос и добавил:

– Я ломаного гроша бы не дал за эту его корону.

конец второго тома

Почти год прошёл с описанных событий, а в Польше ещё не было ни короля, ни королевы…

В Плоцком замке было пусто и грустно. Провозглашённый в Серадзе королём Семко даже был не уверен, удержится ли в собственном княжестве.

Старая Блахова сидела за куделью, вытерая слёзы, а похудевшая и бледная Улина ходила по избе, заламывая руки. Об этот замок теперь отбивались все громы, которые один за другим ударяли в того, кто в нём правил. Сначала там разошёлся отголосок из Серадзя, что Семко выбрали королём; но этого короля никто знать не хотел, за исключением тех, кто находился при нём, когда был князем. С того времени, как после молнии, били уже только гремели громы.

Домарат и Грималы снова схватились за оружие. Все боялись Семко, никто его не любил. Семко дал привлечь себя в Краков и вынудил себя повесить предательское оружие; в то время, когда Мазовия хотела занять Венгрию, когда целые полки чужого люда напали на мирный край, уничтожая его огнём и мечом.

Ягайлло с литвинами вторгся на Дрохичины, прежние завоевания в Великопольше переходили обратно в руки Домарата, который поднимал голову. Не помогли геройские порывы Бартоша из Одоланова, убегали приятели, уходила встревоженная шляхта.

В эти минуты в Плоцком замке не знали даже, где скрывался Семко. Он неожиданно там показывался и исчезал, не желая прекращать борьбу. Прибывал молча, с безумным взглядом, падал на кровать, со стоном вскакивал от беспокойного сна, вдруг велел подавать коня, и исчезал.

Было страшно к нему приближаться, опасно было с ним говорить. За малейшую вину он жестоко наказывал, и, как отец, бросал обух о стену. По ночам он один ходил через пустые комнаты и гово-рил сам с собой. Старая Блахова не смела поднять портьеры его комнаты. Улина останавливалась на пороге, с жалостью смотрела и, закрывая глаза, уходила. Он был чуть ли не безумным от боли.

Даже дерзкий Генрих не смел показываться ему на глаза. Когда первый раз он позволил себе приветствовать его королём, Семко, схватив его за плечи, толкнул о дверь так, что она, разбившись, полетела вместе с юношей на пол.

Утешать его никто не смел, советовать ему никто не отваживался, а помочь было некому.

Брат Януш остался верен своему слову: спас себя, не предпринимая шага, чтобы спасти брата. Венгерские захватчики Сигизмунда специально уважали его Мазовию, его удела не тронули, он спокойно сидел в Черске или в Варшаве.

В Кракове всё ещё ожидали прибытия королевы Ядвиги, а Елизавета всё новыми отсрочками бросала пыль в глаза краковским панам, терпение которых исчерпалось.

Среди грустной замковой тиши, в которой, кроме гарнизона, горстки оставшихся придворных, нескольких ксендзев и князя Генриха, никого не было, порой приезжал раненый или заблудившийся рыцарь с какой-нибудь новостью, которую любопытные сбегались слушать и расходились, выслушав, поникнув головой. Иногда приходил из местечка ремесленник, который что-то слышал от прохожих и спрашивал в замке, знают ли и они уже об этом.

Ходили неопределённые и странные слухи, одни менее правдоподобные, чем другие, на следующий день опровергнутые. О князе говорили, что со своим отрядом и Бартошем он показывался то тут, то там и исчезал. В Великопольше венгры брали вверх над Домаратом.

Однажды майским вечером, когда его меньше всего ожидали, тихо, украдкой, с маленькой горсткой людей Семко приехал в замок. Он не въехал в замок на коне, сошёл в воротах и пришёл пешком. Испуганная служба вскочила на ноги, потому что пан был страшный и суровый. Но в этот раз он шёл в свои комнаты уставшим шагом, равнодушный, не привезя с собой даже гнева. Он рассеял его в лесах и полях, исчерпался пыл, за ним пришла усталость. Он ждал какого-нибудь конца.

Старый замок со своим спокойствием и тишиной показался ему счастливым гнездом, и на пороге он задумался, почему это своё лёгкое счастье он поставил на одну кость, чтобы купить себе годы беспокойных надежд, разочарований и поражений? Советы отца и поучения брата пришли ему в голову слишком поздно. Он был королём один неполный день в жизни, а покаяние за эту корону казалось ему вечным. Ему не было видно конца.

Он потерял все надежды, они вдруг появлялись снова! В Польше не было ни короля, ни королевы; кто же мог предвидеть, что, уставшие, они не обратяться к нему?

С этими мыслями он вошёл в дом, в котором только сейчас его прибытие пробудило застывшую жизнь. Челядь, двор, служба, урядники пришли в движение, одни другим объявляя: «Князь! Князь!»

Через пустые ещё комнаты Семко шёл к своей спальне. Там его уже ждали Блахова с распростёртыми объятиями и тень той девушки, которую звали Улиной, а сегодня была словно призраком молодой сестрицы. На ней отразились вся эта боль и горести, отболела их и платила жизнью. На пылающем лице только глаза ещё горели.

Обе женщины с тревогой выходили, чтобы встретить Семко, не ведая, что он принёс с собой: страшный гнев, молчание, нарекание или проклятия. Они так хорошо знали его с детства, что, взглянув теперь, угадали, что он возвращался обессиленный, онемелый от усталости.

Блахова заботливо приблизилась, дрожащими руками начала растёгивать доспехи. Улина подошла с грустной улыбкой, кладя руку ему на грудь. Семко давал делать с собой, что хотели. Ни одна жалоба не вырвалась из его уст. Серьёзные удары, которые били теперь в него постоянно, делали его каким-то каменным, почти равнодушным к тому, что его ещё могло ждать.

Блахова, тем временем, по привычке старых баб, приветствовала своего ребёнка ласковыми словами, на которые он не отвечал. Улина молчала.

Она не смела спрашивать ни что он принёс с собой, ни надолго ли прибыл. Он водил по стенам каким-то угасшим взором. Там, в этой отцовской спальне, ничего не изменилось, а на свете – так много. Он спрашивал сам себя, почему не остался в этом гнезде, в котором ему могло быть так хорошо? Перед ним проскальзывали кровавые, чёрные, грозные воспоминания об этом бурном годе.

В дверь постучали, и Улина спешно отошла. Блахова, медленно складывая на столе снятые доспехи, поглядела на дверь. Входил ксендз-канцлер поздороваться с паном. И на этом преданном Богу, терпеливом человеке последний год оставил хищные следы. Он вдруг постарел, задвигал ногами, взгляд был несмелым.

Князь мягче, чем обычно, приветствовал его кивком головы. Обе женщины отошли, они осталсь одни. Ксендз стоял, не смея говорить, чтобы неосторожным словом не пробу-дить какого-нибудь воспоминания и не вызвать бури. – Я прибыл, как видите, – сказал грустно Семко, – не знаю, на какой срок. Мне нужен отдых, а потом, и делать сейчас нечего, нужно ждать.

Канцлер поглядел, словно хотел спросить: «Чего?»

И князь на его мысль отвечал.

– Да, теперь, может, больше стоит ждать, чем силой добиваться. Королева Елизавета дурачит поляков, не хочет отдать им дочку, возможно, не даст её, король им нужен; откуда его возьмут? Воевали со мной, а в итоге… кто знает? Должны будут обратиться ко мне. Именно в это время снова обещано прибытие Ядвиги, но приедет ли она? Даст ли её им королева?

– Королева Елизавета, – сказал канцлер тихо, – вероломная и коварная женщина… кто может предвидеть, что она сделает, когда у неё слово, обещание и клятва ничего не значат?

– Поэтому видите, – сказал Семко, – ещё не всё потеряно, нужно ждать… Я послал в Краков, мне дадут сюда знать, приедет ли принцесса, и что решат те, кто её ждёт.

– Да, ждать, – медленно сказал канцлер, – но не мне и думать о себе.

Семко в недоумении смотрел на канцлера, толком не поняв, какое это имело в его устах значение.

Тот немного повременил с объяснением.

– Я всегда был против, – сказал он, подумав, – этого опасного завоевания короны. Сталось. Теперь уже до конца нужно пытаться, не удасться ли выбраться из этой топи.

Он снова на мгновение перестал говорить.

– Произошла какая-то непонятная для меня перемена в расположении Тевтонского ордена, – прибавил он. – Правда, эти люди лучше других осведомлены о ходе всяких дел. Что-то такое, должно быть, произошло или угрожает им, что склоняет их к вашей милости. Я знаю, что они готовы прийти на помощь… по крайней мере они дали это понять.

Семко, который был измотанный и уставший, услышав это, быстро вскочил со стула.

– Всё-таки они содействуют Сигизмунду Бранденбургскому! – воскликнул он.

– Но они знают, что польские паны решительно объявили, что они против него, – сказал князь. – Он не входит в расчёт, так же как Вильгельм Австрийский. Краковяне и этого не хотят.

Семко задумался.

– Кто знает! – говорил канцлер. – Может наступить какой-нибудь счастливый поворот. Орден, я знаю это наверняка, догадывается, что казна князя исчерпана и готовы дать ему ссуду. Правда, может, новой земли захотят в залог, но это их обычай. Готовность дать деньги и помощь всегда что-то значит.

– Откуда вы об этом знаете? – спросил князь, немного оживившись.

– У меня снова проездом тот бедный клеха, – говорил канцлер, который способствовал получению первой ссуды. Это маленький человечек, но общается с большими; он мне намекал…

Канцлер немного заколебался. Семко, уже снова остыв, принял последнюю новость с некоторым недоверием.

– В какой-то мере это можно истолковать склонностью крестоносцев к вашей милости, – продолжал канцлер. – Ходит какой-то слух, правдивый или ложный, не знаю, якобы какая-то часть польских панов думала Ягайллу на польский трон посадить…

– Этот слух я уже слышал, некоторые носят его по свету, – сказал Семко, – но мне он кажется нелепым.

– Иногда происходят чудеса, – прервал канцлер, – ни за что ручаться нельзя. Для Ордена сама та мысль, что Ягайлло мог бы сесть на польский трон, – очень страшная угроза. В таком случае…

– В таком случае они предпочли бы меня, – докончил Семко. – Вы правы, что стоит воспользоваться фальшивым страхом…

Казалось, князь оживляется и выходит из онемения.

– Я, – сказал канцлер, – давно смотрю на крестоносцев, и одно могу сказать: я редко видел, что они ошибаются в расчётах.

Начатый таким образом разговор имел тот результат, что постепенно начал выводить князя из того состояния уныния и пассивности, с которым вернулся домой. Он оживился, но, словно защищался от надежд, в которых столько раз разочаровывался, и не хотел им поддаваться, сильной радости не почувствовал.

Он ожидал вестей из Кракова… У него было немного свободного времени, его донимали бедность и долги, потому что в течение года краковские евреи поддались уговорам и обеспечили его деньгами. Почему бы ему не попробавать прийти к соглашению с Орденом?

Далёкая надежда засветилась для него вновь.

Канцлер ни на что не уговаривал, но хотел бы дать хоть какое-нибудь минутное облегчение своему измученному пану. В этот день ещё ничего не решили.

На следующий день Семко объявил, что будет ждать известие о прибытии принцессы, или, если теперь не приедет, о том, что решат малополяне.

Они угрожали тем, что выберут короля, а в этом случае Семко всегда воображал, что будет иметь наибольшее право. Владислава Опольского, может, больше ненавидели, чем его; кроме их двоих, никого не было.

Вместо ожидаемого посла из Кракова, на следующий день прибыл Бартош с грустными новостями о новых мародёрствах и ограблениях в Великопольше.

Челядь Добеслава из Голанчи напала на усадьбу в Голачеве, ограбила её и уничтожила. Прыбко из Присеки схватил двух своих врагов; другие смертельно ранили Марцина из Званова, в Обойниках убили войта, убийствам не было конца.

Бартош рассказывал об этом почти с радостью, потому что чем более сильное царило замешательство, тем на более скорое окончание он надеялся, а для него было возможно только одно окончание – то есть выбор Семко.

Столько раз в году разочарованный князь научился уже меньше рассчитывать на все эти пророчества.

Одолановский пан хотя тоже понёс огромные потери, хоть испытал тяжёлые жертвы, более зрелый, более выносливый, он переносил их равнодушней. Не скрывали от него того, что крестоносцы показывали некоторую склонность к сближению с князем, а Бартош не только с ними, но с Бог знает каким ненавистным врагом связался бы, лишь бы мог поставить на своём. Поэтому он смело говорил, что нужно взять у крестоносцев деньги и заключить с ними крепкий союз.

Должно быть, канцлер что-нибудь шепнул об этом Бобрку, потому что клеха не отдалялся от Плоцка, жил у Пелча, пытался приблизиться к прекрасной Анхен, а раз в день приходил на разведку в замок, где к нему уже все привыкли.

Наконец одной ночью прискакал посланец из Нового Сонча; согласно приказу, разбудили Бартоша, дали знать князю, и так нетерпелось узнать, что он с собой привёз, что все немедленно побежали слушать его рассказы.

Этим послом был Наленч, как значительнейшая часть тех, что держались с Бартошем, а звали его Замехом; человек ловкий, мягкий и удачно добывал сведения.

– Приехала Ядвига?

– Нет! – сказал Замех.

Бартош с ксендзем, улыбаясь, переглянулись.

– Что же случилось? Говори! – сказал Семко, приближаясь.

– Совещались долго и бурно, – сказал Замех, – а так как совещания были не тайными, и мне на них довелось побывать. Хотели ещё одно посольство, вроде, последнее, отправить к королеве.

– Как? Зачем? – прервал Семко. – Когда уже одних послов она приказала посадить в темницу.

– Да, а всё-таки Спытек из Мелштына, юноша, который в милостях у королевы, и Пётр из Шекоцин, каштелян Лублинский, предложили себя, чтобы поехать к ней.

– Спытек! – скрежеща зубами, с ненавистью крикнул Семко.

– Может, посольство чего-нибудь достигло бы, – добавил Замех, – если бы не Пжеслав Вонвельский. Тот был в последнем посольстве к королеве и объявил ей, своей честью ручаясь за то, что поляки больше никаких послов ей не отправят, а если Ядвигу им не даст, они прямо себе короля выберут. «Моя честь, – говорил он, – есть вашей честью; я говорил им то, что вы приказали мне сказать. Если вы отправите новых послов, нарушите собственное слово, своей чести вы нанесёте урон…»

Поэтому для защиты своей чести собрание согласилось сдержать слово и послов не отправлять.

Семко радостно захлопал в ладоши.

– Так и вышло? – спросил он Замеха.

– Да, – закончил посол, – но всё-таки случилось совсем иначе, чем решили. Судзивой из Шубина, который думал о своих племянниках, заключённых в темницу королевой, самостоятельно поскакал предупредить её, что, если не пришлёт в скором времени Ядвигу, её корона пропадёт.

Семко слегка нахмурился.

– Думаете, что-нибудь получится? – забормотал он. Замех стоял, не смея отвечать. Бартош также молчал.

– Королева, наверное, не думает дать свою дочку, тринадцатилетнего ребёнка, – сказал сам Семко. – Если бы хотела отправить её в Польшу, давно бы имела время сама её отвезти или выслать. После стольких проволочек… не верю! – воскликнул Семко.

Долго молчавший Замех покачал головой.

– Если я должен говорить правду, – сказал он, – в Новом Сонче об этом иначе думали. Спытек из Мелштына отправил королеве настоятельное предупреждение, что поляки дольше ждать не хотят и не будут. Судзивой также… Там в Кракове все надеются на Ядвигу и ждут её как избавления, и рассчитывают на то, что приедет.

Бартош начал ещё спрашивать посла, а князь тут же удалился. Он отвёл его в свою комнату, чтобы расспросить лучше, а когда на следующий день встретился с князем, не скрывал, что и он придерживается того убеждения, что Ядвига должна прибыть.

– Как если бы ты мне сказал, – горько ответил Семко, – что мы уже никакой надежды иметь не можем.

– Как это? – горячо подхватил Бартош. – Всё-таки мужа для королевы они должны выбрать, а никого для неё нет, кроме вас…

Семко уже столько раз это слышал, что принял с недоверием и холодно.

– Вы слышали о Ягайлле, – сказал он коротко. – Из ненависти ко мне они готовы язычника взять.

А, подумав, добавил:

– Чтобы это предотвратить, есть одно средство… связаться с крестоносцами.

– Хоть с дьяволом! – выкрикнул Бартош.

Бобрек, который пришёл в тот же день около полудня, в силу привычки, поздороваться с канцлером, уже во дворе сумел узнать о возвращении Замеха и о том, что он привёз. Ксендз-канцлер его любезно приветствовал. После короткого вступления он прямо к нему обратился.

– Было бы не лишним для разговора о деле Визны, в котором разные трудности, князю встретиться с магистром?

Бобрек немного этого ожидал.

– Вы прикажете мне узнать? – спросил он.

– Было бы не лишним, – повторил канцлер, – князь вскоре может быть отсюда куда-нибудь вызван.

– Стало быть, мне ехать?

Канцлер утвердительно кивнул. Бобрек поцеловал ему руку и исчез.

Спустя несколько дней Семко с Бартошем выехали неизвестно куда, и не оказалось их в замке так тихо, что никто не подсмотрел, куда и как они поехали.

Магистр Цёлльнер ждал их в Торуни.

В этот раз встреча и свидание были так сокрыты от любопытных глаз, что никто не догадался, что в замке гости. Они прибыли в маленьком отряде, спешились в маленьком дворе, а крестоносцы отвели их тёмными коридорами в комнаты, в которых, кроме магистра и маршала Валленрода, никого не было. У Цёлльнера и маршала были пасмурные лица и нахмуренные лбы. Они даже не скрывали гнева, который в них кипел.

Цёлльнер, едва поздоровавшись с князем, начал разговор с порыва.

– Князь, вас не должна обескураживать неудача. Вы знаете, что вам и нам угрожает! Готовится самое адское предательство… этого язычника Ягайллу хотят посадить на трон. Он уже был в наших руках! Литва была нашей…

– Это правда? Может ли это осуществиться? – прервал Бартош.

– Я не сомневаюсь, что у них будет немало трудностей, – крикнул Цёлльнер, – в Риме и везде, где можем, мы будет это предотвращать…

Тут он обратился к князю.

– Теперь вы должны стараться о том, чтобы не допустить его. Поляки не хотят Сигизмунда; объявили ему и королеве, что будут изо всех сопротивляться; Опольского не хотят также; вас должны взять… вы…

Тут Бартош взялся быть защитником своего пана.

– Ваша милость знаете, – сказал он магистру, – что князь делал что мог, исхудал, его землю опустошили, средства исчерпались…

– Мы поможем ему, пусть идёт с нами, подадим друг другу руки… – начал магистр, – Ягайллу на трон нельзя пустить… Он и Мазовию захочет поглотить, и Ордену покоя не даст.

Никогда ещё Бартош не видел крестоносцев такими откровенными; теперь они так боялись, что не могли скрыть свой страх. Цёлльнер немедленно объявил, что деньги готов ссудить, правда, он требовал залог, но обещал не только ими снабдить князя, но сильно его поддержать.

Он и Валленрод утверждали, что мужем Ядвиги не мог быть ни кто иной, только Семко, уже избранный королём. Наконец они были готовы хлопотать о том, чтобы королева не приехала, если это будет им угрожать тем, что Ягайлло на ней жениться.

– Однако это до сих пор в Польше почти неизвестно, – сказал Бартош. – Там ещё о Ягайлле глухо!

– Это худший знак, – крикнул Цёлльнер, – заранее громкое может не проявиться, а то, что тайно, очень опасно. О Ягайлле никто не говорит, но те, что похитрее, думают о нём. Мы обо всём знаем… Хавнул ездил в Краков… этот немец-предатель, этот христианин, что продался язычникам… Поляки тайно послали в Вильно… Ведут переговоры, совершают предательство против нас, против Христа, против Бога! Отступники! Сыновья сатаны…

Сказав это, магистр не присел уже от гнева и не мог сдержаться.

Всё то время пребывания в Торуньском замке ни о чём другом речи не было. Цёлльнер предложил самые мягкие условия ссуды, требуя от Бартоша и от князя, чтобы энергично поддержали своё дело.

Они тщетно рисовали им трудности, понесённые потери, наконец ставили самое значительное условие – убрать архиепископа Бодзанту, противная партия которого нападением и уничтожением имений, захватом Знина вынуждала отступить. На архиепископа совсем уже рассчитывать не могли. Крестоносцы уговаривали начать войну, давая тайное подкрепление, указали дороги и людей, которыми в Малой Польше можно было приобрести себе сторонников.

Во всём этом, однако, рассудительный Бартош не видел никакого основания для действий. Неудача делала его менее смелым, когда пылкие и пытающиеся послужить себе чужими руками крестоносцы готовы были снова толкнуть Семко на очень смелые шаги.

Таким образом, совещание, кроме уговора о деньгах, ни к чему не привело. Крестоносцы давали их в убеждении, что князь каким-либо образом их использует в поддержку собственного дела, будет вредить Ягайлле и затруднит ему завоевание трона. Исчерпав все ресурсы, Семко всё же был рад получить от Ордена ссуду и уверенность, что будет поддержан этой силой.

Итак, сделка состоялась и Семко с Бартошем вернулись в Плоцк, получив деньги, на необходимых рекрутов для того, чтобы чувствовать себя в безопасности в Мазовии.

Бартош немедля поехал вновь набирать копейщиков.

Семко остался ещё в Плоцке.

Однако ни тот, ни другой не отважился ни на один решительный шаг. Иногда Ягайлло казался им каким-то неправдоподобным страхом, брошенным только для того, чтобы создать панику. В Польше совсем о нём не говорили…

Семко ещё не определился, что делать и куда направиться, когда с очень маленьким отрядом, таинственно подъехал князь Януш.

Братья давно не виделись, стояли на противоположных концах. Януш ни во что не вмешился, было известно, что с королевой Елизаветой он заключил род союза, и гарантировал ей никогда ничего против её интересов не делать.

Семко тщетно несколько раз к нему обращался. При нападении на Мазовию венгры не тронули его собственность, так же как в части Куявии, которую держал Опольчик. Семко имел сильное предубеждение к брату, хотя тот заранее ему объявил, что будет думать только о себе.

Прибытие Януша было неприятным для брата, должно быть, обоим было одинаково досадно. Но душевного спокойствия князя Черского ничто поколебать не могло. Он прибыл такой холодный, словно ни в чём себя упрекнуть не мог, и никаких укоров не ожидал. В Плоцке он чувствовал себя ещё как дома и головой рода.

Чтобы принять его, смущённый Семко вышел к порогу. Януш сперва начал рассматривать его исхудавшее, загорелое и уставшее лицо. Они холодно обнялись. Старший брат сбросил плащ и сел за стол отдыхать. Старшие из двора, которые появились, чтобы поздороваться, тут же ушли; братья остались наедине.

Януш не скоро начал щепетильный разговор. Спросил о Генрихе, потом о том, как давно Семко вернулся в Плоцк.

– Я боялся не застать тебя, – сказал он наконец, – но сейчас уже не время, чтобы тебе торопиться в поле; там тебе нечего делать. Всё, что тебе наварили добрые друзья, закончено; ты выпил и ещё долго будешь пить.

– Я не потерял надежды, – ответил Семко.

– Большое упорство, тем дороже за него заплатишь, – проговорил Януш. – Ещё сейчас ты мог бы спастись, когда завтра, кто знает, не будет ли слишком поздно.

Раздражённый Семко живо вскочил.

– Всё-таки в Новом Сонче малополяне и все объявили, что должны выбрать короля.

Януш пожал плечами.

– Верь мне, – сказал он, – что выберут его тогда, когда у них будет королева, а та, несомненно, приедет.

– Елизавета посадила послов в темницу.

– Отпустит их и пришлёт Ядвигу. Только, пожалуй, если была бы безумной…

Януш мгновение подождал.

– Я с тем прибыл к тебе, – сказал он холодно, – чтобы принести тебе добрую новость. Спасайся, вовремя заключив мир.

– Не могу, – забормотал Семко.

Появление старого Сохи прервало этот первый разговор между братьями.

Януш повернулся к нему.

– Что молодые с ума сходят, это не удивительно, – сказал он, – но и ты, старик…

Воевода не оправдывался.

– Покинуть пана, какая бы доля ни была, я не мог, – сказал он, подумав.

Генрих, который теперь реже к Семко наведывался и вместо прежней наглости показывал ему род молчаливого презрения, пришёл поздороваться со старшим. Он сделал это с преувеличенной униженностью, словно желая продемонстрировать это пренебрежение к Семко. Януш молча рассматривал подросшего и возмужавшего Генриха.

– Я надеюсь, – сказал он ему, – что одежда уже не обременяет?

– Всё также, – сказал Генрих.

– Доспехи также не легче, верь мне, – сухо ответил Януш, – а всё-таки нам сбросить их, как тебе твою сутану, нельзя.

Князь Генрих усмехнулся. Эта усмешка заменяла слово и значила много, но Януш ничего не сказал. Он обратился к Сохе с нейтральным вопросом, потом спросил Семко о защите Плоцкого замка, не подумал ли о ней на всякий случай.

На этот вопрос воевода отвечал, что теперь они должны были повесить доспехи, а в будущем надеются подписать мир.

– Дал бы его Бог, – сказал князь Януш, – война – вещь прекрасная, но дорого стоит, а редко что-нибудь приносит, кроме ран и горя.

– Ты не считаешь славы, – гордо ответил Семко.

Януш слегка покачал головой.

– Как не всякая еда каждому по вкусу, так и слава, – прибавил он, – она не кормит… По крайней мере я никогда её не желал. Мир мне более мил. Я знаю, что это называется не рацарским, но не всем быть рыцарями. Великие герои бывают плохими хозяевами, а у нас ещё много нужно хозяйничать.

Все слушали, как Януш спокойно признавался в своих убеждениях. Генрих только лицом давал понять, что не разделяет их.

– Ты, как будущий слуга Бога мира и милосердия, – сказал Януш, обращаясь к нему, – должен заранее учиться больше ценить тихий труд, чем рыцарские забавы.

Не смея спорить со старшим, Генрих промолчал, но отошёл дальше, чтобы показать, что поучений не принимает.

Князь Януш после короткой паузы начал уже другой разговор, спросив об уроне, какой нанесли венгры в этой части Мазовии.

Они были такими ощутимыми, такими крупными, что Соха, начав о них говорить, проникся болью и гневом. Все поселения опустели, тысячи человек разбежались, погибли, попали в плен. Огромные стада скота, лошади, бесчисленные телеги увозили добычу. Соха вздыхал и заламывал руки.

– Вот плоды твоего геройства, – сказал Януш холодно, – потому что до сих пор ты больше ничего не приобрёл. Мне жаль этот край, потому что нужны будут долгие годы, чтобы раны зажили. Рядом с тобой, у князя Владислава Опольского волос не упал с головы. А! Моя бедная Мазурия!

Всё то, что говорил Януш, как горячий уголь падало на Семко, который молчал, бледнел и сжимал в руках свой меч, словно хотел его разбить на куски. Он не говорил, чтобы не вызвать новых упрёков и в надежде, что брат без побуждения сам прервёт разговор. Но Соха, которого это мучило, не переставал рассказывать.

Пребывание князя Януша в Плоцке было недолгим, ещё на второй день он отвёл Семко в сторону, пытаясь убедить, что должен был исправить ошибку и отказаться от всяческих попыток получить корону.

– Мне жаль нашу Мазовию, – сказал он, – потому что тебя жалеть не могу; имеешь, чего хотел и что я предсказывал. Да, – добавил он серьёзно, – Пясты носили корону, род их царствовал в Польше, но роды падают как могилы… и волю Божью в этом нужно уважать. Напрасно идти против неё. Семко, пока есть время… спаси себя и не дай смутьянам командовать тобой.

– Что предназначено, то и будет, – сказал Семко, – раньше времени отступать не могу.

– А потом будет слишком поздно!

Януш встал и обнял брата по-отцовски за шею. В обоих дрогнуло сердце при этом прощании. Семко проводил его с уважением. Молча подали друг другу руки.

Генрих тоже пришёл поклониться старшему, который со свойственным ему упорством при отъезде ещё напомнил ему о призвании и сутане.

После отъезда Януша дни в Плоцком замке, в который разбежавшаяся, поредевшая шляхта теперь не наплывала, разве что с жалобами и просьбами, полетели однотипно. Даже Бартош из Одоланова был менее деятельным, чувствуя себя недостаточно сильным, чтобы лезть в противостояние с Грималами, явно и тайно поддержанными малополянами и партией королевы.

Человека горячей крови, молодого, мучила бездеятельность; он чувствовал и знал, что его одурачили. Обещанная помощь крестоносцев, за которую нужно было платить землёй, не очень ему могла пригодиться; он не мог ничего предпринять, а ожидание и неуверенность исчерпали силы. В часы таких сомнений приходили в голову советы брата, отцовские поучения – слишком поздно, потому что сейчас сдаться было невозможно без таких больших жертв, что отбирали будущее.

Крестоносцы в качестве залога держали значительную часть страны, отцовское наследство; кроме того, Семко должен был значительные суммы краковским ростовщикам, в занятой Куявии было невозможно удержаться и нельзя было забрать у Ягайллы Дрогичин. Все те, которые продержались с князем до конца, потеряв имущество, смотрели на него, чтобы вознаградил им убытки. Поэтому несчастный должен был держаться до конца – и пасть совсем уничтоженный, или подняться по крайней мере до прошлой жизни.

Это были горькие часы раздумий и терзаний над собственной судьбой. Он долго оплачивал ту минуту победы, когда шляхта подняла его на плечах, сажая на трон, который он не должен был приобрести.

В этих мыслях и выслушивании того, что приходило из Польши, прошло целое лето, приближалась осень.

Посланцы из Кракова согласно повторяли одну песенку – Ядвига обязательно приедет.

На этот раз обещание королевы Елизаветы, которой никто уже не верил, исполнилось; не по её доброй воле, но потому, что иначе Польша для неё была бы потеряна. Прибытие Ядвиги много значило для Семко – это предел всяких надежд. Он мог ещё бороться, но для того лишь, чтобы, удерживаясь, дождаться гибели, легко прогнозируемой.

В конце лета, когда крестоносцы совсем ему открыто помогать не хотели, а докучливые долги требовали всё новых жертв, отчаянно задумчивый, князь не знал уже, в какую сторону броситься, когда, однажды выходя из костёла, он увидел перед собой в дверях у кропильницы стоявшего старого монаха. Он подал ему, улыбаясь, святую воду.

К удивлению и какой-то радости увидев брата Антония, Семко задержался.

– Вы? Тут? Снова? – спросил он. – Что вы делаете?

– Я зашёл по дороге, – сказал старичок, который развернулся и пошёл за князем к замку. – Какое-то время я жил в Кракове у братьев, но у нас послушание – первая добродетель. Я нужен в другом месте. Я взял на плечи саквы.

– Остановитесь и отдохните у меня, – произнёс Семко. – Канцлер вас примет в гости.

Старый монах внимательно оглянулся вокруг. Вдалеке шли немногочисленный теперь двор и придворные князя, несколько седых ветеранов, которых он наследовал от отца, и недавно завербованная молодёжь. Ближе их никого не было, поэтому могли говорить свободно.

– Если бы у вашей милости было немного времени, – сказал тихо брат Антоний, – я хотел бы поговорить…

Семко быстро на него взглянул.

В этом отчаянном положении малейшая перемена, легчайшая надежда были ему желанны. Он подумал, что, может, монах приехал к нему с какой-нибудь миссией, с каким-нибудь лучиком надежды.

– Пойдёмте со мной, отец, – сказал он голосом, в которому чувствовалось волнение, – сейчас я один. Мы сможем поговорить.

Они были уже у порога дома и князь проводил Антония в свою спальню. Старичок шёл, осматривая замок с той радостью, ничем не замутнённой, которая была его особенностью. Он за всё прославлял Бога.

Семко ускорял шаги, уже представлял, что монах принёс ему что-то важное. Он обратился к нему с глазами, сияющими от любопытства.

– Вы много пережили, ваша милость, – сказал старик, подумав. – Бог милостив, что, посылая кресты, спас вам жизнь и дал опыт. Слава Ему…

После этого вступления старик поднял на него взгляд.

– За то, что вы выстрадали, нужно благодарить Провидение, – добавил он, – но не пришло ли время, чтобы ваша милость захотели постараться о своём спокойствии на будущее?

– Отец мой, – сказал разочарованный этими пустыми словами Семко, – я рад бы стараться, но унижаться, клянчить не могу. Будет то, что Бог даст, нужно спасти честь.

Монах немного подумал.

– Попробуйте, ваша милость, – сказал он, – я найду средство…

– Какое? – спросил удивлённый князь.

Антоний, словно был вынужден взвешивать каждое слово и боялся сказать слишком много, снова стоял задумчивый.

– Какое? – повторил Семко.

– Я дал слово, что не назову имени того, кто хочет быть полезным вашей милости; узнаете его сами. Мне только поручили, чтобы вы назначили время и место, лучше у границ Мазовии, в пустом урочище, где бы человек доброй воли и немалой силы встретился с вами и поговорил.

Это немного странное желание, о котором Антоний говорил с некоторой мягкой улыбкой, так озадачило князя, что он долго не мог на него ответить.

– Отец мой, – сказал он, подумав, – вы в вашей святости никого не подозреваете. Я должен опасаться всего, даже засады. Вы уверены, что меня туда ведут, не чтобы избавиться, схватить, заключить в тюрьму?

Монах поднял вверх руку.

– Разве вы можете допустить, чтобы я дал себя использовать как инструмент в таком недостойном деле?

– Помимо вашей воли.

– Нет, – энергично ответил брат Антоний, – я знаю, кому могу доверять. Если прикажете, могу вас сопровождать.

Семко был погружён в догадки.

Трудно ему было угадать, кто мог и добра желать, и имел возможность спасти его. Брат Антоний стоял и ждал.

– Отец мой, – сказал Семко, – ваша гарантия имеет у меня большой вес, и однако…

Монах приложил руку к сердцу.

– Ваша милость, и свою честь, и имущество, и будущее вы можете спасти от неопределённости и риска.

Он поклонился ему до колен.

– Послушайте меня, назначьте время и место.

Семко долго думал, раз и другой прошёлся по комнате.

– А если спасение окажется невозможным, если мне поставят такие условия, на которые я не смогу согласиться?

– Тогда, ваша милость, вы ничего на этом не потеряете, кроме нескольких дней и напрасной поездки.

Князь задумался ещё на мгновение. Но ему уже практически нечего было терять, а мог что-нибудь приобрести. Не стоило ли попробовать?

– Через четырнадцать дней на Муравом Острове, – сказал он в конце.

Старичок сложил руки.

– Слава Богу, – шепнул он. – Я иду сегодня ещё, чтобы отправить, куда нужно…

И он тут же покинул комнату, спешно с палкой шагая к воротам.

Муравый Остров находился на границе, в лесах Мазовии, а получил своё название, как легко догадаться, от своего расположения на холме, на стрелке двух рек, которые у его подножия создали обширное болото.

Холм был достаточно обширный, почти весь заросший вечными деревьями. Над речками и болотом густо разрослись лозняк, ивы, кусты, посередине старые сосны и дубы уже не позволяли кустам жить под собой, там едва только местами могла жить черника и брусника. Ветки старых гигантов практически не пропускали света, и только то, что могло обходиться без него, дремля во мраке, пускало бледные ростки.

Эта часть леса была величественной и красивой. Весной и зверя легко было найти, летом Остров пустовал, потому что пищи там он не находил, иногда только стада лосей и коз, когда высыхали ручьи, приходили в них оживиться. Люди редко туда забредали.

Остров был расположен довольно далеко от трактов и больших рек, поселений в околице не было.

В конце августа в назначенный день Семко, который с нетерпением этого ждал, теряясь в самых разнообразных догадках, появился вечерней порой на Муравом Острове. Его сопровождал, как обещал, брат Антоний, а кроме него, несколько слуг, которые везли шатёр и дорожные запасы.

Они никого не застали. Семко сам выбрал место; среди самых старых деревьев, недалеко от речки, где пища для коней была добрая, он велел разбить большой шатёр и сделать шалаши. Люди, во время охоты привыкшие к подобным ночлегам, быстро и умело взялись за работу. Сразу разожгли костры, найдя сухие сосновые ветки, и костёр весело зашипел. Летом или зимой костёр на выпаске и ночлеге должен был гореть. Воздерживались его разводить только тогда, когда он мог выдать врагам.

Летом царила тишина, именно в это время года уже значительнейшая часть птиц умолкает. Сверху качались зелёные ветки, медленно, словно сонные, а шум их тонул в этом торжественном молчании одним своим однообразием.

Князь ждал еду, которую ему готовили, а брат Антоний, соблюдающий, как большую часть года, пост, ел кусок хлеба с солью, когда вдалеке послышался шелест, а потом топот коня по мягкому пласту лесной земли, который не очень был слышен. За деревьями показалось несколько всадников. Из них только один, дав знак товарищам, чтобы остались вдалеке, когда князя увидел, доскакал до лагеря и спрыгнул с коня. Семко, которого жгло сильное любопытство, смотрел внимательно, но прибывшего узнать не мог.

Только когда, бросив коня, он пешком приблизился, снимая шапку перед князем, всмотревшись в него, вспомнил…

старосту Хавнула. Это действительно был он. Князь, у которого сохранились о нём довольно хорошие воспоминания, почувствовал себя более спокойным, увидев, что с ним имел дело. Он легко мог догадаться, что тот прибыл по делу Ягайллы. Воспоминания о литвине, который был его конкурентом и отбирал у него корону, сжало сердце Семко.

Несмотря на это неприятное впечатление, он с любезностью поздоровался с Хавнулом, но в то же время с гордостью человека, который помнил, что хоть мгновение считал себя королём. Хавнул подходил к нему явно смущённый, меряя его беспокойными глазами, желая угадать мысли.

– Простите меня, ваша милость, – воскликнул он, – что я даже сюда забрёл. Бог свидетель, что я желаю добра, и думаю, что принесу мир и счастливое будущее.

Князь молчал, только склонив голову. Хавнул поздоровался со стариком, который при виде его радостно улыбнулся.

– Братья шлют вам привет! – сказал он. – Отец Павел шлёт вам сердечное слово.

Обрадованный монах воздел руки. Тем временем дружина князя готовила охотничью трапезу и разложила на земле приборы. Семко указал рукой, все пошли к этому лесному столу и на сидениях, наскоро сколоченных, заняли места. Только брат Антоний, доедающий хлеб, сидеть не хотел, и скоро отошёл с чётками в сторону.

Хавнул, видя, что Семко не хочет начать разговор, первый его начал:

– Милостивый князь, сначала я должен объявить вам то, что хотя прибыл с ведома моего господина, я не его посол. Это моё собственное желание мира и покоя меня сюда привело. Но также под клятвой признаюсь вам: то, что обещаю вам от имени моего господина, он сдержит.

Он немного помолчал, и говорил дальше:

– Втянули вас, милостивый пане, и разочаровали… Напрасно переживать за то, что случилось. Королева Ядвига приезжает… в этом нет сомнений. Среди панов, которые её окружают и будут руководить её первыми шагами, значичительнейшая часть обязалась дать ей в супруги моего государя. Он принесёт Польше новые силы, богатства, заслугу в отношении церкви, мир и, даст Бог, долгие годы счастья. – Всё это, – сказал тихо Семко, – ещё только надежда и неопределённость. Принцессы до сих пор нет, королева столько раз обманывала поляков, что ей нельзя верить. Ягайлло в серьёзной войне с Орденом и он сам не уверен, удержится ли.

– Мы нанесём Ордену страшный удар тем, что вы сами приготовили, – сказал Хавнул, – мы отберём Витовта. Ягайлло станет сильнее, чем был. Об этом нечего бояться… В Польше мы постарались, – тут Хавнул улыбнулся, – одни нам помогут ради церкви и Польши, другие ради золота. У нас есть, чем наградить тех, кто будет нам помогать…

Он говорил это с такой уверенностью, что Семко, слушая, повесил голову.

– Если бы корона, которую вам предложили, была бы получена, – прибавил староста, – я бы не отговаривал вас от неё, не смел бы отбирать, но, милостивый князь, у вас врагов больше, чем друзей. Они боятся вас. Кто бы ни был королём, вы её не достигните. Заключая с нами союз, отказываясь от этого, вы можете вернуть то, что потеряли, и завоевать больше, не вынимая из ножен оружия.

