Адвокат Валерий Невзоров взял трубку стационарного телефона, выслушал сообщение и раздраженно сказал:

— Раз говорит, что жду, — значит, жду. Пусть войдет.

После чего положил сцепленные руки на исцарапанную крышку старого письменного стола.

Казалось, этот стол насквозь пропитался атмосферой последних лет. От одного взгляда на него сводило зубы, а пульс зашкаливал. Но теперь наконец можно избавиться от этой дряни. Можно даже взять топор и разнести его вдребезги. Полить шампанским и долго-долго безумно хохотать.

Дверь открылась, в кабинет вошел молодой человек. В потрепанных джинсах, заношенных кроссовках и наглухо застегнутой спортивной куртке. Через плечо — сумка для ноутбука. Помня о приличиях, бейсболку парень держал в руке. Но, честно говоря, лучше бы ее не снимал. От стриженного под машинку черепа веяло если не уголовщиной, то чем-то очень близким. Увидев такого человека вечером на пустынной улице, Валерий поспешил бы свернуть.

— Здравствуйте, — сказал парень, замерев у порога.

— Проходи, садись, — кивнул Валерий на стул.

Стулья тоже надо будет заменить. Да и вообще… Почему бы не переехать в более приличное место? Туда, где ничто не будет напоминать об этих годах адской работы. Малолетние наркоманы, малолетние проститутки, безмозглая гопота, пьяные водители… И все, тупо тараща глаза, мямлят одно и то же — одну и ту же ложь, изо дня в день, снова и снова.

— Спасибо. — Парень уселся на указанный стул и вновь уставился на Валерия. — Вы довольны моей работой?

Глаза — вот, пожалуй, единственное, что мешало образу «уголовника». Парень смотрел так, будто находился далеко-далеко отсюда. В какой-то космической капсуле, и происходящие на Земле события беспокоили его не больше вечернего эпизода сериала, который включают, чтобы скоротать время за приготовлением ужина. Такого, от которого через пять минут в памяти не останется ни сюжета, ни названия.

— Доволен ли я? — усмехнулся Валерий. — Тимофей… Не часто такое говорю, но сейчас просто не могу удержаться. Я — больше чем доволен. Я в полнейшей эйфории! И на твоем месте ловил бы момент. Я чувствую себя… да просто как наркоман после дозы!

— Вы принимали наркотики? — ровным голосом осведомился Тимофей.

— Что? Нет! Конечно, нет.

— Тогда откуда вы знаете, как чувствуют себя наркоманы?

К этому нужно было привыкнуть. Парень не шутил, не издевался и не наезжал. Он просто задавал вопросы. Как Стивен Хокинг, положивший жизнь на создание Теории Всего, этот парень пытался понять всё. Только он не был физиком. Его не интересовали взаимодействия частиц. Роль частиц для Тимофея выполняли люди.

— Давай оставим эту тему, — предложил Валерий. Долгие годы адвокатской практики научили его находить общий язык с кем угодно. Исключением не стал даже такой крепкий орешек, как Тимофей. — Да, я доволен твоей работой. Я, что уж скрывать, в восхищении от твоей работы! Скажу честно: если бы не ты, мне просто не с чем было бы идти в суд.

— Суд прошел вчера, — напомнил Тимофей. — Все благополучно? Ваш клиент оправдан?

— Полностью. Обвинения сняты. Нет даже судимости. Это — лучше, чем победа.

Тимофей кивнул:

— Само собой. Обвинения должны были быть сняты. Он ведь невиновен.

Валерий улыбнулся. Было бы преувеличением сказать, что парень годился ему в сыновья, но иногда не мог удержаться от «отеческих» ноток в общении.

— Если бы ты знал, как часто проходят подобные дела…

— Я знаю.

— Ну да. Ты всё знаешь.

— Не всё. Я пришел поговорить об оплате.

Валерий кивнул и потянул на себя ящик стола.

— Как я уже говорил, хочу быть с тобой честным. Мы договаривались на определенную сумму, но я рассчитывал ее исходя из того, что предполагал получить сам… Вернее, не совсем так. Я исходил из того, что мог бы выплатить, даже провалив это дело, понимаешь? Да-да, можешь считать меня последним честным адвокатом на планете. Но поскольку дело прошло как нельзя лучше, я признаю́, что твои услуги стоили гораздо больше. И я бы увеличил оговоренную сумму до… скажем, вот такой.

Написав несколько цифр на листочке, Валерий подвинул его по столу к своему странному визитеру.

Тимофей бросил взгляд на цифры. Во взгляде ровно ничего не изменилось.

— Речь, само собой, не о рублях, — поспешил добавить Валерий.

— Меня не интересуют деньги.

Валерий с недоумением посмотрел на листочек. Неужели он забыл нолик? Нет, не забыл, все на месте. Осторожно спросил:

— И… как это понимать?

— У меня есть источник дохода, который покрывает все мои потребности.

— А, да. Тот видеоблог. Инфобизнес, — кивнул Валерий. — Вкусы толпы переменчивы, знаешь ли.

— Я не припомню ни одной исторической эпохи, в которую толпа не интересовалась бы убийствами, — заметил Тимофей. — Ваше дело было самым скучным и простым из всех, с которыми я связывался. Банальная финансовая махинация.

— Так зачем же связался? Если отказываешься от денег…

— Я не отказываюсь от денег, я просто сказал, что они меня не интересуют. Но я их заберу, если вы отрицательно ответите на мое предложение.

Валерий напрягся.

— Какое?

Тимофей изложил свое предложение — все такими же отрывистыми, четкими фразами, не вкладывая в них никаких эмоций. Закончил словами:

— Вам наверняка захочется убедиться, что я говорю правду. Вот, можете взглянуть на дипломы.

Вытащил из сумки красивые бумаги и протянул Валерию. Тот с изумлением воззрился на витиеватые латинские буквы.

Пробормотал:

— Впечатляет.

— Это означает, что мое присутствие в штате не бросит тень на ваш бизнес? — уточнил Тимофей.

— Нет, безусловно, нет. Но… — Валерий растерянно потер лоб. — Погоди. Давай проясним еще раз. Ты отказываешься от денег, чтобы работать на меня, так? Я правильно понял?

— Не совсем, Валерий Викторович. Я не собираюсь работать на вас. У меня, как вы верно заметили, уже есть работа. Однако сейчас я расширяю сферу деятельности, и мне понадобятся некоторые… скажем так, полномочия. От вас мне нужно всего лишь удостоверение, подтверждающее, что я работаю в вашей конторе. И если сюда поступит звонок, запрашивающий подтверждение, уверенный голос должен ответить, что я действую в рамках своих должностных обязанностей. Разумеется, я понимаю, что это влечет за собой некоторые неудобства. Поэтому готов предложить небольшую компенсацию. Скажем, одно дело в год. Поиск доказательств, анализ… Словом, всё, что я сделал для вас сейчас.

— Всего лишь, — повторил Валерий. — Удостоверение.

— Это проблема?

— Пока не знаю. Что это будет за деятельность?

— Когда человека сажают за решетку, поговорить с ним не так-то просто, — пояснил Тимофей. — Однако адвокатские корочки открывают многие двери и требуют минимума комментариев. Я, как вы, возможно, заметили, не умею уговаривать. Поэтому стараюсь держать в руках что-то, что говорило бы за меня.

Валерий невольно представил в руках Тимофея пистолет. И попытался не содрогнуться. Тимофей, должно быть, истолковал его молчание по-своему.

— Это хорошие деньги, — кивнул он на листок бумаги. — Уверен, вы найдете им применение.

Да уж, безусловно. Применений даже искать не придется. Сейчас нужно в кратчайшие сроки переменить в жизни все, чтобы начать соответствовать новому ее уровню. Новому типу клиентов. Людей, для которых судебный процесс — не эпитафия на могильной плите, а одна из множества строчек в ежедневнике. Одна из статей расходов.

— От меня еще что-то требуется? — спросил Тимофей, выдержав паузу.

— Фотография, — только и сказал Валерий.

Тимофей достал из сумки файлик и положил на стол.

— Тут шесть фотографий и распечатка с паспортными данными. Сколько времени займет подготовка удостоверения?

— Я позвоню, — пообещал Валерий.

Они встали одновременно. Валерий обошел стол и протянул Тимофею руку. Тот, помедлив, пожал.

— Тебе придется подписать договор найма, — сказал Валерий. — Это стандартный документ. В твоем случае он просто будет уточнять, что…

— …что я работаю сдельно. Получаю не оклад, а процент с дел, которыми занимаюсь, — закончил за него Тимофей. — Что ж, разумно. Если вдруг через пять или десять лет я окажусь на мели и мне взбредет в голову взыскать с вас через суд зарплату за все прошедшие годы.

— Просто формальность, — отвел взгляд Валерий.

Тимофей кивнул:

— Да, я понял. Жду звонка. — И вышел.

Валерий откинулся в кресле. Сложил руки за головой и задумчиво всмотрелся в стену дома напротив.

Из-за него в кабинете вечный полумрак. Неудачное место. С какой стороны ни взгляни — неудачное… Повернув голову, увидел нетронутый листок с впечатляющей цифрой. Улыбнулся. Поднял трубку и набрал номер. Приказал:

— Найди нам новое помещение. Хорошее помещение!.. Ну, ты понимаешь. И еще. — Валерий взял со стола файлик, всмотрелся в шесть крохотных лиц Тимофея Бурлакова — известного на всю страну как Неон и вместе с тем неизвестного практически никому. — Нужно принять к нам в штат одного человека. Данные у меня. Зайди.

— …Итак, жюри сделало свой выбор. В следующий этап проходят: Елизавета Белозерова, Краснодар! Артем Рязанцев, Нижний Новгород! Максим Садыков, Усть-Каменогорск! Поприветствуем участников…

— Мам, можно я потише сделаю? — взмолилась вошедшая в комнату Вероника. Она держала в руках поднос. — Ну уши закладывает, честное слово.

Мама скорбно вздохнула.

Звук в телевизоре Вероника убавляла под ее пристальным взглядом. О том, чтобы выключить шоу, речь не шла. Мама смотрела «Королей вкуса» не первый год, и Вероника подозревала, что скорее отказалась бы от визита дочери в Энск, чем от просмотра.

Вероника расставила на столике перед диваном чашки, разлила чай. Открыла коробку с привезенными из Москвы пирожными и села на диван рядом с мамой. Заговорить можно будет, когда начнется реклама. Раньше — бесполезно, это Вероника слишком хорошо знала.

После того как реклама закончится, мама снова уткнется в шоу. После шоу начнется сериал, а потом пора будет ложиться спать. Все вместе это называлось «приехать навестить маму». На то, чтобы искать в этом действе логику, Вероника давно забила.

Раз в месяц-два она приезжала в Энск на вечерней электричке, смотрела с мамой шоу и сериал, пила чай, а утром после завтрака уезжала обратно в Москву. Это было гораздо менее нервозатратно, чем искать повод, чтобы не приехать, или пытаться выспросить, для чего вообще приезжать, если в общей сложности на разговор с ней мама тратит от силы час — куда меньше, чем они разговаривают по телефону.

Мама смотрела шоу, время от времени комментируя происходящее на экране. Вероника, заткнувшая одно ухо наушником и держащая в руках смартфон, рассеянно угукала.

Мама вдруг ахнула и схватилась за сердце. Вероника подняла на нее вопросительный взгляд.

— Матвея Гладкова выгнали! — посетовала мама. — Кошмар, такой талантливый юноша! Я так за него болела.

Вероника сочувственно поцокала языком. Посмотрела на экран: там заливался крокодиловыми слезами «талантливый юноша» в возрасте хорошо за тридцать. А параллельно показывали ролик — нарезку из его участия в шоу.

Вот юноша, гордый и раскрасневшийся, над блюдом с чем-то. Вот он же, унылый и расстроенный, над другим блюдом. Обнимается с участниками. Ругается с участниками, с кем-то даже полез в драку. Наклоняет голову, получая какую-то медаль.

И во всех кадрах неизменно присутствует один и тот же крупный рыжебородый дядька в белом колпаке и фартуке — Шеф. Самый Главный Повар Проекта, его истинный король. Вершитель судеб, разящая и благословляющая рука. Вероника смотрела на этого дядьку не первый год. Терпеть его не могла. Не раз пыталась представить на месте участников шоу себя — и понимала, что задержаться на тамошней кухне ей не помогли бы никакие кулинарные таланты.

Казалось, что основное удовольствие Шефу доставляет изощренное издевательство над участниками. Рассказ о том, какие они безмозглые и безрукие ничтожества, у которых никогда ничего не получится. Снисходительный совет: «Я бы мог предложить добавить щепотку молотого кориандра из коры базальтового дерева, собранного ручными мартышками в полнолуние на северном склоне Килиманджаро, это придало бы блюду пикантность, но…» — и многозначительное молчание. Дескать, мог бы предложить, но зачем? Не вижу смысла тратить свои драгоценные знания на имбецилов.

Вот и сейчас Шеф заливался соловьем, рассказывая, каких высот мог бы достичь Матвей Гладков, но…

— Терпеть его не могу, — не сдержалась Вероника. — Индюк надутый! Как они его только выносят?

Мама посмотрела укоризненно.

— Ну что ты такое говоришь? Это же сам Федор Ильичев! Ой, я тебе не рассказывала? — Шоу как раз прервали на рекламу, мама пришла в сознание и обратила внимание на Веронику. — Представляешь, тети-Лидина племянница участвовала в этом шоу! Юленька, она в Москве учится, в Финансовой академии. Такая талантливая девочка…

— Да-да, я помню, — кивнула Вероника.

Дети и племянники маминых подруг все поголовно были успешны, талантливы и счастливы в личной жизни — в отличие от Вероники. А занимались они исключительно тем, что с утра до ночи навещали мам.

Юленька, если Вероника ни с кем ее не путала, училась на платном отделении какого-то задрипанного вуза и с завидным постоянством тянула с родителей деньги «на учебу».

Благодаря знакомству с Тимофеем Вероника научилась считывать с фоток на страничках в соцсетях массу информации — помимо той, что была выложена в общий доступ. Она готова была спорить на последний грош, что учеба — пожалуй, последнее, чем Юленька занимается в Москве. Но с мамой своими выводами не делилась. Бог с ней, с Юленькой, и прочими талантливыми детьми. Маминым сказкам Вероника перестала верить лет примерно в двенадцать и тогда же решила, что ничьи дети ей не указ. Маме она улыбалась, кивала, но поступала всегда по-своему. «Вся в отца», — безнадежно комментировала ее поступки мама.

— Так вот, — воодушевленно продолжила та, — Юленьке предложили участвовать в шоу, представляешь?

— В самом шоу или в съемках? — уточнила Вероника. С досадой подумав, что Тимофей пускает в нее свои занудливые корни чем дальше, тем глубже. Вот, казалось бы, какое ей дело до этой Юленьки, которую встреть на улице — не узнает? Так нет же, блин! Непременно надо выяснить. — В шоу участвуют те, кто готовит блюда. А помимо них, есть еще целая толпа народа — те, кто сидят в зале и хлопают в ладоши.

— Юленька не готовила, — с неудовольствием признала мама. — Но она подошла к самому Ильичеву! У нее есть фотография с ним, тетя Лида мне присылала.

— Я тебе тоже пришлю, — не сдержалась Вероника. — Хочешь?

Мама захлопала глазами.

Вероника уже ругала себя за порыв, но деваться было некуда. Она демонстративно провела пальцем по экрану смарта. Нашла в записной книжке нужный номер.

— Алло. Вован? Слушай, тут такая тема…

— Ну и где эта твоя Антонина?

Вероника и Вован топтались в холле на первом этаже телестудии. Дорогу загораживал турникет, рядом с турникетом сидел охранник. Для того чтобы пройти дальше, к турникету следовало приложить электронную карточку-пропуск. Пропусков у Вероники и Вована не было. В холле они топтались уже с полчаса, и охранник смотрел на них чем дальше, тем подозрительнее.

Интересно, задумалась Вероника, какой у него лимит по топтаниям? Сколько времени он дает людям на то, чтобы раздобыть пропуск, перед тем как предложить им валить, откуда пришли?

Вован театрально всплеснул руками.

— Ее зовут не Антонина, а Агния! Сколько можно тебе говорить? Неужели нельзя запомнить?

— Можно, — буркнула Вероника. — Только на фига, если ее тут все равно нет?

— Агния очень загружена на работе, я же объяснял. Сегодня жутко ответственная съемка, финал «Королей». Ты даже не представляешь, как нам с тобой повезло! Агния обещала, что как только вырвет свободную минутку, сразу спустится за нами.

— Надеюсь, она это сделает все-таки во время рабочего дня, — проворчала Вероника. — А не после того, как съемки закончатся и этот индюк домой свалит.

Настроение у нее было паршивым. Вероника сто раз успела пожалеть об обещании, которое так беспечно дала маме. И почему, интересно, думала, что оказаться на этом идиотском шоу так легко?.. Наверное, потому, что Вован хвастался без передыху! Его послушать, так в любую телестудию дверь с ноги открывает. Вот она, дура, и послушала. Хотя знает Вована третий год — как и то, что все его байки нужно делить на два. А лучше на пять. Вероника повернулась к Вовану, собираясь еще раз блеснуть едким остроумием, но сказать ничего не успела.

— Приве-ет! — с другой стороны турникета к ним спешила Агния.

О том, что это именно Агния и что спешит она именно к ним, хотя народу в холле толклось немало, Вероника догадалась сразу.

Длинные, ниже талии, волосы выкрашены в темно-рыжий цвет — только две широкие пряди, расходящиеся в стороны от пробора, белые. Пирсинг в правой брови, пухлые, подведенные оранжевой помадой губы, черная водолазка без рукавов, черная юбка-карандаш и тончайшие колготки в сеточку. Свою фотомодельную фигуру Агния несла на каблуках высотой примерно с Эйфелеву башню, не испытывая при этом, казалось, никаких неудобств. Всем своим видом она излучала открытость, креативность и что-то еще не менее трендовое. Одним словом, от прочих полубогемных подруг Вована Агния отличалась примерно ничем.

— Приве-ет, — в той же тональности откликнулся Вован.

Агния протянула через турникет две белые карточки с приклеенными скотчем надписями «гость».

Вероника и Вован по очереди приложили карточки к считывающему окошку. Пройдя через турникет, Вован обнял Агнию, они нежно прикоснулись друг к другу щеками.

— Знакомься, Агния. Это Вероника. Моя коллега.

— Очень приятно. — Агния улыбнулась. — Идемте. Простите, что задержалась, у нас такое творится! Форменный дурдом. Сегодня очень ответственная съемка, а Федор, как всегда, опаздывает. Вот только что приехал, только-только на грим посадили, представляешь? Всего двадцать минут до начала! — она обращалась к Вовану.

Тот понимающе покачал головой:

— Кошмар.

— Да не то слово! Но вы не волнуйтесь, — теперь Агния обращалась к Веронике, — Володя меня предупредил, я постараюсь провести вас к Федору. У него много поклонников. Он ломается, конечно; характер — сами понимаете, звезда есть звезда, но обычно все-таки соглашается дать автограф. В общем, я постараюсь выбрать момент.

— Спасибо, — проговорила Вероника, попытавшись стереть с лица кислую мину.

Не разочаровывать же Агнию, которой, похоже, и впрямь пришлось здорово напрячься для того, чтобы провести их с Вованом на съемки, сообщением о том, что ей-то самой Федор не встрял ни в какое место. И если бы не мама, ноги б ее тут не было. Сегодня, между прочим, в любимом клубе концерт любимой группы! А ей придется три часа таращиться на этого индюка, а потом еще ждать, пока у его величества найдется время дать автограф.

— И часто у вас так? — сочувственно поддержал Агнию Вован.

Является Агния его текущей девушкой, бывшей или будущей, Вероника не запомнила. В его случае статус девушки не имел значения, Вован ухитрялся поддерживать со всеми своими пассиями одинаково ровные и теплые отношения. Вероника поначалу только диву давалась, как ему это удается. А потом решила, что, поскольку девушки похожи друг на друга, словно капли воды, Вован, вероятно, попросту воспринимает их всех, как одну. И бросила об этом думать.

Агния всплеснула руками:

— Ох, да постоянно! Ты же понимаешь.

Вован изобразил лицом понимание. Погладил Агнию по плечу.

— Но сегодня, конечно, вовсе сущий ад, — продолжила Агния.

Они успели подняться на лифте на четвертый этаж и шли по широкому коридору мимо закрытых и открытых дверей.

В двери вбегали и выбегали люди, откуда-то тянуло ароматизированным табачным дымом. Кто-то проносился молча, кто-то на ходу здоровался с Агнией. Кто-то что-то куда-то тащил, дядька в рабочей спецовке с логотипом телеканала на спине ползал на коленях по полу, раскладывая какие-то провода.

Агния ловко обогнула дядьку и остановилась возле распахнутой настежь двери:

— Нам сюда. Заходите.

Вероника почему-то была уверена, что студия окажется похожей на театральный зал: в глубине помещения — сцена, остальное пространство заполнено зрителями. По крайней мере, когда она смотрела шоу по телевизору, впечатление создавалось именно такое.

На самом деле больше всего «павильон» (именно так это правильно называлось) напоминал огромный сарай с высоченным потолком.

С потолка свисали провода, камеры, осветительные приборы и черт знает что еще. Стены были уставлены металлическими лесами, устремленными ввысь и тонущими в полумраке. В помещении вообще оказалось темно, что, на взгляд Вероники, еще больше усиливало сходство «павильона» с сараем.

Освещалась единственная часть: та, где с минуты на минуту должно было начаться шоу, Вероника узнала ее по нарядному столу для готовых блюд. Стол был установлен на невысоком подиуме, фон создавали щиты с логотипом шоу. К одному из щитов был прикреплен экран.

— Аккуратней! — Вован подхватил за локоть Веронику, споткнувшуюся о толстый кабель. — Смотри под ноги, тут кругом провода.

— Вижу, — прошипела Вероника.

Провода были действительно повсюду. Тянулись под ногами, свисали со стен, лесов и потолка.

Ну и никакого зрительного зала в помине не было. Вместо него Вероника увидела небольшой загончик в несколько рядов, декорированный бутафорскими перилами и аркой. Загончик был рассчитан человек на пятьдесят. Камеры их потом размножают, что ли? По телевизору казалось, что тут сотни людей.

— Вов, а Вов, — позвала Вероника. Она задумчиво смотрела на арку из гипсокартона.

— У?

— А это на всех шоу — вот так?

— Как?

— Ну… — Вероника не сразу подобрала слово, — … убого? Это меня, получается, все детство того… обманывают?

— Хренасе, «убого», — удивился Вован. — Да тут одних операторов работает знаешь сколько? А знаешь, сколько стоит камера вот на таком кране? — Вован показал огромную конструкцию из железных палок с маленькой камерой на конце. — А микрофоны?.. «Короли» — дорогое шоу.

Вероника недоуменно пожала плечами.

— Вы присаживайтесь, — предложила Агния, — вон там есть места, — и повела их к загончику для зрителей.

Эта часть павильона то ярко освещалась, то снова тонула в полумраке. Крупная женщина с микрофоном в руке выкрикивала команды.

— Режиссер программы, — шепотом пояснила Агния. — Пока свет устанавливают, объясняет зрителям, как себя вести. Скоро начнется съемка.

Почти все кресла были заняты, Веронике и Вовану достались места с краю, в самом дальнем ряду. Вован галантно пододвинул для Вероники кресло. Заботливо спросил:

— Нормально? Хорошо видно?

— Прекрасно, — вздохнула Вероника, с тоской подумав о том, что шоу еще даже не началось. А съемки, по словам Агнии, займут не меньше трех-четырех часов.

«Сегодня самый ответственный день, — рассказывала Агния по дороге, — финал! На кастинге и битвах зрителей обычно нет, так что вам очень повезло».

«На битвах?» — переспросила Вероника.

Агния снисходительно улыбнулась.

«То, что показывают по телевизору несколько месяцев, на самом деле снимают за три дня. Ну, в крайнем случае за четыре, если много неудачных дублей. В первый день снимают кастинг — это отборочный этап, на котором участники представляются сами и представляют свои блюда. Ой, вы бы видели, что творится! Такие кадры иногда попадаются, такое несут! Стихи читают, поют, пляшут, только что на головах не ходят. Одна дама даже стриптиз показывала. Только это при монтаже вырезали, конечно».

«То есть посмотреть — посмотрели?» — заинтересовалась Вероника.

Агния хихикнула и замахала ладошкой:

«Ой, да вы бы видели эту стриптизершу!»

«„Короли вкуса“ — шоу, Вероника, — объяснил Вован. — А на любом шоу нужно правильно себя подать, преподнести зрителям. Сделать так, чтобы тебя запомнили».

«Да-да, — кивнула Агния, — я об этом и говорю. Извращаются, как могут. В этом сезоне настоящий транс участвовал, представляете? До финала не дошел, правда, выгнали».

«Транс?» — переспросила Вероника.

«Ну, трансвестит. А что?» — Агния снова хихикнула.

«Я почему-то думала, что это шоу поваров, — буркнула Вероника. — И главное тут — хорошо готовить».

«Вероник, ты как ребенок, честное слово. — Вован снисходительно потрепал ее по плечу. — Хорошо готовить — понятно, но зрители ведь то, что ты приготовил, не попробуют. Зрителей нужно развлекать. Иначе рейтинг проекта рухнет — и привет. Продолжать шоу никто не будет. Участников об этом предупреждают в открытую, вот они и стараются кто во что горазд. Не исключаю, что транс был подсадной, кстати. Я слышал, что так тоже делают — приглашают актеров, чтобы создавали движуху».

Агния пожала плечами:

«Может быть… Так вот, на кастинге шеф пробует блюда и решает, кто из участников пройдет дальше. По телевизору это — восемь еженедельных выпусков, а на самом деле съемка длится всего один день. Потом день или два участники отдыхают, потом снимают то, как они готовят командами, а шеф выбирает — чье блюдо больше понравится. По результатам каждой битвы из каждой команды отсеивают по одному участнику. Ой, что в эти дни на кухнях творится, вы бы видели! Продукты друг у друга таскают, кастрюли, сковородки, только что не ножами кидаются. В прошлую битву одна дама другую разделочной доской по голове огрела».

«Повезло даме, — заметила Вероника. — Могла бы мясорубкой огреть. Или теркой шваркнуть».

Агния укоризненно покосилась на нее и закончила:

«В общем, после этого этапа остаются только три финалиста. Они спокойно уезжают по домам, выпуски монтируют, ставят в эфир. И финал снимают уже через несколько месяцев. Вот как сегодня. Почему и говорю: вам повезло. Следующая такая съемка будет только в конце нового сезона. Если, конечно, будет новый сезон».

«А он разве под вопросом?» — удивился Вован.

«Да вряд ли, рейтинг у проекта высокий. Но мало ли, все может быть».

«А долго будут снимать?» — вмешалась Вероника.

«Как пойдет. Обычно часа четыре, не меньше».

Вероника на всякий случай прикусила язык. И в сотый раз напомнила себе, что уж Агния в пристрастиях ее мамы точно не виновата.

Она сидела в кресле и с тоской ждала начала шоу.

А перед зрителями жестикулировала женщина с микрофоном. Долго и занудно, словно обращаясь к законченным дебилам, рассказывала, по какой команде следует аплодировать, а по какой — прекращать аплодировать. Наказала не лезть в камеры, не махать в объектив ручкой, не слать воздушные поцелуи и не передавать приветы родным и близким.

После чего началась репетиция.

«Аплодисменты!.. Стоп!.. Мужчина, вы не расслышали? Я же сказала — стоп! Еще раз!.. Аплодисменты!»

Над головами ездили камеры на этих самых «кранах», в глаза светили прожекторы. Казалось, что с каждой минутой вокруг становится все жарче.

— Кошмар какой-то, — прошептала Вероника на ухо Вовану. — Озвереешь, блин… А в кино сниматься — еще хуже, да?

— Рядом не стояло, — фыркнул Вован. — Актерский труд — очень тяжелый и неблагодарный. Сто потов сойдет, пока одну сцену снимут.

Вероника едва ли не впервые в жизни посмотрела на Вована с уважением. А женщина-режиссер, после примерно десятого прогона, наконец удовлетворилась звучанием аплодисментов. Скомандовала:

— Все. Начинаем!

По щитам побежали огоньки, зрители заученно зааплодировали. А на подиум вышел человек, из-за которого Вероника считала свой сегодняшний вечер похороненным заживо.

Теперь, к изумлению Вероники, аплодисменты грянули и впрямь от души. Видимо, далеко не все пришли сюда, повинуясь дочернему долгу. Кому-то этот упырь и правда нравился.

Выглядел Федор Ильичев… ну, в общем-то, как Федор Ильичев. Разве что ростом поменьше (по телику он казался огромным), а в боках пошире. Ну, и возраст. Вероника почему-то считала, что Ильичеву около сорока. Сейчас подумала, что, пожалуй, за пятьдесят.

Главная звезда шоу, бодро отпуская сочиненные сценаристами шутки, поздоровался со зрителями. Напомнил, ради чего они здесь собрались, и предложил оглянуться назад — посмотреть, с чего все начиналось. После этого на экране за его спиной запустили нарезку из предыдущих выпусков, про каждого участника, добравшегося до финала.

На подиум поочередно вышли и встали у стола рядом с Ильичевым двое мужчин и женщина.

Имен Вероника не запомнила. Одного из мужиков, постарше, про себя окрестила Живчиком. Он ни секунды не стоял без движения: вертел головой, всплескивал руками, аплодировал по поводу и без, только что не подпрыгивал на месте. Второго, парня своего возраста, Вероника назвала Красавчиком — за приятное лицо, обаятельную улыбку и атлетическую фигуру, очертания которой угадывались даже под белым поварским халатом. А женщина получила прозвище Леопардиха — за копну иссиня-черных волос, макияж в стиле femme fatale, пышность форм и жгучий взгляд густо подведенных глаз. Вероника решила, что такая женщина просто обязана обожать лосины леопардовой расцветки.

Ролики об участниках она смотрела, стараясь не зевать. От нечего делать достала смартфон, зашла на сайт телеканала и изучила рейтинги. Была уверена, что лидирует Красавчик, но с удивлением обнаружила, что Леопардиха от него почти не отстает. Шоу, как ни странно, смотрели не только женщины.

Ба-амм!

Успевшая переключиться на прохождение теста «определите ваш внутренний возраст» Вероника подпрыгнула на месте. Оказалось, что ничего страшного не произошло: на подиуме ударили в гонг. Начинался основной этап, соревнования финалистов.

Состязались они, насколько поняла Вероника, в кондитерском искусстве. Первым свое творение представлял Живчик.

На экране снова запустили ролик: Живчик месит тесто; с загадочным лицом что-то в него добавляет; орет на Красавчика за то, что угнал у него миксер, — Красавчик, держа в руках этот самый миксер и непринужденно улыбаясь, делает вид, что глух от рождения; и, наконец, торжественно ставит в духовку противень.

Пирожные, выложенные на большое блюдо, Живчик под аплодисменты зала вынес откуда-то из темноты и поставил на стол перед Ильичевым. На экране блюдо показывали крупным планом, и Вероника невольно сглотнула — выглядели пирожные более чем аппетитно. Изящные башенки из бисквита и белоснежного крема, политые сверху шоколадом, украшенные спелыми ягодами малины, черники и зелеными листиками мяты. Смотрелось это просто изумительно, Вероника взглянула на Живчика с восхищением. Такие пирожные не есть надо, а на выставку отправлять. Если это еще и вкусно, то на месте Ильичева она не задумываясь отдала бы Живчику первое место.

Вероника тихонько толкнула Вована.

— Слушай, Вов. А этот проглот целое блюдо пирожных сожрать ведь не сможет, да?

Вован гыгыкнул:

— Рано или поздно все об этом задумываются… Нет, конечно. Ильичев одно-то не съест. Попробует кусочек, остальное унесут. Без понятия, кто эту красоту доедает, — опередил он следующий вопрос Вероники. — Все хочу спросить у Агнии, но забываю.

Вероника вздохнула.

Ильичев между тем с помощью ножа и небольшой двузубой вилки отрезал кусочек пирожного. Отправил в рот.

Участники, стоящие у стола, и зрители в загончике замерли. Вероника поймала себя на том, что тоже замерла.

— Неоднозначно, — после долгой театральной паузы обронил кондитерский гуру.

Снова занес над пирожным нож и вилочку. Постоял в раздумьях и бросил приборы на стол.

Приказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Унесите.

Невозмутимо взял со стола чайную чашку и отпил из нее чая.

Человек в костюме официанта унес блюдо. Живчик схватился за сердце. Леопардиха фыркнула, Красавчик придвинулся к Живчику и забормотал на ухо что-то утешительное. Кажется, товарищу он искренне сопереживал; Вероника подумала, что Красавчик ей, пожалуй, нравится — в отличие от Леопардихи.

— Все, да? — спросила она у Вована. — Он не прошел дальше?

— Ой, ну что вы! — К ним повернулась женщина, сидящая впереди. — Это же Федор Владимирович! — Имя Ильичева она произнесла с благоговением. — Он такой артист, у него никогда не угадаешь! Всегда в последний момент все решает. Может, он попробует следующее блюдо и потребует, чтобы пирожные принесли обратно. А может, и правда о них не вспомнит. Мы с мужем много раз пытались угадать, но тут не предскажешь.

«Да уж», — мысленно фыркнула Вероника. Поди знай, чего там ильичевская левая пятка пожелает. Спортивные соревнования все-таки намного честнее. И судья там не единственный. А здесь, получается, от мастерства участников вообще ничего не зависит.

Она почему-то была уверена, что пирожные великолепны. И Живчика, который потратил на их создание хрен знает сколько времени, а сейчас убежал с подиума едва не рыдая, было жалко до смерти. Ему ведь этот гад даже не сказал ничего!

«Унесите» — и все. И мучайся теперь… Кошмар.

«Чтоб ты этим тортом подавился, козлина безрогий», — думала Вероника, глядя на то, как под демонстрируемый на экране следующий ролик Леопардиха вносит на блюде торт в виде снеговика.

Снеговик держал в руке шоколадную метлу и глядел на зрителей блестящими карамельными глазами. Нарисованные на белоснежной физиономии смущенная улыбка и румянец щек показались до того милыми, что Вероника снова невольно восхитилась. Снеговик как будто очень хотел, но в то же время страшно стеснялся понравиться зрителям. «Лапушка какая, — пронеслось в голове у Вероники. — Вот уж не подумала бы, что Леопардиха может такое чудо сотворить!»

Кажется, она начала понимать, почему мама смотрит это шоу. В свои творения повара вкладывали если не всю душу, то очень большую ее часть.

«А этот индюк сейчас опять попробует и скажет: „Унесите!“ Да чтоб у тебя с этих тортов понос начался! Тогда и автограф просить не придется».

Ильичев бесил Веронику чем дальше, тем больше. Она вдруг очень ярко представила, как подходит к нему за автографом, он смотрит на нее своим мерзким взглядом — вскользь, будто на пустое место, — а она протягивает ему выданный мамой блокнот. Даже не блокнот — записную книжку в кожаном переплете, мама хранила ее с юности.

Телефонные номера, по которым уже много лет никто не смог бы дозвониться, стихи, цитаты из книг. Все выписано твердым, красивым маминым почерком, на всю книжку — ни единой помарки. А она протянет эту книжку Ильичеву, который, возможно, руки-то не вытер после того, как попробовал очередное небрежно забракованное произведение искусства. И скажет что-нибудь вроде: «Ну?..»

Тут-то Вероника ему и выдаст. И «гну», и еще много разного… Она вдруг так ярко представила себе эту сцену, что уже была готова вскочить со словами: «Да подавись ты своим автографом!»

То, что Ильичев ни с того ни с сего действительно начал давиться, поняла не сразу.

А он и правда подавился. Хотя снеговика попробовать не успел, только вырезал из основания кусочек на пробу. Поднес вилку ко рту — и закашлялся. Сначала — явно пытаясь сдержаться, потом все сильнее, потом бросил нож и вилку. Схватился за горло.

Кашель стал натужным, перешел в хрип. Ильичев уже не кашлял — задыхался. Глаза выкатились из орбит, потекли слезы. Ильичев попятился, силясь устоять на ногах…

Все происходило в полной тишине. Похлопать звезду по спине, предложить воды, элементарно спросить: «Что с вами?» — как будто никто не решался. Ильичев задыхался, багровел, пытался выкрикнуть что-то — но так и не сумел. Упал.

И больше не двигался.

Первой очнулась женщина-режиссер. Рявкнув: «Стоп!», бросилась к упавшему.

— Федор Владимирович! — попыталась похлопать Ильичева по щекам. Но, видимо, никакого эффекта не добилась и скомандовала: — Врача! Срочно!

И вот тут поднялся настоящий переполох — как будто командой позвать врача женщина сорвала стоп-кран. На подиум хлынул и персонал студии, и зрители из зала.

— Он дышит? — спросила Вероника.

Они с Вованом сидели пусть и высоко, зато с краю, проталкиваться сквозь толпу не пришлось. Вероника оказалась рядом с Ильичевым и стоящей возле него на коленях женщиной-режиссером одной из первых.

Пройти курсы оказания первой помощи Тимофей заставил Веронику еще после дела Сигнальщика[1]. Именно тогда он принял решение, что теперь они будут расследовать не только дела, убранные в архив, но и свежие. К новой для себя деятельности Тимофей готовился обстоятельно — как делал всё и всегда. Сам закопался в справочники, учебники и статьи по современной криминалистике, а Веронику отправил на курсы самообороны и оказания первой помощи.

— То есть сам ты самообороняться не планируешь?! — попробовала тогда возмутиться она. — И первую помощь оказывать тоже? Это мне предстоит не только носиться, как ошпаренной, но еще оборонять тебя и работать медсестрой?

Тимофей спокойно кивнул:

— Я тоже собираюсь освежить кое-какие навыки. Но мне для этого не нужно выходить из дома.

— Интересно, какие?

Что произошло в следующую секунду, Вероника не поняла. Только что Тимофей невозмутимо покачивался в гамаке, а она сидела в его кресле. Через мгновение оказалось, что Вероника лежит на полу на животе, а Тимофей оседлал ее спину и завел руки назад.

— Из такого положения очень удобно, например, свернуть тебе шею, — тем же бесстрастным тоном прокомментировал свои действия он. У него даже дыхание не сбилось от броска. — Или надеть на тебя наручники. В зависимости от ситуации.

После этого Тимофей встал, помог подняться офигевшей Веронике и все так же спокойно улегся обратно в гамак. Вероника села в кресло. Задумчиво потерла запястья. Посмотрела на Тимофея:

— Чего еще я о тебе не знаю?

Тимофей развел руками:

— Все, чего я не рассказывал. По-моему, очевидно.

— Да уж… И давно ты умеешь шеи сворачивать?

— Достаточно.

— А… зачем ты это умеешь?

Тимофей вздохнул. Если бы отказался отвечать, Вероника бы не удивилась — он терпеть не мог разговоры о своем прошлом. Но все же неохотно отозвался:

— Я был слабым, недружелюбным подростком. Эмигрантом с жутким акцентом, делающим ошибки в словах и построении предложений. Сверстники таких, как я, мягко говоря, недолюбливают. А перевести меня на домашнее обучение мама отказалась. Ее психолог считал, что для лучшей социализации мне необходимо посещать школу. В его профессиональных навыках лично я сомневался, но поделать с этим, разумеется, в то время ничего не мог. Просьбы оставить меня в покое на одноклассников не действовали. Пришлось научиться применять другие методы.

Вероника вытаращила глаза.

— Как тебя в школу-то пускали, с такими «методами»?!

Тимофей улыбнулся:

— В школе было лишь начало пути. Все, чего я хотел тогда, — научиться давать отпор. А потом немного увлекся.

Вероника только головой покачала. Как умеет «увлекаться» Тимофей, она знала не понаслышке.

Дальше роптать не посмела, на курсы по оказанию первой помощи записалась и честно их закончила, даже какой-то сертификат получила. Но применять знания на практике до сих пор не приходилось.

— Он дышит? — Вероника опустилась на пол рядом с женщиной-режиссером.

«Проверьте, есть ли дыхание», — всплыла в голове вытверженная наизусть строка инструкции. Вероника, как учили на практических занятиях, одной рукой запрокинула голову Ильичева, а другой взяла его за нижнюю челюсть.

«… Если грудная клетка поднимается, а щекой вы ощущаете поток воздуха — дыхание есть». Грудная клетка Ильичева не поднималась. И потока воздуха Вероника тоже, как ни старалась, не чувствовала.

До сих пор она испытывала скорее досаду, чем беспокойство: надо же было Ильичеву выбрать для обморока такой неудачный момент! А вдруг его сейчас в больницу заберут? И попробуй тогда объясни маме, что от нее это ну никак не зависело. А сейчас, когда вдруг поняла, что Ильичев и правда не дышит, Вероника почувствовала, что ей самой стало нехорошо.

Она приложила пальцы к сонной артерии Ильичева, пытаясь нащупать пульс. Уговаривала себя, что ей показалось. Не может такого быть, показалось!.. Но пульса не было. И сердцебиения Вероника не слышала.

— Что с ним? — требовательно спросила женщина-режиссер. Другим тоном она, похоже, разговаривать не умела.

— Об этом лучше спросить у врача, — припомнив наставления Тимофея о том, что в любой непонятной ситуации последнее, что стоит делать, это брать на себя чужие обязательства, поспешно отбрехалась Вероника.

Она переместила руки на грудную клетку Ильичева и начала делать непрямой массаж сердца, однако с каждым нажимом все острее понимала каким-то шестым чувством, что толку не будет.

Делать искусственное дыхание и массаж кому-то, кроме манекена на курсах, до сих пор ей не доводилось. Она сосредоточилась на том, чтобы восстановить в памяти порядок действий, предписанный инструкцией. Когда жизнь превращается в хаос, четкая инструкция — это то, что помогает тебе не скатиться в истерику.

— А вы что, не врач?! — возмутилась женщина. — А для чего вы тогда к нему полезли? Сделайте что-нибудь!

— Пытаюсь, — огрызнулась Вероника. — У меня есть сертификат об окончании курсов медицинской помощи. В данном случае это лучше, чем ничего. Дайте салфетку или чистый платок!

Кто-то сунул ей какую-то тряпицу. Вероника накрыла ею приоткрытый рот Ильичева и, глубоко вдохнув, наклонилась, чтобы поцеловать «спящего красавца». Ильичев не подавал признаков жизни.

Вероника вернулась к непрямому массажу сердца. Краем сознания отметила, что в павильоне сделалось тихо. Наверняка все сейчас молча смотрят на нее, как на шамана, исполняющего обряд.

Искусственное дыхание, непрямой массаж сердца, искусственное дыхание… Сколько прошло времени? Кажется, безумно много. Вдруг Вероника обнаружила, что просто сидит на коленях рядом с неподвижным Ильичевым.

— Что?! — тормошила ее женщина-режиссер. — Он дышит?

— Нет, — сказала Вероника.

— Так что же вы?..

Вероника посмотрела ей в глаза и медленно, раздельно произнесла:

— У него нет ни дыхания, ни сердцебиения уже минут десять. Теперь уже никто ничего не сможет сделать.

— Мама меня убьет, — пробормотала Вероника, глядя, как сотрудники скорой укладывают тело Ильичева на носилки. — Вот тети-Лидина Юленька — та, конечно, наизнанку бы вывернулась, но сперва взяла бы у Ильичева автограф! И уж только потом позволила откинуться. А я — как всегда. — Она обреченно вздохнула.

— Если хочешь, можем вместе поехать к твоей маме, — предложил Вован.

При всех своих особенностях, другом он был отличным. Пару раз, когда возникала необходимость продемонстрировать маме наличие у Вероники личной жизни, ездил вместе с ней в Энск, где честно отыгрывал роль «молодого человека».

— Я подтвержу, что ты пыталась взять автограф. Ты же не виновата, что он умер — мало ли, чем болел.

Вероника пожала плечами.

— Сердце, наверное. Инсульт или инфаркт… Хотя странно. От сердца вроде не задыхаются.

— Никакое это не сердце! — Вероника и Вован вздрогнули от неожиданности — не заметили, как сзади подошла Агния. — Врач велел полицию вызывать.

— Полицию?

— Ага, — кивнула Агния. — Врач сказал, что он не эксперт, но налицо все признаки отравления. Ильичев то ли съел что-то несвежее, то ли выпил, а в таких случаях положено вызывать полицию. Уходите, а то потащат в свидетели, до утра отсюда не выберетесь. У нас как-то было, что у певца одного, которого на интервью пригласили, айфон украли — новый, последней модели, — так часов шесть никого из студии не выпускали. Пока все обыскали, да пока всех опросили…

— Нашли? — заинтересовался Вован.

Агния мотнула головой:

— Не-а. Говорю же, только время зря потеряете… Идемте, я вас через задний ход проведу. — Она решительно ухватила Вована под руку.

Вероника оглянулась на сцену. Врач со скорой, присев к столу, с которого так и не убрали торт в виде снеговика, с непроницаемым видом заполнял какие-то бумаги. Второй мужчина в синей форме говорил по телефону. Карамельные глаза снеговика смотрели в опустевший загончик, где не осталось ни одного зрителя, печально и растерянно.

— Это медбрат. Полицию вызывает, — кивнула Агния на мужчину в форме. — Я же говорю.

— Идем, Вероника, — поторопил Вован.

Вероника позволила себя увести. Уходить почему-то не хотелось, но, объективно, в павильоне ей было делать нечего. Не присоединяться же к людям, пытающимся украдкой сфотографировать лежащего на полу Ильичева, Веронику от такого с души воротило. Она готова была спорить на последние деньги, что сенсационная новость о смерти звезды уже вовсю гуляет по Сети.

Вероника посмотрела на часы. Теоретически на концерт она еще успевала. Оставалось понять, чего больше хочется: в клуб или к Тимофею, рассказать о том, как бездарно провалилась попытка взять автограф. Все-таки Тиша есть Тиша. Сейчас как нырнет в Сеть! Как начнет с бешеной скоростью перебирать вкладки — интервью Ильичева, его соцстраницы, слухи, сплетни, домыслы — и за то время, что Вероника вскипятит чайник, поставит звезде диагноз. Причину смерти определит быстрее, чем любые эксперты…

Агния, как и обещала, отвела их к служебному лифту. Сказала, что нужно спуститься на первый этаж, а дальше уж они не заблудятся — выход там единственный, ведущий на служебную парковку. После чего распрощалась и убежала.

Вероника с Вованом спустились вниз и нужную дверь действительно отыскали без труда. Вышли на улицу, в душный августовский вечер.

— …не знаю, малыш, — прозвучало вдруг возле самого уха Вероники.

Рядом со служебным входом, под табличкой с перечеркнутой сигаретой стоял полный, невысокий мужчина. Он был одет в джинсы и насквозь пропотевшую футболку с изображенным на груди штурмовиком из «Звездных войн». Мужчина отчаянно жестикулировал зажатой между пальцами сигаретой (Вероника почему-то подумала, что уже не первой) и нервно стряхивал пепел в высокую хромированную урну. Без поварского колпака и белого халата Вероника не сразу узнала Живчика.

— …в общем, ничего пока не знаю, — закончил фразу он. На вышедших из дверей Веронику и Вована глянул мельком и тут же отвернулся, перестал обращать на них внимание. — Не ожидал, конечно. Не ожидал…

Вован, оказавшись на улице, достал из кармана айкос. От табака он уже пару лет как отказался.

Вероника вздохнула: придется ждать. Сюда они приехали на машине Вована, и она рассчитывала, что он подбросит ее до метро. А на ходу Вован не курил. Уверял, что это вредно для здоровья, но Вероника считала, что причина в другом: Вован попросту не умеет делать два дела одновременно. Пришлось топтаться рядом. А заодно волей-неволей слушать разговор Живчика.

— Что-что, говоришь? — переспросил тот. — А-а, ну это да-а! Федор — та еще тварь, конечно. Хлебом не корми, дай над людьми поиздеваться. Ему, понятное дело, рейтинг, а мне — каково? Ну да ладно. — Живчик вдруг злорадно рассмеялся. — Еще попляшет у меня этот ублюдок! Ох, попляшет. Думает, небось, что я такой же червяк, как Олежек или эта корова сисястая! А вот хрен там…

«Олежек — это, наверное, Олег Корсаков», — вспомнила Вероника имя Красавчика. А «корова сисястая» — Леопардиха. Как он ласково о коллегах, надо же! А на общих фотографиях да на камеру — лыбится, небось… Фу, какой мерзкий. Понятно, конечно, что конкуренция, но все равно. Олежек, кстати, вряд ли себя так ведет, у того по лицу видно, что порядочный парень.

Слушать Живчика показалось еще более отвратительным, чем наблюдать за людьми, которые фотографировали мертвого Ильичева.

Вероника с нетерпением ждала, пока Вован закончит дымить айкосом и они наконец пойдут к машине. От Живчика сердито отвернулась. И натолкнулась взглядом на выскочившую из дверей служебного входа девушку.

Здесь вообще оказалось разве что чуть менее людно, чем у главного входа, народ так и сновал туда-сюда. Девушка привлекла внимание Вероники бледным лицом и отчаянным видом. Она прижимала к уху телефон, но не разговаривала, явно пыталась кому-то дозвониться.

— Ну же! — услышала Вероника. — Ну возьми ты трубку!

Но трубку, видимо, не брали. Девушка, подождав, сбросила звонок — и тут же набрала номер снова.

«С парнем поругалась, — сочувственно подумала Вероника. — Или с мамой». Девушка была одета так, как обычно одевается персонал в парикмахерских и салонах красоты: поверх платья — фартук с большими накладными карманами, на ногах удобные босоножки без каблука. К фартуку сбоку были прицеплены зажимы для волос, а из кармана торчала расческа.

Таращиться на девушку, которая как выскочила, так и застыла у входа, было неприлично. Но с другой стороны продолжал разоряться Живчик, грозя кому-то страшными карами.

— …в общем, заплатит мне этот кретин, — услышала Вероника. — За все заплатит! Тоже мне, звезда.

Прозвучало это еще злораднее, чем раньше. И в этот момент в голове у Вероники что-то щелкнуло. Слово «звезда» состыковалось с фамилией «Ильичев». Мелькнуло недавнее воспоминание: перекошенное рыжебородое лицо, выпученные глаза и отчаянный хрип. Предсмертный…

Вероника вцепилась обеими руками в плечо Вована.

— Ты чего? — удивился он.

— Стой тут, — чуть слышно, стараясь не привлечь внимание Живчика, выдавила Вероника. — Вот с этого, — кивнула на Живчика, — глаз не спускай, понял?!

— Угу, — осторожно сказал Вован. И попробовал отцепить от рукава своей дизайнерской рубашки Вероникины пальцы. — А что случилось-то?

— Пока не знаю… Главное, не упускай его! Попытается сбежать — сразу же звони мне. Понял?

— Угу. А зачем ему пытаться?

Но дальше Вероника не слушала. Она, мысленно вознося молитвы божеству, покровительствующему беспечности Агнии, которая даже не подумала забрать у нее и Вована пропуска, бросилась к служебному входу.

Страшное подозрение необходимо было срочно проверить.

Пока Вероника поднималась на лифте (казалось, что он ползет бесконечно долго, пешком на четвертый этаж добежала бы гораздо быстрее, но понятия не имела, где тут лестница), вспоминала все, сказанное Живчиком. И слова его пугали чем дальше, тем больше.

«Не ожидал…»

«Федор — та еще тварь…»

«Думает, небось, что я такой же червяк, как Олежек…»

Трех минут, проведенных в лифте, хватило, чтобы укрепиться в подозрениях. Выйдя из лифта и направляясь к нужному павильону (Вероника от души надеялась, что дорогу запомнила правильно), она позвонила Вовану.

— Ну, как он там?

— Кто? — удивился Вован.

— Конь в пальто! — взвыла Вероника. Никак не могла привыкнуть к тому, что тупизна Вована имеет свойство в ситуациях, когда тупить нельзя, расцветать особенно пышным цветом. — Этот, с шоу! Рядом с тобой стоит.

— А он разве с шоу? — удивился Вован. — О, надо же! Точно. Как ты разглядела-то? Я его без колпака не узнал…

— Не таращься там, — цыкнула Вероника. — Спугнешь. Как он?

— Ой, да просто кошмар!

— Что-о?! — Вероника аж остановилась. — Что случилось? Он сбежал? Беги за ним, быстро!

— Почему — сбежал? — изумился Вован. — У него грим потек. Ужас натуральный, ты бы видела! Впрочем, неудивительно, при такой-то жаре. Не надо было ему из здания выходить, там кондиционеры.

Перед тем как ответить, Вероника заставила себя мысленно сосчитать до пяти. Аутотренинг, который Тимофей посоветовал ей освоить специально для общения с Вованом.

— Стой там, — процедила она, — и глаз с него не спускай. Если попробует сбежать, беги за ним и вызывай полицию! И звони мне.

— Хорошо. А что…

— Все, Вов. До связи, — Вероника сбросила звонок.

Она уже подходила к нужной двери. И увидела, что с другой стороны коридора к этой же двери приближаются два мужика в полицейской форме. Рядом с ними цокала каблуками Агния — она, если Вероника правильно поняла, выполняла в студии обязанности «подай-принеси». Сейчас вот, судя по всему, женщина-режиссер отправила Агнию встречать полицейских.

«Надо же, как быстро приехали, — удивилась про себя Вероника. — А говорят еще, что полицию у нас не дозовешься!»

Хорошо это или плохо, что полицейские уже здесь, она пока не определилась. С одной стороны, хорошо: сбежать у Живчика не получится. А с другой стороны, опыт общения Вероники с представителями власти, хоть был не очень богатым, уверенно подсказывал: посторонних эти дядьки тут не потерпят. И выслушивать странные предположения какой-то левой девицы не станут. Уж до тех пор, пока все не облазят и не составят протокол, точно. А значит, проверять свое предположение — в котором, кстати, она сама-то до конца не уверена, — надо как можно скорее.

Вероника дождалась, пока сопровождаемые щебетом Агнии полицейские войдут в павильон. Сама на цыпочках прокралась следом. Для того чтобы, как и ожидала, услышать уверенную команду:

— Посторонние, покиньте помещение!

Полицейский, который командовал, чем-то напомнил Веронике лейтенанта Никитина из Смоленска — хотя был постарше и поплотнее на вид. Впрочем, времени на то, чтобы долго его разглядывать, не было.

Воспользовавшись поднявшейся суетой и разбирательствами в духе: «Вы сотрудник студии? Да?.. Предъявите документы. А вы?.. Не сотрудник? В таком случае покиньте помещение», Вероника тихонько проскользнула туда, куда стремилась, — за перегородку, отделявшую место проведения шоу от кухни, где готовили блюда.

Прежде ей в таких местах бывать не доводилось. На подруг, мечтающих стать актрисами, Вероника и в детстве-то смотрела с недоумением, а уж после знакомства с Вованом, после его рассказов о чудесах, творящихся на съемочных площадках и за театральными кулисами, утратила последние иллюзии относительно «фабрики грез». Но по сторонам оглядывалась с интересом.

Думала почему-то, что здесь будет тесно, но пространство за перегородкой оказалось едва ли не больше, чем то, где снимали шоу. Это было такое же полутемное помещение, уставленное лесами и оплетенное проводами. И центр этого пространства занимала кухня. То есть все, что потом показывали по телевизору, действительно готовили прямо здесь — хотя Веронике почему-то казалось, что это должно происходить в другом месте.

Кухню она видела в шоу мельком, особо не присматривалась, но сразу ее узнала. По нарядным, ультрасовременным позитивно-оранжевым шкафчикам и длиннющим разделочным столам.

Холодильники, духовые шкафы, гигантская вытяжка над варочной поверхностью и серебристые столешницы, уставленные посудой и кухонными приборами, — все в точности такое, как по телевизору.

Неожиданностью оказалось то, что в кухне было только три стены. Четвертая отсутствовала — проем, в котором она могла бы находиться, занимали камеры, осветительные приборы, раскладные стулья и прочее киносъемочное добро, названий которому Вероника не знала. Второй неожиданностью оказалось то, что длинные горизонтальные окна в стенах кухни, которые на экране выглядели зеркалами, тоже прятали позади себя камеры. То есть происходящее в кухне снимали со всех возможных ракурсов.

Сейчас кухня была пуста. Ни Красавчика, ни Леопардиху Вероника не увидела. Возле камер тоже никого не было, и даже свет показался приглушенным. Ну, логично, в общем-то: тут, на кухне, съемки закончились. Сейчас действо переместилось на другую сторону перегородки. И Вероника оказалась здесь с целью совершенно конкретной.

