Телефон приглушенно тренькнул. Брю запустила руку под подушку, нащупала теплый пластик. Не сразу получилось сфокусировать взгляд. Сон не хотел отступать. Лицо Билла Каулитца[1] на заставке казалось размытым пятном.

Брю часто заморгала, прогоняя сонливость. Было раннее утро, солнце только-только пыталось лучами забраться в комнату, и комната казалась серой, унылой. Серые обои на стенах, серый потолок, серый письменный стол.

Усевшись в постели, Брю потерла ладонями лицо, зевнула и вновь поднесла к глазам телефон. Уведомление было всего лишь от аккаунта Габриэлы — вышел новый пост. Брю открыла ссылку и увидела фотографию, под которой уже собирались сотни лайков и комментов.

— Идиоты, — буркнула Брю.

Габриэла сидела на слоне и улыбалась в камеру. И что в этом такого особенного? Похожих фотографий в интернете можно найти тысячу штук. Неужели людям до такой степени лень гуглить, что они сидят днями в ожидании новой порции фоток от Габриэлы?

Окончательно проснувшись, Брю добавила свой лайк к полутысяче чужих. Никто не скажет, будто она завидует. Завидовать совершенно нечему! Вот если бы ее сестра и правда делала что-то особенное… Например, записала бы песню, которая вот-вот станет хитом…

Брю открыла почтовое приложение, проверила входящие, но там было пусто. Так же пусто, как и в папке «спам».

«Это ничего, — успокоила себя Брю. — Я отправила трек всего неделю назад. Им наверняка приходят сотни таких каждый день. До моего просто пока не добрались».

Письменный стол Брю был оборудован под мини-студию. Звукопоглощающий экран, микрофон с поп-фильтром, мощный компьютер. Подарок от Габриэлы на прошлый день рождения. Брю всего лишь обмолвилась, что хотела бы попробовать записывать песни, а Габриэла запомнила. Она всегда все запоминает…

Музыку написал один парень из Берлина — Брю познакомилась с ним в Сети. Ему понравился ее голос, к тому же Брю приврала, будто у нее есть знакомые в звукозаписывающей компании. Трек они сделали за три дня, и вот уже прошла неделя, как от звукозаписывающих компаний нет ответа.

Пару дней назад Брю, не выдержав, тайком от соавтора выложила трек на SoundCloud. Если верить статистике, кто-то прослушал его пару раз — и это всё. Ну то есть пока — всё…

Брю встала с кровати. Шлепая босыми ногами, направилась к ванной комнате. Ее сопровождали развешанные на стенах семейные фотографии. То есть якобы семейные. Практически с каждой из них улыбалась Габриэла.

Габриэла демонстрирует диплом с отличием, стоя перед Мюнхенским университетом Людвига-Максимилиана. Габриэла раздает автографы на презентации своей первой книги о путешествиях. Габриэла в какой-то африканской деревне в окружении местных детишек…

Поставив чайник в кухне, Брю вышла на крыльцо, выгребла из почтового ящика стопку листовок и конвертов. Вернувшись, рассыпала конверты по кухонному островку и стала перебирать. Счета… Реклама… Предложение от банка…

Один конверт выделялся среди остальных. Так сильно, что показался Брю чем-то инородным, как будто попавшим в их почтовый ящик по ошибке. Это было личное письмо, и адресовано оно было Брюнхильде Крюгер. Адрес и имя получателя были выведены от руки, странным витиеватым почерком, как будто отправитель учился писать веке в восемнадцатом. А обратного адреса не было вовсе.

Чайник начал сипеть, прочищая горло перед тем, как засвистеть в полную силу. Брю его не слышала. Сердце замерло от странного, какого-то тревожного ожидания. Она надорвала конверт и вытряхнула на стол сложенный вдвое лист тонкой, почти прозрачной бумаги.

Развернув лист, Брю прочитала письмо. Это не заняло у нее много времени. Там было всего восемь слов, если считать за слово предлог.

Визг Брю раздался одновременно со свистом закипевшего чайника.

Путешествовать бизнес-классом до сих пор Веронике не доводилось. На том, чтобы занять эти места, настоял Тимофей. Не из-за тяги к комфорту — с его непритязательностью он прекрасно чувствовал бы себя и в неоткидывающемся кресле последнего ряда.

«В бизнес-классе — два места, — сказал Тимофей. — На других рядах мест больше».

«…и рядом с нами сядут посторонние люди, — поняла Вероника. — Господи боже, какой кошмар».

Больше она вопросов не задавала. Купила билеты, перед вылетом зарегистрировалась на рейс, в аэропорту отвела Тишу в лаунж-зону, чтобы не мучился, ожидая вылета в толпе, а сейчас наконец уселась в широкое удобное кресло. Попросила бортпроводницу принести воды и с удовольствием вытянула ноги.

Покосилась на Тимофея. Тот, отгородившись от мира наушниками, с каменным выражением лица смотрел в окно.

— Тиш? — Вероника потрогала его за рукав.

Тимофей вопросительно обернулся и вынул один наушник.

— Ты обещал рассказать, кто такая Габриэла.

Тимофей вздохнул. Остановил очередную занудную хрень, которую слушал вместо музыки. На вкладках в телефоне выбрал поисковик, набрал латинскими буквами:

Фамилию Габриэлы набирать не пришлось: поисковик услужливо показал ее уже в четвертой строчке. Тимофей коснулся вкладки и протянул смартфон Веронике.

Со страницы задорно улыбалась загорелая красотка, одетая в футболку и рваные джинсы, порванность которых — судя по бренду — равнялась примерно десяти прожиточным минимумам городка, в котором родилась и выросла Вероника. Переводом страницы Тимофей, как обычно, не озаботился, но цифры в переводе и не нуждались.

— Шесть миллионов подписчиков?! — ахнула Вероника. — Ни фига себе у тебя подруги.

— Шесть миллионов сто двадцать три тысячи — во-первых, — поправил Тимофей. — Во-вторых, Габриэла — не моя подруга. Мы не общались четырнадцать лет. Я не следил за ее судьбой и до недавнего времени понятия не имел, чем она занимается.

— А чем она занимается?

Тимофей кивнул на смартфон у Вероники в руках:

— Там все написано.

— Там по-английски написано.

— По-немецки.

— Неважно! Трудно ответить, что ли?

Тимофей вздохнул. Секунду поколебался — видимо, решая, отвечать Веронике или заставить ее изучать вопрос самостоятельно. Но в итоге решил, что открыть рот — предпочтительнее, чем позволить Веронике дальше копаться в его смартфоне.

— Габриэла — блогер. Ведет канал о путешествиях.

— О как. — Вероника посмотрела на Тимофея с интересом. — Популярный блогер? И что же мне это напоминает?

Тимофей поморщился:

— Если ты намекаешь на меня, то между моей работой и работой Габриэлы нет ничего общего. Формально я действительно отношусь к блогерам, но не веду свой канал самостоятельно. Я не общаюсь с подписчиками и уклоняюсь от любой публичной деятельности. Этим участком занимаетесь вы с Вованом.

— Подумаешь! — фыркнула Вероника. — Какая разница?

— Огромная. Габриэле — судя по тому, что я вижу на ее странице, — нравится быть популярной. Я же воспринимаю популярность как неизбежное зло.

Вероника пожала плечами:

— Не убедил, но ладно. А почему вы не общались четырнадцать лет?

Тимофей снова помедлил с ответом. Отозвался неохотно:

— Потому что Габриэла была моей одноклассницей. После того, как меня перевели в другую школу, точек соприкосновения у нас не осталось.

— Ну конечно, — пробормотала Вероника. — Телефон, соцсети — это ведь все для слабаков. Какие уж тут точки соприкосновения, и правда. Откуда им взяться…

Чем более явно Тимофей уклонялся от рассказа о Габриэле, тем интереснее становилось Веронике. Шутка ли: впервые за четыре года она узнала, что в Тишиной жизни был период, когда он близко общался с представительницей женского пола! И неважно, что ему тогда было… сколько, тринадцать лет? Да, около того. Совершенно неважно!

Вероника еще раз взглянула на фото Габриэлы. Приблизив его и тщательно рассмотрев, вынуждена была признать, что придраться не к чему. Никаких силиконовых губ, накладных ресниц и татуажа бровей. Стройная, ухоженная брюнетка с модной стрижкой и почти незаметным макияжем.

Девушка с ног до головы была упакована в стильные, идеально подобранные шмотки (названия брендов присутствовали там же, на странице). На заднем фоне плескалось нереально синее море. Габриэла стояла, небрежно облокотившись о борт белоснежной яхты.

Прочие фотографии на странице оказались не менее шикарными. Менялся фон — заснеженные горы, бескрайняя пустыня, буйная зелень джунглей, развалины древних городов и неоновые огни мегаполисов. Не менялась только внешность Габриэлы. Ти´шина подруга детства выглядела настолько безупречно, что Вероника невольно сжала руки в кулаки: перед отъездом до того забегалась, что не успела обновить маникюр.

— Как-то странно получается, — обронила Вероника, делая вид, что ей это вообще-то совершенно безразлично. — Вы с этой Габриэлой не общались четырнадцать лет, а потом она вдруг обратилась к твоей маме и объявила, что ей нужна твоя помощь?

Тимофей пожал плечами:

— Не вижу противоречий. То, что я не следил за судьбой Габриэлы, не означает, что она не интересовалась моей. Габриэла всегда была любопытной. И, видимо, знала, чем я занимаюсь.

— Все равно ерунда какая-то. Ты — в России, она — в Германии. Неужели ей проще вызвать тебя — с которым не виделась четырнадцать лет, — чем нанять детектива по месту жительства?

— Проще обратиться в мюнхенское сыскное агентство, — кивнул Тимофей, — безусловно.

— Но Габриэла, тем не менее, обратилась к тебе.

— Не ко мне, а к моей маме. Они, как я понял, время от времени общались.

— Ну о’кей, попросила маму вызвать тебя — неважно. Почему она так поступила? Настолько не доверяет местным службам?

— Скорее, доверяет мне.

— О. — Вероника подняла на Тимофея делано-восхищенный взгляд, поаплодировала. — Поздравляю! Твои расследования выглядят так впечатляюще…

— Думаю, новые расследования тут ни при чем.

— Новые? — удивилась Вероника.

— Скорее, Габриэла помнит о старом расследовании.

— То есть ты и раньше занимался расследованиями? А почему мне не говорил?

— Я не занимался расследованияМИ. — Тимофей выделил голосом последний слог. — Это был единственный случай.

— Но… — Вероника растерялась окончательно. — Если об этом расследовании помнит Габриэла, то…

— Да. Четырнадцать лет назад. Мы с ней оба были детьми. Габриэла мне помогала.

Вероника фыркнула:

— И что же вы такое расследовали, интересно? Пропажу шоколадки из школьного рюкзака?

— Почти. Меня обвиняли в убийстве.

— Что?! — Вероника вытаращила глаза.

— Напитки, пожалуйста? — В проходе рядом с ними остановилась бортпроводница, толкающая перед собой тележку.

Тимофей отрицательно мотнул головой и отвернулся к окну.

После того как Вероника приняла из рук девушки стаканчик с соком и дождалась, пока та покатит тележку дальше, она попробовала снова обратиться к Тимофею. Но он уже сидел в наушниках с закрытыми глазами.

Вероника вздохнула. Она слишком хорошо знала, что это означает.

Если Тиша закрыл глаза, трогать его бесполезно. Он вернется в окружающую действительность не раньше, чем захочет этого сам.

Рюкзак…

Странно — из памяти давно стерлись имена и лица учителей и одноклассников. Он не помнит, где находилась школа; если окажется в этом районе снова, найти ее самостоятельно не сумеет. Но рюкзак, свой школьный рюкзак, тот, с которым приехал из России, помнит до сих пор.

Рюкзак ему купила бабушка, еще в начальной школе. Это был подарок на первое сентября. Темно-синий, с дурацкой картинкой из мультика, изображающей машинку с человеческими глазами. Стандартная логика родителей и бабушек: мальчик должен любить машинки.

Тимофей не любил машинки и мультики про них не смотрел. Он вообще не смотрел мультиков.

Самым приятным в рюкзаке оказалось то, что картинка с него быстро стерлась. Через полгода от нее остался только смазанный силуэт. Когда родители объявили, что они уезжают жить в Германию, рюкзак Тимофей взял с собой. Сложил туда самое необходимое: свой дневник — он тогда вел бумажный дневник, — нужные книги, папку, в которой собирал вырезки из журналов. Он и в школу пошел с этим рюкзаком — хотя мама притащила откуда-то новый, бесплатный, выданный социальной службой.

К рюкзаку те придурки и докопались. Если бы не было рюкзака, они, конечно, нашли бы другой повод. Но рюкзак — был. И другой повод искать не пришлось.

Тимофей тогда плохо знал язык. Два месяца занятий, организованных службой адаптации эмигрантов, — срок явно недостаточный для того, чтобы начать свободно говорить. Но свободное владение языком в данном случае и не требовалось.

— Что это за (…)?!

— В какой (…) он это нашел?!

— Надо выбить из него (…)!

Рюкзак Тимофея пацаны-одноклассники перекидывали друг другу. Это было непривычно: в старой школе, в России, его не трогали. В старую школу он перешел из детского сада, попал в один класс с несколькими ребятами, которые хорошо его знали. Не трогали странного одноклассника сами и, вероятно, сумели донести до других, что этого делать не стоит. В новой школе его не знали.

Развлечение с перекидыванием рюкзака не было для Тимофея чем-то из ряда вон выходящим. Ему и прежде доводилось наблюдать подобные сцены, и он тогда искренне не понимал плачущих, мечущихся между гогочущими палачами хозяев рюкзаков. Понятно же, что терпения у этих идиотов — кот наплакал. Нужно просто подождать, пока они наиграются. А будешь метаться — только еще больше их раззадоришь.

Тимофей отошел в сторону и скрестил руки на груди, выжидая. Заметил на себе недоуменные взгляды одноклассников — они явно не рассчитывали на такую реакцию. Весьма вероятно, что развлечение скоро сошло бы на нет.

Но тут из рюкзака выскочил мячик. Оранжевый, из пористой резины, разрисованный цветочками. Это был подарок Вероники. Тот, кто стоял ближе всех к выскочившему мячику, метнул на него хищный взгляд.

И Тимофей не выдержал. Рюкзак — черт с ним. Но позволить чужим мерзким лапам схватить мячик, который подарила Вероника, показалось кощунством.

Он бросился к мячику. Тот урод, с самым тупым и мерзким взглядом, был к этому готов. Он подставил Тимофею подножку. Тимофей растянулся на полу, а урод схватил мячик. Показал его Тимофею, заржал и перекинул товарищу — вместо рюкзака.

Что было дальше, Тимофей не помнил. Дальше был провал.

Следующий кадр — Тимофей сидит вместе с матерью в кабинете директора школы. Рядом охают и качают головами какие-то тетки. Школьный психолог, представитель социальной службы, черт их знает, кто еще. Теток много, и каждая считает своим долгом высказаться. Говорят они быстро, Тимофей понимает едва ли половину. Но о смысле догадаться несложно.

— Вы обязаны были предупредить нас о том, что у ребенка случаются припадки!

— Но это происходит очень редко… Их не было уже почти год!

На маму жалко смотреть. Так бывает каждый раз, когда он ведет себя «как звереныш». В такие минуты Тимофей думает, как же сильно мама жалеет о том, что его родила.

— Мы работаем над этим. Мы занимаемся с психологом. Прогресс очень серьезный, если хотите, я могу предоставить справку…

— Предоставьте лучше адекватное поведение ребенка, фрау Бурлакофф. Иначе нам придется с вами расстаться.

Тимофей сидит, опустив голову. Он уже понял, что из школы его не выгонят, хотя сам этому только обрадовался бы. Но для мамы важно, чтобы он туда ходил. Чтобы учился «как все», чтобы общался «с нормальными детьми».

«Тебя же выгонят!» — это, по маминому мнению, самое страшное, что может с ним случиться. Читать учебники и выполнять задания дома самостоятельно мама не разрешает. Она свято верит всему, что говорит психолог. А психолог говорит, что Тимофею необходимо адаптироваться в непривычной среде. И для этого очень важны, просто жизненно необходимы социальные контакты.

Психологу невозможно объяснить, что для Тимофея непривычна и некомфортна любая среда, в которой приходится общаться с людьми. Он не понимает людей. Люди не понимают его. Это аксиома, против которой не попрешь. И никакие трижды проклятые контакты тут не помогут. Не излечат его от припадков — уж точно.

Припадки. Сам Тимофей привык называть это «провалами». Состояние, когда он будто проваливается в другую реальность. А вынырнув из нее, не помнит, что с ним было.

«Пиковое эмоциональное состояние порождает неосознанное желание уйти от реальности» — эти слова психолога он выучил еще в раннем детстве.

Иногда просто впадал в подобие анабиоза и переставал реагировать на внешние раздражители. А иногда уход от реальности провоцировал агрессию. Тимофей дрался, кусался, во втором классе попытался задушить учительницу. На самом скучном из всех возможных уроков — рисовании — он, вместо того чтобы раскрашивать дурацкую открытку на Восьмое марта, записывал в дневнике размышления о том, что бесконечность на самом деле — конечна.

Учительница на Тимофея накричала, отобрала дневник и пообещала, что выкинет «эту дрянь» в окно. На то, чтобы задушить учительницу ее же шейным платком, сил у него, конечно, не хватило.

Психолог советовал не называть припадки — припадками. Он сам и мама с его подачи говорили: «сложная ситуация».

Мир взрослых лицемерен. Взрослым нравится прятаться за красивыми словами и обтекаемыми формулировками… Странно. Ведь красота формулировок никак не влияет на суть явления. Но в мире взрослых много странного и нелепого, к этому Тимофей привык.

Ему ко многому пришлось привыкнуть. И это угнетало — чем дальше, тем больше. Давило ощущением какой-то глобальной несправедливости. И пониманием того, что бороться против нее бесполезно, его все равно никто не услышит.

Психолог старался. Назначал лекарства и сеансы терапии. Тимофея вывозили на природу, в контактные зоопарки, записывали в миллион идиотских кружков. Пичкали все новыми таблетками.

От каких-то препаратов ему постоянно хотелось спать, другие вызывали аллергию и расстройство желудка. Но мама не прекращала борьбу. Она поставила перед собой цель — вылечить сына, превратить его в «нормального человека», и шла к этой цели напролом. В итоге припадки действительно стали реже, а потом вовсе сошли на нет.

Психолог праздновал победу. Откуда ему было знать, что победил не он? Победила девочка, которая жила напротив. Вероника.

Когда в жизни Тимофея появилась Вероника, ему стало легче. Вероника понимала людей. Она сама была одной из них — в отличие от него, «инопланетянина», как в сердцах называла Тимофея мама.

«Инопланетство» нового друга Веронику, единственную из всех, кто его окружал, почему-то не раздражало. Ей было не сложно и даже весело разъяснять Тимофею странные слова и поведение людей.

Вероника училась в другом классе, она была на год младше Тимофея, но на переменах неизменно оказывалась рядом с ним. Когда их впервые попробовали дразнить «женихом и невестой», гордо объявила: «Ну да! Тиша станет великим ученым, я выйду за него замуж, и мы уедем жить на остров Баунти, который в рекламе показывают! А если тебе завидно — молчи, за умного сойдешь». Запас подобных словечек Вероника всегда держала наготове.

Припадков не стало потому, что с Вероникой в жизни Тимофея появилось нечто вроде прослойки между ним и окружающим миром. Прикасаться к миру стало не так больно. Не так остро… Многое стало «не так».

А после переезда прослойка в виде Вероники исчезла. Потому и случился припадок — а вовсе не оттого, что Тимофей перестал пить таблетки. Он почти год назад перестал их пить! Но не рассказывать же об этом психологу.

Тимофей и прежде, в России, не говорил врачам о Веронике. А уж тут… Психолог — солидный, седовласый поляк, худо-бедно умеющий говорить по-русски, понятия не имел, кто такая Вероника.

Войдя в вестибюль гостиницы, Тимофей остановился и выразительно посмотрел на Веронику. Та ответила ему удивленным взглядом:

— Что? Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Она сама везла свой чемодан на колесиках, наслаждаясь самоощущением просвещенной европейской дамы, которая пользуется абсолютно равными правами с мужчинами. Тимофей приехал с одним лишь рюкзаком, куда, похоже, кроме ноутбука поместилась только смена белья.

— Это же… твоя работа, — сказал Тимофей, взглядом указав на стойку, за которой улыбалась миловидная шатенка в пиджаке с бейджиком.

Вероника смерила шатенку взглядом, бегло улыбнулась в ответ и обратилась к непосредственному начальству:

— Слушай, когда я откликалась на вакансию, там ничего не было сказано про владение немецким языком!

— Ты не откликалась на вакансию, — немедленно ответил Тимофей. — Я сам написал тебе и позвал…

«Господи, какой же он зануда! — мысленно закатила глаза Вероника. — Это ведь сейчас на полчаса лекция».

Впрочем, Тимофей уложился быстрее.

— Я думаю, она поймет английский, — обнадежил он Веронику под конец своего «пламенного» спича.

— Про английский в описании вакансии тоже ничего не было, — с ангельским выражением лица отозвалась Вероника и, прежде чем Тимофей успел что-то возразить, покатила чемодан к стойке.

Девушка поприветствовала ее словесной конструкцией, напомнившей громыхание танков по полям сражений.

— Хай! — растянула губы Вероника. — Ви вонт ту лив хиа. Ай энд май бойфренд. Кэн ду ю хелп ас?

— Я ведь забронировал номера! — процедил сквозь зубы Тимофей, материализовавшись рядом. — Тебе нужно было всего лишь показать паспорта!

И он выложил на стойку свой.

— Так бы и сказал. — Вероника полезла в карман за документами и подмигнула девушке: — Руссо туристо!

Девушка ни разу не изменилась в лице, пока вбивала в компьютер данные. Видимо, и не таких чудиков видела на своем посту. А вот Вероника подобной выдержкой похвастаться не могла. Поэтому у нее буквально челюсть отвисла, когда девушка на чистейшем русском сказала:

— Пожалуйста, вот ключи от ваших номеров, лифт в конце вестибюля, третий этаж. Завтрак — с восьми до одиннадцати, в ресторане на первом этаже. Желаю вам приятного времяпрепровождения. Более подробную информацию о проживании и пароль от вай-фай вы найдете на карточке на столе…

— Вы русская? — выпалила Вероника.

Не услышала, а почувствовала, как тяжко вздыхает Тимофей. Ну да, тупой вопрос. Что поделать, не всем быть гениальными сыщиками Неонами.

— Я студентка, по обмену, — сказала девушка.

— Кру-у-уто, — протянула Вероника, не зная, что именно считает крутым в этой ситуации.

— Кстати, — спохватилась студентка по обмену. — Господин Бурлаков, вам просили передать письмо.

— Письмо? — дернулся Тимофей.

Вероника демонстративно вздохнула, но Тимофей даже не взглянул в ее сторону. Он схватил белый, без марки, конверт, на котором от руки была написана только его фамилия латиницей.

— Спасибо, — сухо сказал Тимофей и двинулся к лифту. Вероника поторопилась за ним, сжигаемая любопытством.

Войдя в номер, Тимофей первым делом отыскал карточку с паролем от беспроводного интернета и ввел нужные комбинации в телефон и ноутбук. Когда у тебя проблемы с общением с живыми людьми, интернет — твое лучшее и единственное оружие. А оружие нужно всегда держать под рукой, в полной боевой готовности. Иначе какой в нем смысл?

Сжимая письмо в руках, Тимофей сел на кровать. Он долго смотрел на конверт, где знакомой рукой была выведена его фамилия. Потом — на свои руки, которые дрожали.

Прошлое снова накатывало на него. Он знал, что поездка будет тяжелой, но также знал, что не сможет от нее отказаться. Некоторые долги нужно закрывать. По крайней мере, те из них, которые ты считаешь долгами.

Медленно Тимофей вскрыл конверт и достал сложенный лист бумаги. Лист был вырван из середины тетради в клетку, как будто письмо написала школьница. Школьницей Тимофей ее и запомнил.

Тимофей посмотрел на заставку с часами, бегающую по заблокированному экрану ноутбука. Часы показывали начало второго по местному времени. Он думал, у него будет время, чтобы подсоединиться к этому городу. Почувствовать его, прежде чем заговорить с кем-то из прежней жизни… Пока же он чувствовал себя повисшим в вакууме и невесомости.

— Это ведь твой?

Она догнала Тимофея, когда тот шел из школы. Остановилась перед ним и протянула руку. На ладони девочки лежал оранжевый мячик.

— Ты знаешь, что мой. — Он говорил тогда с жутким акцентом. — Иначе не подошла бы ко мне.

Девочка насупилась:

— Я хотела тебе помочь.

— Тогда просто отдай.

Девочка, помедлив, протянула Тимофею мячик.

— Спасибо. — Он спрятал мяч в рюкзак.

— Меня зовут Габриэла, — сказала девочка.

Еще полгода назад он промолчал бы — как молчал, получая любую информацию, которая его не интересовала. Но на курсах адаптации столько раз приходилось произносить отзыв на этот пароль, что нужные слова вылетели сами:

— Очень приятно. Меня зовут Тим.

— Я знаю. — Девочка улыбнулась. — Фрау Беккер говорила, как тебя зовут. Мы же с тобой учимся в одном классе. Ты, наверное, меня пока просто не запомнил… Не обращай внимания на Нойманна и других дураков! Они напугались тебя и больше не полезут.

— Ты была там? — спросил Тимофей.

— Да. Случайно увидела, как они кидают твой рюкзак. Побежала звать фрау Беккер, но, когда она пришла, ты уже сцепился с этим идиотом. А потом фрау Беккер сказала, что ты не в себе, и я побежала звать врача. Что с тобой было? — Габриэла заглянула ему в лицо.

— А что сказал врач?

— Что это нервный припадок.

— Он прав. Так и есть.

— Нервный — потому что эти дураки тебя довели, да? — Габриэла смотрела на него с сочувствием. — Я все рассказала фрау Беккер! Нойманн пытался говорить, что ты первый на него напал, но я сказала, что видела, как они над тобой издевались. Сказала, что, если надо, я готова пойти к фрау Зигфрид и еще раз все подтвердить. Но к фрау Зигфрид меня не позвали. А когда из коридора все ушли, я увидела мячик. И сразу поняла, что это твой. У меня есть старший брат, он полицейский. Он сказал, что, если родители Нойманна нажалуются, тебя могут исключить из школы. — Габриэла замолчала, вопросительно глядя на него.

Тимофей тоже молчал. Он не понимал, чего она хочет. Она ведь не задавала вопросов.

— Ну? — наконец спросила Габриэла.

— Что?

— Тебя ведь не исключили?

— По-видимому, нет. Если позволили сегодня присутствовать на уроках.

Габриэла прыснула, вдруг до ужаса напомнив этим Веронику. Сказала:

— А ты смешной. Знаешь, я решила, что буду за тебя заступаться. Подруга моего брата работает в службе поддержки эмигрантов. Она говорит, что среди вас немало хороших людей, и таким людям надо помогать. Что у себя дома вам жилось плохо, поэтому вы и переехали. Если Нойманн опять полезет к тебе, я скажу, что пожалуюсь брату. У тебя есть братья или сестры?

— Нет.

— А у меня и брат, и сестра! Брат уже взрослый, а сестренка пока только в начальной школе. Хочешь как-нибудь прийти ко мне в гости?..

Габриэла сидела на диване в вестибюле отеля и бездумно проматывала френдленту на смартфоне, хотя мысли ее были далеки от мельтешащих перед глазами картинок. Это действие было для нее чем-то вроде перебирания четок — инструментом для погружения в транс. Впрочем, как и для многих других, надо полагать.

Жизнь, до недавних пор напоминающая безупречно ровное скоростное шоссе, уводящее к горизонту, внезапно превратилась в выщербленную плохо освещенную дорогу, петляющую по району, где лучше не забывать блокировать двери.

Последний пост Габриэла сделала неделю назад, и под ним набралось уже несколько сотен тысяч комментариев. Медленно, но верно зарождалось недовольство. Люди ждали от нее новостей. Габриэла сделала себе имя как блогер-путешественник, и миллионы людей, лишенные возможности уехать дальше пригорода, с ее помощью познавали мир.