Семко думал. Правда, он ехал туда, не питая никакой надежды, давно её лишённый, теперь, когда Хавнул пожелал заключить с ним договор, он рассчитал, что к этому всё-таки что-то должно было склонить; к нему вернулось убеждение, что он, должно быть, имеет какую-нибудь силу.

– Если, как вы говорите, у меня нет никаких средств добиться короны, почему вы хотите меня заполучить? – спросил он.

– Потому, – воскликнул Хавнул, – что, вступая на порог нового государства, Ягайлло не хочет иметь врагов. Вы можете безрезультатно мучить нас войной…

Князь покачал головой.

– Поставьте себя, – сказал он, – в моё положение. Я был выбран и провозглашён королём! Воспоминания об этом дне не сотрутся. Правда, без власти, но я король по сей день… Я из крови тех панов, которые долгие века владели Польшей. Корона по закону не могла бы перейти на кудель. Разве я мог бы отказаться от этого, забыть, что боролся, признать себя побеждённым? Лучше умереть, чем выносить позор. Я имел бы покой, а честь бы потерял.

Князь оживился, говоря, голос его дрожал. Хавнул дал ему остыть.

– Быть побеждённым – вещь тяжёлая, – сказал он, – но какой рыцарь им не бывал? Вы же, милостивый пане, не побеждены, не будете, посвятите себя Церкви, обращению язычников, делу Христа; Бог вам за это воздаст, люди оценят, Польша будет благодарна.

Хавнул говорил живо и с горячностью человека, который был ослеплён великой целью, которая была перед ним. Голос его дрожал, слова имели некую силу, какую даёт сильный дух. Князь колебался с ответом. Он не смел спрашивать, что может получить от Ягайллы взамен. Староста дал ему подумать и, подождав немного, начал:

– В том доме Ягайлло первое время будет нужаться в покое; впрочем, его ждёт неминуемая война с Орденом. Крестоносцы, не в состоянии крестить и сделать союзником и данником, обратят против него все силы. Война в доме была бы несчастьем. Поэтому не будь, князь, врагом, а будь союзником, подражай брату. Вернёшь весь свой удел.

– Я держу Куявию, – вставил князь.

– Я уверен, что или Ягайлло вам её оставит, или вознаградит другим даром.

Староста, помолчав минуту, робко, с колебанием прибавил, понизив голос:

– Ваша милость, будучи в Вильне, вы видели молодую и чудесной красоты сестру Ягайллы… Александру.

Семко покраснел и вздрогнул.

– Ягайлло непременно отдаст вам её руку с приданым. Будете ему милейшим братом, как она дражайшая ему из сестёр. В силу этого вы будете так близко к трону, что у вас ни великопольские паны, никто на свете отобрать сердце Ягайллы не сможет. Будете ему советником, братом.

Князь, слушая, поглядел на Хавнула уже не хмурым взглядом, которым его приветствовал, но озарённым надеждой. В его голову пришёл образ той златоволосой девушки. Могла ли она приговором Божьим быть ему предназначенной и указанием судьбы? Его сердце забилось. Так всё складывалось, что он мог видеть в этом волю Провидения. Однако гордость не позволяла так скоро сдаться, она ещё теперь закрывала ему уста.

Хавнула не оттолкнуло упорное молчание, и он сам говорил дальше:

– Княжну Ольгу-Александру я знаю с детства. Мало того, что с рождения красива, и что у нас нет равной ей по красоте. Гораздо больше значит, что у неё сострадательное сердце, что со слугами и невольницами добра, что все её любят, а она для самых бедных лучшая. Ревностная христианка, набожная, работящая…

Хавнул с восхищением долго говорил о качествах и добродетелях княгини.

– Ягайлло её любит больше других своих братьев и сестёр, – прибавил он, – поэтому можете быть уверены, что и вам обеспечит прекрасную судьбу.

Семко спокойно слушал, погружённый в мысли, ничего не отвечая, иногда вставлял короткий вопрос, не давая ничего узнать по себе, кроме любопытства. Однако из самого молчания Хавнул имел право заключать, что мысль, которую принёс, взяла его за сердце.

Они еще долго сидели по окончании ужина, пока не опустилась ночь… и им светил только разведённый костёр. Для Хавнула его челядь приготовила неподалёку шалаш. По правде говоря, они разошлись, ничего не решив, потому что Хавнул настаивать не мог, но староста удалился на ночлег с сердцем, исполненным надежды.

По дороге ещё встретив прогуливающегося брата Антония, Хавнул наклонился к его руке и шепнул:

– Отец, молитесь, чтобы мы не вернулсь ни с чем.

– Весь вечер Богу вздыхаю об этом, – ответил старичок.

Оставшись один, Семко долго сидел у огня. Сон не шёл к нему. Он думал и взвешивал, как поступить.

Только один стыд его ещё сдерживал. Очевидно, милостивое Провидение подавало ему руку, чтобы вырвать его с края пропасти. Но нужно было иметь мужество и неизменное решение, чтобы противостоять новым искушениям Бартоша и тех, кто с ним держался. Порвать с прошлым, вернуться на отцовскую и братскую тропу, навеки отказаться от мечты о короне! Сегодня это была уже только золотая мечта, которая кончилась кроваво и черно.

Набожный Семко обратился к Богу… что-то в душе ему подсказывало, что правление Пястов и род окончились.

Почему он не погиб в бою?

Мечтая и грезя, пробуждаясь в новых размышлениях о своей доле, Семко пролежал на постлании до утра. Он вскочил, услышав чирикание маленьких птичек, и пошёл блуждать по острову. Там его встретил также уже проснувшийся и молившийся брат Антоний; а через минуту подошёл Хавнул.

– Милоствый князь, – сказал он, – я сбежал сюда, чуть ли не рискуя жизнью, у меня считанные часы. Поэтому я покорно прошу вас: решите, с чем я должен вернуться.

Семко долго стоял молча, готовые слова не могли выйти из его уст. Наконец, вздыхая, он вытянул Хавнулу руку и шепнул:

– Да будет воля Божья.

– Amen, – добавил набожный староста, склоняя голову и поднимая её затем с безоблачным лицом.

Он с чувством поцеловал руку князю.

– Я жизнь свою ставлю на то, – воскликнул он, – что ваша милость об этом решении не пожалеете. Ягайлло сделает для вас, что только в его власти; я готов закрепить это присягой. Но сохраните ему верность, князь.

– Что мне делать? – спросил Семко.

– Сейчас нет ещё ничего такого, что могло бы выдать заключённый договор. Приезжает Ядвига; все спешат принять молодую королеву; ежели ваша милость захотите, хотя бы тайно, можете оказаться в Кракове. Я уверен, что малопольские паны пожелают согласия и забвения споров, и миром оплатят. Ваша милость, то, что получите от них и от королевы, то мы свято сдержим, а в расчёт это входить не будет. Сейчас больше дел нет.

Семко дал знак согласия. Он ещё раз подал руку Хавнулу, потом достал крест, который носил на груди, поцеловал его и сказал:

– Этой эмблемой Спасителя я клянусь вам, что сдержу уговор.

– А я этим же знаком клянусь, что пан мой свято исполнит то, что я обещаю от его имени.

Семко мгновение колебался. Перед его взором стоял образ прекрасной Ольги. У него на пальце было кольцо, которое Юлианна дала ему, когда он уезжал, предназначив его для обручения. Он неспешно его снял.

– Возьмите это кольцо, – произнёс он, – и будь что будет, я им обручаюсь с княжной Ольгой… и с этого часа пусть она будет моей наречённой.

Хавнул, немного поколебавшись, принял кольцо и, старательно завернув, вложил в кошелёк.

– Это кольцо будет в то же время задатком союза, – прибавил он, – однако это зависит от того, милостивый князь, чтобы то, о чём мы тут, с Божьей помощью, условились, оставалось до поры до времени тайной. И вам и Ягайлле приличествует, чтобы мы не выдали себя прежде, чем наступит благословенный час. Нам ещё нужно много чего преодолеть.

Хавнул вздохнул.

– Но при той же милости Божьей, которая нам до сих пор прокладывала дорогу, мы достигнем цели.

Увидев, что они дважды подали друг другу руку, подошёл довольный Антоний.

– Могу ли я уже благодарить Бога? – спросил он.

– Да, отец, творите молитву, – сказал Хавнул.

Не откладывая, старичок поднял глаза к небу и начал горячо её читать. Князь и Хавнул стояли рядом, в сосредоточении духа повторяя благодарственные слова.

Осеннее утро, знойное, но безоблачное, позолотило в эти минуты протискивающимся через ветки солнечным лучом этот кружок благочестивых людей, мечтающих о лучшем будущем. Через час потом староста был уже на дороге в Вильно, Семко один, потому что Антония Хавнул забрал с собой, возвращался домой по охотничьей тропинке, развлекаясь.

В Плоцке это внезапное исчезновение Семко породило сильное беспокойство. Блахова, Улина, все, кто не знал о цели путешествия, испугались новой войны, опасности и катастрофы, после стольких уже испытанных. Один канцлер был в курсе дел, и ожидал возвращения с тем большим беспокойством, что мало надеялся на такие таинственные переговоры.

Поэтому радость была большая, когда после тех дней ожидания Семко внезапно вбежал в замок, живо, смелее, подняв голову, таким, каким его давно не видели. Что он сделал, о том никто узнать не мог, но из лица и настроения заключали, что ничего плохого случиться не могло.

Канцлеру, который его спросил, он сказал:

– Отец мой, мои уста замкнуты обещанием молчать; скажу вам только: Бог милостив! Помолитесь, чтобы Он им был до конца.

Безоблачное лицо и присутствие духа были совсем непонятны Блаховой и Улине. Видели, что Семко был чему-то рад, а не могли догадаться, что делало его таким весёлым. И к нем вернулось немного надежды.

Однако в положении ничего не изменилось, Бартош ещё должен был воевать, если не с надеждой чего-нибудь приобрести, то в защиту остатков, какие ему остались, и собственной шуры. Её поджидали со всех сторон, потому что никто так не испортил отношений с Грималами и сторонниками королевы, как он; поэтому должен был быть начеку.

После довольно долгого отсутствия, уже поздней осенью, в Плоцке появился Бартош с маленьким отрядом. До сих пор его ничто не могло оттолкнуть, теперь он приехал уставший, сломленный, потеряв охоту. Он ожидал от князя упрёков и был готов к ним. Это было время ужина. Семко сидел за столом с Сохой, со своим хорунжим и канцлером, несколько человек шляхты, ветераны разместились в конце стола.

Когда Бартош вошёл, бросив только взгляд на Семко, понял, что князь был не так мрачен, как обычно, меньше подавлял тайный гнев в себе. Ему указали место за столом.

Бартошу было нечем похвалиться, и он ни словом не обмолвился о своей экспедиции. Шляхта описывала страшные оскорбления и жестокости Грималов. Весь ужин прошёл на этих повестях, одни страшнее других.

Семко молчал, опершись на локоть.

Ужин закончился, сняли скатерть, старый воевода и канцлер первыми вышли из-за стола, за ними пошёл хорунжий, наконец и бедные владыки. Семко остался один с Бартошем.

Этой минуты Одолановский пан боялся больше всего. Наедине приходили упрёки и жалобы, теперь князь не сказал ни слова. Он спросил только, что слышно о прибытии Ядвиги, когда её ожидали?

– Увы, – ответил Бартош, – уже точно и всем известно, что молодая принцесса приедет в Польшу.

Рыцарь недовольно вздохнул.

– Говорят, что она чудо красоты, но что нам от этого, когда краковяне будут держать её в руках и мы не сможем к ней подступиться!

Семко проявил полное равнодушие.

Это удивило Бартоша, потому что знал его пылким, а таким, как теперь, давно не видел.

– Наше дело проиграно, – отозвался князь после короткого молчания, – мы не должны питать иллюзий. Ты один остался до конца мне верен; верь, что я об этом никогда не забуду.

– Что поделаешь, когда нас побороли! Почти в руках имея победу, мы потеряли её.

– Воля судьбы, не наша вина, – прервал Семко. – С этим никто не сможет бороться.

Бартош показывал всё большее удивление, он не мог понять, откуда взялась эта надежда на волю Божью в человеке, который недавно поклялся сражаться до конца и никогда не сдаваться. Правда, он сам потерял уже всякую надежду, но в Семко, таком резком и несдержанном, это смирение было ему непонятно.

– Нам, по-видимому, не остаётся ничего другого, – сказал он, – как с оружием в руках выдержать до конца. Может, при общем успокоении мы что-нибудь приобретём.

– С оружием в руках? – сказал Семко вопросительно. – Да, но, пожалуй, в собственную защиту, потому что раздражать их уже сегодня бесполезно.

Бартош почти не верил ушам.

– Вы останетесь в Плоцке, – сказал Семко, – вам нужен отдых, а тут будет безопасно.

Он повернулся, даже не дожидаясь ответа, и начал спрашивать, что он слышал о прибытии Ядвиги, точно ли это, и когда обещали. Одолановский пан напал на мысль, что князь, может, рассчитывает понравиться молодой даме, и, не признаваясь в подозрении, сразу добавил:

– Говорят, что принцесса, или королева, потому что не знаю, как её величать, очень влюблена в своего наречённого, Вильгельма Австрийского, с которым с детства воспитывалась. Есть такие, кто уверяет, что, хотя лживая королева Елизавета согласилась на то, чтобы связь была разорвана, она, несомненно, осуществится.

– А как же поляков устроит этот король, когда он у них жить и править не может? – спросил Семко.

Этот вопрос ещё больше укрепил предположение Бартоша. Он ничего не имел против этого, но зная расположение краковских панов, не верил, что есть малейшая вероятность, что это осуществится.

Поэтому он промолчал, а Семко только вскользь бросил желание, что хотел бы хоть тайно быть свидетелем приезда молодой королевы.

– Тайно? – подхватил Бартош. – Это будет трудно, потому что люди слишком хорошо знают вашу милость и слишком много глаз смотрит на каждый ваш шаг; но хотя бы явно, кто может это запретить? Едет ведь Опольчик, почему бы не поехать вашей милости? Перемирие как-никак, ничего не захотят и не смогут вам сделать.

Семко в этот день не продолжал разговора, но назавтра наедине с Бартошем он возобновил его. Он не мог надивиться той перемене, какую нашёл в князе, стоял и слушал, не веря. Он удивлялся не решениям, потому что их диктовала необходимость, но необычному спокойствию и равнодушию. Взрывов гнева, нареканий, к каким он привык, он из его уст не слышал.

– Что с ним случилось? – повторял он про себя. – Что с ним стало?

Ни канцлер, ни воевода не могли ему объяснить. Вещь была удивительная, непонятная, но счастливая, и Бартош боялся только, чтобы внезапно не вернулась прежняя натура. Даже перед этим своим поверенным, которому больше всех доверял, князь не выдал себя.

Старая Блахова и Улина, увидев, что он так изменился, догадались, угадали, что, должно быть, произошла какая-то перемена.

Особенно девушка, радостная за брата и подозрительная, замечающая мельчайшую подробность и выводящая из неё горькие заключения, после его возвращения из последней экспедиции увидела, что у князя на пальце не было кольца княгини Юлианны… Это пробудило в ней догадки.

Однажды она спросила князя, что с ним случилось. Семко быстро поглядел на неё и равнодушно ответил, что потерял его на охоте. Улина покачала головкой; читала с его лица, что он лгал. Молчаливая и грустная, она шпионила теперь за каждым его шагом.

В конце сентября начали делать приготовления к какому-то путешествию, в котором и Бартош должен был сопутствовать князю. Проницательная девушка уже догадалась о его цели. Одного вечера, смело смотря ему в глаза, она сказала с ударением:

– Тебе очень хочется увидеть прекрасную королеву?

Семко поглядел на неё, пожимая плечами.

– А если бы и так было?

– Я бы уже не удивлялась, – сказал Улина. – Ты пытался заполучить корону, за которую дорого заплатил, хоть тебе её дали только на день; можешь стараться и о королеве, которой на час тебе не дадут! Плохо тебе было в спокойном доме с нами…

Семко, слушая, хмурился.

– У вас, баб, разума поболее, чем у нас; вас надо слушать! – сказал он иронично, но, увидев, что у девушки стояли в глазах слёзы, пожалел её.

Он встал и поласкал её по головке, обнимая за шею.

Девушка, словно забыла обо всём, что было на сердце, прижалась к нему и прикрыла глаза. Наступила минута молчания и, как обычно, на пороге показалась старая Блахова. Можно было быть уверенным, что всякое более нежное их сближение всегда вызывало её из угла. Улина не обратила на мать внимания и не отошла от князя, который тоже остался на месте, только взглянув на старуху, словно упрекал её в этом неверии.

Блахова ничего не сказала, начала крутиться по комнате, наводить порядок, убираться по углам, пока не дождалась, когда князь вернулся на свой стул, а Улина, громким поцелуем попрощавшись с ним, не ушла к своей прялке.

Дорожные приготовления никому не позволяли определить цели поездки; князь ехал с маленьким двором самых близких, даже колебался, брать ли с собой канцлера; но, несмотря на то, что хотел скрыться в Кракове, чтобы о нём не знали, он чувствовал, что евреи-кредиторы найдут его и будут нападать. Тогда канцлер мог понадобиться ему для новых переговоров с ними.

Перед самым отъездом ему нанёс визит неожиданный гость, который сам сначала не явился в замок, а прислал вперёд Бобрка. Однажды клеха пришёл к канцлеру и прошептал ему, что один из мальборкских монахов, отправленный магистром, хотел увидиться с князем. Час спустя в замок приехал, одетый как рыцарь, но без всяких знаков, которые позволяли бы в нём узнать крестоносца, товарищ маршалка Валленрода, Мальхер Сундштейн. Был это один из тех, которых Орден использовал для своих дипломатических миссий, человек хитрый, у которого больше было качеств прокуратора, чем рыцаря.

Князь принял его наедине.

Посланец Цёлльнера начал с каких-то мелочей, касающихся законов торговли и провоза в той части Мазовии, которую Орден держал как залог. Это были настолько незначительные вопросы, что князь с трудом мог поверить, что ради них к нему отправили Сундштейна. Спорные пункты были улажены в нескольких словах.

Тогда Мальхер начал нейтральный разговор о делах Мазовии и Польши, о приезде королевы, и пытался расспросить Семко, который ничего выдавать не хотел. Он уговаривал князя, чтобы старался сблизиться с молодой пани, о приезде которой объявляли, и гарантировал ему, что Орден будет его поддерживать.

– А каким же образом вы там можете быть мне полезными? – спросил с любопытством Семко.

Сундштейн улыбнулся.

– Верьте мне, ваша милость, – сказал он, – что у нас везде есть друзья так же, как и враги. В Польше тоже, хотя друзья Ордена бояться выдавать себя и не выступают открыто, но они сильные и деятельные. Князь, – добавил рыцарь Мальхер, – вы должны ехать в Краков… и пытаться добиться расположения молодой государыни и кого-нибудь из двора.

– Это был бы хороший совет, – ответил Семко, – если бы я, так же, как вы, рядом с врагами мог рассчитывать на каких-нибудь приятелей. У меня их там нет, а такие люди, как воевода Спытек, очень настроены против меня.

– Однако может так статься, что князя будут превозносить, несмотря на это, над Вильгельмом и над язычником, который никакого права знать не захочет, и как невольников взял бы их в железный кулак. Езжайте, князь.

Семко не хотел открыть то, что его отъезд уже решён; он отвечал, что подумает и посмотрит. В течение дальнейшего разговора Мальхер сильно настаивал. Семко убедился из него, что Орден был осведомлён о предприятии Ягайллы, но надеялся его предотвратить. При воспоминании о Ягайлле в рыцарях кипела кровь, видели опасность. Князь хотел спросить, на чьей стороне были крестоносцы в Кракове, но посол сослался на то, что это было тайной, известной одному магистру.

После долгих и сильных настояний, которыми крестоносец пытался влить в него надежду и уговорить совершить поездку, наконец он уехал, ещё гарантируя князю, что Орден готов ему помочь.

Тихо и незаметно Семко вместе с Бартошем, канцлером и маленьким вооружённым отрядом в последние дни сентября выехал из Плоцка.

Весь его отряд совсем не походил на княжеский, людей было немного и вооружение, хоть отличное, но невзрачное. Отправленный вперёд каморник имел поручение найти в столице постоялый двор для князя, удобный, но в стороне, так, чтобы излишне не обращал на себя глаз. Надеялись, что при таком многочисленной съезде Семко будет легко затеряться в толпе. Тогдашняя рыцарская одежда во многих торжественных случаях позволяла выходить с опущенным забралом. На это рассчитывал Семко, который в вооружении своём избегал всяких внешних признаков, эмблем и фигур, по которым его можно было узнать. Щиты его были без орлов, шлемы – без драгоценных камней, только с перьями. Слугам запретили брать с собой одежду, на которой, по европейской традиции, были вышиты княжеские гербы. Попоны для коней, богато украшенные, также не имели никаких эмблем. Бартош должен был приспосабливаться к пану, которого сопровождал.

В первые дни октября этого года столица под Вавелем представляла необыкновенный вид, какой века нужно было ждать, прежде чем он мог бы повториться.

Счастливые часы, редкие в жизни людей, ещё более редки в жизни народов. Для некоторой части населения, для какого-нибудь сословия и группы есть удачные и радостные мгновения. Тогда избранники радуются, исключённые обижаются, равнодушно смотрят, не принимая в этом никакого участия. Сотни лет нужны для того, чтобы весь народ радовался и чувствовал себя счастливым, как один человек, а так радовалась вся польская земля прибытию своей королевы Ядвиги.

Целых два года прошли со смерти Людвика, два века, прожитые в смуте, тревоге, неопределённости, нападении, грабежах и гражданской войне.

В Великой Польше стояли напротив друг друга два непримиримых лагеря, уничтожая себя и несчастную землю; Великопольша и Малопольша раздвоились и почти оторвались друг от друга, Русь была занята, на границе свирепствовали грабежи… никто нигде не был уверен, сохранит ли он жизнь, имущество; не был уверен в завтрашнем дне. Имущество духовных лиц, шляхетские и панские имения горели и опустошались, крестьяне разбегались, торговля остановилась, тракты зарастали травой, города беднели…

Конец этому всему должно было положить прибытие королевы Ядвиги. Она несла с собой оливкую веточку! Все смотрели на неё, ждали её как Спасителя!

Дела Провидения удивительны! Там, где нужна была железная рука, несломимая воля, богатырское мужество для победы над возмущёнными элементами, Бог послал девушку-ребёнка, слабенькую, малолетнюю, пугливую, красивую, как ангел, как ангел, добрую, и, как человеческие дети, несчастную и страдающую. И это хрупкое создание чудом Провидения должно было принести с собой мир и счастье!

Есть в истории чудесные часы.

Тогда все людские расчёты рушатся в прах, а с небес спускается сила, иногда в образе женщины или ребёнка.

Также чудом народ тогда чувствует, что пришел посланник Божий, и сотрясаются его внутренности и озаряются лица, бьются сердца, одним благодарственным гимном звучат все уста…

С таким чувством ожидали там Ядвигу, дочку того короля, который оставил после себя самые грустные воспоминания, матери, которая, издеваясь над легковерием народа, пробуждала отвращение и презрение; ребёнка родителей, для которых Польша была не родиной, а товаром, и однако этого ребёнка приветствовали с любовью, с уважением, восхищением.

На холодных страницах истории ещё сегодня мелькают золотые лучи тех ясных осенних дней, дней спасения!

Всё то, что там происходило и должно было происходить, было делом не людских рук, но каким-то настоящим чудом. Плохие люди были вынуждены помогать для хорошего, те, кто шёл вслепую, находил дорогу, разбивались упрямые сердца, смягчались окаменевшие груди.

Краков готовился к приёму своей королевы и день и ночь для неё наряжался. Все паны, значительнейшая часть духовенства уже поспешили за границу за тем сокровищем, которое приезжало; несмотря на это, столица была забита народом, ежеминутно приезжали гости, наполнялись постоялые дворы, и оживление не прекращалось.

На улицах суетились, чтобы их очистить и украсить, на рынке белили и красили, засыпали ямы и укладывали камень; в замке тоже царило лихорадочное ожидание спасительницы. Там в старых Казимировских комнатах вытирали пыль, мыли и окуривали, дабы из них улетел запах смерти, а жизнь возродилась. Развешивавали портьеры, стелили ковры, посыпали дорожки; доставали из сокровищницы то, что не было из неё украдено и с презрением заброшено. В костёле на Вавеле вешали венки, украшали алтари.

Всё кишело народом, а городские ворота, которые раньше так бдительно охраняли, были теперь открыты. Не боялись никакого врага – прибывала королева.

Королева! Нет, эта королева должна была быть королём, её слабые белые ручки должны были также коснуться освящённого меча, так же как в державе должна была поднимать землю, которой собиралась править. Тяжёлая корона должна была упасть на это девичье чело.

Когда отовсюду свиты Топоров, Леливов, Рожичей, Сренявов, убранные в богатейшие одежды и доспехи, летели приветствовать свою пани, все забыли, кто кому был врагом, слились в одно тело. На этот день было великое братство, которое, увы, непродолжительно.

Паны объявили королеву холопам, кметы бежали на неё посмотреть, равно как шляхта. Она всем приносила избавление от этой тирании горстки смутьянов, которая родится в мутной воде и ею живёт. Все сердца так бились, словно весь народ имел одно только сердце, начиная от раба до князя. Удивительным делом непостижимой силы духа чужой человек, который попадал в этот заколдованный круг, чувствовал себя подхваченным на вершину этого праздничного безумия, и какое-то время должен был петь ту же песнь, что и все.

Однако, кто бы в этот день, когда Краков готовился к приёму Ядвиги, увидел человека с жёлтым лицом, стоявшего у ворот дома на Гродзкой улице, одетого в чёрное облачение клирика, глазами гадины бросающего на людей взгляды и прислушивающегося к радостному смеху и крикам с желчной усмешкой, узнал бы в нём врага.

Может, поэтому это существо смотрело с какой-то тревогой, робко, и при малейшем шелесте пряталось, но затем снова злобно таращило глаза на прохожих.

Был это Бобрек, может, не единственный шпион крестоносцев, высматривающий, что тут делалось, но отправленный, как самый верный слуга, чтобы всё слышал и видел.

Бобрек всегда был самым ловким шпионом и лжецом; когда его сердце наполнялось желчью, он умел притвориться покорным, но теперь в нём так всё возмущалось, что он не был собой. Счастье этих людей било его как мечом в грудь, поило ядом. Он стоял, молчал и ничего уже не мог, только проклинать и вздрагивать. Он прятался от знакомых, потому что чувствовал, что выдаст себя.

Через несколько камениц дальше постоялый двор занимал Семко; они прятались друг от друга, не желая, чтобы их увидели. Для него также эта картина была новой, а на память невольно приходил тот день его коронации и те ликования, которые он тогда слышал, сравнивая его с тем, что тут делалось. Там с ним были только люди, здесь оказывала влияние какая-то непостижимая, необъяснимая, страшная сила.

Он чувствовал, что этой мощи ничто противостоять не может, и даже он сам не смел бунтовать против неё. Его королевские мечты развеялись на глазах, застелилось туманом.

С беспокойством в сердце смотрел он и слушал. Рядом с ним стоял Бартош из Одоланова. Оба молчали, иногда поглядывали друг на друга, взаимно спрашивая. Бартош, в котором теперь билось польское сердце, стоял очарованный, униженный. Порой до них долетали с улицы окрик, песенка, смех… ни одной фальшивой ноты, ни стона.

Те, что страдали, молчали; они знали, что их стон не нашёл бы ответа, а счастье тысяч его бы поглотило.

Грустно было Семко, обречённому в четырёх стенах на неволю. И он и Бартош душой рвались к большой толпе, к тем, кто побежал на встречу, но им там нельзя было показываться. На них были неискупленные грехи.

Каждую минуту дверь открывалась, входил один из княжеских придворных и тем взволнованным, дрожащим, опьянённым голосом, который даёт лихорадка тысячи безумцев, объявлял какую-нибудь новость.

Эти новости о путешествии, о походе королевы бежали чудом по росе, в воздухе, с птицами, и прилетали в мгновение ока. Передаваемые из уст в уста, они проскальзывали милями. Бормотали их в одних воротах, тут же отбивалось в другом конце города. Только не говорили о королеве.

Петрек и Шимек, княжеские каморники, знали уже, что королева была белой и прекрасной как лилия, что её улыбка очаровывала, взгляд обезоруживал, что серебрянобородые воеводы и каштеляны падали перед этим ребёнком на колени; что на ней был плащ из парчи, на голове – венец из золотых лилий, что перед ней ехал старец в пурпурной шляпе со шнурками, молился и плакал… что с нею шло двенадцать чудесных девиц и большое число важных матрон, и везли многочисленные сокровища.

Перед нею летели белые голуби с зелёными веточками в клювиках. Её обливало облако сияющего аромата. Рассказывали чудеса и верили в чудо… Глаза всех должны были его узреть. Иногда среди минутной тишины казалось, что вдалеке слышны колокола всех костёлов в Польше, бьющих на славу Божию, и словно песнь невидимых хоров, струящуюся воздушными путями.

Ночью никто не спал, днём забывали о голоде и жажде. Ни о чём другом не спрашивали, только когда прибудет королева. Каждый боялся упустить эту торжественную минуту и не находил места для жаждущих глаз.

Бартош и Семко разговаривали друг с другом взглядами. – Все вышли из Кракова, – сказал после долгого, оловянного молчания Семко. – Если бы они так оставили город и ворота, когда мы с Бодзантой прибыли…

– Бодзанта! Бодзанта! – вздохнул Бартош. – Этот тоже поехал встречать королеву, короля, который через несколько дней наденет на голову корону. Я слышал, от него только тень осталась, так эта война истощила его дух и тело. Старый клеха никогда не имел собственной воли; кто хотел, ему навязывал её.

Семко дал знак глазами и Бартош перестал говорить. Зачем было вытаскивать эта трупы-воспоминания?

Наступил вечер. В этот день королева уже не могла прибыть. Канцлер размеренным шагом, погружённый в мысли, вошёл в комнату, а тут же за ним, наполовину согнувшись, скромно вошёл Бобрек. Он принёс, как говорил, случайной встречей схваченный по дороге привет князю от магистра Цёлльнера. Он хотел его сам возложить к его ногам.

С улыбкой, которая была подобна чудовищной гримасе, он принёс Семко напоминание, что Орден бдил, смотрел и опекал его. Князь холодно принял привет. Он был ему безразличен.

– Страшно смотреть, как тут люди потеряли головы, – сказал Бобрек, – а что будет, когда дождутся королеву! Любопытно посмотреть, как будет править молодая королева.

И он засмеялся, но его слова проскользнули, как шелест сухих листьев, почти не слышно. Один Бартош с интересом глядел на этого жалкого клеху.

– Ты долго думаешь тут жить? – спросил князь равнодушно. – Можешь ли отнести магистру взаимный поклон от меня?

– Если ваша милость приказывает, – заикаясь, сказал Бобрек. – Я, как всегда, пришёл сюда с моим ремеслом. Продаю молитовки и благословения; служу пером тем, кому нужно. В большом собрании людей может что-нибудь найтись…

Семко посмотрел на него и что-то шепнул канцлеру, который приблизился к клирику и тихо, наверное, в награду за приветствие, что-то ему поручил, потому что было слышно, что закончил двумя грошами.

Для клирика это было равносильно прощанию, однако он немного постоял на пороге, потому что, кроме грусти и задумчивости, ничего там ещё не раздобыл. Но среди собравшихся в его присутствии царило такое упорное молчание, что Бобрек без особой радости, поклонившись, должен был уйти.

Только тогда канцлер, приблизившись, начал что-то говорить о приготовлениях к приезду королевы, короля.

– Решено, – сказал он, – что, почти не давая ей отдохнуть, коронуют. Наверное боятся, как бы королева Елизавета обратно её не забрала… а коронации с супругом ждать не хотят.

Затем Бартош прервал:

– Кто-то говорит, что многие никакого короля не хотят; хотят, чтобы она всегда была девицей, как сказочная Ванда.

Семко молча пожал плечами, последовало молчание.

Наконец наступила ночь и князь остался наедине с мыслями. В городе не было покоя, и ночью опьяневший от радости народ спать не мог. Чуть только наступил день, шум усилился. Семко проснулся. Улицу посыпали зеленью, благоухающими ирисами и елью. Проходили слуги с корзинками, проезжали телеги с ветками.

Народ с рассвета был нарядным. Одел самое лучшее, что имел. Богатые жители обвешались цепочками, оделись в драгоценности, укутались в дорогие меха. Перед глазами проскальзывали камзолы, жупаны, юбки, плащи из Хаметы, барханов, атласов, шелков, бархата, шерсти. Мещане выглядели как паны, батраки – как панычи, девушки – как дочки владык. А это всё смеялось и радовалось, точно каждый что-нибудь приобретал от этой глыбы счастья.

Вдруг сначала в предместьях раздались колокола, одни за другими, торжественно и весело, толпы побежали, останавливались, толкались, взбирались на лестницы и крыши. Одни за другими принимали песнь все башенки… и она гремела в воздухе.

В окнах – головы над головами. Тихо, только колокола звонят…

Пошёл ропот, едут, едет…

И сначала виден конный, вооружённый отряд, холоп к холопу, весь в панцирях, весь в железе, подбоченившись, на шлемах развеваются перья. Кони в погремушках, в попонах, на головах киты, на хвостах ленты, а из плеч и шлемов рыцарей развеваются шёлковые пояса, извиваясь в воздухе.

Едут, едут, и нет им конца. Венгры, поляки, трубачи, дудки, музыканты, барабаны. Хорунжий с развёрнутым вымпелом, вновь нарядный двор и пехота с бердышами.

Вот и она… На белом коне с золотой попоной, красивая, смуглая ребёнок-девушка, то поднимет влажные глаза и улыбнётся, то опустит их к земле.

Красива как ангел, чудо! Но почему едет такая грустная, так дрожит?

А вот и старец кардинал, и Бодзанта, и епископ Малы, и духовенство с цепями и крестами на руках. И двенадцать девиц, и матроны, важные, как королевы, и торжествующий отряд польских панов. Они едут гордые, казалось, глазами говорят народу: У нас есть король!

Самый красивый из юношей, на самой выносливой лошади, белой, как молоко, – это юный Спытек из Мелштына, с поднятым забралом, позолоченный шишак, на нём звезда. Его глаза смеются, а ему улыбается толпа.

С седой головой, в собольем полушубке, опираясь на золотые широкие стремена, – это Ясько из Тенчина. Рядом старец сплошь в дорогих камнях – это пан Краковский…

Кто их сосчитает? Едут целым полком в золоте и атласах, гордые, весёлые, маленькие короли… а толпа им бьёт поклоны. Они ей дали королеву, короля… Дальше – венгры с телегами, на которых едут сокровища. Их окружает стража… Едут кареты, огромные фуры, покрытые кожей, дальше – верховые кони, челядь, конюшие, слуги…

Медленно, торжественно всё движется к замку, а народ проталкивается к костёлу, в который сначала должна зайти королева, и где архиепископ с товарищами благословит её на счастливое царствование. Но там и для достойных панов, и старшины места не хватало, и они стоят на замковых дворах.

Колокола радостно бьют… толпы поют – на улицах безумствует народ. Городские шуты, пёстро наряженные, крутятся и дурачатся; из окон слышны лютни… Незнакомцы здороваются друг с другом – все словно родные братья.

В окне дома, прикусив губу, сидит Бобрек.

Всё это время ему казалось, и ещё чувствовал, будто бы кто-то его кусал и вырывал у него тело. Он спрашивал у своих немцев, они ответить ему не могли – только головами кивали.

– Великий день! – пробормотал один.

– В такой день бабы побили бы самое сильное войско, – прибавил другой, – такие дни для человека раз в жизни.

– И на две жизни редко один раз случается, – договорил другой.

Бобрек молчит и смотрит.

– Даст ли это им силу? – бормотал он себе. – Орден сидит тихо, но мощь собирает… в замках оружие, золото в погребах…

Он рассмеялся.

– Если бы я был серадским королём Семко, – воскликнул он, – я сегодня бы, пожалуй, умер.

Семко смотрел из окна, а когда проезжала королева-ребёнок, он встал, как вкопанный, и побледнел, как стена.

Такой женщины он не видел и не мечтал. Она не похожа ни на какую другую, точно была родом не из этой земли.

Проезжая рядом с домом, она подняла глаза из-под тёмных ресниц на него, и этот взгляд пронял его до костей… он как бы был упрёком. Он хотел вырвать трон у этого ангела? Он невольно отпрянул… Канцлер стоял за ним, сложив руки, словно молился. Вздохнул.

– Её хотят короновать? Разве её сегодня уже не короновали великим почётом?

Бартош из Одоланова первый раз в жизни почувствовал себя слабым, сказал себе в духе, что против этой силы, что шла с этим походом, воевать железом было безумием.

Что в этот день делалось в замке, не знал никто. Поставили стражу, женщины привели королеву в освящённые Мало комнаты и заперли двери, чтобы молилась, отдыхала… Кто знает? Чтобы поплакала, может.

Молодой воевода принимал у себя дома панов, не только польских, но и венгерских, во главе которых стоял Эмрик Бобек, отец прекрасной Эльзы, сверкающей у бока королевы. Воевода Эмрик, чистая кровь старых вождей Атиллы, чёрный мужчина с огненными глазами и улыбающимися губами, с кривой саблей сбоку и свисающим с плеча плащиком, имеет в гостях первое место. При нём старшие и свои: Добеслав с пурпурным от усталости лицом, Ясько из Тенчина со своей седой бородой, Ян из Тарнова, Гневош из Далевиц и многие другие.

Все лица сияют и глаза смеются.

Слуги накрывают столы, лютнисты уже бренчат на струнах, три шута у двери ждут сигнала, чтобы забавлять гостей, а тут разговор идёт весело, как волна под порывами ветра, иногда его прерывали окрики.

– Воевода, – воскликнул Флорек из Забора, одного с ним клича, – вы знаете, кого я видел в окне, глядящим на въезд нашей королевы?

– Кто тебя угадает?

– Ставлю дюжину, что никто, – смеясь, воскликнул Флорек, и чуть задержался.

Спытек ударил его по плечу.

– Может, тебя так удивило прибытие сюда Семко Мазовецкого? – сказал он с толикой иронии, потому что почти был уверен, что Флорек говорил о нём.

Тот, кого таким образом спросили, опустил голову.

– Я вижу, что вы лучше осведомлены, чем я думал, – прибавил он, – я проиграл дюжину.

– Но я их не выиграл! – ответил Спытек. – Я ничего не ставил.

– Что вы думаете об этом прибытии Мазовецкого? Что будете с ним делать? Ведь за Князь вы должны требовать возмещения, а я сомневаюсь, что ему на всех кредиторов хватило бы остатков княжества, – отозвался Флорек.

– Что потеряно во время войны, трудно найти у кого-то, – сказал Спытек довольно равнодушно. – Ни от тебя дюжины, ни от него за поджёг я ничего требовать не буду. – А если вы встретитесь?

– Я готов подать ему руку, если он поклонится королеве и откажется от старых мечтаний, – добавил Спытек. – Сейчас каждый должен чем-то пожертвовать для согласия и мира.

В это время хозяина оттащили, а Флорек остался удивлённый и задумчивый.

Пиршество у воеводы, на которое прибывали всё более многочисленные гости, вскоре собрало всех самых знатных вельмож; а за столами не было слышно ничего другого, кроме похвал молодой пани и восхищения ею. Все были согласны, их оживляло одно чувство.

Значительнейшая часть, не исключая хозяина, рада была ускорить день коронации, чтобы какая-нибудь новая помеха не вынудила ждать в этом состоянии бескоролевья и неопределённости, которое открывало ворота интригам и коварству.

Поэтому решили не обращать внимания на то, что короны были в Буде, чтобы не ждать, когда их выдадут. Ювелиры должны были незамедлительно сделать новую. Послушный во всём архиепископ не создавал ни малейшей трудности, а прибывший кардинал Димитр, архиепископ Стригоньский, и ксендз-епископ Чанадский этому также не сопротивлялись.

Уже даже назначили на день Святой Ядвиги, на 15 число этого месяца, этот праздник, к которому все готовились. Ясько из Тенчина и Спытек рьяней других поддерживали дело. У стола уже велись переговоры о том, чтобы придать празднику как можно больше великолепия. Все прибывшие на встречу молодой госпожи должны были задержаться, чтобы сопровождать в этот день великолепный кортеж короля и королевы. Этот достойный пир у воеводы протянулся долго; а когда утомлённые дорогой начали разъезжаться по домам, Ясько из Тенчина, Добеслав из Курозвек и Влодко из Огродзенца, подчаший, остались в итоге только одни.

