— Здравствуйте, я любовница вашего мужа. И я беременна, — сказала рыжеволосая девушка, стоя на пороге моего дома и поглаживая ещё незаметный живот.

У меня в глазах замелькали разноцветные пятна.

Два эко. Одна замерзшая беременность. Один выкидыш.

А теперь у меня в квартире стоит беременная любовница мужа.

Как он мог?

Я пошатнулась и задела кончиками ногтей стену коридора. В голове сильный бьющим пульсом звучали удары сердца.

— А вы Ксюша, верно? — спросила девица и обошла меня. Я мотнула головой, пытаясь выбить из неё последние фразы, что как серебряные стилеты застряли там.

Я не верю.

Я не могу поверить, что Матвей меня предал.

Что он наплевал на шесть лет нашего брака, на все наши попытки завести ребёнка…

— Вы знаете, я так долго ждала, что Матвей, наконец, расстанется с вами, что всё терпение кончилось. А мне нервничать нельзя, у нас скоро лялька будет. Вы понимаете?

Я ничего не понимала, просто зацепилась за стену руками и мотала головой, пытаясь хотя бы вздохнуть, хоть на момент ощутить воздух в лёгких.

Этого не может быть.

Матвей никогда не предал бы меня. Он ведь клялся в любви. Всегда клялся. И на свадьбе. И потом, чуть ли не каждый день, он уверял меня, что дороже никого нет у него на свете. После каждого неудачного раза он молил меня, чтобы я не смела убиваться, что он никогда не бросит меня и что у нас всё получится.

Но получилось только у него.

Перед глазами стоял Матвей, который сегодня утром, поцеловав меня в нос, сказал:

— Не скучай, милый Кис-кис. Я постараюсь освободиться пораньше и буду тебя любить всю ночь… — он снова прижал меня к себе, пройдясь вдоль виска мягкими и тёплыми губами, намекая на продолжение, которого теперь не случится никогда.

Я всего лишь хотела семью, любящего мужа и ребёнка…

Ребёнка я хотела больше всего. До дрожи, до боли закусанных губ, до сумасшествия, но не получалось. Вообще никак. И выкидыш до сих пор не дал мне прийти в себя.

А сейчас…

Сейчас я умирала, медленно агонизируя в луже крови, которая вытекала из сердца неровными толчками.

Я проклинала этот момент, глядя в карие глаза незнакомки, которая принесла смерть и чуму в мой дом.

Мне врали.

Меня предавали.

Матвей оказался самым жестоким убийцей.

Палачом.

Предателем.

Я была хорошей женой. Слишком. Уютная, тёплая, терпеливая. Я всё делала ради Матвея. Я бросила работу, я занялась нашей жизнью. Променяла свои желания на наши желания, которые теперь, как я понимаю, были только желаниями Матвея.

А он не оценил.

Сделал ребёнка другой женщине, и теперь она смотрит на меня своими глазами, как победительница, как будто имеет законное право быть здесь. В моём доме, который тоже предал. Встретил соперницу и молча ждал, когда она, отбросив подушки цвета льна с дивана, присядет, закинет ногу на ногу и пройдётся брезгливым взглядом по квартире.

Тик-так…

Тик-так-тик-так-тик…

Это были не часы, а спусковой механизм, что отворял врата боли в моей душе. Его сорвало, выпустило наружу горечь, отчаяние, страхи.

По лицу побежали горячие слёзы. Я не могла даже поднять руку, чтобы вытереть глаза и заставить себя успокоиться.

— Матвей говорил, что у вас здоровье плохое. Понятно, почему вы не смогли ему родить. Я бы на его месте тоже поменяла жену, — била обидными фразами беременная любовница моего мужа, а я, сделав пару шагов на ватных от паники, разочарования ногах, прошла в зал. Облокотилась на стену, боялась потерять опору.

Горячая пульсация где-то в груди медленно, но верно покрывалась тонкой коркой наледи, вымораживая все чувства, оставляя стылый холод, который продирался в сердце тонкими нитями и сдавливал его до продольных подрезов, до капель крови.

Я опустилась на колени.

Я не могла держаться.

Я только что сломалась.

Тело била крупная дрожь, и я не знала, как это остановить. Как стереть себе память, чтобы не было этих слов, прихода любовницы, измены любимого человека.

Матвей…

Он же не мог. Не в его характере так поступать. Когда он что-то плохое делал, он всегда об этом говорил открыто. Он не утаивал. А ещё он признался однажды, что полюбить может только один раз.

И этот раз случился со мной.

— Не надо спектакля, — снова прозвучал голос девицы. — Может, на Матвея они и действуют, но, как по мне, вы ничтожны.

Рвота подступила слишком быстро. Я не поняла, как вдруг задавила в себе тошноту, которая теперь встала где-то поперёк горла.

Боль. Ужас. Страх.

Я не понимала, что мне делать.

— Конечно, он уйдёт от вас. Вы старая и больная!

Мне всего двадцать восемь. Это мало. Я молодая.

Но девица была ещё моложе.

Стук каблуков как будто каждый из них гвоздь в крышку моего гроба, что ляжет в безымянную могилу.

— Знаете, я такое ему делаю в постели, что он никогда не сможет быть с другой женщиной, — девчонка приподняла мне подбородок и оскалилась. — Вы всего лишь помеха на моём пути. Я и глотаю, и в зад даю, и сама кайфую от этого. А вы пустая. Ненужная. Отработанный материал…

Моё движение получилось слишком резким.

Хлёсткая пощёчина влетела в розовую щёчку девицы.

Звук просто оглушил.

Я сама не поняла, как так произошло.

— Кис-кис, я как и обещал, приехал пораньше. Ещё даже шести нет, — раздался из коридора голос мужа.

Я похолодела.

Перевела взгляд на девицу, она, злобно усмехнувшись, закричала:

— А-а-а-а-а, мне больно! Не бей меня, я беременна!!!

Измена — это всегда больно.

Это не палец порезала. Это когда наживую сдирают кожу, и ты смотришь в глаза своего палача и просто не понимаешь, за что?

Я смотрела на Матвея снизу вверх и не понимала, как он мог предать пеплу всё, что было для нас обоих дорого.

Он же клялся…

— Ты самое большое чудо, которое могло со мной случиться, — шептал он мне в день нашей свадьбы. Платье у меня было как у принцессы. Пышное. Расшитое жемчугом. И в первую брачную ночь этот жемчуг летел на пол под мой весёлый смех, а Матвей, стоя на коленях, целовал меня. Подбирался медленно от щиколотки всё выше и выше. И платье тогда мешалось жутко, но нам казалось именно так должна проходить первая ночь в браке. Чтобы вся жизнь прошла потом так же.

С горячим счастьем, которое пульсировало внизу живота, с искристым смехом, с наслаждением.

И потом из года в год именно день свадьбы мы праздновали лучше, чем любой другой праздник. Каждый раз обязательно было белое платье, которое летело к моим ногам, обнажая чистую душу.

Но всё это оказалось ложью.

Всё это было приправлено самообманом, моей верой в Матвея, что он никогда не поступит со мной так жестоко.

И сидя на полу под мерные всхлипы его беременной любовницы, я проворачивала кадр за кадром нашу свадьбу, чтобы отмотать всё к началу. К самой первой встрече.

Он был на мотоцикле. Харлей.

А я закрыла сессию и гуляла с одногруппниками по вечернему парку. И среди всех таких же увлечённых развлечениями людей я увидела Матвея. В кожаной косухе и таких же перчатках. Он улыбнулся мне излишне фривольно и прокричал:

— Идём, покатаю, — и хлопнул ладонью по сиденью позади себя.

— А что мне за это будет? — Матвей меня ни разу не напугал и я приблизилась на расстоянии вытянутой руки, чтобы рассмотреть поближе и мотоцикл, и самого мотоциклиста.

— А что ты хочешь? — он улыбнулся одними уголками губ и подмигнул. Я сделала задумчивое лицо и, щёлкнув пальцами, выдала:

— Корзину подснежников! — Матвей округлит глаза, а потом наоборот сощурил.

— Будет! — твёрдо пообещал он. — Садись.

— Вот когда будет, тогда и сяду, — я кокетливо дёрнула плечиком и, развернувшись, пошла к подружкам. Матвей меня догнал через пару шагов.

— Хоть номер телефона оставь, принцесса, — в его глазах блестели искры интереса.

А я взяла и оставила. Только на свидания не спешила приходить. Подснежников же не было.

Матвей ходил за мной до следующей весны. Он провожал меня с института домой, встречал после пар в кофейне, ловил на прогулках с подругами, но я была непреклонна. Слишком капризна. Я ведь хотела быть только с самым лучшим мужчиной.

А в середине апреля он появился у моего подъезда с корзиной настоящих подснежников. И тогда я сказала «да».

Мы встречались ещё полгода и поцелуи были какие-то особенно трепетные, а когда Матвей узнал, что я никогда и не с кем, в тот же вечер позвал замуж. Он стоял на коленях, целовал мои руки и делал самое чудесное предложение руки и сердца. На крыше одного из небоскрёбов, где обустроили место при свете гирлянд и тёплых пледов как раз для таких мероприятий. И я тогда тоже сказала да, чтобы в эту же ночь стать по-настоящему его.

Матвей был шокирован больше меня. Он носил меня на руках весь следующий день и, не переставая целовал, чтобы я не подумала, что он с плохими намерениями, а я была счастлива.

Как была счастлива все эти годы. Единственное, что я могла делать в благодарность за такую любовь, это соответствовать ожиданиям Матвея. Быть идеальной женой.

От которой всё равно гуляют.

И сейчас я, не понимая, чем заслужила такое, просто едва шевеля губами, задавала один вопрос:

— За что? За что, Матвей?

А он растерянно переводил холодный взгляд с меня на свою беременную любовницу и не знал, что сказать. И тогда я решила уточнить всё же:

— Её ты очень хорошо покатал на своём байке, да?

В этот момент девица переспала ныть, а Матвей заледенел лицом. Его губы сложились в прямую линию, чтобы отчеканить такое банальное:

— Это не то, что ты подумала…

— Ну так объясни тогда, что я могла не то подумать, когда твоя беременная шлюха пришла в мой дом?

Мой голос обретал силу. Внутри ядом разливалось осознание, что Матвей никакой на идеал, а просто обычный мужчина, который поступил как проще.

— Объясни, что она здесь делает? Может, предложишь её ребёнка усыновить, раз я такая дефектная? Ну же!

Я встала с пола и тряхнула волосами. Матвей отшатнулся.

— Не надо сейчас кричать… — попросил он ещё спокойным тоном, но в нём угадывались первые ноты власти.

— Ты считаешь, я кричу? — переспросила я, повысив голос, и шагнула к коридору.

— Не смей. Даже не думай, — предостерёг меня Матвей, шагая за мной.

Я покачала головой и дёрнулась к двери. Матвей постарался перехватить меня, но сама мысль, что он может прикоснуться ко мне сейчас, поднимала бурю омерзения. Как он вообще смеет меня трогать после своей этой…

— Только попробуй сейчас сбежать и я… — вот теперь Матвей не шутил. Теперь он точно был рассержен, хотя я не понимала почему на меня.

— И что ты? Сделаешь ещё одного ребёнка с другой девкой? — нарочито безразлично бросила я, скрывая за язвительностью всю свою боль.

— Я сделаю так, что ты всё равно придёшь ко мне, но говорить мы будем на моих условиях.

Я не верила словам, которые только что процедил Матвей. И только из-за своего недоверия и, чтобы не натворить глупостей, я сдёрнула с вешалки ветровку, подхватила ключи от машины и вылетела в подъезд. Даже обувалась я на бегу, просто впрыгнула в кеды.

— Остановись, Ксения! — прозвучало мне вслед, а я судорожно нажимала на кнопку лифта, чтобы быстрее сбежать из этого чудовищного сна, который оказывался безжалостной реальностью, что грозила похоронить мой рассудок под обломками брака.

Не хочу. Не хочу, вообще, ничему верить.

Пусть всё это окажется неправдой. Дурацкой шуткой, бредом сумасшедшего, только неправдой.

В груди клокотало, и я оглядывалась назад, боясь, что Матвей будет догонять. И он это сделал. Он оставил дверь в квартиру открытой и медленным шагом стал приближаться, полы его пиджака распахнулись, а ещё Матвей потирал запястья. Я нервно долбила по кнопке лифта. И тут он звякнул.

— Ксю, стой! — крикнул на весь подъезд Матвей, а я, посмотрев на супруга в последний раз, произнесла одними губами:

— Ненавижу…

Я вылетела из подъезда и, отступаясь на лужах, пробежала к машине, которую парковала обычно во дворе. Не стала прогревать двигатель, а сразу же тронулась к выезду.

Пальцы отбивали нервную дрожь на руле.

Господи, что мне делать, как жить дальше?

Я беспомощна в социальном плане. За время брака я нигде не работала и просто сейчас не представляла на какие деньги жить дальше. Да что вообще делать?

Я притормозила через квартал в одном из дворов. Упёрлась лбом в руль и сдавленно застонала. Внутри всё горело, и я не понимала, к чему теперь мне двигаться.

Матвей мне изменял.

Он приходил ко мне от неё. С её запахом, с её голосом в памяти, а я ничего не замечала. Слишком окрылённой была.

Меня скрутил приступ тошноты, когда я представила, что после того, как Матвей был с любовницей, он ложился в постель со мной. Как сравнивал очертания, запахи и движения. С болью понимала, что я проигрывала, просто и безоговорочно, потому что любовница моложе, игривее и легче нравом. А у меня последние несколько лет слились в череду из клиник, задержек и депрессий.

Слёзы помимо воли потекли по щекам, и я вытирала их ладонями, стараясь вместе с влагой содрать и кожу, чтобы в памяти не всплывал утренний поцелуй и трепетные прикосновения.

Истерика была какой-то неправильной, тихой, сдержанной, слишком рациональной и вместо того, чтобы кричать в голос, я скулила, обнявшись с рулём. Телефон, что валялся на пассажирском сидении, периодически тренькал сообщениями.

Что мне делать?

Куда пойти?

Всегда можно снять номер в гостинице, но у меня на карте последние двадцать тысяч и те на чёрный день: заработала на своём кулинарном блоге. И так бездумно их расходовать не стоило.

Я растёрла лицо. Уверена, всё красное и нос распух.

Я не верю…

Просто отказываюсь верить, что Матвей так мог поступить со мной.

В вечернем свете заката, а в сентябре у нас рано смеркается, на руке блеснуло кольцо. Я замерла не в силах отвести взгляда от ободка, который переливался бриллиантовой россыпью. Внутри гравировка с пафосным «Forever and ever».

Я покачала головой и зачем-то снова завела машину, долго прислушивалась к гулу мотора, а потом выехала со двора. Опавшая листва прикрыла всю черноту города, утопила тротуары в пушистых горках опада, которые от луж на дороге быстро стали пачкаться и выглядеть ещё хуже, чем просто было бы все разбросано. Я покачала головой. Внутри все вертелись слова как на старой аудиокассете: ' Здравствуйте, я любовница вашего мужа…'.

Там, где раньше было сердце неприятно холодело, и я невольно касалась сквозь куртку груди. Почему-то болело. Иррационально. Ведь я запретила себе чувства. Но девочке, которая сидит в любой взрослой женщине не объяснить: пока что нельзя расклеиваться.

Меня подрезал внедорожник и я излишне резко вырулила в правый ряд машин и остановилась в парковочном кармане. Руки тряслись, а в голове словно вата разбухала, противное чувство. Я вышла из машины и зашла в аптеку, взяла обезболивающее, потому ещё пройдёт час, и я взвою от головной боли, а она будет. Это точно.

Выходя из аптеки, я услышала женский смех: мимо меня проскользнула влюблённая парочка с картонными стаканчиками для глинтвейна. Рановато ещё. Но в глазах стало жечь. Я снова провела ладонью по ним.

Матвей обожал уличный глинтвейн. Не из кофеен, а именно чтобы торговцы в маленьких ларьках его варили, добавляли много вишнёвого сока и мало специй. В одну новогоднюю ночь на площади Матвей бегал за напитками и смеялся, что это его плебейская натура так хочет. А мне просто нравилось. Нравилось, что при его должности, связях он оставался простым парнем на байке и продолжал любить простую меня.

Жаль, сказка кончилась. Болезненно.

Вода, которой я запивала таблетки, отказывалась пролетать в горло, поэтому обезболивающее прилипло где-то посередине гортани и горчило всю дорогу. Я снова вернулась в вереницу машин, которые спешили в центр города. В старый город, как у нас принято было говорить. Я попала в час пик и до набережной добиралась больше часа, чтобы остановиться у резных ворот парка Аксакова, который вёл к реке, а главное — к мосту.

Телефон тренькнул в кармане. Я вытащила мобильник и с ужасом прочитала короткое сообщение от неизвестного номера: «Теперь ты поняла как неправа была?»

Кольцо утонуло в реке.

Я смотрела на бурлящую воду с моста влюблённых. Крупная дрожь пробегала по телу, а волоски на коже привставали, как только в воспоминаниях всплывал Матвей.

Уже неинтересно, как он мог, потому что только что водная пучина проглотила свидетельство нашего союза.

Атрибут.

Память.

Я оттолкнулась руками от перил и запрокинула голову, посмотрела в закатное небо. Паршиво. Однозначно.

В груди билось несмышлёное сердце напоминая, что я всё ещё жива, только жизнь как-то всё равно утекала из тела. Я села прямо на настил моста и облокотилась спиной о перила. Солнце медленно спускалось в реку, растворяясь в ней и окрашивая в розово-золотой воду.

Сдавленно выдыхала воздух, потому что спазм в горле не давал закричать. Непроизвольно тряслась нижняя губа. А голова всё равно разболелась. Словно на меня надели корону, что давила на виски. Венка с левой стороны взбугрилась и, приложив пальцы, я чувствовала пульсацию крови.

Сколько я просидела в одиночестве под осенним листопадом, не знаю. Солнце не только скрылось далёко-далёко, где кончалась река, но и забрало те скудные остатки тепла.

Я продрогла.

И всё ещё не знала, что делать.

Телефон становился всё больше мёртв: двадцать процентов зарядки. Я пристально разглядывала неизвестный номер из прошлого, который напоминал мне о выборе перед свадьбой.

Жестоко.

Настолько, что из груди вырывался истеричный смех.

Приходилось глотать воздух, чтобы заглушить истерику, и от этого в желудке словно воздушный шар надулся.

Я заблокировала абонента. Пальцами перебирала иконки вызовов, замерев над именем Лиса.

Ноги затекли, а поясница замёрзла. Я встала, отряхнула зад и медленным, нетвёрдым шагом пошла прочь из парка.

Четыре года назад в беседке на возвышенности мы с Матвеем танцевали свадебный танец. Красивая фотосессия была. И все эти фото теперь меня уносили в жизнь до измены.

Слёзы текли непроизвольно.

Я завела машину и, проехав до перекрёстка, развернулась. Спустилась на проспект возле старого дома какого-то знаменитого писателя, где всегда было много туристов с камерами.

Не доезжая развязки, что вела в географический центр, я ушла влево, поднимаясь к южному спальному району. Машину, как обычно, припарковать негде. Я бросила авто, перегородив внедорожник, и пробежала к подъезду. На одиннадцатом этаже меня ждала открытая дверь и хрупкая светловолосая девушка в плющевом халате.

— Ксюш, что случилось? Ты же никогда так поздно не приезжаешь в гости, — произнесла Алиса, она же Лиса, школьная подруга. Она пропустила меня в коридор и пока закрывала дверь, не могла оторвать от меня взгляд. Я присела на маленькую кожаную банкетку, не в силах снять ботинки, а губами произнести страшное. — Ксюш?

Я перевела глаза, в которых плескались слёзы на Лису и попыталась сказать онемевшими губами страшную правду, но вместо этого у меня покатились горячие дорожки по щекам. Я спрятала лицо в ладонях, содрогнулась всем телом. Алиса подлетела быстро ко мне и упала на колени, схватила меня за предплечья и потрясла:

— Ксень, Ксения, — у неё самой голос срывался. — Ксю, что случилось, скажи мне.

Я открывала рот и не могла выдавить и слова из себя.

Опять спазм, опять разрывающая гортань боль, когда и хочется кричать, но физически не получается.

Алиса была той частью дружеской пары, у которой всегда голова на плечах.

— Чему ты радуешься? — сурово спросила девочка со стянутыми в пучок волосами на макушке. Линейка третьего класса первого сентября была в школьном дворе, и Алису только перевели в нашу школу. — Ещё столько лет тут быть. Не надо радоваться, надо плакать…

Мне тогда непонятно было, откуда в новой однокласснице столько пессимизма, а потом я узнала, что у неё старший брат в девятый класс уже пошёл, а школа всё не кончалась.

Та линейка стала для нас отправным моментом для начала дружбы. Я не знала, что сказать на циничный спич, поэтому просто протянула Алисе одну из жвачек, которые получила за хорошее поведение накануне выхода в школу.

Так и подружились.

Алиса думала, а я носом вечно щёлкала, но она единственная после Матвея кто умел меня читать без слов. И вот сейчас Алиса стягивала с меня куртку и толкала в сторону зала. Я оборачивалась и пыталась сказать, но вместо этого только открывала рот и зачем-то показывала пальцем на дверь. Лиса игнорировала мои пантомимы и толкала к дивану, а потом прикатила с кухни маленький чайный столик на колёсиках и дала мне в руки чашку с чаем.

В пятом классе я уговорила маму взять к нам на дачу Алису. У нас был только один велосипед, и мы с Лисой катались на нём по очереди, а потом я упала. Прямо в кусты. Прямо с высоты старого «Аиста». Содрала обе коленки и выла сидя в жасмине. Алиса знала немного о реанимации, но её знаний хватило, чтобы нарвать подорожника и, поплевав на каждый приложить мне листву к ссадинам.

Сейчас в роли подорожника выступал чай и немного пирожных с шоколадом и корицей. Алиса ходила взад-вперёд и пыталась добиться от меня правды. Когда чай перестал застревать в горле, я выдавила:

— У Матвея беременная любовница… — Алиса никак не отреагировала, только прикусила губу и уточнила:

— Откуда ты знаешь? — она присела снова передо мной на колени и попыталась погладить по рукам, но они были заняты, я ими вытирала сопли.

— Она пришла к нам сегодня, и я… — новый поток истерики прорвался наружу, мешая пояснения и всхлипы. Я обняла Алису за шею, и выть стала в голос. Тонкие руки прошлись мне по спине и скупо похлопали. Меня трясло так сильно, что вибрация передавалась Алисе, но она продолжала держать меня и бормотать:

— Успокойся. Ты узнала, как так произошло? Почему убежала? Ксю, так случается. Ксю в жизни необратима только смерть…

И тут я примолкла.

Оборвала истерику.

Алиса не удивлялась.

— Ты знала… — прошептала я, сама не веря своим подозрениям.

— Ксю нет… — простонала Алиса и сильнее сдавила меня в объятиях. Я замерла и не могла пошевелиться.

— Почему ты не удивилась? — голос механический. Сломанный.

Алиса разомкнула объятия и отодвинулась от меня. Села на пол, сложив ноги по-турецки. Потёрла переносицу, обычно там очки, но сейчас не было, и от этого Алиса нервничала. Под распахнувшимся халатом были домашние шорты средней потрёпанности и дежурная футболка с солистом группы Metallica. Алиса стянула с плеч халатик и отбросила его в кресло. На шее проступили красные пятна. Лиса нервничала.

— Ксень, ничего я не знала, — выдохнула она и опустила глаза на пол. Погладила пальцем продольную линию на стыке ламината.

Я боялась услышать от Алисы какое-то такое откровение, которое только подтвердит измену Матвея, поэтому кусала губы и без конца растирала запястья.

— Ксюш, — снова попробовала начать Алиса. — Понимаешь… Матвей… он… Нет. Я никогда не видела его с девками или ещё что-то такое. Просто Ксюш, он меня всегда пугал…

Я неверяще уставилась на подругу, которая по-прежнему не отрывала взгляда от ламината. Из-за этого мне казалось, что она врёт, причём сильно, много и сама стыдится этого.

Резкий звук будильника духовки поднял Алису на ноги в считаные минуты. Она сорвалась с криком, что там лазанья, но я понимала, что она бежала от разговора. Преодолевая тяжесть в ногах и дурманящую головную боль, я прошла вслед за Алисой на кухню и опёрлась плечом о косяк.

— Чего ты боишься? Почему бежишь?

Алиса уронила кухонное полотенце на пол и нервно оглянулась на меня. Я стояла и не понимала, что ужасного в моём вопросе. Лиса тяжело вздохнула, поняв, что я не отступлю и присела за стол. Лазанья как секундант стояла между нами.

— Матвей очень любит тебя… — огорошила меня Алиса, а я с холодом на сердце, который давил на грудь, уже не была в этом уверена. — Не просто любит, а он одержимый, больной, чокнутый…

Алиса убрала на полку полотенце и тяжело вздохнула.

— Все годы, что вы вместе я не верила в это. Это настораживает. Ксюш, он ведь даже в самые личные моменты никогда не отпускал тебя. То есть выкидыш…

Выкидыш был внезапным и ужасным. Просто утром на постели было красное пятно, и я с дикой болью внизу живота. Меня трясло и ломало, выворачивало все внутренности. Я блевала, стоя в ванной. А Матвей был рядом. Всегда был рядом. Тащил меня в ванну, оттирал с ног кровь. Мы молчали. Мы оба понимали, что произошло. И никто и слова не сказал в тот момент.

— Ксюш, ты нигде не могла появиться одна. Матвей всегда был рядом. Ты даже в туалет уходила с ним. Это ненормально. Это странно. И это пугало.

Меня это не пугало. Не Матвей. Меня страшила ситуация оказаться беспомощной, неспособной на элементарное — родить. Все ведь женщины делают это. Что со мной не так? И в своём страхе я боялась остаться одна. Матвей чувствовал всё это, а может, тоже боялся, поэтому мы держались друг за друга.

— У вас нет личного пространства. Ты болела ковидлом, — исковеркала страшную болезнь Алиса, — а он, вспомни, он не отходил от тебя, спал с тобой в одной постели, пил из твоих чашек. То есть страх, что с тобой что-то случится, был таким сильным, что он наплевал на себя. И когда медсестры не приезжали ставить капельницы, врачи не посещали больных, он не боялся свалиться рядом. Это было на грани сумасшествия. Если бы он заболел, кто бы о вас заботился двоих?

Я не представляла, что забота о любимой может иметь такой подтекст. То есть зерно разума в словах Алисы однозначно было, просто когда я температурила неделю, а потом начались проблемы с дыханием, сердцебиением, я вообще не соображала, как подставлялся Матвей всё время находившийся рядом. А теперь…

А теперь его не будет рядом.

Надо это принять.

Сердце снова подскочило к горлу. Я помотала головой, разгоняя разноцветные точки перед глазами.

— Всё это было странно, и я считала, что твой муж таким образом грехи свои прикрывает, — выдохнула Алиса и встала. Щёлкнула кнопкой чайника. — Он же у тебя очень красивый, стильный. Ты не замечала, как на всех общих посиделках его глазами жрали девки. Не видела, как в ресторанах ему улыбались официантки. Не обращала внимания на сотрудниц. И мне казалось, что он тебе изменяет.

Не казалось.

Он действительно мне изменял. И теперь я немного стала понимать, что Алиса права. Грехи давили, вина.

— Плевать, — отмахнулась я от поддержки Алисы, вместе с этим запрещая себе любые воспоминания о Матвее, но не получалось. Остаток вечера чудовищно напоминал поминки. Когда стрелка часов переварила за полночь, а Алиса крепко уснула на левом краю кровати, я всё смотрела в потолок и перебирала как хрустальные бусины воспоминания. Первый год брака и дорогой подарок на годовщину — Санторини. Второй Новый год, и я впервые встала на лыжи. Недолго постояла, больше всё же падала. Первая беременность. Первое эко. Первый выкидыш.

Но мыслей, что делать и как быть дальше не наблюдалось на горизонте. Я вертелась в постели, постоянно задевая Алису то руками, то подушкой. Ближе к двум часам ночи я отчаялась уснуть и начала выстраивать хрупкие карточные домики планов того, как вернуть себе свою жизнь. Как стать независимой. Как подать на развод. Наверно из-за совместного имущества он будет через суд. Не знаю точно. Надо погуглить.

Я протянула руку к телефону. Десятки вызовов от Матвея и лишь одно сообщение от нового неизвестного абонента.

«Не блокируй. Я всё равно тебя найду».

Ночь прошла в душном страхе. Тело было липким и ватным. СМС меня парализовало, и я только открывала рот, чтобы плакать без слёз. К пяти часам утра моя паника разогнала такую сильную головную боль, что я просто стонала, сцепив зубы. В шесть встала Алиса. Она сначала перепугалась, застав меня в позе эмбриона и с покрасневшими от лопнувших капилляров глазами. Быстро сориентировалась и вколола мне обезболивающее. Было мерзко.

Я и раньше страдала мигренями, но Матвей ограждал меня от всего, и приступы сошли на нет. А когда всё же происходили, то это он, тихо шепча, что «только комарик укусит», делал укол.

Я проводила Алису в районе восьми утра на работу. Ощутила дурацкое дежавю, когда она произнесла:

— Не скучай, я постараюсь пораньше вернуться с работы.

Я заторможенно кивала между уже отдалёнными ударами боли в висках. А потом провалилась в тягучий, как турецкий кофе, сон.

— Мы справимся, — Матвей держал меня за лодыжку, перебирался пальцами выше и гладил по ноге. — Мы сильные, и в этот раз точно всё получится.

Стерильность больничной палаты пугала. Я не была уверена, что после первого неудачного эко, нынешнее пройдёт хорошо. И трусила. Кивала, закусывала губы и отчаянно боялась признаться, что устала.

Устала с замиранием сердца смотреть на тесты для беременности, овуляции и прочее. Меня убивали пару минут ожидания и слишком слабая надежда, что вторая полоска появится. А ещё взгляд Матвея, когда я выходила с глазами полными слёз из ванной и отрицательно качала головой. У него в глазах медленно умирала вера. А после и вовсе гибла в судорогах.

И во сне мне так же было больно как и наяву, поэтому я старалась убежать в моменты, где ещё не было всего дерьма.

— Однажды ты уйдёшь, — шептала я в темноте летней ночи после первой неудачной беременности. Я лежала на сатиновых простынях и в доме пахло пионами. Слишком приторно, хотя цветы всегда приносили аромат росы и утра. Но я задыхалась, цеплялась пальцами за Матвея, чтобы он разогнал все запахи, оставив только свой. Особенный. Во впадине на ключице.

— Глупости… — его пальцы путались в моих волосах, и из-за этого каждое движение его рук я ощущала. — Уйти от тебя я смогу только на тот свет. Веришь?

Я качала головой, потому что лучше бы он просто ушёл, чем совсем.

Тогда мне так казалось. А сейчас…

Я вынырнула из сна и, задыхаясь, рассматривала белый потолок. Сердце клокотало в горле и невозможно было унять его тревогу.

Чай пах слишком странно. Пеплом, полынью и теми самыми пионами, от которых меня поташнивало. Я вылила остатки напитка в раковину.

Алиса была на голову ниже меня, поэтому одевалась я в свои потрёпанные вещи. Нервно. Дёргано.

В машине паника усилилась, и я трясущимися руками повернула ключ. Осеннее утро было испорчено пробками, стылым воздухом и смогом выхлопных газов, от которых меня тоже мутило, поэтому слишком поздно я поняла, что завтрак не помешал бы.

Доехав до дома, я ещё около часа сидела в машине и обнимала себя руками, приказывая успокоиться. Мы с Матвеем взрослые люди и должны понимать, что даже после его измены контактировать всё равно придётся. И нет ничего зазорного, что я приехала забрать свои вещи. Как-то я вчера поторопилась с выводами, что вижу супруга в последний раз. Вот глупая. До точки невозврата мы увидимся ещё много раз. Но чисто из-за страха не выдержать я проверила через приложение камеры наблюдения. Квартира была пуста. Быстрым шагом и, содрогаясь от ветра, я добежала до подъезда, кивнула консьержке и проскочила к лифтам. Нажала кнопку. Минуты текли так медленно, что я успела вырвать заусеницу на безымянном пальце, которое теперь было без кольца. Отвратно.

В квартире всё было так, как я вчера оставила. Даже проклятый ужин стоял возле варочной панели. Я приоткрыла крышку сковороды с пловом и увидела, что Матвей не ел. Дёрнулась к холодильнику, убрать, чтобы не испортилось, а потом, как поняла, что теперь это не моя забота…

В чемодан полетели документы и гаджеты. Всё же блог я продолжу вести и наконец-то нормально монетизирую. Это раньше я морду гнула от рекламы, а теперь у меня нет выбора. Буду рекламировать в сториз и мультиварки, и резинки для фитнеса, и даже памперсы. Надо только кого-то беременного найти, чтобы оправдать уместность такой рекламы в эстетическом блоге о десертах, выпечке и правильном питании.

Шкатулки с украшения я открывала и сначала собирала дорогое: каффы с бриллиантами, пусеты с жемчугом, кольца из белого золота, обычное золото, медальоны и подвески.

Вторая моя страсть после кулинарии — это драгоценности. Я просто помешана на эксклюзивных вещах. Мне нравятся камни и металлы. Я чувствую их тепло, холод, каждую грань, трещину. На обручальном кольце был изъян. Я неудачно схватилась за железную ручку двери у матери на даче, долго тянула на себя, под неправильным углом и с внутренней стороны у ладони появилась едва заметная насечка. Вот и сейчас измена мужа была этой насечкой. Символично.

Я собрала три чемодана и два успела утащить в машину под вздохи консьержки. Я сильно боялась, что Матвей вернётся домой и застанет меня. Просто я не знала, как смотреть на человека, который ради сиюминутной слабости похоронил под руинами несколько лет нашей любви.

Я смотрела на безжизненную квартиру и сжимала в ладони ручку последнего чемодана. Так задумалась о том, что теперь это не мой дом, что не услышала поворота ключа в замке, а вот хриплый баритон пробрал до костей.

— Сбегаешь от меня?

— А что мне остаётся? — безразлично спросила я у Матвея и попыталась пройти к двери. Он загородил мне выход и для надёжности хлопнул входной дверью.

— Например, поговорить с собственным мужем… — в его голосе металл. Как чистая закалённая сталь, как острая каната.

— Нам не о чем говорить.

Я шагнула к ванной и вытащила с полки сумочку с косметикой, постаралась запихать её в наружный карман чемодана.

— А о нашем браке? — Матвей приблизился, и я на долю секунды провалились, утонула в его аромате. Нет ничего более приятного, чем запах любимого человека: резкие ноты морской пены и пряность свежих трав. Я потянулась за этой любимой, забытой за сутки смесью тепла и покоя, но оборвала себя на вздохе.

Нет ничего здесь любимого, тёплого и хорошего.

Муж — предатель.

Холодный, жестокий человек, который не только знал, что делает с девкой, но и сделал это, чтобы в итоге у меня осталась выжженная дыра на сердце.

Боже мой.

Какой я была слепой дурой.

Как можно было не догадываться, что рано или поздно Матвей устанет от моей женской несостоятельности.

Удар выбил из моих пальцев косметику, и тушь, блеск для губ и прочие мелочи разлетелись по полу с противным дребезжащим звуком.

— О том, — продолжил Матвей. — Что когда не пойми кто приходит в твой дом и клевещет на супруга, ты предпочитаешь верить, а не хочешь спросить у супруга в чём дело…

— Мне всё равно, как бы будешь оправдываться, — разочарованно сказала я и присела на пол. Карандаш для бровей закатился под гардероб, и я, обламывая ногти, выковыривала его оттуда, словно это было делом чести. С ужасной маниакальностью, словно так я могла не думать о том, что между мной и Матвеем произошло. Но мысли, как назло, вертелись вокруг беременной девки, вокруг того, как она стонала под моим мужем, а он с удовольствием насаживал её на себя.

Пальцы дрогнули. Я дёрнулась рукой к горлу и сжала, чтобы остановить рвотный позыв.

Матвей шагнул ко мне и схватил за плечи. Рывком заставил встать. Прижал к себе, вдавливая мою спину себе в грудь. Он втянул аромат моих волос, и у меня по коже пробежала волна мурашек. Слёзы навернулись на глаза, и я дёрнулась, но руки, тяжёлые и жёсткие, не позволили и шага сделать.

— Отпусти, — дрогнувшим голосом попросила я, выпуская из рук всю косметику, которую успела собрать.

— Никогда… — тяжело дышал Матвей. — Я никогда не отпущу тебя. Чтобы не произошло. Я всегда буду с тобой. А ты со мной…

Последние слова обдали жаром, потому что только что до меня дошло, что имела в виду Алиса.

Одержимость.

Опьянение.

Принадлежность, как печати собственника.

— С тобой будет твоя беременная любовница, а я уйду… — стараясь, чтобы голос не дрожал, произнесла я.

