© Перевод с французского, О.В. Эдельман

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО Издательский Дом «СОЮЗ»

На борту крейсера «Мальборо». – Сердечный прием на Мальте. – Всеобщая забастовка в Сиракузах. – Париж. – Я встречаюсь с великим князем Дмитрием в Лондоне и возвращаюсь в свою квартиру. – 14 июля 1919 года в Париже. – Бал у Эмильены д’Алансон. – Вилландри. – Краткое пребывание в стране басков. – Возвращение в Лондон. – Надежды и разочарования. – Организация помощи беженцам. – Королева Александра и императрица Мария. – Кража наших бриллиантов

13 апреля 1919 года стоявшие на палубе британского крейсера «Мальборо» эмигранты смотрели на таявший в дымке берег Крыма – последний кусочек родины, которую им пришлось покинуть. Их сердца сжимала тревога, все они думали об одном: придет ли когда-нибудь час возвращения?.. Луч солнца, пронзив туман, осветил на мгновение берег, белые стены домов, сады… Каждый из уезжавших старался взглянуть в последний раз на что-то дорогое для него, то, чего он, может быть, больше не увидит никогда. Еще различимые контуры гор все больше заволакивались дымкой. Вскоре берег окончательно скрылся за горизонтом, и вокруг не осталось ничего, кроме пустынного морского простора.

На борту нашего крейсера царило неописуемое столпотворение. Почтенные пожилые пассажиры занимали предоставленные им каюты. Тем, кто помоложе, пришлось устраиваться на диванах, в гамаках или просто там, где повезет. Спали повсюду, иногда прямо на палубе.

Но в конечном счете все так или иначе разместились, и жизнь на борту быстро наладилась. Важное место в ней занимал процесс вкушения пищи. Привыкшие за многие месяцы к суровому аскетизму, мы вдруг осознали, что очень голодны. Никогда еще английская кухня не казалась нам такой восхитительной, никогда мы так не смаковали белый хлеб, вкус которого уже позабыли! Три перемены блюд, предлагавшиеся эмигрантам, не могли утолить нашу ненасытную потребность в еде. Даже между трапезами мы не переставали есть. Капитана «Мальборо» несколько обеспокоила такая прожорливость пассажиров, грозившая уничтожить за несколько дней провиант, рассчитанный на много недель.

Мы рано вставали, чтобы присутствовать на церемонии поднятия флагов, во время которой оркестр на борту играл английский и русский гимны. Затем все спешили в кают-компанию, где нас ждал обильный завтрак. После этого мы возвращались на палубу, уже с нетерпением ожидая гонга, призывающего на второй завтрак. Три часа, отделявшие нас от обеда, проходили в визитах из каюты в каюту и в разных играх.

В первый же вечер наша группа молодежи собралась в одном из корабельных коридоров, между сундуками и чемоданами, служившими нам сиденьями. По просьбе друзей я взял гитару и запел цыганские песни. Вдруг дверь одной из кают распахнулась, и мы увидели вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Она сделала мне знак продолжать и, присев на сундук, молча дослушала песню. Взглянув на нее, я увидел, что глаза ее были полны слез.

Босфор предстал перед нами во всем своем великолепии под голубым небом и яркими лучами солнца, а в то же время позади нас, словно темный занавес, закрывавший наше прошлое, громоздились на горизонте тяжелые грозовые тучи.

На подходе к Принцевым островам нас взял под охрану конвой крейсера, перевозивший из Крыма наших друзей и соотечественников, таких же, как и мы, эмигрантов. Когда корабли конвоя обгоняли нас, их пассажиры, зная, что на борту «Мальборо» находится вдовствующая императрица, опустились на колени на палубе и запели «Боже царя храни».

Во время продолжительной стоянки в порту Константинополя мы сошли на берег и посетили собор Святой Софии.

На стоянке у Принцевых островов великий князь Николай и его семья покинули нас, чтобы пересесть на линкор «Лорд Нельсон», направлявшийся в Геную. А «Мальборо» продолжил путь к Мальте, где беженцев из Крыма ожидало жилье, приготовленное заботами британских властей.

Прежде чем сойти на Мальте, мы с сердечной благодарностью распрощались с капитаном и офицерами «Мальборо». Вдовствующая императрица, ее дочь, великая княгиня Ксения, и мои шурины временно расположились в Сан-Антонио, в летней резиденции губернатора, которую он предоставил в распоряжение Ее Величества. Это было восхитительное место. Вокруг дворца на горных террасах росли обширные апельсиновые и лимонные рощи. Мы же вместе с моими родителями остановились в отеле. Только теперь мы осознали, что нашей жизни больше ничто не угрожало. Радость бытия, возродившаяся в нас вместе с этим чувством безопасности, заставила меня и шурина Федора пуститься в тот же вечер в турне по всем увеселительным заведениям города. Все приветствовали пассажиров крейсера «Мальборо» и устраивали в их честь празднества. Разгулявшиеся английские и американские моряки водили нас из бара в бар, горланя песни и непременно желая нас напоить. Через несколько часов подобного турне мы сочли благоразумным потихоньку удалиться, пока еще были в состоянии это сделать.

Дней через десять линкор «Лорд Нельсон», сделав рейс в Геную, зашел на Мальту, чтобы забрать вдовствующую императрицу и доставить ее в Англию. Государыня отплыла вместе с дочерью и тремя внуками. В Лондоне она устроилась в Мальборо-хаус у сестры, королевы Александры, тогда как великая княгиня и мои шурины стали гостями короля Георга V в Букингеме.

Мы тоже не собирались оставаться на Мальте. Оставив дочь у моих родителей, которые намеревались в ближайшее время обосноваться в Риме, мы с женой и шуринами Федором и Никитой отправились через Италию в Париж.

Отплыв с Мальты 30 апреля, на следующий день, 1 мая, мы оказались на Сицилии в Сиракузах в разгар всеобщей забастовки и коммунистических манифестаций и смотрели на шествия, красные флаги, надписи на стенах: «Да здравствует Ленин! Да здравствует Троцкий!» и прочее. Это грубое напоминание о людях и событиях, из-за которых мы оказались в нынешнем положении, сильно омрачило наше настроение.

Мы долго ждали поезд, на котором нам предстояло уехать из Сицилии. Наконец состав был сформирован, и мы тронулись в путь. Мессинский пролив мы переплыли на пароме и без приключений прибыли в Рим.

Тут обнаружилось, что у нас совсем нет денег. Все наши фамильные драгоценности остались в России. Сохранились лишь те, что успели взять с собой моя мать и Ирина. Пришлось заложить бриллиантовое колье Ирины, и на вырученные за него деньги мы продолжили наше путешествие.

Новость о нашем приезде в Париж быстро распространилась, и отель «Вандом» был вскоре осажден толпой наших друзей; все спешили выразить нам свое сочувствие и выслушать рассказы о наших злоключениях. То и дело звонил телефон, непрерывным потоком шли друзья и знакомые, у нас не было ни минуты передышки. Ювелир Шоме принес нам небольшой мешочек с бриллиантами, оставшимися у него с тех самых пор, когда он по моей просьбе переделывал несколько старинных украшений моей жены. Мы были приятно удивлены счастливым обретением этих камней, о которых совершенно забыли. Находка нашего автомобиля, дремавшего пять лет в глубине гаража, была столь же приятной и неожиданной. Она существенно облегчала наши постоянные перемещения между Францией, Англией и Италией, ибо в таком рассеянии оказалась наша семья.

Мы все еще не решили, где обосноваться. На первое время Ирина отправилась с отцом в Биарриц, я же поехал в Лондон, чтобы разобраться со своей квартирой, съемщиком которой продолжал являться все это время, но в свою очередь сдал ее внаем на время войны.

Временно я остановился в «Ритце». Вечером в день моего приезда, чтобы заглушить одиночество и тоску, я взял гитару и запел. Почти сразу же я услышал стук в дверь. Подумал, что кому-то мешает мое пение, и перестал играть. Тем не менее стук повторился. Я поднялся, повернул ключ, открыл дверь… и оказался нос к носу с великим князем Дмитрием. Я не видел его после дела с Распутиным, с тех пор как мы оба находились под домашним арестом в его дворце в Петербурге, и с нас не спускали глаз. Он не знал, что я в Лондоне, и я тоже ничего не знал о нем; но тут он услышал мой голос и постучал ко мне. Мы были так рады встрече, что не могли расстаться и болтали до рассвета.

Мы не расставались и в последующие несколько дней. Но вскоре я заметил некоторые перемены в поведении Дмитрия, вернее, перемены в его окружении. Среди изгнанников существовала монархическая партия, твердо верившая в возможность скорого возвращения в Россию и реставрацию монархии. Некоторые члены этой партии, стремясь сохранить свое влияние на того, в ком они видели будущего императора, старались удалить от него всех, кто мог ослабить их позиции. Я стал одной из первых мишеней их скрытых атак и неожиданно для себя обнаружил, что оказался чуть ли не в центре дворцовых интриг, которых всегда с ужасом избегал. По счастью, моя квартира вскоре освободилась. Я поспешил оставить отель и поселился в своем жилище.

Через какое-то время Дмитрий пришел навестить меня. Он признался, что его охлаждение по отношению ко мне, вызвано тем, что меня оговорили интриганы из его окружения. Дмитрий вполне отдавал себе отчет, что эти люди преследовали лишь свои корыстные цели. Сам он, напротив, не верил в возможность реставрации монархии. Он просил меня не покидать его и даже предложил, чтобы мы поселились вместе в окрестностях Лондона. Пришлось объяснить ему, что сейчас не самый подходящий момент для этого. Я считал своей важнейшей задачей оказание помощи русским беженцам, которых с каждым днем становилось все больше. Впоследствии я спрашивал себя, не ошибся ли я, отказавшись от предложения Дмитрия? Без поддержки надежных друзей он нередко становился жертвой компрометировавших его интриганов.

Я был несказанно рад вновь оказаться в своей маленькой квартире в Найтсбридже, единственном месте в мире, где я мог еще хоть немного чувствовать себя как дома. Эта квартира пробуждала у меня добрые воспоминания о нашем доме в России, добрые и грустные, ибо за годы войны сильно поредел круг друзей моей юности.

С большим удовольствием увидел я вновь короля Мануэля Португальского, герцогиню Ратленд и ее прелестных дочерей, миссис Уильямс, Эрика Гамильтона и Джека Гордона – старых оксфордских друзей.

В Лондоне я пробыл еще пару недель и привел в порядок квартиру, чтобы мы могли там поселиться. Покончив с этим, я поехал в Париж и провел там несколько дней, чтобы потом отправиться к Ирине в Биарриц.

14-го июля Париж весело праздновал День взятия Бастилии. Ликующая, шумная толпа заполняла улицы, так что ни пройти ни проехать. Люди смеялись, обнимались, что-то кричали. Ходили с флагами, несли плакаты с патриотическими лозунгами и пели «Марсельезу». Эта песня, связанная в моей памяти с революцией и самыми ужасными картинами недавних лет, пробуждала мучительные воспоминания. Я с горечью думал, что после всех принесенных жертв и неизменной верности царя взятым на себя обязательствам Россия была брошена союзниками и лишилась плодов победы. Ситуация и болезненная, и парадоксальная: русский флаг не висел на Триумфальной арке, а национальный французский гимн сопровождал худшие из зверств, совершавшихся в России во имя Свободы!

В Париже я нашел старинных знакомых, а среди них – прекрасную Эмильену д’Алансон, актрису и танцовщицу, которую несколько лет назад я потерял из виду. Она радостно встретила меня и устроила в мою честь костюмированный бал. Я появился на нем в восточном халате из черного атласа и в тюрбане, шитом золотом. Весь парижский полусвет щеголял на этом балу в пышных туалетах; там царила атмосфера веселья и беспечности, впрочем, как и во всем послевоенном Париже.

В тот вечер я узнал, что какой-то голландский художник, гений, по словам моих знакомых, написал, даже не зная меня, мой портрет. Многие хвалили портрет за удивительное сходство со мной. Мне стало любопытно, и я отправился к живописцу. С первых же минут этот человек произвел на меня неприятное впечатление. Что касается портрета, то он был ужасным. Нет, бледное лицо на фоне грозового неба, озаренного вспышками молний, не было лишено сходства со мной. Но в нем было нечто сатанинское. Осмотревшись в мастерской, я заметил с изумлением, смешанным с тревогой, что ручки всех кистей были изгрызены. И, несомненно, зубами живописца. Это усугубило мое тягостное впечатление от портрета и его автора. Голландец поставил меня рядом с полотном. Его пронзительные глаза перебегали с портрета на оригинал. Затем, явно довольный сравнением, он подарил мне эту мерзость.

Спустя некоторое время, вдохновленный фотографией в каком-то иллюстрированном журнале, он написал другой мой портрет, в восточном костюме, в котором я был на балу у Эмильены д’Алансон, и также предложил его мне. Когда появился третий портрет – на этот раз конный, – я написал ему, извинился и попросил избирать впредь другие модели.

В Биарриц мы с Федором отправились на машине, а по дороге решили осмотреть замки на Луаре. Особенно мне запомнилась одна наша импровизированная экскурсия – как по своему неожиданному характеру, так и по удовольствию, которое она мне доставила.

Гуляя вечером по улочкам Тура, где мы собирались провести ночь, я прямо-таки застыл перед репродукцией мужского портрета работы Веласкеса, выставленной в витрине книжного магазина. Охваченный неодолимым желанием увидеть оригинал, я расспросил книготорговца и узнал, что портрет принадлежал испанцу Леону Карвальо, владельцу замка Вилландри, расположенному в нескольких километрах от Тура. Я тотчас решил заехать туда на следующий день. К сожалению, поскольку мы должны были отправиться в дорогу рано утром, часы, когда замок был открыт для посещения, не совпадали с нашим графиком. Тем не менее я решил попробовать.

Было около семи часов утра, когда мы остановились у ворот замка Вилландри. Удивленный визитом в столь неурочный час, привратник спросил, есть ли у нас приглашение посетить замок, и, получив отрицательный ответ, отказался впустить нас. Но я проявил настойчивость, и он отправился искать управляющего. Тот оказался более покладистым и провел нас в картинную галерею, где я смог вдоволь полюбоваться портретом, ради которого приехал сюда. Вскоре в зал вошел и сам хозяин замка в просторном домашнем халате из красного бархата.

– Господа, я счастлив удовлетворить ваше любопытство, – сказал он, – но, поверьте, вы выбрали странное время для посещения.

Я представился и извинился за нашу бестактность.

– Я был не слишком любезен, – ответил хозяин, – о чем теперь сожалею, поскольку я рад познакомиться с вами.

Месье Карвальо любезно провел нас по всему замку Вилландри, который прежде был обезображен переделками, но теперь вновь обрел свой изначальный облик.

Но больше всего нас поразили сады, окружавшие замок. С высокой террасы мы восхищались их удивительным порядком и оригинальностью. Шпалеры, увитые виноградной лозой, стояли вдоль рвов с водой и вокруг грядок с пряными травами и овощами, расположенных на французский манер амфитеатром. Перед домом был разбит настоящий андалузский сад, напоминавший хозяину его родную Испанию, с розарием и самшитовой рощицей.

Когда мы прощались, месье Карвальо подарил мне на добрую память репродукцию с портрета, который привел меня к нему. Теплота оказанного нам приема рассеяла все сожаления о нашей неловкости.

В тот же вечер мы приехали в Биарриц. Страна басков, которую я видел впервые, сразу покорила меня. Но все же я не был намерен задерживаться там. Мне хотелось поскорее отвезти Ирину в Лондон, где мы решили поселиться. Во время этого краткого пребывания в Биаррице мы съездили в Сан-Себастьян – посмотреть на бой быков. Это зрелище, новое для меня, показалось мне одновременно и ужасным, и великолепным.

Несколько дней спустя мы уже были в Лондоне, в нашей квартире в Найтсбридже. Здесь мы узнали, что великая княгиня Ксения покинула Букингемский дворец и устроилась с детьми в особняке в Кенсингтоне.

В России к концу этого, 1919-го, года генерал Деникин, тесня большевиков, продвигался к Москве, а генерал Юденич наступал на Петербург. Увы, надежды, порожденные этими успехами белых армий, вскоре рухнули: генерал Юденич, достигший уже пригородов северной столицы, был разбит и в ноябре потерпел окончательное поражение. Со своей стороны, генерал Деникин был близок к соединению с Сибирской армией адмирала Колчака. Несколько кавалеристов деникинской армии, посланные в разведку, даже встретились с дозорными армии Колчака. Но когда связь двух армий, казалось, была почти установлена, большевики сумели этому помешать.

Ввиду весьма неопределенного будущего вставала насущная задача: спасти наших соотечественников-беженцев. По приезде в Лондон я установил отношения с графом Павлом Игнатьевым, президентом русского Красного Креста. Прежде всего надо было организовать собственные мастерские, чтобы дать работу беженцам, и поставлять Белой армии белье и теплую одежду. Любезная англичанка, миссис Лок, предоставила нам помещение на Белгрейв-сквер. А еще я заручился поддержкой графини Карловой, вдовы герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого. Эта почтенная женщина, энергичная и умная, любезная и уважаемая всей русской колонией, сразу же согласилась возглавить наше предприятие. Нам помогали также оба моих шурина, Федор и Никита, и многие из наших английских друзей.

Наша деятельность вскоре расширилась – дом на Белгрейв-сквер не замедлил стать центром, куда обращались все эмигранты. И не только те, кто искал работу, но и другие, с проблемами более сложными, чем поиски средств пропитания. Но если наша деятельность расширялась, то средства оставались ограниченными, и резервы таяли, как снег на солнце. Я совершил турне по большим промышленным центрам Англии. Повсюду я встречал не только сочувствие, но и эффективную поддержку, так что результат моих поездок превзошел самые оптимистические ожидания. Серия благотворительных вечеров, организованная при поддержке наших английских друзей, также заметно пополнила кассу. Самым большим нашим успехом стала поставленная в Сент-Джеймском театре пьеса Толстого «Живой труп» с Генри Эйнли в главной роли. Этот великий артист не ограничился тем, что сыграл в спектакле, он обратился к публике с трогательным призывом и пригласил своих соотечественников прийти на помощь русским беженцам, их старинным союзникам.

С утра мы отправлялись на Белгрейв-сквер (как мы говорили, «в Белгравию») и проводили там весь день. Пока моя жена руководила работой дам, мы с графиней Карловой, сидя за большим столом, принимали бесконечный поток беженцев, искавших устройства, помощи или совета. Однажды мы даже приняли делегацию английских добровольцев, которые, желая отправиться воевать в рядах Белой армии, просили облегчить их отъезд в Россию – британские власти отказывались это делать.

Однажды среди просителей оказался некий маленький человечек, смешная походка которого сразу привлекла мое внимание. Он был худ, тщедушен и робок, с чудными, неловкими движениями, как у марионетки. Он держал голову слегка набок и все время улыбался хитрой и немного заискивающей улыбкой. Во всем его облике было что-то комическое и в то же время жалкое, вызывающее в памяти персонажей Диккенса или Достоевского. Он опустился на колени перед графиней Карловой, чтобы поцеловать ее руку, и то же самое проделал передо мною. Присев на краешек стула, который я ему предложил, он рассказал нам свою странную и грустную историю.

Буль – так называл себя этот странный персонаж. В его жилах текла русская, датская и английская кровь. В молодости он женился на девушке, которую любил, но несчастный случай, произошедший после помолвки, сделал этот брак по любви фиктивным: «Если желаете, – скромно прибавил он, – я могу сообщить подробности». Графиня Карлова незаметно толкнула меня ногой, призывая остановить его излияния.

Но я не послушал ее: «Продолжайте, – кивнул я, – подробности меня живо интересуют». Едва наш посетитель, ободренный таким образом, приступил к подробностям, графиня Карлова встала и вышла. В конце концов, Буль поступил к нам на службу и надолго стал своим человеком, роль которого в наших делах никогда точно не определялась.

Мы часто являлись с визитом в Мальборо-хаус к вдовствующей императрице, все еще жившей у сестры, королевы Александры. Эти датские принцессы-сестры были такими разными. Каждая, казалось, носила в себе черты своей второй родины. Хотя королева была старше и уже в годах, она выглядела моложе своей сестры. Ее лицо без единой морщинки было как у тридцатилетней. Казалось, она обладала секретом красоты и именно ему была обязана своей вечной молодостью.

Рассеянность королевы была источником постоянного огорчения ее сестры, которая олицетворяла собой саму пунктуальность. Всякий раз, как они должны были выйти вместе, императрица, всегда спускавшаяся первой, ждала опаздывавшую сестру, расхаживая по коридору и нетерпеливо размахивая зонтиком. Когда королева наконец появлялась, тут же оказывалось, что она непременно что-нибудь забыла. Пускались искать забытую вещицу, что доводило раздражение императрицы до предела.

Эти мелкие шероховатости ничуть не уменьшали достоинств этих двух великих государынь. Ни в одном из царствующих домов, которые я знал лично, мне не встречалось такого величия, соединенного с милосердием и простотой.

Каждую субботу мы собирали друзей у нас в Найтсбридже. Гитары и цыганские песни напоминали нам Россию. Попугаиха Мари, жившая у нас в Лондоне, шныряла среди гостей, развлекая их своими необычными повадками. Особенно всех удивляла ее неизменная страсть к русским папиросам; она пожирала их дюжинами и бросала затем жадные взгляды на пустую коробку.

Наши друзья приводили с собой своих друзей, которых привлекала эта гостеприимная и немного богемная атмосфера. Случалось, что многие из наших гостей не были нам знакомы.

Однажды воскресным утром, на следующий день после подобной вечеринки, собираясь с Ириной в церковь, я открыл ящик стола, где хранил свое серебро, и увидел, что мешочек с бриллиантами, возвращенными нам ювелиром Шоме в Париже, исчез. Разговор со слугами ничего не дал. Я велел им поискать пропажу, пока нас не будет. Мешочек так и не нашли. Наша прислуга была вне подозрений, это заставляло признать, что вором был один из вчерашних гостей. Я отправился к начальнику Скотланд-Ярда, сэру Бэзилу Томпсону, и изложил ему дело. Он начал с того, что потребовал перечислить имена всех моих гостей. Это было для меня вдвойне невозможно: во-первых, потому что многие из них были мне неизвестны, во-вторых, потому, что эта процедура казалась мне вообще неприемлемой. Он пообещал тем не менее сделать все, чтобы найти виновного и вернуть бриллианты.

Недели шли, не принося ничего нового, и в конце концов результаты расследования ничего не дали. Что ж, я один был в ответе за это неприятное происшествие, так как по привычке и из принципа ничего не закрывал на ключ. Я действительно полагал, что это было бы несправедливо по отношению к нашим слугам.

Кража наших бриллиантов стала на некоторое время предметом пересудов, но вскоре дело было забыто, и никто больше не говорил о нем.

В Риме. – Турне по Италии с Федором. – Герцогиня д’Аоста. – Разочарованная римлянка. – Обед у маркизы Казати с Габриэле д’Аннунцио. – Возвращение в Лондон. – Как я разыграл короля Мануэля и принял его дядю за лакея. – Голубой бал. – Моя операция. – Дивон-ле-Бен. – Снова Италия. – Окончательное поражение Белой армии. – Мы выбираем Париж. – Я нашел вора, но не бриллианты

Во всех своих письмах моя мать настойчиво звала нас к ней в Рим. Наши мастерские в Белгравии работали уже достаточно исправно, и теперь мы могли позволить себе уехать. Мы отправились в Италию вместе с шурином Федором.

В Риме, как и в других местах, многие наши соотечественники оказались в тяжелейшем положении. Мать хотела создать центр помощи, аналогичный нашему лондонскому. Конечно, перед ней вставали те же проблемы, что и перед нами, и главным был вопрос финансов. Средств, которые мы могли собрать в Риме, было явно недостаточно. Нужно было создавать комитеты по сбору пожертвований в других городах Италии и затем пересылать деньги в Рим.

Вместе с Федором мы отправились в турне по городам Италии, где я надеялся встретить хороший прием. Он и оказался таковым почти повсюду, особенно в Катании, жители которой не забыли самоотверженную помощь русских моряков во время ужасного землетрясения 1908 года, разрушившего Мессину.

В Неаполе нас горячо поддержала герцогиня д’Аоста и обещала нам всяческое содействие. Она пригласила нас на обед в Каподимонте, и мы по ее просьбе рассказали о тех страшных событиях в России, свидетелями которых были. Эта сердечная женщина, столь же умная, сколь и красивая, возмущалась слепотой союзных правительств, которые с опасным упорством считали большевизм специфически русским явлением, и не понимали опасность, грозившую всему миру. Мы покинули Каподимонте с рекомендательными письмами герцогини, которые должны были открыть перед нами новые двери и возможности.

Во время этой поездки каждый из нас играл свою роль: моя заключалась в том, чтобы красочно говорить, завоевывать сердца, вызывать сочувствие, а Федор должен был внушать почтение. Высокое положение и величественная осанка моего шурина редко не оказывали желательного впечатления, побуждая к действиям тех, кого недостаточно трогали мои речи.

Мы вернулись в Рим, очень довольные результатами нашей поездки. По нашем возвращении тут же был создан комитет, и он начал действовать под руководством моей матери.

Однажды в «Гранд Отеле», где я уговорился встретиться с кем-то из знакомых, я заметил двух дам, настойчиво разглядывавших меня с некоторого удаления. Раздраженный этим нескромным вниманием, я сделал вид, что не замечаю их, и уткнулся в газету, но вскоре обнаружил, что они приблизились и теперь с прежним беззастенчивым любопытством стояли в двух шагах от меня. Я даже услыхал, как одна сказала другой:

– Действительно, он не так хорош, как я думала.

Я резко обернулся:

– Если я вас разочаровал, мадам, – сказал я, – поверьте, что я весьма огорчен.

Наконец пришел тот, кого я ждал, и положил конец инциденту.

Несколько дней спустя я был приглашен на обед, и одна из тех любопытствующих дам оказалась моей соседкой за столом. Мы искренне посмеялись, вспоминая обстоятельства нашей первой встречи.

Я был еще мало знаком с римским светом, когда однажды утром нашел в своей почте конверт, надпись на котором поразила меня оригинальностью почерка. В конверте было приглашение на обед к маркизе Казати.

Я знал Луизу Казати понаслышке. Ее имя было широко известно в среде эмигрантов, поэтому я тоже не раз слышал о ней, а репутация маркизы, как особы эксцентричной, не могла не привлечь моего любопытства. И тут представилась возможность удовлетворить его. Надо сказать, что реальность превзошла мои самые смелые ожидания.

В гостиной, куда меня провели, на тигровой шкуре перед камином лежала женщина, как мне показалось, редкой красоты. Легкая ткань обрисовывала тонкое, гибкое тело, у ног женщины спали две борзые, черная и белая. Зачарованный этой картиной, я едва заметил присутствие второго лица – итальянского офицера, пришедшего передо мной.

Хозяйка подняла на меня сияющие глаза, такие огромные, что на ее бледном лице были видны лишь они одни, и плавным, гибким движением королевской кобры протянула мне руку, украшенную кольцами с огромными жемчужинами. Ее рука была прекрасна. Я склонился, чтобы поцеловать ее, уже предвосхищая вечер, обещавший быть не банальным. Чуть позже я узнал имя офицера, которому до сих пор уделил лишь рассеянное внимание: Габриэле д’Аннунцио, человек, с которым я давно мечтал познакомиться!

По правде сказать, его внешность разочаровывала: невзрачный физически, маленький и неуклюжий. В нем, казалось, не было ничего привлекательного. Но это первое впечатление мгновенно рассеивалось, когда он начинал говорить. Я сразу поддался очарованию этого теплого голоса и острого взгляда. Достаточно было услышать его, чтобы понять влияние, какое такой человек мог иметь на толпу. Он был неистощим в любой теме, и хотя говорил то по-французски, то по-итальянски, я не упустил ни слова из того, что он сказал. Совершенно покоренный, я забыл о времени, и вечер пролетел, как сон.

Прощаясь, поэт продемонстрировал мне свою непредсказуемость, неожиданно предложив:

– Я лечу завтра самолетом в Японию, полетите со мной?

Предложение было весьма заманчивым, а властный тон говорил о невозможности отказа. Все же я отказался: меня удерживало слишком много обязательств, которыми я не мог пренебречь.

Проведя Рождество с семьей, я поспешил вернуться в Лондон, где наш центр в Белгравии требовал моего присутствия. Ирине не хотелось расставаться с нашей дочерью, жившей у моих родителей, и она осталась в Риме еще на некоторое время. Федор тоже.

На перроне вокзала Виктория меня встречал Буль, очень гордый, с букетом в руке, который он с ужимками и подобострастием вручил мне.

Мой секретарь Каталей, бывший конногвардейский офицер, заменявший меня на Белгрейв-сквер во время моей поездки в Риме, отчитался о текущем состоянии дел. Он также сообщил о трениях между нашими служащими, не преминувших возникнуть в мое отсутствие. Это были вечные истории с больным самолюбием, столь же ничтожные, как и бессмысленные. Весь мой следующий день ушел на выслушивание обоюдных жалоб и всяческие утешения.

Разместить наших беженцев становилось с каждым днем все труднее. Представьте, какой вид приобрела вскоре наша квартира из шести комнат, занятая несколькими семьями с детьми и пожитками. Каждый спал там, где мог устроиться, чаще всего на полу. Но что делать? Едва я пристраивал одну семью, как тут же появлялась другая. Это была вечная проблема – устроить неиссякающий поток несчастных. Положение казалось мне просто безвыходным, когда богатый русский промышленник П. Зеленов, сохранивший капиталы за границей, предложил мне купить пополам с ним дом для размещения наших беженцев. Мы взялись за дело, и нам повезло – подвернулся довольно просторный дом с садом в Чизвике, на окраине Лондона.

Я до сих пор вспоминаю негодующее изумление португальского короля при виде беспорядка, царившего в моей переполненной квартире. Окончательно я добил его, пригласив пообедать в ванной комнате.

Король Мануэль не любил богему, не понимал он и шуток. Поэтому я нередко развлекался, разыгрывая его. Однажды, когда он был приглашен ко мне на обед, я вздумал нарядить Буля старой дамой и представил его королю как мою глухонемую родственницу, недавно приехавшую из России. Король невозмутимо выслушал мои объяснения, поклонился «тетушке» и поцеловал ей руку. За обедом мой камердинер, прислуживавший нам, сохранял серьезность с таким же трудом, как и я. Маленькая комедия протекала великолепно, но внезапно Буль, забыв свою роль, поднял бокал с шампанским и воскликнул: «Я пью за здоровье его португальского величества Мануэля!» Король, не любивший такого рода шутки, счел все это дурным тоном и сердился на меня несколько недель.

Оплошность, на этот раз нечаянная, снова повредила мне, когда король сменил свой гнев на милость. Приглашенный на завтрак в его резиденцию в Туикнеме, я обнаружил по приезде, что сильно опоздал. Поспешно сняв шляпу и скинув плащ, я небрежно бросил их какому-то человеку, оказавшемуся рядом, и поспешно прошел через вестибюль в гостиную. Король Мануэль принял меня довольно прохладно. Пока я бормотал извинения, дверь отворилась, и я было обрадовался, что не я последний, когда узнал в вошедшем того, кому так небрежно кинул второпях свою верхнюю одежду. Король подошел к нему с приветствием, потом обернулся ко мне: «Полагаю, ты еще не был представлен моему дяде, герцогу д’Опорто».

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Тем не менее, его высочество вовсе не обиделся, что его приняли за лакея. Несомненно, чувство юмора у герцога д’Опорто было более развито, чем у его племянника!

С некоторых пор у меня появились головные и внутренние боли, сопровождавшиеся ощущением общего изнеможения. Боли все усиливались. Объяснив эти недомогания общим переутомлением и недосыпом, я решил дать себе несколько дней отдыха. Но у русского Красного Креста опять кончились деньги, и меня попросили организовать несколько благотворительных спектаклей и балов. Я собрал комитет из нескольких высоких лиц из лондонского света под попечительством королевы Александры, принцессы Кристины и маршала герцога Коннаутского. Было решено, что большой бал будет устроен в Альберт-Холле в начале лета. Он должен был сопровождаться балетным спектаклем, в котором обещала участвовать Павлова со своей труппой.

Я доверил украшение зала молодому архитектору, который выказал столько вкуса и таланта при устройстве нашей квартиры в Петербурге, Андрею Белобородову, также бежавшему в Лондон. Основным цветом предстоящего бала мы сделали голубой, мой любимый цвет.

Вскоре весь Лондон говорил о «Голубом бале».

Были проданы шесть тысяч входных билетов, на каждом стоял номер, что делало его одновременно и лотерейным билетом.

Для лотереи английские государи предложили альбом об их коронации и «Историю Виндзорского замка» в роскошном издании и переплете, королева Александра – карты в серебряном футляре в форме паланкина, король Мануэль – трость, инкрустированную золотом. Все прочие предметы лотереи, благодаря щедрости множества дарителей, тоже были очень ценными вещами или красивыми украшениями от самых известных ювелиров.

История, каким образом бриллиант в пять каратов в последний момент присоединился к уже выставленным предметам лотереи, заслуживает особого внимания. Владелица этого камня, показывая его однажды нескольким подругам, советовалась с ними о том, как его лучше оправить. Дамы любовались бриллиантом и высказывали мнения об оправе. Зашел разговор и о Голубом бале, срок которого приближался, а секретарь бала как раз находилась среди присутствующих. Владелица алмаза выразила сожаление о том, что не сможет быть на балу, но решила тоже поучаствовать в благом деле и предложила триста ливров за ложу. Наша секретарь, не лишенная ни остроумия, ни решительности, без колебаний сказала, что она бы предпочла бриллиант… и получила его!

Отсюда видно, какими бесценными сотрудниками я был окружен. Леди Эгертон, жена английского посла в Риме, миссис Роскол Браннер и наша верная миссис Уильямс – не говоря о других – никогда не отказывались от работы и никогда не скупились.

Белобородов активно готовил убранство зала. Чтобы не тратить времени на дорогу, он переселился к нам. С наступлением вечера наш архитектор, который был еще и прекрасным музыкантом, садился за пианино, и музыка развлекала нас после дневной работы.

А между тем мои недомогания не прекращались. Однажды они стали просто нестерпимыми. Вызвали врача, и он констатировал приступ аппендицита. Консультант-хирург настаивал на срочной операции.

Я решил, что буду оперироваться дома. Маленькая гостиная рядом с моей спальней была превращена в операционную, и на следующий день я уже был «на столе». Операция длилась около часа. Оказалось, что у меня был гнойный аппендицит, так что мое положение было весьма серьезным. Четыре дня в мою комнату никого не пускали, кроме врача и двух сиделок, дежуривших возле меня. Тесфе, мой камердинер-абиссинец, отказывался от пищи, пока длился этот запрет. Совсем иной была реакция Буля: когда он узнал о серьезности моего положения, он с ног до головы оделся в черное, чтобы быть готовым к моему погребению, и все время причитал: «Как же мы будем жить без нашего дорогого князюшки!»

Знаки дружеской симпатии, полученные мной в эти дни не только от русской колонии, но и от всех моих английских друзей, глубоко меня трогали. Мне присылали подарки, фрукты и цветы, последние в таком обилии, что моя комната скоро стала похожа на оранжерею. Добрая миссис Уильямс явилась с огромным букетом роз, который с трудом пролезал в дверь; но ничто не тронуло меня так, как букетик незабудок в сопровождении нескольких простых и волнующих слов, принесенный мне Анной Павловой.

Я не счел нужным беспокоить Ирину, находившуюся еще в Риме, и не сообщил ей об операции. Известил ее только спустя неделю, когда был уже вне опасности. Она приехала через несколько дней вместе с Федором.

Вопреки всем предсказаниям, моя болезнь способствовала успеху Голубого бала. Многие, зная, как близко я принимаю к сердцу его устройство, проявили еще большую щедрость. Я получил множество чеков, один из них прислал знаменитый миллиардер, сэр Бэзил Захарофф. Это стало результатом встречи с ним, которая произошла незадолго до моей болезни. Я долго говорил с этим непростым человеком, рассказал ему о великой нужде моих соотечественников-беженцев. Его чек на сто ливров сопровождался письмом, где он объяснял, что в результате инфляции, эти сто ливров в настоящее время стоят двести семьдесят пять, иными словами, гораздо больше.

Замечание показалось мне нелепым и по меньшей мере неуместным, и я не удержался и прибавил к отправленной ему благодарности предложение перевести это сумму в кассе для беженцев не в ливры, а в рубли, что, по существующему обменному курсу, довело бы его пожертвование до миллиона рублей.

Между тем приближался день Голубого бала. Я пока еще был крайне слаб, врачи не разрешали мне вставать, но ничто не могло остановить меня. Я слишком много вложил в устройство этого бала и хотел присутствовать на нем и насладиться успехом, в котором я не сомневался. Беззастенчиво наврав Ирине и сиделке, я сказал, что врач разрешил мне присутствовать на балу, при условии, что меня отвезут в Альберт-Холл на санитарной машине. Мои уверения их не убедили, и Ирина позвонила врачу, которого, по счастью, не оказалось дома. Санитарная машина была заказана, и вечером я вошел в Альберт-Холл в сопровождении Ирины, шуринов Федора и Никиты и сиделки; мы все были в домино и черных масках.

Пока составлялись и начинали кружиться в центре зала первые пары, я из ложи, в которой с удобством улегся, с восхищением рассматривал убранство зала, задуманное и сделанное моим другом Белобородовым. Фантазия этого волшебника преобразила почтенный Альберт-Холл в феерический сад. Легкие голубые драпировки скрывали большой орган и изящно обрамляли ложи, обвитые гирляндами чайных роз. Арка из роз украшала сцену, голубые гортензии спускались каскадами по стенам зала. Свет падал сквозь букеты роз, окружавших люстры, увенчанные голубыми страусовыми перьями; лучи, похожие на лунные, направлялись на танцующих.

В полночь бал прервался, уступив место балету. Долгая овация приветствовала появление Анны Павловой, выпорхнувшей, словно Синяя Птица, из пагоды с золоченой крышей в центре сцены. Ее интерпретация «Ночи» Рубинштейна привела зал в неистовство. За «Прекрасным голубым Дунаем», исполненным балетом, последовали русские и восточные танцы. Наконец, Анна Павлова появилась с Александром Волыниным и другими в «Менуэте». Этот «Менуэт», костюмы для которого рисовал Бакст, довел восторг зала до апогея. Потом артисты, награжденные неистовыми аплодисментами и овациями, смешались с публикой, и бал возобновился с новой силой. Люстры, убранные страусовыми перьями, потухли лишь на заре, с отъездом последних гостей бала.

Домой я вернулся измотанный, но довольный. Я уже знал, что самые оптимистичные прогнозы намного превзойдены, и значительный доход позволит Красному Кресту существовать еще долгое время.

Для восстановления моего здоровья и нервного равновесия врач посоветовал мне отправиться на отдых. Вполне подходящим местом для этого мне казался Дивон-ле-Бен, а воспоминание о том, как я был там с братом в 1907 году, окончательно решило мой выбор. И я отправился туда вместе с женой, прихватив сиделку и Буля.

Когда мы прибыли туда, я не узнал Дивон. Огромный отель «Чикаго», подавлявший своей массой окружающие здания, изменил, и не в лучшую сторону, облик места, утратившего свое обаяние и простоту.

На следующий день после приезда начались оздоровительные процедуры, включая душ Шарко, массаж по утрам и продолжительное время отдыха, которое я проводил, расположившись на террасе. Пациенты Дивона состояли в основном из хронических неврастеников, одержимых разнообразными маниями, а не из настоящих душевнобольных. Правда, поведение некоторых из них могло ввести в заблуждение. Иногда слышались лай, мяуканье, птичьи крики; или гуляющий внезапно останавливался, поворачивался вокруг себя, как волчок, и затем вполне нормально продолжал свой путь. Один из постояльцев отеля измерял зонтом глубину воображаемых луж, которые затем перешагивал или перепрыгивал. Тяга, которую я всегда испытывал к полусумасшедшим, позволяла мне наблюдать за ними с интересом и симпатией. Меня вовсе не угнетало это зрелище, как это бывает с большинством нормальных людей – или считающих себя таковыми – в присутствии ненормальных.

Дивон очень понравился Булю. В особенный восторг приводил его Монблан: «Здесь рай земной!» – восторгался он.

Я отправлял его на лечебный душ, и он, когда находился под струей, веселил персонал витиеватыми приветствиями и бурными выражениями благодарности.

Выбирая Дивон местом отдыха, я надеялся побыть там наедине с Ириной, но наш «тет-а-тет» был непродолжительным – где бы мы ни оказывались, мы всегда в конце концов встречали знакомых.

Через пару недель я восстановил силы и уже мог совершать длительные прогулки. Первый визит мы нанесли моим старым учителям, месье и мадам Пенард, жившим в Женеве. Моя радость от свидания удваивалась удовольствием предаться с ними воспоминаниям моего детства. Целью другой прогулки было имение, приобретенное некогда моими дедом и бабкой на берегу озера Леман. Вилла «Татьяна», которую я видел впервые, была сдана американцам. Они, узнав, что я являюсь сыном владельцев, приняли нас очень радушно и предложили нам посещать их. Мы рассчитывали, что по истечении срока арендного договора станем пользоваться виллой сами. Место было приятное, дом великолепный и просторный, его окружал сад, тянувшийся до берега озера. Нам нравилась перспектива жить здесь, и это обещало множество удобств. Но вот навязчивого вида Монблана, на который выходили все окна, было вполне достаточно, чтобы отказаться от этого намерения.

Мои шурины Федор и Дмитрий приехали к нам в Дивон. К концу сентября курс моего лечения закончился, и мы вчетвером отправились в Италию.

Из этой поездки мне запомнился беспокойный, сумбурный отъезд, багаж, заброшенный в поезд на ходу, и особенно дурное настроение моих спутников, считавших меня ответственным и за опоздание, и за весь связанный с этим хаос. Во всяком случае, не я был причиной забастовки, задержавшей нас на два часа на Миланском вокзале. Как и в Сиракузах несколькими месяцами раньше, манифестации сопровождались криками: «Да здравствует Ленин! Да здравствует Троцкий!», особенно неприятными для нашего русского слуха.

В Венеции мы встретили старых друзей, среди них миссис Уильямс. Венецианские друзья привели нас к княгине Морозини. Сумрачный и роскошный дворец Морозини – один из самых красивых в Венеции. Княгиню, высокую, очень красивую, все побаивались по причине ее острого язычка и саркастического ума. Федор сразу же оказался под прицелом ее язвительного внимания. Окинув его оценивающим взглядом, она бесцеремонно указала на него пальцем: «А это что?» – спросила она.

Мы провели в Венеции неделю. Несколько наших друзей отправились с нами во Флоренцию, где мы остановились на несколько дней, прежде чем отправиться к родителям в Рим.

Во все время пребывания в Риме будущее устройство нашей семейной жизни являлось темой беспрерывных обсуждений и споров. Мнения были разные: отец был убежден, что в будущем возвращение в Россию будет возможно, если не вероятно; мать в еще большей мере, чем мы, не разделяла его оптимизма, но оба сходились в желании ничего не менять в своем настоящем положении и определенно не желали покидать Рим. Оставался вопрос о нашей дочери. Ирина хотела забрать ее в Лондон. Я же решительно был против этого решения. Наша кочевая жизнь могла лишь повредить хрупкому здоровью ребенка. Ей требовалась спокойная обстановка и забота, которую моя мать могла обеспечить ей гораздо лучше нас. Итак, было решено, что она останется у бабушки и деда. Это решение, продиктованное, как казалось, взвешенным благоразумием, оказалось ничем иным, как заблуждением, о котором я вскоре не замедлил пожалеть. Мои родители, обожавшие внучку, потакали всем ее капризам, и ребенок вскоре стал настоящим деспотом.

Почти сразу же после нашего возвращения в Лондон известие об окончательном поражении Белой армии в Крыму развеяло наши последние надежды. В течение зимы мы узнали о трагической кончине адмирала Колчака, главнокомандующего Белой армии в Сибири, преданного чехами, покинутого союзниками и расстрелянного большевиками в Иркутске 7 февраля 1920 года. В марте генерал Врангель сменил Деникина и возглавил Белую армию, последние части которой, понемногу оттесненные к Крыму, были там окончательно разбиты.

Поражение генерала Врангеля означало конец гражданской войны. Ничто больше не противостояло триумфу Советов. Измученная и обескровленная Россия полностью попала под власть большевиков.

Последние осколки Белой армии были эвакуированы через Галлиполи и рассеялись по балканским странам. Генерал Врангель, уважение к которому было безгранично, не покинул свои войска. Разделяя с женой все лишения своих подчиненных, он заботился о нуждах этой маленькой армии в изгнании, все еще поддерживая в ней дисциплину. Лишь устроив судьбу всех своих солдат, генерал покинул Балканы и отправился с женой в Брюссель.

Родина окончательно закрылась для нас, и мы продолжали раздумывать о выборе места жительства. Отношение к эмигрантам было неприязненным, порой враждебным, и мы остро чувствовали это. Даже симпатия отдельных людей не могла победить это тягостное ощущение, усугублявшее печальное положение изгнанников.

Наши мастерские на Бельгрейв-сквер утратили свой основной смысл – снабжение Белой армии. Зная также, что множество русских беженцев осели во Франции, мы решили ликвидировать все дела в Лондоне и поселиться в Париже.

За несколько дней до отъезда, укладывая украшения Ирины, я задумался о судьбе наших украденных бриллиантов. В ту же ночь я увидел удивительно ясный сон. Мне приснилось, что я сижу в гостиной перед бюро, выдвигаю верхний ящик и перебираю его содержимое. В это время вошел некто, и я узнал в вошедшем одного из наших русских друзей, судьбой которого я тогда занимался, так как он и его семья пребывали в крайней нужде. Хороший музыкант, одаренный приятным голосом, он был одним из рьяных участников наших собраний. Во сне я видел, как этот молодой человек сел рядом со мной; видел, как сам я поднялся, направился к двери и обернулся, прежде чем выйти из комнаты. Этот человек все еще сидел возле бюро и шарил в ящиках. Потом схватил что-то и положил в карман…

Тут я проснулся. Под сильным впечатлением от этого сна я позвонил этому человеку и попросил его срочно зайти ко мне. Но чуть не повесил трубку, не договорив, так как устыдился, что уступил своему порыву. Как мог я обвинять друга, поверив всего лишь сну!? Как я буду себя вести, что скажу, когда он придет? Я хотел было отменить приглашение, придумать предлог, чтобы помешать его приходу, когда мне пришла идея восстановить сцену, увиденную во сне.

Я сел за бюро и стал ждать. Минуты казались мне часами. Наконец, появился тот, кого я ждал. Он вошел с самым естественным видом, хотя, казалось, был слегка удивлен, что его побеспокоили в такой ранний час. Я указал ему на стул и, глядя ему прямо в глаза, открыл ящик, в котором раньше хранились бриллианты. Сразу поняв, что я все знаю, он бросился на колени и стал целовать мне руки, умоляя о прощении. Он признался, что продал бриллианты бродячим индусским торговцам. Он не знал где они живут и даже их имен. Чтобы побороть отвращение, которое он у меня вызывал, я должен был напомнить себе, что у него есть жена и дети. Что еще я мог сделать, кроме как предать эту историю забвению?

Я больше никогда не видел этого человека, но, пока он был жив, каждый раз на Рождество почтовая открытка приносила мне его поздравления.