Была, впрочем, и небольшая часть тех, кто мог позволить себе путешествия, — эти смотрели ее видео, чтобы решить, стоит ли им ехать туда-то и туда-то.

Были и хейтеры, уверяющие, что подписчикам интересна только ее смазливая мордашка. Что ж… Может, они и недалеки от истины. В этой нише работает много людей, но Габриэла оставила позади большинство из них и сделала это сама, без спонсоров, без маркетингового отдела. И не так уж важно, с помощью чего она добилась того, чего добилась. Сомневаться в себе ее в детстве забыли научить, да и потом как-то не сложилось.

Но вот теперь, когда она собралась, быть может, в самое важное путешествие в своей жизни, случилось все это. Брю…

Габриэла стиснула смартфон так, что стекло едва не треснуло. Вспомнила выражение лица мамы, когда та говорила: «Ты же не уедешь? Ты же не оставишь сестру в таком состоянии? Мы — семья, нам нужно держаться вместе!»

«Держаться» у Габриэлы получалось плохо. Зато она умела решать проблемы. Если не получается решить проблему одним способом — реши ее десятью другими. Таким было ее жизненное кредо.

Движение. Габриэла вскинула ресницы. Девушка на ресепшене — та, с акцентом, — сменилась, уступив пост другой, постарше, и исчезла из виду. Прозвучал мелодичный сигнал, открылись двери лифта, оттуда вышел молодой мужчина в деловом костюме без галстука и пошел к дверям. На ходу он быстро набирал какой-то текст в смартфоне, не глядя по сторонам, полагая, будто весь мир расступается перед ним.

Нет, это — точно не Тим.

«А если — он? — заорал внутренний голос, когда мужчина вышел в стеклянные двери гостиницы. — Что, если ты ошиблась? Вы не виделись четырнадцать лет! Он сейчас может быть совершенно другим. Он может быть хоть хрупким очкариком в мятом пиджаке из секонд-хенда, хоть загоревшим в солярии качком в обтягивающей майке, хоть этим самым бизнесменом, договаривающимся о деловой встрече по дороге на деловую встречу!»

Габриэла закрыла глаза, сделала глубокий вдох, потом — выдох и пожелала себе заткнуться.

Это — не Тим. Просто потому, что не может быть им. Это не тот, кто спустя столько лет и столько событий приедет в чужую страну, дабы оказать услугу почти чужому человеку, не получив с этого никакой выгоды.

Вновь прозвучал сигнал, и Габриэла открыла глаза. Сердце подпрыгнуло куда-то в область горла и затрепыхалось там, как птица, попавшая в западню.

Парень, вышедший из лифта, напоминал бы уголовника, если бы не взгляд. Взгляд был отрешенный, задумчивый. У уголовников взгляды не такие, эти ребята привыкли всегда быть начеку.

Стриженный под машинку парень был одет в джинсы, серую футболку без принта и ветровку. Джинсы были длинноваты, подшить или подвернуть их он не догадался.

Габриэла встала. Уже сделав первый шаг навстречу, она заметила, что парень не один. Рядом с ним шла девушка с длинными светлыми волосами. Красивая… По идее, это она должна была первой бросаться в глаза, и ей это, кажется, было делом привычным. Но Габриэлу интересовала не она.

— Тим, — сказала она, остановившись перед парнем.

Он замер, внимательно осмотрел, даже ощупал взглядом ее лицо.

— Габриэла, — сказал тем же тоном, каким прочитал бы название стирального порошка в супермаркете. — Я очень рад тебя видеть.

«Нет, ему не плевать, — успокоила себя Габриэла. — Просто Тим — это Тим».

Она заставила себя улыбнуться и весело сказать:

— За четырнадцать лет твой немецкий лучше не стал!

Немецкая речь оглушила Веронику. Тиша отвечал мало, редко. В его исполнении фразы на чужом языке звучали как проклятия, но Габриэла в ответ только звонко смеялась и продолжала трещать, как «шмайссер». Разумеется, о том, чтобы представить Веронику, Тиша даже не задумался. Вероника не обиделась — она хорошо знала, какие сложные отношения связывают его с правилами поведения в обществе.

И все-таки при виде этой оживленно жестикулирующей красотки — в жизни Габриэла выглядела ничуть не хуже, чем на фото, — сердце неприятно зацарапало. Вот только что они с Тишей были тут, в чужой стране, вдвоем. А теперь Вероника осталась одна. Она незаметно отошла в сторону, чтобы не мешать «голубкам», как мысленно окрестила эту пару. И на кого-то натолкнулась спиной.

— Сорри, — дернулась Вероника и, повернувшись, увидела знакомую девушку со стойки. Только теперь та была в кроссовках, легком платье до колена и наброшенной поверх джинсовке.

— Да фигня, — улыбнулась та, и улыбка ее была теперь совершенно другой — не дежурной, а располагающей к себе. — А вы тут, типа, отдыхать или по делам? Ничего, что я пристала? Просто не каждый день соотечественников встретишь.

— По делам, — вздохнула Вероника. — Мы всегда по делам…

— Ясно. Меня Ксенией зовут.

— Вероника.

— Вероника, а у тебя какие планы на вечер? Тут недалеко прикольный клуб есть, можно сходить. Ниче такого, но место приличное. И русскоговорящих там много.

— Вряд ли, — сказала Вероника, бросив сумрачный взгляд на Тимофея. — Он меня в свои планы не посвящает. Не знаю, когда ему взбредет в голову меня вызвать.

Ксения внимательно посмотрела на Тимофея с Габриэлой — которая как раз подняла руку и как бы невзначай коснулась Тишиного плеча, не переставая что-то говорить.

— Это, конечно, не мое дело, но зря ты позволяешь своему парню так с собой обходиться, — с чувством сказала Ксения. — Ты заслуживаешь лучшего.

— Он не мой парень! — почему-то покраснела Вероника. — Он мой… — Она на несколько секунд зависла, потом вспомнила социально-приемлемое обозначение для связавших ее с Тишей непростых отношений. — Он мой начальник.

— Ну да, — как-то странно фыркнула Ксения. — Ладно, если надумаешь в клуб — попроси девчонок на ресепшене, чтобы меня набрали. Покеда.

И она двинулась было прочь.

— Постой! — Вероника схватила ее за руку. — Слушай, а ты ведь понимаешь по-местному?

— Я ващет DSH сдавала, — похвасталась Ксения.

DSH так DSH, сдавала так сдавала. Вероника не стала расспрашивать, что сия аббревиатура обозначает, сообразила, что не стеклотару.

— Можешь послушать, о чем они говорят?

— Да без проблем!

Ксения решительно двинулась к болтающей в режиме монолога паре. Вдруг у нее с плеча совершенно случайно соскользнула сумочка и упала. Ксения тут же опустилась на корточки. Заметила, что со шнурками кроссовок что-то не так. Потом, встав, достала из сумочки телефон, что-то там потыкала и вернулась.

Вероника мысленно поставила ей десять баллов из десяти за проявленный артистизм. Хоть к Вовану в пару бери, в роликах сниматься.

— Знач, так, — сказала Ксения, вернувшись к Веронике. — Стратегия «бедная овечка».

— Чего? — выпучила глаза Вероника.

— Болтает про какую-то свою сестру, у которой страшные неприятности и которой нужна серьезная помощь. Зовет куда-то там ехать в пригород. Стопудов никакой сестры или нет, или та вообще не в курсе про свои проблемы. Короче, если вдруг сегодня соберется куда-то «по делам» без тебя — можешь искать его у нее в койке.

— А он чего? — спросила Вероника, не став лишний раз напоминать про свои исключительно рабочие отношения с Тимофеем. — Он же что-то отвечал.

— Спросил, есть ли там гостиница, — фыркнула Ксения. — В пригороде…

Вероника робко надеялась, что Габриэла как-нибудь рассосется в течение часа. Увы, она оказалась дамой настойчивой. Хотя, с другой стороны, чего еще можно ожидать от блогерши с шестью миллионами фолловеров, которая сама делает все, не стесняясь даже светить лицом на камеру.

Противостоять такому напору Тимофей не мог чисто физически, а Вероника — в силу языкового барьера. В результате все трое оказались в ресторанчике неподалеку от отеля. Был ли это поздний обед или ранний ужин, понять было сложно.

Раскрыв меню, Вероника с облегчением увидела, что важнейшая информация дублируется на английском. Тыкая пальцем в картинки, заказала овощной суп и сырную тарелку. Отказалась от выбранного Габриэлой вина. Только после этого Габриэла соизволила обратить на нее внимание и что-то сказала.

Ответил ей Тимофей. Вероника пнула его под столом, и Тимофей обратил к ней свой терпеливый взор.

— Это запрос на общение? — поинтересовался он.

— Нет, это ты меня бесишь, — огрызнулась Вероника. — Что она спросила?

— Спросила, не на диете ли ты. Я ответил, что ты недавно пережила серьезное отравление, поэтому пока твой рацион сильно ограничен, не говоря уж об алкоголе.

— Ты мог бы перевести мне ее вопрос! — возмутилась Вероника.

— И что бы ты ответила?

— Что меня недавно отравила сумасшедшая вдова-проститутка из-за твоих панических атак, и я теперь вынуждена питаться всякой безвкусной дрянью!

— Я так и сказал. К чему была совершенно излишняя коммуникация?

Вероника задохнулась от возмущения. Секунд десять она лихорадочно размышляла, что сказать, чтобы пробить эту стену холодного безразличия. Потом вспомнила, что пробитой ее не видела никогда, и сдалась.

— Не буду мешать вашей неизлишней коммуникации, — мрачно сказала она, встав из-за стола. — Ищ виль, ду хаст, ду рич су гут, — добавила, обратившись к обалдевшей Габриэле.

И пошла к выходу из ресторана, по пути чуть не столкнувшись с официантом, который нес ее суп.

Добравшись до гостиницы, Вероника подошла к стойке, облокотилась на нее и попросила позвонить Ксении. Судя по результату, попросила вполне сносно: девушка-администратор подняла трубку, набрала длинный номер и, сказав пару фраз, протянула трубку Веронике.

— Але, подруга, это ты? — послышался знакомый голос. — Надумала?

— Живем один раз, — отважно ответила Вероника. — Куда идти?

— Жди в лобби на первом этаже, я на такси приеду. Десять минут!

Было уже темно, когда Вероника, опираясь на руку Ксении, вышла на свежий воздух. Она едва успела отойти на два шага от парадного входа и склониться над урной — ее вырвало.

— Бли-и-ин, — прокомментировала растерянная Ксения. — Ты чего не предупредила, что тебе пить-то нельзя? Пипец… Скорую вызвать? У тебя есть туристическая страховка?

— Н-не надо, — пробормотала Вероника, которую вдруг начало знобить.

Дрожащей рукой она достала телефон, разблокировала и протянула Ксении.

— П-п-позвони Тише. Вот его номер.

— «Тише»?

— Угу.

— Это, типа, твой начальник?

Вместо ответа Веронику сотряс еще один сильнейший спазм. В желудке, судя по ощущениям, завелась ржавая бензопила. Когда получилось вновь воспринимать окружающий мир, Вероника услышала голос Ксении:

— Э-э-э… Здрасьте! Это Ксения, администратор с ресепшена «Интерконтиненталь». Я тут с Вероникой, ей фигово… Адрес? Записывайте…

Откровенно говоря, Вероника думала, что Тиша просто вызовет на нужный адрес скорую, и уже приготовилась лежать на каталке, слушая над собой немецкую речь, и воображать себя раненым бойцом, сжимающим гранату, к которому приближаются, весело болтая, гитлеровские солдаты. Однако вместо сирены скорой она услышала знакомый голос:

— Дура.

После чего знакомые руки подхватили ее и куда-то понесли, не обращая внимания на щебет встревоженной Ксении.

— Пей, — сказал Тимофей.

Он говорил это всю ночь. Вероника пила воду с содой, просто воду, воду для запивания активированного угля. Ходить от кровати к туалету сил не было, поэтому ее фактически носил туда и обратно Тимофей.

— Никогда больше не буду пить, — простонала Вероника, скорчившись в постели на боку.

— Пей, — скучным голосом сказал Тимофей. — Тебе нужно хорошо промыть желудок.

— Можешь не употреблять при мне таких слов, как «желудок»? — простонала Вероника.

— Постараюсь. — Шуток он не понимал, как и всегда. — Я отправил матери список блюд и продуктов, которые тебе можно употреблять. Пока мы будем у нее в гостях, ничего другого в доме не появится.

— М-мы едем к твоей м-м-маме? — Веронику трясло. Тимофей, сидя на корточках рядом с кроватью, с каменным выражением лица вытер пот у нее со лба.

— Габриэла предлагала пожить у нее. Но я счел это неприемлемым. Я не общался близко ни с ее сестрой, ни с родителями, и с ней самой не виделся много лет. Я также не в большом восторге от перспективы проживания с матерью. Но она мне, по крайней мере, родственница.

— Какие у вас трогательные отношения с мамой…

— На то есть причина.

— Рас-с-скажи?

— Долгая история.

— А я н-никуда не тороп-п-плюсь…

— Хорошо. Только если выпьешь стакан воды.

Вероника со стоном приподнялась на локте и взяла стакан.

Мама Тимофея принадлежала к той породе людей, которые в любой ситуации, как бы хорошо она для них ни складывалась, уверены, что заслуживают лучшего. Отец был лишен таких амбиций. Он работал слесарем в автомастерской.

Помимо официальной работы, отец брал «левые» заказы, и до определенного момента его заработки маму устраивали. Пока она однажды не решила, что для достижения лучшего необходимо перебраться за границу.

Мама работала в компании, занимающейся импортом. Знала английский и немецкий языки, читала эмигрантские форумы и пришла к выводу, что люди, умеющие работать руками, в Европе — нарасхват. Кроме того, переехав, они тем самым обеспечат будущее единственного сына. Которого здесь, при его-то странностях, ждет, безусловно, тяжелая и незавидная участь. За границей к «странностям» относятся гораздо толерантнее — по крайней мере, так утверждали форумы.

Переезд в Германию, вопреки надеждам мамы, не стал открытием золотой жилы. Работу отец действительно нашел без труда, но деньги рекой не полились. Да и отцу, почти не знающему языка, вдали от родины приходилось туго. Прежде выпивающий только после смены, перед тем, как уйти на выходные, здесь отец изменил привычки. Алкоголем от него пахло все чаще.

Через четыре месяца после эмиграции мама и отец разошлись. Этому предшествовали долгие ссоры и громкие скандалы. Они случались и раньше, до переезда — повзрослев, Тимофей понял, что отец был просто не в состоянии удовлетворять мамины амбиции. Он не смог бы этого сделать никогда и ни в какой стране, как не смог бы удовлетворить эти амбиции сам Тимофей. А эмиграция обострила конфликт и приблизила развязку.

Когда Тимофея позвали для «серьезного разговора» и объявили, что теперь мама с папой будут жить раздельно, он не удивился. Молча кивнул.

— Ты даже ничего не скажешь? — обескураженно спросила мама.

— А я должен что-то сказать?

— Не спросишь, как часто сможешь видеться с отцом?

— Ты повторила это дважды. Мы будем видеться два раза в неделю, один в будни, один в выходные. Если я захочу, то можно чаще.

— Д-да, — пробормотала мама. — Действительно. Но… Ты никак не отреагировал. Тебе что — все равно?

Тимофей подумал.

— Нет. Не все равно.

— Так скажи хоть что-нибудь! — Мама начала злиться.

— Что именно?

— О боже! Ну… Как ты относишься к нашему решению?

— Положительно.

— Положительно?! Это что — шутка? — вскинулся отец.

До сих пор он сидел в кресле в углу гостиной и в разговор не вмешивался.

— Нет, — процедила мама. — Твой сын не умеет шутить. За столько лет мог бы запомнить.

— Все он умеет! Просто ты слова не даешь сказать! Ни ему, ни мне.

— Это я не даю?!

Тимофей решил вмешаться. Когда они начинали кричать, у него звенело в ушах.

— Если вы будете жить раздельно, то перестанете ссориться, — сказал он.

Отчим появился в их доме через месяц после ухода отца. Тимофей видел Штефана и раньше, мама несколько раз приглашала его на ужин. Штефан был ее коллегой по работе. В ответ на сообщение матери о том, что теперь Штефан будет жить с ними, Тимофей молча кивнул.

Под утро Вероника сумела заснуть, а когда открыла глаза, ее ждала тарелка с черствым белым хлебом.

— Попросил принести сразу после твоего звонка, — сказал Тимофей. — Сейчас он как раз в нужной кондиции.

— Это самое романтичное пробуждение в номере у парня из всех, что у меня когда-либо были, — сказала Вероника хриплым голосом.

Желудок все еще ощущался, но кризис однозначно миновал. Молодой и сильный организм, который так хвалили врачи в больнице, где она лежала, вновь победил.

— Завтракай, прими душ и поедем, — сказал Тимофей.

Он подвинул к кровати маленький столик на колесиках. Кроме тарелки с хлебом, там стоял стакан осточертевшей за ночь воды. Сам Тимофей сел за большой стол, на котором стоял ноутбук.

Вероника осторожно откусила хрустнувший кусочек хлеба, тщательно пережевала и, проглотив, прислушалась к ощущениям. Ничего страшного не происходило.

— Так. — Вероника откашлялась. — Значит, у этой самой Габриэлы есть сестра Бр-р-р… Как ее зовут, напомни?

— Брюнхильда, — отозвался Тимофей, вглядываясь в экран. — Все называют ее просто Брю.

— Даже спрашивать не буду, кого родители любят больше, — пробормотала Вероника. — Одну дочь назвать Габриэлой, а вторую — как бронетранспортер.

— Брюнхильда — это персонаж древнегерманских мифов, валькирия.

— Спасибо, Википедия. Так она, значит, получает анонимки с угрозами?

— Да.

— И что, бравая немецкая полиция ничего не может с этим сделать?

— Ничего. Человек, который подбрасывает анонимки, очень хорошо знаком с домом и с его обитателями. Вычислить его не удалось.

— А ты как собираешься его вычислить?

— Для начала ознакомлюсь с полученными письмами. Потом предложу временный переезд. Куда-нибудь подальше. Посмотрим, что получится в итоге.

Вероника дожевала первый кусок хлеба, запила его водой. Подумала и спросила:

— Слушай, я одного не понимаю: я-то тебе тут зачем? Я при всем желании не сумею ни с кем поговорить за тебя. Разве что с Ксенией. Но если анонимки шлет она — это будет слишком сказочное совпадение. Ты просто используешь меня, чтобы превратить меню твоей мамы в дерьмо?

— Не только это. — Тимофей повернулся к Веронике, внимательно ее оглядел. Вероника представила, как сейчас выглядит, и покраснела.

— Что? — развела она руками.

— Насколько я понимаю, мама хочет, чтобы я женился на Габриэле. Поэтому я бы хотел, чтобы ты изображала мою девушку. С которой у меня очень серьезные отношения. Ты должна убедить ее в том, что от меня не отступишься. Что Габриэла тебе в этом вопросе — не конкурент, как бы сильно ни хотелось маме заполучить ее в невестки. Напоминаю, кстати, что с мамой ты можешь разговаривать свободно. Русский — ее родной язык.

Вероника, раскрыв рот, смотрела на Тимофея. Тот, подумав, добавил:

— Это, разумеется, не входит в круг твоих обязанностей. Я просто прошу об одолжении.

— Изображать твою девушку? — переспросила Вероника. — А… Это как вообще?

— Самому интересно, — пожал плечами Тимофей и вновь повернулся к компьютеру.

Вероника, у которой внезапно пропал аппетит, встала и направилась в сторону душа. Чемодан со своими вещами она обнаружила возле двери. Тимофей, как всегда, предусмотрел все.

На середине пути Веронике снова сделалось нехорошо. Измученный бессонной ночью организм укачало в такси, к горлу подкатила тошнота.

— Осталось около десяти минут, — сказал Тимофей, перекинувшись парой фраз с водителем. — Как ты оценишь свои перспективы доехать без остановки?

— Как дерьмо, — пробурчала Вероника.

— Не понял аналогии.

— А это, Тиш, не аналогия. Это моя философия жизни сейчас.

— Мне попросить водителя остановиться?

Вероника с трудом сфокусировала взгляд на пейзаже, пролетающем за окном. Там тянулся спальный район, видимо, после него начнется тот самый пригород.

— Не смотри в боковое окно, — сказал Тимофей. — Это усилит нагрузку на вестибулярный аппарат.

Вероника хотела огрызнуться, но ее и в самом деле начало мутить от пролетающих мимо столбов. Повернув голову, она уставилась на дорогу через лобовое стекло. Встретила взгляд водителя в зеркале заднего вида, тот что-то сказал.

— Что он говорит? — спросила Вероника.

— Говорит, что ты зеленая, — перевел Тимофей.

— Скажи ему, что зеленый — самый модный цвет в этом сезоне.

Вероника мужественно дотерпела до конца поездки. Когда въехали в пригород, ей даже стало интересно.

— Почему все дома окрашены одинаково? — спросила она.

— Видимо, этот момент прописан в соглашении, — сказал Тимофей. — Цвет краски, цвет занавесок, высота деревьев на участке…

— Очень удобно, если пьяный возвращаешься домой.

— Люди, которые здесь живут, если и напиваются до такого состояния, чтобы не различить номер дома, возвращаются на такси.

Водитель затормозил излишне резко. А может быть, так просто показалось: Веронике сейчас любое движение казалось излишне резким. Она поспешила открыть дверь и буквально вывалилась на тротуар перед одним из одинаковых участков. Слева и справа от калитки росли аккуратно постриженные кусты, каждая травинка на газоне была не выше и не ниже соседних.

Вероника надеялась, что на свежем воздухе ей полегчает, но от этой одинаковости вдруг сделалось совсем нехорошо. Как только Тимофей открыл перед ней калитку и провел на участок, она сунула голову в ближайший куст. Тело сотряс мучительный спазм.

За миг до того, как это случилось, Вероника заметила, что открылась дверь дома и на крыльце кто-то появился.

— Твоя спутница что — пьяная? — услышала Вероника первые за долгие годы слова от своей «будущей свекрови».

— Укачало в такси, — сказал Тимофей, стоя рядом.

Он все еще держал ее за руку.

Вероника заставила себя выпрямиться, вытереть губы тыльной стороной ладони и сфокусировать взгляд на лице женщины на крыльце. В детстве ей не было никакого дела до того, как выглядит мама Тимофея. Все, что могла припомнить, — это вечно недовольное выражение лица.

За четырнадцать лет выражение не изменилось. Лицо — за которым наверняка следили и тщательно ухаживали в салонах красоты — выглядело, тем не менее, будто старый лимон. Такое же кислое и брезгливо сморщенное.

— Мама — это Вероника, Вероника — это мама, — сказал Тимофей.

— Она ведь не будет так меня называть? — тут же ощетинилась мама.

— Я буду называть вас Елена Сергеевна, — попыталась улыбнуться Вероника. — Так можно?

Во взгляде женщины отчетливо читалась мысль, что, с ее точки зрения, лучше всего было бы, если бы Вероника не называла ее никак и вообще сию секунду провалилась сквозь землю. Желательно таким образом, чтобы не повредились аккуратные серо-желтые плитки дорожки, ведущей к крыльцу.

С немалым трудом Веронике удалось вспомнить лицо мамы Тимофея из далекого прошлого в Энске и совместить с лицом дамы, которая стояла перед ней сейчас. Та Елена Сергеевна всегда была какой-то замотанной, вечно спешащей, но никуда не успевающей; ее хотелось пожалеть. А эта напоминала злую царицу из сказки.

— Заходите в дом, — обронила царица и скрылась из виду.

— А она тебя точно ждала? — спросила Вероника, которой после ухода мамы Тимофея мгновенно стало лучше.

— Да, — сказал Тимофей, глядя на приоткрытую дверь дома. — Просто она считает, что я должен испытывать чувство вины, поэтому ведет себя так.

— Чувство вины за что?

— За то, что я лишил ее человека, которого она, в отличие от меня, любила.

Сказав это, Тимофей шагнул вперед и потянул Веронику за собой. А Вероника пыталась понять, что он имел в виду. Что мать не любила Тимофея, а любила этого человека? Или что она любила этого человека, а Тимофей — нет? А может, и то и другое сразу?..

Веронике выделили отдельную комнату. Она этому очень обрадовалась — можно закрыть дверь и отсечь от себя весь этот странный чужой мир. По крайней мере, до тех пор, пока желудок не придет в относительную норму. Однако Тимофей неожиданно взбрыкнул.

— Я ведь сообщил тебе, что мы с Вероникой живем вместе уже несколько лет, — сказал он маме.

Та уперла руки в бока.

— Вы женаты? — спросила она, не глядя на Веронику.

— Нет, но наши отношения подходят под определение гражданского брака.

— Об этом мы с тобой еще поговорим, — пообещала Елена Сергеевна. — А пока — я не собираюсь терпеть разврат в своем доме.

— Я тоже, — пробормотала Вероника, прислонившись плечом к стене, и тем самым добилась-таки внимания Елены Сергеевны. — Даже намека на разврат сейчас не вытерплю…

Наконец она осталась одна. Улеглась на кровать, закрыв глаза ладонью, и мгновенно вырубилась. Разбудил ее стук в дверь.

— Да? — дернулась Вероника.

— Это я.

— Заходи.

Дверь открылась, Тимофей прошел в комнату и уставился на Веронику.

— Как ты себя чувствуешь?

— Приемлемо, — пожала она плечами, сидя на кровати.

— Мама зовет обедать.

— Угу. — Вероника зевнула. — Сейчас.

— Потом придет Габриэла, начнем работать над делом. Я бы хотел управиться как можно скорее.

— Мне кажется, я не понравилась твоей маме, — осторожно сказала Вероника.

— Разумеется. Ты не понравилась ей задолго до того, как она тебя увидела, — согласился Тимофей.

— А она помнит, что я когда-то была вашей соседкой?

— Нет. И не нужно, чтобы вспомнила. Это — лишняя для нее информация.

— Слушай, я совсем запуталась, — призналась Вероника. — Что я должна делать, объясни? Попытаться с ней подружиться?

— Это невозможно, — сказал Тимофей. — Если у тебя нет собственного бизнеса национальных масштабов или состояния, доставшегося от родителей, тебе совершенно нечем вызвать расположение моей матери.

— И как мне тогда себя вести? — развела руками Вероника.

— Как обычно. Говори о чем хочешь. Раздражай ее. И старайся не отходить от меня ни на шаг.

— Так я буду тебе только мешаться, а не помогать.

Тимофей вдруг подошел к Веронике и сел рядом с ней на кровать. Заглянул ей в глаза.

— Ты уже мне помогаешь, — сказал он. — Там, на улице, у меня чуть не случилась паническая атака. Но мне нужно было заботиться о тебе, и это меня удержало. Ты — мой спасательный круг. Если я выберусь отсюда — то только благодаря тебе.

Вероника от неожиданности икнула. Тимофей встал, протянул ей руку.

— Пойдем обедать.

— Пойдем, — согласилась Вероника, положив свою ладонь в его. — Овсянка на воде сама себя не переварит.

— Вот, — сказала Габриэла, торжественно положив перед Вероникой простенький планшет. — Это программа-переводчик. Она распознаёт речь, переводит ее в текстовый формат, а здесь, внизу, появляется перевод на русский. Я подумала, что будет невежливо разговаривать при тебе на немецком.

Они обосновались в гостиной дома фрау Бурлакофф, матери Тима. Фрау Бурлакофф уехала по делам, оставив на столе блюдо с овсяным печеньем, которое грызла только Вероника. Габриэла избегала перекусов между приемами пищи, а Тим был просто Тимом, как и всегда.

Вероника, держа в руке надкушенное печенье, прочитала перевод на экране планшета, кивнула и что-то сказала.

— Если хочешь говорить, просто нажми сюда, и он будет работать в обратную сторону, — сказала Габриэла и потянулась к экрану.

— Она сказала: «Спасибо, очень мило с твоей стороны», — мрачно ответил Тим, и рука Габриэлы замерла на полпути.

— Ну да, — рассмеялась Габриэла. — Тим, ты специально так делаешь, чтобы все в твоем присутствии чувствовали себя глупо?

Вероника, прочитав перевод, оживленно закивала, а Тим, чей взгляд блуждал по разложенным на столике листам, сказал:

— Нет. Не специально. Здесь все письма, которые были получены?