— Никогда никого кроме тебя со мной не будет… — Матвей развернул меня лицом к себе и, наклонившись, прошёлся губами от шеи к виску. Меня окатила волна омерзения. Он точно так же вёл себя с другой. Которая беременна. Которая молодая. Которая не дефектная.

Я рванулась вперёд, отталкивая от себя Матвей, но он догадывался о моём коварстве, поэтому только сильнее прижал меня к гардеробу. Я хотела ударить его коленом, но и тут Матвей перехватил мою ногу, держал снизу за колено, и отвёл в сторону, открывая для себя. Толкнулся пахом в меня, и тут истерика, что мирно разрасталась всё это время, вышла на сцену.

Я вцепилась зубами в шею Матвею. Он не ожидал от меня такого, поэтому вздрогнул, выпустил мою ногу и слегка отодвинулся. Я толкнула его руками в грудь и зачем-то побежала в кухню.

— Не беги! — громыхнуло позади. — Неужели ты думаешь, что в квартире ты сможешь бегать от меня долго.

Слова острыми играми проскальзывали в сознание и я зачем-то, залетев в кухню, схватила со стола нож. Сдавила пальцами рукоятку и, развернувшись к Матвею, произнесла:

— Не подходи…

Матвей словно налетел на стеклянную стену, а потом злорадно улыбнулся и сделал ещё шаг ко мне:

— А я не боюсь… Бей, — и распахнул пиджак.

Я зажмурила глаза. Открыла. Слёзы размывали картинку перед собой.

Дрогнувшие пальцы обмякли, и я резко развернула нож остриём на себя.

— Давай поиграем по-взрослому? — тихо спросил Матвей и одним резким движением выбил нож из моих рук.

Сталь зазвенела по полу, дребезжа и нервируя. Я растерялась и не поняла, как муж сдавил меня в объятиях. На момент. На один чёртов момент мне захотелось обмякнуть в его руках, но потом я вспомнила, с чего всё началось и взбрыкнула. Дёрнулась изо всех сил. Постаралась ударить лбом в лицо, но Матвей перехватил меня и положил одну ладонь мне на горло.

— Давай поговорим как взрослые люди о том, что вообще у нас с тобой происходит? — ещё раз предложил Матвей, а я вскинула голову и ударилась ей об угол оконного откоса. На глаза непроизвольно набежали слёзы, и Матвей убрал ладонь у меня с горла, перекинул на затылок и погладил.

— У нас произошла измена. У тебя! — зло бросила я.

Дыхание обоюдное. И оно согревало мои сжатые ладони на уровне груди.

— Нет… у нас давно произошло ужасное. Мы не можем иметь детей… — холодно проговорил Матвей, и я перестала дёргаться. Вся обмякла. Сильные руки потихоньку стали разжиматься, выпуская меня из капкана. — Но мы каждый раз старались ещё сильнее, чем предыдущий. Чтобы всё получилось. Чтобы однажды ты родила маленькую копию себя или меня.

Нос перестал дышать, и я шмыгала им всё сильнее.

— Ты так была одержима идеей, что раз за разом продолжала идти вперёд. Как сумасшедшая. Ты не успевала отойти от одной гормональной терапии, как бросалась в другую. Тебя штормило из стороны в сторону, но ты долбила в одну точку, как будто это могло что-то изменить.

Голос у Матвея холодный. Твёрдый. И от этого, от другой стороны проблемы, которую он видел в моей маниакальности, становилось жутко.

— Ты даже не слышала, когда я просил остановиться. Бросить. Уехать отдохнуть. Ты насиловала себя постоянно таблетками. У тебя вся задница в синяках была от уколов.

Нет. Не так всё было.

Я просто хотела, чтобы был ребёнок. Венец любви. Квинтэссенция. Самое большое счастье, которое может быть у двоих любящих людей.

— Других же способов нет. Надо себя доводить до сумасшествия…

Матвей отступил от меня и теперь его шёпот не проходился наждаком мне по нервам. Муж сделал шаг назад и прикрыл рот ладонью.

— Ты обо мне хоть раз подумала? — он запустил пальцы в волосы. Пошатнулся, ударившись плечом в холодильник. — Ты хоть раз спросила, нужен ли мне был этот ребёнок уже после первой неудачи? Ты вообще представляешь, что я пережил? Не из-за беременностей. А из-за тебя…

Я сползла по стене на пол. Отказывалась верить, что всё это время Матвей ненавидел и не собирался иметь детей. Со мной.

— Ты знаешь, как это жить с самоубийцей? А беременности я считаю самоубийством. Ну не даёт нам бог детей. Ну, бывает такое…

Он ударил дважды кулаком в стену и по инерции третий раз. Уже ладонью.

— Я боялся уйти на работу. Мне казалось, что как только дверь за мной закроется, ты себе вены вскроешь или удавишься на батареи. Я, чёрт, убрал всё острое, и я не про специи…

Матвей снял пиджак и бросил его комком в коридор. Расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава до локтя. Вернулся ко мне и присел на корточки.

— Ты понимаешь, что особенно после последнего раза я боялся, что ты не переживёшь? Ты представляешь, что значит смотреть, как твоя любимая умирает. Как её ломает, как выворачивает суставы, как скручивают ночью судороги. Даже когда ты была здоровой, я помнил всё это. Я смотрел в твои глаза и видел одну лишь смерть. Ты её словно баюкала в руках. Ты так хотела её.

Мне кажется, ещё немного и у Матвея случится истерика. Его губы подрагивали, и я хотела вцепиться пальцами в плечи супруга, чтобы развеять все страхи, но вместо этого я холодно, с садизмом мясника спросила:

— И поэтому ты сделал ребёнка той шлюхе?

Матвей отшатнулся как от удара. Я замечала, как бледнеет его лицо. Как в одно мгновение он стареет разом на пять лет. Как возле губ появляются морщинки оттого, что он часто хмурится. Смотрела и всё равно хотела получить ответ.

Матвей выдохнул и с нотами сарказма уточнил:

— После стольких лет брака ты поверила какой-то лохудре, а не супругу?

Слова как заточенные лезвия влетели мне в сердце и пригвоздили прямо к стене, через рёбра и спину. Я замерла не в силах подавить в себе чувство вины.

— Я никогда так не поступил бы с тобой. Я вообще не знаю откуда эта дура вылезла.

Перед глазами разноцветные круги, и я пытаюсь поймать каждый. Я цепляюсь пальцами за тонкие неуловимые нити, но почему-то постоянно нахожу Матвея. Я держусь за него изо всех сил, не понимая, что больше желаю оттолкнуть.

Он врёт.

Всё врёт. Все предатели всегда будут спасаться враньём.

Девка пришла прицельно. Она знала к кому шла. И Матвей знал её.

Она не ошиблась квартирой. Она узнала меня. Она узнала его.

Все друг друга узнали.

Только мне ещё и больно было.

Я сомкнула зубы до хруста, чтобы успокоить внутри себя тремор, который растекался по телу дрожью и чём-то очень нехорошим. Почти губительным для меня.

— Она знает тебя, — шёпотом на границе слуха сказала я Матвею, и он отшатнулся от меня.

— Я не помню… не было никогда такого… — слишком неуверенно, но эта неуверенность даёт мне право думать, что всё может, окажется дурной сказкой.

— Она знает, что я не могу родить. Что я… — тут горло схватывает железный обруч, и я стараюсь произнести это слово, по буквам выдавить из себя. — Дефектная…

Матвей бросается ко мне, кутает в своих объятиях, сжимает.

— Ты не говори такое дерьмо… — он сам задыхается словами. — Не смей, Ксю… Ты идеальная во всём. Во всём понимаешь…

Я не понимала. Я грызла себя всё это время. Я неполноценна. Сломанная где-то внутри, поэтому у нас ничего никогда не получалось. Мнимое здоровье, с которым не ставят бесплодие.

Только я была уверена, что нездорова. Совсем.

Что-то во мне было не так.

— Ты самое настоящее чудо, которое может случиться в жизни… — убеждал Матвей. — Кис-кис я не мог тебя предать. Не мог, понимаешь… Кис…

Больно.

Мне казалось, что оправдания Матвея только сильнее разжигали костёр ненависти к себе. К своему телу, которое неспособное было на изначальную свою женскую задачу.

Все годы я молила, просила, уговаривала, шантажировала мироздание, чтобы просто стать матерью. Понимать, осязать, чувствовать, что я могу создать жизнь.

Но нет.

Проклятие моё в том, что, даруя одно, мироздание отбирало другое. Карма.

Получи самого лучшего мужчину, но не имей возможности однажды услышать детский крик, аромат сонный и молочный от макушки ребёнка, первые шаги…

Только вот и мужчина подкачал.

Со всех сторон я сейчас платила за свою счастливую жизнь.

— Ксю, не бросай меня… Такого не могло быть… Эта девка…

Он даже её по имени не называет. Она для него какая-то девка. Это ли не знак? Знак, что всё было — прошло, и для Матвея не имеет значения никто иной кроме меня. Это ли не знак, что прощение существовало всегда?

— Чуть больше месяца… Я не помню… — Матвей дышит на мои ладони, чтобы согреть их, чтобы кровь, которая остывала всё это время, снова побежала по венам. — Она говорит, что это было в баре. Или в клубе. Или… Ксю… я не делал этого…

Я не помню, чтобы последнее время Матвей вообще куда-то отлучался. И ещё вечером. Я всё время дома. И после работы мы либо были дома, либо гуляли, либо ездили по делам, либо…

В голове всё смешалось: дни, недели…

Я просто пребывала в каком-то дне сурка, где за действием идёт действие. Монотонное. Выверенное с хирургической точностью. И за этим не могла разглядеть подозрительного.

— Не уходи… просто поверь мне. Ты же знаешь, что кроме тебя мне никто никогда не нужен был… — Матвей целует мои руки. Прижимается губами, вдыхает мой аромат. А я зажатая сижу возле стены кухни: с одной стороны — стол, с другой — так и валяется нож.

— Я… — я делаю большое усилие над собой, чтобы просто сказать. Отвоёвываю у своего тела право на эти звуки. — Я не верю… тебе. Лжец!

Последнее слово звонко разлетается по пустой квартире, пролетает все комнаты, чтобы вернуться обрубленным эхо. Матвей переводит наполненный ужасом взгляд на меня и качает головой.

— Нет. Нет. Я бы не смог. Я точно знаю, — отрицает он. — У каждого свой наркотик. Кокс, игры. Каждый губит себя по-своему. Кто курит и пьёт. А кто-то просто любит. Я люблю тебя, Ксю. Ты смысл моей жизни. Ты мой маяк во тьме. Ты компас, по которому я иду по жизни. Ты всё… и все мне говорят, что я больной. Все. Они не понимают, что можно так сильно любить. Но я был тобой одной. Ксю…

Я сползла по стене ещё ниже, чтобы свернуться клубком на полу, подтянуть к груди ноги, обхватить колени.

Где-то в отдалении слышу, как звонит мобильник. Через ватное тело ощущаю, как Матвей поднимает меня с пола. Сам раздевает. Стаскивает с меня вчерашние вещи. Несёт в ванну, аккуратно опускает на дно, включает тёплую воду с запахом хлорки. И Матвей точно знает каким шампунем надо мыть мои длинные тёмно-каштановые волосы, чтобы не путались, не сохли. Его пальцы осторожно прикасаются. Слишком трепетно. Слишком страшно для того, чтобы это было реальностью.

А у меня нет сил.

Ни капельки.

Поломанная кукла в руках жалостливого мальчика. Он старается, чтобы все суставы двигались правильно, чтобы коса была аккуратной, а ладони сухими. И вливает в эту куклу до горечи крепкий чай. И надо бы сказать, что сахара не хватает и губы сильно обжигает. Но я всего лишь кукла. Поломанная. С изъяном.

Ночью очень холодно. Так холодно, что я постоянно перебираю ногами по простыне, чтобы согреться, и Матвей приносит ещё несколько одеял из гостевой спальни. Я боюсь его прикосновений и закручиваюсь в них так сильно, чтобы тепло мужского тела меня нечаянно не коснулось.

И этот бред продолжается до утра. До первых лучей позднего осеннего солнца. Матвей просит дождаться его. Не бежать. И я соглашаюсь. Киваю. Снова пью горячий горький чай, чтобы к десяти утра получить конверт с заказным письмом.

— Господи, куда ты поедешь? — спросила Алиса, заталкивая мою спортивную сумку в машину. Я отбросила с лица волосы и небрежно пожала плечиком:

— Куда-нибудь, — отмахнулась и снова наклонилась к багажнику. Внутри царил хаос. Поверх чемоданов разбросаны вещи, которые я запихивала в пакеты. Оказалось, что мне мало одежды. Оказалось мне всего мало.

Я ещё и в сейф к Матвею залезла.

Тут любая вредная натура могла бы потирать ручонки, но я чувствовала омерзение вообще от факта, что я как вор должна лезть в собственный сейф, который стоит в моём собственном доме, который купил мой… муж.

— Ксюша, не впадай горячку. Поехали по мне, — Алиса вырвалась с работы примерно в полдень, когда я бессвязно мычала ей что-то в трубку. Она так перепугалась, что отпросилась на целый день, а приехав и увидев мои экстренные сборы, чуть не ударилась в истерику. Но это она зря, конечно. Мне сейчас и моему разуму, расплавленному изменой мужа, не помешал бы ещё один здравый. Но Алиса пребывала в той стадии паники, что ещё чуть-чуть и всё обернётся крахом.

Я покачала головой.

— К тебе он приедет в первую очередь, — заметила я и закрыла багажник. — Поэтому будь добра не выдавал меня.

— Да я даже не знаю куда ты едешь! — возмутилась Алиса, подозревая моё недоверие.

— Вот-вот, отлично, так ему и говори, — подбодрила я и, шагнув впритык, обняла Алису за плечи. — Я как только устроюсь, тебе напишу или позвоню!

— Ксюша, прекрати нести эту чушь! Это даже не смешно! — Алиса надула губы и сложила руки на груди. Нет. Я могла её понять, она переживает, ей страшно, она там себе в голове чёрт пойми чего навертела, сделав из Матвея психа, но он просто обычный мужчина. А вот тот, кто развлекался письмами, оказалось не заказное, а обычное с доставкой курьером, вот он и есть псих.

Или психичка.

Я содрогнулась, вспоминая содержание послания.

— Ксюш, — канючила Алиса, хватая меня за завязки толстовки. — Ксюш, поехали ко мне, ну пожалуйста. А вечером я нам спа организую. А на завтра поход на маникюр и волосы давай тебе обрежем. И в блонд.

Я закатила глаза, но мозг свой не увидела.

Я, конечно, понимаю, что лучшая реанимация души — это новые приключения, но это не про меня. Мне надо заземлиться. Успокоиться. Всё обдумать. Хотя…

— Садись, поехали, — кивнула я Алисе, и она, подумав, что я всё же одумалась, побежала к пассажирской двери. Я завела машину и прикинула маршрут. Алиса что-то щебетала, о чём-то спрашивала, но я хмуро смотрела на дорогу, на то, как разлетаются листья по обочинам дорог и думала, что итог у истории какой-то недостаточно нервный. И чувствовала в этом подвох.

Я притормозила у дворца бракосочетания, и Алиса со стоном упёрлась лбом в панель перед собой.

— Ксень, ну не надо, — провыла подруга, но всё же отстегнула ремень безопасности. — Это ведь можно сделать позже. Не прямо сейчас.

Нет. Прямо сейчас. Если моё упрямство сейчас перебить, я никогда не решусь на этот шаг. Я начну себя жалеть и убеждать, что всё может сложиться иначе. Поэтому вбежав по ступенькам, я аккуратно приоткрыла дверь. Мне объяснили в какой кабинет пройти. Я по ошибке чуть не зашла в соседний, где выдавали свидетельство о смерти. Сплюнула.

Квитанцию пришлось оплачивать в банке через остановку. Алиса вся исстрадалась. Она то тянула меня в кофейню, то поговорить, то к себе домой.

— Алис, — не выдержала я. — Понимаешь, я потом никогда не решусь. А так уеду почти свободной.

Мы стояли на ступеньках ЗАГСа, Алиса на одну ниже и поэтому смотрела на меня мультяшными глазами кота из Шрека. Вообще-то, это она должна меня успокаивать, но, видимо, эту функцию в генотип Лисы забыли включить.

Я вернулась к некрасивой женщине в строгом синем костюме и выложила все свои документы вместе с квитанцией. Озвучив, что на применение у нас с Матвеем есть тридцать дней, она забрала заявление и посмотрела на меня исподлобья. Я пожала плечами. Вчера всё оплакала. Вчера всё решила, а сегодня просто утвердилась в правильности выбора.

— Куда ты поедешь, Ксюша? — ещё раз спросила Алиса. Я искоса понаблюдала, как подруга старается сдержать немного нервные высказывания, в которых я явно умалишённая, и не стала отвечать. Довезла Алису до её дома и, пообещав, что не вляпаюсь никуда, отправилась в дорогу.

Город переругивался сигналами клаксонов. Мне надо было выбраться к северному выезду, а там, как назло, шёл ремонт моста. Я успела заскучать и проклясть свой выбор, выехать за город именно во время час пика. Но когда мост остался позади, а впереди трасса с редкими большегрузами и более постоянными легковушками, я ощутила мандраж.

Меня трясло так сильно, что пришлось съехать с дороги. Я притормозила возле одной из деревушек вблизи загородной базы отдыха «Серебряный ключ». Выскочила из машины и большими глотками стала вбирать в себя прелый осенний воздух. Я повторяла вдохи, пока перед глазами не появился рой мушек. Тогда прикрыла глаза и согнулась пополам, наконец-то избавляясь от всего яда, который успел пропитать меня насквозь за эти дни.

Рвало водой и чаем. Я сглатывала кисловатую слюну и, задыхаясь, боялась приподнять голову, чтобы новый приступ не скрутил. Не помогало. Из меня словно внутренности хотели вылезти, настолько больно и жутко тошнило. Спустя десять минут я смогла забраться в машину и умыться минералкой. Где-то в области желудка всё дрожало, а поджелудочная, словно взбунтовавшись, решила подложить свинью и заболеть. Я дёрнула дверцу бардачка, желая найти таблетки, но вместо них я снова наткнулась на специфическое содержание письма, которое разлетелось по коврику нашими с Матвеем свадебными фото.

Тошнило меня долго.

Сворачивало в тугой узел всё внутри. И после третьего или четвёртого захода я обессиленного упала на колени прямо в сыроватую траву в паре метрах от машины. Изнутри била крупная дрожь. Такая сильная, что я обнимала себя и всё равно не могла успокоиться.

А самое обидное, что я никому не могла ничего рассказать. Своим родителям я нескоро признаюсь, что решилась развестись. Они у меня, особенно мама, старой закалки. Из той породы, у которой бьёт, значит, любить. А если учесть, что я все эти годы, как «сыр в масле» каталась замужем за Матвеем, учесть его просто дьявольский дар делать из воздуха деньги, то за мой побег я ещё и отхвачу у матери.

Она не поймёт.

Она меня вообще никогда особо не понимала. Мы словно были с разных планет и я только удивлялась, как у настолько эмоционально холодной женщины мог родиться эмпатичный ребёнок наподобие меня.

А уж когда речь зайдёт о причинах развода, мать просто разорвёт. Я так и слышу эти гневные нотации:

— Выкинет тебя твой мажорик, будешь по притонам таскаться.

— А я говорила, что такому золотому сыночку клуша домашняя надоест.

— Вот будь у тебя чуть больше мозгов, ты бы уже себе квартиру выклянчила.

— А я думаю, что она как блаженная всё время, ничего дальше своего носа не видит, так он её просто покупал…

Я тряхнула головой, выбрасывая из неё злой голос матери. И так тошно. В прямом смысле. А тут ещё нотации. Нет. К родителям я под угрозой смерти не поеду. Не развод, так мать меня доконает, с её вечным: «Вот! Я была права».

Права, мам, кто же спорит. Только что теперь с этой правдой делать?

Мама никогда не любила Матвея. И за дорогие подарки, которые она принимала неизменно с выражением одолжения на лице, и за слишком быструю свадьбу, на которую половина родственников просто не успела приехать, и за то, что у меня жизнь повернулась иначе.

Отучившись в университете, я пробовала устроиться на работу. Но не особо сложилось. В целом было неплохо, просто чувство, осадочек, что я не на своём месте, не покидал. Профессия мне моя не нравилась: графический дизайнер, перспектив я не видела, и работа отнимала больше времени, чем приносила денег. А поскольку к завершению универа я была прочно связана с Матвеем, то увольняясь, не сильно переживала. Тем более, такому мужчине, как Матвей не нужна была замученная жена. Бросила я работу исключительно на словах, на деле — просто избавилась от докучливой проблемы. И после всего стала домохозяйкой с блогерской перспективой.

Матери было не понять, как это, не выходя из дома, создавать развлекательный контент и при этом немного иметь с этого денег. Она меня постоянно пилила, что я обленилась и даже корни волос вовремя не могу покрасить. Я отмахивалась. А оказалось зря.

Противная мысль, что в измене Матвея виновата и я тоже, не давала успокоиться. Чем больше я раскручивала эту историю, тем сильнее меня мутило, но уже нечем было тошнить, поэтому сухие позывы просто стягивали горло.

Остановилась машина. Я дрогнула и попыталась встать.

— Девушка, — мужчина вышел из внедорожника и аккуратно приблизился. Я затянутыми слезами глазами посмотрела на неожиданного спасителя и всё же одним рывком подняла себя на ноги. Отряхнула колени. — Девушка, вы в порядке? Скорую вызвать?

Я замотала руками, боясь произнести хоть слово, вдруг я охрипла.

— Не бойтесь, — он сделал ещё шаг ко мне, и тут мои нервы сдали.

— Не подходите, — прохрипела я и по дуге стала приближаться к своей машине. Мужчина из внедорожника поправил прямоугольные очки, сдвинув их поближе к глазам, и отошёл в сторону, давая мне возможность беспрепятственно сесть в авто.

— Вам плохо? Я могу помочь…

Я прыгнула на водительское сиденье, хлопнула дверью и нажала кнопку блокировки замков. Мужчина ещё что-то пытался мне сказать, но я не прислушивалась. Вытирала грязными от травы ладонями лицо и старалась унять тремор рук.

К чёрту всё.

Я просто поеду…

Понятно, что ни к своим родителям, ни к родителям Матвея я не сунусь. Странные у нас, у всех, были отношения. Я вот тоже свекрови не нравилась. И из фраз про финансовую несостоятельность моей семьи «рабочий класс» была почти похвалой.

Но Матвею было так плевать, что он словно заворожённый повторял одну и ту же фразу:

— Я её люблю и мне неважно, что вы с отцом об этом думаете. Денег мне ваших не надо. Сам заработаю. Благословения тоже…

И вот с этой фразы и началась хорошая вражда между мной и свекровью. Нет. Мы не устраивали скандалы или истерики. Мы просто не общались. Через мужчин передавали подарки на важные праздники. Когда встречались, то просто здоровались.

И, поэтому дорога у меня была одна.

Просто, чтобы переждать бурю. Освежить голову, немного подумать над тем, где скрывалась моя главная ошибка.

Слёзы давно высохли, и я потянулась к заднему сиденью вытащить из кармана салфетки. Нащупала, потянула на себя. Выдернула пару штук и, наклонив к себе зеркало заднего вида, стала убирать с лица следы осени. Господи, у меня даже в волосах трава запуталась. Я потянула на себя кончик травинки и вздрогнула, выпустив из рук и салфетки и мусор.

В окно стучал мужчина, который остановился спросить всё ли у меня хорошо. Он стоял очень близко к машине. Улыбался. Только глаза оставались холодными.

В руке мужчина сжимал мой телефон.

Сонный паралич.

Такое бывает, когда мозг просыпается раньше тела или, наоборот, но суть в том, что невозможно ни пошевеливаться, ни моргнуть.

У меня такое было после выкидыша. Я просто один раз ночью открыла глаза, и мне казалось, что в квартире помимо нас с Матвеем кто-то находиться, и я не могла даже разбудить мужа. Просто лежала как мёртвая, слышала звуки и близкое дыхание, но крик застопорится в горле.

Сейчас я ощущала подобное.

Смотрела в холодные глаза незнакомца, который по ту сторону машины держал мой телефон, и не могла даже моргнуть.

Паника поднимала откуда-то снизу. Закричать не получалось. Я пальцем не могла шевельнуть, чтобы завести двигатель.

Смотрела.

Пока на экране не высветилось «Любимый муж».

Незнакомец вздрогнул, развернул телефон экраном к себе и, ухмыльнувшись, принял вызов.

Меня отпустило. Я дёрнулась. Схватилась за ручку двери, вспомнила про заблокированные замки и потянулась к панели. Слишком резко открыла дверь машины и прыгнула на мужчину, который успел что-то сказать Матвею. Если сейчас ещё и прозвучит название места, то муж обо всём догадается. Я вырвала телефон из тёплых рук. Нажала несколько раз сброс вызова и крикнула:

— Что вам надо? — телефон благоразумно спрятала в кармане.

— Да ничего мне не надо, — вспылил мужчина, поправлял очки. — Сидели тут как наркоманка, раскачивались. Блевали ещё, а потом, как полоумная заперлись в машине, даже не поняв, что оставили телефон в траве. Зачем я вообще остановился?

Мужчина спросил это сам у себя и с опаской поглядел на меня, заметил мои дрожащие руки.

— Вы точно в порядке?

Меня напрягала такая забота. Неприятный холодок скользнул по позвоночнику, и я сделала шаг назад.

— Я в порядке… — отозвалась я, шагая спиной вперёд к машине. — А ваша навязчивость похожа на…

Я замялась, не зная, как объяснить, что такой дотошностью в моём воображении обычно бывают маньяки.

— Простите, не хотел напугать. Это профессиональное… — мужчина отряхнул руки и снова поправил идеально сидящие очки. — Я не специально. Просто во мне быстрее всего реагирует доктор, а потом человек…

Я не знала, что сказать, поэтому пожала плечами и добралась до машины.

— Точно хорошо всё?

Ну вот как сказать? Муж изменяет, жизнь летит в тартарары, письма подозрительные приходят.

— Да, простите за вот… — я обвела пространство между нами рукой. — Меня сильно затошнило. Растерялась.

— Понятно, — мужчина кивнул и осторожно шагнул к своему внедорожнику. Он словно опасался, что я ударюсь в истерику. — Давление проверьте. Инсульт молодеет.

Последние слова он сказал, уже стоя спиной ко мне. Я поторопилась распрощаться и кивнула. Потом поняла, что этого было не видно, и выдавила:

— Спасибо.

Простояв ещё минут десять после того, как под моим подозрительным взглядом на дорогу выехал внедорожник, я вытащила телефон.

Пару десятков звонков от Матвея. Сообщения. Алиса оборвала соцсети вопросами: «Ну как?» и «Ты ещё не доехала?».

Я покачала головой и выехала на трассу. Ещё немного и приеду.

Через полчаса я устала постоянно отклонять входящие вызовы. И можно было бы уже добраться до места, но я всё-таки остановилась на обочине и посмотрев в зеркало заднего вида сама себе чётко сказала:

— Надо поговорить.

Я смотрела на телефон, который вибрировал в руках. Ждала нового вызова. И он появился через пару минут. Я приняла звонок.

— Ксюша, ты где? — нервно спросил Матвей. Я молчала. — Ксюш, что происходит? Что за мужик?

Мне всегда нравился голос моего супруга. Знаете, ещё один вид наркотика. Матвей умел говорить ласкового, серьёзно, весело. От этого каждый раз я слышала разные тембры, оттенки, переливы. То глубокий томный баритон, то почти подростковый сленг, который Матвей всё равно неточно копировал. Но суть одна — голос мужа мне нравился до дрожи.

И сейчас я слушала его. Наслаждалась. Потом вряд ли удастся.

— Мы разводимся Матвей, — безжизненным голосом произнесла. — Вот и всё.

— Ксюша, нет… — Матвей нервничал, поэтому иногда растягивал окончания. — Ксень, ну мы вчера все обсудили…

— Нет, Матвей… — за окном пролетали легковые машины, и я боялась, что Матвей может понять, что я сейчас ем трассе. Он сразу всё поймёт. — Поговорил ты. А я не смогла. Ни принять, ни простить.

— Ксюш, я уже вчера объяснял, что всё, что случилось…

— Матвей… — я сглотнула тугой комок и всё же решилась. — Я всё чаще стала думать о том, что всё не просто так… Что наверно так как я любила тебя, я больше никого и никогда не смогу полюбить. И мне казалось, ты это чувствуешь. Понимаешь. Но твой поступок…

— Я не изменял тебе, — закричал Матвей, и я отодвинула мобильный. — Я не мог. Ты понимаешь? Я не мог…

— Не перебивай… — попросила я, сама не зная, что пытаюсь объяснить Матвею. — Такая любовь как у нас с тобой случается наверно раз в жизни. И я не жалею, что испытала это. И наверно, Матвей… Я очень хочу тебе верить, правда…

Горло спазмировано и я, давясь слезами, продолжила.

— Моё сердце кричит, чтобы я тебе верила. Даже голова кричит. Но суть в том, что сердцу я не имею права доверять, ведь оно искалечено одним большим шрамом, а значит, не работает корректно. Шрам — это твоя измена.

— Я не изменял тебе! — закричал Матвей. — Что мне сделать, чтобы ты поверила, скажи, что мне сделать?

Я безжизненным голосом сказала:

— Загляни в прикроватную тумбочку.

Ключи выскальзывали из пальцев.

Я обессиленно привалилась боком к двери и чуть не закричала.

Я не могла ошибиться и вытащить не ту связку из сейфа. Я точно помню, что дом у «Северного моря» — водохранилища, открывался именно этим комплектом. Один длинный и плоский, и второй с насечками в компании других от хозяйственных помещений.

Я не могла…

Я сползла на широкую первую ступеньку крыльца и ударилась головой в дверное полотно.

Этот дом Матвей купил очень давно, когда мы только поженились, и мы сначала сюда ездили на выходные, а потом времени всё меньше становилось и в итоге последние два года тут никто кроме охраны посёлка не появлялся. Матвей, правда, пару раз говорил, что ездил проверить, но я не обращала внимания. Я вообще в бытовом плане на многое не обращала внимания.

Например, на эти чёртовы ключи.

Построенный ещё в первом десятке двухтысячных дом был из оцилиндрованного бруса, но без современных коммуникаций. Нет. Вода, санузел, всё было в доме. Даже газовое отопление, просто не слишком современное. Но мне, когда выбирала пути отступления, было так на это наплевать, что я вообще не задумывалась, а смогу ли вдохнуть жизнь в дом.

Я встала и осмотрела окна.

Один раз Матвей забыл ключ от верхнего замка, но у него с собой был шуруповёрт и смекалка. Как мне без всего этого пробраться внутрь, я не представляла.

Снова вернулась к ключам. Попробовала поочерёдно все, что были на связке и тот ключ, который, как мне казалось, открывал колодец, вдруг провернулся в верхнем замке. Я чуть не завизжала от счастья и пустилась перебирать остальные. Нижний замок заржавел. Но спустя полчаса и ободранные пальцы я наконец-то ввалилась в дом.

Не сразу сообразила включить свет в коридоре, поэтому ещё минут десять стояла как идиотка, прижимаясь к входной двери.

Два несмелых шага, щелчок выключателям и… Ничего.

Я прошла в зал и уже смелее, вечернего солнца тут ещё хватало, поэтому темнота не пугала, стала нажимать на все включатели. Было тихо.

С запозданием вспомнила, что, уезжая, Матвей отключал всё электроснабжение, и я побежала в коридор. Открыла щиток и поочерёдно приподняла тумблеры. Дом озарился словно праздничной иллюминацией. Так теперь вода и отопление.

Пришлось спуститься в подвал. Множество трубок, шлангов, как змеи лежали на полу, и я, переступая всё это, с замиранием сердца добралась до насосной станции. Нажала друг за другом несколько кнопок и что-то загудело. Потом неприятно взвыло. Я дёрнулась к лестнице, потому что страшно было просто жесть. Никогда не любила подвалы и всякие в них установки. Томительное ожидание под гул работающего насоса тянулось. Я нервничала. В итоге плюнула и пошла наверх. В ванной попыталась открыть краны. Вспомнила, что сначала должен заработать водонагреватель. Воткнула его в розетку и разноцветные огоньки сенсорной панели, это уже Матвей устанавливал, замелькали. Я дотянулась до двух одинаковых кнопок и зажала их. Послышался вой из подвала.

Надеюсь, я ничего не сломала.

Из крана плюнуло мутной водой, и я вздрогнула. Заозиралась по сторонам, но потом напор воды застучал по дну ванной.

Ну хоть что-то.

В это время водонагреватель решил порадовать, послышался наук набирающейся воды.

Облокотившись на стиралку, я с воодушевлением смотрела, как просыпается дом. Осталось только отопление.

Газовый котёл меня всегда пугал. Я постаралась его включить, но противный треск изнутри напугал меня больше, чем подвал, поэтому, отменив запуск, я подумала, что ещё не настолько холодно. Включу тёплый пол и камин растоплю.

Дров не было.

Выходить на улицу пришлось за вещами. В несколько заходов я перетащила чемоданы, а потом со связкой ключей пошла на задний двор. Начавшая падать листва немного чавкала под ногами, но я убеждала, что это всё с непривычки.

В дровянике стояла во весь мой рост поленница. Я потянула ближайшую деревяшку на себя, но она не поддалась. Пришлось пойти вглубь и набрать дров в небольшую корзину.

Вернувшись в дом, я печально подумала, что, конечно, молодец. Всё сама. Только вот про еду я не подумала. Две карамельки в кармане и бутылка воды в машине не в счёт.

Я присела возле камина, укладывая дрова шалашиком. Есть не особо хотелось, поэтому потерплю, а вот дом прогреть надо обязательно. Я чиркнула длинной спичкой и поднесла к комкам бумаги, что уложила в самый низ. Пламя занялось.

Когда спустились сумерки, я пожалела, что не съездила в местный магазин дитя бы за хлебом, но было уже поздно. Я куталась в несколько пледов, сидя на диване, который придвинулся боком к камину, так немного теплее. А вот тёплый пол работал только в спальне на втором этаже. Видимо, внизу что-то поломалось, но ничего, вот вернусь в блог и как возьму рекламу и как вызову ремонтника.

Мыслей о Матвее было слишком много, поэтому я просто смотрела в стену напротив, проворачивая, как можно было бы разрешить ситуацию. Выходило всё плохо.

Когда на телефоне, который всё это время в беззвучном режиме страдал от звонков, высветилась полночь, я почти уснула.

Шагнула на границу сна.

И сон тот был немного душным, с ароматом осенних листьев и елового бора.

Я глотала пряный воздух и всё равно задыхалась.

А потом в замке провернулся ключ.

Я замерла, не зная, что делать. Матвей не мог меня найти это точно. Но кто тогда сейчас тихо приоткрывал входную дверь, пропуская в ещё не натопленный дом осенний ветер, который пробежался по полу и качнул занавеси.

Кто сейчас стоял в коридоре, раздумывая, а стоит проходить.

Кто принёс с собой аромат железа, табака и лакрицы…

Я знала кто.

Поэтому когда шаги стали приближаться, села на диване. Обняла себя руками, уговаривая, что всё это мне только снится. Но…

— Здравствуй, — прозвучал хриплый от сигаретного дыма голос.

— Здравствуй.

Он…

Телефон разлетелся от удара о стену.

Ксю, Ксю, Ксю…

Я запустил пальцы в волосы и от беспомощности дёрнул их.

Ксю…

Какого чёрта, почему она сбежала. Нахрена мне всё без неё?

Я ударился плечом о стену. Показалось маловато. Снова приложился.

Не отпускало…

Где она? Куда сбежала? Жива?

Чёрт.

Я посмотрел на тумбочку и с силой пнул её по тонкому боку. На пол полетели свечи, книга, которую Ксения читала перед сном, две ручки и тонкий блокнот для записи рецептов.

Ксю…

Как я мог так облажаться? Как я мог вообще допустить, чтобы рыжая дура добралась до Ксюши и всё вывалила.

Ксении нельзя нервничать. Нельзя, чтобы она плакала. Когда Ксюша плакала, у меня сердце словно вырывали по кускам из груди. Я просто не мог переносить слёз супруги. Они у неё всегда такие чистые почти как россыпь бриллиантов.

Я открыл шкаф. Пустые полки смотрели на меня с укором. Дёрнул один из ящиков, где делали украшения на мягких бархатных подложках. Все годы брака в золотом, платиновом, серебряном эквиваленте. Ксюша так неравнодушна к аксессуарам, и я хотел, чтобы она постоянно улыбалась, поэтому ни в чём никогда не отказывал. Даже когда дерьмо на работе, денег оставалось на пару дней жизни. Я делал всегда довольную рожу и просто дарил, что хотела Ксения. Тогда жена светилась изнутри таким ярким ослепляющим светом.

В последнее время свет погас. Словно неведомое чудовище нахрен выбило пробки, перерезало провода и переключило все тумблеры.

Ксения не улыбалась и не светилась.