Улика! Вот что ей нужно, чтобы заставить полицейских обратить на себя внимание. Оглядевшись по сторонам и никого не увидев, Вероника прошла мимо камер и оказалась в кухне.

Посреди помещения стоял большой стол, на нем лежала круглая дощечка, а в дощечку были воткнуты длинные деревянные шпажки, унизанные крошечными пирожными. Пять шпажек: с белоснежными, розовыми, кофейными, лимонными и светло-зелеными произведениями кондитерского искусства. «Творение Олега Корсакова», — поняла Вероника. Которое Ильичев не только не попробовал, но даже увидеть не успел.

А выглядели пирожные восхитительно. И никаких сомнений в том, что на вкус они тоже бесподобны, у Вероники не было. Она с трудом заставила себя вспомнить, зачем вообще сюда пришла…

Так, сосредоточиться! Если эти пирожные здесь, значит, должны быть и другие. Те, которые приготовил Живчик… Вероника беспомощно огляделась по сторонам.

Это была профессиональная кухня, а не коммунальный бардак в студенческой общаге. Здесь, несмотря на то, что трудилось аж несколько поваров, царил порядок. Не то место, где что-то может затеряться.

Сердце быстро и нехорошо забилось. Как множество раз было тогда, в деле Сигнальщика: ощущение, что рядом с тобой — убийца, человек, который перешагнул черту. И больше того — остановить его можешь только ты. Странное ощущение — пугающее, но в то же время будоражащее.

— О, привет еще раз, ты чего тут? — послышался удивленный голос Агнии. Она тоже зачем-то пришла на кухню.

— Где пирожные? — спросила Вероника.

— А? — Агния даже не повернула головы на вопрос. Она тут была по своим делам и на Веронику перестала обращать внимание сразу после формального приветствия. Рассеянно озиралась по сторонам. — Слушай, там, правда, полиция уже разбирается. Шла бы ты, пока не припахали… Знаешь ведь, как бывает… Им лишь бы сцапать кого, а там уже смотреть будут… На кого можно повесить побольше, на того и повесят…

На этот счет Вероника не парилась. Потраченного времени будет, конечно, жаль, и концерт совершенно точно придется пропустить. Но «повесить» на нее что в голову взбредет у полиции однозначно не выйдет. По крайней мере, до тех пор, пока на ее стороне работает Тимофей — недавно разжившийся абсолютно легальными адвокатскими корочками.

— А где пирожные, которые приготовил этот… — Вероника осознала, что так и не запомнила имени-фамилии Живчика. — Ну, второй. Не эти, а другие, — указала она на шпажки.

Мысленно взвыла: «Блин, я как будто язык только вчера учить начала!» Но Агния вопрос поняла. Повернулась, в глазах сверкнул интерес:

— Да что вам всем так дались эти пирожные?

Веронике захотелось стукнуть Агнию по голове. Тупостью от Вована заразилась, что ли? Внимание-внимание, британские ученые выявили еще одну болезнь, передающуюся половым путем? Или Агния просто даже представить не могла, чтобы на их стерильной, ультрасовременной и суперпрофессиональной кухне кто-то приготовил смерть? Наверное, все-таки второе.

Агния жила в правильном мире. Мире, где наглого, но популярного телеведущего имело бы смысл обложить матом в прямом эфире, но не имело никакого смысла травить. По крайней мере, не так. Не на съемках, не здесь, не в присутствии зрителей. Агния ведь не слышала телефонный разговор Живчика…

— Где?! — зарычала Вероника.

— Да не знаю я! — рявкнула вдруг в ответ Агния. Внезапно оказалось, что огрызаться умеет не хуже Вероники. — Забрал кто-то.

— Кто забрал? — Вероника подскочила к ней и едва сдержалась, чтобы не схватить за плечи и не тряхнуть как следует.

Она вдруг поняла, что ее не только и не столько волнует сейчас улика против Живчика, сколько судьба человека, который унес эти чертовы пирожные. Поняла — и похолодела от нехорошего предчувствия.

— Слушай, да я понятия не имею! Ты что, с ума сошла?! — попятилась Агния. — Уборщицам отдали, наверное, помреж всегда так делает. Она у нас вечно на диете. Ну и вот, чтобы самой не соблазниться и никого из команды не соблазнять, отдает. Иначе мы с этой их кулинарией через месяц в дверь пролезать перестанем. Пару штук всегда оставляют, на случай, если Федору моча в голову ударит или подснять что-то понадобится. А остальное уборщицам отдают. Доходы-то у них — сама понимаешь.

— Понимаю, — процедила Вероника. — И где у вас тут уборщицы?

— Там, — махнула рукой Агния. — Прямо по коридору и направо.

Но устремиться в направлении «там» Вероника не успела.

В кухню, задев плечом камеру, споткнувшись о пучок проводов на полу и выругавшись, вошел тот самый полицейский, похожий на Никитина. Его сопровождал человек в халате, с чемоданчиком. Криминалист, наверное, или как там они называются? У Агнии при виде их глаза округлились совершенно.

— Что это вы, девушки, делаете на месте преступления? — нахмурился следователь.

Но сбить себя с толку Вероника не позволила.

— Место преступления — там, — напомнила она. Указала в сторону перегородки. — А если не хотите, чтобы сюда кто-то заходил, надо было опечатывать. У нас пока еще свободная страна, где хотим, там и ходим.

И быстрым шагом прошла мимо опешившего от такого нахальства следователя. Напряглась, на всякий случай готовая к тому, что он бросится догонять, но мужику, похоже, было чем заняться помимо разборок с наглыми девицами. Он уже отдавал какие-то команды сопровождающему. Вероника услышала, что все отснятые материалы за этот день необходимо изъять в интересах следствия.

Ну и пускай просматривают. Все занятие…

Так. Что там сказала Агния? Прямо по коридору. Направо… Ага, вот. Неприметная дверка с табличкой: «Техперсонал».

Вероника толкнула дверь и оказалась в помещении размером с комнату в общежитии. Ведра, швабры, штабеля туалетной бумаги и полотенец, тележки, чистящие средства.

На стуле, который, судя по виду, был списан со съемочной площадки, сидела одетая в темно-серую форму женщина азиатской наружности. Когда дверь открылась, она отхлебнула чая, да так и замерла с глупым выражением лица.

— Стоять! — Вероника ворвалась внутрь, как ураган. — Ела?!

Уборщица держала в правой руке знакомое пирожное.

— Чито? — переспросила, не сразу проглотив чай.

— Это — ела?! — рявкнула Вероника, указывая на пирожное.

Только что исполненная решимости, она вдруг поняла, что не хочет, не может к нему прикасаться. От кулинарного шедевра словно бы веяло холодом, и казалось, что одно касание может отнять от жизни пару лет.

На колене у женщины лежала салфетка. Вероника схватила ее и забрала-таки пирожное — почти вырвала из толстых, мясистых пальцев. Положила на бортик мойки.

Женщина что-то неразборчиво забормотала. Вероника села перед ней на корточки, вцепилась взглядом. Раздельно проговорила:

— Ты. Ела. Пирожные?

— Не брала! — замотала головой та.

Ишь ты. Когда надо, все понимает. Мгновенно смекнула, что к чему.

— Я не брала! Наташа давала.

— Стоп. Какая Наташа? Кому давала?

— Наташа. Сменщица. Я пришла, она ушла.

До Вероники дошло, что женщину сейчас больше всего тревожит перспектива получить втык, а то и увольнение за поедание реквизита. Однако первый испуг быстро прошел, и уборщица нахмурилась:

— А вы — кито?

— Конь в пальто! — заорала Вероника. — Наташа — это вторая уборщица, так?

Женщина покивала.

— И где она?

Уборщица захлопала глазами. А у Вероники случился щелчок, вызвавший прозрение. Нечасто, но приходилось ей бывать в подобных помещениях до переезда в Москву. Кто бы ни обитал там — грузчики, уборщики, заводские рабочие, — один элемент практически всегда, так или иначе, присутствовал. И чем выше рангом предприятие, тем больше пользы из него можно было извлечь. Потому что на серьезных предприятиях вопросы должны решаться быстро и эффективно, а не «щас поищем, где-то вроде было».

Вероника встала, крутанулась на каблуках, скользя взглядом по стенам. Ничего, ничего, ничего… Ну вот, конечно, дверь!

К двери скотчем были приклеены два файлика с двумя листами бумаги. Верхний — график. В столбик — имена, в строчку — даты. А ниже — еще один список имен, тех же самых, но с номерами телефонов.

Что-то лопотала уборщица. Вероника, не обращая внимания, бросила ей: «В пирожном яд! Не трогай», — будто малого ребенка пугала, а сама начала набирать номер, написанный против имени «Наталья».

Восемь, девять…

— Наташе Софья звонила, не берет, — сказала уборщица, имя которой тоже наверняка было в списке. Из тех, которые с разбегу не прочтешь, их таких было два. А третья — Наталья.

— Угу. Не берет, только дает, — буркнула Вероника. — Два, семь… Вован, падла! — взвыла она.

Телефон в руке завибрировал, из «шторки» сверху вывалилось уведомление с именем и фотографией звонившего. Вероника потянулась к кнопке сброса, но в последний миг передумала. Вспомнила, что Вован, вообще-то, следит за убийцей. Рявкнула:

— Что?

— Вероника, он уходит.

— Куда уходит? — обалдело спросила Вероника.

— К машине, наверное. Куда же еще.

— Задержи его!

— Как?

— Блин! Как хочешь, найди способ! Это убийца. Ильичев не умер, он убит.

— У… — Вован поперхнулся. — Вероника, ты с ума сошла?

— Вован, твою мать! — взревела Вероника. — Ты же Неон, супергерой! Сделай что-нибудь.

— Но…

Вот теперь — сброс. Вована главное — грамотно замотивировать, тогда он горы свернет. Споет преступнику, спляшет, «Слово о полку Игореве» расскажет наизусть. На худой конец, заболтает насмерть. Кольнула неприятная мысль, что она заставила друга противостоять убийце… Но ведь это — убийца-отравитель, а не маньяк с ножом! Не наркоман-грабитель на бензоколонке. Успокоив себя так, Вероника набрала номер Наташи до конца и ткнула вызов.

«Аппарат вызываемого…»

— Дерьмо! — рявкнула Вероника.

Бросилась назад, к мойке. Схватила пирожное, стараясь держать его только через салфетку, бросила подозрительный взгляд на уборщицу, которая так и застыла над кружкой с чаем.

— Больше нет?

— Нету.

— Отрава. Яд. Этот… Ильичев отравился, умер!

— Нету больше. Наташа взяла.

Женщина для убедительности помотала головой и отвернулась. И не понять, врет или нет…

Выскочив из подсобки, Вероника налетела на следователя.

— Девушка. Опять вы?! — нахмурился он. — Что вы тут…

— Вот! — сунула ему под нос пирожное Вероника. — Это то, что Ильичев ел перед смертью. Какая-то Наташа, уборщица, унесла остальные. Ее номер недоступен, нужно узнать адрес и послать кого-нибудь к ней домой! Хоть участкового, чтобы она ни в коем случае не успела их съесть. А убийца, тот, кто отравил пирожные, — внизу, он пытается скрыться!

— А вы кто? — заинтересовался следователь.

— Я работу вашу делаю! — сорвалась на крик Вероника. — Человек может погибнуть, а убийца — сбежать! Может быть, вы хоть немного пошевелитесь?!

Следователь машинально взял у нее пирожное. Хорошо, если так же машинально от него не откусит.

— Задержите его хотя бы! — крикнула Вероника.

Ей было физически больно смотреть на лицо следователя и ощущать, как медленно и не в ту сторону крутятся шестеренки у него в голове. Дверь на лестницу оказалась рядом, Вероника бросилась туда. Понеслась, перепрыгивая через ступеньки. Слабо-слабо брезжила мысль: «А что я буду делать, когда окажусь на парковке?»

Серьезно — что? Врезать этому Живчику? Призвать к ответу? Пообещать кару небесную? Н-да, в плане однозначно присутствуют серьезные пробелы. Начать с того, что и плана-то никакого нет…

Вероника выскочила на улицу, понеслась к парковке и уже издалека с облегчением заметила, что Живчик еще там. Впрочем, облегчение быстро сменилось тревогой, когда послышался удар и после этого — громкий вопль Вована, исполненный поистине шекспировского трагизма.

Вероника прибавила ходу, обогнула несколько автомобилей и замерла, тяжело дыша.

Картина была неоднозначной. Живчик стоял, не то наполовину загрузившись в потрепанный «Логан», не то наполовину выгрузившись из него, и, раскрыв рот, смотрел вперед и вниз. Перед капотом, чуть ли не под колесами, валялся на асфальте Вован, держась за левую лодыжку. Вокруг него сверкали на солнце осколки разбитой фары.

— Меня сбили! — выл Вован. — Наезд на пешехо-о-ода! Лишение пра-ав!

— Да я даже не тронулся! — Живчик пальцем указал на Вована. — Этот псих просто подошел и разбил мне фару, сделайте что-нибудь!

То, что призыв «сделать что-нибудь» относится не к ней, Вероника поняла, как только мимо нее быстрым, уверенным шагом прошел парень в полицейской форме. Не следователь, похожий на Никитина, а другой.

— Руки покажите, пожалуйста, — обратился он к Живчику — с вежливостью, от которой кровь в жилах леденела.

Живчик побледнел, но руки медленно поднял.

— Хорошо, молодец. Давай, вот так.

Вован, почуяв, что ветер задул в правильную сторону, голосить перестал. Полицейский ловко застегнул наручники на запястьях Живчика. Сурово спросил:

— Запрещенные вещества, оружие имеются? Лучше сейчас сдать, добровольно. Зачтется.

— Да нет у меня ничего, вы с ума сошли?! — воскликнул Живчик.

Для убийцы он вел себя чрезвычайно хладнокровно. Безупречно разыгрывал полнейшее недоумение.

— Все так говорят, — вздохнул полицейский. И принялся сноровисто хлопать Живчика по бокам.

К машине подошел запыхавшийся следователь — отстал, видимо, и от Вероники, и от молодого коллеги. Он все еще держал в руке салфетку с пирожным. Слава богу, хоть не надкусанным. Вероника перевела дыхание и спросила:

— Вы нашли Наташу?

— Кого? — бросил на нее короткий взгляд следователь.

— Наташу, уборщицу! — мгновенно вновь закипела Вероника. — Она же отравится, пока вы тут…

— К Наталье Кругловой едет патруль, — отрезал следователь и шагнул вперед, к машине. — Так, а здесь у нас что? Сань?

Опер Саня показал ему мятый пустой пакетик с защелками, извлеченный из кармана Живчика. Внутри явно раньше хранилось что-то белое и порошкообразное, пакет был все еще пыльным. Живчик уставился на него с изумлением.

— Я не знаю, что это! Это не мое!

— Все так говорят, — весело повторил Саня. — Веришь — сколько лет на службе, и хоть бы один сказал: «Мое»! А что — этого я пока тоже не знаю. Но, по опыту, мел и стиральный порошок при обыске нечасто попадаются.

Следователь кивнул:

— Вызывай наряд. В отделение его, оформляйте. И этих тоже, как свидетелей. Будем разбираться.

— Я — жертва! — возмутился Вован, который уже стоял, опираясь на капот машины Живчика.

— Жертву — тоже в отделение. Чувствую, мне сегодня роман в десяти томах писать придется. А ведь обещал жене не задерживаться. Эх…

Отделение находилось неподалеку, ехали едва ли десять минут. «Вот почему полиция прибыла так быстро», — подумала Вероника. По дороге она пыталась выспросить, что там с Ильичевым и Натальей Кругловой, но старший полицейский, назвавшийся капитаном Долининым, резко ее оборвал, сообщив, что вопросы здесь задает он. Разговаривать с Вованом, которого посадили в ту же машину, Долинин тоже не позволил.

Вероника, подумав, достала телефон. Быстро отстучала Вовану сообщение: «Не говори, что ты блогер! Полиция вашего брата терпеть не может. Мы с тобой — коллеги, работаем в фирме по продаже электроинструментов. — До знакомства с Тимофеем она действительно работала в такой фирме. — Ты — менеджером, я — маркетологом. А все остальное расскажешь, как есть. На съемки мы попали благодаря Агнии. Когда вышли на улицу, увидели подозреваемого, и я попросила тебя за ним последить. Все понял?»

Телефон Вована пиликнул. Вован посмотрел сначала на экран, потом, удивленно — на Веронику. Начал:

— А…

— Бэ, — сквозь зубы прошипела Вероника. Толкнула Вована коленом и прижала палец к губам.

Больше Вован, слава богу, голос не подавал. Уставился на экран. Прочитал сообщение и написал: «Понял». Вероника кивнула. Откинулась назад. Телефон в руке пиликнул. Что еще? Вероника посмотрела на экран.

«Я не расскажу им о наших отношениях».

«О каких еще отношениях?! У нас с тобой нет никаких отношений!»

«А ты хотела бы?» — Вован заинтересованно уставился на нее.

«Вова, блин! Убью! Нашел время…»

«Это да или нет?»

«Это — иди на фиг! Если спросят об отношениях, можешь так и сказать».

«ОК. Но вообще-то я имел в виду Агнию. Я не расскажу им о наших отношениях. Я слишком джентльмен для того, чтобы посвящать полицию в вещи, которые касаются дамы».

Вован горделиво выпрямился. Вероника закатила глаза.

С переднего сиденья к ним повернулся капитан Долинин. С усмешкой оглядев обоих, поинтересовался:

— Надеюсь, вы успели обсудить все, что хотели? Приехали. Выходим.

Машина остановилась. Покрасневшая Вероника выбралась из салона. На Вована она старалась не смотреть.

— Документы у вас с собой?

— Да.

Вероника открыла сумочку, достала паспорт. Журналистское удостоверение закопала поглубже — знала, что эту братию в полиции обожают еще нежнее, чем блогерскую. Протянула паспорт Долинину. Тот глянул на первую страничку, перелистнул остальные. Отстучал что-то на лежащей перед ним клавиатуре. Предложил:

— Рассказывайте, Вероника Витальевна.

— Что?

— Все. Прежде всего, как вы оказались на съемках?

— Благодаря Вова… то есть Володе, моему другу. Который пытался задержать преступника, а вы его в отделение потащили, — уточнила Вероника.

— Ну, допустим, преступника у нас пока нет, — заметил Долинин. — Есть человек, которого с большой натяжкой можно назвать подозреваемым.

— Почему это — с натяжкой?

— Потому что на данный момент все, что есть, это ваши подозрения. А лично я вас, простите, впервые вижу. И у меня нет никаких оснований доверять вашим словам.

— Так проверьте мои слова! — вскипела Вероника. — Долго, что ли? Говорю вам, Ильичев отравлен! И его отравил Жи… то есть, тот участник шоу, который пытался сбежать.

— Он не пытался сбежать.

— Что? — нахмурилась Вероника. — Как это — не пытался?

— Ну вот так. — Долинин пожал плечами.

В кабинете он снял фуражку и китель, остался в форменной рубашке с коротким рукавом. Вытер со лба пот. На вид ему было лет тридцать пять. При ближайшем рассмотрении оказалось, что фуражка скрывала залысины, пока еще не очень заметные, а китель — подступающую полноту. Рубашка над ремнем разошлась, из-под нее выглядывал живот.

— Ваш так называемый подозреваемый уверяет, что никуда уезжать он не собирался. К машине пошел за запасной футболкой — сильно вспотел. И от жары, и на нервной почве. А ему буквально под колеса бросился ваш друг. Разбил фару и начал вопить о наезде на пешехода.

Вероника развела руками:

— Видимо, Володя не успел придумать способ, как еще задержать преступника.

— Да почему преступника-то? — вздохнул Долинин. — Объясните наконец?

Вероника вдруг подумала, что Тимофей с таким кислым выражением лица выслушивает мольбы о помощи в духе: «Я чувствую, что за мной следят! Только вы можете мне помочь!»

— Я случайно услышала, как он говорил по телефону, — начала она.

— Кто — он? — перебил Долинин.

— Ну… — Вероника запнулась. — Тот, другой участник. Который не Корсаков.

— Да вы, я смотрю, настоящая фанатка шоу, — усмехнулся Долинин. — Всех участников наизусть знаете. Наверное, с детства мечтали побывать на съемках?

— Я — нет, — процедила Вероника. — Это моя мама фанатка. Она попросила меня взять автограф у Ильичева.

— То есть присутствовать на съемках самостоятельно ваша мама не захотела?

— Она живет в Энске. Мама — пожилой человек, поездка в Москву для нее — событие из ряда вон.

— Имя, фамилия?

— Чьи?

— Мамины.

— Зачем?

— Вероника Витальевна. — Долинин поднял на нее взгляд, в котором явственно читалось: «до чего ж вы все меня задолбали». — Я, кажется, уже говорил, чья обязанность в этом кабинете — задавать вопросы.

— Да вы о фигне какой-то спрашиваете! — не сдержавшись, возмутилась Вероника. — Я вам говорю, что Ильичева отравили, а вы мне — про маму! Она тут вообще ни при чем, в Москву последний раз выбиралась еще до моего рождения. А этот — по телефону говорил!

— «Этого» зовут Андрей Загорцев, — подсказал Долинин.

— Неважно, — отмахнулась Вероника. — Важно, что он сказал! А он сказал, что Федор — та еще тварь. Что он ему заплатит за все унижения, что он не какой-то там червяк, над которым можно безнаказанно издеваться. И Ильичев — умер. Понимаете? Он умер после того, как съел пирожное, которое приготовил этот ваш Загорцев! Но самое главное даже не это. — Вероника приподнялась над столом. — Ильичев-то уже мертвый, ему все равно. А главное то, что если патруль не успеет вовремя, то может погибнуть еще один человек. Который, в отличие от Ильичева, никому ничего плохого не сделал.

Долинин вздохнул.

— И что я, по-вашему, должен делать?

— Откуда я знаю? — вспылила Вероника. — Позвоните патрульным, поинтересуйтесь хотя бы! Надо же хоть как-то шевелиться!

— То, что я сижу за этим столом, а не бегаю по потолку, не означает, что ничего не делаю, — повысил голос Долинин. — Вы, Вероника Витальевна, хотя бы примерно представляете, сколько народу успело отснять фото и видео из студии, разослать их по новостным сайтам и распихать по соцсетям? Состояние родственников Ильичева — представляете? У него четверо детей, между прочим! Да у нас тут телефон разрываться начал раньше, чем Ильичев последний дух испустил. Представляете, сколько свидетелей мне предстоит опросить — одной рукой отбиваясь от журналистов? А насчет патруля не волнуйтесь, как только они доберутся до места, мне об этом сообщат. Тем, что буду им названивать, я ничего не ускорю, уверяю вас. Скорее наоборот. Так что успокойтесь и не мешайте мне делать мою работу. Отвечайте на вопросы… Воды ходите? — Он кивнул на стоящий в углу кулер.

Вероника почувствовала, что в горле и впрямь пересохло. И что к Долинину она начала испытывать если не сочувствие, то нечто вроде того. Это Тимофею хорошо: захочет — возьмется за расследование, не захочет — в лес пошлет. А капитана уголовного розыска никто не спрашивает, чего он хочет. Положено протокол составить — значит, сиди и составляй.

— Да, — кивнула Вероника, — не помешало бы. Спасибо.

— Наливайте. Стаканчики там есть.

Вероника подошла к кулеру, взяла стаканчик. И в этот момент зазвонили сразу два телефона: стационарный на столе у Долинина и мобильный, лежащий перед ним. Долинин снял трубку со стационарного, бросил в него:

— Долинин. Секунду, — а другой рукой поднес к уху мобильный. — Алло. Да, Жень. Что там у тебя?

Лицо его ничего не выражало, но говорили в трубке довольно громко. Не слишком отчетливо, однако фамилию «Круглова» прислушивающаяся изо всех сил Вероника разобрала.

— Ясно, — бросил Долинин. — Кроме дочери, есть в квартире кто?.. — И снова: — Ясно. Вызывай криминалистов да оформляйте, чего еще-то?.. До связи, — сбросил звонок. Поднес к уху трубку: — Алло. — Поморщился: — Что там за визг? Ах, психует… Ну так скажи, что психовать он у прокурора будет! А сейчас пусть вспоминает, как свои пирожки лепил, во всех подробностях, шаг за шагом. Пригодится… — В ответ в трубке заговорили горячо и быстро. Долинин снова поморщился. — Да понял я, понял! Свидетельницу отпускаю уже. Сейчас, две минуты.

Он положил трубку, повернулся к Веронике.

— Что? — выпалила она. — Наталья Круглова тоже умерла, да?

Долинин укоризненно покачал головой:

— Ай-яй-яй. Что ж вы, Вероника Витальевна, такая молодая — и такая кровожадная? В протокольчике распишитесь, — постучал пальцем по лежащему на столе листу.

Вероника вспыхнула — прозвучал ее вопрос и впрямь азартно. Однако так просто сбить себя с толку не позволила.

— Расскажете про Круглову, тогда распишусь. Что с ней?

Долинин нахмурился:

— С ней, Вероника Витальевна, то, что называется «тайна следствия». Грубо говоря, не ваше дело. Расписывайтесь, не задерживайте. — И посмотрел тяжелым взглядом.

Вероника еще постояла возле кулера, но поняла, что ситуация дурацкая. Никаких рычагов давления на Долинина у нее нет, а по доброй воле он ничего не скажет. Не упираться же, в самом деле, отказываясь подписывать протокол? Это во-первых, а во-вторых — ну да, правду следователь ей не сказал. Впрочем, его молчание достаточно красноречиво. Была бы Наталья жива — уж об этом Долинин не преминул бы сообщить, камня на камне не оставив от Вероникиных предположений. Это уж — к гадалке не ходи.

Вероника неловко присобачила так и не наполненный стаканчик обратно к стопке и вернулась к столу.

— Вот тут, где галочка, — показал Долинин.

Вероника взяла ручку и расписалась.

Долинин достал из ящика стола визитную карточку, протянул Веронике:

— Мои контакты, на всякий случай. Благодарю за содействие, всего доброго.

— И вам не скучать, — проворчала Вероника.

Вышла за дверь. Чтобы увидеть, как по коридору ей навстречу ведут Живчика. Наручники с горе-кондитера так и не сняли. Вел его давешний напарник Долинина — который, кстати, пока ехали в машине, поглядывал на Веронику с нескрываемым интересом. Но сейчас парню было явно не до нее.

— Поймите вы наконец — это не мое! — надрывался Живчик. — Сколько можно говорить? Я понятия не имею, как этот долбаный пакет оказался у меня в кармане! Я никого не травил! Для чего мне это делать, в конце-то концов? Зачем мне желать Ильичеву смерти?!

«Затем, что ты его ненавидел, — мелькнуло в голове у Вероники. — Но играешь натурально, спору нет. Не слышала бы твои слова самолично — поверила бы».

— Без нервов, уважаемый. Следствие разберется, — равнодушно бухтел опер.

А проходя мимо Вероники, перед тем, как завести Живчика в кабинет к Долинину, неожиданно обернулся к ней и свойски подмигнул.

«Тридцать четыре, — считала про себя Вероника, — тридцать пять, тридцать шесть… Господи, да ты уймешься или нет?! Тридцать семь, тридцать восемь…»

Она смотрела, как Тимофей отжимается от пола, положив ноги на силовую скамью. С того момента, как влетела к нему в квартиру, успела попить чаю, позалипать в телефоне, полистать журнал, лежащий на столе, — из тех, в которых даже картинки вызывали недоумение, — и, наконец, не придумав себе другого занятия, принялась гипнотизировать взглядом Тимофея.

Выйдя из отделения, она немедленно позвонила ему.

— Тиша! Тут такое! Ты не поверишь. Помнишь Ильичева из кулинарного шоу?

— С тобой все в порядке? — оборвал ее Тимофей.

— Да, — мгновенно скисла Вероника. Она слишком хорошо знала, что он скажет дальше. — Подожди, послушай! Тут…

— В таком случае позвони через полтора часа. У меня тренировка.

И Тимофей, в лучших своих традициях, оборвал звонок.

Вероника взглянула на часы. Беззвучно взвыла. О том, что перезванивать сейчас бесполезно, знала по опыту. Тренировка — это было святое. Лекцию о серьезности этого процесса, насколько важно его не прерывать, Вероника прослушала еще в начале их сотрудничества. Раньше чем через полтора часа разговаривать с ней Тимофей не станет. Угораздило же попасть именно в это время! Она вызвала такси. Через сорок минут была дома у Тимофея. И вот уже сорок пять минут наблюдала за тем, как он отжимается, подтягивается, забрасывает ноги вверх, вися на шведской стенке, лупит по боксерской груше и, сидя на полу, завязывается в немыслимые узлы. Уши Тимофея были заткнуты наушниками — во время тренировок он ухитрялся еще и слушать аудиокниги. То есть пытаться с ним заговорить было абсолютно бессмысленно.

Благо Вероника наблюдала тренировку не в первый раз. И помнила, что отжимания с ногами на скамье — это, кажется, уже близко к завершению кошмара.

«Сорок семь, сорок восемь… Блин, да когда ж ты прекратишь?!» — изнывала про себя Вероника. Над скамьей с методичностью автоматического пресса поднималась и опускалась треугольная спина, обтянутая пропотевшей майкой. Живого человека в Тише выдавал разве что пот. В такие моменты он казался Веронике похожим на робота больше, чем когда бы то ни было.

Пятьдесят! Ну, слава тебе, Господи… Тимофей закончил с отжиманиями. Сел на пол в позу лотоса и соединил перед собой ладони.

«Все!» — обрадовалась Вероника. Вот это уже точно последнее. Ближайшие пять минут Тиша проведет, неподвижно сидя на полу с закрытыми глазами, а потом пытка закончится.

Наблюдая такое впервые, Вероника за Тимофея всерьез испугалась — показалось, что он не дышит. Подскочила, осторожно тронула за плечо. И получила серьезный нагоняй — сидение на полу, оказывается, называлось медитацией, и вмешательство в этот процесс являлось кощунством.

Больше Вероника к Тише не лезла. Терпеливо ждала, пока намедитируется.

Дождалась.

Тимофей открыл глаза и поднялся с пола. Вытащил из одного уха наушник и наконец соизволил заметить Веронику. Поинтересовался:

— Что-то настолько важное?

— Да! — выпалила она. — Ильичева убили, представляешь? Отравили прямо на съемках шоу!

— Угу. А Ильичев — это кто?

Тимофей стянул через голову майку, вытер ею лицо и направился в душ. Вероника потопала за ним.

— Это ведущий кулинарного шоу. Ну, помнишь, я рассказывала? «Короли вкуса», которое мама смотрит. На которое меня Вован отвел…

— Ты можешь, конечно, продолжать, но я вряд ли тебя услышу за шумом воды, — сказал Тимофей. Он с сожалением вытащил второй наушник и открыл дверь ванной. Глядя на наушник, проговорил: — Человеку, который изобретет такие же, только водонепроницаемые, лично я с удовольствием поставлю памятник. Всегда почему-то на самом интересном останавливать приходится… А большинство того, что скажешь ты, вероятнее всего, придется повторить. На твоем месте я бы подождал.

Он шагнул в ванную и попробовал закрыть дверь. Но Вероника не позволила. Решительно вошла вслед за ним.

— Я не буду смотреть, как ты раздеваешься, — пообещала она. И демонстративно отвернулась к двери. Предложила: — Раздевайся, включай воду. Отсюда ты меня точно услышишь.

Приготовилась к возмущенным комментариям и к тому, что ее попробуют вытолкать, даже ехидную шуточку на этот случай приготовила. Но возмущаться Тимофей не стал.

Через несколько секунд, явственно наполненных недоумением (он, видимо, анализировал ситуацию, пытаясь понять, не очередная ли это шутка), за спиной зашелестела одежда. Рациональный человек принял рациональное решение. Открылась и захлопнулась дверца стиральной машины. Шлепнули по дну душевой кабины босые ноги. Полилась вода.

— Ну? — невозмутимо окликнул Тимофей. — Что же ты молчишь? Я слушаю.

Вероника принялась рассказывать. Рассказ получился долгим и путаным. Тимофей, как и следовало ожидать, понятия не имел о том, что на свете существуют кулинарные шоу, а фамилию Ильичева услышал сегодня впервые.

Он закончил принимать душ, обмотал вокруг бедер полотенце и вышел в коридор, где извлек из ящика единственного в квартире шкафа чистую одежду. Вероника снова целомудренно отвернулась. Прошла в комнату, плюхнулась в кресло Тимофея и продолжила рассказ.

Когда подняла глаза, Тимофей, одетый в привычные треники и футболку, лежал в гамаке. В руках он держал пластиковую бутылку с водой, готовясь открутить крышку. А Вероника как раз добралась до кульминации.

— …и представляешь? Эта Наташа тоже умерла! — торжествующе закончила она. — Следователь об этом, конечно, не сказал, но я догадалась. Если бы они приехали побыстрее, ее, наверное, можно было бы спасти. Но этот идиот Долинин меня не слушал… А Живчик — представляешь, какая сволочь? Его на допрос ведут, а он чуть ли не в голос орет, что не виноват!

— Он не виноват.

— Что? — Вероника от неожиданности поперхнулась.

А Тимофей снова вытащил из уха наушник — когда успел его туда засунуть, Вероника не разглядела. Он, слушая ее, параллельно слушал, оказывается, еще и книжку. Сейчас, судя по тому, что коснулся экрана смарта, остановил запись.

— Человек, которого ты называешь Живчиком, — не убийца, — явно раздосадованный тем, что прослушивание снова пришлось прервать, повторил Тимофей.

Полина тащилась к дому, едва волоча ноги, и проклинала жару. Лето в этом году выдалось каким-то запредельно жарким, МЧС рекомендовало сидеть дома, в обнимку с кондиционером, и молиться погодным богам о спасении.

Н-да, хорошо, наверное, когда есть кондиционер. Полине, правда, всегда казалось, что даже самые лучшие кондиционеры наполняют помещение пусть слабым, но все-таки устойчивым ароматом поношенных носков, хотя… Наверное, это от зависти.

Полина пока что не могла позволить себе обменять жару на запах носков. Хотела устроиться поработать летом, во время каникул, но практику ни к селу ни к городу вкрячили ровно посередине июля. Ни туда ни сюда. В итоге работать все равно пришлось, но — бесплатно.

Да и работой это можно было назвать с большой натяжкой. Никому не была нужна возня со студентами, однако просто так подписать им документы о прохождении практики было бы непедагогично. Как результат — приходилось тащиться каждое утро на метро с двумя пересадками, а потом еще на автобусе к черту на рога. А притащившись к месту прохождения практики и получив отметку о приходе, просто сидеть и ждать, пока кто-нибудь сжалится, обратит на тебя внимание и со вздохом велит идти домой.

Спрашивается, где вообще логика? Кто этих людей научил так обходиться со временем, пусть даже с чужим? Ведут себя так, будто они бессмертные…

Полина остановилась перед пешеходным переходом. Еще чуть-чуть — и дома. По правде сказать, эту узкую дорожку можно было спокойно перейти, не обращая внимания на светофор. Даже водители тут относились к такому с пониманием — мол, нельзя же рассчитывать на то, что кто-то всерьез воспримет пешеходный светофор в подобном месте. Но мама с детства крепко вбила Полине в голову два неизбывных страха: страх перед дорогой и страх оказаться зависимой.

Нащупав кнопку на дешевой проводной гарнитуре, Полина поставила на паузу очередного спикера TED и вынула наушники. Дождалась зеленого сигнала, посмотрела налево, направо, быстро перешла дорогу и выдохнула с облегчением.

Отец, которого она не помнила, погиб под колесами машины, так и не успев осуществить своих надежд и стремлений. И маме пришлось самой, с маленьким ребенком на руках, пробивать себе дорогу в чужом огромном городе.

Мама не хватала звезд с неба, но умела держаться за добытое, как бульдог, и из того, что имела, выжимала все до капли. Пожалуй, отчасти эти качества унаследовала и Полина. Она не терпела потраченного впустую времени, поэтому каждую минуту своей жизни старалась заполнить чем-то полезным. Слушала эти лекции, которые имели мало смысла сейчас, но однажды — обязательно! — всплывут в голове и «выстрелят», учила английский и китайский языки. Даже из социальных сетей она пыталась выжать хоть какую-то пользу — раскручивала личную страничку, поставив себе твердое условие не вложить в это дело ни рубля.

До подъезда оставалось несколько десятков метров, и остаток лекции Полина дослушивала в ускоренном режиме. Она знала, что мама дома, ее смена закончилась два часа назад. Если бы не мама, Полина бы не стала ускорять запись, просто зашла бы в квартиру в наушниках. Но маму Полина любила и не позволяла себе ее игнорировать. В конце концов, именно мама ее кормила и обеспечивала всем необходимым, именно благодаря ее усилиям Полина могла выделять время для того, чтобы выковывать из себя будущую хозяйку жизни.

Однажды все изменится. Однажды мама сможет бросить свою ненавистную работу и пожить в удовольствие. Надо вот только закончить универ, и…

Сквозь быстрое лопотание в наушниках послышались удары, едва Полина зашла в подъезд. Она тут же нажала на паузу, однако, как происходило в одном случае из пяти, кнопка не сработала, и наушники продолжали издавать неразборчивые звуки.

— Наташа, открой, пожалуйста! — кричал женский голос.

Полина нахмурилась и, поднявшись по ступенькам, увидела незнакомую женщину, молотящую в дверь ее квартиры. Женщина, судя по всему, была в отчаянии. Сквозь наушники до Полины донеслись глухие всхлипы.

— Извините, — сказала Полина, — вы кто?

Женщина резко развернулась и уставилась на Полину покрасневшими глазами. Замерла, приоткрыв рот, а потом в глазах будто что-то сверкнуло.

— Ты — Полина, да?

— А что вы хотели? — Тот факт, что незнакомка знает ее имя, никак не расположил к ней Полину. Скорее даже наоборот — она невольно отступила на одну ступеньку.

— Я работаю с твоей мамой, — поспешно заговорила женщина, — на студии. Извини, что сразу не представилась. Меня зовут Софья, я гример. Мама, может, обо мне рассказывала. Про тебя-то она очень много говорила, она так тобой гордится. А я… я…

Слово «гример» что-то всколыхнуло в памяти Полины.

— Вы, наверное, Сонечка? — выпалила она. И тут же спохватилась: — Ой, простите…

Но женщина нервно рассмеялась и кивнула:

— Да-да. Это я. Ты можешь открыть дверь?

Полина вытянула из кармана ключи и шагнула вперед.

— А что случилось? На работе у мамы что-нибудь?

«Что вообще такого может случиться на работе, что потребует экстренного присутствия уборщицы? — пронеслось в голове. — Краску разлили?.. Мешок с попкорном рассыпали?..»

— Да. На работе, — мгновенно побледнев и почему-то шепотом произнесла «Сонечка».

Так ее называла мама, рассказывая о милой, трудолюбивой и приветливой «девочке». В каком-то смысле Сонечка повторяла судьбу самой мамы — приехала в Москву издалека и пыталась пробить себе дорогу самостоятельно, без поддержки родственников и богатых любовников. На этой почве они с мамой, вероятно, и сдружились. Хотя по возрасту Софья была ближе к Полине, чем к маме, максимум лет на десять старше. В общем, для мамы — «девочка», конечно.

— Она ведь должна уже быть дома, — тем же упавшим голосом пробормотала Софья.

— Зашла куда-нибудь, — пожала плечами Полина и вставила ключ в скважину. — Обычное дело, может, в супермаркете в очереди застряла или решила пешком пройтись…

Ключ не поворачивался. Это могло означать лишь одно: дверь закрыта на верхний замок. Верхний замок использовали в основном как задвижку, закрываясь изнутри. Он и работал как задвижка: просто перемещаешь металлический штырек, и все.

— Странно… — тихо сказала Полина и вставила в верхний замок другой ключ. — Может, мама в ду́ше…

Ну конечно же — в ду́ше. Как можно, вернувшись с такого пекла, не смыть с себя весь этот кошмар?

Ключ повернулся, дверь открылась. Софья тяжело дышала за спиной Полины, как насильник в темном переулке. Полина поежилась от такой ассоциации и открыла дверь.

— Мам? — крикнула она, войдя внутрь. — Ты дома?

Туфли мамы уж точно были дома. Стояли под зеркалом в прихожей. И сумка висела на вешалке, где всегда. Свои туфли Полина поставила рядом с мамиными.

Дверь в ванную была приоткрыта, а из щели выглядывала темнота. Точно не в душе…

— Ма-а-ам? — Полина прошла в комнату (может, мама прилегла, плохо себя чувствует?). — Тут к тебе с работы…

Но в комнате было пусто. А из кухни донесся вскрик. Полина бросилась туда и замерла на пороге.

— Мам? — прошептала она.

Мама лежала на полу. Рядом с ней на коленях стояла Софья и дрожащей рукой пыталась нащупать пульс.

Руки, ноги… все тело как будто налилось свинцом. Полина не могла заставить себя пошевелиться.

Ладонь Софьи исчезла из «кадра». Послышалось какое-то шуршание. А потом:

— Алло! Алло! Второй Печатниковский проезд, семнадцать, квартира тридцать два. Здесь женщина умерла. Приезжайте скорее…

В одно мгновение мир попросту рухнул.

Полина сидела в комнате на диване и смотрела перед собой невидящим взглядом.

Сколько прошло времени с тех пор? Всего ничего, или — целая вечность.

Вечность, которая вместила в себя и истерику, и пришедшую после нее апатию.

Не успела Софья закончить разговор со скорой, как в оставшуюся открытой дверь вошли двое полицейских, а потом как-то незаметно кухня превратилась в сцену детективного сериала.

Вспышки фотоаппаратов, куча полицейских и криминалистов, слова, слова, слова…

— Гражданка Круглова, нужно ответить на несколько вопросов.

Полина вздрогнула, подняла голову и уставилась на одного из тех безликих и бессмысленных полицейских, что наводнили квартиру. Он стоял перед ней, заслоняя собой выключенный телевизор. Старенький телевизор, еще с выпуклым кинескопом, от которого, казалось, через десять минут просмотра начинают вытекать глаза.

— Что? — спросила Полина.

— Где вы были до того, как…

— Да вы рехнулись, что ли?! — послышался еще один голос.

В комнату вошла Софья. Полицейский неодобрительно оглянулся на нее.

— Девушка. Не мешайте работать.

— Эта девочка только что лишилась матери! — Софья бросилась к Полине.

— Я понимаю.

— Нет! Вы — не понимаете! Хотите кого-то допрашивать — допрашивайте меня, а она просто вернулась домой, как обычно. Она ничего не знает! Оставьте ее в покое.

— А вы, получается, что-то знаете? Почему вы оказались здесь?

— Потому что Ильичев отравился и умер сегодня на съемках, вот почему я здесь! — сорвалась на крик Софья. — Потому что Наташа не знала про яд, ее смена заканчивалась. Она просто дождалась, пока Ильичев отфутболит блюдо, и забрала эти чертовы пирожные! А я не смогла до нее дозвониться, и…

— Вот как, — усмехнулся полицейский. — «Просто забрала». То есть, по-вашему, это в порядке вещей — «просто» тащить домой все, что плохо лежит?

— Не смейте! — взвилась Софья. — При дочери — как вы можете такое говорить? Вот, так и знала, что вы… Хорошо, что я осталась. Не слушай его, Полиночка. — Она обняла Полину за плечи. — Твоя мама — святая женщина. — И снова, на глазах обретя силы, набросилась на полицейского: — Этому надутому козлу Ильичеву, у которого и так денег — куры не клюют, теперь, небось, памятник поставят! Медалью наградят посмертно! А Наташа, значит, — «все, что плохо лежит»? Да вы знаете, сколько она получала? Знаете, как ей за эти гроши впахивать приходилось? А говорить теперь все будут только про эти несчастные пирожные…

— Пирожные, — услышала вдруг Полина свой голос.

Софья и полицейский повернулись к ней.

— Что, простите? — спросил полицейский.

— Опять. Эти. Пирожные, — прошептала Полина. — Надкусанные тортики… Остатки десертов… Я никогда их не ела. Никогда! И ее сто раз просила не брать их! Не унижаться! А она… Зачем она это сделала, дура?! — Полина не сразу поняла, что уже не шепчет, а кричит.

— Почему вы подумали, что гражданин Ильичев был отравлен?

— Я так не думала.

— А как же вы думали?

— Я подумала, что он отравился.

— А это не одно и то же?

— Нет, если русский язык для вас — родной.

— Не дерзите, пожалуйста. Так почему вы подумали, что гражданин Ильичев был отравлен?

— Господин Долинин…

— Меня зовут Максим Андреевич.

— Хорошо, Максим Андреевич. Вы меня вообще слышите? Я не думала, что Ильичев «был отравлен». То есть я не думала, что его кто-то отравил. Просто человек попробовал пирожное, а через минуту упал. И та девушка из зрительного зала, которая к нему подбежала, сказала, что он не дышит. Если бы она так не сказала, я бы подумала, что просто поперхнулся.

— То есть вы увидели, как Ильичев попробовал пирожное, потом увидели, что он упал, услышали констатацию смерти от непрофессионала и сделали однозначный вывод: Ильичев отравлен. Так?

— Я предположила, что он отравился. Понимаете? Не отравлен, а отравился, это разные вещи! Когда у вас в семье кого-то рвет или, простите, понос начинается, вы ведь первым делом вспоминаете, что этот человек ел, правда?

— Отвечайте, пожалуйста, на вопросы. Итак, вы предположили, что Ильичев отравился. И что предприняли?

— Я пошла в кухню…

— Для чего?

— Не знаю. Хотела убедиться…

— В чем? Вы ведь работаете гримером, верно?

— Верно.

— И как вы связаны с кухней?

— Никак.

— Никак… Но тем не менее, пока все остальные суетились вокруг Ильичева, вы зачем-то отправились на кухню.

— Я не врач. И от моей суеты не было бы никакой пользы. Но я предположила, что с пирожными что-то не так. Уже потом подумала, что, может, у Ильичева просто была аллергия… А почему вы спрашиваете вообще? Вы меня что, в чем-то подозреваете?

— У меня, Софья Николаевна, работа такая — подозревать всех и каждого. Вы в данном случае не исключение.

— Что-о?!

— Не кричите, пожалуйста. Вы, вероятно, удивитесь, но я тоже человек. И уже почти сутки на ногах… Итак, вы пошли в кухню. Что вы там делали?

— Осмотрелась и увидела, что на подносе лежат всего три пирожных. А было больше, штук шесть. Я поняла, что остальные кто-то забрал, и стала выяснять, кто. Мне сказали, что это Наташа.

— То есть Круглова?

— Да, ей Вера Сергеевна разрешила. Вера Сергеевна — наш помреж, помощник режиссера.

— А кто вам сказал, что Круглова забрала пирожные?

— Уборщица.

— А Круглова — не уборщица?

— И Круглова уборщица. Но они работают в разные смены, одна уходит, другая приходит.

— Ясно. То есть, когда вы пришли на кухню, уборщица была там?

— Нет. Там вообще никого не было, кроме Агнии, но она ничего…

— Кто такая Агния?

— Ассистент.

— А она что делала на кухне?

— Понятия не имею, спросите у нее. Мне показалось, что-то искала. Когда я подходила, видела в окно, как она копается в шкафчике.

— В окно?

— Ну, там окна вместо стен. Чтобы снимать удобно было. И окна специальные: со стороны кухни — зеркало, а снаружи — обычное стекло. Но Агния искала не пирожные, она сказала, что не знает, куда они могли деться. И тогда я побежала к уборщице.

— Имя, фамилия?

— Уборщицы?

— Ваши я знаю. Свои тоже.

— Ой… Фамилию не назову, мы почти не общаемся. Имя — Наташа звала Раей, но, думаю, на самом деле другое. Позаковыристей. И вот эта Рая сказала, что Наташа забрала пирожные и поехала домой, ее смена закончилась.

— А у вас на студии такое в порядке вещей — уносить домой все, что плохо лежит?

— Да что ж такое! Что вы как сговорились-то все?! Почему вы у меня об этом спрашиваете? Я не помреж и не директор студии, если хотите, обратитесь к ним.

— Ясно. И что же вы предприняли дальше?

— Дальше я попыталась дозвониться до Наташи, но она не брала трубку. Потом вообще стала недоступна. Я подумала, что у нее сел телефон, и поехала к ней домой.

— Так вот запросто, посреди рабочего дня, взяли и поехали? Или у вас тоже закончилась смена?

— Нет. Не закончилась.

— А как же тогда?

— Я… Я волновалась, ясно вам?! Жутко испугалась за Наташу. Живет она недалеко, а на студии такой переполох поднялся! Скорую вызвали, вас… Я решила, что услуги гримера в ближайшее время точно никому не понадобятся. Ну и уехала потихоньку. Решила, что если хватятся, скажу — голова разболелась.

— Ясно. А где вы взяли адрес Кругловой?

— У нас есть специальный журнал, где записаны адреса всех сотрудников.

— А почему вас вообще так взволновала судьба Кругловой? Вы дружили?

— Можно сказать и так.

— А как еще можно сказать?

— Можно сказать, что я завидовала ее карьерному взлету, блин! И отравила, чтобы самой стать главной среди уборщиц.

— Вы отдаете себе отчет в том, что я не буду ставить в протоколе пометки «сарказм»?

— Прошу прощения. Да, мы дружили. Ну как дружили — как обычно на работе дружат. Здоровались, разговаривали. Чай пили. Наташа много рассказывала о своей дочери, Полине. Можно сказать, жила ради нее.

— А вы с Полиной раньше не встречались?

— Нет. Раньше не встречалась.

— В смысле — не виноват? — Вероника, все еще не веря, что он говорит серьезно, смотрела на Тимофея. Потом поняла. Всплеснула руками. — Ты меня совсем не слушал, да? Что там у тебя? — с ненавистью уставилась на смартфон в его руке.

Тимофей нежно погладил экран.

— Иммануил Кант. «Критика чистого разума». Давно хотел добраться и, ты знаешь, не пожалел! Безусловно, по нынешним временам многие теории старика кажутся наивными, но…

— Ясно, — убито сказал Вероника. — То есть меня ты не слушал. Ну конечно! Куда уж мне до тебя и твоих гениальных идей! Подумаешь, сама вычислила преступника. Подумаешь, заставила полицию его задержать. Это ведь вообще ничего не значит… Знала бы, что ты такая сволочь, не стала бы тут сидеть! Только время зря потеряла. Пока, Тиша. — Она, пылая праведным гневом, поднялась и пошла к двери.

— Федор Ильичев, один из главных рестораторов страны, а по совместительству телезвезда, судья кулинарного шоу и редкостная скотина, скончался на твоих глазах после того, как попробовал пирожное, приготовленное одним из участников шоу, — прилетело ей в спину. — Ты вместе с Вованом вышла на улицу и услышала обрывок телефонного разговора, в котором этот участник проклинал Ильичева на чем свет стоит и грозился ему всеми карами небесными. — Вероника остановилась на пороге. — На этом основании, — спокойно продолжил Тимофей, — ты сделала вывод, что Ильичева отравил он. — Вероника услышала, как отхлебнул воды из бутылки. — Ты вернулась в студию, куда к тому времени прибыла полиция. Отследила судьбу отравленных пирожных — оказалось, что часть их осталась в студии, а часть на голубом глазу утащила домой уборщица. Ты всполошила полицию заявлением о том, что тебе известно имя отравителя. Заставила выслать патруль домой к уборщице — в надежде, что она не успеет съесть пирожные, — и арестовать участника шоу, у которого при обыске обнаружили пакет со следами белого порошка. Участник шоу сейчас в полиции, дает показания. Уборщица мертва — она успела попробовать пирожные раньше, чем прибыл патруль. Все верно? Я ничего не упустил?

Вероника обернулась.

Тимофей покачивался в гамаке. Одну руку он небрежно закинул за голову, в другой держал бутылку с витаминизированной водой.

— То есть ты меня все-таки слушал? — растерянно пробормотала Вероника.

Тимофей приподнял бровь:

— Хочешь, чтобы я пересказал эту увлекательную историю еще раз?

— Спасибо, достаточно. Просто если ты и правда слушал… Почему тогда говоришь, что Живчик не виноват?

— Потому что он не виноват. — Тимофей снова запрокинул голову и приложился к бутылке.

— Но он же грозил Ильичеву! Он обещал, что тот поплатится! И пакет у него нашли.

— Пакет могли подбросить — во-первых. — Тимофей закрутил крышку и поставил бутылку на пол. — Как, собственно, и уверял с пеной у рта этот твой Живчик. Во-вторых, что было в пакете, пока еще неизвестно.

— А угрозы?!

— А ты вспомни получше, что именно он говорил, — оттолкнувшись ногой от пола, предложил Тимофей. — И поставь себя на его место. Я ведь правильно понял, что Ильичев не сказал ни слова о качестве пирожных, а попросту выставил Живчика вон, изнывать от неизвестности?

— Ну… да.

— Ну вот. А теперь подумай, какими словами ты сама на его месте крыла бы Ильичева.

— Крыть — это одно! А убивать…

— Да с чего ты взяла, что он убил? С того, что обстоятельства повернуты к тебе своей самой привлекательной стороной? Не повернулись, заметь, а именно повернуты? В кармане у человека, который явно и откровенно терпеть не может Ильичева, внезапно обнаруживают пакет с остатками подозрительного содержимого… — Тимофей покачал головой. — Детский сад, да и только. А самое печальное в этой истории — знаешь что?

— Ну? — буркнула Вероника.

Села обратно в кресло.

Она вдруг почувствовала, что жутко устала. Как будто это она, а не Тимофей, битых полтора часа истязала себя упражнениями. По нему-то и не скажешь — вон какой свеженький. Аж противно.

— Самое печальное здесь то, что следователь, вероятнее всего, будет руководствоваться теми же соображениями, что и ты. К сожалению, бо́льшая часть преступлений примерно так и раскрывается. Человек видит знакомый шаблон — и тянется к знакомому шаблону. А то, что не укладывается в него, он попросту подгоняет. Заставляет себя видеть то, чего нет, и закрывать глаза на то, что есть. И очень хочется верить, что делает это хотя бы не по злому умыслу.

— В смысле? — нахмурилась Вероника.

Тимофей вздохнул:

— Ну вот представь: перед тобой рассыпали кубики. Их немного, они яркие и легко сложились в простую, понятную картинку. Спрашивается, чего еще желать? Человеческий мозг устроен так, что лишний раз напрягаться после того, как все уже вроде бы сделано, ему лень. Человек, в мозгу которого картинка уже сложилась, предпочтет не обращать внимания на то, что один из кубиков чуть выбивается по цвету. Или на то, что остались лишние кубики. Тот, кто убил Ильичева, именно на это и рассчитывал. На то, что следствие с готовностью вцепится в очевидные факты, а дыры предпочтет не заметить.

— Какие еще дыры?

— А ты вспомни хорошенько, что говорил твой Живчик, — предложил Тимофей. И снова качнул гамак. — Он ведь говорил, что Ильичев поплатится, верно?

— Ну… да.

— Поплатится! — Тимофей поднял палец. — В будущем времени, Вероника! Имея в виду, что он поплатится — когда-нибудь. Потом. Но ведь если Живчик уже подсыпал в пирожные яд, если он знает, что Ильичев, вероятнее всего, умер, — разве он говорил бы так? Он сказал бы что-то вроде: так ему и надо, туда этой скотине и дорога. А слова Живчика — это слова человека, который пока только грозится что-то сделать. Грозится, а не уже сделал — чувствуешь разницу?

Вероника задумалась. Снова припомнила и слова Живчика, и выражение его лица. Тимофей, похоже, опять оказался прав.

— Да, но… Кто же тогда убил Ильичева? — растерянно пробормотала она.

— Нанимаешь меня для проведения расследования? — уточнил Тимофей.

Вероника фыркнула:

— А хочешь сказать, что ты еще не нанялся? С чистой душой позволишь заниматься этим делом официальному следствию?

Тимофей поморщился.

— Ну, официальное следствие, положим, от моего вмешательства никуда не денется. Трупы есть — значит, будут расследовать. И учти еще вот что: до сих пор мы с тобой работали на частных лиц. Которых не интересовало ничего, кроме результата. В данном же случае вычислить преступника — мало. Для того чтобы справедливость восторжествовала, нужно будет еще и предоставить убедительные доказательства его виновности.

— Значит, предоставим, — пожала плечами Вероника. — Делов-то.

— Шутишь? — помолчав, осторожно уточнил Тимофей.

— Ни в коем случае. Серьезна, как надгробие.

— Тогда работаем. — Тимофей спрыгнул с гамака на пол, выпрямился. — Подготовь мне информацию по этому шоу — всю, какую найдешь. Условия, продюсеры, призовой фонд, сколько сезонов снято, участники. Особенно — участники.