Его грамматика была безупречна. Далеко не все уроженцы этой страны говорили так дотошно правильно. В отличие от произношения — оно было просто чудовищным. Но все-таки Габриэла прекрасно его понимала. А когда-то в детстве, помнится, она не замечала акцента вовсе. Дети многого не замечают, когда сосредотачиваются на главном.

— Вот эти листы — фотокопии, — сказала Габриэла, показав пальцем. — Я отфотографировала их и распечатала…

— А где оригиналы?

— В полиции, как улики. Полиция ведь тоже занимается расследованием этого дела, Вернер постарался подключить все свои связи.

— Понятно. Какое письмо было получено первым?

— Вот это. — Габриэла вытянула распечатанный на принтере листок из-под других.

— «Желаю тебе сдохнуть в страшных мучениях, тупая шлюха», — прочитал Тим.

Переводчик, видимо, был в чем-то похож на ребенка. Он тоже без проблем разбирал слова, произнесенные Тимом, и, соответственно, переводил.

Вероника хмыкнула. Нажала на экран и что-то спросила. Габриэла посмотрела на немецкий текст на экране:

Тимофей резко ответил по-русски, и к переводу добавилась еще одна строчка: «В письме».

Вероника ответила возмущенной интонацией. «Хорошо, чтобы нарушить общение девушек», — прочитала Габриэла.

Похоже, Вероника опасно близко подошла к пределам возможностей машинного перевода. Сопоставив прочитанное с услышанной интонацией, Габриэла заключила, что Вероника попросила Тима не вмешиваться в их разговор.

Однако Тим эту просьбу проигнорировал.

— Я правильно понимаю значение слова hure? — спросил он. — Женщина, ведущая беспорядочную половую жизнь?

— В общих чертах — да, — кивнула Габриэла.

— Ясно. Это слово часто повторяется, значит, выбрано не случайно. Возможны два варианта, и оба они связаны с сексом. Вариант первый: письма шлет парень, который влюблен в Брюнхильду, но не получает взаимности.

Вероника что-то сказала, Габриэла прочитала перевод и возмущенно откашлялась. Там было написано:

— Может быть, — невозмутимо согласился Тим. — У Брюнхильды есть отношения с кем-либо? С парнем или с девушкой?

— Да какие отношения? — вздохнула Габриэла. — Она почти не выходит из дома. Если с кем и общается — так только в Сети. Она… очень замкнутая. Всегда такой была.

Вероника фыркнула и выразительно посмотрела на Тима. Тот проигнорировал подначку, а вот Габриэла улыбнулась. Да, в чем-то они были похожи — Тим и Брю. Может, поэтому тогда, в детстве, Габриэла так легко с ним и подружилась. Просто восприняла его как младшего брата.

— Второй вариант, — сказал Тим, — письма шлет девушка, у которой Брюнхильда отбила парня.

— Тим, — покачала головой Габриэла, — это всё не то. Полиция уже проверяла эти версии. Но у Брю нет никаких отношений, ни с кем. Честное слово. Я живу в родительском доме уже почти месяц, и за это время к ней никто не приходил.

— А Брю? — спросил Тим. — Выходила?

— Ну, мы с ней несколько раз выбирались в город…

— Ты видела ее все время? Она не оставалась одна?

— Я не помню точно. Может, и оставалась.

— В этот момент она могла с кем-то встречаться.

— Зачем ей скрывать такое?

— Габриэла. — Тим впервые за встречу поднял взгляд и посмотрел ей в глаза. — Я здесь, потому что полиция не может раскрыть это дело. Полиция не может его раскрыть, потому что они — люди. И мыслят человеческими категориями. С их точки зрения, нет смысла скрывать отношения, если речь идет о твоей безопасности. Эта точка зрения завела их в тупик. С моей точки зрения, человек — это хаос. Установить закономерность в этом хаосе — моя работа. Мне нужно осмотреть комнату Брюнхильды, когда ее там не будет. Она не должна знать, что я буду ее обыскивать… Точнее, не я. — Руки Тима, сжимающие письмо, дрогнули, и он быстро опустил взгляд. — Вероника, ты этим займешься. Мне понадобятся фотографии с места и всё, что покажется тебе подозрительным. Всё, что хоть косвенно сможет указать на возможность отношений Брюнхильды с неким неизвестным человеком.

Переводчик из планшета успокаивал. По крайней мере, теперь Вероника точно знала, о чем разговаривают Габриэла и Тимофей. Конечно, ей трудно было следить за интонациями тараторящей Габриэлы, не говоря уж о выражении лица — оно могло тридцать раз измениться, пока Вероника читала перевод с планшета.

Но в чем она уж точно могла быть уверенной, так это в том, что интонации и выражения лица Тимофея не изменились никак. Так же, как с Габриэлой, он разговаривал бы с банковским служащим или… Или с Вероникой.

И все же он предпочел, чтобы именно Вероника отправилась обыскивать комнату Брю.

— Искренне надеюсь, что ты не собираешься меня подставить, — сказала Вероника, входя в дом, располагавшийся в двух кварталах от дома мамы Тимофея. — Если меня возьмут на проникновении в чужое жилище, это серьезно осложнит международные отношения.

Габриэла остановилась, внимательно прочитала перевод, потом что-то ответила и показала Веронике экран.

— Было написано там.

Вероника от неожиданности часто заморгала. Благоприятный образ Габриэлы, который она постаралась выстроить в голове, дал трещину. Значит, противостояние все же есть, но оно — не примитивное? Ладно, принято.

Тут же Вероника зажмурилась и мысленно выдала себе подзатыльник. Чего «принято»? Какое противостояние? Господи, это же надо было так запутаться!

Открыв глаза, Вероника увидела добродушную улыбку Габриэлы.

— О’кей, — сказала Вероника и первой двинулась к лестнице на второй этаж; Габриэла поторопилась следом. — Расскажи мне о своей сестре.

Спустя несколько секунд, которые потребовались программе, чтобы перевести ее слова, послышался ответ. Вероника прочитала его, остановившись перед закрытой дверью.

— Дорогая, — ослепительно улыбнулась Вероника, — если Тиму что-то от тебя понадобится, он скажет об этом мне. И ему по фигу, как именно я буду из тебя эту информацию добывать, поверь. Если ты внезапно умрешь и я найду некроманта, который допросит твой труп, а потом все расскажу ему, то он пропустит мимо ушей известия и о твоей смерти, и о существовании некромантии — как не имеющие отношения к делу. Может, когда-то в детстве он и был другим, но теперь все изменилось. Я работаю с ним не первый год. Знаю, о чем говорю. Так что мой тебе совет: лучше не трать время без толку.

Ответ Габриэлы поразил своей лаконичностью и затаенной безысходностью:

Веронике показалось, что ударение было сделано на слове «я».

Грустно улыбнувшись, Габриэла толкнула дверь.

В тот день мама затеяла в квартире генеральную уборку. Тимофея и Штефана выставила, чтобы не мешали. Им было велено идти в парк аттракционов и не возвращаться раньше пяти часов вечера.

Тимофей до последнего надеялся, что вместо парка аттракционов Штефан отведет его в кино. Парк находился на другом конце города, а кинотеатр — в торговом центре неподалеку. И рядом с торговым центром весьма удачно располагалась любимая пивная Штефана. Но отчим был настроен решительно. Во всем, что касалось Тимофея, с мамой он не спорил. Был уверен, что Елена лучше знает, как воспитывать ее сына. Психолог это подтверждал.

Старенький «Гольф» пытался заглохнуть на низких оборотах. Двигатель задыхался, машина дергалась. Елена Сергеевна, хмурясь так, что мимические мышцы едва не сводило судорогой, завела машину на подъездную дорожку и с облегчением заглушила мотор.

Нужно было ехать в автомастерскую. Нужно было сделать взнос по кредиту. Нужно было… много чего. Елена Сергеевна никогда не призналась бы в этом, но она обрадовалась, когда получила от сына скудный список продуктов и требование, чтобы ничего другого в доме не было. Теперь ей не нужно залезать в еще большие долги, чтобы поддерживать иллюзию благополучия. Теперь у нее появилось оправдание.

Она вышла из машины, открыла багажник, достала пакет с продуктами. Крупы, овощи, хлеб, макароны. В доме было тихо, должно быть, все ушли. Разве что оставили эту Веронику, которая выглядит так, будто пытается завязать с наркотиками, не обращаясь в клинику. Толку от нее…

Елена Сергеевна открыла дверь, вошла в дом и тут же услышала шаги. По лестнице спускался Тимофей.

— Что это на тебе? — нахмурилась Елена Сергеевна.

— Спортивный костюм, — ответил сын.

— Я вижу, что спортивный костюм. Куда ты собрался?

— Мне нужно поддерживать тело в форме. В твоем доме нет тренажеров, которые мне нужны.

— Ты мог бы спуститься и помочь матери принести продукты!

Тимофей окинул ее удивленным взглядом, но все же подошел и забрал легкий пакет. Отнес его в кухню, поставил на стол. Елена Сергеевна прошла следом за ним.

— Как Габриэла? — спросила она.

— Ты хотела спросить, как Вероника? — Тимофей поставил пакет на стол и повернулся к матери. — Габриэла здорова.

— Вероника меня не интересует, — отмахнулась Елена Сергеевна. И засуетилась, раскладывая покупки.

— Зато она интересует меня, — отрезал Тимофей.

— Ай, — поморщилась Елена Сергеевна. — Если бы ты только знал, как часто Габриэла о тебе вспоминала! Она постоянно заходила ко мне, спрашивала, как ты…

— Все эти годы Габриэла заходила к тебе и спрашивала обо мне, но ни разу не попыталась связаться со мной, — сказал Тимофей. — Так же, как и ты. Вплоть до недавних пор. Интересно, что же изменилось?

— Ты знаешь что! — Елена Сергеевна захлопнула дверцы шкафчика и повернулась лицом к сыну, скрестив на груди руки. — Эти ужасные письма, которые получает Брюнхильда…

— И которые отправляешь ты.

Под холодным взглядом Тимофея у Елены Сергеевны задрожали ноги.

— Ч-что? — прошептала она. — Я?!

Возле двери в комнату Брю Вероника обнаружила мольберт и кучу холстов. Но в помещении не пахло красками, и вообще непохоже, что кто-то притрагивался к этому хозяйству. Не видно было ни красок, ни палитры.

— Брю раньше рисовала, — пояснила Габриэла при помощи переводчика. — Там, внизу, висит одна ее картина.

— А почему бросила? — спросила Вероника.

Она уже начала привыкать к такому общению. Задать вопрос, дождаться ответа, прочитать на планшете перевод, задать следующий вопрос.

— Сестренка ищет себя, — просто сказала Габриэла. — Это мне повезло, я занимаюсь тем, что люблю, и мне это не надоедает. Тиму, насколько понимаю, тоже. Но так бывает редко.

«Ну да, две уникальности, обреченные быть вместе», — мысленно фыркнула Вероника и перевела взгляд на книжную полку.

Прочитать названия книг она бы не сумела при всем желании. Зато статуэтка в виде женщины, обвитой гигантской змеей, перевода не требовала.

— Дьявол, — проследив за взглядом Вероники, пробормотала Габриэла.

— Что?

— Это… мое. Я имею в виду, эту статуэтку Брю подарила мне. Это — одна из ее скульптурных работ. А я забыла ее забрать, когда переезжала в собственный дом.

Судя по лицу, Габриэла была очень смущена. Веронике это понравилось. А вот статуэтка — не очень. Грубо сделанное лицо девушки казалось искаженным от муки. Может быть, согласно замыслу скульпторши, девушка танцевала со змеей, но Веронике показалось, что змея ее душит. Хотя, возможно, девушке просто сильно хотелось в туалет.

— А это что? — Вероника подошла к столу. — Подкасты записывать?

Веронике по роду деятельности приходилось бывать в разных местах. В том числе как в любительских, так и в профессиональных звукозаписывающих студиях — поэтому оборудование она узнала сразу.

— Песни, — возразила Габриэла. — Брю хорошо поет.

— Надо же, сколько у нее талантов…

— Много. Но нет терпения развить хотя бы один.

Веронике, слух которой начинал привыкать к немецкой речи, показалось, что она слышит нечто вроде сестринской ревности или зависти. Она покосилась на Габриэлу.

— Что-то не так?

Габриэла ответила не сразу и с видимой неохотой:

— Ну… Брю ведь уже не маленькая девочка. А все ее постоянно опекают и защищают. По привычке, что ли… Она ведь младшая. Мама, Вернер (это наш брат), я… Мне кажется, было бы неплохо, если бы Брю научилась сама что-то представлять собой в этом мире.

Вероника достаточно общалась с Тишей, чтобы суметь профессионально отделить зерна от плевел. Тиша бы сказал примерно так: «Желание, чтобы сестра что-то собой представляла, — рассудочное, оно не имеет особого значения. А вот зависть к тому, что сестру все опекают и защищают, идет изнутри, это важно».

Внутри Вероники все напряглось от мысли, что она сейчас, возможно, стоит рядом со злоумышленницей, которая посылает анонимки. Хотя… Вероника заставила себя расслабиться. Объективно: какой в этом смысл? Если анонимщик чего и добился своей деятельностью, так лишь того, что с Брю все начали носиться еще больше. Не стыкуется.

— Теперь я застряла здесь, — продолжила между тем жаловаться Габриэла, — потому что Брю, видите ли, страшно и одиноко. Хотя еще неделю назад я должна была уехать в Антарктиду.

— Куда? — изумилась Вероника. — В Антарктиду? Это… внизу карты? — Она показала пальцем себе под ноги. — Где лед и белые медведи?!

— Пингвины, — поправила ее Габриэла. — Белые медведи — в Арктике. «Арктос» — по-гречески «медведь». А Антарктида — антиарктос. Там нет медведей. — Она улыбнулась. — Видишь, запомнить очень просто.

— Да что там вообще делать? — недоумевала Вероника.

— Я веду блог о путешествиях.

— Это я знаю. Но что может быть интересного в Антарктиде? Там же… холодно!

Габриэла хотела было что-то с жаром возразить, но какая-то мысль ее остановила. Она помотала головой:

— Ты просто не понимаешь.

— Да уж. Это точно.

Вероника села за стол, где стоял компьютер Брюнхильды, и пошевелила «мышкой». Экран тут же ожил и дружелюбно предложил ввести пароль.

— Есть идеи? — повернулась Вероника к Габриэле.

Та пожала плечами. Потом, заинтересовавшись, склонилась над клавиатурой. Пальцы забегали по клавишам.

— Дата рождения — нет, «Брюнхильда» — нет…

— Попробуй «мировое господство», — предложила Вероника и в ответ на озадаченный взгляд Габриэлы пожала плечами.

Та ввела еще что-то на немецком, в два слова. Пароль не подошел.

— Видимо, последний немец, которому понравился бы такой пароль, просрал все полимеры в сорок пятом, — вздохнула Вероника.

Судя по выражению лица Габриэлы, переводчик выдал какую-то галиматью, да и слава богу. Не хватало еще поругаться из-за глупых шуток.

Взгляд Вероники поблуждал по стене и остановился на плакате.

— А это что за ребята? — спросила она.

Габриэла проследила за ее взглядом, хмыкнула и ввела, проговаривая вслух:

— Tokio Hotel… Неверно! Подожди… «Билл Каулитц»! Есть!

— Даже не буду спрашивать, — сказала Вероника, подавшись вперед.

Габриэла уступила ей пространство и подошла к окну.

— Эй, ты далеко-то не уходи, — сказала Вероника, кликнув на браузер. — Я ведь не смогу понять, что у нее в истории. Или по крайней мере напиши, как по-немецки «сайт для желающих стать жертвами анонимных извращенцев».

— Подожди, — резко сказала Габриэла. — Мне показалось, я слышу машину.

— Их еще в девятнадцатом веке изобрели, это нормально.

— Ч-черт! Это мама и Брю возвращаются! Быстрее! Заблокируй все!

Габриэла кинулась к компьютеру. Все, что успела разглядеть Вероника, — это страница в соцсети с фотографией длинноволосого парня лет двадцати, который улыбался в камеру. И — имя: Леонхард Кляйн.

Елена Сергеевна быстро пришла в себя. Она уперла руки в бока и как будто бы стала выше ростом.

— Я?! — закричала она. — Отправляю анонимные письма дочери моей подруги?!

Тимофей с невозмутимым видом уселся на высокий табурет и задумчиво уставился куда-то мимо матери.

— Пока что это — самое правдоподобное объяснение происходящему из всех, что я вижу, — сказал он. — Прежде чем ехать сюда, я, разумеется, навел справки. Ты довольно долго жила на проценты с наследства Штефана. Потом, видимо, тебе показалось, что этого мало, и четыре года назад ты вложила основную сумму в акции. Поначалу все шло неплохо, но недавно акции, как это нередко бывает, обесценились, и ты осталась на мели. Практически без средств к существованию. Устроилась администратором в салон красоты, но получаешь там крохи. Одно только содержание дома в этом районе отнимает больше. Тебе срочно понадобился дополнительный источник дохода — и ты вспомнила обо мне. О том, что мы с Габриэлой в детстве дружили, а теперь занимаемся сходными видами деятельности. Габриэла — как и Брюнхильда — владеет пятью процентами акций компании покойного отца. Это серьезные деньги — не говоря уж о том, что ее собственный бизнес с лихвой закрывает все ее потребности. Если бы мы с Габриэлой заключили брак и я переехал сюда, твои финансовые трудности — по твоему разумению — решились бы сразу. Однако тебе нужен был предлог. Что-то, что заставило бы меня почувствовать себя обязанным приехать. Какое-то преступление, связанное с близкими людьми. Так возникла идея с анонимными письмами…

Елена Сергеевна не сразу обратила внимание, что лицо сына расплывается перед глазами. «Это что — слезы?» — с ужасом подумала она и часто-часто заморгала, но этим лишь ухудшила ситуацию. Слезы потекли по щекам.

Это — ее сын. Такой же, каким был в детстве. Отстраненный, безжалостный и сам не осознающий своей жестокости.

Инопланетянин.

— Что… Что ты несешь? — прошептала Елена Сергеевна, пытаясь отыскать внутри себя достаточно ярости для крика. — Чтобы я… Я?!

И как только она собралась с силами и повысила голос, Тимофей уничтожил ее одной фразой:

— Мы оба знаем, что ты на такое способна.

Елена Сергеевна попятилась. Ноги отказывались держать вес ее тела, и она ухватилась руками за раковину.

— Это — всего лишь гипотеза, — слышала она голос сына точно сквозь вату, забившую уши. — Однако пока — самый правдоподобный вариант из всех, что я вижу. Хотя, разумеется, пока вариантов не так уж много. Учитывая то, как мне описали Брюнхильду, вряд ли ей пишет отвергнутый влюбленный или проигравшая соперница. Здесь работают совершенно иные интересы. Я послал Веронику осмотреть комнату Брюнхильды только для того, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз. Ты позвала меня, чтобы я помог, — и я помогу. Я не хочу, чтобы ты села в тюрьму. Но история с анонимками должна прекратиться. Если она не прекратится, я продолжу расследование и рано или поздно докопаюсь до истины. Если ты хотя бы вполглаза следила за моей карьерой, то знаешь — я не проигрываю. Я не проигрывал даже в детстве.

Тимофей слез со стула и ушел. Хлопнула дверь. Елена Сергеевна, как будто кто-то отобрал у нее опору, медленно опустилась на пол и заплакала.

Брю, насупившись, сидела на переднем сиденье и сверлила взглядом крышку бардачка. Только по снижению скорости она поняла, что мама подъезжает к дому. Наконец машина остановилась, но мама не спешила выходить. Это означало, что сейчас будет разговор.

— Это был уже четвертый специалист, Брю, — негромко начала мама.

— Я умею считать, мам, — откликнулась Брю.

— Что не так с этим?

— С ними со всеми все одинаково не так. Требуют, чтобы я выворачивала душу наизнанку, рассказывала обо всех своих мыслях… Бр-р! — Она содрогнулась от воспоминаний. — Это хуже, чем сексуальное домогательство. Насильник, по крайней мере, не лезет к тебе в душу.

— Брю, прекрати, — покачала головой мама. — Ты же сама понимаешь, что тебе нужна помощь…

— Да, нужна! — Брю подняла голову и посмотрела на маму. — Нужна, только не такая. Меня преследует какой-то маньяк — а все пытаются делать вид, будто ничего не происходит!

— Полиция делает все, что может…

— Только вот они ничего не могут, — с каким-то мрачным удовлетворением произнесла Брю. — Кстати. А где Неон?

— Какой Неон? — не поняла мама.

— Тот друг Габриэлы, который приехал из России.

— Но его зовут Тим…

— Это раньше его звали Тим. А сейчас все знают этого парня как Неона. Он обычно не показывает лица, но в Сеть утекла запись со съемок шоу, где он разоблачал убийцу какого-то знаменитого повара.

— Ну надо же, — сказала мама. — А я думала, тебя интересует только Билл Каулитц. — Она попыталась улыбнуться.

Кровь бросилась в лицо Брю. Ничего не сказав, она дернула ручку и открыла дверь.

— Подожди! — закричала вдруг мама.

Брю повернула было голову уточнить, в честь чего такой крик, как в дверцу что-то с силой врезалось. Брю взвизгнула и выпустила ручку.

— Господи боже мой! — засуетилась мама, выбираясь со своего сиденья.

— Господи… — повторила Брю дрожащим голосом и поставила одну ногу на асфальт.

Рядом с открытой дверью лежал парень в спортивном костюме. В первое мгновение Брю показалось, что он мертв, но вот шевельнулась и согнулась в локте левая рука. Парень приподнялся и мотнул головой. Лицо его показалось Брю знакомым, хотя она готова была поклясться, что не видела его здесь ни разу. Значит, не здесь. Но где же тогда?

— С вами все в порядке? — спросила она, склонившись над парнем.

Он не ответил. Видимо, все еще был оглушен ударом и падением.

Ветер задувал волосы в лицо Брю. Она нервным движением заправила прядь за ухо. Рука замерла в такой позиции. Брю почувствовала, как ее губы сами собой начинают улыбаться.

— Привет, — негромко сказала она по-русски.

Парень моргнул, и взгляд его прояснился.

— Привет, — так же по-русски ответил он, озадаченно глядя в лицо склонившейся над ним девушки.

— Меня зовут Брю, — сказала та.

Она выучила несколько фраз на русском с помощью приложения Duolingo, как только Габриэла обмолвилась, что разбираться с анонимками приедет тот самый Неон.

Казалось, что Земля остановила вращение. Но тут же иллюзия рассеялась — на Неона налетела мама.

— Молодой человек, вы не ранены? Простите, пожалуйста, мою дочь, она не посмотрела в зеркало, прежде чем открыть дверь… Да я и сама виновата, не надо было здесь останавливаться. Давайте мы зайдем к нам в дом, у нас есть антисептик и…

Неон окончательно пришел в себя. Он поднял левую руку, осмотрел разодранный на локте рукав лонгслива и кивнул:

— Да, благодарю вас. Это было бы уместно.

Его немецкий звучал просто ужасно.

Тимофей очнулся в больничной палате. Мама сидела рядом с ним — ее отыскали быстро.

Ближайшие сутки Тимофея держали на успокоительных, и его мозг отказывался работать как должно. Даже картинка перед глазами размывалась, Тимофей почти все это время спал. Потом лечащий врач решил, что организм мальчика восстановился достаточно, и позволил полицейским провести допрос.

— Это принадлежит тебе? — Полицейский показал Тимофею фотографию отвертки.

— Да.

— Где ты это взял?

— Отец подарил.

— Для чего?

— На память о моем деде. Прежде отвертка принадлежала ему.

Полицейский обернулся. Вопросительно посмотрел на другого полицейского, стоящего за его спиной. Тот кивнул. Позже Тимофей узна`ет, что означали эти кивки: с его матери, с той женщины-контролера, со служащего у колеса обозрения и других людей уже сняли показания. Своими словами он подтверждал их слова.

— Зачем ты взял этот предмет с собой в парк?

— Низачем.

— Поясни?

— Отвертка мне не нужна. Я ношу ее с собой просто так. Как вы носите в бумажнике фотографию жены.

— Откуда ты знаешь, что я ношу в бумажнике фотографию? — Брови полицейского удивленно приподнялись.

— У вас на пальце обручальное кольцо. — Тимофей указал на руку полицейского, лежащую на столе. — Оно потускнело, то есть женаты вы давно. Но кольцо не снимаете, хотя при вашей работе оно, вероятнее всего, иногда мешает. Следовательно, вы привязаны к своей жене. А значит, у вас в бумажнике просто обязана присутствовать ее фотография.

— Н-да. — Полицейский покачал головой. — А ты и впрямь необычный парень… Итак, направляясь в парк, ты взял с собой отвертку. Верно?

— Нет.

— То есть? Поясни?

— Я просто не стал выкладывать отвертку из кармана. Она всегда там была.

— Я так и сказал!

— Нет. Вы сказали, что я взял ее с собой. Это — разные вещи.

— Ну хорошо. — Полицейский потер лоб. — Она всегда была у тебя в кармане, о’кей. Расскажи, что было с тобой в парке.

— Мы пришли. Штефан купил мне билет. Я катался на колесе обозрения.

— Хорошо. А что ты делал после того, как сошел с колеса? Парень, который обслуживает аттракцион, сказал, что ты плохо себя почувствовал. Это так?

— Нет.

— То есть? — И снова вопросительный взгляд назад.

— Я сказал этому парню, что плохо себя чувствую. Я хотел сойти с аттракциона, хотя мог прокатиться еще один круг. Я так сказал для того, чтобы он не задавал лишних вопросов, а просто позволил мне сойти. На самом деле я нормально себя чувствовал.

— То есть ты обманул служащего?

— Да.

— Зачем?

— Потому что увидел с колеса, что Штефан встал со скамейки и заходит за павильон.

Снова быстрый обмен взглядами.

— И тебе это не понравилось? Штефан не должен был уходить, бросать тебя? Так? Поэтому ты решил сойти с колеса? Ты разозлился на него?

— Мне было безразлично, что делает Штефан.

— А почему же ты сошел?

— Потому что не мог понять, зачем он это сделал. Он вел себя странно. Мне захотелось узнать, почему он так себя ведет.

— Хм-м. Ну, допустим. И что же было дальше?

— Я… — Голос Тимофея дрогнул — впервые с начала допроса. — Я пошел за Штефаном.

— Куда?

— В этот проход. Между павильонами.

— А что было дальше?

Дальше был провал. Мир бросился ему навстречу и опрокинул.

Темная лужа. Отвертка в окровавленный ладони… Он не знал, было это наяву или в забытье. Пронзительный крик — позже Тимофею скажут, что кричал он сам. На его крик и прибежали люди.

— Я не помню, что было дальше.

— Вообще ничего не помнишь?

— Вообще.

— Не лги мне! На допросе нельзя говорить неправду.

— Я не лгу…

— С вашего позволения, господин полицейский, я вмешаюсь. — Это психолог. Его привела мама. Сама она молчала в течение всего допроса, остановившимся взглядом смотря в стену. — У мальчика время от времени случаются припадки, во время которых он не отдает себе отчета в своих действиях. Если угодно, мы готовы предоставить любые подтверждающие документы.

— Даже не сомневаюсь. — Полицейский обернулся к коллеге, забрал у него из рук исписанные листы бумаги. Протянул листы бумаги маме. — Это протокол, фрау Бурлакофф. Как совершеннолетний представитель вашего сына, ознакомьтесь и подпишите.

Мама взяла листы и, кажется, тут же о них забыла — рука с бумагами опустилась на колени, как неживая. Мама посмотрела на полицейского и не своим, осипшим от долгого молчания голосом спросила:

— Что же теперь будет?

Ответил внезапно другой полицейский — тот, что до сих пор стоял за спиной у первого. Он выглядел более доброжелательным.

— В связи с тем, что ваш сын несовершеннолетний, да к тому же нездоров, вероятнее всего, ему не будут предъявлять обвинение. Хотя, безусловно, назначат обследование и дополнительные занятия с психологом. Нашим психологом. — Последние слова полицейский выделил голосом, но Тимофей отметил это машинально.

«Обвинение» — вот слово, о которое он споткнулся. Слово, настолько невероятное и нелепое, что поначалу Тимофей пропустил его мимо ушей. Не сразу понял, о чем говорит полицейский.