От этого монстры моей прогнившей души начинали выть, скрести когтями по внутренностям, требуя, чтобы исправил, чтобы сделал всё как раньше, потому что даже монстрам страшно в темноте.

А я всё продолжал.

Урод. Просто моральный урод. Свалился на самый низ. Изгваздаться в дерьме, так оно ещё и припёрлось и запачкало Ксюшу.

Господи, сколько разочарований.

Меня трясло от осознания, что я вообще мог предпочесть кого-то помимо Ксюши.

Это паршивое чувство.

Хочется содрать с себя кожу. Мне тогда хотелось. Но вместо этого я долго стоял под обжигающим душем, а потом обливался туалетной водой, так казалось никакие запахи не прорвутся.

Они и не прорвались.

Только мне от этого становилось не легче.

Каждый разговор, касание, поцелуй грозил обернуться банальным приступом самобичевания.

У меня не было прав после такого даже приближаться к Ксюше. Но я как наркоман тянулся к ней в поисках дозы, ещё одного прихода. Я реально зависимый от Ксении. Всё что делалось в моей жизни, было только для неё. Я даже никогда не задумывался, надо оно мне или нет. Я шёл и делал.

И тогда тоже пошёл.

Не хватило сил и мужества снова вытаскивать Ксюшу. Мне казалось я делал только хуже. Её всё чаще стало тяготить моё присутствие. Я замечал, как она вздрагивает от моих прикосновений и как её лицо меняется при звуках моего голоса.

Я себя винил, что у нас не получалось завести ребёнка. И…

И проще оказалось отказаться от затеи. Просто выкинуть из головы беременность, но Ксения была против. Я видел, как её ломало. Как она с замиранием сердца каждый раз ложилась в постель со мной. Как не получала ничего кроме тянущего ожидания: а сегодня получилось?

И чем больше не получалось, тем сильнее она отдалялась. Мне невыносимо было на это смотреть.

И я сбежал.

Набрался в каком-то баре под звуки техно и вкус дешёвого пойла.

И подошла рыжая дура. Господи, мне даже имя Элина произносить в мыслях противно.

Она хохотала и улыбалась.

И у любого мужика, даже если он до потери головы любит свою жену, все равно могут возникнуть идеи просто перебросится парой слов. Всего лишь слов. А потом, как по взмаху палочки оказаться в випке.

Я точно помню, что у меня не встал. Это дерьмово в таком признаваться, но я ржал как больной и кричал в пьяном угаре:

— Это просто ты не моя жена!

Конечно. Ведь когда двое предназначены друг другу, это закономерно, что измены быть не может.

И я ржал, отхлёбывал алкоголь, который принесла эта дура, а проснулся через пару часов всё в том же клубе со спущенными штанами и пустым кошельком.

Похер, думал, спасибо, что забрали деньгами.

И поехал домой.

Самое страшное было смотреть в глаза Ксюхе. Я всю дорогу представлял, что скажу ей. Что с порога начну признаваться в том какая я свинья, чудовище и козёл. Мне казалось, что лучше пусть Ксения знает, чем будет мучиться догадками. И меня шатало возле подъезда, а ещё требовало, чтобы я проблевался. Но я посмотрел в глаза своему страху и сказал, что обождёт.

Дверной замок скрипел как несмазанная телега и я не хотел думать, что за эти несколько часов моего отсутствия себе могла придумать Ксюша, поэтому не включил свет в коридоре, а опираясь на стену, побрёл в ванну.

Ксения меня ждала. Она, ничего не спрашивая, вцепилась в меня пальцами, повисла на шее и шептала:

— Почему? Почему ты ушёл? Почему ты оставил меня? Почему? Я не могу…

Ей не было интересно, где я шатался. Ей нужен был просто я. Даже провонявший пойлом, почти перешагнувший черту, я.

Я словно онемел. Сжимал Ксению в руках, вдыхал её запах и с ужасом понимал, что в штанах становилось тесно.

Уникальный замок, к которому подходил лишь один ключ. И ключ, который не способен был открыть другого замка.

Я не признался.

Завалился в ванну, облился туалетной водой, вытряхнул из головы остатки алкогольного дурмана.

Утопил в памяти дуру девку, с которой имел глупость заговорить.

Тот вечер тоже утопил.

А сейчас пожинал плоды своей трусости.

Смотреть не хотел в тумбочку.

Желал, чтобы Ксения была рядом, но она сбежала. И на вызовы не отвечала.

Я вытащил из ящика стола в кабинете старый мобильник. Включил. Набрал.

— Ксения от меня ушла. Найди её.

— Я спрашивал у тебя в день свадьбы? — аромат лакрицы был слишком близко, чтобы я могла его не чувствовать на себе. Я спрятала руки в плед, но аромат словно вплетался в канву всех вещей.

— Спрашивал… — я отвела глаза, чтобы просто не смотреть на него. На жёсткую линию губ и волевой подбородок, на тёмные, цвета вороньего крыла, волосы. На слегка саркастичную усмешку. Конечно, спустя столько лет оказаться правым…

— И что ты мне ответила? — тонкое прямого кроя пальто слетело с плеч и повисло на согнутой в локте руке. Слишком вызывающий жест. Острый.

— Ты хочешь узнать, изменила ли я своё решение? — мне не хотелось сейчас препираться. Если он приехал, чтобы услышать то, что я сказала, сидя в неудобном кресле в загсе, то он это услышит.

— Нет… — хриплый голос, резкие жесты. Ногой придвинутый стул, который встал аккуратно между мной и камином, отрезая пусть слабый, но поток тепла.

— А что тогда? — крикнула я и запустила со всей силы диванной подушкой в холёное лицо. Сильная рука отбила подачу. Я прикусила губу, слёзная пелена перед глазами запустила картинку прошлого.

Мои бледные руки, которые даже на белом платье выглядели слишком мертвенными. И его… Загорелые, просто как кофе, выделялись на полотне свадебного наряда. И эти его руки сжимали мои ладони, желали согреть в колыбели ладоней, но я упорно прятала кисти в складках ткани.

Всё тот же аромат табака, железа и лакрицы. Сладкой до рвоты. И хотелось тогда запить всю эту сладость лимонадом или простой водой.

Да, воды хотелось.

Я облизывала губы, прикусывала.

— Разве он лучше меня? — голос — острое лезвие и тогда, молодой мне, он казался скрежетом по металлу. Я не могла связно объяснить, что вообще не должно было быть того разговора, той ситуации и тайны. Которая мешала, вскрывала шрамы и от этого делала только больнее.

— Никто не лучше. Вы разные. Но люблю я его… — тогда мне моё оправдание казалось таким искренним и честным. Сейчас же я понимала, что всё зря. Похороны чувств, не моих, да, слишком многого стоили.

— За что? За то, что стал первым? За песни его, в которых он никогда не предаст? За что, Аксинья? — и это имя, которым он меня всегда называл тоже с привкусом прошлого. Тогда оно просто мне казалось вычурным, неправильным, но, называя меня Аксиньей, он подчёркивал, что относится ко мне иначе, чем все остальные, даже чем Матвей.

— Нет… Он просто тоже любит, понимаешь? — снова руки в складки платья, чтобы не прикасаться, чтобы не ощущать как тепло, чужое, неизвестное, проникает в тело.

— И будет его любовь долгой? — в голосе металл и холод, который тут же касается кожи, заставляя волоски едва заметно приподняться.

— Я не знаю… но догадываюсь, что ты просто зол… — такого не стоило говорить, потому что в почти чёрных глазах разгорается пламя, и я сглаживаю речь: — На меня, на него, на выбор, которого не было ни у кого…

— Выбор есть всегда. Я выбрал тебя.

— Но я — нет. Я люблю Матвея, пойми? Ничего и никогда не могло у нас с тобой получиться. Понимаешь? Это неправильная, слишком грязная связь была бы.

Я отворачиваюсь к окну. Тогда мне ещё важно было поступать правильно. Сейчас я жалела, что не согласилась, не приняла предложение. Нет. В душе сильно горела любовь к Матвею, но теперь там половина была болью. И вот зная эту боль, я бы, возможно, поменяла своё решение.

Но никто никогда об этом не узнает.

Никогда.

— Уедем вместе, Аксинья? — его голос подрагивал. И мне было больно от этого. Оттого что в день своей свадьбы я убивала чужую надежду.

— Я не хочу… — шёпотом, словно кроме нас в комнате мог кто-то ещё находиться. — Я не хочу давать надежду на то, что через пару месяцев, лет смогу изменить своё отношение к тебе или забыть Матвея…

Ответом мне был хлопок двери и сбежавший аромат лакрицы.

Я вынырнула из воспоминаний и посмотрела в глаза напротив. Тёмная ночь и крепкий кофе.

— Зачем ты приехал? — от холода в доме мой голос дрожал.

— К тебе приехал… — и снова в колыбель ладоней ложатся мои руки, и я не могу сдержать слёз, которые душат меня сильнее, чем удавка. Я приоткрываю рот, хватаю губами воздух и всё равно задыхаюсь.

— Вовремя приехал, не находишь? — с затаённым сарказмом спрашиваю я.

Усмешка на губах, которая не даёт мне поверить, что прошло столько лет, что разница в километрах, языках, отношениях имела место. Как будто день свадьбы.

— Вовремя… как раз в тот день, когда ты даже не обратила внимания на меня. Ты пронеслась мимо на парковке и даже не заметила. А я хотел догнать, но пошёл узнать в чём дело…

— Узнал?

— Узнал… — тоже с печалью говорит он и встаёт перед диваном на колени. Ему плевать, что несколько лет в доме никто не убирался, что я сегодня натащила мусора и стружки от дров.

Ему всегда было наплевать на то, что вокруг.

— А ты давно знала? — он поддевает руками плед и касается меня сквозь одежду. Я перестаю дышать.

— Я не знала… и не хотела бы знать… — ладони ложатся на мою талию, и я сдерживаю почти стон боли. Не стоит ко мне прикасаться. Не надо доводить мою боль до абсолюта. Нет. Ведь к измене Матвея тогда присоединяется ещё и мой неверный выбор.

К чёрту.

Но руки упрямо сжимают меня. Тянут на край дивана, чтобы в один момент я оказалась прижата к мужскому телу.

И тут нервы не выдерживают. Я хватаюсь пальцами за мужские плечи, сама притягиваю, сама утыкаюсь носом в шею и, задыхаясь криком, шепчу:

— Уезжай. Я не хочу тебя видеть…

Внедорожник стоял на дороге возле дома. Я подсматривала за ним в приоткрытую штору. Фары периодически зажигались как и свет в салоне. Тогда можно было разглядеть тёмную фигуру на водительском месте. В такие моменты я отпускала штору и стояла, не шевелясь, чтобы никто не понял, что я наблюдаю.

Мне было дико не по себе, что прошлое так спокойно шагнуло в мою жизнь. Я всё время пыталась стереть у себя из памяти несколько часов перед свадьбой, потому что они были неправильными. Слишком неуместными и ставящими под сомнение все мои чувства к супругу.

Но сомнений никаких никогда не было. У нас с Матвеем была та любовь, которая, наверно, с первого взгляда и с тех пор другие мужчины перестали для меня существовать. Тем более, такие…

В доме не было даже какой-нибудь просроченной заварки, поэтому я пила горячую воду из чайника, чтобы хоть как-то согреться. Получалось плохо. Надо будет первым делом вызвать ремонтника или научиться нормально топить камин. Хотя Матвей объяснял мне, что КПД у камина низкое, если говорить за живое тепло, то лучше печка кирпичная, но как бы дом более-менее современный, поэтому и грелся всегда газовым отоплением.

Я вернулась на диван и снова завернулась как гусеница в несколько пледов. Самое паршивое сейчас было, что я не знала, что делать. Ладно с разводом не стала тянуть, но вот остальное…

Это самая большая ошибка, что не съездила в магазин. Сейчас бы я на нервной почве испекла какой-нибудь пирог или сдобную ватрушку. А ещё мог быть яблочный компот и щепотка корицы в нём. Думаю, этому дому очень бы подошёл аромат яблок и корицы.

Даже просто мысли про блог и рецепты отвлекали меня от Матвея. Я словно нарочно пыталась выгнать все воспоминания, чтобы пережить эту ночь. И она тянулась неспешно, почти рождая во мне малодушное желание бросить всё, и сесть в машину. Но я смотрела на тлеющие угли в камине и не двигалась с места. К четырём утра я совсем замерзала и встала развести огонь. Щёлкнула кнопкой чайника и мельком бросила взгляд в кухонное окно. Внедорожник стоял на месте.

От камина стало теплее или просто горячая вода помогла, но сон подкрался на пушистых лапах и коснулся меня. Я задремала, сидя на диване, привалившись спиной к мягким подушкам. А потом сползла и не поняла, как уснула или забылась бредом, в котором не было ничего плохого. Только хорошее…

Свадебное путешествие, море, аромат мужчины.

Проснулась оттого, что задыхалась рыданиями. Ещё несколько минут лежала, пытаясь успокоится и упрямо ловила за хвост странный сон. Не вышло. На часах был полдень. Я встрепенулась и выбралась из кокона одеял, заперлась в ванной. Долго молилась на тёплый пол, потому что тепло камина не дотягивалось до санузла. Наконец, индикатор моргнул красным, и я выдохнула. За время пока плескалась, пол нагрелся и даже наступать было горячо, но я упрямо прижималась ступнями к кафелю. Ничего страшного. Не обожгусь.

Из кухонного окна я уже не увидела внедорожника или его хозяина. Как-то расслабилась. Гора с плеч упала, и я засобиралась в магазин.

Местный супермаркет был маленьким, и половина товаров залежалась. Я перебирала слегка мягкий лук и качала головой. Элементарное: из плохих продуктов будет плохая еда. В итоге в моей корзинке оказался килограмм моркови, цветная капуста, мука, сахар яйца, немного специй, чуточку мяса. Сгрузив всё это на ленту, я разрабатывала план дальнейшей жизни во времена дефицита или по-простому планировала выбраться в город, чтобы пополнить запасы.

На этот раз в доме казалось теплее, возможно, осеннее солнце прогрело стены или просто дом делился крохами тепла со мной. Той, которая разрушила его долгий и муторный сон, чтобы наполнить шумом из подвала, треском огня и постоянно льющейся воды в кухне. Пришлось перемыть посуду и поставить сдобное тесто. Я проверила электрическую духовку и оказалось, что она не вышла из строя. А ещё порадовало, что в саду под яблоней я нашла небольшую клумбу с мятой. Правда, пряность пыталась уже уйти на зимовку, но я быстро срезала несколько пучков и утащила в своё логово.

Да. Не дом. Логово!

Надо набрать Алису и написать ей длинный список продуктов. Всё равно ведь она хотела приехать, так что пустая поедет? А так и ей радость и мне польза. Пришлось составить список. Я так увлеклась, что совсем забыла про тесто, которое устроило диверсию и потихоньку стало убегать из деревянного тазика. Опомнилась, так и не отправив Алисе сообщение, потому что побежала включать камеру, выставлять свет и настраивать микрофон. Обычно у меня в кадре стильно и красиво, а сейчас… Я навела немного уюта: поставила мяту в деревянную вазочку, сложила однотонные хлопковые полотенца. На передней план выставила какой-то веник сухоцветов и, рассыпав по столу муку, стала снимать рецепт Эстонской булки с конфитюром. Поскольку последнего у меня не было, я заменила его на обычные деревенские яблоки.

Тесто липло к рукам, а я никак не могла начать говорить на камеру. Все рецепты я сопровождаю своим голосом, но сейчас словно онемела. Через десять минут плюнула, просто звуковую дорожку загружу.

Отправив в духовку булку, я только успела посмотреть кадры, но меня оторвали от занятия. В дверь позвонили. Я вздохнула и тихими шагами стала приближаться к коридору. Звонок повторился. И ещё раз.

Я задержала дыхание и посмотрела в глазок.

Меня рвало булкой и компотом. Я сгибалась над унитазом и грешила на аромат роз, который пропитал весь дом. Но это было бы слишком логично.

Логично для человека, у которого ни разу не было рвоты.

Но у меня была. И я её узнавала.

Это не приступ недомогания желудка или отравления.

Это что-то очень знакомое, которого с нетерпением ждёшь и понимаешь, что что-то изменилось внутри.

Я просидела в ванной ещё полчаса. Выжидала, чтобы организм успокоился. И с замиранием сердце ждала следующего утра. Чтобы точно быть уверенной.

И… испугаться?

Или обрадоваться?

Всю ночь я вертелась на диване, отсчитывая бег часов. А утром первым делом пошла на кухню и заварила крепкий сладкий чай с мятой. Я смаковала его по глотку и наблюдала в окно, как просыпается посёлок. Внутренние часы отчитывали мгновения. Но ничего не происходило. Рвоты не было. И это был первый раз, когда мне хотелось плакать.

Это самое обидное, когда появляется надежда и тут же исчезает. Словно тебе дали попробовать леденец и вырвали его следом из рук.

Я вздохнула и вытащила из чемодана спортивный костюм. Осень потихоньку отвоёвывала себе всё больше красок, расписывая кроны деревьев в охру и пурпур. Я решила прогуляться до небольшого ларька за границей посёлка. Хоть какая-то жизнь.

В это время школьники уже успели уехать на занятия, поэтому дорогу мне перебегали только спешащие взрослые и медленные пенсионерки.

Мороженого не было, и я пошла обратно к дому. По пути наткнулась на аптеку и долго стояла на первой ступеньке крыльца, не решаясь войти. Внутри боролся оптимист и пессимист. Причём один настаивал, чтобы я решилась, потому что незнание хуже беды, и другой тоже настаивал, только с подтекстом, дескать, сходи, убедись, что это ложная тревога и дальше ной над своей загубленной жизнью.

Когда третий покупатель неудачно наткнулся на меня, все мои мысленные диалоги свернулись, и я положила ладонь на ручку двери. Толкнула и зашла внутрь под звон ловца ветра. Милая женщина, провизор, долго копалась в ящиках, пока не вернулась с несколькими вариантами. Я подумала, что лучше не рисковать, и взяла всё. До дома почти бежала, понимала, что всё напрасно, это пессимист во мне победил. Но закрывшись на все замки и, задёрнув шторы, я разложила на диване пять упаковок с тестами на беременность.

Нервозность вошла в чат, и я ходила возле дивана, грызла ноготь и смотрела искоса на всё это богатство. Долго продержаться не смогла. Я схватила первую попавшуюся под руку упаковку и заперлась в ванной.

Томительные минуты ожидания.

Я присела на пол и смотрела на тест, в душе молясь, чтобы появился хотя бы намёк на полоску, но прошли три минуты, пять, десять.

Заветной второй чёрточки не появлялось, и я, закусив губу, подняла лицо, чтобы слёзы не капали мне на кофту.

Я же всё это не раз переживала. Я помнила, что не надо расстраиваться или начинать себя корить, но чёрт возьми раз за разом я чувствовала себя ущербной и… Дефектной?

Да, точно дефектной.

От этого мой мир шёл трещинами и крошился мелкими осколками.

Больно было каждый раз.

Я выползла из ванной спустя полчаса и долго неприкаянно бродила по дому, вспоминая, где и как здесь всё было, когда мы с Матвеем приезжали сюда на выходные. Память тоже зло. Лучше амнезия, тогда не страшно натолкнуться на кресло-качалку, в которой Матвей читал английские детективы в оригинале или вот на тумбочку, которую я сама перекрашивала.

Часы несмело пробили начало шестого, и я без сил свалилась на диване возле камина.

Поворот ключа в замке даже не заставил встрепенуться.

Матвей принёс с собой запах города. Я поморщилась, но не соизволила сесть. Смотрела, как муж проходит сразу на кухню, занося в неё покупки. А потом возвращается в коридор и снимает куртку.

— Ты не можешь тут оставаться, — произнёс Матвей, присаживаясь на диван у меня в ногах.

— А ты не можешь мне советовать, где мне находиться, потому что я подала на развод, — вяло огрызнулась я.

— Это не повод перестать заботиться о тебе, — Матвей протянул руку и сжал мою щиколотку, пробежался пальцами выше, приподнимая штаны и стягивая короткий носок. Прикосновение отдалось внутри смесью нежности и обиды.

— Заботься о женщине, которая родит тебе ребёнка.

Мысли о том, что у Матвея будет ребёнок, а у меня нет, заставляли замерзать изнутри. Я обняла себя руками. Муж встал с дивана и присел на корточки возле, как раз так, чтобы смотреть мне в глаза. Я их закрыла.

— Ксю… это действительно какая-то ошибка, злой умысел, но я не изменял тебе. Я не хотел этого никогда. Я просто не мог…

Матвей убирает прядь волос с моего лица и проводит кончиками пальцев мне по скуле.

Я не выдержала и ударила его по руке, а потом резко села.

— Мне безразлично, что ты мог и чего не мог. Факт свершившийся — девка пришла ко мне беременной.

Я не вытерпела и встала с дивана. Обошла мужа и скрылась на кухне. Хотела швырнуть все покупки на пол, но чтобы сохранить иллюзию контроля, стала перебирать пакеты. Матвей подошёл неслышно и положил ладони мне на талию, сжал. Я дёрнулась, попыталась сбросить его руки. Но муж держал крепко, поэтому я развернулась лицом к нему и хотела всё высказать, но тёплые обветренные губы накрыли мои. Впервые с момента, когда мы оказались не вместе. Невесомые прикосновения, знакомый аромат, вкус, вскружили мне голову. Я хотела блаженно выдохнуть и самой качнуться навстречу, но я так боялась, что сейчас произойдёт непоправимое, что оно прошлого.

Тошнота поднялась изнутри резко. Я только и успела толкнуть Матвея в грудь. Вырвало меня чаем на пол.

Тихий голос мужа:

— Ксю, ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Хочу, — крикнула я и швырнулась с Матвея полотенцем. — На тесте всего одна полоска. Но тебе плевать на это! У тебя-то ребёнок будет!

Я рывком подхватила из угла швабру и стала вытирать пол. Матвей пытался перехватить мои руки, но я отталкивала.

— А вообще, чего ты приехал? Сидел бы, охранял свою шлюху, которая мне фотки, где ты её имеешь, письмами отправляет!

Я вдруг поняла, что меня понесло. Я хотела кричать в голос. Лупить по растерянному лицу Матвея и, чтобы всё, абсолютно всё, оказалось бредом сумасшедшего. Не нужна мне его забота. Не нужны деньги, слова, обещания и заверения.

Я просто всех ненавижу.

Настолько сильно, что готова эту всеобъемлющую ненависть выплеснуть на хоть кого-нибудь.

— Не было у меня чёртовых двух полосок! Не было, понимаешь, Матвей! Я не беременна! Я всего лишь использованная жена, которая родить не можешь, понимаешь?

Матвей ничего не понимал, он пытался вырвать у меня из рук швабру, но я держалась за неё изо всех сил. Тогда муж просто сграбастал меня в охапку и утащил на диван. Я дёргалась и упиралась. Но сильные руки качественно держали. Сквозь одежду я ощущала тепло мужского тела, и от этого становилось ещё обидное, ещё больнее, что это тело изменило и предало.

Диван скрипнул под двойным весом, но я быстро подскочила и отряхнулась.

— Зачем ты это делаешь? Тебе мало было боли? Зачем ты приехал? — голос срывается на крик, и мои губы начинают подрагивать.

— Просто я люблю тебя, — шёпотом ответил Матвей и протянул ко мне руку. — Я не хочу с тобой расставаться, как-то менять или заставлять страдать…

— Но я уже страдаю! Понимаешь? — слёзы брызнули из глаз, и я зажала пальцами переносицу, чтобы успокоиться. Выдохнула.

— И мне нет прощения. Это только я виноват…

— То есть тебе нормально просто приехать и сделать вид, как будто ничего не было? — я обнимаю себя и начинаю ходить вдоль дивана. Матвей опирается локтями в колени.

— Нет мне ненормально, — тяжко выдыхает Матвей. — Мне охренеть как ненормально. Настолько, что я не могу спать, есть, дышать без тебя.

Я стала грызть ногти. Искоса глядела на Матвея, не зная, что ему сказать.

Мне было больно. Я хотела плакать и кричать. Я не знала, смогу ли вообще когда-нибудь посмотреть на мужа прежними глазами. Сейчас передо мной был предатель.

— Мне ты не нужен. Мне не нужны твои извинения просто потому, что я не прощу. Такое не прощают…

Я села на колени перед Матвеем.

— У нас же всё было. Как ты мог? Неужели это стоило того. У нас всё было, Матвей. Я никогда не пилила тебя, не просила сверх меры, не доставала. Мы за эти годы построили чудесную семью. И как ты мог так легко всё это променять…

Мой голос дрожал и вибрировал. Я просто говорила, что все эти дни сама себе думала.

— Я не делал этого. Я могу поклясться! Я могу полиграф пройти! Я не делал этого! — Матвей закричал так громко, что по пустому дому прошлось эхо. Муж сдавил мои запястья и всмотрелся в глаза.

— Но она беременна… — напомнила я.

— Это не мой ребёнок. Как только наступит время, она сделает тест днк. И там будет понятно, что это не мой ребёнок! — остро, холодно бросил Матвей.

— И до этого ты мне предлагаешь делать вид, словно ничего не произошло?

Я сама не верю, что произношу эту блажь всерьёз. Я просто не понимаю, как до Матвея не доходит, что дело не только в беременности, но ещё и в том, что измена — это измена.

— Нет. Я просто пытаюсь сделать так, чтобы ты никак не пострадала…

— А дальше, что будет Матвей? — страшась, задаю вопрос. — Что, если ребёнок все же твой?

Видимо, эта идея даже не приходила Матвею в голову, потому что он замирает и смотрит на меня ледяным взглядом, словно препарируя.

— Ничего не будет. Я отберу ребёнка или буду помогать материально. Но между мной и тобой ничего не изменится… — холодно, словно вбивая в меня по гвоздю, чеканит муж и меня накрывает.

— Нет, Матвей! Ничего не сможет быть как прежде. Я не буду с тобой и твоим нагулянным ребёнком. Я не собираюсь жить и знать, что где-то там муж оставил своего сына и сможет поступить так ещё раз! — я подскочила и отошла от Матвея, безопасное расстояние, чтобы не начать лупить по аристократичному лицу.

— Такого не будет, — от холода голоса всё индевеет. Матвей встаёт. Приближается медленно, словно пробуя на крепость мои нервы. Он подходит близко и цепляет пальцами мой подбородок. — Я никогда не оставлю тебя. Ты моё солнце. Мой воздух. Смысл мой. И я не оставлю тебя…

Мои губы подрагивают, и мне кажется, я вот-вот зайдусь слезами и криком. Но я терпеливо жду продолжение.

— А если ты не перестанешь упрямиться, Ксюш, я сделаю всё возможное, чтобы ты была со мной.

Я бью Матвея по руке и отшатываюсь.

— Свяжешь и утащишь меня? Посадишь под арест? Что?

Голос вибрирует от крика, я перехватываю горло, потому что оно саднит.

— Ксюша, — тихо, но от этого ещё более жутко, говорит Матвей. — Не заставляй меня идти на крайние меры. Разве ты не понимаешь, что зависима от меня. Разве ты не понимаешь, что как только мне надоест игра в догонялки, я просто заблокирую твои карты. Это будет вынужденная мера, да. Но ты пойми, если через месяц мы не заберём заявление из загса, я буду вынужден надавить на тебя деньгами.

До меня медленно доходит, что Матвей мне угрожает, и со злости, с психа, от обиды я кричу на весь дом:

— Да чтоб ты сдох!

Я орала так, что охрипла. Из цензурного в моих криках было только одно слово: «Сдох».

Меня била крупная дрожь, а по лицу стекали злые слёзы. Я хотела, чтобы Матвей понял наконец, что все происходящее сравнимо со смертью. Я умерла в тот момент, когда услышала слова его любовницы. Я подыхала сейчас, когда не увидела двух полосок.

Я труп.

Который продолжает существовать, реагировать на раздражители, такие как палочка, которой тыкали в глаз. Не более.

А Матвей…

Он сжимал кулаки. Он держался до последнего моего крика, который прозвучал осипшим эхо.

Глаза подернулись дымкой слез.

Не мои.

— Я. Тебя. Услышал.

Обрывки слов ещё звенели у меня в ушах. Но звуки удаляющихся шагов не могли перекрыть холодный, полный решительности голос Матвея.

Я сползла по стенке на пол и обхватила себя руками. Истерика раскатывалась волной по телу. Я приоткрывала пот, выдыхала и не могла проронить ни звука. А с улицы раздался визг шин.

Меня не отпускало. Меня накрывало все сильнее и сильнее. Меня ломало и выворачивало наизнанку.

Мне было больно. Хотя мертвецам не присуща боль.

Я сидела на полу и цеплялась пальцами за гладкий ламинат, у которого со временем появились вздутые бугорки на стыках. Об них я обламывала ногти. Чтобы следом упасть лицом в пол и поджать под себя ноги. Обхватить их руками. Стянуть все силы, которые оставались, лелея внутри себя пустоту, где никогда не окажется ребёнка.

* * *

Он.

«Чтоб ты сдох».

Эта фраза звучала набатом в голове, и я понял, что это реально лучшее, что могу сделать для Ксюши.

Таким как я не место в жизни.

Полный урод. Моральная гнида. Испаскудил все до чего дотянулся. Оттолкнул единственную, которая верила в меня всегда. Выжег в душе Ксюхи все самое лучшее. Оставил после себя дыру, которая не зарастёт никогда.

И правильно. Лучше сдохнуть.

Я ударил по газам, чтобы вылететь на трассу и нестись как сумасшедший по неровной дороге.

Надеюсь она прямиком в ад.

Урод.

Ещё и шантажировать взялся.

Но женщины они ж такие. Только намекни, что стоит прикрыть лавочку безбедной жизни. Один косяк. Ксюха не такая.

На что я вообще рассчитывал? Что Ксю бросится мне на шею с криками, что только не это? Что я буду с тобой? Что не смей так поступать со мной?

Нет.

Ксю мне мои же деньги в глотку запихает. Ещё и посмотрит как я буду давиться. Слишком упёртая, слишком бескомпромиссная. Она вся для меня слишком.

А я вот не дотягивал. За столько лет так и не понял, что такое с женой не прокатит. Она меня мариновала, когда встречаться начали. Просто с ума сводила. Я добивался ее. Искал как сокровище. Покорял как Эверест. Мечтал, что однажды она хотя посмотрит на меня.

И она посмотрела.

Но я настолько урод, что даже этого не смог удержать в своих руках. Прошёлся танком по чувствам Ксюши, а теперь ехал навстречу с дьяволом. Думаю, мне понравиться.

Я ударил по тормозам, уводя в поворот и машину. Я отпустил руль, прикрыл глаза, чтобы на секунду понять, что выбор сделал. Но авто даже не занесло на обочину. Просто остановило поперёк дороги.

По встречке шла фура.

И снова дыхание сдержанное, ровно до того, пока не понял, что за рулём там тоже живой человек. И его ждут. И у него маленькая дочка с косичками, которая выбегает встречать папу.

Нет.

Нахер.

Это мое решение и надо быть смелым, чтобы не втягивать в него посторонних людей.

Я вырулил со встречной и вернулся на свою полосу. Снова скорость на максимум.

Фак. Просто будь смелым. И сделай это один. Не струсь.

Я доехал до дома за полчаса. Долго парковался, не зная, как так встать, чтобы самого себя не бесить. И квартира встретила холодным одиноким равнодушием.

Дом умирал.

Ничего. Это не страшно. Скоро будет ему компания.

Я прошёлся по квартире, задевая кончиками пальцев углы, хрупкие грани стёкол и зеркал, шершавые элементы древесины.

Я шёл в свой кабинет, чтобы открыть сейф и долго смотреть в темноту, которая скрывала нечто полезное для моего дела.

Руки не дрожали. И это хорошо. Но страшно.

На самом деле желание Ксюши для меня эгоистичное. Сдохнуть и оставить ее расхлебывать все дерьмо, которое я наворотит… Так себе рыцарский жест.

У дальней стенки. За бумагами. Совсем немного надо терпения и намного больше решительности.

Но оставить Ксению просто так, бросить на произвол судьбы, кинуть на растерзание своим партнерам…

Нееет.

Не так.

Сначала все подготовить. Все утрясти.

Я обессилено привился плечом к стене. Нет. Так дела не завершают. Надо все по красоте сделать. И для этого надо собраться. Включить мозги. Но вместо этого я решил их конкретно так выключить. Вытащил из бара бутылку коньяка и, не чинясь, отхлебнул из горла. Алкоголь пролетел по горлу огненной волной. Пряной. Немного горькой.

Я запрокинул голову и усмехнулся сам себе. Хорош герой. Чуть что сразу надраться как пьянь подзаборная. Но я реально не знаю, что делать. Как вернуть Ксю. Как разрулить тему с беременной дурой. Поэтому вариант Ксении кажется самым логичным и правильным.

Щелчок дверного замка, и я почти встрепенулся. Удивился. Но быстро себя осадил. Ксения не вернётся. Надо просто принять это. Тихие шаги, которые отзывались только скрипом жёсткой кожи ботинок. Тяжёлый, душный аромат пряностей и нота лакрицы проникли в кабинет, заставив меня поморщиться. Ненавижу.

Терпеть не могу гребанную лакрицу и все, что с ней связано. И меня мутит то ли от коньяка, то ли от запаха, что стал сильнее.

Холодный надменный голос.

— Ты же клялся, что Ксюша никогда не будет плакать… — напомнил старший брат.

Кровь расползалась по белому полотну простыни, а я сидела и не могла понять почему так происходит. Ночной душный сон рассыпался осколками старого зеркала от режущей боли между ног. А потом появилось болезненное ощущение тяжести внизу живота. Я резко села в кровати, не понимая, что происходит и что случилось.

Вся постель была мокрой.

Я шарила руками по тумбочкис пытаясь найти включатель настольной лампы. И пальцы одеревеневшие, и холод сковывал все сильнее. Тошнота короткими сигналами кричала организму, что все плохо, что мы умираем, но я просто смотрела на свои бёдра в алых разводах и не могла понять с чего все началось.

У меня всегда были проблемные месячные. То опаздывали, то приходили раньше. И не редко я могла проснуться от того, что они начинались ночью. Но никогда не было такой боли.

Новый спазм скрутил, и я упала на подушку. Поджала под себя ноги. Внизу все пульсировало словно норовило взорваться фейерверком нестерпимой боли.

Я застонала сквозь зубы.

По инерции, не иначе, дёрнулась к телефону.

Матвей.

Мне страшно без него. Мне больно без него.

Я не могу…

Сквозь зубы, крича не самые хорошие слова, я сползла с кровати, хотя привычнее и правильнее будет сказать — упала. Я не шла до лестницы. Я ползла на корточках, чтобы не разгибаться и не добавлять боли внизу живота. А вот ступеньки…

Каждая отдавалась внутри смесью режущих спазмов, которые после обдавали огнем. Пальцы скользили по полированным перилам, и я до ужаса боялась оступился и упасть.

В ванной на тёплом полу я готова была свалиться и лежать, но все же нашла в себе силы доползти до воды и включить кран. Вода окрасилась алым. Я стояла и смывала с себя кровь, чтобы понять, что кровотечение продолжается, и это не потерявшиеся критические дни.

Спустя полчаса я смогла выбраться из ванной. Нашла в чемоданах прокладки. Оделась. Я прекрасно понимала, что сюда скорая будет ехать очень долго и не факт что приедет. А ещё меня не увезут в город, а отправят в ближайший районный центр. Такого я не хотела, поэтому, корчась от боли, я кое-как вышла из дома, с трудом закрыла дверь и, все так же не разгибаясь, прошла к машине. В саду витал аромат осенних яблок и сырой листвы. Я хватала ртом воздух и не понимала, что творю. Я не доеду до города, но и оставаться здесь, истекая кровью, я не могу.

На тесте ведь была одна полоска.

Я точно помню, что только одна полоска.

Как так вышло, что сейчас я задыхалась от спазмов, которые сковали все тело и особенно резко разрывали низ живота.

Я стиснула зубы и уперлась лбом с руль.

Надо собраться и повернуть ключ в замке.

Машина завелась, и я медленно выехала на дорогу. Ноги тряслись, а руки скользили по рулю. Я выехала из посёлка и несмело сунулась на трассу. Через двадцать минут боль стала настолько нестерпимой, что я припарковалась на повороте к «Серебряному ключу», все там же.

В голове пульсировал один вопрос: «А была ли я беременна?». От этого слёзы непроизвольно набежали на глаза. Я боялась даже подумать, что снова не смогла выносить ребёнка.

Пришлось откинуть кресло назад и, подтянув под себя ноги, свернуться боком. Так болело меньше. Огненные змейки казалось не продирались к животу.

Осталось не так много. Минут сорок до города. Но у меня не было силы воли продолжить путь. Я сжимала в руке телефон и смотрела как часы отбивают минуту за минутой.

В окно постучали.

Я дёрнулась всем телом и стиснула зубы. Нельзя резко менять положение тела.

Возле машины стоял давний знакомый, с которым мы тут же столкнулись, когда я ехала в дом.

Стук повторился. Мужчина нервничал. Он показывал мне опустить стекло, но я боялась. Потом подумала, что если я умираю, то какая разница.