Им ещё нужно было посовещаться по поводу безопасности, по поводу устройства двора и выбора лиц, которые бы не позволяли ей слишком скучить по матери и семье. Все они и из почтения к своей госпоже, и из боязни, как бы на неё не подействовало чужое влияние, так хотели окружить её заботливой опекой, чтобы в замок ничто без их ведома пролезть не могло.

С первого дня видели, что все, у кого было какое-либо право приближаться к молодой королеве, уже хлопотали, чтобы заслужить её милость и доверие.

Видно, пытались подружиться со старшими дамами, добавленными королевой, и женским двором. Также предвидели, что краковский епископ Радлица, который знал принцессу ребёнком и был любимцем её отца, станет ей милее других и скорее завоюет её доверие. Этого никто не боялся, потому что почтенный епископ, сам подкопанный, никому бы не смог вредить и никого бы не смог подкопать.

– Слава Богу, до сих пор у нас всё удачно складывается, – сказал Ясько из Тенчина, – большая ответственность теперь лежит только на вас, пане Краковский (он повернулся к Добеславу), потому что замок нужно охранять как зеницу ока.

Старый каштелян, который в этом вопросе никогда не мог себя упрекнуть в небрежености, только ответил, что они могут быть спокойны. Влодко из Огродзенца ручался также за себя и других урядников двора, что будут присматривать за королевой.

– Легко предвидеть, – прибавил Ясько из Тенчина, – что пока королева не выберет себе или мы ей не дадим супруга, тут будут роиться и крутиться люди с разными мыслями.

– Даже старому Владиславу Опольскому я не верю, – вставил Спытек, – потому что знаю, что и он жадный до власти, и хочет захватить над ней род опеки, на что мы ни в коей мере согласиться не можем.

– Никогда на свете! – резко закричал пан Краковский.

– Семко Мазовецкий тоже здесь, – добавил Влодек из Огродзенца.

– Ну, этот, я думаю, не опасен, сил нет, уставший, в долгах; если он прибыл, то для того, чтобы, заключив мир, мог что-нибудь при этом получить, – сказал Ясько.

– И заключить с ним мир, лишь бы он его сдержал, самый безопасный способ, – отозвался Спытек. – Он нам не страшен, но может мутить, а нам нужен покой.

– Владислав Опольский – более хитрый и более опасный, – шепнул Ясько. – Нужно не спускать с него глаз. Если захочет, напросится в замок и будет чувствовать в нём как дома.

– Не пущу его, – сказал Добеслав узловато.

– Не будем забывать и о том, – продолжал дальше пан из Тенчина, – что Вильгельм Австрийский, хоть его отправили прочь, и королева Елизавета порвала с ним, приятен нашей пани, она – ему, и нельзя ручаться за то, чтобы он не пробовал сюда влезть и людей приманить на свою сторону.

– Королева о нём забудет, – произнёс Спытек, – лишь бы… лишь бы его сюда не пустить.

– Не думаю, чтобы он решился прибыть сюда, – пробормотал Добеслав.

– А если бы! Выгнать его мы не можем и запретить видиться, – говорил хозяин.

– Будет достаточно времени об этом подумать, если он осмелится приехать в Краков, – сказал подчаший Влодко.

– Говорят, что старая охмистрина, любимица Ядвиги, Хильда, – шепнул Спытек, – немка, родом из Вены, расположена к нему…

– Это будем держать под контролем, – сказал Добеслав.

Когда это происходило в доме пана воеводы, те, кому было поручено смотреть и слушать, как Бобрек, время не теряли. Было их, наверное, много, но никто не был более деятельным, чем клеха. Рвение в делах Ордена увеличивала ненависть к Польше.

Нет более непримиримых врагов, чем те, что, отрёкшись от своей национальности, в угрызениях совести, хотели бы её уничтожить, чтобы забыть о своей подлости. Проницательному клирику достаточно было присмотреться и прислушаться к тому, что окружало Семко, чтобы убедиться, что крестоносцы на него не должны были рассчитывать.

Он не понимал, что могло обезоружить и успокоить такого мстительного и вспыльчивого человека, но чувствовал, что Ордену он уже не пригодится.

Хоть доселе держали втайне брак Ягайллы и мысль соединить его с Ядвигой, Бобрек прекрасно знал то, что большинство панов и духовенство было за это и сильно решили осуществить этот брак.

Надо было что-нибудь найти, дабы предотвратить опасность, противопоставить Ягайлле; а не было никого, кто бы мог быть так полезен, как молодой Вильгельм, некогда жених Ядвиги. Из полуфраз, схваченных тут и там, клеха догадался, что он мил королеве. Только нужно было найти кого-то, кто мог бы её чувство разбудить заново и предложил себя ему служить.

Назавтра ловкий служка крестоносцев был в замке с молитовками, попал к двум клирикам, находящиися при дворе пани, познакомился с ними и искал человека, которым бы мог воспользоваться.

Мы уже видели, что Добеслав из Курозвек внимательно следил за замком, а Ясько из Тенчина и епископ Радлица присматривали за самой королевой. На должностных лиц двора, о которых Бобрек срочно проведывал, он совсем рассчитывать не мог. Это были очень серьёзные и добросовестные люди. Доступ к женщинам был труден, а Бобрек боялся их болтливости. Ища так человека продажного и слабого, прежде чем дойдёт до коронации, клеха уже себе усмотрел кого-то, кто казался ему созданным для предательства.

Им был краковский подкоморий, в силу своей должности находящийся при молодой королеве, Гневиш из Далевиц. В нём Бобрек нашёл все качества послушного инструмента, для коварной интриги. Потомок бедной шляхетской семьи, Гневош имел неизмеримые и не разбирающиеся в средствах амбиции. Он хотел разбогатеть, подняться, встать наравне с прочими, какой-либо ценой.

Ловкий льстец, он сумел сперва втереться в милости До-беслава и умершего епископа Завиши, которым служил для самых грязных дел, не обращая внимания на то, что скажут люди.

Он пренебрегал слухами, а стоял на виду; выступать с помпой и внешне равняться роскошью с двором, одеждой, великолепием жизни – с гораздо более могущественными, чем он, – было его главной целью.

Влезть к Леливам и Топорам, хотя бы они его отталкивали и давали ему почувствовать, что их от него отделяло, подражать им одеждой, иметь подобный стол, коней той же масти, одежду иностранного покроя, дрессировщика лошадей иностранца, хотя бы одного лютниста, кареты, так же крытые, стол, сервированный подобным образом, и в отношении к мещанам и черни не уступать магнатам, Гневош считал долгом и единственной целью жизни. Всегда в долгах, обременённый ростовщичеством, он не спрашивал, откуда возьмёт, лишь бы достал.

Довольно красивой внешности, с радостным лицом, остроумный, потому что легко умел себе присвоить чужое остроумие, пресмыкающийся и заискивающий с сильными, дерзкий со слабыми; до сих пор он достаточно удачно шёл и добился подкоморства. Для бедного шляхтича было это уже довольно значительным, но ему этого не хватало. Он то и дело обдумывал способы взобраться ещё выше. Краковский пан был для него примером.

Боброку было легко навести справки о характере человека, которого в Кракове знали все евреи, ростовщики, продавцы коней, купцы, потому что задолжал им значительные суммы. Они по опыту знали, что на его слово нельзя было положиться, и что за деньги готов был на всё.

Вынужденный жить в городе и при дворе, держать лошадей и людей, наряжаться, из тщеславия принимать гостей, строить из себя пана, Гневош вечно нуждался и бросался на все стороны. Так что клеха легко смекнул, что ему легче всего будет заполучить его, подать ему идею, зажечь большими надеждами и направить так, как было угодно Ордену.

Бениаш, у которого жил клеха, был знаком с подкомори-ем. Речь шла только о том, чтобы занятого теперь службой привлечь к немцу. Бобрек был уверен, что после короткого разговора сможет перетащить его на свою сторону.

Гневошу как раз нужны были деньги для приёма венгров и коронации, а так как у него было много долгов, никто их ему иначе, как в залог, давать не хотел.

Впрочем, в те времена было обычаем, что по причине трудности в поиске судебной задолженности не давали иначе, как под залог, даже правителям и князьям, которые своё серебро, замки и волости должны были отдавать за долги, пока их не оплатят. Крестоносцы позаимствовали из этого повсеместное правило.

Гневош не хотел лишиться той небольшой суммы серебра, какую имел, чтобы не оголить дом от некоторых признаков зажиточности. Поэтому летал за деньгами.

Бобрек устроил так, чтобы под предлогом дать ему ссуду, пригласить в дом Бениаша. Он сам готов был выхлопотать ему какую-нибудь ссуду, если бы перешёл на его сторону.

Клирику ничего не стоило пользоваться там ложью, потому что не мог выдать своих панов. Намного раньше того, как принцип, что цель оправдывает средства, был провозглашён другим орденом, его провозгласили крестоносцы. Их слуги были уверены в том, что им отпустят грехи, если они поступят не в соответствии с совестью, а в соответствии с необходимостью.

Гневош из Далевиц разрешил на короткое время пригласить его из замка в дом Бениаша; клеха, который до сих пор только слышал о нём, а видел издалека, увидев входящего, был сначала очень озадачен его внешностью. Она не соответствовала понятию, какое он о нём имел. Придворный и льстец, он выглядел таким благородным человеком, в нём было столько важности, открытости, рыцарской спеси, что Бобрек думал, что его провели.

Но нужно было пробовать. Сначала клирик представился как посредник ростовщика, потом, когда Бениаш ушёл, отважился выступить прямо с тем, что принёс.

Он понизил голос, а так как времени было немного, потому что подкоморий спешил, начал с того, что принадлежал к слугам австрийского князя Вильгельма, который был и остался наречённым Ядвиги.

– Помогая ему, ваша милость, вы можете быть уверены в благодарности, состоянии, высших должностях. Королева его любит; речь идёт о том, чтобы расстроить намерения панов, которые её иначе хотят выдать замуж.

Эта мысль сразу так улыбнулась человеку, что он не колебался пойти на его службу.

– Что я должен делать?

– Сначала стараться приблизиться к королеве и дать ей узнать, что хотите быть помощником её и Вильгельма. Его легко сюда привести; а потом, когда он однажды попадёт в замок, ведь клятвами уже однажды обменялись, или тайно их повторят, или без них обойдутся. Тогда паны волей-неволей будут вынуждены признать его королём.

Гневош весь пылал и дрожал от нетерпения.

– Могу вам поклясться в том, – прибавил клеха, – что будете вознаграждены так, как заслуживает эта важная услуга. Возьмёте, что захотите.

Гневош уже думал только о том, как ему действовать, а о самой службе не спорил. Пожертвовал ей всего себя.

– Это дело лёгкое, – сказал ему Бобрек, – потому что королева любит наречённого, это все знают. Спытек и Ясько хотят ей навязать – Бог знает, кого! – какого-то язычника, дикого медведя, омерзительное чудовище! Вы легко договоритесь с молодой государыней.

Всё так успешно складывалось в соответствии с характером жадного и бессовестного Гневоша, что он поцеловал бы клирика, если бы не гордость. Одним словом его ввели в курс дела, ему была указана дорога.

Он спросил Бобрка, захочет ли прибыть князь Вильгельм, если сообщить ему. На это Бобрек, хоть и не знал ничего, самым наглым образом дал слово на ветер. Клеха сделал, что хотел, гораздо быстрее, чем ожидал, а кроме того, устроил подкоморию получение ссуды, хотя чуть поменьше, чем тот хотел.

Он, несомненно, знал, что крестоносцы готовы были заплатить за него, лишь бы получилось привести Вильгельма и оттолкнуть Ягайллу.

Гневош вышел из дома Бениаша с таким чувством, что вырос на поллоктя, задрал голову ещё выше, глаза его улыбались; он был горд тем, что должен был встать против всех тех, перед которыми до сих пор пресмыкался, льстил им и часто должен был сносить явное презрение.

Такие люди, как подкоморий, время терять не привыкли. К молодой королеве доступ в эти дни был труден; её постоянно окружали; приготовление к коронации, размещение двора в замке, устройство новой жизни, прибытие гостей, послов и посланцев отнимали всё её время. В силу своей должности подкомория он мог, однако, заключить более близкое знакомство с дамами, которые сопровождали Ядвигу. От слуг он уже знал, что она была привязана к старой Хильде, которая воспитывала её, когда та была девочкой, и очень ей доверяла.

При первой возможности Гневош пошёл познакомиться с охмистриной. Она не показалась ему ни такой старой, ни такой дикой, как ему обрисовали. Немка, родом из Вены, давно овдовевшая, бездетная, пани Хильда была привязана к своей питомице как к собственному ребёнку. Любила её самозабвенно. Впрочем, была это, как сразу мог убедиться Гневош, женщина очень простая, живого темперамента, богобоязненная и суеверная, влюблённая в песни и музыку, и ими, может, старающаяся заменить нехватку образования.

Ядвига забрала её с того австрийского двора, среди которого она какое-то время воспитывалась. Почти лишённая матери, потому что королева Елизавета мало занималась своими дочками, Ядвига из необходимости к кому-нибудь привязаться, любила свою Хильду.

Любовь охмистрины к этому приёмному ребёнку была слепой до наивысшей степени и бескорыстной. Принцесса могла от неё потребовать самую удивительную, самую вредную вещь, а Хильда без колебаний исполняла её желания, ни на что не глядя. Сопротивляться ей у неё не было сил.

Кто служил её госпоже с таким же самозабвением, был ей приятен; кто решался ей сопротивляться, был врагом.

Охмистрина переняла также все вкусы своей воспитанницы.

На больших дворах всей Европы всё больше брал верх изнеженный образ жизни. Рыцарство перерождалось в некую поэтичную комедию жизни, исполненную песен, любовных грёз, выдуманных самых необычных обрядов и законов. Наряжались, развлекались, слушали музыку и смотрели на рыцарские турниры, всё больше похожим на придворные забавы.

Рядом с этой стороны идеальной жизни разнузданность обычаев была так же велика, как набожность, которая необычным образом шла с нею в паре. Это был странный мир, совсем непохожий на сегодняшний, ещё отмеченный средневековой горячностью темпераментов, безудержностью фантазии, глубокой верой и аскетизмом. В нём сочетались самые противоположные недостатки и качества: крали из благочестия реликвии святых, морили себя голодом, а прекрасные дамы насчитывали десятки воздыхателей, к которым только внешне были жестоки.

Любовная песнь слышалась повсюду. На дворе Ядвиги с нею вместе находились лютнисты, певцы, потому что обойтись без них было невозможно.

Немолодой уже, но мастер в своём роде, Хандслик, прославленный певец, демонстрировал свой талант перед собравшимися. Принцесса любила его раньше, а что говорить теперь, когда в чужой стране он напоминал о Вене и Буде?

Гневош, добравшись до жилища Хильды, которой предложил свои услуги, сумел с первых слов, хотя сказанных на очень плохом немецком языке, добиться её расположения. Он уверял её, что любовь и уважение к госпоже, которую тут все окружали таким почтением, привели его к ней; он предложил ей быть помощью, верным слугой, ждал приказа.

Хильда была обрадована тем, что нашла среди чужих кого-то, кто мог и хотел облегчить первые шаги в этом незнакомом мире.

Она сразу призналась ему, что сильно беспокоится за свою пани, за этого ангела, которого бросили так в добычу, в незнакомое государство, к новым людям… одну-одинёшеньку.

Гневош умел завязать разговор и потаканием заслужить доверие. И он горевал над судьбой королевы, но в то же время надеялся, что у неё будет своя воля и будет распоряжаться своим будущим. Подкоморий весьма ловко намекнул издалека, слегка, осторожно о Вильгельме, давая понять, что для него не было тайной привязанность Ядвиги к нему.

Охмистрина Хильда, которая уже была напугана тем, что говорили о каком-то новом муже для её воспитанницы, пылко подхватила слова Гневоша. Они должны были представлять узел между ними. Этим соучастием он добился расположения охмистрины. Сразу Гневош больше сделать не мог, ничто не торопило.

Его прежние отношения с Добеславом и его сыном Завишей, покорная служба другим панам, строгое исполнение их приказов давали теперь большую свободу. Никто из тех, кто способствовал его продвижению в подкомории, не мог его даже подозревать, что осмелился что-то делать по своей прихоти, против их воли. Впрочем, Гневош, чем смелее брался за заговор, тем внешне показывал себя более послушным со всеми.

Все прибывшие в целом принесли с собой весьма недвусмысленное предубеждение против страны, которую со времени Казимира и на дворе Луи, не любящего вонючих поляков, научились рисовать как варварскую. Весь этот изнеженный, деликатный, испорченный двор, чувствующий, что он выше людей, среди которых его бросили, вздыхал по возвращению прежних отношений с австрийским герцогом и благоволил к нему.

Гневошу легко было убедиться, что найдёт союзников и помощников. Задача казалась лёгкой, а для него это был вопрос будущего. Он также хорошо знал, что паны стряпали какие-то иные планы на будущее. Ему их не раскрывали, но с каждым днём тайна пригласить на трон Ягайллу была меньше скрываема.

С тех первых дней после прибытия Ядвиги было очевидно, что у тех, кто тут всем владел, были разные намерения, и они делились на лагеря. Более сильными были те, кто голосовал за Ягайллу. Дело родины, её силы, обороны, роста была в довершении той идеи, которая должна была внезапно сделать несчастную Польшу более сильной, чем когда-либо.

Наряду с теми, кто вместе с Яксом из Тенчина называли это Божественным вдохновением, была и горстка тех, кто меньше заботился об общем благе, а больше о собственном. Те голосовали за то, чтобы не выдавать королеву замуж и, почитая её и падая перед ней, править за неё.

Ещё более маленькая группа сторонников была у князя Владислава Опольского, который надеялся хитростью окружить замок, взять королеву в опеку, которая была бы неволей, и сам править за неё. Молчаливый немец даже после свадьбы Ядвиги с Ягайллой не отказался от интриг, которые окончились ничем. Некоторые великополяне, может, ещё мечтали о Семко, но и его тайное прибытие в Краков и поведение не позволяли на него рассчитывать. Наконец, Гневош также надеялся позже найти союзников и помощников.

Так около этой грустной изгнанницы, которой с такой поспешностью готовились надеть корону, делая её «королём», плелись невидимые паутины самых разнообразных предприятий.

Однако все признавали её государыней, и достаточно было вида этой красивой девушки, чтобы завоевать сердца, так что никто не подумал ни отказать ей в правах, ни лишать её их. И все одинаково требовали помазания, благословения церкви, клятвы, чтобы укрепить на троне свою молодую пани.

Отзвучали песни и колокола на Вавеле; обряд, который ждали с таким нетерпением, торжественно состоялся среди того веселья, которое знаменовало прибытие Ядвиги.

Все, кто с восхищением смотрели на этого коронованного ангела, когда в королевско-капелланских одеждах, в короне на голове, со скипетром и державой в руке, с распущенными на плечи волосами он стоял перед большим алтарём, сияющий, чудесно красивый, на протяжение всего обряда видели не радость на личике, не блеск победы в глазах, но тревогу и грусть.

Казалось, в глазах стояли слёзы, ручки дрожали, поднимая тяжёлые атрибуты власти, казалось, упадёт под бременем этих одежд из парчи…

А когда она на пиршестве села на трон в окружении первейших мужей, достойнейших своих советников, когда зазвучали там весёлые песни и гремящие трубы, и радостные крики, видели, как два ручья жемчужин побежали по белому личику. Когда потом, провожаемая целым отрядом девиц и матрон, она пошла отдыхать в свою спальню, никто не видел, как она бросилась в объятия Хильды и разразилась долгим плачем. Среди этой толпы, этого шума она чувствовала себя одинокой, несчастной сиротой; день её триумфа был как бы похоронами надежды, расставанием со всем прошлым. Там ничего, нигде не напоминало ей о наречённом, с которым она чувствовала себя связанной присягой, воспоминаниями молодости, сердцем.

Её знали и любили с детства. Все мечты принцессы, с того времени, как научилась мечтать, кружились около счастья с Вильгельмом, с молоденьким ровесником, воспитанным, как и она, изнеженным в её мужа. Тут со времени прибытия никто его имени не вспомнил, никто не отважился шепнуть, что жив, его похоронили могильной тишиной.

Правда, мать открыто приказала ей отказаться от него ради короны и сама отказалась от всяких обязательств, столько раз и недавно при поручительстве Опольчика повторенных, но наедине с плачущей дочкой утешала её тем, что лишь бы трон получила, Вильгельма на него посадит. Здесь, нынче не видно было ни лучика надежды. Все опускались перед ней на колени, но о её счастье никто не думал и не говорил.

Одна Хильда, обняв плачущую, поняла, что это значило, и умела её утешить. Она тихо шепнула:

– Не плачь, у нас есть тут приятели. Он приедет.

И вдруг королева подняла головку, недоверчиво уставив глаза на Хильду. Слёзы ещё не высохли, но от одного этого воспоминания губы хотели улыбаться.

– Терпения, моя королева, – шепнула старуха. – Всё, что ты желаешь, должно сбыться.

Прекрасная Эльза, дочка воеводы Эмрика, и другие девушки, которые вели пани в спальню, не могли понять, каким чудом Хильда несколькими словами произвела такую перемену.

Ядвига поднялась с наполовину детской радостью, такой же внезапной, как была грусть, рассказывая о своей усталости, об обряде, обо всём том, что его сопровождало.

Каждой из девушек было что рассказать: какую-нибудь забавную подробность, о каком-нибудь опасении… пережитом во время торжества. Ядвига жаловалась на свою тяжёлую корону, на державу, от которой онемела её рука, на плащ, который съезжал с плеч.

Другие описывали физиономии панов, которые сопровождали обряд, которые несли атрибуты власти и смеялись над этим огромным мечом королевы, рукоять которого её ручки не могли бы поднять.

Прекрасная черноокая Эльза в шутку называла свою госпожу – королём, и спрашивала, тот, которого она возьмёт в мужья, пожалуй, будет называться королевой?

Но от этого воспоминания красивое лицо нахмурилось.

Эльза, желая исправить то, что она сказала, поспешила заверить её, что знает от Спытка, своего жениха, что замуж своего короля выдавать так скоро не думают.

Но и это заверение не прояснило лица королевы. Поэтому другая, Офка, что-то вспомнила о лютнистах и песне, о польском цитаристе, который тянул непонятную песню, такую грустную, словно была не свадебная. В закрытой спальне, несмотря на отдаление от комнат, в которых было пиршество, слышен был гул голосов и звуки музыки, флейты и трубы.

У некоторых девушек ножки ещё дрожали от желания танцевать, но глаза склеивались от усталости. Хильда с помощью служанок раздевала свою пани; девушки сплетали волосы, подавали пижаму, снимали тяжёлые драгоценности…

Задумчивая королева поглядывала временами на Хильду, которая давала ей знаки понимания, утешения. Потом уложила её, накрывая, в великолепную кровать и укачивала, обняв, как ребёнка, шепча на ухо:

– Королева, если позовёшь, он придёт!

Из всех этих людей, новых или малознакомых, Ядвига уже выбрала себе таких, какие казались ей более достойными доверия. Ясько из Тенчина, Завиша из Олесницы, Спытек из Мелштына имели лица, которые объявляют друзей; старый епископ Маленки, которого любил её отец, был ближе других. Но при одной мысли довериться одному из них её лицо покрывал румянец.

Между тем опережали друг друга, чтобы развлечь юную королеву, у которой никаких других дел не было, кроме как принимать почести, поклоны, подарки, допускать людей поцеловать её руку. Каждый день старшие дамы шептали ей, кого она должна была пригласить к столу, а каждую из них главным образом опекал один из окружающих. Подруга Эльза Эмриковна, улыбаясь, заступалась за Спытка, её умная мать – за Ясько из Тенчина, который был особенно приятен королеве и любил её как отец. Сама Ядвига постоянно просила маленького епископа, чтобы не покидал её и не забывал о ней. Подскарбий Димитр из Горая, подкоморий Гневош о котором тихо шептала Хильда, который был очень предан королеве, тоже были очень частыми в замке гостями.

Влезал и Владислав Опольский, который со своим молчанием, мрачным лицом, гордой физиономией и желанием править произвёл на Ядвигу неприятное впечатление.

Вскоре после коронации на краковском рынке прошёл дополняющий её обряд, где мещане принесли королеве клятву верности и преподнесли подарки.

Всё это какое-то время развлекало, позволяло забыть о заботе и сиротстве, но с возвращением в замок, в пустые комнаты бедной королеве стало грустно. Она чувствовала себя ужасно одинокой, несмотря на многочисленный двор. Часть дня заполняли молитвы и костёл, другую – приём гостей, которых всегда было полно, оставшуюся часть дня… девушки и она проводили у прялки. Вечером Хандслик и лютнисты пели песни, которые напоминали о Вене, и на её глазах появлялись слёзы.

Время года не позволяло ни познакомиться с прекрасными окрестностями Кракова, ни выехать в путешествие; суровая и холодная осень извещала о грядущей долгой зиме. Редко когда вдалеке на горизонте Эльза могла увидеть и показать королеве Татры, синей цепью отделяющие от Венгрии, которые стояли там, как стена на страже… Так начиналось правление молодой пани.

Для своих гостей, для тех, кто её там окружал таким почтением и любовью, порой доходящей до восхищения и обожествления, Ядвига старалась показывать радостное лицо, и однако всё чувствовали в нём подавленную грусть. Это выражение невольной грусти на личике, вероятно, придавало ей новую прелесть, очаровывало; но какое ей было дело до почестей, когда должна была дрожать за своё будущее?

Только одна Хильда знала глубину её сердца и причину, в силу которой красивые глаза так грустно смотрели, умоляя.

Ежедневный гость в замке воевода Спытек, который приходил туда для королевы, равно как для своей Эльзы, в этот день при епископе Радлице начал говорить о том, что когда-то главный враг Ядвиги, тот, который был претендентом на корону и даже был уже выбран королём, которого хотели ей навязать мужем, с некоторого времени находился в Кракове. При напоминании о том, что его хотели навязать ей мужем, четырнадцатилетняя королева сильно покраснела; в глазах появилось энергичное выражение, какой-то детской смелости, и она отважилась ответить:

– Есть ли у кого право навязывать мне мужа?

Этот вопрос слегка смутил епископа, которому, казалась, он был больше адресован, чем Спытку.

Епископ был человеком простодушным и правдивым.

– Милостивая пани, – сказал он, – навязывать никто не имеет права, но если бы вы захотели выбрать такого, который был бы вреден и опасен для королевства, увы, отцы этого государства могли бы воспротивиться.

Ядвига подумала, и повернулась к Спытку.

– Князь Мазовецкий здесь? А я не видела его? Как вы думаете, что его сюда привело?

– Не знаю, но думаю, что желание сдаться и помириться, – сказал Спытек. – Я тот, на которого он, по-видимому, больше других осерчал, так, по крайней мере, я полагаю по тому, что он мне из мести сжёг и ограбил значительную часть моих владений, но я первый бы голосовал за то, чтобы пойти с ним на мировую. Он бедный, много потерял…

– Ты говоришь, как добрый христианин и как достойное дитя этой земли, – прервал епископ. – Месть – дело языческое.

Ядвига с интересом его слушала.

– Но князь Мазовецкий никакого шага не сделал? – спросила она.

– До сих пор нет, – отвечал епископ, – однако я думаю, что он воспользуется архиепископом, который некогда провозгласил его королём, чтобы помог ему помириться с нашим коронованным королём.

Ядвига ничего не отвечала. Из всего этого разговора у неё в голове осталось только то, что сказал Радлица, что навязать ей мужа не могли, но забрать его, не допустить были в праве. Поэтому всё её счастье зависело от доброй воли панов совета. Те ей казались такими хорошими, привязавшимися к ней, откровенными, что думала, что они не могли забрать у неё то, без чего жить не могла.

Кому она должна была довериться? Епископ Радлица, как старый знакомый, казался самым близким. Она ждала, когда они останутся одни. Каждое утро кому-нибудь из двора был нужен его лекарский совет, в котором добрый пастырь не отказывал. Со своей кафедры он пешим приходил в замок, входил в комнаты королевы и её службы.

Особенно Хильда то и дело жаловалась на какой-нибудь недуг, а малейшее страдание её пугало.

Однажды Радлица оказался у королевы, когда она недавно вернулась из костёла. Слуги принесли ему полевку, а молодая пани с улыбкой села рядом с ним.

– Отец мой, – сказала она тихо, – отец мой, у меня к вам просьба.

По дрожащему голосу, по робости, с какими она произнесла эти слова, он мог заключить, что речь шла действительно о чём-то чрезвычайно важном.

– Приказывайте! – сказал он живо.

– Я не знаю толком моего положения, – говорила робко и с колебанием Ядвига, а её голос становился всё более тихим. – Вы знаете, что в детстве я была предназначена и помолвлена с герцогом Вильгельмом. Ещё недавно этот уговор мы повторили заново, за его исполнение ручался князь Опольский… Потом, потом мать была вынуждена эту договорённость аннулировать, а потом ещё потихоньку ручалась мне, что она… должна осуществиться…

Я этого всего не понимаю, отец мой (в её глазах были слёзы), но знаю, что с детства привыкла любить его и уважать как мужа… Я… (тут её голос осёкся) я не смогла бы без неё жить… А как же можно нас разделять? Церковь благословила, я до сих пор ношу на пальце его обручальное кольцо. Он мой, а я – его.

Епископ слушал с напряжением и сочувствием, но на лице его рисовалось досадное недоумение, а когда она перестала говорить, ему понадобилось много времени для раздумья, прежде чем смог ответить.

– Королева моя, – сказал он тихо. – Я знаю и знал это всё… Да… так было… но сегодня вы пани государства, которое в вашем муже должно искать себе короля, какой ему нужен.

– А не может ли им быть Вильгельм? – ответила Ядвига. – Вильгельм…

– Пани моя, – начал епископ, складывая руки, – я совсем не знаю, что решат паны Совета. Они не спешат дать мужа пани, которую любят.

– Если они действительно привязаны ко мне, разве хотели бы меня увидеть несчастной и вероломной?

Епископ капельку подумал.

– Вероломной? Нет, – сказал он. – Этот брак, заключённый в детстве, не был настоящим браком… Церковь…

Ядвига живо встала с сидения.

– Отец мой! – воскликнула она, краснея. – Для других клятва могла быть недействительна, но я сердцем клялась… – Успокойтесь! Успокойтесь! – отозвался ксендз Радлица, видя её возмущённой. – Я ничего не знаю… Я тут влияния не имею, увы! Пожалеть могу, посоветовать, но помочь…

Бедный маленький епископ расставил руки.

– У меня нет тут ни силы, ни влияния, – произнёс он, – нужно говорить с другими.

– С кем? – спросила, садясь, королева.

Радлице снова понадобилась минута на раздумье, прежде чем ответил:

– С кем? Правда, правда. Они все любят свою пани и желают ей добра, но… край и Польша…

Он опустил голову.

– Ясько из Тенчина – муж серьёзный… Ян из Тарнова, Судзивой из Шубина.

Некоторое время королева молчала, и брови её сбегались, белый лоб хмурился.

– Кто-нибудь уже у вас был? – прервала она живо. – Прибытие князя Мазовецкого означало бы…

Радлица на этот раз быстро запротестовал.

– Мазовецкий! Никогда на свете! – сказал он. – Никто его тут не хотел и не хочет. Он считается потомком рода, который отличался резкостью и суровостью. Хоть молод, а все его бояться. Друзей не имеет.

Королева вздохнула свободней.

– Не правда ли? – сказала она, вытягивая белую ручку в сторону епископа. – Вы, что были приятелем моего отца, не покините его дочь? Вы…

– Моя королева, я весь к вашим услугам, но от меня будет для вас мало помощи.

Сообщили о прибытии Яська из Тенчина, и королева, чтобы принять, его вместе с епископом, вышла в другую комнату. Был он тут ежедневным и приятным гостем, но с ним Ядвига так искренно и открыто говорить не могла, как с маленьким епископом, потому что каштелян Войницкий, несмотря на уважение к ней, так с ней обращался, словно видел в ней чуть ли не ребёнка, несовершеннолетнюю девочку.

Что и говорить, возраст принцессы это оправдывал, но в сущности она была взрослой жизнью, грустью, своей судьбой и особенными Божьими дарами, какими была наделена.

Существуют милости сословия, как церковь их называет, и такая милость была у Ядвиги, когда Провидение назначило ей стоять у кормила великого королевства и решать его судьбу. Её взор достигал глубже и мысль шла дальше, чем Ясько предвидел.

Как обычно, он начал с вопроса, что могло бы её развлечь. Королева покраснела, улыбнулась.

– Я только и делаю, что развлекаюсь, – сказала она, – для развлечения дайте мне что-нибудь поделать. Назначьте какую-нибудь работу.

– Что? Пожалуй, шитьё для костёла, – ответил Ясько. – Если ваша милость прикажете, пан Димитр выдаст вам из казны меру жемчуга, хотя бы такую, какой овёс для коня обычно мерят. Если в казне её не будет, мы досыпим сколько будет нужно.

Ядвига поблагодарила. Епископ стоял в стороне; думал, может, о каком-нибудь электуариуме или чудесном лекарстве. Мгновение спустя королева спросила, знает ли он, что в Кракове находится князь Мазовецкий.

– Да, в самом деле, и я знаю, что он здесь находится, – ответил Ясько, – и догадываюсь, что он сюда прибыл не с войной, только с миром. Однако нам не подобает искать его первыми, как будто бы мы больше него желали этого мира. – А! Мир и безопасность людей – вещи такие важные, – сказала Ядвига, – что склонить себя к ним надо без колебаний.

– Стало быть, милостивая пани, вы за то, чтобы предать забвению прошлое? – спросил Ясько. – Стараться сблизиться с ним?

– Вы, верно, лучше знаете, как это нужно сделать, – отозвалась королева, – но почему мой родственник, хоть дальний, польский князь, не может быть принят в замке?

Пан из Тенчина немного подумал.

– Он бы сам должен просить об этом королеву, – сказал он.

– А если он боится отказа и унижения, не годится ли, чтобы более сильная, потому что королева, его избавила от них?

Эти слова показались Яську такими красивыми и вдохновлёнными благородной мыслью, что он сложил руки с восхищением к той, которая их произнесла.

– О! Ты была создана королевой! – воскликнул он в изумлении, вызвав на её личике живой румянец скромности.

– Да, – сказал он, чуть подумав. – Я отправлю к нему кого-нибудь, кто объявит ему о том, что он будет милостиво принят.

После короткого разговора с несколькими особами, которые хотели привести королеву слушать клятву верности, Тенчинский с Радлицей ушли.

Но он вернулся не дальше, как в прихожую к епископу.

– Вы слышали, – сказал он. – В этой женщине есть особенная благодать Божья, дающая ей ум не по возрасту. Я не знаю, выдавала ли земля когда-нибудь другое такое создание… У неё присутствует всё одновременно: ангельская красота, благородное сердце, зрелый ум; а эти совершенства смешиваются в юной, едва развившейся девочке! Разве это не чудо? А не второе ли чудо, что она именно нам досталась?

Епископ кивал молча, но грустно. Его угнетало впечатление от недавнего разговора. Однако он не осмеливался передать его пану Войницкому. Он чувствовал себя слишком слабым, чтобы добровольно вмешиваться в эти дела, которые требовали больше энергии, чем было у него.

Так на пороге они расстались, а каштелян Войницкий вернулся к себе домой с решением исполнить волю госпожи. Однако он хотел это сделать таким образом, чтобы её достоинство от этого не пострадало. Ему был нужен ловкий посредник, которого он искал в голове, когда подъехал Спытек из Мелштына.

На этот раз у молодого пана не было других дел, кроме как показать каштеляну недавно приобретённого скакуна большой цены и красоты.

Спытек, несмотря на то, что умел быть серьёзным, молодым быть не перестал. Его развлекало то же, что и других. Заинтересованный в своей лошади, он с горячностью начал её расхваливать Яксу, когда тот прервал его:

– Я был у королевы. Вы знаете, что, проведав о Семко, она хочет сама, первая великодушно подать ему руку для мира.

– Я ей о нём говорил, – сказал Спытек, – я был уверен, что он это сделает…

– Я ломаю голову, кого я могу использовать как посредника.

– В самом деле, – выкрикнул Спытек, – в голове у нашей пани нет никого другого, кроме меня. Он сжёг мне Князя, я отомщу по-рыцарски, сам – первый предложу ему забыть старые неприятности и принесу доброе слово королевы.

Ясько из Тенчина, который сильно чувствовал всякий благородный поступок, подошёл к молодому гостю, чтобы обнять его.

Спытек весело улыбался.

– Я беру это на себя, – сказал он.

Семко с Бартошем ещё вели совещание по поводу того, как склонить архиепископа поговорить с королевой насчёт примирения с князем. Всё ещё робкий и напуганный поражениями, архиепископ отказывался и не проявлял большой готовности.

Семко был слишком горд, чтобы его просить. Хотели использовать Радлицу, как доверенное лицо в замке, когда того же дня Спытек на своей лошади с небольшой группой придворных подъехал к гостинице князя. Бартош, который выглянул в окно, увидел его и не мог поверить своим глазам. Семко вскочил, поглядывая на меч и думая, что враг, потому что за такого считал воеводу, может, прибыл с какой-нибудь местью.

Затем дверь отворилась и вошёл Спытек с безоблачным лицом, здороваясь с князем.

– Я принёс вашей милости новость, – сказал он, – которая, как я думаю, будет вам приятна, так же, как и мне, что я могу сам вам её объявить. Наша королева узнала о вашем пребывании в Кракове… Я знаю, что она любезно приняла бы вашу милость в замке.

Семко стоял очень смущённый и чуть ли не униженный.

– Во время войны, – прибавил Спытек, – мы могли быть противниками, сегодня нужно об этом забыть… Я пришёл с добрым сердцем и добрым словом.

– А я, – сказал Семко, подавая руку, – также их принимаю. Прошу, чтобы вы мне простили нападения и ущерб. – Это уже было, – сказал весело Спытек. – Когда ваша милость будете в замке?

– Хоть завтра, – ответил князь.

– Я там появлюсь, – сказал Спытек, – чтобы быть полезным вашей милости, если нужно.

Семко поблагодарил, но ему в голову пришло, что эта его «покорность» может быть слишком публичной и в действительности унизительной. Он осмелился тихо сказать:

– Ведь вы не позовёте слишком много свидетелей? Я бы предпочёл…

Спытек не дал ему докончить.

– Выбери, князь, час или очень ранний, или поздний, тогда мы избежим лишних глаз толпы.

Князь ещё раз его поблагодарил, подкупленный благородством того, которого считал неумолимым врагом. Свидетель этой сцены, Бартош видел в этом также настоящее рыцарское великодушие. С этим всем даже успех был для Семко почти унизительным. Он сильно это чувствовал. Он пал уже так низко, что даже местью его не хотели почтить. Однако он не показал испытанную боль. Всё, чем затронула его судьба, он переносил с некоей внутренней гордостью.

Назавтра он не мог предстать перед королевой иначе, как в очень скромном отряде, без какой-либо помпы, которая бы определяла его происхождение и место, которого он добивался. С ним не было ни многочисленной свиты, ни изысканных одежд и снаряжения. Он также находил, что побеждённому, добровольно отказавшемуся от больших надежд, снова сходящему к той жизни, которую указал ему отец, советовал брат, подобало лучше отказаться от всевозможных блёсток.

Эта жертва его стоила, но не был ли он теперь кающимся, который должен страдать за свои грехи?

Королева была осведомлена заранее. Поэтому в этот день её матроны, девицы, урядники, она сама хотели выступить по-королевски. Должна была быть не Ядвигой, но тем королём Польши, каким ей приказали быть.

Семко, который видел её в день приезда, потом во время коронации в костёле, на рынке, когда её принимал город, – был восхищён её красотой.

Это юношеское чувство даже отравило ему воспоминание о прекрасной Ольге, которая была для него предназначена.

Чем же рядом с этой чудесной женщиной была совсем земная красота литвинки, чисто человеческая, когда в Ядвиге Семко, как и все, признавал что-то ангельское?

Он думал и терзался тем, что судьба, словно для большей насмешки, в устах и мыслях людей сближала его с Ядвигой, что их женили, что немного лучшая доля могла соединить его с этим ангелом. Даже теперь ещё… упрямый Бартош находил, что можно было попробовать приобрести её, что… Вильгельма не хотели, а Ягайллу тоже боялись. Но Семко уже не давал себя этим ввести в заблуждение, он знал, что сражаться не может.