«Вашему сыну не будут предъявлять обвинение»…

— Обвинение? — хрипло повторил Тимофей. — Вы… Вы что, хотите сказать, что это я убил Штефана?

Увидев Тимофея, входящего в дом в сопровождении женщины в годах и девушки помладше Габриэлы, Вероника удивленно округлила глаза. Если план и был таким — ее в него никто не посвящал.

Со всех сторон зазвучала немецкая речь. Планшет был у Габриэлы, и Вероника не могла понять ничего. Поэтому она тихонько приблизилась к Тимофею, которого усадили на диван, села рядом и спросила:

— Тиша, ты чего натворил?

— Познакомился с Брюнхильдой, — отозвался тот, с грустью осматривая разорванный рукав. — Скажи, ты умеешь шить?

— И не надейся, — заявила Вероника.

— Ясно. Что-нибудь нашла?

— Смотря что тебе интересно. Брю, как я поняла, натура быстро увлекающаяся и быстро остывающая. Она пробовала себя в рисовании, лепке, музыке…

— Ты видела ее работы?

— Одну статуэтку.

— Насколько она плоха по шкале от одного до десяти, где десять — статуя Давида?

— Не знаю… — задумалась Вероника. — Шесть?..

— Не так плохо.

— И что это для тебя значит?

— Значит, что у нее могут быть завистники по художественной части. Кто-то, кого она обошла в конкурсе или вроде того.

— Блин…

— Не расстраивайся. Думать — это моя работа.

Вероника в шутку замахнулась, но тут же опустила руку.

— Прибила бы! Но тебя, я смотрю, уже. Это, кстати, она? Брю?

Девушка с взволнованным лицом и чуть курносым носом приближалась к дивану со стороны кухни. В руках она держала аптечку.

— Симпатичная, — решила Вероника.

Она отметила несомненное сходство между двумя сестрами (Габриэла разговаривала о чем-то с мамой на повышенных тонах). Но если вся Габриэла, казалось, была на поверхности и не таила никаких секретов, то Брю производила впечатление девушки, глубоко погруженной в свой внутренний мир.

Не посмотрев на Веронику, Брю опустилась на корточки рядом с Тимофеем. Открыла аптечку и достала оттуда пластиковый пузырек. Тимофей, внимательно выслушав ее лепет, забрал пузырек и спрыснул ссадину, видневшуюся в прорехе рукава. От перевязки решительно отказался. Вероника фыркнула, вспомнив насыщенное детство в Энске. Вряд ли Брю знает, что это такое — носиться по пустырям и заброшкам, будучи с ног до головы покрытым царапинами. Для Тимофея и сейчас подобная ссадина — ерунда, перекисью он воспользовался, вероятно, только из вежливости. Вот спортивного костюма ему жаль, это точно. Тиша не из тех, кто обожает шопинг.

Наконец, суета унялась, аптечка исчезла. Мама Брю и Габриэлы ушла в кухню. Габриэла, вспомнив про Веронику, сунула ей в руки планшет, а сама подвинула пару кресел так, чтобы они все могли сидеть кружком. Будто заговорщики или члены тайного клуба.

Но не успела Габриэла раскрыть рта, как входная дверь открылась и появилось новое действующее лицо — мужчина лет сорока пяти, опирающийся на трость. К нему немедленно подбежала мама и обняла. Брю и Габриэла тоже вскочили.

— Кто это? — спросила Вероника, пнув Тимофея по ноге.

— Брат Габриэлы и Брю, — сказал Тимофей и встал. — Его зовут Вернер. Я должен поздороваться. Тогда, в детстве, он мне сильно помог…

Вероника вспомнила жуткую историю про отвертку, зябко повела плечами. Сказала:

— Держись. Мысленно я с тобой.

Тимофей самым серьезнейшим образом кивнул и пошел навстречу Вернеру такой походкой, будто колени у него не сгибались в принципе.

Лоуренс сидел в чилийском аэропорту уже два часа, когда, наконец, объявили о приземлении рейса из Мюнхена. Лоуренс встал и принялся разминать ноги. Чем больше он ходил взад-вперед по душному залу, среди резких запахов пищи и неумолчной трескотни на испанском языке, тем сильнее в нем кипело раздражение.

Они должны были отправиться еще неделю назад. А теперь все будет впритык. Отпуск закончится на следующий день после возвращения. Ему придется сразу же, не успев отдохнуть, приступать к работе. А Лоуренс ненавидел существование в таком режиме. Ему нужно было время на то, чтобы переключиться.

Лоуренс достал из кармана телефон, посмотрел время. Потом зашел на страницу Габриэлы. Самый свежий пост — вчерашний. Одна фотография: Габриэла стоит в своей старой комнате в доме матери, одетая в оранжевый комбинезон с эффектно намотанным поверх фиолетовым шарфом, в капюшоне, в темных очках с зеркальными стеклами. Собственно, Габриэлу можно было узнать лишь по улыбке. Этой чуть загадочной, чуть насмешливой улыбке. Габриэла показывала два пальца — V, победа. А короткий текст, сопровождающий фото, гласил:

Шестой континент ждал. Лоуренс тоже ждал. Он открыл комментарии, скользнул взглядом по привычному набору высказываний. Кто-то критиковал комбинезон, кто-то — очки. Кто-то желал удачи. Кто-то ждал новых постов. Кто-то сетовал, что интересный блог скатился до селфи в зеркале и прифотошопленных пейзажей. Один чудик на полном серьезе рассказывал о базе инопланетян в Антарктиде.

Лоуренс написал свой комментарий:

С первым же упавшим лайком стало чуть легче. А как только посыпались комментарии от фанатов с завываниями в духе: «Да как ты можешь! Покайся!» — Лоуренс улыбнулся. В пререкания он не вступал — прекрасно понимал, что теперь эти люди и без него найдут чем заняться.

Чертов блог. Они с Габриэлой никогда это не обсуждали, но если она и в самом деле хочет быть с ним, он поставит условие. Ей придется завязать с этой чушью для малых детей. У жены Лоуренса должна быть нормальная работа. Такая, где ее всегда можно будет найти. А еще лучше — пусть сидит дома и занимается хозяйством, детьми. Пора прекращать это позорище.

Поездку в Антарктиду предложил Лоуренс — это была его мечта с самого детства. Но он хотел поехать туда со своей девушкой, а не с блогером-путешественником.

Он сам выбрал рейс — с шикарным лайнером, с бассейном под стеклянным куполом, где можно лежать, попивая коктейль, и смотреть на проплывающие мимо древние льды. Лоуренс ненавидел холод и зиму, а путешествие на таком лайнере, в неге и комфорте, казалось ему плевком в лицо самой зиме. Победой человеческого разума над неразумной природой — для чего-то создавшей холод. Но стоило лишь ему поделиться идеей с Габриэлой, как все неуловимо изменилось.

Теперь вместо шикарного лайнера будет какое-то корыто, а вместо любования льдами издалека — проживание на туристической станции среди диких бородатых полярников. Может, они хотя бы пьют… Только на это и оставалось надеяться.

«А ведь эта дрянь испортила тебе поездку мечты, — подумал Лоуренс. — И продолжает портить. Так, будто ей эту задачу спустили свыше как святую миссию. Сначала она перекроила всю программу, потом задержалась на неделю. Если будет еще хоть один такой сюрприз с ее стороны, с ней придется поговорить. Очень серьезно поговорить».

Лоуренс представил себе, как наматывает на кулак ремень, и не сдержал улыбки. За эту поездку Габриэле придется расплачиваться очень долго. Но, разумеется, уже после того, как он наденет кольцо ей на палец.

— Ларри! — Окрик заставил его встрепенуться.

Лавируя между снующими туда-сюда пассажирами, к нему бежала Габриэла. Лоуренс не успел сказать ни слова — и оказался в ее объятьях. Чуть ли не против воли обнял ее сам.

— Прости-прости, — быстро говорила Габриэла. — Знаю, я все испортила. Но теперь все будет просто отлично.

— Что там случилось с твоей сестрой? — проворчал Лоуренс. — Из твоих сообщений я мало что понял. — Когда было нужно, он очень хорошо умел притворяться непонимающим.

— Об этом мы поговорим позже, хорошо?

Лоуренс хотел было сказать, что это он решает, когда и о чем разговаривать, но Габриэла уже очаровательно ему улыбнулась, отстранилась и, повернувшись, махнула рукой в сторону троих человек, стоящих у нее за спиной.

— Знакомься, Ларри! Это — Брюнхильда, моя сестра. А это Тим и Вероника. Они поплывут с нами, это мои друзья из России.

Лоуренс приоткрыл рот. У него не было не то что слов — даже мыслей не осталось.

— А это — Лоуренс, мой бойфренд, — представила его Габриэла по-английски. Тут же, спохватившись, перевела на немецкий.

Одна из девушек, светловолосая, тронула за руку парня, и тот что-то сказал на вовсе уж непонятном языке. Девушка задала вопрос. Парень пожал плечами. Складывалось впечатление, что для всех троих эта встреча — не меньшая неожиданность, чем для Лоуренса.

— Что значит, «поплывут с нами»? — Лоуренс перевел взгляд на Габриэлу.

Та проигнорировала вопрос или не расслышала. Она уже изучала табло с ближайшими рейсами.

— Так, вот наш, — ткнула пальцем. — Ушуая, через час, выход семь. Пойдемте, надо еще проследить, чтобы нормально погрузили багаж!

Лоуренс смотрел вслед Габриэле, которая понеслась к выходу семь не оглядываясь. Мимо него прошли трое ее спутников.

— Да она, черт ее побери, издевается, — пробормотал Лоуренс, оставшись в одиночестве.

От ярости казалось, что весь мир застилает красной пеленой. Прежде чем идти, Лоуренс вновь достал телефон.

Под его комментарием уже кипела нешуточная баталия всех со всеми. Но Лоуренс туда даже не посмотрел. Он написал новый:

Только после этого, выдохнув, Лоуренс пошел вслед за Габриэлой.

— Слушай, я что-то не понимаю, — сказала Вероника, когда они с Тимофеем уселись на соседние места в самолете. — У Габриэлы есть парень?

Русский язык среди присутствующих не понимал никто, кроме них двоих. Вероника чувствовала себя так же, как в детстве, когда они придумали для общения тайную речь.

— Габриэла представила его именно так, — сказал Тимофей.

— А как же ты?

Тимофей посмотрел на Веронику с удивлением:

— Я никогда не был ее парнем.

— Ты понял, не притворяйся! Твоя мама, свести вас, все такое.

— У тебя чрезвычайно испортился синтаксис русского языка.

— Тиша, убью! — пригрозила Вероника.

Тимофей вздохнул:

— Чего ты от меня хочешь? Насколько я понимаю, про Лоуренса не знала даже семья Габриэлы. Полагаю, она все объяснит нам на корабле.

— На каком еще корабле? — насторожилась Вероника.

— А как ты собиралась попасть в Антарктиду? — приподнял бровь Тимофей.

— Ну… Мы же в самолете.

— Самолет летит в Ушуаю, это Аргентина. А в Ушуае мы пересядем на пароход. Плыть, если не ошибаюсь, двое суток.

Вероника, закрыв глаза, откинулась на спинку сиденья.

— О-бал-деть, — произнесла она. — Чувствую, долго я буду вспоминать эту поездочку.

— Она еще даже не началась, — напомнил Тимофей.

— Для меня она началась, когда мы потратили четыре дня, закупая экипировку, — возразила Вероника. — До сих пор поверить не могу, что ты поддержал эту аферу! Какой смысл в Антарктиде? Зачем?!

Тимофей молчал так долго, что Вероника заподозрила игнор. Открыв глаза, она повернула голову и обнаружила, что Тимофей смотрит через окно на крыло самолета.

— Там… нет привычного круга людей, — сказал он, будто заставляя себя произносить слова. — Там нет почты как таковой. Я… надеюсь, что анонимщик воспользуется электронными средствами.

— И что нам это даст? — пожала плечами Вероника.

— Электронный след. Если этот человек так хорош в подбрасывании физических писем, то, возможно, в сетевой конспирации у него дела обстоят хуже. А он не сможет выдержать так долго без писем. Он не даст Брюнхильде отдохнуть. Маньяк должен снова и снова совершать маниакальные действия, в этом его слабость.

Раздался звуковой сигнал, после чего вежливый голос сначала произнес что-то на испанском, потом продублировал на английском. Вероника с грехом пополам разобрала, что полет вот-вот начнется, им предлагают отключить все электронные устройства и пристегнуть ремни.

Проверив мобильник, который так и не успела включить после предыдущего рейса, Вероника вновь посмотрела на Тимофея.

— Но у тебя ведь еще и что-то личное?

— Ты о чем? — нахмурился тот.

— Об Антарктиде. Когда речь зашла о ней, ты стал совсем другим.

Тимофей опять стал совсем другим. Он нервно поерзал на своем месте.

— Мне кажется, что это место подходит для меня.

Мимо прошла стюардесса, проверяя, все ли пристегнуты. Вероника вздохнула. И мысленно задала себе вопрос: «А я-то что тут делаю?..»

По воскресеньям Тим помогал Габриэле делать домашнее задание по математике. Он помогал ей и в другие дни, и не только с математикой. Как правило — прямо перед уроками, просто позволяя списать домашку, но об этом родителям знать было не нужно. А воскресенье — официально утвержденный день.

В одиннадцать часов Габриэла, как всегда, позвонила Тиму — сказать, что скоро придет. Его телефон не отвечал.

Странно, конечно, но ладно. До его дома на велике — десять минут, она быстрее доедет, чем дозвонится… Скоро Габриэла уже давила кнопку дверного звонка.

Тишина. Она позвонила еще несколько раз, в последний — уже совсем не вежливо. Внутри дома послушно раздавались трели, но сам дом молчал. Странно… Габриэла только сейчас заметила, что автомобиля фрау Бурлакофф, аккуратного красного «фиата», на парковке тоже нет.

Из соседнего коттеджа вышла на крыльцо пожилая фрау Зейдлиц.

— Здравствуйте, фрау Зейдлиц, — прокричала Габриэла.

Соседка Тимофея была глуховата и частенько забывала надеть слуховой аппарат.

Но в этот раз повезло: фрау Зейдлиц ее услышала. Кивнула и направилась к ней. Скрипучим старческим голосом проговорила:

— Здравствуй, девочка. Несчастье у них. Штефан умер.

Каюту Брюнхильде пришлось делить с Габриэлой. Как в детстве, когда они жили в одной комнате. Устроившись на своей койке, Брю достала из рюкзака блокнот и карандаш, принялась в задумчивости черкать по листу бумаги.

— Эй! Мы отплываем! — Габриэла просунула голову в дверь.

— Прекрасно, — отозвалась Брю.

— Не хочешь выйти и посмотреть?

— Может, позже…

Габриэла хмыкнула и зашла в каюту, прикрыв за собой дверь.

— Брю, давай, тебе нужно развеяться! Какой смысл сидеть тут, в четырех стенах? Это же твое путешествие.

— Твое, — возразила Брю.

— Нет, и твое тоже! — начала сердиться сестра. — Если ты куда-то едешь, ты меняешься, от этого никуда не деться. Путешествия делают тебя сильнее.

Брю закрыла блокнот и уставилась на Габриэлу.

— Что это еще за Лоуренс? — спросила она. — Почему ты раньше о нем ничего не говорила?

Не без удовольствия она отметила, что щеки сестры порозовели.

— О… Ну, это… Мы с ним познакомились почти год назад в Алжире. Я думала, это все так… Поэтому и не рассказывала никому. Но теперь у нас вроде как все серьезно. Вообще эта поездка — идея Ларри изначально. Мы должны были отправиться только вдвоем. Я полагаю, что он собирался сделать мне предложение.

Брю слушала, подозрительно щурясь. Габриэла слишком настойчиво отводила взгляд.

— «Вроде как»? — повторила Брю зацепившие ее слова.

Габриэла покраснела еще сильнее. Она подошла к койке, села рядом — Брю поджала ноги, уступив ей место.

— Ладно, скажу тебе по большому секрету. Обещай, что не проболтаешься!

— Клянусь! — сказала Брю, вновь поймав чувство дежавю.

— На самом деле я думаю, у нас с Ларри ничего не получится. Вернее… Может, и получилось бы. Но я его не люблю. Если и правда сделает мне предложение, нам придется расстаться. Это будет, по крайней мере, честно.

— А почему ты ему об этом не скажешь? — спросила Брю, против ожиданий захваченная историей.

— Ну… Мы об этом как-то не говорили. Кого вообще интересует любовь? Нам было неплохо вместе, мы могли бы вместе и остаться, но…

— Но ты влюбилась в другого! — догадалась Брю.

Габриэла закрыла лицо руками.

— Ты уже сама, наверное, обо всем догадалась. — Теперь ее голос раздавался невнятно. — Понимаешь, он — один из самых необычных людей, кого я встречала. Я с самого детства не могу выкинуть его из головы. Постоянно его вспоминала, думала о нем. Прости меня, но, когда с тобой приключился весь этот ужас, я… Ну, поняла, что это — шанс увидеть его снова. Думала, если увижу, меня отпустит — все-таки столько лет прошло. Но не отпустило. Наоборот, стало только хуже…

— Ты о ком? — охрипшим голосом спросила Брю.

— О Тиме, конечно. — Габриэла опустила руки и шмыгнула носом. — Но ты же сама видишь, какой он. Помню, как-то в детстве обмолвился, что мать зовет его инопланетянином. Я еще тогда подумала, что это недалеко от истины… Честно говоря, я надеялась, что, встретившись с Лоуренсом, Тим хоть немного расшевелится… Дурацкая идея. Он, мне кажется, физически не способен ревновать. А тут еще эта Вероника… Они, конечно, коллеги — не больше. Я уверена, что даже не спят. Но… Она ведет себя так… Так спокойно! Как будто уже тысячу лет замужем за Тимом. Как будто только она знает, что ему нужно. И… В общем, я не знаю, что мне делать, Брю.

Брю открыла блокнот и опустила взгляд на страницу.

— Брю? — позвала ее озадаченная Габриэла.

— Определись сама, чего ты хочешь, — сказала Брю, не поднимая глаз. — Я, конечно, не эксперт в отношениях, но, по-моему, тащить с собой на край света двух парней и крутить с обоими — дурацкая затея.

— Добрый совет от моей младшей сестрицы, — вздохнула Габриэла. — Ты права. Крыть нечем… Ладно, пойдем на палубу. Все уже наверняка собрались там, нас все равно вытащат.

Подумав, Брю закрыла блокнот и сунула его под подушку. Встала, поправила волосы и кивнула.

— Прежде чем вы сойдете на берег, дамы и господа, я должен рассказать вам о правилах поведения на шестом континенте, — хрипло говорил капитан, стоя перед пятеркой пассажиров, как сержант перед новобранцами.

Все уже переоделись в комбинезоны, потому что холодать начало еще сутки назад, а теперь и вовсе стоял лютый дубак. Вероника надеялась на две вещи. Первая: что на берегу ветер будет слабее, и вторая: что, добравшись до станции, она завернется во все имеющиеся там одеяла, да так и просидит в каком-нибудь теплом углу до самого отъезда.

Капитан говорил на английском. Вероника понимала его через два слова на третье. Впрочем, ей очень помогал планшет, который она держала в руках. Несмотря на то, что уже начал подглючивать от холода, распознавал и переводил он вполне сносно.

— Без особого письменного разрешения запрещено что-либо вывозить из Антарктиды, — вещал капитан. — Растения, животных, части зданий и сооружений, образцы пород. Прикасаться к животным, пугать их, фотографировать со вспышкой — запрещено.

Ветер трепал густую, с проседью бороду капитана, и Вероника подумала, что классический образ бородатого полярника — это, должно быть, не просто дань моде и не показатель того, как трудно в Антарктиде с бытовыми удобствами. Борода — скорее насущная необходимость для защиты нижней части лица от холода и ветра. Помимо бороды, капитан носил еще и специальную флисовую маску, закрывающую лицо до самых очков. Очки с защитными стеклами тоже плотно прилегали к лицу. Сейчас капитан снял очки, маску опустил вниз.

«Это для того, чтобы вы запомнили, как я выгляжу, господа. В полном снаряжении все обитатели станции, на которую вы направляетесь, похожи друг на друга, словно братья-близнецы, ха-ха-ха».

Должно быть, это была стандартная шутка — чтобы ободрить пассажиров. Пассажиры вежливо посмеялись.

Сейчас Вероника спрятала лицо, снабженное такой же, как у капитана, маской, еще и в шарф.

Комбинезоны и куртки у всех пассажиров были одинаковые — ярко-оранжевые. Различать друг друга можно было по шарфам — шарфы специально взяли разные. У Вероники был красный, у Тимофея — зеленый, у Габриэлы — фиолетовый, у Брю — синий. Лоуренс отличался от всех: его одежда была ярко-красной, а шарфа он не надел вовсе. Вероника с первого взгляда окрестила рыжеволосого Лоуренса «рыжим мудаком» и с каждой минутой, проведенной в его обществе, все больше убеждалась, что первое впечатление ее не обмануло.

— Запрещено бросать мусор, — говорил капитан. — Все, что вы привезли с собой на континент, вы обязаны увезти с собой. Это же касается отходов жизнедеятельности.

Капитан сделал паузу, поскольку точно знал, что сейчас последует вопрос. И не прогадал.

— Sorry. What? — спросил Лоуренс.

— Шутка, — сказал капитан. — Но только наполовину. Содержимое биотуалетов, имеющихся на станции, где вы будете жить, вывозится организованно. На случай, если вам придется справлять нужду вне станции, — вас проинструктируют уже на месте. Я хочу, чтобы вы поняли: Антарктида — это не то же самое, что зима в вашем родном городе. Это — отдельный мир, со своими правилами и законами. И мир этот не любит чужаков. Особенно чужаков с гонором и амбициями. Лучшее, что вы можете сделать, — постараться остаться не замеченными этим миром. Уже очень скоро вы сойдете на землю. Перед этим вам придется продезинфицировать свою обувь, чтобы не занести какую-либо органику. Кроме того, я обязан предупредить, что, если у вас есть с собой какие-либо животные, их придется оставить на корабле.

У Вероники не было никаких животных, ни с собой, ни дома, но с каждой новой строчкой на экране планшета настроение ее падало все сильнее. Ничего себе — туристическая поездочка, чтобы развеяться! Шаг влево, шаг вправо — расстрел, прыжок на месте расценивается как попытка улететь…

Вероника обменялась взглядами с Брю, и ей почудилось полное понимание в глазах этой нелюдимой девушки. Напряжение было колоссальным. Конечно, анонимок тут не будет. Однако чем, черт побери, хуже было бы в Турции или в Таиланде?! В любом месте, где тепло, можно фотографировать все что хочешь, покупать сувениры и тискать добродушных животных!

Ткнув пальцем в экран, чтобы очистить поле ввода, Вероника увидела, как медленно тают буквы, и поспешила убрать планшет в широкий карман куртки. Пусть погреется. Тим, если надо, переведет ей, что говорят остальные. Впрочем, кто бы с ней вообще разговаривал…

Брю, поймав взгляд Вероники, кисло улыбнулась. Вероника ответила тем же.

К станции ехали на машине, которую Вероника про себя окрестила «бронетранспортером». Второй такой же «бронетранспортер» еще загружали ящиками и мешками, приехавшими с кораблем.

В теплом салоне Вероника достала отогревшийся планшет и обратилась к Брю:

— Ты помнишь, зачем мы в это ввязались?

Брю, казалось, была удивлена, что Вероника обратилась к ней. Тимофей, наверное, тоже удивился, но по его лицу это сложно было узнать наверняка.

— Я хотела, чтобы все закончилось, — ответила Брю.

— А почему ты вообще так паришься из-за этих анонимок? — спросила Вероника.

Брю нахмурилась, вчитываясь в перевод. Вероника, подумав, повторила вопрос, заменив «паришься» на «тревожишься».

Теперь Брю с изумлением посмотрела на Веронику, и та, пожав плечами, сказала:

— Да если б я так волновалась из-за всякой ерунды, которую мне присылают всякие идиоты, — уже рехнулась бы.

— Но он же мне угрожает, — слабым голосом возразила Брю. — Он обещает убить меня…

— А вот это уже другой разговор, — парировала Вероника. — Я бы купила перцовый баллончик. И электрошокер. Записалась бы на курсы самообороны…

Она умолчала о том, что курсы самообороны — слава Тимофею — уже были успешно пройдены. Правда, от отравления лимонадом они не сильно помогли.

Брю молчала. Казалось, она напряженно ищет подходящий ответ. И наконец сказала:

— Я не такая смелая, как ты.

— А я не смелая, — улыбнулась Вероника. — Тут не в смелости дело. Я просто рациональная. Чем сидеть и бояться — лучше обезопасить себя по максимуму и плюнуть на все остальное. Никто ведь не застрахован. Большинство людей, на которых нападают, не получают анонимных писем. А если тебе шлют письма — вряд ли решатся напасть. Мне так кажется. Знаешь, как у нас говорят: «бодливой козе бог рогов не дал».

— Не козе, а корове, — вмешался Тимофей. — И вообще, при чем здесь это?

— А ты чего встреваешь? — проворчала Вероника. — Мы, между прочим, разговариваем.

Времена, когда она умудрялась втюхивать Тимофею собственные афоризмы, выдавая их за народную мудрость, прошли. Тимофей что-то заподозрил и проштудировал интернет на предмет пословиц и поговорок. Теперь он постоянно поправлял Веронику, если она путалась.

Брю не поддержала Веронику ни словами, ни смиренным молчанием. Она обратилась к Тимофею:

— Вы уверены, что у вас получится найти этого человека?

— Да, — кивнул тот. — Но тебе придется ответить на много моих вопросов.

— Я… Конечно, с радостью.

— Их будет задавать Вероника. Вы, кажется, нашли общий язык.

На этом Тимофей отвернулся. Вероника встретила обескураженный взгляд Брю и пожала плечами. Мол, привыкай, я так всю жизнь живу.

Брю попросила планшет и что-то набрала в поле ввода, показала Веронике перевод.

«Он твой парень?» — прочитала та и сразу же замотала головой. Набрала ответ: «Я — его личный помощник».

Брю удовлетворенно кивнула. Если Веронике и требовались еще какие-то подтверждения — она их только что получила. Количество невест Тимофея удвоилось.

Выйдя из машины, Габриэла ахнула и достала телефон. Мороз сразу стал щипать голые руки, но она пока не обращала на это внимания.

— Вы только посмотрите, как тут здорово! — сказала Габриэла, как только камера начала снимать ее на фоне снежного пейзажа. — Да, как вы понимаете, я добралась до места. Что сказать? Здесь очень холодно! А перед тем как сойти с корабля, нас заставили продезинфицировать обувь. Позже я подробно расскажу обо всем и сделаю фотографии, а пока мы прибыли на туристическую станцию «Сириус» и сейчас будем знакомиться с новым местом жительства и персоналом. До скорой встречи!

Она едва успела убрать телефон в карман, как к ней приблизился мрачный Лоуренс. Он тащил сразу два здоровенных рюкзака — свой и Габриэлы.

— Надень перчатки, — сказал он.

— Да мы ведь сейчас зайдем. — Габриэла большим пальцем указала на здание туристической станции, которое внешне напоминало мрачный барак.

— Я не хочу, чтобы у тебя были красные обветренные руки, — заявил Лоуренс. — Если не можешь позаботиться о себе сама — не мешай это делать тем, кому не все равно.

Габриэла упрямо засунула руки в карманы куртки. Поискала взглядом сестру и обнаружила ее рядом с Тимом. Тим выглядел как паломник, впервые попавший в священное место. Лицо его вновь изменилось, обычная бесстрастная маска уступила место еле сдерживаемому восторгу. Вот он опустился на одно колено и коснулся ладонью твердого спрессованного снега.

— Эти чокнутые русские, — проворчал Лоуренс, проследив за взглядом Габриэлы. — У них, говорят, минус пятьдесят — нормальная температура зимой. Я видел в машине градусник, здесь сейчас тридцать пять. Наверное, при такой температуре они будут загорать на крыше.

Сам Лоуренс родился и вырос в Лос-Анджелесе. Потом отцу предложили работу в филиале, и семья переехала в Нурланн, в Норвегию. Холод и снег Лоуренс — давно вернувшийся в Лос-Анджелес — ненавидел всеми фибрами души.