— Что случилось? Почему вы тут опять? — резко выдохнул аромат кофе в узкую щель окна незнакомец.

— Вы меня преследуете? — вяло уточнила я.

— Я здесь живу! — рявкнул мужчина. — В «Золотых ключах». Ехал со смены и снова ваша машина! Вы так и не сходили в больницу!

Он подёргал несколько раз ручку двери и крикнул:

— Откройте!

— Все хорошо, — сквозь стон выдавила я. Между ног все было горячо и влажно. Я молила Бога, чтобы кровотечение прекратилось. — Езжайте дальше.

— Не хорошо, глупая ты курица! Открой немедленно дверь, я врач!

Волшебные слова подействовали на меня отрезвляюще. Я уже не думала, что незнакомец врет или ещё что-то. Я дотянулась до кнопки и дверь рывком распахнулась. Горячие пальцы залезли мне под кофту и начали щупать живот.

— Где болит? — рычал мужчина.

— Кровотечение… — простонала я, готовясь от боли потерять сознание.

— Твою мать, — выдохнул мужчина и потянул меня на себя. Я прикусила губы и неловко попыталась обхватить его за шею. Мужчина в три шага дошёл до своего авто, открыл заднюю дверь и попытался меня посадить, но я ползком пробралась по длинному сиденью и свалилась. Шуршание по карманам. Прикс моей сигналки и гул заведённого мотора. Машина не развернулась, а понеслась обратно к моему дому. Я простонала:

— Нет, мне надо в нормальную больницу.

— Молчи лучше.

Несколько минут по гравийной дороге. Холод осеннего ветра и мои пальцы, цепляющиеся в ворот пальто мужчины. Удар ногой в дверь и громкий вопрос охраннику:

— Кто сегодня дежурит?

— Вострова Ольга, — заикаясь ответил один из мужчин.

Была каталка и холодные пальцы. Какие-то вопросы. Разговоры.

— Прохоров, ты здесь давно не работаешь. Прекрати командовать, — мелодичный женский голос и следом знакомый:

— Да плевать. Угроза выкидыша…

— Я не беременна… — тихо шептала я.

— А это мы сейчас узнаем, — снова женский голос, от которого внутри успокаивалось. Холод на животе и выдохнутые с горечью слова: — Егор, тут чистить надо…

Он. Осколки прошлого.

— Ты ведь даже ее не заметил бы, если я бы не зацепился за Ксюшу взглядом, — напомнил Виктор, и аромат лакрицы отдалился. Я сжал кулаки. Я не чувствовал себя вором никогда. Я понравился Ксении в нашу первую встречу. Она сама выбрала меня. И пусть Виктор считал меня дураком, думая, что я не замечал, как он оказывал знаки внимания моей тогда ещё невесте.

— А раз ты во всем первый, почему она замужем за мной? — побольнее ударил я, чтобы Виктор не придумывал себе, что раз у нас все плохо с Ксюшей, то я не буду это исправлять.

Хотя…

Разве буду?

Разве десять минут назад я не собирался оставить Ксению навсегда?

Какой-то я хреновый герой.

Да и муж получился тоже так себе.

— Потому что молодость глупа. А ты ещё и наглый… — со смешком отозвался Виктор и, скинув пальто на стол, прошёл к моему креслу. — На самом деле все банально, Мотя…

Меня перекосило. Ненавидел, когда Виктор меня называл детским прозвищем. Прям до зубовного скрежета.

— Выбор Ксении помешала сделать ваша свадьба. Понимаешь, она настолько порядочная девочка, что и помыслить не могла, чтобы променять одного брата на другого… Только и всего. Не потому, что ты такой хороший мужчина, а потому, что она хорошая девочка. Но теперь ведь все изменилось, да?

Виктор не скрывал своей симпатии к Ксении. И было много скандалов на эту тему. Но это Вик. Ему как всегда было наплевать на то, что думали остальные. Он не видел границ родственных отношений. Все, что было с Ксюшей, всегда выдавало то, что он к ней неравнодушен.

Говорили ли мы с Ксенией на эту тему?

Никогда.

Я просто не знал с чего начать. Да и какие я мог предъявить претензии Ксении, если по факту она в этом вопросе ничего не могла изменить.

Оказывала ли Ксюша ответную симпатию Виктору?

Нет.

Она его жалела. Она не могла решить головоломку. И от этого больше страдала. Она не отвечала взаимностью, лишь пыталась донести, что любые отношения с Виктором кроме родственных аморальны и неправильны. Я знаю, что она много раз уговаривала Виктора одуматься и прекратить никому ненужную гонку, соревнование.

Но Виктор не умеет сдаваться.

Для него Ксения что-то вроде главного приза, недостижимая награда, и чем больше Ксюша отталкивала его, тем сильнее он цеплялся. И сейчас у неё, логично смотря, нет поводов оттолкнуть Виктора, но и нет повода дать ход ответным чувствам.

Я бросил на брата испепеляющий взгляд. Подметил, что все же года, которые мы не виделись не пощадили никого. Уезжал в Европу злой, ожесточённый парень, приехал — усталый мужчина со взглядом миссии.

— Зачем ты вернулся? — спросил я холодно, отставляя бокал с алкоголем. В сумраке кабинета только грани умудрялись переливаться почти бриллиантовым блеском.

— Ее забрать. Ты все равно не смог ничего дать ей, — лениво, словно само собой разумеющееся, сказал Виктор и потянулся к ящику стола. Дёрнул на себя и вытащил пачку сигарет. Ксюша не любила когда я курил, а тем более, когда курил в квартире и по инерции я чуть не выбил из рук Виктора зажигалку, а потом вспомнил, что Ксения не вернётся, так какого черта тогда переживать. — Даже ребёнка не смог дать, Моть…

Я рыкнул.

Это последнее чем можно попрекать меня. Не скрою, что часто я себя винил в том, что у нас с Ксюшей не было детей. Но признаваться в таком кому-то кроме себя считал ненужным.

— Это ли не знак, Матвей? — глубокомысленно и от этого ещё более гадко прозвучало. — Столько лет и ни одного ребёнка. Просто само мироздание против, чтобы у вашего с Ксенией брака было логическое подтверждение. Ксю никогда не сможет родить от тебя, это очевидно…

— Ты так пристально следил за нашей жизнью? — противное чувство запоздалого осознания, чего-то в упор не замеченного, кольнуло внутри. — Когда ты вернулся?

Виктор затушил сигарету об подставку для ручек и кинул в ее вогнутую чашу окурок. Я поморщился. Ксюша за такое убила бы. Просто бы возила носом по подставке и ещё приговорила, что не в хлеву родился.

— Достаточно давно, чтобы понять какую совершил ошибку, оставив Ксюшу с тобой, — медленное признание в собственной неправоте. И это позорило Виктора, ведь он никогда не ошибался. — Но думаю все в жизни можно исправить, поэтому сейчас я заберу Ксюшу в Польшу. Ей надо прийти в себя, прежде чем думать о другой семье…

Я сжал кулаки так сильно, что казалось захрустят кости, но ничего не произошло, только сведённые судорогой пальцы.

— К тому же ей очень сильно требуется и физический отдых от вечных неудачных попыток забеременеть. Как говорят врачи — гормональной покой. И уже спустя пару лет можно будет начинать думать над детьми…

В этом весь Виктор. Он за всех все подумал и сам все решил. Чего хотят остальные — дело вторичное. Самое главное, чтобы у него самого все шло по плану.

Я вздёрнул подбородок, ещё острее ощущая в себе потребность не просто показать Ксении насколько я ее люблю, но вернуть обратно.

У моего поступка никогда не будет оправдания. Такое не прощают. Но всегда можно попробовать хотя бы сгладить, притупить боль от предательства. И плевать если я потеряю Ксюшу как жену, лишь бы она осталась со мной хотя бы как друг.

Даже в такой роли я по-прежнему буду делать для неё все.

Но прежде всего, один глупый вопрос:

— И как тебе в постели Элина?

— Дай сам посмотрю, — незнакомец, который оказался Егором плечом подвинул доктора и уставился на экран. Он щёлкал кнопками. Хмурился. Кусал нижнюю губу и временами старался влезть в экран.

Я не выдержала и застонала.

— На тесте была одна полоска… всего одна, — шептала я, желая свернуться клубком, чтобы боль утихла. Но нельзя. Сейчас слишком много зависело от того, что покажет УЗИ. Мне было так страшно, что наверно и боль сама потерялась на этом фоне. В моей голове стреляли догадки. А ещё было ощущение какой-то преждевременной или запоздалости радости.

— Гормоны? — холодно уточнил Егор, продолжая водить мне по животу датчиком. Сильное давление внизу росло.

— Два эко… — выдавила я, ощущая как к горлу подступила тошнота. Я часто сглатывала слюну. Егор покачал головой.

— Прохоров, хватит корчить из себя Бога. Тут чистить надо… — влезла Вострова, поджимая губы. Слёзы покатились по щекам, прячась в распущенных волосах.

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Почему опять со мной? Почему ещё один выкидыш? Господи, за что? Ты же знаешь, что я сильнее всего хотела ребёнка. Я же только об этом просила. Господи, пожалуйста, умоляю, господи…

— Тссс, Оль не мешай, — буркнул Егор, все медленнее водя датчиком мне по животу. — Когда последние месячные были?

— Три недели назад… примерно… — со всхлипом призналась я.

— Егор, уже два выкидыша были, что ты хочешь увидеть? — психовала Ольга.

— Когда половой акт был? — холодно уточнил Егор, убирая от живота датчик и протирая руки салфеткой.

— Не помню… — в голове все смешалось. Измена, Матвей, беременность… — После месячных точно было. И…

Прохоров кивнул и отвернулся кмедсестре.

— Кровоостанавливающее и обезболивающее. Кладём на сохранение.

Я не верила своим ушам.

— Прохоров, ты здесь не работаешь и не можешь решать кого класть и что делать. Тут выкидыш на лицо! — воспротивилась Ольга, а я застонала, давясь слезами и закрывая живот руками.

Егор потемнел лицом и подхватил под локоть коллегу. Они скрылись за ширмой и до меня доносились лишь обрывки разговора:

— Не вредничай… прекрати… Девчонку…

— Твои выходки…

— Ты на меня злишься или реально думаешь, что не сможем сохранить…

— Как ты мог…

— Оль… признайся, я ошибаюсь или ревнуешь к девчонке…

Медсестра приближалась медленно. Она вынудила меня повернуться боком и спустила ещё ниже штаны, оголяя ягодицы. Мимолётный укол боли и по заднице растеклось лекарство, парализовав ногу.

— Не плачь, не плачь… и не таких выхаживали, — шептала мне женщина — ровесница моей мамы. — Давай я тебе помогу. Давай мы волосы заплетем…

Шепот убаюкивал. Пришла ещё одна женщина уточнила, что со мной делать, а та, которая плела мне косу назвала четыреста третью палату. Гремели инструменты. Мне на руке затянули жгут. Долго не могли вену. А капельница была такой медленной, что я даже не поняла, когда задремала. Проснулась от короткого прикосновения к плечу. Я дёрнулась слишком резко и чуть не сбила систему рукой. Мне не дали шевелиться.

— Тшшш… не буянь, — покрасневшие глаза Егора напротив, и меня охватило чувство стыда. Он сказал, что ехал со смены. А это сутки. — Как тебя зовут?

— Ксюша…

— Хорошо, Ксюш, — Егор сидел на стуле возле кровати и упирался локтями в колени. — Надо документы оформить. И к тебе есть кому приехать?

Я чуть не сказала, что муж приедет, но вовремя прикусила язык. Нет. Тогда Матвей точно запрет меня под замок. Но Алису можно было бы попросить, хотя она в качестве спасения тут же сольёт, пусть мне специально, всю информацию Матвею или одним из родителей.

Я покачала головой.

— Понятно, — вздохнул Егор. — Так, а отец ребёнка?

Я снова покачала головой.

— Если было эко — это долгожданная беременность, — сам себе вслух подумал Егор. А я дернула плечом. — А фамилия у тебя какая? Паспорт есть?

— В телефоне скрины есть.

Егор кивнул и коротко объяснил.

— Кровь остановили. Все будет хорошо. Ближе к обеду начнут приём гормональных препаратов. А потом уже с неделю полежишь. А дальше вставай на учёт и прочее. И не бойся ты сюда приезжать. А то поехала в город…

Было тошно. Я сильно благодарна Егору, что все почти обошлось. От этого даже внизу живота вместо боли поселилось тепло, которое я постоянно и рефлекторно хотела укрыть ладонями. Но нотации лишние.

Во мне смешалась и радость, что маленькая семечка ещё внутри и меня и больше не собирается сбегать, и страх, что все могло произойти иначе, Егор словно миссия пришёл на помощь, и грусть…

… что Матвей никогда об этом не узнает.

Я кивала на все рекомендации Егора, а когда он добавил, что пригонит позже мою машину к больнице и вышел за дверь, я игнорируя вопросительные взгляды соседок по палате, развернулась к стене, запуталась, правда, в системе, потом попыталась уснуть, но вместо этого тихо заплакала.

Счастье какое-то с привкусом грусти давило изнутри. Я запрещала себе расстраиваться, но не получалось. Перед глазами стояла картинка, что я одна приду на первое узи по определению пола, одна буду покупать коляску, кроватку. И скорее всего сборщик мебели ее установит в спальне. Потом я долго и нудно буду складывать вещи в родовую сумку и никто не захочет мне сказать, что я набрала слишком много ползунков и совсем ничего из распашонок.

Я буду просто одна.

Я не скажу Матвею о том, что беременна.

Он этого не заслужил.

В больнице я пролежала пять дней. Большую часть времени я спала и боялась. Просто тряслась от страха, что с ребёнком может что-то случится. Меня пробирал холодный пот, и с каждым часом становились все хуже. А когда паника отступала, накрывала апатия, потому что одиночество давило сильнее всего. Ольга Вострова, которая принимала меня, относилась очень предвзято. Она даже говорила со мной сквозь зубы и толком ничего не объясняла. Максимум, которого я добилась от неё, так это то, что произошло что-то с плодным яйцом. В остальное время меня курировала та самая медсестра, которая заплетала косы. Она приносила мне лекарства и мерила давление. А ещё приговаривала:

— Ты не переживай, и одинокие рожают…

А я не переживала. Мне просто было больно, потому что я оказалась в такой ситуации, что лежу в больнице с непонятным диагнозом, что Матвей носится с той беременной, а не со мной, хотя это наша мечта!

Или моя?

Я так запуталась, что боялась что-то сказать неверное, поэтому Алисе отвечала на сообщения односложно, а от Матвея вообще не принимала вызовы. Писала мама, но наш диалог свёлся к выбору штор, и я была благодарна.

А потом приехал Егор.

— Вот, держи, — он протянул ключи от моей машины, и я благодарно кивнула. — Я пригнал ее сюда. Стоит возле забора.

Я не знала как благодарить Егора и только мялась, стискивая ключи от машины вспотевшими руками.

— Дальше тебе надо встать на учёт в женскую консультацию…

— Да, спасибо…

Какая ещё должна дать благодарность? Что ещё сказать?

— Но в качестве спасибо меня можно подбросить до дома, — подмигнул Егор, и я в недоумении посмотрела на него. — Я просто на твоей машине приехал, а моя дома, а тут такси часами ждать можно.

В конце концов это меньшее, что я могла сделать. Я кивнула и прошла к выходу из больницы. Егор следовал за мной по пятам и немного нервировал. А в машине он быстро рассказал куда ехать. Оказалось, что живет в пятнадцати минутах от моего дома, но теперь я боялась возвращать к себе. Вдруг что-то ещё произойдёт, а я так далеко от цивилизации? Но и возвращаться к Матвею не собиралась. Решив, что сегодня поищу квартиру на съем, я ещё раз поблагодарила Егора и поехала к себе.

Дом встретил сыростью и холодом. Я достала из шкафа тёплые шерстяные носки и натянула поверх тканевых. Котёл опять капризничал, но я упорно пыталась вернуть его к жизни. Ближе к вечеру на первом этаже наконец-то потеплело, и я перестала паниковать, что отморожу себе абсолютно все и тогда точно что-то случиться.

Я пересмотрела своё поведение и к вопросу заботы о себе подошла более рационально. У меня был целый список лекарств, за которыми я съездила днём, а ещё рекомендации по питанию, поэтому дом наполнился вкусным ароматом тушеного мяса и овощей. На завтра я была записана в консультацию, чтобы встать на учёт. В голове от чётких действий прояснялось только внутри все равно болело.

Я не считала, что наказывала Матвея. Мне казалось, что он не будет рад. Последние наши разговоры… Он уже не хотел ребёнка, так зачем ему знать о нем?

В моей голове все складывалось логично, только вот нелогично я постоянно прижимала ладони к животу и хотела плакать от того, что у меня снова появился шанс. Маленькое семечко, совсем ещё маленькое, сидело во мне и было упёртым. Пусть так и дальше будет.

После ужина в дверь постучали. Я замерла, оставив в раковине мокрую посуду, и вытерла руки. Гостей я не ждала. И мне не хотелось бы, чтобы сейчас я подвергалась раздражению, поэтому на носочках я приблизилась к входной двери и услышала голос:

— Я знаю, что ты дома. Твоя машина припаркована стоит.

Голос заставил вздрогнуть и отодвинуться от двери. Мысли заметались в голове. Я искала повод не открывать. Но не находила.

Свекровь, брезгливо поджимая губы, стояла на пороге и смотрела меня оценивающим взглядом.

— Добрый вечер, — сказала я, глядя в глаза женщине, которая никогда меня не любила. В принципе, взаимно. Я отодвинулась, пропуская мать Матвея в дом. Она даже не постеснялась пройти в обуви в зал. Ее сапоги на тонком низком каблучке оставляли грязные следы, и один рыжий листик приклеился к полу. Я покачала головой.

Высокомерие, самодурство.

— Виктор вернулся, — между делом сказала свекровь и сдвинула мои пледы на край дивана, освобождая себе место. Камин горел ровным тёплым пламенем, и в его свете зал был уютным. До появления этой женщины.

— Я знаю…

На меня бросили острый холодный взгляд, который должен был потыкать в мою совесть палочкой. Но я бессовестная.

— Если тебе все время казалось, что никто не догадывался, что между тобой и моими сыновьями… — начала свекровь, а я закатила глаза. Напомнила, что не стоило нервничать, поэтому четко произнесла:

— Между мной и вашим сыном. Матвеем. Он мой муж. Я его жена. И никого третьего не было между нами.

— Не ври мне, — крикнула свекровь, привстав с дивана. — Ты думаешь я не видела, как ты кружила голову моему Витеньке? Думаешь не замечала, как он на тебя смотрит…

— И это только его проблемы. А у меня не было времени смотреть по сторонам.

— Не смей мне дерзить, — прикрикнула свекровь, но сейчас она не производила на меня никакого впечатления. Я так закуклилась в себе и своём состоянии, что пусть хоть костёр в честь меня складывает. Плевать. — Ты влезла, поганка, между моих мальчиков. Одного вынудила из страны уехать, а другой столько лет тебя никчемную тянет.

— Не переживайте. Последнее скоро прекратится. Мы разводимся с Матвеем.

Свекровь подлетела ко мне и сдавила запястье. Я дёрнулась отойти, но мать Матвея, глядя мне в глаза, произнесла:

— Еще и Виктору жизнь испортить хочешь? — ладонь взмыла в воздух, и быть мне битой по лицу, но…

Но меня никто не бил никогда. Ремнём в детстве не считается. В сознательном возрасте никто никогда не опускался до того, чтобы причинить боль.

Я перехватила ладонь свекрови и тихо произнесла:

— Подумайте трижды прежде чем совершить ошибку, — холодно произнесла я. — Не я выбирала стать яблоком раздора. Но я делала все, чтобы исправить эту ситуацию.

— Ты просто эгоистичная нахалка, — свекровь старалась вырвать руку из моего захвата, но я уже давно поняла, что наш ненужный никому показной мир— это провал, поэтому сейчас и не стеснялась высказываться.

— Я просто не хотела и не хочу становиться эстафетной палочкой между двумя мужчинами, — я разжала пальцы и прошла к креслу, присела. Свекровь не знала как реагировать, но ее губы подрагивали. Я, наверно, могла бы ее понять, по-человечески, но как невестка мне не хотелось этого делать.

— Ты столкнула их лбами, — медленно произнесла мать Матвея и вернулась на диван.

— Я не сделала ничего, чтобы начать эту историю. Вы можете меня осуждать, но я до последнего говорила Виктору, что между нами только отношения невестки и брата мужа. Не более.

До появления в доме свекрови я думала, что наш разговор мог бы коснуться развода и того, что я нахалка не собираюсь отказываться ни от чего в разделе имущества, но нет. Вмешался Виктор, и развод отодвинулся в списке причин ненависти моей свекрови.

— Ты могла вообще уйти, — запальчиво выдала мать Матвея.

— Почему я должна была уходить от любимого мужчины? — резонно спросила я и поглядела на кухню. Встала и включила чайник. Печенье, которое я испекла из остатков моркови вполне могло сойти за угощение.

— Потому что так не было бы постоянного соперничества. Мой мальчик не сбежал бы… — с дрожью в голосе призналась свекровь, и у меня что-то кольнуло внутри. Наверно то за, что отвечал материнский инстинкт, но я все равно уточнила:

— Он не сбежал. Он построил бизнес. Это разные вещи.

— Он вынужден был!

Я вскинула бровь.

— Виктор взрослый серьёзный мужчина. Он не вынужден был. Он хотел работать за границей. Это только его решение, а не следствие неоправданной привязанности.

Чайник вскипел быстро. В вазочку я пережила ещё тёплое печенье, в чашки налила крепкий чай и поставила на стеклянный с металлическими ручками поднос. У дивана стоял небольшой столик, который вечно пустовал. Лёгкая конструкция и хороший вид дарили ему возможность не оказаться выброшенным. Сейчас я подтянула ногой столик, чтобы он встал перед свекровью, и поставила поднос с чаем и печеньем.

На меня посмотрели с укором. Ещё и руки на груди сложили. Я пожала плечами, не оценили хорошую во мне хозяйку. Свою чашку забрала и вернулась на кресло.

— Ты могла повлиять! — заявила свекровь, а я чуть не расплескала чай.

— Вы пришли меня обвинять, что я вертихвостка, а сейчас корите меня, что все же не вертихвостка и не заставила вашего старшего сына остаться в России?

Свекровь поджала губы, от носа пролегли морщинки. Она нехотя дотянулась до своей чашки. Приподняла. Руки подрагивали. Пригубила напиток.

— Ты могла просто исчезнуть, — снова медленно сказала мать Матвея. Она не притрагивалась к угощениям, а просто цедила чай как будто я в него яду плеснула.

— А вы могли мальчикам не покупать одну игрушку на двоих и не укорять старшего, что младшим надо уступать… — надеюсь я понятно объяснила, но судя по недоуменному взгляду свекрови не совсем. — Тогда бы Виктор не чувствовал, что его вынудили снова отказаться. Точнее, тогда Виктор вообще на меня не посмотрел. Но одна игрушка на двоих, вы же помните…

— Ты меня учить вздумала? — вспылила свекровь и алые пятна начали проступать на шее. — Наглая оборванка, учить смеешь?

— Кто-то же должен… — философски заметила я и отпила чая. Потом поставила чашку на подлокотник кресла и спросила: — Зачем вы приехали? Как меня нашли?

Тишина расплывалась расплавленным серебром и слушать ее было больно. Обжигала слух.

— Виктор вернулся, и я обязана была донести до тебя своё мнение. Если ты и дальше…

— То что? — оборвала я. — Что? Добьётесь от Матвея нашего развода? Вперёд! Я его тоже хочу, только вот ваш сын как-то не очень. Или вынудите вернуться к родителям? Но мне не шесть лет, чтобы вы взяли и отвели меня за ручку к маме.

Свекрови не нравилась моя напористость и бескомпромиссность. Я просто не понимала к чему весь этот разговор и как он должен был повлиять на разногласия двух братьев.

— Вы в этой ситуации бессильны. Поэтому не будем тратить время друг друга. Уезжайте…

— Ты ещё прикусишь свой язык, милочка, — занялась прорицанием свекровь, но я не хотела нервничать и ещё понимала, что сейчас не время для того, чтобы влезать в жернова братского недопонимания.

У меня ребёнок будет. Это первостепенно. Это самое важное.

Я закрылась на все замки и тихо поднялась на второй этаж. Кровать со следами ночной беды отталкивала. Я выкинула постельное белье. Но ощущения, осадок, не давали спать в этой спальне. Пришлось вытащить из шкафа подушки и медленно спуститься в зал.

Под треск камина и гул трубы я быстро уснула. Сон был с ароматами леденцов и сахарной ваты. Просыпаться не хотелось, поэтому открыв глаза я долго смотрела на потухший камин. Ещё не рассвело. Мутные предрассветные сумерки и молочная поволока тумана стояли за окном и от этого я ёжилась, переступала с ноги на ногу в своих шерстяных носках и планировала день. Сейчас в женскую консультацию. И посмотреть квартиры.

После полудня я уже закончила с больницей и успела глянуть пару вариантов жилья. Я не была капризной, но маленькая темная комнатка и ванна с туалетом совсем крошечные меня не вдохновляли. На почту пришло несколько коммерческих предложений, и я призадумалась. Ещё раз перечитала условия рекламы и ответила мебельной фирме, которые хотели прорекламировать новую коллекцию столов. Цену на рекламу увеличила вдвое от предложенной.

Мне нужны деньги. Свои. Желательно много.

Поскольку работа моя зависела от эстетики питания, я купила у бабушки на остановке наливные сочные почти пурпурные яблоки. Дома снова разожгла камин и приступила к работе. Сначала сделала фотосъёмку и только потом занялась видео рецептом слоек с яблоками и корицей. Уложилась за полтора часа и убрала выпечку остужаться. Параллельно подумала, что неплохо снять тарт яблочный и, убрав кухню, снова выставила свет. После шести вечера я обессиленно плюхнулась в кресло и посмотрела на полную кухню выпечки. Проблема реализации стояла остро, сама столько никогда не съем. Пока думала, пропустила, как возле дома припарковалась машина. А вот стук в дверь с одной стороны испугал, а с другой…

На пороге стоял Егор и держал в руке свёрнутую больничную карточку.

— Привет, ты вот забыла… — не карточка, а выписка. Хотя в том состоянии, в котором я была, вообще ничего удивительного, странно как голову не забыла. Но сегодня в больнице я показывала скрины, даже не подумала, что оригиналы оставила.

— Спасибо огромное, — я забрала документ и тут же словила озарение. — Могу я тебя отблагодарить?

Егор очень странно посмотрел на меня. Словно не верил тому, что я сказала.

— Ты любишь яблоки? — спросила я и, дождавшись утвердительного кивка, продолжила. — А слойки и тарты?

Ещё один кивок и я убежала на кухню. Быстро сложила сладости в большой контейнер и вернулась к двери.

— Вот, — замявшись протянула я угощение своему ангелу хранителю. — Только что испекла.

— Тут много, — Егор все же принял из моих рук контейнер и приоткрыл крышку. — Божественный аромат. Я не доеду до дома с таким соблазном. Я ужинать начну прямо в машине, понимаешь? Ты просто искусительница…

Егор так сильно восторгался моей работой, что я немного покраснела. За хвалебными речами не заметила, как знакомое авто встало у забора, а потом в калитке показался Матвей, который просто прожигал взглядом спину Егора.

Он. Осознанное.

Виктор рассмеялся гулко и низко. Я растерянно смотрел на брата и не понимал, что его повеселило в моем вопросе. Я предполагал, что вся история с Элиной сшита белыми нитками. И сейчас хотел найти подтверждение своим домыслам.

— Мотя, Мотя… — протянул Вик и резко встал. — Я вообще не понимаю о чем ты сейчас, но просто так, на заметку. Прекрати нести чепуху и прими последствия своих действий по-мужски, а не ищи виноватых среди близких.

Хотелось втащить. Просто взять и втащить по наглой самоуверенной роже, но брат все же. Чего просто так разбрасываться кулаками. Ещё не все известно.

— Ты так отчаянно боишься обосраться, что переваливаешь вину на всех. На меня в первую очередь, — продолжал Виктор, ни капельки не заботясь о уровне шума. Он орал. И нарывался. — Как же, великий злодей, который всегда хотел все только себе. Но ты не понимаешь одного. Мне нахер не усрались твои игры. Мне всегда нужна была Ксения.

— Рот закрыл, — рявкнул я, не желая выслушать ничего про Ксю. — Не смей своим поганым языком даже произносить имя моей жены.

Виктор оскалился и, медленно подняв руку, показал оттопыреный палец. Просто как будто нам по пятнадцать лет. И я снова повелся. Сжал кулаки, чтобы почти сорваться, но Вик, видимо, был не в той форме, чтобы сильно заводить меня, поэтому подхватил свое пальто и шагнул к двери.

В молчании я остался один и с психа шваркнул бокал о стену.

Фак!

Да что за дерьмо твориться-то?

Ксю.

Она не брала трубки. Только писала следующие несколько дней однословные сообщения. Из них я мог точно понять, что ей не хотелось не то, что говорить со мной, а даже переписываться. Решил пообщаться с Алисой. Приехал. Но лучшая подруга жены выкинула такой фортель, что я только остался обтекать:

— Я всегда знала, что ты просто притворяешься хорошеньким, — не пустив меня на порог, начала Алиса, воинственно уперев руки в бока. Я посмотрел на лучшую подругу жены с таким непониманием, какое может испытать человек, которого вытащили из постели и тут же обвинили в измене. Причём не супруге.

— Ты о чем вообще?

С расставания с Ксенией меня не отпускало чувство словно я что-то просераю. Просто не знаю что, но интуиция, а именно инстинкты, они намного древнее чем разум, и теперь, глядя на нервную и злую Алису, я почти в этом убедился.

— Обо всем. Такой милый, добрый, а сам! — мне в грудь прилетел острый пальчик и казалось бы должен был пробить грудную клетку, но нет. Алиса отдёрнула руку и брезгливо вытерла о карман домашних штанов. — Все это твое показное. Так и знала, что дело не чисто. Как ты мог с ней так?

Я понимал прекрасно последствия своего решения обратиться к Алисе, чтобы она стала мостиком между мной и Ксюшей. Но сейчас меня просто выбешивала ее нахальная и грубая обличительная речь. Не думал, что будет так непросто. Алиса действительно привязана к Ксюше и наоборот, поэтому и реакция вполне логичная. Однако неприятная.

— Ты можешь хотя бы не нападать так активно и не обвинять не пойми в чём? — начал терять терпение я. — Я приехал тебя попросить…

— Попросить? — растягивая гласные, уточнила Алиса и сложила руки на груди. — Я ничего не буду делать, чтобы ты там чего-то исправил. Правильно Ксюша ушла! Раньше надо было.

Я оторопело выдохнул, не понимая сути претензий. Я совершил ошибку сейчас, а не когда-то там давно. Так к чему эти танцы?

— Алиса, не беси…

— А ты не рычи, — фыркнула подруга жены. — Я не Ксю. Я и постоять за себя могу!

Это было для меня таким шоком, что я прикрыл глаза и постарался максимально доходчиво сформулировать:

— Прошу тебя, Алис, успокойся и прекрати создавать конфликт там, где его нет. Я не пришёл тебя просить уговорить Ксю вернуться ко мне. Мне просто надо, чтобы ты была с ней всегда в контакте и если произойдёт что-то страшное…

— Ты думаешь я ещё стукачеством заниматься буду? — вспыхнула Алиса и схватилась за ручку двери. Я благоразумно шагнул и придержал дверное полотно.

— Алис, она уехала к водохранилищу. Она много плачет. Не позволяет ей помочь, подумай сама, долго она так сможет жить?

На этот раз подруга жены ничего не сказала, а только поджала губы. Нехотя кивнула и я развернулся к лифту. На прощание услышал:

— Ну ты и мудак… Она же тебя больше жизни…

— Я знаю Алис… все знаю…

Осадок после разговора остался очень неприятный. Я не подумал, ты что Ксю так много делилась с подругой, что Алиса в курсе о размерах нашей привязанности. И слова больно резанули по сердцу, превращая его в фарш.

Звонила мать с непонятными претензиями на счёт брата, но у меня голова была забита Ксюшей и своей работой, которую надо было сделать максимально автономной, чтобы жена не мучилась с проблемами, которые могут вылезти в процессе… Позже…

Элина бесила одним своим наличием. Она возомнила, что может просто взять и перейти границы моих требований. Эта шлюха звонила и противно тянула в трубку: «Зааай…». Хотелось орать. Но пока срок маленький не стоило. А вот когда выяснится, что ребёнок не мой…

Не выдержал и поехал к Ксюше через несколько дней. Черт. Меня трясло. Я просто не знал, что скажу ей. Наверно просто буду смотреть. На неё всегда приятно было смотреть. Ксю настоящая женщина. Нежная, отзывчивая, трепетная. У неё это даже во внешности виднелось. Лёгкая вуаль чисто женской мудрости. И меня рвало на части от невозможности, от того, что лишился всего этого.

И ещё сильнее ударило, когда на пороге дома встретил незнакомого мужика.

Мне казалось, что случится что-то нехорошее. Что кто-то не выдержит и нажмёт на спусковой крючок. Но Матвей пропустил в калитку Егора и только проводил его насупленным взглядом. Таким очень подозревающим. Егор, мне кажется, мало, что понял. Его интересовала выпечка. Не более. Поняв, что хлопать дверью перед лицом супруга как-то совсем свинство, я зябко повела плечами, жалея, что не накинула на себя вязаную пушистую шаль. Мне очень нравилась осень именно за это: за тёплые уютные шарфы и свитера, желательно с широкими воротом, в который можно уткнуться носом, за шерстяные носки, за шаль и аромат яблок.

И каждая осень с Матвеем по-своему дорога. Только эта вот подкачала. Я дождалась, когда муж поднялся по крыльцу и несмело подняла на него глаза.

Сказать.

Но это так страшно, тем более в контексте того, что Матвей не хотел детей. И вполне может получиться, что я ещё зря призналась. Никто не даст гарантию, что эта беременность будет успешной, что не произойдёт очередного выкидыша. Или того хуже…

Взгляд Матвея прожигал во мне дыру. Я физически ощущала, как по мне проходились острым лезвием глаза супруга. Мерзкое чувство, когда приходиться врать близкому человеку.

У меня такое в голове творилось… плюс ещё гормональный фон, наверно, скакал, потому что на глаза набегали слёзы. И ничего не могла я поделать, чтобы они не пролились.

— Знакомый? — хрипло уточнил Матвей, не решаясь пройти в дом или попросить приглашения.

— Сосед, столкнулись на трассе… — сказала почти правду я.

— В каком смысле? — напрягся Матвей и засунул руки в карманы брюк.

— Остановилась уточнить дорогу по навигатору, а он к себе ехал и на повороте уточнил не нужна ли помощь… — эта ложь далась сложнее, потому что импровизации не мой конёк. Мой конёк вообще ничто, но сейчас как нельзя остро я поняла, что актриса из меня никудышная.

— А сейчас тоже помогал? — холодно уточнил Матвей, разглядывая за моей спиной дом.

— Нет, проезжал мимо, увидел машину, решил уточнить. Вот и познакомились, — ладони вспотели и стали липкими. А ещё щемящее чувство тоски накрыло с головой. Кто бы знал как хотелось и горем поделиться, и счастьем. Но ненужное оно. Лишнее.

— Наверно хороший человек раз выпечкой угостила…

А вот это прозвучало с такой обидой, словно Матвей меня застукал за изменой. Немного чего-то детского прозвучало в словах, и я чуть было нелепо не растянула губы в улыбке.

— Ты же знаешь… — развела руками я, намекая, что когда снимаю для блога постоянно много блюд остаётся, но все же обида зашелушила голос разума, потому что Матвей не отреагировал, а сильнее сжал губы. Потом перевёл взгляд на меня и уточнил:

— У тебя все хорошо? Тебе нездоровилось в нашу последнюю встречу…

Надо молчать. Сейчас точно надо молчать, чтобы хотя бы самой разобраться в ощущениях и предчувиях. Я постаралась как можно беззаботнее оправдаться:

— Несварение. Немного не рассчитала нагрузку на поджелудочную.

Стоять с открытой дверью становилось некомфортно. Сейчас все собранное в доме тепло сбежит, а мне ещё ночевать, и то ли молиться на котёл отопления, то ли проклинать, потому что он упорно не хотел нормально работать. И Матвей не отказал бы, но это даст иллюзию не прошения, но потепления. Поэтому перебьюсь.

Даже если все будет хорошо, и беременность переползет на второй триместр, и я все же рискну рассказать о ребёнке Матвею, прежнего ничего не будет. Просто измена это ужасное, страшное и безжалостное. И она случилась со мной. А такое не прощают.

— А в остальном? Ты в чём-то нуждаешься? — Матвей пытался отыскать на моем лице ответы, но безуспешно. Я кусала губы, но я так постоянно делаю.