Он подошел к креслу, в котором сидела Вероника, и в красноречивой позе замер перед ним. Вероника, скорчив недовольную рожицу, встала. Буркнула:

— О’кей, Шерлок. А ты что будешь делать?

— А я постараюсь вытащить из Сети все, что оттуда еще не успели удалить. — Тиша уселся на свое законное место. — Сама же говоришь, в студии была целая толпа людей, которые снимали видео и фотографировали. Понятно, что полиция, скорее всего, уже занялась зачисткой, но полностью они эти кадры не истребят при всем желании. Так что куй железо, пока горячо.

— Пока есть, что ковать, — поправила Вероника.

Тимофей сосредоточенно сдвинул брови:

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— О’кей. Принял. — Тимофей развернул кресло и придвинулся к столу.

Довольная Вероника, изо всех сил стараясь на улыбаться, плюхнулась в освободившийся гамак.

Проведя большую часть сознательной жизни за границей, по-русски Тимофей говорил излишне старательно. Каждое слово он как будто взвешивал, а идиом и поговорок почти не знал. Вероника ему с удовольствием помогала в изучении. Тиша ей, как ни странно, верил. Ну то есть пока еще верил.

Капитан уголовного розыска Максим Андреевич Долинин стоял с сигаретой в специально отведенном закутке в конце лестницы и задумчиво потягивал горький дым. Никто не мог запретить ему курить в кабинете, но он предпочитал, чтобы там, где работает или живет, воздух был чистым. Довелось на старте карьеры побывать в множестве прокуренных вертепов, воспоминания как о них, так и об их обитателях остались не самые приятные.

Мобильник молчал уже почти пять минут. За это чудо нужно было вознести хвалу высшим силам. Не иначе сам господь бог тоже решил устроить перекур и поставил все дерьмо на паузу.

Дело, обрушившееся на Долинина, как гром среди ясного неба, с самого начала обещало превратиться в самосвал с дерьмом.

Убийство. Мало того — спланированное убийство. Отравление. Пара часов — и легким движением руки убийство превращается в двойное. Даже если бы только эта информация просочилась в прессу, с Долинина уже три шкуры спустили бы, требуя незамедлительных посадок.

А тут еще и громкое имя первой жертвы. Ильичев.

Долинин поморщился. Что вообще не так с этой страной? С этим миром? В котором главной звездой телеэфира становится лучший повар?

А как насчет самого лучшего строителя? Самого лучшего инженера-проектировщика доменных печей? Самого лучшего полицейского? Эмчеэсника? Преподавателя? Дворника?

Но нет. Люди хотят только развлекаться, жрать и покупать новые тряпки. И развлекаться предпочитают, глядя на то, как другие жрут и обзаводятся тряпками. Когда-то требовали хлеба и зрелищ, а сейчас все слилось воедино…

Однако зарплату Долинину платили не за философию, и ему оставалось лишь принять как факт: телезвезда национального масштаба убита. Налицо дело, которое нельзя спустить на тормозах. А значит, нужно как можно скорее найти подходящего кандидата, состряпать ему какой-никакой мотив и молиться что есть силы, чтобы у этого человека внезапно не всплыло железобетонное алиби, которое в суде разрушит все.

На самый крайний случай есть, конечно, и специальные люди, которые без проблем возьмут на себя даже убийство. Только вот сто́ят такие услуги недешево, и бухгалтерия этих денег не выделит, само собой. Кроме того, с такими людьми не заключаются договоры, имеющие юридическую силу, и сюрприза можно ожидать в любой момент.

Все эти невеселые мысли пронеслись в голове Долинина, еще пока он ехал на место преступления. Однако там, помимо самосвала с дерьмом, его ждала невероятная удача. Сладкий сон любого оперативника: преступник задержан по горячим следам. Мало того — при нем обнаружено орудие убийства! Да еще и мотив налицо. Возможность в наличии. Спрашивается, чего еще желать?

Если все срастется в елочку, то не будет никакого самосвала с дерьмом, а будет самосвал с золотом. Ну, так — небольшой пластиковый самосвальчик. В котором как раз поместится пара золотых сережек. Сыну — игрушка, жене — взятка, чтобы и дальше продолжала смотреть сквозь пальцы на ненормированный рабочий график супруга…

Дверь за спиной приоткрылась почти беззвучно, но поток воздуха изменился, и снизу долетели чьи-то голоса. Долинин обернулся и кивнул Смурову, тучному начальнику оперов. Тот, переводя дыхание (девять ступенек — не хрен собачий, в сорок-то лет такие нагрузки…), достал из пачки сигарету без фильтра и жестом попросил у Долинина прикурить.

Щелкнула зажигалка, крохотный огонек лизнул выкрашивающийся табак.

— Хрень получается, — сказал, затянувшись, Смуров.

— Ты, Смуров, красоты не видишь, — усмехнулся Долинин. — Вон, глянь в окошко. Небо такое синее, такое бездонное…

— Лучше б тучами закрыло. Да на недельку, — проворчал Смуров.

Долинин вздохнул. Тут Смуров был совершенно прав. Жара, терзающая город, в кратчайшие сроки преодолела расстояние от пункта «ура, какое теплое лето» до пункта «опасная для жизни аномалия». В такую погоду податься бы на берег реки, с палаткой, холодным пивом и шашлыками… А не вот это вот все.

— Что там наш клоун? — спросил Долинин.

Фамилию подозреваемого он помнил, но не мог отказать себе в удовольствии назвать клоуном человека, который изо всех сил лез в телевизор, полагая таким образом вознестись на недостижимые высоты. А сам теперь сидит за решеткой. Ну не клоун ли?

— Никакой сознательности, — буркнул Смуров.

— Так, может, надавить?

— Работать учить собрался?

Долинин покачал головой и спросил:

— А видео с кухни?

— Смотрят, — был краток Смуров.

— И?

— Короче, капитан. Расклад такой.

Манера речи у Смурова была интересная. Он почти всегда тяжело дышал, но даже в самые спокойные моменты, будто по привычке, говорил короткими предложениями, рубя их, как топором. И там, где у обычного человека была бы одна главная мысль, у Смурова их могло быть с десяток. Даже если он молол совершенную чушь, эта чушь вколачивалась в мозг собеседника раскаленными гвоздями. Когда Смуров лично беседовал с проштрафившимися гражданами, их можно было только пожалеть.

— На видео ничего такого. Чистосердечного не будет. Прессовать особо нечем. Можно, конечно, пофантазировать. Но клоун даже не боится. Как на дурака смотрит.

— Скажи еще, что он не виновен.

Смуров скептически пожал плечами:

— А что у тебя на него есть? С шоу выгнали? Так оттуда каждую неделю кого-то выгоняют. Пошли всех подряд хватать? Хотя прижмет — пойдем, конечно. Куда деваться.

— Огорчаешь, — сказал Долинин и сделал предпоследнюю затяжку.

Сигарета неприятно затрещала, и дым сделался отвратным, горячим. Долинин поморщился.

— Че эксперты? — пропыхтел Смуров.

— Жду.

— Пузырь пообещал?

— Нутк.

— Хорошо, а то бы долго ждать пришлось.

Карман брюк завибрировал, а через мгновение заиграл раздражающую мелодию, не среагировать на которую не было ни малейшего шанса. Долинин чертыхнулся — не дали таки спокойно докурить — и достал аппарат. Посмотрев на экран, сделал Смурову знак подождать.

Тот, впрочем, и не собирался деликатно уходить, чтобы не слушать чужой разговор.

— Да? — сказал Долинин в трубку, держа почти догоревшую сигарету у рта наготове. — Ага. А это вообще яд? Что, какой арбуз?.. А. Ну слышал, да… Ага! Понял, понял. А те двое? Очень хорошо. Слушай, ну я доволен. Ты мне, пожалуйста, результаты перешли срочно, а я потом завезу, о чем говорили.

— Что еще за арбуз? — спросил Смуров, когда Долинин убрал телефон в карман.

— Да в супермаркете каком-то недавно дезинфекцию неправильно провели и отравили антисептиком арбуз. Целая семья полегла. Из каждого утюга об этом кричали, неужели не слышал?

— Слышал. А ты тут с какого боку?

— Да ни с какого. Просто эти антисептики — они, оказывается, жуть до чего ядовитые. А в пакете нашем как раз такой обнаружен, и в пирожных, которые клоун напек, — тоже. Круглова и Ильичев отравились этим же антисептиком. Джекпот, Смуров! — Долинин добил сигарету и похлопал опера по плечу. — Так что можешь взять каких-нибудь черновичков, положить для солидности в папку и еще раз побеседовать с клоуном. А я пойду начальству доложусь, чтоб не нервничало. Нервное начальство — печаль в семье, слыхал? Народная примета.

Смуров посторонился, чтобы выпустить Долинина, но когда тот открыл дверь, сказал:

— Круглова — уборщица.

— Ну? — повернулся к нему Долинин.

— Уборщица, — повторил задумчивый Смуров. — Дезинфекция. А не пошукать ли?

— Чего пошукать?

— Чем там уборщицы дышат. Что используют.

Долинин поморщился.

— Да развлекайся как хочешь. Но лучше не трать время, и пусть клоун сам тебе расскажет, где эту дрянь раздобыл.

— Арбуз-то. Про который ты сказал. Его ведь тоже не спецом травили. Может…

— Смуров! — взревел Долинин, теряя терпение. — Тебе открытым текстом сказать, что мне результат нужен, а не косплей Пуаро?!

— Ты, капитан, на жену покрикивай, — буркнул Смуров. — Дома. И дверь прикрой. Тянет.

Плюнув, Долинин вышел на лестницу и закрыл за собой дверь. Вот ведь… Не хотелось бы с операми ссориться. А впрочем, ерунда. Когда дело будет закрыто, счастливы будут все. Ну, кроме повара, конечно. Хотя этому клоуну сам бог велел приземлиться лет на пятнадцать.

Тимофей остановил запись и заблокировал смартфон. Задумчиво вертя его в руке, уставился в потолок.

«Дело кулинара», как он успел его мысленно окрестить, становилось все более интересным, и виной тому была погода. Адская жара напомнила людям, что они — всего лишь стадные животные, а разум — миф, придуманный для того, чтобы человек мог хоть как-то противопоставить себя прочей фауне.

В жару животные прячутся в тень. Меньше едят. Больше пьют. Меньше двигаются. Вот и люди затаились, спрятались по норам. Поток звонков с предложениями взяться за то или иное невероятно важное и трудное дело безнадежно иссяк. Похоже, даже сумасшедшие решили, что их паранойя может подождать до более прохладных времен. И вдруг на фоне этого затишья — двойное убийство.

В голове пронеслись и не задержались весомые доводы, при помощи которых Тимофей, будучи адвокатом, мог бы изменить формулировку. Ведь уборщица же, по сути, украла эти пирожные. Впрочем, в России вряд ли бы приняли во внимание сей факт. В отличие от Европы или Штатов, уважение к частной собственности здесь пока в зачаточном состоянии. Советская ментальность упокоится еще нескоро.

— Меня зовут Андрей Загорцев, — сказал Тимофей потолку. — Я хочу убить Ильичева. Я раздобыл яд. Подсыпал его в пирожные, которые, очевидно, испек сам. Ильичев на моих глазах пробует пирожные. А я, не дожидаясь, пока он упадет замертво, спокойно выхожу на улицу, звоню кому-то по телефону и рассказываю, что Ильичев поплатится. При этом у меня в кармане джинсов лежит пакет из-под яда. И кто я после этого, спрашивается? Полный кретин?

Имя и фамилию предполагаемого убийцы Тимофей выяснил, посмотрев подготовленные Вероникой записи. По ее описаниям понять, о ком шла речь, труда не составило. Живчик — Андрей Загорцев.

Тимофей вывалился из гамака и принялся разгуливать по квартире, от стола до шведской стенки, в обход лежащих на полу матов и обратно. Мысли вереницей проносились через голову.

Кто-то отравил Ильичева. Предположим, этот человек не идиот. Он постарался сделать все так, чтобы на него не подумали. Этот человек имеет доступ к кухне и сильное желание устранить Ильичева. А кроме того, он грамотно подставляет Загорцева. Прекрасно понимая, что пакета со следами порошка полиции будет более чем достаточно. Дело сделано. Тылы прикрыты…

Стоп.

Тимофей остановился и нахмурился.

Вот и он тоже начинает видеть в услужливо рассыпанных кубиках тот узор, который хочется. А ведь у него нет заключений экспертизы. Мало ли, что могло быть в том пакете. Вероника сказала — белый порошок, и, разумеется, первое, что приходит на ум, — яд. И как-то забывается, что Загорцев — повар. Мука? Сахарная пудра? Сода? Миллион других вещей, незаменимых на кухне?

— Это будет непросто, — прошептал Тимофей. — Никакого доступа к материалам следствия, но… О’кей, давай пока просто предположим, что в пакете все-таки был яд. Ведь если… Я — Загорцев, повар, положивший в карман пакет из-под муки. Какой-то особый пакет, который достался мне в наследство от прабабушки и который я ни за что не выброшу. Полиция достает этот пакет, и — что? Что я скажу? Я скажу: «Что? Это мука, это мой пакет!» А если я отрицаю, что пакет мой, — значит, либо действительно впервые его вижу, либо я все-таки кретин…

А что, если в пакете был не яд? Как насчет наркотиков? Кокаин, чтобы взбодриться? Неспроста Вероника назвала этого парня Живчиком…

Тоже вполне себе вариант. Но если так, то линия Загорцева ведет в никуда. Пока нет категорических свидетельств обратного, лучше все-таки принять за рабочую версию, что в пакете был именно яд. А там — посмотрим. В конце концов, даже исходя из неверных предпосылок, можно получить важную информацию.

Тимофей с интересом посмотрел на телефон, который держал в руке. Будто с трудом вспомнил, что это за предмет и как им пользоваться. Разблокировал, зашел в список недавних разговоров, нажал вызов.

— Служба точного времени, — через четыре гудка ответил сонный голос. — Сейчас два часа тридцать семь минут ночи, сукин ты сын.

— Ты потеряла кольцо.

— Чего? — С Вероники махом слетели и сон, и желание нести непродуктивную чушь.

— Не очень дорогое, но важное как память, — пояснил Тимофей. — Скорее всего, уронила где-то в студии. Это даст тебе повод вернуться туда и поговорить с людьми. Меня интересует, как были связаны Ильичев и Загорцев помимо шоу. Не было ли у них каких-то других общих дел.

Пауза. Зевок. Потом — обреченное:

— А Загорцев — это кто?

— Живчик. Которого вы со следователем обвинили в убийстве Ильичева. Мне нужна связь между ними.

— Ты все-таки думаешь, что это он?

— Нет. Я думаю, что убийца — человек, который ненавидел обоих, но Загорцева все-таки чуть меньше. Поэтому одного он убил, а второго всего лишь подставил. Может быть, кстати, ты обронила не кольцо. Просто что-то такое, что жаль потерять, но устраивать большой переполох все же не будешь. Прояви фантазию.

Тимофей сбросил вызов, не дожидаясь ответа.

Он ведь не задавал вопросов.

— Ну где ты там, блин?!

Дежавю: Вероника снова переминалась с ноги на ногу, стоя перед турникетом на первом этаже киностудии. Казавшийся гениальным план — проникнуть внутрь, просто-напросто приложив к турникету притыренный втихаря пропуск, а дальше действовать по вдохновению, — обломался в пункте ноль. Пропуск не сработал. На турникете горел красный огонек, створка, перекрывшая проход, застыла, как каменная.

— Это же гостевой у вас? — взглянув сначала на то, как Вероника, шипя сквозь зубы ругательства, шлепает пропуском по считывающему окошку, а затем на карточку в ее руке, спросил охранник. — Так они только один день действуют. Договаривайтесь, чтобы новый выписали.

«Договаривайтесь»… Было бы с кем!

С полчаса Вероника дозванивалась до Вована. Его, в отличие от Вероники, которая даже примерно не могла предсказать, когда понадобится Тимофею в следующий раз, находиться на связи постоянно никто не обязывал. Вован мог позволить себе даже такую роскошь, как отключать телефон, пока спит. Или перезванивать через час-два — уж Веронике так точно.

— Алло, — раздался наконец в трубке заспанный голос. — Ты сдурела, что ли? Такая рань…

— Одиннадцать тридцать, але! — возмутилась Вероника. — Хренасе, рань.

Вован зевнул.

— Скинь мне контакты Агнии, — потребовала Вероника.

Вован зевнул еще раз.

— Вов! Ты там опять заснул, что ли? Слышишь меня?

— Да слышу, слышу…

В трубке пиликнуло.

— Готово. А зачем тебе Агния?

— Она мне очень понравилась, — с придыханием проговорила Вероника. — С тех пор как увидела, только о ней и думаю! Спасибо, Вов. Ты настоящий друг, — и положила трубку.

Мстительно подумав, что уж теперь Вован точно фиг уснет.

Все то время, которое странная Володина подруга и парень из полиции провели в студии, Агния места себе не находила. Сто раз успела обругать себя за то, что повелась на уговоры Вована и раздобыла им с Вероникой пропуски на шоу. Кто бы мог подумать, что эта Вероника окажется такой пронырливой, да еще и с полицейским заигрывать начнет? Вон как воркуют…

Рука Агнии так и тянулась к телефону — набрать номер, который давно успела выучить наизусть. Услышать голос, спросить, все ли в порядке. Его ведь тоже допрашивали. И вчера, вместе со всеми, и сегодня — зачем-то вызвали в полицию еще раз.

«Не волнуйся, — сказал он ей утром, — все хорошо. Никто ничего не подозревает». — Привлек к себе и поцеловал в макушку.

«А вдруг?! — вскинулась Агния. — Я ведь тебе рассказывала. Я так и не нашла пакет! Сначала там, на кухне, эта Вероника крутилась — больше всех ей надо! Я ведь сразу выставила обоих, и ее, и Вована. Так нет, обязательно надо было вернуться и поднять переполох. Знала бы, ни за что бы их на съемки не привела».

«Ты же сказала, она не поняла, что ты ищешь?»

«Не поняла, конечно, но мало ли… А потом на кухню вообще полицейский притопал. И я теперь думаю — вдруг они успели раньше? Вдруг нашли пакет, и тебя вызывают из-за него?»

«Чушь. Не бери в голову. — Он засмеялся, снова ее поцеловал. Он всегда так чудесно смеялся, от этого смеха теплело на душе. — Я все это время был на площадке, и полицейские тоже были там. Сначала осматривали место, потом начали опрашивать свидетелей. За перегородку, в кухню, никто из них не ходил, это точно. Они бы никак не успели раньше тебя».

«А вдруг потом нашли? После меня? Я ведь при них уже не могла искать».

«Даже если так. Не переживай, я был очень осторожен. Они ничего не докажут».

Не переживай, ага… Попробуй тут не переживать.

Едва дождавшись, пока Вероника и парень из полиции уйдут, Агния подбежала к начальнице.

— Ольга Павловна, я на первый этаж, за кофе. Вам взять?

Получила милостивое разрешение принести латте с карамельным сиропом и понеслась вниз.

Сотрудники студии делились на два лагеря: тех, кто не мудрствуя лукаво покупал кофе в автомате у входа, и тех, кому не жалко было потратить лишние пять минут на поход в небольшой бар, где кофе готовил специально обученный парень. Ольга Павловна, как и все студийное начальство, примыкала ко второму лагерю.

Очереди в бар в это время уже не было, она выстраивалась по утрам. Но Ольге Павловне не обязательно было об этом знать. Сделав заказ, Агния присела за столик. Набрала заветный номер.

Он ответил почти сразу:

— Алло.

— Ну, как ты?

Агния изо всех сил старалась говорить негромко, спокойно, но получалось не очень — голос выдавал.

— Все хорошо. Не переживай.

— О чем тебя спрашивали?

— О Загорцеве в основном. Я же почти все время был рядом — ну, на кухне. Вот и спрашивали, как он себя вел. Что я видел, не заметил ли чего подозрительного. Потом пакет из-под яда предъявили, для опознания.

— И что ты сказал? — ахнула Агния.

— Разумеется, что впервые его вижу. Что еще я мог сказать? Милая. — Он помолчал. — Не переживай, пожалуйста! Ты так хорошо держалась все это время. Осталось чуть-чуть. Не раскисай, ладно? Мы же оба помним, для чего… — Он на мгновение запнулся. — Для чего это затеяли. Так?

— Да. Конечно.

Агния провела рукой по лицу, отгоняя дурные мысли.

Они все сделали правильно. Все идет так, как задумано. Осталось чуть-чуть. До счастья, о котором мечтали, — рукой подать! Не раскисать. Ни в коем случае не раскисать. Самое страшное они перешагнули — и ничего не случилось.

Никто ничего не подозревает. Они вместе — и не расстанутся никогда. И это самое главное, что может быть. А остальное надо просто выбросить из головы. Как только все закончится, она спрячет это в самый дальний уголок памяти. Задвинет ящик, повернет в замке ключ и никогда больше об этом не вспомнит.

Они начнут жизнь с чистого листа. Другую жизнь — красивую, обеспеченную. В которой не нужно будет метаться между новым набором косметики и выплатой кредита, потраченного на отпуск. Жизнь, в которой слово «кредит» вообще забудется, как кошмарный сон…

— Да, — повторила Агния. Откинула с лица растрепавшиеся волосы. Выпрямилась. — Да, конечно! Я не раскисаю. Я сегодня пыталась аккуратно разузнать… Ну, что там и как.

— И? — быстро, напряженно спросил он.

— Ну… Продюсерам прямо сейчас не до подведения итогов, сам понимаешь. Но в ближайшее время должны. Я краем уха слышала, что сайт телеканала уже два раза падал — столько вопросов сыплется. Кто же теперь победит, все такое… В общем, продюсерам очень скоро придется что-то решать. А технически победа в шоу — твоя, это точно. Раз Ильичева больше нет, то судить будут по рейтингам. А в рейтинге — сам знаешь, кто с самого начала на первой строчке.

— Ну вот! — Агния этого не видела, но знала, что он улыбнулся. Она и сама улыбалась, это была заслуженная победа. — Все идет так, как мы планировали. Не переживай, пожалуйста. И еще. — Он помолчал. — Постарайся сейчас не расстроиться, ладно?

— Господи… — Агния снова похолодела. — Что?

— С меня взяли подписку о невыезде.

— То есть? — не поняла она.

— Ну, предполагается ведь, что сегодня вечером я улечу домой, в Красноярск, — принялся объяснять он. — И вот там мне велели сидеть как пристегнутому, по тому адресу, который дал. Я ведь не стал им рассказывать о нас! Не хватало еще тебя к этому приплетать.

— Да, но… — залепетала Агния. — Это… Это что же? Ты сегодня улетишь?

— Ты обещала не расстраиваться, — напомнил он.

— Я ничего не обещала. — Агния все-таки не удержалась. Всхлипнула.

— Милая! — встрепенулся он. — Ты что, плачешь? Не надо! Перестань! Господи, да никуда я не улечу! — От этих слов она почему-то разревелась еще хуже, аж скучающий за стойкой бармен встрепенулся. — Не плачь, — уговаривал он, — перестань, пожалуйста! Как я могу тебя бросить в такой ситуации? Просто подумал — может, ты не хочешь, чтобы мы… — Он запнулся. — Чтобы мы и дальше… — Сбивчиво продолжил: — Ну, я все-таки не москвич. Что твои родители скажут. И вообще…

— Прекрати! — всхлипнула Агния. — Москвич, не москвич — какая разница? И плевать мне, что они там скажут! Сто раз тебе говорила.

— Ну все, все. — Он помолчал. — Знаешь, я собирался торжественно… Ну, потом, когда уже все закончится. Но, чтобы ты не расстраивалась… Посмотри фотку.

В телефоне пиликнуло.

Агния посмотрела на экран. Коснулась шторки мессенджера.

Белая атласная коробочка в виде сердечка. Открытая. И там, внутри, на черном бархате…

Она снова разрыдалась. Теперь уже от счастья.

— Ты выйдешь за меня?

Агния всплеснула руками и, заливаясь сладкими слезами, выбежала из бара.

— Девушка, — вздохнул ей вслед бармен. Поправил лежащую на стойке картонную подставку с двумя стаканчиками.

Вспомнил наставления хозяйки, которая принимала его на работу: тут телестудия. Куда ни плюнь, попадешь в творческую личность. Нервы ни к черту и так далее. В общем, главное правило одно: сначала деньги, потом кофе.

А за кофе девчонка заплатила.

Бармен снова машинально подровнял подставку. Привычным жестом смахнул с полированной поверхности несуществующие крошки. И прибавил в телевизоре звук.

— Нет, ну ты представляешь, каков нахал! — Вероника гневно прохаживалась туда-сюда мимо гамака с лежащим в нем Тимофеем. — Не стесняясь, открытым текстом! Я потом спросила: а если бы у меня диктофон был включен?.. А он только заржал. Если бы, говорит, у тебя был включен диктофон, то разговор был бы другим.

— Поздравляю, — обронил Тимофей.

Вероника остановилась.

— С чем?

— С крайне ценным приобретением. Сотрудник полиции, который согласен делиться информацией о расследовании — что может быть лучше? А этот твой Саша, судя по рассказу, еще и далеко не дурак. Личность весьма наблюдательная и умеющая делать выводы. Кроме того, очевидно нуждающаяся в деньгах — в данном случае для нас это плюс.

— Для нас, — выделила голосом Вероника. — А представляешь, сколько у него в копилке таких, как мы?

Тимофей пожал плечами.

— Не было бы таких Саш — сенсационным новостям нечем было бы питаться. Обычное дело, в общем-то. Я и сам собирался искать источник в полиции. А тут — такая удача… Вероника. — Он вздохнул, глядя в ее пылающее гневом лицо. — Мы живем не в идеальном мире. Увы. Твой Саша…

— Он не мой!

— Неважно. Саша прав. Информация продается и покупается. И нам, повторюсь, очень повезло, что не пришлось искать торговца — сам вышел на покупателя. Обсуждение моральной стороны вопроса предлагаю отложить до лучших времен. А сейчас давай перейдем к делу. Ты ведь с ним встретилась в итоге?

— Да, — бросила Вероника. — Даже до вечера ждать не пришлось. Он приезжал в студию, чтобы какие-то документы подписать. Быстро управился. Потом мы пошли в кафе, и сделка по продаже совести состоялась.

— В какое кафе?

— Ну… Название не помню, — удивилась Вероника. — Где-то на соседней улице.

— А в самом здании студии ничего такого нет?

— Есть. И столовая, и бар.

— А рядом со зданием?

— Да прямо через дорогу есть! И фастфуд, и ресторан какой-то. Я еще удивилась, что мы так далеко идем. А он сказал, что тут рядом есть проверенное место, где очень вкусно кормят.

— И как?

— Что?

— Ну, вкусно?

Вероника пожала плечами.

— Обыкновенно. Не сказать, чтобы отстой, но и ничего особенного. А что?

— Саша мне нравится все больше, — пробормотал Тимофей. Пояснил: — Он специально увел тебя подальше от студии. Чтобы не попасться на глаза никому из тамошних работников. Осторожный, молодец… Так что там со сделкой?

Поникшая было из-за своей недогадливости — вот же сволочь этот Саша! — Вероника приободрилась:

— Угадай, что было в пакете, который вытащили из кармана Живчика?

— Загорцева, — поправил Тимофей. — Давай называть людей правильными именами.

— Ну, Загорцева. Не суть. Угадай!

— Это был яд, — медленно произнес Тимофей.

— Браво, Шерлок, — фыркнула Вероника. — Все?

— И это что-то очень простое, — в своей обычной манере, не обратив внимания на шпильку, продолжил Тимофей. — Не сверкающий цианид из романов Агаты Кристи и не порошок для бальзамирования, приготовленный по рецепту древних египтян. Что-то, что можно купить в неспециализированном магазине. Стоящее на витрине среди прочих средств — для чистки труб или удаления накипи, например. На пакете, конечно, будет написано что-то вроде «при попадании в пищу немедленно обратитесь к врачу», но это формальная надпись. Потому что в здравом уме добавлять подобное в пищу никому и в голову не придет.

Ишь ты.

— Это антисептик, — призналась Вероника. — Его запросто можно купить где угодно, да. Используется для обработки поверхностей в помещениях с большим скоплением народа. Магазинах, торговых центрах…

— Телестудиях, — подсказал Тимофей.

— Видимо. А еще — это в каком-то смысле довольно известная штука. Помнишь арбуз?

— Какой арбуз?

Вероника вздохнула:

— Ох, Тиша-Тиша! Ты как в другом мире живешь, честное слово. Месяц назад или около того целая семья отравилась из-за того, что съела арбуз. Этот арбуз в магазине перед продажей обработали антисептиком — вот тем самым, о котором я говорю. То ли перепутали что-то, то ли уж я не знаю. Очень громкая история была, весь интернет кипел.

— Ты хочешь сказать, что во всеуслышание было оглашено название этого антисептика?

— Во всеуслышание — нет. Но если потратить полчаса времени…

— Понял, — кивнул Тимофей. Вздохнул. — А ты говоришь — Саша… Ладно. То есть получается, я прав. Дальше?

— Что — дальше? — притворно удивилась Вероника.

— Ну, это ведь не все. Самое интересное ты, как обычно, приберегла напоследок.

— Ничего я не приберегала, — проворчала Вероника. — Сам спросил про яд.

— О’кей. Итак?

— Живчик следил за Ильичевым.

— То есть?

— Ну, ты спросил, как они связаны…

— Я помню, о чем спрашивал. Конкретнее?

— Агния сказала, что Живчик не отлипал от Ильичева. Везде ходил за ним по пятам. Ловил каждое его слово. И фотографировал.

— Фотографировал?

— Ага. И ладно бы на кухне. А то — сквозь щель в раздевалке! Бу-э-э… — Вероника поднесла ладонь ко рту, изображая приступ тошноты. — И вот скажи мне после этого, что Живчик не виноват!

— Живчик не виноват, — небрежно отмахнулся Тимофей.

Задумался. Спрыгнул с гамака, заходил по комнате.

Вероника, плюхнувшаяся в кресло, подобрала ноги под сиденье, чтобы не споткнулся. Она знала это выражение лица: Тимофей размышлял о важном.

— Вероника.

— У?

— Ты знаешь, как обычно одеваются адвокаты при посещении клиентов?

— Добрый день.

Дежурный лейтенант Исаков, который, помирая от жары в лишенном кондиционера помещении, клевал носом и мечтал о тихой безболезненной смерти, поднял голову и встретился взглядом с парнем в белоснежном костюме.

Освещенный трубками дневного света, костюм показался ослепительным. Исаков с трудом сдержал порыв протереть глаза. Сразу буркнуть привычное «Что вы хотели?» как-то не получилось.

Парень смотрел так, будто пришел допрашивать лейтенанта Исакова. Будто в ответ на свое приветствие ждет исповеди.

Вообще, выглядел он странно. Костюм приличный, но — белый, как-то необычно. Хотя, конечно, в такое пекло лучше черного. Однако, в представлении Исакова, для завершения образа к такому костюму должна была прилагаться модельная стрижка. А парень выглядел так, будто его поймали и обрили пьяные скинхеды.

Короче, с ходу записать парня в какую-то категорию не получалось. Непонятно было, стоит ли перед ним заискивать, вытянуться по струнке или послать на все четыре.

В результате Исаков, как подвисший компьютер, пробурчал что-то невнятное. Парень помолчал несколько секунд, будто хотел убедиться, что это — все, потом кивнул каким-то своим мыслям и приложил к стеклу развернутое удостоверение.

— Я бы хотел поговорить с гражданином Загорцевым, арестованным по обвинению в убийстве гражданина Ильичева.

— А… Эм… — озадачился Исаков.

Он, щурясь, всмотрелся в удостоверение. Ад-во… Ах, адвокат! Ну вот, так бы сразу. А то «добрый день» у него, видите ли… От сердца отлегло.

— Щас, — сказал он и взял трубку. Набрал короткий внутренний номер.

— Долинин, — послышалось раздраженное после первого же гудка.

— Максим Андреич, тут адвокат к Загорцеву.

Пауза. Потом — удивленное:

— Кто?

— Адвокат.

— В смысле? Наш, что ли?

— Нет. Из частной фирмы какой-то.

Исаков поднял взгляд, думая, что придется просить показать удостоверение вновь, но обнаружил, что оно до сих пор прижато к стеклу. Прочитал вслух по слогам название фирмы, потом — фамилию и имя адвоката:

— Бурлаков Тимофей.

После этого, будто получив сигнал, парень сложил удостоверение и бережно опустил его в карман.

— Не было печали, — вздохнул в трубке Долинин. — Ну, пусть зайдет.

Исаков положил трубку и, уже не глядя на посетителя, ткнул большим пальцем в сторону коридора:

— Прямо, лестница, второй этаж, четвертая дверь справа. Табличка — «Долинин М. А.».

— Это следователь, который ведет дело?

Нет, блин, это главный бухгалтер, который гонорар тебе выплатит, и можешь домой идти!

Вслух Исаков, конечно, так не сказал. Он лишь снова буркнул что-то условно утвердительное и поспешил погрузиться в анабиоз.

Жара… Ну ничего, когда-то ведь она закончится. Лето — все-таки не единственное время года.

— Полагаю, я могу получить копии? — спросил адвокат, пробежав глазами разложенные на столе Долинина материалы.

В этот-то момент у капитана и мелькнула мысль, что парень вовсе не настолько матерый, как хочет казаться. На мелочах прокалываются даже великие актеры.

— Бумага в принтере закончилась, — посетовал Долинин. — А вынести позволить не могу. Сами понимаете.

Тимофей Бурлаков глубоко задумался, глядя на результат экспертизы. Правильно, пусть лучше тратит время и силы на преодоление идиотских бюрократических барьеров. А то что получается? Мы тут вытанцовываем невесть что, а они появляются, все в белом, и непринужденно так…

— Не вижу результатов дактилоскопии. — Бурлаков ткнул пальцем в лист бумаги.

— Чего? — моргнул Долинин.

— Отпечатки пальцев на пакете. Почему не была заказана экспертиза? Я полагаю, что на пакете точно будут присутствовать отпечатки оперативника, производившего изъятие.

— Пакет изъяли при свидетелях, — стремительно перешел к защите Долинин.

— Свидетели. — Тимофей пробежал взглядом протокол задержания. — Молодой человек, незадолго до этого по непонятным причинам разбивший фару автомобиля подозреваемого. Девушка, которая еще до изъятия требовала арестовать Загорцева. Нет отчета об оперативных мероприятиях, призванных прояснить мотивы этой пары. Работниками студии они также не являются. В список гостей внесены в последний момент.

— Откуда вы?..

— Выполняю свою работу. — Тимофей достал из кармана смартфон и принялся педантично фотографировать каждую страницу. — Признательных показаний нет. Объяснения, откуда взялся яд — нет. Мотива убийства второй жертвы — нет.

— Вторая жертва была случайной, он этого не плани…

— Это рассказал вам Загорцев? — Тимофей уставился на Долинина. — Полагаю, нет, иначе было бы зафиксировано в протоколе допроса. И вот с этим вы собираетесь идти в суд?

Что странно, сарказма в голосе Тимофея не звучало. Только интерес. Как будто он пришел на экскурсию и спрашивает, что представляет собой тот или иной экспонат.

Долинин промолчал.

Он мог бы сказать, что этого вполне достаточно, чтобы судья согласился продлить задержание. Мог бы сказать, что есть чертова тьма способов создать самому невинному ангелочку такие условия содержания, что он подпишется под убийством Кеннеди, лишь бы уже отправили спокойно отбывать срок. И что, в конце концов, даже жесткие методы вовсе не обязательны. Если хорошенько постараться, можно выцыганить у подследственного ценнейшие оговорочки, которые потом, в суде, — трактуй не хочу, как тебе будет угодно.

— Мы еще работаем, — сказал Долинин вслух.

— Я могу увидеть Загорцева? — Тимофей убрал телефон в карман.

Человек в форме открыл перед Тимофеем металлическую дверь. Тот шагнул внутрь, стараясь унять беспокойство. А беспокоил его вопрос: нужно ли благодарить за то, что тебе открыли дверь? Принято ли так у адвокатов? Об этом не пишут в учебниках, нет никаких нормативных актов…

Так, спокойно.

Он остановился, когда дверь у него за спиной захлопнулась, и немного постоял с закрытыми глазами, привыкая к полумраку. Свет едва пробивался сквозь грязное окно, которое не мыли примерно тысячу лет.

Спокойно. У тебя есть удостоверение и знания, больше ты ничего никому не должен. Ты не нарушил закона, не причинил вреда и не нанес оскорбления — во всяком случае, намеренно. Но все же до чего тяжело! И как только Вероника умудряется вращаться в этом круглые сутки?

А дискотеки? Тимофей находил записи дискотек и одно время внимательно их изучал, пытаясь вычислить систему, по которой двигаются люди на танцполе. Вывод был неутешительным: никакой системы нет. И окажись Тимофей там, он понятия бы не имел, что делать.

Во времена балов, мазурок и вальсов жизнь была значительно проще. Не говоря уж о том, что тогда существовал строгий этикет, следуя которому ты всегда мог точно знать, кому и что говорить.

— Здравствуйте, — привел Тимофея в чувство голос. — А вы кто?

Открыть глаза, окинуть взглядом человека, которого раньше видел только в записи. Да уж… Говорят, что камера — та, что в студии, — полнит. А та камера, или как уж правильно называлось помещение, в котором Загорцев оказался сейчас, похоже, обладало противоположным эффектом. Живчик выглядел похудевшим, осунувшимся, каким-то маленьким и несчастным. Даже руками не размахивал.

— Тимофей Бурлаков, ваш адвокат. Вот мое удостоверение.

Тимофей подошел к столу и протянул Загорцеву «корочки». Пока тот обалделым взглядом их изучал, Тимофей уселся напротив, положил на стол пустой блокнот и ручку.

— Я не понимаю, — сказал Загорцев, протянув обратно удостоверение. — Вы ведь не государственный адвокат?

— Нет. Я работаю на частную фирму.

— Но у меня нет средств. У вас, наверное, час стоит больше, чем у меня осталось…

— Не волнуйтесь об этом.

— Да черта с два — «не волнуйтесь»! — Загорцев отклонился назад и скрестил руки на груди, воздвигая между собой и Тимофеем незримую стену. — Я ни на что не подписывался.

— Вам не придется оплачивать мои услуги, — сказал Тимофей.

— Почему?

— Потому что я считаю, что вы невиновны, хочу, чтобы вы вышли на свободу, а в тюрьме оказался настоящий убийца.

Честность — лучшая политика. По крайней мере, именно этой логикой руководствовался Тимофей, когда придумал схему, как разжиться адвокатским удостоверением.

— А вы — типа, Робин Гуд? — хмыкнул Загорцев недоверчиво.

— Я не вор и не грабитель, если вы об этом.

— Эм… — загрузился Загорцев.

Он чуть подался вперед и положил руки на стол. Тимофей внимательно наблюдал за его движениями. То, что открылся, — хороший знак. Доверие. Расположение.

— Вы прикасались к пакету, который у вас изъяли? — С места в карьер, надо помнить, зачем он здесь на самом деле.

— Нет, я вообще его никогда не видел! — воскликнул Загорцев. — Яд какой-то… Да я что — идиот совсем, травить Ильичева? Это они мне подбросили.

— Кто — они?

— Ну, эти… Менты.

Тимофей строго покачал головой:

— Как адвокат не советую вам бросаться подобными обвинениями. Это не улучшит ваше положение, а вот ухудшить — может. Советую говорить только о том, что вы знаете наверняка, видели своими глазами и делали своими руками. Или не делали и не видели. А предположения выдвигать не нужно.

Сказав это, мысленно Тимофей поморщился. Велик соблазн — дать человеку инструкцию. Но верх наивности — полагать, что он этой инструкцией воспользуется. Люди не в состоянии контролировать поток, который постоянно льется у них изо рта. Вот на этом их рано или поздно ловят. Например, следователи. Неужели это так трудно — контролировать свои слова?..

Наверное, да. Зато, наверное, такой, как Загорцев, не растеряется на танцполе.

— Итак, пакет вы впервые увидели во время изъятия. — Тимофей черкнул несколько слов в блокноте. — Если дактилоскопия это подтвердит, у нас будет хороший козырь.

— И меня выпустят? — быстро спросил Загорцев.

— Возможно. В любом случае еще два дня вам наверняка придется провести здесь.

— Черт…

— Улики есть, причины для задержания тоже, — объяснил Тимофей. — Три дня — максимальный срок, на который вас могут задержать без предъявления обвинений. И сейчас ваша первоочередная задача — все эти три дня держать язык за зубами. Запомните: никому и ничего больше не говорите, если меня нет рядом. По закону полиция не имеет права допрашивать вас без присутствия защитника. Вы один в камере?

— Нет, там еще…

— Воздержитесь от обсуждения своего дела с сокамерниками.

— Но… А…

— Гражданин Загорцев…

— Андрей.

— Андрей, вы оказались в ситуации, когда каждое ваше слово будет услышано, взвешено, проанализировано и истолковано так, как выгодно следствию. Следствию выгодны закрытые громкие дела. А ваше дело — очень громкое. Вы меня поняли?

— Понял…

— Вы общались с Ильичевым помимо шоу?

Тимофей понял, что применил простейшую технологию допроса, лишь когда Загорцев вздрогнул и отвел взгляд.

— Нет.

Ложь.

Тимофей помолчал, пытаясь сообразить, что делать дальше. Все его существо коченело в недоумении. Он — адвокат, он пришел сюда защитить этого человека. Так почему этот человек ему лжет?

— Тимофей Бурлаков? — переспросил подполковник Клюев, начальник следственного отдела.

— Так точно, — кивнул Долинин.

— Бурлаков. Тимофей. Бурлаков Тимофей…

Клюев напоминал заевшую пластинку. Не переставая на разные лады повторять фамилию и имя, он подвинул к себе клавиатуру и что-то быстро напечатал двумя пальцами. Схватился за мышку и с минуту пристально вглядывался в экран монитора, время от времени кликая, очевидно, по каким-то ссылкам.

— Бурлаков Тимофей! — рявкнул Клюев и с размаху влепил монитору пощечину.

Впрочем, это был хорошо рассчитанный жест. Монитор, скрипнув, повернулся к вздрогнувшему Долинину. Но тот даже не успел прочитать текст на экране. Клюев уже орал, брызгая слюнями, основные тезисы:

— Блогер! Видеоблогер, мать его так! Я жопу рву, чтобы раньше времени ничего не просочилось ни в какую хренову газетенку, а ты по ковровой дорожке отправил к арестованному видеоблогера?!

— Как… Да я… Да у него ж ксива! — воскликнул Долинин, у которого внутри все сжалось.

— Кси-и-ива?! — Клюев уперся кулаками в стол и угрожающе привстал.

— Там же написано… — пробормотал Долинин.

— Долинин! Тебе сказать, что у меня на двери подъезда написано?! А там — я живу! Ты в контору его звонил? Ты проверял?

— Нет…

— За шкирку его оттуда вытаскивай, и чтоб через пять минут этот блогер тебе показания давал! Телефон — изъять, все изъять!

Долинин вскочил, опрокинув стул, и пулей вылетел из кабинета начальника.

Пока мама была жива, казалось, что друзей вокруг целая куча.

Соседка, что заходила попить чаю. Эти голоса в телефонной трубке, с которыми болтала по вечерам мама. Мир был просто переполнен людьми.

И вдруг все закончилось. Полина чувствовала себя так, будто оказалась в космическом вакууме, а вокруг — никого на сотни световых лет.

Но хуже всего было даже не это. Хуже всего было то, что Полина оказалась совершенно беспомощной. Уверенные голоса из наушников стали далекими и безжизненными, едва различимыми с тех пор, как она вчера зашла в подъезд. Они говорили о какой-то другой жизни, в которой нужно уметь бороться и добиваться целей. Но не о той, в которой у тебя из-под ног уходит земля и ты понятия не имеешь, как жить дальше. Как дышать. Как двигаться. О чем думать.

В первый же день в дверь звонили трижды. Каждый раз Полина спешила открыть, надеясь, что это — кто-то из своих, кто разрушит одиночество. Но каждый раз это был незнакомый человек (впрочем, кажется, все три — разные), который с профессиональной скорбью на лице выражал соболезнования и предлагал по очень привлекательным ценам ритуальные услуги.

Все три раза Полина захлопнула дверь. В последний — уже даже не в ярости, а в ужасе.

Она не хотела верить. Не хотела принимать. Она боялась зайти на кухню. Ей хотелось попросту проснуться и чтобы все случившееся оказалось кошмаром.

Хуже всего было ночью. Выключить свет было страшно. Выключить неразборчиво бормочущий телевизор — еще страшнее. И, хотя кусок бы все равно не полез в горло, Полину мучил голод. Она ведь только завтракала.

Просто пережить эту ночь.

А потом?..

Что изменится утром?..

По крайней мере, будет светлее.

В половине первого загудел телефон. Высветившийся номер был незнакомым. Полина поднесла трубку к уху, думая, что услышит очередного «ритуальщика». Пожалуй, она даже послушала бы его подольше, цепляясь за живую человеческую речь, как утопающий за соломинку.

Но голос в трубке оказался, во-первых, женским, а во-вторых, как будто знакомым.

— Привет, я тебя не разбудила?

— Нет. — Полина, оказывается, охрипла — наверное, от слез и долгого молчания. — Кто это?

— Софья. Сегодня… То есть уже вчера…

Ах, да. Софья… Стало еще более пусто и одиноко. Как будто могло случиться чудо, но в последний момент передумало. Какое чудо? Бог его знает.

— Угу, помню, — сказала Полина.

В трубке вздохнули. Потом — как будто через силу:

— Ты там одна?

— Угу.

— Хочешь, я приеду?

Что за идиотский вопрос? С чего бы Полине хотеть, чтобы к ней среди ночи приехала какая-то незнакомая тетка?

— Зачем? — Вопрос прозвучал холодно и отстраненно.

Сейчас Софья положит трубку, и одиночество вернется.

— Еды привезти?

— Не надо!

— Ты пьешь?

— Что? Нет!

— Ясно. Жди, скоро буду.

Меньше чем через час она приехала. Еще через час Полине казалось, что у нее есть старшая сестра. И что утрата — не только ее, а их. Общая. И, разделенная пополам, она стала чуточку легче.

Рано утром, когда в дверь опять позвонили, открыла Софья и очередного профессионального соболезнователя выгнала в шею.

— Мы сами разберемся, к кому обращаться, когда будет нужно, — холодно сказала она.

— Но вы уже сейчас могли бы выбрать…

Дверь закрылась. Софья развернулась и по-хозяйски прошла в кухню, начала варить кофе. Полина как-то автоматически пошла вслед за ней, села на табуретку.

— Ты только не подумай, что я хочу тебя ограбить, — сказала Софья, включая плиту под туркой. — Но я просто обязана задать этот деликатный вопрос. У вас есть какие-нибудь сбережения?

— Сбережения? — тупо переспросила Полина.

— Да. Похороны… и все такое. Это недешево.

Полина сумела только головой помотать. Какие еще сбережения… Маминой зарплаты им едва хватало на жизнь.

Похороны. Недешево… А после похорон нужно еще жить дальше. На что-то. Нужна настоящая работа, та, за которую будут платить. А универ? А как вообще — всё?..

— Ладно, решим, — сказала Софья резко и даже почти грубо. Она, кажется, поставила основной целью не позволять раскисать ни себе, ни Полине. — Не мы первые, не мы последние.

«Мы»… Полина все-таки шмыгнула носом.

Софья включила старенький телевизор, стоящий на холодильнике. Мама тоже всегда включала его, когда суетилась на кухне.

Сначала родился звук:

— …дор Ильичев расстался с жизнью вчера, во время съемок авторского шоу «Короли вкуса». По неподтвержденным данным, известный на всю страну кондитер и шоумен был убит. Отравлен одним из участников проекта.

На экране появился статический кадр с изображением человека, которого Полина никогда не видела. Она точно зачарованная смотрела на его лицо. В голове как будто сталкивались две разные мысли и никак не могли соединиться.

— Андрей Загорцев, финалист шоу, арестован по подозрению в убийстве и сейчас содержится под стражей. Следствие ведется. Администрация и сотрудники телеканала, а также участники шоу выражают искренние соболезнования родным и близким покойного Федора Ильичева.

Показали Ильичева, это лицо было знакомым. Телевизор Полина почти не смотрела, но Ильичев улыбался с рекламных плакатов, то и дело всплывал на баннерах в интернете. Он был как «Кока-кола»: можешь никогда в жизни не попробовать, но не знать о ее существовании попросту нереально.

Немолодая женщина, промокающая платком глаза, у входа в какое-то здание. Титр: «Вдова покойного».

— У меня нет слов, — тихо сказала женщина. — Я… Я просто не знаю, что сказать, извините.

Репортаж закончился, и закрутился другой сюжет. Полина отвернулась. Про маму они не сказали ни слова. А она бы хотела, чтобы сказали? Нет, наверное. Но это было бы, по крайней мере, честно.

Софья достала из холодильника яйца, помыла их и, одно за другим, разбивала над сковородой.

— Софья, — позвала ее Полина.

— Да?

— Это ведь, получается, он маму убил? Вот этот Андрей Загорцев?

Две разные мысли наконец соединились и превратились в одну. Только что, пусть и через экран, Полина смотрела в глаза человеку, который отнял у нее маму.

Хрустящий шлепок. Полина посмотрела на упавшее на пол яйцо.

— Ч-черт, — прошептала Софья. — Прости. Где у вас тряпки?

— Я принесу.

Полина сходила в ванную, намочила тряпку и вернулась. На сковородке уже шипел и потрескивал завтрак. Полина присела над яйцом, которому была уготована другая судьба, собрала его тряпкой.

— Не думай об этом уроде, — сказала Софья. Быстро вытерла глаза. — Он свое получит. И эти, которые на всю страну трубят про Ильичева, а про Наташу даже не заикнулись, — тоже. Сегодня я выходная, а завтра к начальству пойду. Наташа на студии пять лет проработала! Они обязаны деньги выделить. Хоть как-то тебе помочь!

— Угу, — сказала Полина.

Но не думать об «уроде» у нее не получилось.

В дверь постучали и тут же открыли. Смуров, оторвавшись от бумаг, бросил взгляд на вошедшего и кивнул:

— Санек, заходи. Ну? Порадуешь чем?

— Да как вам сказать, Сергей Игнатьич… — Саша прикрыл за собой дверь и сел напротив Смурова. — Смотря что получить хотим.

— Ты работаешь — где?

— Ну… — усмехнулся Саша. — Кто-то ведь у нас сидит уже. Следак доволен, а наше дело — маленькое.

— А раз помнишь, — сказал Смуров, проигнорировав большую часть сентенции, — то и не сношай мне мозги. Радуй давай.

Смуров отложил ручку и, сопя, уставился на Сашу. Тот занервничал. Всякий нервничает, когда Смуров молча смотрит и сопит, даже старшие по званию невольно вспоминают страшные истории о слетевшем с катушек менте, устроившем стрельбу в супермаркете.

— Короче, — сказал Саша, — антисептиками уборщицы пользуются. Упаковку показали. Но по составу — судя по всему, вообще не то.

— А ты что — химик?

— Нет… Да понял я, понял, Сергей Игнатьич! Я спрашивал, не пропадало ли чего, — так на меня там глаза вылупили. Типа, смеешься, что ли, откуда мы знаем? То есть подотчетности у них тупо нет. Кому нужна какая химия — берет, да только никому она особо не нужна. Дома полы с такой фигней не помоешь. Там кот раз лизнет — и кверху лапами. Или не дай бог ребенок, того веселее будет.

Смуров посмотрел на протянутый ему пакетик с белым порошком и неприятно поежился.

— Мне зачем даешь? Сам скатайся. К криминалистам.

— Да они ж неделю возиться будут…

— Сань. Тебя работать учить?

— Сергей Игнатьич, — как-то внезапно сменил тон Санек. — Я ж не этот… как там его… Не мизантроп.

— Не меценат, — вздохнув, поправил Смуров. — Знаю. Так ведь и я тоже. Ты деньги зарабатываешь? — Саша молча смотрел на Смурова. — Зарабатываешь, — кивнул тот, отвечая сам себе. — Вот и подумай. Хочешь ли продолжать. Зарабатывать. А то мало ли.

Саша встал. Взгляд Смурова не отпускал его ни на мгновение.

— Разрешите идти?

— Разрешаю.

Саша быстро вышел из кабинета. Смуров кивнул. Толковый паренек. Понятливый.

Сосредоточиться на бумажной работе не получалось. Смуров взял ручку и постучал ею по костяшкам пальцев. Жена ругалась, когда он так делал. Говорила, что провоцируется развитие артрита.

Достало! Все всё знают. То нельзя, это нельзя, здесь рак, тут артрит, там риск инфаркта! Все как будто вечно жить собрались без болезней, и только он, Смуров, подобно безмозглой Еве, меняет бессмертие на яблоко.

Смуров встал и, нащупав в кармане пачку сигарет, вышел из кабинета. Коридор. Кивнуть здоровающемуся молодняку. Девять ступенек вверх, дверь. Господи… Да тут сдохнуть можно, газовая камера, раскаленная до предела. Смуров закашлялся и прикурил.

Когда та же вонь, что была вокруг, заполнила легкие, в организме словно бы возник некий баланс. Смурову полегчало, он задумался.

Ильичева отравили антисептиком. Пакет из-под антисептика нашли в кармане у Загорцева. Что ему, Смурову, еще нужно? Он что, мало видел людей, убедительно клянущихся, что они ни при чем? А Загорцев — вообще, считай, актер. Пусть и не профессиональный, но перед камерами кривляться насобачился — будь здоров.

И все же… Что-то не сходилось.

— По-другому, — проворчал Смуров, выдыхая дым. — Уборщица…

Если антисептик окажется тем самым — значит, нужно заняться уборщицами. И, скорее всего, теми, кого наняли недавно. Потому что «ветераны» не могут не знать, что прибирать к рукам оставшуюся после съемок жратву — в порядке вещей. И что отравить пирожные — значит отравить кого-то из своих. Это — левый человек, который даже не подумал. Ну или настолько хладнокровная и расчетливая тварь, что не верится. Такие люди в уборщицах не сидят. Такие сидят значительно выше и заправляют делами значительно более прибыльными. И копать под них приходится годами, порой — безо всякого результата.

Или — Загорцев. Который уже сидит и против которого железобетонные…

Дверь открылась, и в курилку ворвался злой как черт Долинин.

— Хьюстон, у нас проблемы, — объявил он, вытряхивая из пачки последнюю сигарету. — Дай-ка огоньку, зажигалку посеял.

— Сам ты Хьюстон, — просипел Смуров и чиркнул колесиком старенькой дешевой зажигалки. Обычно она срабатывала через два раза на третий, но сейчас будто прониклась возникшей в курилке напряженной атмосферой.

— У Загорцева адвокат нарисовался. Фирма молодая, но серьезная. Сам защитник — чудик еще тот, по-моему, вообще первое дело ведет. Но, блин, упертый, как я не знаю… Он мне за пять минут на пальцах разложил, что вся моя доказуха ни хрена не стоит.

— Я за пять секунд разложил. Только ты меня не слушал.

— А! — отмахнулся, поморщившись, Долинин. — Слушай, это реальный геморрой. Что ты там говорил — типа, съездить, пошукать?

Смуров окинул Долинина внимательным взглядом.

— А ищем чего? — спросил он.

— Доказуху на Загорцева! — взорвался Долинин. — Если у меня единственная птичка упорхнет — это ж вообще туши свет! Одно дело, когда полиция хватает всех без разбора, и другое — когда вообще ничего не делает! Разницу чуешь?

Смуров кивнул, отвернулся к окну. Уставился в трижды проклятое безоблачное небо, в котором, кажется, передохли все птицы. Скоро и люди тоже передо́хнут. Вымрут, как динозавры, от жары. Кого тогда будет волновать, кто и кого отравил в один из последних годов, отпущенных человечеству? Копошимся тут, как черви в навозной куче…

— …ира?

— Что? — встрепенулся Смуров.

— Я говорю, квартира этого клоуна, в Зеленограде, — повторил Долинин.

— Ну? Обыскивали. Пусто.

— Так еще раз обыщите! Вы тогда что искали там? Яд? У нас даже экспертизы на руках еще не было. А надо детально. Компьютер, ноутбук, что там у него еще может быть. Связи с Ильичевым нужны, понимаешь? Мотив. Желательно — железобетонный. Такой, чтобы любой судья убедился: этот хрен — подозрительный, и отпускать его опасно. Ну, Смуров? Есть у тебя свободные опера, а?