— Тим живет в Москве, — сказала Габриэла. — Там не намного холоднее, чем у нас в Мюнхене. А пятьдесят — это в Сибири. Россия — очень большая страна. В ней одиннадцать часовых поясов. И три — климатических.

— Тебе-то откуда знать? — поморщился Лоуренс.

— Я — путешественница, — напомнила Габриэла. — И тур по России значится у меня в планах. Вообрази: одиннадцать часовых поясов! Я уже спланировала трип, в котором буду догонять и даже опережать время! Хотя на обратную дорогу, конечно, нужно будет выделить полгода. Не меньше. В России столько всего интересного!

Лоуренс закашлялся, а Габриэла решительно подошла к Тиму.

— Эй! — весело окликнула она его. — А ты ничего не снимешь для своих подписчиков?

Тим поднял голову и сказал:

— Нет. Я не выпускаю материалы такого рода.

— Мне казалось, что ты тут занимаешься расследованием, — озадачилась Габриэла. — Или тебе обязательно нужна съемочная группа, чтобы получить контент…

— Преступление происходит не здесь. — Тим встал и начал надевать перчатки на покрасневшие от холода руки. — Сюда мы приехали, чтобы отдохнуть. Когда я закончу с этим делом — спрошу разрешения у твоей сестры, поставлю задачу перед режиссером. Он сам решит, где и как стоит снимать материал. Антарктида тут вообще ни при чем.

На последней фразе в голосе Тима послышалось какое-то ревностное чувство. Он как будто оберегал возлюбленную от посягательств пьяных пошляков.

— Мы сейчас находимся там, где суждено побывать… Не знаю… Одной тысячной процента людей? — всплеснула Габриэла руками. — И ты даже не сделаешь ни одной фотографии? Слушай, я понимаю твою концепцию, но вот такие штуки из жизни — всегда добавляют рейтинг!

— Когда мне понадобится увеличить рейтинг, я просто вложу больше денег в рекламу, — сухо сказал Тим.

— Завидуешь моему успеху? — улыбнулась Габриэла.

— Н-нет, — как будто озадачился Тим. — Ты ведь не занимаешься расследованиями преступлений?

От кого-то другого Габриэла и не подумала бы проглотить такое. Ей все завидовали, просто по определению. Но Тим был предельно искренен. Скорее всего, его бы возбудила перспектива соперничества с таким же блогером-детективом, но блогер-путешественник выпадал за рамки его модели вселенной.

— К тому же фотография крадет впечатления, — неожиданно добавил он.

— В каком смысле? — спросила Габриэла.

— Делая снимки, ты откладываешь впечатление на потом. Когда требуется раскрыть душу и впитать окружающее тебя великолепие, ты думаешь только о том, как бы сделать удачный кадр. И после, глядя на фото, все равно не получаешь такого же впечатления. Если мне понадобятся снимки Антарктиды, я найду их в интернете. А здесь я лучше буду собирать впечатления.

— Вау, — усмехнулась Габриэла. — Ты заговорил как поэт. По-моему, это и правда твое место.

Тим уверенно кивнул.

— Добро пожаловать на станцию «Сириус»! — раздался новый голос.

Габриэла повернула голову. От станции к ним бодро шел плотный коренастый мужчина без шапки. Ему было лет пятьдесят на вид, солнце бликовало на загорелой лысине. Маской и очками мужчина, в отличие от капитана корабля, пренебрег. Возможно, потому что здесь, на берегу, наконец-то улегся пронизывающий ветер.

— Меня зовут Доминик Конрад, и я начальник этой станции. Давайте познакомимся, а после я вам все-все покажу и со всеми познакомлю.

Лоуренс первым шагнул навстречу начальнику станции и протянул ему руку.

Тимофея обследовали в специальной судебной клинике. Результат обследования подтвердил диагноз, установленный ранее: мальчик подвержен неконтролируемым припадкам.

С мамы взяли подписку о невыезде. Тимофей не должен был ходить никуда, кроме занятий с психологом, которого назначили в клинике. В школу он сможет вернуться лишь после того, как дело будет закрыто. Если сможет, поскольку следователь сказал, что, вероятнее всего, ему будет рекомендовано содержание в специальном заведении.

Маме пришлось взять отпуск, иначе она не успевала возить Тимофея к психологу. К тому же маме необходимо было заниматься наследственными делами. Для того чтобы через полгода получить наследство после смерти Штефана, нужно собрать кучу всяких документов.

Друг с другом они почти не разговаривали. Тимофей слишком хорошо помнил разговор, который состоялся в машине, по пути из больницы домой.

Мама сидела за рулем, Тимофей — рядом. После двенадцати лет уже можно было ездить на переднем сиденье.

Они молчали почти всю дорогу. Когда подъезжали к дому, мама остановилась на светофоре. И вдруг заплакала.

Тимофей посмотрел в окно. Они стояли возле китайского ресторана. Сам он ни разу там не был, но знал, что мама и Штефан по пятницам ходят сюда ужинать.

Нужно было что-то сказать. Когда люди плачут, им нужно что-то говорить. Но Тимофей не знал что.

На светофоре загорелся зеленый. Сзади засигналили.

Тимофей протянул руку и коснулся клавиши аварийной остановки.

Мама убрала ладони от заплаканного лица. Посмотрела на клавишу. А потом — на Тимофея, с непонятным выражением. Проговорила:

— Это все, что ты можешь для меня сделать?

— Если нужно сделать что-то еще, скажи.

— Ты — не человек. — Мама смотрела на него как на чудовище. — Ты… Господи, за что мне это?! Только-только все начало налаживаться… Только-только мне показалось, что… Господи! — Она снова залилась слезами.

— Ты могла бы отдать меня в интернат уже сейчас. — Тимофей изучал этот вопрос. Он знал, что существуют школы, где дети не только учатся, но и живут.

— То есть ты хочешь, чтобы я перестала тебя контролировать?! — Голос мамы сорвался на крик. — Ты этого хочешь?! Чтобы позволила тебе делать все что вздумается?! Чтобы ты еще кого-то… — Она не договорила, но Тимофей понял. — Нет, — категорически объявила мама. — Никаких интернатов! Я дала подписку о том, что ты шагу не сделаешь без моего ведома, — и сдержу слово!

— Я не убивал Штефана.

Тимофей сказал это только сейчас, когда вдруг пришло твердое, окончательное понимание: мама, как и следователь, не сомневается в том, что это был он. И с самого начала — не сомневалась.

До сих пор он почему-то не верил в это. До сих пор думал, что мама знает: он не мог так поступить. До сих пор казалось, что его семья — это его крепость. Сырая, неуютная, продуваемая холодным ветром, но все же…

Сейчас оказалось, что вместо крепостной стены его окружали хрупкие стенки аквариума. И осколки стекла, которое треснуло, вероятно, еще при его рождении, только что осыпались у него на глазах. Глупая, детская, ни на чем не основанная вера лопнула, как мыльный пузырь.

— Я не убивал Штефана.

Тимофей сказал это, уже понимая, что маму не убедить.

— Откуда ты можешь знать?! — всплеснула руками она. — Ты ведь сам сказал, что ничего не помнишь!

— Я не знаю. Но думаю, что не убивал. Я это выясню, обещаю.

Деликатный стук в окно, мама опустила стекло.

— Что-то случилось, фрау? — выражение лица пожилого господина при виде заплаканной женщины сменилось с недовольного на сочувственное. — Я могу вам чем-то помочь? Может быть, вызвать аварийную службу?

— Нет, благодарю вас. Моя машина в порядке.

— В таком случае не могли бы вы встать на крайней полосе? Вы мешаете движению.

— Прошу прощения. Я уже уезжаю.

Все собрались за большим столом в помещении, которое, как поняла Вероника, совмещало в себе функции столовой и гостиной. Полярная станция «Сириус», еще десять лет назад представлявшая собой научную базу, но, как выразился Доминик Конрад, «технически устаревшая», была перестроена для проживания туристов. Что-то вроде отеля — для толстосумов, пресытившихся путешествиями по теплым морям и райским островам и возжелавших других впечатлений.

Гостиная-столовая, комнаты для гостей, комнаты для персонала; медпункт, кухня, туалеты, душевые; генераторная, теплый склад. Имелся также погреб, где хранили замороженные продукты. Но никаких тебе бассейнов, тренажерных залов и прочего.

Конрад представил людей, которые работали на станции, — повара с помощником, двух врачей, одного техника, одного водителя и двух горничных.

— Что-то у меня плохие предчувствия, — проворчал Лоуренс. — Зачем нам два врача?

— Традиция, не более, — заулыбался ему Доминик Конрад; он стоял во главе стола, пока все остальные сидели. — Врач, видите ли, тоже человек, и с ним может произойти всякое, а вызвать скорую помощь тут затруднительно. Поэтому врачи дежурят на станциях по двое. Но это все ерунда, на самом деле излишняя предосторожность. В десяти километрах отсюда находится научная станция, там тоже постоянно дежурят двое врачей.

— Да, — добродушно сказал один из представленных врачей, немец по имени Оскар. — Вырезать самому себе аппендикс — опыт, безусловно, интересный, но я предпочел бы обойтись без него.

Он, второй врач, водитель и техник сидели за столом вместе с туристами. Повар с помощником и горничные скрылись, едва показавшись. Они, наверное, не очень хорошо говорили по-английски. Обе горничные оказались смуглыми латиноамериканками средних лет. Вероника подумала, что в страшном сне не может представить себе обстоятельства, заставившие этих женщин перебраться сюда, в край вечных снегов.

Оскар, говоря, смотрел в стол перед собой. В руках он держал нож для масла и ковырял пальцем лезвие.

— Я бы предпочел, — заявил Лоуренс, — чтобы никто никому тут не вырезал ничего. Мы приехали отдохнуть.

— И это прекрасное место для отдыха! — вновь вернул себе всеобщее внимание Доминик Конрад. — С вашего позволения, я немного познакомлю вас с историей станции. Она была построена почти полвека назад, в середине семидесятых. Название «Сириус» получила по имени звезды — самой яркой не только здесь, в Южном полушарии, но и на всем небе, которое мы можем наблюдать с Земли. Свет этой далекой звезды, по оценкам астрономов, в двадцать пять раз ярче, чем свет нашего с вами Солнца.

— Это — известный факт. Но немногие знают, что на самом деле Сириус — двойная звезда, — негромко добавил Оскар.

— Двойная? — повернулся к нему Лоуренс.

— Именно. На самом деле звезд — две, это открытие было совершено еще в позапрошлом веке. Сириус — две ярчайшие звезды, которые вращаются вокруг общего центра массы.

— И соревнуются, кто ярче, — фыркнул Лоуренс. — Почти как некоторые блогеры у нас на Земле. Ха-ха-ха! — Он посмотрел на Габриэлу.

Та сделала вид, что подколки не заметила.

— Однако, — продолжил Конрад, — учитывая специфику этого места, мне просто необходимо ознакомить вас с правилами техники безопасности. И вам придется за них расписаться, мои хорошие.

Вероника поежилась. Конрад говорил с ними так, как могла бы разговаривать наседка с цыплятами. Над ней даже мама в детстве так не кудахтала.

Лоуренс вздохнул и развел руками. Брю сидела, сложив руки на груди. Габриэла, уже забыв о Лоуренсе, что-то энергично набирала в телефоне. Тимофей внимательно слушал Конрада, не сводя с того глаз. Впитывал информацию.

— Вам предстоит провести тут ближайшие несколько дней, — потирая руки, говорил Конрад. — И самое-самое главное правило, которое необходимо запомнить, — никуда не ходить поодиночке. Если вы соберетесь удалиться от станции дальше, чем на десять метров, рядом с вами постоянно должен присутствовать кто-то из сотрудников. Это вам только кажется, что здесь невозможно заблудиться. Огромная ошибка! В Антарктиде нет привычных вам ориентиров. Отойдете немного, потом решите вернуться, перепутаете направление, удалитесь еще на километр… Нас здесь не так много, как видите, — всего девять человек. Из этих девятерых специальную подготовку имеют семеро; горничные обладают только навыками оказания первой помощи. Проводников из них не выйдет. Но даже мы, семеро, вряд ли сумеем вас отыскать — разве что если сильно-сильно повезет. Если мы сумеем вовремя разглядеть сигнальную ракету, которую вы запустите, если погода не испортится — а такое тут случается сплошь и рядом… В общем, лучше не доводить до этого, поверьте.

Брю вздрогнула, Габриэла, увлеченная разглядыванием свежих фотографий, не обратила на слова Конрада внимания, а рыжий мудак Лоуренс скептически фыркнул. «Идиот, — в очередной раз подумала Вероника. — Посмотрим, что ты скажешь, если правда заблудишься и с удивлением обнаружишь, что GPS в твоем мажорфоне здесь немного не работает, потому что нет сети».

Конрад закончил инструктаж. Там, в основном, не было ничего нового. Все основное сказал капитан на корабле, а Конрад просто это повторил, заставив Лоуренса страдальчески закатывать глаза.

Затем пришлось расписаться за то, что туристы прослушали инструктаж, потом — за то, что получили специальные «наборы безопасности», без которых выходить со станции категорически запрещалось, а потом начался торжественный обед в честь новоприбывших. На столе была даже бутылка вина — правда, всего одна. Но работники станции от алкоголя отказались, и каждому из туристов досталось по бокалу. Вероника свой отодвинула.

— У тебя проблемы с алкоголем? — спросила Брю.

Планшет лежал на столе перед Вероникой, облегчая ей понимание происходящего. Здесь, на станции, раздавали слабенький Wi-Fi. Этим озаботилась Габриэла сразу же, как переступила порог, и Вероника тоже подключила ее планшет к сети.

— У меня проблемы с желудком, — ответила Вероника. — Отравилась дезинфицирующим средством.

Врач по имени Оскар, кажется, впервые отвел тоскливый взгляд от бутылки и с интересом посмотрел на Веронику.

— Что же вас заставило употреблять в пищу дезинфицирующее средство? — спросил он.

— Одна добрая женщина, — светски улыбнулась Вероника. — Пыталась меня убить, чтобы я ее не разоблачила.

— Как вы интересно живете, — от души сказал врач. — А можно узнать подробности?

И только тут до Вероники внезапно дошло, что Оскар говорит с нею по-русски. Пусть и с характерным акцентом. Прочитав по изменившемуся выражению лица Вероники ее мысли, Оскар улыбнулся:

— Моя бабушка была родом из России, мы с ней часто болтали.

— Как тесен мир, — покачала головой Вероника.

— Вы даже не представляете насколько. Я ведь родился и большую часть жизни прожил в Мюнхене — там, откуда родом обе ваши спутницы.

— И правда невероятно, — подключилась к разговору Брю. — А мне вот кто-то пишет анонимные письма, где угрожает убить.

Перевод на экране планшета показался Веронике какой-то жалкой попыткой обратить на себя внимание. Прозвучало, видимо, так же. Оскар вежливо улыбнулся и сказал:

— Какой кошмар. От чего только люди не бегут в Антарктиду. От прошлого, от настоящего. А некоторые… — Он вздохнул. — Некоторые бегут от будущего.

— А кто-то просто тут работает, — сказала Вероника.

— Нет, — покачал головой Оскар. — Таких в Антарктиде нет, поверьте. Здесь все — беглецы.

Он опять обращался только к Веронике, и Брю отвернулась. Вероника испытала слабые угрызения совести. Между ней и Брю вроде как протянулись некоторые ниточки доверия, а теперь она новую подругу как бы бросила. Но в конце-то концов, Брю — взрослая девочка.

А Оскар между тем вновь вернулся к теме отравления. Вероника попыталась поведать историю с убийством телезвезды в самых общих чертах, но сама не заметила, как увлеклась.[2]

Краем глаза она оценивала ситуацию за столом и с неудовольствием отмечала, что обстановка накаляется. Габриэла не отлипала от своего телефона. Рыжему мудаку Лоуренсу это не нравилось, и он что-то строго ей выговаривал. Брю пыталась заговорить с Тимофеем, но это было задачей не из легких. Закончились попытки внезапно: Тимофей встал и подошел к одному из окон, через которые в столовую лился свет. Там он замер, как истукан, и смотрел на пейзажи своей возлюбленной Антарктиды.

В этот-то момент все и случилось. Дверь открылась, и внутрь вошел мужчина с сумкой. Его Вероника узнала — он ехал с ними на вездеходе от корабля, а потом они высадились, и вездеход поехал дальше, на следующую станцию.

— Почта, — сказал мужчина, когда все на него посмотрели. — Я обещал завезти ваши письма на обратном пути — вот они, пожалуйста.

Работники тут же переключились на почтальона. Тот вынул из сумки тоненькую стопку конвертов. Он называл имена и вручал письма с Большой земли. Первым конверт получил Конрад.

— А электронная почта до вас не доходит? — вполголоса осведомилась Вероника у Оскара.

— Электронная почта — прекрасное изобретение, — улыбнулся тот. — И в основном мы, разумеется, пользуемся ею. Но ничто не заменит людям, живущим на краю света, настоящего живого письма, написанного рукой близкого человека.

— А вы письма не ждете? — спросила Вероника.

Оскар качнул головой и опустил взгляд.

— Увы. Я сбежал в Антарктиду от одиночества.

Вероника замолчала, не зная, что на это сказать. Работники возбужденно галдели, хвастаясь письмами. Габриэла и Лоуренс наконец-то начали ссориться, глядя друг на друга горящими глазами. Тимофей все так же стоял у окна, сложив руки, и, кажется, вовсе не заметил явления почтальона.

— Брюнхильда Крюгер, — сказал вдруг почтальон, подняв над головой последний конверт.

Замолчали все одновременно. Даже Лоуренс и Габриэла повернули головы к почтальону.

— Это я, — негромко сказала Брю. Она приподнялась было на месте, но тут же, побледнев, села обратно.

Почтальон, улыбаясь, подошел к ней.

— Похоже, кто-то из ваших друзей решил сделать вам сюрприз, — сказал он.

Брю взяла конверт дрожащими руками. Надорвала его и вытряхнула на стол лист бумаги. Она, казалось, не хотела к нему прикасаться — как будто перед ней лежало что-то мерзкое и отвратительное.

— Что за?.. — выкрикнула Габриэла и схватила лист раньше, чем это сделала Брю.

Развернула его и разразилась таким длинным ругательством, что переводчик его стыдливо проигнорировал. Вероника привстала, взгляд ее скользнул по буквам. Немецкий, ну конечно же. Однако трудно было не узнать манеру письма — витиеватый почерк, которым писал неизвестный свои мерзкие послания.

Потом Вероника узнала одно слово: hure — «шлюха».

Брю, громко всхлипнув, упала на стул и закрыла лицо руками.

— Прекрасно, — раздался в тишине холодный, как антарктический пейзаж за окном, голос Тимофея. — Просто прекрасно.

Почтальон поспешил ретироваться. Работники станции так же поспешно закончили обед и разбрелись по своим делам, видя, что туристам пока не до них. Брю сидела за столом и всхлипывала. Габриэла пыталась ее утешать, но Брю только дергалась.

— Отстань! — крикнула она, когда Габриэла положила руку ей на плечо. — Это все твоя идиотская идея! А он везде меня найдет, из-под земли достанет! Только теперь, вместо того чтобы искать эту тварь, мы сидим здесь. В твоей прекрасной Антарктиде! Ты довольна, да? Все опять по-твоему!

— Брю, я хотела как лучше…

— Как лучше — для тебя! Ты всегда думаешь только о себе!

Габриэла побледнела. Похоже, слова Брю угодили в цель. И все же она сопротивлялась:

— Что ты такое говоришь? Я всегда тебя поддерживала, Брю!

— Только тогда, когда тебе это ничего не стоило. Но если нужно выбирать между своей идиотской экспедицией и мной — ты в лучшем случае выберешь и то и другое!

— Но…

— Ты даже шарф у меня украла! — вдруг взвизгнула Брю.

Вероника озадачилась. Ей показалось, что планшет что-то не так понял. Но не меньше удивилась и Габриэла.

— Шарф? — переспросила она. — Какой шарф, о чем ты говоришь?

— Когда мы покупали всю эту дрянь для поездки, ты ведь знала, что фиолетовый — мой любимый цвет. В магазине был только один такой шарф, и ты его забрала себе, просто потому, что захотела!

Габриэла посмотрела на Веронику широко раскрытыми глазами, как будто ища поддержки, но Вероника могла только пожать плечами. Брю не была ее сестрой, и в ее загонах она не разбиралась.

Лоуренс демонстративно удалился в свою комнату сразу же, как только все началось. Настоящий мужчина. Лучший способ справиться с женской истерикой — держаться от нее подальше.

— Я вообще не подумала об этом, Брю, — терпеливо говорила Габриэла.

— Вот именно! Ты способна думать только о себе!

— Слушай, ну… давай поменяемся? Мне абсолютно все равно, какой шарф носить, честное слово!

— Мрак, — объявила Вероника и заблокировала планшет.

Они с Тимофеем устроились в креслах в углу. Тимофей держал на коленях ноутбук. Держал так, чтобы Вероника не видела экрана.

— Тиша, — сказала Вероника, наклонившись поближе. — Скажи мне, как детектив детективу. Почему, когда принесли письмо, ты выглядел так, будто только того и ждал?

— Потому что я только того и ждал, — сказал Тимофей, не отрываясь от экрана. — И это дело теперь нравится мне еще сильнее. Мы многое поняли.

— Что именно?

— Не так уж много людей знали, на какую именно станцию мы едем. А здесь указан конкретный адрес. — Он показал Веронике конверт. — Письмо отправлено из Мюнхена. Судя по дате — в тот же день, когда из Мюнхена вылетели мы. Впрочем, его могли бросить в ящик и накануне. Что особенно важно — Габриэла по моей просьбе сказала в разговоре с моей матерью, что мы едем на совершенно другую станцию. Следовательно, это не она.

— Не Габриэла? — уточнила, запутавшись, Вероника.

— Не моя мать, — поправил ее Тимофей.

Вероника вздрогнула:

— А ты что — подозревал ее?! Елену Сергеевну?

— Мне казалось, что это — самый очевидный вариант, — пожал плечами Тимофей. — Но теперь про него можно забыть.

Сообщение от Тима пришло в пять утра. Вернеру потребовалось не больше десяти секунд, чтобы перейти от сна к действительности и прочитать короткий текст:

— Пора… — проворчал Вернер и, кряхтя, сел на гостиничной кровати.

Кровать была не так уж плоха, но в его возрасте, при его состоянии здоровья любые перемены меняли все только к худшему. Тело болело так, будто он всю ночь работал в спортзале, а не спал. Голова гудела.

Нащупав трость, Вернер поднялся и заковылял к туалету. Мысли, просыпаясь, вяло ползали по голове и недовольно брюзжали.

Четырнадцать лет он не слышал и не видел Тима. И вот теперь, стоило им встретиться, все началось с начала. Ему приходится лезть в какие-то авантюры, делать какие-то непонятные вещи. А ведь он уже даже не на службе. Комиссован из-за ранения.

Вот уже три года Вернер довольствовался спокойной жизнью на пенсии, иногда подрабатывая в качестве консультанта — все же у него за плечами был немалый опыт. И теперь — опять этот упрямый взгляд и безапелляционные требования: «Тебе нужно поехать в Берлин и ждать моего сигнала».

И он поехал. Хотя бы потому, что Тим в этот раз старался не для себя, он пытался помочь Брю. На несчастную девочку свалилось столько откровенного дерьма, что Вернер был готов на все, лишь бы избавить ее от преследования.

Вернер спустил воду в унитазе, вымыл руки и лицо, почистил зубы. Оценил в зеркале мешки под глазами и покачал головой.

— Если это он — я его убью, — пообещал зеркалу Вернер. — Просто прикончу. Я ведь больше не полицейский, могу себе позволить.

Кивнув, он одобрил сказанное и пошел одеваться.

Мысленно Вероника схватилась за голову. Нет, она, конечно, знала, что за человек Тиша, не первый год находилась рядом с ним. Но все же — подозревать родную мать?..

Вероника была далека от иллюзий, она понимала, что и матери, и отцы совершают преступления. Но Тимофей говорил о матери так же, как говорил бы о совершенно посторонней женщине. Хотя, может, после того, что случилось, она и была в его жизни совершенно посторонней…

Тем временем Брю удалилась к себе в комнату. Габриэла же, встав, решительно подошла к Тимофею. Нависла над ним, уперев руки в бока. Вероника торопливо включила планшет.

— Все зашло слишком далеко, — сказала Габриэла. — Ты собираешься что-нибудь делать или нет?

Тимофей молчал, глядя в глаза своей старой подруги. Вероника, вспомнив про свои должностные обязанности, откашлялась, привлекла к себе внимание.

— Что-то хочешь сказать? — посмотрела на нее Габриэла.

— Ага, — кивнула Вероника. — Если Тимофей взялся за какое-то дело — значит, он над ним работает. Даже если просто сидит, застыв как истукан, — он работает. Бегать по потолку, размахивая руками, он не станет, разочарую. Максимум это могу делать я. Так что будь добра, не мешай ему думать.

Вероника сама поразилась тому, с каким чувством произносила эти слова. Защищала Тимофея, как медведица своего детеныша. Уверенность ее лишь крепла от того, что Габриэла вынуждена была смотреть не ей в глаза, а вниз — читая перевод с экрана планшета. Из-за этого Габриэла выглядела поверженной.

Однако когда она подняла взгляд, Вероника поняла, что победа была мнимой. И теперь уже ей пришлось опустить голову, вчитываясь в быстрые злые слова, которые появлялись на экране сперва на немецком, а затем и на русском языке.

— Моя сестра в истерике, — отчеканила Габриэла. — Она уже боится собственной тени, у нее в голове мутится. Мне осточертела эта ситуация. От того, что Тим думает, пока никакого толку не было. Так что или пусть он расскажет мне, что надумал, или…

Она замялась, и в разговор вступил Тимофей.

— Или что? — мягко спросил он.

Обманчиво мягко. Вероника слишком хорошо его знала — для того чтобы верить интонации. А вот Габриэла не видела друга детства четырнадцать лет.

— Или я сама возьмусь за расследование! — метнула она на Тимофея яростный взгляд. — Посмотрим, как это понравится твоим подписчикам, если я первой дам освещение этого дела. «Габриэла, блогер-путешественник, которую все считали безмозглой куклой с красивыми глазками, раскрывает преступление раньше самого гениального Неона!»

Тимофей пожал одним плечом. Выглядело это так, будто он посчитал нерациональным тратить энергию на второе.

— Для моих подписчиков Неон — это актер, который снимается в роликах. Даже если ты покажешь мое лицо, это никому и ни о чем не скажет.

— Значит, ты уже сдался? — сложила руки на груди Габриэла.

Тимофей вздохнул. Потом он уперся руками в подлокотники кресла и медленно поднялся на ноги. Казалось, что на плечи ему давят бетонные плиты, так тяжело он двигался.

— Габриэла, — тихо сказал он, — я знаю, что я — не такой, как нужно. Не такой, как хотелось бы тебе. И вообще всем. Это создает мне множество проблем в жизни. Но от одной беды я избавлен: я не вру себе. Давай посмотрим на ситуацию честно. Мне не жаль твоей сестры.

При этих словах Габриэла вздрогнула. Веронике — и то стало не по себе. А Тимофей спокойно продолжал:

— Тот факт, что Брюнхильда в панике и истерике, никак не влияет на ход моих мыслей и действий. Разве что подтверждает, что у нее совершенно нормальная реакция на обстоятельства, учитывая происхождение и воспитание. Я взялся за это дело только потому, что считаю себя должным. Тебе, Вернеру, своей матери. Я отдам долг и улечу обратно в Москву, вот и все. В этом я могу честно признаться. А вот в чем не можешь честно признаться ты — так это в том, что ты такая же, как я. Тебе тоже, по большому счету, плевать на эмоциональное состояние твоей сестры. Все, что тебя волнует, — это твой блог. Но заниматься им тебе хочется в комфортном для тебя состоянии. Ты хочешь жить в своей квартире, а не с сестрой и матерью, и отправляться в путешествия тогда, когда пожелаешь. Именно поэтому ты пытаешься как можно скорее разобраться с проблемой Брю — а вовсе не потому, что ты ее любишь или тебе ее жалко. Если хочешь, я могу дать тебе индульгенцию: бери проводника, садись на снегоход, езжай куда душе угодно и снимай свой материал со спокойным сердцем. Я все равно вычислю анонимщика быстрее, чем ты, — как бы тебе ни хотелось меня опередить. Твои действия никак не повлияют на результат.