— Нет, все хорошо, — соврала я снова, не понимая чего хочет узнать Матвей. А потом догадалась. — Твоя мама приезжала. Мы поругались.

Эта новость никак не повлияла на настроение мужа. Он только уточнил:

— Она тебя обидела?

— Не думаю, — расплывчато призналась и дёрнула плечом, озноб от воспоминаний прошёлся по спине.

— Хорошо. Если станет докучать, скажи мне. Я решу этот вопрос…

— Я понимаю. Только она в курсе, что мы разводимся… и наверно следующий раз уже захочет с тобой говорить…

Мне, если честно, было безразлично, как Матвей объяснит наш разрыв, я просто оказывала услугу, вовремя сообщала о проблемах, которые настигали в самый неподходящий момент.

— Плевать. Лишь бы тебя не трогала, — печально признался Матвей и вновь взглянул мне за плечо. — Я тогда поеду. И Ксю…

Я пристально всматривалась в мужа, пытаясь понять, что такое внутри у него происходит, что он словно читал сейчас собственный смертный приговор. — Ты можешь на меня рассчитывать в любом случае. Как бы не сложилось дальше. Я мужем не стал хорошим, но другом…

— Уезжай, — покачала я головой, цепляя пальцами дверную ручку. Матвей хотел ещё что-то сказать, но после моей реплики передумал. Кивнул. От этого темные пряди перечеркнули лоб. Развернувшись, муж спустился с крыльца.

Я закрыла дверь и сползла по ней на пол. В голове кавардак и полное непонимание ситуации. Больно, обидно, зло.

Отчаяние затапливало сознание постепенно. Я успела убрать все на кухне. Растопила камин ещё раз, сомнительно, что дрова занялись бы и от углей, включила тёплый пол в ванной и нехотя поднялась в одну из гостевых комнат с библиотекой.

Читать бумажные книги это стало так давно мейнстримом, что об этом шутить даже неприлично. Но текст не запоминался. Я просто перелистывала страницы одну за одной. Одну за одной. До тренькнувшей смс на мобильном.

Снова фото.

Женские ноги в колготках или чулках на фоне салона авто, мужская ладонь на коробке передач. Кольцо на безымянном пальце Матвея.

Он. Потери.

Меня трясло в машине. Я словно был с лютого похмелья. Я даже не мог нормально держать руль. Какой-то там знакомый с ее выпечкой. Мамаша приезжала…

Я добрался до ближайшего магазина и вышел из машины. Купил сигареты. Закурил, стоя на крыльце. Рядом околачивался фермер и грузил в просевшие Жигули коробки с овощами.

— Продаёте? — подошёл я к мужчине. На вид за пятьдесят, опрятно одет.

— Продаю, только кому по осени овощи нужны, у всех все своё… — в голосе была досада. Я хмыкнул.

— Мясо, творог, молоко, фрукты продаёте?

Мужчина непонимающе уставился на меня. Я курил и ждал.

— Ну смотря сколько надо… — осторожно протянул.

— Одной женщине. Только все свежее и отборное. Завтра с утра в дом под номером…

Договорившись с фермером на доставку продуктов, я окинул взглядом дорогу к дому и впервые пожалел, что купил его так далеко от города. Супермаркеты сюда не привозят ничего. Один пункт выдачи одного магазина, больница далеко. Да и вообще я не планировал, чтобы это место стало загородной дачей или чём-то большим. Мне предложили взять по дешёвке недвижку, я и взял с перспективой перепродажи, но Ксюше так понравилось здесь.

Она никогда не говорила этого, но близость «Северного моря» — водохранилища, отдалённость от цивилизации, это влияло на Ксению особым магическим образом. Она успокаивалась, становилась очень нежной, словно этот дом стал местом ее силы. Поэтому ни разу за все время у меня ни разу рука не поднялась продать дом.

Окурок полетел в мусорный бак. Я проводил его взглядом, с ужасом осознавая, что теперь точно пора возвращаться в город. В квартиру, что холоднее склепа без Ксюши. И казалось бы, схвати, привези жену, но нет… Ксю такого не заслужила, чтобы я ее как куклу без голоса, чувств и желаний таскал туда сюда. Я облажался.

В машине играло радио. Я нервно стучал пальцами по рулю, не осознавая, что рубеж нашего развода перейдён. Документы поданы, Ксения не вернётся ко мне при любых обстоятельствах. А ещё…

Она врала. Совсем нелепо, косо и криво. Словно сама стеснялась своей лжи и если раньше, до сегодняшнего разговора, я ещё мог поверить, что все у нас кончено, то факт, что Ксюше есть что от меня скрывать, давал надежду. Ксю не из той категории, которая будет умалчивать о помятом крыле авто, а вот о том, что зародилось в душе, чувство беспокойства, печаль, это да. Жена хранила по несколько лет глубоко внутри моменты обид или радости. И сейчас тоже что-то прятала.

Знакомый ее. Как же!

Ходит тропинки мне топчет. А сам точно заглядывается. И ещё точно мои пирожки яблочные увёл.

Бесит.

Я вздрогнул от вибрации мобильника в кармане брюк. В дороге, сидя за рулём, вытаскивать телефон оказалось тем ещё приключением, но я все же извернулся и вынул гаджет.

На экране не было имени абонента. Набор цифр.

Я поджал губы и выругался. Челюсть сводило от омерзения, но все же я принял вызов.

— Зааай… — противно протянула Элина.

— Ещё раз так меня назовёшь, я тебе язык вырву… — без эмоций признался я, не желая вообще вести какие-либо разговоры с этой шлюхой. И нет. Меня ни капельки не смущало, что эта стерва гипотетически могла носить моего ребёнка.

Я его не хотел.

Я даже не помню ничего.

— Фу, противный… — простонала Элина, а я подумал, что первый вариант с зайцем был не таким уж плохим.

— А стану ещё противнее если не перестанешь звонить, — уведомил сухо я и включил поворотник. До города двадцать минут и две автомобильные развязки.

— Не злись и прекрати меня пугать, плохой мальчик, — капризы в голосе. Бесят. — Я хочу поговорить с тобой и обсудить содержание.

— Мы уже говорили, — напомнил я тот нервный разговор, в котором уведомлял Элину о том, что от ребёнка, если он мой, не откажусь, но жить не буду ни с ней, ни с ними. Максимум, которого могла добиться Элина так это то, что я просто заберу малыша себе.

— Я посоветовалась с мамой и мы пришли к выводу, что это все неправильно. Я беременна и мне нужен дополнительный комфорт. Поэтому нам надо встретиться и обговорить варианты содержания… — на одном дыхании выдала Элина, а я скрипнул зубами. Жадная стерва. С мамой она посоветовалась. Шла бы сразу к папе. Что мелочиться. Нашла дурака с полными карманами и теперь выставляет условия. А я как марионетка должен вовремя дёргать головой, соглашаясь со всем.

— Чего ты хочешь? — холодно спросил я, внутренне содрогаясь от омерзения. Никогда не любил таких женщин. Полностью гнилых, слишком жадных. Для таких и пальцем шевельнуть в тягость…

Вспомнил с тоской Ксению, которая увидела украшения из серебра, но с сапфирами в одном из магазинов. И ведь ни слова не сказала, просто сфоткала. И не знал бы я и дальше, если бы случайно не искал скрин паспорта в ее фотогалерее.

— Приезжай поговорим… — томно растягивая слова, сказала Элина, заставляя меня не то что взбеситься, а выйти из себя.

— Не думай, что сможешь диктовать мне условия. Ты даже не суррогатная мамаша, с которой меня контракт связывает. Ты просто девка из клуба, которая вовремя подсуетилась…

В трубки послышалось натянутое молчание. Я выдохнул, потому что таким откровенным хамством не любил разбрасываться в разговорах с женщинами.

— Если ты не приедешь, то твоя бракованная жёнушка узнает столько подробностей, что никогда не отмоешься, — на границе слуха произнесла Элина и оборвала звонок.

Он. Случай.

Элина села в машину с таким независимым видом словно уже оттяпала у меня треть имущества. Ее короткое пальто цвета охры резало мне глаза. Я отвернулся и завёл двигатель.

— Говори, — сухо сказал я.

— Отвези меня домой, — заерзала по сиденью Элина и вытащила мобильник. Начала что-то стучать в окне сообщений.

— Я таксистом не подрабатываю, — отрубил я. Общение с Элиной доставляло мне столько отвращения, словно я ходил по лужам в валенках и они намокли, размякли и противно хлюпали то по воде, то по ногам.

— Просто мне юрист составила договор, но я не думала, что ты все же приедешь, поэтому не взяла его с собой… — Элина потянулась к ремню безопасности, и ее ногти проскрежетали по кнопке замка. Я поморщился, никогда не любил вот таких вот острых клешней со стразами и пятнами неона. Безвкусица. Я точно не мог трахать эту дрянь.

— На словах скажи, — заупрямился я.

— Нет, там много нюансов и я не хочу ввести тебя в заблуждение.

Я фыркнул.

Элина жила в типовой пятиэтажке в одном из спальных районов города. Я не мог даже нормально припарковаться в крошечном дворе. А когда наконец-то заглушил двигатель, Элина выскочила из авто и, быстро перебирая ногами в сапогах на высоком каблуке, пробежалась к подъезду со старым домофоном. У меня перед глазами так и стояли эти каблуки с налипшими на них пожухлыми листьями.

Первый этаж и маленькая темная прихожая с куртками на вешалках. Элина не сразу включила свет, поэтому я, потерявшись, не сообразил, что она прижималась ко мне и дышала в шею. Я схватил Элину на плечи и отстранил от себя. Даже пальцы казались липкими.

— Договор, — напомнил я.

Элина прошла прямо в обуви в зал, включила свет. От этого в прихожей стало чуточку светлее. Ровно настолько, чтобы я смог разглядеть бежевые стены и коричневый ламинат. Неплохой ремонт. Чистенький. А вот хозяйка…

Меня Ксю убила бы если, бы я посмел дальше придверного коврика шагнуть в обуви, а Элина, только вернувшись в прихожую разулась, и поставила заляпанные дождевой водой сапоги на полку.

— Пройди на кухню. Там все сможешь нормально почитать, а то у меня здесь лампочка перегорела… — Элина повесила пальто и потянулась ко мне. Я выставил руку.

— Не стоит. Тут не триста страниц.

Элина пожала плечами и ушла на кухню. Загремела посуда, зашумел чайник. Я облокотился на стену плечом и вчитался в просто дурацкий договор с непонятными суммами. Откуда и главное как такое вообще могло прийти в голову безумному юристу.

Я поднял глаза. Рядом как раз встала Элина и протянула мне кружку с чёрным чаем. По инерции я взял чай и отхлебнул. Только потом спросил:

— Откуда такие суммы? — голос немного хрипел и тёплый напиток как раз пришёлся к месту. Вроде бы даже с чабрецом или зверобоем.

— Там заложена и моральная составляющая, — безразлично пожав плечами, уведомила Элина. — Пройдешь может быть?

Я покачал головой, и в ней почему-то образовалась боль. Словно резко давление подскочило. Прищурил глаза, вновь сосредотачиваясь на цифрах, но пульсация внутри черепа мешала, строчки начали скакать.

— Ты вообще понятия не имеешь о стоимости денег, — смежив веки, проговорил я. — Откуда эти суммы? Ты вообще понимаешь, что мне плевать. И я сейчас нахожусь здесь только, чтобы не создавать проблем с женой, а не потому что мне усрался твой ребёнок?

В глазах Элины мелькнуло раздражение.

— Мой ребёнок? — холодно уточнила она. — Я что же его зачала от святого духа?

— Я не хотел ребёнка. И тебя к слову тоже, — обрубил я истерику, потому что от повышенного голоса в голове словно спица раскалилась и стала проворачиваться. — Это было твое желание, а не мое. И то, что ты сейчас меня шантажируешь, это только пока я хочу решить вопрос миром. А вообще… Сделай аборт и все.

Элина сжала свою кружку так сильно, что у неё побелели пальцы. А я ещё отпил чая.

— Ты не посмеешь решить за меня, — нервно отозвалась Элина и выхватила чашку из моих рук. Я качнулся вслед, просто слегка потеряв равновесие. — Если бы ты помнил, как тебе было со мной хорошо. Если бы не держался за свою старую жену…

— Аккуратнее, — холодно предупредил я и снова оперся плечом о стену. В голове все шумело. Дышать становилось тяжело. Что-то меня нервные ситуации последнее время совсем не щадят.

Элина отставила на комод чашки и приблизилась. Положила ладони мне на плечи и прошептала со слезами на глазах:

— Я и так аккуратна, но ты не понимаешь… я просто хочу для нашего малыша счастливое будущее. Я хочу чтобы у него был отец…

Почему-то язык заплетался, и я только с третьего раза смог выговорить:

— Я не хочу ребёнка. И тебя… — повторил я как молитву.

Элина прижалась ко мне, и ее ладонь скользнула вниз. А я с ужасом понял, что член стоял колом.

— Врешь, плохой мальчик…

Я шагнул назад, борясь с мутью в голове. Сердце стучало сильно, а в паху все настолько горело, что я только сдерживал стоны, чтобы не закричать от разрывающего давления в яйцах.

— Ты такой напряженный, — прошептала Элина и приподняла подол платья, оголяя стройные ноги, затянутые в чулки.

— Иди на хер, — рыкнул я, с трудом отводя взгляд от Элины, которая потянула платье наверх и скинула его с себя, обнажив грудь в чёрном кружеве бюстгальтера.

Твою мать…

Я держала телефон в руках и не понимала, что ещё могу увидеть на экране, который уже даже потух.

Внутри пустота.

Словно вся наша семейная жизнь с Матвеем была чашей из гончарной мастерской, которую я долго и кропотливо лепила, а потом бац! Неловкое движение, один неправильный жест и нет чаши.

Так и внутри. Нет ничего.

Я всегда хотела полную семью. Чтобы дети как маленькие копии меня или Матвея бегали по дому, топали босыми ножками, чтобы муж возвращался с работы и малыши спешили к нему наперегонки. А он садился на корточки и ловил в объятия. Целовал меня. Говорил как ему повезло, что у него есть я. Которая наполнила жизнь смыслом.

Ничего из этого не произойдёт.

Будет другой ребёнок, которого я укачивать стану по ночам. В одиночестве. В тишине квартиры. Она скорее всего будет в одном из спальных районов и какая-нибудь двушка с советским ремонтом. А малыш будет кричать, тянуть свои ручки с ароматом молока и, ещё не понимая, без слов звать папу.

Биологией так устроено, что в момент беременности женщина должна быть с мужчиной, потому что это защита, это безопасность, это приливы окситоцина у отца, из-за которых он не сможет оставить женщину с ребенком.

Если только будет о них знать.

На глаза набежали слёзы. Я словно безмолвная рыба открывала рот и не произносила ни слова. Это было ужасающе. Словно все звуки в мире пропали, и теперь сообщество немых никак не могло подобрать собственную коммуникацию.

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

Захотелось крепкого чая с лимоном. Но были только яблоки.

Черт! Беременность, а даже лимон привезти некому. Молчу уж про клубнику.

Медленно спускаясь по лестнице, я проворачивала кадры разговора с любовницей мужа и не понимала, как мой Матвей мог на такое пойти. И даже глядя на фотки присланные в конверте, я не верила. И сейчас…

Темная кухня. Пустота вокруг. Я сдерживала подкатившие к горлу рыдания. Наощупь шла к чайнику. Руки тряслись. А внутри все дрожало как ягодное желе.

Через пару часов поднялся ветер и старая берёза била своими ветвями сначала по черепице, а потом и некоторые особо длинные ветки дотянулись до окна. Скрежетали по стеклу. Создавали картинку хоррора про маньяка убийцу с острыми ножами.

Я никогда не задумывалась как страшно ночевать одной в большом доме. Как это неразумно. Все, что угодно могло случиться. Но я уперто сидела возле камина на диване, цедила горячий чай, согревала горло, на котором появилась стальная удавка молчания. Я просто не знала что и кому говорить, где искать сочувствия или поддержки.

Зашуршал по наружним подоконникам мелкий дождь. Завтра с утра он размоет тропинки в саду, смешает разноцветную листву в грязное месиво, заполонит одну косую бочку до краев дождевой водой, сотрёт все краски осени. Оставит только унылую картинку некогда красочной природы.

Я плотнее завернулась в одеяло. Зубы стучали о край чашки уже без чая. Не понимала зачем ещё грею в ладонях холодное стекло. Но так было правильно. Ведь когда идёт дождь, надо немного погрустить. Жаль моя грусть никак теперь не связана с капризами природы.

Утро стянуло лентами тумана дороги. Я стояла в высоких резиновых сапогах на террасе с пропитанными дождем досками. Пила чай. Прятала ладони в длинных рукавах. Переступала с ноги на ногу.

Матвей мне изменяет.

Это факт.

У меня будет ребёнок. Тоже факт. И чтобы ему со мной было лучше всех, нельзя распускать сопли. Надо пойти и взять себя в руки. Но сырой осенний ветер, немного аромата елового бора и какие-то ноты дальних костров припечатали меня к террасе, заставляя прорасти в неё. Будто бы корнями.

У ворот припарковались старенькие, но боевые Жигули, и коренастый мужчина лет пятидесяти вышел из них и долго мялся возле калитки, видимо, рассмотрев меня, но не решаясь переступить границу участка.

— Вам помощь нужна? — как-то особенно по-идиотски прозвучало от меня, ибо чем брошенная девица в штанах с чужого зада и безразмерном свитере могла вообще помочь кому бы ни было. Даже себе.

— Хозяйка, — крикнул мужчина. — Я тут вам продуктов привез. Как вчера договорились…

Я нахмурилась и постаралась вспомнить с кем вчера виделась и с кем о чем договаривалась. Фермера не припоминала. Поэтому, поставив кружку на перила, я спустилась по ступенькам крыльца. В воздухе летал то ли туман, то ди просто водная взвесь, поэтому волосы сразу же пропитались влагой и начали завиваться у лица. Три больших шага через лужи с рваными краями. Ещё пять до забора.

— Я ничего не заказывала — призналась я. Зябко повела плечами. Дотронулась до кончика носа.

— Дом пятьсот пятьдесят седьмой? — уточнил мужчина, а я кивнула. — Ксения?

Пришлось тоже кивнуть. И тут фермер просиял. Вернулся к багажнику и вытащил насколько здоровых пакетов с продуктами. Сверху одного из них лежали наливные яблоки, и у меня в животе гулко заурчало.

— Вот, а говорили ничего не надо, — пробурчал мужчина, толкая боком калитку и проходя на участок. Мне пришлось отскочить с тропинки, потому что не уверена, что меня вместе с пакетами не утащили бы. — Вот тут хозяйка овощи…

Мужчина показал на самый большой пакет, уже стоя в прихожей дома.

— Здесь немного фруктов, — на пакет с яблоками. — Там жена ещё сушеный шиповник положила и боярышник. Вот тут намного телятины и курицы. Свежее. Курицу вечером зарубил, только обсохнуть успела.

Я хлопала глазами, не понимая, что происходит.

— Зачем, кто, как? — только и выдавила я.

— Ну, а я откуда знаю. Остановил вчера городской. Богатый. До конца месяца все оплатил. Но вы не переживайте, как все начнёт кончаться, позвоните, я мигом подскочу…

Мужчина тараторил, не давая вставить и слова, а когда быстро исчез за дверью, я только и могла, что делать так это качать головой на заботу Матвея. Однако, стратег.

Мясо пришлось убирать первым, просто потому, что за него переживала больше всего. Потом перебирала овощи и только потянулась к вожделенным яблоками, как мою продуктовую ревизию прервал стук в дверь.

Виктор стоял на пороге с огромным букетом белых роз. Всего одна фраза:

— Дай мне шанс, Аксинья?

Я смотрела на белые розы с сомнением. В первую очередь сомневалась в рассудке Виктора. В доме котёл не работает, а он цветами решил меня побаловать. Хотел бы что-то хорошее сделать, лучше бы обогреватель привез.

Я почесала мизинцем левую бровь, даже не зная, как реагировать. А Матвей попрактичнее будет.

— Вик, мы с тобой родственники, — устало выдохнула я, пропуская брата мужа в дом. Но вот поганая мысль хлопнуть перед носом Виктора дверью сверлила мозг. Я выдохнула и постаралась отрешиться от идиотизма ситуации. — Шансов никаких не может быть.

Виктор положил букет на комод в прихожей и стянул пальто. Начищенные до блеска ботинки встали у обувницы. Я потерла руки друг о друга. Внутри разворачивался клубок неприязни. Не к Виктору, а к ситуации.

Это омерзительно сначала жить с одним братом, а потом лечь под другого. И я просто не понимала, как до Виктора не доходило такое простое и самое реальное объяснение.

А ещё, совсем немного, я просто не додумывалась, как Виктор, взрослый, умный мужчина, не осознаёт, что сейчас не лучшее время для начала новых отношений. Меня штормит из стороны в сторону, я ночами не сплю, боясь признать свою жизнь разрушенной. Я задыхаюсь в пустоте дома, потому что мне настолько больно, что реальность иногда заставляет выть от безысходности.

— Не отказывайся, Аксинья… — холодно принёс он. Виктор из тех людей, которым не перечат. Но мне сейчас было абсолютно наплевать на его самомнение и мужское эго. У меня дела поважнее будут. Я сложила руки на груди.

— Давай, начинай свою предвыборную кампанию, — приободрила я, внутри просто закипая от злости. Виктор шагнул ко мне и положил ладони на плечи. Я дёрнулась. Мне чужды его прикосновения.

— Нет никакой кампании. Просто собирай вещи и поехали в аэропорт, — прямолинейно, сразу в лоб, предложил Виктор, поглаживая большими пальцами мои ключицы через свитер. Я не выдержала и ударила его по руке.

— Нет. Если это все, уезжай, — я шагнула в зал и не поняла, как оказалась зажата в кольце объятий. Мужская грудь упиралась мне в спину и от этого тепла сильного тела меня замутило. Я схватилась ладонью за угол и попыталась вырваться. Тошнота подступала к горлу методично. Я боялась открыть рот, чтобы вздохнуть. А потом взгляд упал на яблоки. Во рту разлился кисловато-сладкий вкус осенних плодов и внутри все успокоилось. Я только представила какими яблоки будут на вкус и сразу же полегчало.

Ладонь Виктора была провокационно близко к моему лицу, поэтому я перехватила мужское запястье двумя руками и поднесла к губам. Открыла рот. И укусила.

— Ты что творишь? — рыкнул Виктор, разжимая объятия и отпуская меня.

— Просто борюсь за неприкосновенность, — я отошла за диван и наблюдала за братом мужа настороженным недобрыми взглядом. Это последнее дело стать самой главной шлюхой семьи только потому, что вовремя не смогла дать отпор. Ну уж нет. — Ты не имеешь никакого права здесь находиться!

Виктор сложил руки на груди, а потом поняв, что я не продолжаю обличительную речь, прошёл и придвинул стул. Присел.

— Конечно, у предателя Моти их больше, — едко отозвался Виктор, приподнимая бровь.

А у меня сердце лопнуло на несколько частей. В груди появилась режущая тяжесть. Пришлось несколько раз вдохнуть и выдохнуть прежде чем я успела подобрать слова:

— Не тебе его судить. Это дело касается двоих и никого третьего не может быть…

— Зря, Аксинья… — недобро усмехнулся Виктор. У меня по коже прошлась волна ледяного огня. Казалось внутри все покрылось коркой инея. И стоит мне приоткрыть рот, из него вырвется облачко пара.

— Ты мне сейчас угрожаешь?

В моем голосе звенел металл, потому что я отчаянно боялась получить подтверждение своим догадкам: Виктору не я нужна, а плевок в лицо Матвея, поэтому я сразу оборонялась на опережение.

К моему счастью Виктор хрипло рассмеялся и запрокинул голову в избытке чувств. Я выждала, но липкие ладони не давали расслабиться. У меня все тело в принципе покрылось испариной и из-за этого похолодело.

— Знаешь что, Вик, — тихо начала я. — Мне нет никакого дела до ваших детских споров, только умоляю не вмешивайте меня в это. Я слишком много пережила, чтобы ещё и стать кругом виноватой…

Искренность мне казалось лучшее оружие, но не с Виктором. Он встал со стула и прошёл на кухню, потрогал чайник и безразлично предложил:

— Может быть чай и разговор?

Понимая, что обычными уговорами я не отделаюсь, кивнула. Несмело шагнула в кухню и потянулась за чайником — набрать воды. Близость Виктора, его горячая и бешеная энергия смущали. Он словно занял все пространство. Даже на кухне больше десяти квадратов мне казалось, что все тело затянуто в мужскую подавляющую силу. Ещё и вёл себя Вик специфично. Он как будто своими руками сцепленными на груди занимал всю комнату. Я ходила как акробат на высоте, боясь оступиться и упасть в жерло вулкана. Только вулканом был Виктор.

Чашки звякнули и встали неровно на столешницу. Давнишнее печенье оказалось снова гвоздём программы, и я триумфально поставила его в центр стола. Виктор хмыкнул, приблизился и взял одно. Попробовал. Первое впечатление всегда обманчивое, потому что неказистые на вид печеньки были вкусными.

— Почему ты упрямишься? — спросил Виктор, подходя слишком близко. Мои волосы колыхнулись от его дыхания, и я отошла вдоль столешницы.

— Совсем глупый, да? — уточнила я, придвинув заварник. — Любые твои предложения абсурдны. Они нелепы как шуба с тридцатиградусную жару.

— Нет, они логичны. Ты одинока, я свободен… — Виктор шагнул ко мне, и я с перепугу расплескала заварку. Поморщилась — вспомнила как тяжело со светлых поверхностей такое отмывается. Приподняла пакет с салфетками, но мое запястье перехватили и вынудили посмотреть в глаза.

Чужие, холодные, с искрами безумия на самом дне.

— Я жена твоего брата! — крикнула я, выдёргивая запястье из ладони Виктора, но уйти мне не дали. Вик подхватил меня на руки и развернул к столу. Посадил на него, толкнул коленом мои ноги, вставая между ними, и зашептал:

— Там где мы окажемся это не будет иметь никакого значения, — его пальцы коснулись низа свитера, и я сжала пальцы. — Ты даже послушать меня не хочешь. Ты представляешь, что такое новая страна? Это новая жизнь. Где ты начинаешь с чистого листа.

Пальцы дёрнули свитер. От неожиданности я разжала ладони и опёрлась ими о стол, чтобы выдержать наступление Виктора. Но дверь в прихожей распахнулась, и в коридоре появился Матвей, заставший очень двусмысленную картину.

Его ладони сжались в кулаки.

Он. Беспамятство.

Моя ладонь лежала на хрупкой, какой-то излишне тонкой шее. Хотелось сдавить. Нажать пальцами, чтобы услышать хруст. Но я смотрел в глаза Элины и мысленно считал до десяти, чтобы не совершить непоправимого. А на меня глядели со страхом, потому что все шло не по плану.

— Прошлый раз тоже подмешала? — мой голос хрипел, в голове противно трещало и пот просто катился градом. Я чувствовал как рубашка на спине стала холодной и прилипала постоянно.

— О чем ты… — начала Элина, и я надавил на горло сильнее. Сделал шаг ближе, прижимая эту дрянь к стене. Элина поднимала голову, старалась вытянуть шею, но я не давал.

— Чем ты меня накачала? — в паху все сводило судорогами. Меня потряхивало от искусственного возбуждения, слишком яркого, чтобы быть реальностью. Во рту разлился привкус крови.

— Ни-и-чем… — порывисто выдохнула Элина и ее руки скользнули мне по груди. Я рыкнул. Второй ладонью перехвалил в кольцо запястья рыжей.

— Не ври мне лучше, признавайся! — я легонько тряхнул Элину, но в ее глазах не появилось ни намёка на страх.

— Ничем, правда! Отпусти меня! — крикнула последнее Элина. А я только сильнее взбесился. Почти готов был шагнуть за грань.

— Я сильнее тебя раз в пять. Ты никогда не сможешь сделать то, что делает обычный, не самый крупный, мужчина. Ты беспомощна сейчас. Максимум твоих действий это ударить меня в пах, но я не подставлюсь, поэтому лучше признайся, что было в чае? — говорить приходилось с перерывами, выпуская горячее дыхание, но Элина вместо страха лишь провокационно улыбалась, кусала губы и шевелила пальчиками, пытаясь дотянуться до пуговиц моей рубашки. — Ну?

Терпение утекало сквозь пальцы. Дышать становилось все тяжелее, а руки тряслись. В голове все так же ватная пелена. И ещё наваливалась жесткая усталость. Словно мышцы выворачивало.

— Ничего и никогда я не подмешивала! Просто ты меня хочешь! Я тебе нужна, — как мантру повторяла Элина свою ложь, и у меня сдали нервы.

— А если я сейчас отправлюсь в клинику, что найдут в моей крови? — вот этот вопрос застал Элину врасплох и только тут я заметил искры паники в глазах. — А ты же понимаешь, что я не замну это дело? Я же захочу развития событий. Я обращусь в полицию. Отследить мои перемещения не составит труда.

Я блефовал. Ментам будет наплевать. Они скорее на меня повесят употребление, чем поверят, что девчонка опоить задумала, но на этот случай я просто обращусь напрямую к знакомому майору.

— Иди, сдавай кровь, — гордо выпалила Элина. Я приподнял бровь и только удивился насколько смелая наглая дрянь мне попалась. Я разжал руки и отошёл на пару шагов от Элины. Вытер ладони об одежду.

— А знаешь что, Элин, если в моей крови найдут наркоту, то я напишу на тебя заявление…

— Меня все равно не посадят. Никто не тронет беременную…

Элина шагнула ко мне и ткнула пальцем в грудь. Я усмехнулся и просто так намекнул:

— Знаешь, сегодня беременна, а завтра тебя бомж ограбит. Ударит неудачно… Всякое ж бывает… — мне действительно было непонятно, как Элина имеет столько глупости, чтобы не осознавать очевидных вещей. Я готов договариваться только пока не хочу пачкать руки, но если уж и другого выхода нет…

Именно из-за этой непробиваемости Элины я и подозревал, что они с Виктором знакомы. И что все это удачный спектакль для меня одного.

Я спускался по ступенькам и постоянно оступался. После второго раза вцепился ледяными пальцами в перила. В голове шумело. Член стоял словно никогда не трахался, а я бесился, сжимал зубы и пытался сосредоточиться не на воспоминаниях о Ксю, тех самых, где задействован был членом, а на более прозрачных вещах.

В клинике на меня смотрели как на идиота, но пару купюр оранжевого цвета, и все мои желания оказалась простым недоразумением. Я попросил, чтобы после того как крови достаточно возьмут поставили капельницу с чем-нибудь таким, которое из головы все дерьмо вымоет. Врач попался молодой и понятливый.

Спустя четыре часа я вышел в осеннюю ночь и добрался до машины. На телефоне было несколько сообщений от матери. Не хотелось открывать, но пришлось. Если выясню, что она посмела Ксю задирать или третировать, не подумаю, что эта женщина меня родила. Но на самом деле текст оказался банальным. Мать делала вид словно не в курсе наших с Ксюшей проблем, поэтому уточняла приедем ли мы на их годовщину брака. Я усмехнулся и написал ответ, что нет.

До утра оставалось пару часов, и я вернулся в квартиру, которая просто бесила своим холодом и одиночеством.

Нет.

Пусть Ксюша возвращается, а я сниму себе какую-нибудь другую квартиру. На пару этажей выше или ниже в этом же подъезде.

Коварный план ещё не успел сформироваться в голове, как я задремал в гостиной на кожаном диване и почти считал, что все будет хорошо.

Ошибался.

Отменив встречу с партнёром в обед, я сел в машину и выехал из города. Так больше продолжаться не могло. Даже если все будет плохо. Даже если Ксения никогда меня не простит. Даже если по-прежнему будет желать мне смерти, я обязан дать ей все самое лучшее, поэтому пусть вернется домой. Она простынет в вечно холодном доме, замочит ноги в своих кедах. которые не выдержат осенних дождей и вообще…

Вообще я полный дурак. Надо было сразу собрать свои вещи и самому уйти чем дожидаться пока Ксюша сделает первый шаг.

Возле дома стоял внедорожник Виктора. Меня подкинуло, подбросило, выкинуло из машины чистой волной адреналина. Я влетел в дом и застал брата за тем, что он лапал мою жену!

Мать его, убью мудилу!

Меня чуть не уронили со стола.

Матвей бросился на Виктора с такой силой, что я едва успела схватиться ледяными своими пальцами за край стола. Ребята влетели вместе в подоконник, роняя с него вазу с сухоцветами, задевая микроволновку, что она опасно накренилась и разбивая несколько чашек, что стояли с краю.

Я не завизжала.

Я подтянула колени к груди, чтобы ещё раз не оказаться задетой. Угнездилась на столе как курица на насесте. Матвей отмахнулся от кулака Виктора, поднырнул ему под руку, но силы оказались не равны. Вик более крупный, более тяжёлый. Он зажал локтем шею Матвея, коленом пытаясь ударить с живот. Супруг более поджарого телосложения был быстрым, поэтому легко вывернулся из захвата и подхватил одну из кружек с чаем. Размахнулся и, расплёскивая напиток запустил в Виктора. Он уклонился, и чай коричневым пятном и глиняными осколками разрисовал стену у окна.

Я вздрогнула.

Но не испугалась. В конце концов, эти два бойцовых кота просто друг другу делали хуже, соревнуясь в мордобое.

— Сволочь, — рявкнул Матвей и снова бросился на Виктора.

— Сопляк! — отозвался Вик и встретил брата кулаком в солнечное сплетение. Матвей выдохнул и согнулся пополам. Виктор снова замахнулся, но муж ушёл от удара, влетев спиной в столешницу гарнитура.

Я прикрыла глаза.

Ну что за два ребёнка, которые не поделили одну игрушку.

Новый виток драки начался с разбитой вазы с сухоцветами. У Виктора оказалось порвано пальто, а Матвей потирал скулу. Они не обращали на меня внимание, поэтому я тихонько слезла со стола и неслышными шагами отправилась в коридор. Помниться где-то в шкафу должен быть огнетушитель.

В кухне снова что-то упало, а потом громкий мат и ножки стола проскрежетали по полу.

Огнетушитель стоял под лестницей в запечатанной коробке. Я почесала затылок, вспоминая, что внутри него находится порошок, который раздражает слизистые, и скорее всего ребятам не поздоровится.

Нет.

Это достаточно опасно.

Я зашла в ванну и вытащила небольшой таз для белья. Литров пять. Главное не надорваться, а то тогда я всю душу из мужа с его братом выну и скажу что так и было.

Вода набиралась медленно, а Матвей с Виктором продолжали громить кухню. Я один раз выглянула, заметила, как Виктор пытался придушить Матвея, которого опрокинул на стол. Муж выворачивался и старался ткнуть рогаткой из пальцев Вику в глаза.

Идеальная поза.

Вода из тазика как раз начала переливаться, и я закрыла кран. Вышла в коридор и, стоя на границе с кухней, выплеснула ледяную воду на бойцовских котов. Матвей первым понял в чем дело и стал отплевываться и вытирать рукавом глаза. Виктор медленно посмотрел на меня, но из-за набрякших влагой волос, которые упали на лоб, взгляд его не вызывал никакого эффекта.

— А теперь оба пошли отсюда к черту, — прозвенел мой голос в тишине дома. Я выпустила из пальцев тазик, и он громко шлёпнулся об пол, заставив всех участников событий вздрогнуть. — У вас три минуты.

Я прошла к двери и распахнула ее настежь. Виктор выходил первым и попытался мне что-то сказать, но я пихнула ему в руки вонючие розы и поджала губы. Матвей оказался умнее и подготовленный.

— Ксюш, вернись в квартиру. Я сам оттуда съеду. Это не дело, что ты живешь здесь…

— Не твое дело, где я живу, потому что я подала на развод. Убирайся.

Я очень скучала по Матвею. Я уговаривала себя, что сказать про беременность ему надо, стоит, но после сегодняшнего…

Пошли бы все к черту.

Я не бездушная. Я не могу переживать, когда на кону жизнь моего ребёнка. Пусть сваливают поскорее и оставят меня в покое.

Матвей попытался ещё что-то сказать, но тут вернулся Виктор и, дёрнув брата за рукав, освободил дом.

Я хлопнула дверью так громко, что люстра на втором этаже в холле пошатнулась. Я тоже. Поэтому осела на пол и подтянула к груди колени. Обняла их и уткнулась носом.

Безумный чокнутый день.

Ближе к вечеру я наконец-то разгребла весь бардак, который устроили Матвей и Виктор. Внутри сначала все кипело от злости, а потом стало как-то все равно. Полный игнор. Настоящая апатия. Только в плане эмоций к этим двум.

На моих руках было несколько царапин от разбитой посуды. Почему-то когда кровь стекала по нервным дрожащим пальцам, я ловила удоволетворение, словно подтверждение, что я жива, значит все в порядке.

Осенью темнело намного раньше летнего, и я ловила последние часы перед закатом, чтобы вдохнуть сырой воздух водохранилища.