Париж. – Мы покупаем дом в Булони. – Странное место отдыха. – Макаров. – Наш дом, он же ночлежка. – Эмиграция. – Что говорил Ленин о русско-немецких отношениях. – Финансовые осложнения. – Трудные переговоры с Виденером. – Неудачная сделка

Вот мы и в Париже, городе, который я предпочитал всем иным городам. Париж связан с самыми давними моими воспоминаниями; но ребенок пяти лет помнит лишь лица и жилища. От этих первых приездов моя память сохранила лишь смутный образ моей прабабки, графини Шово, и ее дом на Парк-де-Пренс. Когда я увидел его, очарование и красота французской столицы потрясли меня, мальчика, каким я тогда был.

Родители, по традиции вывозившие своих отпрысков в Европу, стремились дать им образование. Подобная установка не позволяла увидеть многие привлекательные стороны европейской жизни. То же самое было и со мной. Лишь позднее, путешествуя с братом, я был всецело покорен этим несравненным городом, полным искрометного ума и веселья. Я полюбил красоту его памятников, оживленность улиц, легкую парижскую атмосферу. Вернувшись в Россию, при всех прелестях нашей тогдашней жизни, я оставался привязанным к этому волшебному городу. Свободный, каким я был тогда, ото всех материальных забот, я часто возвращался туда и открывал каждый раз новые причины любить его. Я был там в 1914 году, накануне Первой мировой войны. И вот я снова здесь в 1921 году, после крушения Российской империи. Франция опьянена победой, но двуглавый орел повержен, Россия потоплена в крови, и единственная перспектива, остающаяся нам в будущем, – это долгая жизнь в изгнании, с неизбежными тяжелыми испытаниями. Но как не довериться Парижу, который так умеет развеселить иностранца своей улыбкой и ободрить эмигранта, помогая ему создать новую жизнь? Парижу, полному обещаний и возможностей. Приговоренный жить долгие годы вдали от родины, я благословлял судьбу, указавшую мне его, как место изгнания.

Мы остановились в отеле «Вандом» и первым делом занялись поисками жилья. Нам больше всего нравились левый берег или Пале-Рояль. Но и там, и там все наши поиски оказались напрасными, и мы по рекомендации нашего агентства отправились в Булонь-сюр-Сен смотреть дом номер 27 на улице Гутенберга. Там, кроме основного жилого дома, было два очаровательных флигеля, один выходил в передний дворик, другой в сад. Дом нам понравился, и мы его купили. Так случай привел меня в места, где я бывал в детстве. Действительно, наше новое приобретение было ничем иным, как частью тогдашних владений моей прабабки.

Я считал необходимым выполнить здесь некоторые переделки, чтобы разместить наше имущество, остававшееся в Лондоне. Ирина, не разделявшая моей любви к строительству, уехала в Рим, решив не возвращаться до завершения работ. Я же, проследив за началом переделки и дав точные указания, счел, что тоже могу отлучиться. Еще не вполне оправившись от операции, перенесенной в Лондоне, я думал, что несколько недель, проведенных в тихом месте, позволят мне восстановить силы. Тем более что впереди были неизбежные труды по организации помощи беженцам. Именно этим я рассчитывал заняться в Париже. Мне очень хвалили санаторий в горах, в окрестностях Ниццы. Он показался мне вполне подходящим, и я отправился туда.

Это заведение действительно было первоклассным; но меня никто не предупредил, да и трудно было вообразить, что значительная часть его элегантной клиентуры состояла из светских женщин и девушек, приезжавших туда, чтобы тайно разрешаться плодами своей недозволенной любви. Сиделки были одна милее другой. Очаровательная шведка была специально приставлена ко мне для услуг. Она часто заглядывала ко мне вечером, окончив работу, и приводила подруг.

Поскольку там не было тяжелобольных, которых могла обеспокоить музыка, я велел поставить в моей комнате пианино. Я учил своих компаньонок цыганским песням, которые мы пели хором, и вечера весело протекали между пением и танцами. Погреба заведения оказались хорошо подобраны, и никогда не было недостатка в шампанском. Несомненно, это был не совсем тот отдых, который я искал, но я не скучал ни секунды. Однажды вечером Буль, которого я взял с собой, переоделся в сиделку. Он был так забавен в таком виде, что я велел ему носить эту униформу до конца нашего пребывания.

Не сообщив никому своего адреса, я не ожидал и визитов. Тем более меня удивил приезд бывшего русского офицера Владимира Макарова, ставшего теперь поваром. Я не видел его с отъезда из Петербурга. Даже в потрепанной одежде он сохранил элегантные манеры, а перенесенные испытания не изменили его природной веселости. Хороший музыкант с красивым голосом, он как нельзя лучше украсил наши вечера. Вскоре здесь появился и Федор, высокий рост и осанка которого произвели обычное впечатление на женский персонал. Ирина, приехавшая из Рима, в свою очередь присоединилась к нам, слегка удивленная тем, что нашла мужа в тайной родильной клинике. Было решено, что Макаров останется с нами и поедет в Париж в качестве повара.

По возвращении нас ждал неприятный сюрприз: в то время как мы считали работы оконченными, дом все еще находился в состоянии ремонта. Мебель, прибывшая из Лондона, была нагромождена в неописуемом беспорядке среди пыли и строительного мусора. В такой грязи нам предстояло прожить еще много дней.

Тем не менее, понемногу все устроилось; мебель, картины и гравюры заняли свои места, и наше новое жилище постепенно приобрело приятный облик. Своей сине-зеленой тональностью оно очень напоминало нашу лондонскую квартиру. Дополнительные комнаты для наших соотечественников-беженцев находились в обоих флигелях. На первом этаже одного из них, в помещении, служившем раньше гаражом, я сделал маленький театр. Художник Яковлев украсил его аллегорическими фигурами изящных искусств; а в той, что символизировала танец, угадывались черты Павловой. Зал, отделявшийся от сцены занавесом, был обставлен, как салон. В глубине алькова, у лестницы, ведущей в комнаты, Яковлев написал Леду. Изображение музыкальных инструментов украшало каминный экран, а потолок был искусно расписан под свод шатра.

Едва завершились хлопоты с переездом, как нашествие родных и друзей превратило наш дом в ночлежку Армии Спасения. Макаров, служивший на кухне, был в непреходящей ярости из-за все возраставшего числа наших нахлебников и требовал ни больше, ни меньше, как всех их убить.

Вечерами театр в павильоне становился местом общего сбора; никакое другое помещение не было настолько просторным, чтобы вместить всех. Одни музицировали, другие обменивались рассказами о своих злоключениях. Все выказывали мужество и уверенность, восхищавшие нас. Никогда не слышалось жалоб. Выброшенные, как жертвы кораблекрушения, на чужую землю, русские эмигранты оставались веселыми, открытыми и неизменно сохраняли хорошее настроение.

Эмиграция перемешала людей всех классов и сословий: великие князья, аристократы, землевладельцы, промышленники, чиновники, интеллигенты, мелкие торговцы, крестьяне, русские, армяне, евреи. Никто не может утверждать, что она состояла лишь из людей богатых, ущемленных в их материальных интересах. В ней была представлена поистине вся Россия. Большинство эмигрантов не смогли спасти ничего из того, чем владели. Почти все должны были с первого же дня на чужбине вести трудовую жизнь. Одни устроились на заводы, другие стали земледельцами. Многие работали шоферами такси или нанимались в домашнюю прислугу. Способность этих людей к адаптации была необыкновенной. Я никогда не забуду потрясение, когда обнаружил, что подруга моих родителей, настоящая графиня, служила в уборной ресторана Монмартра. В своей служебной каморке она с безукоризненной простотой подсчитывала монеты, оставленные клиентами в тарелочке «на чай». Я приходил, целовал ей руку, и мы беседовали среди шума спускаемой воды, как будто находились в салоне Петербурга. Ее муж служил в гардеробе ресторана, и оба казались довольны своей участью.

Понемногу всюду стали появляться русские заведения: рестораны, швейные мастерские, магазины, книжные лавки, библиотеки, школы танцев, балетные или комедийные труппы. В Париже и в его предместьях строились новые православные церкви со школами, комитетами взаимопомощи и приютами. Во Франции после войны остро недоставало рабочих. И трудовые руки иностранцев были очень кстати. Поэтому Париж стал естественным центром эмиграции. Тем более что Германия была для нее закрыта.

Действительно, Германия после Брест-Литовского мира оказалась на стороне большевиков, тогда как Франция – во всяком случае в то время – была к ним враждебна. Русский беженец Семенов, писатель-эмигрант, привел текст доклада, представленного бельгийскому правительству в октябре 1920 года пастором Дроцем из «Chaux de Fonds» о его беседе с Лениным. В ходе этой беседы, состоявшейся в Москве, Ленин говорил о том, что теперь немцы превратились в помощников и естественных союзников большевиков, поскольку горечь поражения толкает их на беспорядки, и они открыты для агитации. Немцы надеются воспользоваться всеобщим хаосом, чтобы разорвать удавку Версальского мира. Они хотят реванша, а большевики революции. Ленин подчеркнул, что интересы немцев и большевиков совпадают. И что немцы не станут врагами большевиков, пока речь не зайдет о том, появится ли на руинах старой Европы новая германская гегемония или европейская коммунистическая федерация.

Эмиграцию объединял дух русского народа, остававшегося в подавляющем большинстве враждебным большевизму и даже под гнетом красного террора сохранившего верность православию. Православная церковь и народная вера – таковы были в России основные противники советской власти, и она знала о них. Что касается эмигрантов, они всегда старались обратить внимание правительств стран, принявших их, на угрозу, которую представлял большевизм для всего мира. За очень редкими исключениями эмигранты никоим образом не участвовали в беспорядках.

Как можно было остаться безразличным к их ужасающей нищете? Я старался найти деньги, рассказывал об их судьбах богатым людям, как мы делали это раньше в Англии и Италии. Но на этот раз мои усилия не имели успеха. И это понятно. Франция, занятая после войны восстановлением своих руин, проявляла меньшую щедрость, чем страны, не подвергавшиеся вторжению. Наконец, следовало признать, что интерес к русской эмиграции ослабевал. Напрасно было надеяться, что порыв щедрости, встречавший поначалу русских беженцев, мог длиться бесконечно.

Но их проблемы тем не менее оставались. И очень многие наши соотечественники, оказавшиеся в нестерпимой нужде, обращались к нам. Никто не мог поверить, что от огромного состояния Юсуповых почти ничего не осталось. Все были уверены, что у нас имеются значительные капиталы в иностранных банках. В этом они ошибались. С началом войны, мои родители вернули в Россию все деньги, которые были за границей. Вместе с домом на озере Леман у нас от всего нашего богатства остались только украшения и ценные вещи, которые мы смогли увезти, покидая Крым, и два полотна Рембрандта, тайно вывезенные из Петербурга и спасенные от большевистских изъятий. Когда большевики оккупировали Крым, картины висели в салоне Кореиза, скрытые под полотнами, на которых моя кузина Елена Сумарокова написала невинные букеты цветов. Теперь они хранились в Лондоне, где мы их оставили, когда переселились в Париж.

Весной 1921 года наше финансовое положение стало особенно критическим. Организация помощи беженцам превысила все наши ресурсы. Чтобы жить самим и поддерживать работу организованных нами мастерских, пришлось заложить значительную часть наших драгоценностей. Некоторые из них мы решили продать, а также продать или заложить полотна Рембрандта, стоимость которых, разумеется, была весьма значительной.

Я отправился в Лондон, где без особых осложнений продал драгоценности. Зато продажа творений Рембрандта сопровождалась некоторыми проблемами.

При посредничестве одного из моих друзей, Георгия Мацирова, известного своим умением в делах подобного рода, я вступил в переговоры с богатым американским коллекционером Джо Виденером, оказавшимся проездом в Лондоне. Он осмотрел картины, но цена в 200 000 ливров, в которые они были оценены, показалась ему слишком завышенной. Он предлагал за них 120 000 ливров.

После довольно долгого спора я подписал следующий контракт:

«Я, нижеподписавшийся Феликс Юсупов, согласен принять от господина Виденера сумму в 100 000 ливров в течение месяца с сегодняшнего дня, в уплату за принадлежащие мне два портрета Рембрандта, оставляя за собой право выкупить их у него 1 января 1924 года или в любое предшествовавшее число за ту же сумму с 8 % доплаты с даты их приобретения.»

Через несколько дней Виденер уехал в Соединенные Штаты, вновь пообещав мне выслать деньги сразу же по приезде в Филадельфию в обмен на картины.

Это было в начале июня. 12 августа Виденер известил меня, что вышлет условленную сумму при условии, что я подпишу второй контракт, обязывающий меня в случае, если я выкуплю картины до истечения срока платежа, не продавать их никому другому, но оставить у себя на срок в 10 лет.

Я был ошеломлен! Рассчитывая на слово Виденера, я счел возможным подписать чеки моих самых настойчивых кредиторов. Мне пришлось согласиться на его условия перед лицом своих обязательств. Взятый за горло, я был вынужден подписать новый контракт. Мне припомнилось, что Виденер в ходе наших переговоров не раз выражал казавшееся искренним сочувствие судьбе наших беженцев. Может быть, можно потянуть его за эту веревочку, чтобы заставить поколебаться в своих жестких условиях? Один из лучших адвокатов Лондона, господин Баркер, с которым я проконсультировался, заверил меня, что первый контракт остается в силе, и что если до истечения отсрочки я смогу собрать требуемую сумму, Виденер не сможет отказаться и должен будет вернуть мне картины. Он составил новый проект контракта, который я послал Виденеру, сопроводив его письмом, взывавшим к его совести:

«Моя несчастная страна потрясена беспрецедентной катастрофой. Миллионы моих соотечественников умирают с голода. Это основное соображение, заставляющее меня подписать присланный вами контракт. Я прошу вас еще раз пересмотреть условия и буду признателен, если вы найдете возможным изменить некоторые пункты. С момента, когда я поставил подпись на контракте, я полностью в вашей власти. Я надеюсь, что могу рассчитывать на ваше чувство справедливости и взываю к вашей совести»»

Это письмо осталось без ответа. Но не в моем характере так уж задумываться о будущем, что будет, то будет. В данный момент я выпутался из дел, это было главное. Я нисколько не сомневался, что это всего лишь начало тех трудностей, которые будут преследовать нас все годы изгнания.

Бестактность некоторых парижских кругов. – Миссис В.К. Вандербильт. – Новые предприятия. – Женитьба шурина Никиты. – Я нанимаю польского графа садовником. – Визит Бони де Кастеллане. – Субботы в Булони. – Леди Икс. – Алварский махараджа

Прежде я никогда не думал, что могу страдать от некоторой, так сказать, «популярности», связанной с моим именем. В Лондоне меня избавляла от этого британская сдержанность. Но во Франции мне стали досаждать взгляды, провожавшие меня, шепот, начинавшийся при моем появлении, демонстрация нескромного, даже нездорового, любопытства.

Еще более неприятным, чем это анонимное любопытство, было поведение некоторых лиц, не стеснявшихся задавать мне самые неуместные и нелепые вопросы. Не говоря уж о хозяйках домов, которые, в разгар обеда, куда они зазывали «на меня» множество приглашенных, не удерживались от восклицания: «Юсупов останется в памяти потомков со своим лицом архангела и обагренными кровью руками!»

Подобные случаи происходили нередко, и я совершенно утратил интерес к светским собраниям, пустота которых меня утомляла. Я все реже и реже посещал их, предпочитая общество тех, кого несчастье сделало более искренними, или богему, которая всегда была мне приятна.

Судьба наших эмигрантов по-прежнему находилась у меня на первом плане. Это была самая насущная проблема, решения которой я упорно искал, хотя она порой и казалась неразрешимой. По примеру того русского генерала, который шагал по площади Согласия, повторяя: «Что делать? Делать что?», я не соглашался на поражение.

Я поделился своими проблемами с другом юности, Уолтером Крайтоном, характер и суждения которого всегда уважал. С его помощью я свел знакомство с миссис В.К. Вандербильт.

Она была из тех американок, благодаря которым начинаешь уважать Америку. Миссис Вандербильт сразу прониклась нашими проблемами и обещала рассказать о них своим соотечественникам и попросить у них помощь. Мало того, с замечательным организаторским умением она предложила открыть бюро по трудоустройству эмигрантов. Три комнаты прекрасного особняка на улице Леру, где она жила, были приспособлены для этого.

Благодаря поддержке этой столь щедрой американки, и с неизменной помощью Уолтера Крайтона и князя Виктора Кочубея, новая организация оказала неоценимые услуги многочисленным эмигрантам, снабжая их работой.

Миссис Вандербильт была не единственной иностранкой, принимавшей участие в их судьбе. Благотворительная деятельность двух ее соотечественниц, княгини Буонкампаньи, получившей титул и фамилию от мужа-итальянца, и мисс Кловер, навсегда обеспечила им признательность русских, нашедших прибежище во Франции. Мисс Кловер, вернувшаяся в Париж после войны, остается до сих пор в числе наших лучших друзей. Щедрые дары англичанки мисс Дороти Паджет позволили открыть дом престарелых в Сен-Женевьев-де-Буа; управление им было поручено княжне Вере Мещерской. Потребность в подобном учреждении с годами все больше росла. Прелестная церковь была построена рядом с кладбищем, где покоились несчастные, которым уже не довелось увидеть снова свою родину.

Мы также открыли в те годы салон красоты, где русские дамы осваивали секреты массажа и макияжа и благодаря этому могли зарабатывать себе на жизнь.

Особенно нас увлекла школа художественных ремесел, потому что мы с Ириной всегда интересовались прикладным искусством. В ней эмигранты изучали различные ремесла, позволявшие им зарабатывать на жизнь. Ее возглавил профессор Глоба, руководивший когда-то похожей школой в Москве. Однако, замечательный организатор и хороший администратор, Глоба был лишен фантазии и вкуса. Это служило поводом для всяческих разногласий между нами. В конце концов я расстался с ним и заменил его Шапошниковым, более молодым и более одаренным.

Понемногу в разных местах открывались и другие заведения разного рода. В то же самое время моя беспредельная активность начинала тревожить моих домашних и Ирину. В Риме мать была сильно обеспокоена, считая, что я приближался к катастрофе, которую она считала неизбежной. Она настоятельно советовала мне умерить пыл. Но напрасно она призывала меня образумиться. Я ввязался во все это, и ничто не могло меня остановить.

Тем временем жизнь в Булони шла своим чередом. В феврале 1922 года мы весело праздновали там свадьбу шурина Никиты с его подругой детства, прелестной графиней Марией Воронцовой.

Наш дом был веселым и гостеприимным, и всегда до отказа заполнен друзьями и знакомыми. Не все наши постоянные гости были по вкусу Ирине. В их числе была некая Елена Трофимова, старая дева, которую я приютил, и чей талант пианистки оправдывал ее присутствие у нас, позволяя мне использовать ее, как аккомпаниатора. Это безвозрастное существо, лишенное всякого женского обаяния, но не кокетства, облекалось по вечерам в прозрачные кофточки, плохо прикрывавшие ее сомнительные прелести, которые только выиграли бы, если бы были скрыты. Дополнительным штрихом к ее облику служило огромное страусовое перо, украшавшее ее прическу.

Однажды летним вечером Буль с загадочным видом сообщил мне, что со мной хочет поговорить польский граф. Поведение Буля, никогда не обходившегося без тайн и намеков, на этот раз было оправдано. Я согласился встретиться с графом. Облик маленького человечка, большая голова которого венчала тело пигмея, действительно мог удивить. На нем был старый, бесформенный пиджак, клетчатые панталоны и огромные, стоптанные башмаки, а из дыр единственной перчатки торчали пальцы. Войдя, он принял беспечную позу, скрестил ноги и принялся вертеть тонкой камышовой тростью. «Неплохо подражает Чарли Чаплину», – подумал я, прервал его упражнение и спросил, чем я могу быть ему полезен. Театральным жестом странный персонаж снял свою зеленоватую фетровую шляпу с приколотым пером куропатки и склонился в поклоне, достойном великих веков:

– Ваше сиятельство, – сказал он, – судьба отпрыска знатной фамилии в ваших руках. Я ищу места и прошу вас принять меня на службу.

Я ответил, что у меня и так уже многочисленный персонал, и что все комнаты заняты.

– Ваше сиятельство, – возразил мой странный посетитель, – пусть это вас не беспокоит. Наш Господь Иисус Христос родился в яслях. Я вполне могу спать на соломе в углу чердака.

Уже забавляясь и готовый капитулировать, я спросил, какого рода работу он может делать. Он подошел к вазе с розами, взял одну и долго наслаждался ее ароматом, затем повернулся ко мне:

– Ваше сиятельство, я обожаю цветы. Я буду вашим садовником.

Ирина приняла этого субъекта очень плохо. Откровенно говоря, она была взбешена. Ее дом, говорила она, это не цирк. Ей и без этого нового клоуна достаточно Буля и Елены.

Несомненно, Ирина была права. Именно ей в мое отсутствие приходилось иметь дело с этими людьми, которые развлекали меня по вечерам, после того как я весь день бегал из одного нашего заведения в другое. В мое отсутствие она улаживала их постоянные ссоры, утихомиривала непрерывную грызню, вникала в их проблемы.

Я наглядно убедился в моей неосторожности на другой же день.

Едва рассвело, когда нас разбудили отчаянный лай и визг, доносившиеся из сада. Я подбежал к окну и увидел нашего нового садовника; вооружившись шлангом, он поливал не цветы, а любое живое существо, приближавшееся к нему. Перепуганные собаки опрометью носились по клумбам.

Открылось другое окно: Елена, разбуженная, как и мы, высунулась посмотреть, что происходит. Не к добру! Ее тут же окатила струя, направленная в ее сторону: «Вот тебе, – кричал ей отпрыск знатного рода, – вот тебе, бесплодный цветок, не заплативший свою дань природе.»

В тот же день после полудня нам нанес первый визит Бони де Кастеллан. Я увидел его – очень достойного, каким он был всегда, и безупречно одетого. Макаров и граф-садовник сопровождали его, наперебой говоря с ним по-русски. Они провели его к павильону, где певческая труппа репетировала музыкальный номер. Ввиду сильной в тот день жары все мы были одеты более или менее небрежно. Бони не выказал никакого удивления. Он очень вежливо, с торжественным видом выслушал импровизированный концерт, устроенный ему. Каковы были его собственные впечатления, он сообщил сам, описав этот визит в своих «Воспоминаниях». Они много потеряли бы, будучи переданы в ином, чем его, стиле. Сравнив меня с Антиноем и Нероном, Чингиз-ханом и Нострадамусом, он прибавлял:

«Этот несколько демонический человек когда-то жил в ледяном петербургском дворце. Я нанес ему визит в его очень простой, маленький дом в Булони-на-Сене, где увидел его в окружении собак, попугаев и многочисленной челяди; среди прочих здесь были побитые судьбою неудачники, которых он пригрел у себя по душевной доброте: садовник в дырявых перчатках, грязном пиджаке и бесформенной шляпе и повар, бывший офицер императорской лейб-гвардии.

Домом управляла молчаливая княгиня Юсупова, урожденная великая княжна, обладавшая холодным и доброжелательным взглядом и совершенно восхитительными спокойствием и верой в будущее России.

Через несколько минут откуда-то вышли музыканты, целый оркестр, и спели в мою честь патриотические и народные песни, исполненные с большим чувством. Затем мне показали в углу сада старый гараж, переделанный в театр и украшенный в ультрасовременной манере, где князь предполагает ставить вещи его любимых авторов.

В этой атмосфере утонченного, благоуханного тлена мой прагматический инстинкт и латинская логика встали на дыбы, и я, смакуя бесконечное обаяние подобной версии богемной жизни, не мог не сочувствовать этому дикому и интересному уму.»

Так этот утонченный человек Запада увидел наше жилище и нас самих.

Субботними вечерами мы принимали гостей в театральном павильоне. Как и недавно в Лондоне, наши друзья приводили своих друзей, и каждый делал свой вклад, пополняя буфет провизией и различными напитками. Моя очаровательная кузина Ирина Воронцова и два ее брата, Михаил и Владимир, стали истинной душой этих собраний.

Наши субботние вечера вскоре сделались модными. Они привлекали самых разных людей, среди них были знаменитые артисты разных жанров: Нелли Мелба, Нина Кошиц, Мари Дресслер, удивительная Элси Максвелл, Артур Рубинштейн, Люсьен Мураторе, Монтереол-Торес и многие другие. Кроме наших постоянных гостей заглядывали к нам и иностранцы, в основном из любопытства, приблизительно так же, как они ходили в экзотические погребки в Сен-Жермен-де-Пре. Возможно, они надеялись стать свидетелями каких-нибудь скандальных оргий. Но вместо вакханалий, мы могли предложить им лишь танцы, романсы под гитару, цыганские песни и то молодое веселье, которое их больше всего удивляло в нас, изгнанниках, выдержавших столько испытаний. На самом деле, именно оно помогло нам их перенести. Но это было практически непостижимо для западного ума. В нашей слегка безумной атмосфере, возникавшей, несомненно, из-за нервозности, вызванной ужасами недавнего прошлого, можно было усмотреть реакцию на память о тех страшных днях. Нет, это не диктовалось потребностью одурманить себя, не было это и русским «авось». А именно этим можно было бы легко объяснить такую веселую беззаботность. Никто из людей Запада не понимал того, что полная отдача себя Божьей воле спасала нас от отчаяния и сохраняла в нас оптимизм. Я часто черпал в этой подлинной радости силы, чтобы поддерживать дух несчастных людей, искавших моей помощи.

Однажды я все же разнообразил программу вечера небывалым дополнением, достаточно пикантным, чтобы удовлетворить самые требовательные ожидания.

Цыганский обычай требует, чтобы лицо, которому поют величальную песню, осушило стакан по ее окончании. Не все дамы осиливали это, и я помогал некоторым, чтобы соблюсти давнюю традицию. Было ли питье особенно крепким в тот вечер, или я уже и так позволил себе больше, чем следовало? В любом случае результат не заставил себя ждать, и хуже всего было то, что мое опьянение внезапно приняло воинственную форму. Мои кавказские друзья, крепкие молодцы в национальных костюмах, быстро меня окружили и вывели из театра.

На следующий день я проснулся в незнакомой комнате с открытыми в сад окнами. У моих ног ворчал мой мопс; на столе у кровати стоял граммофон, а в кресле спал мой шофер. Мои кавказцы сочли за благо увезти меня в Шантильи, где оставили спать в комнате отеля «Великий Конде».

Излишне говорить, что дома меня ждал ледяной прием. Тем не менее, Ирина снизошла до сообщения, что, по всей видимости, наши гости ничего не заметили, и что, прощаясь, они горячо благодарили ее за очаровательный вечер. Может, они действительно решили, что мой номер был частью программы, а выход на сцену кавказцев в черкесках, с кинжалами за поясами, должен был усилить впечатление.

Я должен рассказать здесь о женщине, игравшей в те годы особую роль в моей жизни, в конечном счете, неприятную. Для этого мне надо сначала немного вернуться назад, а в конце заглянуть вперед, в последующие годы.

Мое знакомство с леди Икс восходит к 1920 году, к операции аппендицита, перенесенной мною в Лондоне во время подготовки Голубого бала. Еще не зная ее, я получал от нее цветы и фрукты в сопровождении очень милых записочек. В один из первых же своих выходов я поблагодарил ее за любезность. Я еще не знал, что есть две леди Х., родственницы, старшая и младшая. Я обратился к пожилой даме, которая никогда не посылала мне ни фруктов, ни цветов и могла лишь удивляться моим изъявлениям благодарности.

Лишь в Париже я познакомился с младшей, которую затем очень часто встречал. Оригинальная и романтичная, она любила шикарную великосветскую жизнь. Ее огромное состояние позволяло ей удовлетворять свои взыскательные вкусы, и я должен сказать, что она щедро помогала и нашей организации помощи эмигрантам.

Однажды, пригласив меня на завтрак в свое имение в окрестностях Парижа, она предложила после полудня прогулку в открытом экипаже. Я с удовольствием согласился, вовсе не предвидя ожидавшего меня сюрприза. На обратном пути она безо всяких предупреждений остановила лошадей у входа на кладбище. Выйдя из экипажа, она перепрыгнула через низкую ограду, приглашая меня за собой. Она привела меня к роскошной усыпальнице, от которой у нее был ключ, вошла туда, уронила записку и скрылась. Я поднял записку, и прочел следующее: «Я верю в переселение душ; наши души некогда принадлежали графу д’Орсей и леди Блессингтон». В усыпальнице, где я находился, покоились останки этих Ромео и Джульетты XIX века.

Фантазии этой необычной женщины превосходили все, что я только мог представить. Некоторые даже были на грани безумия. Но, несомненно, покровы безумия казались ей более уместными для достижения ее цели, чем покровы рассудка, – если допустить, что она сама имела об этой цели очень точное представление.

Вот такой была одна из ее первых – и самых безобидных – экстравагантных выдумок.

Однажды вечером в Булони мы мирно пили кофе в обществе моей тещи, приехавшей к нам на несколько дней из Лондона, когда слуга пришел сообщить мне, что во дворе происходят странные вещи. Он еще не договорил, когда мы увидели рыцаря в доспехах, за ним шла леди Икс, одетая сказочной принцессой, с длинной вуалью и огромным шлейфом, который нес мальчик, наряженный пажом.

Странный кортеж в молчании пересек салон и исчез в саду, оставив нас троих в изумлении и недоумении – не приснилось ли это нам.

Спустя несколько дней меня позвали к телефону от имени портного Ворта. Кутюрье просил меня зайти в его ателье, где, как он говорил, меня ждал сюрприз.

Подгоняемый любопытством, я отправился на улицу Мира. Ворт сначала заговорил со мной о моей матери, его давней клиентке, и о своем восхищении ею. Это ничего не говорило мне о том, зачем я был приглашен сюда. Наконец, посоветовав ничему не удивляться, меня провели в салон, где я увидел леди Икс, сидящую на троне все в том же старинном наряде, маленький паж зевал у ее ног, а на страже стоял рыцарь в доспехах!

Невозможно пересказать все те проделки, которые устраивала эта эксцентричная особа в течение ряда лет, пока не исчезла из моей жизни так же внезапно, как и появилась.

Я перестал видеться с ней, и не слыхал о ней некоторое время, но потом в одной из газет появилась совершенно нелепая статейка под заголовком «Князь, монах и графиня», Она была отзвуком на публикацию в новом иллюстрированном журнале какого-то драматического рассказа из недавней истории. В статейке я ничего не менял и воздерживаюсь от всяких комментариев, чтобы не портить впечатление.

Главный герой, легко узнаваемый под легкой полумаской, скрывающей его лицо, – это князь Юсупов, один из зачинщиков убийства Распутина, поплатившегося за то, что осмелился, по слухам, положить глаз на княгиню. Она – прекрасная, таинственная и надменная, обдавала презрением знаменитого монаха, а тот, упорствуя в своем нечистом намерении, применил к ней все силы своего темного магнетизма. Прекрасная княгиня, постепенно попадая под его влияние, начала проявлять к нему интерес, но кинжалы заговорщиков поставили окончательную точку в этом сюжете.

После русской революции ее главный виновник и участник столь брутальной развязки с Распутиным сбежал во Францию и жил там, крутясь-вертясь: закладывал драгоценности, открыл дом моделей, делал долги и т. д. Недавно в князя влюбилась английская аристократка и предоставила в его распоряжение все свое огромное состояние. Князь принял этот дар небес с совершенно восточным снисхождением. Но когда он обнаружил, что взамен графиня ждала, что он разведется с княгиней и женится на ней, он порвал с ней все отношения.

Тем временем разочарованная влюбленная узнала, что ее кумир доверил часть ее состояния богатому еврейскому банкиру. Обезумев от ревности, она дошла до того, что угрожала князю довести всю эту историю до княгини, послав к ней своего верного рыцаря.

– Ваша милость, не трудитесь зря, – ответил оный, типичный патриархальный слуга. – Княгиня скажет только: «Несчастный! Сколько страданий он понес, чтобы обеспечить нам безбедную жизнь!»

Надо добавить, что княгиня в свою очередь тоже страдает. Она проводит почти все послеполуденное время в доме моделей, основанном ею, куда князь порою наносит вялые и скучные визиты, со страстью ожидаемые прекрасными клиентками. Время от времени, в припадке угрызений совести и от русской скуки у князя бывают приступы мистицизма, и тогда он яростно бичует себя и останавливается лишь, будучи сильно изнуренным и обливаясь кровью.

Таков странный мир, изображенный со сдержанной силой в книге мадам де Краббе, детство которой, как можно догадаться, прошло в окрестностях замка Эльсинор, где часто бродит беспокойная тень Гамлета, принца Датского.

В следующую субботу после скандала с моим опьянением леди Икс привела к нам алварского махараджу. Вечер уже начался. В полутемном зале наши гости, устроившиеся на полу на подушках, слушали цыганский хор, когда вошел махараджа в сопровождении леди Икс и импозантной свиты.

Из глубины зала, где я сидел на ступеньке лестницы, я увидел эту знатную персону, одетую с большой пышностью и сверкавшую драгоценными каменьями. Мягкими, кошачьими шагами он направился ко мне, как будто знал меня всю жизнь. Я встал, чтобы поздороваться с ним, и хотел принести ему кресло, но он отказался и остался стоять; обычай его страны запрещал ему, сказал он, сидеть в кресле, когда хозяин сидит на полу. Индийский этикет весьма далек от булонского! Я уступил ему, чтобы не прерывать представления. Устроившись рядом с этим восточным человеком, столь пунктуальным в правилах вежливости, я испытывал некоторое замешательство, видя сидящими у своих ног женщин, некоторые из которых были немолоды, хотя и сбавляли себе лет двадцать.

Когда пение закончилось, я представил махарадже гостей. Меня попросили спеть. Наш индус, никогда не слыхавший русских песен, выразил живейший интерес. После моего пения он горячо хвалил меня и вскоре простился, пригласив меня на следующий день отобедать.

Прием, достойный монарха, ожидал меня назавтра в отеле «Кларидж», в котором махараджа со свитой занимал целый этаж. Один адъютант-индус стоял у входа в отель, другой и третий у входа и выхода из лифта; еще двое других открыли мне двустворчатую дверь, что вела в апартаменты их хозяина, и провели в гостиную, где был накрыт стол на двоих.

Я пришел в час. Было шесть, когда я вышел из «Клариджа», выдержав за это время поистине полный экзамен. Не было вопроса, которого мой хозяин не задал мне: помнится, было все – философия, религия, любовь и дружба.

Сперва он хотел узнать, монархист я или республиканец. Я сказал, что я монархист и по-прежнему убежден, что такая форма правления способна дать моей стране наибольшее счастье, стабильность и процветание.

– Верующий ли вы? – спросил он тогда.

– Да. Я верю в Бога. Я принадлежу к православной церкви. Но я не придаю особенно большого значения тому или другому вероисповеданию. Можно достичь Истины разными путями. Все мне кажется равно хорошим для тех, кто объединен общей любовью к Богу.

– Вы философ?

– Если да, то моя философия, как и моя вера, очень простая. Я руководствуюсь сердцем более, чем умом. Я принимаю жизнь таковой, как есть, не стремясь проникнуть в окружающую нас тайну. Изо всех философов мне больше нравится Сократ, сказавший: «Я знаю, что я ничего не знаю».

– Как, – спросил махараджа, – вы представляете себе будущее вашей страны?

– Я думаю, что Россия, распятая, как Христос, воскреснет, как воскрес Он. Но спасением своим она будет обязана не армиям, а духовным силам.

Махараджа, не комментируя моих ответов, перешел к другим темам. Казалось, особенно его заинтересовали мои мысли о любви и дружбе.

– Это тема, о которой давно уже все сказано, но о которой будут говорить до конца времен. Грань меж любовью и дружбой весьма трудно определить. Но о той ли, или о другой идет речь, совесть едина, и полная отдача себя должна лежать в основании всякого искреннего чувства. Мне всегда казалось безрассудным устанавливать законы в отношениях между людьми. С этой точки зрения я решительный эгоист.

Интерес, который я явно внушал махарадже, казался мне даже несколько пугающим, но и сам он тоже интриговал меня. Это взаимное любопытство послужило основой для особой приязни, изменчивой, но постоянно возобновлявшейся, которую многие годы, почти до самой смерти, испытывал ко мне этот угрюмый принц.

Я обнаружил, что он боялся собак. В первый раз он приехал обедать в Булонь и едва успел выйти из машины, как его тут же окружила целая банда наших мосек, кидавшихся на него с неистовым лаем, мешая войти в дом. В тот вечер ему не везло. К обеду подали телячью вырезку, к которой он не мог прикоснуться. Мы забыли, что брахманизм считает корову священным животным.

Когда же он сам приглашал к обеду, то всегда ел другое, чем гости; но если в их числе был я, мне подавали его блюда, а еще он всегда сажал меня на почетное место, какими бы ни были титулы других гостей.

Однажды моим соседом был один из его министров, величественный старец с белоснежной бородой. Он расспрашивал меня о происхождении моего рода, и я имел неосторожность сказать, что мы считаем пророка Али одним из наших родоначальников. Тут же старик поднялся и встал за моим креслом, где и остался стоять до конца трапезы. Я был столь же смущен, сколь изумлен. Махараджа, видя мое замешательство, объяснил, что его министр принадлежит к секте пророка Али, и что для последователей этой секты любой потомок пророка – непременно святой. Менее всего я ожидал производства в святые: никогда, уверяю, даже самые мои безумные притязания не доходили до этого!

Незадолго до своего отъезда махараджа пригласил меня на прощальный обед. В тот вечер мы были одни, и моему хозяину пришла фантазия нарядить меня индусским принцем. Он привел меня в комнату, где хранились его великолепные костюмы, и, распахнув шкафы, открыл моим изумленным взорам коллекцию костюмов из парчи, шитых золотом и серебром, или из великолепно вышитого шелка.

К тунике серебряного шитья, которую он попросил меня надеть, полагались панталоны из мягкого белого шелка и тюрбан, который он одним движением руки соорудил у меня на голове. Затем махараджа велел принести свои ларцы с драгоценностями. Привычный к подобной роскоши, я, тем не менее, был ослеплен великолепием этих бриллиантов и жемчуга. Особенно меня поразили изумруды – огромные и самые прекрасные, какие я когда-либо видел в своей жизни.

Мой хозяин укрепил на увенчавшем меня тюрбане бриллиантовый аграф и повесил мне на шею длинное колье из изумрудных кабошонов, соединенных жемчужными нитями.

Представ в таком виде перед высоким зеркалом, я невольно мысленно прикинул баснословную цену того, что в данный момент было на мне, и меня охватило желание немедленно сбежать со всем этим! Я представлял лица прохожих… и городской полиции!

Меня отвлек от этих размышлений голос махараджи:

– Если ваше сиятельство согласится поехать со мной в Индию, все эти сокровища будут принадлежать ему.

Решительно, это была «Тысяча и одна ночь»!

Я ответил, что высоко ценю любезность его предложения, но что, к большому сожалению, семейные обязанности и дела обязывают меня его отклонить.

Он не настаивал и молча смотрел на меня. Я думаю, что в тот момент он предстал мне таким, каким был на самом деле: гордый, деспотичный, взбалмошный сатрап, может, при случае и жестокий.

По возвращении в Индию он мне часто писал. Когда я открыл его первое письмо, первое же слово на верху страницы заставило меня подпрыгнуть. Это было название его штата: Раджпутана.

Миссис Уильямс в Нейи. – Впечатление англичанина о довоенной России. – «Тетя Бишетт-Козочка». – Тягостный завтрак в «Рице». – Женитьба Федора. – Я получил предложение от Голливуда. – Затруднения с продажей наших драгоценностей. – Гюльбенкян одолжил мне деньги, чтобы выкупить «рембрандтов». – Отказ Виденера. – Отъезд в Америку

Моя давняя подруга миссис Уильямс жила в годы войны в Нейи на прелестной вилле, где я с удовольствием обнаружил убранство и атмосферу, похожие на те, что знал когда-то у нее в Англии. Сама она немного постарела, но оставалась все такой же забавной и веселой. Как всегда, она окружала себя молодыми людьми из всех стран мира и артистами – известными или стоявшими на пороге известности. Она сохранила для меня статьи, публиковавшиеся в английских журналах во время скандала, связанного с Распутиным. Некоторые из них принадлежали перу тех, кто знал меня во время моей жизни в Оксфорде. В статье под названием «Старинная Россия» один из моих однокашников, Сетон Гордон, рассказал о том, как он гостил в 1913 году у моих родителей в Петербурге. Привожу здесь выдержку из этого свидетельства британского подданного о довоенной России.

«По прибытии в Петербург меня проводили во дворец Юсуповых и представили родителям графа Эльстона. С тех пор прошло много лет, но воспоминание об этой встрече все еще очень живо. Княгиня Юсупова, наследница очень древнего татарского царского рода, была красивой и обаятельной, утонченной и элегантной. Ее муж, высокий атлет, отличался прекрасной осанкой и властными манерами высокопоставленного военного.

Юсуповский дворец славился своим гостеприимством. Почти каждый вечер там давались обеды на 30–40 персон. Блестящие мундиры, пышные платья, баснословные драгоценности мерцали под мягким светом люстр. Я отметил множество деликатесов на столах, выбор превосходных вин; но что поразило меня более всего, это беседы, звучавшие вокруг. Русские аристократы бегло говорили на многих языках и легко переходили с одного на другой, в зависимости от темы разговора: об искусстве они говорили по-итальянски, по-английски, если речь шла о спорте и т. д.

В Лондоне туриста, прогуливающегося по тротуару, всегда толкают торопливые прохожие. В Петербурге – во всяком случае в том 1913 году – ритм жизни был более спокойным. Люди прогуливались по улицам так же неторопливо, как сейчас это можно делать в деревне на Гебридах, и всякий мог свободно ходить там, где хотел. Я сказал «свободно», поскольку, когда сейчас говорят о деятельности тайной полиции в новой России, всегда найдется кто-нибудь, кто скажет с содроганием: «В России так было всегда». Я всегда возражаю против таких утверждений. Опираясь на собственный опыт, могу всех заверить, что я бродил всюду, где мне вздумается, чаще всего с фотографической камерой, в городе и в деревне, и никогда замечал подозрительных взглядов.

Много воды утекло под невскими мостами с того далекого 1913 года, когда я темным мартовским вечером приехал в Петербург. Сколько несчастных среди тех, кого я там встречал, исчезли в Революцию, потрясшую Россию до основания! Сколько других изгнаны с их родины, от любимого очага ненавистью и жестокой войной! Появилась новая Россия, о которой я ничего не знаю. Я скажу только следующее: в старой России я увидел людей, полных обаяния и благородства; несомненно, они любили развлечения, но всегда отличались добротой и великодушием.

Императора больше нет в живых; аристократия рассеяна по всем странам света. Тем не менее, любовь к родной земле по-прежнему пылает в сердцах этих изгнанников, великих князей или крестьян, и мысли их возвращаются сквозь время и пространство к родине, которую они никогда не увидят.»

Всякий раз, навещая в Риме моих родителей, мы все более убеждались, что нам пора забрать нашу дочь к себе. Маленькая Ирина росла и становилась капризной и своевольной. Как все бабушки и дедушки, мои родители были склонны ее баловать и постепенно утрачивали над ней всякий контроль. С каждым днем становилось очевиднее, что следует сменить атмосферу, в которой она росла. Разумеется, не обошлось и без драматических конфликтов. Мои родители привыкли считать маленькую Ирину собственным ребенком и не представляли себе, как будут жить без нее. Но поскольку у нас уже был свой дом, мы не видели больше необходимости оставлять дочку у них. Все могло бы уладиться, если бы мои родители согласились переехать в Булонь. Но они упорно отказывались от богемной атмосферы, где чувствовали бы себя чужими, и предпочитали оставаться в Риме.

Они жили у княгини Радзивилл, дальней родственницы матери. Несмотря на чрезвычайную полноту, «тетя Бишетт», «Козочка», как мы все ее звали, была воплощением грации, ума и тонкости чувств. В Риме она пользовалась всеобщей любовью и славилась своим гостеприимством. У нее был хороший повар, и она по-королевски встречала гостей. Князья церкви, политики, знатные иностранцы, все посещавшие Рим интересные люди бывали у нее. Острота ума и чувство юмора княгини были неподражаемы и неиссякаемы. Однажды она явилась с визитом к Муссолини и так его разговорила, что дуче, аудиенции которого никогда не длились больше десяти минут, удерживал ее более двух часов. Она провела бурную молодость и не боялась ее вспоминать: «Сейчас, – шутила она, – я сплю только со своим животом.»

У нее было редкой красоты жемчужное колье, подарок императрицы Екатерины одной из ее прабабок, и она никогда с ним не расставалась. Однажды это колье у нее украли. С трудом вернув его и чтобы избежать повторения подобной неприятности, она каждый вечер прятала его в своей ночной вазе, говоря, что это последнее место, где вору может прийти в голову искать колье.

Из огромного состояния, которым она владела в России, у нее не осталось почти ничего. Она не переставала тем не менее жить на широкую ногу, к большому неудовольствию своей многочисленной челяди. Все добро, что осталось у нее за границей: дома, имения, драгоценности, было понемногу распродано. К концу жизни, полностью разоренная, она тем не менее не утратила хорошего настроения и легкости нрава. Она совершенно не знала цену деньгам. Однажды она попросила меня оценить ее драгоценности. Считая их все проданными, я удивился, когда она приказала горничной принести шкатулки. Я ожидал найти там хоть какие-нибудь остатки знаменитых драгоценностей Радзивиллов, но в шкатулках оказалось только несколько медалей и брелоков, не представляющих особой ценности. Мое изумление восхитило тетю Бишетт: «Да, это все, что у меня осталось!» – воскликнула она, хохоча. Все это представлялось ей хорошей шуткой. Уверяю, что в тот момент я испытывал истинное восхищение перед нею.

В один из моих приездов в Рим родители, испытывая нужду в деньгах, попросили меня забрать в Париж для продажи колье из черного жемчуга и бриллиантовые серьги Марии-Антуанетты. Как раз незадолго перед тем я познакомился с приезжавшим в Рим иностранцем, искавшим в подарок жене исторические драгоценности. Эта дама находилась в Париже, и мы с ее мужем условились, что я покажу ей колье и серьги, как только приеду в Париж.

Приехав, я позвонил в «Риц» и попросил ее назначить мне встречу. Она пригласила меня на следующий день к завтраку и попросила привести второго гостя мужского пола, чтобы служить кавалером даме, ее подруге, живущей с ней в отеле. Манера подобного приглашения показалась мне несколько странной… Но какая разница, в конце концов! На следующий день, мобилизовав Федора, я явился с ним в «Риц». О ужас!.. Нас ожидали два настоящих чучела: более чем зрелые персоны, экстравагантно разодетые, ужасно накрашенные и чуть ли не сплошь покрытые кричащими драгоценностями. У этих особ все было фальшивым, за исключением бриллиантов и долларов. Эти ведьмы, кажется, приняли уже немало коктейлей, ожидая нас, и оскорбляли слух так же, как и глаз, ибо говорили очень и очень громко и явно старались привлечь к себе внимание. Надо сказать, что в этом они изрядно преуспели! Зал ресторана был полон посетителей, большинство из которых были нам знакомы. Увидав вдалеке короля Мануэля португальского, я отвел глаза. Он послал мне записку: «Не стыдно ли тебе показываться в такой компании?» Мы с Федором были действительно достойны жалости. Спеша скрыться от направленных на нас взглядов, я предложил заказать кофе в апартаменты этих дам. Они тут же приняли предложение, но оно придало им смелости, и их поведение стало совсем вызывающим. Когда встал вопрос о драгоценностях, я притворился, что забыл их дома. Мне была нестерпима мысль о том, что колье и серьги моей матери могут оказаться на одной из этих старых крокодилих. Я не замедлил дать знак Федору, и мы с глубоким омерзением покинули «Риц».