Сначала Веронике казалось, что Габриэла сейчас ударит Тимофея. Потом ей показалось, что она вот-вот заплачет. Но Габриэла взяла себя в руки.

— Вызов принят, — процедила она сквозь зубы и, развернувшись, вышла из столовой.

Как только в коридоре хлопнула дверь, телефон Тимофея издал негромкий звук. Тимофей вытащил его из кармана комбинезона, открыл сообщение и кивнул.

— Что там? — спросила Вероника.

— Леонхард Кляйн.

Вероника вспомнила парня, чью страницу в соцсети видела на экране компьютера Брю.

— И что с ним?

— Все в порядке, жив и здоров. Все это время безвылазно находился в Берлине. Следовательно, послать анонимку из Мюнхена не мог физически…

Тимофей задумался.

— Но? — осторожно предположила Вероника.

— Но он может сливать информацию кому-то, кто живет в Мюнхене.

— В том числе и твоей маме, да? — догадалась Вероника.

Тимофей медленно кивнул.

Следователь сказал, что в школу они позвонят сами, сообщат все, что положено. Проблем с переводом Тимофея на домашнее обучение не будет.

Тимофей догадывался, что директриса от него с большим удовольствием избавилась бы вовсе, но порядок есть порядок. Пока идет следствие, вина Тимофея не доказана. Выгнать его не могут — если об этом узнают органы опеки, нападок директрисе не избежать.

Вопрос об отчислении Тимофея не тревожил. Не станет этой школы — появится какая-то другая. Одни идиоты-одноклассники заменят собой других, только и всего. Прозвище «русский псих» Тимофей получил давно, сразу после того памятного припадка. С тех пор одноклассники старались обходить его по дальней дуге — все, кроме Габриэлы.

Тимофей отчего-то был уверен, что рано или поздно она, не сумев до него дозвониться, появится на пороге их дома. И сейчас, открыв окно кладовки у заднего крыльца, помог Габриэле забраться внутрь.

Она перевалилась через подоконник. Поморщилась, потрогав ссадину на коленке, — ободрала о декорированный под камень фасад, когда залезала.

— Но это же неправда? — сказала Габриэла, выслушав его рассказ.

Прозвучало скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Что именно?

— То, что ты… напал на своего отчима? — Габриэла ухитрилась избежать слова «убил».

— Я не знаю.

— То есть? — Габриэла изумленно вскинула брови. — Как так — не знаешь?

— Я не помню, что там произошло.

— Это не страшно, — уверенно объявила Габриэла. Она уселась на кухонный табурет, деловито, по-взрослому закинула ногу на ногу. — Полиция во всем разберется. Не беспокойся.

— Я не беспокоюсь.

Тимофей сказал правду. Беспокойства как такового он действительно не испытывал — возможно, потому, что в принципе не умел его испытывать. То, что ощущал, не было беспокойством. Это было какое-то другое чувство.

— Но полиция уверена, что это сделал я.

— Почему? — Габриэла нахмурила брови.

— Я же сказал. Потому что меня нашли над трупом Штефана с окровавленной отверткой в руках.

— О, ну да… — Габриэла поежилась, но быстро взяла себя в руки. Уточнила: — Это — с той странной штукой, которую ты носишь с собой?

— Больше не ношу. Теперь отвертка — вещественное доказательство. Она осталась в полиции.

— Ясно. — Габриэла перекинула через плечо длинные каштановые волосы, собранные в хвост. Задумчиво накрутила на палец волнистую прядь. — А когда же ты успел взять эту отвертку? Ты ведь сказал — ее отобрали перед входом на аттракцион и отдали Штефану?

— Не помню.

— Совсем-совсем не помнишь?

— Совсем.

— И как ты это сделал, никто не видел?

— Никто.

— Так не бывает, — уверенно объявила Габриэла. Отбросила волосы за спину. — Мой брат Вернер говорит, что всегда есть люди, которые хоть что-то, да видели! Он работает в полиции — помнишь, я тебе рассказывала?.. Надо просто найти этих людей. Пусть не тех, кто видел, но хотя бы тех, кто был поблизости.

— Этих людей нашли. Контролер, которая пропускала меня на аттракцион, подтвердила, что отвертка — моя. Парень, который выпускал меня с колеса обозрения, подтвердил, что я спешил и что сразу пошел в ту строну, где через пять минут нашли убитого Штефана. Еще целая толпа людей подтвердила, что я, невменяемый, пробирался мимо них — а потом закричал.

— Ты закричал, потому что испугался, — сказала Габриэла. — Увидел мертвого Штефана и закричал! Я бы тоже закричала.

— Это — не доказательство.

— Значит, надо найти доказательство! — Габриэла вскочила с табурета. Объявила: — Нужно рассказать обо всем Вернеру. Он знаешь, какой умный! Обязательно что-нибудь придумает.

Она вынула из чехла, висящего на шее, телефон и уверенно набрала номер. Закончив разговор, сказала:

— Вернер как раз дома. Поехали!

— Мне нельзя выходить из дома.

— Значит, уйдешь так, чтобы тебя никто не видел. Твоей мамы еще долго не будет?

— Она вернется к шести часам. В семь мы должны быть у психолога.

— Успеем. Поехали. Вернер живет недалеко.

Начальник станции Доминик Конрад сам предложил двум оставшимся в столовой туристам совершить прогулку на снегоходах, и теперь Тимофей сидел за спиной Вероники, обнимая ее обеими руками, чтобы не упасть. Основная часть ветра, таким образом, доставалась ей.

Тимофей охотно бы с ней поменялся, тем более что управление выглядело достаточно простым, но у него не было водительских прав, а у Вероники была даже подходящая категория. Доминик Конрад, при всей своей видимой мягкости, правил придерживался строго.

Тимофею ничего не оставалось, кроме как молча смотреть на проносящиеся мимо причудливые рельефы шестого континента. И сердце билось чаще, чем обычно.

Вдруг мотор одного снегохода заглох. Спустя мгновение заглушила свой и Вероника.

Тимофей отпустил ее и ступил на снег. Пар, обогревая нижнюю часть лица, струей вырывался сквозь маску при выдохе. А от вдоха на маске застывали крохотные льдинки.

Доминик Конрад, остановившийся в десятке метров впереди, помахал рукой, потом поднес ко рту указательный палец и вновь махнул, приглашая идти за собой.

Тимофей и Вероника переглянулись и двинулись за начальником станции.

— От этой тишины можно сойти с ума, — сказала Вероника.

Голос ее звучал глухо сквозь маску и шарф — Вероника намотала его поверх маски.

Тимофей прислушался. Через шапку и капюшон он что-то различал, какой-то звук, которого раньше не слышал и не мог толком ни с чем соотнести.

— Что это? — тихо спросил он.

— Где?! — замотала головой Вероника.

— Тише, — сказал Тимофей. — Он ведь просил. Ты не слышишь?

— Ничего я не слышу, — буркнула Вероника.

Они продолжали идти сквозь кромешную белизну. Темные зеркальные очки защищали глаза, но все равно чувствовалось, как слепит снег. И Тимофей едва ли не впервые в жизни испытывал чувство, которое идентифицировал, как восторг. Чувство, которое, наверное, должен был испытать на колесе обозрения в детстве. Однако вместо этого он тогда смотрел вниз и замечал детали, как и всегда.

Доминик Конрад остановился как-то вдруг, будто налетел на стену, и поднял руку. Через секунду Вероника сказала: «Ой!» — и остановилась тоже.

Тимофей замер прежде, чем понял, что случилось. Только потом взгляд перефокусировался, и он понял, что стоит на краю обрыва.

— Вот поэтому, — тихо сказал Конрад, — мы и не советуем гулять без сопровождения.

Звук здесь стал громче, и даже Вероника явно прислушивалась. А Конрад, опустив маску, широко улыбнулся.

— Посмотрите, — прошептал он. — Я взял бинокли. Вы только посмотрите, какая прелесть.

Он раскрыл сумку, которая висела у него на плече, достал оттуда два бинокля и вручил их Тимофею и Веронике. Показал пальцем, куда смотреть — вперед и вниз.

Еще прежде, чем поднес окуляры к глазам, Тимофей понял, что там, внизу, на безупречно белом снегу, на месте, защищенном от ветра утесами, рассыпаны не камни. Там были живые существа.

— Пингвины! — воскликнула Вероника.

— Тш-ш-ш! — сказал Конрад. — Не пугайте их, не надо. Помните, мы тут — гости, к тому же незваные.

Вероника вряд ли поняла что-то, кроме «тш-ш-ш», но этого ей хватило. Она молча вглядывалась в бинокль. Тимофей последовал ее примеру.

Их там было, наверное, около тысячи. Они непрестанно двигались и галдели, все одновременно. Если даже досюда долетали их крики, несмотря на то, что ветер дует в другую сторону, то какой же гомон стоит там!

— У них сейчас как раз выводятся детеныши, — тихо говорил Конрад. — Расскажите об этом своим друзьям. Они просто не могут себе представить, что теряют.

Судя по голосу, Конрад чувствовал себя как глубоко верующий человек, узревший чудо, доказывающее существование божественной силы. А Тимофей вдруг ощутил подкативший к горлу комок.

«Они живут в обществе, — подумалось. — Нуждаются друг в друге. И постоянно, непрестанно общаются друг с другом. Даже они. Даже здесь…»

Тимофей увидел крохотных птенцов, которые пытались ходить и то и дело неуклюже падали. Увидел яйца, из которых еще не вылупились детеныши. Все это было ради потомства, ради продолжения жизни. Жизнь ради жизни… А для чего живет он?..

Конрад продолжал что-то говорить, но Тимофей не слушал. Он с упорством мазохиста продолжал вести биноклем слева направо, разглядывая галдящих черно-белых птиц, которые, даже разбившись на пары, все равно были как будто единым организмом. Все связаны одной целью, все помогают друг другу выжить.

И вдруг он заметил резкое движение. Возникла ссора, драка, и один пингвин торопливо отбежал прочь. Другой сделал несколько шагов следом, но быстро остановился, крикнул и вернулся к своей самке с птенцом — Тимофей предположил, что это именно самка, хотя не был уверен.

А пингвин-изгой отошел в сторону от толпы и замер. Повернул голову. Маленький круглый черный глаз смотрел прямо на Тимофея.

Тимофей улыбнулся ему.

Возвращались в спешке — поднимался ветер и солнце садилось. Как сказал Конрад, прежде чем завести свой снегоход, последнее, чего бы ему хотелось, это застрять в Антарктиде посреди ночи. Лучше любоваться звездным небом в непосредственной близости к станции.

Никто не спорил. Тем же маршрутом вернулись обратно.

— Зайди к Габриэле, — сказал Тимофей Веронике, когда они шли по коридору к своим комнатам. — Расскажи ей про Леонхарда.

— Зачем? — не поняла Вероника. — Вы же с ней теперь, типа, соревнуетесь? Будете мериться звездностью.

Тимофей удивленно посмотрел на Веронику.

— Соревнуемся?..

— Ясно, поняла! — закатила глаза Вероника. — Ты выше этого всего.

Тимофей закрылся у себя в комнате. Переоделся в домашнее — он не собирался сегодня больше выходить на улицу. Разумеется, «домашнее» здесь подразумевало шерстяные носки, угги, теплые штаны и свитер.

Встав у окна, Тимофей задумчиво смотрел наружу. Там сделалось уже совсем темно, но небо усеивали звезды. Он никогда не был силен в астрономии, однако предположил, что самая яркая из них — тот самый Сириус, о котором рассказывал Конрад. Двойная звезда, давшая название станции.

— Одна девушка, — прошептал Тимофей, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Минимум социальных контактов. Основное общение — в интернете. Получает бумажные анонимные письма. Это — бессмыслица. Чего от нее хотят на самом деле? Или хотят не от нее?..

Тимофей ждал. Он умел ждать и копить информацию, чтобы та, переварившись в подсознании, однажды выскочила наружу озарением. Но пока этого не происходило, он не мог оставаться бездеятельным. Только вот деятельность его отличалась от той, что наверняка развела в своей комнате Габриэла.

Как там сказала Вероника — мериться звездностью? Двойная звезда, которая вращается вокруг общего центра массы — Брю… Удивительно глупое сравнение.

Тимофей взял телефон, загрузил SoundCloud и включил в который уже раз песню Брюнхильды. Предельно простая музыка — электронные ударные плюс клавиши. Неплохой вокал, хотя и ничего особенного. Текст… Тимофей не мог оценить текст. Даже на родном русском языке он не отличал произведения гения от поделки графомана. На немецком же все было еще сложнее.

Тимофей дослушал песню до конца и нажал на стоп. В дверь постучали. Прежде чем он успел ответить, дверь открылась, и Тимофей, не оборачиваясь, догадался, кто это.

— Ты поговорила с Габриэлой? — спросил он. — Как она?

— Хорошо, что ты спросил, — откликнулась Вероника. — Ее нет.

— Нет в комнате? — уточнил Тимофей.

— Нет на станции.

Обернувшись, Тимофей уставился на Веронику. Та, раскрасневшаяся, растрепанная, все еще в комбинезоне, пожала плечами.

Вернер действительно жил недалеко, в двух кварталах. Правда, в отличие от родителей Габриэлы в многоквартирном доме.

— Это Тим, — сказала Габриэла, едва успев шагнуть через порог. — Про которого я рассказывала.

— Да, я догадался. Меня зовут Вернер. — Брат Габриэлы протянул Тимофею руку.

Тогда, конечно, ему показалось, что Вернер очень взрослый. Габриэла по дороге рассказала, что ему двадцать девять лет и что он не совсем ее брат, а только по маме.

— Но мы дружим, — заверила она. — Вернер — классный.

Вернер был одет в домашнюю одежду — поношенные джинсы и майку. Ноги — неожиданно в плюшевых тапочках, изображающих розовых мышей.

— Уи-и-и-и! — объявила Габриэла, взглянув на тапочки.

— Это Урсула подарила, — улыбнулся Вернер. — Говорит, что когда я в них — меньше похож на копа.

С этим заявлением Тимофей бы поспорил. От похожести на копа Вернера не избавили бы никакие тапочки.

Подтянутый, крепкий, коротко стриженный, с цепким внимательным взглядом синих глаз. Даже если бы Тимофей не знал, чем занимается Вернер, принял бы его за военного. Или за полицейского.

Тимофей пожал протянутую ладонь, сильную и жесткую.

— Меня зовут Тим.

— Рад знакомству. Проходите.

Вернер провел их в гостиную, усадил в кресла, принес по банке кока-колы.

— Тиму нужно найти доказательства! — объявила Габриэла, с громким стуком ставя банку на подлокотник кресла. — В полиции думают, что это Тим напал на своего отчима! А он не нападал.

— Лучше называть вещи своими именами, — сказал Тимофей. — В полиции думают, что я его убил.

Габриэла посмотрела на него укоризненно. А Вернер кивнул:

— Я немного знаком с материалами. Когда ты позвонила, просмотрел кое-что… Это не мой участок, но дело громкое. Слухи и до нас долетают. — Он внимательно разглядывал Тимофея. — Расскажи, как все было.

— Если вы ознакомились с материалами, то наверняка видели мои показания. Я не скажу ничего нового.

— Вот что, парень. — Вернер наклонился к нему. — Ты ведь под следствием, так?

Тимофей кивнул.

— Тебе наверняка запретили покидать свой район, — продолжил Вернер, — запретили даже ходить в школу. Если бы у меня хоть на мгновение возникла мысль, что ты можешь представлять опасность для моей сестры, тебя бы здесь не было. И ее рядом с тобой — тоже, уж об этом я бы сумел позаботиться. Но Габриэла уже год при каждом удобном случае рассказывает о своем необычном друге, все уши мне прожужжала. Я уверен, что ей ты вреда не причинишь… Но. Не причинишь — ей. Понимаешь? Относительно твоего отчима — все, на что можно опереться, это твои собственные слова, что ты его не убивал. Так ведь?

— Нет.

Вернер вопросительно наклонил голову набок.

— Я не говорю, что не убивал Штефана, — пояснил Тимофей. — Все, что могу сказать, — я не помню, что там было. И утверждать что-то с уверенностью, как это делают ваши коллеги, не берусь.

— Как это — не берешься? — возмутилась Габриэла. — Никого ты не убивал! Для чего тебе было убивать Штефана?

— Он не контролировал себя, — по-прежнему глядя на Тимофея, сказал Вернер. — Во время таких припадков, как у него, может случиться что угодно. Причинно-следственные связи тут не работают… И что же — ты хочешь сказать, что готов услышать любой вывод? Убивал ты на самом деле или нет — для тебя не имеет значения? Так?

— Так. Значение имеет только истина. Если Штефана убил я, я хочу в этом убедиться. Если я не убивал — хочу убедиться в том, что не убивал.

— Н-да, — пробормотал Вернер. — Знаешь… А ты отчаянный парень.

На это Тимофей не ответил. Зато Габриэла вскинула голову и горделиво засопела. Объявила Вернеру:

— Значит, ты тем более обязан помочь Тиму!

— Именно это и пытаюсь сделать, — кивнул тот. — Коль уж наши цели совпадают. Я пошел работать в полицию именно для того, чтобы добиваться справедливости — во всех ее проявлениях. Но для того чтобы я сумел помочь, мне нужно услышать твой рассказ. Это не для моего удовольствия, а для пользы следствия. Ясно?

Тимофей кивнул. И повторил то, что рассказывал полицейскому в больнице.

— Постой. — Вернер поднял руку. — Правильно понимаю: ты слез с колеса обозрения, хотя мог прокатиться еще один круг, и пошел за отчимом?

— Да.

— Хотя в тот момент ты еще находился в полном сознании, отдавал себе отчет в своих действиях? Припадок начался позже?

— Да.

— И зачем же ты пошел за отчимом?

— Потому что он повел себя странно.

— А ты всегда ходишь по пятам за людьми, который ведут себя странно?

— Нет. Люди мне не особенно интересны.

— Да, я заметил. Но, тем не менее, за отчимом ты пошел?

— Пошел.

— Почему?

— Потому что это было очень странно. — Тимофей не знал, как еще выразиться. Словарного запаса мучительно не хватало. — Штефану нравится… то есть нравилась моя мама. И он старался выполнять все ее поручения в точности. Особенно те, что касались меня. Если мама сказала Штефану, что я должен кататься на аттракционе, — значит, я буду кататься на аттракционе. А он — следить за тем, чтобы я катался на аттракционе. Не удивлюсь, если, сидя на той скамейке, Штефан ни на секунду не выпускал меня из виду. И вдруг — вскочил и ушел. Причем не в соседний ларек за кофе, а непонятно куда. У вас часто появляется желание разгуливать между парковыми павильонами? — Тимофей посмотрел на Вернера.

— Ни разу не появлялось, — признал тот.

— Так же, как у девяноста девяти процентов людей. Там, между ними, узко. И стенки грязные.

— То есть грязные стенки ты помнишь? — прищурился Вернер.

Светлая полоса на стене. Ребристая поверхность металла под пальцами…

— Да. Стенки помню.

— А дальше?

— Дальше — не помню… Знаете, — Тимофей встал, — я, пожалуй, пойду. Спасибо за то, что попытались помочь.

— А ну сядь! — жестко приказал Вернер.

Тимофей остался стоять. Тогда Вернер поднялся сам.

— Тим говорит правду! — вмешалась Габриэла. — Он действительно не помнит! Ты что, ему не веришь?

— Единственное, чему я верю, — так это тому, что ты веришь, будто он никого не убивал, — сказал Вернер. — А чтобы поверить или не поверить ему, мне нужны детали. Знаешь, как у нас говорят: хороший коп не доверяет. Хороший коп — проверяет. — Он смотрел на Тимофея сверху вниз. — Если ты сейчас не сбежишь, я, скорее всего, задам тебе еще много неприятных вопросов. Как уже сказал — не потому, что мне любопытно или нравится над тобой издеваться. Просто без этих вопросов у меня не будет полной картины. Ясно?

Тимофей подумал и сел обратно в кресло. Сказал:

— Ясно.

В глазах Вернера снова мелькнуло уважение.

— Крепкий, — заметил он. — Глядишь, и правда сумеешь что-то раскопать… Постой-ка. — Он шагнул к Тимофею. — А ну встань.

— Зачем? — снова влезла Габриэла.

Вернер досадливо отмахнулся от сестры. Тимофей встал.

— Твоего отчима убили ударом в глазницу. Так?

— Так.

Вернер повертел головой, требуемого предмета в гостиной не обнаружил, ушел и вернулся с раздвижной указкой. Пояснил:

— Это Урсулы. Она работает в консультационном центре.

Раздвинул указку сантиметров на тридцать. Спросил у Тимофея:

— Отвертка была такой длины?

Тимофей подумал. Взял указку, примерил к карману куртки. Немного сдвинул и подал обратно:

— Вот такой.

— А отчим — моего роста?

— Чуть повыше.

— Бей, — сказал Вернер. Вложил ему в ладонь указку.

Тимофей покачал головой:

— Не нужно, я понял смысл. Вы хотите сказать, что для нанесения удара в глазницу мне не хватило бы роста?

— Если только твой отчим не наклонился.

— В этом мы не можем быть уверены.

— Не можем. Но это — точно тот вопрос, который нужно задать криминалистам. Пусть проверят, из какого положения наносили удар.

— Будет хорошо, если они это проверят.

— Это их работа. Я постараюсь получить доступ к отчету, посмотрю.

— Значит, ты все-таки веришь Тиму, — гордо заключила Габриэла.

— Я верю в то, что перед тем, как обвинять, необходимо отработать все версии, — сухо отрезал Вернер.

— Тот полицейский сказал, что мне не будут предъявлять обвинение, — сказал Тимофей.

— Понимаю. Но ты ведь здесь и не за тем, чтобы избежать обвинения, так?.. Ты хочешь справедливости, я хочу того же. Таким образом, начало параллельному расследованию можно считать положенным. — Вернер встал. — Отвезти вас домой?

Тимофей посмотрел на часы, висящие на стене гостиной.

— У меня еще есть время до прихода мамы. Отвезите нас, пожалуйста, в другое место.

Ночью Доминик Конрад не позволил никому выйти. Он сам, с техником и врачом, обошел станцию с фонарями, но не нашел никого и вернулся.

— Вы что же, просто так там ее и оставите?! — кричал Лоуренс, сжав кулаки.

— Передам сообщение на соседнюю станцию, — сказал побледневший Конрад. — После чего мы продолжим поиски.

— Отлично. Я хочу участвовать.

— Исключено! — Иногда Конрад умел говорить твердо, даже жестко. — Никто из вас наружу не выйдет.

— Это смешно! — рявкнул Лоуренс. — По-вашему, мы такие идиоты? Мы вполне в состоянии смотреть под ноги, держать друг друга в поле зрения…

— Полагаю, вашей подруге сейчас совсем не смешно, — перебил Конрад. — Хотя она, безусловно, не идиотка и вполне в состоянии смотреть под ноги, а также держать в поле зрения станцию. К тому же это случилось при свете дня.

Это случилось.

После того как станцию перевернули вверх дном и проверили каждое помещение, сомнений не осталось: это случилось. Габриэла пропала.

Вероника, съежившись в кресле, чувствовала, как холодные когти Антарктиды проникли внутрь и сжали желудок.

Конечно, Габриэла ей не нравилась. Она была той еще сучкой, к тому же… К тому же. Но если бы она сейчас, раскрасневшаяся с мороза, вошла в дверь и принялась рассказывать, какую удивительную хрень умудрилась снять для своего блога, Вероника с огромным удовольствием врезала бы ей по лицу, а потом обняла.

Никто не заслуживает того, чтобы пропасть в Антарктиде. Никто!

— Вы ведь ее найдете? — Брю стояла рядом с Лоуренсом; ее руки, казалось, жили собственной жизнью: сплетались и расплетались, кисти и пальцы изгибались под разными углами, в лице не было ни кровинки.

— Мы сделаем все возможное, — уклончиво сказал Конрад.

Вероника услышала в этом холодное «нет».

— Ты что, вообще не волнуешься? — шепотом спросила она у Тимофея, который сидел рядом, уткнувшись в ноутбук.

— Я ничем не могу помочь. Разве что создать еще больше проблем.

— Я тебя не об этом спрашивала!

Тимофей посмотрел на Веронику, взгляд его был спокоен, как всегда.

— Какая разница? — спросил он. — Какая разница, что человек чувствует, если это никак не отражается на его действиях?

Вероника задохнулась от возмущения. Но взяла себя в руки и твердо ответила:

— Знаешь, вот только это на самом деле и имеет значение: что человек чувствует, пока действует или не действует.

— Мне жаль, что пропал человек, с которым я мог более-менее сносно общаться, — выдал Тимофей после небольшой паузы.

— И все?

— Все. — Он снова уткнулся в ноутбук.

Вероника покачала головой.

Конрад, вышедший было из столовой, вернулся обратно.

— Я сообщил о пропаже на соседнюю станцию, они подключаются к поискам. Надеюсь, удастся найти ее до утра.

— А что будет утром? — спросил Лоуренс.

— Погода портится, — неохотно признался Конрад. — Судя по всему, на нас надвигается снежный буран. Как я вам уже говорил, такое бывает нередко.

— Это — проблема? — Лоуренс нависал над Конрадом, как скала.

— Что вы предпочтете, — спросил Конрад, — чтобы я прочитал вам часовую лекцию о сложностях поисково-спасательных операций в условиях ограниченной видимости, обусловленной неблагоприятными погодными условиями, или чтобы я отправился наружу и начал разыскивать вашу подругу?

— Не нужно так со мной разговаривать! Вы, между прочим, получаете зарплату благодаря мне.

— Ах, молодой человек, видели бы вы ту зарплату, — вздохнул Конрад и отвернулся, потеряв интерес к задохнушемуся от возмущения Лоуренсу.

Наконец все ушли. Остался лишь Оскар, с которым Вероника успела поболтать накануне. Оскар сидел за столом, на своем прежнем месте, и задумчиво барабанил пальцами по столу. Поймав взгляд Вероники, он постарался ободряюще улыбнуться.

Лоуренс ходил взад-вперед, сунув руки в карманы джинсов. Брю сидела на краешке стула, кусая губы. Кулаки ее были крепко сжаты и лежали на бедрах.

— Кто-нибудь хочет кофе? — резко спросила она.

Лоуренс и Тимофей проигнорировали вопрос. Вероника пожала плечами. Только Оскар, тепло улыбнувшись, сказал:

— Я бы не отказался.

— Пойду сделаю. — Брю встала и двинулась в сторону кухни. — Не могу просто так сидеть, когда…

Она не договорила, но и так все было ясно.

— Мне нужно знать, кто, когда и при каких обстоятельствах видел Габриэлу в последний раз, — тихо сказал Тимофей.

— Угу, — только и сказала Вероника.

— Это — работа.

— Что? — встрепенулась она.

— Твоя работа. Принеси мне информацию.

— Тиш, ты чего-то перепутал. Мы анонимки расследуем. А Габриэла — просто дура, которая…

— Ты увольняешься? — перебил Тимофей.

Закатив глаза, Вероника встала. Мудака Лоуренса она окинула скептическим взглядом и решила оставить напоследок. Пошла в кухню.

Там было чисто и по-домашнему уютно. Плита на четыре конфорки, стол из нержавеющей стали, на стене — стилизованная под гравюру картинка, изображающая какой-то европейский город. Брю стояла неподвижно, гипнотизируя булькающую кофеварку.

— Ты как? — спросила Вероника, сунув ей под нос планшет.

Брю вздрогнула, как будто к ней подвели электричество, но быстро сориентировалась, прочитала перевод вопроса.

— Мне страшно. Куда могла подеваться Габриэла?

— А она не говорила — может, собиралась пойти погулять?

Брю вяло пожала плечами:

— Нет, мы не разговаривали… Но она точно ушла. Я слышала, как хлопнула ее дверь. А потом… Потом — кажется, входная…

— Значит, после того как разошлись из столовой, ты ее не видела? — уточнила Вероника.

Брю мотнула головой, и в ее глазах заблестели слезы.

— Эй, ты чего? — Вероника дружески толкнула ее плечом. — Все будет нормально!