Из нашего посёлка нельзя пройти к берегу. Можно только доехать до неприметного лесочка и запарковаться там. А уже потом тропой, которая вихляла и змеилась словно голубая атласная лента по воде, дойти до берега.

Запах сырой травы, тумана, звуки-шорохи от моих резиновых сапог, которые по закону подлости были велики, шелест воды…

Я спускалась и ловила среди почти лысых деревьев последние лучи закатного солнца. Оно на прощание целовало мои щёки, в то время как ветер приподнимал выбившиеся из косы пряди волос и играл с ними, спутывая и оставляя частицу себя — влажный аромат мшистых камней.

Я повыше подтянула широкий воротник свитера, который выглядывал как сверху куртки так и снизу. Уткнулась носом в тёплую, пахнущую сдобой от выпечки, которую я вчера пекла, шерсть и всхлипнула.

Лента песка перед водой была широкой и сырой. Сапоги разъезжались, оставляя за собой следы гренадерского размера. Я шла по побережью вниз, точнее получалось в сторону города, пинала особо крупные камни. А те, которые были плоскими бросала в воду, мечтая научиться делать ту самую цепочку из всплесков, которой обычно гордился Матвей.

Впереди дорогу перегородило поваленное дерево, ива. Я фыркнула и нашла самый сухой кусок ствола, чтобы присесть. Солнце опускалось за горизонт, пахло тиной, может ряской, мокрым песком и одиночеством.

— Опять ты? — раздалось из-за спины.

Егор стоял на берегу. В одной руке держал удочку, в другой чемоданчик. Как я понимаю, со снастями, наживкой и прочим.

— Нет-нет, — открестилась я. — Опять ты! Кстати как выпечка?

Егор смутился под моим насмешливым взглядом. Опустил чемоданчик на песок и присел чуть поодаль от меня.

— Было вкусно, только мало, — взгляд его смягчился. — Контейнеры в машине вожу.

— Хорошо, сегодня заберу, — успокоила я Прохорова. — Можешь быть спокойным.

— Что ты тут делаешь?

— Ну русалка из меня так себе… — развела я руками. — Поэтому просто гуляю.

— Тебе никто никогда не говорил, что гулять по пустынному пляжу накануне грозы небезопасно? — бровь взметнулась вверх.

— Аналогичный вопрос. Тебе никто не говорил, что рыбачить накануне грозы так себе затея?

Я подняла голову к небу и всмотрелась в тяжёлые, набрякшие водой, облака. Однозначно что-то сегодня с погодой будет. Например, ураган. Я прикрыла глаза и вдохнула сырой воздух. Понимая, что прогулка завершилась. Во-первых, болтать с кем-либо не было желания, во-вторых не болтать, а находиться молча с кем-то тоже не нравилось.

Егор молчал и пристально разглядывал меня.

— Ты встала на учёт? — вернулся он к безопасной теме.

— Конечно, не беспокойся. Я пойду наверно.

— А контейнеры? — лукаво прищурив глаза, уточнил Егор.

— Завезёшь позже.

— Да нет, пойдём провожу и отдам сразу.

Я пожала плечами и встала с поваленного дерева. Егор, переставив чемодан на мою сторону, перелез через дерево. Я не стала дожидаться, а прошла по своим следам обратно. Егор не сильно задерживался. На расстоянии вытянутой руки я слышала его поступь.

Первая капля дождя разбилась о землю, когда мы почти дошли до леса. Я вдохнула влажного воздуха, дыхнувшего в лицо. А потом по оставшимся листьям забарабанили крупные капли. Пришлось натянуть на голову капюшон куртки. Егор посто подтянул кожанку, закрывая голову от дождя. Его машина стояла чуть дальше по дороге, в одном из карманов. Но я не стала проходить к ней, а побежала к своей. Дождь хлестал сильнее, и с ужасом поняла, что даже свитер под курткой промок почти насквозь.

Дрожащими руками я нажала кнопки сигнализации и упала на сиденье. Автоматически завела двигатель, включила обогрев всего сразу. Зубы ударились друг о друга. Сведёнными пальцами я расстёгивала куртку, но молния постоянно кусала кожу пальцев и я почти рычала от злости.

Дверь распахнулась, и Егор протянул мне пакт с контейнерами.

— Езжай вперёд, — крикнул он сквозь шум ливня указание. — Ты низкая, а дорогу уже развезло.

Я кивнула и наконец-то расстегнула куртку. Егор закрыл дверь и, прикрываясь от дождя, пробежал к своей машине. Я включила дворники, которые не справлялись. Вообще никак. Чем чаще они проходились по стеклу, тем сильнее лил дождь. Плюс из-за разницы температур окна изнутри запотели. Я старалась выставить климат-контроль, но не выходило хорошо. В итоге промучившись минут десять, я приоткрыла боковое окно, и в него стало лететь каплями. Ничего. Сейчас выкачусь на нормальную дорогу и попробую все отрегулировать. А то одни нервы: Егор ждал позади.

Я стала сдавать задом на дорогу. Камера заляпалась водой, и я выезжала по габаритам. Резкий частый звук ударов заставил вздрогнуть: мелкой крупой пошёл град. Я выкрутила руль влево, и меня потащило в колею. Несколько сигналов позади, и я заглушила машину.

Егор открыл мою дверь и, перекрикивая дождь, предложил.

— Дай сам выкачусь…

Я сноровисто перелезла на пассажирское кресло, а Егор, занеся в немного погретый салон холод и воду, занял мое место. Он поехал вперёд и так же как и я стал сдавать задом. Я кусала губы и теребила манжеты влажного свитера.

— Вот так лучше будет, — Егор выехал на дорогу и продолжил. — Давай тихонько впереди меня езжай.

— Хорошо, — благодарно выдохнула я. — Похоже выпечки было мало.

— Почему? — спросил Егор, пережидая новый заход ливня.

— Да я тебя не парой контейнеров должна угощать, а как минимум ассортимент кондитерской подарить, ты столько для меня делаешь…

— Забей, — отмахнулся Егор и открыл дверь. — Но горячим чаем можешь напоить, раз рыбалка свернулась…

Он выбежал из машины, а я все так же в позе краба перебралась на своё место. Тронулась. Дождь не давал разогнаться, да я бы и не рискнула, если честно. В зеркале заднего вида мелькали фары машины Егора. Я на скорости в двадцать километров в час плелась до дома. А когда припарковалась, то вылезла из машины и махнула рукой Егору, приглашая на чай.

Тропинка до дома снова стала полосой препятствий. Я оступалась на осклизлых краях луж. Прохоров шёл более увереннее, я просто подозревала, что он окончательно промок и уже ничего не страшно.

В доме было сухо и тепло. Даже несмотря на то, что камин я топила после отъезда Матвея с Виктором.

Егор стягивал с себя мокрые вещи, а я щёлкнула кнопкой чайника и протянула Прохорову домашнюю рубашку Матвея.

— Отлично, хотя бы сухой, а то чувствовал себя мышью, что утонула в реке.

В свете нескольких коридорный светильников Егор выглядел усталым, и я поспешила на кухню, вытаскивая яблоки, муку, сахар и молоко для оладушек.

— Хочешь помогу? — спросил Егор, стоя у меня за плечом. Я кивнула на миску и протянула терку. Не успел Прохоров забрать все у меня, как на улице что-то грохнуло, засвистело и скрежетнуло.

Свет во всем доме погас.

— У тебя свечи есть? — почему-то шёпотом спросил Егор и что-то упало на пол,

— Если только гинекологические, — хмуро ответила я, наощупь, ногой стараясь найти, что именно упало. Егор чертыхнулся и начал хлопать по карманам. Сверкнула молния и в ее отблесках темные до смоли волосы Егора засияли синевой. Я проморгалась.

Телефон появился в ладони Егора, и быстрые линии пальцами активировали фонарик, а потом пошёл вызов.

— Добрый вечер… Да. Да… у нас тоже. Нет, — с кем-то общался Егор. Я аккуратно вытащила из кармана свой мобильник и включила фонарик. Свечи должны были быть. Пусть и не стандартные для освещения, а вот мелкие в таблетках… — И сколько ожидать? Нет. У нас тут отопление электрика и водоснабжение…

Егор ещё что-то спрашивал у загадочного некто, а я вдруг вспомнила про гирлянду уличную, которая лежала в коробке где-то в подвале. Подхватив телефон, я прошла в коридор и открыла дверь, которая вела вниз. В лицо пахнуло сыростью. Подсвечивая себе ступеньки, я спустилась и повернулась к стеллажам с коробками. У Матвея все всегда на своих местах. Я проводила телефоном от одной коробки к другой пока не заметила маркером написанное «Сад».

Коробка была тяжёлой, поэтому я не стала ее вытаскивать, а просто наклонила и открыла. Пластиковые колья солнечных фонариков для сада втыкались в ладони. Я водила рукой внутри, пытаясь наощупь найти лампочки.

— Ты что тут делаешь? — спросил Егор, подкравшись сзади. Я дёрнулась, выпустила телефон из рук, и он упал в коробку. Я выдохнула и полезла шуршать, чтобы поймать пальцами фонарик. — Дай, погоди, я вытащу…

Егор перехватил за дно коробку и вытянул ее с полки. Поставил на пол. Я тут же присела на корточки и вытащила мобильник. Пока его вытаскивала заметила связку с лампочками.

— Ага, — возликовала я, передавая телефон Егору в руки, а сама по локти забираясь в коробку. — Это гирлянда на батарейках. У нас в беседке висела.

— А батарейки у тебя к ней есть?

Мои руки упали снова в коробку, потому что об этом я не подумала.

— В начале посёлка трансформатор отключился из-за перегрузки. Починят как только кончится ливень, потому что без машины с люлькой нельзя работать. То есть электрик не может работать на лестнице. Поэтому…

Егор развёл руками, намекая настолько печальная ситуация произошла. Я вздохнула и наконец-то вытянула гирлянду. Выключатель с контейнером для батареек был на дне и я несколько раз щёлкнула кнопкой. Света не появилось. Егор присел рядом.

— Я посмотрю, — его жесткие пальцы прошлись по моим, вытаскивая пульт включения, и я заметила насколько мне чужды прикосновения. Хотя руки были тёплыми.

Егор открыл отсек с батарейками и вытряхнул их на ладонь. Посветил на них и постучал друг о друга. Вернул их на место, и гирлянда тут же освятила подвал тёплым жёлтым светом. Я прикрыла глаза, настолько резало глаза.

— Ну вот, отлично. Пошли наверх, я растоплю камин, а то у тебя холодно как в склепе.

Протянутая ладонь манила и опёрлась на неё с благодарностью.

В зале Егор сразу приступил к камину. Я растянула гирлянду по ручкам шкафчиков и зажгла огонь на плите, радуясь, что варочная панель здесь старая, ещё на газу, балкон которой стоял в ящике снаружи дома у задней стены.

Оладьи с яблоками выходили пышными. Егор крутился рядом, то руки мыл над раковиной водой, которая стояла в ведре принесённого из колодца. Да я даже вспомнила об этом. Пользуясь наличием мужчины попросила наполнить все тазики, и Егор, бегая под уже не таким сильным дождем, помог.

Я поставила на стол яичницу с помидорами и зеленью, налила в чашки чай с мятой, и закончила печь оладьи как раз, когда Егор снова переодевался уже в свою высохшую рубашку.

Сев за стол, Егор между делом спросил:

— Ты так и не сказала мужу, что беременна?

Моя ладонь замерла над сахарницей, а потом упала на стол. Я покачала головой.

— Ты же понимаешь, что он имеет право знать? — вилкой Егор подцепил кусок хлеба из хлебницы и лопаткой подковырнул яичницу, чтобы переложить ее себе на тарелку.

— Зачем ему это? У него молодая любовница, которая родит ему… — я спрятала глаза и в полумраке с гирляндой это получалось отлично.

— И что? — так возмутился Егор словно любовницы это нормально. — Если он ее любит, то ок, твоё признание никак не повлияет, а если нет…

— Не надо, — оборвала я.

— Ну что не надо, Ксения? — Егор отпил чая из кружки и поморщился, было горячо. — Это ведь с ним я столкнулся недавно у калитки?

Повисла пауза в разговоре. Я перебирала фразы, чтобы одним ударом прекратить этот разговор, но вместо этого поблагодарила.

— Спасибо, что сделал вид, что ты не причём.

— Не за что, — усмехнулся Егор и наконец-то добрался до яичницы. Прикрыл глаза смакуя вкус. — Божественно, но вернёмся…

— Нет.

— Да, да, да и ещё раз да… — Егор отвлёкся от разговора, снова возвращаясь к ужину. — Он мне не показался ужасным…

— Ты просто не знаешь ничего… — мне кусок в горло не лез, поэтому я вертела в руках оладушек, не решаясь опустить его в варенье.

— Ну так расскажи, — с полным ртом предложил Егор.

— Его любовница пришла к нам в дом и сказала, что беременна. Она беременна. Не я. После всего, что мне пришлось пройти, чтобы у нас был ребёнок, — словно жалуясь, выпалила я.

— Ммм… а он что? — складывалось впечатление, что яичница интересовала Егора куда больше чем разговор, поэтому я мялась, не зная стоит ли продолжать.

— А он сказал, что вообще не помнит, чтобы спал с ней. Что он никогда. Только один раз выпил в баре и вот такое произошло… — медленно, нехотя рассказала я и впилась зубами в оладушек.

— Ну логично… бары, клубы, запрещённые вещества, клафилинщицы…

— О чем ты вообще? — чуть не подавилась я чаем. Егор отложил вилку, проглотил, что жевал и запил чаем.

— Классическая схема, опоить предстательного мужика, ограбить. Прочее. Так же с девушками, опоить, переспать, уехать… Ты что на меня так смотришь как будто я тебе фантастику рассказываю?

— Егор, сейчас двадцать первый век, мирное время, не девяностые…

— И это не имеет никакого значения… — мелодично протянул он и придвинул к себе сковородку с яичницей. — Одно значимо, поверила ли ты. И если да, уверена ли, что он виноват в разрушенном браке, ведь не доверяла ты…

— Знаешь что? — отложив оладушек, спросила я, заметно понизив голос.

— Конечно, знаю, — отмахнулся Егор. — Все вы мужики одинаковые, у вас эта ваша солидарность, друг друга выгораживаете… и бла, бла, бла…

Я оторопела, посмотрела на отмахнувшегося Егора, переваривая, что он только что сказал. Прикусила нижнюю губу. Отвернулась, чтобы не психануть, но Егор видимо на что-то был очень зол, потому что его понесло.

— Ты думаешь одна такая уникальная со своим мужем? Я врач. Да, не гинеколог, но и у хирурга есть свой ларец историй. Например, из приемника в ночные смены. Одна, ах он такой нехороший, он вон меня променял… Да, конечно, променял, просто потому, что там другая. Или вот еще… сама выращу сына! А ты хотя бы представляешь, как это одной растить? Как это, когда мальчик растёт без отца? И не потому, что папа такой плохой, просто мама очень зла, а запрет на общение это единственный способ навсегда отомстить, сделать больно. Только в итоге, кому больно-то? Правильно малышу!

Я встала из-за стола. Егор, очнувшись, замолчал. Висела между нами нехорошая густая тишина. В ней прятались монстры нас обоих.

— Прости… — спустя момент выдавил Егор, заметно огрубев голосом. — Спасибо за ужин. Ты чудесная женщина, завидую твоему супругу. Но ты не права.

Стул проскрежетал по полу ножками. Я не оборачивалась. Просто не хотела смотреть в глаза человеку, который прав, однозначно прав. Но не в отношении меня. Я никому не мстила! Никому.

Матвею не нужен этот ребёнок. Он сам мне говорил. Я все помню. И поэтому как бы громко не звучал голос разума, вместо которого сегодня работал Егор, сердце подсказывало, что я права.

— Может быть тебя отвезти в город? — спросил тихо Егор. Я дёрнула плечом, продолжая молчать, не потому что злилась, а просто не желая растягивать тему наших с Матвеем отношений. — Всё-таки непонятно когда электричество будет, а ты одна в доме…

— Хочешь — оставайся, и я буду не одна, — со смешком сказала я, раз уж Егор такой заботливый.

— Да зачем мне оставаться? Ты, уж прости, беременная. Что мне с тобой делать? Только переспать. На большее увы…

Я обернулась и застала смущённо распахнувшего руки Егора.

— Скажи, а мужчины всегда так цинично честны? — сарказмом в моем голосе можно было убивать.

— Ну что ты? Только эгоистичные циники, такие как я.

— Тогда уж не выходи из роли и езжай. Не надо фальшивой заботы… — я постаралась мягко улыбнуться, но Егор покачал головой, верно разглядев в моей улыбке оскал.

Я сложила Егору оладьи в контейнер и в коридоре протянула презент.

— Не стоило, — с сомнением протянул Егор, но все же взял гостинцы.

— Ты прав, не стоило, но я не циничная и эгоистичная, поэтому лучше пусть тебе будет вкусно, чем мне совестно, что отняла у тебя вечер.

— Я бы просто рыбачил, — Егор явно был не в своей тарелке, но, если честно, на его грубость моя доброжелательность была лучшей реакцией. Никогда не любила скандалить без повода. А тут его не было. Просто каждый остался при своём мнении.

— Под дождем, — заключила я и на ощупь повернула дверной замок. Егор пожал плечами и шагнул под мелкую изморозь летящую с неба. — Скажи мужу. Он хотя бы будет знать.

— Съешь оладьи, — посоветовала я и, помахав ладонью, стала закрывать дверь. Егор качнул головой и натянув куртку повыше прошёл к калитке, подскальзываясь на размытой дождем дорожке.

Его машина уехала от дома спустя минут десять. То ли доедал оладьи, то ли думал, что ещё мне наставительного сказать.

Я передернула плечами, стянула с вешалки шаль и накинула на плечи. В камине догорали дрова, и я присела к нему поближе, подкинув ещё парочку тонких поленьев.

На кухне пришлось оставить посуду немытой. Я просто составила чашки, тарелки в раковину. Перекладывала в темном холодильнике яблоки с полки на полку. Все не могла решиться. И не на то, чтобы съесть одно из них. Нет.

В груди все сдавило, когда я положила на подоконник телефон со звонком Матвею. Я неосознанно гладила живот и обнимала себя руками, словно так могла уберечь ещё не рождённого кроху от всей боли и тягот мира. Словно так защищала от мира, который зачастую жесток.

— Ксю… — тихо позвал Матвей, и я вздрогнула. Попыталась сказать, но изо рта не вырвалось и звука. Просто его голос… голос, который убаюкивал, будил по утрам. Его голос, который шептал разные глупости и такие слова, от которых мои щёки помимо воли краснели. Голос… — Ксюш, скажи что-нибудь…

— Скажу… — сдавленно выдавила я. — Когда решу, что именно…

— А сейчас помолчишь? — тихо уточнил Матвей, делая так всегда, когда я терялась и не могла собраться с мыслями. Он словно говорил мне этим, что все нормально, он подождёт…

— Да, — мои пальцы стали ловить края шали, вот те самые кисточки по окантовке, чтобы переплетать их в косички.

— Тогда просто расскажу тебе что-нибудь, — смягчился голос Матвея. Я судорожно кивнула, не понимая, что муж не видел этого. Но он все равно заговорил. — Помнишь свои фиалки? Мне жаль, но я не уследил за ними… Я просто забыл заглядывать в зимний сад, а они стояли прямо у окна. И хоть осень, понимаю, но все равно им было много солнца. Я попытался их спасти и отнёс в ванну. В итоге залил. Сейчас просушиваю опять в зимнем саду. Но с орхидеями все нормально. Бордовая начала цвести. Пока что только два нижних бутона…

Я кивала и кивала, понимая, что это просто обычные ситуации, но сам факт, что они небезразличны Матвею только сильнее разжигали душу. Было бы проще, если бы он просто бросил мои цветы. Но нет. Он старался, чтобы они выжили. Дождались меня.

— Возвращайся, Ксень, — тихо шепнул Матвей.

Вот я стояла посередине пустого тёмного дома. Единственной связью с реальностью был голос Матвея на другом конце. Я топталась на маленьком пушистом ковре возле дивана, перебирая шерстяными носками по длинному ворсу. Сжимала в ладони телефон. Боялась произнести то, что давно решено. Ведь по сути у меня даже выбора не было. Точнее он был: проглотить измену, стать послушной марионеткой, которую в следующий раз так же подвинут, или вспомнить про собственную ценность. И если выбирать между жемчугами, но презрением к себе и сырой горбушкой хлеба, но с честью, то второе однозначно.

Я набрала полную грудь воздуха, как перед прыжком, как перед самым страшным поворотом в никуда, чтобы признаться не только Матвею, но и себе.

— Я не могу… — прозвучало плаксиво. — Я не могу, не могу… Понимаешь, головой я осознаю, что это не тот масштаб проблемы, из-за которой можно похоронить все, но сердце… Оно не понимает. Мне больно. До содранной кожи на губах, до горящих огнем глаз, до остановок сердце, мне больно сейчас это произносить…

Матвей молчал. Я опустилась на колени, тяжело дыша, словно позади был триатлон. Слёзы душили. Я правда хотела простить. Я правда ничего этого не желала: холодного дома, разговоров, когда заряд телефона противно пищал, одиночества…

Которое прорастало в душу лозами терния. Которое колючими побегами сдавливало сердце при одной мысли о муже. Которое хуже железной окалины разъедало кожу, где когда-то были отпечатки прикосновений Матвея.

— Тшшш… — шелестом осеннего леса прозвучал голос Матвея. — Я не прошу прощения. Я понимаю, что такое не прощают. И будь три десятка жизней у каждого из нас, этот рубеж не перейти. Мне не прощение твое нужно…

— А что? — давясь слезами, сгибаясь пополам, утыкаясь лбом в пол, спросила я.

— Просто, чтобы ты была счастлива… даже без меня… Понимаешь?

Нет, нет, нет!

Я отказывалась понимать счастье в мире где не было Матвея. Не такая у меня должна была быть жизнь. Не такой финал меня ждал.

Не меня…

Нас.

Я обхватывала себя руками, уже лёжа на боку. Баюкала внутри ещё совсем маленькую жизнь, которая не как моя получится корявая вся, израненная миром снаружи.

Нет.

Только не это.

Я почти решилась. Я почти хотела сказать. Прошептать о самом невероятном чуде. Чтобы и Матвей тоже все знал. Мне оставалось так немного. Всего-то пошевелить губами, выдавить из себя тёплые, пышущие жизнью слова. Но вместо этого телефон мигнул экраном в последний раз, так и оставляя мне фразу:

— Ты станешь папой…

Когда я поняла, что произнесла это пустоте, желание сесть за руль, уехать в город, ворваться домой и закричать, мешая слёзы с радостью, стало непреодолимым. Но я не спешила. Уговаривала себя, что ночью в ливень, нельзя никуда выбираться. Нельзя подвергать себя опасности.

И уговорила.

Утащила с собой в спальню гирлянду. Растянула ее вдоль шкафа, чтобы ночные монстры боялись пробраться ко мне. Переодевшись в пушистую пижаму и натянув белые вязаные носки, залезла под одеяло, ощущая сырость постели в доме, где не хватало тепла.

Снилась зима с ее белёсыми росчерками на окнах. С изморозью на стволах деревьев, с инистым, чуть горьковатым от холода, воздухом.

Это все было здесь. В этом доме возле Северного моря.

Матвей вошел в дверь с большой вязанкой дров. На вязаном свитере остались прилипшие к шерсти кусочки коры.

— Ксю, всего лишь приедут две пары, а это уже третий салат, который мы не знаем куда деть… — укоризненно ворчал Матвей и обнимал меня сзади, утыкаясь холодным носом мне в шею и вдыхая мой аромат, который накануне Нового года смешался с корицей, душистым бадьяном и гвоздикой. К нам должны были приехать друзья. И я очень нервничала, что меня могу воспринять плохой хозяйкой, поэтому всего делала с избытком.

— Я знаю. А это всего лишь третий салат весом триста грамм…

Матвей выдыхал мне в шею и щекотал тонкую кожу едва проклюнувшийся щетинной, чтобы в момент развернуть к себе лицом и коснуться губами губ. Его были холодными, с привкусом крови, потому что на морозе муж всё-таки разодрал маленькую трещинку. Мои — тёплыми, с привкусом вишнёвого варенья, которое я облизнула с пальца, когда пропитывали коржи для торта. Матвей никогда не любил брать силой, напористо вторгаться. Он всегда целовал так, словно заранее обещал небывалое наслаждение. Медленно, чувственно, задевая языком каждый миллиметр моего рта. И я тонула в этих ощущениях. Слишком нежных для нескольких нет брака, слишком трепетных для долгой супружеской жизни.

Тот поцелуй оборвался вскриком Кости, друга Матвея, что дескать пока они всей компанией добирались до нас через сугробы, хозяева удумали развлечься. Матвей смеялся, я провокационно показывала язык недовольному Константину, а новогодняя ночь пахла хвоей, мандаринами и немного свечным воском, которые плавился и растекался в пузатых подсвечниках.

Утро было зябким.

Я сбросила с себя сладкое послевкусие воспоминаний, которые почему-то так не своевременно нахлынули. От этого хотелось расплакаться, но тошнота, которая подступала изнутри, намекнула, что сейчас не время. Имея в запасе несколько минут форы, я прошлась по первому этажу щёлкая выключателями, пытаясь определиться дали электричество или нет.

Выходило второе.

Тошнота была странной, больше позывы без логического завершения, поэтому постояв над унитазом несколько минут, я сплюнула слюну и вышла в кухню. Поставила эмалированный, ещё бабушкин, чайник на плиту и приготовилась ждать. Светлые занавески, которые стали плясать из-за ветра от приоткрытого мной только что окна напоминали туман, что молочной пенкой будто бы пробрался в дом. И тянуло от него сыростью, холодком и почему-то грибами. Я приблизилась к окну и посмотрела на дорогу. Посёлок ещё спал. Только бодрствовал внедорожник на обочине, в котором я разглядела Виктора.

Злость поднялась волной, и я дёрнулась к телефону. Вспомнила, что он без заряда, но все равно зачем-то попробовала включить.

Щёлкнул обогревательный котёл. В подвале загудело. Холодильник резко устроил иллюминацию на панели, а электрический чайник затарахтел.

От радости, что электричество появилось я взвизгнула и полетела на второй этаж. Поставила телефон на зарядку, а сама вернулась в кухню. Холодная вода сразу пошла, а вот горячая долго грелась. За это время я перемыла посуду и только намылилась принять душ, как из спальни донёсся звук входящего вызова.

Я плюнула на все и поднялась за мобильником.

Неизвестный номер. По привычке чуть не проигнорировала, но вспомнила про заказчика со столом и приняла звонок.

— Добрый день, — радостно отозвалась я.

— Ксюша, здравствуй. Это Элина. Матвей мне угрожает и требует, чтобы я сделала аборт. Помогите мне.

— Чем? — холодно уточнила я, сжимая до боли в руке телефон. — Вот чем мне тебе помочь?

Элина молчала. Раздавалось, правда, дыхание забитого носа, но я была так зла на сам факт, что любовница мужа посмела мне позвонить, что готова была орать. Матом.

— Вы же его лучше знаете… — тихо протянула Элина. — Вам же он доверяет…

— И это даёт основание думать, что я сделаю что? Просто объясни чего ты от меня хочешь?

Я старалась не начать орать, потому что, во-первых, ситуация дурацкая, во-вторых, мне просто интересно было куда ещё приведёт наглость эту девку, которая называла меня дефектной, отработанным материалом.

— Поговорите с ним… Он не должен заставлять меня делать аборт…

— С чего бы это? — праведно возмутилась я.

— Ну как… — замялась Элина, протяжно всхлипнув в трубку. — Это же ненормально. Это же плохо, что аборт надо делать. Я ведь ношу под сердцем его ребёнка…

— Ты совсем чокнутая? — обессилено спросила я, понимая, что вот простота иногда хуже глупости. — Ты хотя бы понимаешь, что звонишь женщине, у которой увела мужа и просишь уговорить его не заставлять тебя сделать аборт?

— Ну ты же тоже женщина, — повысив голос, констатировала Элина. — Ты должна меня понять…

— С какого я должна понять девку, которая легла под моего мужа, залетела от него и теперь выеживается? Что здесь мне должно быть понятно? — крикнула я, теряя терпение. А оно у меня не безграничное.

— Просто мне казалось…

— Вот именно, что тебе казалось… — оборвала я сопли Элины. — Тебе казалось, что раз ты застала меня врасплох, раз смогла унизить, то я это молча проглочу? Нет. Я ещё та сука. Требует аборт? Отлично! Делай!

Последнее я прокричала почти на границе возможностей. Аж горло запершило. Элина заплакала и попросила:

— Пожалуйста, давай встретимся. Я все объясню…

Я отключила звонок.

Вот ещё. Встречаться. Да за кого она меня принимает?

Я забыла про душ, про завтрак, витамины и Виктора.

Я только что огнем не дышала.

А в итоге набрала Алису. Договорились встретиться в городе и все обсудить. Я хотела ещё на несколько адресов заехать, посмотреть квартиры. Хоть Матвей и предлагал мне вернуться.

И что делать с мужем я тоже не понимала. Ещё вчера ночью хотела все рассказать, а сейчас…

Черт.

С одной стороны, так этой дуре и надо. Нечего ложиться под чужих мужиков. Но с другой…

Я тоже беременна. И вдруг Матвей решит, что и мой ребёнок ему мешает?

Алиса ржала над моими умозаключениями.

Мы сидели в маленьком уютном кафе отделанном в стиле австрийского шале.

— Ксюш… это Матвей, — фыркала Алиса, допивая безалкогольный глинтвейн. В аоздухе парил аромат осени настолько сильно, что я на губах ощущала запах дальних костров. — Он на тебя молиться будет. Икону твою закажет.

Я поджала губы.

Все, что случилось со мной за последнее время я выложила Алисе, пока сидели в кафе. Она долго ворчала, что про больницу, могла бы и рассказать, но я сейчас не настроена была на перетряхивание этого эпизода. Меня больше волновал вопрос своей беременности и любовницы мужа.

— Но вообще ты права, — глубокомысленно заверила Алиса. — Тебе не должно быть интересно, что там у этой Элины происходит. И вообще если это ребенок Матвея, пусть он и разбирается.

— Он и разбирается, — выдохнула я и спрятала ладони в подмышки. Тёплая шерсть свитера сразу сделала их из влажных горячими, и моя нервозность стала стихать. — Так как может.

— Ну и хорошо, — Алиса потянулась за яблонным тартом. — Ты здесь не причём. И с Виктором надо разобраться тоже.

— Как? — спросила я, не отрывая взгляда от своей чашки с вишнёвым напитком. — Я вообще не понимаю, что вокруг происходит. Чувство будто я солнце, а все участники — планеты и вращаются вокруг хаотично.

О Викторе не думалось, потому что Матвей пугал своим настойчивым желанием лишить Элину ребёнка. Мне казалось, что он думал, что если его не будет, то и измены как будто не было. Небольшое недоразумение. Не более.

Но она была.

— Ну не знаю. Скажи ему, что ты беременна от Матвея. Вон Егор сразу удочки свернул, как понял…

— Он врач. Он изначально все знал. Не путай.

Официантка принесла ещё один чайник с глинтвейном. Я благодарно кивнула и уставилась на Алису.

— Не путаю. Просто он сказал логичную вещь. Никто не хочет воспитывать чужого ребёнка, понимаешь?

Я понимала, но отказывалась даже думать, чтобы кому-то сказать о малыше. Алиса исключение, потому что она могила. Будет молчать.

После кафе Алиса попыталась затащить меня к себе, но я еще квартиры не смотрела, поэтому тепло попрощалась с подружкой и поехала по адресу.

И снова мои поиски не привели к успеху.

Я устала. В голове молотками стучал пульс.

Соблазн плюнуть на все и заехать домой хотя бы просто отдохнуть, был велик. Я сидела в машине и стучала пальцами по рулю.

Если я просто загляну домой и например заберу что-нибудь из вещей это не будет казаться подозрительным.

На часах ещё не было шести, Матвей так рано обычно возвращался с работы только если мы собирались провести время вместе. А сейчас…

Я все же выехала с парковки и встала в крайний ряд, чтобы через перекрёсток свернуть на развязке.

И ничего такого. И не с Матвеем я еду увидеться, а просто отдохнуть.

Из головы все ещё не выветрился утренний диалог с Элиной. Я была слишком зла на ситуацию, чтобы вообще подумать о том, что надо с мужем найти общий язык.

Квартира была пуста. Я на носочках прошла по коридору в зал. Выдохнула расслабленно и даже блаженно.

Дом.

Слишком много с ним связано, чтобы я просто могла взять и его бросить.

Звонок в дверь сначала напугал, но потом я вспомнила, что у Матвея ключи и он не стал бы ломиться в пустую квартиру.

На пороге стояла Элина. Она сжимала в руках папку с документами и удивилась, застав меня дома.

— Я к Матвею. Но раз ты здесь, нам все же придется поговорить.

— Какого черта ты тут забыла? — вспылила я, вставая на проходе ровно так, чтобы эта дрянь не смогла войти в мой дом.

Да. Именно в мой дом!

И плевать, что я тут не живу.

— Мне поговорить… — промямлила Элина, а я склонила голову к плечу, побуждая к разговору, но намекая, что она не зайдёт в квартиру.

Ответом мне была тишина.

— Пустишь? — неловко шагнула в мою сторону Элина.

— Чтобы ты и сейчас выговаривала мне какая ущербная и дефектная? — изогнула я бровь и коснулась ручки двери. — Ну уж нет, милая…

Последнее я произнесла специально как можно более паскудно. И стала закрывать дверь. Элина шагнула вперёд, просунула ногу в щель между дверью и косяком и всхлипнула:

— Пожалуйста, — голос тонкий, без эмоций. — Он меня посадит в тюрьму…

А вот это уже интересно.

У меня в голове стали складываться картинки развития событий, при которых Матвей мог бы так поступить. То ли беременность сделала меня совсем глупой, то ли я многого не знала о своём муже.

— В какую тюрьму? — все же уточнила я и перестала давить ладонью на дверное полотно, прижимая Элину.

— Откуда я узнаю? — всхлипнула она. — Может в колонию поселения или ещё чего-то. Твой Матвей страшный человек…

— Ага, уже мой Матвей, — едко повторила я. — А что ж ты не думала, когда полезла к моему Матвею в штаны? Не подозревала, что он таким может быть?

— Я вообще не собиралась доводить до такого. Он же просто мне понравился в баре…

Я закатила глаза, стараясь не представлять себе картинку событий, в который мой муж мог кому-то нравиться.

— Я же не думала, что потом окажусь беременная. А он ещё такой наглый, сидел пил, а я подошла, а он на меня зарычал, типа пошла вон, я женат. Меня это так оскорбило…

Я перестала закрывать дверь, потому что Элина и не думала затыкаться, а с таким успехом скоро весь подъезд будет в курсе наших разборок.

— Ну я подумала, что жена не стенка, может и подвинуться. Тем более вместо того, чтобы быть с ней, он сидит один и пьёт. Ну точно же видно, что не все в порядке…

А у нас все условно было в порядке.

Мы бы и без измены пришли к выводам, что стоило остановится. Пересмотреть перспективы.

Но нет же.

Элина шагнула в коридор и замерла, смотря на меня выпученными глазами. Слишком много печали и горя в них.

— Ну я подумала, что все равно ничего не потеряю, если подожду пока он дойдёт до кондиции. И я дождалась.

Я покачала головой и прошла в зал. Чтобы сбежать и не слушать и чтобы не стоять на проходе как две дуры.

А вообще не стоило говорить. И впускать. Слишком много чести.

Но я ж воспитанная.

И где-то в глубине души мне казалось, что несмотря на всю нелогичность ситуации, что-то в ней было нужным. Как будто вся эта история слишком показательна.

Элина шла следом, ступая аккуратными ножками в розовых носках поверх колготок по полу и не издавая ни звука.

— Понимаешь, я слишком давно одна. И если честно, у меня даже парня нормального не было, — начала Элина, присев с краю дивана и сложив руки на коленях. А она изменилась с последний встречи, словно светский налёт исчез.

Я покачала головой, отгоняя от себя такую дурацкую жалость. А вместо этого вытащила из кармана свитера телефон и смахнула окно быстрых реакции, включая диктофон.

Ну отчасти я параноик.

Ну что теперь задавливать в себе внутреннего тревожного котика, что ли?

— И вот я посмотрела. Ну нормальный же мужчина. Сидела, наблюдала за ним. А он так напился, что вообще ничего не понимал, и когда я подхватила его под руку, тоже не стал вырываться…

А ещё говорят, что пьяная женщина своим желаниям не хозяйка… Угу.

— Как вы переспали? Он же пьяный был… — у Матвея есть одна черта, которая проявляясь за всю семейную жизнь пару раз. Он засыпает как только перепивает. Такое большая редкость, но если все было, как рассказывала Элина, то он не мог с ней ничего сделать. Господи, да он в тот вечер пришёл домой, едва перебирая ногами, и после душа сразу же отрубился.