С тех пор как мы оказались за границей, судьба Федора была неразрывно связана с нами. Он жил у нас в Англии, затем в Булони, а когда мы отправлялись к родителям в Рим, он, как правило, ехал вместе с нами. Совместная наша жизнь была прервана лишь его женитьбой, которую мы отпраздновали в Париже в июне 1923 года в русской церкви на улице Дарю. Федор женился на княжне Ирине Палей, дочери великого князя Павла и его второй жены, княгини Палей. Этот союз, на который мы возлагали большие надежды, не был особенно продолжительным. Спустя несколько лет брак был расторгнут, и Федор вернулся к нам.

Образ жизни, который мы ведем, и наши поступки рано или поздно приносят нам известность, но порой последствия ее бывают непредсказуемыми. Некий американец сделал мне предложение, которого я уж никак не ожидал. К тому же он с самого начала проявил беспардонную настойчивость, и это в какой-то мере объясняла мое нежелание встречаться с ним.

Надо сказать, что я был уже настороже, да и манера, с которой он явился, даже не потрудившись снять шляпу и плащ и не отложив свою сигару, не улучшила моего расположения к нему. Он сообщил, что приехал из Голливуда от одной американской кинофирмы, которая предлагает мне значительный гонорар за то, чтобы я сыграл самого себя в фильме о Распутине!

Мой категорический отказ, казалось, удивил его, но ничуть не обескуражил. Не сомневаясь, что достаточно поднять цену, чтобы добиться моего согласия, он продолжил свои предложения, и быстро довел сумму гонорара до астрономических цифр. Я с большим трудом убедил его, что он зря тратит время. Наконец он отбыл в дурном настроении, но не удержался от реплики: «Ваш князь – идиот!» – бросил он озадаченному слуге, уходя. И вышел, хлопнув дверью.

Тем временем наши финансовые трудности день ото дня становились все серьезнее. У нас еще оставались некоторые драгоценности и другие ценные вещи, но обстоятельства складывались так, что и их уже пора было продавать. Я знал, что в Америке смогу получить за них лучшую цену, чем в Европе, и решил отправиться в Нью-Йорк, ненадолго остановившись в Риме, чтобы повидаться с родителями. Я также хотел предложить им, чтобы они передали мне все их драгоценности, рассчитывая продать их в Соединенных Штатах. Капитал, полученный таким образом, должен был приносить доход, достаточный, чтобы обеспечить жизнь родителей на достойном уровне.

Я довольно долго не видал мать и отца. Я нашел их постаревшими и очень сдавшими морально. Они утратили всякую надежду на возвращение в Россию. Еще я понял, что они сильно страдали от разлуки с внучкой. Я снова предложил им переехать к нам в Париж, но так и не смог убедить их. Они любили Рим, к которому привыкли, и предпочитали оставаться там.

Мать была решительно настроена против нашего с Ириной отъезда в Соединенные Штаты. Она не могла смириться с мыслью, что мы будем так далеко. Она уговаривала меня отказаться от этой затеи и постараться продать драгоценности в Париже или в Лондоне. Но это было очень непросто. Неделями я курсировал между двумя столицами, безо всякого успеха. Я постоянно сталкивался с заговором ювелиров, объединившихся против меня. Если я предлагал жемчуг, у меня просили бриллианты; когда же я приносил бриллианты, заявляли, что хотят рубины или изумруды. Драгоценности королевы Марии-Антуанетты считались приносящими несчастье; то же касалось и черного жемчуга.

Приведу типичный пример. Я продал одной американке бриллиантовые серьги Марии-Антуанетты. Она выписала мне чек, и по ее предложению мы отправились в ее банк. К несчастью, ей пришла в голову досадная мысль зайти по дороге к известному ювелиру на улице Мира, чтобы показать ему свое приобретение. Я ждал ее в машине, очень беспокоясь за результат этого похода. И было от чего: вскоре она вернулась с недовольной миной и, возвратив мне серьги, попросила вернуть ей чек. Ювелир нашел бриллианты великолепными, цену разумной, но предупредил ее, что эти камни, принадлежавшие казненной королеве, приносят несчастье. Можно перечислить множество подобных случаев.

Мне было совершенно ясно, что в Европе я не продам наши драгоценности по хорошей цене. Я прекратил попытки и все-таки решил попытать счастья в Новом Свете. И еще одно соображение делало это путешествие необходимым. Я не отказался от мысли выкупить двух «рембрандтов», увезенных Виденером. Ибо договор устанавливал срок до 1 января 1924 года, а шли уже последние месяцы 1923-го. Мой лондонский адвокат господин Баркер изложил мне письменно то, что уже говорил раньше: по его мнению, второй контракт, который обстоятельства вынудили меня подписать против воли, не отменял первого, написанного Виденером собственноручно.

«Я убежден, – писал мне Баркер, – что если до окончания отсрочки, до 1 января 1924 года, вы сможете выкупить «рембрандтов», господину Виденеру будет невозможно отказаться вернуть их вам. Несомненно, это будет подтверждено любым беспристрастным судом.»

Два года я безуспешно пытался раздобыть эту сумму. За несколько месяцев до истечения срока, мне посчастливилось встретить Гульбенкяна, нефтяного короля со Среднего Востока, которому я рассказал о своем деле с Виденером. Когда я изложил ему все обстоятельства, он пообещал доставить мне через свой банк деньги, необходимые для возвращения картин. Он даже имел любезность не требовать от меня никакой расписки, согласившись на устное обязательство не продавать эти картины никому, кроме него, если я однажды решу это сделать.

Деньги были посланы адвокату в Нью-Йорке, которому я поручил вручить их Виденеру в обмен на двух «рембрандтов». Виденер тем не менее отказался. Я твердо решил, что если он будет упорствовать, я начну против него судебный процесс. А пока я все еще надеялся, оказавшись там, заставить его согласиться на мое предложение.

Сами мы без большого энтузиазма относились к этому путешествию. Его вряд ли можно было назвать «увлекательным». К тому же мы надолго расставались с уже восьмилетнею дочерью, а мы и так жили очень долго в разлуке с нею. Малышка упрашивала нас взять ее с собой. Поскольку об этом не могло быть и речи, она должна была остаться с гувернанткой, мисс Кум, женщиной совершенной со всех точек зрения и вполне оправдывавшей наше доверие и симпатию. По правде говоря, ее задача была не из легких. Характер маленькой Ирины являл ужасное сходство с характером ее отца, и, вспоминая о собственном детстве, я не мог удержаться и часто искренне жалел несчастную гувернантку.

Единственной радостью в этом путешествии была компания нашего чудесного друга – баронессы Врангель, которая должна была плыть с нами. После поражения Белой армии генерал и его жена жили в Брюсселе, посвящая значительную часть времени и сил помощи эмигрантам-соотечественникам. Баронесса Врангель сочла полезным отправиться с нами в Соединенные Штаты, где она рассчитывала найти содействие своей деятельности.

В последний момент нас задержала телеграмма моей матери, догнавшая нас в Шербурге: у моего отца случился апоплексический удар, его состояние было весьма серьезным. Мы уже решили отложить путешествие и немедленно ехать в Рим, когда вторая телеграмма принесла нам ободряющие новости. Опасность миновала, мать просила нас не откладывать отъезд.

Прекрасным ноябрьским днем 1923 года, нагруженные всеми нашими драгоценностями и коллекциями безделушек, мы поднялись на борт парохода «Беренгария», направлявшегося в Нью-Йорк.

Американские репортеры. – Наши драгоценности конфискованы таможней. – Дружеский прием Нью-Йоркского общества. – Трудные дни. – Вера Смирнова. – Наша коллекция безделушек у Элси де Вульф. – Виденер остается непреклонным. – Мы снимаемся с мели. – Русская колония. – Русский уголок в Соединенных Штатах. – Кавказские танцовщики. – Международная организация помощи эмигрантам. – Быстрое правосудие сына Кавказа. – Возвращение во Францию. – Мое пребывание в Америке с точки зрения Москвы

Ничто не нарушало нашего спокойного плавания. На борту нас никто не знал – мы путешествовали под именем графа и графини Эльстон, чтобы нас оставили в покое. Это был эфемерный покой, продлившийся не дольше самого путешествия. Едва мы прибыли в Нью-Йорк, как «Беренгарию» осадила туча репортеров, приплывших на катере вместе с лоцманом. Было 8 часов утра, и мы только что проснулись. Внезапно яростные и настойчивые удары сотрясли нашу дверь. Кто никогда не имел дела с американскими репортерами, не сможет представить себе этого бедствия. Они засели перед нашей каютой, заняли весь коридор, где подняли адский шум. Мне пришлось позвонить стюарду. Я попросил его оградить нас от этой толпы и хоть немного их унять, чтобы у нас было время хотя бы одеться.

Выйдя в кают-компанию, мы подумали, что настал наш последний час. Их было с полсотни, они толпились вокруг нас, липли как мухи и говорили все одновременно. Я утихомирил их, приказав подать шампанское, и обстановка вскоре стала самой сердечной. Но тут прозвучало сообщение, что американские власти не разрешили мне сойти на берег, ибо законы этой страны воспрещают въезд убийцам… Пришлось вести долгие переговоры, чтобы убедить почтенных чиновников, что я не профессионал.

Наконец все устроилось, но лишь в отношении наших личностей: едва высадившись, мы узнали, что все наши драгоценности и собрание безделушек конфискованы таможней! Наше первое столкновение с Новым Светом было весьма обескураживающим.

Миссис В.К. Вандербильт, приехавшая встречать нас, повезла нас к себе завтракать и затем в отель, где нам были приготовлены комнаты. Явился директор и самым серьезным и проникновенным тоном сообщил, что все меры предосторожности приняты – полиция нас охраняет, а специальный повар, безусловно надежный и проверенный человек, готовит нам еду. Я просил его поблагодарить полицию за заботу и заверил, что мы не нуждаемся в охране подобного рода.

Первым впечатлением от Нью-Йорка стало ощущение, что мне все абсолютно чуждо в этом городе, так не похожем на то, что я видал до сих пор. Разумеется, я был сразу захвачен, увлечен, заинтересован, как и всякий другой человек, увидевший этот город впервые. Впрочем, я очень быстро понял, что если бы я вынужден был здесь жить, я не смог бы привыкнуть к ритму нью-йоркской жизни. Ничто не противоречит так моему темпераменту, как постоянная суета, царящая в этом городе, где все вечно спешат куда-то и где слишком часто встает вопрос о деньгах.

Эти впечатления не помешали мне и Ирине оценить необычайно радушный прием, оказанный нам. Мы не успевали отвечать на многочисленные приглашения, поступавшие со всех сторон. Ввиду масштабов, которые приняли вскоре наша переписка и число наших посетителей, мне пришлось нанять двух секретарш.

Тем не менее неудачи, казалось, преследовали нас. Какая-то желтая газетенка написала, что драгоценности, привезенные нами, украдены у царской семьи, буквально вынуты из царской короны! В стране, где все делается быстро и где люди особенно жадны на сенсационную информацию, эта клевета распространилась с быстротой молнии, возбуждая подозрения, которые могли существенно затруднить продажу этих «краденых» драгоценностей, если бы даже таможня согласилась вернуть их нам.

Пока власти обсуждали все эти проблемы, гостеприимный дух американцев не иссякал, и приглашения сыпались на нас градом.

Особенно нам запомнился прием, данный в честь Ирины. Мы вошли в роскошный дом и поднялись по парадной лестнице из белого мрамора, наверху которой хозяйка дома приняла нас со всем почетом, каковой соответствовал в ее глазах ситуации. Она провела нас в бальный зал, где все присутствующие стояли полукругом, как на официальном приеме.

Ирина, которую охватила паника под взглядами столь многочисленного собрания, шепнула мне, что сейчас же уедет. Я знал свою жену и не сомневался, что она и в самом деле способна на такой демарш. Но хозяйка предотвратила катастрофу, которой я опасался, и сделала это самым неожиданным образом.

Выйдя на середину зала, она указала на нас величественным жестом и громко объявила: «Князь и княгиня Распутины!»

Все застыли в немом изумлении. Мы были ужасно смущены, больше даже за хозяйку, чем за себя самих. Но в столь неловкой ситуации была и своя комическая сторона, преобладавшая надо всем остальным.

На следующий день об этом казусе написали все газеты, и весь город потешался.

Мы вскоре стали столь же популярны, как кинозвезды или слон в зоопарке.

Однажды вечером юная американка бегом пересекла зал, где мы были на каком-то очередном приеме, и, усевшись возле Ирины, ткнула пальцем ей в колено: «Я впервые вижу НАСТОЯЩУЮ принцессу королевской крови! – воскликнула она, – Позвольте мне к вам прикоснуться!»

В другой раз мне написала неизвестная дама, прося принять ее секретаря, который придет поговорить со мной о деле частного характера. Секретарь явился и тут же без лишних предисловий сказал:

– Моя хозяйка хотела бы иметь от вас ребенка и спрашивает, каковы будут ваши условия.

– Миллион долларов и ни на цент меньше, – сказал я, указывая ему на дверь и с трудом подавляя нестерпимое желание рассмеяться.

Ошеломленный таким приемом, бедный посланец спасся бегством, и только после этого я дал волю своему веселью.

Тем временем наши драгоценности все еще удерживались таможней, а наши средства таяли на глазах. Жизнь в дорогом отеле буквально разоряла нас: нужно было искать более скромное жилье. Кто-то указал нам на дом, где мы нашли понравившуюся нам квартиру. Она была небольшая, но удобная и дешевая. Мы тут же перебрались туда.

Приблизительно в это время мы познакомились с Верой Смирновой, исполнительницей цыганских песен, проникшейся к нам искренней душевной симпатией, особенно к Ирине. Из своего отношения к нам она устроила самый настоящий культ. Она вторгалась к нам в самые неурочные часы, а щеголяла она чаще всего в своем цыганском костюме. Эта странная особа казалась стихийным порождением русской земли; ее необузданные порывы ничто не могло остановить, для нее не существовало ни законов, ни авторитетов. Она имела привычку пить, пытаясь, как многие другие, найти в алкоголе забвение от перенесенных испытаний и горя. Ее голос звучал серьезно и глубоко, а пение являло собой смесь дикости и меланхолической нежности. У нее был муж, которого она терроризировала, и две маленькие дочери.

Как-то Ирине потребовалось поехать на несколько дней за город. Наша экспансивная подруга заверила ее, что она может ехать спокойно, поскольку сама Вера возьмется следить за мной в ее отсутствие. Ничто не могло заставить ее отступить. Она устроилась в холле дома, где мы жили, и записывала в блокнот имена всех, кто ко мне приходил.

Таможня наконец вернула нам колье черного жемчуга и коллекцию табакерок, миниатюр и всяческих безделушек. Другие драгоценности могли быть возвращены лишь при уплате суммы, составлявшей восемьдесят процентов их стоимости. Разумеется, это было выше наших возможностей.

Элси де Вульф – позже леди Мендл, имевшая тогда ювелирный салон в Нью-Йорке, предложила свой магазин для выставки наших безделушек. Я собственноручно расположил их в большой витрине, поставленной в одном из залов салона. Миниатюры в бриллиантовых рамках, эмалевые табакерки и золотые часы, статуэтки греческих и китайских божеств, отлитые из бронзы или вырезанные из рубина или сапфира, восточные кинжалы с усыпанными каменьями рукоятками, все эти остатки, уцелевшие в прошедших бурях, были расположены так, как я всегда их видел в витрине рабочего кабинета отца в Петербурге, – повторение, не лишенное грусти.

Весь Нью-Йорк спешил посетить эту выставку, и магазин Элси Вульф стал модным местом встреч. Но дело не шло дальше этого. Люди приходили туда встретиться, посмотреть на драгоценные предметы и особенно на нас самих. Нас разглядывали, сочувствовали, восхищались нашими драгоценностями, энергично жали нам руки и уходили, ничего не купив. Однажды в салон явилась экстравагантная и плохо причесанная особа и потребовала, чтобы ей показали «черный рубин». Напрасно мы уверяли ее, что ничего подобного у нас нет, она настойчиво требовала свой «black ruby», говоря, что срочно приехала из Лос-Анджелеса и не уйдет, не увидав его. С большим трудом мы отвязались от этой сумасшедшей.

Поскольку ничего из выставленного не продавалось, я наконец доверил все хлопоты дому Картье. Я лично знал Пьера Картье. Это был деловитый и честный человек, на которого я мог рассчитывать, и я не сомневался, что он самым лучшим образом соблюдет наши интересы.

У нас почти закончились деньги. Никто об этом не подозревал, поскольку мы избегали говорить о наших финансовых затруднениях в обществе, где для большинства людей важнее всего, сколько человек «стоит». Мы выходили на люди – Ирина в колье черного жемчуга, и я тщательно одетый. По возвращении же Ирина стирала наше белье в ванной. Утром, пока я в городе занимался нашими делами, или делами соотечественников, она сама готовила и убиралась.

Верa Смирнова, с ее фанатичной преданностью и энергией, время от времени приходила к нам на помощь. Она пела в ночном кабачке неподалеку от нас и часто появлялась у нас в пять часов утра с пакетами провизии, которую она прихватывала в этом заведении. Однажды она принесла огромный букет цветов. Ирина, зная, что у самой Веры нет ни цента, сказала ей, что абсурдно и бессмысленно тратить столько денег: «Я ничего и не тратила, – захохотала Вера. – Я взяла его из вазы в холле отеля «Плаза», и убежала! Никто ничего и не заметил!» Частенько она приходила к нам на целый день, приводила детей, а мужа оставляла запертым дома.

В эту пору «тощих коров» из Парижа приехал мой шурин Дмитрий и поселился у нас. Он почему-то считал нас миллионерами и был чрезвычайно удивлен, найдя нас в столь плачевной нищете.

Тем временем «рембрандты» все еще находились у Виденера, и 225 000 долларов, переведенные на мое имя Гульбенкяном, все еще лежали в банке. Ситуация особенно досадная, когда в кармане нет ни единого цента. Я узнал через адвокатов, что Виденер хочет встретиться со мной, чтобы окончательно завладеть моими «рембрандтами». Но помимо того, что предложенная им цена казалась мне неприемлемой, я считал себя связанным обязательствами с Гульбенкяном, которому обещал не продавать их никому, кроме него. Мои советники придерживались другого мнения. Они считали, что я пока не подписал никаких обязательств и поэтому волен распоряжаться полотнами по своему усмотрению. С профессиональной точки зрения они, возможно, и были правы. Но я тем не менее твердо считал, что данное мной слово обязывало меня держать его так, как не обязывает никакая подпись. Я объявил, что готов к процессу, который казался мне неизбежным. Как раз в эти дни колье из черного жемчуга было продано. Мгновенно наша жизнь изменилась. Больше никакой стирки белья, никакой кухни и посуды; эра мимолетной обеспеченности открылась перед нами.

Русская колония в Нью-Йорке оказалась довольно большой. Мы нашли там многих друзей, среди них полковника Георгия Лярского и одного из моих товарищей по гимназии Гуревича, талантливого скульптора Глеба Дерюжинского, который за время нашего пребывания в Нью-Йорке удачно выполнил бюсты жены и мой. Барон и баронесса Соловьевы были в числе наших новых знакомых и скоро стали нашими близкими друзьями. Мы вращались главным образом в кругу художников и музыкантов. Рахманиновы, Зилоти, и особенно жена знаменитого скрипача Коханьского показали себя настоящими друзьями в самые тяжелые для нас дни. Однажды Рахманинов исполнил свою знаменитую прелюдию до-диез-мажор, а после этого сделал интересный комментарий к ней, объяснив нам, что тема этой прелюдии передает агонию заживо погребенного.

Барон Соловьев, работавший у авиаконструктора Сикорского, однажды повел нас в мастерские, где Сикорский с помощью всего шести русских офицеров-авиаторов только что построил свой первый самолет. За этим визитом последовал сытный завтрак в маленьком загородном доме, где Сикорский жил с двумя пожилыми сестрами.

Соловьевы несколько раз возили нас к одному из своих друзей, генералу Филиппову, купившему частное владение в горах, в четырех часах езды от Нью-Йорка. Это были дни чудесного, беззаботного отдыха, который так ценила Ирина, измученная светской жизнью, которую нам приходилось вести в Нью-Йорке. В имении генерала мы словно обрели уголок нашей родины. Наши хозяева, их дом, их образ жизни, даже покрытые снегом горные склоны – все создавало иллюзию, что мы перенеслись в свою страну. Днем мы просто гуляли по окрестностям, а вечером, воздав должное борщу и пожарским котлетам, собирались вокруг большого камина, где горели огромные поленья, освещая комнату. Я брал гитару, и мы пели русские песни. Мы чувствовали себя счастливыми вдали от Нью-Йорка, от его приемов и фальшивой жизни, так утомлявшей нас.

В те годы в Нью-Йорке был ресторан под названием «Русский Орел», принадлежавший генералу Ладыженскому. Его жена-генеральша, для друзей – Китти, была особой зрелого возраста, но не боялась пройтись в русской пляске в сарафане и кокошнике в форме двуглавого орла. Исполняла она и цыганские песни, а иногда даже танцевала менуэт в платье с кринолином и напудренном парике. Конечно, мы ходили в «Русский Орел» не только ради нее. Там были три кавказца в белых черкесках. Среди них особенно выделялся Таукан Керефов, замечательный танцор.

Русский Красный крест в Соединенных Штатах, как и повсюду, постоянно испытывал всяческие трудности. Его президент господин Буймистров обратился к нам за содействием, и мы создали новую международную организацию «Russian Refugee Relief Society of America and Europe». Ее целью было дать русским беженцам возможность приобрести профессию, которая обеспечила бы их жизнь в изгнании и пригодилась бы в будущем.

Ирина лично от себя обратилась с призывом к Америке и к Европе: «Я прошу вас помочь нам. – писала она. – Ваша поддержка даст эмигрантам возможность вновь стать полноценными членами общества, и в день, когда они вернутся в свою страну, они с любовью и признательностью вспомнят о тех, кто помог им в годы тяжелого испытания.»

На наш призыв откликнулись влиятельные люди, вскоре возникли комитеты по организации благотворительных базаров, балов и концертов. Подлинным нашим триумфом явился бал, данный в пользу кавказских эмигрантов. Кавказские танцы, в которых выступали и дети танцоров в национальных костюмах, стали гвоздем вечера. Успех был огромный, сумма сбора превзошла все ожидания. Честь такого успеха принадлежала главным образом Таукану Керефову, который помогал нам организовать этот бал. Он руководил танцами и выступал сам. Как для всех кавказцев, дружба для Таукана была превыше всего. Я снискал его дружбу, потому что занимался проблемами его соотечественников, а также спас его самого, быть может, от электрического стула. Очень красивый и обаятельный, он всегда пользовался большим успехом у женщин. Однажды он покорил замужнюю женщину, и она забеременела его трудами. Младенец был сочтен нежелательным и по совету секретаря обманутого мужа и с помощью акушерки не появился на свет. Узнав об этом, дикий кавказец вспылил. От его простой, цельной натуры ускользали все тонкости, имевшиеся в кодексе западной цивилизации. Он решил отомстить за убийство своего ребенка самым понятным ему образом – убив несостоявшуюся мать, ее мужа, секретаря и акушерку. Для этого он купил револьвер. Но накануне дня этой массовой казни он, по счастью, пришел ко мне и поведал о своем преступном намерении.

После патетического разговора, длившегося всю ночь, он с большим трудом отказался от планов мести. С того дня Таукан стал мне предан до такой степени, что, когда мы покидали Соединенные Штаты, он бросил все, чтобы ехать с нами в Европу.

Настала весна. Уже полгода мы находились в Нью-Йорке, и пора было возвращаться домой. Дело с Виденером можно было решить только через суд; а что касается конфискованных таможней драгоценностей, то сумма, назначенная для их выкупа, превышала мои возможности.

Деньги, полученные от продажи вещей, доверенных Картье, я поместил в дело, связанное с недвижимостью, и, вернув себе, наконец, «сокровища русской короны», мы отплыли во Францию. Не без сожаления покинули мы гостеприимный, но очень утомительный Нью-Йорк. Американская страница была перевернута – по крайней мере, я так считал, – и мы с радостью ждали скорой встречи с нашей дочерью, родными и жаждали возвращения в маленький дом в Париже, ставший нашим домашним очагом в изгнании.

Спустя несколько дней после нашего возвращения в Париж я получил несколько вырезок из американских газет, в том числе статейку под названием «Приключения князя Юсупова в Америке», напечатанную в просоветской русскоязычной газетке, выходившей в Нью-Йорке:

«Из Москвы по телефону:

В Москве получено известие о грандиозном скандале, случившемся в Нью-Йорке. Герой скандала – светлейший князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон.

Приезд князя Юсупова в Нью-Йорк наделал много шума. Все американские газеты писали о нем, просили у него интервью и помещали его портреты.

Юсупов пустился в сомнительные спекуляции, открыл игорный дом и в итоге очутился на скамье подсудимых. Кроме того, он заставил говорить о себе в связи с двумя скандальными процессами. Дело было так: светлейший князь соблазнил одну из танцовщиц фокстрота в ночном клубе. Чтобы выпутаться из этой грязной истории и возместить бедной Мэри утраченную невинность, он предложил ей вместо денег картину Рубенса, которую при бегстве сумел увезти из своего петербургского дворца. Девушка, знавшая цену полотнам Рубенса, согласилась не поднимать скандала. Все шло хорошо до того момента, когда она решила продать этот щедрый княжеский подарок. Тут обнаружилось, что это полотно – не подлинный Рубенс, а копия, сделанная за 10 долларов одним из представителей нью-йоркской богемы. Оригинал, проданный нью-йоркскому миллионеру, находится сейчас на своем месте в его доме на Пятой авеню. Дело разбирается в суде.

Другая история еще хуже: Юсупов в качестве эксперта участвовал в продаже гобеленов одного русского эмигранта. Светлейший князь гарантировал, что это те самые знаменитые версальские гобелены, которые раньше принадлежали великому князю Владимиру. Гобелены были проданы за огромную сумму, с которой, конечно, Юсупов взял большие комиссионные. Как затем стало известно, эти самые гобелены тоже были копиями. Нью-йоркские газеты называют поведение князя с танцовщицей нерыцарским. Что до аферы с гобеленами, то за это его добродушно именуют мошенником.»

Что должны были подумать американцы, если бы могли читать по-русски, узнав стараниями большевистской газеты, что тот, кого они приняли так сердечно, был никем иным, как коварным обольстителем да еще и мошенником!

Возвращение в Булонь. – Маленькая Ирина. – Поездка в Рим. – Печальное состояние отца. – Махараджа объявился снова. – Доктор Куэ. – В Версале с Бони де Кастеллане. – Заявление великого князя Кирилла. – Династический вопрос. – Разделение русской церкви. – Дом «Ирфе». – Открытие ателье без гостей. – Мадам Хуби

Мы были очень рады, что вернулись наконец домой и увидели нашу дочку. Ей уже исполнилось девять лет. Она выросла и похорошела. Ее милое личико выражало ум и волю. Она обладала невероятным обаянием, силу которого уже успела обнаружить и теперь искусно и хитро использовала. В то же время своенравный характер сильно затруднял ее домашнее обучение. К тому же ей надо было общаться со сверстниками. Мы решили отдать ее на курсы Дюпанлу, тем более что они находились рядом с нами в бывшем особняке моей прабабки. Ирине там очень понравилось. Не желая отставать от сверстников, она включила свое самолюбие и делала быстрые успехи.

Мы не могли долго задерживаться в Булони. Надо было ехать в Рим, где находились больной отец и встревоженная мать. Они с нетерпением ждали нашего приезда.

Состояние отца глубоко меня огорчило. Человек, которого я еще несколько месяцев назад оставил бодрым, полным сил и энергии, теперь превратился в бессильного старика с согбенной спиной и затрудненной речью. Тем не менее, врач уверял, что, несмотря на эти печальные перемены, жизни отца в данный момент ничто не угрожало и что такое состояние могло продолжаться долго.

Моя мать и в этой ситуации являла собой образец преданности и спокойствия. Ее трогательно и искренне поддерживала тетя Бишетт с ее умом и добротой. Нежная забота, которой окружила нас тетушка, была поистине бесценной в те трудные дни.

Вернувшись в Булонь, я среди прочей корреспонденции нашел письмо алварского махараджи. Он был проездом в Париже и предлагал сопровождать его в Нанси, куда он направлялся к доктору Эмилю Куэ.

Я, как и многие, был наслышан о психотерапевтическом методе доктора Куэ. Говорили, что он творил настоящие чудеса. Я поспешил воспользоваться возможностью, которую предоставляло мне приглашение махараджи, чтобы лично взглянуть на знаменитого психолога и фармацевта. Он жил в Нанси в маленьком доме в глубине сада, по которому неизменно гуляло множество пациентов. Это был человек в годах, со скромной внешностью и симпатичным, улыбчивым лицом. Для начала он изложил нам свой метод самовнушения и завершил его знаменитой фразой: «Каждый день, что бы там ни было, мне все лучше и лучше». Ее следовало повторять утром и вечером, перебирая что-то вроде четок, сделанных из веревочек с двадцатью узелками. Слова «Я не могу, это сильнее меня, это трудно» следовало заменить на: «Я могу, я добьюсь всего, это легко». По его мнению, большинство наших недугов происходит от воображения, господствующего над психикой. Отсюда следует, что во многих случаях для исцеления достаточно обуздать свое воображение.

Доктор Куэ не был целителем, как утверждали многие. В клинике психотерапии, которую он основал в 1911 году и которая носит его имя, у него были ученики, которые впоследствии достигали тех же убедительных результатов, что и он.

Впоследствии я сам частенько убеждался в удивительном эффекте этого метода, особенно в случаях бессонницы.

Мы снова начали часто видеться с махараджой. Я возобновил обыкновение завтракать или обедать с ним, или сопровождать его в театр, который он очень любил. Впрочем, на первом месте у него всегда стоял луна-парк, это было его любимое место развлечений. Странный вкус, который я совершенно не разделял. Ничто так не забавляло его, как головокружительные «русские горы», да и вообще все аттракционы, создававшие иллюзию риска. Реальный риск также его притягивал. Я на всю жизнь запомнил кошмарные гонки на автодроме, в которых он заставил меня участвовать на «альфа-ромео», тогда одной из самых быстрых в мире машин. Привязанные ремнями к сиденьям, мы бешено неслись по кругу. Когда машина достигала максимальной скорости, она начинала издавать пронзительный свист. Радость махараджи в этот момент доходила до неистовства. Чтобы продлить удовольствие, он запрещал сбавлять скорость, и адское кружение продолжалось в сопровождении этого проклятого свиста, раздиравшего мне уши. Мы уже давно покинули автодром, а мне казалось, что я все еще его слышу. Свист этот преследовал меня даже во сне.

Махараджа знал, что я подвержен головокружениям. Несомненно, это побудило его заставить меня однажды подняться на верхнюю площадку Эйфелевой башни. Там он неожиданно схватил меня и нагнул за парапет, при этом с любопытством наблюдая мою реакцию.

Подобные его шутки начинали меня утомлять. Устав терпеть капризы этого восточного человека, все больше и больше казавшегося мне садистом или по крайней мере опасным маньяком, я решил реже бывать у него.

Бони де Кастеллане, с которым мы теперь часто общались, по воскресеньям иногда брал меня с собой в поездки по окрестностям Парижа. Я не мог желать более занятного гида. Комментарии, в которых он был чрезвычайно искусен, прибавляли приятности и интереса этим экскурсиям: «Памятник, – говорил он, – это плоть, заключающая в себе дух страны, эпохи и особенно человека».

Однажды мы посетили ансамбль Версаля. «Здесь нет ничего случайного, – пояснил мне Бони. – Так, кровать короля находится в центре креста, очертания которого лежат в основе общего плана дворца, на равном расстоянии от нее находятся Зал Мира и Зал Войны, словно две чаши весов, равновесие которых соблюдает государь. Над королевской спальней высокая крыша, поскольку никто в этом дворце не должен быть ближе к небу, чем монарх. Тем не менее, из почтения к Богу над всем ансамблем доминирует часовня, но король поместил ее сбоку, а не в середине дворца. Король правит единолично. Он государь с божественным правом. Людовик XIV властвует в центре своего дворца, который в свою очередь является центром королевства. Лестницы, ведущие к дворцу, также имеют символическое значение: поднимаясь к королевскому жилищу, они поднимаются к небу.» О садах Версаля Бони говорил, что они – «сады разума».

Люди без веры и закона, которые своими интригами и темными махинациями добились разложения русского общества и превратили его в руины, продолжали свое пагубное дело и в эмиграции. У них была двойная цель: посеять раздор в эмигрантской среде и создавать всевозможные скандальные ситуации, чтобы дискредитировать эмигрантов в глазах Запада.

В 1924 году два важных события внесли беспокойство в умы изгнанников. Первое из них – это манифест великого князя Кирилла, двоюродного брата царя, объявившего себя русским императором; второе – раскол, разделивший русскую церковь.

Прискорбная политическая деятельность великого князя Кирилла началась еще в России в 1917 году. Позиция, которую он счел возможным тогда занять, сурово осуждалась всеми русскими, оставшимися верными престолу, и произвела жалкое впечатление за границей. Великий князь тем не менее присвоил себе в 1922 году титул местоблюстителя русского трона, а в 1924 году – титул императора.

За исключением маленькой группки, поддержавшей его претензии, большинство русских изгнанников (начиная со вдовствующей императрицы и нашего бывшего генералиссимуса великого князя Николая) приняли их очень плохо и наотрез отказались признать великого князя Кирилла своим будущим государем.

Я узнал эту новость в Брюсселе. Генерал Врангель, у которого я в тот день завтракал, не скрывал своего возмущения. Он показал мне хранившийся у него документ, обнаруженный Белой армией в 1919 году в архивах одного русского города, спешно покинутого большевиками. Это была программа большевистской пропаганды в Европе, одним из первых пунктов которой как раз и было объявление великого князя Кирилла императором всея Руси.

Как только генерал Врангель узнал о намерениях великого князя, он немедленно послал ему копию этого документа, убеждая князя не играть на руку большевикам. Ответа он не получил.

После убийства последнего царя и его семьи отсутствие прямых наследников делало наследование трона большой проблемой. Те, кого интересует этот вопрос, найдут в примечании в конце этой книги три статьи из законодательного кодекса Российской империи, утвержденного императором Николаем I. Крупнейшие юристы до сих пор не достигли согласия в истолковании этих трех статей. Вопрос о законном наследовании русского трона остается из-за этого неясным. Лично я не придаю этому большого значения, ибо если монархия в нашей стране будет однажды восстановлена без смены династии, вероятно, будущего царя укажет Собор[1], выбрав из молодого поколения династии Романовых того, кого сочтет наиболее достойным носить корону предков.

Конфликт церковных иерархов, одни из которых хотели признать авторитет Московского патриарха, тогда как другие отказывались, также разделил эмиграцию на два противостоящих лагеря. Церковь, как и монархия, должна быть безупречна. Только такой ценой и та, и другая могут сохранить уважение и благотворное влияние. Изгнанники без родины – как дети без семьи. Для тех, кто имел веру, церковь могла ее заменить. Для большого числа этих несчастных дом Божий и иконы заменяли утраченный очаг; они спасались там и находили в молитве мир сердца и забвение страданий. Счастье, что их вера была достаточно крепка, чтобы их не оттолкнули от церкви явные разногласия ее иерархов.

Вскоре после нашего возвращения из Соединенных Штатов нам с несколькими друзьями пришла мысль объединиться и открыть ателье мод. Один русский художник, дававший уроки рисования, сдал нам часть своей квартиры – первый этаж на улице Облигадо. Места там было очень мало, и мы чуть ли не сидели друг на друге, особенно в часы занятий.

Дом получил название «Ирфе», по начальным буквам наших с Ириной имен. Ведущим модельером была русская дама, несколько эксцентричная особа. Ее модели мило смотрелись, но оказались совсем неудобными в ношении, и мы никак не могли сделать их популярными. Однако, в том же году должен был состояться бал в «Рице» с презентацией моделей крупных швейных домов. Почему бы не представить там и наши модели? Так мы и сделали, правда, не без трудностей. В последний момент обнаружилось, что платья, которые должны были надеть моя жена и некоторые из наших друзей, находятся все еще в ателье, где их лихорадочно дошивали. Мы приехали на бал с большим опозданием, но имели наибольший успех. Ободренные неожиданным успехом наших моделей, мы сразу же принялись искать менее тесное помещение. Один чех предложил мне комнаты на проспекте Виктора-Эммануила. Он сказал, что уже вел переговоры с кем-то другим, но окажет мне предпочтение при условии немедленной выплаты крупного задатка. Поскольку помещение мне понравилось, я внес требуемую сумму. Но, придя туда на следующий день, я обнаружил помещение запертым, а мой чех бесследно исчез. Я подал заявление в полицию, но напрасно: мошенник так и не был найден.

При более надежном посредничестве квартирного агентства мы нашли наконец на улице Дюфо, 19 помещение, которое нам подходило: это была большая квартира на втором этаже дома, где хватало места и для салонов, и для ателье. Мы быстро устроились там. Стены и панели в нашем салоне были выкрашены в светло-серый цвет; мебель красного дерева, обтянутая кретоном с цветами по серому тону. Занавеси из желтого шелка добавили света и веселья. Витрины, круглые столики, несколько старинных гравюр и безделушек избавляли от банального казенного вида. Почти весь персонал и рабочие были русскими. Мой шурин Никита и его жена участвовали в нашей команде, как и очаровательная пара – Михаил и Нонна Калашниковы. От нашего ателье никто не ожидал ничего особенного, но оно тем не менее имело успех. Не имея возможности справляться со всем самому, без помощи, я доверил Булю отвечать по телефону и записывать назначенные встречи, что он выполнял из рук вон плохо, вызывая многочисленную и невероятную путаницу.

Наступил день торжественного открытия нашего ателье. Мы разослали множество приглашений и арендовали такое количество позолоченных стульев, что по помещениям едва можно было пройти. Освещение было тщательно продумано, повсюду искусно расположены цветы. Во всем доме царила атмосфера трепетного ожидания… Но час пришел, а наши гости не появились.

Итак, наши гости не пришли. Ни один!.. Буль, которому мы поручили разослать приглашения, просто-напросто забыл отнести их на почту!

Нам нужно было искать клиентуру. Это оказалось совсем нелегко для нас, мало выезжавших в свет и совершенно не умевших уговаривать и привлекать богатых клиентов. Я решил, что у нас должен быть человек, выполняющий роль этакого светского агента. Мой выбор пал на Джорджа де Куэваса, будущего мужа внучки Рокфеллера. Он знал всех на свете и его знали все. Благодаря ему дом «Ирфе» раскрутился и вскоре стал модным. Ввиду все прибывавших заказов нам вскоре пришлось расшириться, и мы арендовали третий этаж, чтобы разместить там ателье. Директорство домом было доверено француженке, мадам Бартон, человеку серьезному и компетентному. Поначалу бедная женщина думала, что потеряет голову в постоянном смешении языков и славянском беспорядке.

Мы принимали клиентов любых национальностей. Многие, привлеченные любопытством, искали прежде всего экзотику. Одна дама хотела, чтобы ее напоили чаем из самовара. Другая – американка – хотела видеть князя, о котором ей в Нью-Йорке сказали, что у него фосфоресцируют глаза, как у филина! Но самой удивительной была мадам Хуби. Прежде всего, она была огромной – и когда я говорю «огромная», это не лучшее и не самое точное из определений. Ничто не может дать представления, даже приблизительного, о пропорциях мадам Хуби. Ее первый визит в дом «Ирфе» стал сенсацией. В салоне, полном народа, показывали коллекцию моделей, когда она совершила свой вход, поддерживаемая с одной стороны ее шофером, с другой – лакеем, и в сопровождении персоны, выглядевшей ее компаньонкой, маленькой женщиной без возраста, державшейся очень скромно. Потом мы узнали, что это австрийская баронесса.

Когда нашу новую клиентку не без труда удалось усадить на канапе, раздался глубокий властный голос:

– Позовите мне князя, я хочу его видеть. И принесите мне водки.

Мадам Бартон в полном замешательстве пожаловалась мне на несколько шокирующую ситуацию:

– Что делать, князь? Это скандал! Наш дом – не бистро.

– Не вижу никакого скандала, – возразил я, – дадим выпить тому, кто хочет, точно так же, как мы одеваем тех, кто раздет. Скажите этой даме, что я сам поднесу ей стакан водки, который она выпьет за процветание дома «Ирфе».

Я послал Буля за водкой и отправился в салон.

– Черт побери! – воскликнула наша экстравагантная посетительница. – Вы князь? У вас рожа не убийцы. Я рада, что вы спасли шкуру от этих грязных большевиков.

Рукой, отягощенной кольцами и браслетами, она взяла поданный ей стакан водки, осушила его залпом за мое здоровье и лукаво устремила на меня прекрасные глаза с густо накрашенными веками.

– Сделайте мне кокошник и пятнадцать платьев. И десяток платьев для этой кретинки, – прибавила она, указав на маленькую баронессу.

– Спасибо, спасибо, – пролепетала последняя, счастливая и сконфуженная.

– Заткнись, идиотка, – оборвала ее мадам Хуби.

Я старался не противоречить этой эксцентричной особе и выбрал для общения с ней тон профессионального портного:

– Конечно, мадам, ваши желания для нас закон. Могу ли я, тем не менее, поинтересоваться, какой эпохи кокошник вы хотите и какие платья выберете?

– Плевать мне на эпоху. Я хочу кокошник. И я хочу пятнадцать платьев себе и десять кретинке. Понятно? Так-то!.. До свидания… Очень рада, что вы спасли свою шкуру.

Она подала знак слугам, которые подняли ее, взяв под руки, и с трудом повели к выходу, сопровождаемые маленькой баронессой. После ее отъезда раздался бешеный взрыв хохота. Нас буквально засыпали вопросами, всем хотелось знать, кто эта странная особа.

Несколько дней спустя Нонна Калашникова с нашей мастерицей отправились к новой клиентке, чтобы доставить ей великолепный кокошник из золотой парчи, расшитый жемчугом и каменьями, снять мерки и узнать, какими должны быть двадцать пять заказанных платьев. Вернувшись, она смеялась так, что едва могла говорить. Она застала мадам Хуби в ее сауне – из монументального ящика, стоявшего в середине комнаты, торчала лишь голова нашей клиентки. Сидя рядом, маленькая баронесса громко читала ей журнал. Вокруг сауны хлопотали горничные, нагруженные бутылками шампанского: мадам чувствовала жажду и все время просила пить.

Предложили шампанского и пришедшим. Затем Нонна вручила кокошник, и мадам Хуби попросила надеть его ей на голову. Сделав это, Нонна напомнила, что она еще должна снять с нее мерки. Вместо ответа мадам Хуби открыла дверцу сауны и появилась совершенно голая, с кокошником на голове:

– Проклятье! – сказала она, – снимайте свои мерки, быстро!

Она была в таком восторге от нового головного убора, что не расставалась с ним и носила его даже на улице. Что касается платьев, то мы так и не смогли узнать, какие все-таки она хочет. Мне пришлось делать их наугад, по моему выбору.

Я не мог не интересоваться своей новой клиенткой, потому что был не в силах упустить такой чудный экземпляр! Я узнал, что по происхождению она была египтянка; вышла замуж за француза и в свое время спровоцировала скандал, явившись на скачки в Лоншане в гусарском мундире. После развода она вышла за англичанина, и в то время, когда мы познакомились, он был ее мужем. Она владела множеством домов в Париже, среди них – на авеню Фридланд, где жила, и еще очаровательным имением в окрестностях Парижа. Говорили, что она безумно богата и безгранично эксцентрична. Она пила как лошадь, и ее муж тоже.

Через несколько дней после визита в «Ирфе» мадам Хуби позвонила мне и пригласила на обед. Я не стал отказываться. Я застал ее в постели, с кокошником на голове, укутанную в роскошные меха. Ее муж и баронесса сидели в изножье кровати. Несметное количество бутылок и стаканов загромождали стол у изголовья. Свора собак всех размеров и пород залаяла, когда я вошел, смешивая яростный лай с и без того оглушительным шумом радио.

– Здравствуй, святая Русь! – воскликнула мадам Хуби. – Мне всегда хотелось с вами познакомиться. Для этого я отправилась в вашу лавочку… Она ужасна!.. Вы не выглядите дикарем… Спляшите мне танец с кинжалами!

– Тюрпен, – позвала она, обращаясь к персонажу такому безликому, что я не сразу заметил его присутствие, – пойдите поищите мне на кухне ножи… И быстро!

Барон Тюрпен де ла Рошмуйль, секретарь мадам Хуби, поспешил выполнить ее волю и вернулся с четырьмя ножами. Моя хозяйка упрямо требовала от меня кавказский танец. Поскольку я не выказывал поспешности, она решила подбодрить меня, приказав принести граммофон и завести фокстрот… Внезапно австрийская баронесса, в которой, несомненно, текла также и испанская кровь, вскочила на ноги: «Оле! Оле!» – закричала она, хлопая в ладоши. Мадам Хуби, ее муж и секретарь подхватили, а собаки поддержали лаем общий гвалт. Мне казалось, что я в сумасшедшем доме. Но не могу сказать, что мне это не понравилось. Вероятно, во мне проснулись какие-то давние татарские предки. В одну секунду я скинул пиджак, галстук, расстегнул воротник и, схватив ножи, изобразил половецкую пляску под звуки фокстрота!.. Ножи, летевшие во все стороны, разбили стекла гравюр, висевших на стенах. Чудо, что они никого не задели.

После этого дикого танца все успокоилось. Я оделся, а когда вымели устилавшие пол осколки стекла, у кровати мадам уже был накрыт обед.

В тот вечер я в последний раз видел маленькую баронессу; мадам Хуби обнаружила, что та ела живыми золотых рыбок из аквариума, и вышвырнула ее за дверь.

Так началось мое общение с мадам Хуби, столь же небанальное, как и сама эта женщина. Ее монструозная внешность, ее проделки, вызывающая грубость составляли коктейль, конечно, странный, но не без пикантности. Привязанность, которую она мне выражала, была вполне экстравагантной по форме – и именно из-за этой экстравагантности она не могла оставить меня безразличным. Конечно, я был польщен, но скорее мной, как всегда, двигало любопытство ко всему, что выходило за рамки обычного, особенно когда речь шла о чувствах, которые я мог внушить. Такой, казалось бы, странный мой интерес к мадам Хуби имел нечто общее с тем интересом, который я испытывал к махарадже. Эти два существа, такие разные, имели некоторые сходные черты, начиная с их оригинальности. Оба были с Востока; оба следили за мной с равным вниманием, которое заставляло меня всегда быть начеку, и эта игра, в которой я находил что-то опьяняющее, заставляла меня терпеть их деспотизм. Мадам Хуби была, конечно, далеко не столь грозна, как загадочный махараджа, но она тоже могла быть опасной на свой лад, и мой демон все время подталкивал меня к этим существам.