— Откуда ты знаешь… — всхлипнула Брю, вытирая глаза. — Господи, она ведь хотела разобраться с моим делом… Зачем она вообще куда-то пошла?! Это все Лоуренс…

— Лоуренс? — переспросила Вероника.

Брю кивнула:

— Он к ней стучался, я слышала. Вместе они и ушли. Кажется, они ссорились… Впрочем, я не поняла, они говорили по-английски.

Кофеварка закончила хлюпать, и Брю взяла стеклянный кувшин за ручку. Вероника отступила, позволяя ей выйти.

— Возьмешь чашки? — спросила Брю.

Тимофея в столовой не оказалось, так что одна чашка не понадобилась. Но Брю все равно ее наполнила — она, казалось, лишена была способности адекватно оценивать реальность. Руки ее дрожали, и кувшин звякал о края чашек.

— Благодарю вас, — сказал Оскар и пригубил кофе. — Если хотите, могу дать вам успокоительное.

— Я не желаю успокаиваться! — заявила Брю, сверкнув глазами. — Моя сестра… там… — У нее задрожали губы.

— Поверьте, ее ищут одни из самых лучших спасателей на этом континенте, — сказал Оскар.

Брю посмотрела на него с благодарностью, а вот Лоуренс презрительно фыркнул.

Он ничего не сказал, но Вероника его мысль поняла. Не так-то много на этом континенте людей. А если уж они тут присутствуют, то наверняка знают толк в спасательных операциях. По крайней мере теоретически. Следовательно, назвать тех, кто пошел на поиски Габриэлы, одними из лучших спасателей на континенте — все равно что сказать, что такие-то люди — одни из самых голых в бане.

Лоуренс продолжал нервно вышагивать по столовой. Вероника, стоя с чашкой в руках, наблюдала за ним.

— Извините, — сказала она, когда маршрут Лоуренса пролег рядом с ней. — А вы…

Лоуренс ушел к окну, даже не обернувшись.

Он говорил по-английски, немного по-немецки, но русский явно в его языковую базу не входил. И, как следствие, он считал, что обсуждать ему с Вероникой нечего.

Вряд ли Тишу устроит такой доклад…

Вероника открыла на планшете поисковик, попыталась переключить раскладку на русскую — тщетно. Что, в общем-то, было закономерно — планшет принадлежал Габриэле. Тогда она напрягла языковую память и ввела в поле для поиска:

Отыскала в результатах что-то более-менее приличное и решительно шагнула в тот угол, где сейчас находился Лоуренс.

Тот развернулся и хотел было отправиться в дальнейшее путешествие, но его встретил экран планшета с улыбающейся полногрудой красоткой.

— What is the…

— Очень рада, что привлекла ваше внимание, — сказала Вероника и переключилась на спасительное приложение. — Скажите пожалуйста, вы вернулись с улицы вместе с Габриэлой?

От слова «улица» ее саму покоробило. Улица подразумевала… улицы. Дома, машины, людей. То же, что начиналось за дверьми станции, можно было назвать как угодно, только не улицей. Впрочем, Лоуренс, пробежав обалдевшим взглядом по строчкам перевода, кажется, ее понял.

— Я никуда не ходил, — резко сказал он.

— И вы не стучали к Габриэле в комнату? — спросила Вероника.

— Может быть, и стучал. Какое это имеет отношение? Вы что — сыщик?

— Просто поддерживаю светскую беседу, — улыбнулась Вероника.

Впрочем, улыбка пропала втуне — взгляд Лоуренса был прикован к планшету.

В таких невыносимых условиях Веронике еще работать не приходилось. Она прямо чувствовала, как, стеная и мучаясь, растет ее скилл.

— Моя девушка пропала, — прорычал Лоуренс. — Я беспокоюсь. Мы можем отложить светскую беседу, скажем, до никогда?

Лоуренс сделал попытку отстранить Веронику, но та не поддалась.

— Вы ведь с ней поссорились, правда?

— Вы-то откуда об этом знаете? — Лоуренс покраснел. — Вас здесь вообще не было!

— Вы пытаетесь что-то скрыть? — продолжила давить Вероника.

— Отстаньте от меня!

— Вы настаиваете на том, что не выходили со станции вместе с Габриэлой?

Лоуренс молча обошел Веронику. Дойдя до стола, он наткнулся на Брю, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Вероника расслышала неразборчивое ругательство и проводила Лоуренса взглядом — он пошел в жилой коридор. Вскоре оттуда послышался хлопок двери.

Тимофей слышал, как хлопнула дверь в комнату Лоуренса. Рыжего бойфренда Габриэлы он узнал по шагам. Никто больше не стал бы так топать.

Досчитав до десяти, Тимофей открыл глаза.

Он стоял в комнате Габриэлы, которая ничем не отличалась от его комнаты. Рюкзак Габриэлы валялся рядом с кроватью, его даже не успели разобрать. На столе мигал зеленым огоньком закрытый ноутбук.

Тимофей сел за стол, открыл ноутбук и вошел в систему. Пароля не требовалось.

Первое, что он увидел, — открытое окно браузера. Как будто Габриэла захлопнула ноутбук, когда кто-то вошел. Как будто не хотела, чтобы увидели, чем она тут занимается.

В браузере была открыта страница с сайта турфирмы, раздел «Персонал станции „Сириус“». Тимофей промотал недлинный список. Имя, фамилия, должность, стаж и опыт, небольшая фотография. Доминик Конрад возглавлял список, улыбаясь во все тридцать два зуба. В списке достижений значилось путешествие к полюсу недоступности.

Что-то было не так… И это что-то привлекло внимание Габриэлы.

Тимофей переключился на соседнюю вкладку и обнаружил там страницу в соцсети. Некий Бертран Рауш улыбался с фотографии, позируя на фоне знакомой станции.

Проскроллив ниже, Тимофей посмотрел на последний пост. На фотографии — явно селфи — был изображен все тот же Бертран. Он лежал животом на кушетке, вяло улыбался. На заднем плане виднелся человек в белом халате, который что-то делал с задней частью Бертрана.

— Гласил текст.

Полсотни лайков, пожелания выздоровления, советы по выбору клиник получше, советы обойтись народными средствами… дальше Тимофей смотреть не стал. Пост был выложен три дня назад. И все же Бертран Рауш числился среди персонала станции.

Только вот видел ли его Тимофей? Слышал ли его имя, когда представляли всех?

Он этого не помнил. Так же, как не запоминал имена курьеров, которые привозили ему продукты на дом. К чему запоминать человека, если в твоей жизни он — лишь функция?

Один курьер, которые приезжал слишком часто, однажды попытался выйти за рамки своей функциональности. Тимофей не знал, как ответить на вопросы: «Че, чем занимаешься? Ты айтишник, типа, да?» Потом ему пришлось пару минут слушать про планы курьера однажды превзойти Стива Джобса. А после того как курьер наконец ушел, Тимофей стал заказывать продукты в другой службе.

Когда уже всю простую работу будут выполнять роботы?..

Стоп!

Тимофей закрыл глаза и потер веки пальцами.

Габриэлу заинтересовал именно этот парень. И она собиралась расследовать дело с анонимками. Какая же здесь связь? Если бы письмо, доставленное на станцию, пришло из Будапешта — другое дело. Впрочем…

Тимофей вернулся к посту Бертрана Рауша. Геометки не было. Собственно, этот снимок мог быть сделан где угодно, хоть в кабинете проктолога в Мюнхене. Не говоря о том, что сделан он мог быть хоть год назад.

Напрягая глаза, Тимофей всмотрелся в лицо на фотографии. Потом обратился к памяти. Нет, там остались лишь размытые пятна вместо лиц. Если бы он знал, что здесь ему придется искать подозреваемых, работать, он бы запомнил их всех. Но он приехал сюда отдыхать и ждать, пока проявит себя анонимщик. Что теперь делать?

Теперь надо дождаться, пока все, кто ушел на поиски, вернутся. Заглянуть каждому в лицо… Но вряд ли они будут стоять в ряд, дожидаясь, пока Тимофей закончит физиогномическую экспертизу.

Проще показать снимок тому доктору и спросить, есть ли этот парень на станции. Но в таком случае доктор подумает, что Тимофей — сноб, который не обращает внимания на простых рабочих, и может замкнуться…

Тимофей слышал, как хлопнула дверь в комнату Лоуренса. Он снова узнал его по шагам.

— Ты идиот, — тихо сказал Тимофей себе под нос. — У тебя есть инструменты, а ты ими не пользуешься…

Он открыл фотографию профиля, на которой Бертран Рауш стоял перед станцией, и переслал ее Веронике, снабдив кратким комментарием латиницей:

Несколько секунд он размышлял, стоит ли добавить объяснение, почему он присылает фотографию с аккаунта Габриэлы, но в итоге решил, что это — несущественная подробность.

Рассеянное пятно света скользнуло по стеклу окна. Тимофей повернул голову, всмотрелся в темноту. Где-то там продолжались поиски Габриэлы. Где-то там была Габриэла…

На мгновение Тимофей вспомнил ее подростком. Единственной, вставшей на его сторону, когда весь мир отвернулся. Габриэла сильно изменилась с тех пор, но одного у нее не отнять. Определив цель, она будет идти до конца.

И еще. Она всегда будет защищать тех, кто ей дорог.

Что же выгнало Габриэлу со станции и заставило уйти в такую даль, что ее до сих пор не могут найти? Одна лишь потребность обновить блог?

Тимофей вновь обратился к ноутбуку, и как раз вовремя — выскочило сообщение от Вероники:

«Resultat?» — отпечатал он и тут же получил ответ: смайлик с высунутым языком.

Проклиная про себя Тишу последними словами, Вероника спрятала телефон в карман штанов и вернулась к столу. Взяла чашку с кофе, села напротив Оскара, который смаковал свой напиток. Между ними лежала рация, которая пока молчала. Это означало, что никаких новостей снаружи нет.

Брю грызла ногти, сидя за дальним концом стола. Взгляд ее был расфокусирован.

— Вы давно тут работаете? — спросила Вероника по-русски, испытывая невероятное облегчение от того, что нет нужды пользоваться опостылевшим планшетом.

— На этой станции? — уточнил Оскар. — Скоро будет восемь лет. Три месяца здесь, месяц дома… В связи с чем возникает вопрос: а где на самом деле мой дом?

Оскар усмехнулся, но веселья в этой усмешке не было.

— И все время тут есть туристы? — удивилась Вероника.

— Нет, конечно. — Оскар крутанул рацию на столе. — Туризм — только одна из функций этой станции. Здесь, как и везде, стоят приборы, фиксирующие температуру, давление, скорость и направление ветра, толщину льда, что-то еще… Я не специалист. Все это не настолько важно, как на чисто научных станциях, но все же. Кроме того, мы участвуем в распределении продуктов. Что-то вроде сортировочного центра, мы ближе всех к тому месту, куда причаливает теплоход.

— А у вас всегда одна команда? — продолжала подбираться к интересующей теме Вероника.

— Плюс-минус — да, — кивнул Оскар.

— А этого парня вы знаете?

Вероника показала экран своего мобильника с открытой фотографией, которую прислал Тиша.

Оскар бросил на экран беглый взгляд.

— А, Бертран, — сказал он. — Ну конечно. Тот еще балагур.

— Он же здесь сейчас, да? При знакомстве я не всех запомнила, простите…

— Нет, это как раз тот случай, когда плюс-минус, — мотнул головой Оскар. — Смена началась неделю назад, а Бертран в последний момент сообщил, что заболел. Пришлось экстренно брать другого техника. Конрад представлял вам его — Генрих Вайс, он сидел за столом вместе с нами. Совсем молодой парнишка, для него эта вахта — первая. А почему вы интересуетесь Бертраном?

«Потому что Тиша велел это сделать, и ему, мать его так, нужен результат», — мысленно огрызнулась Вероника. Улыбнулась и беспечным тоном сказала:

— Подруга интересуется. Она откуда-то знает Бертрана, или типа того…

— А, — улыбнулся Оскар, — должно быть, следит за ним в соцсети. Бертран пишет короткие заметки об Антарктиде. Вроде как собирается издать книгу, даже искал агента. Не знаю, чем все закончилось и закончилось ли…

— Да-да, точно, — закивала, обрадовавшись, Вероника. — Что-то такое она и упоминала. Я сама-то не фанатка всего этого, знаете… Сложно сказать, каким ветром меня сюда вообще занесло.

И тут захрипела рация. Вероника услышала несколько искаженных слов, но не сумела даже определить, на каком языке их произнесли. Оскар схватил рацию, нажал кнопку, что-то спросил. Лицо его одеревенело. Рация прогавкала ответ.

— Что случилось? — спросила Вероника.

Она почувствовала движение и повернула голову. Бледная, словно молоко, Брю стояла рядом с ней, глядя на Оскара, как на Моисея, спустившегося с горы Синай.

Оскару пришлось ответить дважды. Сначала — на немецком, затем — на русском.

— Вашу сестру нашли. Несут сюда.

— Несут? — прошептала Брю.

Колени ее подкосились, и она упала на стул.

Блог Габриэлы был открыт на отдельной вкладке. Тимофей обновил страницу. Последний пост был сделан днем. Несколько беглых фотографий станции и окрестностей. На двух кадрах Тимофей с неудовольствием заметил и себя. Лица, правда, не разглядеть — он смотрел под ноги, выбираясь из машины. Однако Габриэла могла бы и спросить, не возражает ли он против того, чтобы его изображения появились в Сети.

«Приехали на станцию, — было написано сверху. — Здесь очень холодно (предсказуемо, правда?), а столько снега я в жизни не видела! Ощущение такое, будто высадились на чужой планете. И техника безопасности здесь соответствующая. Так что если вы думаете, что в Антарктиде можно резвиться как угодно, — подумайте еще раз. Мы даже продезинфицировали обувь, прежде чем сойти с корабля! Подробности будут позже, как и хорошие фотографии. Всех целую!»

Комментариев было множество, но один, появившийся десять минут назад, движок уже вынес на самый верх, потому что под ним развернулась настоящая баталия.

Mr. Bad Guy писал на английском:

Тимофей нажал на ник Плохого Парня и просмотрел ленту его комментариев. Все они были однотипно хейтерскими. Первый датировался концом прошлого года. Тимофей улыбнулся одними губами. Учитывая то, что этого парня до сих пор не заблокировали, его бурная деятельность работает на популярность блога, провоцируя активность остальных подписчиков. Очень может быть, что эта деятельность происходит по заказу самой Габриэлы.

Но тогда… Тогда, быть может, ее исчезновение как-то связано с последним комментарием? Что, если она сейчас сидит, скажем, на соседней станции, пьет горячий шоколад и наслаждается той паникой, которая вот-вот разразится в Сети: звездная блогерша Габриэла Крюгер затерялась в снегах Антарктиды?..

Тимофей покачал головой. Габриэла никогда не опускалась до столь гнусного пиара. Ей это было попросту ни к чему. Но ведь все когда-то случается в первый раз.

А если так — то должно быть какое-то сообщение мистеру Плохому Парню, отмашка, что пора начинать.

Тимофей просмотрел сообщения Габриэлы в соцсети — ничего похожего. Зашел в почту, просмотрел отправленные. Самое раннее — недельной давности, и никакого отношения к происходящему.

Свет вновь мелькнул в окне, на этот раз источник был ближе.

Для очистки совести Тимофей ткнул курсором в черновики. И буквально прилип к экрану. Дата была сегодняшней, время — аккурат когда они с Вероникой смотрели на пингвинов.

Адресатом значился Вернер, брат Габриэлы. Письмо было не дописано, обрывалось на полуслове:

На этом — всё. Письмо обрывалось, вложений не было.

— Значит, ты меня и впрямь опередила? — спросил Тимофей у невидимой Габриэлы, постукивая пальцами по столу. — Неожиданно… Вероятно, у тебя были какие-то вводные, которых не было у меня.

Ноутбук издал негромкий звук, и Тимофей переключился на соседнюю вкладку. Пришло сообщение от Вероники:

Первым в дверь вошел окутанный паром Доминик Конрад. Брю бросилась к нему.

— Оскар, я же просил! — сиплым с мороза голосом сказал Конрад. — Нужно было не собрать их здесь, а развести по комнатам!

— Я же не могу тащить их силой, — возразил Оскар.

В коридорчике собрались все: Вероника, Брю, вышедший на шум Лоуренс. Тимофей присоединился последним — ему не хотелось, чтобы Лоуренс услышал или увидел, как он выходит из комнаты Габриэлы.

— Что с ней? — закричала Брю. — Где моя сестра, почему вы ее не заносите, она же замерзла!

Конрад колебался, но недолго. Он нашел взглядом Лоуренса и сказал:

— Пожалуйста, уведите отсюда девушек. Я вас умоляю.

— Да что случилось, в конце концов?! — Голос Лоуренса сделался до нелепости высоким, он аж привзвизгнул.

— Габриэла мертва, — сказал Конрад. — Понимаете? Ваша подруга мертва. И никому сейчас не стоит смотреть на нее…

— Нет! — завизжала Брю, закрыв уши. — Нет-нет-нет! Этого не может быть!

Дверь распахнулась, и в коридорчик ввалились двое мужчин с лицами, закрытыми масками. Они внесли Габриэлу ногами вперед. Ее лицо было синим, если не считать нескольких кровавых пятен, покрытых белым инеем.

Из правого глаза Габриэлы торчала рукоятка отвертки.

Тимофей попытался вдохнуть, но воздух куда-то делся. Перед глазами все закружилось. Сердце оглушительно загрохотало, вытеснив из вселенной все остальные звуки.

За миг до того, как вокруг сгустилась тьма, он почувствовал, что падает лицом вниз.

— Ты все-таки ненормальный, — ворчала Габриэла.

Они с Тимофеем и Вернером шагали по дорожке парка аттракционов.

— А если ты опять… Что, если тебе снова станет плохо?!

— Не станет.

— Откуда ты знаешь?

— Мне становится плохо в ситуациях, которые я не могу контролировать. Сейчас — все под контролем.

— Мне бы твою уверенность!

На это Тимофей отвечать не стал. Он свернул на дорожку, ведущую к колесу обозрения.

Место происшествия, закуток позади павильонов, было огорожено желтыми полицейскими лентами. Но охраны рядом не обнаружилось.

— Трое суток прошло, — прокомментировал Вернер. — Все, что нужно, уже сфотографировали. Ленты тоже скоро снимут.

Тимофей кивнул. Нагнувшись, он молча пролез под ограждением. Габриэла наклонилась, чтобы лезть за ним, но Вернер придержал ее за плечо.

— Не мешай. Тебе там точно делать нечего.

Оказавшись за ограждением, Тимофей осмотрелся. Сухо, без эмоций доложил:

— Тут кровь. Она впиталась в землю, но ее много.

Вернер развел руками:

— Проникающее в голову. Конечно, ее много. Грубо говоря, голова — это мешок, наполненный кровью и… — он покосился на сестру, — …и другими жидкостями.

Тимофей повернулся к нему.

— А если бы я с размаху проткнул этот мешок? А потом еще и выдернул отвертку? Я ведь должен был сильно испачкаться. Правильно?

Вернер нахмурился:

— Насколько я помню, твоих фотографий с места происшествия нет. Первыми рядом с тобой оказались не полицейские, а обыватели. Которые, разумеется, сразу отобрали у тебя отвертку и оттащили от тела. По их словам, ты был весь в крови.

— Вот именно, — кивнул Тимофей, — что «по их словам». Есть такая русская поговорка… — Он задумался, как лучше перевести. — У страха — большие глаза. Означает, что, когда люди напуганы, они склонны приукрашивать увиденное. Иногда — вовсе сочинять небылицы. Основанные на том, что они, по их представлению, должны были увидеть. Скажите, например, «инопланетянин» — и каждый первый тут же представит зеленого человечка. Хоть никогда не видел инопланетян. Скажите: «убийца над трупом» — и люди немедленно скажут, что руки убийцы были по локоть в крови.

— Интересная гипотеза, — пробормотал Вернер. — Что ж, постараюсь раздобыть фотографии с места происшествия. Когда прибыла полиция, тебя обязаны были сфотографировать. Может, кстати, и кто-то из присутствующих тебя снял.

— На моих руках не было крови, — сказал Тимофей.

— Вот как? — удивился Вернер. — Ты ведь говорил, что ничего не помнишь.

— Я не помню, что я делал. Но некоторые фрагменты помню. Например, вон там, — Тимофей кивнул на павильоны, — с левой стороны, если смотреть отсюда, на стене должна быть широкая полоса. Тот, кто шел мимо, задел стену локтем и стер с нее пыль. А следующий фрагмент, который я помню, — моя ладонь, в которой держу отвертку. Ладонь испачкана — да. Но не сильно, только вот тут, — он провел пальцами по ребру.

Вернер подошел к павильону. Осмотрел и кивнул.

— Да, полоса и впрямь есть… Хочешь сказать, что все, что ты сделал, это выдернул отвертку?

— Я не могу утверждать с уверенностью. Но предполагаю, что да.

— Разберемся, — пообещал Вернер. Помолчал. — Только, видишь ли… Важно, чтобы ты понимал. Все то, что мы сейчас обсуждаем, — лишь косвенные доказательства твоей невиновности. Для суда этого будет недостаточно. Картина, которую увидели люди, — мальчик, стоящий над трупом с окровавленной отверткой в руке, — аргумент, который разобьет все эти доводы вдребезги.

— То есть… — медленно проговорил Тимофей, — вы хотите сказать, что суд поверит не фактам, а фантазиям так называемых свидетелей?

— Вероятнее всего. Видишь ли… Ты слишком очевидный и… — Вернер помолчал, но, взглянув на Тимофея, выговорил это слово твердо: — …и удобный для следствия убийца. Отвертка принадлежит тебе. Ее видела у тебя в руках свидетельница — контролер. Ты подвержен припадкам, во время которых себя не контролируешь. Тебя обнаружили стоящим над трупом… Прости мне мой цинизм, но для того, чтобы ты понял, я вынужден называть вещи своими именами. Знаю, что в твоем возрасте это сложно принять. Рановато тебе, конечно, сталкиваться с такими вещами. Но…

— Как это — суд ему не поверит? — перебила Габриэла. — Почему — не поверит? Так не должно быть! Надо объяснить им… Вернер! — Она принялась дергать брата за рукав.

Тимофей не слушал Габриэлу. Даже голову в ее сторону не повернул.

— Я понял. — Он смотрел на Вернера. — Единственный способ убедить суд в том, что это сделал не я, — найти настоящего убийцу. Да?

— Боюсь, что да. Извини, парень.

— Вам не за что извиняться. Не вы придумали мир, который устроен так по-идиотски. — Тимофей снова нырнул под ограждение, выбираясь с огороженного участка. — Отвезите меня, пожалуйста, домой.

— …как вы говорите, расследовал убийства, то вряд ли бы он потерял сознание при виде трупа, — говорил мужской голос.

Пока Тимофей мог лишь воспринимать, но не анализировать. И кто именно говорит — было ему непонятно.

— Во-первых, это не просто труп, а его подруга детства! — Это Вероника. Ее голос не требует идентификации, он живет где-то глубоко внутри, вписан едва ли не в генетический код. — А во-вторых, я же вам объясняю: у него панические атаки из-за всего этого!

Теперь он начал воспринимать навязчивый писк. Хватаясь за повторяющиеся звуки, постепенно вытягивал себя на поверхность.

Габриэла мертва. Убита тем же способом, каким был убит Штефан: отверткой в глазницу. У него самого случилась паническая атака, и он отключился.

— Из-за всего этого? — переспросил мужской голос.

— Из-за прошлого. — Вероника шмыгнула носом. Не то всхлипнула, не то подхватила насморк после прогулки на снегоходе.

— Ясно. — Теперь Тимофей смог идентифицировать голос — это был Оскар, врач. — Ну, панические атаки я вылечить не смогу, не моя компетенция. Увы.

— А чья? — возмутилась Вероника.

— Психолога, психиатра…

— Тиша — не псих!

— Знаю, знаю… Так, ну, сердце в норме. Поначалу была небольшая аритмия, но теперь ритм хороший. Кажется, он просыпается.

— Тиша? Ты меня слышишь?

Он ощутил знакомое прикосновение к своей руке и с трудом открыл глаза.

Большую часть поля зрения заняло обеспокоенное лицо Вероники. На ней был белый халат — видимо, таковы были требования к пребыванию в медпункте.

— Не называй меня «Тишей», — пробормотал Тимофей.

— Слава богу, мозг в порядке, — вздохнула Вероника. — Ты как? С тобой тогда то же самое было?

— Когда?

— В метро. Когда ты ехал ко мне в Нескучный сад — помнишь?

Тимофей кивнул. Судя по выражению лица Вероники, она только сейчас поняла, что тогда, летом, это было не притворство с его стороны, не какая-то жалкая уловка. То есть умом-то она это всегда понимала. Но подсознательно убедилась лишь сейчас.

— Да, — сказал он. — Помню. Примерно то же самое.

Он медленно поднялся, опустил взгляд и увидел на груди прилепленные электроды.

— В этом все еще есть необходимость? — спросил, найдя взглядом Оскара, сидящего на стуле рядом с койкой.

— А как вы себя чувствуете? — спросил тот.

— Прекрасно. Как вы верно заметили, панические атаки — это не физиологический недуг, с сердцем у меня все в порядке.

Оскар встал и, бормоча что-то себе под нос, начал аккуратно снимать электроды.

— Я бы хотел уточнить кое-что, — сказал Тимофей, глядя перед собой, на свои ноги в теплых носках. Носки были немного приспущены, на лодыжках тоже крепились электроды. — Габриэла мертва?

— Угу, — сказала Вероника, вновь хлюпнув носом. — Ее нашли в какой-то там трещине… Метров сто от станции. Они даже не знали про эту трещину, представляешь!

— Трещины во льду образуются неожиданно, — резко сказал Оскар. — Эта, скорее всего, совсем свежая. Мы пока просто не успели ее обнаружить.

— Отвертка была? — нетерпеливо спросил Тимофей. — Мне нужно понять, что из произошедшего реально, а что дорисовало мое воображение от шока.

— Отвертка была, — сказал Оскар и отсоединил электроды от лодыжек Тимофея. — Боюсь, что ваше воображение ничего не дорисовало. Я, конечно, не судмедэксперт, но простая человеческая логика подсказывает, что упасть таким образом невозможно. Произошло убийство.

Тимофей облизнул пересохшие губы. Вероника тут же сунула ему под нос стакан с водой. Поблагодарив, Тимофей утолил жажду.

— Кто и как себя вел, когда принесли тело? — спросил он.

— Брю впала в истерику, — доложила Вероника. — Лоуренс побледнел, как фаянс, ты грохнулся в обморок.

— Сейчас Лоуренс угрожает всем судом, а Брюнхильда сидит в столовой, забравшись с ногами в кресло, и ни на что не реагирует?

Вероника посмотрела на Тимофея широко раскрытыми глазами.

— Тиш, ты чего, выходил из тела, пока лежал без сознания?

— Внетелесные перемещения — чушь, — заявил Тимофей и спустил ноги с койки. — Наше самосознание — результат процессов, происходящих как в мозгу, так и во всем теле. Это просто предположения исходя из обработки типов личности. Лоуренс — альфа-самец, предпочитает играть в нападении, между стимулом и реакцией практически отсутствует буфер. Брюнхильда замкнута, однако ей необходима поддержка. Она лишилась единственного близкого человека, и теперь ей страшно. Закрыться в комнате — значит обречь себя на страх одиночества, заговорить с кем-то — страх общения. Она выбирает золотую середину, местоположением подчеркивает, что не готова к одиночеству, а позой подчеркивает, что не собирается открываться.

— Вы так говорите, как будто люди — роботы, — сказал Оскар.

— Люди и есть роботы, — отрезал Тимофей. — Зная уровни гормонов и основные вехи жизни человека, можно предсказать его реакцию на что угодно, вплоть до конкретных слов. Мне нужно осмотреть тело.

— Габриэлу? — спросила Вероника.

— Тело, — упрямо повторил Тимофей. — Габриэлы больше нет.

— Вот как… — пробормотал Оскар. — А я думал, что душа — это чушь. И личность — это лишь электрические разряды в мозгу…

— Когда эти разряды исчезают, остается только тело, — сказал Тимофей. — Где оно?