Элина подняла на меня глаза. В них плескался испуг. Она сжала край толстой шерстяной юбки цвета охры в побледневших пальцах и стала мять его.

— Элина, как вы переспали? — уже громче и жестче спросила я.

Я даже подалась вперёд, как овчарка на службе, которая унюхала наркоту.

Элина молчала. Уставилась взглядом в свою юбку.

— Элин? — позвала я, все еще надеясь вывести ее на чистую воду.

Она дёрнулась. Вскинула подбородок как будто бы с вызовом. Приоткрыла рот. Пару раз вздохнула.

— Обычно, понимаешь обычно мы переспали! — крикнула она. — Ничего такого особенно в пьяном сексе не было. Да он вёл себя пассивно и слишком много отвлекался. И он вообще, мне кажется, не понимал чем именно занимались.

Она тараторила без пауз и заминок, словно старалась максимально быстро рассказать подробности.

— Тебе понравилось? — врезалась я со своей репликой. Элина смутилась и посмотрела на меня как на инопланетянина.

— В смысле? — хлопнула она глазами.

— Ну без смысла… — я взмахнула рукой и поправила подушку, чтобы динамик телефона не прикрывался. — Тебе понравилось заниматься сексом с мужчиной, у которого на тебя не встал?

— Встал! — с жаром заверила меня Элина, даже подалась вперёд. Я покачала головой.

— Нет, Элина. У него не встал… — я не знала смог ли что-то сделать Матвей, но он сам клялся и божился, что не помнит и у него не мог встать. Но почему-то вся эта картинка слишком притянутая. И надо понять кто врет.

— Ты не понимаешь, я очень старалась. Я минет делала, — опустив глаза призналась Элина, а я воодушевилась.

— Круто! — я хлопнула по коленям. — Раз ты была настолько с ним близка, тогда ответь, слева или справа у Матвея шрам в паху? Он его получил когда напоролся на прут, перелезая через забор в детстве.

— Слева!

Минута молчания.

Элина с таким величественным видом победительницы смотрела на меня, что мне даже неловко было ее разочаровывать.

У Матвея не было шрама в паху.

Он был на заднице. И не от прутьев, а от того что не надо злить соседского пса у бабушки на даче.

А из этого следует, что Элина ответила только, чтобы ответить.

Скажу, что она неправа, начнёт врать, что было темно и она не присматривалась. Подтвержу…

— Да… — медленно произнесла я. А в голове сразу стали метаться варианты, чтобы ещё хоть немного раскрутить ситуацию. — Когда у тебя были месячные?

Этот вопрос застал Элину врасплох.

— Не помню… я же беременна… — и словно специально погладила себя по животу.

А вот это подлость.

Нереальная.

Она ведь тыкала в меня наугад в первую встречу и не будь я настолько разбита самим фактом измены, можно было бы вообще иначе развернуть ситуацию.

Вот как сейчас.

— Нет, не в этом смысле. Я верю, что ты беременна…

— В смысле веришь? — перебила меня Элина. — Как будто можно было подумать, что я вру…

— Конечно, — просветила я и откинулась на диванную подушку. — Приходит левая девка и начинает права качать. Я вот верю что ты беременна…

Элина улыбнулась.

Ну, улыбайся, зайка моя лживая.

— Но не верю, что от моего мужа, — прибила я ее откровением.

— Я же только что тебе все рассказала… — растерянно призналась Элина и придвинулась поближе к спинке дивана, чтобы облокотиться. Ее явно смущало мое поведение. Но у меня тут и без неё дел невпроворот, чтобы скорбеть об измене.

— Ну вот смотри как это выглядит с моей стороны… — медленно начала я. — Девка в баре отсасывает моему мужу, а потом заявляет, что беременна. Откуда мне знать, что ты до этого не была беременна? Или после не залетела от соседа Сереги? Ммм?

Элина пошла пятнами. На ее лице сразу масса эмоций расцвела. Она застыла, ртом хватала воздух не знала какие аргументы за своё положение привести.

— Скоро можно будет сделать днк! — нашлась Элина и, вскинув подбородок, посмотрела на меня.

— После родов что ли? — скорчила я дурочку.

— Нет, ещё до…

Я хмыкнула.

— То есть тебе так важно доказать, что тебя обрюхатил мой муж, что даже готова рискнуть здоровьем малыша? Ты знаешь что эта процедура неприятна для плода? И все равно хочешь? Так может сразу аборт сделаешь, раз тебе плевать на ребёнка?

Я специально подбирала как можно более обидные слова, чтобы Элина поняла насколько низким и паршивым я считаю ее поведение и что в отношении ситуации в клубе иначе просто язык не поворачивался говорить.

— И ты туда! — взмахнула руками Элина и ударилась локтем об подлокотник дивана. — Почему ты тоже хочешь, чтобы я сделала аборт?

— Ты дура? — холодно уточнила я. Просто само с языка слетело. Я не знала насколько надо быть тупой, чтобы задавать такие вопросы жене любовника.

— Ну подумаешь у меня будет ребёнок… — она спросила глаза на свой телефон.

— Ну вот подумаешь, мне неприятно, что где-то будет ребёнок от моего мужа. Ну вот подумаешь, что я просто тебя за человека не считаю. Ну вот подумаешь, что твой ребёнок всем мешает, — у меня сдали нервы. Я не мать Тереза, чтобы всех любить и прощать. Нет. Именно сейчас я обиженная жена. — Тебе вообще нормально, что ребёнок, которым ты всех шантажируешь — не желанное дитя, а скорее проклятое. Ты родить хочешь, чтобы доить Матвея или просто тебе нужен ребёнок?

Я встала с дивана и прошлась вдоль комнаты. От каждого моего шага Элина сжималась все сильнее, обхватывая себя руками.

— Но вот что я тебе скажу… — я остановилась напротив и опёрлась спиной о стену. — Доить Матвея у тебя тоже не получится. Поверь, я знаю своего супруга. Ты родишь в дорогой больнице. У тебя даже будет нормальный врач. И положенное пособие. А ещё алименты. Но вообще, в крайнем случае, Матвей извернётся так, что лично ты денег не увидишь. У ребёнка будет няня. Будут самые дорогие игрушки. Но ты ни копейки не получишь…

Элина всхлипнула и вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Поэтому мой тебе совет. Если, один черт, ребёнок тебе не нужен — сделай аборт. А если нужен, возьми, что предлагает Матвей и утрись. И нечего ходить соплями мне полы заливать.

Грубо.

Но надеюсь действенно.

Я выпроводила Элину так и не дождавшись от неё аргументированных ответов.

К черту все. Мне надо к Северному морю возвращаться.

Я вытащила в спальне несколько ящиков и собрала немного зимних вещей.

Заглянула в кабинет Матвея.

Все на местах и никакого свинства.

Почти на выходе меня настигла такая слабость и апатия, что я присела на пуфик и уперлась затылком в стену.

Господи, когда этот дурдом закончится? Когда наконец-то я смогу просто выдохнуть.

Пальцы были холодными. Это от нервов. И внутри неприятно все сосало. Надо заехать в магазин и купит хотя бы хлеба. А там по обстоятельствам.

Я закинула сумку на плечо. Щёлкнула выключателем, и тут дверной замок шевельнулся. Я замерла в темноте коридора, понимая, что не успела уехать до приезда Матвея.

Черт. Не самый удачный расклад. Сейчас начнутся разговоры. Я буду почти точно плакать, но ни за что не признаюсь, что сегодня говорила с Элиной.

Я набрала в грудь побольше воздуха и приготовилась к встрече.

Дверь медленно, даже боязливо, приоткрылась и на пороге я увидела миниатюрную блондинку, которая смотрела на меня с таким подозрением словно собиралась вызвать наряд полиции.

— Здравствуйте, а вы кто? — обратилась ко мне блондинка. — Матвей не предупреждал, что мы будем не одни…

— Как ты вообще подумал продать нашу квартиру? — шипела я на Матвея, не в силах поверить, что в его умную голову вообще могла прийти такая идея.

Блондинка, с которой столкнулась на пороге, звалась Анной и была риэлтором по недвижимости. Она приехала, чтобы оценить квартиру.

— Ты все равно не хочешь в неё возвращаться… — рычал Матвей.

Анна скрылась в кухне. Тактично делала вид, что она не слышит нашего шипения в гостиной.

— Это не повод! — я взмахнула рукой и уткнулась пальцем в грудь Матвея. Он медленно посмотрел на мою руку. Просто опустил глаза, неверяще смотрел. А потом положил ладонь сверху, согревая меня своим теплом.

— Да зачем мне эта квартира, в которой нет тебя? — вспылил Матвей и шагнул ближе.

Между нами осталось расстояние в ладонь.

Я улавливала аромат мужа. Немного осенний. С примесью смога города, среди которого пробивался его запах. Слишком родной, чтобы я могла спокойно реагировать.

Меня всю потряхивало. Словно я долго не могла уловить давно забытые ноты, а теперь дорвалась и жадно вдыхала, не могла напиться.

— Но почему ты хочешь ее продать? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать. — Ты же можешь ее сдать. Или не знаю…

— Вот и я не знаю, Ксюш.

Матвей шагнул и наши тела соприкоснулись. Словно пролетела шаровая молния между нами, выжигая воздух. Оставляя вакуум, в котором мы оба ловили ароматы друг друга, чтобы просто дышать.

— Я не знаю, кис-кис… — Матвей наклонился ко мне. Почти задел горячим дыханием мои губы. — Не знаю зачем мне дом, в котором нет тебя.

Мое сердце билось так громко, что заглушало бой напольных часов из кабинета Матвея. Я облизывала в момент ставшие сухими губы.

— Это не дом без тебя. Это склеп, Ксюш… — Матвей приблизился и задел щетинной мой висок.

По телу пробежала волна огня, которая сосредоточилась где-то в груди, создавая пожар. Он охватывал даже мысли, поэтому вместо аргументов я могла только выдыхать.

— Я с ума схожу, заходя вечером сюда и не замечая твоего присутствия. Дом с тобой это место, где я попадаю в нирвану. А без тебя — ад.

Ладони Матвея скользнули по моей талии. Обхватили. Прошлись к спине, прижимая.

Я хотела упереться ладонями в грудь, но сама мысль об этом поднимала волну противоречия: как я, вредная, могу вообще помышлять, чтобы оттолкнуть свой смысл?

— Знаешь сколько раз мне хотелось взять биту и разнести к чертям эти шкафчики в стиле прованса? Или вот просто вдребезги разбить всю посуду на кухне. Ту посуду, которую собирала ты по мастерским. Или сжечь эти чертовы шторы, которых до сих пор пахнут твоими духами…

Я хватала ртом воздух просто потому, что не знала что сказать.

— Я сдохнуть хочу в этой квартире… — признался Матвей и упёрся своим лбом с мой.

Мы дышали одним воздухом. Делили его пополам. И казалось, что этот момент готов длиться вечность, но…

— Хорошо, я поняла тебя… — хрипло призналась я и отшагнула назад. Руки Матвея скользнули по моей спине и разжались.

Было больно. Хотелось с криком вернуться обратно. Вцепиться пальцами и кричать до сорванного голоса, чтобы не отпускал. Чтобы только продолжал держать.

— Я правильно понимаю… — тихо зашла в гостиную Анна. — Вам нужно ещё время на подумать?

— Нет, — сказала я.

— Да, — ответил вместе со мной Матвей, и риелтор, пожав плечами, прошла в коридор.

— Как надумаете, позвоните и сразу все обговорим, — Анна улыбнулась и за ней закрылась дверь.

Чувство, что сжатая пружина времени выстрелила и запустила панику, усилилось.

Я сделала шаг к коридору.

— Я поеду, — нелепо сказала я, дёргая свитер за ворот. — Я приму любое твоё решение…

— Да к чертям, Ксюш, — крикнул Матвей. — Не надо ничего принимать, просто не уходи от меня!

Головой понимала, что хочу остаться, но упрямое сердце кричало, что больно. Больно даже сейчас. Даже после всего, что узнала.

Я обняла себя руками. Помотала головой, не в силах словами произнести все, что чувствовала.

— Ксю, умоляю тебя… — прошептал Матвей надтреснутым голосом. — Просто останься. Не уходи. А останься. Я соберу все вещи. Я исчезну. Только ты будь тут. Прошу тебя… Кис-кис…

Я налетела локтем на угол стены. Больно ударилась. Старалась выдавить хоть слово, но получались всхлипы. Задевая пальцами стену, чтобы не потерять ориентиры, в тишине я дошла до двери. И только тогда смогла выдавить:

— Не могу…

Я бежала к лифтам словно опаздывала. Куда и к кому не имела понятия. Мне просто надо было сбежать. Чтобы не брать на себя ответственность за поступок. За сохранение брака.

Я завела машину и долго сидела с гулом мотора, решалась.

Выезд со двора. Два поворота. Развязка.

Я понимала, что нельзя плакать. Нельзя терять концентрацию. Нельзя, ведь я за рулём.

Когда я въехала в посёлок, рыдания все же прорвались, и я, задыхаясь ими, стала вытирать катящиеся по щекам слёзы.

Черт возьми, как больно.

Словно мои поступки яд.

Словно сама себе приговор на эшафоте зачитала.

Я не с первого раза смогла попасть ключом в замок, руки тряслись.

Пришлось прерваться.

Сырой осенний воздух, пропитанный туманами, забрался под одежду и кожа стала влажной. От каждого движения я морщилась, потому что неприятно было соприкосновение волглой шерсти свитера и холодной кожи.

Снова ключи в руках. Один поворот. Второй…

Я открыла дверь дома и в спину прилетело холодное:

— Аксинья, а я ведь все знаю…

Запах лакрицы щекотал нос.

Виктор смотрел на меня исподлобья. Я поняла, что если сейчас буду убеждать его в том, что ничего он не знает, что я не беременна, то сама себе подпишу приговор. Поэтому я сложила руки на груди и вскинула подбородок, показывая, что мне все равно на его знания.

Вик усмехнулся.

— А ты ведь всегда была такой, — произнёс он и обошёл меня, проходя к гардеробу. — Слишком гордая, слишком несгибаемая…

Я пожала плечами, стараясь не вспоминать себя с момента прихода беременной любовницы в мой дом, потому что вся моя гордость, вся моя сила рассыпалась прахом.

— И ничего удивительного, что в момент, когда осталась одна, ты не стала искать помощи у сильных мира сего… — патетичная речь грозила обернуться нотацией. Я сняла куртку, повесила в шкаф, стянула кроссовки, сразу схватила с обувницы свои вязаные носочки, только после вступилась в тапочки.

— Ты зачем вообще приехал? — мне надо узнать, что Виктор знает, потому что если это не про беременность, то ложная тревога, можно расслабиться.

— Понять почему?

Виктор отбросил диванную подушку и плюхнулся на диван. Вик раскинул руки по спинке дивана и съехал, широко расставив ноги.

Я подтянула стул из кухни и оседлала его задом наперёд.

— Почему ты так упираешься? — спросил Виктор, пройдясь ладонью по подбородку.

— Ну прости, что не прыгнула на тебя как только увидела… — я вообще не понимала, что сложного в обычной мысли, что я просто люблю мужа.

— А на другого зачем прыгнула? — зло спросил Виктор, а я растерялась. На кого я могла прыгнуть?

— Не понимаю о чем ты… — сказала и встала, прошла в кухню, включила маленький свет над столом, щёлкнула кнопкой чайника…

Черт, опять ничего не купила в магазине. А мне ведь надо хорошо питаться, ведь мой малыш…

— Докторишка… — выдохнул Вик, присаживаясь за стол и складывая руки в замок. Я посмотрела на брата мужа как на умалишенного. Как он вообще мог подумать, что у нас с Егором что-то вообще может быть? — Он больно часто в гости приезжает. Слишком много внимания… Что в нем есть такого…

Я не дала договорить Виктору, потому что рассмеялась. Звонко.

Я смеялась почти до икоты.

В голове не укладывалось. Это же Егор. Тот самый, с мужской солидарностью. Который только потрахаться может предложить, ведь я беременна.

Блин, а ведь выходило, что Егор и Алиса единственные люди, которые знали всю правду.

— Вик, он просто мой сосед, — отсеявшись уточнила я. — Сосед, которому ничего не надо. Он ничего от меня не хочет. Мы просто время от времени сталкиваемся в посёлке, но ты настолько не привык проигрывать, что понять не можешь — невозможно без чувств быть с человеком. Ты ищешь причины. И нашёл Егора. Но я никого как Матвея ещё никогда не любила…

Виктору не понравилось, что он услышал. Он сжал губы в узкую полосу. А пальцы в замке побелели.

— Ты вообще меня слышишь, Ксюш? — холодно спросил Вик. — Ты понимаешь, что я один тебя люблю? Я один могу сделать для тебя все. Все, что пожелаешь!

Вик встал со стула и обернулся ко мне. Шагнул. Положил ладони мне на талию. Его дыхание касалось моего лица.

— Тогда, помнишь… — хрипло шептал Вик. — В нашу первую встречу. Ещё в том парке. Или потом, когда Матвей привёл тебя в гости… Ты околдовала меня… Я так хотел схватить тебя в объятия. Мне так хотелось, чтобы ты была со мной. Я весь горел… У меня не было тормозов. Я хотел и хочу тебя полностью всю и сразу.

Я уперлась ладонями в грудь Вика.

— Остановись и оглянись… — мой голос заставил очнуться. Заставил понять, что время прошло. Что мы не те, которые были много лет назад. — То о чем ты говоришь, никогда не было. Я не хотела тогда тебя. Никогда. Я просто была с Матвеем. И сейчас… Вик, мне больно…

Я сглатывала вязкую слюну тоже со вкусом лакрицы.

— Мне больно, что я ничего не могу поделать с твоими чувствами. Я не могу вообще быть с тобой. Мы с разных планет. У нас никогда, с самой первой встречи, не было ничего общего, — я быстро-быстро говорила, стараясь объяснить то, что не поддаётся объяснению. Любовь не укладывается в слова. Ее нельзя почувствовать на вкус.

— Твою мать! — рявкнул Вик и ударил кулаком в стену. — Твою мать, почему? Почему время так сыграло?

Он отступил на шаг и опустился на стул. Закрыл лицо ладонями.

Я растерянно смотрела на брата мужа и боялась даже шевельнуться…

— Какого черта нельзя все перечеркнуть и просто быть вместе? — кричал Виктор, потеряв терпение. Он встал со стула и ходил вдоль стола. — Ксюш, ну почему? Почему?

Я не знала, что ответить. Я давилась словами. Задыхалась буквами.

Мне было больно от того, что Виктор никогда не смог бы заменить Матвея. Не потому, что я об этом сожалела, а потому что не могла помочь Виктору справиться с его наваждением.

Телефонный звонок разорвал эту вереницу из оправданий и боли.

Я застыла с приоткрытым ртом пока Виктор короткими фразами общался по мобильному с кем-то. Положив трубку он поднял глаза на потолок. Закусил губы. Выдохнул.

Его поведение было нервным. Я хотела только было спросить, что случилось, но Вик опередил. Потер подбородок рукой и тяжело выдохнул:

— Ксень… Матвей в полиции. Нападение.

— Я не возьму тебя с собой, — рычал Виктор, пытаясь затолкать меня обратно в дом. Но я упорствовала и все время успевала всунуться в дверь. На шее поверх куртки болтался вязаный шарф, кеды были малы, потому что носки я снять не успела.

Я не могла оставаться дома пока Матвей там. И вообще неясно, что случилось. Кто на кого напал? Почему в полиции, а не в больнице если напали на Матвея?

— Не смей мне указывать, что делать, иначе я… — я вздохнула полной грудью, сначала думая приняться уговаривать Виктора, но потом поняла, что можно шантажировать: — Я все равно поеду к Матвею. С тобой или без тебя!

Виктор закрыл ладонью глаза. Качнул головой.

— Да за что же мне это? — выдохнул он в сумерки сентябрьского вечера, и я распахнула входную дверь. Выскочила на крыльцо, всучила брату мужа ключи от дома, а сама побежала к машине по узкой тропке из плитки.

Вдруг Вик все же передумает.

Меня потряхивало от неизвестности.

Воображение рисовало картины одну страшнее другой.

Как Матвей мог попасть в такую ситуацию?

Он подрался с кем-то из соседей?

Или после моего отъезда уехал в бар и уже там…

— Скажи, хоть что-нибудь известно по поводу как Матвей попал в полицию? — спросила я у севшего за руль Виктора, который только поджимал губы. Я понимала, причём отчётливо, что ему неприятно мое беспокойство о муже.

— Ничего неизвестно. Даже не Матвей попросил позвонить мне, с знакомый, школьный друг мой узнал его и вот набрал, — скупо выплюнул Виктор и завёл двигатель.

Я наклонилась и стянула с ног кроссовки, чтобы избавиться от шерстяных носок. Расстегнула куртку и нормально поправила свитер, стянула шарф с шеи и забросила его вместе с носками на заднее сиденье.

Вечерняя трасса была пуста, только редкие поздние садовики проезжали в нагруженных дарами осени машинах.

Не знаю в чем крылись причины неврозов Виктора, но мои были сосредоточены только на муже.

Я была одновременно зла и напугана.

Матвей вообще меня очень пугал с момента как все пошло наперекосяк. Открывались новые грани: ребёнка не хотел, квартиру продаёт и сейчас вот, полиция.

— Я просто не понимаю какая муха его укусила… — растерянно сказал вдруг Виктор. Я скосила на него глаза и так мельком уточнила:

— Ну может эта девка довела… — в сумерках было не разглядеть выражение лица Виктора, поэтому я спросила в лоб. — Ты ее не знаешь случайно?

По радио играла медленная релаксовая музыка. Виктор бросил на меня короткий взгляд, побарабанил пальцами по рулю.

— Ответь, пожалуйста, почему вы с Матвеем уверены в том, что я должен знать ее?

Я пожала плечами и включила подогрев сидений.

— Возможно, потому что все события произошли одновременно, — на экране телефона высветилось сообщение от Алисы и мне в голову пришла абсолютно дурацкая, с точки зрения логики, мысль. — А ещё… Она держится так твёрдо словно у неё за спиной как минимум папа депутат…

Виктор усмехнулся и покачал головой.

— Я давно хотел прилететь. А тут такой случай подвернулся… — Виктор тактично умолчал какой именно. — Ксень, ну неужели ни разу ты не думала, что ваше бездетное настоящее не намёк на то, что вам не по пути?

Все-таки засранец Виктор ещё тот.

Даже если он и не хотел попасть в больную точку, он в неё попал. Просто раньше я бы возможно была в истерике, сейчас же…

— Знаешь… — я замолчала, подбирая слова. — Я не об этом думала. А проклинала нашу любовь. Что-то вроде, вот вам настоящее сильное чувство, а дети… Ну вы и так выиграли в лотерею, получив рядом по-настоящему своего человека, поэтому все остальное…

Я развела руками, а Виктор хмыкнул.

— Отчасти, — медленно потянул он. — Такая логика вполне уместна. Особенно если пытаться себя убедить, что все это не наказание, а следствие награды. Нормально.

Мне не нужно было одобрение или порицание. Он спросил. Я ответила. Не более. Но почему-то от осознания, что это не мой сумасшедший мозг сложил такую историю, а она возможно таковая и есть, стало легче.

Город встретил нас светящимися в лобовое стекло фарами машин, музыкой из ресторанчиков и спешащими по домам прохожими.

Я нервничала и ёрзала по сиденью. Зачем-то вертела мобильник и постоянно проверяла сообщения. Слишком поздно поняла, что Матвей физически не мог ничего мне написать.

Виктор припарковался у отделения полиции и хотел закрыть меня в машине, но я горной козой подскочила и опередила его на тропинке к отделу.

— Неугомонная, — проронила Виктор. — У тебя паспорт с собой есть?

— А зачем? — удивилась я, стоя у дверей в участок.

— Без него не пройти досмотр, — Виктор открыл мне дверь. Я вошла и сразу остановилась у поста.

Без документов меня никуда не пустили, поэтому я топталась на входе, изрядно нервируя молодого полицейского. Больше часа прошло прежде чем в коридоре появились Виктор с Матвеем в сопровождении какого-то серьёзного мужчины в годах.

Матвей шёл слегка позади, а Виктор о чём-то разговаривал с полицейским.

Неужели его выпускают? А как же там пятнадцать суток и прочее?

Дойдя до меня, Матвей перехватил мою руку и потянул за собой на выход. Виктор остался внутри, о чём-то ещё разговаривал.

— Зачем ты приехала? — холодно спросил Матвей, и по мне словно ледяная корка растеклась. Я приоткрыла рот. — Тебе дома не сиделось? Ты что хотела тут увидеть?

Меня окатило волной злости, но я понимала, что злился Матвей не на меня, а на себя.

— Тебя живого и здорового хотела я увидеть! — фыркнула я, выдёргивая ладонь из руки мужа.

— Увидела? Довольна? — зло спросил Матвей, разворачиваясь к машине.

— Нет, — хрипло протянула я. — Для полного счастья не хватает причин почему ты здесь оказался…

— Ничего ужасного и криминального, — в тон мне отозвался Матвей. — Всего лишь приехал узнать какого черта этой дуре понадобилось от меня и о чем она с тобой говорила.

— Узнал?

— Нет, она ментов вызвала. Видимо, чтобы и у неё было чем угрожать. Или черт знает.

Нас прервал Виктор, который как раз вышел из участка и поинтересовался:

— Все здоровы? Ксюш, ты в городе останешься?

Да я осталась в городе.

У Алисы!

Потому что глаза б мои не видели Матвея, который так прошёлся по моему беспокойству.

Я можно сказать с боем прорывалась к нему, а он расфырчался на меня!

На меня! На мать его ребёнка.

От этой мысли я завозилась на постели и потревожила Алису.

Она откинула одеяло я развернулась ко мне.

— Ну что ты психуешь? Ну вот что ты паришься? Сказала бы прямо ему все там. Вот начал возмущаться, а ты хоп и в лоб, — Алиса последнее прошипела с особым злорадством. Ей казалось, что надо однозначно осадить Матвея, чтобы не повадно было, но я не была настолько категорична.

Матвей сейчас переживал не самое удачное время. И я понимала, что я тоже вложила в эту ситуацию свою порцию боли, но мне не было стыдно.

Мне было больнее.

И от этого осознания я не спешила с выводами и честностью своей.

— Да поняла я тебя, поняла, — вздохнула я. — Просто, знаешь, мне кажется вся эта история какая-то однобокая. Слишком притянутая. И кто вообще эта Элина? Почему именно она оказалась этой случайной девицей в баре?

Алиса нахмурилась и стала раскачиваться на своём месте. Она прикусила ноготь, что было особенно комично при двух накрученные на челку бигудях.

— Слушай может она специально его пасла? — наконец разродилась Алиса и хлопнула по кнопке прикроватного светильника. Свет разрезал пространство, а глаза резко прикрылись, чтобы не было слепящего белого пятна.

— Значит они должны были встречаться ранее, если именно его, — накинула ещё вариант я.

— А где? — спросила подруга, приглушая дьявольский блеск азарта в глазах. Я покачала головой.

— Не знаю… в ресторане, в кафе на обеде… Вообще где она работает? Что-то я затупила. Вот какие вопросы надо было уточнять… — я покачала головой, понимая, что видимо поговорить теперь самой мне с Элиной все же придётся.

— Не знаю… слушай, — воодушевилась Алиса. — А может можно это как-то к Матвея узнать? Может он вспомнит что-то. Позвони ему….

На одеяло упал мой мобильный, а я только растянула губы в неправдоподобной улыбке, которая говорила, что такой фокус со мной не прокатит.

— И не думай, что я куплюсь на это… — уведомила я подругу и откинулась на подушки. — Выключай свет. Я подумаю об этом утром.

И я думала утро. И следующий день. И ещё один следом.

Неделю. Ещё одну.

До середины октября, который баловал солнечными днями, и от этого в доме у Северного моря ещё можно было жить.

Я и жила. Тянула с арендой квартиры, потому что хотела вернуться в свою. Я заплетала дни в ленты памяти, чтобы о каждом из них у меня остался свой рассказ.

Первые сильные заморозки, которые покрыли всю землю инеем, а в то утро почернела моя мята, которая до последнего держалась. И я сопливо фыркала, утирая нос рукавом тяжелого толстого свитера объемной вязки, когда накрывала молодые побеги смородины укрывным материалом.

Или вот аромат пирога с яблоками и изюмом я бы тоже хотела оставить в памяти.

Малышу он не понравился, и меня мутило ещё пару дней, но от аромата выпечки становилось легче.

Приезд Виктора, который не рискнул перешагнуть порог дома, а только стоя на крыльце под рваными порывами ветра, уточнил:

— Ты хорошо подумала, Ксюш? — Вик поднимал воротник тяжёлого пальто, и его ладони были обветрены.

Я кивала. Куталась в старую куртку Матвея и кивала.

— Мы можем уезжать… — не оставлял попыток Виктор все же убедить меня, что связь с братом мужа это нормально.

— Я не могу понимаешь… — я отворачивалась, чтобы не видеть опечаленного лица. — Я не могу его оставить. Вообще никак не могу, понимаешь?

— И его девка? — Виктор оглянулся на калитку, которая на ветру завела скрипучую песню.

— Ну девка и девка… — уже безразлично пожала плечами я, потому что ну не верила я в то, что говорила Элина.

А верила Матвею.

И ждала его с каждым днём все сильнее, до искусанных губ и красных глаз, которые слишком долго смотрели в туманное утро, ожидая увидеть машину, мужа и немного сказки.

— Ты готова простить измену? — у Виктора не было желания подработать священником и выслушать мою исповедь, поэтому я коротко ответила:

— Надо невозможно сильно любить человека, чтобы простить измену.

— А дальше что? — нахмурился брат мужа, отворачиваясь от порыва ветра. — Своих детей у вас нет, но ребёнок будет там. У другой женщины…

— Это не имеет никакого значения, — я приподняла ворот свитера, пряча в нем покрасневший от холода нос. — Это всего лишь уже обречённый на ненависть малыш. Как со стороны матери так и отца, если это Матвей.

— А сама? — Виктор шагнул ближе, закрывая меня от ветра и мелкой дождевой россыпи, которая появилась с неба в один мгновение. — По-прежнему будешь пробивать головой стену? Ещё одно эко?

Я отвела глаза. Живот и не думал появляться. Я понимала, что для конца восьмой недели ещё рано слишком, но все равно ждала этого момента с замиранием сердца.

— Нет, Вик, — я покачала головой, в тайне боясь, что если озвучу решение, которое последует и за беременностью нынешней, вдруг неудачной, то накликаю беду. — Просто больше ничего никогда не будет.

Виктор невесело улыбнулся, понимая чего мне стоило это признание. Он протянул ко мне ладонь. Обниматься, конечно, не стали, но я несмело коснулась своими ледяными пальцами его ладони и ощутила аккуратное сжатие.

— Если ты передумаешь… — начал Виктор, но я покачала головой. — Не отказывайся заранее… Если передумаешь, просто прилетай ко мне. Просто так. Без всего. Как к брату бывшего мужа.

Я спрятала слёзы в уголках глаз и нехотя кивнула.

Матвей.

Когда я хотел выть без Ксюши, внутри рождались мысли из разряда слов, которые мне кричала жена, когда я попытался ее вернуть.

Квартиру оставил.

Ксю не захочет потом искать что-то новое.

Виктор уехал. Просто принял или решил дождаться того, что догоняло меня с первого дня без Ксюши.

Элина бесила.

Не общалась и теперь про отцовство смогу узнать только после рождения ребёнка. Хотя это будет так бессмысленно.

Не узнаю.

В середине октября я заметил первый снег.

Он не долетал до земли. Таял ещё в полёте. И Ксюша обычно загадывала желание. А сейчас я был один. Стоял возле подъезда, выдыхал белый пар и желал одного — сдохнуть.

Насовсем.

Чтобы Ксюше было легче. Было проще.

Какое я чудовище. Как я мог так поступить с Ксенией? Она никогда такого не заслуживала, но я нарушил всю святость нашей любви, сам споткнулся и ее за собой потянул.

Дом покрывался тленом. Я старался не появляться в квартире, меня все душило. Но сейчас я приехал с работы, чтобы просто переодеться.

Утро, начало девятого, слишком тяжело. Муторно.

Я сплевывал мятную пасту и протирал следом раковину, Ксю не любит беспорядка.

Встреча с нотариусом в обед. А сейчас ещё успею кое-куда съездить.

Владелец бара смотрел на меня волком.

— Не могу я записи дать… — выдохнул вместе с сигаретным дымом мужчина, которому было хорошо за полтинник.

— А ты смоги, — посоветовал я и присел напротив, закинул ногу на ногу.

— Да только ментам могу отдать… — обессиленного по третьему кругу объяснял он мне.

— Слушай, давай просто и быстро все сделаем. Ты сейчас пойдёшь, найдёшь вечер, который мне нужен. Сам все посмотришь, а мне ответишь кто ко мне заходил в зал и с кем я вышел. Просто расскажешь. Идёт?

Мужчина вздохнул, в глазах так и читалось, что я его конкретно так задолбал, но мне важно знать. Знать, что было в тот злополучный вечер с Элиной.

На воспоминаниях про неё кулаки против воли сжимались. Ещё и ментов вызвала, чтобы меня припугнуть. Ну ничего. Ничего.

— В общем… — минут через десять и чашку чая вернулся в свой кабинет владелец бара.

— Заходил ты в зал один… через полчаса зашла девчонка. Тринадцать минут она не выходила. Потом появилась и быстро направилась в дамскую. Ты вышел через сорок минут… — тут мужчина хмыкнул. — Ну вышел это я, конечно, приукрасил. Ты вывалился и по стенке, чуть ли не ползком, направился к выходу…

Я вскинул бровь.

Однако любопытно.

— Обчистила что ли? Поздно спохватился…

Я отмахнулся.

— Говорит в залете от меня. От меня супруга ушла из-за этой дряни…

Повисла тишина. Владелец бара рассматривал меня пристально, а потом откинулся в кресле и засунул руку в карман пиджака. По столу проскользила флешка.

Кто ещё пользуется ими? Все ведь информационное, облачные хранилища и прочее.

— Не хмурься. Старый я для ваших интернетных облаков, — заметив мой вопросительный взгляд объяснил мужчина. — Сказал бы сразу, а то пришёл, пальцы веером. Сказал бы, что шлюха тебя разводит… Эх, молодежь.

Я пожал руку владельцу бара и от души поблагодарил. Все же хоть какой-то просвет в истории появлялся.

Нотариус меня уже ждал.

— Вы точно хотите все имущество переписать на супругу? — обеспокоенно уточнила женщина в очках Исай объёмным пучком на голове.

— Какие-то проблемы? — тут же уточнил я, чтобы не ходить вокруг да около.

— Нет. Абсолютно, — пожала плечами нотариус. — Просто мало мужчин совершают такие поступки…

Так и не всем мужчинам любимая жена кричит, чтобы сдохли.

Я невесело усмехнулся. Потёр подбородок.

Подписание документов заняло прилично времени. Что-то пошло как завещание, имущество как дарение. Время отбивало минуты до финала всего.

Порывался позвонить Ксюше, но каждый раз останавливал себя. Не хотел, чтобы ей становилось ещё больнее. И ее слова, что она хочет простить, но не может, подливали масла в огонь.

В глаза словно песка насыпали. Черт. Так и ведь не смог выспаться с того момента, как Ксения ушла. Сон потерял, казалось так бывает только в глупых сказках, а оказалось нет. Без ее дыхания, ее запаха…

Нотариус закончил с бумагами. Я оплатил все и медленно встал с кресла.

Пора ехать домой и сделать хоть один нормальный поступок.

Темнело рано, но я успел поймать розоватый закат над рекой. На том самом проклятом мосту влюблённых, который одним своим существованием напоминал, что ничто не вечно, а скорее все быстротечно.

Я смотрел в бурлящую воду и не понимал, когда все успел просрать.

Слишком привык к Ксюше. Слишком не ценил. И наверно предал ее в тот момент, когда больше всего нужна была моя поддержка. А потом ещё и признался, что предавал даже в мыслях, когда не хотел ребёнка. Но выбирая между Ксюшей и малышом…

Это хреновый выбор, однозначно.

Домой вернулся поздно. Сырой ветер октября нещадно хлестал по ветвям деревьев и поддевал полы моего пальто. А в квартире ни черта не лучше. Только какое-то влажное, холодное существование.

В кабинете звякнул графин с коньяком. Не любил никогда напиваться, но не факт, что смогу удержаться и не струсить.

А надо хоть что-то сделать по-человечески.

Чтобы уже точно все. Разорвать порочный круг. Прекратить ее страдания.

И отпечатком в голове слова Ксюши: «Да чтоб ты сдох! Сдох!»

Сдохну, родная моя. Сдохну.

Без тебя.

В сейфе на нижней полке меня дожидалось огнестрельное решение всех проблем.

Я смотрела на свои анализы и мои руки дрожали.

На посёлок спустились чернильные сумерки.

В доме горел камин, который ни черта не грел.

Мои пальцы зависали над иконкой вызова, но я почему-то постоянно медлила. Хотя почему?