Смуров подумал про Санька, который сейчас, наверное, пробирается по пробкам в лабораторию.

— Давай, Игнатьич, — чуть ли не взмолился Долинин. — Меньше половины срока осталось.

— Капитан, — вдруг сказал Смуров. — А тебя не парит? Что убийца на свободе?

— Нет, Смуров, — отрезал Долинин, — не парит. Думаешь, потому что я — чокнутый карьерист? Нет. А потому что, кто бы это ни был, — он знал, чего хочет, и не от балды все сделал. Такие преступления только в кино раскрывают. А он — не псих и не маньяк, чтобы дергаться. Поверь моему опыту, больше он даже дорогу в неположенном месте не перейдет. А однажды, может быть, с чистосердечным явится. Но это уже будет совсем другая история.

— А Загорцев? — прищурился Смуров.

— А что — Загорцев? Что невиновен? — Долинин развел руками. — Ну, Смуров, тут уже политика. Кто-то должен отвечать. Не один — так другой. Вот раньше, знаешь, брали барана — и приносили в жертву, чтобы всем стало хорошо. Думаешь, этот баран был в чем-то виноват? Только в том, что родился бараном. А мы с тобой, Смуров, волками родились. Пусть позорными, но волками. Так что давай уже, начинай по-волчьи выть.

Долинин, успевший когда-то скурить сигарету до фильтра, воткнул окурок в переполненную пепельницу и выскочил из курилки. А Смуров, помедлив, вытянул из кармана мобильник. И набрал номер Санька.

Вероника застала Тимофея за не слишком характерным для него занятием. Он не изучал информацию на экране компьютера, не качался в гамаке и не изнурял себя тренировками. Тимофей сидел за столом, заваленным бумагами, и внимательно их изучал.

— Ого, — сказала Вероника. — Что такое? Счета за электричество пришли?

— Почти, — пробормотал Тимофей. — Работаю над делом Загорцева.

Вероника подошла ближе, заглянула через плечо Тимофея. В распечатках ничего не поняла, но кивнула с умным видом. Хотя для кого предназначался этот умный вид, понятия не имела. Тимофей на нее даже не взглянул.

— Бесит, наверное, — сказала Вероника и подошла к гамаку. Толкнула его, раскачивая.

— Что именно?

— Что вместо того, чтобы думать о высоком, приходится ковыряться в бумажках.

— Ах, это… — Тимофей говорил отстраненно, будто вообще был не здесь. — Эта работа почти не требует мыслительной деятельности. Отчасти даже стимулирует. Как перебирать четки или бросать в стену мяч. Здесь чистая логика и математика, плюсы и минусы. Расследование — совсем другое. Там нет линейных зависимостей. Вернее, они есть, но попытка их найти в лоб — как правило, потеря времени.

Глубоко вдохнув, Вероника решилась. Она плюхнулась в гамак. Пискнула, на секунду испугавшись, что сейчас провалится на пол. Но обошлось, разумеется. Веревочная конструкция была надежной — как все предметы, окружающие Тимофея.

Тимофей с неудовольствием покосился на нее. Вероника, сделав вид, что неудовольствия в упор не видит, раскачалась. Небрежно спросила:

— И кто же у тебя на примете?

— Агния, — не задумываясь, ответил Тимофей.

— Почему? — Изумленная Вероника заскрипела подошвой тапка по полу, притормаживая. — Почему — Агния?!

— Повышенный интерес к кухне в день убийства — раз, — принялся перечислять Тимофей. — Странное поведение, когда ты начала задавать ей вопросы — два… Агния определенно что-то скрывает. И Загорцев что-то скрывает. Поэтому я и хочу его вытащить.

— Ну, логично, че, — согласилась Вероника. — Кого же еще вытаскивать из тюрьмы, как не мутного типа, который что-то скрывает и против которого уйма улик.

Тимофей поморщился:

— Сколько можно повторять, что это не улики, а детский лепет? Я встречался с Загорцевым. Совершенно не тот психотип.

— То есть он, по-твоему, не способен на убийство? — усомнилась Вероника.

— Ты, возможно, удивишься, но на убийство способен каждый, — странно изменившимся голосом проговорил Тимофей. Он смотрел перед собой, будто вдруг придавленный какими-то тяжелыми воспоминаниями. — Абсолютно каждый. Только все по-разному. — Встряхнулся и продолжил обычным тоном: — Загорцев мог бы, например, напасть на Ильичева в темном переулке и проломить ему голову. Но отравить… — Тимофей побарабанил пальцами по столу. — Как бы смешно ни звучало, но для Загорцева это в первую очередь — личное оскорбление. Кондитер, испекший пирожное, которое убивает, — это как писатель, написавший книгу, которая вызывает вывих нижней челюсти. Преднамеренно такого не сделают.

— А зачем эта муть Агнии? — спросила Вероника.

— А что ты о ней подумала, когда впервые увидела? — вопросом на вопрос отозвался Тимофей. — Каким было первое впечатление?

— Ну какое у меня могло быть впечатление о девушке Вована? — искренне удивилась Вероника. — Они же у него все одинаковые! Веришь — я даже не хочу видеть фото его мамы, боюсь, что и она такая же. А Агния… Ну, может, чуточку стерва, но в целом — вполне обычная. За собой следит — это для нее, пожалуй, главное в жизни. Она из тех, кого испорченный маникюр может выбить из колеи на полдня, зато терапия в виде шопинга примирит с любыми жизненными неурядицами. На студии Агния работает явно не из любви к искусству, просто старается быть поближе к движухе и деньгам. Кому-кому, а ей смерть Ильичева вообще не выгодна.

— Почему? — Теперь уже Тимофей совершенно отвлекся от бумаг и смотрел на Веронику.

Та пожала плечами:

— А зачем? Был успешный проект, она на нем работала. Теперь проекта нету. Ну да, будет, конечно, что-то взамен, но там — мало ли, как все перетасуется? Вован говорит, в теле- и кинобизнесе вообще ни в чем нельзя быть уверенным. Сегодня ты кофе приносишь, завтра — ставишь фильм с многомиллионным бюджетом. А послезавтра моешь полы. Никакой прямой выгоды от устранения Ильичева я не вижу.

— Вот именно поэтому я и хочу найти человека, который связан с Ильичевым и Загорцевым одновременно, — гнул свое Тимофей. Помолчал в задумчивости. — Вот что. Нужно найти способ проверить квартиру Загорцева. А заодно прощупать двух остальных участников.

— Красавчика и Леопардиху, что ли? Тиша, ты смеешься? — вытаращилась на него Вероника. — Загорцев хотя бы живет в Подмосковье! А эти — оба не местные. Парень из Красноярска, Леопардиха… — Она задумалась. — Не помню…

— Нальчик, — подсказал Тимофей и, тронув мышку, оживил мониторы. — Я перешлю тебе контакты.

— Угу. И деньги на авиабилеты, — подсказала Вероника. — Небось оба дома уже.

— Почему? Возможно, еще здесь.

— Вряд ли. Ты не представляешь, чего людям стоит прорваться на такой проект. И когда все накрывается, естественно, стараются свалить как можно раньше, чтобы хоть какие-то крохи сэкономить. Москва — не самый дешевый для проживания город, знаешь ли.

— Тогда — «Зум», «Скайп», — сказал Тимофей, и компьютер, будто только ждал ключевого слова, показал улыбающуюся аватарку Вована. Зазвучала характерная мелодия вызова.

— Прекрасно, — прокомментировал Тимофей, — очень вовремя, — и коснулся клавиатуры.

— На связи, босс! — ворвался в комнату голос Вована. — Весь внимание! Сорян, не слышал звонка, на самокатах катаемся.

Появилось видео — довольная рожа Вована на фоне голубого неба и неподвижных ветвей с пожухшими от жары листьями. Вован был в шлеме. Правильно, бережет мозги. Самому-то наверняка не кажется, что у него в голове сотрясать нечего…

— О, Верон, привет! — махнул Вован рукой, увидев на заднем плане Веронику в гамаке.

— А как насчет Вована? — вдруг сказала Вероника.

Вован озадачился, Тимофей повернул голову и окинул Веронику взглядом. А та продолжила рассуждать, глядя в потолок:

— А что? Может быть, он просто притворяется валенком. А на самом деле… Узнал, что Агния вступила в любовную связь с Ильичевым, взревновал. А тут — я. Со своей просьбой. Вот и повод напроситься на площадку. Мотив — ревность. А самое главное — не заподозрит никто! Будут ведь среди своих искать.

Секунд пять было тихо. Потом Вован похоронным голосом переспросил:

— Валенком?..

— Это ты самую суть ухватил, — вздохнула Вероника. — Я тебя, вообще-то, в убийстве обвинила.

— Ревность? — будто не услышав, продолжал Вован. — Какая еще ревность? Мы с Агнией нормально расстались, у меня давно другие отношения. Я просто волновался, что Ильичев с ней только играет, говорил, чтобы не слишком…

— Стоп. Что? — Тимофей резко повернулся к монитору. — У Агнии был роман с Ильичевым?

— Она говорила, да, — захлопал глазами Вован. — Ну, мы, правда, особо не обсуждали. Погоди… В смысле, вы думаете, что это я его убил?! Ильичева? Вероника, ты совсем дура, что ли?

«Фигасе! — в восхищении подумала Вероника. — Это ж сколько ему понадобилось, чтобы сообразить? Минута? Две? Блин, да он так может срок отсидеть, и только потом задуматься, что что-то тут не так».

— Проверь почту, Вов, — вмешался Тимофей. — Я сбросил сценарий ролика. Нужно сделать сегодня, завтра должно быть готово к запуску.

— Так быстро? — Когда дело касалось работы, Вован реагировал лучше. — Но…

— Он короткий, пара минут. Тариф повышенный. Режиссер в курсе, скоро с тобой свяжется.

— Угу, там был пропущенный…

— Так перезвони ему! И срочно входи в образ. Хватит играть в детские игры, я давно предупредил, что мы переходим на новый режим, теперь важна оперативность. Ты, напомню, согласился продолжать работать.

Тимофей выключил связь и в несколько быстрых кликов отправил информацию. Телефон Вероники в сумочке, которую она повесила на крюк, вколоченный в одну из колонн, пиликнул.

— А мне что делать? — спросила Вероника. — Колоть Агнию? Или этой паре названивать? В смысле — участникам?

— Не знаю. — Тимофей потер ладонями лицо. — Вероника…

— Что?

— Мне тебя не хватает.

Вероника вздрогнула и перестала дышать.

Тимофей встал, прошелся взад-вперед в глубокой задумчивости.

— Вот если бы тебя было две… или даже три… Однако, к сожалению, клонирование людей запрещено законом. В общем, начни с квартиры Загорцева, но постарайся в кратчайшие сроки отработать все ниточки. Это не замедлит сказаться на твоем материальном благополучии, обещаю.

— Тьфу. — Вероника выкатилась из гамака, едва не упав. — «Это не замедлит сказаться!» — передразнила она.

— Что ты имеешь в виду? — с удивлением посмотрел на нее Тимофей.

— Что я, кажется, слишком много общаюсь с Вованом. Отупела — дальше некуда… Ладно. Задача ясна, жди с победой.

«Задача ясна, жди с победой»… Вероника давно подметила закономерность: чем с большей беспечностью она это произносит, тем больший геморрой на пути к достижению цели ожидает. Защитная реакция психики? Черт ее знает, это Тишин хлеб. Вероника в таких тонкостях не разбиралась.

Она задумчиво вертела в руках телефон. Саше звонить не хотелось. Беседу успела продумать, знала, с чего начнет и к какой мысли постарается его подвести, но заставить себя набрать номер почему-то не могла. Старательно внушала себе, что это исключительно из-за отвращения, которое вызывает у нее продажный оборотень в погонах. И тут же на себя злилась, потому что на самом деле никакого отвращения «оборотень» не вызывал.

Скорее наоборот — себе Вероника ни за что бы в этом не призналась, но отчего-то было приятно, что молодой парень, ее ровесник, оказался таким цепким. На раз раскусил сказку о потерянной сережке, с ходу догадался о том, что перед ним журналистка (ну пусть не совсем журналистка, но тем не менее), и тут же беззастенчиво предложил свои услуги. Молодец, далеко пойдет. И почему-то не вызывает гадливости, которую Вероника испытывала, когда вынуждена была соприкасаться с темными сторонами жизни.

Взятки, которые давала в больнице, когда болела мама, чтобы ускорить операцию; водительские права, которые законным путем не сумела добыть даже с третьего раза; журналистское удостоверение, которое получила, ни разу не побывав в редакции журнала… Все это вызывало у Вероники омерзение, желание поскорее закончить и вымыть руки. А по отношению к Саше ничего подобного почему-то не испытывалось.

— Он так же запросто, как информацию о яде, продаст кому угодно любую государственную тайну! — наставительно, с пафосом произнесла Вероника вслух.

Не помогло. В глубине души, где-то очень глубоко, она, кажется, была уверена, что не продаст. И это бесило больше всего.

От раздавшегося звонка Вероника вздрогнула. Посмотрела на экран. Надо же, легок на помине! Ну, зато самой звонить не пришлось.

— Алло, — выждав для приличия тридцать секунд, предельно деловым тоном проговорила в трубку она.

— Привет, — поздоровался Саша. — Занята?

— Ну, так. Слушаю.

— Вечером, к сожалению, ничего не получится. Ну, или получится, но совсем поздно, часов после десяти. Нормально тебе? Сможем увидеться?

— А что случилось? — мгновенно насторожилась Вероника. Похоже, в компании Тимофея потихоньку сама начала обретать то, что называется чутьем.

Оплату своих услуг Саша запросил наличными. Вчера у Вероники требуемой суммы с собой, разумеется, не оказалось, но он небрежно махнул рукой: «Ничего, верю на слово. Завтра отдашь».

«Ну, еще бы, — мысленно проворчала тогда Вероника, — куда ж я теперь от тебя денусь».

А вечером они собирались встретиться, чтобы Вероника передала остаток денег. И вдруг — «не получится». Для того, чтобы такой человек, как Саша, не явился за деньгами, причина должна быть очень весомой.

— Да ничего особенного, — вздохнул он. — Как обычно. Смотаться надо кое-куда, по работе.

— Оу… Далеко?

— Не очень. В Зеленоград. Вроде и не сказать, чтобы даль, но по нашим пробкам — сама понимаешь. Черт его знает, как обернусь. Так что предупреждаю на всякий случай.

— Поняла, ага, — пробормотала Вероника.

Мучительно пытаясь вспомнить, в какой связи она совсем недавно слышала слово «Зеленоград» и откуда взялось ощущение, что ей нужно поехать с Сашей. Вот прямо до зарезу.

— А что там, в Зеленограде?

— Квартира Загорцева. Подозреваемого. — Саша выругался.

Вероника едва не повторила его слова. Точно, Загорцев ведь живет в Зеленограде! Как она могла забыть?

— Был ведь там уже, — продолжал ворчать Саша, — все углы обнюхал! Нет, блин, катись по новой. Ищи то, не знаю что…

Вот уж точно — на ловца и зверь бежит.

— А мне можно поехать с тобой? — это вырвалось раньше, чем Вероника успела подумать, что с Сашей не стоило бы вести себя так прямолинейно.

— Зачем? — удивился он.

— Н-ну… я никогда не была в квартире подозреваемого, — нашлась она.

Саша хохотнул:

— А ты считаешь, что квартиры подозреваемых чем-то принципиально отличаются от квартир неподозреваемых?.. То есть не подумай, что отговариваю, — я-то рад буду, если поедешь. В такой компании даже в пробке толкаться не обидно. Просто предупреждаю: там нет абсолютно ничего интересного. Обычная однушка обычного холостяка. Прямо скажем, не очень опрятная. Короче, так себе романтика.

Вероника невольно вспомнила гамак между столбов и кроваво-красный унитаз в однушке одного знакомого холостяка. Мысленно усмехнулась.

— Ничего, я не самая романтичная натура. Так что, можно с тобой?

— Да не вопрос, поехали. Только давай сразу уговоримся: глазами смотри сколько влезет, но ни одна фотка с хаты в Сети всплыть не должна. О’кей?

Это Вероника пообещала с легкостью. Она пока даже примерно не представляла, что можно фотографировать в квартире Живчика. Но точно знала, что публикацию в Сети фоток, полученных незаконным путем, Тимофей не допустит даже под страхом смертной казни.

Дверь в квартиру Загорцева, к Вероникиному удивлению, оказалась незапертой, просто закрытой. Ключ не понадобился.

Саша, ворча, сорвал с двери полоску бумаги с надписью «ОПЕЧАТАНО» и двумя круглыми синими штампами по краям. Прикрикнул на соседку, высунувшую из-за двери напротив ненатурально рыжую, седую у корней голову:

— Полиция! Не мешайте расследованию!

Голова поспешно исчезла, дверь захлопнулась.

А Саша, вежливо пропустив Веронику перед собой, вошел в квартиру. Остановился посреди комнаты и, озираясь по сторонам, сказал:

— Ну, вот как-то так.

Вероника поморщилась. Воздух в квартире был затхлым, застоявшимся, да еще и шторы на окнах задернуты наглухо.

Она вдруг вспомнила, что мама перед отъездом куда-то на длительный срок — на дачу, например, — тоже непременно задергивала шторы. Но мама перед отъездом всегда наводила порядок. А Живчик, судя по царящему в квартире бардаку, до последнего мгновения метался, вспоминая о каких-то жизненно необходимых предметах, которые забыл положить в чемодан.

Как и во всех однушках, единственная комната служила спальней, гостиной и рабочим кабинетом одновременно. Слева — старомодная стенка, у Вероникиной тети в Энске стояла такая же, справа — разложенный диван. У окна — стол с компьютерным креслом. Прибрать с дивана постельное белье Живчик то ли не успел, то ли поленился. Поверх постели были разбросаны футболки, трусы, непарные носки, зарядные шнуры и еще какая-то дребедень.

Вероника поняла, что имел в виду Саша, говоря о неопрятности. Находиться здесь было и впрямь неприятно.

— И часто у вас… вот так? — осторожно спросила она.

— В смысле — так? — Саша поставил сумку, которую носил через плечо, на пол. Натянул на руки хирургические перчатки, сел за стол и включил компьютер.

— Ну, бардак такой.

Саша вместе с креслом обернулся. В глазах у него засветилось искреннее изумление.

— Это, мать, не бардак, — весело сказал он. — Это — приличная квартира приличного человека. Ты б вот поглядела на хаты, где торчки тусят! Или где живут гости из дружественных среднеазиатских государств. Их в такую однушку по три семьи с детьми набивается. И я тебе скажу, по сравнению с тем, что творится там, здесь — Кремлевский дворец.

Он снова отвернулся к монитору.

— А ты давно в полиции работаешь? — Вероника отчего-то почувствовала неловкость.

То, что для нее было картинками в новостной ленте — чем-то далеким, а оттого почти нереальным, — для этого парня являлось ежедневной рутинной работой.

— После армии подался, на пару с корешем, — рассеянно отозвался Саша. — В этом году восемь лет будет… Ф-фух, ну хоть не запаролен!

Натужно гудящий системный блок наконец справился с тяжелой работой. Черный экран доисторического лампового монитора засветился знакомой заставкой Windows. Саша защелкал мышью, перебирая иконки на рабочем столе.

Вероника немного постояла у него за спиной. Игры, фильмы, вордовский файл с гордым названием «Доклад», папка с учебными файлами — Живчик, видимо, посещал какие-то курсы. Вряд ли Саша найдет здесь что-то интересное. А если вдруг найдет, скрывать не станет.

Вероника от нечего делать прошлась по комнате. Остановилась напротив секции стенки, закрытой стеклянными дверцами.

Три полки за дверцами были заставлены книгами. Тусклые корешки — собрания сочинений классиков, которыми во времена СССР традиционно украшали все квартиры; Вероника подумала, что едва ли Загорцев читал хоть одну из них. Две другие полки частично занимала красивая посуда, а частично — книги по кулинарии. Вот эти, в отличие от классиков, выглядели читанными. Вероника увидела и неизменный элемент каждого советского дома — «Книгу о вкусной и здоровой пище», у мамы была такая, и множество ярких, современных изданий. И даже одну старинную, темно-коричневую книгу, на корешке которой название было выписано потускневшими от времени золотыми буквами, с ятями и твердыми знаками.

Перед рядами книг стояли фотографии.

Загорцев обнимает за плечи невысокую, полноватую девушку в солнечных очках, Загорцев позирует возле огромной, в человеческий рост надписи «I love Сочи», Загорцев держит перед собой на вытянутых руках здоровенную рыбину. А вот — снимок, сделанный совсем недавно. Загорцев на знакомом подиуме, у знакомого стола. Рядом с ним Ильичев, покровительственно улыбается.

Вероника потянула дверцу на себя. Попыталась сделать это осторожно, но не сумела — фотографии посыпались на пол.

— Ох… — Она присела на корточки.

— Что? — Саша обернулся.

— Да вот, фотки рассмотреть хотела, а они вывалились.

— Не трогай, — приказал Саша. Потянулся к сумке, вытащил еще одну пару перчаток. Протянул Веронике: — Вот, надень сперва. Что-то интересное увидела?

— Да нет. Так, ерунда…

Вероника послушно натянула перчатки. Собрала с пола фотографии, задержала взгляд на той, где Загорцев стоял рядом с Ильичевым. Интересно, а фотографии своего кумира он тоже распечатывал? Те, сделанные через щель в раздевалке, о которых говорила Агния?..

После обдумывания мысль показалась не такой уж бредовой. Если сама Вероника сто лет никакие фотографии не распечатывает, это ведь вовсе не означает, что их не распечатывает никто? Живое свидетельство — вот, снимок едва ли трехмесячной давности. Так, может быть… Вероника присмотрелась к полкам повнимательнее. Поверх кулинарных книг увидела стопку бумаг. И, ни на что особо не рассчитывая, потянула ее на себя.

Конверт лежал сверху.

Обычный белый, без картинок и надписей, довольно большой. Не заклеенный. Вероника заглянула в конверт.

Невероятным усилием воли в последний момент сумела удержаться от восклицания.

К Саше она сидела спиной. Саша, чертыхаясь сквозь зубы, по-прежнему щелкал мышью.

Вероника, косясь на него и молясь про себя всем богам за то, что надоумили сегодня надеть не облегающее платье, а шорты со свободной майкой, затолкала конверт за пояс шорт. Майку опустила сверху.

Смуров покончил с обедом и взялся за холодный кофе (его называли «фраппучино», но Смуров никак не мог запомнить это слово-выродок), когда зазвонил телефон.

Мысленно выругавшись, Смуров достал назойливо дребезжащий кусок пластика и по привычке, доведенной до автоматизма, огляделся. Рабочий телефон, а значит, разговор точно не для чужих ушей. Впрочем, в этой забегаловке никогда и не было особо людно. Потому Смуров ее любил.

Звонил Долинин. Что ж, рано или поздно должен был позвонить. Сегодня с утра интернет порадовал провокационным роликом Неона, где тот обвинял полицию одновременно в бездействии и в неправомочных действиях. Информации в ролике содержалось — ноль целых, хрен десятых. Призывов к свержению в явной форме — тоже. Собственно, даже поводов для блокировки нет. Вывали такое кто другой, все бы ограничилось парой просмотров. Но аудитория Неона насчитывала миллионы, его словам доверяли, и явный безыскусный вброс уже послужил поводом для создания онлайн-петиции за освобождение Загорцева. Оно, конечно, понятно, что онлайн-петициями даже задницу не вытереть, поэтому они абсолютно бесполезны. Тот же тетрис, говорят, хотя бы голову развивает. Но за считаные часы бурление масс в интернете достигло нижней критической отметки, и наверху зашевелились. А это значит, что на голову капитана Долинина обильно посыпались шишки, а может быть, даже щебенка. И перед ним поставили простой вопрос: есть с чем идти к судье или нет?

Отдельно бесило то, что сам Неон — не смазливый хипстер, поставленным голосом вещающий с экрана заученный текст, а создатель этого самого текста, Тимофей Бурлаков, — оказался ни много ни мало адвокатом, выцыганившим у Загорцева право его защищать. И хоть набить руку на реальных делах парень пока явно не успел, теоретически был подкован достаточно, чтобы испортить жизнь всем, до кого дотянется.

А у Долинина — пакет без отпечатков, добытый при сомнительных обстоятельствах, и отсутствие чистухи. В такие моменты Смуров благодарил бога за то, что тот поставил следователей над операми. Да, это давало им повод распускать пальцы веером и порой покрикивать даже на старших по званию. Зато когда начинался душ из говна — следаки принимали его первыми.

— Слушаю, — прохрипел Смуров в трубку.

— Долинин, — по привычке, на автомате представился собеседник. — Слушай, Смуров, мне тут отзвонились из лаборатории…

Сердце кольнуло, и Смуров, морщась, потер левую половину груди через китель. Лаборатория? А какого черта они отзвонились следователю, когда должны были — Саньке? И почему так быстро? Что еще за цирк с конями?

— Так ведь звонили уже, — сказал Смуров, решив включить дурака.

И не прогадал.

— Ты не поверишь. Ту же самую отраву обнаружили в пирожных второго финалиста. Корсаков Олег Михайлович.

— Та-а-ак. — Смуров промокнул губы салфеткой и встал.

— Короче, берите этого Корсакова прям срочно. А я попробую еще раз допросить Загорцева.

— На предмет?

— Смуров, не валяй дурака, — попросил Долинин. — Сознаваться не хочет — так пусть стучит. Я думаю, его адвокат будет только счастлив, если предложить Загорцеву статус свидетеля. А Корсакова уже вломим по полной. И выйдем в дамки!

— Товарищ капитан… — Смуров, шагая к дверям, потер лоб свободной рукой; ощущение было такое, будто коснулся мокрой кухонной тряпки. — Тебя ничего не настораживает? Вдруг ты в двух соснах леса не видишь?

— Нет такого выражения, Смуров.

— А зря.

— Зря там или нет — ты мне Корсакова вези. Все, давай. Работаем.

Разговор оборвался. Смуров вышел на улицу — как в баню — и сунул в карман телефон. Постоял, тяжело дыша. Пара десятков метров до «Ауди» с кондиционером. Пять-десять минут искусственной прохлады. А потом — опять то же самое.

— «Корсакова вези», — буркнул Смуров. — Где я тебе его возьму теперь? Если не дурак, так он еще вчера домой в Красноярск свалил. Пока ты к Загорцеву прицепился, как банный лист…

Но, ворча, уже прикидывал, кому поручить работу.

Час назад Тимофей, едва успев закончить разговор с Вероникой, которая доложила, что вместе с опером Сашей едет проверять квартиру Загорцева, принял звонок от Долинина. Сейчас он стоял, прислонив удостоверение к стеклу, за которым сидел вчерашний дежурный — усталый и злой.

— Помню вас, — буркнул тот и снял трубку. — Максим Андреич, тут адвокат этот… Ага, понял.

Положил трубку и сказал:

— В допросную сразу проходите. Это…

— Я знаю, спасибо, — перебил Тимофей и, убрав удостоверение в карман, двинулся по коридору.

Долинин ждал его с папкой возле двери. Кивнув, как старому знакомому, открыл папку.

— Итак, Тимофей Геннадьевич. У нас новые факты в деле. Корсаков, второй финалист шоу, приготовил пирожные с тем же самым антисептиком, что и Загорцев.

— А женщина? — спросил Тимофей.

— Какая женщина?

— Третья финалистка. Торт в виде снеговика.

— Понятия не имею, с какого ракурса вас это интересует, и разглашать эту информацию я не должен, — проворчал Долинин. — Но так и быть: торт в полном порядке. Подозреваю, криминалисты его уже списали под чаек. Нас с вами сейчас не торты интересуют. А то, что у вашего клиента появилась хорошая возможность соскочить.

— У него эта возможность была с самого начала. Я не вижу, что изменилось сейчас.

— А вы точно адвокат? — нахмурился Долинин. — Я вам, вообще-то, спасательный круг бросаю. Еще раз, дабы внести ясность: я получаю от Загорцева любые сведения о Корсакове, и можете забирать его отсюда на все четыре стороны. Переквалифицируем в свидетеля. Судимости не будет. Чистая победа — ваша. И шикарная строчка в резюме. А главное — никаких больше роликов про бедную овечку Загорцева, договорились? Это ведь ваше первое дело?

Тимофей в задумчивости посмотрел на следователя. Слова, слова… Так много. И к чему этот последний вопрос? Попытка расположить к себе? Завязать неформальный разговор? А нужен ли ему этот разговор? И уклониться от него — это вариант нормы или грубое нарушение неписаных правил?

Тимофей решил ответить на последний вопрос:

— Первое.

— Так и подумал, — кивнул Долинин. — В общем, у вас пять минут, чтобы разогреть клиента. Объясните Загорцеву ситуацию. Потом зайду я, и мы проведем допрос уже под запись и протокол. Задача ясна?

Тимофей кивнул. Долинин открыл перед ним дверь.

— Спасибо, — сказал Тимофей.

— Привет. Ты не занята? — спросила Полина.

— Не очень, — отозвался голос Софьи из трубки. — Как раз перерыв. А что случилось?

— Ничего. Просто… — Полина несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, готовясь сказать эти слова. — Просто я хотела на него посмотреть.

Тишина в трубке.

— На кого?

Хоть и готовилась к разговору, произнести это слово сразу не получилось. Его пришлось буквально выталкивать наружу.

— На… На убийцу.

— Полина… — обомлела Софья. — Зачем?

— Не знаю. Но я должна его увидеть.

— Послушай, это… Это просто глупо.

— Ну и что? Хуже ведь не будет.

— Будет! — повысила голос Софья. — Поверь на слово — будет. Этот человек свое получит, даже не сомневайся. Он уже арестован, полиция разберется с ним и без тебя.

— А я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза! — стояла на своем Полина.

— Да зачем? — изумилась Софья. — Ты что, думаешь — он отвернется? Думаешь, заплачет или раскается? Полиночка, так не бывает. Его сейчас волнует только его судьба. А тебе нужно думать о своей. Продолжать жить. Я тебя не брошу, не волнуйся. Сейчас как раз караулю директора студии, жду, когда он будет на месте. Я обязательно…

— Я не смогу продолжать жить, пока не увижу эту тварь своими глазами, — перебила Полина. — Ты можешь мне помочь?

— Я? — изумилась Софья.

— Ну… — Голос у Полины упал. — Я просто не знаю, как это можно сделать, — призналась она. — Не знаю даже, куда ехать. Что говорить. И вообще…

— Да пойми ты — так просто не делается! Тебе никто не позволит…

— Но ведь нельзя же сдаваться, даже не попытавшись! — воскликнула Полина.

Трубка еще немного помолчала. Потом вздохнула:

— Ладно. Давай через два часа на «Цветном бульваре». В центре зала.

— Спасибо!

Полина сбросила вызов и улыбнулась. Но улыбка медленно сползла с лица. Секундное торжество от крохотной победы сменилось уже привычным осознанием того, во что превратилась жизнь и вся вселенная.

К чему эта победа? Чего она достигнет? Вызовет недовольство полиции? Может, Софья права, и надо изо всех сил плыть не вниз, а — вверх?

Не «может», а права. Ежику ясно, что так будет правильно. Да только вот человеку не всегда нужно поступать правильно или даже так, как хочется. Иногда необходимо совершить ошибку — чтобы оттолкнуться от нее, как от дна, и подняться к поверхности.

— Расскажите, как все было, — напирал Тимофей. — Чего вам теперь-то бояться? Вас ведь уже не выгонят с шоу. Никакого шоу больше нет.

— Да ничего уже нет, — буркнул Загорцев и обхватил голову руками. — Господи, до меня только сейчас дошло, что вся страна знает — Ильичев отравился моими пирожными!

— Мы можем доказать, что вы ни при чем. Я ведь вам объяснял.

— И что? — Загорцев тихо засмеялся, будто в истерике. — Где люди, а где логика? Вот вы лично купили бы у меня хоть сдобную булочку после всего этого?

— Нет.

— Вот видите…

— Я не ем сдобные булочки. И вообще редко употребляю сахар.

— Ну, а ржаную булочку с отрубями — купили бы?

— Скажем так. Если бы я узнал, что какую-то часть продуктов, которые приносит ко мне домой курьер, готовили вы, я бы забыл эту информацию через три секунды, как абсолютно бесполезную. С моей точки зрения, еда — это то, что помогает поддерживать жизненные процессы в организме. И чем меньше с ней возились всякого рода специалисты — тем лучше.

— Ну, значит, вам меня не понять…

— Андрей, вы хотите выйти отсюда или нет? — Тимофей помнил, что у него всего пять минут — на то, чтобы поговорить с Загорцевым без свидетеля в лице Долинина.

— Сам задаю себе этот вопрос. Я жизнь угробил на то, чтобы стать лучшим в своем деле, а теперь…

— Вы можете сменить имя. — Тимофей почувствовал, как подступает раздражение. — Можете уехать в другую страну. Можете работать на кого-то, не афишируя факты своей биографии. Можете, как миллионы других людей, заниматься тем, что никак вас не трогает, а кулинарию превратить в хобби.

Загорцев опять захихикал:

— Знаете, мне тут сокамерник рассказал рецепт очень вкусного торта. Нужно куски хлеба вымочить в сгущенке и сложить один на другой. Расписывал так, что аж слюни потекли. Да, наверное, вы правы. Всегда и везде можно найти себе место…

— Вы понимаете, что от вас требуется сейчас? — снова попробовал вернуть Загорцева в нужное русло Тимофей.

— Угу. Заложить Композитора.

— Кого?

— Да мы его так прозвали. Олежку. Ну, Римский-Корсаков, композитор. Девки его еще подкалывали: мол, тортики у тебя — просто музыка.

— Андрей…

— Что?

— Вам нужно не заложить Корсакова, а рассказать правду.

Загорцев странно посмотрел на Тимофея.

— А если правда сделает мое положение хуже?

Тимофей замешкался. Честный ответ был бы таким: «Мне все равно».

Тимофея нисколько не волновала судьба Загорцева, его волновала судьба правды. И если правда такова, что Загорцев — убийца, значит, он должен получить срок. Или не получить. Это уже не имеет значения. Как только имя убийцы раскроется, игра закончится.

Проблема была в том, что нужно притворяться адвокатом.

— Я… — начал было Тимофей, но тут со зловещим скрипом открылась дверь и в допросную вошел Долинин.

Время, которое следователь предоставил Тимофею на то, чтобы «разогреть», как он выразился, клиента, вышло.

— Итак, приступим, — сказал Долинин. — Вам, Тимофей Геннадьевич, наверное, будет удобнее сесть рядом со своим подзащитным.

Тимофей пересел. Долинин расположился напротив, открыл папку, разложил несколько листов, всмотрелся — будто ему действительно требовалось освежить память.

— Так, — сказал он и не глядя нажал кнопку записи на стоящем на столе диктофоне. — Капитан Долинин Максим ведет допрос подозреваемого по делу… Загорцева Андрея. На допросе также присутствует адвокат Загорцева — Бурлаков Тимофей. Дата — … августа 20… года. В распоряжении следствия появились новые данные. Согласно заключению экспертизы, то же самое отравляющее вещество, что фигурировало в деле, обнаружено в пирожных, изготовленных другим финалистом шоу — Корсаковым Олегом. Также были проверены все продукты в кухне, и никаких следов яда не обнаружено. Из чего мы можем сделать вывод: яд принес кто-то из участников и добавил его непосредственно при готовке. Гражданин Загорцев, скажите, приносили вы с собой какие-нибудь продукты?

— Нет, — отрезал Загорцев. — Это запрещено правилами. Мы готовили только из тех продуктов, которые были на кухне. Заранее составляли список, что нам понадобится, а закупкой занимались организаторы. Я бы и не смог ничего пронести при всем желании. Там же… ну, следят за этим. Мы без вещей заходим. Переодеваемся. Потом грим, все такое…

— Понятно. А может быть, вы видели, как кто-то из участников принес что-то с собой?

— Н-нет. — Загорцев заколебался.

— Подумайте, — ласково сказал Долинин. — Возможно, вы не обратили внимания в тот момент, были сосредоточены на своем. А это очень важно для следствия. И для вас лично — тоже. Понимаете?

Тимофей решил, что Долинин специально строит разговор таким образом, чтобы Загорцев начал говорить развернуто. Чтобы в записи не было даже намека на давление. Но вот взгляд капитана, которого не будет ни в записи, ни в протоколе, буквально сверлил подозреваемого.

Загорцев облизнул пересохшие губы.

— Ну… Честно говоря, я видел…

— Что конкретно?

— Не то, как он принес, но… В общем, я заметил у него упаковку манитобы.

— «У него» — это у Корсакова? — быстро спросил Долинин.

— Да.

— А «манитоба» — это?..

— Это мука.

— Мука? — удивился Долинин.

— Ну, не обычная мука. Обычная и на кухне была. А манитобу производят в Италии. Манитоба — качество. Это… Ну, в общем, в «Магните» такого не купишь.

— И Корсаков пронес с собой упаковку этой самой манитобы. Верно?

— По-моему, ему кто-то помог. Кто-то из персонала, сам бы вряд ли сумел.

— Та-ак? — Долинин подался вперед.

— Просто он выходил… Ну, Олежка.

— Куда?

— Не знаю. В туалет, наверное. Там ведь несколько часов в кухне, не безвылазно же сидеть. А когда вернулся, я заметил у него пачку.

— Ясно. И что произошло дальше?

— Ну, я… В общем, я попросил его поделиться.

Долинин приподнял бровь.

— Вот как. Попросили поделиться… И Корсаков согласился?

— Ну, не сразу, — ухмыльнулся Загорцев.

— Поясните этот момент.

— Я сказал, что, если он не поделится, я его заложу. — Загорцев откинулся на стуле. С вызовом посмотрел на Долинина.

— А чем это грозило Корсакову?

— Как это чем? — удивился Загорцев. — Вылетел бы с шоу. Собственные продукты — грубое нарушение правил.

— Но вы его не заложили, а предпочли нарушить правила вместе?

— А это что, преступление? — окрысился Загорцев.

— Ответьте, пожалуйста, на вопрос.

— Да, — процедил Загорцев, — я его не заложил. А он за это поделился со мной манитобой.

— Больше Корсаков ни с кем не делился?

— Нет.

— А вы?

— Тоже нет. Да там, кроме нас и Сабины, больше никого и не было. А у Сабины тесто простецкое, она с ним быстро разобралась. Она на декор упор делала.

— Ясно. И что потом случилось с мукой?

— Закончилась. Мы всю использовали.

— А с упаковкой что случилось?

— Она… — Загорцев на мгновение задумался. — Упаковку забрал Олег. Нельзя же было там выбрасывать, вдруг бы кто увидел… Ну, сами понимаете.

— Давайте подведем итог, — кивнул Долинин. — Вы утверждаете, что гражданин Корсаков получил от некоего третьего лица упаковку с мукой марки «Манитоба»…

— Это не марка, а сорт. Вернее даже… Впрочем, неважно. Все правильно, да.

— …после чего использовал эту муку при готовке и поделился ею с вами. Так?

— Так.

— Что ж, благодарю. Допрос окончен.

Долинин выключил запись и улыбнулся как человек, встретивший старого знакомого.

— Сейчас я подготовлю расшифровку, вы ее подпишете и можете идти.

— В смысле — идти? — удивился Загорцев. — Совсем идти? То есть… вы меня отпускаете?

— До окончания следствия не покидайте город; скорее всего, от вас потребуются показания в суде.

— Так, а как же я… — забормотал Загорцев. — Куда же я? У меня и денег…

— Спасибо, — перебил его Тимофей и встал. — Где мы можем подождать?

Долинин пожал плечами.

— Там, у входа, есть стулья. Идемте, провожу, а то дежурный тревогу поднимет.

Возле стойки дежурного оказалось и без того достаточно тревожно. На него, обливаясь слезами, дрожащим голосом кричала юная девушка.

Тимофей не успел вникнуть в суть происходящего — дежурный повернулся к ним. Лицо его озарилось странным выражением: облегчения пополам с недоумением.

— Так вот он, ваш Загорцев! — воскликнул дежурный. И обрадованно ткнул пальцем.

— Здравствуйте. Простите, пожалуйста, вы не могли бы мне помочь?

Дежурный поднял голову и посмотрел на молодую женщину, стоящую перед ним. Лицо показалось знакомым. Видимо, бывала уже тут. В каком только качестве… Впрочем, те, кого приводят в качестве задержанных, редко возвращаются за помощью.

— Что вы хотели?

Она помолчала — как будто вспоминала, чего хотела и хотела ли вообще.

— Я бы хотела написать заявление.

— Пишите, — пожал плечами дежурный и протянул бланк. — А что случилось?

— У нас в подъезде уже третью неделю не горит лампочка.

— Чего? — Капелька пота затекла в глаз, и дежурный, зашипев, принялся его тереть. — Лампочка?

— Да, лампочка. В подъезде. Это вообще закончится когда-нибудь? Такая безалаберность…

— Девушка, вы понимаете, куда пришли? — перебил дежурный. — Тут уголовный розыск.

— Так разыщите тех уголовников, которые должны заниматься благоустройством! Они вообще ничего не боятся, может, хоть вы припугнете.

Дежурный изо всех сил старался смотреть на женщину двумя глазами. Давалось это нелегко. Больше всего на свете хотелось сорваться и наорать. Но что-то было как будто бы не так.

Нет, разумеется, сумасшедшие и скандалистки сюда заходили с завидной регулярностью, однако эта женщина не походила ни на тех, ни на других. Она как будто сама ежесекундно задавалась вопросом: «Господи, что я несу?!»

— Мы не пу́гала, — проворчал дежурный. — Лампочки — не наше дело. Обращайтесь в ЖКХ, или куда там…

— А когда люди в темноте падать и убиваться начнут — это будет ваше дело? — Женщина стукнула кулаком по стойке. — А когда там, в темном подъезде, наркоманы начнут собираться?

Дежурный еще раз со злостью протер глаз манжетой рубашки, чуть не вдавил его внутрь черепа и зарычал:

— Вот когда труп у себя в подъезде найдете, тогда и приходите!

Бестолковое препирательство продолжалось еще пару минут. Женщина обильно жестикулировала и размахивала руками. А потом вдруг неожиданно сдалась, поникла и пошла к выходу. Дежурный проводил ее недоуменным взглядом.

Кажется, все же с приветом. Ну, бывает. Жара. У многих мозги плавятся.

Полина с трудом представляла, как люди жили без смартфонов. Без возможности в любую секунду покинуть реальный мир и окунуться в свой собственный, наполненный только своими потоками информации, знакомыми голосами, лицами, словами.

Без всего этого — что остается? Пустота, которую ничем не заполнить. Которая сводит с ума.

Софья вошла в дверь, велев ей оставаться снаружи. Полине показалось это разумным. Она не могла за себя ручаться — что не расплачется прямо в отделении или не устроит истерику. Софья договорится сама, она умеет. Приехала в Москву не пойми откуда — раз! — и работает гримером на популярном шоу. Мама так ею восхищалась… Мама всегда была очень простым и искренним человеком, не умела таить зла, лицемерить, лгать…

На глаза навернулись слезы. Полина, сидя на лавочке, наклонила голову и принялась быстро переключать вкладки. Ткнула в колокольчик-уведомление и увидела его. Свежий ролик от Неона.

Неона она любила смотреть вечерами, перед сном, давая отдых мозгам. Приятно видеть, как кто-то думает за тебя, ищет преступников. И можно вздохнуть спокойно, осознать, что планета продолжает вертеться.

Нажимая на воспроизведение, Полина думала о том чувстве покоя, которое раньше дарили ей эти ролики. Но не о том, что слово «убийство», которое раньше было просто словом с другой стороны экрана, теперь прочно вошло в ее жизнь.

Когда сообразила, потянулась было выключить, но палец замер над кнопкой «выйти из полноэкранного режима», задрожал и не опустился. А потом исчезла и кнопка.

Красивый парень по имени Неон шел по улице и говорил, глядя в камеру:

— Громкое преступление, случившееся на днях, взволновало общественность. Во время съемок кулинарного шоу был отравлен главный кондитер страны — Федор Ильичев. Для того чтобы успокоить людей и создать иллюзию бурной деятельности, полиция арестовала одного из финалистов шоу, Андрея Загорцева, который вот уже третий день находится под стражей. При этом ему до сих пор не предъявлены обвинения. Вы спросите почему? Самый простой и очевидный ответ чаще всего бывает и самым правильным. Так случается, когда против человека нет ни одной прямой улики, но этот человек просто необходим следствию в качестве козла отпущения. Практика, прошедшая испытание временем. Однако мы живем в другое время, в эпоху свободного доступа к информации! Представьте себя на месте Андрея Загорцева. Представьте, что вы день за днем сидите в камере, твердо зная, что полиция выбивается из сил не для того, чтобы найти истину, а для того, чтобы найти доказательства против вас. Истина их не волнует. Такой графы нет в их отчетах! «Разве это справедливо?» — спросите вы. «Нет, — отвечу я. — Конечно, несправедливо!» И именно поэтому я нанял Андрею Загорцеву адвоката. Я хочу поставить вопрос ребром. Не пора ли нам что-то менять в прогнившем насквозь аппарате? Нужны ли нам крючкотворы, показывающие чудеса бумажной эквилибристики? Или, быть может, пришла пора заняться расследованиями тем, кто действительно на это способен? Я бросаю вызов полиции. — Неон остановился, скрестил на груди руки. Прямо и уверенно посмотрел в камеру. — Я предлагаю пари. Что случится раньше? Настоящего убийцу Ильичева найду я или же это сделает полиция? Следите за развитием событий. Ставьте лайки, делайте репосты, подписывайтесь на канал! И помните: Неон — это тот, кто прольет свет на любое, даже самое запутанное дело.

Заиграла знакомая музыка, пошла заставка: над тревожной панорамой ночного города буквы из светящихся трубок сложились в слово «НЕОН».

Полина, краем глаза для чего-то заметив, что количество лайков и репостов перевалило за все мыслимые пределы, выключила экран и попыталась вдохнуть. Получилось не сразу — горло как будто сжали невидимые пальцы.

— Полина?

Она вздрогнула и уставилась на Софью, которая стояла перед ней с потерянным видом.

— Что?

— Ты как? — приблизилась Софья. — На тебе лица нет…

— Мне дадут его увидеть?

— Нет.

— Почему?

— Поль, я пыталась, честно. Они и слышать не хотят…

Полина, не слушая дальше, вскочила со скамейки и понеслась к двери.

— Полина, ты куда? Стой!

Но она не остановилась. Рванула дверь на себя, скользнула внутрь и, задыхаясь от слез, отчаяния и этой неуместной вспышки адреналина, закричала в лицо изумленному дежурному:

— Какое вы имеете право так поступать?! Этот человек маму убил, вы понимаете? Она умерла, а я ничего не могу с этим сделать!

— Какая мама? — вытаращил на нее глаза дежурный. — Кого убили? Вы, это, простите…

— Моя мама! — взвизгнула Полина, долбанув ладонью по стеклу. — А вы что — его теперь просто отпустите, да? Не можете предъявить обвинения? Это он вам заплатил? Или этот Неон заплатил, чтобы рейтинги себе накрутить? Так — можно, да? А мне на него даже посмотреть нельзя, я не имею права?!

— Полина, идем! — Софья схватила сзади за руку, но она вырвалась.

— На кого посмотреть? — спросил дежурный.

— На Загорцева! — прошипела Полина. — Вам только что битый час Софья объясняла.

Дежурный перевел взгляд на Софью.

— А при чем тут лампочка?

— Ни при чем, мы уходим, — быстро проговорила Софья. — Извините, пожа…

— Никуда я не уйду! — крикнула Полина. Ударила ладонью по стойке. — Я тут жить буду, можете и меня тоже арестовать! Но я не уйду, пока не посмотрю в глаза этому…

— Так вот он, ваш Загорцев, — вдруг сказал дежурный, глядя в сторону.

Полина резко повернулась туда, куда смотрел он.

Там стояли трое мужчин. Один — средних лет, в форменной рубашке с коротким рукавом и погонами, другой — молодой, в белоснежном костюме. Этот смотрел на Полину с интересом, как будто в зоопарк пришел. И третий.

Его Полина узнала моментально. И в растерянном, недоумевающем взгляде Загорцева ей почудилось все, что она искала. Страх и отчаяние.

— Ты… — шепотом сказала Полина, и у нее вдруг задрожали ноги.

А потом она посмотрела на его руки — без наручников. На белоснежный костюм человека, стоявшего рядом. В голове всплыло слово, услышанное в ролике, — «адвокат».

— Вы… его отпускаете? — спросила Полина.

И больше уже ничего не помнила. Вокруг лица Загорцева сгустилась темнота. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался. Но боли от падения Полина почувствовать уже не успела.

— Слушай, а вы же забирали записи с камер? Ну, со студии?

Саша как в воду глядел: в Москву они с Вероникой въехали уже за полночь. Вероника за три часа в дороге просто извелась. Ни единой возможности связаться с Тимофеем и сообщить ему сенсационные новости Саша ей не предоставил. Конверт-то сумела извлечь из-за пояса шортов и переместить в сумочку, только когда попросила остановиться на ближайшей заправке — якобы чтобы посетить туалет.

Там же, в туалетной кабинке, Вероника отбила Тимофею сообщение: «Жди. Буду с офигенными новостями! Не перезванивай, говорить не могу». И это было все, что сумела сделать.

— Забирали, — кивнул Саша, не отводя глаз от дороги. — Ни фига там по делу. Да оно и понятно. Не полный же лапоть этот Загорцев, чтобы палиться. Знал, как встать, чтобы…

— Если это Загорцев, — уточнила Вероника и зевнула, когда Саша свернул на знакомую улицу.

— Угу. Если, конечно. — Саша остановился у шлагбаума, загораживающего въезд во двор Тимофея, и окинул взглядом нарядные дома. — Нормально, смотрю, тебе в твоем журнале платят.

— Это не мой дом, — отбрехалась Вероника, — к подруге обещала зайти.

— Ясно, — усмехнулся Саша.

Поверил или нет — бог его знает. Ну и ладно. Его дело. А ей главное — побыстрее добраться до Тимофея. Веронике казалось, что конверт с фотографиями вот-вот прожжет сумочку.

Выходя из машины, Вероника немного напряглась. На всякий случай приготовилась к тому, что Саша может попытаться ее удержать — поглядывал-то всю дорогу с интересом. И он явно не из тех, кто робеет перед девушками, такой долго ходить вокруг да около не будет.

Удивилась, когда дверь машины открылась беспрепятственно. А Саша, сидящий за рулем, не шелохнулся.

— Пока, — бросила Вероника.

— Пока, — отозвался Саша. С усмешкой — уловил, наверное, ее растерянность.

— Ну… я пойду?

Саша пожал плечами:

— Иди. — В глазах у него засветилось лукавство. — Или тебя проводить надо? Тогда подожди, пока машину приткну.

— Нет-нет, не надо. Счастливо. — Вероника потянула на себя калитку из металлических прутьев.

Пока шагала к дому Тимофея, прислушивалась. Но за спиной было тихо — машина не трогалась с места.

Оборачиваться, чтобы убедиться в этом, Вероника посчитала ниже своего достоинства. Лишь когда открыла дверь подъезда, обрела возможность бросить взгляд назад.

Машина так и стояла у шлагбаума. А Саша, кажется, смотрел ей вслед.

— Ну, что там у тебя?

Тимофей обернулся к Веронике от стола.

Оба стоящих на нем монитора работали. Один — в привычном режиме, а на втором Вероника с удивлением заметила картинку, похожую на те, что обычно бывают на постах охраны: черно-белое изображение с камеры, снимающей какое-то помещение. Пустое — по крайней мере, пока.

Впрочем, об этом Вероника сразу же забыла. Она лихим жестом выхватила из сумочки конверт. Чеканя шаг, дошла до Тимофея и протянула его со словами:

— По вашему приказанию улики доставлены!

Тимофей не ответил и в лице не изменился. Наклонился к ящику стола, вытащил оттуда перчатки. И лишь после того, как натянул их, взял у Вероники конверт. Повертел в руках, осматривая; открывать не спешил.

— А почему он такой мятый?

— Под экскаватор попал! — взорвалась Вероника. — Тиша, блин! Тебе шашечки или ехать? Ты внутрь заглянуть не хочешь?

Тимофей не открывал конверт. Он молча смотрел на нее.

— Потому что это улика из квартиры подозреваемого, — поняв, что, пока она не ответит, дальше дело не двинется, прошипела злая Вероника. Задрала футболку. — Потому что я этот конверт прятала вот тут, — похлопала себя ладонью по животу.

Тимофей удовлетворенно кивнул. Критически осмотрел Вероникин живот. Бросил вскользь:

— На твоем месте я бы подкачал нижний пресс. Очень полезная группа мышц, — и лишь после этого открыл конверт.

Вероника со злости уже была готова его придушить.

— Ильичев? — Тимофей посмотрел на вытащенное из конверта фото.

Внутри было с десяток фотографий. Какие-то получше качеством, какие-то похуже, смазанные, — но все одного и того же содержания.

— О, — восхитилась Вероника. — Ты узнал?

Тимофей быстро перебирал фотографии.

— С кем это он?

— Без понятия. И мне кажется, это не так уж важно. Достаточно того, что не с женой.

Жену Ильичева Вероника видела мельком, в новостях. Крупная, дородная дама, на вид если и моложе пятидесятидвухлетнего супруга, то ненамного. На фотографиях из конверта в объятиях полураздетого Ильичева находилась определенно не она.

Лица девушки не было видно ни на одной фотографии, она почти везде была сфотографирована спиной к камере. Длинные стройные ноги в черных туфлях на красной подошве и высоченной шпильке, покатые плечи и рассыпавшийся по ним водопад светлых волос. Другой одежды, кроме туфель, на девушке не было.

Впрочем, фотографировали явно не девушку. Загорцев старался запечатлеть факт супружеской измены Ильичева.

— То есть шантаж, — перебрав все фотографии, задумчиво проговорил Тимофей. — Очень глупо. И крайне недальновидно.

— Почему? — удивилась Вероника.

Вместо ответа Тимофей повернулся к столу. Руки легли на клавиатуру. На мониторе, стоящем справа, с уже привычной Веронике бешеной скоростью замелькали какие-то вкладки, а затем — столбики цифр и букв.

Скорость снизилась. Тимофей внимательно просматривал столбики.

— Что это? — Вероника подошла, присела рядом на раскладной табурет. В тысячный раз напомнила себе, что нужно купить еще одно офисное кресло, и в тысячный раз моментально об этом забыла.

— Финансовые операции с банковской карты Загорцева, — отозвался Тимофей. — Поступления, расходы. Я выгрузил информацию за последний месяц.

— Круть. — Вероника посмотрела на Тишу с уважением. — Мы увидим, как Ильичев переводил ему деньги, да? То есть… — Она задумалась. — То есть, получается, это все-таки Загорцев виноват?

— Загорцев не виноват. Сколько можно повторять? — Тимофей пролистывал список. — Если хочешь знать, его уже даже освободили из-под стражи. И, кстати, никаких денег Ильичев ему не переводил. По крайней мере, на эту карту. Можно, конечно, проверить вторую, но я уверен, что результат будет тем же. Загорцева интересовали не деньги. Ему нужна была гарантированная победа в шоу.

— Как это, Загорцева освобо… — начала Вероника. Но не договорила.

— О-па. А это что? — Тимофей вдруг прекратил пролистывание и всмотрелся в ничем не примечательную строчку.

— Оплата как оплата, — дернула плечом Вероника, — сумма не бешеная. Так что там с Загорцевым?

— Подожди, — снова оборвал Тимофей.

Он нырнул в поисковик — и через несколько секунд любовался нарядным сайтом с призывной шапкой:

— Так вот откуда ты взялась, мука манитоба, — пробормотал Тимофей. — Корсаков ее, может, и использовал. Но вот оплачивал точно не он! Та-ак. Оплата прошла пять дней назад. То есть Загорцев еще был в Зеленограде. Адрес доставки, ну-ка…

Вероника стояла у него за спиной. На то, чтобы добыть адрес, Тимофею понадобилось чуть больше времени.

— Так, — снова повторил он. И на этот раз в голосе послышалось удовлетворение. — А адрес-то московский. Как и следовало ожидать. И это точно не гостиница, в которой организаторы размещали участников. Судя по адресу — жилой дом, где-то на Юго-Западе… Кто же ты, неведомый благодетель? Покажись!

— Ты можешь объяснить, что происходит? — не выдержала Вероника. — Что мы ищем?

— Пирожные, которые испек второй участник шоу, Корсаков, тоже оказались отравленными, — доложил Тимофей.