С утра он и Бартош из Одоланова очень скромно оделись и оказались в костёле на мессе, на которой присутствовала королева. Тут же за ней Семко пошёл в замок и его провожал Спытек.

Однако случилась непредвиденная вещь – не пустили Бартоша, который с ужасным гневом сразу уехал из замка. Чьих рук было это дело, неизвестно, достаточно, что его тут видеть не хотели.

Красивая в этот день, с более весёлым лицом, с ясными глазами, с улыбкой, исполненная любезности, королева приветствовала Семко как родственного ей князя, не говоря и не позволяя ничего вспоминать из прошлого. Говорила о себе, об этой стране, о Кракове, о замке, весьма ловко избегая всего, что может раздрожать.

Семко, должно быть, удивлялся этому величию, какое могла придать себе юная девушка. Она действительно показалась ему королевой. Он так же, как все, загорелся к ней сильным восхищением, но в то же время было в нём чувство неравенства; мыслью он уже не поднимался до дочери Людвика. Он был для неё слишком простым холопом, как сам называл себя в духе.

Ядвига явно хотела переманить его на свою сторону. После первого мгновения церемонимального приёма, когда князь объявил, что видел, как она въезжала, а потом во время торжественных обрядов, она спросила его весело, прочитал ли он по её лицу, какой она была испуганной и уставшей. На это Семко отвечал только, что она была не менее прекрасна, чем всегда.

Тогда Ядвига, обращаясь к своим подругам, среди которых были весьма красивые личики, с улыбкой прибавила, что они могли затмить её. Все девушки опустили глаза, но не одна потом, подняв их, обратила их на красивого князя Мазовецкого. От королевы Семко первый раз узнал, что и его брата Януша ожидали в Кракове; поэтому она склоняла его, чтобы и он остался тут дольше.

Князь, хотя бы для того, чтобы была возможность смотреть на прекрасную королеву, готов был своё пребывание продлить. Он этому не сопротивлялся.

После короткой первой встречи, приглашённый бывать в замке, Семко уехал такой же очарованный, как и все, кто приближался к молодой государыне.

С тем успокоением, которое увеличивала надежда, что королева в переговорах с ним будет послушна, князь вернулся на постоялый двор. Но там ждал его Бартош, доведённый до ярости сухим и гордым указанием на дверь урядниками двора.

Чуть только Семко показался на пороге, когда пан из Одоланова гремящим голосом начал жаловаться.

– Такая судьба ждёт тех, кто посвящает себя князьям, – кричал он. – Паны легко получают прощение, на нас падает искупление и кара!

– Не упрекай меня, – сказал обиженный Семко. – Ты знаешь, что я ни в чём не виноват. Словом моим ручаюсь тебе за одно – то, что я тебя не покину.

Однако это Бартоша не могло успокоить, он на всех дулся, подозревал Спытка, угрожал уже бессильной местью. Он готов был бросить Польшу, покинуть родину. Наконец, испытывая страх за свою особу, он сразу же со своими людьми хотел выехать из Кракова.

Князь возразил:

– Я ручаюсь за твою безопасность, ты со мной. Если бы у них были какие-нибудь злые намерения, они не ждали бы до сегодняшнего дня.

Было трудно предотвратить эту бурю в человеке, не привыкшем к унижению, уже раньше не любимом малополянами, а теперь задетым лично. Князь должен был использовать всевозможные средства, какие мог найти, чтобы заставить его терпеть. Обескураженный Бартош старался в свою очередь отговорить князя, доказывая ему, что всё случившееся с ним было предательством и коварством.

Семко больше всего мучило то, что ни перед кем не мог излить переполненного сердца, потому что Бартош обвинял королеву, равно, как и других, во лжи и хитрости, и всё в ней казалось только коварством.

Бартош, который раньше везде сопровождал своего господина, с того дня не хотел сделать ни шагу.

Присутствие в замке вынуждало Семко в вопросе будущих переговоров о мире ехать к Яське из Тенчина и Добеславу из Курозвек, нанести визит Спытку.

Уже никакая сила не могла склонить бывшего товарища по оружию ехать вместе с ним.

Возможно, он был прав, потому что малопольские паны тех, которых считали первыми разжигателями гражданской войны, прощать не хотели. Правой руке Домарата, Познань-скому судье, прозванному Кровавым дьяволом, Петрашу из Малохова, который дважды предал, так же как и Бартошу, который гаснущий огонь поджигал и удерживал, не могли простить вину.

При первом упоминании о Бартоше малополяне хмурились и знать его не хотели.

Зато князя принимали с надлежащей честью и показывая ему послушание, которое он, может, не без причины, приписывал влиянию королевы. В эти первые дни своего царствования ей было нужно показывать всем расположение, словно она желала его от судьбы для себя.

Незамедлительно объявленный князь Януш тоже прибыл в Краков, но, не испытав катастроф войны, заключив давнее соглашение и союз, получающий из казны королевства две тысячи гривен ежегодно, он совсем иначе мог и должен был выступить. Он заехал по-княжески, со значительным отрядом, с двором в несколько десятков всадников.

Он уже знал о Семко и прибывшего холодно и торжественно приветствовал. Упрекать было слишком поздно, и Януш не упрекал. Он только спросил, сделал ли тот какой-нибудь шаг навстречу королеве, и с очевидной радостью узнал, что братские отношения обстояли не так плохо, как он боялся.

– Хорошо иметь разум, хоть поздно! – сказал он Семко. – Я надеюсь, что после опыта, который много стоил, ты захочешь мне подражать… и сидеть спокойно.

На это всё гордый Семко совсем не отвечал, только пожаловался, что Бартоша из Одоланова сурово выпроводили. Януш этому не удивлялся…

– Всё-таки он был трутом, а ты трухой, – сказал он, – известно, что, если бы он не поджёг, ты бы не горел.

Королевы Януш ещё не знал, поэтому разговор пошёл сначала о ней, и он спросил Семко, какой она была.

Не в силах сдержаться, молодой князь с сильным восхищением начал рассказыть о ней, что Янушу не понравилось. Он покачивал головой и принимал это за новое доказательство непостоянства брата.

– Девушка такая же, как другие, – сказал он, – а не нужно тосковать, потому что молоко с миской для котов не ставят. Туда кого-то другого пригласят на этот праздник.

– Я знаю об этом, – прервал гордо Семко, – но поэтому ни отвратительной, ни злой я назвать её не могу, потому что её не получу. Увидишь сам…

Холодный по своей природе, остывший с возрастом, Януш, казалось, совсем в похвалы не верит.

На следующий день в замок ехали уже оба. Князь Черский, хоть выступал важно, никакой роскоши не допускал, он предпочитал прослыть менее богатым, а своей жизнью в деревне и лесной натурой почти гордился. Была в этом гордость, только иначе украшенная, чем обычно.

Королева приняла теперь их обоих, так же как раньше Семко, пытаясь большой любезностью задобрить обоих.

Януш был менее впечатлителен и более подозрителен, держал себя смирно и холодно одновременно. Смотрел и слушал, хотел понять, что скрывалось под этой красотой и добротой.

Ядвига, как ни старалась, не могла ни вдохновить его весельем, ни разогнать туч, ни сделать более доверчивым. Он стоял вдалеке, униженный, более чужой, чем Семко, которого она уже сумела завоевать.

Когда они вышли из замка и очутились на улице, Семко первый спросил брата:

– Как тебе королева?

Януш склонил голову.

– Королева! – сказал он тихо.

И младший больше не мог от него добиться.

В поведении двух братьев была огромная разница. Семко, больше полагаясь на судьбу и мечтая, будучи влюблённым в королеву, своё дело почти запустил.

Януш был холоден; сделав в замке то, что велел обычай, он уже туда не спешил, но немедленно начал перетаскивать на свою сторону таких людей, как Ясько из Тенчина, Добеслав, Спытек и другие Леливы. Он приглашал их к себе, ездил и навещал, дружил, одним обещал соколов, другим – собак, других приглашал на охоту в свой лес, не забывая о том, чтобы обеспечили ему на Величских солончаках эти две тысячи гривен. Слушая Семко, который разглагольствовал о необычайной красоте королевы, о её уме, о том очаровании, каким всех подкупала, Януш чуть ли не с иронией улыбался.

Он ничего не отрицал, но сам о королеве совсем ничего не говорил, а когда был вынужден вспомнить, он показывал только преувеличенное уважение.

– Король, королева! – повторял он, и на этом закончилось.

Из-за этой холодности, может, и некоторой грубоватой робости, которую демонстрировал в замке, Ядвига была с ним ещё больше подкупающей и любезной. Он получал всё, чего только желал. Паны его очень уважали и оказывали большое почтение. Но, как только князь Януш достиг цели, получил гривны, уговор был утверждён, немедленно начал беспокойно собираться обратно в Черск. День отъезда был назначен.

Семко пришёл к нему вечером.

– Едешь со мной? – спросил старший брат.

– Я ещё ничего не сделал, – ответил Семко, – мне незачем спешить.

– Домой? – воскликнул словно с испугом князь Януш. – В Плоцк? На войну? Ты говоришь, что спешить не видишь необходимости? Ты сидел тут столько времени впустую и до сих пор ничего не добился…

Семко пожал плечами.

– Смотри же, чтобы, когда вернёшься, не было слишком много работы… У королевы красивые глаза, ни слова, – прибавил он, – но они не кормят, а человек, засмотревшись в них, глупеет.

Семко не объяснился, а в действительности не только глаза, но вся королева так сильно ему нравилась, что уехать оттуда было ему трудно.

Почти добровольно он откладывал переговоры, чтобы была возможность дольше остаться, и – возможно, он заблуждался какой-то напрасной надеждой. Но, если бы даже у него её не было, он готов был там просиживать, чтобы только бывать в замке, поймать доброе словечко и подкрепиться им. Януш видел это и понимал, может, жалел о молодости, и, не видя в этом ничего, кроме безобидной слабости, молчал.

Поклонившись в последний раз в колени королевы, попрощавшись с милостивыми панами, он как можно быстрей приказал собираться в дорогу, и назавтра на рассвете его уже в Кракове не было.

У младшего брата было то утешение, что на следующий день перед ним все восхваляли ум Януша, отзываясь о нём с уважением.

Утратив в Бартоше помощника, Семко, сам на переговоры неспособный, больше мечтатель и рыцарь, чем рачительный о своём благе хозяин, бессмысленно просиживал в столице, привыкая к здешней жизни, развлекаясь в замке, слушая музыку и песни, и всё меньше скучая по дому.

Однажды вечером, когда, после того, как разошлись паны, которые допоздна были при королеве, Ядвига вернулась в свои комнаты, нашла старую Хильду очень растерянной, с заплаканными глазами. Она спешно их вытерла, но следы слёз были слишком заметны, чтобы могла их отрицать.

Молодая женщина испугалась. Она знала, что старая охмистрина над собой, вероятно, не плакала бы; должно быть, что-то случилось, что касалось её.

Её! Королевы! Перед которой все вставали на колени?

Они были одни со слугами, Ядвига тотчас велела девушкам удалиться и ждать, когда позовёт.

– Хильда! – восклинула она с нежностью, подходя к воспитательнице. – Хильда! Ты плачешь? Что случилось? Говори!

– А! Ничего, моя королева! Дитя моё! Нет, я не плакала!

И, сказав это, она ещё вытерла глаза.

– Но я всё должна знать! Ведь никто не посмел обидеть и сопротивляться?

– Никто! – живо ответила Хильда.

– Но ты плакала?

– Мне что-то сделалось грустно, – бормотала старуха.

Королева, как привыкла с детства, поласкала её по лицу.

– Скажи мне откровенно, что у тебя на сердце?

Хильда стояла, а на её сердце, должно быть, что-то лежало, потому что, несмотря на усилие сдержать слёзы, снова начала всхлипывать.

Беспокойство королевы возрастало… Она всё больше настаивала. Охмистрина долго думала, наконец, проводив Ядвигу за шторку, окружающую её кровать, тихо начала говорить:

– Как тут не плакать, моя королева! Они, эти бездушные люди, хотят отдать тебя в добычу.

– Меня? – прервала Ядвига. – Меня?

– Да, тебя. Я обо всём знаю. Этот заговор давно составлен. Они не хотят и слышать о Вильгельме, продали тебя за большие деньги королю-язычнику, которого приведут, чтобы женился на моей красивой розочке.

Ядвига прислушивалась, стянув брови.

– Но у меня есть муж, – воскликнула она с возмущением, – и я королева. Королева приказывает и никого слушать не обязана.

Хильда заломила руки.

– Королева? Ты? Да! Так они тебя называют и кланяются, но держат в плену. Говорю тебе, они давно составили заговор, он заплатил им много золота, подкупил, тебя силой отдадут этому дикому, страшному, похожему на зверя короля язычников; заросшему, как медведь, волосами.

Ядвига тряслась, когда слушала, но не из страха, от возмущения.

– Кто тебе наплёл эти сказки? – прервала она. – Я не хочу знать никого, кроме Вильгельма. Ты знаешь… Нас обвенчали, когда мы были в колыбели…

– Они и в Рим отправят деньги, чтобы папа расторгнул брак, – сказала Хильда. – Давно всё запланировано… Я об этом точно знаю…

– От кого? – прервала Ядвига.

Хильда ещё понизила уже тихий голос, сделала испуганную физиономию.

– Ради Бога, не нужно его предавать, – сказала она. – Здесь есть только один человек, который к тебе благоволит, который знает обо всём и предостерегает меня.

Королева повторила:

– Кто? Кто?

– Твой подкоморий, Гневош, – шепнула старуха. – Если хочешь, он тебе то же самое повторит и поклянётся.

Ядвига вспомнила человека, который служил ей с особенной заботой и угодничеством. Хильда тем временем плакала, вытерала глаза и пребывала в отчаянии. Постепенно это начало передаваться и храброй и недоверчивой королеве.

Она спросила об этом короле-язычнике, кто он такой. Хильда описала ей Ягайллу, а королеву поразило то, что не раз уже Ясько из Тенчина и другие в разговорах с ней упоминали это имя, воздавая литовскому князю большие похвалы.

Она нахмурилась.

– Слушай, Хильда, – сказала она, – я с этим подкоморием сама должна поговорить. Я не верю в заговор, Ясько из Тенчина любит меня как отец, епископ Ян знал бы об этом и предостерёг меня; он знает, что я замужем за Вильгельмом.

Сказав это, королева вспомнила недавний разговор с Радлицей и нахмурилась ещё больше.

В сердце вкрадывалось беспокойство.

Хильда, может, преувеличила в своей заботе, но в этом мраке и тайнах, должно быть, что-то скрывалось.

– Я королева, – для своего успокоения повторила в духе Ядвига.

Она хотела чего-нибудь ещё добиться от своей старой воспитательницы. То, что она говорила, выглядело какой-то сказкой и выдумкой, так дико и страшно звучало.

Этот король-язычник, должно быть, был государем весьма обширных земель, населённых дикими людьми, которые привыкли пить кровь своих пленников и пожирать младенцев. Вся эта замёрзшая, ледяная, покрытая снегами, заросшая лесами земля была в руках язычников, которые ненавидели христиан и имени Христа. Ягайлло, должно быть, был убийцей собственного дяди и нескольких братьев, исполненным злобы, мстительным и жестоким. Рассказывали о нём, что он мало отличался от медведя и рычал, как они. Ходил, покрытый шкурами, снятыми с недавно убитых животных… ел жёсткое мясо…

Но так как у него были несметные сокровища, он смог подкупить им польских панов, которые решили продать ему свою красивую королеву.

Хильда прибавляла, что у язычника этих жён, невольниц и наложниц было не счесть. Это повествование очень отдавало сказкой, как будто сложенной для устрашения детей, так что само это преувеличение немного её успокоило.

Обняв охмистрину, задумчивая королева попросила наутро позвать к себе Гневоша, который был уже готов к этому.

Однако, прежде чем она могла поговорить с ним лично в присутствии Хильды, пришли паны Совета, прибыл епископ Радлица и, взглянув на их спокойные, честные лица, королева почти устыдилась своего легковерия.

Её только поразило, что именно в этот день они сошлись в более значительном количестве, с какой-то торжественностью, и словно хотели изложить ей важное дело.

Среди панов находились и архиепископ Бодзанта, который тоже был им послушен и исполнял то, что ему указали. Кроме того, Познаньский епископ Доброгост из Нового Двора, муж серьёзный, умный и очень приятный молодой королеве, тоже там присутствовал.

Увидев такой важный круг, потому что к краковским присоединились другие воеводы и каштеляны: Кжеслав из Курозвек, Ян из Тарнова, Винсент из Купы, – королева, хоть успокоилась в первые минуты, догадалась, что они пришли не с одним изъявлением покорности.

Бодзанта, который занимал первые места, и имел мягкий и нежный голос, первый сказал, как все хотели видеть свою государыню счастливой, великой, окружённой славой и в кругу монархов светящейся, как звезда. Она краснела, слушая его, и ожидала окончания, когда Бодзанта после долгой речи не отважился сказать какое-либо более ясное слово, которое объяснило бы мысль его и Совета.

Тогда, гладя седую бороду, после него заговорил Ясько из Тенчина.

– Милостивый Бог, который дал нам дорогое сокровище, не для нас одних его предназначил, но уготовил ему более великую, более сильную судьбу. Наша королева, мы пришли объявить вам, что сильный монарх, владеющий огромным соседним государством, до сих пор погружённым в языческие заблуждения, со всем своим народом хочет принять христианскую веру, лишь бы вы отдали ему свою руку.

Говоря это, он смотрел на Ядвигу, которая начала бледнеть, но в ту же минуту кровь вернулась на её лицо, глаза приобрели блеск и, выпрямившись, она только с удивлением обратилась к каштеляну:

– У меня есть муж, – сказала она сильным голосом, в котором дрожало чувство, – я связана с ним, и никогда не хочу иметь другого, и не буду.

Всё собрание молчало. Слова королевы были так решительны, были сказаны с такой силой, что поначалу никто не отважился возвысить голос.

Они ещё смущённо смотрели друг на друга, когда Доброгост из Нового Двора, епископ Познаньский, мягко начал:

– Милостивая государыня. Когда вас призвали на польский трон, этот брак был торжественно расторгнут королевой Елизаветой.

– Но я сохранила его в сердце, – ответила важно Ядвига. – Никто не может освободить меня от клятвы… Не знаю и знать не хочу, – повторила она, – другого мужа, кроме него.

Бодзанта отважился промолвить, делая свой голос как можно более сердечней:

– Королева и наша госпожа, тут речь идёт о том, чтобы вырвать из когтей дьявола души, об обращении тысячи язычников… Нет такого брака, от которого бы Рим не освободил, когда этим можно купить обращение целого народа.

Королева опустила глаза, мгновение она молчала.

– Никакая сила не может вынудить меня к вероломству, – сказала она.

Окружающие паны снова какое-то время молчали, пока Ясько из Тенчина не начал говорить:

– Это дело слишком великое и важное, чтобы решить его в одну минуту и одним словом отстранить. Ваша милость, у вас есть время подумать, а ваше благочестивое сердце склонит вас, несмоненно, совершить великое дело. Если обращение язычников будет стоить даже великой жертвы, никогда невозможно слишком дорого оплатить то, что приносит Христу и Церкви.

По попеременно бледнеющим и пламенеющим щекам кокоролевы потекли два ручейка слёз. Ясько сжалился и перестал говорить, а Ядвига подняла глаза и обрела храбрость. – Я скорее откажусь от короны и королевства, чем нарушу клятву, – прибавила королева дрожащим голосом.

– Быть может, – сказал тихо епископ Доброгост, – что вашей милости люди злой воли и несведущие будут рассказывать несусветные вещи об этом короле язычников. Но я, который был в Литве и видел его своими глазами, могу засведительствовать, что мать у него христианка, он готов креститься, и, впрочем, пан мягкий по натуре, добрый и любезный; не так дик, не так жесток, как мог быть язычник, если бы с колыбели и с молоком не вкусил святой веры.

Опустив глаза на бахрому платья, королева равнодушно слушала. Казалось, её это мало волнует.

Бодзанта заговорил вновь:

– Это благословение Божье над вами, милостивая пани, что сразу у подножия трона Он даёт вам пальму победителя, миссионерскую заслугу. Века и народы будут почитать память о вас.

– Отец мой, – прервала королева, – я не чувствую себя достойной этого величия, а только хочу быть чистой в своей совести…

– Ваша милость, – вставил Винсент из Купы, воевода, – вы не будете ничем связаны, если примите посольство Ягайллы, которое он задумал сюда отправить. Мы не можем его оттолкнуть, он желанен как союзник, и был бы опасен для нас как враг.

Королева испуганными глазами посмотрела на собравшихся, спрашивая о посольстве, и ничего не сказала. Затем маршалек Николай из Бжезия прибавил:

– Послам от кого бы то ни было на свете не отказывают. Вы можете принять предложение, или нет, взвесить условия, но презирать добрую волю и вытянутую руку соседа не годится.

Все это подтвердили.

– Как это? Значит, они уже послов отправили? – спросила удивлённая королева.

– Нет, но нам о них объявили, – сказал Ясько из Тенчина.

Беспокойство, которое овладело королевой, слёзы, катившиеся из глаз, волнение, доказывающее о тяжёлом мучении, сократили аудиенцию.

Ясько из Тенчина подошёл, склоняясь к её коленям.

– Успокойтесь, ваша милость, отгоните всякий страх. Мы желаем вам счастья, силой не будем. Ваша милость, с Божьей помощью вы сами увидите и убедитесь, что в ваших руках спасение тысяч душ. Вы не дадите им погибнуть! Вы не оттолкнёте наших просьб и мольбы!

Все по очереди шли прощаться с онемевшей от боли и испуга королевой, бледной, ослабевшей. Епископы тоже подошли с благословением и словами утешения. Радлица подошёл последним.

– Отец мой, ради ран Господних, – шепнула он ему, – не покидай меня, задержись…

Маленький епископ дал знак своим товарищам, что он должен остаться с королевой. После выхода совета из её глаз обильно потекли слёзы, она начала рыдать и, облокотившись на подлокотники трона, долго не могла говорить. Платочик, который она держала в руках, весь был мокрый.

Она вдруг оторвала его от заплаканных глаз, встала с выражением силы и непреклонной храбрости и, сходя с трона, подошла к епископу.

– Нет! – сказала она. – Меня ничего не вынудит! Это жестокость, это несправедливость, этого не может быть. Я в детстве слышала историю о драконе под Вавелем, которому приносили в жертву девицу. Вы взяли меня от матери, от семьи, от мужа, чтобы бросить в пасть дракону?

Бедный маленький епископ осенил её святым крестом, тихо молясь, чтобы она успокоилась.

– Королева моя, дитя моё… Спокойно! Терпения! Мужества! Ничего не случилось, Бог милостив…

– Стало быть, вы мне дали в руки скипетр для того, чтобы приказывать мне? – воскликнула всё более возмущённая королева. – Моя мать ручалась мне, что мой брак с Вильгельмом сохранится. Я не хочу знать этого короля язычников, всех этих язычников! Я несчастна, вы решили меня погубить.

Она расплакалась, но слёзы снова высушил гнев.

– Нет! Я королева! Я не дам себе приказывать! Можете меня мучить, не сумеете меня сломить.

Она ножкой топнула об пол. Епископ стоял, заломив руки, и шептал:

– Дитя моё, успокойся!

– Ты был моим пастырем, – прервала Ядвига, – ты был другом моего отца, ты сжалишься надо мной, не допустишь, чтобы меня мучили. А! И Ясько из Тенчина, тот, которого я уважала как отца, в сердце которого верила. И он! И все! Все!

Епископ, как мог, пытался успокоить жалующуюся королеву. Сама она, ради своего королевского достоинства, не хотела показывать излишнего опасения, вытерла слёзы, постепенно к ней вернулась храбрость.

Радлица потихоньку бормотал.

– Всё ещё может измениться. Посольство ничего не значит… Для панов совета больше значит выгода для государства и христианства, чем ваше счастье, но… они не виноваты в злой воле… хотели бы всё согласовать. Время смягчит боль, сотрёт воспоминания…

Королева с упрёком посмотрела на Радлицу.

– Значит, и ты?

Епископ сразу же замолчал. Он шепнул, чтобы шла отдохнуть, и с заботой лекаря повёл шатающуюся королеву к её комнатам. Там её ждали её девушки, которых она отпустила кивком. Она побежала искать Хильду.

Её глаза уже высохли, а губы пересохли. Увидев охмистрину, она кинулась ей на шею.

– Ты говорила правду! Тот, кто меня предупреждал, был самым честным и самым сострадательным из людей… Да! Составили заговор. О нём мне смели сегодня публично объявить.

Сказав это, она вдруг вскочила и с невероятной силой воли начала говорить Хильде:

– Сегодня, да, сегодня я хочу ещё поговорить с подкоморием. Они сумеют разрушить заговор против меня… Я одна, но я королева. Не вынудят меня, не сломят.

Увидев, что она так взволнована, Хильда чувствовала своим долгом успокоиться. Она обещала привезти подкомория. Она ручалась за него, что готов пожертвовать собой для своей королевы, а от него она знала, что он найдёт других, которые будут поддерживать дело Вильгельма против краковских панов.

Это вдохнуло в королеву новое мужество, которая, вымыв глаза, чтобы стереть следы слёз, села и задумалась.

В тот же вечер в комнаты королевы вбежал Гневош, приведённый Хильдой; он начал с того, что на коленях поклялся ей в верности.

– Верь мне, – ответила Ядвига, – что я и мой муж мы сумеем её наградить.

Пока дождалась Гневоша, Ядвиги уже составила план.

Прежде чем прибыли послы и получили ответ, Вильгельм мог приехать в Краков. Паны не решились бы ему это запретить. Раз оказавшись в замке, принятый в нём как муж королевы, он уже не мог быть отброшен. Польша должна была принять его как своего короля.

– Езжай, – сказала она Гневошу, – езжай сам, пошли, кого хочешь, я дам письмо, пусть Вильгельм открыто приедет… Я королева и быть ею сумею, не дам себя, как невольница, заковать в их кандалы.

Подкоморий предложил себя, чтобы под предлогом болезни на время исчезнуть из Кракова, доехать до Вены и не возвращаться, пока не склонит Вильгельма приехать.

С необыкновенной горячностью он обещал служить, возобновляя клятвы.

Возможно, своей унизительной услужливостью он не пробудил большого доверия, но у неё не было никого, кому бы она могла доверить своё дело. Один он мог её спасти.

Со слезами на глазах она начала его умолять, Гневош на коленях возобновлял торжественные заверения.

Этого же дня через Хильду Ядвига послала письмо, тайно приготовленное одним из писарей для охмистрины, написанное в общих выражениях, которое в случае перехвата не могло бы её выдать.

Это может показаться странным, но было очевидно, что денег для Гневоша у королевы не было. Обеспечивали все её потребности, даже давали по приказу милостыню, казначей выплачивал то, что ему поручили, но сама королева никакой казной не обладала. Поэтому из своего приданого ей пришлось взять драгоценное ожерелье, которое Гневош должен был тайно у греков заложить и с этими деньгами отправиться в путь.

Никогда в жизни подкоморий не был так счастлив, как в этот день, выходя из замка и спускаясь в город к приятелю-мещанину и богатому купцу, дом которого был неподалёку от замка. Его звали Франчек Морштейн, а несмотря на немцкую фамилию, он был уже наполовину поляком, потому что семья его уже больше века жила в Кракове.

Гневош, вечно жадный до денег, хоть хотел выглядеть паном, часто находил спасение у Франчека, и очень ему доверял. Сам он без чьей-либо помощи не мог добиться того, что его манило.

А он был уверен, что Франчек может и тайну сохранить, и быть ему очень полезным. Возможно, в мещанине немецкого происхождения он угадывал симпатию к австрийскому герцогу. Наконец он был вынужден поделиться с ним и тайной, и работой.

Франчек Морштейн принадлежал к богатейшим купцам и мещанам столицы, а теперь, когда Веринков не стало, Морштейн почти столько же значил в столице, сколько и они раньше. Франчек был в самом рассвете лет, здоровый и бодрый, серьёзный муж, совсем некрасивое лицо которого имело в себе что-то оригинальное и проникновенное.

Говорить красиво он не умел и не пытался, но угадывал и понимал легко, и никто его никогда не обвёл вокруг пальца. Франчек принимал у себя подкомория довольно радушно и мило, но в денежных делах знал, что с ним нужно быть начеку. Когда речь была о деньгах, он становился твёрдым. Как у многих куцов и мещан того времени, дом Морштейна был на относительно широкой ноге. В нём было порядочно просторных, обитых, застелённых, богато убранных комнат. Если давал пиры, он выступал шумно, не экономя ни на музыкантах, ни на шутах, не жалея ни блюд за столом, ни напитков. В торговле он был очень точным и рассчётливым, но, когда следовало показать себя, был щедрым.

Когда подкоморий поздним вечером подъехал к дому Морштейна, он поглядел сперва в знакомое окно, горел ли в нём свет… Увидев свет, он приказал постучать в браму. Его сразу впустили, а брат Франчек, который снял было верхнюю одежду, чтобы лечь в постель, одел её для приёма подкомория.

Правда, Гневош с ним принимал покровительственный и фамильярный тон, но всегда старался поласкать его самолюбие, чтобы не отталкивать столь нужного человека.

– Франчек, милый пане, – крикнул он с порога, – вы должны быть мне сегодня рады.

– Я всегда вам рад, – поклонившись и указав на лавку, сказал Морштейн.

Подкоморий огляделся вокруг.

Ему не терпелось как можно скорее приступить к делу.

– Нас никто не подслушает? – спросил он. – Тут идёт речь о жизни.

– О жизни? – недоверчиво подхватил Франчек.

– Я не лгу. Да. Речь о жизни, – повторил Гневош.

Мещанин посмотрел ему в глаза, подумал и, заглянув в боковую комнату, вернулся с успокаивающим движением руки.

– Я вкратце скажу, с чем к вам пришёл, – начал подкоморий, подойдя почти к уху. – Паны хотят вынудить нашу королеву стать женой литовского князя Ягайллы. Она этого боится… Она ребёнком была соединена с Вильгельмом Австрийским. Чтобы обратить в ничто усилия наших панов, она посылает меня в Вену. Нужно привезти сюда Вильгельма…

Франчек слушал, нахмурив лоб и стянув брови, хватая каждое слово. Мрачное лицо прояснилось и, схватив за руку подкомория, он сжал её, кивая головой. Он ждал дальнейшего объяснения.

– Первая вещь – мне нужны деньги на дорогу, – сказал Гневош, в то же время доставая из-под кафтана ожерелье. – Это залог, который мне дала королева. Вы ссудите на него деньги?

Морштейн взял на ладонь великолепную, инкрустированную блестящими каменьями драгоценность, подошёл с ней к свету, и ему не нужно было много времени, чтобы убедиться в его ценности. Он кивнул головой.

– Дам! – сказал он.

– Это одно, – сказал, садясь, подкоморий, – но этого не достаточно. Дайте совет вдобавок… Когда он приедет, что мы с ним будем делать?

Франчек немного подумал.

– Об этом у нас не должна болеть голова, – сказал он, – его приведёт корлева, подумает, как принять.

– Я поселю его в своём доме, ежели сразу в замок не впустят, – прибавил Гневош.

– У меня он тоже может получить гостеприимство, – сказал Морштейн, указывая рукой на дверь и дальние комнаты. – Вы скоро едете?

– Хоть завтра, – ответил Гневош. – Поеду из Кракова, будто бы еду дом навестить, а отправлюсь в Вену. Я верил в то, что вы мне и королеве в услуге не откажете; поэтому, если будет что-нибудь срочное, Хильда, охмистрина королевы, пришлёт кого-нибудь к вам, а вы…

Франчек не дал ему закончить, показав, что понимает.

Он взвесил ожерелье в руке, рассмотрел его и они начали договариваться о необходимой сумме денег.

Морштейн закрыл в шкафу драгоценность королевы и начал считать широкие пражские гроши, но одновременно бормотал.

– Для вас и для меня это дело может быть во благо, но и опасным. Королева на нашей стороне, одно это хорошо, но…

– Вы думаете, что у нас может не получится? – рассмеялся тщеславный Гневош. – Королева, князь, мы и с нами все те, что разум имеют и дикого человека не хотят паном.

Морштейн долго молчал.

– Королеве четырнадцать лет, австрийскому герцогу – пятнадцать, а Ясько из Тенчина, пан Николай и другие…

– Воевода Спытек немногим старше, – смеялся Гневош. – Но что тут значит возраст?

Франчек поднял голову.

– Никогда не заставите этих подкупленных мудрил навязать нам язычника. Увидите, мы с королевой Вильгельма на трон приведём, и сейчас.

Гневош стукнул по кошельку и поднял руку. Похоже, Морштейн меньше верил в эти надежды, но страха также не показывал. Он думал, рассчитывая все возможные события будущего.

На следующий день подкоморий, громко объявив, что ему нужно было срочно домой, исчез из Кракова.

На Ядвигу излишне не налегали. Только один за другим приходили епископы, все, за исключением нейтрального Радлицы, пытаясь показать, какое великое миссионерское дело она могла совершить. Королева слушала молча, грустно, непротивореча им.

Менее проницательный епископ считал это добрым знаком, думая, что она подчинилась и поддалась убеждению. Более смышлённого Доброгоста беспокоило молчание, которое выражало для него нечто другое.

После резкой первой вспышки сдача не могла последовать так внезапно. Это не согласовалось с характером Ядвиги, который уже показал себя достаточно энергичным.

Ясько из Тенчина, Николай из Бжезия, Ян из Тарнова, Винсент Купа и все паны согласно тотчас после аудиенции у королевы не колебались отправить к Хавнулу гонца, чтобы приезжало посольство. Спытек из Мелштына, которого невеста, прекрасная Эльза, пыталась обратить на сторону королевы, был менее активен, но препятствий не ставил. По его мнению, спешить выдавать королеву не следовало. Он не был ни за Вильгельма, ни против Ядвиги – стоял в стороне.

Ясько из Тенчина, который, несмотря на всё своё почтение к королеве и пожелание ей счастья, в соединении с Ягайллой видел дело Провидения, не отступал от первой мысли.

Все епископы, не исключая Радлицы, молились за то, чтобы Литва приняла христианство. Торопили маленького епископа, чтобы он, будучи к Ядвиге ближе всех, старался её преобразить, и задобрить; но епископ Краковский сжалился над девушкой, откладывал и не смел торопить, рассчитывая, что со временем и постепенно она привыкнет к этой мысли.

Брак с Ягайллой до сих пор держался в тайне, вдруг он громыхнул по городу и стране. Удивление было сильным; но не все видели в этом будущее величие и силу. Многие сетовали на это. Уже оттого, что Малопольша вела на трон литовского князя, великополяне были против. Так что вновь начали намекать на Семко.

Бартош, которого отпихнули и обидели, выехал из Кракова недовольный, но вскоре явился обратно. Он привёз новые надежды, соблазны. По его мнению, раз Вильгельм не был мужем Ядвиги, им должен быть Пяст. Он гарантировал, что Великопольша горячо выступит за старых панов своего рода.

Кроме того, великополяне не хотели Ягайллу, ссылаясь на то, что вся мощь крестоносцев ринется на Польшу, что то и дело Польшу и Литву придёться охранять и защищать от них.

Семко ни на минуту не дал ему ввести себя в заблуждение и мечтать; его сдерживало торжественное слово, данное Хавнулу, а вместе с тем и то очарование, какое представляла для него королева. Он был чересчур горд, чтобы навязать себя ей; он ждал и мечтал, хоть сам чувствовал, что мечты обратятся в ничто. Пан из Одоланова рассчитывал на своё былое влияние, несколько дней он не давал князю покоя, наконец, почти не попрощавшись, покинул Краков. Семко уже не хотел говорить о надеждах на корону.

Затянувшийся визит был истолкован тем, что медленно тянувшиеся переговоры до сих пор не были завершены.

Через епископа Радлицу канцлер выхлопотал выгодные условия, между прочим и уплату долгов евреям в Кракове.

Ими Боброк, который влезал везде, был осведомлён о перемещении Семко, совсем на него не рассчитывая. Оттуда он отправлял донесения в Мальборк, пытаясь завязать отношения среди тех, которых надеялся возмутить против Ягайллы.

С духовенством ему совсем не везло, потому что оно всё и единодушно голосовало за соединение с Литвой. Тут для него открывалось широкое поля для миссионерства, преображения, а первыми учителями религии не мог быть никто иной как поляки и русины. Как монашествующее духовенство, так и светское с запалом готовилось к великому делу крещения. Радлица с другими, несмотря на сочувствие к королеве, просил Бога, чтобы соединение с Ягайллой состоялось.

Из панов только те, кто, как Гневош, усматривал в этом собственную выгоду, или от враждебности к выше стоящим, были рады им мешать, давали притянуть себя на сторону Вильгельма. Однако значительная часть, которая знала, каким щедрым до расточительности был Ягайлло, ожидала от него больше и к нему обращалась.

Большие выгоды, какие государство должно было получить, не помешали рассчитывать и на личные виды.

Клеха, введённый Гневошем к Хилде, своей покорностью, услужливостью, поддельным обожанием молодой пани, готовностью к жертвам внушил ей доверие к себе. Правда, на дворе для услуг королевы было двое клириков, Михно и Ясько, которые помогали писать и читали, когда было нужно, несмотря на это, Бобрек умел делать себя полезным и незаменимым. Два клирика не знали так хорошо Кракова, как он, не имели той находчивости и такого мастерства захватывать умы. Знание языков также рекомендовало Бобрка, а за характер, казалось бы, ручается набожность, которою тот гордился и демонстрировал.

С многочисленным мужским двором Ядвиги, даже с музыкантами: старым фаворитом, лютнистом Хандсликом, флейтистами, Громком и Аулем; и придворными каморниками, Збрамиром, Добком из Честович, Дерславом, Сасином, подконюшим, и прочими Бобрек через несколько дней был на короткой ноге. Он водил их по самым весёлым пивнушкам и кабакам, устраивал знакомства с женщинами для развлечения, приобщал к той столичной жизни, которую сам знал отлично. Перед ними он прикидывался местным. От захмелевших слуг он узнал такие вещи, которых иначе бы не получил. Он знал уже о настроении королевы и о её сильном решении сопротивляться связи с Ягайллой, готовясь активно помогать герцогу Вильгельму, как только он приедет. Поездка Гневоша в Вену и возвращение его с Вильгельмом были рассчитаны так, что герцог должен был опередить посольство Ягайллы. Гонец от Хавнула выехал практически одновременно с Гневошем.

Герцог Вильгельм, если бы немедля отправился в дорогу, мог бы остановиться в Кракове, где Ядвига его ждала с тоской и беспокойством, но помехой к этому оказался характер юного герцога и желание выступить с такой роскошью, с такой изысканностью, которая бы, в его убеждении, поляков ослепила, очаровала, вынудила бы дать ему первенство перед диким язычником.

Когда Гневош из Далевиц появился в Вене с письмом королевы, его приняли с большой горячностью и сразу же начали делать большие приготовления в дорогу.

Но не так легко было удовлетворить требования Вильгельма. Сначала он приказал сшить новые одежды, специально предназначенные для этого выхода, потом цвет для всего двора. А оттого, что многочисленные домочадцы герцога каждый день одинаково одеваться не могли, что он сам должен был там затмить всех, на первых порах начали кроить, шить, вышивать, обрамлять, примерять, советоваться, подбирать цвета, а сам молодой господин решал эти важные задачи.

Кроме того, количество и подбор лошадей, упряжи, сидений, сёдел был важным делом; всего, чего в Вене, где знали молодого герцога, хватало, не хватало в Кракове.

Также следовало самых верных, самых смелых и самых видных людей поставить в ряд, назначить им начальника.

Подкоморий, который был уверен, что Вильгельм немедленно отправится с ним в путь, просидев там неделю, убедился, что отъезд задержится.

Герцог выходил к нему с утра, причёсанный, благоухающий, с барским, привлекательным личиком, которому пытался придать важность, не свойственную возрасту, рассказывал ему об огромной работе, какая была у него с приготовлениями, и пытался ему донести, что было очень важно так появиться в Кракове, чтобы сразу одержать победу.

В сердце Ядвиги Вильгельм совсем не сомневался, верил в него, полагался на него, но ему было важно одержать триумф над Советом, речь была о том, чтобы затмить блеском своей особы всех королей и князей. В победе герцог не сомневался, но именно для того, чтобы её одержать, Вильгельм должен был следовать осмотрительно.