Гнев Виденера. – В Нью-Йорк на суд. – Грубости в ходе процесса. – Оптимистичные прогнозы. – Поездка на Корсику. – Мы покупаем два дома в Кальви. – Любезность корсиканцев. – Я проиграл процесс. – Большевики нашли в Москве наши драгоценности. – Новые предприятия: ресторан «Домик» и другие. – Открытие отделений «Ирфе» в Туке, затем в Берлине и Лондоне. – Фрогмор-коттедж. – Панч II

К концу года мне стало известно, что Виденер, понимая неизбежность судебного процесса, оставил все приличия и в ярости обзывал меня самыми грубыми словами. Это была досадная новость, поскольку оскорбление, хоть и переданное через океан, не становилось от этого меньше. До того я не имел намерения лично являться к барьеру; ругань Виденера сделала это обязательным. Я телеграфировал своим адвокатам, что буду в Нью-Йорке к открытию слушания и лично дам показания. Я не мог не сознавать, что меня ждут неприятности. Отговорив Ирину сопровождать меня в путешествии, обещавшем быть малоприятным, весной 1925 года я отправился в Америку на пароходе «Мавритания». Меня сопровождали Мациров и Макаров.

По прибытии в Нью-Йорк репортеры и таможенники встретили меня как старого знакомого. Последние чистосердечно смеялись, когда я заверил их, что на этот раз не привез «сокровища царской короны».

Макарова изумили небоскребы, но при этом они стали для него большим неудобством, поскольку он испытывал болезненный страх перед лифтами и не пользовался ими, взбираясь каждый день по лестнице на пятнадцатый этаж, где находились наши комнаты.

День я обычно проводил в совещаниях с адвокатами, а вечера – в «Русском орле».

Обрадованная Вера Смирнова не расставалась со мной. Вернувшись к прошлогоднему обычаю, она устраивала в отеле скандалы, являясь туда в самое невозможное время, и почти всегда в цыганском костюме.

Чтобы поправить свое плачевное финансовое положение, она попросила меня организовать ей концерт в частном доме. С такой просьбой я обратился к молодой, богатой американке, владелице частного отеля. Публики было много, и сумма набралась значительная. Смирнова покорила аудиторию, но после первой части концерта во время краткого перерыва она исчезла. Когда же все вернулись на места, певицу долго, но безуспешно искали. Хотя никто не выходил из дома, ее никак не могли обнаружить. Наконец я нашел ее спящую совершенно раздетой в постели хозяйки дома. Она воспользовалась предоставленными ей несколькими минутами отдыха, чтобы принять ванну и вздремнуть, меньше всего заботясь о тех, кто ждал в салоне окончания концерта. В этом была вся Смирнова.

Рассмотрение дела в суде началось в начале апреля и продолжалось три недели. В первые три дня адвокат моего противника вел себя неописуемо грубо. Мне было ясно, что своими оскорблениями он рассчитывал заставить меня потерять хладнокровие. Спокойствие, которое я сохранял, его раздражало, а симпатия, которую открыто выражала мне публика, приводила в бешенство. Вечером после третьего заседания мне предложили обед «накоротке».

Показания Виденера были откровенно провальными.

– Испытывали ли вы сочувствие к князю и русским беженцам, когда предложили ему сто тысяч ливров за эти картины? – спросил один из моих адвокатов, Кларенс Дж. Шим.

– Да, сочувствовал, как можно сочувствовать бездомной собаке или кошке… Но куда мы придем, если будем отвечать на все просьбы нуждающихся? В мире не хватит на всех богаделен.

Он признал, что оставил за мной право выкупить картины, но добавил, что таким образом он спекулировал на моей вере в реставрацию старого режима, в которую он сам не верил. Для него это был маневр, с помощью которого он надеялся играть наверняка. Можно ли винить его за это?

На меня градом сыпались грубости. Но со своей стороны должен сказать, что Виденера мои адвокаты тоже не щадили. Букнер называл его ростовщиком, Шим «хитрым и бессовестным спекулянтом».

– Я мог бы сказать, что Виденер – клятвопреступник, вор и мошенник, – сказал он наконец. – Но в этом нет нужды: он сам показал здесь, перед судом, свое истинное лицо. Все, что я бы ни сказал, к этому уже ничего не прибавит.

Мои адвокаты не сомневались в благоприятном исходе процесса, и я разделял их оптимизм. Судья должен был вынести решение лишь через два месяца, и мое присутствие в Нью-Йорке было совершенно излишним. Я, не колеблясь, сел на первый же пароход, шедший в Европу.

Через некоторое время после моего возвращения в Париж я узнал о приезде Виденера. Говорили, что он хотел со мной встретиться, чтобы узнать мою окончательную цену и сделать последнюю попытку договориться полюбовно. Я отказался видеть его.

Я очень хотел сменить обстановку и отвлечься и поэтому предложил Ирине путешествие на автомобиле. Взяв всего один чемодан и мою гитару, а еще нашего любимого мопса, мы сели в нашу маленькую двухместную машину. «Направо или налево?» – спросил я Ирину. «Направо», – ответила она. И мы приехали в Марсель.

Там готовилось к отправке судно на Корсику. Мы как раз успевали погрузить машину и сесть самим. Так мы отплыли на «Остров красоты».

Мы объехали его одним духом, а когда оказались в Кальви, наш восторг достиг апогея. В цитадели за ничтожную цену продавался дом. Даже не раздумывая, мы купили и его, и ферму в близлежащей деревне.

Корсиканцы сразу же нам понравились. Это умные, открытые, гостеприимные и на редкость порядочные люди. Если бы я повстречал «корсиканского разбойника» – теперь, несомненно, ставшего мифом, – я бы охотнее доверял ему, чем многим людям, которых знал в Париже, Лондоне или Нью-Йорке.

Все относились к нам с трогательным вниманием. Как-то раз мы при местных жителях выразили сожаление, что в саду фермы нет цветов, и на следующий год она уже вся утопала в цветах. В портовых кафе, куда мы часто ходили послушать песни рыбаков, последние неизменно угощали нас вином.

Корсиканка Реституде Орсини, прислуживавшая нам в Кальви, особенно растрогала нас. Узнав о наших денежных затруднениях, она тут же срочно приехала в Париж и привезла нам свои сбережения.

На другой год я приехал в Кальви один и некоторое время жил на ферме. Там я устроил ужин для рыбаков. На склоне дня я увидел караван машин, которые везли ко мне гостей и всю провизию: лангуст, козлят, разные фрукты и разнообразные напитки: вино, шампанское, коньяк, ликеры и прочее… Они даже привезли цветные фонари, которые развесили по ветвям. В одно мгновение мой сад обрел праздничный вид. Видя мое изумление и легкое беспокойство, они сочли нужным заверить меня: «Не волнуйтесь, мы вам не предъявим счета!»

В июне мои нью-йоркские адвокаты известили меня телеграммой, что я… проиграл процесс. Дурацкая история! А я-то считал, что выиграл его! Какие же махинации Виденера могли так повернуть дело?

Поскольку беда не приходит одна, я примерно в это же время узнал из газет, что большевики нашли драгоценности, которые я так старательно спрятал в подвалах московского дома. Я пожалел моего бедного Бужинского, несчастный умер под пытками, но отказался выдать тайник, который все равно был найден!

Никогда не надо считать себя побежденным, пока еще можно бороться. Но что толку биться о стенку? Я проиграл процесс и потерял московские драгоценности, стоившие целое состояние. Что еще делать в таком случае, как не покориться судьбе, стараться больше не думать об этом и отвлечься на какое-нибудь интересное занятие?

Мой бельгийский друг барон Эдмон де Зюилан предложил мне начать фарфоровое дело. Мы нашли помещение совсем близко от «Ирфе», на улице Ришпанс. Наш магазин мы назвали «Моноликс». Управлять им согласилась американка миссис Джинс, а художественную часть доверили русскому архитектору, человеку со вкусом и талантом, Николаю Исцеленнову. Он работал вместе с женой и ее сестрой.

Еще одно предложение я получил от мадам Токаревой, хозяйки ресторана «Мезонет» («Домик») на улице Мон-Табор; она предложила мне войти к ней в долю. Я уже занимался пошивом одежды и не счел невозможным стать одновременно еще и ресторатором. Я дал согласие и для начала занялся интерьером: раскрасил зал ресторана в веселый голубой и зеленый цвет, а небольшую комнату, находившуюся в конце зала, обил кретоном в цветочек и сделал из нее нечто вроде отдельного кабинета. Потом обновил кое-какую мебель и разместил безделушки и гравюры, не нашедшие себе места в Булони. Когда спустя несколько лет мое сотрудничество с мадам Токаревой стало невозможным, я захотел забрать мебель и принесенные мною вещи, но она позаботилась записать их в старые реестры инвентаря, и я так и не смог вернуть то, что мне принадлежало.

В «Домике» кухня, персонал, артисты – все было на сто процентов русским. Великолепные певцы Ахим-Хан, Назаренко и его жена Адорель привлекали сюда весь Париж. Иностранцы, жаждавшие экзотического колорита, находили в «Домике» ту обстановку, какую хотели видеть: икру, водку, самовары, гитары, кавказские танцы и славянское обаяние. Это был тот самый «славянский шарм», о котором в шутку говорили, что он придуман французами и используется русскими. Определение Тэффи, нашей известной юмористки, кажется мне более справедливым. Она говорила, что «славянский шарм – это: да – сегодня, нет – завтра и ни да, ни нет на третий день».

Затем с успехом открылись и наши новые рестораны. «Лидо», оформленный в венецианском стиле художником Шухаевым, тоже находился на улице Мон-Табор. Это был типичный ночной кабачок, роскошный и интернациональный, открывавшийся в то время, когда «Домик» закрывался. А еще – «Мой отдых» на улице Виктора Гюго, открытый позднее. «Мой отдых» был, как и «Домик», чисто русским заведением, но в сельском духе, с прилегавшим садом, придававшим ему вид сельского постоялого двора. Распорядителем я поставил туда Макарова, характер которого все более портился, что служило источником постоянных конфликтов в Булони. Мне очень нелегко было расстаться с человеком, в преданности которого я не сомневался, но мир в доме стоил этого!

Ободренные успехом наших предприятий, мы открыли отделение «Ирфе» в Туке под руководством жены князя Гавриила. Князь Гавриил, двоюродный брат Ирины, и его жена жили тогда с нами в Булони, и их присутствие, общение с ними было для нас радостью. Княгиня раньше была танцовщицей императорского балета. Исполненная остроумья и веселья, Нина обожала мужа и жила лишь для него. Благодаря уму и ловкости жены Гавриил смог избегнуть участи других членов своей семьи.

К тому времени открылись два новых отделения «Ирфе» – одно в Лондоне, на Беркли-стрит, другое в Берлине в доме Радзивиллов на Паризерплац. Директрисой в Лондоне была англичанка мисс Энсил, женщина умная, энергичная и властная. А отделение в Берлине находилось под руководством принцессы де Турн-и-Таксис. Я по-королевски наслаждался обществом этой изысканной и утонченной женщиной, которую близкие звали Тити. Находясь некоторое время в Берлине перед открытием отделения, я совершил в обществе принцессы турне по ночным кабачкам, где мы надеялись найти несколько хорошеньких девочек, способных служить нам манекенщицами. Мы не ошиблись, хорошеньких девочек было немало. Но когда Тити пригласила нескольких к нашему столу, эти очаровательные особы вблизи показались мне какими-то странными… Я поделился опасениями со своей спутницей, а она прыснула со смеху: «Не удивляйтесь, – сказала она, – все эти девочки – мальчики!» В тот вечер я испытал некоторое беспокойство по поводу предпочтений моей будущей директрисы… Тем не менее, перед открытием мы нашли манекенщиц, которые действительно были женщинами.

Мы сняли в Туке виллу, где веселой компанией проводили выходные. Вилла называлась «Грибы», и никогда еще название не казалось мне таким удачным. В жизни я не видывал такого сырого места. Но мы были еще молоды, и все служило нам поводом для шуток и развлечений.

Я воспользовался досугом, который обрел в Туке, чтобы пересмотреть груду бумаг, писем и документов, которые привез с собой. Мои адресные книги наводили на меня ужасную скуку. Постоянно вести адресную книгу – это тяжелая обязанность, которую люди еще осложняют нам своими браками, разводами, переездами и смертями. Для меня это было невыносимо, поскольку по мере того, как наши предприятия умножались, число адресов соответственно росло и росло. Более того, у меня еще был блокнот, поделенный на рубрики: персонал, поставщики, врачи, политические деятели, друзья, враги, мошенники и т. д. Случалось, что со временем люди меняли род занятий и вслед за этим рубрику: враги становились друзьями или чем-то вроде этого; политики – мошенниками, мошенники – поставщиками…

Я нашел среди своих бумаг несколько старых тетрадей, в которых записывал политические события последних лет нашей жизни в России. Ирина, которой я показал эти записи, нашла их довольно интересными и достойными перевода и публикации. Столько заблуждений и лжи было наговорено о тех днях. Так что я счел уместным представить мое личное свидетельство об этом времени. Тем более что был очевидцем и участником многих тогдашних событий.

Мой друг Эдмон де Зюилан помог мне составить из моих записок книгу, которая должна была выйти под интригующим заглавием «Конец Распутина». Долгие часы совместной работы позволили мне лучше узнать и оценить тонкий ум и благородство характера моего прекрасного друга Эдмона.

Родители моей жены в то время все еще жили во Фрогмор-коттедже, великолепном особняке, стоявшем в Виндзорском парке. Король Георг V предоставил его в распоряжение своей кузины и предложил ей пользоваться особняком всю жизнь.

Моя теща, неизменно радушная, собирала там многочисленных детей и внуков, с обычной добротой терпя беспорядок и шум, привносимые последними. Вскоре Фрогмор-коттедж не мог больше вмещать всю семью, и король добавил к нему крыло.

Среди русского персонала, сопровождавшего великую княгиню в изгнании, была некая старушка Белоусова, в России надзиравшая за дворцовыми прачками. Белоусовой было почти сто лет. Худая и сгорбленная, с большим орлиным носом, она была вылитая фея Карабос. Когда мы уезжали из России, и багаж нужно было свести к минимуму, Белоусова тем не менее нашла способ вывезти множество сундуков и ящиков с ненужным и дешевым старьем. На каждом она написала: «Бьется. Белоусова». Она знала несколько слов по-французски, которые использовала в торжественных случаях. Так, когда она встречала в парке короля Георга, она издалека делала множество реверансов, а если он подходил, почтительно говорила: «Mon sire» – Государь…

Английские монархи время от времени навещали свою кузину, но чаще всех великая княгиня видела сестру короля принцессу Викторию. Она единственная из дочерей королевы Александры не вышла замуж, и ее жизнь была всецело посвящена матери. Добрая и веселая, она в заботах о других забывала о себе, и не любить ее было просто невозможно. Визиты принцессы Виктории всегда были радостью для обитателей Фрогмор-коттеджа и для заезжих гостей. Воспоминания об этом гостеприимном доме – одни из самых приятных в моей жизни.

Ценные предметы, в великом множестве поступавшие из России в результате разграбления большевиками богатых домов, постепенно заполняли европейские рынки. Некий лондонский ювелир, специалист по продаже краденых товаров из России, постоянно поставлял коллекционерам изделия Фаберже, знаменитого ювелира русского императорского двора, которого прозвали «Бенвенуто Челлини XIX века». Работы Фаберже отличались несравненной тонкостью и совершенством. Его звери, вырезанные из полудрагоценных камней, казались живыми; его эмали были уникальны. После переворота 1917 года магазины Фаберже в Москве и Петербурге были разграблены и разорены. От его былого великолепия осталось лишь небольшое бюро в Париже, которым руководил Евгений Фаберже, один из сыновей мастера-ювелира.

Среди коллекционеров подобных вещиц была одна дама, подруга моей тещи. Однажды она пригласила ее к завтраку, чтобы показать свое последнее приобретение: прелестный ларец из розового нефрита, крышка которого была инкрустирована бриллиантами и изумрудами, образовывавшими русские инициалы под императорской короной.

– Мне очень хочется узнать, что это за инициалы, – сказала она теще, – может быть, вы поможете их расшифровать?

– Это мои инициалы, – ответила великая княгиня, с первого же взгляда узнавшая эту чудесную вещицу, – этот ларец принадлежал мне.

– Ах, – воскликнула дама, – как интересно!

И вернула ларец на место в витрину.

Во время одного из наших приездов во Фрогмор-коттедж какое-то неотложное дело вызвало меня в Лондон и задержало там на несколько дней. Оказавшись однажды утром на Олд-Бонд-стрит, я, как часто делал это, когда проходил там, зашел на псарню, где когда-то купил своего Панча. Продавщица была все та же, и я редко упускал случай поздороваться с ней и обменяться несколькими словами. В тот день в одной из клеток сидел бульдог, так похожий на моего старого Панча, что я решил, будто у меня галлюцинация. Я его купил бы сразу, если бы не цена. Она явно превышала мои возможности. Загрустив не на шутку, я вышел из магазина и отправился к королю Мануэлю, куда был приглашен к завтраку. Король спросил о причине моего угрюмого вида, я ему рассказал о прекрасном, но недосягаемом бульдоге. На следующий день, когда я проснулся, мне подали письмо от короля Мануэля. Он писал, что счастлив подарить мне собаку, которую я так хотел. Письмо сопровождалось чеком на требуемую сумму.

Накинув плащ прямо на пижаму, я побежал на псарню, нисколько не заботясь о прохожих, которые оглядывались на меня и, несомненно, считали меня сбежавшим из сумасшедшего дома. Я был несказанно рад своему бульдогу, которого назвал Панчем в память первого.

Дела между тем шли плохо – мой кошелек был почти пуст. Однажды я прогуливался по Джермин-стрит с Панчем. Мы не завтракали и оба были очень голодны. Когда мы проходили мимо ресторана, я заметил меню, вывешенное на двери. Там значилось блюдо: «Пулярка по-юсуповски». «Вот это наш шанс», – сказал я Панчу, и мы вошли с самой благородной непринужденностью в ресторан, где метрдотель, на которого произвели сильное впечатление наши манеры, устроил нас на лучшем месте. Я потребовал «Пулярку по-юсуповски», лучшее вино и пирожное для Панча. Сумма более чем втрое превосходила то, что было в моем кармане. Я попросил позвать хозяина и показал ему мой паспорт. Он ахнул и схватил счет: «Я воспользовался вашим именем, князь, – сказал он. – Будьте добры, согласитесь сегодня быть моим гостем».

Я показал Панча королю Мануэлю, и он пришел в ужас: «Если бы только я мог предположить, что это такой урод, – воскликнул он, – я бы никогда не подарил его тебе!» Это точно: Панч был чудовищно уродлив, но в то же время являлся поистине ангелом доброты. Хотя он был огромен, и его свирепый вид наводил на всех страх, на свете не было более добродушной собаки. Ничто не могло испортить мягкости его характера, даже прием, оказанный ему в Булони нашими мопсами, разъяренными появлением этого чужака.

Я всегда питал слабость к мопсам, которых у нас было целое семейство, и поинтересовался, откуда они появились. Оказалось, что эта порода – одна из древнейших, поскольку они уже были известны за 700 лет до нашей эры. Происходят они из Китая, где выращивались специально для императорского дворца. Линии, образуемые морщинами на их мордах, означают по-китайски «принц». По природе они независимы, очень умны и исключительно верны в своих привязанностях. Говорят, один из мопсов умел петь, а какой-то даже умел говорить. В «Германской энциклопедии» 1720 года упоминается мопс, звавший хозяйку по имени. Автор книги об интимной жизни Наполеона рассказывает, как один из мопсов стал главной причиной развода Наполеона с Жозефиной. Его звали «Маленькая Фортуна», и он был любимцем императрицы. Показывая пальцем на мопса, спавшего в кресле, Наполеон сказал одному из своих генералов: «Видите этого господина, который здесь храпит? Это мой соперник. Он был хозяином постели Мадам, когда я на ней женился. Я хотел его прогнать, но Мадам сказала, что я должен спать в другом месте или делить постель с ним. Фаворит менее сговорчив, чем я: у меня на ногах есть тому доказательства».

Мопс, бывший с Марией-Антуанеттой в тюрьме, не хотел покинуть Консьержери после казни хозяйки. Его подобрала герцогиня Турзель, которой поручила его королева, отправляясь на эшафот.

Когда герцог Энгиенский был схвачен в Германии, его мопс последовал за ним через Рейн вплавь, его нашли на месте казни полумертвым от голода.

Кериоле. – Театральные постановки в Булони. – Празднование пасхи у русских изгнанников. – «Княжеские ночи». – Женитьба великого князя Дмитрия. – Фальшивая великая княжна Анастасия. – Сбитый с толку махараджа. – Музыкальное образование Хуби и ее щедрость. – В Брюсселе с четой Хуби. – Бегство Вилли

Всю юность я слышал разговоры о замке Кериоле близ Конкарно, принадлежавшем когда-то моей прабабке. Она завещала его департаменту Финистер. Тем не менее, дарственная содержала некоторые ограничения, сохранявшие права естественных наследников в случае, если ограничения не будут соблюдены. Они действительно не соблюдались, поэтому моя мать, прямая наследница бабки, могла заявить свои права на Кериоле. Адвокат, изучивший по ее просьбе в 1924 году этот вопрос, сообщил, что уже слишком поздно поднимать это дело, поскольку к этому времени департамент Финистер по праву давности аннулировал права естественных наследников.

Тем не менее, мне было любопытно ознакомиться с этим владением прабабки, купленным во время ее брака с графом Шово. Здесь при Второй империи она прожила много лет из своей романтической и полной событий жизни. Визит в Кериоле был поводом для путешествия в Бретань с четой Калашниковых, кузиной Зинаидой Сумароковой, ставшей теперь мадам Бригер, но жившей все еще у нас, и с Каталем, моим секретарем.

В этот раз нам повезло с погодой. Живописный порт Конкарно с возвышавшимися над ним стенами, которые в прошлом столетии перестроил Вобан, мерцал и переливался под безоблачным небом. Эта залитая солнцем Бретань совсем не походила на ту суровую страну, окутанную туманами, которую я готовился увидеть.

Должен сказать, что замок Кериоле мне не понравился. Вокруг него простирался великолепный парк, но сам он представлял собою большое и тяжелое строение, сооруженное больше ста лет назад на руинах старинного замка. Он был замечателен лишь своими размерами и уродством. Как будто декорация из папье-маше для съемок исторического фильма. Старый служитель провел нас внутрь, где располагался местный музей. Бретонские костюмы, головные уборы и мебель заменили старую меблировку, от которой осталось лишь несколько прекрасных деревянных панелей и великолепные ковры. Нам показали неизбежные «королевские покои», зал гвардии, другие многочисленные залы и часовню. Со странным чувством хозяина обходил я это владение, не принадлежавшее мне, где ничто не напоминало Россию. Комната графини Шово, как и ее мужа, сохранилась нетронутой. Там я увидел ее прекрасный портрет, который, как я мог судить, обладал удивительным сходством с оригиналом. Я заметил, что служитель смотрел то на портрет, то на меня: «Не из этой ли вы семьи?» – спросил он наконец. Он был очень рад узнать, что я – правнук старой хозяйки, поскольку в юности служил моей прабабке, и я был первым из ее рода, которого он видел после ее смерти. Он рассказал, как управляющий усадьбы продал мебель, презрев волю дарительницы. Это нарушение существенного условия завещания давало мне основание, считал он, заявить права наследника. Я мог лишь повторить ему то, что нам уже говорили раньше – возвращение владения невозможно.

Мы провели еще пару дней в Конкарно, чтобы подробнее осмотреть окрестности. Я был покорен Бретанью. Некоторыми чертами она напоминала Шотландию, где я побывал во время первой поездки в Англию. Это великолепное путешествие оставило бы лишь самые приятные воспоминания, если бы я не привез из него синусит, который повлек за собой операцию и заставил меня претерпеть страшные муки.

В Булони мы составили любительскую комедийную труппу, которой руководила знаменитая русская актриса Екатерина Рощина-Инсарова. Комедии и сценки, поставленные в нашем маленьком театре, имели большой успех. Наши актеры искрились талантом и остроумием. Великая княжна Мария, сестра Дмитрия, княгиня Васильчикова, чета Уваровых и множество внуков нашего великого писателя Льва Толстого не уступали профессионалам. Среди них особенно блистала мадам Гужон. Русская по происхождению, она была замужем за французом. У нее обнаружился замечательный комический талант. Мадам Гужон вполне могла бы рассчитывать на успешную актерскую карьеру. Ее пышные формы венчала голова бульдога; она всегда носила одну и ту же шляпу, украшенную крошечными цыплятами, утратившими перья, и одну и ту же побитую молью лису. Она блистала и в комедиях, а еще, одетая танцовщицей кафешантана, могла с неотразимым комизмом спеть ошеломляюще вульгарные русские частушки.

К сожалению, она занималась еще и всяческими делами. Дела эти были всегда очень запутанными и редко обещали успех. Если она добывала немного денег, то незамедлительно их тратила, устраивая в своей квартире на улице Бассано вечеринки, длившиеся до зари. На жалобы соседей она всегда хладнокровно отвечала: «Отстаньте от меня, мадам Гужон развлекается!»

Вспоминается еще одна женщина – наш давний русский друг, замечательная особа, далеко не глупая, но одержимая манией величия. Она претендовала на близкое знание света и давала понять, что буквально все мужчины в нее влюблены. Очень высокая, она не утратила ни пяди своего роста, несмотря на приличный возраст, высоко держала голову и старалась во всех обстоятельствах сохранять достоинство и осанку. Она сильно красилась и довольно претенциозно одевалась, весьма злоупотребляя вуалями, цветами и перьями. Лорнет, которым она постоянно пользовалась, не мог избавить ее от неприятностей, которые доставляла ей близорукость, граничащая со слепотой. Упав однажды в водосточный люк, которого она не заметила, она была извлечена оттуда молодым секретарем английского посольства, случайно проходившим мимо. Нимало не растерявшись, она поднялась, направила лорнет на своего спасителя и, смерив его надменным взглядом, промолвила: «Благодарю вас, молодой человек. Я принимаю по четвергам.»

Мы охотно прощали нашему другу эти невинные странности, пожалуй, единственный ее недостаток. И все же мы не могли отказаться от удовольствия и порой подшучивали над ней. Однажды мы пригласили ее обедать еще с одним нашим другом, бароном Гаучем, любезным стариком, преклонные годы которого не отняли у него бодрого настроения. Он охотно согласился на придуманный мной розыгрыш. Он надел парик в стиле Людовика XIV, букли которого падали ему на плечи, и большие темные очки. В таком виде он должен был сойти за шведского профессора по фамилии Андерсен, близкого друга шведского короля. Хотя наша приятельница прекрасно знала барона Гауча, а запах нафталина, исходивший от парика, мог бы показаться ей подозрительным, она ни на секунду не заподозрила мошенничества и не переставала весь обед лорнировать псевдо-профессора и его удивительную прическу.

Я увидел ее снова лишь через несколько месяцев. Она сказала мне с упреком:

– Феликс, я никогда вам не прощу шутки, которую вы со мной сыграли. Обедая недавно со шведским королем, я спросила о его друге, профессоре Андерсене. Поскольку мой вопрос его удивил, я описала ему этого человека: «Я не знаю профессора Андерсена, имеющего столь пышную шевелюру, – сказал он. – Вы несомненно стали жертвой мистификации».

Я уже рассказывал о субботах в Булони. Но один раз в году, в Святую субботу, вечер приобретал особый характер.

Пасха всегда для русских повод для большого праздника, но это еще и время, когда эмигранты особенно остро чувствуют тяжесть изгнания: Москва с ее церквями, освещенными тысячами свечей, и все колокола Кремля, звонящие о Воскресении Христовом, – зрелище, великолепие которого невозможно описать, стоит перед глазами у всех русских вечером в Святую субботу. В эту ночь службы в наших церквях и сопровождающее их пение исключительно красивы. Церковная служба кончается, и, прежде чем собраться на традиционный ужин, верующие трижды обнимаются и целуются по обычаю, говоря: «Христос воскресе!»

Многие наши соотечественники приезжали в Булонь на Пасхальную ночь. Один французский журналист написал об этом больше с юмором, чем с точностью, в статье под названием: «Княжеские ночи». Среди различных небылиц там тем не менее угадывается что-то от атмосферы булонских вечеров:

Это Пасха, Пасха, – поют птички в Тюильри и Люксембургском саду. Это Пасха, Пасха, – вторят русские в Париже.

Вечером в Святую субботу, с одиннадцати часов, полковники лейб-гвардии, кузины царя и знатные вельможи съезжаются со всех сторон, с ближних и дальних окраин Парижа, из Кламара и Аньера, из Версаля и Шантильи, и собираются густой толпой вокруг церкви на улице Дарю на полуночную мессу, которую служат с большой помпой священники и архисвященники, попы и архипопы и сам Митрополит, который является не средством передвижения, но очень высоким иерархом ортодоксальной церкви[2]. Служба кончается, и, поцеловавшись трижды в губы и затушив свечи, которые держали в руках, последние бояре, сопровождаемые последними европейскими американцами, отправляются ужинать на Монпарнас или на Монмартр и праздновать обильными возлияниями Воскресение Христово.

Тем временем настоящая «княжеская ночь», праздничный ужин, который собирает вокруг крашеных красным яиц, традиционного кулича и молочных поросят настоящих великих князей и прекрасных славянок, развертывается не у «Корнилова», не в «Золотой рыбке», даже не в «Шехерезаде», но в маленьком доме в Булони, среди бесчисленных фотографий монархов, более или менее свергнутых. Буфет роскошен, фантастичен и причудлив: сосиски, принесенные маленькой танцовщицей, соседствуют с благородными трюфелями, щедрым даром голландского королевского дома при посредничестве леди Детердинг. «Простое красное» разлито и в простые стаканы и в кубки из золоченого серебра и тоже соседствует с самыми драгоценными шамбертенскими винами и редчайшими шато-лафитами.

Окруженный эскортом из верных кавказцев, хозяин дома переходит от группы к группе, говорит с одними, предлагает выпить другим, любезный, отстраненный и таинственный, но никогда не перестающий великолепно играть свою роль. Его тонкое лицо освещается счастливой улыбкой, когда донна Вера Мазуччи проливает водку на фортепиано, или когда Серж Лифарь, делая акробатический трюк, разбивает люстру.

Молодая брюнетка поет металлическим и немного хриплым голосом цыганский речитатив, и ей подпевают хором четыре княгини, три графини и две баронессы. Вспомнив о своей русской крови, Мари-Терез д’Юзес, первая герцогиня Франции и внучка Голицыных, дарит пасхальный поцелуй игроку на балалайке. Соседи напоминают их высочествам, что уже пять утра и давно пора идти спать и кончать с «московскими церемониями».

Мы можем простить этому журналисту преувеличения: он сделал их остроумно и без тени злости. Но что от него совершенно ускользнуло, так это то, что все-таки значит эта пасхальная ночь для сердца русского эмигранта.

В ноябре 1926 года в православной церкви Биаррица состоялось венчание великого князя Дмитрия с очень красивой американкой Одри Эмери. Я был рад за Дмитрия, который, казалось, наконец-то устроил свою жизнь. Правда, у меня были кое-какие сомнения насчет продолжительности их общего счастья. Я знал, что ничто не чуждо Дмитрию больше, чем американский образ мыслей. Шесть лет прошло после нашей последней встречи. Я с грустью видел, как он тратил жизнь на пустые развлечения, и не мог прийти к нему на помощь. Дмитрий был из разряда тех существ, что живут, закрывшись в их собственном мире, непроницаемые ни для дружбы, ни для любви. Что получится из этого последнего опыта? Я искренне желал ему, что он наконец найдет свое счастье, хотя мало верил в это.

В 1927 году разнесся слух, что в живых остался один из членов императорской семьи, убитой в Екатеринбурге: великая княжна Анастасия, последняя дочь царя Николая II, смогла, как говорили, убежать и находилась в Германии.

У нас имелись серьезные причины встретить эту новость довольно скептически. Николай Соколов, юрист по образованию, проводивший расследование по приказу адмирала Колчака в 1918 году, немного спустя после произошедшей драмы, смог с уверенностью установить, что государи и все их дети без исключения, были убиты. Царевичи-претенденты и фальшивые великие княжны тем не менее появлялись не раз в разных местах, но им не оказывалось никакого серьезного доверия.

На этот раз интрига была сплетена получше, поскольку ввела в заблуждение многих людей, а комитеты, основанные для помощи претендентке в великие княжны, собирали значительные суммы. Никто из тех, чье доверие и наивность использовались, не знал лично императорских детей, чего не скажешь о великой княгине Ольге, сестре императора, принцессе Ирине Прусской, сестре императрицы, баронессе Буксгевден, придворной даме последней, ни наконец о Пьере Жильяре, воспитателе царевича, и его жене, не говоря уж о некоторых лицах из близкого окружения наших государей, видевших претендентку в великие княжны и говоривших с ней. Все они в один голос разоблачали обман. Но несмотря на то, что их свидетельств было достаточно, чтобы убедиться в очередном обмане, они не остановили кампании, организованной вокруг Лжеанастасии.

Будучи в тот год проездом в Берлине, я встретил там русского медика, профессора Руднева, одного из самых горячих сторонников самозванки.

Мое убеждение, что это очередная мистификация, было неколебимым, и я не верил его горячим убеждениям, что это действительно Анастасия. Но мне было интересно узнать от него об организаторах этого дела и увидеть особу, которую они прочили в царские дочери. Она находится, сказали мне, в замке Зееон, владении герцога Лейхтенбергского, в окрестностях Мюнхена. Руднев предлагал отвезти меня туда. Я отметил по пути, что он как-то очень настойчиво предупреждает меня, что выстрелы и удары штыком в лицо, полученные «великой княжной», сделали ее неузнаваемой.

В Зееоне нам сказали, что «ее императорское высочество» больна и никого не принимает. Тем не менее, исключение было сделано для профессора Руднева, который поднялся к ней. Через несколько минут он вернулся, чтобы сообщить о радости, вызванной у больной известием о моем визите: «Феликс! – воскликнула она, – Какое счастье вновь увидеть его! Скажите ему, что я сейчас же одеваюсь и выхожу. Ирина с ним?»

Все это выглядело очень фальшиво. Я не сомневался, что эта радость притворная, если, конечно, не сам Руднев изображал ее в интересах дела.

Меня попросили подождать в саду, и туда спустя четверть часа вышла псевдо-великая княжна, опираясь на руку профессора.

Даже если бы у меня и были какие-то сомнения, я с первого взгляда увидел, что имею дело с комедианткой, очень плохо играющей свою роль. Ничто в ней, ни в чертах, ни в фигуре, ни в манерах не напоминало ни одну из императорских дочерей. Она далеко не обладала той естественностью и врожденной простотой, свойственной императорской фамилии, которой ни выстрелы, ни штыки (никаких следов от которых на ее лице я не обнаружил) не могли бы отнять. Наш разговор был короток и банален. Я обратился к ней по-русски, она отвечала по-немецки, на языке, который дети царя знали плохо. Напротив, она ни слова не знала ни по-французски, ни по-английски, а на этих языках они бегло разговаривали. Мой визит в Зееон окончательно убедил меня в мошенничестве.

Частное расследование, предпринятое в следующем году при содействии криминальной полиции Берлина, показало, что эта якобы великая княжна была простой работницей польского происхождения. Настоящее ее имя была Франциска Шанцковская. Ее мать жила с сыном и двумя другими дочерями в маленькой деревушке в восточной Померании. Вся семья без колебаний узнала Франциску на предъявленных фотографиях. С 1920 года девушка исчезла, и родные не могли отыскать ее следов. Официальное расследование позднее полностью подтвердило выводы частного следствия.

Вся эта афера основывалась на всеобщей уверенности, что в иностранных банках находятся крупные капиталы, являющиеся личной собственностью последнего царя. Потому-то присутствие естественного наследника и было необходимо, чтобы запустить руки в это наследство.

Но чего не знал почти никто, так это того, что с началом войны Николай II поручил своему министру финансов графу Коковцеву (от которого я это и узнал) вернуть в Россию все капиталы, являвшиеся его частным достоянием и находившиеся за границей. Лишь кое-что и самой минимальной ценности осталось в Берлинском банке.

Таким образом, Франциска обязана своим возведением в великие княжны проискам группы проходимцев, преследовавших вполне корыстные цели.

Едва я вернулся в Париж, как на моем горизонте вновь возник алварский махараджа. На этот раз я решил по возможности избегать его. Когда он пожелал встретиться со мной, я велел передать ему, что я уехал в Лондон. Он отправился за мной в Англию. Не найдя меня там, он вновь явился за мной в Булонь, где ему сообщили, что я в Риме. Когда я узнал, что он отправился за мной в Италию, я телеграфировал матери, прося ее, если махараджа будет искать меня, сказать, что я на Корсике. Предосторожность оказалась нелишней. Вскоре мать известила меня о его приезде: «Что это значит, почему махараджа ищет тебя повсюду, чего он от тебя хочет?» – беспокоилась она. Я затруднялся ответить на эти вопросы. Я знал, что он, несомненно, имел какое-то тайное намерение на мой счет. Он много раз исподволь на что-то намекал, никогда тем не менее не объясняясь ясно. Его истинные намерения так и остались для меня загадкой. Наверное, я должен был когда-то узнать о них, но день этот еще не настал.

До меня дошли слухи, что он вернулся в Париж в ярости. После этой неудачи он перестал меня преследовать и долго не появлялся на моем горизонте.

А вот для мадам Хуби я стал другом и доверенным лицом, без которого она не могла обходиться. Вся жизнь этой женщины состояла из дебошей и пьянства. Ее окружение состояло исключительно из людей, которые, кроме охоты и бегов, интересовались разве что выпивкой, вкусной едой да при случае не прочь были заняться любовью. Никто из этих людей никогда не замечал – а она еще меньше, чем другие, – что в этом монструозном теле заключены золотое сердце и душа, которую она понемногу училась открывать, – по крайней мере, мне так тогда казалось. Артисты, особенно музыканты, которых я к ней приводил, вскоре стали завсегдатаями квартиры на улице Фридланд и в ее загородном доме. Русская музыка и цыганские песни явились для нее полным откровением. Я обнаружил у нее волнующий голос, великолепный тембр, потрясавший до слез. Я и сейчас вспоминаю чарующее выражение ее глаз в первый раз, когда она согласилась петь в сопровождении мадам Перовской, замечательной музыкантши и аккомпаниатора. У нее был великолепный слух, она быстро выучила русские и цыганские песни и пела их просто замечательно. Я мог слушать ее часами без устали.

Капризы Биби, как звали мы между собой мадам Хуби, принимали иногда форму щедрости столь же непомерной, сколь и неожиданной. Видя ее вспыхнувшую страсть к музыке, я привел к ней одного из своих очень хороших русских друзей – пианиста Владимира Дервье, обладавшего восхитительным голосом и талантом, далеко превосходившим возможности простого любителя. Мадам Хуби пригласила его на обед с женой, я сидел между хозяйкой и баронессой Дервье. За обедом Биби сняла свой бриллиантовый браслет и подала его мне: «Я полагаю, это украшение гораздо больше пойдет моей соседке», – улыбнулся я, взял браслет и надел на руку баронессы.

Мы все сочли это за шутку, но когда мадам Дервье хотела вернуть браслет, Биби отказалась его забрать: «Оставьте его, – сказала она, – он ваш». На следующий день Ирина в свою очередь получила от нее букет роз, скрепленный бриллиантовой брошью.

Завтракая однажды у мадам Хуби, я имел неосторожность сказать, что еду на несколько дней в Брюссель, чтобы повидать генерала Врангеля и закончить одно дело. Биби тут же заявила, что они с мужем поедут со мной. Эта мысль, кажется, не вызвала энтузиазма у самого Хуби, но он не смел противоречить желаниям жены.

Наш отъезд был воистину эпическим. На вокзале Биби погрузили на багажную тележку, чтобы довезти до поезда; понадобилось не менее четырех носильщиков, чтобы втащить ее в вагон. В дверь ей пришлось входить боком. Все оставшееся в купе место занял ее многочисленный багаж. Открыли корзину с провизией и шампанским, и путешествие прошло за едой и питьем.

В Брюсселе мы остановились в одном отеле и должны были встретиться там вечером, чтобы вместе идти ужинать. Я, бросив в номере чемодан, тут же отправился по своим делам.

Когда я вернулся, портье сообщил мне, что мадам Хуби повздорила с директором из-за пианино, которое тот отказывался перенести в ее номер, и что супруги покинули отель. Он дал мне адрес дома, снятого Биби в городе, куда она просила меня прийти поскорее.

Биби не теряла даром ни секунды, и дом уже переменился на ее лад. Она, убранная своим кокошником, восседала с мужем за ужином, сервированным как по волшебству. Хуби молча пил и, казалось, был в мрачнейшем настроении, в отличие от жены, сидевшей с ликующим видом ребенка, которому удалось провести родителей.

– Наконец-то, сокровище мое! – воскликнула она, увидав меня. – Я не терплю отели. Все директора – негодяи и идиоты. Я сняла этот дом на три месяца и пригласила русских музыкантов, которые вот-вот появятся. Садитесь, ешьте и пейте… У вас нет пока дел в Париже?

Во время ужина пришли музыканты из ночного кабачка, и вечер продолжался, набирая обороты.

На следующий день на заре мадам Хуби прислала за мной. Она сидела в кровати и заливалась горькими слезами:

– Вилли! Я потеряла Вилли! – твердила она рыдая. – Он ушел ночью. Я обожаю его и не могу без него жить… Сокровище мое, помогите мне его найти.

Она протянула мне измятую записку, оставленную ей мужем: «Дорогая Аннах, я ухожу и не вернусь. Всего доброго. Вилли.»

Позвонили в Париж на улицу Фридланд. Барон Тюрпен ответил, что Вилли не появлялся, но если приедет, жену тут же известят.

Тем не менее мадам Хуби решила немедленно вернуться в Париж и поднять там все и всех на ноги, чтобы найти беглеца.

Всю обратную дорогу она пила и плакала, плакала и пила, и чем больше пила, тем больше плакала.

Префектура была тут же поднята на ноги, и квартира на улице Фридланд наполнилась детективами, профессиональными и прочими. Восседая среди них, как генерал среди штаба, мадам Хуби в кокошнике и ночной рубашке изматывала их противоречивыми и несуразными приказами. Увидав вдруг молодого человека, который, по правде сказать, действительно больше походил на служащего похоронного бюро, чем на полицейского, она набросилась на него:

– А ты, чертов сын, зачем явился со своей похоронной мордой! Что ты тут торчишь? Отправляйся на поиски!

Наконец, Вилли был обнаружен в Ницце, в маленьком семейном пансионе, где он прятался.

Биби немедленно потребовала свою машину и тут же помчалась на Лазурный берег. Она вернулась спустя несколько дней и вернула мужа в родной дом, присмиревшего и скорее мертвого, чем живого.

Моя книга под огнем критики. – Меня обманом отправили в Испанию. – «Королева Ронды». Дружеский прием каталонцев. – Тревожные вести из Булони. – Я тайно перехожу границу. – Предательство и бегство моего поверенного. – Причины моего отъезда в Испанию. – Миссис Вандербильт спасает безнадежное положение. – Чета Хуби покупает дом в Булони. – Венский маг. – Фульк де Ларенти-Толозан

Вышла моя книга «Конец Распутина» и настроила против меня изрядную часть русской колонии. На меня обрушилась лавина писем с оскорблениями и угрозами – в большинстве анонимных, как и положено.

В чем я все-таки был виноват? В том, что правдиво рассказал об историческом факте, который слабо известен и ложно толкуется иностранцами, имеющими самое смутное представление о том, что же происходило в то время в России? Я говорил уже, почему я счел себя обязанным открыть эту страницу недавнего и такого мучительного прошлого. Я свидетельствую о том, что видел и слышал сам: «Мы не имеем права оставлять потомству мифы», – написал я в предисловии. Моя единственная цель, которую я преследовал, – развеять эти мифы, подкрепляющиеся лживыми и пристрастными историями, которые можно встретить в книгах, газетных статьях, театральных пьесах или фильмах.

Жестче всего мою книгу критиковали круги крайне правых. Вот уж никогда не думал, что «распутинщина» так прочно укрепилась во многих умах. Эти люди устраивали конференции, где часами разглагольствовали о том, что книга, написанная мною, скандальная, и что я оскорбил память императора и его семьи. В действительности же меня можно упрекнуть лишь в том, что я показал истинное лицо «святого старца».

Тем большее вознаграждение за критику и ругань я находил в отзывах, которые получал от других моих читателей, особенно от такого уважаемого и выдающегося человека, как митрополит Антоний, глава православной церкви в эмиграции. Его единственный упрек вовсе не касался того, что вменялось мне в вину другими:

«Мне мешает признать ваш труд превосходным только легкое подозрение в западном конституционализме, чуждом русскому уму, – написал он. – Напротив, ваша любовь к царю и России, как и к православной вере, вызывает самое горячее одобрение читателя.»

В разгар ожесточенной критики моей книги не заставили себя ждать и другие неприятности. Однажды вечером – или скорее уже ночью – ко мне явилась родственница жены, объяснявшая свой визит в столь неурочный час важностью вызвавшего его повода. Действительно, она уверяла, что получила поручение от министра внутренних дел предупредить меня, что я должен немедленно покинуть Францию. Это надо было сделать немедленно, чтобы избежать скандала, иначе мое имя окажется публично связанным с теми, кто был замешан в деле о фальшивых венгерских бумагах. Об этом деле в то время наперебой писали газеты. Министр, желая избавить от неприятностей императорскую семью, с которой, как он знал, я был в родстве, прислал к родственнице жены своего личного секретаря, чтобы она предупредила меня.

Я был ошеломлен! Тем временем, посетительница торопила меня с отъездом, пусть даже обвинение и несправедливо – в чем она имела доброту не сомневаться. У нее в сумочке были два заграничных паспорта – для меня и моего камердинера.

Ирина, не теряя хладнокровия, посоветовала мне пренебречь предупреждением, которое показалось ей подозрительным. Мне тоже так казалось, и сначала я решительно хотел отказаться покидать Париж. Но, принимая во внимание личность посетительницы, в добрых намерениях которой и желании избавить от неприятностей прежде всего семью Ирины нельзя было сомневаться, я решил уехать.

Ноябрь – не лучший месяц для посещения полуденных стран, солнце и жара идут им больше. Из-за холода и дождя Испания лишилась для меня своего очарования. Я нашел Мадрид просто ледяным, и говорили, что чем дальше к югу, тем ниже будет температура. Тем не менее, Гранада, вопреки погоде, произвела на меня самое отрадное впечатление. Но все же мне хотелось взглянуть еще раз на сады Альгамбры в более благоприятное время.

По дороге из Гранады в Барселону я остановился в Ронде, прелестном городке, где собирался провести ночь и следующее утро. Я пробыл там всего несколько часов, когда мне принесли приглашение на обед к герцогине Парсент. Это имя не было мне известно. Портье в отеле в ответ на мои вопросы сообщил, что эта дама – немка, давно живет в городе и славится своей благотворительностью. Ее даже зовут «королева Ронды». Администрации отеля было поручено извещать ее о проезжающих иностранцах, и она приглашала обедать тех, кто казался ей достойным интереса. «Еще одна оригиналка…» – подумал я, отправляясь к ней.

Я нашел совершенно очаровательную женщину, она приняла меня, как старого знакомого. Действительно, мы быстро нашли общих знакомых. Ее дом, «Casa del Rey Moro» («Дом короля мавров») воистину был мечтой и представлял собой счастливое сочетание испанского уклада с английским комфортом. Герцогиня предложила мне перенести мой багаж из отеля, если я предпочту провести ночь под ее крышей. Я принял ее предложение, не заставив себя просить дважды.

Появились еще гости, столь же незнакомые хозяйке, как и я сам несколько минут назад. Обед прошел тем не менее весело – по своему неожиданному характеру и по отсутствию всякого формализма. Остроумие, добродушие и юмор хозяйки превратили вечер в один из тех редких эпизодов, которые всегда приятно вспомнить.