Вероника охнула:

— А снеговик?

— Снеговик — нет. А Загорцев признался, что он и Корсаков использовали одну и ту же муку. В которую ничего не стоило подсыпать белый порошок — антисептик. Причем использовали они не ту муку, что была на кухне, а принесенную со стороны. По правилам шоу участники не имеют права приносить свои продукты. И возможности такой тоже не имеют, приходят с пустыми руками. То есть муку доставили контрабандой. Загорцев меня уверял, что принесли ее для Корсакова. Но, судя по тому, что мы сейчас наблюдаем, это неправда. Мука предназначалась ему. А по адресу доставки мы сейчас определим владельца жилья. С очень высокой долей вероятности — сотрудника студии.

— Коновалова Нина Ивановна, — прочитала Вероника на экране.

Тимофей кивнул. Посмотрел на нее. Вероника пожала плечами:

— Ни о чем не говорит. Но список сотрудников у тебя точно есть, я отправляла.

Тимофей кивнул. В несколько кликов нашел нужный документ. Коноваловой Нины Ивановны в нем не оказалось. В нем вообще не оказалось Нин. Вероника нахмурилась:

— И что это значит?

Тимофей посмотрел укоризненно:

— Слушай, ну элементарно. Жилье ведь далеко не всегда принадлежит человеку, который там живет. Это может быть съемная квартира. Она может принадлежать каким-то родственникам или знакомым… В общем, пока ты дотуда не доедешь, не узнаешь.

— Нет, — категорически объявила Вероника. — Я устала как собака. И ночь на дворе. Мне сейчас элементарно дверь никто не откроет! Нормальные люди спят давно.

Тимофей посмотрел на часы в углу монитора — половина второго. Вздохнул. Решил:

— Да, ты права. Могут и в самом деле не открыть. Придется ждать до утра.

— Ты ж мой заботливый, — восхитилась Вероника. — Молиться на такого начальника! — Встала и категорически объявила: — Я в душ, потом спать. И только попробуй разбудить меня раньше, чем в восемь! Я тебя твоим же гамаком удавлю, клянусь.

Тимофей сидел за столом, внимательно разглядывая добытые Вероникой фотографии. Всего фотографий было пять, на трех из них, в общем-то, ничего предосудительного. Ильичев и неизвестная девушка сидели за столиком в ресторане. Вряд ли такое уж редкое явление для Ильичева, человека общительного. Вероятнее всего, они предназначались для «разогрева» клиента.

А вот две другие фотографии уже не оставляли сомнений в том, что между этими двумя происходит. Страстные поцелуи, полуобнаженка… Да, это уже был настоящий компромат. Вот только кому собирался предоставить фотографии Загорцев в случае, если Ильичев не удовлетворит его пока еще невыясненные требования?

Кто должен был сойти с ума и доставить Ильичеву экстраординарные неприятности? Руководство студии? Шоураннеры проекта? Его жена? Или все они вместе?

Тимофей постучал пальцем по одной из фотографий, на которой лицо девушки было скрыто за занавеской: фотографировали снаружи, через окно ресторана. Кстати, вот что странно: ни на одном из имеющихся снимков лица девушки толком не видно.

Что это — случайность? Загорцев фотографировал не ее, главным на фотографиях был Ильичев? Или желание скрыть чью-то личность? Как-то слишком уж много всего пытается скрывать Загорцев. Слишком много для человека, который ни в чем не виновен…

Тимофей покосился на телефон. Вздохнул. Это было тяжело каждый раз: взять трубку и позволить себе ворваться в тишину и внутренний мир другого человека. Ощутить себя незваным гостем, заставить себя объяснять этому человеку, чего ты хочешь.

В таких ситуациях Тимофей старался излагать суть обращения быстро и четко, чтобы не отнимать слишком много времени. Хотя давно убедился, что в его исполнении вместо вежливости получается грубость, которая человека не располагает, а отталкивает. Но изъясняться по-другому попросту не мог. Поэтому разговаривала за Тимофея обычно Вероника. И сейчас Вероники ему действительно не хватало. Кто бы мог подумать, первое серьезное дело — и нехватка персонала. Вероника занята одновременно на трех линиях расследования, а он, Тимофей, сидит и мечтает о ней на четвертой!

Он попытался себя устыдить.

Тщетно. Стыда не было. Но верх взяла элементарная логика: если дергать Веронику по каждому ничтожному поводу, то в итоге ее эффективность существенно снизится. И какой тогда смысл в помощнике?

— Никакого, — сказал вслух Тимофей.

Он взял телефон, глубоко вдохнул и проговорил — раздельно, внушительно, будто читая заклинание:

— Я снял с этого человека обвинения. Я вытащил его из тюрьмы. Я предоставил ему жилье. Он должен быть мне благодарен. Я имею право воспользоваться частичкой его времени.

Мантра сработала. Тимофей ощутил подобие уверенности. Разблокировав экран, нашел в списке вызовов Загорцева и нажал на его номер. Гудки, гудки… Тимофей тронул мышку, оживил экран компьютера и посмотрел на изображение с камеры наблюдения.

Загорцева в комнате не было.

Тимофей нахмурился, по спине пробежал неприятный холодок. Нет, не может быть. Не может человек быть до такой степени глупым! Он ведь наказал ему сидеть в номере, никуда не выходить. Пообещал, что сам будет заказывать пищу. Контакты с внешним миром должны быть сведены к нулю! Куда он делся?

Тимофей уже хотел было сбросить вызов и позвонить на ресепшн, выяснить, где его… Остановило понимание: он не знает, как объяснить человеку на ресепшене, кем ему приходится Загорцев. Это его — кто? Пациент?.. Заключенный?.. Какое он вообще имеет право удерживать человека взаперти и контролировать каждый шаг? Это элементарно незаконно — не говоря уж о камере, которую он без ведома Загорцева установил в номере…

Но прежде чем Тимофей успел принять решение, на мониторе что-то изменилось. Открылась дверь в ванную.

Тимофей совсем забыл, что в номере не одно помещение. Вполне логично, что Загорцев захотел после всего пережитого принять душ. Возможно, уже не в первый раз.

Загорцев вышел из ванной комнаты, на ходу завязывая пояс гостиничного халата. Не спеша приблизился к кровати, на которой лежал телефон, посмотрел на экран. «А что, если он сбросит вызов? — подумал Тимофей. — И что делать? Послать эсэмэску „я тебя вижу“?»

Впрочем, если Загорцеву и пришла в голову такая мысль, он за ней не последовал. Помедлив, взял телефон и поднес к уху.

— Слушаю, — раздалось в трубке.

— Добрый день, — отозвался Тимофей. — Хочу задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

— Слушаю, — повторил Загорцев уже с другой интонацией, с усталым полувздохом. Плюхнулся на кровать, пристроил под спину подушку и вытянул ноги.

Тимофей откашлялся и мысленно натянул на себя личину адвоката. Заговорил официальным суровым тоном:

— При обыске в вашей квартире были обнаружены фотографии.

На экране было отчетливо видно, как Загорцев содрогнулся и замер. Рука судорожно скомкала простыню, взгляд уставился куда-то в стену.

— Фотографии? — переспросил Загорцев тоном человека, который еще не определился, о чем ему врать. И врать ли вообще.

— Фотографии, компрометирующие Ильичева, — пояснил Тимофей.

— Эм-м-м… — промычал Загорцев.

«Если он сейчас начнет все отрицать, я понятия не имею, что с этим делать», — с тоской подумал Тимофей. И, как всегда в таких случаях, перед глазами буквально встало лицо Вероники. Вот она бы сумела. Черт, в конце концов, ведь разве не ради этого он вытащил Загорцева из тюрьмы? Чтобы натравить на него Веронику. И что теперь? Теперь он сидит тут и мучается сам, постигая неведомую науку эффективного общения. Потому что злая, невыспавшаяся Вероника, едва успев позавтракать, отправилась выяснять, кто передал Загорцеву контрабандную муку. А он отпустил ее, не попросив сначала позвонить Загорцеву. Эта мысль пришла в голову только сейчас. И если уж вспоминать о науке эффективного общения, то для начала хорошо бы задать вопрос, ответ на который будет очевидным.

Тимофей несколько секунд подумал и задал такой вопрос:

— Вы собирались шантажировать Ильичева?

Кажется, с вопросом он промахнулся. Загорцев аж подскочил на кровати.

— Что? — хриплым, мгновенно севшим голосом спросил он.

Пауза была слишком долгой — для того, чтобы это «что?» прозвучало естественно.

— Вы собирались шантажировать Ильичева, — сказал Тимофей, на этот раз без вопросительных интонаций. — Что именно вы собирались от него потребовать?

Загорцев молчал. Тимофей, выждав пять секунд, предпринял еще одну попытку:

— Что за девушка с Ильичевым на фотографии?

Загорцев на экране встал. Движение было решительным и категорическим. Тимофей опять внутренне настроился на то, что Загорцев сбросит вызов. В конце концов, он имеет на это право, он свободный человек. Пока.

— Девушка тут вообще ни при чем, — твердо объявил Загорцев.

— На чем основывается ваша уверенность? — немедленно ухватился за слово Тимофей.

— На том, что девушка ни в чем не виновата, — повторил Загорцев. — Ей и без того несладко пришлось, не хочу, чтобы она была замешана в эту историю еще больше.

— Она уже замешана, — заметил Тимофей. — Вы хотите, чтобы я передал снимки полиции? Хотите, чтобы они начали расследование? Чтобы нашли девушку? Много времени у них это не займет, уверяю. Хотите, чтобы вас снова арестовали — теперь уже за шантаж?

Тимофей позволил себе немножко сблефовать. Он сильно сомневался, что полиция обрадуется новым данным. После того как с Загорцева официально сняли обвинения и методом тыка выбрали нового подозреваемого, какие-либо улики, указывающие на причастность Загорцева к делу, встанут следователю поперек глотки. Пожалуй, их предпочтут скорее похоронить темной ночью на пустыре.

— Вы о чем? — ненатурально удивился Загорцев. — Не было никакого шантажа. Что вы! Я ведь не глупец и не неудачник. Неужели я не смог бы победить без этой ерунды?

— Прошу прощения? — нахмурился Тимофей.

— Фотографии… Да подумаешь, фотографии! Я просто люблю фотографировать.

Загорцев стоял посреди комнаты, оживленно жестикулируя, словно в съемочном павильоне перед камерой.

— Вы понимаете, что сами себе делаете хуже? — сорвался Тимофей.

— Я просто сделал несколько фотографий, — упорствовал Загорцев. — Федор Ильичев — мой кумир. Если вы были у меня в квартире, вы должны были видеть. Там есть фотка, где мы вместе. Я собирал все, что мог, касаемо этого человека.

— А почему вы скрываете имя девушки? — продолжал напирать Тимофей. — Кто она вам? Это ваша невеста?

— Моя невеста тут вообще ни при чем! — закричал Загорцев. — Можете от меня уже отстать со своими фотографиями?!

— Это не мои фотографии. Они ваши.

— А вы — мой адвокат, если не ошибаюсь! Вы должны меня защищать, а не искать, за что опять посадить. Господи, да что с вами такое?!

Разъяренный Загорцев оборвал-таки вызов и бросил телефон на кровать. Тимофей тяжело откинулся на спинку кресла. Безучастно следил за тем, как Загорцев мечется по номеру. Как сорвал крышку с пластиковой бутылки, принялся жадно пить. Воду, вместе с ужином, ему заказал вчера Тимофей. Он заказал и завтрак — который, кстати, уже должны были принести, — и обед. И вот с чего, вероятно, следовало начинать этот разговор.

«Как вы устроились? Позавтракали? У вас все в порядке?» Вероника, вероятнее всего, начала бы именно с этого. Ничто не располагает людей лучше, чем бессодержательные вопросы…

Надо было все-таки дождаться Веронику. Несколько часов ничего бы не изменили. Хотя… Загорцев в запале все-таки сказал кое-что относительно ценное. «Неужели я не смог бы победить без этой ерунды?» — вот что он сказал. А значит, Ильичева все-таки шантажировал. И речь однозначно шла о победе в конкурсе.

Отшвырнув телефон и немного успокоившись, Загорцев вернулся в ванную. Снова долго стоял под душем — до тех пор, пока, судя по ощущениям, не смыл с себя все.

И двухдневное пребывание в тюремной камере, и чудовищную жару, продолжающую терзать город, и кучу бюрократических проволочек, предшествующих освобождению.

И этого странного адвоката, который взялся неизвестно откуда и хотел непонятно чего. И не менее странную девицу, устроившую истерику возле поста дежурного, которая при виде Загорцева хлопнулась в обморок.

Девицу быстро привели в чувства, следователь помог ей, чуть живой и ничего не соображающей, пройти к нему в кабинет. Куда она делась потом — этого Загорцев так и не узнал. Наверное, вывели через какой-нибудь запасный выход. Ну, или навесили статью и закрыли, чтобы поправить статистику, с этих станется.

«Кто это?» — спросил тогда недоумевающий Загорцев.

«Судя по тому, что я успел услышать, дочь погибшей уборщицы», — глядя своим странным, отсутствующим взглядом куда-то мимо него, равнодушно ответил адвокат.

Загорцев вздрогнул.

Проклятье… Вот чего он точно никак не мог предвидеть, так это подобного. Бедная девочка. Если кого и можно назвать невинной жертвой во всем этом кошмаре, так это ее. И не объяснишь ведь ничего. Ей сейчас не объяснения нужны, а кровь. Месть.

Выключив воду, Загорцев насухо вытерся и вышел из ванной. Упал на кровать, широко раскинув руки, уставился в потолок.

Н-да, ситуация… И что теперь делать? Все инстинкты, объединившись с логикой, хором кричали, что нужно бежать из Москвы. Причем бежать как можно скорее и дальше. Сколько пройдет времени, прежде чем за ним придут снова и вернут в камеру? Зависит от того, как далеко успел уйти Корсаков. А уж у него-то времени было — хоть отбавляй. Если не дурак, то он уже где-нибудь в Австралии, носит густую бороду и темные очки.

Дерьмовая ситуация, от и до. И расслабиться сейчас — значит подписать себе приговор. Нет уж, надо действовать.

Загорцев сел, кряхтя, дотянулся до стола и взял с него телефон. Включил — слава богу, вчера вместе с ужином ему передали зарядку. Своя осталась в машине, которую отогнали на штрафстоянку вместе со всеми его вещами. Для того чтобы забрать машину, нужно изрядно побегать, а этот чертов адвокат приказал сидеть здесь. Именно приказал — таким тоном, что спорить Загорцев не решился. И, получается, переместился из одной камеры в другую… Впрочем, по сравнению с предыдущей, эта хотя бы комфортабельная. Тут есть душ. И никаких гнусных рож по углам. И окно…

Окно было слегка приоткрыто, кондиционер в номере отсутствовал. Хотя гостиница — явный новодел, с модными, начинающимися в полуметре от пола и заканчивающимися почти у потолка, высоченными окнами. Загорцев отложил телефон (со вчера ничего не изменилось; пропущенных всего ничего, и — ни одного от так называемой невесты. Она, конечно, не смотрит новости, но блин…) и подошел к окну. Открыть его пошире не позволял замок.

Вот же чертова «безопасность», которая в двухтысячных, словно новый тип вируса, расползлась везде и всюду! Это нельзя, то запрещено, сюда не моги… Все — лишь бы сохранить жизни сотен идиотов, без которых, может, мир стал бы лучше. А нормальным людям, между прочим, дышать уже нечем.

Загорцев немного повозился с замком. Тот даже не пытался сделать вид, что представляет собой серьезную преграду, — хрустнул и сдался.

Загорцев распахнул окно, и его окатило жаркой волной духоты. Это в девять-то утра… Что же дальше будет? Тело моментально покрылось пленкой пота, как будто и не был в душе. Загорцев выругался сквозь зубы, но окно закрывать не стал. Зря возился, что ли?

Ничего, к вечеру похолодает. Надежда умирает последней.

Гостиницу снял для него адвокат, Тимофей Бурлаков. Оплатил и велел не высовываться. В номер он поднялся первым и долго тут что-то осматривал, точно телохранитель. Загорцев ждал в коридоре. Лишь после того, как закончил, адвокат позволил ему зайти.

«Почему я должен сидеть здесь? — возмущался Загорцев. — Мне машину забрать нужно. И вообще, я…»

«Вас могут убить», — спокойно сказал адвокат.

«Меня? — изумился Загорцев. — Кто?»

«Тот, у кого не получилось вас подставить. Тот, о ком вы не хотите мне рассказать».

И снова в светлых, почти прозрачных глазах — ни тени эмоций. Парень говорил так уверенно и спокойно, что по коже забегали мурашки. Загорцев кивнул и пообещал сидеть тихо, как мышь.

Но ведь на телефон запрета не было, верно? А уж после того, что он услышал сейчас!.. Если Тимофею известно о фотографиях — черт знает, что еще этому психу удалось раскопать.

И Загорцев, подумав, набрал номер, по которому мечтал позвонить уже двое суток. Был готов услышать «Аппарат вызываемого абонента…». Был готов к тому, что трубку никто не возьмет.

Но уже четвертый гудок оборвался на середине, и знакомый голос с легким удивлением ответил:

— Ты? Серьезно?

— Серьезнее не бывает. — Загорцев старался говорить ледяным тоном, в такую жару это было даже приятно. — Ничего не хочешь мне сказать?

— Может, это ты мне хочешь что-то сказать? — возмутились в ответ. — Ты… Тебя что — выпустили?

— Неожиданно, да? — съязвил Загорцев. — План был немного иной?

— Какой еще «план»? О чем ты?

— Ой, да ладно! Передо мной-то можешь не ломать комедию. Думаешь, я не заметил, что пачка была вскрыта?

Долгая-долгая пауза.

— Загорцев, ты — больной.

— Я — больной?! — Лед дал трещину, и под ним обнаружился кипящий лавой вулкан. — Я?! Не-е-ет, я-то как раз в своем уме. И вот что хочу спросить. Во сколько ты оцениваешь мои показания?

— Какие еще показания?

— Пока что я про тебя не сказал ни слова.

— Разумеется. Тебе ведь нечего говорить. Я кладу трубку.

— Знаешь, — усмехнулся Загорцев, — мне даже плевать, зачем. Интересно только одно: как этот чертов пакет оказался у меня в кармане?

— Понятия не имею! Мне не о чем с тобой разговаривать. Забудь этот номер.

Связь оборвалась.

Такого он почему-то не ожидал. Думал, что собеседник начнет юлить и выкручиваться…

Загорцев с недоумением посмотрел на экран мобильника, где сообщение о завершенном вызове быстро сменилось заставкой. На заставке стоял один из тех снимков, которыми еще недавно гордился.

Он и Ильичев.

«Убийца и жертва», — мелькнула горькая мысль. Ну, так, по крайней мере, сейчас думают примерно все. В интернет Загорцев выходить не хотел, тем более — проверять соцсети. Страшно было даже представить, что творится сейчас с его профилями — где он так долго и бережно собирал людей, заинтересованных в его кулинарных талантах. Как они болели за него, когда готовился к шоу! Какие сообщения писали…

Черт!

Телефон снова начал вибрировать. С небольшим запозданием на экран вывалилось уведомление: звонили с неизвестного номера.

Внутри все сжалось.

Вот оно, начинается. Травля, угрозы… Адвокат прав, нужно сменить имя и залечь на дно. До тех пор, пока все не успокоится, это будет лучшим вариантом.

Стоп. А вдруг — не угрозы? Вдруг это из полиции? Он сейчас не в том положении, чтобы игнорить звонки…

Телефон продолжал надрываться. Загорцев обреченно нажал «принять».

— Слушаю.

Голос сразу показался знакомым. Но сопоставить его в памяти с лицом и именем получилось только после третьей фразы.

— Привет. Ну как ты?

— Кто это? — напряженно спросил Загорцев.

— Не узнаешь? — Невеселый смешок. — Поздравляю с освобождением. Весь интернет гудит.

— Спасибо, но…

— Это… какое-то невероятное дерьмо. — Упавший, бесконечно усталый голос. — Я до сих пор в себя прийти не могу. Представляю, каково тебе.

— Господи, это ты, — узнал наконец Загорцев. — А откуда у тебя мой номер?

— Смеешься? С твоей страницы.

— Блин, точно…

Загорцев не делал тайны из номера своего телефона, скорее даже наоборот. В родном городе он пек торты на заказ. Бизнес, которому теперь уже хана, с гарантией.

— Ты сейчас где?

— А что? — насторожился Загорцев.

— Может, встретимся?

— Зачем?

— Ну… Не знаю. Мне кажется, компания тебе не помешает. Да и мне как-то паршиво…

Загорцев вспомнил. И понял.

— Я в гостинице.

— Вот как. Домой не уехал?

— Нет, пока не могу.

— Ясно. — Вздох. — Ну, может, оно и к лучшему. Слушай… Удобно, если я?..

— Да, конечно! О чем разговор.

Он сообщил адрес — на тумбочке у кровати лежала визитная карточка гостиницы — и сказал «до встречи». Потом позвонил на ресепшен и предупредил, что к нему скоро придут. Потом спохватился, что сидит в трусах. Потом обнаружил, что надеть ему нечего, кроме той одежды, в которой потел почти трое суток и только час назад сообразил выстирать. Вещи, разумеется, еще не высохли.

Черт… Да и ладно, наплевать. Если интуиция его не подводит, одежда очень быстро перестанет иметь значение. А в ванной висит халат. Лучше, чем ничего.

Завязывая пояс халата, Загорцев окинул хозяйским взглядом комнату. И вдруг глаз за что-то зацепился.

Загорцев прищурился. Переставил стул, встал на него и потянулся к краю карниза, на котором висели шторы. Покачнулся, попытался опереться о стену, но рука ушла в пустоту.

Сердце сжалось, адреналин выплеснулся в кровь. Загорцев вскрикнул, замахал руками и схватился за штору.

— Дерьмо, — прошептал дрожащим голосом.

И какой дурак делает окна такими огромными?! Чуть не вывалился с восьмого этажа.

Переведя дух, Загорцев вновь нашел взглядом озадачивший его предмет. Схватил.

— Серьезно? — спросил, глядя в равнодушный глазок портативной беспроводной камеры. — Ты не переборщил с безопасностью, а? Господин Бурлаков.

Камера со стуком упала в ящик тумбочки.

Вероника стояла перед металлической дверью подъезда, закрытой на кодовый замок, и делала вид, что разговаривает по телефону. Зайдет в подъезд — связь прервется, обычное дело. Ей не в новинку было врываться в жилища незнакомых людей, с Тимофеем работала не первый год. И давно усвоила, что звонок в дверь гораздо предпочтительнее звонка в домофон. Звонок в дверь настораживает меньше. Вероятно, срабатывает понимание, что в подъезд звонящий каким-то образом уже попал — стало быть, некое призрачное право на то, чтобы трезвонить, имеет. Ну и приятная внешность Вероники играла ей в плюс. Все-таки миловидная девушка — не гопник из подворотни. Впускать такую в квартиру не страшно.

Долго ждать не пришлось — к подъезду подошел мужчина средних лет, ведущий на поводке собаку.

— Ну все, пока, — заторопилась в трубку Вероника. — Я уже у подъезда стою.

Дождалась, пока мужчина приложит к замку ключ, и скользнула вслед за ним.

— Какая миленькая, — похвалила собаку, проходя мимо мужчины к лестнице.

Мужчина расплылся в довольной улыбке. Красноглазый бультерьер у его ног закатился в истерическом лае и уронил с намордника слюну.

Вероника поднялась на пятый этаж. Огляделась. И решительно направилась к нужной квартире.

Надавила кнопку звонка. Думала почему-то, что придется ждать, но за дверью почти сразу послышались торопливые шаги.

Вопрос «Кто там?» не задавали. Дверь распахнулась.

— Ой, как ты быстро… — Хозяйка квартиры не договорила.

Они с Вероникой уставились друг на друга, вылупив глаза. И одновременно произнесли:

— Ты?!

— А кого ты ждала? — Вероника нашлась быстрее.

Агния почему-то покраснела. И пробормотала:

— Никого… — Но тоже взяла себя в руки. — Не припомню, чтобы приглашала тебя в гости.

Вероника кивнула:

— Я без приглашения, уж прости. Можно войти?

— Нет, — отрезала Агния. Плотнее запахнула на груди небесно-голубой шелковый халатик, расписанный райскими птицами. — У меня жуткий бардак. И мне сейчас некогда, я уже ухожу. Чего ты хочешь?

— Поговорить. — Теперь уж Вероника уверилась, что попасть в квартиру ей просто необходимо. — Мы можем, конечно, и тут постоять. Мне-то от твоих соседей скрывать нечего…

— Мне тоже! — почти взвизгнула Агния.

— Да? — Вероника пронзила ее холодным Тишиным взглядом. — То есть мука с гордым названием «манитоба» пришла на шоу сама?

Агния побледнела. Помедлила. И отступила с порога в глубь квартиры.

— Заходи. — Выглянув зачем-то на лестничную площадку, захлопнула дверь. — Ну? — обратилась к Веронике. — Показывай. Удостоверение или что там у тебя. Ты ведь из полиции, да? Этот кретин Вован вечно в какое-то дерьмо вляпывается…

— Нет. — Вероника покачала головой. — Я не из полиции. И я хочу тебе помочь. Если, конечно, Ильичева отравила не ты.

— Конечно, не я! — Голос Агнии снова сорвался на визг. — Как бы я это сделала? Я не участник шоу! Я от их сраной кухни вообще старалась держаться подальше. Туда только зайди — за две минуты одежда так провоняет, что на улицу выходить стыдно. Все, что я сделала, — принесла эту долбаную муку.

— В которую подсыпали яд, — подсказала Вероника.

Она не спускала глаз с Агнии. И готова была поклясться, что вздрогнула та совершенно искренне. Пробормотала:

— В муку? Яд?

— Ага. Понимаешь, да, кто теперь запросто может стать главным подозреваемым?

Глаза Агнии наполнились ужасом. Лицо побледнело.

— Это не мы… то есть не я! — Она заломила руки. — Честное слово! Я ничего никуда не подсыпала, клянусь! Я… Да я понятия не имею, где вообще берут яд! Не в магазине же по акции! И для чего мне было травить Ильичева? Он мне ничего плохого не делал. Я с ним даже почти не разговаривала. Он меня от других ассистентов и не отличал, наверное…

— Угу, — усмехнулась Вероника. — То есть роман у Ильичева был со мной? И это я, на почве ревности…

— Какой еще ревно… — Агния осеклась. Схватилась за лицо. Простонала, со странной смесью злости и облегчения в голосе: — О, господи. Я убью этого кретина!

— А может, хватит уже убийств? — елейным голосом осведомилась Вероника.

— А?.. Что?.. Блин, да я не в том смысле! — Агния заметалась по прихожей. — Я не про то, вообще. Вован — идиот!

— Это я знаю, — кивнула Вероника. — Но уголовному кодексу, видишь ли, все равно, идиот человек или нет. По документам дееспособный — значит, показания дать сумеет.

— Показания? — Агния побледнела еще больше. Всплеснула руками. — Господи, Вероника! Пожалуйста, объясни им, что я ни в чем не виновата. Не было у меня с Ильичевым никакого романа! Это я наврала, чтобы Вована позлить.

— И как? — заинтересовалась Вероника.

— Да никак! Вообще до фонаря. Вместо того чтобы по потолку забегать, как любой нормальный парень, ерунду какую-то понес. Что у Ильичева это не всерьез, что он со мной поиграется и бросит, и так далее в том же духе. Можно подумать, без него не знаю, что такому, как Ильичев, — только попадись! Все-таки не первый день на этой работе, всякого насмотрелась. В общем, у меня с Ильичевым даже близко ничего не было. Чем хочешь поклянусь. Скажешь им, ладно? — Агния с надеждой заглянула Веронике в глаза.

Слов о том, что Вероника не работает в полиции, она, похоже, не услышала.

— Кому ты принесла манитобу? — резко спросила Вероника.

— Загорцеву, — тут же с готовностью отозвалась Агния. — Я же не знала, что он отравит! Понимала, конечно, что он скотина, но чтобы настолько…

— А для чего ты взялась помогать скотине?

Агния поджала губы.

— А то сама не понимаешь.

— Не понимаю. Объясни.

— Заплатил, вот и помогла, — со злостью бросила Агния. — Если бы знала, во что мне этот несчастный косарь выльется, в жизни б не стала связываться! Купилась на то, что делать-то, считай, ничего не надо. Курьер приехал ко мне домой, я приняла заказ, положила пакет в сумку, а в студии потихоньку отдала Загорцеву. Вот и все.

— А потом, когда я тебя встретила на кухне, что ты там делала?

Веронике показалось, что в глазах Агнии мелькнул страх. Но она быстро справилась с собой.

— Я искала пакет. Из-под муки. Думала, вдруг там еще осталось, а этот жмот решил не выбрасывать? Сейчас полиция как начнет везде лазить, как увидит кто-нибудь! Мало ли что. И я хотела сама выбросить остатки.

— Выбросила?

— Нет.

— Почему?

Агния развела руками:

— Так я же ничего не нашла. Вспомни, ты сама видела. Загорцев, наверное, еще раньше меня подсуетился.

— Ясно, — медленно проговорила Вероника.

Она оглядывала прихожую Агнии, поначалу не очень понимая, что высматривает. До тех пор, пока взгляд не наткнулся на туфли. Черные, лакированные, на высокой шпильке.

— Симпатичные, — похвалила Вероника, кивнув в сторону туфель. — Тоже давно такие хочу. Можно? — Она присела на корточки, взяла одну туфлю в руки.

Выражение лица Агнии мгновенно изменилось. Из перепуганного превратилось в горделивое. Видимо, для любимых девушек Вована не существовало обстоятельств, способных испортить удовольствие от обладания модными туфлями.

— Новая коллекция, — похвасталась Агния. — Посмотри, какой шикарный каблук!

Вероника задумчиво кивнула. Оправдания Агнии звучали правдоподобно, и возмущалась она тоже вполне искренне. Но поверила ей Вероника не поэтому. И даже не потому, что на фотографиях, найденных в квартире Загорцева, была изображена блондинка, а Агния — рыжая. Вот уж что-что, а поменять цвет волос по нынешним временам — дело пары часов. И мысль о том, что на фото, найденных в квартире Загорцева, изображена все-таки Агния, Вероника не отметала до последнего: со спины-то — поди разбери. Но сейчас, когда внимательно рассмотрела туфли, сомнения исчезли.

Те туфли, что на фото, были модными три, а то и четыре сезона назад. Серьезным экспертом Вероника себя не считала, на фоне подруг Вована смотрелась бы бледно, но уж на таком уровне определить могла. Агния не надела бы туфли с фотографии даже под страхом расстрела. Такие могли носить барышни где-нибудь в провинции — спустя пару лет после того, как писк в обеих российских столицах прошел, а до глубинки только добрался. Но точно не Агния, которая скорее согласилась бы отправиться на работу голой, чем появиться там в одежде или обуви позапрошлого сезона.

Вероника поставила туфлю на место. Кажется, еще одна версия, что бы там Тимофей себе ни надумал, только что привела в никуда.

— Если хочешь, у меня есть скидочная карта, — заискивающе заглядывая Веронике в глаза, сказала Агния. — И могу даже график распродаж скинуть, со мной девочка знакомая поделилась. А сейчас я правда жутко спешу. Ты же спросила все, что хотела? — Она принялась оттеснять Веронику к двери.

Вероника действительно задала все вопросы, которые собиралась.

С мукой вроде бы разъяснилось. Причин для того, чтобы травить Ильичева, у Агнии, похоже, и впрямь не было. Тимофей наверняка придумал бы еще миллион вопросов, а Вероника точно себя исчерпала. И не уходила лишь потому, что не понимала, отчего Агния так навязчиво пытается ее выставить.

Вроде все логично — она ей и впрямь мешает куда-то собираться, но блин! В девять утра?.. В выходной?.. Когда у таких, как Агния, принято дрыхнуть до часу? Не-ет. Что-то здесь не так.

Вероника переминалась с ноги на ногу, силясь придумать повод для того, чтобы не уходить. И в этот момент в дверь позвонили. Нетерпеливо и, как показалось Веронике, радостно.

— Стоять! — опередила она Агнию, порхнувшую к двери.

Бросилась наперерез и не позволила хозяйке открыть.

— Я сама, — распахнула дверь.

— Малыш, — бодро начал с порога пришедший, — ты представляешь… — и не договорил.

Поднял голову с надвинутым на лицо козырьком бейсболки и уставился на Веронику.

Он стоял, держа в каждой руке по пакету из супермаркета. Оба пакета были набиты под завязку. Из одного торчал завернутый в бумагу свежий багет, из другого игриво свешивались зеленые хвосты руколы, сельдерея и еще чего-то, чему далекая от высокой кухни Вероника не знала названий.

— А… — растерянно побормотал парень. — Э…

— Здравствуйте, — сказала Вероника. — Олег Корсаков, верно? Я не ошибаюсь?

— А… — повторил Корсаков. — Э…

— Это вы уже говорили, — напомнила Вероника. Отступила в сторону, освобождая дверной проем. — Проходите, не стесняйтесь. Вы ведь, если я правильно понимаю, живете здесь?

Парень неуверенно посмотрел на Агнию.

— Здесь. А что такого?! — Агния с вызовом подбоченилась. — Мы оба свободные, совершеннолетние люди. Почему Олег не может пожить у меня?

Ни единой мысли, почему такого не может быть, Веронике в голову не приходило. Но она все же нашлась.

— Ну, если тебя не смущает тот факт, что живешь ты с одним финалистом шоу, а выиграть помогаешь другому, меня-то это и подавно волновать не должно.

Произнося это, Вероника смотрела не на Агнию. На Корсакова. Знал он о вероломстве любимой или нет?

Но парень успел взять себя в руки. По его лицу ничего нельзя было прочитать. Вошел в квартиру, поставил пакеты на пол и невозмутимо закрыл дверь.

Агния вспыхнула.

— Это не твое дело, с кем я живу!

— Не мое, конечно, — согласилась Вероника. — А Загорцев знает о ваших отношениях?

— Нет, — отрезала Агния. — Никто не знает. И вообще…

— Мы это не афишировали, — выпрямившись, мягко улыбнулся Корсаков. — Откровенно говоря, до недавнего времени и афишировать было нечего. Все случилось… внезапно.

— Разрешите угадаю? — прищурилась Вероника. — Это случилось, когда шоу вдруг трагически закончилось, и оказалось, что вам нужно возвращаться домой? В Красноярск?

— Какое тебе дело?! — взвизгнула Агния.

А Корсаков не смутился. Снова мягко улыбнулся:

— Да, верно. Именно тогда. А почему вы спрашиваете? Вы, собственно, кто?

— Так вы знали про манитобу или нет? — Вероника сделала вид, что последний вопрос Корсакова не услышала. И впилась взглядом в его лицо. — О том, что ваша возлюбленная за небольшую плату согласилась принести на кухню контрабандную муку для вашего соперника?

Корсаков покачал головой:

— Нет. Не знал. Но если вас интересует мое мнение, Загорцеву не помогла бы никакая манитоба. — Он снисходительно усмехнулся и продолжил: — А в своих силах я был уверен. И связываться с контрабандой не стал бы, даже если бы заплатили. Репутация дороже, знаете ли.

— Олежек — лучший! — Агния влюбленно прильнула к его плечу. — Его только Ильичев гнобил, а зрители обожают! Он с самого начала шел первым в рейтинге, с самых отборочных! Технически, победа — его. Но даже если бы с Ильичевым ничего не случилось, Олежек обязательно бы выиграл.

— То есть Леопардиху вы, видимо, в расчет вообще не брали, — медленно проговорила Вероника. Посмотрела на Агнию. И вдруг ее осенило: — А на случай, если все же выиграет Загорцев, ты принесла ему контрабандную муку.

И поняла, что угадала.

С лица Корсакова мгновенно исчезла улыбка. Агния побледнела.

— Никакие загорцевские деньги тебе на фиг не сдались, — обращаясь к Агнии, уже уверенно заговорила Вероника. — Точнее, деньги-то ты любишь, но масштаб — откровенно не твой. И ты согласилась «помочь» не из-за несчастной тысячи. А для того чтобы, если вдруг выиграет Загорцев, могла сознаться, что пронесла контрабанду. Прилюдно покаяться, закатить душещипательную истерику и заставить Ильичева пересмотреть результаты. Сама ведь говорила — это телевидение, там любят шоу! Так?.. И уж во второй раз, если бы Ильичев вдруг присудил победу Загорцеву, поклонники твоего Олежека его бы на куски порвали. А продюсеры добавили.

Агния и Корсаков подавленно молчали.

Вероника тоже замолчала. Ей стало до того противно, что не знала, о чем говорить дальше. Даже смотреть на застывшую в онемении парочку было неприятно.

Достала телефон. Нужно позвонить Тимофею. Он умный — вот пусть сам и думает, что делать с этими двумя. А у нее от откровений сегодняшнего утра и так голова кругом.

Но набрать номер Вероника не успела. В дверь снова позвонили. Совсем не так, как звонил Корсаков — на этот раз трезвон был настойчивым и требовательным.

— А теперь-то кто? — Вероника повернулась к Агнии. — Кого еще ты ждешь?

— Не знаю… — пробормотала та.

Выглядела она растерянной. Кажется, и впрямь никого больше не ждала.

— Я открою, — объявила Вероника.

Возражений не последовало.

Вероника подошла к двери. Посмотрела в глазок. Разглядеть что-либо в темноте коридора, как ни старалась, не смогла.

— Кто там?

— Уголовный розыск, — отозвались из-за двери. — Старший лейтенант Зубарев.

— О, боже… — простонала Вероника. — Только тебя не хватало.

Темная фигура за дверью подобралась.

— Уважаемая, откройте дверь! — рявкнул Саша. — Не вынуждайте принимать меры.

Вероника обреченно открыла.

— Ух ты. Кого я вижу… — Саша окинул ее взглядом. — Ладно, с тобой потом разберемся.

Он властным жестом отстранил Веронику с дороги. Вошел в квартиру.

— Гражданин Корсаков? — Вот его присутствию здесь, в отличие от Вероники, явно не удивился.

— Да, — пробормотал тот.

— Документы предъявите. И собирайтесь, поедете со мной в отделение. И вы, гражданка Соколова, тоже. Приготовьте документы.

— За что?! — Агния взвизгнула. — Почему?!

Саша поморщился.

— Гражданин Корсаков — по подозрению в убийстве гражданина Ильичева. А вы — по подозрению в укрывательстве преступника. Мы вашего Корсакова уже сутки ищем.

— Подожди, — вмешалась Вероника. — Корсаков не виноват! То есть виноват, конечно, но не в убийстве.

— Да ты че? — заинтересовался Саша.

— Точно! Они сами только что признались. Понимаешь, Агния принесла специальную муку. Манитобу. То есть принесла-то она ее для Загорцева, но…

У Вероники зазвонил телефон.

Тимофей.

— Да чтоб тебя, — ругнулась Вероника, — умеешь же вовремя! — Схватила трубку. — Алло. Слушай, как ты удачно позвонил! Здесь так интере…

— Нет времени, — оборвал Тимофей. — Запиши адрес.

Тимофей достал из холодильника кувшин с холодным чаем и наполнил стакан. Кофе гораздо лучше стимулирует мыслительную деятельность, однако в такую жару горячий кофе напоминает скорее медленный и мучительный способ свести счеты с жизнью. Холодный же кофе стимулировал только рвотный рефлекс.

Сделав глоток, Тимофей подошел к окну, выглянул на улицу. Если бы спустя секунду его спросили, что он там увидел, не нашелся бы с ответом. Если бы спросили, что за вид открывается из окна, растерялся бы еще больше.

Окружающая реальность почти не занимала места у него в сознании, зато там удобно расположились все элементы текущего расследования. Не нужно было ни огромных досок с фотографиями и нарисованными маркером стрелочками, ни хитроумных компьютерных программ, систематизирующих данные.

Программы требовались только для того, чтобы находить информацию, а уж как с ней работать дальше — об этом Тимофей знал больше, чем кто-либо и что-либо вне его.

Итак, на съемках кулинарного шоу убит некто Ильичев. Сколько бы Вероника ни объясняла ему значимость этой фигуры, для Тимофея не изменилось, в общем-то, ничего. Известный ведущий, знаменитый кондитер. Судя по просмотренным видеозаписям, наслаждался комплексом бога и имел на то полное право, поскольку общепризнанно считался лучшим в своем деле.

По горячим следам взяли Загорцева. Загорцев, очевидно, не виноват, хотя бы потому, что подставить его пытались слишком уж топорно, как по учебнику для начинающих кидал. Но сама техника подставы вызывает вопросы.

Пакет из-под яда в кармане штанов.

Кто мог его туда положить незаметно для Загорцева?

Первый же напрашивающийся ответ — женщина. И сразу становится понятно, почему Загорцев так странно юлит и недоговаривает. Там, где замешаны чувства, логика у людей нередко отключается, и это чрезвычайно мешает работе.

С другой стороны, зачем сковывать себя стереотипными схемами мышления? Это может быть не женщина, а мужчина. Вспомним, как Загорцев шпионил за Ильичевым, когда тот переодевался. Интерес к лицам своего пола Загорцев отрицает, но это не значит ровным счетом ничего.

— Убийца — женщина, — сказал Тимофей вслух. — Или мужчина нетрадиционной ориентации.

Да уж, поди разберись. Выяснить, у кого из работников студии нетрадиционная ориентация, — это как минимум день работы Вероники, которая и так уже пашет за десятерых. А ведь это только первое серьезное дело. Как бы не пришлось в будущем расширять штат…

При этой мысли Тимофей содрогнулся и поспешно отпил еще чая. Коснулся мышки, оживил монитор, отведенный под камеру наблюдения.

Загорцев был в номере. Валялся на кровати. Тимофей удовлетворенно кивнул и прошелся по комнате.

Загорцев, несмотря на все его отговорки, Ильичева шантажировал. Ну или, по крайней мере, планировал это сделать. Если шантажировал — значит, хотел чего-то добиться. Денег? Победы в конкурсе? И того и другого? В любом случае убивать Ильичева при таком раскладе — бессмыслица. Ни денег, ни победы, плюс — серьезные подозрения и уничтоженная репутация. В мире логических умозаключений люди таких нелепых поступков не совершают.

Вопрос: как может быть привязана к шантажу женщина, ну или мужчина нетрадиционной ориентации? Да самым непосредственным образом — сообщница или сообщник.

Может быть, поначалу они договорились действовать сообща. Выбить из Ильичева круглую сумму. Но Загорцев решил повести свою игру и потребовал только победы в конкурсе — для себя любимого. Сообщница узнала об этом и решила мстить. А Загорцев ни в чем не сознается, потому что шантаж — это тоже статья. Пусть и не такая серьезная, как убийство.

Хотя… убийство? Соразмерна ли месть? Разумеется, люди, участвующие в телешоу, по определению не могут быть психически нормальными, однако полнейшая психопатия — это все-таки нечто особенное. Можно было просто слить компромат, чтобы все остались ни с чем, но убивать… Нет, Ильичев и Загорцев сделали что-то куда более страшное. И точка их пересечения до сих пор в тумане.

— Мне не хватает данных, — пожаловался Тимофей боксерской груше.

Груша была хорошим собеседником, терпеливым. Никогда не перебивала.

За недостающими данными поехала Вероника. Хочется верить, что действительно привезет что-то стоящее. До тех пор, пока она не отзвонится, все предположения — разминка для ума, не более. Зато потом появится настоящая пища для размышлений.

Кто получил муку, в которой, предположительно, был яд? (Да, именно «предположительно», поскольку яд мог попасть в стряпню и другим путем, нельзя отметать такую возможность). Как этот человек связан с Загорцевым? С Ильичевым?

В истории не хватало какого-то важного звена, но вот какого?

Вдруг Тимофей насторожился. Что-то изменилось в окружающем пространстве. Картина мира, только что бывшая уютной и привычной, стала другой, и разумом завладело беспокойство.

Запах?.. Нет, не запах. Визуальные изменения?.. Нет, Тимофей так и стоял, глядя на грушу, которая выглядела точно так же, как вчера, неделю и год назад. Звук?.. Точно. Панорама звуков изменилась.

Тимофей резко развернулся и бросился к столу. Повернул боком системный блок, открутил два винта, снял крышку. Буркнул:

— Черт.

Мощный кулер, установленный на радиаторе процессора, остановился. Прибор, который ломается приблизительно раз в никогда — сломался.

Схватив мышку, Тимофей быстро выключил компьютер. Разумеется, в случае перегрева тот завершил бы работу аварийно, однако береженого бог бережет. Компьютер — полезный инструмент, к тому же привычный, и любые перемены в нем — только к худшему.

Тимофей достал походный ноутбук, установил его на охлаждающую подставку и включил. Первым делом зашел на сайт магазина и заказал сразу три вентилятора. Если обнаружилась течь, нужно не просто заткнуть ее, чем под руку попалось, но сделать все качественно и принять меры, чтобы впредь подобных проблем не возникало.

Покончив с этим, Тимофей принялся восстанавливать необходимые вкладки. Дольше всего пришлось ждать, пока подключится трансляция с камеры в номере Загорцева.

И когда вроде бы загрузка закончилась, окошко с видео осталось черным.

Тимофей нахмурился. И что это значит? Слетел драйвер? Устарел браузер? Пять минут — проверить всю техническую часть. Ноутбук должен был показывать видео, но — не показывал.

— Ничего не понимаю…

Тимофей развернул черноту на весь экран. Прищурился, приблизив к экрану лицо.

Чернота была не полной. Слева оставалась почти неразличимая светлая полоска, скорее даже черточка.

И что это значит? Камеру неряшливо заклеили?..

— Больше всего меня интересует, есть ли где-нибудь пределы человеческой глупости, — проговорил Тимофей. И набрал Загорцева.

Как и следует ожидать — бесконечные гудки.

Стоп!

Тимофей стукнул по столу рукой с телефоном, взгляд его погрузился в пустоту.

Загорцев обнаружил камеру и залепил ее. Значит, не хотел, чтобы Тимофей увидел кого-то. Или что-то. Что-то, чем можно заниматься с кем-то в гостиничном номере…

Схема проезда к гостинице восстановилась в голове моментально. Час. В лучшем случае он будет на месте через час.

Тимофей позвонил на ресепшен гостиницы. Ответил приятный женский голос, представился, спросил, чем может помочь.

— Я хочу, чтобы в номер сто одиннадцать никого не пускали, пока я не приеду, — сказал Тимофей.

Пауза.

— Простите, а вы кто?

— Я — тот, кто оплачивает этот номер, Тимофей Бурлаков. Человек, который находится в номере, должен быть один. Не пускайте к нему никого.

— Извините, пожалуйста, но мы не предоставляем подобных услуг.

— Вы хотите, чтобы вас обвинили в пособничестве убийству?

Вместо ответа девушка положила трубку.

Проклятье!

Тимофей застонал сквозь стиснутые зубы. В нужный момент все изученные схемы общения, по которым можно добиваться своего, вылетели из головы. Попробовать еще раз? И что это даст? Девушка опять бросит трубку?

Так, стоп!

А где находится Вероника?

Тимофей открыл на компьютере карту, вбил туда один адрес, другой и секунду спустя уже звонил Веронике.

— Слушай, как ты удачно позвонил, — с непонятным ехидством отозвалась она. — Здесь так интересно, вот только тебя и не хва…

— Нет времени, — оборвал Тимофей. — Запоминай адрес.

— О’кей. А что такое, пожар?

— Надеюсь, нет. Гостиница называется «Взлетная», Загорцев живет в сто одиннадцатом номере. Он заклеил камеру.

— Ка… — Вероника запнулась. — Камеру?! Тиша, ты с ума…

— Вероника, времени нет! Он явно кого-то ждет, и ты должна приехать туда раньше. Навигатор утверждает, что успеешь за двадцать минут. Выходи быстрее!

— Если б ты только знал, как мне дорог…

— Я знаю. Спасибо. Выходи, я пока вызову такси.

И, сбросив звонок, Тимофей перевел дух.

Дежурный администратор гостиницы Катя положила трубку, чувствуя, как внутри вскипел целый котел эмоций. Откуда они только берутся, такие наглые идиоты?! Что это вообще такое — от жары мозги плавятся или принял чего?

«В пособничестве убийству», надо же! А дальше ему что — три цифры с задней стороны карты назвать?

Ярко-желтое пятно Катя едва не пропустила, но тут же привстала и окликнула:

— Извините, вы к кому?

Курьер с огромным коробом за спиной обернулся. Он был в наглухо застегнутой желтой ветровке (наверное, на велосипеде прохладно?..), в здоровенных темных очках и жевал жвачку. Неразборчиво пробормотал:

— А, простите, — достал из кармана клочок бумаги. — Сто… одиннадцать. Доставка.

— Да, меня предупреждали, — вспомнила Катя звонок из сто одиннадцатого. — Проходите. Восьмой этаж.

Курьер кивнул и нажал кнопку вызова лифта.

Катя села на место. Взяла телефон, просмотрела сообщения в мессенджерах и вдруг задумалась.

А этот курьер — вообще какого пола? И не сообразишь так, вдруг. Надо будет, как назад пойдет, спросить о чем-нибудь. Интересно же.

А еще вот что интересно. Этот псих, который только что звонил, — он про какой номер говорил? Про сто одиннадцатый?

Внутри что-то неприятно похолодело. Но Катя быстро нашла объяснение. Наверняка звонивший пытается спасти друга или родственника от запоя, снял ему номер подальше от привычного окружения, а тот заказал себе водки.

Катя фыркнула. Ну да, все логично. Но ее ли это проблемы? Не-а, вообще не ее.

А если речь идет не о водке, а о наркотиках? Форму курьера достать не сложнее, чем форму полицейского. А наркотики заказать в интернете — не сложнее, чем пиццу.

Катя представила себе открытую дверь сто одиннадцатого номера. Представила постояльца, лежащего на полу с торчащим из вены шприцем…

Вот это уже будут проблемы, да. Но, опять же — не ее. А вот если бы она сейчас, послушавшись какого-то психа, вломилась в номер к постояльцу, а тот пожаловался начальству, проблема стала бы вполне реальной. У этой проблемы было даже имя — Елена Михайловна. Властная женщина с убийственным взглядом и резким голосом, хозяйка гостиницы. Персонал боялся ее до чертиков.

Бр-р-р. Нет уж. Все она сделала правильно. Катя снова включила смартфон и перестала об этом думать.

В ответ на Сашино «Ты далеко собралась?» Вероника сделала страшные глаза и сказала, что ее срочно вызывают на работу.

— В выходной? — уточнил Саша.

— У меня не бывает выходных. — Вздох получился таким искренним, что в Сашиных глазах мелькнуло сочувствие.

— Понимаю, — невесело усмехнулся он. — Та же фигня… Ладно, позвони потом. Поговорить надо. — И красноречиво покосился на задержанную парочку.

По этому взгляду Вероника поняла, что от объяснений, какого рожна она забыла в квартире Агнии и о чем беседовала с подозреваемыми, не отвертеться. Но решила, что время придумать оправдание еще будет.

Инструкции Тимофея слушала уже на бегу — спуск с пятого этажа по лестнице показался более быстрым вариантом, чем ожидание лифта. А поспешить стоило. Тимофей снова ей позвонил. Второй звонок подряд — для него это было почти подвигом. И он не часто разговаривал так резко и категорично, обычно все-таки старался маскироваться под человека.

— Я вызвал тебе такси. Госномер эм два шесть девять е эн. Уже подъезжает.

— Да бегу, блин! — Вероника неслась по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Когда-то в детстве владела этим искусством в совершенстве. Сейчас подумала, что при ее нынешнем роде занятий не худо бы восстановить навыки. — Ты можешь сказать, что случилось?!

— Нет.

— Почему?

— Потому что я понятия не имею, что случилось. Я же сказал, камера заклеена. Надеюсь, что пока ничего. Но единственный способ это выяснить — подняться в номер и проверить, чем занят Загорцев. К телефону он не подходит. Персонал с ресепшена тоже отказался к нему идти.

То есть Тимофей успел пообщаться даже с персоналом. Сам позвонил в гостиницу. Сам разговаривал и пытался кого-то в чем-то убедить… Вот теперь Вероника осознала серьезность ситуации в полный рост.

— Бегу, — пообещала она.

Выскочила из подъезда. Подъезжающее такси увидела сразу. Распахнула дверцу.

— Гостиница «Взлетная»?

Таксист кивнул.

— Все, села, — отрапортовала Вероника. — Не переживай. Все с твоим Загорцевым нормально. Небось порнуху включил и расслабляется. Ну или просто — нашел камеру да взбесился. Если хочешь знать, я бы ее со злости вообще расколошматила.

Это Тимофей никак не прокомментировал. Молча сбросил звонок.

Девятиэтажный корпус гостиницы Вероника и таксист увидели издали. Надпись «ВЗЛЕТНАЯ» огромными буквами под крышей сомнений не оставляла.

— Вон туда, — показала рукой Вероника.

Таксист кивнул:

— Вижу.

Впоследствии Вероника так и не смогла определить, действительно ли в тот момент, когда она смотрела на фасад гостиницы и пыталась сообразить, на каком из девяти этажей может находиться сто одиннадцатый номер, увидела то, что увидела, или позже воображение подменило память.

Десять утра. Неспешное августовское солнце успело победить собственную лень, выкатилось и сияло в безоблачном небе — недвусмысленно обещая побить очередной температурный рекорд. Фасад гостиницы, от фундамента до крыши облицованный стеклом, беспощадно бликовал. Смотреть на него, даже в солнцезащитных очках, было непросто. Исключение составляли лишь несколько окон, кажущихся темными: они, по всей видимости, были открыты. И когда от одного из таких темных проемов на восьмом этаже что-то вдруг отделилось, когда мимо блестящих окон промелькнула стремительная тень, Вероника решила, что ей показалось.

Глаза слезятся на этом безумном солнце, вот и мерещится черт-те что. Да и с какой стати сто одиннадцатый номер — на восьмом этаже? На восьмом должны находиться номера, которые начинаются с цифры восемь. Бред какой-то. Почудилось…

— Езжайте быстрее, пожалуйста, — тем не менее вырвалось у нее.

— Да все уж, приехали, — проворчал таксист.

Повернул к гостинице. Перед ней находилась парковка, уставленная машинами. Ко входу в гостиницу вело широкое крыльцо, левую часть которого составляли ступени, а правую — длинный пологий пандус.

Истошный вопль Вероника услышала раньше, чем такси остановилось. Водитель и сам вздрогнул, завертел головой.

— Стойте! — Вероника задергала дверь.

Машина остановилась, не доехав до парковки. Щелкнул центральный замок. Вероника выскочила. Откуда доносится крик, поняла еще в машине.

Кричала молодая женщина в легком, раздувающемся на утреннем ветерке цветастом сарафане. Перед ней стояла детская коляска — нарядно розовая, на серебристом каркасе и с такой же серебристой ручкой, с кокетливо выглядывающим изнутри краешком кружевной пеленки. Женщина подъехала к пандусу, но вкатить на него коляску не успела. Замерла и визжала, вцепившись в рукоять.

Пузырящийся на ветру сарафан и массивная коляска загораживали от Вероники происходящее. Она побежала — краем глаза заметив, что с парковки тоже бегут люди.

Двери гостиницы раздвинулись, выскочил мужчина в форме охранника — и тоже застыл на месте. К крику женщины присоединился плач разбуженного ребенка.

Загорцев лежал на спине, раскинув руки в стороны. При падении он задел головой перила пандуса, и голова оказалась немного приподнятой, прислоненной к опоре блестящих хромированных перил.

Крови не было. То есть Вероника заметила ее не сразу. Когда подбежала к Загорцеву, он был еще жив. И со стороны казалось, что просто прилег отдохнуть — в таком вот странном месте, вольготно раскинув руки.

Вероника села рядом с ним на корточки. Что произошло, она понимала. Но в голове это категорически не укладывалось. И задала самый дурацкий вопрос из всех возможных:

— Как вы?

— Это она, — сказал Загорцев.

Удивленно и странно обиженно. Глаза его смотрели мимо Вероники, в небо.

— Кто? — осторожно спросила Вероника. — Как вы себя…

— Это она, — хрипло повторил Загорцев.

Теперь уже в его словах послышалась злость.

Мужчина повернул к Веронике голову, и она увидела, что левая ее часть размозжена. По виску, щеке, плечу струилась кровь. Белый гостиничный халат с правой стороны окрасился алым.

Вероника завизжала. Загорцев посмотрел на нее укоризненно.

А потом взгляд застекленел. Голова упала на грудь.

Загорцев умер.