Дни проходили за днями…

Однажды волнение было чрезвычайным, по той причине, что фламандского сукна кирпичного цвета для двора не хватило. Его искали по всей Вене и не нашли. Это событие приписываемой ему чрезмерной важностью приобрело неслыханные размеры. Было отчаянное волнение. Герцог с неумолимым педантизмом упрямого юноши настаивал на своём цвете.

В другой раз в обрамлении одежды ошиблись с рисунком. Вильгельм приказал распороть и шить заново.

Но то, что касалось его собственной особы, заботило его ещё больше.

На всякий случай герцог хотел иметь с собой то, о чем можно было только мечтать. Шатры, кареты, разнообразное оружие, драгоценности в таком количестве, чтобы одинаковых не нужно было класть дважды. Охотничье снаряжение, для турниров, для скачек, и наконец все изысканные принадлежности для костюма, утварь, духи должны были быть приготовлены в достаточном количестве.

Придворный лекарь вёз аптечку, потому что надо было предусмотреть больных и раненых. Герцог брал с собой придворного поэта Сухенвирта, двух лучших шутов, Бубу и Хексу, карла, двоих гигантских гайдуков и т. п. Музыка ограничилась только парой лютнистов.

Такой двор, который при выездах, путешествиях должен был демонстрировать великолепие, достойное пана, который обладал таким изысканным вкусом, целиком приходилось обшивать и мазать, приводить в некоторый порядок и придать ему должный авторитет. В Вене весь этот сброд мог позволить себе многое, это не влекло никаких плохих последствий, не оскорбляло господина, но за границей каждый шаг нужно было рассчитывать.

Герцог Вильгельм так всегда был уверен, что таким образом он вынудит польских панов склонить голову перед ним, что выбирался, словно намеревался остаться в Кракове. Его звала Ядвига, признавала его право на свою руку; что значили сопротивление и фантазия грубоватой польской шляхты, о которой Вильгельм имел самое нелестное представление?

Об этом государстве в целом ещё со времён Казимира ходили слухи, распространившиеся на императорском дворе и в Вене, рисующие его наполовину варварским. Знали, что Казимир много сделал, чтобы вывести его из этого состояния, но это всё ещё была дикая окраина.

По прошествии недели Гневош, увидев, что приготовлениям нет конца, потребовал аудиенции, ещё пытался настаивать на поспешности, и получил гордый ответ, что герцог не может выехать до тех пор, пока весь его двор не будет достоин сопровождать его.

Дальнейшее пребывание показалось подкоморию опасным, поэтому он просил письмо, и решил опередить Вильгельма, предлагая ему под гостиницу свой дом, когда приедет. Герцог сильно удивился, услышав это, и ответил с достоинством, что рассчитывал, как ему подобает, остановиться в замке. Подкоморий должен был объяснить, что, даже если бы это и произошло по воле герцога, всегда подобает стараться о том, потому что замок внимательно охраняют, а с многочисленным двором каштелян обычно не пускал.

Вильгельм выражением личика дал понять, что для его особы должно быть сделано исключение. Впрочем, он Гневоша не задерживал, потому что назойливость этого посла уже немного выводила его из себя.

Отправленный с подарком подкоморий, немного разочарованный, отправился назад в Краков. Герцог, правда, показался ему красивым и чересчур мягким, изнеженным юношей, но пятнадцатилетний парень, придающий такое значение костюму, изяществу, показу, казался ему не созданным для борьбы с энергичными панами Совета.

Чуть только подкоморий спешился, побежал к Хильде и королеве, рисуя там в самых живых красках радость герцога, его нетерпение, привязанность к Ядвиге, и обещая скоро приехать.

В это время с другой стороны пришли печальные новости, что посольство Ягайллы уже было в пути.

Поэтому королева могла опасаться, что оно опередит Вильгельма, и так случилось в действительности. Однажды примчались гонцы с объявлением, что торжественное литовское посольство ночевало на расстоянии неполного дня от столицы.

Самые из ряда вон выходящие слухи предшествовали литовским панам. Интерес жителей Кракова был возбуждён до наивысшей степени. В замке царил ужас. Ядвига ходила бледная и растерянная, напрасно ища в ком-нибудь из окружающих помощи, какой-нибудь защиты, надежды.

Даже Радлица, успокаивая её, не мог ничего поведать, кроме того, что послов отталкивать не стоило. Тем временем паны Совета, не исключая чуть более равнодушного в этом деле Спытка из Мелштына, готовились к как можно более великолепному приёму посланцев Ягайллы. Уже знали, что ими были два брата князя: Скиргайлло и Борис, несколько более значительных бояр, а проводником их и душой всего посольства был тот Хавнул, которому первому пришла веселая мысль соединить два государства.

Ясько из Тенчина, Ян из Тарнова, духовенство ждали литвинов с живым нетерпением но в то же время с большим беспокойством. Очень многое зависело от того, как эти наполовину дикие люди покажут себя.

Всем было известно, что языческая Литва, хоть некрещённая, хоть обособленная, такой дикой, как много лет назад, не была. Через Русь вливалось туда христианство, войны знакомили со светом, западным обычаем и европейскими манерами. Несмотря на это, опасались, как бы послы не испугали собой ни королевы, ни её изнеженного двора.

Гонец, который видел на ночлеге посольский кортеж, рассказывал о нём только, что был необычайно великолепен и многочислен, и что сыпали по дороге деньгами.

Навстречу князьям выехали старый Добеслав из Курозвек с сыном, любопытный Спытек, который должен был вечером отнести новости о них в замок и ко многим другим панам.

Скиргайлло ехал в доспехах и чересчур броской рыцарской одежде, с большой спесью и гордостью, с лицом сурового характера, с пасмурным взглядом, и этот не мог завоевать людей внешностью. Тогда как Борис, в очень изысканной иностранной одежде, с беспокойным, оживлённым лицом, был больше похож на какого-нибудь пришельца с востока, чем на гостя из Литвы.

Алгимунт и бояре были одеты так, чтобы не поражать ничем диким. Они не отличались одеждой от известных тут русинов, а шубы, их накидки, одежда, конская упряжь аж до избытка были богатые и великолепные. Золото переливалось на попонах и светилось на упряже.

Служба, одетая наполовину по-русски, только частично, шапками, поясами, кроем кожухов и вооружением обнаруживала своё происхождение.

Въезжающее посольство, которому Хавнул служил переводчиком и посредником, выглядело необычно нарядно.

Краков, который высыпал на улицы для того, чтобы его увидеть, весь был под впечатлением какой-то мощи, отпечаток которой имели на себе эти люди.

Всех поразили специально извлечённые на свет богатства, роскошь, немного яркая, немного странная, но несомненная. Восточные шелка, пурпур, ковры, тяжёлые портьеры, великолепные и дорогие соболиные, куньи, рысьи меха, горностаи достойны были короля.

От них ожидали больше дикости и меньше образованности. Борис удивил панов европейским лоском, а немец Хавнул – знакомством с западными обычаями. Один Скиргайлло меньше других мог привлечь к себе внимание.

Добеслав из Курозвек заранее приготовил для посольства гостиницу, дал слуг и всё, что могло понадобиться панам для жизни: двор, челядь, лошадей. Была старинная традиция, которая долго держалась и сохраняется на востоке по сей день, что заграничных послов принимали за счёт того, к кому приезжали. Кроме того, давали подарки, для аудиенции наряжались в дорогие одежды. В Польше при сыновьях Ягайллы этот восточный обычай ещё сохранялся.

В гостинице князья нашли уже накрытые столы и удобства, в каких они только могли нуждаться. Русские дворяне, которым с ними легко было договориться, выполняли обязанности охранников, но кроме них, любопытство собрало там толпы. Они были немного разочарованы тем, что послы выглядели не слишком чужими, не очень странно.

Спытек из Мелштына, зная, с каким беспокойством королева будет ждать новостей, поспешил прямиком в замок.

Прекрасная Эльза Эмриковна приказала ему, чтобы он показался перед всеми. Быть может, что его кто-то опередил в прихожей и на дворе, но не в комнатах королевы.

Королева с освящёнными чётками в ручках, дрожащая, бледная сидела на своём позолоченном кресле, окружённая девушками и матронами, молчаливая, прислушивалась к любому шороху, который доносился до неё издалека. Девушки шептались, не смея прерывать молитвы и грёзы.

Была это больше грёза, чем молитва. Иногда уста её начинали, но навязчивая мысль закрывала их. Она задумчиво смотрела и не видела. Думала о своей молодости и Вильгельме.

Среди этой тишины ожидания вошёл Спытек, и при виде его королева побледнела ещё больше, её губы задрожали, не смели его спрашивать. Эльза Эмриковна дала ему знак подойти. Его спрашивали глазами, горящими от любопытства, только во взгляде королевы больше было беспокойства, чем желания чего-нибудь узнать.

– Прибыли послы, – медленно произнёс Спытек. – Посольство, подобное обычным, и, пожалуй, отличается тем, что невероятно богато и великолепно выступает. Братья Ягайллы, оба христиане; Скиргайлло, некрасивый и неприятный; Борис, человек бывалый и гладкий. Ведёт их Хавнул, немец, который здесь уже, видимо, бывал, а он ничего в себе дикого не имеет, как в целом послы не выглядят язычниками и, возможно, ими не являются.

Королева слушала с опущенными глазами, не бросила ни одного вопроса, потому что своё беспокойство ни голосом, ни словом не хотела показывать. Зато Эльза и её мать, старшие дамы двора стали расспрашивать Спытка. Хотели знать, как выглядел кортеж, как говорили люди, какую носили одежду и т. д.

Спытек ещё рассказывал, когда маршалек Николай из Бжезия вошёл объявить Ядвиге, что назавтра хотели дать торжественную аудиенцию послам, и не имеет ли она ничего против этого.

С энергией и нетерпением королева подняла головку.

– Завтра? Когда хотите! Нужно как можно скорее их принять и отправить. Как можно скорее…

Из дрожащего голоса маршалек мог заключить, что она скорее хотела избавиться от навязчивых послов, чем принимать их.

– Если бы ваша милость, – сказал Николай, видя волнение королевы, – велели отложить на день, на два, мы подстроились бы под вашу волю.

– Разве у меня есть ещё воля? – гордо и с обидой ответила королева. – Это посольство… мне неприятно, вы знаете. Я его не требовала. Я ему иначе как отказом на просьбы Ягайллы ответить не могу. Вы делайте, что хотите.

Маршалек с досадой выслушал упрёк, склонил голову.

– Стало быть, завтра…

– Завтра, сегодня, решайте сами, – воскликнула Ядвига, и дала знак прощания.

Маршалек вышел, Эльза обняла королеву, встав перед ней на колени, и утешала тихими словами. Спытек поспешил за маршалком.

На следующий день в большой зале замка, в котором стоял под балдахином трон, делали приготовления. Стены увешали гобеленами, застелили полы, украсили сидение королевы. Она сама, хоть вся в слезах, опираясь и ломая руки, должна была надеть королевский наряд, эту тяжёлую корону и этот плащ, что гнул её плечи.

Приближалась минута, когда должны были прибыть послы, а в зале уже находилась часть панов и двора, когда к Ядвиге, которая до сих пор плакала и смущалась, вернулись храбрость и величие королевы. Она говорила себе: «Пусть делают что хотят, никакая сила меня не вынудит; чужие слёз не увидят». Её глаза высохли, лицо прояснилось, только бледность осталась на лице. Чудесно красивая, потому что и болезнь способствовала тому, что на её личике появился трагический блеск, она вышла в свите своих очень нарядных девушек, придворных, девиц, в большую залу и села на трон. Рядом с ней первое место занимал архиепископ, епископы, Добеслав, как пан краковский, воеводы, каштеляны, урядники двора.

Каждый из них одел в этот день костюм, который поднимал важность и мог дать литвинам представление о богатствах Польши.

Трубы и флейти объявили о прибывших, Ядвига долго не осмеливалась поднять на них глаз.

Шли и они в представительных нарядах, Свидригейл – в парче и горностаях, Борис – в позолоченных, эмалированных доспехах, с тяжёлыми цепочками на шеях.

За ними двенадцать человек слуг одного цвета несли сундуки и коробки, серебряные миски, золотую посуду. Это были подарки Ягайллы. Польская казна при Казимире была одной из самых внушительных на севере, но тех, кто её видел, могли удивить дорогие подарки литовского пана.

Искусная работа этой посуды и драгоценностей была непохожа на ту, какую создавали французские и немецкие ювелиры.

Золото покрывали разноцветные яркие эмали, связанные, как каёмка, на светлом фоне, формы сосудов были удивительные, но каменно-огромные; тяжёлые обрамления придавали им какой-то особенный характер и по-своему красивый. Эти дары, которые складывали у подножия трона, хоть королева даже взглянуть на них не хотела, изумляли количеством и ценой.

За это золото, щедро растраченное, хотели её купить! Она это думала, слушая звон посуды, которую складывали на ковре. Скиргайлло, как главный посол, говорил по-русски.

Этот язык и Ядвиге, и всем был понятен, потому что славянские языки, ближайшие к колыбели, были похожи друг на друга. В своей речи от лица Ягайллы он предложил королеве взамен руки принятие христианства им и всем государством, о чём крестоносцы так старались; освобождение пленников, присоединение к Польше всех своих земель, возвращение Поморья, Хелма, Добрына – государств, оторванных от Короны…

Наконец, поскольку брак с Вильгельмом был обещан под закладом двухсот тысяч, и эту гарантию Ягайлло обещал заплатить.

Правда, слушая эти обещания, королева могла побледнеть и задрожать, так они были заманчивы для Польши и так должны были склонить к Ягайлле все сердца, кроме её бедного сердца…

Ядвига слушала эти речи, как неприятный рокот, решив не отвечать и не показывать какого-либо признака согласия на них. Она замкнулась в непреодолимом, презрительном молчании.

Разве её интересовало, что там делалось? Поэтому она предоставила отвечать за неё панам, которые, поблагодарив послов от имени королевы, просили время на раздумье.

Скиргайлло и Борис легко могли догадаться, какие чувства были у Ядвиги. Но, в силу своей привычки, сперва в ней видели слабую, беспомощную женщину, несовершеннолетнюю девочку и ребёнка, которым распоряжалась мать.

Им дали понять, что краковский обряд был только церемонией, а всё должно было разрешиться в Венгрии.

После нескольких речей, окончания которых королева нетерпеливо ждала, послы, низко поклонившись, оставили залу, а Ядвига сию минуту вскочила с мученического трона и вышла за своим двором, подавляя в себе плач и гнев.

Казначей Димитр бежал за ней, спрашивая, что она прикажет делать с подарками.

Она обернулась, сурово глядя на него.

– Везите их в казну, не хочу о них знать и прикасаться к ним; в казну!

В этот день Добеслав из Курозвек и Николай из Бжезия большим пиршеством принимали посольство в замке, но Ядвига ни на минуту не хотела выйти. Должны были уважать её волю.

Беспокойный епископ Радлица стал упрекать панов в том, что, раздражая королеву, могут довести её до тяжёлой болезни. Каждый день он видел возрастающее беспокойство, Хильда говорила с плачем о бессонных ночах. Епископ хотел прописать лекарства, но королева отказалась их принимать. Всё это начинало быть угрожающим.

Несколько дней прошло спокойней, и Ядвиге могло казаться, что её сопротивление, может, задержит панов, пробудит в них жалость.

Жалели все, но никто не хотел отказаться от мысли, которая была решающей для будущего величия и силы. Наиболее преданные молодой королеве, как Спытек из Мелштына, признали себя побеждёнными жертвой, какую им приносили, а оттолкнуть её было невозможно.

Напрасно прекрасная Эльза, наречённая Спытка, старалась его преобразить; находила его замкнутым, молчаливым, но невозмутимым. Он возлагал вину на других.

Переговоры у Добеслава из Курозвек, у Яська из Тенчина продолжались несколько дней. Королева не знала об их результате. Только когда приняли решение, пришли с ним паны Совета к молодой государыне. Не поддавались ей, но старались по крайней мере подсластить то, что были вынуждены объявить. Самый мягкий, Ясько из Тенчина, и архиепископ объявили Ядвиге, что сами они ничего не хотят говорить, но отправляют посольство к королеве-матери.

Ядвига, услышав это, остывшая от страха, подняла глаза. Ей это казалось спасением, она не сомневалась, что любящая её мать, до сих пор благоприятствующая Вильгельму, которая сама ей дала гарантию, что она выйдет за него замуж, послов отправит отказом.

– Моя мать лучше всех знает, что меня связывает клятва, – сказала она, – пусть услышат это из её уст.

Она поглядела смелей и вздохнула.

Ясько из Тенчина прибавил, что и для сопровождения, и для договорённости с королевой они тоже отправят с ними своих послов.

– Кого? – спросила с беспокойством королева.

Архиепископ назвал подчашего Влодка из Огродзенца, Николая Богорию и Кристина с Острова.

Из этих только первый был ближе знаком с королевой, и она тут же подумала, что должна увидеть его. Она также хотела, чтобы и от неё был посол; но кого она могла выбрать?

На следующий день подчаший Влодка прибыл с утра; за ним посылали. Он нашёл королеву храброй и спокойной. Она сама к нему подошла.

– Вы едете с послами? – спросила она. – Да? Хотите одновременно быть моим послом к матере?

Влодка объявил готовность. Пани не очень ему доверяла, потому что имела время узнать, что он шёл единодушно с другими, но был это муж благородный; долг совести наказывал ему справить посольство по желанию королевы.

– Я не знаю, что вы думаете обо всём, что тут делается, – сказала она с серьезностью, не свойственной её возрасту, – и не хочу знать, что у вас в сердце. Я требую от вас слова, что скажете моей матери то, что я отправлю через вас?

– Милостивая пани, – ответил подчаший, – это долг…

Ядвига смотрела в пол.

– Скажите моей матери, что я напоминаю о данном ею слове, об обручении, что буду неразлучна с мужем. Скажите, что я хочу сдержать клятву, и никакая сила решения этого не нарушит.

Подчаший молчал, с покорностью кланялся, что-то шептал, был смущён.

Ядвига измерила его взглядом.

– У меня есть ваше слово…

– Я сдержу его…

На следующий день послы хотели уезжать. Оставшись одна, Ядвига становилась ребёнком. Она пошла жаловаться Хильде и плакать… Вынуженная быть королевой, она чувствовала в себе храбрость, но сил не хватало.

– Они отправляют послов к матери! Мне некого послать! Влодка расскажет то, что я ему поручила, но защищать и поддерживать меня не будет.

Она заламывала руки. Думала о Гневоше; тот, со дня на день ожидал Вильгельма, отъехать не мог – послать было некого. Тогда в голову Хильде пришёл заплутавший на двор клеха.

Однако она не вспомнила о нём, пока не расспросила. Бобрек всегда крутился поблизости, чтобы его быстрей могли найти. При первом шёпоте Хильды он с большим удовольствием взялся за тайное посольство. Его делом было, как он говорил, прицепиться к отъезжающим, напроситься в какую-нибудь свиту. Уже подумывал о Хавнуле.

С этим он как можно живее сбежал в город. Ложь ничего ему не стоила, а покорность умел мастерски разыгрывать. Но было нелегко выхлопотать доступ к человеку, который был теперь тут всем.

Скиргайлло и Борис были явными послами Ягайллы, тайным и главным – Хавнул. Он вёл переговоры с панами, он всем распоряжался.

Целуя край его одежды и показывая необычайную радость от встречи с тем, которого называл своим благодетелем, Бобрек поймал в проходе в сенях Хавнула.

Староста его вспомнил, но холодно его принял.

– Господин, я должен вас просить о великой милости! – воскликнул он.

– Говори, только быстро, потому что я спешу, – отрезал Хавнул.

Тогда быстро, ловко Хавнул сплёл байку, как на дворе старой королевы у него был брат, который там болел, а он по христианскому долгу хотел его навестить.

Он напрашивался хотя бы слугой в дорогу.

Едва минуту подумав, Хавнул согласился на то, чтобы клеха присоединился к его отряду, а Бобрек поклонился ему в колени, сделал очи горе. Он перекрестился… желал ему награду за милосердие от Господа на небесах.

И когда из Кракова выезжали литовские послы, которых вели поляки, направлясь к Новому Сончу, Бобрек покорненько ехал с ними на лошадке, смотря только, не удасться ли по дороге что-нибудь перехватить в карман или в память.

Юная королева даже в тех, кто должен был пожертвовать её Польше, пробуждала живое сочувствие, как жертва. По правде говоря, нежной, изученной любви трумеров и миннезингеров, любовных дворов, трибуналов сентимента в Польше никогда не принималось и не процветали. Возможно, как исключение, пели о ней на вроцлавском дворе, но у польских рыцарей не было ни времени, ни настроения играть в какие-либо романы.

Понимали привязанность, понимали долг, кровь часто шалела в минутном распутстве, но не проводили дни и вечера на обсуждении сердечных доктрин, как на западе. В свободные минуты предпочитали неприличные шутки, остроумные рассказы песням, летающим в облаках.

Говорили, что, расставшись со своим любимым Вильгельмом, королева его забудет, а супруга полюбит и будет с ним счастлива. Её возраст не позволял принимать так серьёзно детской привязанности, чтобы пожертвовать ради неё государством.

С каждым днём связь Литвы с Польшей казалась более сильным рычагом для будущего. Перед ней всё должно было уступить.

Гневош, сколько бы раз не пытался приобрести кого-нибудь для королевы, практически всегда находил жалость к ней, но при том самое горячее желание принять подарки Ягайллы. Его дело не нуждалось в представителях, говорило само за себя.

Единственным средством не допустить Ягайллу было спешно соединить её с Вильгельмом, в силу той клятвы в детстве. На неё рассчитывала Ядвига, а Вильгельм, с минуты на минуту ожидаемый, не приезжал. Наступали дни сомнения, в которых Ядвига, считая себя покинутой, плакала.

Она не предполагала, что её что-нибудь может заставить отдать руку литвину. А то, что ей о нём рассказывали, ещё постоянно увеличивало ужас и непреодолимое отвращение. Из города приносили рассказы, будто бы подчерпнутые от литовских послов двора, представляя Ягайллу как ужасного человека, дикого, любящего проливать кровь, замкнутого в себе, неразговорчивого, вспыльчивого, мнительного, живущего сырым мясом, дни и ночи проводящего в лесу, в которых совершал языческие обряды.

Смерть Кейстута и многих других приписывали ему… Крестоносцы и народ благоволили Вильгельму, придумывали всё новую клевету.

Нетерпение Ядвиги, её обида на Вильгельма, который ей на помощь не спешил, передались и Гневошу, уже не знающему, как это себе объяснить и его оправдать.

Наконец однажды вечером примчался гонец, отправленный к Гневошу, объявляющий, что завтра приедет герцог, и он требует для него гостиницу. Осторожный и хитрый Гневош предложил свой дом, находящийся неподалёку от замка, который он опустошил и прибрал. У Франчка Морштейна было бы великолепней, но подкоморий был завистлив, боялся, как бы кто-нибудь другой умышленно не завладел юношей.

Когда запыхавшаяся Хильда с улыбкой вбежала в комнату королевы и потихоньку хотела ей шепнуть радостную новость, Ядвига, которая по лицу охмистрины уже догадалась, что та принесла, вскочила от прялки, изменившаяся от радости, счастливая, победоносная, и сама приветствовала её выкриком.

– Говори громко! Я знаю, что ты принесла. Не хочу никаких тайн. Пусть слышит весь свет! Мой муж приезжает! Когда?

– Завтра!

Лицо молодой королевы заблестело как розочка, вернулись улыбка, надежда, счастье…

Она бросилась на шею Эльзе Эмриковне, крича по-детски:

– Слышишь! Он приезжает! Приезжает! Радуйся!

Невеста Спытка хотела бы разделить радость своей пани, но знала от него, как мало надежды мог иметь австрийский герцог. Её личико погрустнело, она предвидела теперь начало борьбы и тяжёлые для Ядвиги дни.

Она торжествовала; в её убеждении всё было кончено, коль скоро приезжал Вильгельм. Его права должны были уважать, а она была королевой.

В мгновение ока в этих грустных комнатах королевы всё приобрело новую физиономию. Она сама оживилась… кричала, чтобы ей готовили назавтра самые красивые наряды и драгоценности, хотела быть красивой для него, хотела казаться королевой. Она даже не колебалась с насмешливым восторгом приказать принести ей колье и безделушки, которые видели среди подарков Ягайллы.

Весь её двор радовался с ней, бегал, смеялся. Чрезвычайное оживление в комнатах, ещё менее привычная радость тех, кто ни о чём не знал, удивили и заинтересовали. Должно быть, догадывались, что тут было что-то важное, судьбоносное и благоприятное для королевы.

Но бдительный и суровый Добеслав из Курозвек, который всей душой был предан Ягайлле, уже заранее имел сведения, что Вильгельм может прибыть, приказал быть начеку. Гонец, отправленный Гневошу, был подслушан и каштелян бежал к Яську из Тенчина на Совет, как поступить, когда появится герцог.

Сбежались и другие паны Совета. Было нельзя стеснять королеву, держать её в неволе и без причины выгнать герцога могущественного дома из страны. Они должны были действовать с большой осторожностью.

Эта весть сильно озадачила всех панов. Догадались, что его могла вызвать Ядвига. Добеславу из Курозвек пришлось впустить его в замок, с этим все согласились, но могли ли они запретить им видеться?

– В присутствии двора, публично, – воскликнул Ясько из Тенчина, – мы не можем закрыть ему дороги на аудиенцию, на беседу, но гостить в замке… тайно там находиться мы не позволим. Со всяческим уважением к герцогу, мы должны оберегать честь королевы; мы не допустим их сближения, потому что потом он засел бы в замке и требовал свои права.

Возбуждение умов было чрезвычайным. Добеслав из Курозвек, если бы это зависело только от него, прямо хотел его вынудить вернуться. Ясько из Тенчина боялся доводить бедную королеву до крайности, до отчаяния. Спытек настаивал на умеренности и голосовал против всякого насилия.

Совещание протянулось допоздна, и остановились на том, что каштелян Войницкий предлагал первым: ходить шаг за шагом и следить за Вильгельмом, впускать в замок только на аудиенцию, на застолье, на беседы при свидетелях.

– Если герцог захочет большего и позволит себе какую-нибудь выходку, тогда, – говорил Ян из Тарнова, – с надлежащим уважением мы выметем его из города и с отрядом отправим его прочь за границу, так же, как уже вывели Сигизмунда Люксембургского.

Все с этим согласились. Каштелян отправил людей на разведку. Они принесли информацию, что дом Гневоша приготовили для размещения в нём герцога, маршалек Николай из Бжезия немедленно послал за ним.

Вызванный подкоморий, подумав, появился. Он был обязан краковскому пану и другим, которым раньше служил и льстил, своим перемещением. До сих пор он был к ним с той былой униженностью, которая только при чужих облачалась в доверительность. Сейчас нужно было сбросить маску и встать против бывших опекунов.

Гневош не колебался, имея за собой королеву, объявляя войну тем, которым был всем обязан. Для этого у него было достаточно смелости.

Он прибежал на совещание панов уже с той приготовленной спесью, которая была объявлением войны.

– Вы думаете дать у себя пристанище герцогу Вильгельму? – спросил каштелян Войницкий, измеряя его суровым взглядом.

– А почему бы нет! – ответил подкоморий, принимая необычно гордую физиономию.

Добеслав, которого это предательство задело больше других, потому что Гневош был обязан ему за то, что выхлопотал должность подкомория, грубо воскликнул:

– Ты не должен оказывать услуг Вильгельму потому, что Вильгельма мы знать не хотим.

Подкоморий пожал плечами.

– Я на службе у королевы, не у вас, – сказал он. – Королеве приятно видеть Вильгельма… Я исполняю её волю…

– Так же, как вы исполняли нашу, – добросил Добеслав, – пока вам с тем хорошо было. Помните, что вам нужно смотреть на окончание.

Гневош с пренебрежением выслушал это поучение.

– Ваши милости, делайте что вам кажется лучше, – сказал он, – потому что вам не нужен заработок. Я худой слуга, как вы знаете, у богатого герцога могу заработать, и этого не стыжусь.

– Ба, и от королевы! – прибавил презрительно Добеслав.

Гневош стоял униженный, но дуясь и подбоченившись.

– От королевы тоже! – ответил он цинично.

– Если бы ему дьявол хотел что-нибудь дать, взял бы и у него, – шепнул, отворачиваясь, пан Краковский.

Николай из Бжезия сурово смотрел на подкомория.

– Будьте осторожны, – сказал он, – как бы, служа австрийцу, вы не нарвались на кого-нибудь посильнее.

– Это моё дело, – ответил подкоморий. – Ведь нет серьёзного греха в том, что дам пожить в своём доме чужеземного пану; закон этого не запрещает, а королева хочет.

Он так прикрывался королевой, что паны, видя, что он уже вполне ей предан, даже не хотели с ним дольше разговаривать.

И случилось событие почти беспримерное в гостеприимном польском доме.

Гневош стоял ещё, бросая всем вызов и смело готовясь защищать своё дело, когда все собравшиеся паны, не исключая хозяина, встали с лавок и сидений, дали друг другу знаки и начали не спеша выходить в другую комнату.

Никто на Гневоша не взглянул, не заговорил с ним, не попрощался, казалось, не видели, что он там был. Равнодушно, в молчании выходили они медленным шагом, оставив его посередине комнаты одного.

Этот столь выразительный знак презрения, такой отчётливый, обидный для подкомория, несмотря на его цинизм и привычку к тому, что его никогда особенно не уважали, облил его кровью позора. Он покраснел, вздрогнул, стоял ещё минуту на месте, как вкопанный, дожидаясь, не вернётся ли кто. Когда последний из них переступил порог комнаты и захлопнул за собой дверь, Гневош презрительно посмотрел на неё, надел шапку и размеренно направился к выходу, посвистывая, что было также обидой на дом, но этого свиста никто не слышал, так как уже теперь Гневош из Далевиц никого не интересовал.

Следовательно, терять подкоморию было нечего, и уже не нужно было скрывать свою службу Вильгельму.

Наутро в маленьком отряде придворных королевы, отправленных ею, он выехал на встречу.

Через несколько километров за воротами он встретился с кортежем, который, действительно, был необычайно великолепен, многочислен и роскошен. Ягайллово посольство отличалось богатством, двор Вильгельма – изящным вкусом, искусством и порядком, с какими был устроен.

Герцог хотел с первого своего появления в стенах столицы затмить всё, что когда-либо видел этот город.

На последнем ночлеге двор надел самую красивую одежду и цвета. Сам герцог, наряженный, как куколка, ловкий, красивый, напомажанный, облитый духами, с панским и достойным выражением лица, с гордостью, на красивом коне, под шитой попоной, сползающей прямо до земли, ехал в наряде, сверкающем свежестью и скроенном так, чтобы выделял его фигуру. Его губы невольно улыбались, когда он думал, какое молниеносное впечатление он произведёт на людей.

От охмистра двора вплоть до последнего слуги все были одинаково тщательно одеты, у каждого было место в соответствии со значением и должностью.

Впереди ехали вооружённые люди с мечами наголо, с гербовыми щитами, первая стража, дальше герцог со своим ближайшим двором, за ним капеллан, лектор, поэт Сухенвирт, худой, костлявый, с длинной шеей, с чертами, вырубленными как секирой, и любопытными глазами; пёстро одетые шуты, более низкие урядники, снова стража и бесчисленные кареты, рядом с которыми шли пешие люди с алебардами. На повозках были разрисованные сундуки, коробки, мешки, саквы, разные вещи и оружие.

Шествие, специально растянутое, чтобы казалось более огромным, длинной вереницей плелось по дороге и замыкалось конной стражей. Среди экипажей шли вызывающие удивление разукрашенные и позолоченные кареты, обложенные кожей и тканью, с разным фургоном, возки поменьше и побольше, верховые лошади и многочисленные охотничьи собаки в богатых ошейниках, кованых серебром и золотом.

Сокольничьи несли на руках соколов в капюшоне и балабанов.

Когда этот отряд въезжал в ворота, конца его на улице до них видно не было. Отовсюду начало сбегаться множество народа, дабы поглазеть на это неожиданное зрелище, потому что очень мало кто об этом был предупреждён. Толпа сначала даже не знала, кто прибыл. Разглядывали с чрезвычайным любопытством, но в ошарашенном молчании. Никто не подавал признака жизни.

Кроме Гневоша, который тут же ехал за герцогом, никто не выехал встречать. Наверное, герцог не ожидал такого приёма, и лицо его слегка нахмурилось.

Толпа бежала за кортежем, разглядывая, удивляясь, но и понемногу высмеивая разные необычные костюмы и вещи.

Герцог, проехав так шагом значительную часть города, не встретив, даже случайно, никого из польских панов, потому что те специально закрылись в своих усадьбах и гостиницах, наконец приблизился к дому Гневоша, который на первый взгляд показался ему весьма жалким. Но он, наверное, самое большее надеялся там переспать, а, добравшись до замка, уже не покидать его.

Гневош не сказал ему, что с утра ворота замка на Вавеле были закрыты и укреплены сильной стражей. Королева, которой об этом донесли, была возмущена, крича, что её заперли, как невольницу, но Николай из Бжезия с уважением ответил:

– Милостивая пани, мы стережём вас как самое дорогое сокровище, которого не дадим у себя вырвать.

Хотя жильё в доме Гневоша было временным, как казалось герцогу, тем не менее ему нужно было открыть свои повозки и приказать достать бесчисленное множество разнообразных вещей, без которых обойтись не мог.

Голые стены его поразили, их пришлось покрыть гобеленами, а так как герцог должен был одеть новый костюм, потому что остаться в дорожном не позволял обычай, притащили сундуки и открыли.

Чуть только Гневош спешился, появился как посредник для службы.

В замке от высланного в город Добка из Честовиц, придворного королевы, тотчас узнали о прибытии Вильгельма. Королева с утра была нарядной и с беспокойством ожидала. Она полагала, что Вильгельм тут же сможет прийти в замок. Вызванный Николай из Бжезия объявил, что на это нужно было разрешение пана Краковского, а вскоре и сам Добеслав предстал перед королевой, мрачный и молчаливый.

На её приказ, выданный решительно, голосом, исполненным уже рождающегося гнева, каштелян Краковский спокойно ответил, что заморский герцог мог быть допущен с ведома и в присутствии панов Совета.

Крики и упрёки королевы были тщетны. Всё еще с самой большой униженностью каштелян объяснил это тем, что разрешение зависело не от него.

– Я здесь только сторож, но под приказами.

– Я королева! – повторила юная государыня.

– Однако без Совета, ваша милость, вы решать не можете.

Ядвига с нетерпением приказала позвать к себе Совет.

В замок поехали все паны, не исключая духовных лиц, которых те забрали с собой, потому что их авторитет и голос произвели на Ядвигу огромное впечатление.

Молчаливые, грустные, величавые они вошли в комнату, в которой Ядвига уже их ждала. Она хотела резко напомнить им о своих правах, но её голос прервало рыдание. – Скажите мне, я рабыня или королева? – крикнула она.

Архиепископ пытался её умолять, чтобы была спокойной. Ясько из Тенчина уверял, что публично и торжественно герцог Вильгельм будет впущен, но в постоянном его пребывании в замке они наотрез должны ему отказать.

– Послы поехали к королеве-матери, это дело не решено; негоже, чтобы пребывание герцога Вильгельма очернило славу нашей пани.

– Он мой муж, – сухо отвечала Ядвига.

Она напрасно пыталась смягчить панов Совета – они невозмутимо молчали.

Архиепископ и маленький Радлица не встали на её сторону. Она была вынуждена подчиниться силе и вышла, гневная, показывая такую душевную силу, что даже Яську из Тенчина это сильно обеспокоило.

Такого сопротивления не ожидали от слабой девушки.

Старшие ещё совещалась, не выходя из комнаты аудиенций, когда в неё вошёл присланный королевой Гневош, требуя от имени пани, чтобы на завтра было назначена аудиенция. Его лицо было мрачным.

Паны подчинились просьбе, но так как с Гневошем даже разговаривать никто не хотел, послали с этим одного из придворных, а Гневош ушёл недовольный и пристыженный.

Тем временем в его доме расположился герцог со всем своим неумолимым педантизмом, собираясь наряжаться, отдыхать и обедать.

Как раз пришёл Гневош объявить размышляющему над разложенными костюмами и их выбором герцогу печальную новость, что он будет допущен в замок только завтра на торжественную аудиенцию, но остаться в нём паны никоим образом не хотят разрешить. Это объявление Вильгельм принял с улыбкой недоверия, пророча себе совсем другое будущее. Правда, он начинал предвидеть, что переговоры, трудности могут затянуться, но не сомневался, что окончатся удачно. Гневош рассказал ему об энергичном выступлении королевы. Красивый парень улыбнулся.

Это положение было не из приятных, но имело прелесть приключения из старой песни, воплощённой в жизнь. Этот замок, охраняемый ревнивыми стариками, эта вырывающаяся к нему королева, препятствия для преодоления, таинственные интриги… всё это возбуждало воображение. В своих глазах он был героем, которого должен был воспеть Сухенвирт, а за ним многие поэты…

Герцог гордился этой судьбой избранных.

Однако в его понимании приключению не хватало некоторых украшений. Паны Совета должны были всё-таки прийти к нему с поклоном, настаивать, чтобы мог красноречиво показать свою любовь и постоянство, и патетично их выпроводить. Между тем не было никого, никто не явился, кроме оборванного сброда, окружающего дом и ворота. Памны не хотели о нём знать. Это немного раздрожало его, но всё должно было измениться.

Гневош тем временем усердно служил и не отступал. Зато он имел счастье присутствовать при панском обеде, на который ни он и никто из двора приглашён не был, потому что герцог с неравными ему не привык сидеть за одним столом.

Стольник торжественно подавал миски, из которых сперва должен был сам попробовать, также подчаший мочил губы в напитке. Хотя герцог только что приехал, серебряная посуда, дорогие чаши, шитые скатерти – всё уже достали и подали и расставили в соответствии с неизменными законами.

В то время, когда герцог кушал, придворный поэт стоял рядом, окружала значительная часть двора, а два шута пытались развеселить. Но они сами были утомлены дорогой, немного смущены холодным приёмом; им нужно было вернуть хорошее настроение, потерянное в пути. Они повторяли устаревшие шутки, герцог их не слушал, те проходили впустую. Наконец Буба влез в угол и сдался.

Сняли скатерти, вымели кости, а герцог пересел к окну, вид из которого, замурованный стенами, тюремный, немного его мог развлечь.

К вечеру приготовился лютнист и снова шуты, но герцог всех отправил. Он приказал Сухенвирту вновь читать вирш о своём гербе и эмблеме, написанный в дороге.

Какое-то время поэт его развлекал, но в конце концов заметил, что герцог, будучи мыслями в другом месте, уже не слушал его.

Так этот день тем грустней закончился, что герцог Вигельм, несмотря на троекратное, самое добросовестное размышление над выбором завтрашнего костюма, между бархатом и атласом, до сих пор твёрдого решения не вынес. Эта задача величайшей важности всю ночь не давала юноше покоя.

В этот день королева была красива, как ангел, потому что счастье, как и боль, одинаково добавляло ей привлекательности; красивая, только иначе, чем в те обычные дни, когда грустная, уставшая, она ждала и скучала. Хотела быть для него красивой… Сердце её билось к этой куколки-князю, красивой, нарядной, самовлюблённой, которая умела внушить эту любовь слабому, женскому сердцу.

Она с детства всегда видела его этим изнеженным мальчиком, почти по-женски милым, который следил за своей красотой, был нежен, тихо говорил сладкие слова и с удовольствием их слушал.

Благородное, большое женское сердце привязалось к этому изящному и холодному созданию.

Не является ли любовь почти всегда обожествлением и идолопоклонством с одной стороны и холодным приёмом с другой?

Вильгельм любил её так, как может любить избалованный эгоист: немного чувствами, больше благодарностью, что она его боготворила. Он любил в ней также корону и государство, которые она несла ему в приданом. Она с женским самоотречением готова была страдать для него, он – её страдание и жертву принимать милой улыбкой. В его убеждении то, что он теперь для неё делал, совершая путешествие, становясь в борьбу, подвергая себя неудобствам и дискомфорту, было уже жертвой, которая стоила всех, какие королева могла ему посвятить.

Утром этого дня князь, в большой неуверенности, выбрал наконец бархат, ему долго причёсывали волосы, любимейшим ароматом окропили одежду. Двор, допущенный лицезреть уже нарядного князя, был в восхищении.