То, что случилось у нас с Матвеем уже не исправить. Случилось и случилось. Тем более я действительно сильнее верила собственному мужу. Его не словам, а действиям. И Элина не внушала мне никакого доверия, скорее всего она просто хотела по-лёгкому срубить денег.

Я зажала ладонями лицо, качнулась и резко встала с дивана. Подкинула ещё дров в камин и прошла на кухню. Сочные яблоки все ещё лежали в холодильнике, и я чистила их в каком-то состоянии сна. Просто срезала кожуру, а на стол опускались тонкие ленты.

Надо позвонить Матвею.

И что я ему скажу?

Дорогой, понимаешь пока мы с тобой ссорились, я оказалась беременной.

Я покачала головой.

Нет. Не так.

Любимый, мы снова беременны, не знаю надолго ли, но я хотела бы, чтобы ты был рядом.

А если ему это нафиг не уперлось? Что если он не обрадуется, а только разозлится?

Да, блин, кого я обманываю. Матвей не тот человек, который будет злиться из-за такого. И тем более вести себя как реальный мудак.

Это же мой муж. Самый нежный, искренний…

Он вообще самый-самый.

Поняв, что эпистолярный жанр это явно не мое, я вернулась в зал и собрала разбросанные по дивану результаты анализов, подхватила телефон и вернулась на кухню. Под светом вытяжки разложила самые явные показатели беременности. Сфоткала. Долго рассматривала на фото как все это выглядит, но Матвей столько со мной прошёл, он просто обязан все сразу понять.

А надо ли что-то написать?

Я прикусила ноготь большого пальца и прикрыла глаза.

Просто надо отправить это чёртово сообщение. Хватит тянуть время. Я же сама не хочу, чтобы Матвей оставался в неведении. Мне же самой хочется все нормальное, чтобы Матвей держал меня за руку, чтобы прикасался к моему животу во время первых толчков, чтобы прислушивался, когда я впервые скажу, что схватки начались.

Я не хочу быть одна, просто потому, что малыш — дар не только мне, но и Матвею. Мы оба достаточно испытали, чтобы в финале получить такой подарок.

Слёзы покатились по щекам. Я смежила веки сильно, до красных пятен, что заплясали как мушки россыпями.

Отправить.

Я замерла, сама не понимая, как сделала это. Как нажала кнопку отправки.

Запоздалый страх затопил меня всю.

Вдруг Матвею это не надо?

И чем дольше не появлялось ответное сообщение, тем сильнее я нервничала. Я просто гипнотизировала взглядом экран телефона.

Хоть бы Матвей ответил. Хоть бы загорелись значки получения сообщения.

Но ничего не происходило.

Я была готова кричать в голос.

Почему он молчит? Почему он игнорирует нас? Неужели я ошиблась и все, что случилось это не дурацкая ошибка, а он просто хотел изменить? Вдруг он даже не вспоминает о нас…

Вдруг?

Я обняла себя руками. Раскачивалась стояла. Запрокидывала голову, смотрела в светлый потолок кухни.

Но ничего не происходило.

Десять минут.

Просто подождать пару минут. Матвей ведь мог ещё работать. Он мог просто не видеть мое сообщение.

Я накинула на себя куртку и вышла на террасу.

Пропитанные дождем доски не издавали и звука. Только пар валил изо рта, настолько понизилась температура. А я как заколдованная стояла и смотрела в темноту улиц, которую всего лишь неловко и стыдливо разрезал фонарный свет.

Ну пожалуйста. Прошу. Пусть сейчас из-за поворота мелькнут фары. Пусть окажется, что Матвей и так ко мне ехал.

Двадцать минут…

Ничего не происходило.

Мои ладони совсем озябли. Волосы напитались влагой и стали виться у висков.

Надо взять себя в руки и просто зайти в дом, подкинуть дров в камин камин, включить котёл, который пару дней назад все же починили, хотя и рекомендовали заменить, слишком старая модель.

Тридцать минут.

Тишина вечерних улиц. Мое мокрое от слез лицо.

Я вздохнула полной грудью и повернулась к двери.

Все зря. Зря вообще сказала Матвею про ребёнка. Если бы он хотел, он бы уже звонил мне, ехал, спешил. Но ему это оказалось просто не нужно.

Мои руки тряслись и каминные спички я почему-то обламывала одну за одной. Оказывается тряслись не только руки, но и вся я. Сидела на полу у камина и содрогалась от рыданий.

Я так ошиблась. Я так не права оказалась.

Просто мы с Матвеем не подходили изначально друг другу. Просто наши чувства были привычкой, и когда одному из нас удалось это разворовать, получилось, что ничего нам друг от друга не нужно.

За одним исключением.

Матвей — моя жизнь. И она закончилась в моменте предательства.

Я стягивала через голову тяжёлый свитер, который стал влажным от постоянных дождей, которые затопили посёлок у Северного моря и от моих слез.

Я медленно, словно во сне, передвигалась по дому. Дошла до отопительного котла и с затаённым страхом щелкнула тумблером. Ничего не трещало. Я подумала, что наконец-то буду сегодня спать в теплом доме и возможно даже без носок.

Зачем-то утёрла запястьем нос. Заодно и лицо, по которому до сих пор текли слёзы.

Я стягивала с себя майку и джинсы, уже стоя в ванной на тёплом полу.

Надо принять душ и ложиться спать. И уже хватить обо всем думать.

Треск, который раздался из коридора заставил меня похолодеть. Не может быть. Ремонтник же сказал, что все нормально с котлом. Я выглянула за дверь. Снизу котла распускался едва заметный дымок. Я дёрнулась вперёд, стараясь отключить тумблер, но в момент когда пальцы прикоснулись к пластику, все вокруг зазвенело, хлопок невероятного звука оглушил меня, дым повалил наружу. Я в испуге отшатнулась назад, но искры, которые посыпались из прорези дверцы котла испугали и я, запнувшись, ударились затылком о дверь ванной.

Последнее, что запомнила это как искры падали на деревянный пол, а дышать становилось невозможно от дыма.

Матвей.

Сидеть в темноте и смотреть в пустоту под хороший алкоголь казалось мне самому себе просто идиотизмом. Но я цедил секунды. Все не мог решиться.

Трус и слабак.

Совсем слабак.

Почему-то вспомнилось детство, где Вик травил меня тем, что я не рискнул прыгнуть с яблони у бабки в деревне.

Вот сейчас примерно это и ощущал. Словно тоже не рискую сделать последний шаг.

Я подхватил телефон со стола. Разблокировал и зашёл в галерею.

Ксю…

На одном селфи она показывала язык, на другой фотке не видела, как я ее снимал, поэтому сильно надувала щеки, чтобы лепесток розы лёг идеально на чизкейк.

А ещё были совместные фотки.

Ксю всегда на них смеялась и ее очень любила камера. Идеальная. С каждым изгибом, с каждой эмоцией. Идеал.

Лично мой.

Был.

Я прикрыл ладонью глаза, чтобы отрешиться и забыться. Дёрнулся к сейфу.

Ну же! Не будь трусом! Не будь.

Не буду, обещаю.

Алкоголь притупил все чувства и почти не страшно становилось. Я дотянулся до пистолета. Холодный металл и тяжесть сразу ощутилась в руке.

Телефон чирикнул входящим сообщением.

Пофиг. Я почти решился.

Почти, это ведь точно.

Но какого хрена кому и что от меня понадобилось?

Разогнулся и вернул все на место в сейф. Крутанулся на кресле и подхватил мобильник,

Ксю…

Сообщение. И ни слова больше. Фото.

Я не мог вздохнуть. На меня кирпичом легло осознание. Хотя я все ещё трудно соображал.

Какого хрена происходит?

Я приближал фотку. Я рассматривал каждую закорючку на бумаге.

Я не мог поверить.

Я слишком долго сидел, тупо глядя на экран телефона.

Глаза стало жечь. Почти до боли. А потом вдруг стало горячо.

Ксю все это время была беременна…

Ксю беременна…

Ксю!

Я дёрнулся с кресла. Подскочил как ужаленный, сорвался как припадочный. Вылетел из кабинета, на ходу сшибая столики и задевая декоративную вазу с сухоцветами в коридоре.

Твою мать!

Твою мать.

Я запустил руки в волосы. Черт возьми! Идиот какой! Как я сам не догадался, что Ксю беременна. Ее же вырвало при мне. Но она так кричала. Она так кричала…

Черт.

Я подхватил со столика ключи от машины и вылетел в коридор. Хлопнул по кнопке лифта.

Черт!

Надо просто спешить к Ксюше. Надо к жене, которая носит под сердцем нашего малыша.

У меня тряслись руки, ходили ходуном по рулю. Я психовал на светофорах и вообще забивал на правила. Я подрезал, чтобы как можно скорее добраться до своей маленькой Кис-кис, которая все это время оберегала себя. Которой проще было быть в далеке от всего, чтобы просто позволить ребёнку быть.

Идиот. Какой же я идиот. Ещё нервы трепал. Надо было просто оставить Ксюшу в квартире, а не ждать, когда она сбежит. Не надо было давить.

Господи, у меня будет ребёнок.

И вроде бы не первый раз приходило осознание, но этот раз я почему-то чувствовал, что все пройдёт иначе. Что все случится правильно, а не как до этого. Господи, да если это только из-за того, что Ксю сбежала именно в тот забытый всеми посёлок, я его нахрен весь под элитный микрорайон отстрою.

Место силы.

Она не просто так уехала к Северному морю. Ксю чувствовала.

Я психовал, стоя в пробке. Меня бесили эти черепахи. Я нервно дёргался из ряда в ряд. А когда вылетел на трассу, то совсем слетел с катушек и просто нёсся по встречке.

В момент, когда фуры пошли вереницей, я пристроился в свой ряд и нервно сжал руль. Надо набрать Ксю. Она молчит. Почему не пишет?

Я звонил и слушал только длинные гудки.

Какого черта Ксю не отвечала? Я набирал ее раз за разом.

Ответь, я тебя прошу. Ксю, ну услышь меня. Подними трубку.

Какое дерьмо случилось?

Твою мать.

Я дёргался постоянно, стараясь вырваться на обгон, чтобы быстрее добраться до Ксю.

Черт, опять длинные гудки и каждый из них как будто подписывал приговор.

Я не смотрел уже особо кого подрезал, я просто вылетел на встречку. Мне сигналили и я расходился в нескольких метрах со встречными машинами.

Начался дождь, который создал только лишние блики на ночной трассе. Дворники работали непрерывно.

Я снова набрал Ксю.

Не было ответа.

К моменту, когда я с заносом влетел на дорогу к посёлку, меня просто рвало на куски.

Какая-то беда точно случилась. Ксю не стала бы просто так отправлять мне фотку и потом молчать. Она точно хотела услышать меня. Обязана была.

Редкие прохожие на обочине дороги сходили на газоны, потому что мне впервые было наплевать на то, как я ехал, кого обрызгивал водой из луж. Мне просто надо было быстрее приехать к Ксюше.

Я бросил машину прямо на дороге и не стал возиться с калиткой. Оперся руками на верхнюю планку и перелез. Подскальзывался на тропинке, где лежали пожухлые листья вперемешку с грязью.

Твою мать.

Я подлетел к дому и со всей силы ударил кулаком в дверь.

— Ксю открой! — заорал я на весь посёлок. — Ксю!

Я дёргал ручку двери на себя. Заперто. Ещё раз дёрнул, стараясь вырвать вместе с замком.

Как будто в доме никого не было.

Я побежал к машине. В бардачке лежала запасная связка ключей.

Я рванул на себя калитку и хилая задвижка взвизгнула металлом.

Ключи были в багажнике. Дождь не добавлял видимость. Я отфыркивался от застилающих все перед глазами капель.

Верхний замок, который был открыт. Хорошо. Нижний. Я провернул два раза ключ и открыл его, но дверь по-прежнему была заперта.

Я выматерился сквозь зубы. Ночной замок, который можно открыть только изнутри. От него не было ключей в принципе.

Я замер не в силах справится с бессилием. От двери тянуло дымом.

Матвей.

Твою мать.

Нет. Только не это.

Не может такого быть.

Я сквозь дождь ломанулся к хозблоку. Замок. Черт, как плохо, что у меня дубликат ключей только от дома. Я огляделся и подхватил забытые возле клумбы грабли, поставил упором в ручку и потянул наверх. Заскрипели петли. Ещё немного.

Дождь стекал по подбородку. Я отплёвывался. Но продолжал поднимать хлипкую, из двух досок в толщину, дверь.

Ну же. Немного осталось ведь.

Звон и треск послышались одновременно. Черенок вывалился у меня из рук, и я чуть не влетел лбом в дверь. Вовремя затормозил, приподнял полотно, которое повисло на верхней петле и отодвинул. Хлопнул по включателю. Свет не загорелся, значит проводка.

Я наощупь приподнял топор и вылетел на улицу. Подбежал к зальному окну и, размахнувшись, ударил в центр стекла. Чертовы стеклопакеты. Внутреннее стекло пошло трещиной, и я ещё ударил, на этот раз приложив больше усилий.

Стекло упало внутрь дома. В окне была дыра, которую я принялся доковыривать, а потом, обмотав ладонь рукавом пальто, стал вытаскивать осколки.

Из дома ощутимо тянуло дымом. Он вылетает на улицу сначала рваными потоками, а потом я утонул в нем весь. Когда забрался внутрь.

— Ксюш! — заорал я и вытащил мобильник. В доме не было света и только дотлевающие дрова в камине были слабым ориентиром. Дым понемногу вытягивало в трубу, и только благодаря этому в доме ещё можно было дышать. Я пересёк зал и заглянул в кухню. Вылетел в коридор.

Ксюша лежала в проходе между коридором и ванной.

— Ксюш, — прошептал я, резко садясь возле неё на колени и прикладывая пальцы к шее, нащупать пульс. Он был.

Я подхватил жену на руки, стараясь особо не дёргать. Не ясно от чего она в обморок упала, отравление дымом или что. Сквозь самый эпицентр задымления, как раз возле котла, я шагнул к двери. Одной рукой старательно вывернул задвижку замка и вывалился на улицу.

Чуть ли не бегом долетел до машины и, распахнув дверь, усадил Ксюшу на заднее. Похлопал по щекам.

Твою мать.

Дёрнулся к багажнику. Нашатырь мне нужен.

Я вытащил из кейса маленький, чёрного стекла, пузырёк. Не разматывая бинт просто прижал горлышком к торцу. Кашлянул от паров. Вернулся к Ксюше и аккуратно провёл под носом. Ничего не происходило.

Со второго раза Ксю закашлялась. Дёрнулась вперёд.

— Тихо… — прошептал я, придерживая Ксюшу за плечи. — Тихо, все дыши. Хорошо дыши. Сейчас в больницу.

Я стянул с плеч пальто и накинул на почти голую Ксюшу. Сам сел быстро за руль. Набрал пожарных. Уже выезжая из посёлка, позвонил председателю, все объяснил.

Ближайший медицинский пункт оказался в десяти минутах. Я толкнул боком дверь приемного покоя.

— Отравление дымом. Нужен врач…

Дежурный врач — женщина, примерно моя ровесница сонно посмотрела на меня, потом на Ксюшу, завёрнутую в мое пальто, и вздохнула.

Через час в палате под кислородной маской Ксюша почти была в норме. Доктор, все та же женщина, подошла тихо и уточнила:

— Может быть вас тоже осмотреть? Вы же наверно сами надышалось…

Я отмахнулся. Только уточнил:

— Она сильно пострадала? С ребёнком все нормально?

Врач только открыла рот, чтобы уточнить, но тут Ксюша схватила меня за руку, стянула маску и прошелестела:

— Ты всё-таки приехал… значит ты… хочешь этого ребёнка…

Я перехватил ладонь Ксюши и прижал к лицу. Уткнулся носом в запястье с тонкой кожей.

Как она вообще могла подумать, что мне может быть не нужен наш ребёнок?

Врач дождалась, когда мы оба расслабимся и объяснила:

— Все лучше чем ожидалось. Но я бы рекомендовала полежать на сохранении.

Я кивнул, принимая к сведению. А Ксюша медленно спросила:

— Малыш не пострадал? — ее голос едва звучал в тишине больничной палаты.

— Ваш малыш, всем малышам ещё покажет, — усмехнулась доктор. — Вы недолго пробыли в помещении с дымом и падаете просто идеально.

Врач ещё рассказывала, что следовало бы сразу перевезти в городскую больницу, у них и препараты лучше и оборудование качественное. Но я, глядя на беспомощную, почти посеревшую Ксюшу, отмёл эту идею.

— Что с домом? — спросила Ксюша, когда мы остались одни. Жена была бледной и ужасно печальной.

— Не переживай, — я упёрся локтями в кровать и держал ее руку в своих, целовал каждый пальчик. — Я отправил туда своего помощника Марка. Пожарные приехали, председатель приехал. Скоро закончат и Марк привезёт ключи…

Ксюша прикрыла глаза, а я снова подвинул маску ей к лицу.

Все кончилось.

Все кончилось хорошо.

Хотя на самом деле только начиналось.

К двум часа ночи мне все же привезли ключи от дома и сообщили, что почти ничего не попортили. Пришлось отключить посёлок от электроэнергии на пару часов, локализовать место возгорания.

Марк стоял сам уставший и замученный. Но услышав про то, что в доме была моя жена посерьёзнел и отложил ненужное нытьё.

Под утро я понял, что с трудом стою на ногах и тут то меня и настигла кара в виде доктора с укольчиком. Как я понял успокоительное и какую-то витаминку вколола.

Ксения спала тяжёлым душным сном и всю ночь пыталась оторвать от себя то капельницу, то снести рукой все с тумбочки.

Только ближе к обеду следующего дня она смогла более менее нормально общаться. И задыхаясь слезами, рассказывала:

— Меня тошнило, но я не думала, что беременна. И тест, — она украдкой смотрела на меня, боясь, что я начну ее в чём-то обвинять, но серьезно это такая мелочь по сравнению с тем, что все обошлось. — И я сначала была зла на тебя, не зотела говорить, но чем дальше…

Да, дальше становилось больно.

— Да, примерно так, больно от осознания, что я насильно вычеркнула тебя из жизни. И я… Матвей… я так виновата…

Ксения спрятала лицо в ладонях, заходясь рыданиями.

Я сидел на кровати и старался обнять жену. Получилось на третий раз, и Ксюша, поймав меня за плечи, прижалась так сильно как только могла. Я гладил по спине, по волосам. А потом невесомо коснулся ещё незаметного живота.

— Ксюш… я… — начал я немного нервно. — Я не могу просить тебя о прощении. Это глупо. Такие вещи, которые совершил я не прощают, но прошу тебя, дай мне шанс… самый маленький, ненадёжный, чтобы ты могла понять, как сильно я буду любить тебя и малыша и никто никогда не посмеет нарушить мои клятвы. Не в этот раз…

Ксюша непонимающе смотрела на меня. На глазах проступали прозрачные капли слез. Она шмыгала носом и снова жалась ко мне, чтобы уткнувшись носом в грудь, прошептать.

— Но я ведь написала тебе. Я же хочу быть вместе. Совсем вместе, понимаешь?

У меня с души камень свалился, но ненадолго.

Через два месяца мы с Ксю снова оказались в стенах больницы.

С угрозой выкидыша.

Середине декабря была грязной. Я смотрела, как под колёсами машин смешивался только что выпавший снег и вода из луж.

Новогоднее настроение постоянно желало от меня сбежать.

Плюс наши отношения с Матвеем, которые были наполнены несомненно большей нежностью с его стороны и моей, наверно, тоже. Я не знала.

Мы словно стояли на движущейся льдине, и каждый боялся сделать шаг в сторону друг друга. Это тяжёлое состояние, когда любое слово, действие или взгляд могли разрушить хрупкий, стеклянный мир.

Я забрала со скамейки свои пакеты с покупками, плотнее запахнула пальто, которое не скрывало округлившегося живота и вышла из сквера.

Под ногами чавкала грязь, но с неба сыпался медленный и влажный снег. Я вздохнула.

Погрузившись в машину, я посмотрела в зеркало заднего вида и улыбнулась.

Беременность протекала идеально. Почти. Не считая изжоги.

Но на самом деле я даже жаловаться ни на что не могла, потому что просто была благодарна за то, что у нас будет ребёнок. За то, что я перестану быть плачущей женщиной на детской площадке, которая видит, как девушка орет на своего малыша. За то, что перестану шарахаться от детских криков и не бояться приближаться к детям, потому что знать, что ты в чём-то не такая, что тебе недоступно счастье материнства, это больно.

Мы ждали мальчика. Который только в конце ноябре дал понять, что это действительно мальчик, до этого все время прятался и не позволял ничего рассмотреть. И мы стали его ждать. До середины мая.

Загородный дом у Северного моря Матвей решил перестроить. Точнее сделать масштабный ремонт. И я была бы с одной стороны даже рада, если бы муж решил его продать, но с другой…

Была какая-то магия в нем. Несмотря на то, что я чуть не умерла в его стенах. Словно он сначала помогал мне справится с болью, а потом сказал, что пора возвращаться.

Город блестел огнями светофоров и бликами на мокрой дороге.

Я приехала домой. Матвея ещё не было. И странно немного, но в такие моменты мне безумно не хватало мужа, а когда он был рядом, я хотела спрятаться и сбежать.

Глупо. Но какая-то капризная часть меня не могла целиком и полностью смириться с предательством.

У меня самый идеальный муж. Самый чуткий, самый внимательный, нежный, мягкий… Но все, что случилось осенью, просто выматывало меня.

Мы не спали вместе. Матвей все время ночевал в гостевой спальне и с одной стороны, когда между нами пропасть, это правильно, но с другой…

Приоткрытая дверь в мою спальню. Она никогда не запиралась, потому что мне казалось, что так я подчеркнула бы наши проблемы. И ещё я боялась услышать стук в неё. До ужаса боялась, что Матвей постучится и придёт спать ко мне. Поэтому не запирала, чтобы он просто однажды решил, что мы все пережили и тихо вошел сам, без стука, лёг на правую сторону кровати и притянул меня к себе. — Ч-и-т-а-й- н-а- К-н-и-г-о-е-д-.-н-е-т-

Но Матвей не приходил.

Его звонок застал меня, когда я поглаживала живот возле зеркала, решив переодеться. У меня были такие загоны. Просто не могла поверить, что действительно беременна.

— Ксень, не жди меня на ужин. У меня дела… — голос его был напряженным, но в меня вселилась мисс Марпл, и я не постеснялась уточнить.

— Какие дела у тебя могут быть поздно вечером? — я подхватила пижамные шорты и присела на кровать.

— Ксень, это тебя не касается. Не порть себе настроение… — впервые за долгое время в голосе мужа прорезались ноты волнения.

— Матвей… — тихо сказала я. — Ты меня пугаешь. Матвей, объясни все…

Я не давила. Я не хотела, чтобы он подумал, что я не доверяю ему. Дело было не в доверии, а в некотором понимании, что иногда с какими-то проблемами проще справиться вдвоём. Знаете такие равнозначные права.

— Ксюш, не переживай, пожалуйста. Я как освобожусь сразу домой…

Телефон замолчал.

Я не обиделась, просто не понимала почему Матвей решил нарушить наш хрупкий мир.

Минуты растянулись в часы. Я ходила по квартире и не знала куда себя деть. Даже ужин не хотела, просто не понимала, что могло случиться.

Нервы через час не выдержали, и я набрала Матвея.

— Матвей, что происходит… — спросила я и упала в кресло в гостиной. Мое сердце сжималось в предчувствии беды. Билось слишком сильно. Чтобы успокоиться я поглаживала живот. Ловила нежные шевеления.

— Ксюш, тебе точно не надо это знать… — устало обронил Матвей и я ещё сильнее напряглась.

— Ошибаешься. Если я не узнаю, то как раз сойду с ума и опять куда-нибудь сбегу.

Матвей вздохнул.

Да я использовала шантаж, но тем не менее не ощущала себя виноватой.

Прошлый раз именно из-за молчания у нас все пошло к черту. Именно из-за того, что кто-то один из нас решил, что достаточно будет единоличного решения.

Сейчас же я не собиралась повторять ошибку.

— Матвей… — позвала я тихо. — Вопрос не в недоверии. Вопрос в том, что вдвоём проще справиться с проблемой, понимаешь?

Матвей, уверена, меня понимал, но боролся со своим чувством вины, которое не позволяло объяснить мне всего.

— Ксень, ну это тебя не касается… — попробовал ещё раз убедить меня Матвей. А я вся подобралась, даже привстала с кресла.

— А тебя это касается? — спросила уже догадываясь, что услышу.

— Касается… — признался Матвей, тяжело вздохнув и не понимая к чему я вела.

— Я часть тебя, Матвей? — уточнила и прикусила губу.

— Лучшая, — со смехом ответил супруг, и в трубке послышалось эхо, как будто Матвей был на вокзале или в коридоре больницы.

— Ну раз так, то я точно должна знать в чем дело.

Минута молчания, за время которой я решила, что связь прервалась, но нет Матвей со вздохом признался:

— Элина в больнице. У неё подтекание вод…

До этого момента я гнала от себя мысли, что Матвею тяжелее чем мне. Что он оказался придавленный грузом вины, которая имела материальное воплощение.

Элина.

С ее беременностью так ничего и не было понятно. Она всеми возможными способами затягивала вопрос определения отцовства. Плюс ко всему чуть что, сразу кричала, что напишет заявление в полицию, хотя как бы сама тоже не святая. Я нашла недавно выписку с анализами Матвея и ужаснулась. В принципе мне и этого было достаточно для того, чтобы исключить маленькую вероятность того, что Матвей мог мне изменить осознанно.

Но тем не менее.

Я медленно встала с кресла и не отключая звонка прошла в спальню за своими вещами.

— В какой вы больнице? — спросила тихо Матвея и словила тяжёлый вздох.

— Ксюш, не надо, я тебя умоляю… — протянул муж. Я даже замерла с поднятыми спортивными штанами. — Я сам разберусь.

— Я в этом не сомневаюсь… — сказала я и переключила телефон на громкую связь, бросила на кровать и стала одеваться. — Но я хочу приехать.

Матвей долго вздыхал и не называл номер больницы. Я упорствовала. А потом объяснила.

— Дело не в том, что мне важно приехать, а в том, что мне важно быть рядом с тобой…

Элина была в двадцать первой больнице, которая от нашего дома находилась в десяти минутах. На такси времени заняло больше. Через полчаса я ходила возле кабинета гинеколога назад вперёд. Матвей старался меня успокоить, а потом вышел врач.

Муж отвёл его в сторону и они о чём-то заговорили. Я оглянулась на пустой коридор и заметила светловолосого мужчину, который сидел на скамейке в ожидании чего-то.

Почему-то весь его облик заставил меня замереть и присмотреться. Нормальная одежда, без брендов, а из массмаркета, но чистая и аккуратная. Длинные пальцы, что вертели телефон.

Как заколдованная я прошла к занятой скамейке и присела.

— Ждёте? — кивнула я на дверь кабинета гинеколога. Мужчина не понял у него ли я спрашивала, поэтому сначала посмотрел на меня с сомнением, а потом кивнул. — Жена?

Мужчина бросил недовольный взгляд. Я понимала, что лезла не в своё дело, но ничего не могла поделать со своим предчувствием. Мужчина перевёл взгляд на Матвея, понимая, что я с ним, и сделал себе какие-то выводы, после которых признался:

— Девушка… — голос усталый и весь какой-то неуверенный, словно ему нельзя произносить таких вещей.

А у меня глаза чуть ли не блеснули пламенем. Так значит у Элины есть или был парень. И он сейчас сидел возле кабинета гинеколога.

О да.

— А почему вы не с ней? — хлопнула глазами я и положила ладонь на свой живот. — Со мной муж везде заходит…

Мужчина ещё раз бросил недоверчивый взгляд и покачал головой. Потом спрятал лицо в ладонях и так и не ответил.

Я хмыкнула.

Встала со своего места и прошла к Матвею. Стала дёргать его за рукав как маленькая. Муж бросал на меня косые взгляды из разряда «совсем ополоумела», но я упорно продолжала настаивать на своём.

Наконец Матвей прервал беседу с доктором и выпучил глаза, намекая, чтобы я заговорила. Я скосила глаза на мужчину и прошипела:

— Поговори с ним.

Матвей нахмурился. Кивнул и вернулся к разговору с доктором. Я психанула и вернулась к блондину.

— Почему вы не своей девушкой? — спросила я, стоя рядом со скамейкой.

— Потому что ее ребёнку не нужен такой отец, — вспылил мужчина и встал со скамейки. Я дёрнулась за ним и чуть ли не повисла на рукаве куртки.

— То есть это точно ваш ребёнок? — я доверчиво заглянула ему в глаза. Дождалась утвердительного кивка.

Какая прелесть.

Нет, меня сейчас разорвёт просто от потока новостей.

Я схватила мужчину за руку и, можно сказать, волоком потащила в кабинет гинеколога. Невезучий папаша упирался, но мне было наплевать. Матвей заметил, что я устроила, окликнул меня, но я отмахнулась и распахнула дверь кабинета. Элина сидела на смотровой кушетке и натягивала на себя свитер. Подняв глаза на звук, она испуганно дёрнулась, видя меня в боевом настроении.

— Привет! — громко выдала и отпустила руку мужчины. — Не могла бы объяснить один момент…

Элина на меня не смотрела, а лишь сжигала взглядом моего спутника.

— Не хочу, — прошипела она и отвернулась.

— А я хочу, — выдала я и дёрнула мужчину за рукав к кушетке. — Молодой человек говорит, что вот твоему ребёнку отец не нужен…

Мужчина застыл как истукан и не мог и слова промолвить.

— Молодой человек ошибся, и я его первый раз вижу… — нервно отозвалась Элина, но тут меня прорвало и я наконец-то озвучила то, в чем ошибалась Элина.

— Как и ты ошиблась, разглядев в паху моего мужа несуществующий шрам!

— Что? — тихо спросил блондин, и я обернулась к нему.,

— То есть вы не отрицаете, что малыш, которого носит ваша девушка точно ваш? То есть шантаж моего супруга тем, что он переспал с ней, — тут я ткнула пальцем в Элину. — В клубе, а потом она забеременела не ваша идея?

— Что? — нелепо переспросил мужчина, а Элина закричала на меня.

— Заткнись! — ещё и швырнула в меня одноразовой шапочкой.

— И вот понимаете, мне точно надо знать, а то некрасиво. Муж у меня заявление на Элину подготовил, а вдруг выясниться, что эта ваша идея, — давила я вымышленными фактами на мужчину и ловила от него только волны непонимания.

— Эл, какого черта происходит? — совсем растерявшись, спросил мужчина у Элины и шагнул к ней. Она ударила его по руке и чуть ли не завизжала:

— Заткнись и свали отсюда, беспомощный валенок! Какой тебе ребёнок, если тебя первая попавшаяся баба разводит…

— Эл, не кричи. Ты ребёнку плохо сделаешь, — попытался успокоить блондин. — Неужели я настолько тебе противен, что ты решила с первым встречным переспать…

— Причём тут это! — взвыла Элина, отталкивая мужские руки. — Как я ребёнка растить с тобой должна на зарплату заводчанина…

Я примолкла и отошла к двери, чтобы тут же вздрогнуть от холодного голоса супруга:

— Думаю, мы разобрались в ситуации, и я услышал намного больше, чем следовало…

Все оглянулись на Матвея, но он лишь перехватил мою руку и потянул из кабинета.

— Матвей, ты не понял… Это все не так. Не так было… — закричала Элина, слезая с кушетки.

— Ты придерживай ее, — обратился мой супруг к светловолосому мужчине. — Ей покой прописан. Но это уже к счастью твоя проблема…

Меня всю потряхивало от адреналина. Я чуть ли не вприпрыжку неслась к машине Матвея. А сев на пассажирское сидение, замерла, глядя, как Матвей просто и бездумно смотрел вперёд, не говоря ни слова.

Мне хотелось лезть обниматься, целовать мужа, но я ожидала другой реакции. И дождалась.

Матвей положил руки на руль и уткнулся в них лбом.

— Твою мать… — выдохнул он. — Закончилось…

Он обернулся ко мне, и в глазах я прочитала то, что мы все это время не могли сказать друг другу.

— Ксю… я тебя так люблю…

— А я сильнее! — перебила я и потянулась к мужу. Схватила за воротник пальто и притянула к себе. Нашла сухие жёсткие губы и прошлась по ним языком.

В эту ночь дверь моей спальни наконец-то неслышно открылась и пустила Матвея в нашу постель.

Два года спустя.

Лука спал в гамаке, что растянули между двух яблонь. Я вообще не понимала зачем было покупать дорогую кроватку, несколько люлек, если Лука предпочитал ночи проводить в нашей с Матвеем кровате, а днями спал там где упадёт.

Смешной такой.

Матвей не разрешал что-либо запрещать сыну, поэтому и для своих полутора лет Лука был почти полной копией супруга. Безумно нежный, но требовательный малыш.

Я накинула на сына тонкое покрывало и прошла к шезлонгу. Сентябрь выдался настолько жарким, что в домике у Северного моря до сих пор отказывалась наступать осень. Я поправила шляпу и посмотрела в небо.

Прошедшие пару лет стали для нас с Матвеем чём-то новым.

Роды.

Самое страшное событие вдруг обернулась самым счастливым. И Матвей в родовой стоял и качал на руках только что появившегося сына и не мог произнести и слова. Я тоже не могла. Лежала и глотала рыдания пока меня зашивали после кесарева сечения. А потом череда из нервных бессонных ночей. Мое вдруг исчезнувшее молоко, слёзы, уговоры Матвея, что все будет хорошо.

Я не верила.

А зря. Все стало хорошо. Лука на искусственном вскармливании стал спокойнее и начал набирать вес. Я перестала трястись и вздрагивать от каждого движения сына в люльке. А Матвей…

Настолько внимательным и нежным он никогда ещё раньше не был. Он целовал мои покрасневшие от рыданий губы, прижимал к себе, гладил по голове. Он словно все старался сделать для меня с сыном, только, чтобы не было никогда больно.

Но было.

Когда начались колики. Или когда в год Лука с разбегу ободрал ещё нежную кожу на ладошках, упав на тротуарной дорожке на участке. Или вот когда я ловила у Матвея все ту же вину.

Хотя давно ни в чем его не винила. Для меня Элина прошла как страшный сон, ведь я была настолько уверена в своём супруге, что даже мыслей не рождалось о том, что подобное могло повториться.

Но Матвей все рвано иногда словно наказывал самого себя. И я печалилась. Настолько, что плакала у него на груди, не зная как ещё объяснить, что все хорошо, просто не надо возвращаться в то ужасное время.

— Опять в гамаке уснул? — тихо спросил Матвей и поставил на столик бутылку с лимонадом. Я кивнула.

— Мне кажется, что ещё не поздно приучить его спать у себя в кроватке.

— Брось, Ксю… — мягко засмеялся Матвей, ловя мою руку своими тёплыми пальцами. — Это всего лишь кровать. Он сам поймёт, когда надо будет перебраться к себе. И уж точно однажды захочет спать один, как взрослый…

Я не была в этом так уверена, но решила столь серьёзный вопрос оставить на попечение Матвея. Хотя, надо было бы поторопиться.

— Понимаешь, — медленно начала я, подбирая слова, чтобы рассказать новость. — Иногда так случается, что кроватка ребёнку просто необходима…

— Не понимаю, — нахмурился Матвея, для которого вопросы свободного выбора были очень значимыми.

— Нет, не так… — я встала со своего шезлонга и пересела к Матвею. Точнее просто села к супругу на колени и уткнулась носом в грудь. — Однажды нам понадобиться, чтобы Лука спал отдельно…

Пальцы Матвея пробежали мне по спине, провокационно задевая на спине пуговки летнего сарафана.

— Не могу представить такое… — протянул Матвей и все же расстегнул верхнюю пуговицу. — Хотя если ты хочешь чего-то большего…

Вторая пуговица тоже сдалась под напором проворных пальцев. И я вздохнула.

— Хочу Матвей, — выдохнула я. — Хочу сказать тебе, что у нас скоро будет ещё ребенок…

Тишина, что стала осязаемой. Руки мужа, которые из нежных стали твёрдыми. Матвей прижимал меня к себе так сильно, что я переживала как бы рёбра не захрустели.

— Ты не шутишь? — осторожно спросил Матвей, разжимая объятия и позволяя мне сесть. Муж провёл пальцами сначала мне по груди, а потом замер, коснувшись живота.

— Нет, — мягко призналась я. — Три недели как уверена в этом…

— Ксю… — мягко протянул Матвей, опрокидывая меня на себя и утыкаясь носом мне в волосы. — Ксю… это самая чудесная новость…

— Я знаю, — вздохнула и обняла Матвея. — И я благодарна тебе, что позволил мне ее тебе сказать…

Матвей поймал мое лицо ладонями и посмотрел недоверчиво. Я не выдержала и сама поцеловала супруга. Чтобы в финале услышать самое важное признание:

— Как же я сильно тебя люблю кис-кис…

— Но я все равно сильнее.