На следующий день перед моим отъездом герцогиня показала мне школы, предприятия и мастерские, основанные ею. Я купил несколько вещиц на память о часах, проведенных в обществе любезной «королевы Ронды».

Устав от отелей второго сорта, где отвратительно кормили и где я умирал от холода, прибыв в Барселону, я, не колеблясь, остановился в «Рице». У меня оставалось совсем мало денег, но я не очень об этом беспокоился. Я полагался на провидение – и верность моего правила всегда подтверждалась дальнейшими событиями. Поэтому я верил, что и на этот раз все как-нибудь устроится.

В Барселоне я повидал многих знакомых испанцев, которых встречал в Париже. Они познакомили меня со своими друзьями, большинство которых жило за городом. Буквально за несколько дней я познакомился со всем городом и окрестностями. Каталонцы – люди любезные и гостеприимные. Нигде я не встречал более дружеского приема и симпатии, показавшейся мне самой искренней.

Я все еще находился в Барселоне, когда получил от Ирины несколько отчаянных посланий. С момента моего отъезда поведение Яковлева, моего поверенного в делах, казалось ей весьма подозрительным. Он все время просил ее подписать то, чего, как ей казалось, не надо было подписывать. Ее подозрения особенно усилились, когда он захотел заставить ее подписать документ о продаже всех наших оставшихся драгоценностей.

Дело было серьезное, и я – будь что будет – решил вернуться. Я предупредил Ирину о моем скором приезде и советовал ей впредь не подписывать никакие документы. Я отослал свой паспорт лицу, добывшему мне визы в Испанию, объяснил, зачем мне нужно вернуться, и попросил получить для меня визу в Бельгию, откуда я рассчитывал без труда вернуться в Париж. Мне ответили, что я должен оставаться там, где нахожусь. А о паспорте и визе даже не было и речи.

Один из барселонских друзей, с которым я поделился своими проблемами, предложил отвезти меня на своей машине и помочь перейти границу. Я оставил багаж в отеле под присмотром своего камердинера и в тот же вечер мы прибыли в маленькую горную деревушку Пучсерда. Когда настала ночь, по тропам, засыпанным снегом, проваливаясь по колено в сугробы, мы достигли границы, и я пересек ее без происшествий.

Светало, когда я пришел в Фон-Ромё, измотанный многочасовым переходом в горах, но столь очарованный красотой снега под солнцем, что забыл про усталость.

Прежде всего я позвонил Ирине и успокоил ее. Я попросил ее немедленно прислать ко мне Каталея со сменой одежды и уверил в скором своем приезде.

Когда прибыл Каталей, на нем лица не было. От него я узнал все, что произошло в мое отсутствие. Я был неплохо осведомлен о поведении Яковлева, но подозревал, что не он один был причиной обрушившихся неприятностей.

Ирина ждала меня на вокзале с одним из наших давних друзей Михаилом Горчаковым. Оба были мрачнее тучи. Они сказали, что при известии о моем приезде Яковлев скрылся, и невозможно найти его следы. А особа, отправившая меня в Испанию, отбыла в Америку.

Мне все же казалось, что Яковлев не прожженный проходимец, а лишь слабый, внушаемый человек. Когда спустя три года, охваченный угрызениями совести, он явился к нам умолять о прощении за причиненное им зло, то не открыл мне ничего нового, рассказав, что в этой печальной афере он являлся лишь простым орудием.

Ирина, удрученная столькими тревогами, ужасно похудела и была на грани нервного срыва. Меня терзало сознание собственной вины, я считал себя отчасти виноватым в случившемся. К тому же меня глубоко огорчало предательство человека, которому я всецело доверял. Это случалось не в первый и не в последний раз, но подозрительность не в моем характере и не в моих принципах. Она может несправедливо ранить честных людей, а прочих сделать более изощренными в их махинациях. Я априори доверяю людям и, несмотря на многие разочарования, остаюсь верен этому моему принципу.

Прежде всего мне надо было найти кого-нибудь взамен Яковлева и навести порядок в делах. Я знал одного русского, Аркадия Полунина, о котором генерал Врангель говорил мне, что это человек проверенной честности и очень сметливый в делах. Ему-то я и поручил распутать наш хаос. Прежде всего он попытался раскрыть тайну отсылки меня в Испанию. Благодаря его связям в политических кругах это оказалось делом нескольких дней. Расследование показало, что мое имя никогда не было связано с делом о фальшивых венгерских бумагах, и министр внутренних дел вовсе не посылал секретаря к той особе. Она явилась ко мне сама по себе. По-видимому, эта история была целиком задумана для того, чтобы удалить меня из Парижа и тем облегчить наше окончательное разорение.

Иметь толкового поверенного – еще полдела. Оставалось найти деньги, необходимые, чтобы закрыть платежи и спасти заложенные драгоценности. Богатейший грек Ваглиано как-то сказал мне, что в случае затруднений я всегда могу обращаться к нему. Полный уверенности в успехе, я позвонил в дверь его особняка на авеню дю Буа. Но именно в тот момент, когда я считал себя уже выпутавшимся из моих неурядиц, привратник сообщил мне: «Господин Ваглиано позавчера умер.»

Благодаря Полунину мы могли еще кое-как держаться. Он буквально из кожи вон лез, чтобы спасти положение, казавшееся совершенно безнадежным. Но именно в такие моменты приходит спасение, тем или иным образом. Так и случилось в один прекрасный день в нашем ателье «Ирфе». Близился конец месяца. Нам предстояло выплатить большие суммы, а в кассе ни гроша. В то утро я пришел на улицу Дюфо с пустыми карманами, но, как всегда, полный надежд. В одиннадцать часов в бюро буквально влетела наша дорогая подруга миссис Вандербильт. Накануне она приехала из Нью-Йорка и первым делом отправилась в «Ирфе». Почувствовав атмосферу катастрофы, она тут же допросила директрису, и мадам Бартон изложила ей нашу плачевную ситуацию. «Феликс, – воскликнула она, – почему вы не написали мне? Что вам стоило?» Достав чековую книжку, она вырвала листок и написала на нем сумму, которую я назвал.

Мадам Хуби, будучи в курсе наших трудностей, предложила купить у нас дом в Булони, оставив в нашем распоряжении павильон, где находился театр. Мы не могли не понимать грядущих многочисленных неудобств от такого сожительства. Перспектива иметь Биби все время рядом и подвергаться ее дружескому деспотизму далеко не влекла нас, но положение было таково, что ничего другого нам не оставалось. Это решение, продиктованное разумом, повлекло за собой отъезд наших многочисленных жильцов. Все выказали понимание и добрую волю, и дом быстро опустел. Итак, чета Хуби расположилась в большом доме, а мы в павильоне, в комнатах над театром.

В то время, когда мы оказались перед лицом стольких финансовых сложностей, мне написал один житель Вены, выдававший себя за носителя божественного начала, и предложил свои услуги.

Не в первый раз приходилось мне получать письма подобного рода. Люди, занимавшиеся оккультными науками, усматривали в событиях моей прошедшей жизни дурное влияние неких потусторонних сил. Это негативное влияние могло преследовать меня и в настоящем. Мои доброхоты считали нужным побороть его и предлагали мне свое покровительство. До сих пор ни одно из подобных писем не представляло для меня никакого интереса. По сути, на них не надо было и отвечать. На этот раз все выглядело иначе. Очень точный и верный анализ моего характера, сделанный этим незнакомцем, и особенно потрясающие подробности о некоторых обстоятельствах моей жизни, которые, я был уверен в этом, были известны мне одному, удивили и заинтересовали меня. Я ответил ему, что охотно встречусь с ним, когда он приедет в Париж.

Спустя немного времени он известил меня о своем приезде. Назначив ему свидание, я увидел представшее передо мной скелетообразное существо со странно блестящими глазами на бескровном лице. Он носил глухие черные одежды, подчеркивавшие его мертвенность, и опирался на длинную эбеновую трость с серебряной рукоятью, изогнутую, как епископский посох. В нем было что-то от священнослужителя и одновременно что-то дьявольское. Он внушал мне отвращение и в то же время весьма заинтересовал, и я пригласил его обедать в Булонь.

Водка, которую я ему предложил и которую он особенно отличил, быстро заставила его утратить всякую сдержанность. Обратившись поочередно к присутствующим, он завел с ними самые нескромные разговоры. Они касались вещей, которые каждый, несомненно, предпочел бы держать в секрете. «Ваша жена обманывает вас с французским офицером, который является отцом вашего ребенка», – сказал он одному из наших друзей. А моему несчастному слуге, который ни о чем его не спрашивал, он сообщил, что тот заразился сифилисом. Окончив свой экстравагантный сеанс, он разразился слезами и наконец покинул нас, перецеловав всем руки и осенив своим благословением.

Отъезд этого ясновидящего не сразу развеял болезненное впечатление от его появления, и все мы остались с каким-то неприятным чувством. Ирина сразу и окончательно его невзлюбила.

Тем временем мадам Хуби, интересовавшаяся всем, что у нас происходило, узнала и об этом визите и решительно настаивала, чтобы я привел этого венского мага к ней. Поскольку он не менее решительно отказывался, она попросила проводить ее к нему, и я имел неосторожность согласиться. Остановив машину перед отелем, где он жил, Биби послала меня, чтобы я уговорил его спуститься или хотя бы подойти к окну и поговорить с ней. Но когда после долгих уговоров он появился в окне, то был встречен градом такой ругани, какой, конечно, не слыхал никогда. Среди всех страшных и обидных имен «гнида» и «венский шницель» были самыми безобидными. Стали останавливаться прохожие, и вскоре перед отелем собралась любопытствующая, веселая толпа. Всеми способами я старался успокоить и увезти Биби. Что касается нашего оракула, то он очень рассердился на меня, считая именно меня виновным в этом позоре. Наши отношения быстро пошли на убыль. Но должен признаться, что за то время, пока они длились, советы, которые он мне давал, оказались добрыми. Я уверен, что он имел искреннее желание оказать мне услуги. Несомненно, он был одним из тех полусумасшедших, которых я всегда был склонен коллекционировать. Между прочим, он рассказывал всем, кто был готов его слушать, что он – сын моего отца и одной из великих княгинь.

Однажды после полудня, вскоре после моего возвращения из Испании, в Булонь к нам приехал высокий, красивый юноша со спортивной осанкой и назвался одним из моих кузенов. Это был граф Фульк де Ларенти-Толозан, офицер авиации. Я вспомнил, что знавал его еще ребенком, но с тех пор совершенно потерял из виду и даже позабыл, что между нами есть родственная связь.

Тараторя так быстро, что я едва успевал за ним следить, Фульк принялся объяснять, что он женился на русской, Зинаиде Демидовой, и что второй муж матери его жены был братом моего отца, это делало Фулька моим кузеном.

Я заготовил было заявление, что «очевидность» подобного родства буквально бросается в глаза, но искренняя приветливость и добрая фантазия этого «импровизированного» кузена сразу снискали мою симпатию. Я тоже согласился с этим родством, остававшимся для меня, по правде говоря, смутным, особо не придираясь к способу, которым оно было изложено. И в итоге не пожалел об этом. Фульк и его прелестная жена Зинаида, которую звали Зизи, эти сомнительные кузены быстро стали нашими настоящими друзьями.

Разумеется, мадам Хуби не замедлила обнаружить существование Фулька и тут же захотела с ним познакомиться. Их встреча состоялась очень неожиданно, вечером, когда я ужинал с ней вдвоем. Из каприза, очень похожего на те, что позволял себе раньше махараджа, она попросила меня одеться индусским принцем, сама же надела знаменитый кокошник, который ей еще не надоел.

Мы только-только сели за стол, когда меня известили о приходе Ларенти-Толозана.

– Пусть входит! – воскликнула Биби, – Я хочу его видеть!

Пригласили Фулька, и его потряс вид мадам Хуби, одетой по-русски, и меня в восточном платье.

– Вы похожи на корову, разглядывающую поезд, – сказала ему Биби. – Садитесь и объясните мне ваше родство с Солнцем.

Слегка смущенный, Фульк сел и начал свою историю. Сначала она слушала его внимательно, потом со все более возраставшим нетерпением. Внезапно она его прервала:

– Итак, дед твоей жены был дядей Феликса?

– Нет, это был второй муж ее бабки, – растерянно сказал Фульк.

Биби торжествовала:

– Хватит! Заткнись, дурак. Останови свой пулемет. Мать твою!..

Мы редко хохотали так, как в тот вечер.

Новая клевета. – Смерть генерала Врангеля. – «Озеро». – Неудача в Вене. – В Дивоне с двумя миссис Питт. – Коллективный отъезд в Кальви. – Смерть отца. – Иск дочери Распутина ко мне. – Я уговорил мать переехать в Булонь. – Гриша

Застряв в Париже из-за катастрофического положения дел, которое я обнаружил после возвращения из Испании, я не видел генерала Врангеля со времени своей испанской авантюры. Как только стало возможным, я помчался в Брюссель. При виде меня генерал встрепенулся и протянул мне газету, которую читал:

– Итак, Феликс, вы не теряете времени в Париже! Посмотрите сначала, что о вас пишут.

Это был номер русскоязычной газеты «Дни» от 10 января 1928 года. Ее выпускал в Париже Александр Керенский, он же Аарон Кирбиц, разоблаченный всеми честными и здравомыслящими русскими.

В статье говорилось, что я полностью скомпрометирован безнравственными делами, дополненными финансовым скандалом, и что все это должно привести меня на каторгу, но она заменена приговором о высылке, и теперь я нахожусь в Базеле. На следующий день та же газета сообщала самые возмутительные подробности, уточняла сумму, которую я выплатил, чтобы замять дело, и наконец объявила о закрытии дома «Ирфе», оставлявшем без работы множество швей.

Поспешив вернуться в Париж, я разыскал известного адвоката господина де Моро-Жаффери и поручил ему свое дело. На следующий день десяток газет получили и опубликовали такую информацию:

«С некоторых пор в отношении князя Юсупова распускается беззастенчивая и одиозная клевета. Русский социалистический ежедневник, издаваемый в Париже господином Керенским, бывшим председателем русского временного правительства в 1917 году, стал эхом этих низких инсинуаций. Этот господин обязан немедленно поместить самое формальное опровержение своих измышлений, поскольку ни один из фактов, приводимых в его статьях, никогда не имел места.»

Тем не менее, эффект, на который были рассчитаны подобные публикации, был произведен. В русской колонии разразился большой скандал. Праздные языки пустились работать вовсю, обогащая и дополняя сплетнями статью газеты «Дни» и описывая сцены, достойные Великого Петрушки: по словам некоторых, я дошел до того, что съел свою жертву, которую предварительно расчленил и приказал приготовить!

Нашлись журналисты, которые по собственной инициативе встали на мою защиту. Брешко-Брешковский сделал это в русской газете «Последние новости» и в выражениях, негодование которых не исключало юмор. Я выиграл все процессы, возбужденные по этому делу и во Франции, и за границей, ибо клевета была опубликована повсюду, вплоть до японских газет. Я даже имел удовлетворение увидеть газету «Дни» запрещенной. Удовлетворение чисто платоническое, поскольку мои враги тем не менее добились моего разорения. Испуганные клеветническими статьями в прессе, мои кредиторы преследовали меня своими требованиями, а банки отказывали мне в любых кредитах. Но наиболее серьезным и мучительным для меня было то, что клевета, ставшая публичной, коснулась Ирины и ее родных. Мне так и не удалось узнать, кто был автором этих статей. Называли некоторые имена, но лишь предположительно, и профессиональные тайны мешали это проверить.

Параллельно с этой клеветнической кампанией я испытал атаки другого рода: по Парижу циркулировали векселя с моей подписью (у меня в руках их побывало множество, и должен признать, что моя подпись была подделана великолепно). Однажды меня препроводили в полицию префектуру, где сообщили, что некая американка обвиняет меня в краже ее бриллиантового браслета. Она встретила в дансинге субъекта, выдававшего себя за князя Юсупова. Они танцевали, развлекались, любили друг друга, затем расстались. Обнаружив вскоре, что «князь» забрал на память ее браслет, американка подала жалобу. Полиция нашла отель, где жил этот проходимец, и в регистрационном журнале отеля дату его приезда. Он записался там под моим именем, но к тому времени уже исчез.

Мари-Терез д’Юзес пригласила меня однажды для встречи с писателем, который утверждал, что встретил меня в клубе, пользующемся очень дурной славой. Сам он заглянул туда, так как собирал материал для своей книги о парижских нравах. Кто-то сказал ему, что среди посетителей находится князь Юсупов, он заинтересовался, и ему указали на первого же встречного. Но когда он увидел меня лично, то тут же признал, что его ввели в заблуждение.

Если бы понадобилось пересказать все истории подобного рода, им бы не было конца. В то время они случались со мной чуть ли не каждый день. Не имея сил бороться в одиночку со столь организованной кампанией, я снова обратился к господину де Моро-Жаффери. Он посоветовал направить министру внутренних дел письмо, которое тут же и продиктовал мне. Я описал действия особ, пускавшихся на всякие безобразия, используя мое имя, что могло вновь вызвать клеветническую кампанию. Клеветников я решил привлечь к суду. Как и следовало ожидать, мой протест остался без ответа. У французского правительства, по-видимому, были другие заботы.

В это трудное время мы узнали, кто из наших многочисленных знакомых были нам истинными друзьями. Мари-Терез д’Юзес еще раз продемонстрировала прямоту и независимость характера, заставив нас пообедать с ней в «Рице» под удивленными или ироничными взглядами окружающих. Опровержение, вмененное в обязанность газете «Дни», и последовавшие за ним санкции мало изменили положение, поскольку недаром говорится, что люди гораздо больше жаждут скандала, чем внимают голосу правды.

Генерал Врангель скончался 22 апреля 1928 года. Его смерть стала для нас огромным горем. Россия потеряла в нем великого человека и большого патриота, а я истинного друга. Какие долгие беседы вели мы с ним о будущем нашей бедной страны! Какие надежды мы разделяли! Доверяя прямоте его суждений и мудрости взглядов, я привык рассказывать ему о собственных заботах, и в особенно трудные для меня минуты его дружба всегда была мне поддержкой.

Этой весной, в отсутствие Ирины, уехавшей к матери в Англию, я отравился устрицами. Фульк, видя, что я пострадал довольно серьезно, огорчился больше разумного. Он вбил себе в голову, что отравление случилось не из-за устриц, но из-за преступных действий Педана, моего русского слуги, который решил меня отравить. Напрасно пытался я доказать ему абсурдность такого подозрения: он стоял на своем. В первый раз я заметил у этого очаровательного, но неуравновешенного мальчика одну из тех странностей, свидетельствующих о болезненности воображения, которые потом проявились более серьезным образом.

Супруги Ларенти собирались ехать в свой замок «Лак» («Озеро») близ Нарбонна и предложили мне присоединиться к ним, чтобы я поправил там здоровье. Я охотно принял приглашение, тем более что Ирина, погостив у матери во Фрогмор-коттедже, собиралась заехать к бабушке в Данию и рассчитывала вернуться лишь через несколько недель.

Я взял с собой Елену Трофимову и, вопреки печальным предостережениям Фулька, своего слугу Педана.

Домен «Озеро» принадлежал семье Фулька еще со времен Карла Великого. От старинного укрепленного замка теперь почти не осталось следов. Построенный при Людовике XIII, он являлся истинным шедевром вкуса и гармонии, но Фульк сам же и разрушил его в один из приступов сумасшествия.

Я жил в большой комнате с окнами на север. С этой стороны за бескрайними равнинами на многие километры тянулось соленое озеро, давшее название имению. Фульк показал мне потайную лестницу в глубине гардероба, которая вела в комнату хозяина. В подвале была маленькая и низкая комната, вроде кельи, где он иногда закрывался на много дней, приказав подавать себе пищу через отдушину.

В «Озере» я познакомился с сестрой хозяйки, графиней Аликс Депре-Биксио, прелестной, как и ее сестра, и такой же яркой блондинкой, какой яркой брюнеткой была Зизи. Вечером Елена Трофимова играла нам. Мы слушали музыку, растянувшись на больших диванах в китайской гостиной под загадочным взглядом золоченого бронзового Будды. Однажды я шутя сказал Фульку, что мне кажется, будто от этой статуи исходят пагубные флюиды. На следующий же день он приказал бросить ее в озеро. Также он позднее поступил с Гуань-Инь, прелестной китайской статуэткой, которой он особенно дорожил. Рыбаки обнаружили ее в сетях и принесли к нему, он опять бросил ее в озеро, откуда она вновь была выловлена. Когда эта очаровательная фигурка так чудесно вернулась к нему дважды, он поместил ее в шкатулку, окружил цветами, покрыл лепестками роз и, старательно закрыв крышку, произвел третье потопление, на этот раз ставшее окончательным. Порыв того же рода заставил его разрушить своими руками свое прекрасное жилище. Когда он взорвал замок динамитом, он велел построить из камней два павильона для себя и детей. Его сумасшедшая и трагическая жизнь плачевно окончилась в 1944 году под пулями: «Через десять минут меня расстреляют», – сообщало патетическое прощальное письмо, переданное мне после его смерти.

Жизнь Зизи не всегда была легкой рядом с этим безумцем, но она обладала ангельским терпением и обожала мужа, что ничуть не удивительно, поскольку на самом деле он был обворожителен, несмотря на все свои странности.

Я пробыл в «Озере» совсем недолго, когда письмо из Вены отозвало меня. Один из друзей писал, что венский банкир готов авансировать мне значительную сумму, чтобы поддержать наши предприятия в Париже, и что мое присутствие необходимо для устройства дела.

Оставляя Ларенти, я взял с них обещание приехать через месяц в Кальви, где я буду уже с Ириной. Прощаясь, Фульк еще раз посоветовал мне расстаться со слугой: он по-прежнему был убежден, что Педан хотел меня отравить!

Вена, которую я увидел, сильно изменилась по сравнению с довоенными временами. Тот прежний очаровательный, веселый и элегантный город, где жизнь казалась постоянным праздником, город оперетт Оффенбаха и вальсов Штрауса навсегда исчез.

Я познакомился с банкиром; он, казалось, был исполнен лучших намерений. Вопросы, которые он задавал мне о наших предприятиях, показывали человека серьезного и компетентного. Наше дело решилось без трудностей и даже почти без споров. Контракт должен был быть готов к подписанию на следующий же день, и тогда же я должен был получить деньги. В тот же вечер я рассчитывал сесть на парижский поезд. Я вернулся в отель очень довольный этим успехом, первым, которого я достиг после длинной череды неудач. Я рано радовался. На следующий день, незадолго до назначенного времени, меня известили, что банкир изменил свое мнение. Друг, познакомивший нас, объяснил мне не без смущения, что дикие и нелепые слухи, ходившие все еще обо мне в Париже, возбудили его подозрения.

Мне было неприятно идти и оправдываться. Нет так нет. Но все эти хлопоты и вереница неудач лишили меня сил. Ирина все еще находилась в Дании, и я не имел ни нужды, ни желания возвращаться в Париж перед отъездом в Кальви. Я решил отправиться на эти несколько дней в Дивон-ле-Бен, место, прекрасно подходившее мне для отдыха. К тому же я знал, что найду там добрую приятельницу.

Елена Питтс, проходившая в Дивоне курс лечения вместе с матерью, по происхождению была русской, но вышла замуж за англичанина. По отношению к нашей семье они оба показали себя верными друзьями, особенно в худшие для нас моменты. Тонкая, стройная, всегда очень элегантная, Елена была очаровательной компаньонкой. С ней было интересно, я находил в ней широкую эрудицию и незаурядный, утонченный ум. Наши вечерние беседы на террасе отеля часто затягивались надолго и стали лучшими моментами моего пребывания в Дивоне.

Мать Елены, вторым браком вышедшую за дядю своего зятя, звали, как и дочь, миссис Питтс. Это была очень чопорная особа и еще более суровая. Я никогда особенно не искал с ней знакомства, но поскольку я был так связан с ее дочерью, простая вежливость требовала представиться ей. Конец завтрака казался мне подходящим моментом, я поднялся и направился к столику, где дамы Питтс пили кофе. Но, увидав меня, миссис Питтс-мать встала так внезапно, что опрокинула чашку кофе на скатерть и на платье, и, испепелив меня гневным взглядом, повернулась ко мне спиной: «Я отказываюсь пожимать руку убийце», – бросила она, удаляясь.

Это была точка зрения, которую я мог лишь приветствовать и уважать, но от этого положение не становилось для меня менее неприятным и затруднительным. Я надеялся задобрить пожилую даму и послал ей букет роз с моей визитной карточкой; на ней я написал стихи, которые не могу перечитывать без стыда:

Мой мадригал произвел эффект, обратный тому, на что я рассчитывал, и обеспечил мне окончательную враждебность миссис Питтс.

Напряженность моих отношений с матерью не имела тем не менее никаких неприятных последствий. У Елены хватало ума, чтобы понять дело так, как мне того хотелось. Она продолжала выходить по вечерам ко мне на террасу, и никакие тучи не омрачали удовольствие от наших встреч.

Когда обе миссис Питтс покинули Дивон, я не замедлил сделать то же самое. Я написал Ирине, что буду ждать ее в Кальви, и выехал в Париж, где нашел Елену Трофимову и своего кавказского друга Таукана Керефова и позвал их со мной на Корсику. Мы отправились вместе на автомобиле в Марсель. Я там знал антиквара, у которого можно было за сходную цену найти старинную мебель и другие вещи, нужные для нашего дома в Кальви. В бистро у Старого порта, где мы обедали, мы услыхали двух великолепных музыкантов: одного с гитарой, другого с флейтой Пана. Подумав, что они будут незаменимы на наших вечерах в Кальви, я тут же их нанял. «Погрузив» их в машину, мы отправились в Ниццу, где я назначил свидание супругам Ларенти и Калашниковым, которые тоже должны были ехать в Кальви.

В Ницце жила та наша старая знакомая, которую мы заставили обедать с «профессором Андерсеном». Я пригласил ее присоединиться к нам, соблазнив тем, что мы будем выдавать ее за путешествующую инкогнито королеву; Елена Трофимова будет ее фрейлиной, а мы все – свитой.

В день отъезда мы ждали ее на пристани, среди толпы, привлеченной игрой моих музыкантов, и она поднялась на борт под звуки гитары и флейты. Я позвонил друзьям в Кальви и попросил приготовить нам встречу, достойную государыни, которую я привезу. К несчастью, плавание было неудачным, и к прибытию бедная королева утратила все свои величественные манеры. Кальви, тем не менее, устроил ей восторженный прием. Следующие дни прошли в экскурсиях по этому пленительному городу. У меня была только крошечный автомобиль «Розенгарт». А нас было очень много. Я нанял открытый грузовик, куда ставили стулья для всех и кресло для «королевы». На этой повозке с импровизированными сиденьями мы катались по дорогам Корсики. Иногда вечерами мы ходили в портовые кафе и плясали с рыбаками. Наши музыканты повсюду сопровождали нас, и я даже устраивал серенады под окнами «королевы», которая появлялась на балконе и церемонно благодарила нас, маша платком.

Я отыскал у антиквара одну из тех очаровательных безделушек, которые являются радостью коллекционеров: маленькую клетку с крошечной заводной певчей птичкой, голос которой удивительно точно имитировал пение соловья. Поскольку наша «королева» удивлялась, слыша его в любое время дня, я сказал ей: «Видите, сам соловей объясняется вам в любви и изменяет своим привычкам, чтобы прославить ваше обаяние.»

Я носил птичку на прогулки и, пользуясь близорукостью «королевы», частенько заставлял механизм играть. Услышав пение, она вздыхала: «Мой верный соловей меня сопровождает!»

Дни текли быстро. Ирина откладывала свой приезд и в итоге появилась на Корсике в тот самый день, когда Ларенти и остальные друзья, кроме Калашниковых, должны были уезжать. Она простудилась в дороге и вынуждена была по приезде сразу лечь в постель. Через несколько дней телеграмма матери вызвала меня в Рим: состояние отца внезапно ухудшилось. Ирина все еще лежала в постели с жаром и не могла меня сопровождать. Я оставил ее на попечение Нонны Калашниковой и в тот же вечер отправился в Рим.

Я нашел мать спокойной, как всегда в серьезные моменты, но в ее прекрасных глазах застыло страдание. Отец, узнав о моем приезде, сразу же захотел меня видеть. Ему оставалось жить лишь несколько часов, но он находился еще в полном сознании. При этом нашем последнем свидании он выказал нежность, которой я никогда не знал и которая меня потрясла. Отец не был нежным человеком. Он всегда держался от детей на расстоянии, иногда был даже суров. Последние слова, которые он произнес, глубоко меня тронули, поскольку выражали сожаление о том, что он часто выказывал суровость, которой не было в его сердце.

Он умер ночью 11 июня без мучений, до последних мгновений сохранив ясность ума. После похорон я рассчитывал провести какое-то время с матерью. Все это время она держалась спокойно и мужественно, но я опасался реакции, которая не могла не проявиться после напряжения последних недель. К тому же надо было уладить множество материальных вопросов. Ресурсы родителей были очень ограничены, а долгая болезнь отца ухудшила и без того уже шаткое положение.

Но мне не пришлось этим заняться. Едва я похоронил отца, как телеграмма Полунина вызвала меня в Париж. Использовав публикацию моей книги «Конец Распутина» как предлог, дочь Распутина, Мария Соловьева, возбудила иск против меня и великого князя Дмитрия, требуя от убийц ее отца компенсации в 25 миллионов «за моральный ущерб». Я должен был все бросить и немедленно ехать в Париж.

Интересы Марии Соловьевой защищал господин Морис Гарсон. Я доверил свою защиту господину Моро-Жаффери.

В итоге, поскольку миновал срок давности и суд объявил себя неправомочным, все кончилось постановлением о прекращении дела. Личность жалобщицы не способствовала ее успеху. Ее мужем был тот самый Соловьев, одновременно агент большевиков и немцев, деятельность которого парализовала усилия всех, кто готовил бегство императорской семьи, находившейся в плену в Тобольске, в Сибири.

Дочь Распутина поддерживал в ее притязаниях еврей Аарон Симанович, бывший секретарь Распутина. Ему и принадлежала инициатива возбуждения процесса, который он был готов оплачивать.

Я отправился к Ирине в Кальви, когда окончательно уверился в прекращении процесса. Она рассказала, что местные жители, узнав про начатый против меня процесс, отправили протест депутату от Корсики, господину Ландри.

Вскоре мы поехали в Рим. Как я и опасался, я нашел мать в плачевном состоянии здоровья. Тетя Бишетт не скрывала от меня, что очень этим встревожена. Она сказала, что клеветнические статьи обо мне, судебный процесс, не говоря уж о многочисленных письмах друзей, присланных с добрыми ли или дурными намерениями, которые родители получали в последние месяцы, конечно же ухудшили нервное состояние матери и ускорили кончину отца. Эти было тем более печально, что я был бессилен исправить зло, причиной которого невольно являлся.

Я уговаривал мать пожить у нас в Булони. Перемена обстановки, присутствие обожаемой внучки, общество старых друзей, живших в Париже, которых она не видела много лет, казались мне более благоприятными условиями, чем те, что ждали ее, если бы она осталась одна в Риме.

Наконец она согласилась, и было условлено, что через несколько месяцев она переедет в Булонь.

Мне требовался управляющий, чтобы заняться нашими владениями в Кальви, то есть домом в цитадели и фермой. Мой слуга Педан казался мне вполне подходящей кандидатурой. Я решил отправить его туда не потому, что он пытался меня отравить, как считал Фульк, – напротив, никто не был более достоин доверия, – но из-за того, что он не признавал ничьего авторитета, кроме моего, и его дерзость не знала предела.

Я подыскивал лакея, чтобы заменить отправленного в Кальви Педана, и одна из наших знакомых порекомендовала мне молодого русского, искавшего места. Поскольку она всячески нахваливала своего протеже, я попросил незамедлительно прислать его ко мне. Гриша Столяров сразу же понравился мне. Во всем его облике было что-то столь чистое и честное, что с первого взгляда вызывало симпатию и доверие. Когда я увидел его внешность, манеры и очаровательное лицо улыбающегося ребенка, я нанял его, не колеблясь ни секунды.

Он рассказал мне про свою жизнь и свои несчастья. Его семья жила на Украине. Сражаясь в Белой армии, он был среди тех нескольких кавалеристов, которым в 1919 году удалось выйти на связь с разведчиками Сибирской армии. Эвакуированный в Галлиполи с остатками армии Врангеля, он узнал там, что в Бразилии требуются земледельцы, и отправился с шестью сотнями товарищей в Рио-де-Жанейро. Но поскольку их хотели использовать только лишь на кофейных плантациях в очень тяжелых условиях, многие отказались и через несколько дней отплыли на том же самом судне, на котором прибыли. Капитан мечтал отделаться от неудобных пассажиров. Когда они находились в Средиземном море, известие, что они будут высажены на Кавказе, возбудило общее возмущение среди русских. Капитан, не имевший возможности бороться с сотнями людей, твердо решившими не позволить выдать себя большевикам, телеграфировал с Корсики французским властям и попросил инструкций. Ему ответили, что те, кто отказывается высадиться на Кавказе, должны быть оставлены в Турции. Мало кто выбрал Кавказ. Все остальные высадились в Константинополе и должны были выкручиваться, как могли. Так Гриша провел три года. Все это время ему не везло. Совсем один, без известий о семье, оставшейся на Украине, он решил ехать в Париж и поселиться у каких-нибудь соотечественников, мечтая обрести после всех невзгод спокойную домашнюю обстановку.

Что касается спокойствия, он мог бы найти что-нибудь получше. У нас царила непрерывная суета, и мы сами никогда не знали накануне, где окажемся на следующий день. Тем не менее, он потихоньку привык, привязался к нам, как и мы к нему, и стал почти членом семьи.

Я никогда не встречал существа более бескорыстного и начисто лишенного духа стяжательства. Когда он узнал о наших осложнениях, он отказался от платы за свои услуги. В нашу эпоху эгоизма и корыстолюбия едва ли можно привести много примеров подобного презрения к деньгам вкупе с такой преданностью.

Сейчас Гриша по-прежнему с нами, но теперь он не один. Он женился в 1935 году на прелестной юной басконке, черноглазой, резвой и живой, характер которой дополняет характер мужа. Он ее обожает, и она ему платит тем же. Гриша и Дениз, оригинальная русско-баскская пара: две расы, два характера, смешанные в общем союзе. Мы уважаем и любим их.

Смерть императрицы Марии Федоровны. – Вещи, украденные у нас в России, продаются в Берлине. – Смерть великого князя Николая. – Потеря денег в Нью-Йорке. – Кальви. – Я рисую чудовищ. – Матушка переезжает в Булонь. – Племянница Биби. – Письмо князя Козловского. – «Двуглавый орел». – Смерть Анны Павловой. – Похищение генерала Кутепова. – В Шотландии с алварским махараджой. – Разгадка тайны и мой поспешный отъезд. – Смерть махараджи. – Разоблачение его жестокости

13 ноября 1928 года в Дании в возрасте восьмидесяти одного года скончалась вдовствующая русская императрица. Вместе с ней словно умерло все прошлое. Влияние этой замечательной женщины всегда было спасительным для ее второй родины, и можно лишь сожалеть, что ее плохо слушали в последние годы существования императорской России. В семейной жизни она имела непререкаемый авторитет. Лично я не могу забыть, с какими пониманием и добротой она устраняла препятствия во время моего сватовства к ее любимой внучке.

Императрица провела последние дни в Дании, на вилле Видере, которой владела вместе с королевой Александрой. Обе сестры любили это простой сельский дом, где они собрали самые дорогие им реликвии.

Когда мы приехали в Копенгаген, гроб был уже перенесен в русскую православную церковь. Покрытый русским морским андреевским флагом и Даннеброгом (датским флагом), он утопал в цветах. Два казака бывшей императорской лейб-гвардии, последовавшие за государыней в изгнание, стояли у гроба среди датского почетного караула.

Все правящие дома Европы были представлены на погребении последней императрицы династии Романовых. После торжественного отпевания и отпущения грехов митрополит Евлогий произнес по-русски бесконечную речь, которая наверняка явилась мучительным испытанием для представителей иностранных государств. Траурное богослужение закончилось, и специальный поезд повез нас в Роскильд, где императрица была похоронена в соборе, в фамильной усыпальнице датских королей.

Ирина хотела побыть какое-то время со своей семьей. Я оставил ее в Копенгагене и отправился в Берлин, чтобы посетить там отделение «Ирфе».

Приехав, я узнал, что Советы организовали публичную распродажу произведений искусства в галерее Лемке. В иллюстрированном каталоге я узнал много вещей из наших коллекций. Я нанял адвоката, господина Вангеманна, и просил его предупредить об этом немецкий суд и добиться для начала запрета продажи этих вещей, чтобы я успел начать процесс против продавцов. Другие русские эмигранты, будучи в подобном же положении, также приехали в Берлин и присоединились ко мне. Я был потрясен, увидав в торговом зале всю мебель, картины и безделушки из петербургского салона матери.

В день открытия торгов полиция ворвалась в зал и конфисковала все предметы, указанные нами, что вызвало некоторую панику как среди организаторов, так и в публике. Мы были убеждены, что нам вернут наше добро. Адвокат Вангеманн тоже. Ведь немецкие законы формально утверждали, что всякая вещь, краденая или захваченная силой и продающаяся в Германии, должна быть возвращена владельцу, какова бы ни была политическая обстановка в стране. Со своей стороны, большевики заявляли, что по декрету от 19 ноября 1922 года советское правительство конфисковало все имущество эмигрантов полномочиями своей власти, и что немецкая юстиция не должна вмешиваться в это дело. Увы, верх одержали большевики.

Я оставил Берлин в очень скверном настроении.

Сразу же по возвращении я поехал в дом «Ирфе» и увидел там Буля. Он протянул мне листок бумаги с объявлением, которое хотел поместить в журнале «Фру-фру»: «Я, нижеподписавшийся, господин Андре Буль, частью русский, частью англичанин, частью датчанин, нежный, чувствительный и смелый, ищу жену.» Ниже стояла подпись: «Андре Буль, на службе у нашего очаровательного князя, Булонь-на-Сене, улица Гутенберга, 27».

Какие бы заботы меня ни угнетали, Буль всегда умел вернуть мне хорошее настроение.

Новая скорбь потрясла русскую эмиграцию в январе 1929 года – смерть великого князя Николая, нашего бывшего верховного главнокомандующего, покинувшего вместе с нами Россию в 1919 году. Сначала он обосновался в Италии в имении Санта-Маргарита с женой, приходившейся сестрой королеве Елене. Затем отправился во Францию, в Шуаньи, департамент Сены и Марны, где принимал только самых близких людей, совершенно удалившись от света и политической жизни.

Зимой я узнал, что все деньги, вырученные от продаж у Картье, которые я вложил в недвижимость, пропали из-за разразившегося финансового кризиса в Нью-Йорке. Таким образом, матушка осталась без гроша. Послав ей все, что у меня имелось в наличности, я просил ее поспешить с приездом, и сразу же озаботился ее устройством. Я старался, насколько было в моих возможностях, обеспечить ей у нас приятную и удобную жизнь. Ее комната была обставлена в соответствии с ее вкусом и привычками: большая кровать, шезлонг у камина, маленькие переносные столики, кресла, обитые светлым кретоном, английские гравюры и вазы, готовые принять любимые ею цветы. Эта комната, простая и веселая, сообщалась застекленной дверью с террасой, которая летом была окружена цветами; я уже мысленно видел там мать, сидящую в плетеном кресле с книгой или рукоделием.

Когда все было готово принять ее, мы отправились в Кальви. Там со времени нашего последнего приезда произошли большие изменения. Появились новые дома. Таукан Керефов, тоже ставший домовладельцем в Кальви, устроил бар и ресторан в купленном им доме, бывшем епископстве. В этом заведении, вскоре получившем известность благодаря прекрасному местоположению, всегда допоздна толпился народ. Часто по ночам нас будил шум подъезжавших и отъезжавших машин. Большие яхты стояли на якоре в порту, а под солнцем простирался пляж, заполненный обнаженными телами. Кальви, наводненный туристами, больше не напоминал то красивое и тихое место, которое нас так пленило.

В те недели меня охватило неодолимое желание рисовать. До сих пор Ирина очень талантливо рисовала вымышленные лица с огромными, странными глазами, принадлежащие неведомому миру.

Несомненно, под влиянием этих рисунков жены я приступил к своим. Я отдался им с настоящим увлечением, будто чарами прикованный к столу. Но то, что рождалось под моим карандашом, выглядело скорее кошмарными видениями, чем творением мечты. Я, любивший только красоту во всех ее формах, мог создавать лишь монстров! Как будто некая злобная воля, скрытая во мне, искала себе выражения и водила моей рукой. Моя работа происходила в некотором роде помимо меня. Я никогда не знал, что собираюсь сделать, но в результате это всегда оказывались уродливо-бесформенные или гротескные существа, родственные тем, что преследовали воображение некоторых скульпторов и живописцев средних веков.

Я перестал рисовать однажды так же внезапно, как и начал. Последний рисунок, который я сделал, мог бы представлять самого Сатану. Все профессионалы, которым я показывал эти странные работы, удивлялись технике, добиться которой можно было лишь многолетними упражнениями. Я же никогда не держал в руках ни карандаша, ни кисти до этого периода безумия, и с тех пор, как он кончился, я не только утратил к нему вкус и желание, но даже и ради спасения своей жизни не смогу больше этого повторить.

Почти каждое прибывавшее судно привозило к нам друзей, живших у нас по нескольку недель. В конце концов, мы оставили им дом в цитадели, ставший слишком тесным, и переселились на ферму. Наше окружение стало слишком многочисленным, чтобы позволить нам жить спокойно. Каждый день устраивались экскурсии по окрестностям или прогулки по морю. Во время одной из этих последних Калашников чуть не утонул. Мой шурин Никита бросился в воду и благополучно пришел ему на помощь. Но этот день, видимо, был днем всяческих происшествий. Причалив в Кальви, мы поехали обратно на машине. Поскольку сияла луна, я не включил фары, и на повороте, который я плохо разглядел, машина влетела в кювет, густо заросший терновником. Все знают крошечные иглы, столь же бесчисленные, сколь незаметные, которыми вооружены эти растения. Никита был буквально изрешечен ими, как и Панч, бывший с нами. В результате врач, вызванный к первому, должен был позаботиться и о втором.

Телеграмма из Рима, которой мать объявляла о своем скором приезде, положила конец нашему пребыванию в Кальви. Мы отплыли с острова первым же рейсом, чтобы встретить ее в Булони.

Я очень радовался этому воссоединению. Но, по правде говоря, близкое соседство мадам Хуби вызывало у меня некоторое беспокойство. Как эти две столь разные женщины будут жить бок о бок, не возникнут ли неприятности? Я с трепетом думал об этом. Биби очень не терпелось познакомиться с моей матерью, и она уже называла ее по имени: «Зинаида». Это меня тем более не успокаивало!

Мать приехала оживленная, исполненная бодрости и казалась очень довольной тем, что она теперь с нами. Ее сопровождали мадмуазель Медведева, сиделка, ухаживавшая за отцом, ее старая горничная Пелагея (сменившая имя на «Полину», которое она находила более элегантным) и маленький померанский шпиц, откликавшийся на кличку «Дролли».

Павильон очень понравился матери, но, войдя туда, она воскликнула: «Ах, какой он маленький». Увы, да, он был мал, и это подтвердилось через несколько минут, когда прибыл грузовик, нагруженный огромными сундуками, тюками и чемоданами, составлявшими ее багаж. Я должен был снять помещение по соседству, чтобы разместить все это. Тем не менее, мать очень полюбила свою комнату, которую звала «Моя келейка».

Приближался опасный момент встречи с Биби. Она вошла в гостиную, где мать ждала ее. Биби поддерживали два слуги и сопровождал третий, с большим букетом роз.

– Это цветы для маленькой Зинаиды, – торжественно объявила Биби. – Я обожаю ваше имя, дорогая княгиня, и оно у меня все время на языке. Не удивляйтесь; надо меня принимать такой, какая я есть. Солнце, скажите вашей матери, что я очень робкая. Я зову вашего сына Солнцем, потому что очень его люблю! Но это каналья, негодник… И такое дурное окружение! Я сочувствую вам, иметь такого сына нелегко!

Я ждал худшего. Мать, в жизни не встречавшая подобных выходок, была явно очень удивлена, немного задета, но также, по счастью, развеселилась. Она была достаточно умной и тонкой, чтобы очень быстро понять, с кем имеет дело. В итоге, что довольно неожиданно, эти две столь различные женщины даже понравились друг другу. Сближенные чувством, которое обе питали ко мне, они любили с нежностью бранить меня.

У мадам Хуби была племянница, столь же оригинальная, как и тетка, но несколько в другом роде. Валери одевалась по-мужски, курила трубку и носила на черных, коротко стриженных волосах кепку. Маленькая и полная, смуглая и черноглазая, она походила на толстого левантийского мальчика. Она жила одна на барже у парапета Сены, обслуживаемая верной парой стариков и окруженная множеством разных зверей. Ибо Валери, не любившая человекообразных, обожала животных, которых она понимала и умела заставить понимать ее. Мы с ней познакомились случайно, даже раньше, чем с ее теткой, и оказались в числе тех очень немногих лиц, которых она соглашалась видеть.

Несомненно, что ее дикость, как и странные повадки, происходили в значительной степени от некоего комплекса неполноценности. Ее манеры, воздвигавшие барьер между ней и окружающим миром, не мешали ей быть умной и доброй. Поэтому мы ее любили, несмотря на ее порой весьма тягостную экстравагантность. Она была страстная автомобилистка и выиграла много автомобильных гонок. Согласившись однажды обедать у нас с несколькими друзьями, она рассказала, что недавно удалила себе груди, величина которых мешала ей вести гоночный автомобиль. Говоря это, она расстегнула рубашку и показала нам ужасные шрамы!

Мадам Хуби, не допускавшая никакой эксцентричности у других, особенно такой, как у собственной племянницы, никогда ее не принимала, а когда узнала, что мы с ней видимся, пришла в неистовый гнев. После грандиозной эпической сцены, во время которой было перебито множество предметов, она внезапно утихла и сказала мне: «Солнце, я хочу ее видеть, приведите мне ее сегодня обедать.»

Она приняла племянницу в постели, осмотрела ее с головы до ног и сказала с неприязнью: «Если человек – гермафродит, он сидит дома. Убирайся, и чтоб я тебя никогда не видела!»

Когда бедная Валери была таким образом отправлена из дому без обеда, ее тетка на минуту задумалась. Через минуту она позвала меня. «Солнце, будьте любезны, сделайте в «Ирфе» платья для этого монстра: три дневных и три вечерних, разных фасонов. Посмотрим, что это даст.»

На следующий день я привел Валери на улицу Дюпо, где ее появление произвело эффект, который можно себе представить! Под почти не скрываемое всеобщее изумление она сделала выбор, и в ателье был передан заказ.

Мадам Хуби приставала ко мне во все время, пока шились платья, ибо хотела устроить семейный обед, чтобы помирить Валери с другими дядьями и тетками. Те еще больше, чем мадам Хуби, не желали видеть бедную Валери, пребывая в ужасе от ее мужских повадок.

Настал день обеда, мадам Хуби расположилась в гостиной, окруженная семьей, прямо напротив двери, через которую Валери должна была совершить свой выход. Но когда она появилась, несчастную встретил общий крик ужаса: одетая по-мужски, Валерия еще как-то походила на женщину, но одетая по-женски, она выглядела совершенно по-мужски!