Правда, Вильгельм имел очень красивую фигуру, а каждое его движение было обдуманно, взвешенно, рассчитанно так, чтобы подчеркнуть это телесное изящество, которому не хватало только выражения и души. Холодно смотрели глаза, постоянно обращённое на него внимание не позволяло ему смело сделать шаг, он шёл натянуто, улыбался выученно, хмурился, согласно некоторым правилам. Самые великолепные физиономии из двора сопровождали его в замок.

При виде его, когда он входил в залу, лицо королевы зарумянилось, она задвигалась, словно хотела идти ему навстречу, сердце её билось – величие королевы приковало её к трону. Он шёл молчаливым шагом, гордо улыбаясь, прямо к ней. Для приветствия встал весь круг важных мужей. Он легко им поклонился. Невольно измерил их глазами.

Они были богато, великолепно наряжены, но какими же они показались в глазах модника дикими и безвкусными!

Из этих нахмуренных или торжественно-безоблачных лиц смотрела какая-то разнузданная сила!

Был это свет незрелый, первобытный, который мог пробудить в нём только презрительное чувство.

Вильгельм шёл так прямо к ступеням трона, а королева то и дело приветствовала его белой ручкой. И видно было учащённое дыхание, которое колыхало её грудь. Она переливалась всеми огнями счастья.

Возможно, князь решился бы подойти ещё ближе, но по обеим сторонам трона стояли странно вооружённые люди, словно на страже, и смотрели на него злобными глазами.

Тихим, приглушённым голосом начался разговор на немецком. Глядя на него, королева забыла обо всём: о своём положении, о том, что её окружало, о тех, кто могли слышать её и понять. Он стоял напротив неё, она видела его одного.

Вильгельм поэтично, сухо и искусно словами, может, заимствованными у Сухенвирта, поведал ей о своей тоске, о радости, с какой её видел. Она радовалась тому, что теперь всё должно окончиться. Она смело начала ему рассказывать о посольстве к королеве-матери, которое ничего другого принести не могло, кроме того, что мать обещала ей и ему… Она поощрала его настойчиво ждать и, будь что будет, остаться там. Глаза говорили больше, чем губы.

Руки хотели приблизиться и обнять друг друга, но столько этих диких глазах из-под нависших бровей смотрело на них.

Королева тихо шептала:

– Увидимся, где-нибудь, свободней. Терпения, Вильгельм.

Так на тихих шёпотах прошла эта первая аудиенция, а герцог улыбкой пытался доказать, что она его не разочаровала. Королева бросала беспокойный взгляд на сидящих вокруг; эти немые свидетели её тревожили, но любовь добавляла мужества.

Герцогу казалось, что всё-таки эти советники скажут ему что-нибудь любезное и лестное, почтят в нём великого государя; в конце концов он почувствовал, что к этому они не чувствовали себя обязанными.

Последовало тихое прощание. Молчаливые мужчины, как один, поднялись с лавок, склонили головы, и когда королева ещё давала ему рукой знаки, а он отвечал ей головой и рукой, приложенной к груди, нужно было идти к двери.

Герцог проделал этот марш мастерски, с несравненным шармом, с фигурой, которая демонстрировала гибкость талии к восхищению несуразным зрителям. Он ещё раз поклонился Ядвиге, которая стояла у трона, и оказался в прихожей. Собравшаяся толпа придворных перед ним расступилась, он надел шапку с перьями на голову и сел на коня с той же ловкостью, с какой умел ходить по коврам.

Он был уверен, что оставит после себя неизгладимое впечатление на тех людях, которые не видели подобного совершенства, такого пана и такого красивого человека.

Вид Ядвиги слегка его разволновал.

Она была так красива и с таким чувством приняла его.

С какими мыслями приехал герцог в дом Гневоша, что сновало по этой красивой, прядью чёрных волос покрытой головке, никто из его двора не угадал, только заметили, что он погружён в себя.

Поверенный поэт Сухенвирт ждал его на пороге и проводил в спальню; герцог поглядел на него, но ничего рассказывать ему не хотел. Он упал на стул. Опёрся на локти и долго смотрел на пол. Поэт уважал грустную задумчивость.

Королева в замке то сияла радостью, то с нетерпением вскакивала. Брови её стягивались, а губы сжимались.

– А, эти старые опекуны, которые признали такую власть надо мной! – воскликнула она про себя.

– Хильда, – отозвалась она, видя, что подходит воспитательница, – прибыл мой! А! Какой красивый! Какой сердечный! Как я его люблю всей душой! И он тут, в этом городе, неподалёку за теми стенами, а эти проклятые стены нас разделяют. Не могу к нему приближаться. Ему нельзя в замок.

Хильда что-то шепнула ей на ухо, королева успокоилась.

Подпитанное чувство не могло быть праздным. Едва несколько часов прошло после аудиенции, когда уже один из придворных бежал в посольстве в дом Гневоша и принёс ответ. Королева послала со своего стола еду Вильгельму. Герцог благодарил сладостями, которых целые сундуки вёз с собой. Эти посольства, хоть делая гримасу на них, пропускали из замка и в замок, но пристально смотрели на каждый шаг.

Добеслав из Курозвек, наиболее ответственный, почти не выезжал из замка, опасаясь, может, больше, чем следовало, и чересчур угадывая, все боковые дверцы и выходы велел забить и запереть, ключи принести ему. На валах заметно и незаметно ходила стража. Замок был как в осаде.

Пан краковский опасался всего. Он и подскарбий Димитр из Гораи, который из должности постоянно должен был там находиться, взаимно помогая друг другу, ходили вокруг, подглядывая за каждым движением, особенно за теми людьми из двора королевы, которых подозревали в интригах и связях с Гневошем.

Подкоморий же, когда-то такой покорный и раболепный, теперь ходил, вызывающе на них поглядывая, подняв голову, с таким выражением лица, будто хотел смеяться над их напрасными усилиями.

Не смели Вильгельма прямо выгнать из Кракова и запретить ему приезжать, а его длительное пребывание наконец стало невыносимым, потому что было постоянной тревогой.

Боялись, что королеву выкрадут, или переодетый Вильгельм влезет в замок. Только одно могло немного успокоить – это достаточно пугливый характер юноши, который ни своей особы, ни достоинства не хотел подвергать опасности.

Когда у Яська из Тенчина совещались над тем, как избавиться от Вильгельма, в доме Гневоша размышляли над тем, как приблизиться к королеве.

Тем временем возвращение послов из Буды от королевы обратило на них всеобщее внимание. Вильгельм сам признал необходимость вести себя тихо и не подавать признака жизни. Едва нетерпеливая королева узнала о возвращении послов и хотела послать за Влодком из Огродзенца узнать, что ей привезли, когда услужливый клеха, чуть переодевшись и едва отряхнувшись от пыли, прибежал к Хильде.

Старуха, поглядев на него, догадалась, что ничего благоприятного он им не несёт, потому что, остановившись на пороге, он изобразил страдание и отчаяние. Охмистрина подбежала, глазами давая понять, чтобы говорил.

Бобрек показал рукой, что всё было потеряно.

– Положиться на королеву Елизавету, – сказал он, – это как на песке писать. Каждый день она обдумывает что-то иное и хочет чего-то другого. Никто её не понимает, потому что каждому говорит иначе, а за то, что вчера отталкивала, назавтра хватается. Когда мы приехали, я через доверенных лиц старался, чтобы не отдавала дочку в добычу язычникам, все мне ручались, что никто этого не сделает; потом пришли послы с подарками, польские паны начали торопить и просить, чтобы сдала им опеку над любимой королевой и отказалась от всего, позволив панам краковским поступить так, как для них будет лучше. Таким образом, у палачей развязаны руки и могут делать, что хотят.

Бобрек, говоря, закрыл глаза, и хотя не плакал, на самом деле так был зол и гневен, что готов был разразиться одновременно слезами и проклятиями.

Охмистрина стояла в недоумении.

– Старания и хлопоты ничуть не помогли, – прибавил он, – у старухи нет сердца, собственного ребёнка не может пожалеть. Нужно самим о себе думать…

О плохом результате этого посольства Хильда не хотела уже ставить в известность королеву; было не с чем спешить. Она опустила руки, дала знак клехе, чтобы ушёл. Тот упрямо стоял.

– Вы не поставите в известность госпожу? – спросил он.

– Она узнает даже очень скоро! – забормотала Хильда.

– И нужно, чтобы она заранее узнала и думала, что делать, – добавил Бобрек. – Я в курсе, что герцог Вильгельм здесь… Должны найти способ провести его в замок, или королеве выйти к нему. Достаточно, чтобы несколько дней они жили вместе и объявили это публично, тогда брака уже никто не разорвёт.

– Но в замок никого не впускают и не выпускают без ведома каштеляна, все дверки охраняются, – воскликнула Хильда.

Клирик презрительно пожал плечами.

– Из всего есть выходы, – ответил он, – но их надо искать. Из осаждённого города люди выскальзывают, из темниц убегают.

Бросив эти несколько слов старушке, будучи уверенным, что они будут повторены королеве, Бобрек выскользнул. У него тоже времени было в обрез, желая послужить герцогу Вильгельму и чувствуя, как может быть ему полезен.

Гневош был слишком заметен и был на виду, его же не подозревали и мало обращали внимания. Только по грусти своей старухи королевы могла догадаться, что от неё скрывают что-то неутешительное. Хильда не выдала себя, желая избавить свою госпожу от преждевременного расстройства.

На следующий день так же рано во дворе появился Влодко из Огродзенца. Ядвига его увидела и, беспокойная, приказала позвать к себе. Подчаший не видел необходимости скрывать то, что вскоре всем будет известно.

Ядвига с Эльзой Эмриковной выбежала ему навстречу.

– Вы видели мою мать? – воскликнула она.

– И привёз вам привет от неё, – сказал Влодко довольно невесёлым голосом.

Королева быстро на него взглянула.

– Говорите, что принесли мне? С чем вернулись?

Подчаший, казалось, колеблется.

– Королева-мать сдала решение обо всём на панов Совета, – сказал он медленно. – Она соглашается с тем, что они решат.

Бедная королева минуту стоял как поражённая молнией, словно не понимая, что слышала; издала горький крик, закрыла глаза и, опираясь на Эльзу, вышла, не поглядев на подчашего.

Почти в тот же момент Гневош прибежал к Вильгельму объявить ему то, что называл предательством и изменой королевы-матери. Это, однако, не произвело чрезвычайного впечатления на Вильгельма. Он доверял Ядвиге и своему достоинству, качествам превосходства, с которыми ничто соперничать не могло.

Он принял новость с гордой гримасой губ, точно говорил: «Посмотрим!»

Гневош также вовсе не думал терять надежды; согласно его мнению, они сейчас только приступали к делу. Следовало какое-то время остаться в стороне, для глаз бездеятельно, и приготовить решительные шаги. Герцог должен был похитить королеву или пробраться к ней в замок.

Закрыли ворота двора, людям герцога запретили показываться; можно было подумать, что эрцгерцог или уже отказался от всяких надежд, либо сам ещё не знал, что предпримет.

На него также не очень обращали внимания, потому что все паны, неимоверно обрадованные полученным словом королевы, теперь живо занимались отправкой послов. Те, кто остался с Ягайллой, были в таком подавляющем большинстве, что не было ни малейшего сомнения, что они победят и позовут его стать королём.

Отъезжающим Скиргайлле и Борису, а ещё больше Хавнулу тайно гарантировали, что Ягайлло может быть уверен в короне, если примет данные условия. Однако в таком важном вопросе следовало, по крайней мере для законности, ещё созвать съезд; а из него в свою очередь отправить посольство.

Несчастная королева, которую ответ матери довёл почти до отчаяния, болезнью отказалась от повторного приёма братьев Ягеллонов. В замке был плач и нарекание…

С панами Рады Ядвига говорить не хотела, сбывала их холодным молчанием. Она уже не открывалась даже перед Радлицей, но, доведённая до этого состояния, из которого только сама собственной волей могла спастить, она не отказалась от борьбы и обороны. Решила выдержать и добиться силой победы.

Она равнодушно слушала то, что делалось вокруг неё, о чём ей доносили. Съезд, созванный в Краков, её вовсе не интересовал, так же как и всякие хлопоты тех, кто хотел ей навязать Ягайллу. Она решила внешним спокойствием, молчаливым подчинением усыпить бдительность своих сторожей. Гневош подал мысль об этом образе поведения.

– Болтать с ними, – шептал он, когда его допустили к королеве, – и пытаться их убедить, совсем не поможет. Это упрямые люди, которым никого не жаль. Пусть думают, что будет по их желанию. Тем временем мы найдём способ или попасть в замок, или вытащить милостивую госпожу из замка, из этой неволи.

Таким образом, после этого совета подкомория всё успокоилось, замолчало, онемело. Королева ходила печальная, молчаливая, без отговорок, без жалоб. Казалось, она, хотя неохотно, подчиняется силе.

Приезжающим духовным лицам, архиепископам, Доброгосту Познаньскому, Радлице, кои то и дело пытались ей доказать, для какой апостольской славы предназначил её Бог, она не отвечала ничего, слушала их, опустив глаза, но никогда у неё не вырвалось слово, которое бы свидетельствовало, что она сменила убеждение. Она послушно выходила, принимала, исполняла свои обязанности королевы с важностью и холодом, которые порой пугали милостивого Ясько из Тенчина.

Он чувствовал упрёки совести, размышляя о судьбе этой женщины, верной своей клятве, и такой несчастной, но судьбы тысяч людей зависели от этой слёзной жертвы. Она должна была исполниться!

Говорили, что Вильгельм болен. Он нигде не показывался, только очень рано, с небольшой, но всегда подходящей к его чину свитой, в костюме, строго подобранным ко времени суток и месту, ходил на святую мессу во францисканский монастырь, ближайший к дому Гневоша.

А так как к обязанностям сана относилось щедрая милостыня, герцог брал с собой казначея, который демонстративно её раздавал, и монастырю также давал панское пособие.

Священники чувствовали себя обязанными торжественно принимать этого благодетеля монастыря на пороге со святой водой и раз или два осмелились даже пригласить в трапезную. Герцог, которому было достаточно скучно в одиноком доме Гневоша, довольный, что ему поклонялись и почитали, охотно удостаивал чести своими визитами детей святого Франциска. Всегда было отличием бедных монахов этого ордена, что свою бедность носили весело и суровую жизнь подкрашивали чуть ли не детской свободой духа.

Настоятелем в то время был отец Францишек, монах непомерной мягкости и доброты, большой простоты и пламенного духа, который даже мученичество сумел бы вынести, не потеряв того добродушного веселья, которое всегда на его устах улыбалось плохому и хорошему.

Он был известен тем, что благочестиво пренебрегал всем земным и обращал в шутку. Говорили, что за монастырской стеной с монахами он был не менее суров, но в обхождении со светом он настаивал на том, чтобы сыновья святого Франциска никогда не показывали, как донимало их это положение.

– Мы должны быть счастливы и всегда показывать весёлые лица, ибо нам в удел досталась добрая доля.

Отец Францишек был очень гостеприимным. Герцог Вильгельм его и монахов очень полюбил.

В замке знали от Бобрка о каждом шаге молодого государя, королева тоже узнала, что он был очень благочестив в этом костёле, который стоял недалеко от замка, тут же под стенами.

Хоть каштелян наблюдал за более тесным общением австрийца с королевой, от него многое умели скрывать, а приготовления к созванному съезду и постоянные совещания насчёт условий, какие должны были поставить Ягайлле, занимали все умы. Наконец Ясько из Тенчина не был за то, чтобы держать королеву слишком сурово и напрасно её раздражать. Он предпочитал сквозь пальцы смотреть на то, что называл детской забавой.

– Когда будет нужно, – говорил он, – мы выступим, хоть бы на коленях, и уговорим её; теперь… пусть развлекается и пользуется временем.

Добеслав голосовал уже давно, но один, за насильное удаление герцога.

Спытек, такой же сострадательный, как каштелян, сопротивлялся.

– Для этого время будет, – говорил он, – сама королева, когда увидит необходимость, смирится с ней.

Созыв съезда в Краков касался и Великопольши. Тут снова хлопотал и был деятелен Бартош.

Хотя Семко, живя в Кракове, ни во что вмешиваться не хотел, отталкивал навязанные надежды, Бартош бегал и будил Наленчей, уверенный, что князь, когда сам убедится, что есть на кого опереться, даст себя вырвать из этой бездеятельности. Семко теперь мало кто понимал, да и он сам себя, может, немного. Королева была для него волшебством и обаянием; у него не было ни малейшей надежды заполучить её, а оторваться ему оттуда было трудно. Ядвига тоже предпочитала его другим, может, потому, что он явно в сватание не вмешивался.

Его приглашали в замок, в когда Хандслик пел, глядя в глаза королевы, Семко, слушая песни, забывался и часами сидел в каких-то блаженных грёзах, не произнося ни слова.

Подозревали, что в этом отряде красивых девиц, какой окружал королеву, ему мог кто-нибудь понравиться, но ни к одной никогда он не проявлял ни малейшей склонности. Разочарованный несчастным покушением на корону, он будто отупел. Его будущее было уже заранее определено, спокойная жизнь в Плоцком замке с сестрой Ягайллы; ничего больше. Это не было теперь для него ни большим счастьем, ни большим злом. Он говорил себе, что доля Мазовецких князей – угасать в своих владениях.

Несмотря на это явное равнодушие, в Великой Польше, уже наперекор малопольским панам, чтобы кого-нибудь противопоставить их Ягайллы, снова достали Пяста и Семко…

О Януше не могло быть и речи, а Опольский пробуждал отвращение и страх. Он один остался… Те великополяне, которые собирались на съезд, везли с собой имя того, которого в Серадзе провозгласили королём.

Вызванные начали съезжаться в Краков, но, что легко было предвидеть, великополян приехало немного. Некоторые говорили, что раз ими пренебрегали и на их призыв не появлялись, они тоже могли уйти. Другие, поскольку гражданская война не была полностью предотвращена, не хотели отступить от своих замков, чтобы противники их не захватили.

Когда наступил назначенный день, едва появилась маленькая кучка из Великопольши, а та, подговорённая Бартошем, вся пошла поклониться Семко, сообщая, что будет поддерживать его выбор. Когда вдруг однажды утром уже остывшего и отказавшегося от всяких надежд Семко подхватил этот неожиданный поворот, которого тот не мог предвидеть, он вызвал чрезвычайное недоумение и страх.

Он об этом даже уже не мечтал.

Когда эта толпа, хорошо ему знакомая с Серадзя, шумная, весёлая, гордая, внезапно заняла весь постоялый двор, а Лепеха с Бартошем и Ласотой вбежали в комнату, неся князю поклон и новую мишуру, какие-то новые надежды, Семко какое-то время не мог собраться с мыслями и прийти в себя.

Но он не был уже тем неопытным юношей, которого раньше легко было захватить; теперь в его характере была сила и, однажды что-то решив, он не отступал. У сестры Ягайллы было его кольцо, у него – слово литовского князя, он был связан обещанием и не верил уже в ту силу великополян, которая не могла бороться с хитростью краковян.

Он сам на себе этим несчастным перемирием, которым его коварно взяли, испытал, что с ними не справится. Поэтому перед Бартошем, Лепехой и Ласотой он стоял безмолвный и грустный. Он слушал их, но Бартош заметил, что в нём ничего не дрогнуло. Лепеха, подняв вверх руку, обещал ему, что не дадут себя сломить… и будут голосовать за него, и останутся верными крови Пястов. Ему вторил Ласота, поддерживал Бартош, только когда все закончили, и дошла очередь до князя, Семко им сказал:

– Бог воздаст вам за ваши добрые сердца. Делайте то, что они вам советуют, я не могу ничего предпринять, потому что связан, да и сил не чувствую для того, чтобы тягаться с Ягайллой, который им принесёт в сто раз больше.

Лепеха начал кричать, что по этому праву и татарского хана можно было бы посадить на трон из-за его сокровищ и силы, а для крови своих панов стать вероломными; они же хотят остаться верными тем, кто есть костью от их кости, кровью от их крови…

Князь благодарил, но холодно; его лицо не разгорелось, как когда-то, не согрелось сердце. Он помнил ту минуту, когда его возвели на трон, чтобы потом обессиленным отдать в добычу противнику.

Бурно начались прения, но тем, кто знал, кто их вёл и ими распоряжался, конец их было легко предвидеть. Старые и молодые краковские паны были одной командой, в согласии друг с другом, и шли под руководством нескольких человек. Всё обстояло так, как предвидели. Противникам дали накричаться и всё, что они хотели сказать, дали высказать, позволили угрожать аж до усталости. Они встали со своим Ягайллой только тогда, когда те были уставшими, а поддерживали его так, что даже из группы врагов часть оттащили.

Нужно добавить, что всё, без исключения, духовенство, церковь и дело святой веры были за них. Многие колебались, когда красноречивые и елейные епископы возвысили голос, во имя Божье призывая избавить от ада множество людей с языческим вероисповеданием.

С чем же можно было выступить против такого великого дела, и чем уравновесить такую добычу?

Королеве каждый день доносили о совещаниях, она потихоньку заблуждалась надеждой, если не на победу, то на разрыв мнений; в конце концов она должна была сдаться силе, и признать, что только она сама может себя спасти, ни на кого не рассчитывая. Это не сломило храбрую женщину, не согнулась. Вильгельм был для неё мужем, слово, данное ему в детстве, – святым; дело было в том, чтобы с ним соединиться, и тогда никакая сила оторвать его от неё не сможет.

В последний день на стороне литовского князя было такое подавляющее большинство, что те, кто был против, признав себя побеждёнными, начали разъезжаться.

Первые побитые на голову великополяне, уже не показываясь Семко, разбежались. Даже Бартош не пришёл к князю, и он последнюю надежду бросил на пороге комнаты. К королеве пошли только отправленные духовные лица во главе с Бодзантой.

Прежде чем дала им аудиенцию, Ядвига уже обо всём знала и приняла сильное решение, отказавшись от открытой борьбы, каким-либо образом сохранить супругу верность.

Напрасно маленький епископ то и дело ей повторял, что Вильгельм не был её мужем, и что благословение в детстве ни его, ни её не связывало. Королева спорить с ним не хотела, но покачивала головой и давала понять, что он её не убедил.

Также с этой нерушимой волей она приняла епископов.

Бодзанта с обычной своей мягкостью, утешая, смягчая неприятный взгляд, обьявил ей от имени народа решение, что должна отдать руку Ягайлле. Всё, что можно было сказать за этим, Ядвига уже слышала, но ничто не могло её сломить. Великая слава обращения язычников ей не улыбалась.

После Бодзанты голос взял Доброгост, говорил Радлица. Она слушала, бледная, безмолвная, невозмутимая, как статуя, не показывая уже ни гнева, ни возмущения, не жалуясь на насилие и неволю. Она была похожа на виновника, которому огласили приговор, а он не имел права ни обжаловать его, ни защититься от исполнения. Возвела оче горе, заломила руки, задрожали губы, ничего не сказала.

Епископы ждали, не захочет ли она защищаться, не будет ли просить о снисхождении. Они и паны Совета были готовы хотя бы на коленях её просить, умолять, вымаливать разрешение. Вопреки всякому ожиданию, Ядвига была молчалива, неподвижна, как статуя. Тогда Бодзанта повторно взял голос, призывал благословения небес, ручался, что все молитвами её поддержат. Королева молчала.

Ещё мгновение побыв рядом с ней, духовные лица, посовещавшись между собой, решили, не уговаривая больше, дать Ядвиги время привыкнуть к этой мысли и сдаться необходимости.

Королева немедленно вышла в свои комнаты. Там ждал её один Спытек, на которого она тем больше гневалась, чем больше возлагала на него надежд раньше.

Она с упрёком на него взглянула.

– Королева и пани, – сказал Спытек, складывая на груди руки, – не упрекайте меня ни в неблагодарности, ни в измене. В ту минуту, когда на вашу голову надели корону, вы взяли на себя обязанность страдать для неё. Этот холодный венец не имеет жалости.

Спытек опустился перед ней на колени, она рукой оттолкнула его от себя.

– Я осталась одна, – сказала она, – буду сама своими силами искать спасения.

– Милостивая пани, здесь уже никого нет. Весь народ падает перед вами на колени, умоляет, костёл просит…

Ядвига покачала головой.

– Значит, я должна быть вероломна? Никогда!

Спытек говорил, жаловался, убеждал; она больше не отвечала. Кроме очень щуплой горсточки наперсников, никто не мог угадать мысли и намерения королевы.

Тот, кто утешался тем, что время подействует и сломает это упорство, несмотря на это, беспокоились, потому что со времени прибытия Ядвиги не видели в ней ни малейшей перемены.

Одними словами она раньше и теперь защищалась от натиска, в её поведении была только та разница, что раньше она выступала открыто и пылко, теперь всех сбывала молчанием.

Даже её подруга Эльза Эмриковна, от которой не имела тайн, потеряла доверие. Ей прислуживала старая Хильда, не отходил от неё Гневош, ругая панов, которые полностью с ним порвали. Среди придворных сновал Бобрек.

Сразу же после съезда Добеслав из Курозвек предложил, чтобы князя Вильгельма хотя бы силой удалить из Кракова. Ясько и другие были против этого, не желая больше раздражать Ядвигу.

Более быстрые и более молодые глаза, чем у пана Добеслава, может, заметили бы оживлённый обмен посланцами между замком и двором Гневоша; подарками, которые носили и отдавали, имеющих различное значение.

Поэт Сухенвирт вкрадывался в замок и вечерами в маленьком кругу, после песен и музыки Хандслика, декламировал стихи, сочинённые им в честь Вильгельма.

Лютнист королевы вечерами спускался к Гневошу и играл грустному пану песни, которые отвечали состоянию его души.

Даже старая Хильда выкрадывалась, относя собственные слова своей госпожи Вильгельму и принося его нежные и красноречивые ответы. Кроме того, Гневош так ловко сумел приготовить, разгорячить обе стороны, и обеим так льстить, что стал королеве необходим. Князь обещал ему, когда всё будет благополучно доведено до конца, наградить огромной собственностью и высшими должностями.

Подкоморий свысока поглядывал на всех и в собственных интересах поддерживал дело Вильгельма.

Королева и князь согласился на то, что они должны были, усыпив бдительность Добеслава, соединиться друг с другом или в замке, или в доме Гневоша.

Подкоморий убеждал, что гораздо легче было переодетому Вильгельму прокрасться в замок, спрятаться там под охраной Хильды в комнатах королевы, а когда это будет сделано, Ядвига публично объявит, что её муж был с ней, и никакая сила разлучить их не сможет.

Поэт Сухенвирт, которому воинственные и грозные польские лица тем больше давали пищи для размышлений, что он не понимал их резкой и пылкой речи, а несдерженность и спесь видел каждый день, шептал князю, что было опасно нарываться на столкновение с ними.

– Эти дикие, жестокие, неудержимые люди готовы броситься на вашу милость, даже убить. Попасть в замке в их руки, значит, рисковать жизнью. А для защиты, князь, у вас нет никого, кроме этого одного (он указал на Гневоша), который не справится с разбойниками.

Князь был поражён этим предостережением Сухенвирта. Он находил его правильным. По его мнению, было гораздо безопасней, чтобы королева пробралась в дом Гневоша; тогда она была бы гарантом против насилия. Они не посмели бы напасть на дом. В крайне случае они могли защищаться.

Таким образом, первый план подкомория пропал, а Вильгельм остался при другом.

Но и тот требовал приготовлений, времени, размышлений. Гневош с Хильдой должны были сперва осмотреться и выбрать калитку, через которую королева могла бы незаметно выскользнуть из замка с одной охмистриной и подкоморием. Следовало назначить наиболее удобный час дня, такой, чтобы отсутствие Ядвиги в замке не могли скоро заметить и не забили преждевременно тревогу.

Влюблённый князь при всей своей юношеской страсти был рассудителен. Гневош, уже не желающий волокиты, в душе называл его иначе, трусом. Ему было важно не унизить своё достоинство, попав в руки лишь бы какой толпы; кроме того, поэтичная сторона приключения, которую Сухенвирт собирался воспеть, должна была также быть обдуманной и красивой.

Наконец дерзкое похищение нужно было также заранее рассчитать, чтобы провал был невозможен. Бегали с этим, проводили совещания, обсуждали, а время шло.

Королева тосковала. Тогда Гневошу, прежде чем осуществили бы грандизное преступление, пришла в голову идея, что Ядвига, возвращаясь с прогулки, потому что ей в этом не смели бы отказать, могла зайти во францисканский монастырь, в который князю легко было попасть.

Королева с невероятной радостью приняла эту идею, подарив за неё подкоморию богатую цепь, и резко требовала привести её в исполнение.

Когда Гневош принёс ему это, князь очень обрадовался, думая только о том, как ему подобает одеться и как нарядить свой двор, чтобы соответствовать условиям якобы неожиданной встречи и свидания с пани.

Сухенвирт, вызванный на совещание, не отличался рыцарским духом, хотя привык воспевать рыцарские дела; он глубоко задумался. Его задача могла быть опасной, кто-нибудь мог приготовить засаду. Положение требовало осторожности.

Однако на этот раз заботливый о своём герое поэт не взял вверх, пыл победил. Князь тосковал, скучал, жаждал увидеть свою госпожу. Всё-таки сперва Гневошу поручили пойти расспросить настоятеля, а в случае, если это могло осуществиться, так устроить, чтобы королеву ждал в трапезной великолепный приём.

Всем, что могло ему понадобиться, князь должен был обеспечить – посуда, сладости, фрукты, напитки…

Подкоморий немедля отправился с этим поручением к монастырю, потому что знал, как нетерпелива королева.

Отец Францишек приветствовал его со своей развязной, сердечной весёлостью и уважением, какое подобало находящемуся у бока королевы.

– Отец-настоятель, – сказал Гневош, – я тут к вам со смешной просьбой. Я хотел бы на несколько часов занять трапезную.

Настоятель перекрестился.

– Не понимаю, – сказал он.

– Дело в том, что мой князь надоедает мне и задыхается в маленьких комнатах; он хотел бы устроить пиршество… Могут быть достойные гости.

Он закашлял.

– Хотя бы и князю не могу дать нашу горницу для банкета, где висит крест и живут бедность и пост, – ответил настоятель.

– Как это – не могу? – прервал Гневош. – Настоятель имеет монаршью власть, что хочет, то и делает. Вы, пожалуй, не хотите, отец… А только заметьте, что князь может обеспечить вас посудой и запасами; думаете, что потом он их отберёт? Сколько бы монастырю с этого могло обломиться! Гм?

Отец Францишек, который всегда улыбался, и в этот раз рассмеялся, но так поглядел в глаза Гневошу, что подкоморий покраснел и смутился. Настоятелю даже не нужно было отчитывать его ответом, потому что сам он заметил, что больше навредил себе, подав эту мысль, чем обидел монаха.

– Я не то хотел сказать, – поправился он неловко, – но справедливо, что монастырь и орден имели бы заслугу у этого дома, к которому герцог Вильгельм принадлежит по крови.

Отец Францишек, перебирая чётки у пояса, молча слушал. Гневош склонился к его уху.

– Кто знает! – сказал он тихо. – Наша королева, бедолага, одинокая, которую держат в замке как невольницу, может, зашла бы сюда на какую-нибудь минутку развлечься.

Глаза настоятеля засверкали.

– Думаете, что королева приехала бы сюда? Может ли это быть?

Подкоморий кивнул головой.

– Определённо, – сказал он.

– А что на это скажут паны? – хмуро спросил настоятель.

– Смилуйся, отец, чем же они могут упрекнуть это? – воскликнул Гневош. – Это не тайное свидание… на это будет смотреть достаточно людей и глаз. Чтобы королева не имела права развлечься, послушать музыку, песни, а хотя бы потанцевать…

Отец Францишек покачал головой.

– Не очень подобает монастырской трапезной, – ответил он, – чтобы в ней устраивали светские праздники, но панам этой земли и коронованным головам много позволяется, потому что они должны слишком много терпеть и трудиться. Если бы я был уверен, что королева прибудет, и что с князем и с нею будет свита…

– Это я могу вам гарантировать, – сказал Гневош.

– Было бы хорошо, если бы герцог пригласил больше гостей, – прибавил отец Францишек. – Чем больше будет свидетелей, тем лучше.

Подкоморий согласился и на это, хотя почти не знал сначала, кого они могут вызвать, потому что герцог был чересчур гордым, чтобы любого мещанина или шляхтича допустить в свою компанию.

Настоятель, хоть и без особого желания, согласился уступить им трапезную. Но за этим шло то, что нужно было и впустить на кухню людей герцога, и обдумать место для шкафов, потому что герцог Вильгельм не мог обойтись без выступления и того церемониала, который должен был везде его окружать.

Наконец, преодолев все трудности, подкоморий вышел довольный, поспешив сначала сообщить своему господину, что всё складывается очень удачно, а потом желая дать знать королеве, что в будущий четверг сможет найти герцога у Францисканцев. Поскольку надо было задобрить и настоятеля, пригласив кого-нибудь на это торжество, подкоморий не мог сделать другого выбора – только князь Мазовецкого.

Вильгельм очень презирал этого князя, даже не хотел с ним знакомиться, ибо слышал, что Семко добивался короны, но, узнав, что он не имел уже на неё никаких видов, в конце концов согласился на то, чтобы и Семко там присутствовал, словно случайно при первой встрече у Францисканцев.

Этот свидетель был ему неприятен, но мог быть нужен королеве. Попытки склонить князя заглянуть на некоторое время в монастырь Гневош доверил Бобрку. Клеха справился с поручением очень ловко, ничего о Вильгельме не говорил, намекнул только, что знает о королеве, а был уверен, что Семко, который старался видеть её как можно чаще и добивался её милости, охотно поспешит навстречу.

До приготовления к вечернему приёму оставалось несколько дней, герцог Вильгельм занялся им с большим нетерпением, желая выступить как можно великолепней.

За двадцать четыре часа до назначенного дня повар герцога Вильгельма со своими помощниками уже хозяйничал в монастырской кухне, которая никогда ещё столько и таких приборов для приготовления еды не видела.

Брат Протазий, который считался одним из лучших мастеров своего дела, стоял, заложив руки назад, молча, изучая тайны этих изысканных блюд, о которых никогда не слышал.

Нарезали мясо всякого вида, пекли самые удивительные пироги, называемые в то время тортами, но прежде всего удивляло неслыханное количество приправ и ингредиентов, которые венскому повару нужны были для всего. Индийский перец, корица, гвоздика, мускатный орех, сахар, кубеба, генуэзские апельсины, сицилийские тартофоли, райские зёрнышки были используемы в таком количестве и с таким расточительством, что благочестивый брат Протазий сомневался, не были ли эти изыски грешным наветом сатаны.

Греческие вина, которых привезли несколько бочек, также вызывали удивление чудесным вкусом и своим огнём.

Не менее изысканными была посуда, серебро, скатерти, тарелки, солонки предивной работы, на которых стояли латинские надписи, кубки и разноцветные венецианские стёкла.

Братья и даже некоторые старые монахи пришли посмотреть на диковинку, вдыхая и думая, может, сколько денег выбросили напрасно на это мирское тщеславие…

Герцег с полудня был занят только тем, как выступит, а так как его больше волновало, чтобы причёсанные с утра волосы не потеряли лоска и свежести, велел их повторно причёсывать и намазывать.

После совещания с Сухенвиртом князь нарядился в фиолетово-чёрный цвет, дабы показать сердечную боль, и надел на шею только одну золотую цепь, но она была сложена из нескольких тончайших, как нити, цепочек… Сигизмунд Люксембургский обычно носил на груди золотого дракона, у Вильгельма была искусно сделанная роза, окружённая листьями, которые складывались из изумрудов. Обувь с острыми носами была окована золотом, но ещё более дорогая рубиновая безделушка покрывала бляшку. Вильгельм в этом наряде был прекрасен, хоть рисовать, что доставляло ему огромное удовольствие, потому что Сухенвирт и Гневош это громко говорили, а взгляды всего двора подтверждали.

Он хотел быть в монастыре первым, чтобы там принять королеву и бросить взгляд на устройство трапезной. Поэт напрямую признался, что боится, как бы запах после старых монахов, пропитавший стены, и запах их простых блюд не отравили там воздуха.

Чтобы предотвратить эту трагедию и чтобы атмосфера соответствовала поэзии этой минуты, из дорожных сундуков достали два комнатных кадила, которые хотели поставить в двух противоположных концах.

С небольшой группой верных ему людей, потому что слуги его опередили, герцог наконец отправился в монастырь, на пороге которого его приветствовал отец Францишек и проводил в празднично убранную трапезную. Чтобы в ней было больше свободного места для гостей, потому что королева обещала прибыть со своим женским двором, столы придвинули к стенам, а сначала подвинули накрытые лавки.

Герцог был вполне всему рад, но только мало ему этого было, и утешало только то обстоятельство, что он находился в дороге. Поскольку опускающийся вечер мог застать их на развлечении, приготовили множество восковых свечей и сальных светильников. Сухенвирт нёс приготовленный новый вирш, королева хотела привести с собой Хандлиска, флейтистов, лютнистов и сербов. Празднество обещало быть прекрасным, а расставленные на столах закуски, фрукты, сладости, вина, приправленные специями, в красивой посуде, могли угодить самым привередливым нёбам.

Герцог уже довольно долго прохаживался по трапезной, заранее составляя приветствия и свои беседы с королевой, когда в коридоре послышались голоса, шаги, и Вильгельм, думая, что приехала Ядвига, бросился к двери, чтобы её принять.

Однако он испытал досадное разочарование. На пороге появился князь Семко, а так как Гневоша не было, настоятель должен был познакомить их, что прошло не очень гладко. Семко казался грубым и мрачным. Вильгельм – гордым и холодным. С первого взгляда они знали уже, что не подружаться.

Князь Мазовецкий не любил гнуть перед кем-нибудь шею, а Вильгельм считал себя одним из первых христианских герцогов. Кроме этого взаимного отвращения друг к другу, герцог Вильгельм был недоволен, что раньше прибывший Семко будет свидетелем встречи с королевой и эту сладкую минуту отравит.

К счастью для них обоих, отец Францишек чувствовал себя обязанным быть посредником между ними, и своей радостью стёр неприятное впечатление от этой встречи двух личностей, не созданных друг для друга.

Семко имел в себе что-то немного дикого, меньше отёсанного, ростом и фигурой возвышался над ловким и изнеженным герцогом, который со всей своей гордостью и элегантностью казался маленьким рядом с ним.

Сухенвирт с огромным любопытством присматривался к этому Пясту, к гербу и эмблеме которого проявлял сильное любопытство. Для него всякий рыцарь был целиком воплощён в своей эмблеме…

Вильгельм и Семко обменялись парой холодных слов, но внимательно друг друга рассматривали. Потом сообщили, – потому что по улице были расставлены часовые – что едет королева. Немедленно бросив Семко, который не знал ещё, что ему делать, Вильгельм выбежал к дверке и остановился там именно тогда, когда Ядвига хотела войти. Её сопровождала Хильда, несколько девушек, воеводцина Эмрикова, придворные и Гневош.

Весь этот более многочисленный, чем хотела бы Ядвига, отряд оказался нужен для приличия.

При виде Вильгельма лицо королевы покрылось румянцем, она подала ему дрожащую руку, а волнение не позволило услышать ей несколько выученных слов, которыми он её приветствовал. Держась за руки и тихо разговаривая, они прошли немного по тёмным коридорам, и Вильгельм привёл её в трапезную. Кто видел королеву в замке и увидел бы её здесь, с трудом бы узнал в этой весёлой, с ясными глазами, с улыбающимися губами девушке ту грустную, задумчивую женщину, которой замок казался тюрьмой.

Она едва бросила взгляд на Семко, который приветствовал её у двери, поздоровалась с ним и тут же вернулась к возлюбленному. Глаза, что на неё смотрели, не лишили её смелости, чувствовала себя свободной, потому что из тех грозных, хмурых старцев, которых она называла палачами, никого не было.

Напротив неё стоял тот, с которым она была обручена с детства, муж её сердца и выбора, который напоминал ей о сладких минутах детских игр в Буде и Вене. Она была счастлива. Казалось, забыла о завтрашнем дне, об опасностях, о приговоре, о неволе. В этой мрачной трапезной было ей удивительно радостно, будто бы снова вернулась в беззаботные годы. Её озарённое лицо передавало всем свою радость, все улыбались, кроме Семко, может, которого ревность укусила своим жалом в сердце.

Князь Мазовецкий, увидев, что он покинут, повернулся к девушкам королевы и начал вынужденный разговор с прекрасной Эльзой, слегка встревоженной, отвечающей ему кисло.