— Девушка… — Веронику осторожно трогали за плечо.

— А? Что? — Она не сразу пришла в себя.

Жуткая размозженная голова, поворачивающаяся к ней, все еще стояла перед глазами.

— Телефон у вас. — Пожилой степенный охранник кивнул на вибрирующую на асфальте оброненную сумочку. Взял Веронику под локоть, помог подняться. Обратился к женщине с коляской: — Мамочка, вы б дите хоть на руки взяли, что ли! Слушать же невозможно, как орет.

Женщина, выйдя из оцепенения, засуетилась над коляской. С крыльца сбежала девушка со строгой прической, в белой блузке с приколотым к груди бейджем:

— Андрей Юрьич, что слу… Ой. — Она уставилась на труп.

— Вот только ты не ори, — проворчал охранник, — еще тебя не хватало. Скорую я вызвал, да только она тут, кажется, уже ни к чему.

— Ни к чему, — сумела проговорить Вероника. — Он умер.

— Значит, Катюша, вызывай полицию, — сказал охранник. — Чтобы уж время не тратить. И Елене Михайловне позвони.

— Так выходной же… — пробормотала девушка.

— Какой уж тут выходной. — Охранник посмотрел на труп, вокруг которого медленно увеличивалась в размерах кровавая лужа, укоризненно покачал головой: — Вот же угораздило. И ведь только на смену заступил, надо же…

К крыльцу подходили все новые люди. Подбегали с парковки, спускались с крыльца гостиницы. Скоро вокруг собралась целая толпа. Сумочка у Вероники в руках снова завибрировала.

Она вытащила телефон. Тимофей.

— Тиша. — Вероника отступила в сторону, чтобы никто не услышал разговор. — Загорцев погиб.

— Как? — быстро спросил Тимофей.

— Ой, ужасно. — Вероника всхлипнула. — Ты не представляешь…

— Разумеется, не представляю, — оборвал Тимофей. — Потому и спрашиваю. Как именно это произошло?

— Он… Он выпал из окна.

— Срочно поднимись к нему в номер. Восьмой этаж, сто одиннадцатый.

— Но…

— Бегом! — рявкнул Тимофей.

Вероника огляделась. Тело Загорцева плотно окружили. Люди обсуждали произошедшее. Молодая мама, укачивая на руках ребенка, всхлипывала и, кажется, уже не в первый раз повторяла:

— Прямо передо мной упал — а я даже не поняла, что это человек! Решила сперва, что тюк с бельем сбросили или манекен какой-то. Подумала еще — совсем с ума посходили, а ведь по отзывам приличная гостиница…

Люди вокруг сочувственно гудели, девушка с ресепшена совала молодой маме стакан с водой:

— Вот! Попейте.

Охранник диктовал в телефон адрес гостиницы. На Веронику никто не обращал внимания.

Она быстро взбежала по ступенькам крыльца. Миновала пустую стойку ресепшена, разминулась по дороге с человеком в ярко-желтой форме доставщика готовой еды — он недоуменно обернулся ей вслед, — и устремилась к лифтам. Бросила в телефон:

— Иду.

— Сколько времени прошло с того момента, как Загорцев упал? — спросил Тимофей.

— Минут пять. Максимум, десять.

— Слишком много. С большой долей вероятности тот, кто его убил, уже скрылся. Но все равно: будь осторожна. Он мог задержаться для того, чтобы устранить улики, например.

Вероника поперхнулась.

— Ты хочешь сказать, что Загорцев…

— Вероника, не будь ребенком, — попросил Тимофей. — И поверь, пожалуйста: когда человек в подобных обстоятельствах вдруг падает из окна, последнее, что стоит подозревать, это его неуклюжесть или внезапно проснувшуюся тягу к суициду. Загорцева убили. И не исключено, что убийца еще в номере. Он явно паникует и может наделать глупостей. Поэтому говорю: будь осторожна.

Да уж. Тебе-то легко говорить…

— И надень перчатки, — продолжил звучать в наушнике ровный, лишенный эмоций голос. — Если будешь до чего-то дотрагиваться, не стоит оставлять отпечатки пальцев.

Вероника достала из сумки перчатки. Надела и вышла из лифта.

Дверь с номером «111» увидела сразу. Визуально ничем, кроме номера, от дверей «110» и «112», находящихся слева и справа, она не отличалась. Ровно такая же, совершенно обыкновенная закрытая дверь. В коридоре было пусто.

Вероника подошла к двери и осторожно постучала.

Тишина.

Вероника никогда не считала себя трусихой, но топтаться перед дверью, за которой, возможно, притаился убийца, было не по себе. Подумала вдруг, как было бы здорово, если бы рядом сейчас оказался Саша с его уверенным и категоричным «Лейтенант Зубарев, уголовный розыск!». Работенка у парня, конечно, не сахар, но определенные преимущества дает. Да и в целом в его присутствии как-то спокойнее.

— Не открывают? — прошелестело в наушнике.

— Нет.

— Попробуй открыть сама. Только осторожно.

Вероника глубоко вдохнула, как перед нырком в холодную воду, и нажала на дверную ручку.

— Сергей Игнатьич, привезли! — сказал Сашка, просунув голову в кабинет начальника.

— Молодцы, — проворчал Смуров.

— Обоих привезли.

— Дважды молодцы. А кто второй?

— Вторая. Баба с киностудии. Ассистент режиссера, что-то такое. Короче, у нее на хате он и жил. Ну, мы на всякий случай подсуетились.

— Ясно… — Смуров потер лоб, собирая мысли в кучу; дыхание становилось все более тяжелым, громким. — Ясно. Корсакова — в допросную. Пусть побоится.

— А бабу?

«Бабу — ко мне», — чуть не ляпнул Смуров.

Не до анекдотов сейчас, ох, не до анекдотов…

— С бабы сам показания возьми. По полной. Где была. Что видела.

— Так она уже показывала, — дернул плечом Сашка. — Тогда, после Ильичева, их всех опросили.

— Тогда она кто была?

— Свидетель.

— А теперь?

— Подозреваемая.

— Работай.

— Есть работать.

Сашка исчез. А Смуров нащупал в кармане пачку сигарет и, кряхтя, выбрался из кресла.

Пока Корсаков боится, нужно перезагрузить мозг. А лучше никотина и кофеина для этого еще ничего не придумали. От кофе в такую духоту только тошнит, остается старый добрый никотин.

Однако не успел Смуров дойти до двери, как зазвонил служебный телефон. Пришлось возвращаться и снимать трубку.

— Смуров, — буркнул он в трубку. — Что-о-о?!

Сашка очутился возле кабинета Смурова меньше чем через минуту.

— Че такое, Сергей Игнатьич?!

Смуров стоял в коридоре, теребя в одной руке квадратный листок для заметок, а в другой — сигарету. Листок отдал Саше.

— Гостиница. Пулей, с маячками и сиреной.

— А…

— Бэ. Загорцев. В космонавта сыграл.

Дверь поддалась неожиданно легко — не была заперта. Распахнувшись, она едва не ударила отскочившую Веронику по лбу.

— Что там? — быстро спросил Тимофей.

— Дверь распахнулась, — не сразу ответила Вероника.

Сердце у нее с перепугу колотилось так, что показалось — сейчас выпрыгнет.

— Логично. Сквозняк. Окно ведь, наверное, до сих пор открыто… В номере есть кто-нибудь?

— Кажется, нет. — Вероника заставила себя успокоиться. Стоя на пороге, попыталась рассмотреть, что там в номере.

Ничего, естественно, не увидела.

Шагнула в крохотную прихожую. Помедлив, осторожно толкнула дверь в санузел.

Пусто. И в комнате никого. Только полоскается на ветру штора.

— Пусто, — доложила Вероника.

— Значит, я прав. Он уже ушел. Включи камеру, покажи мне номер.

Вероника включила камеру на смартфоне. Заодно и сама осмотрелась.

В номере было странно необжито — ни одежды, ни всяких мелочей на тумбочке. Если бы не примятая постель и торчащее из розетки зарядное устройство, не догадаешься, что номер вообще занят. Хотя логично, в общем-то: откуда тут взяться вещам? Загорцев прибыл сюда из-под стражи буквально в чем был, даже без сменного белья.

Вероника еще раз заглянула в ванную. Так и есть: поверх перегородки душевой кабины сохла выстиранная одежда. Кроме гостиничного халата, мужику и надеть-то было нечего.

— Вещей почти нет, — доложила она.

— Знаю, — отозвался Тимофей. — Телефон.

— Что — телефон?

— Поищи его. Зарядку я вижу, из розетки торчит, сам телефон — нет. А у Загорцева он точно был.

Вероника осмотрелась. На всякий случай заглянула под кровать и в тумбочку.

— Я не вижу.

— Я тоже, — вздохнул Тимофей. — Значит, основную улику преступник унес с собой… Так. А там что? Подойди-ка к окну.

Вероника с опаской приблизилась к высоченному, от пола до потолка, распахнутому настежь окну.

У окна стояли столик и два низких пуфа. На столе — простенький гостиничный чайник, безликие белые чашки на белых блюдцах, подставка с чайными и кофейными пакетиками. «Совсем без мозгов нужно быть, чтобы открыть во всю ширь такое окно и сидеть возле него, — пронеслось в голове у Вероники. — Ну, или высоты вообще не бояться».

— Стол покажи ближе, — потребовал Тимофей.

Вероника поднесла камеру к столу.

— Чайник горячий?

Вероника тронула чайник.

— Ой!

— Вскипятили, но даже не разлили, — прокомментировал Тимофей. — Значит, разговаривали недолго. И теперь уже совершенно ясно, что Загорцев знал своего убийцу. Он спокойно и безбоязненно впустил его в номер.

— Ее… — пробормотала Вероника.

— Что, прости?

— Загорцев сказал перед смертью: «Это она». К нему приходила женщина.

— Вероника, — помолчав, загробным голосом проговорил Тимофей. — Припомни, пожалуйста, дословно все, что сказал тебе Загорцев. Почему ты вообще молчала о том, что он успел что-то сказать? Крайне непрофессионально с твоей стороны.

— Да он больше ничего не сказал! — возмутилась Вероника. — Только эти два слова. Странно, что их-то сумел. — Ее передернуло.

Тимофей вздохнул.

— Над оконным карнизом, в правом углу, должна быть закреплена камера.

Вероника подняла голову.

— Не вижу.

— Посмотри ближе.

С опаской поглядывая на открытое окно, Вероника взобралась ногами на пуф. Осмотрела карниз.

— Да нет тут ничего!.. Ой. Тиша. — Взгляд нечаянно упал вниз, за окно.

— Что?

— Там полицейская машина приехала.

— Уходи, — решил Тимофей. — Не хватало еще, чтобы тебя заметили.

— Господи, Сабиночка! Какой ужас! Если бы я знала, что так будет…

— Тамара, успокойся, пожалуйста.

Сабина погладила пожилую родственницу по плечу.

Тамара приходилась ей троюродной сестрой — хотя была старше Сабины больше, чем вдвое. Она перебралась в Москву из Нальчика задолго до Сабининого рождения, но родители Сабины продолжали тесно с ней общаться. Семья вообще была большой и дружной, в гости к родственникам принято было приезжать часто и оставаться надолго. К Тамаре родители Сабины ездили, еще когда дочь была маленькой.

Бездетная Тамара очень полюбила Сабину, выделяла ее среди прочей мелюзги. Когда узнала, что сестренке нравится готовить, принялась делиться кулинарными рецептами, передаваемыми в семье из уст в уста еще с прабабкиных времен. Когда Сабина закончила девять классов и готовилась поступать в кулинарное училище, Тамара звала ее в Москву. Но мама тогда не отпустила, встала насмерть — извечный родительский страх перед большим городом.

На последнем курсе у Сабины закрутился бурный роман, в результате которого училище она заканчивала уже беременной. Через пять лет случился такой же бурный развод. Сабина, с дочерью на руках, вернулась к родителям.

Сидеть у них на шее не позволяла гордость, и приятель отца устроил Сабину работать в модное, по тем временам единственное в городе заведение — пиццерию. Через год заведение прогорело, но хозяйка Сабину не бросила, попросила готовить для нее и ее семьи. Не могла забыть нежное, воздушное тесто для пиццы и пирожные тирамису — которым, по словам хозяйки, оригинальные итальянские даже в подметки не годились.

Через два года, благодаря сарафанному радио, слава Сабины разнеслась уже по всему городу. Она готовила для богатых семей, обслуживала свадьбы и банкеты. А на шоу Ильичева мечтала попасть с того дня, как впервые увидела его по телевизору. Если бы знала тогда, что знаменитый кондитер окажется такой скотиной!

Вспомнив об Ильичеве, Сабина скрипнула зубами. Никакой иной реакции воспоминания о нем не вызывали.

— Господи, Сабиночка, что же ты наделала… — Тамара со слезами смотрела на нее. — Какой кошмар!

— Ничего, Тамар. — Сабина через силу попыталась улыбнуться. Вышло жалко, она и сама это понимала. Сердито вскинула голову — терпеть не могла выглядеть жалкой. — Ничего. Все обойдется. Главное, чтобы в полиции обо мне не вспомнили.

— А они могут? — ахнула Тамара.

Сабина развела руками:

— Ну, зачем-то ведь взяли подписку о невыезде? Сказали, что простая формальность, вопросов ко мне у них нет. Будем надеяться, что и не появятся. Но я на всякий случай вторым номером телефона указала твой. К своему подходить не буду. Может, не дозвонятся — отстанут.

— А если нет? — Тамара смотрела на нее по-прежнему со страхом. — Если не отстанут?

— Ну, если нет — ты ведь у меня умница. — Сабина взяла родственницу за руки, заглянула в глаза. — Ты же меня не выдашь, правда? Ты ведь знаешь, как много это для меня значит. Как важно было… это все.

— Не выдам, — преданно глядя на нее, пообещала Тамара.

Темные глаза, окруженные сеткой морщин, знакомо сверкнули. Женщины в их семье всегда были гордыми и отчаянными. И, однажды выбрав свой путь, шли по нему до конца.

— Я все сделаю так, как ты велела. Обещаю.

— Спасибо, Тамарочка. — Сабина обняла родственницу. Сглотнула подступившие слезы. — Спасибо, родная. Я знала, что ты меня не подведешь. Потерпи еще совсем немножко, ладно? Скоро этот кошмар закончится. Все будет, как раньше, и даже лучше! Обещаю.

Саша позвонил, когда Вероника ехала к Тимофею. Резко спросил:

— Ты где?

— Еду брать интервью, — нашлась Вероника. — Мне дали срочное задание.

— У кого?

— У одного… э-э-э… известного блогера. А что?

— То, что я не люблю совпадения, — проворчал Саша. — Ты вдруг куда-то срываешься — а через полчаса мне сообщают, что Загорцев выпал из окна.

— Выпал из окна?! — ахнула Вероника. — Какой ужас. Не может быть!

— Да? — скептически переспросил Саша. — Ну, о’кей. Не может, так не может… Ладно, перезвоню, — и положил трубку.

А Тимофей встретил Веронику словами:

— Ты должна позвонить Сабине Измайловой.

— Долг есть долг, — обреченно кивнула Вероника. — Давай номер. А Сабина Измайлова — это кто?

— Третья финалистка шоу. Которую ты назвала Леопардихой.

— Так бы сразу и сказал, что Леопардихе, — буркнула Вероника. — А зачем ей звонить?

— Затем, что других подозреваемых у нас, пожалуй, не осталось. Агнию, как ты сказала, арестовали на твоих глазах. Даже если у нее был мотив, о котором мы не знаем, возможности убить Загорцева точно не было. Значит, его убила какая-то другая «она». Самый очевидный вариант — Измайлова. У которой была возможность и убить Ильичева, и подставить Загорцева.

— А мотив у нее какой?

Тимофей подвинулся, уступая Веронике место у стола перед мониторами. Защелкал вкладками, демонстрируя кадры из шоу на интернет-страницах, снабженные заголовками в духе:

— Судя по тому, что мне удалось узнать об Ильичеве, если не мотив, то как минимум жгучее желание его убить рано или поздно появлялось у каждого из участников, — пояснил Тимофей. — Измайлова, полагаю, не исключение. — На кадрах замелькала Леопардиха: то счастливо хохочущая, то разъяренная, то рыдающая. — К тому же она эмоциональна и вспыльчива. Такие люди нередко действуют под влиянием минутного порыва. Измайлова ссорилась со многими участниками, но чаще всех… сказать, или сама догадаешься?

— С Загорцевым?

— Совершенно верно.

Кадр: Леопардиха и Загорцев, уперев руки в бока, орут друг на друга. Леопардиха сжимает в кулаке внушительных размеров кухонный нож. Глаза горят, черные кудри растрепались — и впрямь разъяренная фурия.

— Она могла каким-то образом узнать о контрабандной муке и решила убить двух зайцев одним выстрелом, — закончил Тимофей.

— И что я ей должна сказать?

— Скажи, что ты помощница управляющего вот этого ресторана. — Тимофей снова переключил вкладку. На заставке замелькали, сменяя друг друга, стильные интерьеры и нарядные блюда. — Скажи, что управляющий следил за шоу на всем его протяжении. Что он восхищен талантом Измайловой и хочет встретиться с ней лично, дабы обсудить перспективы совместной работы.

— И ты считаешь, что Леопардиха так вот запросто согласится встретиться? — усомнилась Вероника. — После того, как час назад убила человека? И вообще. — Она передернула плечами. — Меня, если хочешь знать, до сих пор трясет! А ты, вместо того, чтобы успокаивать бедную девушку, усадить на диван, завернуть в плед и подать согревающий напиток, отправляешь ее на встречу с безумной маньячкой. Чтобы она еще и меня из окна выкинула. Кто тогда по твоим поручениям бегать будет?

— Ты прекрасно знаешь, что у меня нет ни дивана, ни пледа, — отозвался Тимофей. — А за окном — плюс тридцать. Согревающие напитки в такую жару принято употреблять в странах Средней Азии. За тобой я подобной склонности не замечал. Это во-первых. Во-вторых, я тебя пока никуда не отправляю. Просто прошу позвонить. — Он откинулся в кресле. — В-третьих, я не просто так просил тебя отнестись к занятиям по самообороне как можно серьезнее. А в-четвертых, не думаю, что Измайлова соберется на тебя нападать. Она понятия не имеет, кто ты, и не знает о том, что Загорцев перед смертью успел ее обвинить. Все, что нам нужно сейчас, — выйти на контакт. Звони. — Тимофей щелкнул по очередной вкладке — группе в соцсети. — Человек, который не скрывает свой номер, вероятнее всего, заинтересован в том, чтобы ему дозванивались.

Вероника вздохнула. Дошла до кухонного уголка, налила в кружку воды. Тимофей внимательно следил за тем, как она пьет.

— Вероника…

— Да звоню, блин!

Вероника поставила кружку на парту, застеленную линолеумом. Набрала номер. Включила громкую связь. Вежливый неживой голос сообщил, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Вероника повернулась к Тимофею. Устало спросила:

— Ну и какой у нас план на этот случай, Шерлок?

Тимофей нахмурился. И в этот момент зазвонил его собственный телефон.

Вечер не принес прохлады. Здание, раскалившееся за день, охотно продолжало делиться теплом. А на проклятом клочке неба, видном сквозь окошко курилки, — ни облачка.

Смуров затянулся и выпустил в окошко струю дыма. Открылась и закрылась дверь.

— Здоровье портишь? — устало сказал Долинин.

— М, — отозвался Смуров. Разговаривать не было настроения.

— Угощай давай.

— М, — мотнул Смуров головой. — Последняя.

— Тьфу ты… Тогда уж хоть «крайняя» говори.

— Может, бросаю.

— Угу, ага. Пластырь никотиновый купил, рот заклеить? Ладно, смотри, что я тут нарисовал.

Смуров покосился на Долинина с опаской. Если у следака крыша поехала и он начал в рабочее время натюрморты писать — тогда совсем весело. Но Долинин стоял с пустыми руками, которые держал в карманах брюк.

— А нарисовал я, Смуров, очень трагическую, красивую, а главное — убедительную картину. Называется: «Загорцев убивает Ильичева, а потом, раскаявшись, убивает себя, выпрыгнув из окна». Красиво?

— Хоть на выставку, — буркнул Смуров. — Современного искусства. Рядом с экспонатом «Туалет на ремонте».

— Ты, Смуров, злой человек, — отмахнулся Долинин. — А я вот все в людях доброту ищу. Ну не могут люди быть до такой степени несознательными, чтобы, совершив преступление, обмануть полицию и жить спокойно. Вот и прыгают в окна от грусти и безысходности. Оно понятно, что наших заслуг — хрен да маленько, но ведь по бумагам-то все четко будет. Сейчас главное — что?

— Корсаков.

— Пра-а-авильно, дядя Смуров. Он сказал чего-нибудь?

— Нет, — усмехнулся Смуров. — Его никто не спрашивал. В допросной мариную. Завертелось. Инструкций ждал.

— Ну, вот тебе инструкция. Корсаков опровергает показания Загорцева. Муку пронес Загорцев, а Корсаков по незнанию ею воспользовался. И все. Свободен, как птица в ясном небе.

— В этом небе… Уже все птицы передохли.

— Пессимист ты, Смуров. Птицы не дохнут. Дохнут люди, которые думают, что они птицы, и прыгают в окна. А нам от того — одни сплошные плюшки. Давай, чутка дожать осталось.

Долинин ушел, а Смуров неспешно добил сигарету до фильтра и сунул руку в карман брюк.

— Плюшки, — просипел он. — С дерьмом твои плюшки, Долинин.

В кармане у него лежал прозрачный пакет. В пакете — видеокамера размером со спичечный коробок, которую обнаружили в номере, из которого выпорхнул Загорцев. А симка, стоящая в этой камере, была зарегистрирована на человека, который уже мелькал в деле. Только в совершенно неожиданном качестве.

Вероника пыталась дозвониться до Леопардихи в течение трех часов. Тимофей провел это время в метаниях между мониторами, остервенело стуча по клавиатуре и щелкая мышью.

Приветливое предложение сайта Леопардихи «оставьте запрос, и мы очень скоро с вами свяжемся!» ожидаемо ничего не дало. Связаться с Вероникой никто не пытался. Профиль Леопардихи в соцсетях оказался закрытым: пока не добавит в друзья, даже не прочитать о ней ничего.

— Тиша, отпусти меня домой, — в конце концов взмолилась Вероника. — Я вчера целый день проторчала в Зеленограде, вскочила в безумную рань, наблюдала полет Загорцева, общалась с трупом и рисковала жизнью, стоя на подоконнике восьмого этажа. Я, в конце концов, в одной и той же майке хожу уже два дня!

— Ты можешь взять мою майку, — предложил Тимофей. — Выбирай любую.

— Нет уж, — отрезала Вероника. — Я домой. У тебя кровать неудобная и ванная жуткая. И вообще, ты скоро в полицию уедешь. На сколько тебе там назначили?

— На пятнадцать тридцать.

— Во-от. Между прочим, черт их знает, зачем они тебя зовут. Вдруг контакты Леопардихи принесут на блюдечке с голубой каемочкой? Или тебя, пока там общаться будешь, как принакроет! Как засияет свет в конце тоннеля! В два счета Леопардиху отыщешь. А я пока посплю. А?

— Ну ладно, — поколебавшись, кивнул Тимофей. — Езжай домой. Но будь на связи!

Можно подумать, когда-то не была… Впрочем, вслух Вероника этого не сказала. Счастливая, выпорхнула из Тишиной квартиры.

Через полчаса уже лежала в ванной, наполненной ароматной пеной. Любовалась нежно-голубой плиткой с изображениями ракушек и морских коньков.

Господи, какое же счастье! Особенно по сравнению с кроваво-красной душевой кабиной…

Телефонный звонок раздался, когда Вероника блаженно дремала. Ей даже сниться начало что-то приятное. Никак не связанное со слепящими фасадами гостиниц, размозженными головами и окровавленными трупами…

— Убью, — сквозь сон пообещала телефону Вероника. — И меня оправдают, это точно! Потому что издевательства над людьми запрещены Женевской конвенцией.

Телефон, лежащий на стиральной машине, продолжил звонить. Вероника нащупала вибрирующий аппарат. Промычала:

— Руки-ноги слушают. Имей в виду, голова: мы лежим в ванной и временно нетрудоспособны.

— Чего? — удивился Саша.

— Ой. Это ты… — Вероника потянулась. — Ничего, не обращай внимания.

— Не отвлекаю?

— Еще как отвлекаешь. Задремала в ванной. В надежде хотя бы остаток дня провести по-человечески.

— О…

— Что?

— Да так, — ухмыльнулся он. — Воображение разыгралось.

— Зря, — отбрила Вероника. — Пусть обратно отыгрывается. Тут полная ванна пены и все равно ничего не видно.

— О! Так даже интереснее.

— Слушай. Ты чего звонишь? — Вероника проснулась окончательно. Села. — О воображении рассказать?

— Да нет. — Саша посерьезнел. — Скорее, о твоих фантазиях расспросить.

— Это в каком смысле?

— В том смысле, что перед тем, как пулей вылететь из квартиры Соколовой, ты мне сказала, что Корсаков ни в чем не виноват.

— Э-э… Да? — Вероника мучительно пыталась вспомнить, что она сказала.

— Угу. Я, в отличие от некоторых, на память не жалуюсь. Подробностями поделиться не хочешь?

— А сам Корсаков? — мгновенно перешла в наступление Вероника. — Неужели до сих пор не поделился? Ты ведь их с Агнией еще утром увез.

— Увез, — подтвердил Саша. И контратаковал: — Так почему ты оказалась в квартире подозреваемой?

— А Агния — уже тоже подозреваемая?

— Конечно, я же сказал. В укрывательстве. Корсаков оставил нам для связи свой красноярский адрес. О том, что собирается задержаться в Москве, словом не обмолвился. И к телефону не подходил.

— А как же вы его нашли? — заинтересовалась Вероника.

Рассказанное Сашей все больше напоминало ситуацию, в которой оказались они с Тимофеем, потеряв Леопардиху.

— Да как положено, схема отработанная. Отследили по номеру, где находится, а дальше ты видела. Теперь расскажешь, наконец, что делала в квартире Соколовой?

— Расскажу, — пообещала Вероника. — А тебя можно будет попросить об услуге?

— Ну… Расценки ты знаешь. Смотря какая услуга.

— Ты можешь вот так же, как про Корсакова, узнать, где находится Леопардиха?

— Кто? — обалдел Саша.

— Блин. То есть Сабина Измайлова. Третья участница шоу, у которой был торт в виде снеговика.

— Он же — единственный не отравленный? — уточнил Саша.

— Ага.

— Ну, допустим, могу. А зачем тебе?

— Да понимаешь, — принялась сочинять Вероника, — я собиралась и у нее взять интервью. Нашла на сайте Измайловой телефон, но он выключен. А мне прямо очень надо! Можешь подсказать, как с ней связаться?

— Попробую.

— О, спасибо!

— «Спасибо» в стакан не нальешь, — усмехнулся Саша. — Ты там долго еще будешь плавать? Давай, может, встретимся через пару часов? У меня как раз дежурство закончится, и информация уже будет. А ты про Соколову расскажешь.

— Давай, — обреченно сказала Вероника.

С тоской посмотрела на осевшую пену. И выдернула из ванной пробку.

Когда в дверь постучали, Смуров сидел за столом и вертел в руках пакетик с камерой.

— Войдите! — просипел он.

Дверь открылась, и вошел ничем не примечательный с первого взгляда парень. Черная футболка, джинсы, коротко остриженная голова.

— Бурлаков Тимофей? — спросил Смуров.

— Да. — Парень подошел к столу и без приглашения сел. Уставился на Смурова пытливым взором.

— Адвокат? — уточнил Смуров.

За долгую карьеру бывали курьезные случаи с полными тезками. Иногда — даже трагические.

— Да, адвокат Загорцева Андрея Валентиновича, — кивнул парень.

— Мне вас иначе описывали.

— А я здесь не как адвокат.

— Почему?

— Потому что мой клиент погиб, и ему больше не нужна защита.

Вот теперь Смуров понял то, что сбивчиво пытался объяснить ему Долинин. Действительно, от присутствия рядом этого парня делалось не по себе.

— Вините себя? — спросил Смуров.

— За что? — Парень продемонстрировал первую эмоцию с начала разговора, и это оказалось удивление.

— Сидел бы Загорцев, — пояснил Смуров, — был бы жив.

Парень пожал плечами.

— Так можно сказать о любом человеке. Вопреки расхожему мнению, статистика утверждает, что в армиях и тюрьмах смертность в результате неестественных причин гораздо ниже, чем на свободе.

— Это голова, — постучал себя Смуров по виску. — А вот…

— А больше у меня ничего нет, — отрезал Тимофей.

Смуров кивнул. Крепкий орешек, судя по всему. Хотя раскалывать его пока не надо, но попытаться-то можно. Испугается ли он? Начнет ли паниковать и путаться?

— Зато у нас есть. — Смуров выверенно небрежным, за долгие годы отшлифованным до миллиметра движением бросил на стол перед собой пакет с камерой. — Что об этом скажете?

Тимофей посмотрел на пакет.

— Похоже на камеру.

— Камеру для скрытого наблюдения, — уточнил Смуров. — Вещь незаконная. Как вы ее добыли?

— Полагаю, так же, как все. Заказал в интернет-магазине.

— Вы нарушили закон.

— Я должен испытать чувство вины?

— Вы не имели права покупать такие вещи.

— Это хорошо.

— Серьезно?

— Абсолютно. Я давно планирую серию видеороликов о том, как полиция, вместо того чтобы бороться с преступниками, борется с обычными гражданами, совершающими покупки в разрешенных, вполне легальных интернет-магазинах. Что проще — найти одного убийцу или схватить десятерых человек, которые ни от кого не скрываются? А статистика — дама беспристрастная. То, что я смогу показать картину происходящего изнутри, добавит материалу достоверности. — И парень впился в Смурова взглядом своих жутковато светлых, почти прозрачных глаз.

Аж не по себе стало. «Правильно он делает, что в ролике вместо себя актера снимает», — мелькнуло в голове у Смурова.

Он представил аудиторию Неона. Представил возможные последствия… Н-да, в непростое время живем. Вряд ли по головке погладят за разворошенное осиное гнездо. Народ по этому поводу и так давно уже взвинчен, искры хватит, чтобы рвануло. А Неон выдаст не искру — поток горящего напалма.

— С какой целью вы установили камеру слежения в номере Загорцева? — Смуров заговорил по-другому. — Он давал письменное согласие на наблюдение?

— Я установил камеру в своем номере, — не моргнув глазом, ответил Бурлаков.

— Что-о-о?

— Если вы потрудитесь проверить записи в гостинице, то увидите, что номер арендовал я. Загорцев был всего лишь моим гостем.

Вот ведь сукин сын! Нет, это, конечно, детский лепет, однако парень носит адвокатское звание явно не за красивые глаза. Знает, подлец, о чем говорит. Значит, не выйдет запугать. Обидно. Но ладно. В конце концов, не за этим он его сюда вызвал.

— Кроме шуток. — Тон Смурова потеплел. — Вы поставили камеру — значит, чего-то опасались. Правда?

Помедлив, Бурлаков кивнул.

— Чего?

— Того, что случилось.

— То есть смерти Загорцева?

Бурлаков снова кивнул.

Вот теперь Смурову стало уже непритворно интересно.

— Были основания? Полагать, что Загорцева попытаются убить?

— Естественно. Иначе я не ставил бы камеру.

— Какие?

— Человек, убивший Ильичева и Круглову и пытавшийся посадить Загорцева, все еще на свободе, — все так же ровно и безэмоционально объяснил Бурлаков. — Этот человек, насколько я могу судить, не имеет доступа к материалам следствия. Он решил, что Загорцев избежал наказания, и запаниковал. Возможности вернуть подследственного за решетку у него не было. Оставалось одно — убийство.

— Наказания — за что? — спросил Смуров, пристально вглядываясь в лицо Бурлакова.

— Это я и пытаюсь выяснить. Но если предположить, что проступок соразмерен наказанию, то речь должна идти об убийстве. Непреднамеренном.

— Значит, Загорцев все-таки убивал?

— В некотором смысле — да. Или содействовал убийству.

— А что, если человек, который на него напал, псих? Маньяк?

— Психи и маньяки, за редкими исключениями, придерживаются одной схемы, ритуала. В данном же случае у нас — одно отравление и один человек, вытолкнутый из окна. Ничего общего.

— А Сигнальщик?

Теперь уже Бурлаков посмотрел на Смурова с любопытством. Медленно проговорил:

— Я же сказал: «За редкими исключениями».

Смуров откинулся на спинку кресла, несколько секунд в задумчивости покачался вперед-назад. Потом открыл ящик стола, положил туда пакет с камерой.

— Я могу идти? — спросил Бурлаков.

— Минутку. Я вызвал вас, чтобы понять. Зачем? Что в итоге? Видеоролик?

— В итоге — да, — кивнул Бурлаков. — Но это — не моя цель. Ролики всего лишь дают мне необходимый для жизни уровень дохода.

— А цель у вас какая?

— Найти преступника.

— Для чего? Чтобы переиграть полицию?

— Меня не интересуют игры с полицией. Мне интересно понять человека и таким образом вычислить его. В деле Сигнальщика никто не понимал убийцу — потому он и оставался безнаказанным долгие годы. Возможно, для того чтобы понять одного человека, нужен кто-то, кого не может понять ни один человек.

— Красиво сказано, — усмехнулся Смуров.

— Может быть. Хотя я этого не планировал.

— Я скоро начну допрашивать Корсакова.

Бурлаков, кажется, наконец удивился по-настоящему:

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Затем, что хочу знать. Он, по-вашему, тоже невиновен?

— Уверенности у меня нет.

— А предположения?

Бурлаков помолчал. Медленно проговорил:

— С вероятностью восемьдесят пять процентов Корсаков невиновен. Но с вероятностью девяносто пять процентов он как-то связан с убийцей. По крайней мере, в этом был на сто процентов уверен Загорцев — иначе не лгал бы на последнем допросе.

— А он лгал? — подался вперед Смуров.

— Да. Муку принесли не Корсакову, а ему. И Загорцев догадывался, кто стоит за убийством, но не хотел об этом говорить.

— Почему?

— Возможно, потому, что против этого человека не было никаких доказательств. Слово Загорцева против его слова. Даже если этот человек работает на фабрике по производству ядовитого антисептика, это — не доказательство. Даже любой найденный мотив — не доказательство. А возможно, тут вообще сыграли какие-то личные отношения.

— Но это — то, с чем мы сможем работать.

— Вы — да. — Тимофей сделал акцент на слове «вы».

— Вот что я предлагаю. — Смуров понизил голос. — Когда будет материал, позвоните. До того, как делать ролик. — Он написал на листочке номер и протянул Бурлакову.

Тот посмотрел на цифры, на Смурова. Приподнял бровь:

— Могу я узнать, зачем это вам?

— Не поверите. Я тоже хочу, чтобы за решеткой сидел преступник.

Помедлив, Бурлаков кивнул и взял бумажку. Но не уходил.

— Есть вопросы? — склонил голову Смуров.

— Это партнерство. Ваша выгода конкретна, моя — абстрактна.

— Гхм…

— Я могу попросить о встречном одолжении? Тем самым вы значительно облегчите мою работу.

— За спрос денег не берут, — пожал плечами Смуров.

— Адрес Измайловой и адрес Кругловой.

— Измайловой — допустим, понимаю, — медленно проговорил Смуров. — А Кругловой-то для чего?

— Хочу поговорить с дочерью погибшей.

— С ней уже говорили. Девочка не в курсе. Мать потеряла. Хватит ее мучить.

— Предположу, что девочке просто задавали не те вопросы.

— А какие надо было?

— Те, которые задам я. Они не нуждаются в критических замечаниях, потому я воздержусь от высказывания их вслух.

Смуров покачал головой:

— Не могу. Без обид, парень. Но ты сам на маньяка похож.

— До свидания. — Бурлаков встал.

— Всего хорошего. — Смуров взял со стола лист с отчетом Сашки о поездке в квартиру Загорцева и погрузился в чтение. — Полли Анна.

— Что? — развернулся у самой двери Тимофей.

— Ничего, — с недоумением посмотрел на него Смуров. — Вам послышалось. Всего хорошего.

— Н-да. Интересно у них там. Прямо змеиное гнездо.

Вероника и Саша сидели в кофейне.

Ванна и полчаса блаженной дремы сделали свое дело. Вероника посвежела; заглянув в зеркало, решила, что похорошела и что посещение кофейни — отличный повод выгулять новое платье. Судя по Сашиным взглядам, которые то и дело ловила на себе, не зря достала его из шкафа и добрых полчаса прыгала вокруг с утюгом. Приятная все-таки штука — мужское внимание. Пусть даже исходит оно от человека, который ей абсолютно безразличен.

— Да ужас, — вздохнула Вероника. — Странный народ эти участники все-таки. Я бы к их Ильичеву на километр не подошла, даже если бы заплатили! А там — ты видел, какие страсти кипят? Как будто от того, что проиграешь, жизнь закончится. Дурдом, честное слово.

— Почему — «как будто»? — бросил Саша. — Не «как будто», а так оно и есть.

— В смысле? — изумилась Вероника. — О чем ты?

— Ну, в том смысле, что для многих это шоу — единственный шанс чего-то добиться в жизни. — Вероника смотрела непонимающе. Саша вздохнул: — Ну вот представь: ты, к примеру, домохозяйка с двумя детьми. С утра до ночи — готовка, стирка, уборка, уроки, магазины, денег мало, мать всю плешь проела, как хорошо живет твоя двоюродная сестра, которая вышла замуж за нормального человека. И единственная отрада в твоей жизни — печь пироги. Это у тебя хорошо получается, даже привередливый муж и избалованные дети с удовольствием едят. А ты каждую неделю смотришь по телику ильичевское шоу и мечтаешь о том, как когда-нибудь тоже окажешься там. В телевизоре. На этой вот охрененной кухне. Как тебя на всю страну похвалит сам Ильичев. Фигня, что других он с дерьмом мешает, они просто готовят паршиво, ты-то — гораздо лучше! И как все твои подруги, которых хлебом не корми, дай подпустить шпильку о том, как ты растолстела и жутко одета, помрут от зависти. Как про тебя напишут на всех новостных сайтах. Как все сразу начнут тебя уважать. Мама, муж, знакомые — все станут смотреть другими глазами! Наконец-то оценят тебя. Поймут, какой талант все это время загибался у них под боком. И однажды ты набираешься смелости и отправляешь заявку. И случается чудо — тебя приглашают на кастинг! Ты от счастья готова до потолка прыгать. Но твои так называемые близкие очень быстро приводят тебя в чувство. Куда ты еще поедешь?.. Зачем?.. А дети с кем останутся?.. Ты все равно ничего не выиграешь, там все куплено! А билеты сколько стоят? Сколько-сколько?.. Да ты с ума сошла! Даже и не думай! Но ты уже не можешь не думать. Ты на коленях уговариваешь маму посидеть с детьми. Вытаскиваешь из заначки сбережения, залезаешь в долги. Наскребаешь денег на билет и приличное платье, в котором не стыдно будет показаться в телевизоре. И едешь в Москву. Ты знаешь, что это — твой единственный шанс. Ты поставила на кон все. Ты просто обязана выиграть… И такая вот история — за плечами примерно у каждого. — Саша замолчал.

Вероника тоже растерянно молчала. Она вдруг представила себя на месте этой несчастной домохозяйки. У которой в кои-то веки вдруг появился шанс доказать миру, что она тоже человек…

Саша пытливо смотрел на нее.

— Что? Не ожидала?

— Нет. — Вероника покачала головой. — Как-то не думала про такое. Что может быть — вот так… А ты? — встрепенулась она. Очень уж горько прозвучал рассказ. Слишком жизненно. — Ты-то откуда знаешь?

— Спортом в детстве занимался, — не сразу ответил Саша. — Большие надежды подавал.

— Каким?

— Горные лыжи. Отец в молодости за сборную России катался. Он меня и на лыжи поставил — совсем мелкого, четырех лет не было, — и тренировал поначалу сам. Спорт дорого́й. Снаряга, сборы. В Подмосковье-то — сама понимаешь, разве что в овраг на жопе съезжать. Все деньги, какие были, отец в меня вкладывал, да еще кредиты брал. Мать вторым ребенком была беременна — рожать не стала, отец запретил. Лишние расходы. Мать заболела потом… А я тогда уже на международный уровень вышел, на Европу. По всем раскладам должен был если не «серебро», то хоть «бронзу» взять. Если бы взял — отцу хватило бы и на то, чтобы кредиты выплатить, и матери на нормальное лечение.

— Но ты не… — у Вероники дрогнул голос. Она была уже не рада, что спросила.

— Я поломался, — жестко сказал Саша. — Веришь — до сих пор не понимаю как. По детству чуть не каждую ночь снилось, что нормально проехал… Миллион раз ведь такие повороты проходил! А тут, видать, слишком разогнался. Ну и не справился со скоростью. Улетел с трассы. Метров сто, говорят, по склону сыпался… Ребра, ногу правую — как мозаику собирали. Плюс внутренние повреждения. Полгода в больнице провалялся, да потом еще долечивали. В спорт уже, конечно, не вернулся.

— Сочувствую, — пробормотала Вероника. Она не знала, что еще сказать.

— Да ладно, дело прошлое. — Саша смотрел на нее все так же пытливо. — А ты в своей древнейшей профессии недавно, что ли?

Вероника подобралась.

— С чего ты взял?

— Дак если интервью берешь, со всякими известными людьми общаешься, кучу таких историй должна знать. Кто не рискует, тому победы не дождаться, известное дело. Успешны те, кто рискнул и победил.

— Ну… я недавно в журналистике, — решила «сознаться» Вероника. — Угадал. — И поспешила перевести разговор: — Теперь мне хоть понятно, почему они на этом шоу друг друга в клочья порвать готовы!

— Вот и я о чем, — кивнул Саша. — Хотя Корсаков с Соколовой даже меня удивили. Это ж надо было додуматься с мукой! Не удивлюсь, если сама Соколова Загорцеву такой вариант и предложила… Теперь уж у него не спросишь. А эти двое, понятное дело, все на него спихнут. А еще мне самому уже интересно, для чего твоя Измайлова в Москве осталась. Вдруг тоже у любовника живет? Продюсера какого-нибудь?

— А Измайлова что — в Москве? — Вероника почувствовала, как сердце кольнуло страхом.

Мелькнуло воспоминание, слова, произнесенные хриплым голосом: «Это она». И раскроенная об асфальт голова Загорцева…

«Она» — женщина, у которой не дрогнула рука столкнуть человека с восьмого этажа. Такая уже наверняка ни перед чем не остановится.

Вероника вдруг поняла, что, оказывается, ничего так не ждала, как небрежных слов Саши: «Дома твоя Измайлова. Я проверил — сидит спокойно у себя в Нальчике». И тогда Тимофею пришлось бы придумывать другую версию. И еще какое-то время можно было бы не бояться…

— Ага, — кивнул Саша. — Она сразу предупредила, что задержится. Город посмотрит, по магазинам полазит. Живет то ли у сестры, то ли еще у какой-то родственницы. Она и адрес ее дала, и телефон — под подписку о невыезде положено второй номер для связи оставлять… Эй! С тобой все нормально?

— Да. — Вероника с трудом выдавила улыбку. — Спасибо. Просто жарко тут.

«Это всего лишь телефонный звонок», — уговаривала себя Вероника, глядя на записанный номер.

Набрать его не решалась вот уже полчаса — с тех пор, как Саша, с насмешливым пониманием понаблюдав за тем, как она нетерпеливо ерзает на стуле, распрощался и ушел.

Вероника дважды набрала Тимофея — вдруг он передумал, вдруг уже не надо звонить Леопардихе? Но Тимофей не отвечал. Наверное, все еще в полиции. Эх, надо было все-таки согласиться на Сашино предложение проводить ее домой и звонить из дома! Мой дом — моя крепость, там спокойнее. С одной стороны. А с другой — дома она одна, а здесь — кафе, кругом люди. Здесь Леопардиха не рискнет ее убивать…

«Да что за чушь! — одернула себя Вероника. — Какое, на фиг, убийство? Леопардиха понятия не имеет, кто ты такая. И даже если бы знала, где ты находишься, — Загорцев мертв. Леопардиха уверена, что теперь уж полиция ее не заподозрит. Да и звонит все-таки не абы кто, а представитель потенциального работодателя. Грех не пообщаться… Все. Решено. Выкидывай этот бред из головы — и вперед».

Она тяжело выдохнула и набрала номер. Хоть бы и этот выключен. Хоть бы отложить проклятый разговор…

Гудки. Долгие. И недоверчивый старческий голос:

— Алло?

В том, что недоверчивый, ничего удивительного нет. Пожилым людям звонят с незнакомых номеров либо спамеры, либо мошенники.

Пару лет назад Веронике пришлось провести серьезную разъяснительную беседу среди собственной мамы — о том, что если ей вдруг позвонят с незнакомого номера сообщить, что дочь попала в аварию, в больницу, в полицию или вляпалась куда-то еще, а для того, чтобы ей помочь, срочно нужны деньги, то первое, что нужно сделать, — перезвонить дочери. Потому что со своими неприятностями она, Вероника, разбирается сама. А если это не так, то смотри пункт первый. При сообщении «я звоню из банка такого-то» нужно просто класть трубку, после чего блокировать номер. Потому что, даже если это будет реальный звонок из банка, ничего такого, о чем не знала бы Вероника, служащие не сообщат.

— Здравствуйте. — Вероника постаралась собрать в голосе всю приветливость, на какую была способна. — Могу я поговорить с Сабиной Сулеймановной?

— А кто ее спрашивает? — еще больше насторожилась женщина. — Сабиночка сейчас не может подойти.

— Ох, как жаль. Это очень важно! А вы, наверное, ее тетя, да? — Вероника мысленно прокляла Сашу за небрежное отношение к делу. Мог бы за такие деньги и подробную информацию о родственнице предоставить.

— Нет. Троюродная сестра.

— Ох. Простите.

Блин. Леопардихе-то на вид — лет тридцать пять, не больше. Саша, оказывается, про сестру правильно сказал. А она могла бы сообразить, что родственные связи, особенно дальние, — та еще штука. Встречаются племянники, которые на десятки лет старше тетей и дядей. А встречается и разница между братьями-сестрами в десятки лет.

— Извините, пожалуйста, я, видимо, перепутала. Сестра, конечно.

— А откуда у вас мой номер?

К этому вопросу Вероника была готова. Важно проговорила:

— У нас свои источники информации. Видите ли, я представитель владельца ресторанной сети More-more. — Она выдержала паузу, надеясь на узнавание, но старушка настороженно молчала. В отличие от Сабины, в ресторанах явно не разбиралась. — Наш владелец смотрел все выпуски кулинарного шоу — жаль, что оно так трагически закончилось. Но он не сомневается, что Сабина непременно победила бы! Он следил за ее успехами с самого начала. И хотел бы встретиться, чтобы обсудить детали возможного сотрудничества.

В трубке по-прежнему молчали.

— Алло? — осторожно окликнула Вероника.

— Это… Вы, что ли, Сабиночке работу предлагаете? — Все это время женщина, видимо, пыталась вникнуть в смысл умных красивых слов.

— Пока еще нет. Окончательное решение будет принято после личной встречи. А я звоню для того, чтобы согласовать эту встречу. Вы можете пригласить Сабину к телефону?

— Нет, я же сказала, — снова рассердилась женщина. — Сейчас она никак не может подойти.

— Настолько занята, что не готова рассмотреть предложение одного из ведущих рестораторов страны? — изумилась Вероника.

— Сабиночка вам перезвонит, — уклончиво проговорила женщина. — На этот номер?

— Да.

— Перезвонит обязательно.

— А когда?

Женщина не ответила. В трубке загудели гудки.

И, не успела Вероника выругаться, как позвонил Тимофей. Начал в своей обычной манере, не здороваясь:

— Я не мог разговаривать, общался с начальником твоего Саши. Что там у тебя?

Polly Anna.

Полина вглядывалась в свою улыбающуюся аватарку рядом с ником, под которым регистрировалась на всех сайтах. Фотография теперь казалась лживой, да и ник — тоже. Сменить то и другое? Потратить полдня на выбор нового имени, подходящей фотографии… Как будто все это имеет какое-то значение. Просто разум ищет хоть какого-то убежища.

А сколько можно сидеть в убежище, а? Она всю жизнь в нем сидела, за спиной у мамы, в безопасности. Теперь пора выйти наружу и — бороться, несмотря на то, что коленки дрожат и нет даже отдаленного понимания, что делать.

Телефон Софьи с утра был недоступен. На работе, наверное. Она предупреждала, что не всегда может ответить. Да и вообще. Даже если не на работе, а просто не хочет подходить, — разве Софья Полине чем-то обязана? Нет. Помогла, поддержала — и на том спасибо. А теперь надо брать жизнь в свои руки, а не тыкаться в ненасытный экран смартфона, за функционирование которого, к слову сказать, скоро нужно будет чем-то заплатить.

Полина швырнула телефон в угол дивана и, как это часто бывает, как только собралась встать и сделать что-то решительное, телефон пиликнул, уведомляя о сообщении. Там ведь может быть что-то важное!

Выругавшись сквозь зубы, Полина схватила телефон и прочитала уведомление.

Из ряда вон странное сообщение, к тому же отправлено от человека с ником Nеон. А эмблема на аватарке была та самая, знакомая по каналу видеохостинга…

Кровь прилила к лицу, сердце забилось чаще. Полина стиснула зубы и забарабанила большими пальцами по виртуальной клавиатуре:

Отправить. Ждать, затаив дыхание. Сообщение сразу же отметилось как прочитанное — значит, он не переключался на другие вкладки, сидел и ждал, пока она ответит. Секунда, две, три… И — «Nеон печатает…»

Вот подонок! Полина задохнулась от возмущения и настучала ответ:

Снова три секунды промедления. По этому Неону можно сверять секундную стрелку часов.

Полина выронила телефон.

А когда подняла, на экране уже было новое сообщение:

«Пошел ты!» — напечатала Полина.

Ровно три секунды. Как будто он просто вежливо ждет, не начнет ли Полина печатать снова. Настоящий робот!

«Пошел к черту», — напечатала Полина.

Удалить переписку. Занести контакт в черный список…

Но она просто сидела и смотрела на экран, где спустя три секунды появилось:

— А что ты вообще делаешь? — заинтересовалась Вероника.

Из кофейни она поехала к Тимофею. Он сказал, что, если Леопардиха действительно перезвонит, хочет присутствовать при разговоре. В то, что она перезвонит, Вероника не верила. Но приехала. Квартиру Тимофея она давно считала чем-то вроде офиса — хочешь не хочешь, а на работу ходить обязан.

По приезду Веронике было велено не мешать и ждать звонка от Леопардихи. Но не мешать у нее с самого детства получалось плохо.

— Назначаю свидание, — не отрывая глаз от диалога в соцсети, отозвался Тимофей.

— Оу… — Вероника наклонилась к монитору поближе. Прочитала: — Полли Анна… Господи, двадцать лет! А выглядит на тринадцать. Ты поаккуратнее с такими. Привлекут за педофилию — потом в жизни не отмахаешься.

— Она совершеннолетняя. Я выяснил.

— Оу… — повторила Вероника. — Так у тебя, оказывается, далеко идущие намерения?

Тимофей не ответил. Снова застучал по клавишам.

— А ничего, что мы, это… — Вероника покрутила в воздухе рукой, — ну, как бы, расследуем? Работа, там? Заняты немножко?

Тимофей закончил печатать и поднял на нее недоумевающий взгляд.

— Эта встреча имеет самое прямое отношение к расследованию, — пояснил как нечто само собой разумеющееся. И опять уткнулся в монитор.

— А-а. Ну да. Я могла бы догадаться.

Вероника села рядом с Тимофеем. Поболтала кружкой с остатками холодного чая.

— Слушай, Тиш. Я вот давно хочу спросить.

Это Тимофей никак не прокомментировал. Молча смотрел в монитор. На слова «Polly Anna печатает…»

— А у тебя вообще женщины были?

Вопрос интересовал Веронику давно. Она категорически не могла представить Тимофея в постели с женщиной. Сразу почему-то вспоминался древний анекдот: «О, боже. Опять совершать эти глупые, нелепые телодвижения…»

Тимофей оторвался от монитора. Вопросительно сдвинул брови:

— У меня — женщины? Ты имеешь в виду проживание в одной квартире?

Вероника закатила глаза.

— Блин. Хорошо все-таки, что ты ни с кем, кроме меня и Вована, не общаешься! А то с этим твоим европейским воспитанием точно бы за придурка держали… Нет. Я имею в виду другое.

— Тогда уточни вопрос.

— Я про секс, Тиш, — вздохнула Вероника. — Слыхал о такой штуке? Некоторым нравится.

— Ты имеешь в виду, были ли у меня сексуальные связи? — сообразил Тимофей.

— Да!

— Были. — И снова отвернулся к монитору.

— Офигеть, — пробормотала ему в спину Вероника. — Полжизни отдала бы, чтобы посмотреть!

— Тяга к подглядыванию называется «вуайеризм», — просветил Тимофей. Он набирал сообщение. — Это девиация, но, насколько знаю, не очень серьезная. По-моему, даже отклонением не считается, так что беспокоиться тебе не о чем.

— Господи… Шучу, — простонала Вероника. — Ладно, потом. Так что там с этой твоей Полу-Анной? Кто это вообще?

— Дочь покойной Кругловой. Уборщицы.

— А зачем она тебе?

— Все! Есть. — Тимофей отправил последнее сообщение и вместе с креслом откатился от стола. Теперь он наконец-то смотрел на Веронику. Принялся рассказывать: — Завтра Вован поедет брать у нее интервью. Девушка считает убийцей своей матери Загорцева. Вован попробует убедить ее, что это не так, а заодно привлечет внимание к тому, что, помимо Ильичева, была еще одна жертва. О которой, как водится, никто даже не вспомнил. Других родственников, кроме матери, в Москве у девушки нет. Ей сейчас непросто.

— Ну… Похвально, конечно, — недоуменно проговорила Вероника. — Глядишь, у руководства студии совесть проснется. Хоть деньгами девчонке помогут. Но тебе не кажется, что важнее сейчас — искать Леопардиху?

Тимофей качнул головой:

— Нет. Не кажется. Я уверен, что основная задача — искать Леопардиху. — Он поднялся с кресла, потянулся, покрутил туловищем вправо-влево. — Но как мы можем ее разыскать, не прибегая к помощи полиции, я пока не понимаю. Прибегать к помощи полиции рано, слишком мало знаем. Надежда на то, что Леопардиха сама выйдет на связь с тобой, слишком зыбкая. Этот крючок может и не сработать. А вот если Вован во всеуслышание объявит, что Загорцев был невиновен и что Корсакова арестовали тоже зря… Что только ему известно имя настоящего убийцы… Вот тогда Леопардиха точно задергается. За каналом Неона она наверняка следит.

Вероника вздрогнула. Попросила:

— Тиша… Это ты здорово придумал, конечно. Но давай, пожалуйста, в момент, когда Леопардиха задергается, ты будешь рядом со мной. А то как-то нет настроения летать из окон в одиночку.

— Полина, я все равно не понимаю, зачем тебе снова все это ворошить, — говорила Софья.

Она таки появилась, стала доступной, и когда Полина рассказала о внезапной переписке с Неоном, сразу предложила пойти с ней. Они встретились возле входа в парк.

Софья выглядела разбитой, как будто сутки не спала, но когда Полина спросила, что случилось, постаралась улыбнуться и сказала: «Ничего».

— Что «ворошить»? — посмотрела на нее Полина. — Ты так говоришь, как будто все уже позади. Я просто хочу понять.

— Что понять, Полина?

— Понять, кто убил мою маму, — твердо сказала Полина. — И за что.

Софья тихо вздохнула:

— Разве мы уже это не знаем?

— Нет. То есть… — Полина поморщилась. — Я… не знаю, как объяснить. Но что, если Загорцев и правда не виноват? Он же сам погиб…

После переписки с Неоном Полина просмотрела новости. Да уж, смерть Загорцева не осталась без внимания. Ведущие всех каналов и специализирующиеся на криминальных хрониках блогеры захлебывались словами, плохо скрывая восторг по поводу того, как закручивается и без того громкое и непростое дело. Версии множились и будто спешили обогнать друг друга в смелости и безумии. В основном интернет-сообществу нравилась идея преступного синдиката. По одной версии, Ильичев возглавлял его, по другой — отказался платить за «крышу».