Биби спрятала лицо в ладони и сказала голосом, полным ярости: «Проклятье! Пускай ей вернут ее штаны!» Бедная Валери, сконфуженная, развернулась и удрала, оставшись и на этот раз без обеда.

С тех пор как мать переселилась в Булонь, ангел мира, казалось, опустился на нашу крышу. Впрочем, он вскоре заскучал и улетел.

Некий князь Юрий Козловский заявил мне о своем существовании самым оскорбительным письмом. Он писал мне, что к позору написания книги, появившейся два года назад, я прибавил еще худший, опубликовав в свежем номере газеты «Детектив» самые низкие обвинения против наших государей. Я якобы не постеснялся приписать им желание заключить сепаратный мир. Такая явная клевета была отвергнута даже столь партийным и предвзятым органом, как Верховная следственная комиссия, назначенная Керенским.

Я немедленно отыскал указанный номер журнала, о существовании которого до сих пор не знал. Он действительно содержал возмутительную статью о частной жизни наших государей, подписанную «Князь Юсупов».

Опять шантаж и перспектива процессов.

Поскольку господин де Моро-Жаффери отсутствовал, я обратился к господину Шарлю-Эмилю Ришару, которого мы знали и уважали и как личность, и как талант. Доказательное опровержение было вскоре переслано его стараниями главному редактору «Детектива». После двух последовавших предупреждений судебного исполнителя, газета все же решилась напечатать опровержение, извиняясь за запоздалую его публикацию. Все прочие газеты, которые из профессиональной солидарности до сих пор отказывались помещать мой протест, вскоре последовали ее примеру.

Редакция «Детектива» заявила, что получила эту статью от агентства «Опера Мунди-Пресс», которое гарантировало ее подлинность. Со своей стороны, агентство «Опера Мунди» перекладывало всю ответственность за это дело на венскую газету «Нойе Винер Тагеблатт», которая в свою очередь обвиняла одного из своих репортеров, еврея по имени Тасин. После бесконечной переписки было получено письмо этого Тасина, в котором он признавался, что статья – полностью его произведение. Это не помешало Козловскому, уже знавшему правду обо всей этой истории, накупить множество экземпляров этого номера «Детектива» и разослать их в сопровождении копии своего письма ко мне разным гражданским и военным группировкам русской эмиграции. Можно представить произведенный этим демаршем эффект. Президент Верховного монархического совета, Александр Крупенский, знавший так же хорошо, как и Козловский, о провокации, поручил одному из членов совета, графу Гендрикову, написать в «Двуглавый орел», журнал монархической партии, статью против меня, еще более яростную, чем письмо Козловского. Зачитанная на одном из их собраний статья получила единодушное одобрение этого достойного ареопага. Никто не осмелился возразить, даже входивший в совет один мой друг тридцатилетней давности, малодушие которого меня глубоко огорчило.

Тогда я, не колеблясь, подал в суд за клевету на главного редактора «Двуглавого орла» господина Вигуро, президента монархического совета Крупенского и автора статьи.

Монархический совет тут же прислал ко мне парламентера в лице того самого моего друга, который от меня отрекся. Но его визит не заставил меня отказаться от принятого решения. Процесс состоялся, и я его выиграл.

Мать, возмущенная действиями против меня, пригласила президента Крупенского и, когда он явился, сказала только, не подав ему руки и не предложив сесть: «Господин президент, я пригласила вас, чтобы уведомить, что я выхожу из монархической партии и надеюсь никогда больше вас не видеть». Президент удалился, очень смущенный.

Мой шурин Никита с женой, как и многие другие, последовали примеру матери и заявили о своем выходе. Спустя некоторое время «Двуглавый орел» закончил свое существование.

1930 год отмечен для меня большим горем. Очень дорогой для меня друг – Анна Павлова, одна из чистейших звезд классического танца, грация и гений которой покорили и очаровали весь мир, умерла в Брюсселе 29 января от пневмонии. Ей было 49 лет. Она остается самым волнующим и поэтическим воспоминанием моих молодых лет.

В тот же год и даже в те же числа похищение генерала Кутепова потрясло всю русскую колонию. Председатель Русского Общевоинского союза (РОВС), 48-летний генерал, он был энергичным, смелым человеком и смертельным врагом большевиков. Его похитили средь бела дня, когда он возвращался пешком домой. В этом участвовали три человека, один из которых был переодет стражем порядка. Пока последний выслеживал генерала, двое других, выскочив из стоявшей машины, схватили Кутепова и силой затолкали в нее. Лжеполицейский уселся туда тоже, и машина быстро укатила.

Эта новость появилась в газетах только спустя несколько дней после похищения. Она наделала много шума, но у похитителей было время замести следы. Началось следствие, дело так и осталось невыясненным. Тем не менее, все заставляет думать, что генерал был увезен в Москву. Впоследствии было много разговоров о даме в бежевом манто, находившейся в машине в момент похищения.

Я очень хорошо знал генерала Кутепова, завсегдатая нашего ресторана «Домик» на улице Мон-Табор. Управляющая рестораном, мадам Токарева, всегда принимала его с подчеркнутой любезностью, к которой, казалось, генерал был чувствителен. После его похищения мадам Токарева ликвидировала все свои дела и уехала в Соединенные Штаты.

Я долго ничего не слыхал о махарадже с тех пор, как я его так удачно мистифицировал, постоянно направляя по ложному следу. Я уже начал спрашивать себя, не считать ли наш разрыв окончательным, когда мне позвонили и сообщили, что махараджа в Париже и ждет меня к себе на обед в один из ближайших дней.

Он принял меня совершено спокойно, не обмолвившись ни словом о случившемся, и вновь предложил ехать с ним в Индию. Куда хотел там отправиться этот маньяк, и что скрывало за собой это приглашение, к которому он непрестанно возвращался? Я подозревал, что его настойчивость имела другие мотивы, нежели обеспечение себе удовольствия от моего общества. Несмотря на мои категорические отказы, он снова и снова настойчиво возвращался к этому предложению. Приехав в Булонь с визитом к моей матушке, он пытался убедить ее, как и мою жену, что они должны повлиять на меня и уговорить меня ехать с ним. Обе ответили, что я в том возрасте, когда решения принимаются самостоятельно. Он и тогда не успокоился и пригласил меня на несколько дней в Шотландию, в замок, который нанял на сезон рыбной ловли.

Это новое предложение заставило меня поколебаться. Мать и Ирина настоятельно не советовали мне соглашаться на эту поездку, да и здравый смысл подсказывал мне, что они правы. Но, как всегда, любопытство и влечение к неизвестному возобладали над здравым смыслом.

Шотландия, где я бывал в оксфордские годы, тогда напоминала мне одновременно Финляндию и Крым. Я был очарован ею. Совсем иной предстала она передо мной на этот раз: ее природа выглядела дикой и суровой. Замок, затерянный далеко в горах, мрачный, с высокими серыми гранитными стенами и угрюмыми зубчатыми башнями, показался мне тюрьмой. Сводчатые комнаты были темными, холодными и сырыми; помещения верхних этажей соединялись лабиринтом лестниц, переходов и галерей, в которых было трудно не заблудиться.

Мой хозяин устроился на втором этаже. Я – на третьем, по соседству с молодым адъютантом, единственным из тех, кого я видел при махарадже с самого начала нашего знакомства и который все еще входил в его окружение. Однажды я имел неосторожность заметить ему это и спросил о причинах постоянных перемен в свите махараджи. Последовавшее ледяное молчание дало мне понять, что вопрос был нескромным, и очень меня обеспокоило. Но в сложившейся ситуации я мог лишь радоваться присутствию этого молодого человека, которого я считал почти другом.

Махараджа принял меня с распростертыми объятиями и не отпускал от себя. Мы ели в его апартаментах, а после обеда отправлялись на ловлю семги. Голубая вуаль, которой он окутывал лицо от мошкары, придавала ему шутовской и немного пугающий вид. Во время наших долгих вечерних бесед у огня больше не поднимался вопрос о моем путешествии в Индию, и я с облегчением полагал, что он оставил эту идею.

Но вскоре на сцене появился новый персонаж. Он приехал из Индии и был одет как монах. Это был еще молодой человек, очень образованный, великолепно говоривший по-английски и по-французски. Особенно потрясли меня его глаза. Сила и проницательность его взгляда сразу как-то сковывали меня. У него были красивые руки, длинные и тонкие, ухоженные, как у женщины.

Он завел себе привычку приходить ко мне по вечерам, и мы часто часами говорили о философии и религии. После его ухода открывалась дверь моего соседа, и он заходил ко мне. Адъютант хотел знать все, что говорил мне этот странный монах. Результатом этих разговоров стало то, что я практически не мог спать и чувствовал предельное нервное напряжение. Так продолжалось довольно долго. Но однажды вечером мой симпатичный сосед, войдя по обыкновению ко мне сразу после визита монаха, сделал потрясающее разоблачение:

– Вы должны скорее покинуть это проклятое место, – заявил он. – Махараджа заманил вас в ловушку; если вы задержитесь здесь еще, вы больше не сможете выйти отсюда.

Поскольку я ничего не понимал, он продолжал:

– Скоро вы целиком окажетесь в их власти. Постепенно вы попадете под чужое влияние и лишитесь своей воли. Они сделают из вас игрушку, а потом увезут в Индию.

– Но какого черта им это нужно? Что они хотят делать со мной в Индии?

Он не мог или не хотел отвечать на мой вопрос.

Слова молодого адъютанта заставили меня заметить магию, действие которой я уже начинал чувствовать. Ибо он был прав: я терял свое хладнокровие и контроль над мыслями. Глаза этих двух человек меня преследовали; они напоминали мне глаза того… Другого… Чтобы окончательно не поддаться гипнозу, мне следовало скорее уезжать.

Мой друг не скрыл от меня, что, предупреждая меня, он рискует жизнью. Когда он вышел, у меня появилось опасение: не был ли он скрытым врагом, приставленным ко мне, чтобы шпионить? Настоящий ужас охватил меня при мысли, что я мог оказаться беззащитным, безвольным узником. Я вспоминал обо всех дорогих мне людях: матери, жене, дочке, друзьях, которых покинул, чтобы так глупо попасть в эту мышеловку. Моим единственным желанием было вернуться домой и вновь увидеть всех их. Я упал на колени и простыми словами, но от всей души, молил Бога прийти мне на помощь.

Должно быть, во время молитвы я заснул, поскольку наутро обнаружил себя на полу у кровати и совершенно одетым. Я проспал всего несколько часов, но проснулся полным сил и решимости, свободным от всяких сомнений. Тем не менее, я не хотел покидать махараджу, не заставив его открыть свою игру. Мне было интересно узнать, что меня ждало в случае, если бы я согласился последовать за ним. В тот же вечер после ужина я взял быка за рога и спросил хозяина, что он собирался делать со мной в Индии.

На его лице появилась странная улыбка:

– Что я хочу с вами сделать, дорогой друг? Позвольте сначала сказать вам, что вы не созданы для той жизни, которую ведете. Я много раз старался дать вам это понять. Подходящая для вас жизнь – это уединение и медитация. В тишине, вдали от людей, вы сможете сосредоточиться и расти духовно. В вас есть возможности, о которых вы сами не подозреваете, но я, знающий их, понимаю, что вы – избранный. Я хочу, чтобы вы познакомились с моим Учителем, живущим в горах. Он просил привезти вас к нему, поскольку хочет сделать вас своим послушником на десять лет и затем йогом.

– Я вовсе не такой, как вы думаете, – возразил я с пылом, – я вовсе не создан для погружения в медитацию на десять лет при вашем Учителе. Я слишком люблю жизнь, семью и друзей. Я натура кочевая и не терплю одиночества.

Не обращая внимания на мои протесты, махараджа спокойно продолжал:

– Когда в 1921 году я отправился в Европу, Учитель сказал мне: «Ты встретишь чужестранца, которого должен привезти с собой; я сделаю из него йога.» Он так точно описал ваше лицо, что как только я увидал ваш портрет у английской дамы, которая потом привезла меня к вам, я вас сразу же узнал. Для такого существа, как вы, никакие земные связи не могут существовать: вы должны поехать со мной, и вы поедете.

Я минуту помолчал, потом внезапно спросил его:

– Вы верите в Бога?

В его взгляде сверкнула молния.

– Да, – ответил он сухо.

– Хорошо, раз вы верите в Божественную власть, позволим ей руководить нами и решать, что я должен делать.

После этих слов я покинул его и отправился к моему другу-адъютанту, чтобы поведать об этом разговоре и моем твердом решении уехать завтра же.

Он скептически выслушал мое заявление.

– Вы не знаете этого человека, – сказал он. – Если махараджа что возьмет в голову, ничто и никто не заставит его отказаться. Он всеми способами воспротивиться вашему отъезду.

«Ну, это мы посмотрим», – подумал я.

С утра я уложил чемоданы, но, когда попросил машину, чтобы ехать на вокзал, находившийся в двадцати километрах от замка, махараджа, уже предупрежденный, запретил давать мне автомобиль.

Мне было неприятно бежать тайком, как вору, даже не простившись с хозяином. Я перекрестился и отправился к нему. Он сидел в домашней одежде и читал газету.

– Я пришел проститься с вами и поблагодарить за гостеприимство, – сказал я. – Буду вам признателен, если меня довезут до вокзала, поскольку времени до поезда осталось немного.

Не сказав ни слова и не взглянув на меня, махараджа поднялся и позвонил. Явившемуся слуге он приказал подать машину. Я сел в нее под изумленными взглядами монаха и адъютантов, стоявших кружком на площадке. Без приключений я добрался до вокзала, но почувствовал себя в безопасности, только когда сел в поезд.

Я больше никогда не видел махараджу. Спустя несколько лет я узнал, что во время одного из приездов в Европу он сломал позвоночник, упав с лестницы. Его положили в машину на колени двоих его адъютантов и доставили в госпиталь, где через несколько дней он умер. Некоторые детали, которые я узнал впоследствии о его жизни и характере, заставили меня призадуматься. Говорили, что однажды, разгневавшись во время игры в поло на одного из пони, он приказал забить насмерть несчастное животное и сжечь его труп у себя на глазах. Говорили также, что, когда его жены или адъютанты вызывали его гнев, он заставлял их глотать толченое стекло, и что в подвалах его дворцов устроены пыточные комнаты, причем по самым новейшим образцам.

Ожерелье Екатерины II. – Странности и смерть Полунина. – Ликвидация наших предприятий. – Неприятное поведение мадам Хуби. – Женитьба шурина Дмитрия. – Как надо принимать судебных исполнителей. – Делле Донне. – Тира Сейер

Средства, которые Полунину удалось добыть для нас, заканчивались, и наше финансовое положение усложнялось с каждым днем. Американец, съемщик виллы на озере Леман, предложил купить ее у нас, на что мать согласилась. Но поскольку дом уже был заложен в ипотеке на значительную сумму, эта продажа дала нам совсем немного. Оставшиеся у нас драгоценности находились в руках ростовщиков из Мон-де-Пьете, а квитанции у разнообразных кредиторов, принявших их в качестве залога. Оставались только долги и угроза потери заложенных драгоценностей, среди которых находилась жемчужина «Перегрина», единственное украшение, которое мать любила и всегда носила. Она относилась к ней, как к талисману, и не хотела даже слышать о ее продаже. Необходимость заложить ее уже и так породила целую драму.

Прежде я никогда не имел дела с ростовщиками. Я не знал нравов этой особой породы людей. Я им признателен за то, что не раз выпутывался с их помощью из трудных ситуаций, но также обязан им и мучительными моментами. Мне пришлось утратить ряд драгоценностей из-за невозможности выплатить в требуемый срок проценты с занятой суммы. Правда, однажды я выручил уникальное украшение, принадлежавшее прежде Екатерине II: ожерелье во много рядов из розового жемчуга, скрепленное большим рубином в бриллиантовой оправе. Ростовщик любезно предупредил меня, что если проценты не будут внесены в назначенный срок до полудня, он не будет ждать и часа и распорядится колье по своему усмотрению. Полунин, которому я поручил найти необходимую сумму, должен был принести мне ее утром назначенного дня в «Ирфе». Я ждал его все утро, не сводя глаз с часов. В половине двенадцатого, поскольку он еще не появился, я решил бежать к ростовщику и постараться уговорить его подождать. Набросав записку Полунину, чтобы он скорее присоединился ко мне, я выскочил на улицу. Новая задержка: моей машины нет. И такси не видно. Я остановил машину элегантного испанца и объяснил ему, что, если не окажусь через 10 минут на улице Шатоден, то потеряю фамильное сокровище, стоящее целое состояние. Мой идальго оказался человеком учтивым, к тому же еще и спортсменом. Без двух минут двенадцать он высадил меня у двери ростовщика. Я бегом поднялся на шестой этаж и узнал, что он только что ушел и унес колье. Спустившись еще быстрее, чем поднялся, я оказался на улице, не зная, куда бежать. Орел или решка. Я повернул направо и бросился вперед. На бегу размышлял, что если даже чудом догоню этого человека, то не смогу узнать, потому что никогда не видал его со спины. Эта мысль меня насмешила, но я так же легко мог бы расплакаться. Внезапно я заметил перед собой кого-то со свертком в руках. Я настиг его отчаянным прыжком… Это был он! Мы объяснились, и он согласился вернуться к себе и подождать Полунина.

Время шло, а Полунина не было. Я звонил в «Ирфе», где он так и не появился. Наконец, видя, что мой ростовщик нервничает и начинает сердиться, я предложил ему в залог свою машину. Так было спасено колье Екатерины II.

Полунина я увидел лишь через несколько дней. Мое доверие, уже поколебленное странностью его поведения, уменьшилось еще более от его сбивчивых объяснений. Я вскоре заметил в нем необъяснимые перемены. До сих пор он был сама точность, теперь же он опаздывал на самые важные встречи; а когда я делал ему выговор, он брался руками за голову и говорил, что болен. У меня создалось отчетливое впечатление, что он повредился в уме. Наконец я сказал, что ему следует отдохнуть, и предложил ему длительный отпуск. Больше я его не видел. Позже я узнал, что его труп нашли в поезде, но тайна этой смерти так и осталась нераскрытой.

В момент наших наибольших трудностей мне повезло: я познакомился с англичанином сэром Полом Дьюксом, который долгое время жил в России и бегло говорил по-русски. Некоторые его высказывания напоминали мне махараджу. Так, он тоже считал, что пожить в Индии мне было бы очень полезно! Он занялся нашими делами так ловко, что благодаря ему мы получили кратковременную передышку. К несчастью, мать, которую ее болезнь и наши последовательные неудачи сделали подозрительной и иногда несправедливой, однажды обидела Дьюкса какими-то необдуманными словами, и мы лишились его услуг. И почти тут же другой счастливый случай свел меня с русским адвокатом Сергеем Каргановым. Этот умный и знающий человек стал для меня добрым ангелом. Бог знает, от чего он меня избавил! Очень может быть, что от тюрьмы, ибо долгая привычка не считать деньги плохо подготовила меня к нынешней моей жизни. Я руководил столь важными делами и попадался во все ловушки, которые расставлялись людям благонамеренным, но неопытным. Карганов, с его скромным состоянием, не колеблясь, вытащил меня из особенно рискованной ситуации, заложив свое имущество, а его жена сделала то же самое со своими драгоценностями. Таких вещей не забывают. Карганов и его жена навсегда снискали мою дружбу и благодарность.

Тем временем, даже самое умелое содействие могло лишь отсрочить катастрофу. У нас больше не было Полунина, и вскоре стало очевидно, что нам не оставалось иного выхода, кроме как ликвидировать наши предприятия. Это был для нас тяжелый удар, крушение всего того, что мы создали за десять лет и настойчиво поддерживали. Я скрывал это от матери, состояние здоровья которой ухудшалось день ото дня. Но иного выхода из положения не было, и Ирина, как и я, считала, что такое горькое решение необходимо.

Пока же банки продолжали отказывать нам в любом кредите, и это заставляло нас просить клиентов «Ирфе» оплачивать заказы наличными, что совершенно не было в их привычках. Деликатную обязанность предъявлять счет я доверил Булю. Сталкиваясь с возражениями, он вставал на колени со счетом в руках и простодушно умолял: «Наш дом на грани краха, надо помочь моему очаровательному князю». Его тон и незатейливая инсценировка редко не производили должного эффекта. Большинство клиенток, растроганно улыбаясь, сразу же уплачивали по счету, и Буль никогда не возвращался с пустыми руками.

Я не раз видел вещие сны. То же случилось и в этот тяжелый для нас период. Я увидел себя со своим кавказским другом Тауканом Керефовым за карточным столом в зале, похожем на зал Монте-Карло. Проснувшись, я решил выехать в Монте-Карло в тот же день и телеграфировал Таукану в Кальви, пригласив его приехать ко мне в «Отель де Пари».

Мы играли три дня, и удача не покидала нас ни на секунду. То, что я поддался этому порыву, тем более удивительно, так как я всегда ненавидел игру и никогда не посещал казино.

Пока мне улыбалась удача в Монте-Карло, газеты объявили о моем приезде в Бухарест, куда, как они сообщали, меня призвал король Кароль, чтобы доверить мне управление всеми его имениями. Я вынужден был позвонить в Булонь и успокоить мать и жену, уже предчувствовавших новый скандал.

Началась ликвидация наших предприятий. Один из наших корсиканских друзей, Жозеф-Жан Пелегрини, предложил нам свои услуги. Он выполнил это неблагодарное и сложное дело с большим умом и полным бескорыстием. Труднее всего нам было решить важный вопрос – как помочь всем, кто терял по нашей вине работу. На это ушло много месяцев. Мы ликвидировали все, за исключением парфюмерного дела, продержавшегося еще некоторое время. Перед лицом полного краха я пришел к заключению, что не создан для коммерции!

К нашему собственному горю добавилось огорчение матери, узнавшей о нашем разорении, ибо в конце концов нам все же пришлось ей открыть всю правду. Особенно остро мы испытали горечь от случившегося, глядя на поведение мадам Хуби. Биби была человеком, не входившим во всякие подробности. Ее реакция часто была непредсказуемой, но никогда не отличалась тонкостью нюансов. Когда она поняла, что близится наша катастрофа, она написала мне, что ей нужен павильон, где мы жили, и она дает нам восемь дней, чтобы упаковаться. Я ответил довольно сухо, что ее желание совершенно совпадает с нашим, что нам слишком тесно в павильоне, и мы думаем переехать и обосноваться в Англии. Я знал, что ей вовсе не захочется, чтобы мы уехали из Франции, и надеялся, что мое письмо заставит ее одуматься. Я все рассчитал верно, но она, не желая показать, что отказывается от своего решения, придумала объяснение этому неприятному инциденту. Она призвала меня и сказала:

– Солнце мое, мне нужно сделать ремонт в павильоне, а чтобы дать вам побольше места, я устрою для вас спальню и ванную комнату на первом этаже дома. Маленькая Зинаида может оставаться в своей комнате; она больна, и ее не стоит тревожить. Ирина, вы и дочка должны будете переселиться в гостиницу на время работ. Еще я хочу вырыть во дворе бассейн, чтобы запустить туда крокодилов.

Я согласился, договорившись с Хуби, что ничего не будет меняться до близящейся женитьбы шурина Дмитрия и пирушки, которая намечалась у нас по этому случаю.

Из всех братьев моей жены Дмитрий отличался самым независимым характером. Он всегда знал, чего хотел, и устраивал свою жизнь без чьих-либо советов и помощи.

Он женился на очаровательной девушке, и со всех точек зрения этот союз представлялся нам всем удачным и счастливым. Судьба рассудила иначе. Рождение дочери Надежды не помешало супругам развестись через несколько лет.

Когда в Булони начались ремонтные работы, Ирина с дочерью уехала во Фрогмор-коттедж. Я же устроился в отеле «Вуймон» на улице Буасси-д’Англа вместе с Гришей и Панчем. Мое присутствие в Париже было необходимо, так как ликвидация наших предприятий еще не закончилась. Кроме того, я не хотел удаляться от матери, не понимавшей, почему мы все уехали, оставив ее одну в Булони. Одну, это конечно, сильно сказано, поскольку при ней состояли сиделка и две горничные, и еще повар. Она принимала многочисленных посетителей, и я сам приходил к ней как можно чаще между деловыми свиданиями, занимавшими большую часть моего времени.

Придя однажды завтракать в Булонь, я застал там судебных исполнителей, прибывших для наложения ареста на наше имущество. Два субъекта с малоприветливыми лицами и с черными портфелями под мышкой действительно ждали меня в гостиной. Этого я не предвидел. Оставалось только не терять самообладания в этой неприятной и совершенно новой для меня ситуации. Скрывая тревогу под непринужденностью, я обратился к этим зловещим птицам самым дружелюбным и спокойным тоном:

– Господа, – сказал я им, – здесь вы у русских. Я надеюсь, что вы соблюдете наши обычаи, согласившись выпить со мной по стаканчику водки.

Наши люди растерянно переглянулись. Не дав им времени опомниться, я велел подать водку. Первый стакан ввел гостей во вкус и повлек за собой немало других. Я счел их уже созревшими, чтобы немного послушать музыку, и поставил пластинки с цыганскими песнями. Понемногу они начали танцевать «казачок». Мать в своей комнате сгорала от нетерпения и не переставала требовать меня к себе, удивляясь, почему я забавляюсь с граммофоном, вместо того чтобы подняться к ней. Мои незваные гости наконец удалились, унося с собой рескрипт об аресте нашего имущества. Мы расставались лучшими на свете друзьями: «Ах, вы, русские, – говорили они, фамильярно хлопая меня по плечу, – вы все же дьявольски симпатичные!»

Мы еще не раз встречались с ними, но дело не шло дальше описи мебели. К настоящей описи они так и не приступили.

Отель «Вуймон», где я поселился, принадлежал родителям двух моих прекрасных друзей, Робера и Марии делле Донне. Мария, вышедшая за барона де Васмера, прямо-таки лучилась прелестью и оригинальностью. Она занимала в отеле маленькую квартирку, где было душно и всегда царил беспорядок, но тем не менее обладавшую совершенно особым шармом. Слабая здоровьем, она значительную часть жизни проводила в постели, окруженная художниками и писателями, многие из которых были ее друзьями или обожателями. Я имел удовольствие встретить там секретаря ее отца, Алексея Суковкина, старинного моего друга, милого мальчика, нежного и робкого, жившего в мире мечты и иллюзий. Симпатия, с которой он ко мне относился, неизменно сопровождалась упреками по поводу моей беспорядочной жизни. В конце концов Алексей увлекся буддизмом и уехал на Тибет, где стал монахом.

После дней, полных тревог и волнений, я испытывал сильную потребность сменить обстановку. Мне нравилось проводить вечера в обществе веселых друзей, таких как мои кавказцы Таукан и Руслан и мой старый друг Альдо Брюши, а из новых – Марсель де ля Арп. Робер и Мария делле Донне часто тоже бывали с нами. Наступила весна, и чаще всего мы отправлялись в окрестности Парижа. Нашим любимым местом было Коломбье, имение баронессы Тиры Сейер в Сель-Сен-Клу, розовый дом, мило сочетавшийся с окружавшей его зеленью. Розовым был и интерьер дома, от которого исходило невыразимое очарование. Мы познакомились с Тирой Сейер перед войной 1914 года. Она потеряла одного за другим троих мужей: Анри Менье, русского – Елисеева и последнего, Ришара-Пьера Водена, писавшего критические заметки о фильмах в «Фигаро». Овдовев в третий раз, она вернула себе девичью фамилию. Восхитительный друг и утонченная хозяйка дома, Тира была еще прекрасной музыкантшей. Ее очаровательный голос был тем более обольстителен, что принадлежал женщине скульптурной красоты. Входя в года, она оставалась столь же пленительной, и число ее поклонников не убывало. Множество нелегких испытаний не повредили мягкости ее характера. Глубокая вера позволила ей стоически принять невзгоды и со смирением перенести их. Сейчас она живет в Люксембурге, удалясь от света, в доме, обставленном с изысканным вкусом, одна со своими воспоминаниями, которые прелестно изложила в двух литературных трудах: «Да, я любила» и «Мудрость сердца».

Возвращаясь очень поздно в Париж после вечера, проведенного в Коломбье, и чувствуя сильную жажду, я предложил друзьям остановиться у отеля «Сен-Жермен» и пропустить по стаканчику. Весь отель спал, включая ночного сторожа, храпевшего у открытой парадной двери. Не тревожа его сна, мы спустились на кухню, где множество холодных закусок позволило нам хорошо подкрепиться. За этим импровизированным ужином последовал отдых в пустом номере на втором этаже. Как следует наевшись, напившись и отдохнув, оставив на столе в приемной должную плату за наши самовольные заимствования, мы вышли, как и вошли, не разбудив сторожа, все еще спавшего перед открытой дверью.

В то время я посещал мастерскую Клео Беклемишевой, талантливой скульпторши, жившей с сестрой на Монмартре. Несмотря на скромные средства, они восхитительно принимали своих гостей. Всякий мог быть уверен, что найдет теплый прием и приятную атмосферу. Я встречал там много художников и всю монмартрскую богему.

Когда работы в Булони закончились, я не без сожаления покинул мирное убежище в отеле «Вуймон» и моих дорогих делле Донне, чьи доброта и дружба служили мне моральной поддержкой, в которой я очень нуждался.

Второе бегство Вилли. – Развод и новое замужество мадам Хуби. – Смерть великого князя Александра. – Фильм о Распутине. – Студия на улице де Турель. – Тяжба с компанией «Метро-Голдвин-Майер»

Ремонт закончился и все перемены, выполненные мадам Хуби в Булони, получили мое одобрение, за исключением ее дикой идеи – она ослепила окна моей новой комнаты, выходившие во двор, велев выкрасить их охрой, по которой шли нарисованные караваны верблюдов. Я больше не видел ни цветов, ни неба, ни птиц; я не видел ничего, кроме верблюдов. И я первым делом соскреб в некоторых местах краску, чтобы хоть как-то видеть окружающий мир.

Разбуженный однажды утром криками, доносившимися от наших хозяев, я поспешил к окну и, глядя в просвет между верблюдами, увидел Биби в ночной рубашке на балконе, испускающую отчаянные крики:

– Солнце, Солнце, идите скорее, Вилли уехал.

Прибежав, я узнал, что муж опять нанес ей такой же удар, как и в Брюсселе, оставив буквально такую же записку: «Дорогая Аннах, я ухожу и не вернусь. Всего доброго. Вилли.»

Биби задыхалась от гнева и возмущения.

– Солнце, сейчас же найдите мне этого урода. Я не хочу больше этих… детективов. Идите, бегите да скорее!

Я возразил ей, что, отправляясь наугад, без всякого представления о том, куда ехать, я вряд ли разыщу беглеца. В конце концов она согласилась позвонить в префектуру полиции, и после трех дней напряженного ожидания, в течение которых она не дала мне ни секунды передышки, Вилли обнаружился в Ницце, в том же самом семейном пансионате, что и в прошлый раз. Поистине, он был человеком, начисто лишенным воображения.

Поскольку он упорно отказывался вернуться к законной супруге, я был отправлен в Ниццу на машине Биби с поручением привезти беглого негодяя домой. По дороге я обдумывал, что сказать ему, и понимал, что являюсь последним человеком из тех, кто мог бы заставить его прислушаться к голосу разума.

Я обнаружил его очень подавленным и угрюмым. В глубине души он внушал мне некоторую симпатию. У него был вид ребенка, который чувствовал себя виноватым и боялся наказания. Добившись наконец от него согласия вернуться со мной в Париж, я телеграфировал Биби: «Везу заблудшую овцу. Выезжаем завтра. Дружески. – Феликс.»

Ответ пришел как раз перед отъездом: «Волк ждет овцу. Солнце, я обожаю вас. – Аннах.»

Я поостерегся показывать эту телеграмму Вилли.

Во время обратной дороги он рассказал мне некоторые вещи, о которых я уже подозревал. Он явно был умнее, чем казалось, и его суждения о жене были очень и очень справедливы. Он сказал, что она с удовольствием садиста расхваливая меня перед ним, делала обидные сравнения, выводившие его из себя. Чем ближе мы подъезжали к дому, тем чаще по его просьбе останавливались у различных кафе и бистро: он несомненно набирался храбрости перед встречей со своей дорогой Биби.

Волк ожидал жертву в гостиной в грозной, тяжелой тишине. Я оставил их наедине и удрал по своим делам, не ожидая ничего хорошего от последующей сцены. Вернувшись, я узнал от Гриши, что супруги расстались с большим шумом. «Мадам» выгнала мужа после ужасной сцены. Она осыпала его руганью, бросала в окно его одежду и чемоданы вперемежку с граммофоном и пластинками. Она приказала вызвать такси, и когда «месье» туда садился, она кричала: «Счастливого пути, господин Хуби, счастливого пути!»

Я ясно представил себе эту сцену, хотя вовсе не думал, что дело все-таки дойдет до этого. Я затаился, ожидая, что мадам Хуби даст о себе знать. Через несколько дней она прислала за мной.

– Солнце, – сказала она мне, – я хочу вам сказать, что между мной и Вилли все кончено. Это смелый человек, но тупой и вечно пьяный. Терпеть не могу пьяниц. Я скоро выйду замуж за очаровательного американца. Не говорите никому об этом. Вы первый, кто это узнал.

Сначала я думал, что это шутка, но она говорила правду и спустя некоторое время вышла за своего американца. На церемонию бракосочетания нас не пригласили; на ней присутствовали одни только свидетели.

Здоровье моего тестя уже несколько месяцев внушало его близким самые серьезные опасения. Ирина отвезла его в Ментон, где он поселился на вилле «Святая Тереза» у наших друзей Чириковых. Ольга Чирикова жила с нами в Кореизе в те последние месяцы, что мы провели в Крыму. Она была создателем и главным редактором шуточной газеты, которая нас так занимала и развлекала перед отъездом в изгнание.

Ольга проявляла трогательную преданность к моему тестю и до приезда тещи сменяла возле него Ирину. Между великим князем и Ириной существовала настоящая душевная близость. В отчаянии от мысли, что его скоро не станет, она не покидала его до последнего часа. Он умер 23 февраля 1933 года. Получив телеграмму о его смерти, я отправился в Ментон с шуринами Андреем, Федором и Дмитрием. Великий князь был похоронен на кладбище Рокебрюн.

Вскоре после возвращения в Булонь нам сообщили, что в Соединенных Штатах демонстрируется фильм компании «Метро-Голдвин-Майер» под названием «Распутин и императрица», и что он затрагивает честь моей жены. Американский адвокат Фанни Хольцманн, с которой Ирина познакомилась в Ментоне, посоветовала ей подать в суд за клевету на «Метро-Голдвин-Майер». Ирина ответила, что подождет, пока не увидит фильм, который вскоре должен был пойти в Европе.

Как только фильм появился в Париже, мы отправились его смотреть. Главные роли исполнялись тремя актерами из династии Берриморов. Я был представлен под именем князя Чегодаева, а Ирина – как княжна Наташа, невеста князя, на которой он в конце концов женится после скандальных перипетий: в сцене, в исходе которой зрители не могли иметь сомнений, княжна Наташа уступает настояниям Распутина. Позже она говорит жениху, что, покрыв себя таким позором, она теперь недостойна его.

Как ни противно мне было видеть эти события на экране, не в моей власти было помешать этому. В основе ленты лежал исторический факт, о котором я сам же и рассказал. Совсем другое дело – оскорбление, нанесенное Ирине. Здесь передергивания и клевета были очевидными. Возмущенная Ирина, не имея возможности добиться запрещения фильма, решила преследовать «Метро-Голдвин-Майер» в суде.

Решение было рискованное. Все вокруг отговаривали нас, утверждали, что это чистое безумие – бросаться в процесс такого размаха, не имея денег, чтобы выплатить издержки. Кто не рискует, тот ничего не получит, думали мы. Но все же требовалось добыть в долг нужную сумму. Я никак не мог вновь обратиться к Гульбенкяну после провала процесса с Виденером. Многие отказали нам. Выручил нас Никита, связав с бароном д’Эрлангером, и тот согласился предоставить нам необходимую сумму. Было решено провести процесс в Лондоне. Фанни Хольцман взялась найти нам защитника среди лучших английских адвокатов. Приготовления к процессу должны были занять несколько месяцев.

Между тем наша жизнь в Булони становилась все сложнее. Состояние здоровья матери требовало постоянного присутствия сиделки; теперь их было две, они дежурили около нее поочередно, и их надо было как-то размещать. Пришлось поместить дочь пансионеркой в женскую школу княгини Мещерской. Но тем не менее жилого пространства отчаянно не хватало. Атмосфера в доме, где мы все сидели друг на друге, становилась просто невыносимой. Я решил найти по соседству какую-нибудь холостяцкую квартиру, где мог бы поселиться с Ириной. В двух шагах от нас, на улице де Турель пустовал первый этаж, что-то вроде небольшой студии, свет лился туда через высокие и широкие окна. Я перенес туда кое-какую мебель, ковры и занавеси с улицы Гутенберга, и это поначалу случайное жилище в итоге стало уютным уголком, где мы прожили много лет, вплоть до самой войны.

Подготовка к процессу с «Метро-Голдвин-Майер» закончилась к началу 1934 года. Нашими адвокатами были сэр Патрик Гастингс и Г.Брукс. Сир Уильям Джоуитт был адвокатом противной стороны. Председателем суда был Гораций Авори.

Объявление о процессе вызвало множество пересудов как в Париже, так и в Лондоне.

«Это обещает, – говорили одни, – еще один скандал. Феликс Юсупов не может долго жить, не заставляя говорить о себе. Этот процесс заранее проигран.»

«Браво! – говорили другие, – Княгиня Ирина не боится начать процесс с могущественной еврейской фирмой. Хороший урок для тех, кто позволяет себе нападать на людей в их частной жизни и поливать их имя грязью.»

Позиции были таковы: жена считала, что в фильме она выведена под именем княжны Наташи, и что вследствие этого сцена, где последняя уступает притязаниям Распутина, содержит явную клевету.

Со своей стороны, защитники кинокомпании, признавая, что князь Чегодаев и я являемся одним и тем же лицом, заявляли, что, наоборот, роль Наташи полностью вымышлена. Весь процесс должен был разворачиваться вокруг этого пункта.

Адвокаты попросили Ирину приехать в Лондон за пятнадцать дней до открытия слушаний, назначенных на 28 февраля. Я должен был присоединиться к ней немного позже.

Биби, которая – не знаю, почему, – не одобряла процесса, потрудилась предупредить меня, что в случае, если мы его проиграем, она заберет у нас павильон, где мы живем.

Отправляясь в Лондон, для экономии времени я полетел самолетом. Боязнь высоты всегда заставляла меня держаться подальше от этого средства передвижения, так что это оказалось мое первое воздушное путешествие. Тем не менее, когда самолет взлетел, я не испытал ни страха, ни головокружения; только опьяняющее ощущение оторванности от земли. Буль, которого я вез с собой, был задумчив и молчалив. Когда мы увидели английский берег, в машине что-то разладилось, и она начала спускаться с внушающей беспокойство скоростью. В этот критический момент Буль сказал мне с поклоном: «Высочество, я думаю, что мы с вами улетим в царство небесное». По счастью, берег находился уже близко, и самолет дотянул до него, сев наполовину в воду. Нас кое-как вывели мокрых, как губки, на берег. В общем, я предпочитаю путешествовать на поездах или судах.

Ирина приехала из Виндзора, и мы поселились в Лондоне, чтобы постоянно консультироваться с адвокатами. К тому же нас предупредили, что мы должны присутствовать на заседаниях суда.

Нам предстояли напряженные дни. Я не волновался за Ирину. Робкая и молчаливая по природе, она всегда умела, когда нужно, показать себя неустрашимой и держать противников на дистанции. Вид зала, набитого народом, тем не менее впечатлял и невольно заставлял волноваться.

Когда сэр Патрик Гастингс изложил мотивы жалобы, заседание прервали, чтобы судьи могли посмотреть фильм.

Вскоре Ирину позвали к барьеру. Искусными наводящими вопросами сэр Патрик высветил все точки сходства между княжной Наташей и моей женой. Он особенно настаивал на том обстоятельстве, что Ирина никогда не знала Распутина.

Затем слово предоставили адвокату противной стороны, сиру Уильяму Джоуитту, обратившемуся к Ирине с подчеркнутой учтивостью.

– Я не указываю, – сказал он, – ни на какие отношения, когда-либо существовавшие между вами и Распутиным. Напротив, я утверждаю, что все в вашей жизни и манерах так глубоко противоречит тому, что представлял собой Распутин. Совершенно невероятно, чтобы кто-нибудь из знающих вас хотя бы даже понаслышке мог вообразить, что вы могли иметь с ним что-то общее.

На следующий день сир Уильям Джоуитт возобновил с Ириной диалог, начатый накануне: это был неизменно учтивый, но неотступный допрос, продолжавшийся пять долгих часов. Стараясь доказать, как мало общего между героиней фильма и моей женой, он прибавил, что постановщики и с другими персонажами обращались вольно, и наконец, что есть чувствительная разница между мной и князем Чегодаевым – таким, каким он появился на экране в облике Джона Бэрримора. Он старался заставить саму Ирину отметить эти различия.

– Я полагаю, что вы знаете французского посла Мориса Палеолога, который в своих «Мемуарах» называет князя Юсупова «рафинированным и изнеженным». Точное ли это описание вашего мужа?

– Нет, я не думаю. Во всяком случае, не для меня.

– Он рафинированный эстет, не правда ли?

– Да.

– Наделен большим умом и эрудицией?

– Да.

– Он деликатный?

– Да.

Сир Уильям заметил, что в фильме князь Чегодаев изображен офицером с сильным характером, властным, грубым. Он был близок к царской семье и изгнан из ее круга после убийства Распутина. Не сближают ли его последние две черты скорее с великим князем Дмитрием, бывшим среди сообщников? Адвокат «Метро-Голдвин-Майер» перечислил другие сцены фильма в поддержку своего утверждения. Вкратце его речь сводилась к тому, что постановщики настолько вольно обращались с историей, что фактически никто не может узнать себя в фильме. Он закончил вопросом, как действительно был убит Распутин, на что последовала реплика:

– Спросите это у мужа. Он об этом знает лучше, чем я.

Допрос Ирины закончился.

– Когда красота защищается, ораторы немы, – сентенциозно уронил судья Авори. – Но не сир Уильям Джоуитт, – добавил он с каплей злости.

На следующий день настала моя очередь. Меня не пощадили, и я должен был до конца, полностью изложить историю той кошмарной ночи. Все время стараясь выявить разницу между персонажами фильма и реальными лицами, сир Уильям Джоуитт спросил меня, испытывал ли я в моменты перед убийством сильнейшее нервное напряжение.

– Это вполне естественно, – ответил я, – я ведь не профессиональный убийца.

Выслушав выступления остальных свидетелей, что заняло еще два дня, суд вынес вердикт в нашу пользу. Показ фильма в существующем виде был запрещен, а «Метро-Голдвин-Майер» оштрафовали довольно чувствительно, чтобы заставить пожалеть об оскорблении, нанесенном чести моей жены.

Наши адвокаты горячо поздравили нас, прибавив, что для них этот процесс останется ярким воспоминанием, поскольку еще никогда им не случалось и, несомненно, больше никогда не придется защищать в суде великую княгиню и слушать князя, рассказывающего публично о совершенном им убийстве.

Баржа Валери. – Выставка русских ювелирных изделий в Лондоне. – Магазин на Довер-Стрит. – Помолвка моей дочери и болезнь ее жениха. – С Биби в деревне. – Последнее собрание семьи во Фрогмор-коттедже. – Похищение генерала Миллера. – Разрыв с Биби. – Матушка переселилась в Севр. – Свадьба дочери. – Смерть Биби. – Сарсель

Не успели мы вернуться в Париж, как на нас набросились кредиторы, уверенные, что, раз мы выиграли процесс, то наши карманы полны миллионов. В действительности все обстояло совсем иначе. Компания «Метро-Голдвин-Майер» подала апелляцию. Подтверждение судебного вердикта требовало нескольких месяцев, а выплата штрафа, наложенного на кинокомпанию, тем более откладывалась на неопределенное время. Напрасно старался Карганов, напрасно призывал кредиторов выслушать эти разумные доводы. Они яростно добивались своих денег. Они быстро разузнали наш новый адрес и устраивали засады у дверей, заставляя нас сидеть взаперти часами, иногда целыми днями. В конце концов, чтобы избавиться от них, мы нашли убежище на барже у Валери, стоявшей у моста Нейи.

Нет отдыха приятнее и лучше, чем на воде. Валери обустроила свое судно со вкусом и великолепным чувством комфорта. Она жила там очень замкнуто, почти без связи с миром, которого боялась. Утром нас будил щебет птиц, и, едва мы открывали глаза, как собаки, кошки и кролики по очереди являлись к нам с визитом. Если нам хотелось провести весь день в пижамах, никто не мог осудить нас. Мы были абсолютно свободны и независимы среди домашних питомцев.

Вечерами мы музицировали. У Валери, как и у ее тетки, был сильный и выразительный голос, но ее застенчивость и комплексы всегда мешали ей петь на публике, хотя я не раз предлагал ей это. Позже она все-таки согласилась, и ее можно было слышать некоторое время в «Галерке» на Монмартре. Она, с ее черными как вороново крыло волосами и смуглым лицом, в бирюзовом смокинге с бриллиантовыми пуговицами и в черных брюках выглядела как настоящее дитя Востока. Валери сразу же обрела успех, который все время преумножался, но этот успех ее пугал, и она не замедлила прервать свою многообещающую карьеру и вернулась на баржу к своим питомцам.

Лето мы провели на барже у Валери. Тем временем апелляция «Метро-Голдвин-Майер» была отклонена, и выплата компенсации позволила нам избавиться от долгов и выкупить часть драгоценностей. По желанию Ирины остаток суммы был помещен в траст, и мудрость этого решения я оценил впоследствии.

Мы вернулись на улицу де Турель. Однажды мне позвонил по телефону президент русской масонской ложи в Париже и сказал, что хочет мне что-то предложить, оговорив, что встреча должна состояться у меня, без свидетелей и в поздний час. Любопытствуя узнать, в чем дело, я назначил ему свидание на его условиях. Он произвел на меня впечатление умного человека, властного и очень уверенного в себе. Он пригласил меня вступить в их общество. От моего согласия зависело и наше финансовое положение. Мне будут переданы значительные суммы, и я сразу же поеду в Америку, мне доверят важную миссию. Будущее было представлено мне в самых заманчивых тонах, но когда я захотел узнать, в чем же состоит эта миссия, которая будет мне поручена, мой посетитель заявил, что не может мне этого открыть, не будучи уверен в моем согласии. Я ответил, что в таком случае я вынужден отклонить предложение, которое, судя по его заманчивости, рискует коснуться моей независимости, а ее я ценю превыше всего.

Впоследствии я встречал его много раз, и всякий раз он повторял свое предложение.

В мае 1935 года в Лондоне открывалась выставка ювелирных изделий из России. Организаторы просили нас предоставить «Перегрину», и мы привезли ее.

Приехав в Лондон в разгар туристического сезона и не заказав заранее номера, мы обнаружили, что все отели заполнены. После напрасных многочасовых поисков было уже слишком поздно отправляться во Фрогмор-коттедж, и мы наугад позвонили в дверь дома на Джермин-стрит, где еще светились окна. Дом этот выглядел как семейный пансион. Нас приняла седовласая дама, вся в черном, с золотым медальоном на шее. В гостиной среди множества фотографий известных людей мы увидели и портрет короля Эдуарда VII. Спросив без особой надежды, нет ли свободной комнаты, мы были приятно удивлены утвердительным ответом. При номере была ванная, все выглядело очень комфортабельно, если не роскошно. Мы очень устали и мечтали лишь принять ванну и лечь, не слишком задаваясь вопросом, чему обязаны своей удачей. Среди ночи нас разбудили крики в коридоре и стук в нашу дверь. Этот ночной шум, столь необычный в доме такого мирного вида, мог быть объяснен лишь появлением позднего клиента под хмельком. Слишком усталые, чтобы об этом беспокоиться, мы заснули, как только шум стих.