Она и её мать, послушные королеве, приехали с ней, но эта встреча с Вильгельмом наполняла их каким-то страхом. Опасались неприятных последствий – королева была обещана Ягайлле и, казалось, забыла об этом.

Гневош тем временем хозяйничал.

Прибывших с королевой её лютнистов с Хандсликом он посадил в хорошем месте на лавке, а к тем и Сухенвирт присоединился. Он поощрял дам полакомиться сладостями.

Вильгельм с Ядвигой могли свободно разговаривать друг с другом, тихий ропот в трапезной заглушал разговор. Они этим пользовались… Взгляд жениха ещё добавил мужества храброй Ядвиге.

– Моя королева, – говорил Вильгельм, пытаясь выразить свои мысли как можно изысканнее, – моя королева, я, как цветок, засыхал без тебя. Солнце моё…

– Меня мучил и сжигал гнев, – отвечала королева, – но в эти минуты я обо всём забываю. Мы снова вместе, и я надеюсь, что мы не дадим нас разлучить.

– Эти жестокие тираны! – сказал герцог. – Ни к кому из них невозможно подойти, поговорить, смягчить.

– О, было бы напрасно пытаться это сделать, – прервала Ядвига. – Я знаю их уже достаточно! Язычник купил их своим золотом… Вильгельм…

И она схватила его за руку.

– Вильгельм, я на всё готова. Мы поклялись друг другу, мы муж и жена… Держись храбро, я сокрушу эти узы…

– Я готов отдать жизнь ради тебя! – сказал герцог, складывая руки. – Если сумеешь тайно выскользнуть из замка… мы убежим в Вену.

– Нет! – ответила энергично Ядвига. – Мы останемся. Я их королева, ты мой муж, они ничего мне сделать не могут. Они не оторвут меня от тебя, ты не давай себя отделить от меня.

– Никогда! – хватая её руку, воскликнул Вильгельм.

Они ещё долго разговаривали, разговаривали оживлённо, но Вильгельм, сам не в состоянии ничего обдумать, ни на что решиться, принимал то, что указывала ему Ядвига. Она управляла всем, заранее наметив, каким образом в наиболее подходящую минуту они могут соединиться друг с другом. Королева обещала, что одна с Хильдой и Гневошом сбежит из замка. Дверка уже была приготовлена для этого. Герцог должен был ждать её в посаде.

Но нужно было усыпить подозрительный дозор, выбрать час… Между тем они могли ещё встретиться, поговорить и посоветоваться в той же самой гостеприимной трапезной.

Вильгельм согласился на всё…

Среди этого разговора Хильда, которая боялась, как бы слишком долгая беседа не вызвала излишних подозрений в сговоре, дала знак Гневошу. Хандслик уже настраивал лютню… Ядвига села слушать, а Вильгельм разместился тут же рядом с ней, состроив такую благодарную физиономию, что девушки двора королевы не могли насмотреться на красивого юношу.

Стоявший с другой стороны Семко, хоть красивый и молодой, уже не привлекал так глаз и сердец к себе.

Хандслик ударил по струнам; старый и остроумный певец знал, что выбрать из множества песен, которые имел в памяти; начал наполовину грустную, наполовину весёлую песню, которую когда-то они оба слушали, оба помнили.

Сердце королевы забилось и, не опасаясь людских глаз, она схватила Вильгельма за руку, смотря не него. Он целовал её белые пальчики…

Хандслик пел от всей души, голос его дрожал, а на глазах были слёзы – так ему жаль было этих двоих детей, так хотел свою королеву видеть счастливой. Песня странно звучала в этих монастырских стенах, о которые недавно отбивались траурные псалмы, гремела и звучала… Чтобы не раскиснуть от грусти, он немедленно по кивку запел другую, весёлую, песенку. Она вспорхнула, как птичка, и стало весело.

Всё шло в соответствии с каким-то приказом, данным заранее, или так росло как-то само собой, но никто не распоряжался; певцы, флейтисты переглядывались и действовали. А когда заканчивали, немного отдохнув, Хандслик пробегал рукой по струнам – шло так дальше… Это старый лютнист, который любил свою госпожу и так хотел дать ей минуту радости после стольких дней слёз и боли, невидимо распоряжался всем.

После последней песенки он подмигнул своим… они послушно заиграли музыку для танца! Личики у девушек королевы зарумянились, ножки задвигались. Ядвига не верила своим ушам. Могла ли она пойти танцевать… с этой тоской в душе?

Она сама не знала, как это случилось…

Был это тот старый танец, который они танцевали детьми, а королева Елизавета аплодировала красивой паре… Она подала руку Вильгельму, они прошли через залу, как раньше, рука об руку, улыбаясь друг другу. Весёлая Эльза, которую оставил первый страх, увидев рядом с собой Семко, вызывающе на него поглядела… Они двинулись второй парой, Гневош взял Дохну, другой придворный – Голду, девушку королевы. Отец Францишек, увидев это, сбежал из трапезной.

Однако эти танцы продолжались недолго; сама возбуждённая до наивысшей степени радость вызвала грусть и беспокойство.

Королева села, опустив голову. Гневош в это время приказал разносить сладости, лакомства и вино. Время пролетало молнией; наступил вечер, зажгли свечи и лампады, но королеву охватило беспокойство, она встала.

– Я должна возвращаться, – сказала она Вильгельму, – послезавтра мы встретимся тут вновь. Тем временем я буду готовить побег и принесу о нём новость.

– Снова расстаться, – страстно простонал князь, – моя королева!..

– Необходимо расстаться, чтобы навсегда соединиться. Нужно ехать, опускается ночь.

Она кивнула Хильде, девушки оторвались от сладостей, весь двор живо собрался. Парой дружеских слов Ядвига пыталась развеселить мрачного Семко.

– Детьми, – сказала она ему, – мы вместе воспитывались… Мы привыкли называть друг друга мужем и женом, не удивляйтесь, что нам так мило… так мило снова сблизиться друг с другом.

Она посмотрела на него милыми глазами и обезоружила.

Все вместе шли уже к выходу, Вильгельм, наклонившись к уху королевы, вёл её, кормя любовными клятвами. Он сам был так опьянён, что стал немного более свободным, и забыл о своём достоинстве.

У монастырской калитки стояли люди королевы с факелами.

– Послезавтра! – шепнула Ядвига.

Глаза поведали больше.

Вильгельм долго стоял у калитки и смотрел на неё. Он уже не хотел возвращаться в пустую трапезную, не подумал попрощаться с Семко, который после отъезда королевы долго там оставаться не хотел.

Выдав приказы, сам князь тут же вернулся в дом Гневоша, таща за собой только Сухенвирта. Поэт ехал разочарованный и грустный, с обидой в сердце на Хандслика, который не дал ему прочитать приготовленного вирша.

Вильгельм был разгорячён всей страстью своих пятнадцати лет. По дороге в замок он был раздражён, угрожал… Он сел, повторяя себе её слова и успокаивая себя тем, что вскоре они соединятся навсегда. Сухенвирт готовил оду.

Королева счастливо вернулась в замок, а так как всем, ради неё и ради себя, нужно было больше скрывать, чем расхваливать эту экспедицию в монастырь, на следующий день новость о ней широко не разошлась.

Старый Добеслав из Курозвек спал, зная, что замок бдительно охраняли. Этому молчанию нужно приписать то, что королева через несколько дней могла снова ближе к вечеру нанести визит в трапезную францисканцев. Но как на свете ничего не повторяется, так и та первая минута радости не была похожа на вторую. Хандслик не пел с таким чувством и свободой; из разговоров, которые до него дошли, он чувствовал, что не так легко будет освободить любимую госпожу.

Воеводина Эмриковна не отходила от королевы, напоминая о необходимости скорее возвращаться; даже Гневош имел какое-то опасение.

Всё сошлось, чтобы отравить им такую желанную минуту. Ядвига находила множество препятствий, говорила ему, вздыхая, что они ещё раз, может, тут встретятся, но через неделю, чтобы не обращать внимания, а потом надеялась… сбежать из замка… Гневош всё приготовил и хотел убрать стражу. Так они расстались, и Вильгельм вернулся скорее встревоженный, чем преисполненный надежд. Сухенвирт увеличивал его страх, потому что сам невероятно боялся польской жестокости.

Нового свидания с королевой теперь нужно было ждать целую неделю! К счастью, бегали послы, а Хильда приносила собственные слова Ядвиги… До сих пор всё шло удачно. Паны Совета не подавали признака жизни.

Неделя проходила черепашьим шагом. На назначенный день Вильгельм велел приготовить ещё более замечательное пиршество, чем первое; он много надеялся на этот день, ожидаемый с такой тоской. Семко уже не дали знать, потому что Вильгельм не хотел там его видеть; нетерпеливый, он на несколько часов опередил королеву, привёл своих лютнистов и певца; даже у шутов был приказ появиться по первому сигналу.

Столы заставили самыми удивительными лакомствами…

но королева, приближаясь к дверке, приветствовала его невесёлым лицом, была будто испуганная и беспокойная.

– О, эта стража! О, эти палачи! – сказала она ему, когда входила. – Как они следят за моими шагами!

Вильгельм встревожился.

– Они что-нибудь знают? Нас предали? – спросил он быстро.

– Нет, – отвечала королева, – но в течение этой недели мне каждый день присылали одного из епископов для обращения, каждый день приходил кто-нибудь из тех стариков. Я слушала молча! Хотят от меня клятвопреступления. О, Боже мой!

И она ломала белые ручки.

Хандслик, увидев, что она так грустна, хотел сразу начать петь, но она кивнула, чтобы молчал. Старый певец не скоро смог начать, а сразу после него князь приказал своему петь песенку о двух разлучённых влюблённых, которую Сухенвирт написал специально.

Ядвига, раздражённая страданием, расплакалась, слушая её.

Снова заиграли музыку для танца, но королева предпочитала беседовать с ним, а танцевали только девушки и двор. И у тех не шло так, как первый раз…

– Этих свиданий уже достаточно, мой Вильгельм, – наконец сказала королева, – мы съедемся, но чтобы уже не расходиться навеки…

В её голосе чувствовалось рыдание.

– Всё готово. Гневош объявит тебе день и час, жди меня в посаде! Отдаюсь тебе! Делай что хочешь! Убежим! Скроемся, останемся вместе! Ты муж и мужчина, меня уже покидают силы…

Юноша, хоть муж и мужчина, с беспокойством услышал, что ему предстоит самому за всё взяться.

Но отступать он не мог, а пыл заменял в нём всё. Ядвига раньше, чем он ожидал, велела проводить его до дверки. Вечер был тёмный, ветер дул сильный, факел бросал искры и гас, а Вильгельм стоял и смотрел ещё за отъезжающей королевой, когда его окутал тёмный мрак ночи.

С каким-то грустным предчувствием он вернулся в трапезную, укутался плащём, сделал знак Сухенвирту и придворным и покинул монастырь.

Предчувствие было не напрасным: над этой парой влюблённых действительно собиралась буря. Добеслав из Курозвек был слеп, но другие смотрели за него.

После второго возвращения при факелах в замке казначей Димитр из Горая, мужчина большой проницательности и энергии, хотя надзор над этим сокровищем к нему не относился, что-то заподозрил.

Ему достаточно было расспросить Збрамия, придворного королевы, чтобы обо всём узнать. Испуганные слуги очень подробно рассказывали о свиданиях у францисканцев.

Приказав хранить молчание, казначей, не теряя ни минуты, побежал к Яське из Тенчина. Там особенным случаем он застал и пана краковского, и Спытка. Увидев, что он вбегает с изменившимся лицом, все вскочили, догадываясь о каком-нибудь несчастье… Димитр едва мог говорить. Его возмущало то, что до сих пор никто не знал о коварных интригах Вильгельма и Гневоша. Поэтому он очень резко начал. Такой же порывистый, как он, старый Добеслав, услышав первые слова, тут же сорвался бежать и ударить в замке в набат, а придворных отправить на пытки. Его с трудом смогли остановить, потому что нужно было пощадить славу королевы и не отталкивать её резким и жестоким поведением.

Всех охватила невероятная тревога. Димитр догадался, почувствовали паны, что у королевы было намерение предотвратить брак с Ягайллой открытым воссоединением с Вильгельмом. Капеллан князя не колебался бы заключить новый брак. Но невозможно было выступить против королевы, не имея доводов. Димитр, у которого была более холодная кровь и больше энергии, всё брал на себя, лишь бы ему это поручили и не мешали.

Добеславу доверили только вынудить Вильгельма к отъезду, если бы оказалось, что он задумал похитить королеву, хотя бы угрозой. Однако он должен был ждать, чтобы всё открылось.

С большим трудом казначею удалось вымолить, чтобы он вёл себя терпеливо и осторожно.

Труднее всего было удержать Добеслава, который упрекал себя в том, что согрешил избытком доверия и неосторожностью.

Казначей, лошадь которого стояла у ворот, немедленно повернул в замок. Средство, которое он должен был использовать, чтобы предотвратить побег королевы и воссоединение с ней Вильгельма, основывалось на знании характера Гневоша и низости, на которую он был способен.

Через своего племянника он велел пригласить его к нему. У Димитра из Горая в необходимости было хладнокровие и самообладание, которые являются лучшей гарантией победы, когда имеешь дело с пылкими людьми.

Вызванный к казначею, Гневош минуту думал – идти или отказаться; но, в ссоре со всеми, он не хотел окончательно разрывать с людьми, которые стояли у кормила.

Со смелым выражением лица, какое придавала ему милость королевы, он появился перед Дмитром из Горая. Казначей был совсем остывшим и на его лице нельзя было заметить ни малейшего волнения.

– Я хотел говорить с вами, – сказал казначей с важностью, какую ему придавали должность и кровные узы с Леливами и Топорами. – Я хотел поговорить с вами. Я знал вашего родителя, он был бедный шляхтич, но человек добродушный и честный.

Гневош начал смотреть строго.

– Он всегда с нами держался, – молвил дальше Димитр, – от толпы не отделялся. Вы выбрали себе другой путь. Боже! Думаю, что, пожалуй, вы уедете прочь от нас, потому что здесь вам будет невесело жить.

– Почему? – спросил Гневош.

– Потому что как вы против всех идёте, так вас никто не захочет знать, – спокойно продолжал казначей. – Кто в злом и хорошем не держится со своими, тот нам не свой. – Куда вы думаете уехать?

– Я вовсе не хочу покидать родину, – сказал Гневош. – Я что, преступление совершил, что меня изгнали?

– Ударьте себя в грудь, – ответил Димитр, – вся страна работает на то, чтобы приумножить свои силу, а вы своими заговорами готовите нашу погибель. Если вы думаете, что мы слепы, вы ошибаетесь. Мы не допустим королеве соединиться, несмотря на сговоры у францисканцев. Вильгельм может за заговоры заплатить головой, да и за вашу я не ручаюсь.

Казначей произнёс это с такой силой и уверенностью, что Гневош встревожился и потерял дар речи.

Димитр, увидев результат своих слов, говорил дальше:

– Я знал вашего родителя, хочу вас спасти от гибели.

Он замолчал и дал время подкоморию, который уставился в пол, подумать. Оба долго молчали; Гневош, казалось, колеблется. Затем казначей, изменив тон, сказал насмешливо:

– Австрийский герцог выбрался сюда, по-видимому, с немалыми богатствами в вещах, лошадях, каретах, серебре, драгоценностях… Если ему вдруг придётся бежать, что может быть, всё это придёться бросить…

Гневош поднял голову и только посмотрел, в нём отозвалась жадность. Димитр из Горая говорил дальше:

– Вы бы взяли после него хорошее наследство. Но, чтобы не делать вас богатым, потому что не за что, мы дадим ему выехать со всем, что он имеет.

Подкоморий возобновил речь.

– У вас к королеве сильное предубеждение, и несправедливое; я слуга королевы.

– А действуете так, как если бы были её врагом, – сказал казначей, – её следует охранять, не допустить, чтобы посвятила себя человеку, с которым жить не может, если бы даже с вашей помощью сбежала к нему. Тогда мы, с надлежащим уважением, отберём у него наши сокровища. Подумайте, – докончил Димитр, – что для вас лучше: предотвратить побег королевы и взять после Вильгельма его сокровища, или помогать ей, не получить ничего и попасть под суд?

Похоже, подкоморий уже сам решил, что следует выбрать, и подошёл к казначею.

– Говорите, что я должен делать?

– Вы должны только объявить мне, когда королева думает выйти из замка, и которой дверцей; большего мне не нужно… Вильгельма потом легко будет испугать, а что после него возьмёте, никто вас об этом не спросит.

Глаза Гневоша заискрились.

– Я не хотел бы изменить королеве, – простонал он, слегка обеспокоенный.

– Вы не измените ей, но облегчите ей законный путь. Она сама вам позже будет за это благодарна.

Подкоморий легко поддался убеждению. Чуть подумав, он объявил казначею, что на следующий день Ядвига дверкой, которую ему назвал, вечером собиралась с Хильдой незаметно выйти.

– Я должен был быть с нею, – прибавил он, – но предпочитаю сопровождать герцога, который обещал ждать её под окнами.

Казначей серьёзно выслушал повесть Гневоша.

– Вы только помните, – прибавил он, – что, если захотите меня обмануть, это не пройдёт безнаказанно. Мы до сих пор были к вам снисходительны из-за государыни, но больше мы не будем щадить.

Предатель выругался и вышел. По приказу казначея следили за каждым его шагом.

Димитр из Горая знал то, о чём хотел знать, и имел достаточно времени, чтобы подумать о своём будущем образе действий. Ему было жаль королеву. На совещании у Яська из Тенчина голосовали за то, чтобы все старшие паны Совета у дверки перегородили дорогу Ядвиге и, опустившись на колени, торжественно её просили отказаться от своего намерения.

Димитр был против этого.

– Для неё будет излишний позор и сильная огласка, – сказал он Яське, – разрешите мне одному там находиться. Ручаюсь своей головой, что не допущу королеву совершить это. Если разгневается, то только на одного меня, а на всех и на государство предубеждения иметь не будет.

В конце концов все согласились с мнением казначея.

День до вечера проходил без какой-либо заметной перемены в жизни замка. В свой час королева была в костёле, потом принимала Радлицу и нескольких панов, находилась в обществе своего женского двора. Может, только присмотревшись к самой государыне вблизи, можно было заметить на этом лице беспокойство, задумчивость, рассеянность и страх, какой в ней пробуждало каждое более оживлённое движение. Она подходила к окнам взглянуть на солнце, как будто не могла дождаться его заката.

Гневош, позванный пару раз, приходил, вовсе не показав, что изменил мыслей, и готовился к предательству.

Женский двор королевы ещё находился с песнями возле прялок, когда Ядвига с Хильдой ускользнула из своих комнат, накрылась тёмным плащом и по проходу, который был пуст, направилась к двери, выходящей неподалёку от стен и ворот, так, что только несколько шагов ей нужно было сделать, чтобы оказаться у сводчатой двери, которая вела на тропинку за валы. По дороге они никого не встретили.

Эта часть двора была пустой; тень от домов покрывала её мраком. Дверка, через которую Ядвига собиралась выйти, служила раньше для челяди, для того, чтобы вносить и выносить разные запасы, а теперь была заперта, и королеву уверяли, что даже стражи при ней не было. В маленьком углублении находились дубовые, обитые железом ворота, запертые засовом, который входил в стену. Он тоже должен был быть убран, а Хильда держала в руке ключ, которым, как говорили, замок легко было открыть.

Подойдя к дверке, старушка осторожно выглянула и никого не увидела… Спешным шагом обе зашли под свод, к которому вело несколько каменных ступенек. Каково же было удивление королевы, когда по обеим сторонам ворот стояло двое человек с алебардами.

Побледнев, она схватила за руку Хильду, чуть задержавшуюся, но, тут же поборов страх и колебание, пошла живей и крикнула страже, чтобы открыла.

Во мраке распознать людей было нельзя и они тоже будто не узнали королеву, не двинулись с места и, казалось, не готовы слушаться.

Ядвига с всё большим волнением подбежала ближе, у одного из стоявших собственной ручкой она вырвала бердыш, которого он вовсе не защищал, и вознамерилась ударить им в дверь. Она не рассчитала ни своих сил, ни возможности совершить то, к чему её склонило отчаяние.

Она потеряла память и рассудок; гнев и боль привели её в безумие. Но было что-то такое геройское в этом нападении слабого существа на преграду, отделяющую её от возлюбленного, что, казалось, стража готова подчиниться её приказу.

Схватив обеими руками бердыш, она уже хотела ударить в дерево, когда появился Димитр из Горая, встав с непокрытой головой перед ней.

Когда королева его увидела, у неё опустились руки.

– Милостивая пани! Наша пани! Что ты замышляешь сделать? Ради Бога…

Ядвига некоторое время молчала.

– Видишь, – ответила она резко, – ваша невольница вырывается на свободу; вы силой оторвали меня от мужа, я иду с ним соединиться. Отворить ворота! Я госпожа! Я королева! Кто смеет загораживать мне дорогу!

Димитр из Горая со сложенными руками встал перед ней на колени.

– Я посмею своим телом, а хотя бы своим трупом закрыть вам дорогу. Я! Ваша любовь к этому человеку может быть сильной, но эти узы были разорваны королевой матерью, решением церкви, королева, перед вами другое и великое предназначение. Любовь к вере и государству должна заменить в вашем сердце привязанность к человеку. Весь мир на вас смотрит, тысячи душ ждут спасения из ваших рук. Наша пани, смилуйся! Чем же поможет это выступление против всех? Расставлена стража, не выпустит, а герцог Вильгельм может заплатить жизнью за это дерзкое намерение.

Уже на середине этой речи вся сила, какую могла найти Ядвига, после нескольких дней изнурительной борьбы, покинули бедную.

Из её глаз брызнули слёзы, ноги под ней задрожали, Хильда подбежала, чтобы поддержать шатающуюся королеву.

Димитр из Горая, стоя на коленях, целовал край её платья. Голос его с каждым разом становился более мягким, умоляющим…

Не было возможности выбраться из замка. Закрыв глаза, бедная пани развернулась, опёрлась на плечи старушки и пошла, не зная, куда идёт. Казначей взял её руку с другой стороны, она уже не сопротивлялась, давала делать с собой что хотели. Быть может, что страх за жизнь Вильгельма, которой угрожали, помог побороть это сопротивление.

В прихожей замка голос Хильды позвал женскую службу, которая, увидев, что пани плохо, прибежала к ней и, почти на руках её неся, привела в комнаты. Лихорадочная дрожь и поворот головы вынудили Хильду немедленно разорвать её платье, положить на кровать и накрыть одеялом. Послали за епископом Радлицей, вызывая его на хоры.

Королева лежала бледная, с закрытыми глазами, ещё дрожала, а временами спазматично рыдала. На вопросы Эльзы и Хильды она отвечала только рыданием. В таком состоянии её нашёл поспешно подошедший епископ, которому Хильда, должно быть, объявила причину внезапной болезни.

Когда в замке так крутились около королевы, стоявшего с горсткой людей и Гневошем под стенами Вильгельма прибежал поставить в известность слуга казначея, что всё было открыто, королеву задержали у ворот, а рассверипевшие паны, поклявшись убить Вильгельма, ищут его везде по городу. Возвращаться в уже окружённый дом Гневоша было нельзя. Сам подкоморий не советовал, следовало как можно скорее искать где-нибудь укрытия, пока не прошла буря. Гневош ручался за Морштейна и, пользуясь сумерками, сам привёл к нему герцога.

Вильгельм в компании Сухенвирта и маршалка двора, был очень испуган, не мог говорить, потерял присутствие духа. Подчинился своим опекунам. Гневош предложил не покидать его.

Морштейн, которого позвали, согласился спрятать герцога, но он пожелал, чтобы его присутствия здесь ничто не выдавало. Он опасался даже двоих товарищей. Тут подтвердилось печальное известие, что в доме Гневоша обыскали все углы в поисках Вильгельма, и что весь его перепуганный двор разбежался кто верхом, кто пешком, так что на страже осталось всего лишь несколько человек подкомория. Искали беглеца по городу, угрожая его жизни.

Гневош, который строил из себя храбреца, предложил им сбегать, чтобы раздобыть информацию и обдумать, что делать. Тем временем Морштейн закрыл гостя в своей спальне и сам ему прислуживал.

Подкоморий нашёл свой дом в таком состоянии, как ему его описали. С утра у него уже была та необходимая осторожность, что разместил дома самых верных своих людей. Те при поиске князя остались на страже, чтобы не было беды; люди же австрийца все ушли. Некоторые из них в то время, когда жили в городе, заключили знакомства, и теперь сбежали к мещанам; другие, похитив коней, без оглядки удрали в Вену.

Предсказание Димитра из Горая сбылось: всё нетронутое наследство Вильгельма было в руках Гневоша, который радовался своей хорошо окупившейся подлостью.

– Вот что значит иметь ум! – говорил он, закрывая комнаты и расставляя стражу. – Теперь лишь бы герцога отсюда убрать, паном буду! Деревень куплю, сколько захочу.

Он потирал руки.

– Предупреждённый не даст себя провести, – бормотал он. – Гневош победитель…

Однако он сдержал эту великую радость, возвращаясь к Вильгельму. У него были намерения уговорить его совершить ночью побег и даже устроить ему его, но честный и не вовлечённый в это Морштейн был против этого, потому что ему было жаль бедного юношу.

В присутствии Вильгельма, который до сих пор от страха не мог прийти в себя, Франчик воскликнул, что теперь, когда герцога выслеживают и преследуют, было бы неразумно отправляться в дорогу. Ему следовало остаться в Кракове в укрытии, и только тогда, когда всё утихнет, переодетым выскользнуть за ворота.

Хотя подкоморию нетерпелось отделаться от Вильгельма, он не осмелился отговаривать от разумного совета. Герцог тоже готов был и хотел остаться в надежде, что, может, королева защитит, что положение изменится на более счастливое. Оставив подавленного князя на опеку Морштейна, Гневош вернулся в замок, только по пути заглянув в свой дом, потому что беспокоился о спрятанных там сокровищах.

На Вавеле царили страх и сильное беспокойство. Королева лежала больная, Добеслав из Курозвек предпринимал чрезвычайные меры предосторожности, все люди были на ногах, гарнизон – на валах, а паны Совета прибегали узнать о здоровье Ядвиги. Беспристанно вызываемый Радлица старался их успокоить.

Так прошла целая ночь, а сидевшая у кровати Хильда, сколько бы раз не начинала дремать, вскакивала, пробуждённая стоном и плачем своей воспитанницы.

Епископ проводил ночь в другой комнате, рядом, на молитве, также не ложась. Утром королева уснула сном большого утомления, но колокол костёла её разбудил. Она быстро встала и резко потребовала, чтобы ей подали одежду. Хотела идти жаловаться Богу на людей.

Епископ Радлица мягко ей это советовал и предложил совершить святую мессу в комнате.

У её маленького опекуна был такой проникновенный голос, он просил так мягко и невозмутимо, что ему нужно было подчиниться. В утренних чёрных одеждах, потому что другого цвета надеть не хотела, она опустилась на колени помолиться, но едва начатая молитва разлилась в слезах.

После мессы Радлица ещё стоял на коленях, громко читая разные молитвы, которые умел приминить к состоянию души королевы. Потом она встала, если не укрепившись, то сдавшись тяжёлой участи, которая её постигла.

Гневош, который показался на мгновение, спросившей его Хильде объявил, что он спас герцогу жизнь, но Вильгельм должен был бежать, потому что был неуверен, что сдержит его иначе.

День прошёл в одинокой комнате, в глухом молчании. Королева сидела, против своего обыкновения, ничего не в состоянии взять в руки. Эльза отвечала взглядом, была как будто окаменевшей.

Приближаюшийся вечер замутил это внешнее спокойствие каким-то воспоминанием и вернул плач и дрожь, но Ядвига не дала себя отвести на кровать, опустилась на колени молиться.

Когда она встала, шатаясь, увидела перед собой ожидающего её епископа Доброгоста из Нового Двора. Королева нуждалась в религиозном утешении, а Радлица не верил, что мог принести ей эффективную помощь. Он говорил от сердца, очень простыми словами, он хотел, чтобы его заменили более красноречивые уста.

Выбор Познаньского епископа был очень удачным. Королева его очень ценила; он был мягким и имел тот дар слова, который есть даром духа.

Доброгост не спешил начать беседу; только когда увидел, что она немного успокоилась, сказал просто и с отцовской заботой:

– Если слёзы принесут тебе облегчение, плачь; в слезах, как в жертвенной крови, есть тайна. Бог дал их людям, чтобы было чем Его умилостивить. Наша жизнь начинается с боли, в боли заканчивается, на земле в ней искать счастья могут только слепые. Моя королева! Бог тебя призвал для великой жертвы, чтобы дать тебе великую заслугу, а нет её без страдания. Христос страдал; Он – наш пример. Ты тоже своей болью искупишь тысячи душ и дашь их Богу…

– Отец мой! На такую жертву у меня нет сил!

– Бог их пошлёт. Молись и проси их у Него.

Королева расплакалась. Епископ Доброгост начал читать псалом, а она – повторять его за ним.

Он закончил тихим шёпотом. Доброгост закрыл книгу и говорил снова:

– Ты будешь мученицей для святой веры; разве Бог тебя не благословит! Пожертвуешь свою детскую любовь ради любви Спасителя! Люди будут почитать тебя и веками провозглашать твоё имя.

Ядвига задумалась, поднимая глаза, а епископ, уважая её печаль, замолчал.

Был морозный февральский день 1386 года; в камине знакомого нам дома Бениаша горел трескучий, весёлый, яркий огонь. Перед ним на низкой переносной лавочке, оперев руки на колени, спрятав лицо в ладонях, сгорбившись, согнувшись вдвое, сидел неподвижно, иногда топая ногами, Бобрек.

Дальше на лавке сидел человек средних лет, с неприятным, сморщенным лицом, с ввалившимися ртом, из-за преждевременно потерянных зубов, вытянув длинные ноги до середины комнаты, облокотясь на стену. На полысевшей голове у него ёжились и торчали жёсткие и беспорядочно разбросанные волосы. Огромные ручищи он держал на коленях, а его глаза были машинально обращены на огонь.

Костюм не позволял узнать, кем он был… но по его крою можно было сделать вывод, что использовал его под доспехами. Они оставили следы там, где застёжка приставала плотней.

За этим незнакомцем, скромно, в длинной мещанской одежде сидел хозяин Бениаш. Из их долгого мрачного молчания и вздохов, которыми ои его прерывали, было видно, что на них этих упало какое-то тяжёлое бремя. Истинно то, что маленькие удары вызывают сетования и стоны, а серьёзный удар покрывается молчанием.

Вздохом ещё более тяжёлым, чем предыдущие, и гневным плевком на пол наконец прервал эту тишину сидевший на лавке Бобрек, и вскочил с неё, вставая перед мужчиной, который наполовину лежал, наполовину сидел.

– Они поставили на своём, – закричал он, – поставили, будет у них Ягайлло, а с ним постоянная война, потому что Орден не даст приманить себя сладостными словами. Ягайлло ему обязался, была договорённость, он хотел принять крест из их рук и подчиниться Ордену. Он нарушил уговор, будет война!

– Будет?! – ответил шепеляво сидящий на лавке. – Не будет, а есть. Магистр уже теперь вторгся в Литву. Мы устроим ему кровавое крещение и свадьбу! Ха! Ха!

– Говорят, Ягайлло туда послал Димитра из Горая, приглашая на крещение, – произнёс Бениаш.

– Смеяться над собой Цёлльнер не даст, – сказал сидевший, – нас предал Витовт, на его месте Андрюшка… В этом деле им помогал ад. Дьявол всё спутал. Он был у нас в руках… И вся Литва. Этого негодяя Хавнула нужно было заранее повесить. Он всё устроил и эти чёрные монахи…

Он говорил это с каким-то равнодушием, которое противоречило острым словам; но из этого холода брызгала накопившаяся желчь.

– Скоро эта свадьба превратиться у них в слёзы и жалобы, – продолжал он. – Орден знает, что теперь, в начале, он слабее, а с Польшей у него будет много работы, и не скоро его оттуда выпустят. Теперь всей силой на него, а когда мы завоюем Литву, пусть поляки его кормят. На здоровье!

Он иронично смеялся. Бобрек беспокойно слушал.

– Всё-таки правда, что все вы, которых Орден использовал, кормил, кому платил и кем прислуживался, не стоите старой охапки сена. Что же ты сделал, постоянно таскаясь и шпионя?

– Что? – выкрикнул Бобрек. – Больше, чем вы все, которые сидели в Мальборке без дела, когда я рисковал жизнью. А вы узнали бы что-нибудь без меня?

– А сделал ли ты хоть одно из того, что обещал?

– Головой стену не пробить, – прервал Бобрек, – без меня бы хуже шло. Чем тут было что делать? Такими людьми без голов, как те, которые поддерживали Семко? Когда весь польский ум сидел в Кракове, а в Великопольше вся польская спесь.

Сидящий на лавочке вздёрнул плечами и широкой ладонью шлёпнул по ноге.

– Уже не о чем говорить… А что делается с Вильгельмом?

– Кто его знает! – сказал Бениаш. – Говорят, что он ещё здесь, и имеет глупую надежду, что королева что-нибудь сумеет, хотя в последнее время… Что? Как? Стерегут её, как зеницу ока. А он, преследуемый, прячется из угла в угол. Скрывался у Морштейна, потом на Чёрной деревне, в Лобзове… Говорят, что, когда однажды его искали, бедняга сидел на крышке в трубе, и весь измазался сажей.

– Гневош его предал! – воскликнул Бобрек. – Если бы не он! Этого бы повесить без суда.

– И всё забрал, а были большие сокровища, – добавил Бениаш, вздохнув.

– Гневош, как Гневош, – пробормотал сидящий, – его предала королева. Если бы она не хотела Ягайллу, что бы делали паны…

– А как она могла противостоять, – произнёс Бобрек, – все епископы и духовные лица уговаривали, просили, умоляли и молились до тех пор, пока она не была вынуждена согласиться. Не давали бедной покоя…

После короткого молчания с лавки заговорил беззубый, очень тихо:

– Мы ещё немного рассчитываем на Опольчика, он человек скрытный и хитрый. Он надеется, что теперь, когда все считают себя в безопасности, может захватить замок; а с ним какая-нибудь горстка, кто знает?

– Ему и вам почудилось, – крикнул Бобрек. – Он никогда этого не сумеет… За ним наблюдают…

– Нельзя за него ручаться, – шепнул беззубый. – А с Семко что делается?

Бобрек презрительно скривил губы.

– Этот уже сыт; говорят, что ему отдадут сестру Ягайллы, девку молодую и красивую, дадут ему приданое за ней, Куявию, или другую землю. Чего ему ещё желать?

Клеха засмеялся.

– Я там крутился около него и его канцлера, всё знаю, а человека по сей день не понимаю. Он горячо хотел корону и быстро расхотел… Прибыв в Краков, он напрасно влюбился в королеву. Сделали с ним, что хотели. Теперь он ждёт Ягайллу, а потом поедет в Плоцк с жёнкой и всё кончено.

– Всё-таки рыцарский дух у него был?

– И, несомненно, он у него есть, но отцовские советы и пример Януша научили разуму. Здесь, в Кракове, нужно было его видеть… Этот человек испытывал мучения, рвался и сдерживал себя. С Пасхи повеяло надеждой, он летал как ошпаренный, чтобы не соблазниться ею; если прилетало что-нибудь из Литвы, он укорял себя и молчал; когда паны вводили его чем-нибудь в заблуждение, он мечтал, что ему ещё что-нибудь дадут. Королева была с ним порой любезна; он думал, может, что заменит Вильгельма. Теперь от этого всего только то… что возмёт белую жёнку и будет родственником королю; но паны не пустят к тому, чего он хочет, – чтобы вмешивался в правление.

– Если бы умел! – сказал Бениаш.

– Нет, я говорю вам, с этим человеком всё кончено; будет детей качать на коленях, волков в лесу бить и жену целовать… – заключил Бобрек.

– А в замке что делается? – спросил сидевший на лавке.

– Я там сегодня был, потому что у меня всегда есть туда доступ, – начал радостно Бобрек. – У нас очень крепкая дружба с клириками королевы Михалоном и Яськом, а и пани Хильда милости… Ягайлло уже на свадьбу едет, а королева ещё со своей судьбой не могла примириться. Она посылала, я слышал, Завишу из Олесници, взяв с него клятву, что никакого подарка от Ягайллы не примет, чтобы глазами его увидел и привёз ей правду о нём, потому что о нём рассказывали как о диком страшном звере. Но Ягайлло понял, с чем он прибыл, и смог его к себе расположить, а паны тоже пригрозили ему; он прибыл с тем, что язычник был неплохим. Всё-таки не будет похожим на Вильгельма, который выглядит, как куколка. Королева ходит по комнатам, заламывает руки и считает часы, желая их протянуть, такая её охватывает тревога.

– Не напрасно! – прервал беззубый. – Мы лучше всех знаем Ягайллу… натура дикая, понурый, мрачный… только бы в лесу сидел, настоящий медведь.

– А эта женщина белая, как голубка! – прибавил Бобрек, складывая руки. – Я не удивляюсь тому, что в неё влюбляются, но удивляюсь, что её не жалеют.

– Епископы за это обещали сделать её святой, – сказал Бениаш.

Бобрек, не сказав ничего, сделал странную гримасу.

– Когда же прибудет медведь? – спросил сидящий.

– Говорят, что завтра, – прошептал Бобрек.

Посланец крестоносцев встал с лавки и потихоньку начал совещаться с клехой. Бениаш встал и прошёлся по комнате.

Был поздний вечер и гость потребовал постель; все, кислые, пошли спать.

Следующий день был ясный, холодный, морозный, и все в городе приготовились к приёму литовского князя.

Значительнейшая часть тех, кто вёл его на трон, выехала ему навстречу, поэтому в городе осталось только купечество и простой люд, а в замке королева со своим двором и частью духовенства, которое от неё не отступало, ждала прибытия Ягайллы. Но как же сейчас отличался город от того, который некогда высыпал встречать юную государыню с такой радостью, с воодушевлением, с безумием!

Ягайллу ожидали с тревогой, и хотя вожди много себе от него обещали, обычный народ всё ещё видел в нём язычника, природу которого даже крещение отмыть и возродить не могло.

Боялись, как бы ради этого пана, который не знал ни польских обычаев, ни привычек, всё не было вынуждено отступать и учиться литовской дикости.

Захочет ли он уважать законы? Не попробует ли править своевольно, как у себя дома?

Молча, с опаской и беспокойством поглядывали в ту сторону, откуда он должен был приехать, с таким чувством, как на надвигающуюся тучу с грозой – минует ли она, или уничтожит? Одни рассказывали о нём много хорошего: он разбрасывал горстями золото, милями раздавал землю; другие говорили, что в гневе приказывает разрывать лошадьми и бить колесом.

Семко, будущий шурин короля, с оставшимися в Кракове панами двинулся навстречу Ягайлле в Сандомир, с меньшей тревогой, чем другие, но беспокойный и униженный. Паны краковские охотно взяли его к себе, а любезный Спытек, как князю, давал ему первое место. Они ещё застали литовского князя в замке, в комнате, единственным украшением которой был огонь в камине. Одетый в простой бараний кожух, сидел он в хорошем настроении, в которое привели его весёлые разговоры краковян, за столом, на котором ещё стояли опустевшие миски и кубок с водой перед ним, прислушиваясь, улыбаясь, изредка сам вставляя слово. Его лицо, обычно довольно мрачное, было безоблачным. Окружающие советники делали что могли, чтобы улучшить его настроение.

Будущий король обращался с ним кратко, невнятной речью, по-русски. Потом тревожно оглядывался – поняли ли его; и был рад, когда в этом убеждался.

В разговоре он принимал участие больше ушами, чем устами. Сопровождающие его братья-князья сидели на лавках, вокруг стояли паны, дальше отдыхали некоторые, заняв места в углу. С первого взгляда в этом человеке, так скромно одетом, с непримечательными чертами лица, трудно было определить человека, который должен был распоряжаться будущим государством, составленном из двух великих народов.

Входящего с другими Семко, который оделся с шиком и шёл с не менее прекрасным двором, Ягайлло узнал с первого взгляда, и улыбнулся. Был ему рад.

С того времени, как они тайно виделись в Вильне, он взял у того Дрогичин и ограбил и уничтожил часть Мазовии, но обещал себе это вознаградить.