— Полина. — Софья загородила ей дорогу, заглянула в глаза. — Я прекрасно тебя понимаю. Ты потеряла самого близкого человека, и тебе хочется, чтобы кто-то за это заплатил. Ты думаешь, что так тебе станет легче. Но подумай — Загорцев уже погиб, а легче тебе не становится! И ты начала думать, что виновен кто-то еще… Так может продолжаться до бесконечности — вот только ты все равно не вернешь того, что потеряла. Не станешь прежней. Я знаю, поверь. Вокруг тебя уже другой мир, и нужно учиться…

— Я не схожу с ума! — Полина повысила голос и почувствовала, что в нем, против воли, звучит злость. — Я просто…

— Ты просто идешь на встречу с человеком, который превратит твое горе в очередное видео для праздных идиотов, — кивнула Софья. — Что он там тебе наобещал?

Полина опустила взгляд. Сейчас, от укоризненного голоса Софьи, ей сделалось стыдно. Может, плюнуть на все? Развернуться и пойти домой? Начать уже решать настоящие проблемы: просмотреть объявления с вакансиями, позвонить и договориться о собеседовании…

— Что? — Софья повернула голову, прислушиваясь, потому что Полина очень уж тихо произнесла это слово.

— Справедливость, — чуть громче повторила она.

Лавочку, о которой говорил Неон, оккупировала серьезная компания.

— Господи, — только и сказала Софья, увидев человека с громоздкой камерой и штативом.

Всего их было трое. Оператор — лет тридцати, с грустным лицом и, несмотря на чудовищную жару, в черной водолазке. Парень помоложе, в очках, рубашке с коротким рукавом и со смешными усиками. И — сам Неон. Его Полина узнала сразу, а он, увидев ее издали, поднялся навстречу.

— Добрый день, — произнес своим красивым, легко узнаваемым голосом. И слегка поклонился, как в кино. — Полина, я полагаю?

— Да, — сказала Полина. — А…

— Что вам от нее нужно? — вмешалась Софья.

Неон смерил Софью удивленным взглядом, посмотрел куда-то в сторону. Полина взглянула туда же и увидела на лавочке, стоящей в отдалении, парня в джинсах и футболке, с сумкой для ноутбука. Парень сидел неподвижно, а половину его лица закрывали огромные темные очки, так что нельзя было с уверенностью сказать, куда направлен взгляд. Теоретически он мог вообще спать.

— Эм… — сказал Неон, глядя то на Софью, то на Полину. — Видите ли, в чем дело… Я от всего сердца соболезную вашей утрате, и…

— Не надо лгать, — отрезала Софья. — Ничему вы не соболезнуете. Вы просто хотите дешевой популярности.

— Ну, не такой уж дешевой, — улыбнулся Неон. — И — не для себя. Позвольте, я объясню. Да, я, безусловно, занят расследованием убийств…

— Закончилось ваше расследование, — перебила его Софья. — Убийца покончил с собой.

— Ну, пусть, — как-то несерьезно отмахнулся Неон. — Я сейчас про другое. Вы посмотрите, что происходит в инфосфере! Убит Ильичев — и сразу миллионы публикаций, соболезнования, помощь семье, чуть ли не национальный траур. Убит Загорцев — тоже все стоят на ушах. А погибает Наталья Круглова — и тишина. Никому и дела нет. Как будто не существовало такого человека… Разве это — справедливо, спрашиваю я вас? — Тут Неон, при этих словах явно поймавший нужную волну и оказавшийся в своей тарелке, уставился на Софью в упор. — Если рассуждать объективно, то кому больше нужна помощь? Семье человека, от которого осталось две квартиры только в центре Москвы, который сделал себе имя и состояние на унижении человеческого достоинства? Или семье женщины, которая за всю жизнь мухи не обидела, честно вкалывала с утра до ночи и потому не оставила после себя ничего — не исключаю, что даже денег на собственные похороны? Разве это честно? Богатство, слава, уважение — как снег, липнут к тем, кто уже в них купается, даже после смерти. Ильичева того и гляди сделают национальным героем, снимут биографический фильм для Первого канала — они это любят. Но кто-то же должен сказать хоть слово о человеке, который ничем не хуже! Который, возможно, был гораздо лучше! Вот только не мелькал перед камерами. Это что — грех в наше время? Для того, чтобы заслужить человеческое к себе отношение, нужно стать медийной проституткой?

— Вроде вас, — холодно бросила Софья.

Неон, который всю вторую половину своего монолога смотрел на Полину, вздрогнул и повернулся к Софье.

— Чем ей поможет ваш видосик? — резко спросила та. — Может быть, на лайки и репосты, которые вы соберете, она сможет похоронить мать?

Неон замялся, и Софья, перехватив инициативу, сделала шаг вперед, заставила его попятиться.

— Чего стоит эта ваша «справедливость»? Все, что вы можете, — испражняться в интернете! Знания, таланты, трудолюбие — да кому все это нужно! Достаточно привлечь внимание. И как ты ей поможешь? Утопишь в этом дерьме еще и ее имя?! — Она уже почти кричала, отважно загородив Полину собой.

Полина стояла молча и не двигаясь. Тяжело колотилось сердце, а в голове сделалось пусто и странно. Она не могла понять, к кому хочет прислушаться, чьи слова кажутся ей правдивее. Когда говорил Неон, ее будто обволакивало облако смутной надежды и несло куда-то. А голос Софьи возвращал твердую почву под ноги.

— А вы, прошу прощения, вообще, кто будете? — начал злиться Неон. — Вы родственница?

— Не ваше дело!

— А чье, ваше? Я разговариваю с Полиной, а не с вами. Она взрослый человек, способна сама принимать…

— Да черта с два она — взрослый человек!

— Ну, знаете, по закону…

— Хватит! — выкрикнула Полина.

Софья и Неон замолчали, посмотрели на нее. Софья выглядела виноватой, Неон — растерявшимся. Полина не сразу поняла, почему. Только когда почувствовала, что у нее из глаз текут слезы.

— Прекратите, пожалуйста, — пробормотала она.

Софья подошла к ней, коснулась плеча. Что-то проговорила, стараясь увести прочь. Неон молчал.

И тут вдруг встал со скамейки тот парень в темных очках. Он быстрым шагом приблизился к Неону и отчетливо произнес:

— Не для Сети.

— Что? — встрепенулся Неон.

— Ты забыл сказать, что ролик — не для Сети.

— Я как раз…

— Об этом нужно было сказать сразу.

— Да, я понял.

— Скажи ей, что ролик увидят, кроме нас, максимум два-три человека, этого хватит.

— Два-три человека, ясно.

— Скажи ей…

— Что происходит? — оборвала странный разговор Софья. — Вы еще кто?

Парень обернулся и долго смотрел на Софью — будто пытался понять, как это человеческий голос может раздаваться из пустого места. Потом он снял очки.

— Вы?! — ахнула Полина.

Память на лица у нее была хорошая. Не узнать адвоката, который освободил Загорцева, она не могла.

— Так я не поняла. Кто из вас — Неон? — недоумевала Полина, глядя, как мужчина в черной водолазке устанавливает камеру, а тот, кого она считала Неоном, покорно выслушивает инструкции от парня с усиками.

— «Неон» — это название канала, — сказал бывший адвокат Загорцева.

Они с Полиной сидели рядом на лавочке, Софья стояла неподалеку, явно нервничая. Ей все это не нравилось. Но бывший адвокат, кажется, нервничал еще больше. Выглядел он так, будто за обедом нечаянно проглотил лом и сейчас боится сделать хоть одно лишнее движение — чтобы не нанести внутренним органам непоправимого ущерба.

— И все? — не поверила Полина. — Но Неоном все называют его. — Она показала на красивого парня, который всегда появлялся в роликах.

— Это распространенное явление, я назвал его «синдром Франкенштейна».

— Кого?! — изумилась Полина.

— А кого ты представляешь, когда слышишь имя Франкенштейн?

— Эм… Ну… Монстра?

— Вот именно. Стандартная ассоциация, — кивнул парень. — В то время как Франкенштейном звали создателя этого монстра. У самого монстра не было имени. По изначальному замыслу у ведущего моего блога имени тоже не было. Но когда в комментариях я увидел, что его стали называть Неоном, то понял, что сопротивляться бессмысленно. И просто стал это использовать.

Парень говорил сдержанно, напряженно. Как будто десять раз обдумывал каждую фразу, прежде чем произнести.

— А вас как зовут? — спросила Полина.

— Тимофей. — Он, подумав, протянул ей руку.

Полина, тоже на какое-то время подвиснув, неловко пожала. До сих пор знакомиться за руку ей не доводилось, только в сериалах такое видела.

— Итак, возвращаясь к делу. — Тимофей откашлялся. — Я найду убийцу, рано или поздно.

Удивительно. В его словах не слышалось пустого бахвальства. Там не слышалось вообще никаких эмоций, он будто зачитывал план на день. Восемь ноль-ноль — завтрак. Девять ноль-ноль — найти убийцу. Десять ноль-ноль — спортзал.

— Но тебе это вряд ли чем-нибудь поможет. Есть вероятность, что преступник захочет выплатить тебе компенсацию в целях смягчения приговора, но не факт, что у него будет такая возможность. Юридически тебе никто и ничего не должен. Однако существует сила, которой нет дела до законов и юриспруденции. А также есть люди, которые управляют этой силой и в то же время от нее зависят.

— И что же это за сила?

— Общественное мнение. — Тимофей кивнул в ответ на жест парня с усиками, означающий, что все готово. — Ты бы могла добиться этого самостоятельно за несколько месяцев напряженной работы с соцсетями и онлайн-петициями. А могла бы и не добиться, здесь многое зависит от везения и исходных данных. В то время как у меня уже есть аудитория, способная поднять бурю. И эта буря станет серьезной проблемой для студии, в которой работала твоя мама.

— Так вы хотите показать ролик им? — вмешалась вдруг Софья. — Руководству студии?

Оказывается, она подошла ближе и прислушивалась к разговору. Тимофей поднял на нее взгляд, кивнул.

— Технически — это шантаж, — сказал он. — Но я не буду представлять это так. Просто дружественный жест. Даю время этим людям поступить по-человечески, чтобы потом не выглядеть в глазах общественности последними злодеями.

— А если они не захотят так поступить — то что? — резко спросила Софья.

— Тогда, с разрешения Полины, ролик уйдет в Сеть.

— А если и это ничего не даст?

— Значит, я переоценил свои силы и проиграл.

Софья всплеснула руками.

— Послушайте. Ну это какой-то детский сад! Кто вам сказал, что руководство студии вообще откроет непонятное мутное видео, присланное неизвестно кем? Там работают профессионалы. Таких, как вы, они презирают.

— Насколько мне известно, это единственный способ чего-то добиться, — невозмутимо возразил Тимофей. — Попробовать.

Софья помолчала. Она стояла, сложив руки на груди, и ее пальцы, казалось, до боли впивались в локти.

— Есть и другой способ, — наконец решительно сказала она. — Зайти через черный ход.

— У меня нет черного хода.

Софья вскинула голову:

— Зато у меня есть. Я, к вашему сведению, работаю в этой самой студии. Я дружила с матерью Полины. И я позабочусь о том, чтобы мое руководство увидело ролик. Справедливость должна восторжествовать.

— Прекрасно, — сказал Тимофей с той же интонацией, с какой отметил бы приближающуюся волну ядерного взрыва. — Но с этим, к сожалению, придется подождать до завтра. Здесь сейчас будут снимать сразу два материала, после чего нам потребуется время для монтажа.

— Два материала? — переспросила Софья. — А второй — какой?

— Второй — про расследование убийств. Парни, как видите, уже начали. Не хотят терять время. Первая сцена недлинная, вступление всегда делается коротким, после него идет нарезка быстрых кадров для удержания внимания.

Тимофей поднялся со скамейки, сделал шаг к съемочной группе. Полина и Софья последовали за ним. Софья держалась чуть сзади, как ангел-хранитель, за правым плечом Полины, и та была ей благодарна за молчаливую поддержку.

Фальшивый Неон встал перед камерой на фоне парка и трагическим голосом произнес:

— Расследование загадочных убийств в Москве продолжается. Тот же самый человек, который устранил Ильичева, расправился и с Андреем Загорцевым, с которого незадолго перед этим были сняты обвинения. Загорцев разбился насмерть, выпав из окна гостиничного номера.

— Снято! — хлопнул в ладоши парень с усиками и тут же повернулся к Тимофею. — Шеф, сейчас сразу вторую сделаем, чтобы картинку не терять, а остальные уже на другом фоне. Минута!

— Делайте, — вздохнул Тимофей и виновато посмотрел на Полину. — Прошу прощения. Придется немного подождать.

— Ничего… — Полина сглотнула и почувствовала, что ладони вспотели, — и дело тут не только в жаре. Она ни разу не стояла перед камерой. По крайней мере — не в качестве главной героини фильма. — А что мне говорить?

— Не волнуйся об этом. Вован обучен технике интервьюирования. Просто доверься ему и отвечай искренне, не скрывая эмоций.

— Вован?

Тимофей указал на ложного Неона, который как раз приосанился и по сигналу режиссера заговорил:

— Вы видели все это в Сети, вам известно столько же, сколько сотрудникам полиции. Неудивительно, что они опять схватили первого попавшегося человека и стараются выбить из него признание. Ведь им не известно то, что известно Неону! — Выдержав трагическую паузу, продолжил: — Перед смертью Загорцев успел кое-что сказать о человеке, который вытолкнул его из окна. И у нас есть свидетель, готовый повторить его слова перед камерой.

— Снято! — воскликнул режиссер и повернулся к Полине. — Девушка, я вас прошу сюда. Давайте попробуем сделать кадр на этой скамейке. А подводку мы потом запишем, чтобы вас не задерживать.

Полина в поисках ободрения оглянулась на Софию. Но та стояла, отвернувшись. Должно быть, пыталась сообразить, как будет добиваться внимания руководителя студии. Она ведь, при всей своей напористости, всего лишь гример.

Выдохнув, Полина решительно шагнула к скамейке.

Она вошла в его кабинет и молча остановилась у двери. Алексей смотрел на нее, ожидая реакции, но женщина отвечала ему лишь тем же ожиданием. Она не боялась, не смущалась и не нервничала. Выглядела как человек, принявший непростое решение и теперь уже не намеренный от него отступать.

— Софья, правильно? — Алексей первым нарушил молчание.

— Да, Алексей Всеволодович, — отозвалась та ровным голосом.

Он кивнул и встал из-за стола.

Алексей знал, какое впечатление он может произвести. Ростом под два метра, широкоплечий, три раза в неделю — спортзал с тяжелыми весами, и не для галочки, а до отсечки. Его боялись охранники и полицейские, даже собаки старались не лаять в его присутствии.

Алексей прошелся по кабинету, разглядывая поставленные в рамки постеры самых успешных проектов студии.

Софья молчала.

— До меня дошел этот так называемый сюжет, — снова не выдержал Алексей, с удивлением отметив за собой уже второе тактическое поражение. — Я так понимаю, вы именно этого добивались? Хотели, чтобы я посмотрел?

— Да. — Опять этот ровный голос.

Алексей повернул голову, смерил ее взглядом. Женщина… Хотя какая женщина — на вид не больше тридцати. Девчонка совсем, но видно, что хлебнула в жизни немало. Знает, чего хочет, и отступать не приучена. Умеет находить объезд там, где дорога завалена камнями. Умеет даже перепрыгивать через шлагбаум.

— И чего вы ждали? — Он уставился на нее взглядом, от которого вяли цветы и перегорала электроника.

— Я ждала, что вы посмотрите, сделаете выводы и предпримете какие-то действия. Ну, или не предпримете.

— Скажите, вам известно слово «шантаж»?

— Очень хорошо известно.

Что-то дрогнуло у нее в голосе. Не в первый раз подкладывает начальству такую свинью?.. Интересно.

— Тогда, полагаю, вы понимаете, что ваши действия укладываются в эту статью так, будто специально ее иллюстрируют?

— Я ничего от вас не требую, — возразила Софья. — Я просто…

— Вы просто даете мне понять, что если я не выплачу компенсацию дочери вороватой уборщицы, то создадите мне проблемы, — повысил Алексей голос. — Я правильно понимаю или что-то упустил?

Когда он повышал голос, дискуссии обычно прекращались. В отдельных случаях прекращались даже дыхание и сердцебиение собеседника. Но Софья ответила ему взглядом, в котором безошибочно читалась ярость.

— Я хочу, — тихо, вынуждая Алексея прислушиваться, проговорила она, — чтобы вы подумали хоть о ком-то, кроме этого распиаренного куска дерьма!

Алексей приподнял бровь.

— Хм-м. Интересно… А рассказать вам, сколько денег принес студии этот кусок дерьма? — Алексей работал на руководящей должности не первый десяток лет. Гасить свое наигранное возмущение умел так же хорошо, как и включать его. — А может, рассказать, что только благодаря ему вас взяли на работу? Возможно, вы не в курсе, что это Ильичев за вас просил?

— Я знаю, что просил. — Софья была непреклонна, точно скала. — Но это ему никак не мешало быть куском дерьма.

Алексей не выдержал и расхохотался так, что задребезжали окна. Софья терпеливо переждала вспышку веселья, даже не попытавшись выдавить подобострастную улыбку, как сделали бы девять из десяти собеседников.

— Знаете, а вы мне нравитесь, — сказал Алексей. — Давненько не сталкивался с такой… непоколебимостью. Вот что, Софья, я могу предложить. Мы сделаем сюжет с этой девочкой. Дочерью Кругловой. Пусть она так же трогательно, как сделала это в ролике, расскажет о своей маме в эфире. Девочка миленькая, в кадре смотрится отлично. А в ходе передачи ей торжественно вручат красивую бумажку с написанной на ней не менее красивой суммой. Потом, разумеется, бумажка превратится в настоящие деньги.

— Зачем это Полине? — Софья удивленно посмотрела на него. — Ей даже эта запись нелегко далась.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Видно. Это была настоящая исповедь. Из самого сердца. Так вот, пусть повторит ее у нас в студии — и каждый получит то, чего хочет.

— Вы что, издеваетесь?! — возмутилась Софья. — У вас вообще нет ни капли сочувствия?

— Почему же? Капля найдется. И эта капля говорит мне вот что: никто и никогда не ценит того, что валится с неба само. — Алексей остановился напротив Софьи, сунув руки в карманы. — То, что достается без усилий, не оставляет и следа. Я понимаю, что вы хотите помочь этой девочке. Я знаю, что вы пытались спасти ее мать, что это вы нашли труп. Да-да, не удивляйтесь. То, что я мало хожу по коридорам, не значит, что я не в курсе всего, что здесь происходит. Хотите помочь девчонке — приучите к мысли, что умирают люди бесплатно. А вот живым нужны деньги. И для того чтобы их получить, необходимо работать. Я бесчеловечно предлагаю очень хорошую цену всего за несколько часов работы.

— Зачем это вам? — Голос Софьи начал дрожать.

— Вы знаете, что такое минута эфирного времени? — Алексей присел на край стола. — Не торопитесь с ответом. Я объясню. Вопреки мнению болванов, которые думают, что мы готовы пихать на экраны все, что в голову взбредет, эту минуту нужно на что-то снять. Вы представляете, сколько стоит съемочное оборудование? Камеры, установочные краны, свет, декорации? А кто-то должен работать на камерах и со светом. Кто-то — монтировать. Кто-то — например, вы, — должен привести эту вашу Полину в порядок. Кто-то должен произносить в микрофон слова, заготовленные кем-то, и так далее. А еще, что немаловажно, кто-то должен убедить владельцев канала, что эта минута принесет им прибыль. Одна минута — многие часы работы многих людей. И все эти люди получали зарплату, снимая, как вы выразились, кусок дерьма. Я, признаться, тоже не питал к Ильичеву теплых чувств, крови он и у меня попил немало. Но раскрутка нового шоу с нуля — это вовсе кромешный ад, уж поверьте. Со смертью Ильичева мы лишились золотой жилы. И пока сейчас спешно ищем новую, постараемся выковырять еще немного золотых крупиц из старой — чтобы не пришлось затягивать пояса совсем уж туго. Вам, кстати, в числе прочих сотрудников.

Софья смотрела непонимающе. Алексей вздохнул и сделал тон помягче:

— Я не занимаюсь благотворительностью, сидя за штурвалом падающего самолета. В этот момент у меня есть другие заботы. Но если вы поможете успокоить пассажиров, пока я решаю основную проблему, буду благодарен. И Полине, и лично вам. Моя благодарность ей выразится во вполне конкретной сумме. — Алексей обернулся, взял со стола заранее заготовленный листок бумаги и протянул Софье. — Если думаете, кстати, что расстаюсь с этими деньгами запросто и свободных средств у нас — куры не клюют, вы так же глубоко ошибаетесь. Поэтому я очень рассчитываю на то, что вы справитесь с поставленной задачей. Но уж коли справитесь, то… Скажем прямо, такой талантливой и целеустремленной девушке, как вы, не обязательно работать гримером. Вы умеете добиваться своего, в таких сотрудниках я заинтересован. А теперь идите. И дайте мне знать, когда будет результат.

Софья посмотрела на цифры, записанные на листке, потом — на Алексея. Тот кивнул:

— Хватит, чтобы если и не встать на ноги, то хотя бы научиться ползать на четвереньках. А это уже немало в наше время. Всего хорошего, дверь закрывается с той стороны.

— Алло.

Вероника никогда не сбрасывала звонки с незнакомых номеров. В силу профессии не могла себе позволить такой роскоши и честно выслушивала предложения посетить стоматологическую клинику, фитнес-центр, салон красоты или записаться на сеанс оздоровительного массажа. Отключалась только после того, как прослушивала информацию полностью.

Женский голос в трубке показался смутно знакомым. И встревоженным.

— Слушаю вас? — Первой мыслью почему-то было — что-то случилось с мамой, звонит ее соседка по лестничной площадке. — Алло? — быстро повторила Вероника.

— Да-да, — женщина откашлялась, — я здесь. Здравствуйте. У меня есть информация. Думаю, она будет вам интересна.

— Что, простите? — удивилась Вероника. И вдруг сообразила. — Сабина Сулеймановна? Это вы?

Пауза — как будто женщина не могла решить, сознаваться или нет. И обреченное:

— Да. Это я. Мы с вами можем встретиться? Мне… необходимо рассказать вам кое-что. Касательно смерти Ильичева. Идти с этой информацией в полицию я не могу.

— А почему вы думаете, что я смогу вам помочь? — осторожно спросила Вероника.

Женщина грустно рассмеялась.

— Послушайте. Ну, не стоит принимать меня за дурочку. Я знаю, что вы тоже участвуете в расследовании. Не знаю только, в качестве кого. Надеюсь, сами расскажете — в обмен на мою информацию.

— Хорошо.

«Она ни в коем случае не должна думать, что мы ее подозреваем! — пронеслось в голове. — Аккуратнее, не спугнуть!»

— В какое время вам удобно встретиться? И где?

— Да хоть прямо сейчас. — Леопардиха нервно рассмеялась. — Я уже, честно говоря, извелась, никак не могла набраться смелости вам позвонить.

— А где вы находитесь?

— Гуляю по Нескучному саду. Такая жара…

— Да-да, — подтвердила Вероника, соображая, как долго будет туда добираться. — Ужасно жарко… Я подъеду через два часа. Подождете?

— Конечно.

— Хорошо! Тогда через два часа возле Андреевского моста.

Вероника отключилась. И тут же набрала Тимофея.

— Тиша! Ты был прав. Леопардиха прорезалась. Только что позвонила, предлагает встретиться.

— Где?

— В Нескучном саду.

— В Нескучном? — почему-то удивился он.

— Да. А что?

— Да так. Странный выбор для приезжей. Не самое известное место… Хотя, возможно, она в Москве не в первый раз. И в этом случае — как раз неплохой. На центральных аллеях там людно, но вот если от них удалиться… Да, Измайлова, пожалуй, ничем не рискует.

— Тиша, — осторожно позвала Вероника. — Это ты сейчас о чем? В каком смысле — не рискует?

Тимофей вздохнул.

— Ну подумай сама. Поставь себя на ее место. Она два дня назад совершила второе убийство. Скрывается, боится каждого шороха. И вдруг по номеру ее сестры, который не известен никому, кроме полиции, звонит какая-то девица и заявляет, что хочет предложить работу. А буквально на следующий день Измайлова видит ролик Неона — в котором тот сообщает, что напал на след. Что у него есть свидетель. Как ты думаешь, для чего она может искать встречи?

— Тиша, — упавшим голосом произнесла Вероника. — Я не хочу никуда ехать.

— Придется.

— Да иди ты! Я еще после Смоленска не отошла. Вспоминаю, как в этом их парке ночью бегала, искала Белова — до сих пор в дрожь бросает. Темнота, холод, люди зарезанные… Да еще потом оказалось, что я в том парке была наедине с убийцей! Бр-р-р.

— Сейчас светло, — напомнил Тимофей. — Темнеть начнет только в девять вечера. И жарко.

— Все равно не поеду! Сам езжай. А я спрячусь в кустах и буду тебе слова подсказывать.

— Разумеется.

— Что? — удивилась Вероника.

— Разумеется, я поеду с тобой.

— Уф-ф.

— Но ты меня не увидишь, — немедленно окунул ее в ледяную воду Тимофей. — Я буду держаться на расстоянии. Чтобы в случае опасности прийти тебе на помощь.

— Что-то какой-то не очень надежный план, — проворчала Вероника. — Я подойду, а Леопардиха меня пристрелит. Или зарежет. И как ты мне поможешь?

— Стрелять в парке, по которому гуляют толпы народа, — не лучшая идея, — все так же невозмутимо пояснил Тимофей. — Уйти незамеченным точно не удастся. Не говоря уж о том, что вряд ли квартира сестры Измайловой битком набита огнестрельным оружием.

— А нож? Нож у Леопардихи точно может быть! Она же повариха. Ты бы видел, какие у них там тесаки на кухне…

— Для того чтобы зарезать человека, нужны определенные навыки. Вспомни дело Сигнальщика. Вспомни, что рассказывал тебе Фомин. Это не так-то просто. А ты — молодая и физически неплохо развитая девушка. Надеюсь, что курсы самообороны ты посещала не для галочки.

— О Господи, — вздохнула Вероника. — Слушай, Тиш. Ну вот что тебе стоит сказать: «Не бойся, дорогая! Если тебе будет грозить опасность, я в ту же секунду окажусь рядом!»? Ну вот развалишься ты, если так скажешь?

— По-моему, я именно так и сказал.

— «По-моему», — передразнила Вероника. — Ладно, Шерлок. Какой там у нас план?

Ровно через два часа Вероника стояла возле Андреевского моста и старательно делала вид, что не озирается по сторонам. Почему-то была уверена, что Леопардиха ее видит, просто не спешит показываться на глаза.

Прислонилась к перилам каменной лестницы, ведущей на мост. Достала телефон, демонстративно взглянула на экран — как будто проверяет, сколько времени. Вздохнула. Придав лицу скучающее выражение, позволила себе краем глаза просканировать обстановку. Женщин, похожих на Леопардиху, ожидаемо не заметила. И уже не в первый раз задумалась, где тут может прятаться Тимофей.

«Не звони мне без крайней необходимости, — строго предупредил он. — И вообще никому не звони, чтобы не спугнуть Измайлову. Наверняка она подойдет не сразу, какое-то время понаблюдает за тобой — захочет убедиться, что ты пришла одна».

«А ты где будешь?» — Веронике, несмотря на заверения Тимофея, что нападать на нее средь бела дня в людном месте не рискнет ни один убийца, все равно было не по себе. Она предпочла бы если уж не стоять рядом с Тишей, то хотя бы держать его в поле зрения.

«Неподалеку. Без конкретики, прости. Не хочу, чтобы ты мне подмигивала и махала рукой».

«Дурак», — оскорбилась Вероника. Однако продолжать разговор не стала.

Сейчас она убедилась в том, что замаскировался Тимофей надежно. Вероника представления не имела, где он может находиться. Вообразила, как он, вооружившись огромным биноклем, залег в клумбе среди разноцветных георгинов или под скамейкой. Фыркнула.

К лестнице подъехал парень на роликах. Из тех, для кого катание — не просто развлечение, а серьезная часть жизни: спортивная футболка и шорты, на локтях и коленях защитные щитки, на голове шлем, глаза закрыты зеркальными очками. Вероника собралась было отойти, уступить место рядом с перилами, но парень сделал знак рукой — мол, не стоит беспокоиться. И ловко, не держась за перила, принялся взбираться по ступенькам. «Тимофей, наверное, тоже бы так смог», — мелькнуло в голове у Вероники.

А в следующую секунду: это что, он?!

Да нет. Не может быть. Вообще же не похож…

Вероника уставилась парню в спину. Ростом он был примерно с Тимофея. И такая же пружинистая, спортивная фигура. Над высокими роллерскими ботинками мелькали мускулистые голени, покрытые вязью татуировок. На ногах Тимофея никаких росписей Вероника не видела. Не говоря уж о том, что представить себя Тишу заходящим в тату-салон категорически не могла. Хотя, конечно, прилепить переводную картинку — дело недолгое. Вопрос, на фига ему сдался такой серьезный маскарад?..

Вероника засмотрелась на парня и не заметила, как к ней подошли.

— Простите. Вы случайно не меня ждете?

Вероника вздрогнула. Обернулась.

На нее смотрела незнакомая девушка.

Перед тем как отправиться наблюдать за встречей Вероники с Леопардихой, Тимофей уселся с закрытыми глазами на пол, постаравшись отключиться от всех внешних раздражителей. Эти пять минут покоя были ему необходимы, прежде чем окунуться в мир, который целиком состоит из раздражителей.

Находясь снаружи, он чувствовал себя космонавтом на чужой планете. На что реагировать? Что пропускать мимо ушей? Что и как говорить? Почему обычный поход за хлебом в магазин должен превратиться в целый психологический триллер? Соседка затаскивает коляску по лестнице. Помочь ей? Не оскорбит ли ее предложение помощи? А если помогать — то как именно? Как взять эту коляску, чтобы ничего не сломать или, не дай бог, не вытряхнуть из нее ребенка? А если соседка скажет «нет», то как понять, что это «нет» на самом деле — «да»? Не будет ли его помощь истолкована как домогательство после отказа? Стоит ли здороваться с соседкой? Хочет ли она слышать «здравствуйте», или ей тоже, как ему, лучше, чтобы ее не замечали и оставили наедине с коляской?

Хороший принцип: относись к другим так же, как хочешь, чтобы относились к тебе. Жаль, что он не всегда работает так, как хотелось бы. Делая что-то или даже не делая ничего, ты все равно для множества людей превращаешься в злодея.

Их ненавидящие взгляды.

Их попытки хоть как-то насолить…

Нет, Тимофей не хотел всем понравиться. Он всего-навсего хотел, чтобы жизнь в целом была проще. Чтобы одно и то же слово, сказанное любому человеку, имело одно и то же значение. Чтобы люди, как компьютеры, оперировали нулями и единицами, а не этой сложной, непостижимой, гормонозависимой субстанцией под названием «эмоции».

Многим эмоции заменяют разум. Для таких людей работает аксиома: «я так чувствую — следовательно, это верно». Понять же, что именно они чувствуют в конкретный момент, абсолютно невозможно.

Верный обещанию, данному Веронике, Тимофей приложил массу усилий, чтобы научиться контактировать с миром. Дабы в случае опасности Вероника не оставалась одна, могла на него рассчитывать. Вот как сегодня.

И довольно быстро пришел к выводу, что из всех дел, которые когда-либо его занимали, это было самым сложным.

Выучить язык программирования за день?.. Легко. Прочитать книгу на языке, о котором впервые услышал?.. Нужен лишь учебник грамматики и словарь. Искать реальных преступников было сложнее, чем давних, присыпанных архивной пылью, но это занятие ему нравилось.

В отличие от коммуникаций с миром.

Он, например, до сих пор не знал, как относится к нему Полина — которой искренне хотел помочь. После всего, что наговорила эта Софья… Хорошо хоть, что говорила она с Вованом. Как тот умудрился не провалиться сквозь землю, было для Тимофея загадкой. А тот факт, что Вован о перепалке, судя по всему, спустя минуту попросту забыл, казался чудом.

Тимофей до сих пор вертел ситуацию в голове так и эдак, но неизбежно скатывался к логическим выкладкам, к доводам рассудка. А такие приемы плохо коррелировали с эмоциональным интеллектом, которым, судя по всему, обладала Софья. Да и Полина тоже.

Тимофей действительно старался, хотя уже принял печальный факт: рожденный ползать летать не может. Да, он способен научиться высоко прыгать и приземляться без серьезных травм. Однако это не отменяет фактов: летать он не может и ему постоянно будет больно. Всегда.

— Я готов, — сказал Тимофей вслух и открыл глаза.

Он каждый раз так делал перед тем, как покинуть свой дом, который не без оснований считал крепостью, и выйти за его пределы, во враждебный мир.

В поле зрения попал экран монитора. В правом нижнем углу мигала единичка в углу белого конверта. Пришло письмо.

Тимофей заколебался.

Он не ждал никаких сообщений. А важные и срочные сообщения, как известно, нежданными не приходят. По-настоящему важными и срочными бывают только звонки.

Он настроился на выход. Если сейчас вернуться за компьютер, он опять погрузится в родную среду, и вырваться из нее будет сложнее. А времени на пятиминутный буфер, как он это называл, уже не останется.

— Это подождет, — сказал Тимофей.

Встал и на секунду задумался.

— Или не подождет…

В конце концов, может, информация не важная и не срочная для отправителя, однако для него она окажется именно такой. Глупо отмахиваться от чего-то. Ему ведь не обязательно даже в кресло садиться. Просто навести курсор на уведомление, кликнуть…

Тимофей первым делом посмотрел на адрес отправителя. Потом на тему письма — «Прилетай».

И только когда взгляд упал на тело письма, до него в полной мере дошло, кто внезапно решил разорвать пелену времени и соединить прошлое с настоящим.

Сердце забилось чаще. На лбу выступил пот.

Жарко. Очень жарко в эти дни…

У девушки, окликнувшей Веронику, были русые волосы — когда-то высветленные, а сейчас заметно отросшие у корней, — короткая стрижка и голубые глаза. На чернокудрую огненноокую Леопардиху девушка походила чуть меньше, чем никак. Леопардиха и ростом выше, и фигуристее, да и постарше. Это точно не она.

— Боюсь, что нет. Вы ошиблись.

Вероника огляделась. Судя по другим людям, топчущимся возле лестницы в ожидании, не только Леопардихе пришло в голову назначить встречу именно здесь.

— Это я вам звонила. — Девушка провела пальцем по экрану смартфона. Показала последний набранный номер. — Это ведь ваш?

— Э-э… — запнулась Вероника. — Мой. Но… — Снова недоуменно уставилась на девушку.

Та виновато кивнула:

— Да, я не Сабина… Извините, что ввела в заблуждение. Но поймите! Мне просто необходимо было с вами встретиться. И когда вы сами назвали имя Сабины, я решила, что проще ухватиться за это, чем объяснять, кто я. Решила, что все скажу при встрече.

— И кто же вы?

— Меня зовут Настя. — Девушка улыбнулась, улыбка тоже вышла виноватой. — Я работаю костюмером. В телестудии, где произошло… — Она замолчала, огляделась по сторонам. Нервно обронила: — Может быть, мы не будем стоять здесь? Поищем место, где нас точно никто не услышит?

— Да-да, — машинально кивнула Вероника, — конечно.

Она, кажется, в жизни не испытывала такого колоссального облегчения. Прямо камень с души упал. Представила, как обалдел сейчас наблюдающий за ними Тимофей, и едва удержалась от того, чтобы захихикать.

Не пошел с ней открыто, придумал какую-то дурацкую маскировку — ну и сам виноват! Пусть теперь лопается от любопытства, что это за девушка. И почему Вероника неспешным прогулочным шагом двинулась вместе с ней по набережной.

Теперь, кстати, когда Вероника присмотрелась к Насте, показалось, что и впрямь видела ее раньше. Хотя, конечно, в студии в тот день было полно народу…

— Меня зовут Вероника, — представилась она. — Скажите, а почему вы решили, что я имею отношение к расследованию?

Настя нервно засмеялась:

— Ну, я же видела, как уверенно вы себя вели. Как подбежали к Ильичеву, как разговаривали потом с полицией… Если я правильно поняла, это именно вы их убедили отправить к Наташе домой патрульную машину, верно? Я тоже сразу, как только поняла, что случилось, позвонила ей. Но было уже поздно.

Настя тронула Веронику за рукав и кивком указала на дорожку, уводящую с набережной к фонтану. На газоне вокруг фонтана стояли раскрытые пляжные зонтики, под ними — шезлонги и что-то вроде пуфов, большие бесформенные мешки с наполнителем. Настя кивнула на единственный свободный зонтик:

— Может, присядем вон там? Хоть где-то спрятаться от жары.

— Да, давайте. А откуда у вас мой телефон?

— Мне дала его Агния.

— А. Понятно.

Вероника и Настя зашагали к свободному зонтику напрямик, по газону. К эйфории от того, что Настя оказалась безобидным костюмером, а не Леопардихой, прибавилось предвкушение блаженной прохлады. Подстриженная трава приятно щекотала ступни сквозь ремешки босоножек.

Жаль, что разуться нельзя! Несолидно будет выглядеть, Тимофей ей голову оторвет. С одной стороны. А с другой — подумаешь, какая-то Настя! Ну что вот такого серьезного она может сказать? Какие-то подробности, в курсе которых, судя по всему, была, но постеснялась поделиться с полицией? Можно подумать, разутой она их не запомнит…

— Секунду. Подождите, пожалуйста.

Вероника сняла босоножки и дальше шла, блаженно улыбаясь.

Когда дошли до шезлонгов, Настя вытащила из сумки небольшой термос. Поставила на столик между шезлонгами. Пояснила:

— Домашний лимонад. Все еще прохладный. Очень вкусный, попробуйте.

— Спасибо.

Вероника открутила крышечку, налила в нее прозрачный напиток, пахнущий лимоном. Отпила. Похвалила:

— Действительно, очень вкусно.

— Приготовила по рецепту мужа, — грустно сказала Настя. — Рецепты — это все, что мне осталось на память о нем.

— А что случилось?

— Он погиб.

— О… — Следующей фразой должна была стать дежурная «примите мои соболезнования», но слова почему-то не выговорились.

У Вероники перехватило горло. В первый момент решила, что поперхнулась, успела удивиться — нет же?.. Почему?.. А потом вдруг поняла, что задыхается. Попробовала ухватить воздуха, но не сумела. Горло сдавило, перед глазами поплыло. Настю она уже почти не видела.

До Вероники донеслись странные звуки. То, что это хрип и издает его она сама, понять не успела.

Тело налилось тяжестью. Вероника повалилась на бок.

— Простите, — дождавшись, пока хрипы прекратятся, задумчиво проговорила Настя. — Вы, кажется, довольно милая девушка… Я когда-то тоже была такой. А сейчас по-другому нельзя, понимаете? Никак нельзя.

Она огляделась по сторонам.

Этот зонтик присмотрела, еще когда направлялась к лестнице для встречи с Вероникой. Пока они шли по набережной, молилась про себя, чтобы его не успели занять.

Стоит в отдалении, дальше всех от фонтана, за ближайшим столиком расположились три молодые мамы, покрикивающие на детей, которые бегают вокруг фонтана с брызгалками. Уж этим точно нет дела ни до кого постороннего. Они и сейчас в ее сторону не смотрят.

— Матвей! — всплеснула руками одна из мам. — Что ты делаешь?! — вскочила с пуфа и бросилась к фонтану.

Две другие мамы, сочувственно качая головами, наблюдали за подругой. На Настю они, как и прежде, не обращали внимания.

Она достала из сумки перчатки, натянула на руки. Подошла к Веронике, поправила ее тело, придав ему более естественную позу, сложила руки Вероники на коленях. Босоножки поставила рядом с шезлонгом. Идеально — девушку разморило на жаре, задремала в тени. В ближайшие пару часов никому не придет в голову ее беспокоить. Вероятно, и до самого закрытия парка не придет.

Настя взяла со стола термос, завинтила крышку и убрала в сумку.

Уходя прочь, она не оглядывалась. Вытаскивала из телефона сим-карту, приобретенную по случаю едва ли не год назад.

Тимофей осознал себя в поезде метро. Стоял и смотрел в темноту за окном.

Как он здесь очутился? Провал. Цепочка причинно-следственных связей обрывалась после полученного письма…

Кажется, он все-таки поехал в Нескучный сад. Но когда? Который вообще час?! Тимофей судорожно зашарил по карманам и ощутил холодок. Холодок пробежал по коже, запустил щупальца внутрь, к сердцу.

Телефона не было.

Лишнее подтверждение тому, что после письма что-то пошло не так. Все пошло не так.

Эти люди кругом. Эти лица. Которые смотрят на него сверху вниз и задают вопросы, снова и снова, одни и те же. Тянут в свою вселенную, которую выдумали сами и в которой он, по их мнению, тоже обязан занять место.

Он не захотел становиться частью выдумки. Он встретился с реальностью лицом к лицу и нашел способ заставить ее рассказать правду. Бросил эту правду в их лица…

Что ж, выдумка им всем нравилась больше. Даже ей. Маме. Он до сих пор помнил ее заплаканное перекошенное лицо и крик: «Ты всегда его ненавидел! Всегда!»

Ей хотелось кого-то обвинить, а он оказался рядом. Странный ребенок, который не плачет, когда ему больно. Не прибегает ночью, когда ему страшно. Не обнимает и не говорит, что любит.

Странный ребенок, который превратился в странного и нелюдимого подростка. Ребенок, которым трудно хвастаться перед подругами, потому что, пусть он и учится лучше всех, но ни с кем не дружит и в гостях ведет себя, как загнанный в угол дикий зверь.

— Если я тебе не нравлюсь, это не значит, что я его убил!

Крик был настоящим.

Тимофей вздрогнул и повернул голову.

Десятки широко раскрытых глаз смотрят на него. Кровь с силой бьет в голову, колотится в висках. Воздуха не хватает.

Он слышит их мысли. Разве такое возможно? Слышать мысли человека? Десятки научных статей и исследований. Десятки твердых ответов: «Нет, телепатия невозможна!»

И все же он слышит:

«Идиот какой-то».

«Напугал! Зачем так орать?»

«Пьяный, наверное. Или под кайфом».

«Надо сообщить в полицию»…

Он заметался между двумя дверьми, и судьба сжалилась. Двери открылись. Тимофей выскочил, зацепив плечом девушку, которая стояла не сбоку, как рекомендуется, а прямо перед дверью.

— Придурок! — ударил по ушам крик, на этот раз — безо всякой телепатии.

Придурок. Он опять все делает неправильно. Опять сыграл роль не так! А теперь — вообще не представляет, что делать. У него не было чек-листа «Как вести себя, если у тебя началась паническая атака в людном месте». А должен быть!

Только бы добраться до компьютера! Двадцать минут на поиск и изучение информации, десять — на составление шпаргалки. Сохранить файл в папке «Коммуникации/Практика». Синхронизировать с телефоном.

Но телефон остался дома…

— Молодой человек, с вами все в порядке?

Тимофей развернулся и уставился в глаза пожилой дородной женщине — в соломенной шляпе, украшенной гроздью пластиковых ягод. От их яркости зарябило в глазах…

«Я не могу дышать!» — хотел он сказать, но вместо слов из сдавленной глотки вырвался хрип. Женщина, испугавшись, попятилась.

Вероника.

Нескучный сад…

Черт, какая это станция?!

Сколько кругом лиц. Сколько голосов. И мысли, мысли… Миллионы направленных на него мыслей!

Тимофей упал на колени. В тот же миг, когда почувствовал тошноту, его вырвало. И паника внезапно отступила. Стало легко и хорошо.

Прежде чем потерять сознание и упасть, Тимофей улыбнулся.

— Ма-ам. Я больше не буду.

— Это я уже слышала.

— Ну, ма-ам! Ну, можно я к ребятам пойду?

— Я сказала нет! Не умеешь вести себя прилично — сиди рядом со мной.

— Я не хочу сидеть. Я хочу бегать.

— Вот и бегай тут. А к фонтану не подходи. Ясно?

Матвей вздохнул.

Ясно, конечно. Чего же тут неясного. Нужно подождать, пока мама перестанет сердиться. Ну хоть побегать разрешила. Бегать все-таки лучше, чем сидеть и слушать скучные взрослые разговоры… И водяной пистолет мама пусть и отобрала, но в сумку не спрятала, положила рядом с собой. Если незаметно наклониться… Есть! Матвей стянул пистолет из-под маминого кресла и поспешно отбежал в сторону.

Мама оглянулась на него, но ничего не сказала — он ведь не к фонтану бежит. А тут людей нет, ни в кого не попадет. Можно стрелять в свое удовольствие. Вж-ж-ж!

Матвей раскрутился вокруг своей оси, держа пистолет перед собой и паля по воображаемым врагам. Метнулся в сторону, потом в другую. Так вам! Так! Ух ты!.. Ой.

В кресле возле соседнего столика, оказывается, сидела тетенька. Матвею казалось, что она далеко. Не заметил, как подбежал и окатил ее струей воды. Матвей оглянулся на маму. Не заметила… Кажется. А если тетенька сейчас вскочит и будет кричать — как та противная старуха возле фонтана?.. Нужно подойти и извиниться. Быстрее, пока мама не увидела. Тогда, может, обойдется.

Матвей подошел к тетеньке и отважно проговорил:

— Извините, пожалуйста.

Тетенька не ответила.

— Извините, пожалуйста! — громче повторил он.

— Господи, Матвей! Что опять случилось?

Ну вот. Услышала все-таки.

Мама подбежала к нему. Всплеснула руками:

— Ты меня в гроб загонишь, честное слово! Он вас обрызгал, да? — обратилась к тетеньке. — Извините! Мы уже уходим.

Тетенька не шевелилась.

— Девушка? — недоуменно окликнула мама. Подошла ближе. — Девушка?.. Простите, с вами все в порядке? — Наклонилась к креслу, потрогала тетеньку за плечо.

Та по-прежнему не шевелилась. Мама потрясла сильнее. Пробормотала:

— О боже… — Выпрямилась и обернулась к подругам. — Девочки! Идите сюда! Наберите скорую! Тут, кажется, человеку плохо.

Резкий запах привел Тимофея в чувства. Он дернулся, открыл глаза.

— Ти-и-ихо-тихо, — произнес ласковый голос, и воняющий нашатырем ватный тампон исчез. — Ну вот, приходим в себя, все хорошо.

Тимофей, щурясь, всмотрелся в круглое доброе лицо женщины и закашлялся.

Тут же мир опять начал раскачиваться, но Тимофей быстро сообразил, что его куда-то несут на носилках. Он судорожно вцепился в края носилок и попытался упасть.

— Ти-и-ихо-тихо, — опять запела женщина в форме фельдшера скорой помощи. — Сейчас давление вам померим… Жара эта проклятая.

Вновь накатила слабость, и Тимофей уступил сильным рукам женщины. Лег на спину и принялся глубоко дышать ртом.

Жара… Жара была ни при чем, но сейчас она нисколько не помогала. И с каждым мигом становилось все жарче — Тимофея выносили из-под земли. Хотя на улице стемнело и стало чуть менее душно… Это что, уже вечер?! Или даже ночь? Сколько же времени он провел в метро?

— Скажите, — попросил Тимофей, — вы правда думаете, что мне станет легче в закрытой раскаленной металлической коробке?

Вместо ответа женщина опять что-то заворковала. Тимофей смотрел на нее и думал о том, что вот ей — вообще наплевать, что он говорит. Ей важно выполнить свою работу. Принять его в машине скорой помощи, осмотреть, измерить давление, температуру.

Выходит, можно и так? Можно просто наплевать на других людей и делать свое дело? И вот так вот, как она, спокойно улыбаться. Твердо зная, что поступаешь правильно, даже если на самом деле это не так.

Он очутился внутри скорой. Вопреки ожиданиям, здесь было даже прохладно — наверное, работал кондиционер. На руке Тимофея затянулась манжета тонометра, женщина быстро заработала «грушей».

— Я в полном порядке, — сказал Тимофей.

— Тс! — отозвалась женщина.

— Мой организм в превосходной форме, я способен выдерживать куда более серьезные нагрузки, чем такая жара.

— Давление в норме. — Женщина избавила его от манжеты. — За пальчиком глазками следите…

Тимофей смотрел ей в глаза, игнорируя болтающийся перед лицом палец.

— Была обычная паническая атака. Я прекрасно знаю, что со мной. Я подпишу отказ от госпитализации. Подскажите, пожалуйста, который час?

— Надо же, у всех нынче медицинское образование, — внезапно рассердилась женщина. — А если это микроинсульт?

— Четыре симптома из восьми, — согласился Тимофей. — Но у меня нет времени.

— На что?

— На микроинсульт. — Он сел, не отпуская взглядом женщину. Повторил: — Который час?

Ну же. Если она так может, то, значит, и у него получится. Просто настаивать на своем. Делать свое дело.

Тимофей не поверил глазам, когда женщина опустила руку в карман и достала телефон. Бросила на него взгляд.

— Половина одиннадцатого.

— Хорошо, — похвалил ее Тимофей, хотя ничего хорошего не было в том, что четыре с лишним часа оказались вычеркнуты из жизни в такой важный день. — Мне нужно позвонить. Прошу вас. Это недолго.

— Пожалуйста. — Женщина, поколебавшись, протянула ему телефон.

Тимофей взял его, опустил взгляд. Отметил заставку — лысеющий мужчина в синей футболке — наверное, муж, — держит на руках ребенка лет трех — очевидно, сына. Нажал на иконку с телефонной трубкой и набрал номер.

Номера́ Вероники, Вована и еще нескольких важных людей Тимофей знал наизусть. Проблем с запоминанием информации у него никогда не было.

Гудки, гудки…

— Да! — рявкнул мужской голос.

— Кто это? — спросил Тимофей.

— Полиция, уголовный розыск. Назовите вашу фамилию и имя.

— Не уверен, что вы имеете право требовать от меня подобной информации при разговоре по телефону. Я не вижу вашего удостоверения. Мне нужно поговорить с Вероникой Калининой, это ее номер.

На том конце сердито попыхтели и сказали:

— Калинина госпитализирована.

— Куда? По какой причине?

— Значит, так… — Говорящий отвлекся, чтобы на кого-то неразборчиво крикнуть. — Я вам настоятельно рекомендую связаться с нами в официальном порядке, то есть — приехать в отделение для дачи показаний. Больше никакой информации вы по телефону не получите.

Связь оборвалась.

— Нельзя недооценивать телефоны, — пробормотал Тимофей и набрал другой номер. — Не в наше время.

Вован отозвался после третьего гудка.

— Алло?

— Обзвони все больницы неподалеку от Нескучного сада.

— Эм… Сорян, шеф, это не моя работа.

— Ищи Веронику Калинину.

— Веро… Чего?!

— Вов. Нужно просто набирать номера и задавать вопросы взволнованным голосом. У тебя получится.

— А с Вероникой-то что?!

— Как только выяснишь — сразу мне расскажешь. Я буду на связи через… — Тимофей посмотрел на фельдшерицу. — Какая это станция?

— «Сокольники»… — растерянно ответила та.

— Через час, — твердо сказал Тимофей и нажал на сброс. Протянул телефон владелице. — Благодарю. Простите за беспокойство. Я должен что-то подписать?

Медбрат и водитель курили возле машины. Анна Сергеевна остановилась рядом с ними, провожая взглядом пациента.

— Ожил? — спросил медбрат.

— Угу, — сказала Анна Сергеевна и прислонилась к борту машины. Скрестила на груди руки.

— А ты-то чего?

— Я… — Анна Сергеевна хмыкнула. — У меня, знаешь, такое чувство, как будто меня только что загипнотизировали. Жуткий парень… Не удивлюсь, если маньяк какой-нибудь.

— Молодой человек, говорите громче! Фамилия больного? Имя, отчество?

— Калинина Вероника Витальевна, — повторил Тимофей.

— Калинина? — Пожилая женщина в белом халате, сидящая за информационной стойкой, вдруг нахмурилась. Посмотрела на Тимофея так, будто только что увидела. Смерила взглядом от затылка до пояса — дальше из-за стойки не получилось бы. — Поступила вчера?

— Да.

— Подождите.

Женщина с неожиданной для своего возраста резвостью поднялась и скрылась в глубине помещения, за шкафами с открытыми полками.

Тимофей остался ждать у стойки. В голове стучали два слова: «стабильно тяжелое».

«Состояние стабильно тяжелое» — так ему сказали о Веронике в справочной больницы, когда он наконец сумел пробиться сквозь бесконечное «занято».

«Могу я ее навестить?»

Тимофей был готов к категорическому отказу. Если Вероника в реанимации, туда, как правило, не пускают никого, кроме близких родственников. Тимофей заготовил целую речь о том, что как адвокат имеет право навещать клиентку в любое время суток, независимо от ее состояния. Собирался угрожать судом. Но его всего лишь попросили представиться.

«Бурлаков Тимофей Геннадьевич», — он терпеть не мог это имя.

«Кем вы приходитесь больной?»

«Я ее адвокат».

«Ясно. Приезжайте».

В трубке загудели гудки. А Тимофей бросился в больницу. Быстрее — пока не разобрались, не запретили, пока не произошло еще что-нибудь.

— Паспорт, — сказала женщина в белом халате, вернувшись за стойку. И протянула руку.

Тимофей подал ей паспорт. Женщина сняла с него копию, заполнила какой-то формуляр и положила на стойку белую пластиковую карточку.

— Вход в реанимационное отделение — только в халате и бахилах. У вас есть халат?

Тимофей развел руки в стороны, демонстрируя как отсутствие халата, так и вместилища, где он мог бы находиться:

— Нет. Я могу здесь его купить?

— Можете взять на время посещения, потом вернуть. Но это тоже платно.

Тимофей кивнул.

— Тогда по коридору до конца, там увидите. А реанимационное отделение — на третьем этаже. Пятая палата.

— Спасибо. — Тимофей взял карточку.

В конце коридора обменял две купюры на упакованный в прозрачный пакет безразмерный халат. С грехом пополам натянул его поверх одежды.

Вызывать лифт не стал, поднялся по лестнице. Поколебавшись, нужно ли стучать, и решив, что не нужно, толкнул дверь, ведущую с лестницы в коридор реанимационного отделения.

Вошел, принялся оглядываться по сторонам, пытаясь определить, где здесь пятая палата. И в ту же секунду дверь за спиной захлопнулась.

— Руки, — приказали ему. — Мордой в стену!

Быстро.

Человек, который это произнес, был абсолютно убежден, что имеет право так говорить. То есть, по логике, никем, кроме полицейского, оказаться не мог.

Тимофей медленно повернулся к нему.

— Мордой в стену, я сказал! — прикрикнул парень в полицейской форме.

Тимофею он показался знакомым. Лично не встречались, но он точно видел это лицо. А еще — парень был как-то связан с Вероникой…

— Саша? — спросил Тимофей.

Если парень и удивился, виду не подал. Одернул:

— Кому Саша, а кому — лейтенант Зубарев. Ты слышишь плохо?

Тимофей послушно повернулся к стене. Поднял руки и позволил себя обыскать.

— Ну и кто ты такой? — сноровисто ощупав его, бросил Саша. Выудил из заднего кармана джинсов телефон. Приказал: — Сумку — сюда. — Тимофей снял поясную сумку, которую носил через плечо. Протянул Саше.

— Я — адвокат.

Саша расстегнул молнию, вытащил паспорт. Перелистнул.

— Угу. А я — Моргенштерн… Что корочки адвокатские у тебя есть, и так знаю. И то, что основное твое занятие — лепить ролики на потеху школоте, тоже знаю. Я спрашиваю, к потерпевшей, — Саша мотнул головой куда-то, где, по-видимому, находилась Вероника, — какое ты имеешь отношение?

Чуть поодаль, напротив того места, где в больницах обычно находится пост дежурной медсестры, маячил еще один парень в полицейской форме. А вот никого из медперсонала Тимофей в коридоре не наблюдал. Им, видимо, на время проведения операции по задержанию преступника велено было не показываться.

Что ж, теперь понятно, почему ему так запросто разрешили приехать в больницу. И для чего отлучалась женщина из регистратуры, тоже понятно — звонила сюда, предупредить. Саша его ждал.

— Это допрос? — осведомился Тимофей.

Несколько секунд у него ушло на то, чтобы принять решение: следует ли обращаться к Саше на «ты», или на «вы». «Ты» в данной ситуации показалось более правильным. Они примерно одного возраста, и Саша первым использовал такое обращение.

— Если допрос, то считаю своим долгом предупредить: мне известно, какие отношения связывают с Вероникой тебя. И скрывать это я не намерен.