Наутро мы завтракали с тещей и шуринами Дмитрием и Никитой. В тот же день мы узнали от одного из друзей, Тони Гандарильяса, атташе чилийского посольства, что хозяйкой этого отеля была некая Роза Льюис, снискавшая известность в Лондоне как великолепный кулинар. Эдуард VII ценил ее кухню, а также ее красоту. Со временем она оставила кастрюли и открыла это заведение, весьма известное в кругах лондонских гуляк, как некогда в Вене отель фрау Захер, куда наведывалась вся золотая молодежь австрийской столицы. Роза Льюис сильно пила, и исключительно шампанское, единственное вино, принятое в этом доме.

Тони Гандарильяс предложил нам пожить у него, в его изысканном доме на Чейн-Уолк, где мы уже много раз бывали.

Вечно юный любимец лондонского общества, Тони был одним из самых утонченных и остроумных людей, каких я только знал. Он написал невероятно забавную книгу «Мое королевское прошлое».

В каталоге выставки наша «Перегрина» значилась как историческая жемчужина, входившая в XIV веке в число драгоценностей испанской короны. Упоминалась и легенда, согласно которой она первоначально принадлежала царице Клеопатре.

Тем временем герцог Аберкорн, владелец другой жемчужины, оспаривал подлинность нашей и считал настоящей «Перегриной» свою. Сравнивая обе жемчужины, мы могли заметить, что они имели различия в размере, форме и весе. Чтобы выяснить все окончательно, я отправился в библиотеку Британского музея и полистал труды об исторических драгоценностях. Найденное мною описание «Перегрины» Филиппа II и указание ее веса не совпадало с характеристиками жемчужины герцога Аберкорна, но зато очень точно соотносилось с нашей.

Выставка привлекла множество посетителей. Княгиня Фафка Лобанова-Ростовская, сестра леди Эджертон и бывшая фрейлина великой княгини Елизаветы, которую я знал с детства, проводила там целые дни в роли добровольного гида. У нее не было недостатка ни в фантазии, ни в бойкости речи. Она беззастенчиво пользовалась легковерием людей и без малейшего стыда рассказывать им самые нелепые истории. Это ее страшно забавляло. Однажды я застал ее среди внимательных слушателей перед витриной, где была выставлена «Перегрина». Подойдя послушать ее болтовню, я услыхал, что она излагала известную историю о жемчужине, которую Клеопатра растворила в уксусе, чтобы поразить Антония роскошью своих причуд. Кончив рассказ, она выдержала паузу для большего эффекта и прибавила: «Это та самая жемчужина, которую вы видите здесь!»

Кроме всего прочего она рассказывала, что залы ее дворца в Петербурге были так огромны, что с одного конца не было видно другого, или как, купаясь в Севастопольской бухте, она спасла гибнущий броненосец, схватив якорную цепь и вплавь притащив судно к причалу.

Во время этого нашего пребывания в Лондоне миссис Лисгоу-Смит, англичанка по замужеству, но русская по рождению, предложила мне открыть в Лондоне магазин парфюмерии «Ирфе».

Я сразу же ухватился за эту идею, и вскоре на Довер-Стрит, 45 появился маленький, элегантный магазин в стиле Директории, окрашенный в светло-серый цвет, с занавесями из полосатого серо-розового кретона. В комнате, смежной с торговым залом, я устроил помещение для нас с Ириной. Эта комната, оформленная как шатер, забавляла посетителей и способствовала успеху нашего магазина.

Когда мы вернулись из Лондона, наша дочь объявила о своем намерении выйти замуж за графа Николая Шереметева. Родители всегда как-то не очень замечают, что их дети растут. Мы не являлись исключением. Каким образом наш ребенок стал девушкой и даже думает о замужестве, мы не понимали! Тем не менее, Николай – ее избранник – нам нравился, и мы могли лишь одобрить выбор дочери. Мы были счастливы вместе с ней, когда непредвиденный случай, казалось, окончательно все разрушил: Николай, заболев туберкулезом, должен был уехать лечиться в Швейцарию. Весь брачный проект моментально рухнул, и, несмотря на горе дочери, мы были вынуждены запретить ей отправиться к жениху. Несколько месяцев спустя его состояние стало довольно обнадеживающим, и мы позволили ей ехать, но воздержались давать согласие на брак до тех пор, пока врачи не уверят нас в полном выздоровлении Николая.

Биби, переехавшая на лето в деревню, позвонила однажды утром и объявила, что сняла для нас дом по соседству и зовет нас скорее приехать. Не доверяя ее прихотям и прекрасно зная, что она способна снять и дворец, и разрушенную мельницу, я поехал посмотреть на ее находку. По счастью, дом, расположенный на берегу Эны, на краю Компьенского леса, оказался очень милым и удобным. Мы тут же перебрались туда с несколькими русскими друзьями, четой Калашниковых и изысканной женщиной, графиней Елизаветой Граббе, служившей манекенщицей у модельера Молино. Там, как и повсюду, ее красота и обаяние снискали ей общую симпатию.

Мы проводили дни в прогулках по лесу или на реке. Вечера у Биби всегда бывали посвящены каким-нибудь развлечениям. Чаще всего играл скрипач Гулеско или же другие музыканты и певцы, которых она приглашала к себе. Кроме музыки, довольно часто по прихоти Биби показывали кино. Тогда саму ее устраивали посреди комнаты в кресле-качалке перед передвижным столиком с бутылками и с любимой серебряной кружкой в руках. Перед каждым из гостей стоял маленький столик с пепельницами, сигаретами и ликерными стаканчиками. Все обитатели дома, включая персонал, должны были присутствовать на просмотре. Биби сначала несколько секунд качалась, затем трижды ударяла тростью в пол, и зрелище начиналось. Если, как это часто случалось, кто-то из актеров ей не нравился, она осыпала его бранью и кидала в экран бутылки.

Еще она приобрела семейство газелей, которых на ночь запирали в гараже. Место было выбрано неудачно, поскольку вблизи гаража находилась клетка с медведем. Однажды утром за нами прибежали в большой спешке: кто-то оставил дверь гаража открытой, и газели, испуганные рычанием медведя, удрали. Все были мобилизованы на поимку газелей. Мы нашли Биби на террасе в окружении домашних, которым она раздавала приказы:

– Быстрее, найдите мне собак, – кричала она, размахивая тростью во все стороны.

Ее горничная вышла и через несколько минут вернулась, ведя на поводках двух фокстерьеров. Это привело Биби в ярость:

– Идиотка, – завопила она, – газелей берут не с этими недоносками. Надо охотничьих собак, свору. Ищите их у кого-нибудь из соседей.

К счастью для газелей, их нашли без собак!

Все это происшествие закончилось великолепным обедом, как всегда, с лучшими винами. По этому случаю мы ближе познакомились с новым мужем Биби, которого до сих пор знали только формально. Он был очень хорош собой: высокий, элегантный, с седеющими волосами. Эксцентричность жены, казалось, никак не влияла на его флегматичный характер. Однако он терпел ее выходки недолго, так как умер спустя несколько месяцев.

Биби вбила себе в голову построить для нас дом рядом с собой. Она вызвала архитектора и часами рисовала планы нашего будущего жилища. В то же время она посвятила нас в свое намерение завещать нашей дочери один из своих парижских домов. Она даже беседовала на эту тему с нотариусом и сделала все соответствующие распоряжения.

К концу лета мы поехали во Фрогмор-коттедж, где теща в этом году ухитрилась собрать всех своих детей, – вещь поистине исключительная, особенно в отношении Ростислава и Василия, которые давно жили в Америке. Оба женились там на княжнах Голицыных. Эти родственницы, которых я знал мало, очень разнились между собой, но обе были очень хорошенькие и обаятельные.

Семейное собрание, ставшее большой радостью и для тещи, и для всех нас, оказалось последним в Виндзоре. Король Георг V умер следующей зимой, и великая княгиня вскоре была предупреждена, что ей придется переехать из Фрогмор-коттеджа в ее новую резиденцию в Хэмптон-Корт.

Вернувшись в Париж, мы узнали об исчезновении генерала Миллера, боевого офицера Белой армии, который сменил Кутепова на посту президента Русского общевоинского союза (РОВС). Похищение генерала Кутепова показало необходимость охраны его преемника. Меры безопасности были приняты, и несколько телохранителей, выбранных среди бывших офицеров, должны были охранять Миллера. Зная, что его подчиненные должны зарабатывать себе на жизнь, генерал скрепя сердце подписал решение о дополнительных присутственных часах для некоторых из них. Тем не менее, он часто выходил один, несмотря на протесты своего окружения. Через некоторое время, видя, что никаких подозрительных случаев не происходило, он окончательно упразднил свою охрану, прибегнув для обеспечения безопасности к услугам шоферов-добровольцев, возивших его повсюду.

23 сентября 1936 года генерал провел весь день в своем бюро на улице Колизея. Уходя оттуда, он написал несколько слов своему другу и сотруднику генералу Кусонскому, сообщая, что отправляется по приглашению генерала Скоблина, одного из ведущих членов РОВС, на свидание с антикоммунистическим агентом, прибывшим из Москвы. Удалось установить, что генерал отправился на свидание на метро, вышел на станции «Жасмин» и вошел в дом на улице Раффе. Его видели выходящим оттуда в обществе генерала Скоблина и садящимся в машину, которую остановил последний. С этого момента его след окончательно теряется.

Приехав к концу дня в бюро на улице Колизея, генерал Кусонский нашел на столе шефа письмо, где тот предупреждал, что отправляется на устроенное Скоблиным свидание. В то же время ему позвонила госпожа Миллер, обеспокоенная долгим отсутствием мужа. Охваченные тревогой, сотрудники генерала обзванивали и поднимали всех, кто мог его видеть после полудня. Тем временем появился генерал Скоблин, демонстрировавший полное спокойствие. Ему показали записку и спросили, что сталось с генералом Миллером. Он сконфуженно пробормотал несколько слов и вышел, сказав, что вернется через несколько минут. Дожидались его напрасно. Больше его никогда не видели. Его жена, Надежда Плевицкая, знаменитая исполнительница русских песен, была арестована, судима и приговорена к двадцати годам тюрьмы; следствие установило, что она была сообщницей мужа в похищении генерала Миллера. Она умерла в заключении.

Все это дело сильно нас взволновало, ибо мы очень хорошо знали супругов Скоблиных. Особенно Плевицкую, она часто приходила к нам и пела. Нас всегда шокировала ее чрезмерная аффектация, когда она со слезами преклоняла колени перед портретом императора.

Спустя некоторое время здоровье матери заметно улучшилось. Ее лечил доктор С., особые методы которого иногда приносили удивительные результаты даже у больных, от которых отказывались другие врачи. Новый режим, предписанный им матери, казалось, преобразил ее. Она теперь гуляла почти каждый день и часто приходила завтракать к нам на улицу Турель. Иногда я ходил с ней в кино. Для нее это было большим развлечением, и она всегда с интересом следила за появлением новых фильмов. Она выглядела помолодевшей лет на десять. Я был взволнован и счастлив видеть ее такой же, как и раньше, тщательно причесанной и надушенной, вновь встречать ее умный и ласковый взгляд, обаяние ее улыбки и любезное обращение. Все с удивлением отмечали, что в свои семьдесят пять лет она сохранила цвет лица молодой женщины. Мать не прибегала к помощи румян и пудры, ее старая горничная Полина готовила ей лосьон, которым она пользовалась всю жизнь; лосьон, так сказать, исторический, поскольку рецепт его мать нашла в неизданном дневнике Екатерины II, которая славилась цветом лица. Рецепт весьма прост, он приготавливается на основе лимонного сока, яичных белков и водки.

Это улучшение ее здоровья и настроения, которому я радовался, продолжалось, увы, недолго. Вскоре состояние матери стало хуже, чем было до этого краткого улучшения. Она не вставала с постели и отказывалась от всякой пищи. Врачи отказывались от ее лечения, и сам доктор С. ничего не мог больше сделать. Поскольку она хотела видеть меня рядом днем и ночью, я должен был вернуться на улицу Гутенберга.

Летом 1937 года мне было невозможно никуда отлучиться, и Биби жаловалась, что ее все покинули. Однажды она позвонила и сказала, что ждет меня к обеду этим вечером и что я должен привести ей Гулеско и несколько других музыкантов. Я извинился, оправдываясь невозможностью оставить одну тяжело больную мать. Но для Биби все это было второстепенным делом, несравнимым с ее капризами. Обезумев от гнева, она сначала отправилась к нотариусу и отменила ту часть своего завещания, по которой оставляла один из своих домов за моей дочерью. Затем она написала мне яростное письмо, в котором сообщала, что, поскольку ее соседство перестало нам нравиться, она не видит нужды строить нам дом, а напротив, забирает у нас павильон, где живет мать. Не теряя времени на ответ, я тут же занялся устройством матери в другом месте.

Княгиня Габриэль предложила мне квартиру без мебели, очень удобно расположенную в доме-приюте для эмигрантов в Севре, которым она занималась. Я не мог желать лучшего, но надо было еще, чтобы мать согласилась на переезд. Она о нем и слышать не хотела и дала согласие только тогда, когда ультиматум Биби заставил ее понять необходимость переезда. Я нанял грузовик для перевозки ее мебели и вещей и отправился с Гришей в Севр устраивать ее. Когда все закончилось, я приехал за ней в Булонь. Никогда не забуду болезненного впечатления, испытанного при виде матери, ожидавшей меня. Одетая и готовая пуститься в дорогу, она сидела на стуле посреди пустой комнаты. По пути она не сказала ни слова, а когда увидела свою новую квартиру, залитую солнцем и полную цветов, которые она любила – зарыдала. Я несколько дней оставался с ней, пока она не привыкла. Когда она немного успокоилась, я вернулся на улицу Турель.

Вскоре я узнал, что Биби заболела. Она умерла через некоторое время, но мы с ней больше не виделись.

После лечения в Швейцарии Николай Шереметев уже около двух лет жил в Лондоне. Доктор Шеллер, пользовавший его, написал нам, что болезнь вполне излечена и никакие соображения здоровья не препятствуют более предполагавшемуся их союзу с нашей дочерью. При этих известиях нам не оставалось ничего другого, как назначить место и дату свадьбы.

Родители моего будущего зятя жили в Риме, там должны были поселиться и молодожены. По их просьбе свадьба состоялась в русской церкви в Риме в июне 1938 года.

Мать понемногу привыкала к новому жилью. Поскольку ей там было хорошо, и состояние ее здоровья не требовало больше моего постоянного присутствия, мы решили покинуть наше обиталище на улице Турель и устроиться за городом. После долгого изучения окрестностей Парижа мы нашли подходящий дом в Сарселе, на дороге в Шантильи. Этот дом, построенный в XVIII веке, забавно напоминал некоторые загородные дома в России. Накануне нашего переезда дочь приехала из Рима к нам погостить. Она жила у моей матери в Севре все время своего визита. Мы и не предполагали, что это радовавшее нас воссоединение семьи сменится разлукой на восемь долгих лет.

Первые месяцы жизни в Сарселе были, несомненно, самым счастливым временем за все годы изгнания. Впервые со времени свадьбы мы с Ириной были одни. Сарсель расположен недалеко от Парижа, но мы чувствовали себя на краю света. После бесконечной городской сутолоки здесь царил абсолютный покой. Мы жили как селяне, вставали рано и работали с Гришей и Дениз в саду и на огороде. В свободное время Ирина рисовала, а я читал ей. Мы никого не видели, за исключением очаровательной немолодой четы – господина Бернье, талантливого писателя, и его жены, сестры актрисы Жермен Дермоз. В результате превратностей судьбы они приехали в Сарсель и жили в приюте. Они не испытывали никакой горечи от таких перемен, будучи из породы тех людей, которые умеют извлечь из своих горестей и неудач уроки мудрости и спокойствия.

Мы недолго жили в таком покое. Наши друзья вскоре усвоили привычку приезжать в Сарсель, особенно по воскресеньям. Дом чрезвычайно оживился. Но тем летом 1939 года собрания были лишены истинного веселья – говорили лишь об угрозе войны, которую все считали неизбежной.

Германо-советский пакт и разочарование эмигрантов. – Война. – Сарсель. – Угроза газовой атаки. – Смерть моей матери. – Первое военное Рождество. – Бегство населения от немцев. – Немцы в Париже. – Лето 1940 года в Сарселе. – Предложение от оккупантов и «Перегрина». – Печальный конец Валери. – Возвращение в Париж. – Эмиссар фюрера. – Перелом в настроениях эмигрантов

После того как Гитлер официально занял антикоммунистическую позицию, большинство русских было склонно видеть в нем возможного союзника. Пакт, заключенный в 1939 году между нацистской Германией и советской Россией, развеял эту иллюзию. Политика Германии яростно осуждалась в эмигрантской прессе.

Мобилизация привела к закрытию многих заведений, где работали русские, и безработица среди беженцев стала повсеместной. Многие русские молодые люди, считавшиеся лицами без гражданства по закону, принятому в 1928 году, были приняты во французскую армию. Сарсель лежал на пути следования войск, и мы предложили свой дом для размещения французских офицеров. Первые наши постояльцы принадлежали к колониальной пехоте. Они пробыли у нас неделю. Все наличные комнаты в доме были превращены в спальни. Вечера мы проводили с офицерами на кухне. Эти мимолетные гости в большинстве своем были людьми любезными и симпатичными. Накануне отъезда они принесли шампанского, чтобы выпить с нами.

Госпожа Рощина-Инсарова, устраивавшая когда-то наши спектакли в Булони, в начале войны жила с нами в Сарселе. Времена были тревожными, ожидалась газовая атака. Приготовленные средства защиты казались нам недостаточными, и мы с госпожой Рощиной решили превратить в убежище одну из мансард. Несмотря на явный сарказм Ирины, мы трудились весь день, тщательно затыкая все щели, и добились такой герметичности, что в этом помещении, где совсем не обновлялся воздух, невозможно было находиться больше нескольких мгновений.

В начале ноября мать настиг синусит, принявший вскоре острую форму. Операция, оказавшаяся необходимой, нанесла сильный удар по немолодому, ослабевшему организму. Врачи всячески пытались поддержать ее сердце, но мать слабела день ото дня. Постепенно она утратила сознание и угасла утром 24 ноября, держа меня за руку. Теперь она покоится среди умерших в чужой земле соотечественников на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа среди берез и полей пшеницы. Здесь, в этом поэтическом месте, пейзаж удивительно напоминает о России.

С тех пор как я себя помню, мать занимала в моей жизни важнейшее место. Она была мне другом, мудрой советчицей и верной поддержкой на всем протяжении жизни. Я с ужасом видел, как она понемногу угасала. Наши роли переменились. После смерти отца она была моей постоянной заботой. В последние годы с ней надо было обращаться, как с больным ребенком, и, сколько возможно, скрывать от нее наши тревоги. Но все это меркнет перед памятью о том сиянии любви и нежности, которое мать сохранила даже в старости, о том обаянии силу которого испытали все окружающие. Она была любима, как бывают любимы немногие женщины, и чувства, которые она внушала, – лучшая из похвал ей.

Среди ее переписки я нашел стихи, написанные незнакомой рукой:

Мы провели в Сарселе первую военную зиму. Друзья приезжали повидать нас и задерживались на много дней. Частенько у нас подолгу гостила прелестная и элегантная Екатерина Старова, сын которой был на войне. Деликатная участливость и преданность Екатерины делали ее воистину добрым Провидением для многих несчастных. Помощь и участие, которые она проявила в момент смерти матери, укрепило нашу дружескую связь, со временем все возраставшую. Екатерина в тот год приехала в Сарсель на Рождество со множеством друзей. Каждый привез что-нибудь для праздничного ужина, а мы нарядили рождественскую елку.

Полуночная служба, которую мы слушали в то первое военное Рождество, транслировалась по радио и в окопах, где находился сын Екатерины Старовой. Служба закончилась, а мы молча сидели вокруг зажженной елки. Мысленно мы перенеслись далеко, через пространство и время, к рождественским праздникам нашего детства, в Россию… Внезапно елку охватило пламя; но мы так ушли в воспоминания, что она сгорела, а никто и не пошевелился.

Стояли суровые морозы, гололед часто затруднял связь с Парижем. Весной война стала набирать обороты. Началось настоящее вторжение, со всеми его бедами и ужасами. Мы увидели сначала бельгийских беженцев, вскоре за ними последовали французы из северных департаментов. Телефонная связь была отрезана. Мы больше не могли общаться с Парижем, а скудные известия, доходившие до нас, не согласовались с сообщениями радио. Число беженцев росло и росло. Появление беженцев из Лузарша, находившегося от нас всего в двадцати километрах, посеяло в Сарселе панику. Торговцы закрыли лавки, включая продовольственные магазины, и город опустел в один день. Нам тоже надо было уезжать поскорее, ибо мы оказались под угрозой голодной смерти. У нас как раз осталось ровно столько бензина, чтобы добраться до Парижа. Столица была почти пуста, большинство отелей закрыты, и многие из знакомых уезжали. Наконец, мы нашли приют у Нонны Калашниковой. Она жила на улице Буало в крошечной комнате, где мы ночевали втроем, не считая ее собаки и нашей кошки. На следующий день барон Гауч оказал нам гостеприимство в своей квартире на улице Микеланджело. Отправившись повидать нашего друга графиню Марию Чернышеву, жившую рядом, на бульваре Эксельмон, мы нашли ее на улице перед домом. Она устраивала столовую, чтобы кормить несчастных, бегущих от вторжения. Это было классическое и печальное зрелище массового бегства населения: испуганная толпа женщин, детей, стариков, самые крепкие шли пешком, другие набились в повозки, вперемешку с собаками, кошками, птицей, мебелью и матрасами. Большинство этих несчастных людей с суровыми, изможденными лицами, которых выгнала в дорогу бессмысленная пропаганда, не знали, куда они идут. Изнуренной женщине, тащившей четырех детей и скудную провизию, я попытался растолковать, что она подвергается гораздо большей опасности, бредя вот так наугад, чем если бы осталась дома. «Да вы еще просто не знаете, – сказала она, – что немцы насилуют женщин и режут детей на куски.»

Мы предложили нашей подруге свою помощь, но все магазины были закрыты, и мы с большим трудом смогли достать только хлеб и сахар.

Бедствия людей оборачивались бедой и для животных. Было ужасно слышать отчаянные крики несчастной скотины, голодной, брошенной хозяевами на произвол судьбы. Повсюду летали попугаи и канарейки. Они легко позволяли себя поймать, и мы смогли спасти нескольких птиц и раздать друзьям.

Среди оставшихся в городе немногочисленных парижан была большая доля русских. Многие, чтобы обеспечить охрану своих жилищ, устраивались в покинутых каморках консьержей.

Трудно передать, как тревожно было в те дни. Всех томила мучительная неясность, будет или нет столица объявлена открытым городом.

14 июня немцы заняли Париж. Мы смотрели, как они въезжали в ворота Сен-Клу. Вокруг нас плакали люди, и у нас самих на глазах были слезы. За двадцать лет, прожитых нами во Франции, она стала нашей второй родиной.

Сразу же после заключения перемирия оккупационные власти закрыли все русские заведения, и число безработных возросло еще больше. Эмигранты были вынуждены просить работу у единственного нанимателя – Германии, что не преминуло снискать к ним враждебность большинства французов.

Тем временем жизнь так или иначе устраивалась. Население, рассеянное на дорогах, понемногу вернулось в свои дома. Мы сделали то же самое, и к концу июля приехали в Сарсель. Вскоре нам нанесли визит немецкие офицеры. Сначала мы подумали, что они пришли арестовать нас. Но, напротив, они хотели убедиться, что мы ни в чем не нуждаемся! Когда они предложили нам бензин, уголь и пищу, мы поблагодарили и отклонили их предложение. Спустя некоторое время мы узнали истинные причины так удивившего нас внимания.

В разгар наших финансовых затруднений, опасаясь, что кредиторы завладеют «Перегриной», мы доверили жемчужину директору Вестминстерского банка, попросив запереть ее в его личном сейфе. Это породило непредвиденные осложнения, когда в августе 1940 года немцы установили контроль над сейфами, принадлежавшими английским подданным. Приглашенный администрацией Вестминстерского банка присутствовать при вскрытии сейфов, я считал, что без затруднений войду во владение своим достоянием. Но управляющий банка уверял меня, что это всецело зависит от немцев, последние же утверждали, что это зависит лишь от администрации. Поскольку каждый настаивал на своем, ситуация угрожала затянуться надолго. Боясь окончательно потерять жемчужину, я попросил встречи с комиссаром, которому была поручена проверка сейфов. Меня принял любезный и элегантный молодой человек, который, как только я изложил свое дело, заверил меня, что я с легкостью добьюсь положительных результатов. Он провел меня в маленький салон рядом с его бюро. Через несколько мгновений туда вошел немецкий офицер, сразу же вызвавший мою неприязнь своей подчеркнутой вежливостью, столь не вязавшейся с острым взглядом его кошачьих глаз.

– Мы хотим оказать вам любезность, – сказал он, – но если вам вернут вашу жемчужину, согласитесь ли вы в обмен на это оказать нам услугу. Мы очень хорошо знаем, что вы значите и что представляете собой. Если вы согласитесь стать нашим светским агентом, в ваше распоряжение будет предоставлен один из прекраснейших частных отелей Парижа. Вы поселитесь там с княгиней и будете устраивать праздники, для которых вам откроют неограниченный кредит, и куда будут приглашаться лица, на которых мы вам укажем.

На это удивительное предложение я ответил достойным образом, сразу же дав понять немцу, что он ошибся адресом:

– Ни моя жена, ни я ни под каким предлогом не согласимся играть подобную роль, – сказал я. – Мы скорее предпочтем тысячу раз потерять жемчужину, чем согласиться на такое.

Я встал и направился к выходу, и тогда немец остановил меня и пожал мне руку!

Увы, больше я ничего не добился, и лишь через три с половиной года, после ухода немцев, жемчужина была возвращена нам.

Много раз во время оккупации нам случалось получать приглашения немецких влиятельных лиц, но мы принимали их с некоторой осторожностью. Несмотря ни на что, немцы почему-то оказывали нам доверие, что позволило нам не раз помогать людям, которым угрожали тюрьма или депортация.

Однажды я встретил Валери, которую не видал очень давно. Она все еще жила на барже, куда и пригласила нас обедать. Мы были удивлены, застав там немцев. Я должен признать, что все они были хорошо воспитанными людьми, на вид даже симпатичными и, как и большинство тех, с кем я сталкивался во время оккупации, не любили Гитлера. И все же их присутствие у француженки выглядело явно неуместно.

Бедная Валери в конце концов еще сильнее оторвалась от реальности и в итоге поплатилась за это жизнью.

Летом жизнь в Сарселе была вполне сносной. Овощи, которые мы выращивали, были существенным подспорьем, а во дворе у нас росло старое абрикосовое дерево, ломившееся от плодов. Мы обменивали абрикосы на другие продукты. Но с первыми холодами жить в деревне, в доме безо всякого отопления, стало попросту невозможно. В ноябре мы решили вернуться в Париж.

Несколько месяцев мы провели на улице Агар в маленькой меблированной квартире в одном из редких в Париже домов, который еще отапливался. Нам даже была доступна невиданная роскошь – два раза в неделю мы могли принимать горячие ванны. В эти дни многие наши друзья, у которых не было горячей воды, приходили к нам, чтобы воспользоваться этой исключительной привилегией. С туалетными принадлежностями в руках они терпеливо ожидали в гостиной своей очереди в ванную комнату. После купания воздавалось должное провизии, которую каждый приносил с собой.

Затем я снял пустующее ателье на улице Лафонтена. Здесь мы провели год. Огромное ателье немного походило на ангар. По счастью, я неплохо знал круги парижских антикваров. Многие из них, особенно евреи, помещали лучшие из своих предметов мебели на хранение к частным лицам, чтобы обезопасить их от посягательства оккупантов. В результате мы некоторое время жили как в настоящем музее.

Полузнакомый итальянский художник однажды пришел ко мне и попросил, чтобы я встретился с немцем, посланцем Гитлера, желавшим побеседовать со мной о политическом будущем моей страны. Я не видел причин уклоняться, но, поскольку не хотел принимать посланца фюрера у себя, то предложил встретиться в каком-нибудь нейтральном месте. Было решено, что мы все трое позавтракаем в отдельном кабинете ресторана в квартале Мадлен.

Немцу было поручено посвятить меня в намерения Гитлера освободить Россию от большевиков и реставрировать монархию. Он спросил, интересует ли меня лично этот вопрос. Я ответил, что лучше было бы обратиться к живым членам семьи Романовых, находящимся в Париже, и дал ему их имена и адреса. Он спросил, что я думаю о евреях. Я признался, что в общем я их не люблю, упомянул неприглядную роль, которую они сыграли в истории моей страны – как и в моей жизни, – и добавил, что считаю их главными виновниками революции и войны; но судить их всех огульно не хочу, так как это, по-моему, абсурдно.

– Во всяком случае, – прибавил я, – нет извинения вашему обращению с ними, оно не достойно цивилизованного народа.

– Но наш фюрер делает это для общего блага, – заявил тот, – и вы увидите, что скоро мир будет освобожден от этой проклятой расы.

Фанатизм этого арийца делал бессмысленным продолжение разговора, и по окончании завтрака я не замедлил откланяться.

Война, начатая немцами в 1941 году против советской России, возродила надежды многих эмигрантов. Они считали, что в этой изменившейся ситуации необходимо срочно создать новое национальное правительство.

Не удивительно, что многие мои соотечественники приняли таким образом сторону немцев. Многие, видя в этом повод возобновить борьбу с большевизмом, поступили на службу к немцам солдатами или переводчиками.

Поначалу предполагалось, что аналогичная реакция будет и среди русского народа. Сообразно секретным немецким планам, целые русские армии должны были сдаваться почти без боя, а немецкая армия легко привлечь на свою сторону население, которое из ненависти к большевикам могло бы принять их как избавителей.

Все изменилось, тем не менее, через несколько месяцев, причем из-за самих немцев, впавших в обычную для них психологическую ошибку. Они повели себя в России с чрезвычайной грубостью, так что скоро их стали ненавидеть еще сильнее, чем большевиков.

Судьба солдат Красной армии, сдавшихся в плен, была особенно ужасна, поскольку советское правительство считало их предателями, а немцы обращались с ними, как с врагами. Голод, болезни и жестокое обращение погубили огромное множество из них. Из выживших немцы формировали армию под командованием генерала Власова, который сначала сражался против Красной армии, а потом освободил от нацистов Прагу. В конце войны он сдался со своей армией американцам. Они же выдали Власова большевикам, его предали военному суду и повесили.

Со временем всем стало ясно, что Гитлер не имел иной цели, кроме истребления славян и превращения южной России в экономическую базу для немецкого господства. Тогда настроение народа полностью изменилось. Население стало враждебным немцам, а в армии совершенно прекратились измены. Большинство эмигрантов, завербовавшихся к немцам, чтобы сражаться с большевизмом, поняли, что они обманулись, и вернулись во Францию. В то же время русский народ поднялся против захватчиков и добился изгнания их из своей страны.

Советское правительство поспешило воспользоваться этим, чтобы продемонстрировать всему миру триумф коммунистической идеологии. Победой они были обязаны патриотическому подъему русского народа, но использовали ее, чтобы усилить позиции коммунизма не только в России, но и на большей части Европы.

Русские люди этого не хотели. Они сражались за свою родину, а не за коммунизм; но, защищая родину, они спасли и коммунизм.

Удивительна судьба народов, приводящая их к союзам, которые они не выбирают, или к сражениям с другими народами, с которыми они должны были бы жить в мире. К концу прошлого века Россия и Германия, казалось, не имели никаких причин воевать. Они были связаны близкородственными династиями, и никакая враждебность не разделяла эти два народа, оба глубоко религиозных, хотя и разных исповеданий. Возможно, что франко-русский союз, поссорив Россию с Германией, меньше послужил интересам Франции, чем это могла бы сделать независимая Россия, которая сдерживала бы Германию, как она это делала в прошлом.

Россия и Германия подпали под власть двух чудовищ, порожденных гордыней и ненавистью: большевизма и нацизма. Но большевизм – это не вся Россия, даже в большей мере, чем нацизм – не вся Германия. Сегодня известно из достойных доверия источников, что большинство русских настроены антисоветски, и что многие из них сохранили верность православию. Все ждут освобождения и завтра поддержат тех, кто принесет им его. Случай был упущен дважды: в 1919 году, когда союзники оставили Россию большевикам, и после Второй мировой войны, когда перед фактом жестокой необходимости советское правительство вынуждено было доверить командование армией генералам, далеко не все из которых разделяли идеи коммунизма. Поддержка армии могла сильно облегчить свержение режима. Сейчас сделать это труднее, если не невозможно. Как бы то ни было, можно не сомневаться, что из страданий, превысивших все мыслимые пределы, Россия выйдет очищенной и возвеличенной, и что уже заявившее о себе русское подполье по мужеству и вере заслуживает того, чтобы стать ядром сил, стремящихся к возрождению страны.

Святая Тереза из Лизье и шофер такси. – Новости о семье Ирины. – Мы становимся дедом и бабкой. – Фатима. – Феерическая квартира на авеню Фош. – Рудольф Хольцапфель-Вард. – Завтраки у миссис Кори. – Переезд на улицу Пьер Герен. – Освобождение Парижа. – Приезд шурина Дмитрия

Мы жили на улице Лафонтен по соседству с сиротским приютом и храмом, посвященным святой Терезе из Лизье. Однажды мне приснился сон, в котором я увидел идущую ко мне молодую монахиню с розами в руках, через сад, полный цветов. После этого я проникся особым благоговением к святой Терезе и молился ей. Мне даже случалось рассказывать о ней другим. Я вспоминаю шофера такси, моего соотечественника, который, пока меня вез, рассказал о своих несчастьях. Его история не сильно отличалась от многих других: старики-родители остались в России, от них нет никаких известий, жена болеет, дети заброшены, неудачи преследуют… В итоге – нищета и навязчивая мысль о самоубийстве. Эти вызывающие жалость истории, столько раз слышанные, были похожи между собой и различались лишь темпераментом рассказчика. Жалобы таксиста на несправедливость судьбы граничили с возмущением, и я видел, что оно росло по мере того, как он излагал свои неудачи. Он закончил свою исповедь ужасными богохульствами и заключил, что в мире, преданном царству Сатаны, Бога нет. Не имея возможности предложить ему утешение и чувствуя, что мои увещевания будут лишь раздражать его, я велел ему отвезти меня к сиротскому приюту на улице Лафонтен. Было непросто заставить этого одержимого зайти со мной в церковь, но при виде страдальцев мое терпение, как правило, не знает границ. Я заставил его сесть на скамью и, уговорив помолиться святой Терезе, оставил его одного. Уходя, я увидел, что он преклонил колени. Помолившись, он вернулся ко мне, и мы вышли из церкви, не проронив ни слова.

Я почти забыл эту историю, но примерно год спустя на Елисейских полях у тротуара остановилось такси. Из него выскочил шофер и с сияющим лицом направился ко мне. Я едва его узнал, так он изменился с нашей первой встречи. Он и его семья обрели благополучие, сообщил он мне. Теперь он никогда не упускал возможности, если ему случалось заезжать в квартал Отей, зайти в храм и поблагодарить святую Терезу, покровительству которой он был обязан такими счастливыми переменами в своей жизни.

Когда в результате перемирия, заключенного в Компьенском лесу между Францией и Германией в 1940 году, прервались связи с Англией, мы долго не имели известий о семье Ирины. Ужасные бомбардировки Лондона усиливали наше беспокойство. Первые известия дошли до нас лишь в ноябре. Мы узнали, что великая княгиня и ее дети здоровы и невредимы. Шурин Андрей потерял жену, умершую после долгой болезни, а теща уехала из Хэмптон-Корта в Шотландию, где устроилась в одном из флигелей замка Балморал. Мы узнали также о смерти Буля, ставшего жертвой бомбежки. Письма все-таки доходили до нас, но с перерывами и чаще всего с большим опозданием. Последнее, что мы узнали, это то, что Федор, заболевший туберкулезом, лечится в шотландском санатории.

Новости из Италии были более утешительными. Мы без проблем переписывались с живущей в Риме дочерью и ее мужем, а также с шурином Никитой и его семьей. Так мы узнали, что скоро станем дедом и бабкой!.. В марте 1942 года в Риме родилась маленькая Ксения, но прошло больше четырех лет, прежде чем мы смогли взглянуть на внучку.

В прошлом мне не раз случалось оказываться в неловком положении по вине людей, которые беззастенчиво узурпировали мое имя. Последнее злоключение этого рода, случившееся со мной, приняло совершенно комический оборот. Начало истории – а она тянулась годы и кончилась лишь во время войны – восходит к временам, когда мы еще жили в Булони. Назвавшись Феликсом Юсуповым, некий предприимчивый персонаж соблазнил венгерскую девицу по имени Фатима, жившую в Будапеште. Не удовольствовавшись простой узурпацией моего имени, он, оставляя ее, дал ей мой адрес. На меня обрушилась лавина писем – страстных, неистовых, отчаянных, где о наших безумных ночах Фатима писала в выражениях, свидетельствовавших о высокой оценке любовных возможностей ее партнера. Она с чувством вспоминала вечер, который «мы» провели в ночном кабачке Будапешта, где я танцевал на столе в черкесском наряде, кидая кинжалы над головами присутствующих. Я ответил на первое письмо этой неистовой влюбленной, разъяснив ей, что она принимает меня за другого. Безуспешно. Ее первые письма были написаны по-немецки, но вскоре она стала писать на французском – и каком французском! – сообщив, что она «учить эта изик, шоб периехат с маман» жить ко мне и выйти за меня замуж! Она ожидала лишь визу, которую запросила у венгерского консула в Париже. Фотография, которую она мне прислала, представляла особу весьма в теле, с завитыми волосами и не слишком юную на вид. Ее письма всегда содержали списки покупок, которые она считала необходимыми для нашего будущего общего жилища: «Купит пасуд, торелик, кострул, гаршки и эта модны штюки для стакан…»

Она хотела также улей, чтобы «слюшат жжжжюжжю пшолка». Наконец, следовало описание брачной комнаты. Она потребовала большую, шикарную кровать с очень толстым матрасом и кружевным испанским покрывалом. Испания также должна была поставить для нее шаль с бахромой и золотые серьги со сверкающими бриллиантами. В последних письмах говорилось о ее скором приезде и предписывался церемониал встречи: «Я вас просить шобы вы ждат нас с мажордом весь дни.»

Я не очень беспокоился об этом, но вдруг меня пригласили к венгерскому консулу, желавшему знать, точно ли я жду этих двух дам, и должен ли он послать им визы, которые они запрашивают. «Ни в коем случае! – вскричал я в ужасе, – Это сумасшедшая, которая преследует меня письмами уже несколько лет, принимая меня за другого!»

Маленькое последствие большой катастрофы: понадобилась всего-навсего мировая война, чтобы оградить меня от приезда Фатимы и ее матери!

Парижское метро, ставшее во время войны единственным видом транспорта, часто оказывалось местом неожиданных встреч. Так я неожиданно увидел среди густой толпы моего аргентинского друга, которого уже много лет как потерял из виду. Марсело Фернандес Анчорена представил меня своей жене, бывшей с ним, и пригласил нас с Ириной завтракать. Они недавно поселились на авеню Фош.

Надо сказать, что супруги Анчорена были не похожи друг на друга. Хортенсия была живой и веселой, она много и звонко смеялась. Марсело – весь в полутонах. Он чаще всего молчал, а говорил с легким сомнением, словно подыскивал точные слова для выражения тонкой мысли; его голос звучал немного глухо. Она лучилась энергией, он – сплошная тайна. Их жилище отражало характер обоих. «Я хотела жить как на сцене, среди театрального декора», – сказала мадам Анчорена. Она полностью осуществила свое желание. В занавесе, поднимавшемся перед началом пьесы, не было нужды. Три грации, украшавшие двери, расступались, пропуская актеров; либо актеры появлялись на балконе или на одной из лестниц с белыми балясинами и перилами из черного бархата. Пьеро и Коломбина, улыбавшиеся на ширме Кристиана Берара, оживали, чтобы под звуки мелодии «Под лунным светом» сыграть легкую и грустную пьеску.

Создателей этого декора звали: Андре Барсак, Жан Кокто, Пикассо, Брак, Тушаг, Матисс, Дюфи, Кристиан Берар, Джорджио Кирико, Жан Ануй, Леонор Фини, Люсьен Куто… Пожалуй, довольно. Андре Барсак, теперь директор «Ателье», создал всю причудливую архитектонику интерьера. Он также предложил эскиз росписей, где повсюду, поскольку шла война, был нарисован голубь мира.

В будуаре Хортенсии была дверь из венецианского стекла, расписанная по мотивам балета «Ночные девы» Жана Ануя. Композицию, похожую на страницу старинного манускрипта, создала художница Леонор Фини, автор костюмов кошек. Ануй написал там своей рукой либретто балета, а Жан Франсе – несколько нотных строчек. Но самым удивительным предметом в этом удивительном доме был, несомненно, рояль, расписанный Жаном Кокто. В нем пряталось радио, странное существо, загадочное, как сфинкс. «Это мое дитя», – сказал Кокто. Внутри рояля, под изображением звездного неба он написал в конце посвящения: «Лишь бабочки ночной нам голос слышен…»

В военные зимы, во время перебоев с отоплением, супруги Анчорена принимали друзей в маленькой гостиной, от пола до потолка обитой красным. Я играл там на гитаре под рисунком Пикассо. В той гостиной я встречал мэтров, работавших над оформлением квартиры.

Супруги Анчорена больше всего ценили ум, остроумие, культуру, от кого бы они ни исходили. Они собирали у себя людей, разделенных идеологией, социальным статусом или национальностью, и пытались устанавливать между ними интеллектуальные контакты.

Приходя на авеню Фош, ты оказывался вне времени и реальности, в неком феерическом пространстве. Здесь ценили удовольствия разного рода, но не среднего качества. Главное, чтобы их отличало высокое искусство. Вокруг маленьких круглых столиков, где никогда не бывало более восьми приглашенных, нам предлагались утонченные блюда, так, что мы даже не понимали, где находится дверь в те таинственные места, где они были приготовлены: курица из лангустов, экзотические овощи и десерты. Приправой к тем блюдам служила неожиданность, помогая поддерживать волшебную атмосферу дома.

Из-за трудностей с продуктами мы часто ели не дома. Обычно – в маленьком ресторане нашего квартала, где меню было достаточно разнообразным, а цены приемлемыми. Когда мы однажды выходили оттуда, позавтракав с одной нашей знакомой, хозяйка отозвала последнюю в сторону и спросила, хорошо ли она знает людей, с которыми завтракала.

– Да, конечно, – ответила наша знакомая.

– Вы уверены?.. Но вы, наверное, не знаете, что этот господин очень известен в нашем квартале… Кажется, это он убил некоего Марата в его ванне! Говорите, что хотите, но я не хотела бы принимать его в своей туалетной комнате.

Наша знакомая с тех пор звала меня не иначе, как Шарлоттой Корде.

В то время я часто посещал бар в «Рице», где встречал друзей. Там я познакомился с Рудольфом Хольцапфель-Вардом, американцем, одним из самых авторитетных в Париже художественных экспертов. Нас сблизила взаимная симпатия, и я впоследствии частенько заглядывал к нему в Отей, где он жил с женой и двумя маленькими сыновьями.

Рудольф был сильной и своеобразной личностью. Совершенно поглощенный искусством, религией и философией, он мало жил в реальности. Мне нравился его образ мышления, хотя у него и существовал культ Жан-Жака Руссо, чему я не сочувствовал. С Рудольфом мы буквально обшаривали Париж в поисках предметов искусства. Ведомый безошибочным чутьем, он обнаруживал шедевры в самых неожиданных местах и совершал находки, ценность которых часто была неизвестна их владельцам.

Когда Соединенные Штаты вступили в войну, Рудольф был арестован вместе с другими американцами. Не без труда удалось освободить его благодаря вмешательству австрийских и немецких коллег, с которыми он сотрудничал до войны.

В эту зиму суровых лишений миссис Кори, вдова «короля стали», давала завтраки в «Рице». Среди обычных сотрапезников были графиня Греффюль, герцоги Шарль и Пьер д’Аренберг, утонченный виконт Ален де Леше, Станислас де Кастеллане и его жена, которых все звали «парочка ланей», графиня Бенуа д’Ази, кроившая себе костюмы из плотных штор.

Миссис Кори была необыкновенно худой и бледной. Она носила конические фетровые шляпки, загнутые спереди и сзади, как треуголка Наполеона. Говорили, что в постные дни она заказывала себе до прихода гостей бифштексы. Те, кто хотел завтракать с вином, должны были приносить его с собой. Так, мы видели, как графиня Греффюль вынимала из черной полотняной хозяйственной сумки изысканное вино папы Климента 1883 года.

В общем, завтраки у миссис Кори иногда напоминали нам кормление животных в зоопарке.

Графиня Греффюль привела на один из завтраков Жана Дюфура и его жену, также ставших нашими друзьями. Жан тогда уже основал «Лионский кредит», директором которого сейчас является. Его энергия и работоспособность и в те времена не имели себе равных. К тому же он обладает редкой способностью возместить целую бессонную ночь четвертью часа сна. Очень общительный по натуре и прекрасный член компании, он при этом самый доброжелательный из друзей. Мы переименовали мадам Дюфур из Сюзанны в «Марию-Антуанетту» по причине ее сходства с французской королевой. Несомненно, поэтому «Марию-Антуанетту», художницу со вкусом и талантом, особенно вдохновляли некоторые уголки Трианона. Чтобы разделить с мужем его образ жизни, она, не колеблясь, пожертвовала собственной склонностью к уединению. Но среди парижской суеты ей случалось мечтать о тихой жизни в деревне, где она могла бы свободно писать картины. Сейчас она довольствуется тем, что у нее «на глазах вся история Франции», на которую она смотрит из окон дома на набережной Вольтера. Существует предание, что в том доме жил Бонапарт. Если стоять там, созерцая речной пейзаж, невольно ловишь себя на мысли, что тебе интересно, о чем мог думать император возле того же самого окна… Старый дом хранит и другие тайны, ибо в свое время он был свидетелем бурной любви Альфреда де Мюссе и Жорж Санд.

Мы устали от временного жилья на улице Лафонтена и подыскивали другую квартиру, которая могла бы стать более стабильным жилищем. В глубине квартала Отей на улице Пьер Герен, в самом конце ее, мы обнаружили старинную конюшню, переделанную в жилой дом. Он требовал ремонта, к тому же был без всяких удобств, но место показалось нам приятным – с высокими деревьями, окружавшими маленький дворик, мощенный неровными камнями.

Снять дом еще полдела, надо было привести его в порядок. Я подрядил для этого бригаду русских рабочих.

Это было весной 1943 года. Мы провели в Париже зимние месяцы, но когда холода смягчились, вернулись в Сарсель, где сад, возделанный Гришей и Дениз, приносил нам драгоценную поддержку в то время, когда проблема питания с каждым днем все больше обострялась. Я часто приезжал из Сарселя в Париж и проверял, как шли работы.