Он сначала вытянул к нему широкую, сильную ладонь, потом любезно приветствовал других, со многими познакомившись только теперь, потому что первый раз слышал их имена. Королю в кожухе и простых скожнях прибывшие показались чересчур нарядными, но на свою свиту он пожаловаться не мог… Ни один король не мог пожелать более прекрасной.

Ясько из Тенчина и Николай из Бжезия только шептали в стороне, что для въезда в Краков нужно просить его одеть наряд более подобающий сану. Хавнул обещал им это.

– На этот день и соболей наденет, – говорил он, – и ботинки с носами, но только не требуйте одной вещи – чтобы для вас и с вами вино или мёд пил, потому что этого не сделает, и яблок ему на столе не ставьте…

Через минуту Ягайлло встал с лавки и повернулся к князю Мазовецкому; глядя на него очень доброжелательно, он взял за руку Семко и проводил в открытую рядом комнату.

– Будешь мне братом, – сказал он живо и коротко, как привык, – но будь же при мне верно… Тебя ждёт Ольга, девка молодая и красавица!

Он рассмеялся и поцеловал его в лицо.

– Я дам вам хорошее приданое… кусок земли, – говорил он дальше, по-прежнему смеясь, – а когда мне наскучит краковский двор, приеду на охоту. Ольга прикажет сварить мне литовскую еду и у вас я смогу ходить в кожухе.

Семко, немного расстерянный вначале, наконец почувствовал, что эта доброта его подкупила.

– Можете мне доверять, – сказал он, – буду вам братом и верным слугой.

Ягайлло немного тревожно обернулся и вздохнул.

– Кто знает, кому из этих красивых панов можно верить! Говорят так гладко, кланяются так низко… я их немного боюсь. Мой Семко, мы должны идти рука об руку, помни…

После маленькой паузы Ягайлло обернулся и снова оживлённо зашептал.

– Они дали тебе беды вкусить, а ты им верил… Водили тебя за нос, водили, и ты только много потерял, но я тебе всё вознагражу. С Ольгой жизнь будет счастливой. А на будущее, Семко, помни, что я всегда говорю и утверждаю. Вперёд не вырывайся, в тылу не оставайся. Держись середины[1].

Семко молча принимал советы и обещания… Ягайлло спросил ещё об охоте, о лесе в Мазурии, потом о дороге в Краков, и задержал выход к панам, так как чувствовал, что Мазовецкий князь ему как-то ближе.

Потом оба вернулись назад в первую комнату, литовский князь занял своё место на лавке, посадил рядом Семко, открыто показав, как он к нему благоволит, и снова начал прислушиваться к рассказам и разговорам.

В этом лагере панов, которые на самом деле одни, вопреки всем, возвели его на трон, с чрезвычайной роскошью и великолепием, при гуле труб и бубнов Ягайлло въехал в свою будущую столицу.

Маленькое количество литвинов, которые его сопровождали, по большей части одетые так, чтобы не отличались внешностью, были почти незаметны, утонув в гораздо более значительном количестве панов и дворов.

Город высыпал навстречу, но стоял безмолвный, не зная, радоваться ему или тревожиться. Облик будущего государя не казался угрожающим, на нём больше рисовались какая-то робость и неуверенность. Он кратко бросал оживлённые, любопытные взгляды. Вся эта вереница растянулась среди замка и змеёй, медленно выехала, долго волочась на Вавель, где их ждала королева.

Почему при этой первой встрече Семко не хотел присутствовать, и выскользнул на свой постоялый двор?

Он был предан Ягайлле; ведь эта красивая королева с ангельским выражением страдающего лица вызывала у него чувство некой жалости и ревности, что свидетелем её тревоги быть не смел, не мог.

Но вечером придворный из замка прибежал с вызовом к Ягайлле. Семко чуть колебался, но отказывать было нельзя. Итак, он поехал к нему в Вавель.

Входя на порог, он нашёл Ягайллу окружённым духовенством. Епископ Доброгост, Бодзанта и Радлица готовили его к обряду святого крещения, которое должно было предшествовать обету и коронации. Ягайлло стоял со слегка уставшим и как бы испуганным лицом, кивком головы и шёпотом подтверждая то, что ему говорили епископы.

Бодзанта собирался с ним попрощаться, с ним уходили его товарищи; Семко остался наедине с литвином. Тот стоял ещё у стола задумчивый и погружённый в себя. Он медленно повернулся к князю и поздоровался с ним кивком головы.

Первое слово, которое вырвалось из его уст, было оживлённое и неразборчивое.

– Эта моя королева – красавица! О такой красоте я не мечтал и не видел никогда… она была создана королевой…

Он опустил глаза.

– Бедняжка дрожала и бледнела, смотря на меня. Семко, разве я такой страшный?

Князь, которому эти слова было неприятно слушать, покачал головой.

– Ей, ей не одно королевство, но все государства этого мира не жаль положить к ногам.

Из-под какого-то беспокойства на губы скользнула улыбка и он тихо прошептал:

– А будет ли она любить меня?

Он покачивал головой и думал.

Князь не мог ещё ответить, когда Ягайлло начал его расспрашивать о разных мелких подробностях.

– Я привёз подарки, – сказал он. – Вы их не видели? Ну, они показались мне прекрасными, когда Хавнул их в Вильне выбирал, но когда их отдавали, я нашёл их пустяковыми! Она глядела на них такими глазами! Я отдал бы ей всю мою сокровищницу.

Только тут Семко пробубнил, что в такую тревожную минуту королева не могла придавать значения ненужным вещам. Она должна была смотреть на будущего мужа.

Ягайлло печально улыбнулся, ничего не сказал.

Потом они сели беседовать ещё более доверительно… Он начал заботливо расспрашивать о каждом из старших панов, хотя Хавнул уже говорил ему о них, и снова слушал уже больше, чем говорил, только провоцируя Семко и всё больше ему подшёптывая.

– Будь мне верным братом. Я не знаю, кому верить, кому доверять!

Князь только поздно ночью смог освободиться и попрощаться с Ягайллой.

С какой-то тревогой и вздохом говорил он о завтрашнем крещении своём и братьев, будто бы ещё боялся этих богов, от которых должен был отказаться.

Духовенство истолковало ему его прежнюю веру, как почитание дьявола, а Ягайлло этой злой силы, даже став христианином, всегда боялся, и бормотал, что Господу Богу нужно жечь свечи, но и дьяволу не помешает её поставить.

С этого дня Семко практически неотступно должен был быть при дворе, при короле, который уже прислуживался им как братом. Он не раз служил ему и панам посредником, потому что новый король не был в курсе многих вещей и понять их не мог.

Через несколько дней после коронации и свадьбы, когда все торжественные обряды счастливо завершились, и все были довольны новым паном неслыханной щедрости, потому что он так дарил подарки, что, казалось, и свою сокровищницу, и все земли, какими распоряжался, сразу раздаст, в доме Яськи из Тенчина снова собрались те, что там раньше предводительствовали. Димитр из Горая, самый проницательный из них всех, принёс им неприятную и тревожную новость.

– Упрямый Вильгельм до сих пор находится в Кракове, – говорил он. – Кто знает, что он хочет делать! Я его не боюсь, но есть доказательства, что ему тайно благоволит Владислав Опольский, хоть он подчинился Ягайлле и кланяется. Они чего-то затевают и не случайно его тут прячут. Ягайлло подозревает, ревнует, злые люди ему уже что-то шепчут.

– Но где Вильгельм может скрываться? – прервал Ясько из Тенчина.

– Где? Если мог однажды сидеть в челюстях камина, когда его искали в Чёрной деревне, теперь может скрываться в подземелье или под другой одеждой, – прибавил Димитр из Горая. – Гневош – предатель, который по очереди всех готов предать, может его держать и Ягайлле доносить о нём.

– Раны Господни! Его нужно отсюда выгнать, – крикнул Николай из Бжезия.

– Да, сначала мы должны найти его! – тяжело простонал Димитр из Горая. – Делаю, что в моих силах. Ставлю стражу, рассылаю людей, шпионю. Меня информируют, что он сидит в Лобзове; мчусь в Лобзов, кровать ещё тёплая – была пташка, да уже упорхнула. Лечу к дому Морштейна, на стол он бросил шляпу с пером, узнаю её из описания… хоть Франчек отрицает, обыскиваю его от подвалов до чердака… исчез…

– Но кто ему помогает? Кто предостерегает? – воскликнул Ясько из Тенчина. – Этому должен быть конец. Пригрозить нужно…

– И наделать шуму? – спросил Димитр. – Чтобы король узнал, подозревал королеву, и с самого начала этот брак, едва заключённый, был расшатан разладом! Мы должны действовать тихо и осторожно, но…

– А может, у него кто-нибудь есть на королевском дворе? – сказал до сих пор молчавший пан краковский. – Гневош…

– За Гневошом ходят мои люди, – вздохнул Димитр.

– Но он правда здесь? Или только страх и сказки, потому что мы ни в чём не уверены, – пробормотал Добеслав.

– Я уверен, что… он, пожалуй, только сегодня ускользнул, – отвечал казначей.

Они долго совещались, и в конце концов решили только то, что тихо и не уведомляя короля, Вильгельма следовало выследить и страхом вынудить бежать.

Более жестокий, чем они, Добеслав из Курозвек тихо бормотал:

– Хоть бы его убили, мы плакать не будем…

На этом пан Димитр из Горая ушёл. В дороге к замку он пересёкся с Гневошом, направлявшимся в город, и задержал. Обратился к нему:

– Ваш Вильгельм сидит тут в углах, скрывается и устраивает заговоры, – сказал он, – вы ему помогаете?

Он поднял руку и пригрозил.

– Я! – воскликнул подкоморий. – Я! А что бы мне от этого было? Я знаю, что герцог Вильгельм здесь; не знаю, почему он тут просиживает… но я в это палец не сую. Я был верным слугой королевы, я верный слуга государя…

Он пожал плечами и ехал дальше.

Казначей вернулся в замок. Только он отворил комнату, когда подбежал маленький Збрамир, слуга королевы, тот, который первый пропел о свиданиях у францисканцев. Слуга был очень разгорячён. Час назад они играли в шахматы с Бобрком. Обычно терпеливый клирик во время игры становился злобным и гневным. Они начали ругаться и оскорблять друг друга, а так как у Бобрка язык был лучше подвешен, Збрамир ушёл с намыленной головой.

Злой малый побежал мстить за себя и шептал казначею, что это был Бобрек, который раньше наладил отношения с герцогом Вильгельмом королевы и, наверное, теперь не чужд тому, что происходит. Димитр из Горая до сих пор совсем не знал о клехе, но не проспал, когда нужно было действовать. У него были люди, он пустил их по следу.

Для шпиона крестоносцев было счастьем, что в Польше, как всегда, так и в то время, никого не подозревали, вблизи к людям не присматривались. Ободрённый этим, он обращался, надев костюм, который защищал его от подозрений, с беспримерной наглостью.

Так что двум знакомым с городом и в молчании гуляющим людям казначея было легко подхватить разные улики. Некоторые в городе знали, что к Бениашу заезжали разные люди из Германии и от крестоносцев… а Бобрек был там как дома… Откуда взялся клеха, каждый говорил иначе, потому что кажому он лгал по-разному. Из слухов, принесённых казначею, сложилось нечто такое запутанное и подозрительное, что он, не мешкая, шепнул, чтобы его втихаря схватили и препроводили в замок, в башню Доротку.

Клеха совершенно не предчувствовал, что ему угрожает. Он возвращался вечером из города, когда почти перед самим домом Бениаша и на его глазах, потому что хозяин ждал его и стоял неподалёку, два молодчика схватили его, заткнули ему рот и во мраке незаметно с ним исчезли. Перепуганный хозяин, не пытаясь даже спасти его, стремглав побежал на верх. Там ещё сидел тот посланец крестоносцев, который прибыл, дабы быть тайным свидетелем крещения и коронации.

– Слуги замка схватили Бобрка! – крикнул он, вбегая в комнату. – Горе мне!

Беззубый, который беззаботно вытянулся на лавке, вскочил одним прыжком и встал среди комнаты.

– Где? Как?

Бениаш повторил новость дрожащим голосом.

– Ты знаешь, что слуги были городские? – спросил крестоносец.

– Я хорошо их знаю, имена знаю… нет сомнений.

Старик подёргал волосы.

– За твоим домом уже следят, – сказал он, – и мне тут уже нечего делать дольше, пойду к греку.

Сказав это, он начал живо собирать с лавки одежду и вооружение.

– На этом не конец, – забормотал он. – Если его забрали в какой-нибудь замок, значит, в чём-то подозревают, а я этого Бобрка знаю с щенка. Когда его поведут на пытки, он пропоёт всё, что знает и не знает.

Бениаш заломил руки.

– У тебя в замке уже нет никого? – прибавил крестоносец и сделал рукой движение, точно отрывал голову.

Дрожащий хозяин покрутил руками.

– Ты хочешь уцелеть и по-старому иметь от нас хлеб…

Тут старик снова обеими руками показал себе на шею.

– Никто за этого пса не заступится, – сказал он. – Он нам служил, но кто знает, кому ещё и кому искренне? Его никто не пожалеет, даже родная мать…

Крестоносец дрожащими руками достал кошелёк, развязал его на столе, вынул из него горсть серебряных денег и всунул их молчавшему Бениашу.

– Иди сейчас же, не жди завтра, пока его не возьмут на допрос и пытку, пока не выдаст нас и вас. Иди.

Бениаш ещё думал, но крестоносец, который сам начал одеваться, толкнул его и почти заставил тотчас исполнить его приказ.

Вскоре в гостинице немца никого не было, а Бениаш вернулся лишь поздно ночью и, вернувшись, не лёг в постель, пока не выпил, вздыхая и стоня, целый жбан вина. Потом он упал на постель как бревно.

Наутро с судьёй краковским и писарем пан Димитр из Горая шагал к Доротке, в которой был заперт Бобрек. По данному приказу сторож тюрьмы, взяв связку ключей, поплёлся перед ними вперёд со светильником, потому что тюрьма была тёмная. Он не спеша открыл дверь, бормоча, и сперва сам зашёл со светом, но, едва сделав несколько шагов, крикнул. Светильник чуть не выпал из его рук.

В стене подземелья достаточно высоко был вбит крюк. На нём на куске толстой верёвки висел клеха; он был уже весь жёлтый и остывший. Лежанка из свежего сена под его ногами вся была смята и разбросана, как если бы смерти предшествовала некая борьба, или отчаянное метание.

Димитр из Горая стоял, вздрагивая и бросая гневные взгляды; испуганный сторож дрожащим голосом объяснил, что, когда вчера привели узника, из его глаз уже смотрело зло, он был в страшном отчаянии, метался и бился головой о стену; было очевидно, что в этом безумии сам, должно быть, повесился. Приказали снять труп и обыскать его одежду в поисках какого-нибудь письма. Правда, в одном кармане нашлись пергаментные свитки, но после того, как писарь их рассмотрел, они оказались молитвами и экзорцизмами. Больше у него ничего не было…

Разочарованный в своих надеждах, приказав молчать об этом происшествии, казначей вернулся, вынужденный другими средствами пытаться получить информацию о герцоге Вильгельме. Несмотря на самые усердные поиски, у него ничего не получилось, перехватил только пустые слухи. Похоже, что Вильгельм, переезжая с места на место, находился в Кракове. Морштейн, которому в ратуше угрожали, под присягой признавался, что уже довольно долго о нём не знает. Он не отрицал, что герцог может находиться в Кракове, но где и кто его прятал, он сказать не мог. Гневош, не без злобной насмешки, при каждой встречи уверял казначея, что Вильгельм, наверное, находится в Кракове, но таких имеет приятелей, которые умеют скрыть его от глаз всех.

С тех пор появилась легенда, которую всюду повторяли, о том, что Вильгельм не хотел покидать Кракова и отказываться от надежды.

Только в Вене хорошо знали, что, потеряв значительные сокровища, разочарованный, отчаявшийся, больной, бедный Вильгельм, с гневом и унижением, одиноко и тайно туда вернулся, и своего предприятия не мог простить судьбе, которая подвергла его ему.

Сухенвирт обещал предать бессмертию историю этого разбитого сердца, запущенных локонов прекрасных волос, испытанных неудобств и человеческой неблагодарности.

Гневош из Далевиц, как и обещал себе, начал приобретать деревни, и благодаря наследству Вильгельма вырос в большого пана… которого презирали маленькие и большие.

В Плоцком замке вновь было тихо и пусто, но, казалось, он ждёт новую жизнь. Всюду видно было усердие, чтобы стереть следы запущенности и времени, людской неосторожности и военных дней. Стены побелили, починили крыши, посыпали песком дворы, в сенях посыпали зелёными листьями. Кое-где ещё крутились люди с мётлами, а оставшийся немногочисленный двор иногда показывался в прихожей в новой одежде.

Внешний вид замка с тех минут, когда там частым гостем бывал Бартош из Одоланова, великопольская шляхта и рыцари, собранные отовсюду для обороны и войны, очень изменился.

Уже не видно было военного снаряжения, ни той бдительности возле стен города и крепости, как раньше. У города был тот облик мирного времени, наподобие деревни, какой приобретали все польские земледельческие города, когда им не угрожало нападение. По улицам тащили плуги и сохи, телеги с сеном и пшеницей наполняли рынок. В городских воротах скорее можно было услышать пастушеский рожок, чем трубы стражников. Они стояли без охраны, настежь, а, взглянув на башни, в них скорее можно было найти козу, чем человека. Только одни ворота усадьбы медника Пелча были день и ночь закрыты и охраняемы с того времени, когда князь Генрих позволил себе туда вторгнуться, и похитил прекрасную Анхен, дочку немца, которую у него вскоре отобрали.

Духовенство, облачение которого он носил, не допустило открытого скандала и молодой князь получил суровое предостережение от брата Януша, во избежание какой-нибудь новой выходки.

Это действовало недолго, потому что самый младший из мазовецких князей ещё громче объявлял, что обременяющую его сутану сбросит и будет искать себе жену. Между тем его по целым дням не было в доме священника и в замке, а искать его должны были в лесу, в хатах и отдалённых поселениях.

И в этот день князя также не было дома, хотя он знал, что Семко после свадьбы с Ольгой-Александрой, сестрой Ягайллы, с богатым приданым, хотел как раз привезти жену в Плоцк. Духовенство, урядники и двор, который остался в городе, должны были принимать князя, и ожидали известия о его приближении.

Старая Блахова ждала своего ребёнка, но не с такой радостью и утешением в сердце, какие могли бы быть, если бы второй её ребёнок, любимая Улинка, как когда-то, вместе с нею, весело напевая, ждала любимого брата.

Улинка, некогда красивая Улинка, исхудалая, бледная, лежала несколько месяцев в кровати и никакие лекарства, заговоры, окуривание, никакие богослужения и молитвы помочь ей не могли. Болезнь была особенная, которой никто не знал, не понимал и справиться с ней не мог.

Так постепенно она сохла, чахла на глазах, жизнь из неё выходила и желание к ней… Она ела, как пташка, целыми ночами не спала, а когда засыпала, уставшая, сквозь сон говорила что-то невразумительное или даже пела такие грустные песенки, что у матери разрывалось сердце.

Она знала и говорила, что жить не будет, и не жаловалась на это… Смотря на единственного ребёнка, который так сох и погибал, Блахова тоже медленно умирала. Она сидела рядом с куделью, но веретено выпадало из её рук, глаза не видели нити; она наклонялась, чтобы поцеловать холодный, как лёд, либо горячий, как уголь, лоб, а на него капали слёзы.

Иногда появлялся Семко, ненадолго, Улинка вскакивала с кровати, шатаясь, одевала для него старые одежды, которые мать должна была стягивать, так нелепо теперь сидели на исхудавшей. Выходила поговорить с ним в его комнату, но должна была стоять, опираясь о стену, потому что её голова кружилась и туманилась. Семко горевал и жалел её, гневался на тех, кто её так неэффективно лечил, обещал, что она выздоровеет, потом, сразу забываясь, рассказывал ей о себе, о красивой, как ангел, королеве, об обещанной ему сестре Ягайллы, такой же красивой и очаровательной, и смеялся. А он так привык всё, что думал, рассказывать ей, что ничего не скрывал, не замечая, как она, бледная, бледнела ещё сильней и её большие глаза наполнял то пламень, то слёзы.

Потом, прощаясь, когда он приходил поласкать её по лицу, девушка хватала его руку, прижимала её к губам и убегала, задыхаясь от рыданий.

Теперь давно уже Улина не вставала, но говорила о том, что обязательно хочет хотя ещё раз встать, чтобы приветствовать приехавшего князя и увидеть его красивую жену, а потом, говорила она, лечь – и уснуть.

Ожидаемый князь не приехал, хотя всё было приготовлено. По несколько раз пекли белые калачи, которые зачерствели…

Вечером, как буря, прискакал в замок Генрих, трубя, чтобы испугать людей и ложно стянуть их ему навстречу к воротам. Он смеялся, видя, как подбегали те, у которых не было ни обязанности, ни большого желания его приветствовать. Во дворе он соскочил с коня, разгоняя бичём собак, которые его окружили. В окно выглядывал канцлер; он обратился к нему:

– Когда вы ожидаете Семко? – крикнул он ему.

Ксендз только движением отвечал ему, что не знает; Генрих хотел блеснуть какой-то неуместной шуткой, когда в воротах показался медленно подъезжающий Януш. Он не спеша ехал на тяжёлом коне, сам постаревший и полнее, чем был, с задумчивым лицом. Когда Генрих его увидел, его оставила весёлость, он отошёл с середины двора. Старший князь въезжал, озираясь вокруг, и подъехал на коне к самым сеням, где, увидев его, сбежались все придворные.

Он не говорил ни слова, приветствовал старшего кивком головы; Генрих приблизился, подходя с боку с поклоном, в котором чувствовалось какое-то унижение. С Янушем он не смел так обходиться, как с другими. Князь внимательно взглянул на него, на его охотничий костюм, и пожал плечами.

Старый маршалек, поседевший на службе отца, с палкой, привёл Януша в дом. Тот шёл медленно, рассматривал, словно хотел убедиться, всё ли было в надлежащем порядке. Замок выглядел празднично, чисто и свежо… в нём ощущался аромат ирисов, рассыпанных по полу, и запах ельника, которым окуривали, со смолой.

В большую комнату через боковую дверь навстречу Янушу вышла поклониться старая Блахова; её глаза были красны. Она поклонилась ему до колен. Он ударил её слегка по плечам.

– Что-то не видно Семко! – сказал он. – И я прибыл, чтобы было кому принять его на пороге благословением.

Он смотрел на поднимающуюся старуху.

– А дочка? – спросил он.

Блахова расплакалась и вытерла фартуком глаза. Януш уже больше не спрашивал.

Опускался вечер и, словно гости сговорились приехать в этот день, все услышали коней во дворе, а спустя немного времени вошёл Бартош из Одоланова.

Годы, прожитые в боях, и эту мужественную и рыцарскую фигуру сделали более покорной, менее гордой и, казалось, покрыли трауром. Он не шёл уже так смело, как раньше, с громким голосом и кипящим к борьбе мужеством. Виден был побеждённый, хотя и сейчас нахимуренное лицо он поднимал вверх и не стыдился показывать глаза. Он боролся до конца, пока боевых товарищей и противников не осталось. Лишённый всего, потеряв крепости, имущество, запасы, он выдержал всё не жалуясь, верный князю Семко, который в конце концов отвернулся от навязчивого смутьяна и все свои поражения приписывал ему. Бартош пришёл теперь поздравить его с удачей, которой у того не было, в его старое гнездо, когда он своё потерял.

Увидев его, князь Януш нахмурился, минуту подумал и поздоровался со стоявшим у стены.

– Мы снова тут вместе, – сказал он ему, – но поставили на моём, не на вашем. Против судьбы разум и храбрость – ничто; то, что написано, должно исполниться.

Старик вздохнул.

– Да, Бартош, – прибавил он, – времена нашего царствования прошли, стало быть, не сопротивляясь воли Божьей, мы должны догорать в тишине. Кто-нибудь другой нас заменит… кто-нибудь другой…

Бартош чуть приблизился.

– Ваша милость, не отбирайте у меня той чести, что я не жалел для вас пота и крови. Правда, – говорил он, – я тянул вас, не зная Божьей воли, но также и сам шёл и боролся до издыхания. И потерял Одоланов и Козьмин, и всё, что имел, но не напоминаю вам этого, потому что я не для вас бился, а ради Пястов и нашей Великопольши. С Пястами и Великопольша пала… В Познани королей не будет, а в Гнезне – короны…

Он вздохнул.

– Но придёт время, – добавил он пророческим тоном, – что так же, как Краков выхватил у нас державу, так и у него вырвут власть и корону другие, и она будет пустошью и только гробом.

Бартош с болью докончил и встал напротив Януша, который слушал его холодно, с тем смирением, давно взятым в наследство от отца, которое никогда его не покидало.

Старый князь, выслушав, сказал, словно желая его мысли направить в иную сторону:

– Семко ещё повезло! Король-брат даст ему часть Куявии, может, больше, а что лучше, дал ему сестру, которую любит, за ней в приданое получит братскую любовь Ягайллы.

– И девка, я слышал, красивая, – прибавил Бартош.

– Любая принцесса красива, – ответил с толикой иронии Януш.

В этот день уже не ждали Семко, и старший, распоряжаясь, как дома, велел подавать ужин.

Недовольный Генрих до сих пор стоял в стороне. Януш подошёл к нему и долго на него смотрел.

– Я вижу, ты не спешишь надеть облачение, – забормотал он.

– Я предпочёл бы жёнку, – дерзко ответил Генрих.

– Человек делает не что хочет, а что должен, – сурово сказал Януш. – Князю для жены нужны удел и земля, а у тебя их нет.

– Потому что вы у меня их отобрали, – ответил гордо Генрих.

– Не мы забрали, а отец тебе их не дал, а отцовская воля – свята, – произнёс Януш, и отвернулся от него, специально прервав разговор.

На лице Генриха выступила краснота и он шепнул вполголоса:

– Всему этому не конец ещё, посмотрим!

Но старший брат уже не хотел его слушать…

Подавали ужин и Януш, не приглашая даже младшего, сел за него, своим командирам указав места в конце стола. Генрих сам занял место рядом с братом, развалился и начал черпать с ним из одной миски, не говоря ничего.

С другой стороны немного подальше сел Бартош из Одоланова с двумя братьями, которых привёл с собой. Они теперь разделяли его судьбу, изгнанные из Великопольши и обречённые вместе с Петрашем из Малохова на изгнание и лишение собственности. Легко было угадать, что пришли напомнить о себе Семко, из-за которого всё потеряли.

Ужин прошёл молча, едва прерывался каким-нибудь словом старшего князя. Он уже подходил к концу, а на небе была звёздная ночь и замок уже давно был заперт, ворота были опущены, когда вдалеке услышали звук трубы, а Генрих и домочадцы узнали голос рога Семко, который таким образом всегда объявлял о себе. Все с удивлением подняли головы, потому что князь, приехавший с молодой женой, должен был объявить о себе заранее. Генрих и Бартош, которые сидели за столом, вскочили и устремились к двери.

Во дворах привратник тоже звал людей, потому что нужно было поднять решётку и опустить мост.

Когда Бартош подбежал к воротам, увидел за ней трёх всадников, ожидающих, когда им откроют, а спустя мгновение на взмыленном коне, крича людям, на двор влетел Семко.

Он был уставший и точно разгорячённый поспешной дорогой. Он соскочил с коня, взглянув на Бартоша.

– Я один хотел опередить мою Ольгу и её двор, дабы посмотреть, приготовлено ли в замке всё, как следует.

Прежде чем Бартош имел время объявить ему о брате, Семко уже был в большой комнате; он поглядел на Януша и радостно бросился его приветствовать.

Он прибыл с такой радостью и в хорошем настроении, что казался помолодевшим.

– Видите, – воскликнул он, – я хотел опередить жёнку, чтобы её в воротах самому с коня снять и привести в её дом. Я специально себя и коня утомил, чтобы ей тут всего хватало, когда первый раз переступит ногой порог.

Януш смотрел на эту юношескую энергию и головой давал ему знаки, что хорошо сделал.

Генрих, не поздоровавшись, отошёл с выражением зависти и сделал насмешливую гримасу… Тем временем Семко, сняв колпак, поздоровался с братом головой, а сам вбежал в спальню.

Ему дорогу переступила бедная Блахова, держа на руках наполовину бессознательную, с распущенными на плечах волосами, с бледными губами, Улину. Увидев Семко, эта полумёртвая поднялась, обняла худыми руками его шею, приблизила губы к его лицу, послышался лёгкий крик, и всей тяжестью мёртвого тела она упала на руки матери.

У Семко едва было время поддержать уже застывающую.

Улинка умерла…

Она только хранила последний вздох, чтобы в поцелуе отдать его возлюбленному брату.

Князь на мгновение потерял дар речи; смотрел на девушку и думал, что она от слабости потеряла сознание. Но Блахова материнским сердцем чувствовала, что для её бедного ребёнка всё было кончено… Она сама понесла её из последних сил на ту кровать, с которой она только что вскочила встречать Семко.

Князь молча шёл за ней… Он приехал с переполненной счастьем грудью, а смерть встретила его на пороге.

В большой комнате Януш, сидевший за столом, слышал, наверное, крик, а Генрих усмехнулся, когда донёсся этот голос; никто однако, не встал с лавок, только через минуту вызванный канцлер вышел к князю.

У вечернего стола долго и напрасно ожидали приехавшего хозяина, а когда он потом вышел, как по принуждению, к брату, бледный, растерянный, и не хотел притронуться к еде, а на вопросы отвечать не мог, о причине этой перемены никто спрашивать его не смел.

Генрих выскользнул из столовой. По одному вышли все гости, вышел с братьями Бартош. Януш и Семко остались одни.

Казалось, старший угадал, что случилось, не спрашивал; младшему не хватало отваги, чтобы пожаловаться. Они молча сидели за пустым столом при догорающих светильниках.

Вдалеке уже слышалось пение петухов, когда Семко проговорил слабым голосом:

– Иди, отдохни, я с моим счастьем прибыл в несчастный час. У меня дома смерть!

– Смотри, чтобы жена о ней не знала, – ответил Януш. – Литвинки суеверные, и хотя гроб плохое не предсказывает, люди говорят, грусть отравит ей первый день… останется воспоминанием на всю жизнь.

Януш встал и вышел.

Немного поколебавшись, Семко вернулся назад в спальню, её дверь была открыта к комнатам Блаховой. Тихое траурное пение с плачем, какая-то старая могильная песнь слышались в глубине. Не останавливаясь, князь пошёл дальше, прямо в комнатку, в которой на своей кроватке лежала умершая.

Её окружало несколько старых баб, но Блахова ни одной из них не давала прикоснуться к ребёнку. Она сама одела её в белые кружева и самую красивую одежду, сама сплела ей девичий могильный венок. Она стояла теперь рядом с ней, заломив руки, плача и бессознательно подпевая. Бабы вытерали слёзы… У изголовья горели две лампы и бросали мерцающий свет на мраморную, каким-то блаженным сном объятую девушку. Её уста ещё улыбались последнему поцелую.

Когда Семко вошёл, через другую дверь люди вносили простой, сосновый гроб, сбитый из нескольких досок.

За ним в сутане и епитрахиле шёл ксендз-канцлер с крестиком в руке, и двое юношей с фонарём, пламя которого клонил ветер.

При виде гроба Блахова закрыла глаза. Его поставили среди комнаты, бабы торопливо начали в нём стелить. Когда пришлось нести тело и укладывать в эту кроватку смерти, Блахова сильной рукой всех оттолкнула, схватила тело дочери и, прижав к груди головку, потащила его к гробу… Положила в него Улинку, прижала губы к её лицу и застонала. Все ждали, уважая боль, но Блахова была как бы прикована к останкам ребёнка. Канцлер наклонился к её уху и слегка взял её за руку. Она послушно поднялась, но, увидев людей, несущих крышку, которую хотели забить, она снова бросилась к телу.

Её старые подруги посыпали тело остатками благоухающих цветов… В открытое окошко был виден первый дневной рассвет. Люди медленно взяли незакрытый гробик на плечи и понесли. Блахова шла не за ним, а вместе с ним, опираясь рукой о край, словно боялась, как бы не отобрали её останков.

В молчании траурная процессия прошла по дворам, миновала костёл и направилась прямо на кладбище… среди ночной тишины, которую прерывало только щебетание птичек.

Семко остался один в пустой комнате, провёл по ней взглядом. У кровати Улинки лежала перевёрнутая кудель, веретено укатилось под неё… белый платочек, брошенный на лавку, висел на ней… На подушке голова умершей отобразила как бы отпечаток смерти.

Князь, сжав губы, вернулся в спальню.

Князь и времени не имел думать об отдыхе… С первым лучиком дня он должен был спешить встречать жену. Для него седлали коня… На востоке алело, когда он сел и, бросив взгляд во двор, помчался к воротам. По дороге к ним лежали смятые цветы, которые выпали из гроба Улинки.

Ещё не было полудня, летнее солнце припекало, когда начали звонить колокола костёлов… На улицах стояло полно народа, во дворе у костёльных дверей ждало духовенство, на пороге дома стоял старый Януш, урядники, челядь, двор, с боку, назло братьям, стоял князь Генрих в доспехах и при мече, в шлеме, подбоченившись.

Он прекрасно знал, что не сможет вызвать у них большей досады, как одевшись в этот день в рыцаря и отказавшись от духовного облачения. Он злобно смеялся, искоса глядя на Януша, который не хотел его видеть.

Кортеж, окружающий молодых, неспешно двигался при звуке труб, пищалок и довольно дико звучащей музыки.

Семко ехал в доспехах и шлеме с перьями, бледный и серьёзный, а рядом Ольга, как лань, храбро сидящая на коне, гордо смотрела вокруг весёлыми голубыми глазами. Всё в ней смеялось и радовалось: взгляд, губы, вся фигура, и фалды алого с золотом платья, и шапка на головке, небрежно надетая, из-под которой выбивались светлые кудри.

Она чувствовала там себя госпожой и королевой, а сколько бы раз её взор не падал на молодого мужа, открывались её розовые губы и жемчужные белые зубки, казалось, говорит: «Радуйся! Радуйся! Везу в своей ладони счастье!»

С такой девичьей смелостью, с такой княжеской спесью она первая въехала во двор… Остановились у костёла…

Семко, соскочив с коня, снял её и, подав руку, повёл на благословение. На пороге стоял Януш с хлебом и солью, по русскому обычаю. Ольга смело, со смехом шла к нему, и когда он ей поклонился, она бросилась старику на шею с сердечным поцелуем. Молодая госпожа без тревоги переступила порог и, повернувшись к мужу, покраснев, обняла его.

Генрих смотрел издалека, но не приблизился к ней и она, казалось, о нём забыла.

Молодых уже ждали накрытые столы, а при них, на возвышении – два отдельных места, и рядом два места для братьев. Канцлер благословил их молитвой.

Прекрасная Ольга тем временем бросала вокруг взгляды, рассматривая место и людей, так смело, так уверенно, как будто уже захватила власть над мужем и двором.

Бартошу из Одоланова достаточно было посмотреть на неё, чтобы про себя сказать то же самое, что подумал Януш:

– Она тут будет князем, не княгиней.

Едва капеллан докончил молитву, когда её весёлый голос зазвучал в зале.

– Мне тут сегодня ещё не хозяйничать, – сказала она, – но завтра! Я вам стол накрою и буду принимать.

Она говорила по-русски, коверкая слова, чтобы свою речь сделать похожей на польскую, и сама смеялась над своими ошибками.

Семко указал ей в эту минуту на приближающегося к столу Генриха. Она удивлённо на него посмотрела.

– Разве так у вас одеваются священники? – спросила она с любопытством.

– Я не хочу быть ксендзем, хотя меня к этому вынуждают, – сказал, садясь, Генрих.

Януш строго на него поглядел, Семко что-то шепнул ей на ухо; она засмеялась и посмотрела на Генриха.

– Красивый парень! – сказала она тихо. – Жаль его одевать в сутану священника; такой молодой…

Генрих смелыми глазами мерил невесту брата.

– Вы найдёте мне другую такую же, как вы, – сказал он ей, – и тогда женюсь!

Ольга ответила ему кивком головы; оба брата смотрели грозно и хмуро. Генрих обрадовался; ему казалось, что нашёл союзника.

Тем временем вносили миски, а красивая княгиня охотно ела, только иногда выражая удивление, когда еда была для неё новой. Тогда она осторожно несла её ко рту… пробовала, глядя на мужа, и плохой ли, хорошей она ей показалась, она заливалась детским смехом.

Весь двор эту хохотунью пожирал глазами. Её смелость, немного детское и исполненное прелести обхождение хватали всех за сердце. Тем не менее чувствовался избалованный, открытый ребёнок, весело вытягивающая руки к жизни; но в то же время и будущая госпожа, которая была готова смело оказывать сопротивление тому, что её ждало в жизни. Семко сидел молча, Януш слушал, Ольга всё больше то смеялась, то говорила, а осмелевший Генрих ей вторил.

Это, наверное, не нравилось брату, о чём жена не могла знать, а Генрих, который был в этом убеждён, разговаривал с ней и дразнил вопросами. Она также отважно расспрашивала о многих вещах и традициях, рассказывая, как это иначе было в Литве.

А вспоминая свою Литву, она вздыхала. Там уже такое пиршество без песни не обошлось бы, потому что песней всё начиналось и заканчивалось. Там один не особенный пожилой лютнист должен был играть, да и этого всё более громкие крики и разговоры услышать не позволяли. По мере того как наполнялись кубки, запал по адресу юной княгини всё рос. Семко тоже пил, дабы выгнать из сердца горечь и чёрные мысли, но напиток только пробуждал в нём какой-то гнев.

Пиршество протянулось долго… и только когда опустился вечер, Семко с женой встали из-за стола, дав знак сотрапезникам оставаться на месте.

Юной княгине не терпелось осмотреть свои дома, узнать это государство, которым должна была править, и захватить над ним власть. Она хотела всюду быть, всё осмотреть, вплоть до конюшен и псарен.

Над мужем она уже в дороге захватила неограниченную власть и распоряжалась им, как хотела; ему было отрадно её слушать, поэтому теперь он послушно вёл её по замку, комнатам, дворам и валам, только думая, как избавить её от лицезрения той комнатки, в которой плакала старая Блахова.

Когда в сумерках опускающегося вечера со стен открылся прекрасный обзор на отливающую серебром Вислу, княгиня радостно хлопнула в ладоши и воскликнула:

– Вилия!

И она забросила руки на шею Семко, первый раз вдруг опечалившись. Река ей напомнила домашнюю реку и годы, пропетые у бока матери.

Но затем она вытерла слёзы и начала что-то напевать.

Муж всё время шёл рядом с ней грустный, он видел других призраков, снующим по валам.

Они подошли к замку, когда она, как будто проснулась, начала щебетать:

– Не хмурь уже лица! Видишь, и я по своим не плачу, потому что тут теперь всё моё. Мне прорицательница давно предсказала золотое гнездо, весёлое и тёплое; когда тебя, господина моего, первый раз в окно увидела, знала, что мы предназначены друг другу. Возможно, ты здесь много пережил, но теперь всё кончено; Ягайлло огородит нас от бури и я распрощаюсь с грустью.

С этими словами не он, а она его ввела назад в комнаты, которые она велела ей показать, где её ждали литовские девушки.

Она весело к ним обратилась, и они отвечали ей радостными голосами; она дала знак, они запели печальную, странную, непонятную песню, которую Ольга с удовольствием слушала, медленно распуская золотые волосы и отстёгивая пряжки, которые держали её княжеский наряд.

На следующий день Семко спал ещё, когда Ольга уже бегала по замку, со всеми знакомилась, водила за собой собак по комнате, приказывала, смеялась, дурачилась как дитя.

Столы были при ней накрыты, когда сообщили Семко. Жену он нашёл на важном разговоре с Бартошем из Одоланова. Она повернулась к входящему с ясным лицом.

– Слушай, – сказала она, указывая на Бартоша и братьев, – они тебе верно служили рыцарями, а теперь изгнанники. В Мазовии достаточно земли, пусть я начну с того, что попрошу сделать им подарок, чтобы забыли об утраченном. Пусть около нас будет весело!

Семко утвердительно кивнул на то, чего желал сам. Ему и княгине все кланялись.

– А теперь пусть священник благословит тарелки – я голодна от счастья! – и она со смехом бросилась на стул.

Януш стоял в стороне и думал.

– Пожалуй, сам Господь Бог выбрал её для него, именно такую было нужно!

1881 Дрезден

конец