— Да ты че, — обронил Саша. Оглянулся на стоящего рядом с постом дежурной напарника.

— Именно. — Тимофей мысленно похвалил себя за правильно выбранную тактику. Он говорил намеренно негромко, так, чтобы не слышал второй полицейский.

— Хорошо. Пока, — Саша выделил голосом слово «пока» и тоже сбавил тон, — пусть будет не допрос. Но на всякий случай предупрежу: дача взятки должностному лицу подразумевает ответственность обеих сторон.

— Я — адвокат, — напомнил Тимофей. — Разумеется, мне это известно. Но у нас ведь обычная беседа, верно? Пока.

Саша внезапно ухмыльнулся.

— Один-один… О’кей, обычная беседа. Итак?

— Вероника на меня работает.

— Во-от оно что, — протянул Саша. — То-то, думаю, платит, не торгуясь! Для журналистской братии редкость. А тут, оказывается, не задрипанная газетенка, а блогер-миллионщик. Кабы знал, так побольше бы стряс.

— Поздно, — отрезал Тимофей. — Можешь рассказать, что с Вероникой? Я могу ее увидеть?

— Зачем? Она без сознания, под наблюдением. В палату тебя не пустят. Сюда-то разрешили подняться только потому, что я велел.

— Что с Вероникой? — настойчиво повторил Тимофей. — Ее отравили, верно?

Саша прищурился.

— Тебе-то какая разница? У Неона контент для роликов закончился? Так состряпай сам что-нибудь — небось не привыкать.

— Во-первых, я никогда ничего не «стряпаю», — отрезал Тимофей. — В моих роликах фигурирует только проверенный материал. А во-вторых, и это главное, Вероника — мой друг. Напарник. Мы расследуем убийство. Последний человек в сетевом пространстве, заинтересованный в том, чтобы информация о покушении появилось в открытом доступе, — я.

— Где ж ты был-то, друг и напарник, — с неожиданной злостью бросил Саша. Швырнул Тимофею сумку: — Забирай свое барахло… Отравили, да. Повезло, что скорую быстро вызвали, убийца на это явно не рассчитывал. Вероника сидела в шезлонге, выглядело все так, будто задремала. А там пацаненок мелкий играл неподалеку, случайно к ней подбежал. И мамашка его, слава богу, не дура оказалась — сообразила вызвать скорую. Вовремя приехали, врач сказал, еще бы минут десять, и уже бы не откачали. А так — состояние тяжелое, но, сказал, организм сильный, должна выкарабкаться. Только, сказал, не ждите, что это будет быстро.

— Ясно. Спасибо, — проговорил Тимофей. — Вам что-то удалось выяснить? Кто был с Вероникой?

— Не имею права разглашать. Тайна следствия.

До сих пор Тимофею не доводилось давать взятки. Для этого была Вероника, он понятия не имел, что нужно делать. Спросил напрямик:

— Сколько?

Саша вдруг снова разозлился:

— Нисколько! Проваливай. Знал бы я, кто ты такой, вообще не разрешил бы пропускать.

— А кого ты ждал? — быстро спросил Тимофей.

— Без понятия. Просто не первый день на службе. И есть у нас народная примета: если кого-то не убили с первого раза, значит, постараются добить.

— Разумно, — согласился Тимофей. — То есть здесь сейчас — засада? И что же вам известно?

— Слушай, вали, а? — Саша с угрозой шагнул к нему. — Не нарывайся. Я почти сутки на ногах, и у меня очень плохое настроение.

— Я могу быть тебе полезен.

— Интересно, чем? Подежуришь за меня?

— Я бы не отказался, но тут, боюсь, могут возникнуть проблемы. Я ведь не состою у вас в штате. Твое руководство вряд ли одобрит такую замену.

Саша впервые посмотрел на него с интересом. Спросил вдруг:

— Ты нерусский, что ли?

— Русский.

— А говоришь, как иностранец.

— Я долго жил за границей.

— Ясно, — кивнул Саша. — Чувство юмора, видать, там же оставил.

То есть предложение подежурить было сарказмом… Как же сложно без Вероники. Она каким-то непостижимым образом ухитрялась угадывать такие вещи.

— Я тоже расследую убийство Ильичева, — напомнил Тимофей. — Если расскажешь, что, по вашему мнению, произошло с Вероникой, могу поделиться своей информацией.

— Ильичева убил Загорцев, — буркнул Саша.

— А потом покончил с собой, — кивнул Тимофей. — Мне известна эта версия. Она ложная. Загорцев не убивал Ильичева.

— А кто же его, по-твоему, убил?

— А кто отравил Веронику?

Саша скрестил на груди руки. Долго, изучающе смотрел на Тимофея. Потом взглянул на часы и неохотно обронил:

— Через сорок минут у меня дежурство закончится. Жди внизу.

— Я могу увидеть Веронику?

— Ты дурак? — нахмурился Саша. — Я же сказал: нет! Она без сознания. В палату не пускают, главврач запретила. Зверь, а не тетка.

— Я не буду заходить в палату. Здесь, как я вижу, стеклянные двери. Можешь хотя бы показать, где лежит Вероника?

Саша непонятно усмехнулся. Переспросил:

— Напарники, говоришь?.. Ну-ну.

— С ней была какая-то баба.

Выйдя из больницы, Тимофей и Саша дошли до ближайшей уличной забегаловки, взяли по стакану кваса и присели за столик под тентом. Тимофей впился глазами в Сашу.

— Что за баба? Как выглядела? И где это произошло?

— Да черт ее знает, как выглядела. — Саша выругался, отпил из стакана. — А произошло — в Нескучном саду.

Тимофей сдержался, сумел не дрогнуть лицом.

Да, все верно. В Нескучном саду. Там, где он должен был находиться вместе с Вероникой. Где обещал за ней присмотреть, а в случае опасности — защитить…

— Вроде и место людное, — раздраженно продолжил Саша, — и народу полно — а вот поди ж ты! Там, возле фонтана, специальное место оборудовали, чтобы загорать. Наставили на газоне зонтиков, кресел. Вот под самым дальним зонтиком Вероника и сидела.

— А рядом с ней кто-то сидел? Ты говорил про мать с ребенком.

— Да там не одна мать. Аж три курицы кудахтало! И хоть бы от одной толк был. Все утро на них убил, опрашивал. Как о стенку горох. Вроде да, Вероника мимо проходила. Вроде не одна. С какой-то женщиной. Но описать эту женщину — тут все три дружно глазами хлопают. Даже возраст толком назвать не могут — какие уж там особые приметы. Мы, говорят, туда вообще не смотрели. За детьми следили, а они в другой стороне играли, возле фонтана. Веронику под тем зонтиком могли хоть танком переехать — эти клуши даже не обернулись бы. Если бы пацан ее случайно не задел, так и ушли бы.

— То есть место было выбрано идеально, — задумчиво проговорил Тимофей.

Саша покосился на него.

— Выходит, так. — Потребовал: — Теперь ты выкладывай. Твоя очередь.

К этому вопросу Тимофей приготовился, еще когда они шли сюда. И тогда же решил, что выложит все без утайки. Интерес в этом деле у Саши явно не профессиональный, иначе не предложил бы встретиться после смены — при том, что, по его словам, сутки провел на ногах.

— Вероника должна была встретиться с Измайловой. С третьей финалисткой шоу. Мы подозреваем в убийстве Ильичева ее.

— Почему? — быстро спросил Саша.

— Потому что Вероника видела, как Загорцев выпал из окна. Ты сказал, что скорая успела, — а Вероника тогда опоздала, тоже буквально на пять минут. Когда подбежала к Загорцеву, он был еще жив. Все, что сумел произнести, два слова: «Это она». Потом умер.

— Вы с ней совсем дебилы? — зло бросил Саша. — Почему не сообщили нам?!

— А ты хочешь сказать, что для вас это имело бы значение? — Тимофей уставился на Сашу. Тот отвел взгляд. — Версия с самоубийством Загорцева нравится твоему начальству гораздо больше, уж прости. И не говори, что об этом не знаешь. Это во-первых. Во-вторых — доказательств у меня нет. Для того чтобы они появились, Вероника и собиралась встретиться с Измайловой.

— Верно, — вспомнил Саша, — она просила у меня контакты… А ты где был?! — накинулся на Тимофея. — Если знал, что убийца — Измайлова, какого хера отпустил девку одну? Зассал, за бабу спрятался?!

— У меня проблемы с общением. — Признание далось Тимофею с трудом. — Людям нелегко со мной разговаривать. Я не располагаю их к откровенности.

— С башкой у тебя проблемы. — Саша, кажется, едва сдержался, чтобы его не ударить.

Но сумел справиться с собой. Залпом допил квас и поднялся.

— Поехали.

— Куда?

— Измайлову твою брать! Куда еще-то?

— На каком основании?

Тимофей тем не менее поднялся и пошел за Сашей. Тот пискнул брелоком сигнализации. Припаркованная у тротуара машина приветливо мигнула габаритами. Саша молча распахнул водительскую дверь и сел. Тимофею ничего не оставалось, кроме как усесться рядом, на пассажирское сиденье. Саша вытащил из кармана телефон, пристроил его в держатель на приборной панели. Повернул ключ в замке зажигания.

— Так на каком основании? — упрямо повторил вопрос Тимофей.

Саша, выруливая на дорогу, покосился с усмешкой.

— Ты же адвокат, типа? Если не только по корочкам, значит, должен знать, что на одни сутки я имею право задержать кого угодно без предъявления обвинений. Просто по подозрению.

— Хочешь сказать, что сутки спустя у тебя найдется что предъявить Измайловой?

— А ты думаешь, что я эту тварь за сутки не расколю?

«А ведь расколет», — подумал Тимофей. Видно, что человек он жесткий и решительный. И то, что произошло с Вероникой, его здорово задело за живое. Почему, интересно?.. Профессиональная гордость? Преступник якобы арестован, но преступления продолжают совершаться?.. Видимо, так.

— А с чего ты взял, что Измайлова дома?

— Я понятия не имею, где она, — буркнул Саша. — Но в Нальчик не возвращалась точно, я попросил наших пробить. — Он кивнул на телефон. — Только что ответили. А значит, рано или поздно на хате у этой своей родственницы нарисуется. Не на улице же ей ночевать.

Через полчаса Саша решительно надавил кнопку с надписью «консьерж» на металлической двери подъезда. На недовольное «да?» категорически объявил:

— Уголовный розыск. Открывайте.

— Вы к кому? — всполошилась женщина-консьерж, когда они вошли в подъезд. Даже привстала у себя в будочке.

Саша изобразил любезную улыбку:

— Много будете знать, уважаемая, скоро состаритесь. — И пошел к лифтам. Недовольно прокомментировал: — Эту публику хлебом не корми, дай сплетни пособирать.

Поднялись на тринадцатый этаж. Саша позвонил в дверь, отгораживающую коридор, куда выходили квартиры, от лифтовой площадки. Долгая тишина, потом в коридоре за дверью послышались шаркающие шаги.

— Кто?

Глазок в металлической двери открыли с той стороны.

— Уголовный розыск. — Саша немного выждал — дал женщине возможность рассмотреть его форму и убедиться, что перед ней действительно полицейский. Потом поднес к глазку раскрытое удостоверение. — Измайлова Сабина Сулеймановна здесь проживает?

— Здесь… Только ее дома нету!

— Ничего, мы подождем. Открывайте.

За дверью замялись.

— Уважаемая. — Саша прибавил голосу напора. — Открываем или вызываем участкового?

Еще минута мучительной работы мысли, и замок щелкнул. Дверь открылась.

Женщина, стоящая на пороге, годилась Измайловой если не в бабушки, то в матери — уж точно. Тимофей подумал, что в молодости она, вероятно, была такой же чернокудрой и фигуристой, как Сабина. Сейчас волосы у женщины поседели, фигура оплыла и сгорбилась.

— Сабиночки нету дома.

— Да, я с первого раза услышал, — кивнул Саша. — А где она?

Женщина отвела глаза.

— Этого я не могу сказать.

— А впустить нас в квартиру можете? — Саша решительно отстранил женщину и пошел по коридору к приоткрытой двери квартиры.

— Нет! — женщина бросилась вперед, пытаясь его обогнать. — Вам нельзя туда ходить!

— Почему? — удивился Саша. — Прекрасно иду. Не спотыкаюсь.

Он шагал напролом. Всякая ерунда вроде жилищной неприкосновенности его явно не беспокоила.

— Стойте!

Саша не слушал. Молча прошел в квартиру. Тимофей за ним.

— Это безобразие, — беспомощно объявила женщина. — Я буду жаловаться!

— Кому?

— Властям!

— Слушаю вас. — Саша повернулся к ней. — На что жалуетесь?

— Вы вломились в мою квартиру!

Саша широко улыбнулся. Предложил:

— Могу уйти. И вернуться с ордерами на обыск и на арест. Такой вариант вас больше устроит?

Женщина охнула.

— Что… Что за ерунда?! Какие еще ордера? Это возмутительно!

— Возмутительно — ваше нежелание оказывать помощь следствию, — отрезал Саша. — Повторяю вопрос: где гражданка Измайлова?

— В чем вы ее обвиняете?

— Пока еще ни в чем. Я пока, как видите, даже протокол не веду. Даю вам шанс честно рассказать все как есть. Объяснить, почему гражданка Измайлова, являясь свидетельницей двойного убийства и находясь под подпиской о невыезде, скрывается от полиции. В деле открылись новые обстоятельства, и такое поведение — крайне подозрительно.

На лице женщины отразилась сложная гамма эмоций, от растерянности до страха. Она явно не знала, что ей делать.

Тимофей наблюдал за женщиной, прислонившись спиной к двери. Они с Сашей остановились в прихожей. Дальше незваных гостей не приглашали, а Саша пока не настаивал. В человеческих эмоциях он явно разбирался получше Тимофея. Хорошо знал, что делает. Хозяйку квартиры удалось напугать. Давить дальше Саша, видимо, не считал нужным.

— Я же вижу, что вы умная женщина, Тамара Георгиевна, — неожиданно мягко проговорил он. — Подумайте сами — уж вы-то точно ни в чем не виноваты! Пустить к себе на постой родственницу — не преступление. А вот если вы будете продолжать скрывать от нас правду, пойдете соучастницей. КПЗ с уголовницами, допросы — вы, надеюсь, в курсе, что закон не знает снисхождения к возрасту?.. Где находится гражданка Измайлова? — это прозвучало резко и жестко.

Женщина вздрогнула. Закрыв лицо руками, разрыдалась. Затрясла головой. Тимофей не мог сказать с уверенностью, что это означает: «я не знаю» или «я не скажу».

— Прекратите ее мучить!

Она вылетела из глубины квартиры, как вихрь, — злая и стремительная. Черные кудри растрепались, глаза метают молнии — настоящая разъяренная фурия.

— Тамарочка, миленькая! — Сабина Измайлова бросилась к родственнице. Накинулась на Сашу: — Как вы смеете?! Что вы себе позволяете?! У нее же сердце! Идем, Тамарочка. Идем. Вот так, потихоньку… — Сабина ухватила рыдающую, едва переступающую трясущимися ногами женщину под локоть, повела на кухню.

Усадила на табурет, принялась выдвигать и задвигать ящики посудного шкафа. Нашла нужный ящик и нужный пузырек, накапала лекарство в ложку.

— Выпей, Тамарочка. — Сабина налила в стакан воды.

Тимофей во все глаза смотрел на нее. Саша смотрел так же обалдело.

— Что у вас с лицом? — медленно проговорил он.

Сабина, заставив родственницу выпить капли и втиснув ей в ладонь стакан, резко повернулась к ним.

Лицо ее выглядело так, словно с него пытались живьем содрать кожу.

Все в багрово-красных полосах, покрытых какой-то жирной мазью. Бледная полоска губ и брови, будто враз лишившиеся цвета, на лице едва выделялись. Только черные глаза, кажущиеся лишенными ресниц, горели знакомым Тимофею по тысяче кадров из Сети, неистовым огнем.

— Косметическая операция, — ненавидяще глядя на Сашу, процедила Сабина. — Кожа пока не восстановилась. Я в эту клинику еще в марте записывалась! Потому и в Москве задержалась. Это что — теперь преступление?! Я, по-вашему, могу в таком виде по полициям разъезжать? Откуда я знала, что этого козла Ильичева убьют?! Я должна была от операции отказываться, что ли? Что вам нужно от бедной Тамарочки?

Бедная Тамарочка, нервно постукивая зубами о край стакана, пила воду.

— Больше ничего, — обронил Тимофей. — Повернулся к Саше. — Идем. Нам нечего тут делать.

— Слушаю, — сказал Тимофей.

— Э-э… Здравствуйте, — запинаясь, произнесла Полина. — Я…

— Я знаю, кто вы.

Тимофей будто со стороны услышал свой холодный и отстраненный голос. И услышанное ему не понравилось. Он нахмурился, постучал по имени на картонке и добавил:

— Полина.

Постарался смягчить тон, но получилась опять какая-то ерунда. С придыханием и чуть ли не заискивающе.

— Что? — не поняла она.

Ничего. Тренируюсь разговаривать с людьми. Поскольку таких тренажеров я в интернете не нашел — использую живых особей.

— Я слушаю тебя, Полина.

Нет, кажется, так люди тоже не говорят… Может быть, так бы говорил с девочкой психиатр.

Тимофей потер лоб и поморщился. Голова начинала болеть. Наверное, ему просто не дано всего этого освоить. Как слепому не объяснить, как выглядит красный цвет, так и ему…

Если только не сбросить окончательно ту крышку с колодца.

— Я не помешала?

— Нет.

— Просто хотела сказать, что мне только что звонила Софья. Директор студии согласился на… все. Но при одном условии.

— Он хочет сделать шоу с твоим участием, — меланхолично сказал Тимофей, сверля взглядом имя на картонке.

— Откуда вы знаете? — ахнула Полина.

— Предсказуемо. Я не стал говорить сразу, что все упрется именно в это. Ты согласишься.

Тимофей отметил, что забыл поставить вопросительный знак в конце предложения. В этом плане родной язык его не устраивал категорически. Разница между вопросом и утверждением часто ограничивалась одной лишь интонацией. А интонации сильно зависели от эмоций.

— Не знаю, — прошелестел голос Полины. — Я не смогу. Я… не готова.

Всхлипывания.

Твердо сжав пальцами маркер, Тимофей написал:

— Почему ты звонишь мне? Разве защищать твои чувства — не забота Софьи?

Закрыв глаза, Тимофей покачал головой. Да уж, это вовсе прозвучало, как пощечина. Господи, откуда все это взялось?

А может, и к лучшему? Если он вдруг научился понимать, как звучат его слова для других, то, значит, сможет со временем скорректировать само звучание.

— Я хочу сказать… — Он вздохнул. — Я хочу сказать, что не умею утешать и убеждать. Или ты хочешь услышать логические доводы «за» — почему тебе нужно присутствовать на шоу? Ничего другого у меня нет.

— Хочу, — всхлипнула в ответ Полина.

— Хорошо. Первое: ты получишь деньги, которые решат большую часть возникших у тебя материальных проблем. Второе: ты поспособствуешь морально-нравственному оздоровлению инфосферы. Третье: почтишь память матери.

— Разве? Мне кажется, это больше похоже на какую-то пошлость.

— Это зависит только от твоего отношения к предмету. С моей точки зрения, кладбища и надгробия — не меньшая пошлость. Значимость смерти систематически переоценивается. Проблеме чисто логистического характера присваивается сакральное, религиозное значение. Но большинство расходится со мной во мнениях. Большинство считает, что собраться и говорить о покойном хорошие вещи — нормально и полезно, это называется «почтить память». И лично я не вижу, что особенно сильно изменится, если на этом мероприятии поставить пару камер, а в качестве ведущего пригласить человека, который действительно хорош в своем деле.

Спустя едва ли не минуту молчания Полина сказала:

— Вы странный. Я как будто разделилась на две части. Одна часть хочет вам врезать, а другая… Другой почему-то становится спокойнее.

— Разум и эмоции. Так и должно быть у людей, — пробормотал Тимофей. Он потерял интерес к разговору. Он смотрел на имя: Наталья.

Почему не приходила в голову такая идея? Наталья убивает Ильичева, а затем себя — чтобы отвести подозрения. Чтобы ее дочь была дочерью жертвы, а не дочерью убийцы. А поскольку человек, убивший ее, убил и самого Ильичева, вполне возможно, что Полина сумеет снять с этого дела свою долю сливок. Может быть, долю побольше и посущественнее, чем смогла бы оставить в наследство даже самая трудолюбивая уборщица.

— Человек — животное, млекопитающее, этому классу свойственна забота о потомстве, вплоть до самопожертвования. Поскольку в глубине сознания живет понимание того, что для будущей жизни и сохранения генов твой ребенок важнее тебя! — выпалил Тимофей в трубку.

— Вы что-то читаете? — удивилась Полина.

— Нет, скорее пишу, — отозвался Тимофей.

А ведь картинка получалась, и преинтереснейшая. Что, если Наталья стреляла не наугад, а поставила в известность Полину? Что если «это она» — и есть Полина? Загорцев, уверенный в том, что он не убивал Ильичева, легко пустил бы в номер Полину, только чтобы объяснить ей все. Не ожидал бы никакого подвоха от хрупкой, убитой горем девочки…

— Знаете, почему я вам звоню? — спросила вдруг Полина.

— Нет.

— Мне показалось, что с вами когда-то тоже случилось что-то страшное. Что-то, после чего вы и стали таким. Жутким.

Маркер выпал из пальцев, покатился по картону.

— Я так не хочу.

Маркер перекатился на пол. Тимофей следил за ним взглядом до тех пор, пока тот не ударился о колесико компьютерного кресла.

— Поэтому я, наверное, соглашусь. Спасибо вам. До свидания.

Короткий гудок, означающий конец связи. Тимофей положил телефон на пол и пытливо вгляделся в картон.

— Мотив убийства Загорцева — отсутствует, — сказал он. — Две разные истории, два разных мотива? Не верю.

Он взмахнул пальцем, начертил в воздухе крест. Маркер дезертировал, приходилось работать с тем, что есть.

Один крест — Наталья. Покойся с миром.

Другой крест — Полина. Просто жертва обстоятельств. С ней покончено. Пускай она устраивает свою жизнь.

На картоне опять не осталось имен. И маркера не осталось… Тимофей вывел имя пальцем, не оставляя следа. Улыбнулся и, взяв телефон, нажал на вызов последнего номера.

— Да? — удивленный голос.

— Полина, у меня есть к тебе просьба, — сказал Тимофей. — Когда начнутся съемки, будь добра…

— Так, а теперь — аплодисменты! По сигналу!

Вокруг Тимофея разразилась буря аплодисментов. Он не поднял головы. Сидел, уставившись в экран смартфона. Он ждал.

После того, как инструктаж для зрителей завершился, на знакомом по тысяче кадров подиуме появился ведущий. Оператор переместил камеру. Тимофей поднял взгляд.

Ведущий поднес микрофон ко рту и заговорил хорошо рассчитанным печальным тоном:

— Вот уже шесть дней прошло с трагических событий, которые всколыхнули столицу. — На экране за спиной ведущего замелькали черно-белые кадры с Ильичевым. — Многих ужаснула чудовищная, невероятная смерть человека, который был, не побоюсь этого слова, лицом нашей страны на кондитерском поприще. Но ведь этот человек был не только выдающимся мастером своего дела, не только потрясающим шоуменом. Что мы знали об этом человеке, который был мужем, отцом, братом, другом?..

Заиграла музыка, видеоряд сменился, и Тимофей вновь потерял к происходящему интерес.

Все могут короли, как поется в старенькой песне, и судьбы всей земли вершат они порой. Но ни один король не в состоянии обеспечить сколько-нибудь существенный рейтинг программе, гвоздем которой будет дочь уборщицы. Особенно если эта самая дочь не будет танцевать стриптиз или рассказывать, как ее растлевали отчим и старший брат.

Все начнется с Ильичева. И только потом, когда публика будет достаточно разогрета, можно сказать: «Мы вернемся к подробностям жизни Федора Ильичева через несколько минут, а пока — давайте послушаем историю Полины».

Сообщение пришло, когда даже самый прожженный фанат Ильичева из присутствовавших на съемках зрителей окончательно потерял интерес к излияниям его вдовы. За версту было ясно, что женщина прекрасно умеет вести себя на публике, и весь ее монолог состоит из хорошо отрепетированных паттернов.

Тимофей бы нисколько не удивился, если бы узнал, что она репетировала эту речь задолго до смерти своего благоверного. И это черное платье… Любопытно было бы посмотреть на чек. Нет, не на цену, крупно напечатанную в самом низу, а на дату мелким шрифтом в верхней части.

Телефон завибрировал в руке, и Тимофей ткнул пальцем на пришедшее сообщение. От Саши.

При расставании они обменялись телефонами. Несмотря на явную обоюдную неприязнь. Удивительно…

То есть в том, что Саша испытывал к Тимофею неприязнь, ничего удивительного не было. Ее при общении с ним рано или поздно начинал испытывать примерно каждый первый. Удивительным было то, что обменяться телефонами предложил именно Саша, со словами: «Будут новости — звони».

Тимофей рассудил, что новости в Сашином понимании могут возникнуть относительно состояния Вероники. Однако ничего нового сообщить ему не мог, информацию о том, что состояние больной с тяжелого сменилось на «средней тяжести», Саша мог получить и без его помощи. Поэтому, позвонив и задав Саше вопрос, Тимофей приготовился к тому, что нужно будет обсуждать размер оплаты.

Но Саша, выслушав, коротко бросил: «О’кей. Жди». И сейчас от него пришло сообщение. Короткий текст: «Есть карпачёв конст. михайлович суицид в гостинице 2 мес. Не моя земля».

Тимофей улыбнулся, как всегда не вспомнив сразу, что это — жизни людей, трагедии, которые меняют всё. И нехорошо — так цинично радоваться раскрытой загадке.

Он смахнул сообщение, в котором не было вопроса, а значит, оно не требовало и ответа. Открыл файл с именами участников шоу за последний год. Вбил в строку поиска:

Нет результата.

Тимофей разочарованно цокнул языком и поднял голову.

На подиум как раз вышла Полина — загримированная, причесанная и от этого как будто вмиг трагически повзрослевшая. Ведущий подал ей руку, «помог» дойти до кресла.

Что это вообще такое? Элемент вежливости? Какой-то загадочный ритуал? Полагается ли так делать, только когда хочешь выразить сочувствие или в любой ситуации?

Тимофей грустно покачал головой. Жизнь людей состояла из миллиардов поступков, большей части которых они — не замечали, а он — не понимал.

Но самые основы человеческой психологии были просты и понятны. Как раз там все действительно напоминало математику. И совершая определенное действие, ты с уверенностью мог рассчитывать на определенный результат.

Музыка стихла. Ведущий объяснил, кто такая Полина и какое — пусть и весьма косвенное — отношение она имеет к Ильичеву. После чего слово предоставили ей. Прекрасно зная, что разливаться соловьем девочка вряд ли будет, ведущий выбрал беспроигрышную стратегию «вопрос-ответ», попросил рассказать о себе. Потом перешел к матери Полины, Наталье.

Тимофей снова отвлекся и посмотрел на телефон. Вернул курсор в строку поиска и стер два последних символа: «ёв». Вместо них добавил: «ев».

Есть результат! Один. А больше, собственно, и не нужно.

Последний элемент головоломки встал на место, как влитой. Вот чего не хватало — еще одной смерти, чтобы связать все воедино. Теперь же картина сделалась ясной, а ситуация — прозрачной.

Одна беда — идти с этим в полицию, пусть даже к Смурову, который вроде как намекнул, что хочет посадить настоящего убийцу, глупо. Человек, который провернул такую операцию, не сломается на допросах. А найти вещественные доказательства будет очень трудно. Если вообще возможно.

Поэтому шанс оставался единственный.

Полина.

— Как ты справляешься? — участливо спросил у девушки ведущий.

— Справляюсь, — пробормотала Полина.

Тимофей сверлил ее взглядом. Ну же! Ну!

И девушка, будто поймав брошенную им мысль, встрепенулась.

— Знаете, мне очень помогает Софья. Без нее я бы… не знаю, что делала. И она — как раз сейчас тут, работает в студии гримером. Софья отлично знала мою маму. Была ее близкой подругой… Если можно — пусть она выйдет сюда?

Законы шоу, как и законы психологии, были предельно просты. Ведущий их, разумеется, знал. Его заминка длилась не больше секунды. Он попросил пригласить на площадку Софью, а зрителям подали знак хлопать в ладоши.

Неожиданный сюжетный поворот — всегда на пользу. А если он окажется слабым, можно будет вырезать на монтаже.

Софья появилась не сразу. Вряд ли она успела далеко уйти, Тимофей был уверен, что не оставила бы Полину одну. Но и рвануть на сцену, едва услышав свое имя, явно не была готова. Впрочем, там, в темноте павильона, всегда есть кто-то, кто ориентируется быстро и так же быстро подталкивает в спину нужных людей.

Через пять минут наспех загримированная Софья в рабочем фартуке — видимо, в угоду аутентичности — появилась на подиуме.

— Войдите! — рявкнул Долинин. И даже головы не поднял, когда дверь открылась.

Пусть сразу видят, что он тут работой занят и на всякую чепуху у него времени нет.

Но вошедшему явно было класть три кучи на занятость Долинина. Натужное пыхтение не узнать было нельзя.

— А, Смуров, — буркнул Долинин, бросив-таки беглый взгляд на вошедшего и тут же вернувшись к монитору. — Где был? Что видел?

— Опергруппа выехала. Брать твоего убийцу, — сказал Смуров.

Долинин перестал печатать и уставился на Смурова.

— Не понял. У меня убийца — вот, — ткнул пальцем в монитор.

— «Вот» можешь удалять. Новый файлик создавай. Сашок настоящего привезет. С чистосердечным.

Недоумевающий Долинин откинулся на спинку стула.

— Смуров, ты издеваешься? В смысле — «настоящего»? Тебе что — анонимку прислали? Да мне таких анонимок…

— Надежный человек. Верная информация. Тебе и дергаться не надо. Жди. Все оформим. А с чистухой — все как лом через говно пройдет. На тебе формальный допрос.

Не дожидаясь ответа, Смуров развернулся и вышел.

Долинин посмотрел на экран компьютера, где красовалась убедительная история господина Корсакова, изложенная сухим казенным языком.

— Твою мать, — буркнул Долинин и закрыл документ.

— Соня, нет.

— А я говорю — да.

— Но я выгляжу как педик!

— В этом весь смысл, и забудь, пожалуйста, это слово.

Костя в ужасе смотрел в зеркало, на лицо, которое сотворила его супруга. Когда-то, в бытность свою подростком, он, увидев такое лицо на улице, разбил бы его кулаком — и это как минимум. Там, где он рос, подобного не понимали и не принимали.

— Я пойду умываться. — Костя дернулся, чтобы встать, но Софья удержала его за плечи. — Что?! — вскинулся он. — Ты серьезно хочешь, чтобы я пошел на кастинг в таком виде? Чтобы вот таким меня увидел лучший кондитер страны?!

— Вот таким — он тебя как раз увидит! — тоже повысила голос Софья. — И не только он.

— Да, еще зрители со всей страны!

— Именно. Они тебя увидят, они расскажут о тебе коллегам по работе, с тобой наделают мемасиков в интернете.

— Я — кондитер! Я иду на это шоу, чтобы показать, на что я способен как кулинар, и…

— …и вылететь уже на кастинге, — ледяным тоном закончила за него Софья. — Ты забыл, во что нам это все обошлось? Забыл, в какие долги пришлось влезть? Назад дороги нет. Мы просто обязаны победить.

— Но почему именно так?! Ты считаешь меня плохим профессионалом?

Софья вздохнула:

— Потому что, Костя, если я сейчас возьму твой телефон и открою список последних лайкнутых тобой записей, угадай, что я там увижу.

— Ничего, — удивился Костя. Неужели любимая жена собирается уличить его в измене?

— Я увижу там посты с красочными картинками, — припечатала Софья. — Пусть даже буковками будет написана полная чепуха. Так устроен мир, Костя. Люди смотрят то, что привлекает их внимание. Книгу судят по обложке, фильм — по рекламному постеру, а человека встречают по одежке! Если перед тобой положат две книги и скажут, что одну из них написал добропорядочный семьянин с хорошей кредитной историей, а вторую — убийца-педофил, чью книгу ты откроешь первой?

— О Господи… — Костя обмяк в кресле.

А Софья торжествовала победу. Села к мужу на колени, обняла. Заверила:

— Все будет хорошо. Когда мы получим деньги, сразу же откроем свой ресторан. Представляешь, как нам все будут завидовать? Ты смоешь грим, торжественно сожжешь эту дрянь, — она дернула за рукав вычурного желтого платья, — и можешь хоть шкуру мамонта носить и размахивать дубиной, утверждая свою мужественность. Обещаю — все стерплю.

— Надеюсь, мне хотя бы спать с Ильичевым не придется, — грустно пробормотал Костя. — Победа такой ценой точно не нужна.

Софья рассмеялась, провела ладонью по его щеке:

— Не волнуйся, до этого не дойдет. Ильичев всем своим видом демонстрирует выдающуюся гетеросексуальность.

— Прошу прощения…

— Смотрите, куда идете, дамочка!

Софья хотела огрызнуться, но внезапно поняла, с кем случайно столкнулась в коридоре. Ильичев. Собственной персоной. Стоит и смотрит на нее, как бог на червя. Сдержаться. Проглотить. Улыбнуться.

Ну вот, теперь он чувствует себя на привычном троне. Им восхищаются, перед ним преклоняются.

— Простите, пожалуйста, Федор Владимирович! — пропищала Софья и машинально поклонилась, чувствуя себя шаблонной дурехой из третьесортного аниме, встретившей того самого, единственного и неповторимого Главного Героя.

— Вы участница? — спросил он, отчего-то не торопясь пройти мимо и беззастенчиво разглядывая ее ноги.

— Да! То есть нет. Я — жена участника.

— А. Команда поддержки.

Он улыбнулся, и эта улыбка вынудила Софью улыбнуться в ответ. Потом — рассмеяться, покраснеть, отвести взгляд и поправить волосы.

Вся выдающаяся гетеросексуальность Ильичева набросилась на нее. Софья была марионеткой, исполняющей ритуальный танец, и только глубоко-глубоко в мозгу тлела бессильная мысль: «Что я вообще делаю?! Зачем?!»

— Ну, в общем, да, — сказала Софья.

— И кто же ваш муж, если не секрет?

Она назвала фамилию. Ильичев покивал. И, моментально утратив интерес, прошел мимо.

Андрей Загорцев улыбался.

Он ждал, пока его пирожные испекутся. Занял одну из двух имеющихся в кухне духовок и никуда не торопился. Крем был уже готов. Все было готово.

Он листал фотографии на экране смартфона, убивая время.

Удалить, не удалить? Шантаж — это ведь статья… Черт его знает, этого Ильичева. Вдруг ему плевать на любые скандалы и разоблачения? Вдруг сейчас, посреди шоу, сюда ворвутся полицейские и повяжут его — шантажиста?

В принципе достаточно того, что он уже показал Ильичеву. Если тот на крючке, то на крючке и останется, а если нет… Ну что ж, значит, Андрею всего-то-навсего придется распрощаться с мечтой всей своей жизни. Подумаешь!

Н-да. Это будет, конечно, полное дерьмо. А если добавить еще и уголовную статью… Решено: фотки надо удалить. Вот прямо сейчас, пока не забыл. Андрей посмотрел на иконку, изображающую мусорный бак. И снова перевел взгляд на фотографию, где запечатлелась обнаженная Софья в объятиях Ильичева.

Хороша все-таки девка! И понять ее можно: охрененная белокурая красотка, а муж — транс. Нафига они только расписались, интересно? Впрочем, люди разные. А уж таких, как эти, нормальному человеку вовсе не понять. Черт его знает, этого транса, может, сам жену под Ильичева и подложил — на что не пойдешь ради победы… Ладно, их проблемы. У Андрея своих хвата…

— Андрюх, горит!

Эти магические слова отключали вообще все.

Он резко развернулся, бросился к духовке. На ходу попытался сунуть телефон в карман, но промахнулся.

Телефон упал на пол. Это было неважно. Все было неважно.

— Вы что, охренели?! — взвыл Андрей, открыв дверцу духовки, из которой валил дым. — Кто температуру поднял?!

Дебил! Идиот!!! Надо было стоять рядом и не сводить глаз с духовки! Разве эти шакалы упустят шанс подгадить лидеру?!

Пирожные выглядели неплохо. Ну, для школьной столовой в каком-нибудь Зажопинске, куда уже лет сто не добиралась ни одна комиссия, а у плиты на полставки подрабатывает ночной сторож.

Черт… Времени почти не осталось. Что можно сделать быстро-быстро такого, что не нужно выпекать?! Варианты, конечно, есть, но…

«Это все, что вы мне можете показать в полуфинале? — Андрей представил снисходительно кривящиеся губы Ильичева, видел эту гримасу миллион раз. — Упражнение по домоводству для пятиклассниц?..»

Ладно. Была не была.

Под изумленными взглядами «коллег» Андрей начал покрывать подгоревшие пирожные кремом.

— Андрюх, телефон…

Он обернулся.

За спиной стоял тот самый транс с идиотским именем Констанция и протягивал ему смарт. Вид у транса был убитый. Такой, будто ему только что объявили смертный приговор.

Эта мысль скользнула по краю сознания, не задержавшись. К тому моменту Андрей уже думать забыл и о фотографиях, и о том, чья жена на них запечатлена. Его не интересовало ничего, кроме подгоревших пирожных — которые через полчаса решат его судьбу.

— Спасибо.

Андрей забрал телефон и не глядя сунул в карман.

Весь мир замер, когда Ильичев положил в рот кусочек подгоревшего пирожного Андрея. Десять секунд, двадцать…

— Знаете, что? — сказал Ильичев, ни к кому конкретно не обращаясь и растягивая время — он любил так делать. Любил выматывать душу. Казалось, что испытывает от этого какое-то особое наслаждение. — Я сужу по множеству различных критериев. В том числе по одному, который имеет решающее значение. — Он перевел взгляд на Андрея. Смотрел теперь только на него и выделял голосом каждое слово. — Насколько хорошо человек может сыграть, когда ему по какой-либо причине достались плохие карты. Кривые руки, например…

Все безмолвствовали, глядя на Ильичева, как на Моисея, спустившегося с горы Синай. Да и тот чувствовал себя, судя по физиономии, именно им.

— Подгоревшее тесто для девяноста девяти из ста — приговор, — продолжал вещать Ильичев. — Но настоящий профессионал, Профессионал с большой буквы, не сдастся без борьбы и найдет способ превратить поражение в победу… Я не знаю, что вы сделали с этим кремом, молодой человек. Но он прекрасным образом сглаживает и преобразует горчинку от теста. Вы проходите в финал. На грани фола. Поздравляю.

Это была бомба. Она упала — и взорвалась, заполнив мир аплодисментами. И только Андрей Загорцев грустно усмехнулся. Радости не было. Лишь какое-то унылое удовлетворение. И еще — усталость.

Следующим к Ильичеву подошел транс, приготовивший желе. Ильичев окинул его неприязненным взглядом, отправил в рот ложечку и в ту же секунду выплюнул.

— Это какая-то слизь из фильма ужасов. Вам что, высморкаться некуда было? Только через мой труп! Покиньте, пожалуйста, площадку.

Софья стучала минут пять.

Потом плюнула и принялась рыться в содержимом сумочки, отыскивая свой экземпляр ключа.

Она была пьяна гораздо сильнее, чем следовало бы. Но просто не могла заставить себя остановиться. Она должна, обязана была признаться, все рассказать Косте. После того как Ильичев — да, снова всего лишь Ильичев — вышвырнул ее, будто гадливого котенка, она уже знала, чем закончится сегодняшнее шоу. И все равно не смогла прийти.

Теперь, когда разбились розовые очки и мир стал таким, какой он есть, она не могла смотреть, как на одной сцене стоят эти двое. Ее муж, который ее же стараниями выглядит как клоун, и — Ильичев. Этот безупречный, непогрешимый ублюдок и сукин сын.

Она слишком много выпила и слишком поздно пришла. Господи, Костя, неужели ты спишь? Как это было бы прекрасно. Она тихонько разденется, ляжет рядом и обнимет его. Заснет… А утром — настанет утро. Которое, как известно, вечера мудренее. Они обязательно что-нибудь придумают. Они не сдадутся просто так!

Уф-ф. Вот она, ключ-карта. С третьей попытки у Софьи получилось открыть дверь.

В номере было темно. Только из-под двери ванной комнаты сочился свет.

Хмель вдруг пропал, будто рукой сняло. Софья явственно представила себе ванну, заполненную красной жидкостью…

— Костя! — Она рванула дверь на себя, шагнула внутрь и с облегчением рассмеялась.

Какая ванна? Это она с номером Ильичева перепутала. Здесь — душевая кабинка, в которую лучше не соваться без тапочек, если не хочешь заполучить грибок стопы.

Костя просто не выключил свет.

Но где же он сам? Тоже, наверное, пьет. Один. Не в силах поверить в случившееся…

Софья достала телефон и позвонила.

Услышала гудок. Услышала гудение. Услышала рингтон.

Мелодия, под которую они танцевали на свадьбе; Костя так и не сменил ее с тех пор.

Оставил телефон дома. Ну, прелесть…

Софья сбросила вызов и вошла в комнату. Нащупала выключатель. Вспыхнула лампочка под потолком.

— Таблетки для дезинфекции, — пробормотал Тимофей.

— Он украл их у уборщицы, — отозвалась Софья, глядя в никуда. — Тогда из каждого утюга рассказывали и пересказывали эту историю с арбузом, и Костя ее, конечно, слышал. И украл таблетки. Ну, так мне сказали полицейские. Даже умерев, он в первую очередь оказался для всех вором.

Впервые за все время Софья подняла стакан и отхлебнула ставшего ледяным чая. Наверное, у нее пересохло горло.

Полина зачем-то пыталась представить себе, каково это — обнаружить в гостиничном номере труп человека, которого ты любишь.

Софья сказала, что Костя не смыл грим, не переоделся.

Забыл? Или просто принял правила игры?

Только вот игра от него отвернулась. Умерев в образе транссексуала, Костя не удостоился даже заметки в какой-нибудь желтой газетенке. Вселенная сожрала очередную жертву, не поперхнувшись.

— Он оставил записку, — сказала Софья. — Я запомнила ее наизусть. «Видел ваши фотографии в телефоне Загорцева. Случайно. Бог вам судья. Я больше не хочу». И — все…

Полина поймала себя на желании успокоить эту несчастную, коснуться ее плеча, но не успела. Софья заговорила вдруг другим голосом, глухим и страшным:

— Ильичев раздавил нас — и меня, и Костю. Походя. Наступил — и забыл. Забрал все — и не дал ничего взамен. Он привык к тому, что все хотят чего-то получить. Он привык, что миром правят деньги и секс. Только забыл, что есть еще смерть. Про нее все почему-то забывают. До тех пор, пока она не постучится в дверь или не войдет без стука…

От безумного смеха Софьи кожа Полины покрылась мурашками.

Она бросила взгляд на Тимофея, просто чтобы убедиться: он все так же спокоен и бесстрастен. Потому что, если и ему сделается не по себе — значит, все. Что-то где-то в мироздании безнадежно сломалось.

Но Тимофей был Тимофеем. И от его взгляда, по-прежнему не выражающего никаких эмоций, Полине немного полегчало.

— Я пришла и упала Ильичеву в ноги, — сказала Софья. — Просила, чтобы помог мне найти работу, хоть как-то зацепиться в Москве. Думала, не смогу, но это оказалось неожиданно просто. Умолять и плакать, когда на самом деле хочется схватить нож и бить, бить — до тех пор, пока не останется ничего, кроме кровавого месива! Ильичеву это нравилось. Он любил, когда унижаются. Любил, когда умоляют.

— Ильичев взял на работу девушку, муж которой покончил с собой из-за того, что он выгнал его с шоу? — уточнил Тимофей.

Софья посмотрела на него с удивлением.

— Что?.. О, не-е-ет! Он взял на работу девушку, которая бросила своего неудачника-мужа и решила делать собственную карьеру. О смерти Кости Ильичев не знал. Никто не знал, я об этом позаботилась. Ильичев взял девушку, которая по-прежнему обожала его и провожала влюбленными взглядами. У меня это хорошо получалось. К тому же «взял на работу» — не совсем верно. Всего лишь замолвил за меня словечко в студии, там как раз искали помощницу гримера. А я по профессии — косметолог, работала в салоне красоты. Я, естественно, сделала все для того, чтобы Ильичев потерял ко мне всякий интерес. Вернула подруге туфли, изменила прическу, — Софья коснулась коротко остриженных волос. — Хотя, по правде говоря, потерять его интерес было совсем не трудно. — Она нервно рассмеялась. — Столкнувшись со мной в коридоре через месяц после Костиной смерти, этот надутый индюк меня попросту не узнал.

— Но убить одного Ильичева вам показалось мало. Верно?

— Моего мужа убили двое, — отрезала Софья. — И двое должны были поплатиться. Сообразно тому, что они сделали. Поэтому упаковку от таблеток нашли в кармане этого выродка Загорцева.

— Как вы подбросили ему пакет?

— Положила в карман, когда подошла поправить грим. Это было не сложнее, чем насыпать антисептик в муку. Ты бы видел, какой ад творится на этой кухне, никому ни до кого нет дела… Загорцев должен был провести всю свою жизнь в тюрьме! — Софья стиснула кулаки, заскрипела зубами. — Это он, вместе с Ильичевым, убил моего мужа! Но из-за тебя… Это ведь ты добился его освобождения!

— Вашего мужа, — спокойно сказал Тимофей, — убил один человек. И этот человек теперь получит по заслугам… — Он встал. — Лейтенант Зубарев! Мы закончили.

Из-за столика, стоящего поодаль, поднялся крепкий парень. Он был одет в неприметную футболку и шорты, но Полина почему-то легко представила его в полицейской форме. Кроме него, за столом сидел еще один парень — такой же крепкий и так же неброско одетый. Они, должно быть, находились тут уже давно — хотя Полина была готова поклясться, что не видела, как вошли.

Подойдя к ним и глядя на Софью, парень коротко спросил у Тимофея:

— Из персонала?

— Да, — так же коротко отозвался тот. — Гример.

— Мотив?

— Месть. Муж участвовал в шоу, Ильичев его выгнал. Тот отравился. Карпачев Константин — помнишь?

— Ясно, — кивнул полицейский. — Идемте, гражданочка? — сделал приглашающий жест.

Софья побледнела.

— Ку… куда?

— В отделение. Куда же еще. — Парень показал Софье развернутое удостоверение.

— Я… я не пойду! — Софья вцепилась обеими руками в стул. — Я ни в чем не виновата! Это все он. Ильичев! Это из-за него! — Гневно повернулась к Тимофею: — Я же все тебе объяснила!

— Вы убили трех человек и пытались убить четвертого, — ровным голосом отозвался тот.

— Ильичев и Загорцев… Эти подлецы… Они отняли у меня мужа!

— Вы сами отняли его у себя.

— Я старалась ради него! Ради нашего счастья!

— Ты убила маму.

До сих пор Полину не отпускало чувство, что она сидит в театре и смотрит спектакль. Рассказ Софьи о своих бедах, бесстрастные реплики Тимофея — все это звучало словно со сцены или с экрана, и к ней, Полине, не имело никакого отношения. Софье и ее несчастному мужу она от души сочувствовала.

И только сейчас, когда Тимофей произнес: «Вы убили трех человек», Полина вдруг поняла, кто был одним из трех убитых.

— Мама, — обескураженно пробормотала она. — Это ты! Ты ее убила!

— Спокойно, девушка, — полицейский повернулся к Полине, схватил за плечи — ловко и крепко, так, что она больше и шевельнуться не могла.

— Ты!

— Я не хотела, — забормотала Софья, — Полиночка, миленькая, ну откуда же я знала?! Я ведь сразу побежала к вам, я надеялась…

— Это ты! — Полина разрыдалась.

— Увести, — бросил полицейский.

К Софье подскочил второй парень. Заставил ее сцепить руки за спиной, надел наручники и потащил к выходу.

— Спокойно, девушка, — приговаривал полицейский — на попытки Полины вырваться и броситься догонять Софью он будто вовсе не обращал внимания. Бросил Тимофею: — Вероника очнулась. Час назад из больницы позвонили.

Тимофей просидел в палате дольше часа, когда Вероника, наконец, открыла глаза и уставилась на него.

— Здравствуй, — сказал он.

Вероника попыталась хмыкнуть. Получилось не очень. Тогда она разлепила губы и пробормотала:

— Здоровее бывало.

— Я принес тебе кефир.

— Романтично…

— В фильмах всегда приносят фрукты. Апельсины. Никогда не понимал. Даже если человек приходит в себя после отравления — ему приносят апельсины. Зачем? Чтобы добить? А еще — постоянно цветы. Мне кажется, посторонние запахи только раздражают, когда тебе плохо.

— И не говори. — Голос Вероники немного окреп. — Что за психи вообще дарят девушкам цветы?

Тимофей помолчал, глядя на нее. Потом нерешительным тоном добавил:

— Наверное, они просто не пользуются в этот момент разумом. И такое поведение считается искренним порывом.

Вероника уставилась на него испытующим взглядом:

— Тиш, ты перегрелся?

Он потер лоб рукой.

В последнее время многое изменилось, это точно. И — да, можно сказать, что в какой-то момент он перегрелся, пытаясь обработать задачи, для которых его разум попросту не годился.

— Что я проспала? — сменила тему Вероника. — Ты… — Тут у нее сверкнули глаза. — Господи! Да меня же отравили?! Тиш, я ее видела, я знаю, кто…

— Ее арестовали, успокойся, — перебил Тимофей и, секунду подумав, добавил: — Я… я разобрался с этим.

Бледное лицо Вероники выглядело странно. По нему невозможно было прочитать, рада она или нет, что он намекнул, будто совершил месть за нее. После короткой паузы Тимофей попробовал изменить стратегию:

— Ты очень помогла, правда.

Теперь в глазах Вероники был настоящий ужас.

— Тиш, — прошептала она. — Ты… что сейчас делаешь?

— Пытаюсь облечь информацию в такие формы, которые вызовут у тебя позитивные эмоции, — покаялся Тимофей.

— О… Ты это в каком-то учебнике прочитал?

— Вроде того. Насколько плохо у меня получается, по шкале от одного до десяти, где ноль — вообще не получается?

— Ну… На пятерочку. Впрочем, забей. Большинство бы и на тройку не вытянули. Просто бэкграунд, знаешь ли, меня не подготовил. Ощущение такое, будто тостер решил зачитать прогноз погоды… А с чего вдруг такие героические самоистязания?

Тимофей встал со стула и подошел к окну. Уставился на больничный дворик.

— Это была она, — повторил он.

— Дай угадаю, — предложила Вероника. — Она доставила тебе еду, и ваши взгляды встретились?

— Ты почти угадала. Она однажды переоделась в форму курьера и якобы доставила еду в гостиничный номер Загорцева. Переоделась на случай, если полиция решит проверить камеру, установленную на входе в гостиницу.

— Проверили? — упавшим голосом спросила Вероника.

— Разумеется. Обязаны были это сделать. Но, конечно, на доставщика еды даже внимания не обратили. То есть расчет Софьи оправдался.

— Кого?

— Ее зовут Софья. Она гример.

— А. Мне она представилась Настей. И не гримером, кем-то еще.

— Разумная предосторожность.

— А как же она…

— Как вытолкнула из окна Загорцева? Говорит, что пыталась спастись от домогательства. Защищала свою честь. Но я думаю, что это ложь. Следов борьбы в номере, как ты сама видела, не было. У окна — столик, чашки, блюдца, ни капли воды не пролито… Загорцев доверял Софье. И, вероятно, просто встал у окна рядом с ней.

— Ч-черт… — пробормотала Вероника. — И ради чего это все?

— Месть. — Тимофей постучал пальцами по подоконнику. — На этот раз — никакого психического расстройства. В отличие от Сигнальщика… Один лишь расчет. Достаточно холодный. Забавно, как в жизни все устраивается. Ее бы никто не вычислил, или, по крайней мере, она могла бы скрыться безнаказанной, если бы не решила поступить по-человечески и искупить хотя бы часть вины.

— А как же ты ее вычислил?

— Съемка второго ролика.

— Что? — удивилась Вероника.

— В день, когда мы с Вованом снимали Полину. Перед сюжетом с ней режиссер решил по-быстрому, пока хороший свет, отснять Вована. А Вован в этом ролике говорил о том, что у него есть свидетель смерти Загорцева.

Вероника ахнула.

Тимофей кивнул:

— Софья видела тебя в студии. Видела в окно, как ты подбежала к Загорцеву. Столкнулась с тобой, когда ты вошла в гостиницу. А потом присутствовала при съемках ролика — вместе с Полиной. Соображает она быстро. Попросила у Агнии твой телефон, позвонила тебе…

— А имя Измайловой я назвала сама, — пробормотала Вероника.

— Да. Ей даже повод для встречи придумывать не пришлось.

На парковку задним ходом въехал автомобиль. Остановился. Но наружу никто не вышел. Водитель как будто ждал чего-то.

Солнце отсвечивало от лобового стекла, лица не было видно, но Тимофей узнал машину.

— Можно немного подробностей? — попросила Вероника.

Ее кровать стояла далеко от окна. Что происходит на парковке, Вероника не видела.

— Как ты сумел убедить полицию, что убийца — Софья?

Тимофей коротко рассказал всю историю. Когда он заканчивал, зажужжал его телефон. Тимофей посмотрел на экран:

— Вот, кстати. Еще кое-какие детали. Костюм курьера Софья купила на «Авито». Средство для дезинфекции, которым травила Ильичева, — то же самое, которым отравился ее муж. Взяла в гостинице — еще тогда, когда все это задумала. Вряд ли с этим были большие проблемы. А вот тебе повезло. У Софьи почти не осталось яда, концентрация оказалась очень мала.

— Н-да уж, — после небольшой паузы сказала Вероника. — А можно спросить, где, черт возьми, был ты, когда я умирала в парке?

— Точно не уверен… — Тимофей прислонился лбом к стеклу и закрыл глаза. — Может быть, кричал в вагоне метро, что не убивал своего отчима. Или валялся без сознания в луже собственной рвоты на перроне. А может, лежал на носилках…

— Господи, что случилось?! — Вероника с усилием приподнялась. — Как ты вообще мог кричать в вагоне? Это физически возможно?

— Сегодня я кричал на съемках телепередачи. Ты бы мной гордилась.

Вероника откинулась на подушку. Пробормотала:

— Так, ясно. Я умерла и переродилась в другом мире. Там, за окном — карета, запряженная пятеркой белоснежных лошадей, а на ступеньках нервно курит прекрасный принц, ожидая моего пробуждения. Так?

Боковое стекло машины опустилось, и наружу высунулась рука с сигаретой. Стряхнула пепел.

— Пожалуй, — хмыкнул Тимофей. — Скажи, Вероника, у тебя есть загранпаспорт?

— Предположим, осторожное да. А что?

— Хочешь познакомиться с моей мамой?

Вероника глухо закашлялась. И тут же в палату вошла медсестра с требованием очистить помещение. Тимофей покорно двинулся к выходу.

— Я куплю билеты на начало осени, — сказал он. — Жара спадет, ты успеешь восстановиться. Если тебе тут что-то понадобится — просто напиши мне. Сделай так, чтобы тебе вернули телефон. Ты ведь… умеешь делать так.

— Какие билеты? — выдавила Вероника. — Куда?!

— В Мюнхен, — улыбнулся ей Тимофей. — Но об этом — потом. Поправляйся.

Саша увидел, как едва заметная, но все же узнаваемая фигура Тимофея исчезла из окна.

Затянулся, щелчком отбросил окурок и завел мотор.

Не лучшее время выбрал, бывает. Лучше заехать позже. Или вообще не заезжать…

Черт его знает, как лучше.

Почему-то так и представлялось, что этот странный Тимофей сейчас, присев на край койки, обнимает Веронику. Девушки любят странных. Таких, чтоб вообще с приветом, не от мира сего.

Есть, конечно, другие девушки, которые западают на нормальных парней. С крепкой привязкой к реальности, с настоящей работой и хорошо просматривающимся будущим. Однако Саше почему-то всю дорогу везло на других. Тянуло к таким.

«Выброси ее из головы!» — велел он себе, выезжая с территории больницы.

И не выбросил.

Сигнальщик — персонаж романа В. Криптонова и М. Бачуровой «Сигнал из прошлого» (АСТ, 2023).