Настала осень, но дом был далеко не готов. В декабре мы все еще жили в Сарселе, именно тогда у меня появились сильные боли в левой ноге. Приглашенный врач определил артрит и посоветовал мне показаться хирургу в Париже. Старое такси, переделанное в санитарную машину, отвезло меня на улицу Пьер Герен, где еще не было налажено отопление и не закончен ремонт крыши. Я никогда не забуду первые ночи, проведенные в новом доме. Гриша где-то нашел старую печку, она дымила так, что из-за угрозы отравления угарным газом все окна приходилось держать открытыми день и ночь. Поскольку к тому же шел дождь, мы не только дрожали от холода, но и спали под зонтом.

Хирург, осмотревший меня, объявил, что мне без сомнения придется соблюдать постельный режим несколько месяцев. Друзья, испуганные нашим неустроенным бытом, советовали мне лечь в больницу, но поскольку я не нуждался ни в каком особом уходе, а Ирина была великолепной сиделкой, я предпочел остаться дома. Моя неподвижность и все еще идущий ремонт не помешали нам весело отпраздновать Рождество, и новогодняя ночь прошла за питьем и пением с русскими друзьями, принесшими гитары. Улица Пьер Герен никогда такого не слыхала!

Наш тупик представлял собой необычный маленький мир. В основном здесь было тихо, не считая шумных перемен в соседней с нами школе. Тогда улица наполнялась криками, которые дети всегда издают просто так, без определенной цели (если не подозревать, что их цель – свести с ума всех, кто их слышит). Поначалу мы опасались, что не сможем там жить. Но в конце концов мы приспособились к этим детским воплям, и они служили нам часами. Утром тупик был местом свидания всех собак и кошек квартала, а вечером – влюбленных. В немногих домах тупика жили тихие люди. Среди наших соседок была пожилая дама, страдавшая от ревматизма. Видя, как она несла утром ведро, такая скрюченная, что с трудом ходила, никто не мог бы и представить, какой свет озарял эту несчастную жизнь. Каждую субботу, сидя у окна, она поджидала прихода навещавшего ее друга. Он неизменно появлялся из-за угла, напевая: «Вот он я, вот он я». Это был бывший музыкант, живущий в Руане. Он приносил ей небольшие подарки, немного провизии, бутылку вина; помогал по хозяйству, готовил еду и играл на корнете-а-пистон. Затем уходил. В конце улицы он оборачивался, чтобы в последний раз махнуть ей рукой. Она улыбалась ему из окна и провожала взглядом, пока он не исчезал… И начинала ждать снова.

А как не вспомнить о консьержке тупика, Луизе Дюсиметьер! Она могла бы иметь успех в театре в роли Полины Картон. Чем был бы тупик на улице Пьер Герен без этой семидесятилетней резвой особы с розовыми щеками и злыми глазами? Весь день она трудилась, подметала наш двор, наш дом и все лестницы в тупике. С ее энергией могла сравниться только ее фантазия. Она не только наводила чистоту с утра до вечера, но также стирала белье, даже если оно было чистое, пересаживала наши цветы на школьный двор, а из школьного двора – к нам. Она готовила мне, когда я оставался один, и баловала меня какими-нибудь вкусными мелочами. Возвращаясь из магазина, она приносила нам сенсационные новости: что правительство решило снести Эйфелеву башню, или что детская коляска, въехав в витрину «Прекрасной садовницы» со скоростью ста километров в час, привела к гибели многих людей.

Луиза Дюсиметьер звала меня: «господин принц», мою жену – «госпожа графиня», а мою замужнюю дочь – «мадемуазель». Мой друг монах-доминиканец, приходивший ко мне, был «господин монах», а чтобы стать «господином профессором», достаточно было просто одеться клерком. Когда я выходил, я всегда просил ее записывать имена тех, кто будет звонить по телефону в мое отсутствие. Однажды она сообщила, что мне звонил посол.

– Какой посол?

– Не знаю.

– Тогда откуда же вы знаете, что это посол?

– Потому что у него был голос посла.

Но венец ее фантазии – рассказ о том, как она вместе с президентом Франции возложила под сводами Триумфальной арки цветы на могилу ее племянника, Неизвестного солдата.

Пока я соблюдал постельный режим, множество друзей приходили навестить меня. Рудольф Хольцапфель, живший рядом на вилле Монморанси, всегда появлялся в шесть часов. Я был более чем тронут, потому что знал, как он занят. Он не нашел ничего лучшего, как читать мне для моего развлечения «Исповедь» Жан-Жака Руссо по-английски! Дома его звали «шестичасовой господин».

Иногда заглядывала Жермен Лефранк, чей блестящий ум, острый язычок и чувство юмора придавали мне бодрости.

В марте я получил разрешение вставать и начал выходить. Работы по дому почти закончились, и наш быт постепенно налаживался. Внизу у нас получились гостиная и столовая, разделенные маленькой кухней. В этих двух комнатах, стояла мебель, следовавшая за нами в наших странствиях от Англии до улицы Пьер Герен, через Булонь и Сарсель. В столовой я развесил рисунки, созданные мной в Кальви, а в витрине выставил забавных маленьких шерстяных куколок, сделанных Ириной.

Очень крутая лестница вела в нашу комнату, первоначально – сенной чердак. Это было большое, очень светлое и солнечное помещение. Я велел окрасить его в аквамариновый цвет и поставил там мебель, стоявшую раньше в комнате матери в Булони. Стены были увешаны портретами и гравюрами, пробуждавшими наши самые дорогие воспоминания.

Жизнь день ото дня становилась все труднее; люди не только нуждались во всем, но жили в страхе перед вторжением лже-полицейских, которые тогда грабили квартиры. Женщин часто останавливали по вечерам на улицах и снимали меха, украшения, иногда платье и обувь. Многие из наших знакомых уже стали жертвами этих нападений. Люди не отваживались открывать дверь, когда слышали звонок, а женщины – выходить по вечерам одни.

Мой друг Рудольф Хольцапфель заявил, что Париж становится непригодным для житья, и предложил нам зафрахтовать парусное судно и тайно отправиться в Ирландию.

Гриша и Дениз на велосипедах ездили в Сарсель, где на заброшенном огороде по воле Божьей произрастали еще кое-какие овощи. Они привозили их в старом ящике, из которого Гриша соорудил прицеп.

В 1944 году мы без удовольствия узнали, что генерал Роммель устраивается со своим штабом как раз напротив нас. Улица Пьер Герен наполнилась немецкими часовыми, с которыми нам часто приходилось по вечерам вести переговоры, чтобы пройти домой. Не зная немецкого, мы иногда с трудом убеждали их, что единственная наша цель – это спать в своей постели.

Июнь 1944-го… Союзные силы высадились на побережье Франции. По мере того как они продвигались к Парижу, атмосфера в городе становилась все напряженней. Говорили, что город заминирован, и все ждали взрыва в любой момент.

Шведский консул господин Нордлинг рассказывал нам, как его вмешательство убедило генерала Шолтица пощадить столицу, несмотря на полученный приказ. Так Париж был спасен. Немцы ушли, а генерал Леклерк вошел в Париж во главе своей армии, за которой вскоре последовали армии союзников. Но эти первые дни ликования имели и свои безобразные стороны. За чистой радостью первых часов последовали мучительные сцены, очень напоминавшие то, что мы уже некогда видели. Реакция толпы повсюду почти одинакова: всегда яростная и чаще всего безумная. В любые времена можно видеть разнузданную толпу, глумившуюся над тем, что она превозносила еще накануне… Меня потрясло замечание одного торговца: «Не будем забывать, – говорил он, – что от Вербного воскресенья всего лишь пять дней до Страстной пятницы.»

Прошли массовые аресты – часто по воле самозванных судей, руководимых личной местью. Мы насчитали немало друзей среди тех, кто был таким образом произвольно арестован. Было очень трудно добиться их освобождения. Ненависть к немцам была столь велика, что ярлык «предателя» мог быть приклеен и к тому, кто лишь продолжал заниматься своим всегдашним ремеслом, дававшим ему средства пропитания, и к тому, кто действительно сотрудничал с оккупантами.

Вскоре прибыл новый английский посол, Дуф Купер, теперь лорд Норвич, и его жена леди Диана. Оба были моими старыми друзьями. Вскоре после их приезда я отправился к ним в отель «Беркли», где они пока остановились в ожидании готовившейся для посла квартиры.

Однажды на улице Пьер Герен внезапно появился шурин Дмитрий в мундире Королевского военно-морского флота. Он был послан Адмиралтейством в командировку. От него мы узнали новости обо всех родственниках. Андрей женился на шотландке. Федор, все еще больной, жил в Шотландии у моей тещи. После нашей разлуки жизнь Дмитрия была полна всяческих перипетий, особенно в трагические дни Дюнкерка, когда он входил в команду спасателей, посланных британским флотом для эвакуации войск.

Все строили планы на конец войны, который уже приближался благодаря успехам союзников. У нас был лишь один план – поехать как можно быстрее в Англию и навестить великую княгиню.

Последняя военная зима. – Париж оживает. – Огромная жалость к русским пленным в конце войны. – Мы снимаем дом в Биаррице. – У великой княгини в Хэмптон-Корте. – Мы везем Федора в По. – Лето в «Лу-Прадо». – «Калаутса». – Отец Жак Лаваль. – Сен-Савен

Зима 1944-45 годов выдалась особенно суровой. За исключением немногих привилегированных счастливчиков, ни у кого не было топлива. Ни у кого не было бензина для автомобиля; такси и автобусы практически стояли, а метро работало лишь до полуночи. Грише пришла идея положить доску на прицеп, в котором он возил овощи из Сарселя, и с этим импровизированным экипажем он отправлялся за нами по вечерам, когда мы опаздывали на метро.

Париж понемногу возвращался к жизни. После четырех лет немецкой оккупации все испытывали потребность в общении. То те, то другие устраивали обеды либо дома, либо в скромных ресторанах. Мой друг Рудольф и то почувствовал вкус к светской жизни. Сложности с продуктами не мешали ему давать завтраки и обеды, где собирались самые разные люди: леди Диана Купер, Луиза де Вильморен, князь и княгиня Андрониковы, Люсьен Тессье с женой, Жан Кокто, художник А. Дриан, Гордон-Крег и потрясающий персидский фокусник Резвани соседствовали с офицерами-союзниками. Русский легионер Тарасов пел по очереди со мной цыганские песни.

Наш друг Казимира Стулгинска первой придумала открыть у себя на улице Массене ресторан, похожий обстановкой на частный дом. Она проявляла необыкновенную щедрость к тем, кто не мог полностью оплатить свой обед. Любезная русская пара Олиферы сделали то же в своей очень красивой квартире на авеню Камоэнса с хорошим освещением и прелестными официантками. Придя туда однажды вечером ужинать, мы нашли своих друзей потрясенных и среди ужасающего разгрома: на квартиру напали люди в масках, вооруженные автоматами. Они унесли все деньги и ценные вещи, какие только нашли, серебряную посуду и все продукты из кухни. Это нам не помешало воздать должное приготовленным блюдам, которые грабители тактично оставили.

У Екатерины Старовой я познакомился с Софьей Зерновой, работавшей секретарем в приюте для русских детей. Это заведение, принимавшее только сирот, существовало в большей мере на частные пожертвования.

Русский старик, одетый чуть ли не в лохмотья, пришел однажды туда с чеком на 5000 франков. Когда Софья Зернова, несколько удивившись, спросила о его средствах к существованию, он ответил, что получает пособие по безработице в размере 3000 франков в месяц и что он накопил эту сумму, «собирая мусор». Софья Зернова сначала отказалась брать деньги, но потом все же взяла, чтобы не обижать старика. За его щедростью последовала другая: немного спустя он вновь пришел с новыми 5000 франками: на этот раз это был дар его французских товарищей, тоже «мусорщиков», пославших свои деньги сиротам Софьи Зерновой.

Война подошла к концу, и в апреле 1945 года союзниками были «освобождены» и отправлены в Россию более двух миллионов русских пленных, которые понимали, что вернуться в свою страну – это самоубийство.

Мы давно знали про эту огромную беду русских пленных, но мир словно ничего не замечал. Сначала эти факты замалчивались, но потом были изложены в статье, появившейся 6 июня 1952 года в «U.S.News and World Report», независимом информационном еженедельнике, выходившем в Вашингтоне. Чтобы оправдать отказ Соединенных Штатов насильно вернуть домой пленных, захваченных в Корее, автор этой статьи рассказал о том, что не побоялся назвать «одним из самых кошмарных эпизодов самой кровавой войны в истории». Я не могу не предоставить ему слово:

Когда война в Европе закончилась, союзники обнаружили, что более двух миллионов русских находятся в плену у немцев или воюют у них. Целая русская армия под командованием русского генерала Андрея Власова, бывшего защитника Москвы, входила в немецкие вооруженные силы. Кроме того, были освобождены сотни тысяч русских военнопленных, и многих из них отвезли в лагеря в Англию и даже Соединенные Штаты. Большинство выказывало сильнейшее нежелание возвращаться на родину.

Тем не менее, вскоре после Ялтинской конференции судьба этих освобожденных русских была решена приказами верховного союзного командования, согласно которым «все русские, освобожденные в зоне, контролируемой союзным командованием, должны быть переданы властям СССР как можно скорее».

Таким образом, массовая репатриация началась в мае 1945 года. Она длилась больше года. За это время сотни тысяч русских пытались избежать этого обязательного возвращения на родину, и десятки тысяч покончили с собой в дороге. Американцы, которым был поручен надзор за ними, были вынуждены отправлять их силой. Один из офицеров союзников пошел под военный трибунал, отказавшись это делать.

Русские, попавшие в плен на юге Европы, были отправлены в австрийский Линц, откуда им предстояла репатриация. В пути около тысячи из них выбросились из окон вагонов, когда поезд проходил по мосту через ущелье у австрийской границы. Все эти люди погибли. Новая серия самоубийств последовала в Линце, многие утопились в Драве, чтобы не возвращаться в Совдепию.

Семь массовых операций по репатриации были произведены в Германии: в Дахау, Пассау, Кемптене, Платтлинге, Бад-Айблинге, Санкт-Венделе и Марбурге. Все они сопровождались попытками группового самоубийства; самой распространенной его формой было повешение. Часто при прибытии советских уполномоченных русские прятались в местных церквях или часовнях. По рассказам американских очевидцев, советские солдаты все равно вытаскивали этих «освобожденных» русских наружу и били их палками, прежде чем увезти на грузовиках.

Другие бывшие русские военнопленные, увезенные в Англию, были размещены в трех лагерях. Вскоре их погрузили на английские корабли и в сопровождении новой волны самоубийств отправили в Одессу.

Известен случай, когда понадобилось три дня, чтобы выгрузить всех. Этих бедолаг вытаскивали силой из темных углов корабля или из глубин трюма, где они прятались.

Некоторые русские, освобожденные вскоре после «дня Y» в Нормандии, были отправлены в Соединенные Штаты и интернированы в лагерях Айдахо. Лишь немногие из них хотели вернуться домой, но почти всех вскоре погрузили на советские суда в Сиэтле и Портленде. Сто восемнадцать человек остались, решительно отказавшись уезжать. Они были переправлены в лагерь в Нью-Джерси в ожидании решения их судьбы. Наконец их тоже выдали советским представителям; но, чтобы заставить их выйти из бараков, потребовалось применить слезоточивый газ, и многие покончили с собой перед репатриацией.

После этого команды советских солдат прочесали добрую часть Европы, чтобы найти и схватить тех, кому удалось сбежать от репатриации. Они арестовывали также русских, угнанных на работы в Германию и пытавшихся выдать себя за солдат побежденной немецкой армии.

Попав в руки советских солдат, большинство задержанных были сначала отправлены в отборочные лагеря на востоке Германии.

Там проводилось следствие. С помощью доносчиков, всегда имевшихся под рукой, следователи выносили обвинения десяткам тысяч бывших военнопленных. «Освобожденные» русские, виновные или подозревавшиеся в измене из-за службы в немецкой армии или отказа от репатриации, были допрошены и приговорены к смерти. Их тут же расстреляли.

Других перевезли или пешком перегнали в Россию для более подробного рассмотрения их дел. Многие потом были надолго отправлены в исправительные лагеря Сибири и другие не менее суровые места. Обвинения и казни продолжались годами и после войны.

Эта история получила продолжение после того, как партии бывших русских военнопленных были репатриированы, а Красная армия начала оккупацию Восточной Европы. Дезертирство советских солдат стало частым явлением. Эти солдаты чаще всего сдавались американским властям и просили убежища на Западе. Но представители Соединенных Штатов, которые в первое время оккупации старались сохранять хорошие отношения с Советской Россией, выдавали этих дезертиров Советам, и тех регулярно расстреливали перед строем их товарищей!

Обычай возвращать Советам всех беглых военнослужащих был отменен летом 1947 года. Но зло уже свершилось. Сведения о выдаче беглецов распространились по советским вооруженным силам, и поток дезертиров, сдававшихся американским властям, стал весьма незначительным.

Таков урок, который запомнили представители Соединенных Штатов. Поэтому они не соглашаются ни на какой компромисс в спорном вопросе, касающемся корейских военнопленных.

Война кончилась, и Рудольф Хольцапфель вновь заговорил о том, чтобы нам поехать куда-нибудь всем вместе; это была его любимая мечта. На этот раз речь шла о поездке в Биарриц, проект, несомненно, более выполнимый, чем путешествие в Ирландию, но и тут возникали сложные проблемы с транспортом и жильем. В то время было не так-то просто перевезти такую орду, как наша – с детьми, собаками, кошками и многочисленным багажом. У Рудольфа была идея нанять грузовик!

Сначала меня послали в Биарриц на разведку – отыскать подходящую виллу. После военных лет, проведенных на одном месте, я чувствовал себя, как школьник на каникулах.

Первым же знакомым лицом, кого я увидел, приехав в Биарриц, была подруга матери, графиня де Ла Виньянце, вдова бывшего посла Испании в Петербурге. Эта гранд-дама, с ее любезностью, величественной осанкой и безупречными манерами, принадлежала к былым славным временам. Ее вилла «Три фонтана» по-прежнему оставалась в центре светской жизни, которая и в Биаррице, как и повсюду, была уже не той, что раньше.

Приглашенный на завтрак в «Три фонтана», я нашел там старых знакомых – Пьера де Картасака с женой, внучатой племянницей императрицы Евгении, все столь же очаровательной, живой и остроумной, а также графа и графиню Баккьоки, она – бывшая фрейлина последней французской императрицы, умершей у нее на руках. Там была и мадам Леглиз, «Муха» для близких, очень дружная с моей тещей, которая подолгу жила в Биаррице когда-то, в чудесную эпоху, когда Биарриц был вторым Довилем, можно сказать, космополитическим городом, потому что в нем было мало французов. Лучшая пора Биаррица прошла. Моя, конечно, тоже, но о ней я вспоминал без большого сожаления; лишенный былого своего богатства я чувствовал себя свободнее и в некотором роде более счастливым.

Вопреки ожиданиям, я довольно легко отыскал в окрестностях аэродрома виллу, которая могла нас устроить. Переговорив с хозяйкой, я вернулся в Париж, в восторге от того, что так хорошо и быстро выполнил своею миссию.

Идея коллективного отъезда на грузовике уже отпала, и было решено, что сначала поедем мы с Ириной, а Рудольф с семьей присоединится к нам позже. Но буквально накануне нашего отъезда хозяйка снятой нами виллы известила нас, что она изменила свое решение. Это неприятное препятствие не остановило нас: мы считали, что сумеем все устроить на месте. Хозяйка отказывалась вернуться к прежнему соглашению, но предложила нам другую виллу в квартале Негресс на юго-востоке Биаррица. Большинство жилых домов были реквизированы американцами, и нам не оставалось ничего иного, как согласиться на то, что предложили.

Вилла «Лу-Прадо» нам в целом понравилась, несмотря на невероятный беспорядок, царивший внутри. В столовой буквально до потолка громоздилась целая гора кукурузы. Более серьезным неудобством стало то, что дом был недостаточно велик, чтобы вместить всех нас. Тем не менее все устроилось, поскольку Рудольф известил нас, что он изменил свои планы и уезжает в Америку. Начав с атаки на гору кукурузы, загромождавшую столовую, мы подняли тучи тли, которая разлетелась по всему дому, и избавится от нее удалось с большим трудом.

У нас в «Лу-Прадо» оказались очень приятные соседи. Ближайшее владение, примыкавшее к нашему саду, принадлежало барону Шассерио. Большой дом, похожий на замок, был очень подходящим обрамлением для этого элегантного и куртуазного джентльмена, друга искусств и литературы. Очень близкий с Франсисом Жаммом, он основал после смерти поэта Общество друзей Франсиса Жамма, президентом которого и являлся.

По соседству с нами обитали Жак де Бестеги, мой бывший оксфордский товарищ, и его очаровательная жена Кармен, Габриель Дорзиа, великая артистка и обаятельная светская дама, Мабель Арамайо, вдова графа Жана д’Арканга, а также детская подруга Ирины – Каталина де Амезага. Ее и Мабель мы видели чаще всего. Шарады и живые картины, костюмы для которых придумывались ловко и находчиво, часто занимали наши вечера, затягивавшиеся допоздна под аккомпанемент гитары и песен в полуподвале, превращенном в бар. Одна из сестер Мабель вышла замуж за маркиза д’Арканга, брата мужа ее сестры. Музыкант и поэт Пьер д’Арканг был и остается, как некогда его отец, великим организатором и душой праздников в Биаррице. Его жена – замечательная музыкантша; ее пение отличается чистотой и стилем, а голос из тех, какой хочется слушать бесконечно. Семья д’Аркангов – это басконская Мекка. Все живущие там или проезжие знаменитости бывают у Аркангов. Там я вновь встретил чудесную и неподвластную времени Сесиль Сорель, которая, закончив карьеру комедиантки, обратилась к вере.

Мы провели в «Лу-Прадо» все лето и часть осени. Друзья приезжали к нам, чтобы отдохнуть от тягот парижской жизни. Отсутствие машины ограничивало наши выезды и развлечения. Прогулки и экскурсии совершались пешком или на велосипедах. К концу осени мы вернулись в Париж и стали готовиться к поездке в Англию, надеясь, что она не за горами. Но бесчисленные формальности задержали нас до следующей весны.

Ехать из Франции в Англию в 1946 году не было ни просто, ни приятно. На земле, как и на море, сообщение восстановилось лишь частично, и суда ходили только от Дьеппа до Ньюхейвена. После путешествия, показавшегося нам бесконечным, нас встретили на вокзале Виктория наши друзья Клейнмихели. Мерика Клейнмихель – дочь графини Карловой, той самой, что в начале нашего изгнания трудилась с нами в мастерских на Белгрейв-сквер. Полная блеска и веселья, крайне остроумная, она обладала талантом подражания, равный которому я редко встречал. Ее первый муж, князь Борис Голицын, сражался в Белой армии и погиб на Кавказе. Оставшись вдовой с двумя детьми, она вышла за графа Клейнмихеля, который был для нас не только другом, но и советчиком. Они оба питали большую симпатию и привязанность к моей теще и были из числа тех людей, которых, кажется, знаешь всегда и с которыми не хотел бы никогда расставаться.

Вечером мы приехали в Хэмптон-Корт, взволнованные и обрадованные встречей с великой княгиней после столь долгой разлуки. Она чувствовала себя неплохо, но очень беспокоилась о Федоре, состояние которого все ухудшалось. Настала уже ночь, когда мы расстались, не договорив всего, что хотели сказать. Мать Марфа, русская монахиня, бывшая при теще и выказывавшая много лет самую горячую и неослабевающую преданность ей, пришла к нам в комнату, и мы проговорили с ней почти всю ночь.

Мы уехали из Англии в начале лета. Великая княгиня попросила нас отвезти Федора во Францию с ее более благоприятным климатом. После медицинского обследования в Париже он лечился в санатории в По, недалеко от Биаррица, и мы часто навещали его.

Вскоре мы с огромной радостью встретились с дочерью. Она приехала из Рима с маленькой Ксенией, которую мы еще не видели. Внучке уже исполнилось четыре года. Они провели с нами все лето в «Лу-Прадо».

Здесь я должен сказать о своей первой или, точнее, второй встрече с графиней Кастри. До того я увидел ее однажды предыдущей осенью в парижском поезде. Сначала моим вниманием завладел очаровательный, маленький черный бульдог. Когда же я поднял глаза на особу, державшую собаку на руках, я не мог не отметить ее. Она была одета с такой тонкой оригинальностью, что невозможно было сказать, в чем эта оригинальность состояла. Видно было только, что одета она замечательно хорошо. Светлые, коротко стриженные волосы, ласковые и насмешливые глаза, и эта манера слега прокатывать «р» в разговоре – всего этого оказалось более чем достаточно, чтобы заставить меня разузнать имя этой дамы.

Вернувшись в Биарриц следующей весной, я встретил даму из поезда и ее бульдога в старом автобусе. Этот автобус все называли «драндулетом». В то время, когда с транспортом было еще плохо, он исправно курсировал между Негрессом и центром Биаррица. Я не удержался и погладил бульдога, а собачникам лучшего повода для знакомства нельзя и придумать.

Графиня Кастри жила по соседству с нами. Ее имение «Калаутса» раньше называлось «Скит Святой Марии». Она приобрела его в 1918 году и с тех пор не переставала переделывать и улучшать. За помощью она обратилась к моему другу – архитектору Белобородову. Ему пришла особенно счастливая идея сделать внутренний полукруглый двор. К часовне прибавилась небольшая пристройка, в каких располагаются монашеские кельи. Так и чудилось, что где-то рядом бродила тень аббата Мюнье.

В гостиной с окнами, занавешенными белым муслином, голубое и зеленое соседствовали, не мешая друг другу. Великолепные цветы были искусно подобраны в романтические букеты. Все комнаты носили имена святых. Они были выдержаны в «монашеском стиле» с изысканными деталями.

Все в этом доме носило печать тонкой индивидуальности его обитательницы. Индивидуальности, чары которой невозможно не испытывать, но которая заставляет вас задуматься, поскольку никогда точно не известно, где кончится порыв сердца и начнется его озлобление. В графине уживались мудрость, старая, как мир, и в чем-то похожая на капризы избалованного ребенка.

Я встречал у графини Кастри ее прекрасную и утонченную подругу княгиню Марту Бибеско. Несколько бесед с ней позволили мне оценить ее ум и то тонкое понимание, которое является для ума и отдыхом, и одновременно усилием. Марта, вместе с другими, уговорила меня писать мои «Воспоминания».

В «Калаутсе» я вновь встретил художника Этьена Дриана, которого связывала с мадам Кастри очень старая дружба. С самого начала она с подчеркнутым интересом следила за его карьерой. Дриан начинал с рисунков о текущей моде, но его талант никогда не ограничивался одной лишь модой. С детства находившийся под влиянием соседства замка Сен-Бенуа, где жила мадемуазель де Лозен, правнучка Людовика XV, он всегда оставался верен идеалам благородного века.

В «Калаутсе» я познакомился с отцом Жаком Лавалем. Под аркадами маленького монастыря белое одеяние доминиканца казалось естественной частью декора. Мы беседовали с ним так просто и непринужденно, как будто были знакомы всю жизнь. Я чувствовал в нем что-то патетическое и особенно трогательное. Мне хотелось бы, чтобы мой жизненный опыт, которым я обязан исключительно доверию ко мне самых разных людей, был чем-нибудь полезен и ему. Наша первая встреча была короткой, но мы пообещали друг другу, что увидимся в Париже.

Взаимная симпатия, соединившая нас, переросла в прочную дружбу.

В течение лета мы, наконец, получили вести от Никиты. Конец войны он с семьей провел в Германии у графини Тоерринг, сестры герцогини Кентской. Он извещал нас о своем скором приезде в Париж. Поскольку мы сами собирались туда только через какое-то время, мы предложили ему разместиться в нашем доме на улице Пьер Герен.

Екатерина Старова, проводившая лето в Сен-Савене в Верхних Пиренеях, звала нас туда, утверждая, что это самое прекрасное место в мире. Мы позволили уговорить себя и не жалели об этом. Сен-Савен – маленькая деревушка над Аржелесом, с великолепным видом на широкую долину, окруженную высокими горами. Там всего лишь несколько старых домов, гостиница и очень красивая церковь XII века, где находится могила Святого Савена. Нам очень хотелось увидеть это место, давно ставшее объектом паломничества. Здесь святой жил тринадцать лет в самом суровом покаянии. Но Екатерина, сама прекрасная альпинистка, предупредила нас, что подниматься туда очень трудно. Тем не менее, она уступила нашим настояниям и отправилась с нами. После двух часов подъема мы достигли часовни, сооруженной на месте, где жил и молился Святой Савен. Вокруг царили покой и тишина.

Спускаться было еще тяжелее, чем подниматься, но этот день оставил о себе неизгладимые воспоминания. Нам так понравилось в Сен-Савене, что мы сняли там дом на будущее лето.

В день отъезда, когда я вошел в последний раз в старинную церковь, мне показалось, что я чувствую сильный запах лилий. Время лилий давно миновало, и на алтаре лежали какие-то другие увядшие цветы. Я вышел из церкви и попросил Ирину и Екатерину зайти и проверить явление, глубоко меня поразившее. Но ни одна, ни другая не заметили того дивного аромата, который я все еще ощущал.

В Париже, в отеле «Вуймон». – Дело «Кериоле». – Тревожные новости от Федора и его переезд в Бретань. – Я пишу «Воспоминания». – Ирэн де Жиронд. – Возвращение в Отей. – Последние попытки светской жизни. – Мир в Истине

Вернувшись осенью в Париж, мы нашли наш дом буквально оккупированным. Никита обитал в нем с женой Ириной и двумя сыновьями А еще там жила наша дочь Ирина с ребенком. Это походило на цыганский табор. Гриша и Дениз оставались еще в Биаррице, Обе Ирины сами ходили за покупками и готовили. Вскоре они обе уехали, одна в Англию, другая в Италию, а я переехал в отель «Вуймон» к моим дорогим делле Донне.

Почти каждый день я обедал с Робером и Марией, и мы вместе часто ходили в театр. В это время я познакомился с Жаном Маре, несколько раз обедавшим с нами в отеле. Не могу не отметить его добродушие и простоту, качества довольно редкие у знаменитостей.

Я давно уже не вспоминал о деле, связанном с замком Кериоле, но оно само напомнило о себе. Среди бумаг матери, которые я постепенно разбирал, мне попался конверт с фамилией господина Эмбера. Это был адвокат, изучивший дело и убедивший мать не отстаивать права на замок, поскольку срок давности их аннулировал. Изучив несколько писем, лежавших в конверте, я захотел увидеть досье и отправился к господину Эмберу, который вел его по просьбе матери. Я узнал, что адвокат умер несколько лет назад, а поскольку он был евреем, немцы разграбили его кабинет и сожгли бумаги. Карганов, с которым я поговорил об этом деле, сказал, что матушка скорее всего была введена в заблуждение, ибо, по его мнению, срок давности не мог быть применен в подобном случае. Я предпринял розыски нужных документов и нашел в Париже, в конторе бывшего нотариуса прабабки, ее завещание и опись имущества замка Кериоле.

Я отдал нотариусу собранное таким образом досье, но когда захотел изучить его со своим адвокатом господином Селаром, нам сказали, что оно затерялось… Все надо было начинать сначала! Надо было возвращаться в Кемпер и снова восстанавливать дело. Когда это было сделано, то и первое досье нашлось как по волшебству. Процесс сейчас идет и может продлиться еще долго.

Весной 1948 года мы получили скверные известия о Федоре. Врач, приглашенный на консультацию, считал, что его может спасти только операция, и советовал нам перевезти его в Шатобриан в клинику доктора Берну. Я отправился к Федору в По, чтобы забрать его в Бретань. Там ему пришлось перенести одну за другой три операции, прежде чем доктора объявили, что его жизнь вне опасности. Я находился рядом с ним во время и после операций. Мне всегда нравилось ухаживать за больными. Я обнаруживал в себе неисчерпаемые запасы терпения и нежности, особенно возле нервных и беспокойных людей, которым мое присутствие часто приносило немного покоя, столь им необходимого. Несомненно, я прозевал свое призвание – мне следовало бы стать сиделкой… или исповедником, поскольку я легко вызываю доверие к себе. Возможно – как мне часто говорили – потому, что во мне чувствуется естественная склонность прощать. Большинство тех, кто приходил ко мне и рассказывал про свои трудности или горести, уверяли меня, что получили ободрение и пользу от моих советов.

Федор медленно шел на поправку. Я покинул его через несколько недель, убедившись, что он поправляется, но окончательно он выздоровел лишь к весне следующего года.

Настало лето, и мы вернулись в Сен-Савен с Екатериной Старовой. Там я и начал писать свои «Воспоминания». Я проводил дни на террасе, полностью захваченный этой работой и воспоминаниями о прошлом.

То же было и в «Лу-Прадо», где мы провели всю зиму. В мае Федор уже был в состоянии путешествовать и приехал в Аскен, в отель «Эчола». Мы некоторое время пробыли с ним. Но среди постоянного шума машин и тяжелых грузовиков я не мог писать. С утра очаровательная деревушка наполнялась туристами. Преобладали старые путешествующие англичанки, которых встречаешь повсюду и которые, в глубине пустыни или на вершине горного пика, везде одинаковые: плоские ступни, отсутствующая грудь и вставные зубы, придающие им хищный вид. Все они вооружены «Бедекером» и «Кодаком», не говорят ни на каком языке, кроме своего, и никогда, по-моему, не знают точно, почему они оказались здесь, а не где-то в другом месте.

Вернувшись в «Лу-Прадо», я вновь обрел мир и тишину, необходимые для работы. Ирина, у которой память гораздо лучше моей, очень помогала мне. Поставив последнюю точку, я поехал в Париж повидаться с некоторыми друзьями. Особенные надежды я возлагал на мадемуазель Лавока, президента книготорговцев Франции, суждениям которой доверял. Оценки разных людей придали мне смелости, и я занялся подготовкой этих страниц к печати. Графиня Кастри познакомила меня с одной из ее подруг, Ирэн де Жиронд, которая занимается переводами; она согласилась помочь мне в этой работе.

Сначала я ездил к ней в Сен-Жан-де-Люз. В этом тихом месте мы начали работу, длившуюся месяцы. Между нами с каждым днем росло взаимопонимание. Ирэн де Жиронд быстро завоевала мое полное доверие. Я чувствовал, что могу сказать ей все, потому что она все могла понять. Ее замечания были справедливыми и точными, и когда наши мнения в чем-либо расходились, я всегда знал, что она права – от чего приходил в ярость и в то же время не переставал радоваться чувству уверенности, которое у меня возникало благодаря ей. Ее голос напоминал мне в иные минуты голос моей матери.

Осенью Никита сообщил нам о своем решении переехать с семьей в Соединенные Штаты. Наш дом в Отей, таким образом, освобождался, и мы поспешили воспользоваться этим и вернуться к себе.

Когда Ирэн де Жиронд вернулась из Сен-Жан-де-Люз, наша общая работа возобновилась в Париже. Она регулярно приходила на улицу Пьер Герен и устраивалась в шезлонге со своей маленькой таксой Изабель, служившей ей пюпитром. Друзья подарили нам молодого мопса по кличке Мопси. Собаки очень подружились, и, как только Ирен приходила, начинались сумасшедшие игры, во время которых листы рукописи часто разлетались во все стороны.

Я безгранично благодарен моим верным друзьям, помогавшим мне в работе, более длительной и сложной, чем я предполагал: Ирен, урожденной княжне Куракиной, второй жене князя Гаврилы, мадам Блак Белер, барону Дервье, барону де Витту, Ники Каткову с его поистине энциклопедической памятью. К нему я обращался, когда мне требовалась справка о том, чего моя память не сохранила. Он также перевел «Воспоминания» на английский язык. Я был вознагражден за свои труды этим погружением в прошлое с его разнообразными эмоциями и множеством дорогих моему сердцу лиц, исчезнувших навеки.

Как я уже упоминал, публикация первого тома моих «Воспоминаний» не снискала общего одобрения русской колонии. Но это не остановило меня в написании второго. Моя жена, следившая за моим трудом, часто грозилась написать свои собственные мемуары и озаглавить их: «Чего не сказал мой муж». Я отвечал, что они, несомненно, будут иметь гораздо больший успех, чем мои. По-моему, у Ирины, с ее превосходным чувством юмора, не реализован талант писателя-юмориста. Она начинала писать «Дневник Буля» как бы от его лица, где этот свидетель нашего существования красочно рассказывал о том, что видел вокруг. Там были уморительные страницы, которые, к сожалению, не поддаются переводу.

Мы возобновили в Париже подобие светской жизни. Ингода ходили в театр или обедать к друзьям. Я особенно любил атмосферу красивой квартиры Тведов, очень артистично и роскошно обставленной, где всегда витал запах «Герлена». Мадам Твед, более известная под именем Долли Радзивилл, была племянницей тети Бишетт. Эта маленькая, хрупкая и нежная женщина обладала огромным обаянием. Ее муж, приветливый и славный малый, был очень увлечен живописью. У них царила атмосфера старой Польши.

Совсем другим был салон Люсьена Тессье в Ля Мюэт. Хозяйкой там была правнучка великого князя Алексея, Мари – очаровательная блондинка, тонкая как саксонский фарфор. Люсьен казался несколько чужим на приемах жены. Совершенно славянская обстановка, водка, черная икра, метрдотель, появлявшийся после обеда с гитарой, все это его немного обескураживало.

Там я встречал леди Дайану Купер, Дриана, посла Эрве Альфана с женой, Сесиль Сорель, Маргариту Морено и многих других друзей – светских людей, художников, артистов…

Но и эта совсем необременительная светская жизнь, к которой я вернулся, отягощала меня. Когда я писал «Воспоминания», то привык к одиночеству; я стал диковатым, что никогда ранее не было мне свойственно! Всю жизнь я неплохо знал людей, которые выделяются в мире происхождением, богатством, положением, славой. Я мог бы и дальше общаться с ними, но потерял к ним интерес. Что до тех, кого считают выдающимися умами, то я иногда не понимал и половины того, что они говорят… Обществу людей, слишком умных для меня, я предпочитаю людей более простых, потому что человеческое сердце всегда интересовало меня больше, чем ум.

Я часто вижу отца Жака Лаваля, ставшего для меня просто Жаком. У нас существенная разница в возрасте, очень разный жизненный опыт, тем не менее наша дружба крепнет день ото дня. Наша жизнь проходила по-разному, но у нас похожие реакции, при виде человеческой беды мы одинаково чувствуем горе, и это чувство не притупляется. Он, отказавшийся от всего, говорит, что никакого земного богатства не хватило бы ему на то добро, какое он хотел бы сделать, но страдания сердца естественным образом рождают милосердие. В юности он хотел стать комедиантом, но призыв свыше к религиозному служению заставил его оставить наивные мечты подростка. Могу представить себе сражения, которые этот мальчик с беспокойной душой и доверчивым взглядом, должно быть, вел сам с собой.

Он иногда удивляется, что мою душу не погубила такая жизнь, как моя, полная хаоса и превратностей судьбы.

– Как ты пришел к этой несокрушимой вере?

– Нас окружает тайна бытия. Зачем пытаться проникнуть туда, куда невозможно проникнуть? Надо смириться и полностью покориться Творцу. В этой простой вере, без рассуждений, без анализа, я обрел единственное истинное счастье: МИР – ЭТО ДУШЕВНОЕ РАВНОВЕСИЕ. Возможно, я не опора церкви. Я даже не примерный прихожанин и не претендую на то, чтобы считать свою жизнь образцовой, но я знаю, что Бог есть, и этого мне достаточно. Я Его ни о чем не прошу, я только благодарю Его за то, что Он мне посылает: счастье или несчастье. Я знаю, что все к лучшему.

По вечерам я часто выхожу на балкон своего маленького дома и в тишине деревни Отей, в звуках, доносящихся из Парижа, я слышу эхо всего моего прошлого.

Вернусь ли я когда-нибудь в Россию?

Мечтать никто не запрещает. Достигнув возраста, когда нельзя больше рассчитывать на будущее, не будучи безумцем, я все еще мечтаю о времени, которое для меня может быть никогда не наступит – о времени, которое будет называться: «После изгнания».

Выписка из «Свода Законов Российской Империи»

(В тексте воспоминаний Ф.Юсупова содержание законов передано верно, но не следует буквально тексту закона: соединено воедино содержание нескольких статей о правах самодержавной власти и Учреждения об императорской фамилии. – Прим. перев.)

Статья 5. – Оба пола имеют право к наследию Престола, но преимущественно принадлежит сие право полу мужескому по порядку первородства; за пресечением же последнего мужеского поколения, наследие Престола поступает к поколению женскому по праву заступления.

Статья 141. – Всякое лицо Императорской Фамилии мужеского пола, могущее быть признанным наследником Престола, не может заключить брачный союз с лицом иного вероисповедания до перехода указанного лица в православную веру.

Статья 144. – Лицо Императорской Фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не имеющим соответствующего достоинства, то есть, не принадлежащим ни к какому Царствующему или Владетельному Дому, не может сообщить оному прав, принадлежащих Членам Императорской Фамилии.

(Выписка из «Свода Законов Российской Империи», изданного по приказу государя императора Николая. Изд. 1892 года. Том I, ст. 5, 141, 144).

Родословное древо Князей Юсуповых.

Герб Князей Юсуповых (описание):

В щите разделенном на шесть частей посредине находится малый щиток, имеющий в верхней части в зеленом поле Княжескую шапку, и под ней в красном поле четыре шестиугольные серебряные звезды окружающие серебряную Луну рогами обращенную в правую сторону. Над поверхностью сего щитка второй маленький щиток голубого цвета с изображением на нем шестиугольной серебряной звезды.

В первой части большого щита в зеленом поле всадник с поднятой вверх шпагой и с золотым щитом, скачущий на белом коне в левую сторону. (Этот образ призван символизировать исключительную военную биографию всех предков династии).

Во второй части в золотом поле Муж, одетый в татарское платье, держит в правой руке Молоток. (Таким образом отображены татарские корни Рода. Молоток – символ трудолюбия).

В третьей части в голубом поле натянутый золотой Лук со Стрелой, летящей вверх.

В четвертой части в золотом поле и в пятой части в серебряном поле изображены по одному Льву натурального цвета.

В шестой части в голубом поле серебряный Олень, бегущий влево.

Щит покрыт горностаевой мантией и шапкою, принадлежащими Княжескому достоинству. Щитодержателями поставлены два Льва, в стороны смотрящие.

Британский линкор «Мальборо», на котором в апреле 1919 года из Крыма были эвакуирована часть Русской Императорской Фамилии.

Великий князь Николай Николаевич.

Вдовствующая Императрица Мария Федоровна на борту британского линкора «Мальборо» 11 апреля 1919 г. На горизонте видна Ялта. Слева от Императрицы Великий Князь Николай Николаевич. Еще левее князь Ф.Ф. Юсупов смотрит в бинокль на удаляющийся русский берег. Из собрания музея «Наша эпоха» (Москва).

Феликс и Ирина Юсуповы на борту линкора «Мальборо». 1919 г.

Княгиня Ирина Александровна Юсупова. 1924 г.

Ирина и Феликс Юсуповы на благотворительном аукционе в Лондоне. 1925 г.

Феликс Юсупов с дочерью Ириной (Baby) у крепости Кальви на Корсике. 1925 г.

Портрет князя Ф.Ф. Юсупова. Художник Зинаида Серебрякова. Париж. 1925 г.

Портрет княгини Ирины Юсуповой. Художник Зинаида Серебрякова. Париж. 1925 г.

Портрет князя Феликса Юсупова. Художник Федор Павлов.

В 20-е княжеская чета Ирина и Феликс Юсуповы открыли в Париже Дом моды IRFE (IrinaFelix).

На фото – Ирина Юсупова в платье от своего Дома моды.

Книга князя Ф.Ф. Юсупова «Конец Распутина», изданная в Париже в 1927 году.

Феликс Юсупов и его жена Ирина, 1930 год.

Князь Ф.Ф. Юсупов. Фотография с его автографом: «Вале Стронской от бывшего патрона кн. Юсупова (Irfe). Париж. 1929».

Из собрания музея «Наша эпоха» (Москва).

Юсуповы 6 марта 1934 г.

Феликс Юсупов в 1950 году.

Титульный лист первой части Мемуаров Князя Ф.Ф. Юсупова Перед изгнанием. 1887–1919, изданной в Париже в 1952 году с автографом автора.

Феликс Юсупов у дома на Пьер-Герен. 1956 г.

Из собрания музея «Наша эпоха» (Москва).

Феликс и Ирина в преклонных годах на прогулке.

Князь Ф.Ф. Юсупов незадолго до кончины.

«Убийца Распутина умер в Париже». Некролог в «The Gazette» (28.9.1967).

 Из собрания музея «Наша эпоха» (Москва).

Похороны князя Ф.Ф. Юсупова при участии православного и католического духовенства. Справа от священника вдова княгиня И.А. Юсупова.

Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Париж. 30 сентября 1967 г.

Семейное захоронение Юсуповых на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Надписи на кресте на захоронении Юсуповых на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где покоятся супруги Феликс и Ирина Юсуповы, их дочь Ирина со своим мужем Николаем Шереметевым и мать Феликса – княгиня Зинаида Николаевна.

Покойтесь с миром!

Феликса Юсупова любители истории знают как убийцу Распутина. Немногие вспоминают, что князь так же оставил след в живописи. След мрачный и с налётом мистики.

«Словно злая сила, поселившись во мне, владела моей рукой…»

Юсупов создал ряд произведений в 1929 году, и после этого бросил рисовать навсегда.

Писал он о своих картинах так:

«В те годы мне неудержимо захотелось рисовать. Отдался рисованию я с жаром. Приковало к столу точно колдовской силой. Но получались у меня не ангельские создания, а кошмарные видения. <…> Словно злая сила, поселившись во мне, владела моей рукой, словно кто-то рисовал за меня. Я сам в точности не знал, что сейчас нарисую. И рисовал и чертей, и чудовищ, мучивших воображение средневековых скульпторов и художников. Кончил я рисовать так же внезапно, как и начал.»

Что касается рисунков княгини Ирины Александровны Юсуповой, то они долгое время были малоизвестны. Как оказалось, первые из них датированы еще 1917 годом!

Лишь в ноябре нынешнего 2016 г. некоторые из них, принадлежавшие мексиканскому скульптору Виктору Мануэлю Контрерасу, были выставлены на аукционе «Drouot» в Париже.

(Почти все публикуемые здесь рисунки княгини И.А. Юсуповой находятся ныне в экспозиции московского музея «Наша Эпоха».)

Художник Феликс Юсупов. Серия «монстры». Равнодушие.

Художник Феликс Юсупов. Серия «монстры». Флегма.

Художник Феликс Юсупов. Серия «монстры». Желание.

Художник Феликс Юсупов. Серия «монстры». Любопытство.

Художник Феликс Юсупов. Серия «монстры». Хитрость.

Художник Феликс Юсупов. Серия «монстры». Удивление.

Художник Феликс Юсупов. Серия «монстры». Портрет женщины в красном чепце.

Художник Феликс Юсупов. Серия «монстры». Дьявол.

Художник Ирина Юсупова. Без названия.

Художник Ирина Юсупова. Без названия.

Художник Ирина Юсупова. Без названия.

Художник Ирина Юсупова. Без названия.

Художник Ирина Юсупова. Без названия.

Художник Ирина Юсупова. Без названия.

Собрание представителей народа и церкви (прим. Ф. Юсупова).

Игра слов: по-французски «митрополит» и «метрополитен» пишутся одинаково. (прим. переводчика)