Оскар и Вероника переглянулись. Врач откашлялся:

— Ну, допустим, тело пришлось положить в погребе. Там естественная температура достаточно низкая для того, чтобы не допустить разложения. Но о том, чтобы осматривать его, не может быть и речи. Мы уже сообщили о произошедшем и теперь ждем следственную комиссию. Они не обрадуются уже тому, что мы перемещали труп…

— А зачем вы его перемещали, кстати? — спросил Тимофей.

— Когда Габриэлу нашли, было уже темно. Ребята увидели только тело в глубокой трещине. Думали, что девушка упала и сломала шею. Или ногу. Потом не смогла докричаться до нас и замерзла. Это не такой уж фантастический сценарий, потому правилами и запрещаются прогулки без сопровождения. Ее вытащили и только тут увидели отвертку. А после этого уже поздно было что-то менять. Место, где обнаружили тело, ребята пометили.

— Кто именно его обнаружил?

— Мартин Йоргенсен, это мой коллега. И Генрих Вайс, наш техник.

— Ясно, — кивнул Тимофей. — Я не собираюсь ни к чему прикасаться. Мне нужно просто осмотреть тело.

— Даже если бы я согласился на это безумие — Конрад никогда не допустит подобного, — сказал Оскар. — С него за это голову снимут.

— Кстати, насчет снятой головы, — вмешалась Вероника. — Как вы сами недавно сказали, Габриэлу убили. И убил ее явно не пингвин. А значит, среди нас, на станции, находится убийца.

Кажется, до сих пор Оскару это в голову не приходило.

— Среди нас? — обалдело пробормотал он. — Не может быть. Что за чушь? Что вы такое несете?!

Тимофей, как обычно, не посчитал нужным комментировать неконструктивные эмоциональные высказывания.

— Буря, о которой говорил Конрад, уже началась? — спросил он.

— Д-да… — нерешительно сказал Оскар.

— Значит, на ближайшие день-два мы предоставлены сами себе, — сказал Тимофей. — Никто не сможет сюда приехать. Забудьте о следственной комиссии.

Оскар побледнел. Похоже, серьезность ситуации начала до него доходить только сейчас.

— Посмотрю, что можно сделать, — пробормотал он и вышел из медпункта.

Как только за ним закрылась дверь, Вероника протянула Тимофею его фуфайку — термобелье, купленное специально для поездки. Он с благодарностью кивнул и принялся одеваться.

— Ты ведь думаешь о том же, о чем и я? — спросила Вероника.

— Отвертка, — сказал Тимофей.

— Не похоже на совпадение, — кивнула Вероника. — Убийца знал…

— Да. Но вряд ли нам это как-то поможет. Знали: ты, я, Габриэла, Брюнхильда. А если знала Габриэла — наверняка знал и Лоуренс, и неизвестно, сколько еще народу в Мюнхене и во всем мире. Те, кто приехал сюда с Большой земли, — точно знали.

— С Большой земли нас приехало пятеро, — пробормотала Вероника. — Габриэла мертва, мы с тобой и Брю ее точно не убивали. А значит, остается…

— Нет.

— Что — нет?

— Это совершенно не значит, что остается только Лоуренс.

— Но почему? Больше-то, получается, некому!

— Помимо нас тут присутствует еще девять человек.

— Хочешь сказать — люди, которые работают на станции? — изумилась Вероника. — Но они-то при чем? То есть зачем им убивать Габриэлу? Они безвылазно сидят тут, увидели ее сегодня утром впервые в жизни!

— Не факт, — отрезал Тимофей. И застегнул молнию фуфайки.

— Что — не факт?

— Что впервые в жизни. Ты выяснила насчет Бертрана Рауша?

— А… Ну да, выяснила. Он работал тут со всеми, но в эту вахту приехать не смог. Заболел.

— Спина, — кивнул Тимофей; он уже встал и принялся заправлять фуфайку в штаны.

— Наверное. Вместо него приехал новичок — Генрих Вайс.

— И именно этой перестановкой заинтересовалась Габриэла незадолго до смерти. — Тимофей натянул поверх фуфайки свитер и потер ладони друг о друга. — Она начала писать письмо брату. Я так понял, что ей удалось выяснить, кто присылал анонимки Брюнхильде.

— По-моему, история с анонимками уже малость неактуальна, — усмехнулась Вероника.

— Ошибаешься. Ведь сразу после того, как Габриэла догадалась об авторстве, ее убили.

Вероника вздрогнула, рот приоткрылся.

— Твою мать, — прошептала она. — Да что тут творится?

— Именно это я и собираюсь выяснить, — сказал Тимофей и шагнул к двери.

— Исключено, — тихо сказал Конрад. — Вы с ума сошли, оба? Это же убийство, вы понимаете?

— По-моему, это ты пока до конца не понимаешь, — так же вполголоса проговорил Оскар. Он-то, видимо, за прошедшее время успел переосмыслить ситуацию. — Девушку убил кто-то из присутствующих на станции. Мне кажется, было бы неплохо выяснить, кто это, и изолировать его до прибытия следователей. Лично я бы не хотел оказаться следующим.

Конрад поджал губы. Лицо его выглядело непривычно серьезным.

— Вы хотите сказать, что этот рыжий… — начал он.

— Я ничего не хочу сказать, — оборвал начальника станции Тимофей. — Понимаю, что Лоуренс — самый очевидный подозреваемый. Но никого не собираюсь обвинять до тех пор, пока не будет ясна вся картина. И вам не советую, это чревато обращением в суд. С Лоуренсом я почти не знаком, но мне почему-то кажется, что адвокат у него хороший.

Они стояли в коридоре — Конрад, Оскар и Тимофей. В разговор не стали посвящать лишних людей.

— Оскар, ты можешь осмотреть девушку, — решил Конрад. — Ты — врач, и…

— Исключено, — снова вмешался Тимофей. — Тело должен осмотреть я либо Вероника. Больше я никому не доверяю.

— Чрезвычайно мило с вашей стороны, — обескураженно пробормотал Оскар.

Конрад возмущенно сдвинул брови:

— То есть Оскар, я и все остальные работники станции — в числе подозреваемых?!

— А вы полагаете, что работники полярных станций не способны на убийство?

— Я полагаю, что им совершенно незачем убивать девушку, которую прежде никогда не видели!

— А вот такого рода выводы позвольте делать мне.

— Вам? — прищурился Конрад. — А вы, простите, кто такой? И что заставило именно вас взвалить на себя роль Шерлока Холмса?

— Из всех присутствующих только я имею опыт расследования преступлений, — спокойно ответил Тимофей. — Дело Сигнальщика в Смоленске, дело отравительницы в Москве. Не считая нескольких десятков архивных дел по всей России, с которыми следователи не сумели справиться в свое время. Если вас интересует мое портфолио, я могу переслать вам его на электронный адрес. А можете самостоятельно воспользоваться поисковиком. Мое сетевое имя — Неон. Пишется так же, как название инертного газа. Если хотите убедиться в моей профессиональной компетентности — пожалуйста.

Конрад, явно не ожидавший такого, поскреб лысину.

— В России, говорите? — проворчал он. — Ну вот и расследовали бы там! Кой черт вас понес в Антарктиду? Своих уголовников мало?

— Уголовниками занимается уголовная полиция. Моя работа, повторюсь, — это проведение расследований… Вы отдаете ключи или нет?

— Ладно, — сдался Конрад. Вытащил из кармана связку ключей. — Оскар! Пойдешь с этим расследователем и посмотришь, чтобы ничего там не напортачил.

— Вас такой вариант устраивает? — Оскар обратился к Тимофею.

Тот кивнул:

— Если я буду убит в погребе — все вы будете знать, кого винить.

— Ну, в таком случае советую вам надеть куртку, — примирительно улыбнулся Оскар. — В погребе, конечно, потеплее, чем снаружи, но не так чтобы очень.

Брю все так же сидела в кресле, обнимая себя за коленки, и смотрела перед собой невидящим взглядом. Вероника села рядом с ней, но Брю не отреагировала.

Лоуренс уже устал метаться и изрыгать проклятия. Он сидел у стола и барабанил по нему пальцами, о чем-то напряженно размышляя. Рядом с его рукой лежал разделочный нож с кухни. Веронике это очень не нравилось, но утешало расстояние — достаточное, чтобы успеть убежать. В случае, если у Лоуренса сорвет башню.

Впрочем, пока он, кажется, не собирался сходить с ума. Вдруг дернулся, будто вспомнил о чем-то важном, достал из кармана мобильник и начал быстро тыкать большим пальцем.

Заставив себя отвернуться от Лоуренса, Вероника посмотрела на Брю. Протянула руку, коснулась ее плеча.

— Ты как? — задала она дурацкий вопрос.

Впрочем, наверное, любой вопрос был бы дурацким в такой ситуации.

Брю вздрогнула от прикосновения и отодвинулась, но взгляд ее сфокусировался на Веронике. Та улыбнулась и показала планшет.

— Тимофей найдет этого подонка, — сказала она. — Я обещаю.

Брю прочитала перевод и дернула плечом.

— Сочувствую, — добавила Вероника. — Представляю, как плохо тебе сейчас.

Ей показалось, что губы Брю тронула благодарная улыбка, но весь волшебный эффект был немедленно сметен воплем Лоуренса:

— Прекратите там шептаться! Я требую, чтобы все говорили громко и на понятном языке!

Вероника, вникнув в смысл вопля, изо всех сил попыталась посмотреть на Лоуренса как на идиота, но тот остался равнодушен к ее стараниям. Взгляд его был полон непонятной злобы.

— Она не может говорить на понятном тебе языке, — вдруг сорвалась в ответ Брю. — Так — достаточно громко?!

— Твою сестру кто-то убил, — прорычал Лоуренс. — До тебя что, не доходит?! Ее убил кто-то из здесь присутствующих! И я не позволю, чтобы кто-то тут шептался с таинственным видом. Если она, — кивнул он в сторону Вероники, — не может разговаривать на понятном языке…

— Послушайте, уважаемые. Пока еще на этой станции главный — я, — послышался голос Конрада.

Начальник станции стоял в дверном проеме, сложив руки на груди. Появился он там, должно быть, уже давненько и с интересом слушал дискуссию.

— И что? — повернулся к нему Лоуренс.

— А то, что решения здесь принимаю я, — сказал Конрад. — В том числе — решения об ограничении свобод. И, во избежание конфликтов, рекомендую вам оставить попытки взять на себя мои полномочия. Конфликты в Антарктиде либо душатся на корню, либо заканчиваются очень плохо. Смею надеяться, мы готовы задушить этот конфликт на корню?

Вероника даже представить не могла, что этот добродушный лысый человечек способен производить такое впечатление. Ей показалось, что Конрад изменился даже внешне. Сейчас он буквально давил — взглядом, голосом, аурой.

— При всем уважении, — скрежетнул зубами Лоуренс, — я здесь теперь никому не доверяю. А значит, моя безопасность — в моих собственных руках.

— Конечно, ты не доверяешь, — зло и отчетливо произнесла Брю, пока Конрад только готовился выдать ответ. — Это ведь ты вышел на улицу вместе с ней.

Лоуренс вздрогнул всем телом. Он не просто побледнел — позеленел.

— Ч-что?

— Что слышал! — Брю спустила ноги с кресла, а ее пальцы вцепились в подлокотники. — Ты выходил со станции вместе с Габриэлой!

— Я никуда не выходил! — Лоуренс встал со стула и сделал шаг в сторону Брю.

— Остановитесь, пожалуйста, — сказал Конрад, расправив руки. — Не нужно переходить к рукоприкладству.

— К какому еще рукоприкладству?! — повернулся к нему Лоуренс. — Я…

— Хочешь убить меня так же, как мою сестру? Чтобы я заткнулась? — взвизгнула Брю.

— Да ты с ума сошла, истеричка чертова!

— Может быть, я и истеричка. А ты — лжец! Потому что вы с Габриэлой выходили вместе!

— Ты этого не видела! Не могла видеть!

— Ага! — Брю ткнула в Лоуренса пальцем. — Так я не видела — или не могла? Потому что ты, самоуверенный индюк, решил, что все прошло как по нотам и никто ничего не заметил?!

Пока они препирались, Вероника незаметно выскользнула из своего кресла и сделала несколько шагов к столу. На столе Лоуренс оставил свой телефон с разблокированным экраном.

Вероника понятия не имела, что она хочет там увидеть — ноги сами несли ее к светящемуся прямоугольнику на столе.

Сделав пару шагов вниз по ступенькам, Тимофей натянул капюшон. Оскар, который шел первым, был совершенно прав: здесь, внизу, было не многим теплее, чем снаружи.

— Не передумали? — обернулся Оскар.

Тимофей мотнул головой.

Ступеньки закончились. В погребе освещение было тусклым — чтобы взять со стеллажа нужную коробку, много света не требуется.

— Собственно, вот, — тихо сказал Оскар и сделал шаг в сторону, открывая Тимофею обзор.

На полу лежала Габриэла. Сюда ее принесли на складных носилках, но положили без них. Тимофей остановился, глядя на тело, которое еще недавно было человеком.

— Я бы оставил вас, но… не имею права ослушаться приказа Конрада, — пробормотал Оскар.

— Не беспокойтесь, — сказал Тимофей и заставил себя сделать шаг вперед.

Опустился на корточки.

— Никаких прикосновений, прошу вас, — напомнил Оскар.

— Я помню. Помолчите, пожалуйста, вы мешаете мне думать. Я вынужден постоянно отвлекаться на обработку произносимых вами фраз.

— А вы довольно странный, — заметил Оскар.

— А вы довольно обыкновенный, — не остался в долгу Тимофей.

Хмыкнув, Оскар почел за благо замолчать.

Голова Габриэлы была отвернута в сторону, шапка, видимо, осталась в трещине. На затылке запеклась кровь — вероятно, от удара. Судя по тому, что крови было немного, ударилась Габриэла либо уже после смерти, либо незадолго до. Вряд ли она мучилась. Вряд ли кричала и пыталась выбраться.

Тимофей с интересом прислушался к своим ощущениям и обнаружил там облегчение. После слов Вероники о том, что имеет значение только то, что человек чувствует, это почему-то и вправду стало для него важным.

Взгляд медленно скользнул дальше. Лица почти не было видно, равно как и отвертки. Пришлось встать и перешагнуть через тело под пристальным взглядом Оскара.

Теперь Тимофей видел все. Рука его поднялась и в поисках опоры вцепилась в металлическую стойку стеллажа.

— Вы в порядке? — заволновался Оскар.

— Нет. Я опять вынужден обрабатывать исходящие от вас сигналы. — Помолчав, Тимофей посмотрел на Оскара и извиняющимся тоном добавил: — Прошу прощения, если мои слова кажутся вам резкими. Обычно я избегаю общения с незнакомыми людьми, этим занимается Вероника. Я ничего не имею против вас лично. Мне просто неприятно бессмысленное и бессистемное общение, то есть девяносто пять процентов всех коммуникаций. Не нужно комментировать это высказывание, я не нуждаюсь в оценке, пожалуйста. Спасибо.

Оскар только развел руками. Судя по выражению лица, он уже ничему не удивлялся.

Тимофей заставил себя опустить взгляд. Отвертка… Призрак из прошлого. Точнее, показалась им. На самом деле — никакой мистики.

Та отвертка была старой, с темной деревянной рукоятью, отполированной множеством прикосновений. А эта — пластик, выкрашенный в зеленый и оранжевый цвета.

Тимофей встал на колени, осмотрел рукоятку и нашел вытисненную надпись.

— Простите, — бросился к нему Оскар. — Но я вынужден…

— Я не прикасаюсь, — отрезал Тимофей и достал из кармана телефон.

Включив фонарик, он смог прочитать надпись на рукоятке:

Переключившись в режим фотокамеры, Тимофей сделал снимок.

— Вам знакома эта отвертка? — спросил он, выпрямившись, но все еще стоя на коленях.

— Мне? — удивился Оскар. — Откуда она может быть мне знакома…

— Это не ответ.

— Я впервые вижу эту отвертку.

— Вы сможете повторить свои слова в суде под присягой?

— В суде?! — Оскар широко раскрыл глаза.

— Я пытаюсь выстроить в голове картину преступления, — объяснил Тимофей. — Вариант А: кто-то из нас, прибывших с Большой земли, привез с собой отвертку. Вариант сомнительный — мы ехали отдыхать, а не заниматься ремонтом. Вариант Б: отвертка принадлежала кому-то, кто работает здесь, с вами. А значит, за годы, проведенные вместе, вы могли ее видеть, причем неоднократно.

Оскар облизнул губы. Он явно начал нервничать под немигающим взглядом Тимофея.

— Возможно, я и видел ее, но не запомнил…

— Вот это уже больше похоже на правду, — сказал Тимофей. — А теперь я попрошу вас отвернуться.

— Зачем? — тут же насторожился Оскар.

— Я хочу помолиться.

— Помолиться?

— О душе Габриэлы, — уточнил Тимофей.

— Которой не существует? — уточнил Оскар.

— Это — иррациональный порыв.

Оскар покачал головой:

— Нет, вы — положительно самый странный человек из всех, кого я когда-либо знал. Я не буду отворачиваться, напротив — помолюсь вместе с вами. Мой дедушка со стороны отца был священником.

— Вы меня весьма обяжете, — кивнул Тимофей и сложил руки перед собой.

Оскар подошел и опустился на колени по другую сторону от тела. Он скопировал жест Тимофея, закрыл глаза. Губы его зашевелились, бормоча молитву.

Тимофей несколько секунд прислушивался, следя за движениями век доктора. Потом пожал плечами. Беззвучно наклонившись, он запустил два пальца в расстегнутый карман комбинезона Габриэлы и вытащил оттуда телефон с разбитым экраном.

Когда он переместил телефон в свой карман, Оскар что-то услышал. Он открыл глаза и, прервав молитву, спросил:

— Вы уже закончили?

— Да. — Тимофей встал. — Можете продолжать молиться, если вам это нужно. А я вас покину. Замерз.

Оскар проводил Тимофея недоуменным взглядом.

Подойдя к столу, Вероника наклонилась над телефоном Лоуренса. Ей просто необходимо было понять, что там так резко привлекло его внимание — внимание человека, у которого только что убили возлюбленную.

Чтобы сориентироваться, ей пришлось наклониться. Информация была очень мелкой. Какой-то сайт, форум или вроде того. Вероника поняла, что смотрит на корневой комментарий, у которого вызвано контекстное меню. Текст комментария этим самым меню закрыло практически полностью, видно было только имя автора: Mr. Bad Guy.

— Какого черта ты там делаешь?! — громыхнуло над ухом.

Веронике хватило образования, чтобы понять возмущенную английскую фразу. Она быстро выпрямилась, открыла было рот — в попытке оправдаться. Но Лоуренс не дал ей этой возможности.

Он подбежал к столу. Левой рукой схватил свой телефон, правой вцепился в свитер Вероники и уставился на нее яростным взглядом.

Вероника вскрикнула, ей вторила Брю. Что-то резкое бросил от дверей Конрад. Планшет Вероники упал на пол.

И вдруг Лоуренс, хрюкнув, отпустил Веронику. Сразу после этого он ткнулся носом в стол, да так и остался лежать — что-то неразборчиво бормоча сдавленным голосом.

Над Лоуренсом стоял Тимофей, удерживая левую руку рыжего заломленной за спину.

Тут они заговорили все одновременно: Лоуренс, Тимофей, Конрад и Брю. Поскольку Тимофей тоже перешел на английский, Вероника в этой какофонии не понимала ни слова.

Она наклонилась и подняла выпавший планшет, но тот выключился от удара. Вероника вдавила кнопку включения.

Тимофей отпустил Лоуренса и сделал шаг назад. Тот первым делом опустился на колени и подобрал свой телефон, который тоже упал. Выглядел Лоуренс при этом как тринадцатилетняя школьница, заметившая пятна крови на светлой юбке. В глазах его вдруг заблестели слезы.

Он что-то сказал — и поспешил уйти.

— Что здесь произошло? — Тимофей посмотрел на Веронику.

Та пожала плечами. Говорить спокойно у нее не получалось — сердце еще колотилось от пережитого.

— Я просто… Просто посмотрела на его телефон на столе. А он… Он кинулся…

Планшет загрузился, и Вероника нервно тыкнула пальцем в иконку спасительного приложения.

— Этот рыжий — сумасшедший, — заявила Брю. — Это он убил Габ!

— У тебя есть доказательства? — повернулся к ней Тимофей.

— Они выходили со станции вместе, я слышала голоса! А потом он вернулся один!

— Постой, — нахмурилась Вероника. — Так ты видела, что они выходили вместе, — или просто слышала голоса?

— Господи, да какая разница?!

— Огромная, — сказал Тимофей. — Этот вопрос прояснили, спасибо. Получается, что выходящими ты их не видела.

Он мгновенно потерял интерес к Брю, однако та всерьез закусила удила:

— Между прочим, этот псих ревновал Габриэлу к тебе!

— В таком случае было бы разумно убить меня, — сказал Тимофей.

— Но… — обескураженно пробормотала Брю. — Но…

— Первое, — оборвал ее Тимофей. — Тот, кто убил Габриэлу, знал, как погиб мой отчим. И он хотел отправить мне послание. Второе. На Габриэле был синий шарф.

— Шарф? — переспросила Вероника.

Ей опять подумалось, что переводчик чего-то напутал.

Однако Брю закрыла рот дрожащими руками, а в ее глазах появился настоящий ужас.

Тимофей посмотрел на Веронику и сказал по-русски:

— Габриэла и Брюнхильда — одного роста, почти одинаковой комплекции, в одинаковой одежде. Помнишь, еще капитан на теплоходе сказал, что в этих комбинезонах и масках люди похожи друг на друга, словно близнецы? Единственное различие — шарфы. Габриэла была в фиолетовом, а Брюнхильда — в синем. Но после ссоры, когда Брю обвинила сестру в том, что та отобрала у нее шарф, они, вероятно, поменялись. Я бы предположил, что убийца был нацелен на Брюнхильду. Из всех нас только она получала анонимные письма с угрозами. А когда убийца осознал свою ошибку, было уже поздно. Вы с Габриэлой менялись шарфами, Брю? — Тимофей повернулся к Брюнхильде.

Та покачнулась и упала на пол, на колени — ее будто перестали держать ноги. По ушам резанул тонкий, отчаянный, наполненный животным ужасом визг.

Дома Тимофей, взглянув на часы, прошел в кабинет Штефана и включил его компьютер. Что ищет — он сам не смог бы сказать. Не давала покоя мысль, что Штефан вскочил со скамейки и потащил свое тучное тело в проход между павильонами не просто так. Отчима кто-то позвал. Кто-то, кого он хорошо знал — иначе не пошел бы за ним, не оставил бы пасынка без присмотра. В этом Тимофей был абсолютно уверен.

Телефон Штефана изъяли полицейские — которые, если верить Вернеру, должны были отработать все его последние звонки. А если им с мамой не задают вопросов, значит, ничего подозрительного в телефоне Штефана полиция не обнаружила. Оставался компьютер.

Документы на рабочем столе были аккуратно рассортированы по папкам. Названия папок Тимофею ни о чем не говорили. Отчим занимался неимоверно скучной работой, чем-то, связанным с финансами. Менее интересного занятия, чем подсчет чужих денег, Тимофей не мог себе даже представить.

Он, подумав, решил, что сначала просмотрит последние сообщения в соцсетях, а в папки полезет, если совсем-совсем ничего не найдет. Будет просматривать документы исходя из даты обновления, начиная с последних сохраненных. Но в момент, когда открыл браузер, компьютер тихонько тренькнул. В правом нижнем углу мигнул конверт — на почту пришло письмо.

Сам Тимофей электронной почтой не пользовался. Писать было некому, и письма получать не от кого. Свой ящик он создал лишь для того, чтобы регистрироваться на сайтах. А вот у Штефана в почте вовсю кипела жизнь, отчим нередко занимался рабочими вопросами дома.

Тимофей открыл ящик.

Как и ожидал — малопонятная деловая переписка. В письмах последних дней Штефан стоял в копии — вероятно, коллеги еще не успели удалить его из рассылки.

И вдруг Тимофей заметил письмо, отличающееся от других. Отправитель не был коллегой Штефана, и его адрес выделялся в столбце одинаковых строчек.

Тимофей кликнул на письмо.

Далее многословное изъявление почтительности и подпись.

Тимофей кликнул на вложенный документ. Нахмурился. Слазил в переводчик и выяснил, что это — выписка о расходах по банковской карте. Подробная: в ней были указаны не только даты и суммы, но и названия тех мест, где производились траты, — магазинов, кафе и прочего. С адресами этих заведений.

В дверном замке заскрежетал ключ. Мама вернулась раньше, чем Тимофей ее ждал.

Он отправил документ на печать. За то, что забрался в кабинет отчима, по головке его не погладят. Мама запрет дверь и спрячет ключ. О том, что сын проводит собственное расследование, даже слушать не захочет… Пока мама раздевалась в прихожей, принтер успел выплюнуть распечатанный лист, а Тимофей — спрятать этот лист под футболку. Но вот выйти из кабинета Штефана незамеченным уже не успел.

— Тим?.. — Мама, судя по доносящимся из коридора звукам, заглянула в его комнату. — Где ты? — Быстрые шаги. Дверь распахнулась. — О боже. Что ты здесь делаешь?

— Я играл в компьютер.

Штефан время от времени пускал Тимофея за свой компьютер. Это называлось «играть», хотя игры Тимофея не интересовали. Интернет ему был нужен для поиска статей и видеоматериалов.

— Играл?! — взвилась мама. — Штефана похоронить не успели, а ты… Ты… Убирайся отсюда немедленно!

Тимофей, стараясь не шелестеть бумагой под футболкой, вышел. Быстро проскользнул в свою комнату, выдернул лист из-под майки, сунул в ящик стола. Вовремя — в следующую секунду на пороге появилась мама.

С таким лицом, что сразу стало ясно: грозу не остановить. Сейчас мама начнет выкрикивать вопросы, ответы на которые ее не интересуют. Она не будет его слушать — до тех пор, пока не накричится.

Когда отец жил с ними, мама обычно кричала на отца. Когда отец исчез с горизонта, а в их семье появился Штефан, стала кричать на Тимофея.

— …Бездушный монстр… Инопланетянин… Господи, кого я родила, за что мне это наказание… Штефан еще остыть не успел — а он уже играет за его компьютером… Тебя не интересует вообще ничего, кроме твоих дурацких игр?! Ты хоть на что-то человеческое способен?!

Тимофей молчал. Он слышал все это уже миллион раз. По опыту знал, что ответы маму не остановят. Ее вопросы не требуют ответов. В какой-то момент перестал слушать и очнулся, лишь когда ему в лицо что-то полетело.

— Ты на меня вообще не обращаешь внимания?! — Мамин голос сорвался на визг. — Ты хоть слово услышал из того, что я говорю?!

Тимофей наклонился и поднял предмет, который швырнула в него мама.

Карточка. Обыкновенная пластиковая карточка.

— Нам заблокировали счет! Я не смогла сейчас заплатить за бензин на заправке, оставила у них почти все наличные, которые у меня были! Нам не на что жить — ты хотя бы это понимаешь?! Или тебе наплевать, что мы умрем от голода?!

Тимофей мог бы ответить, что самое разумное поведение в создавшейся ситуации — позвонить в банк, узнать, из-за чего заблокировали счет. И что нужно сделать для того, чтобы блокировку сняли. Что у мамы наверняка есть другие карточки — так же, как наличные сбережения. Что для того, чтобы умереть от голода в этой сытой благополучной стране, нужно очень сильно постараться… Но он ничего не сказал.

Мама еще какое-то время покричала, не дождалась реакции от сына, расплакалась и убежала к себе в спальню.

А Тимофей наконец получил возможность рассмотреть карточку. Он оглянулся на открытую дверь — мама терпеть не могла, когда он закрывался, этот звук услышала бы, находясь где угодно.

Тимофей подошел к столу. Заслонил его собой так, чтобы от двери не было видно, и выдвинул ящик. Распечатанная выписка из банка лежала сверху. Тимофей посмотрел на номер карты, которую держал в руке. И почему-то совсем не удивился совпадению.

Номер из выписки повторял тот, что был выбит на карточке.

Войдя в комнату Тимофея, Вероника села на кровать и обхватила голову руками.

— Ты как? — спросил Тимофей, остановившись напротив нее.

Вероника подняла на него взгляд.

— Спасибо, что остановил этого придурка. Он и раньше был неприятным типом, а уж теперь, похоже, и вовсе с крышей распрощался… Впрочем, черт с ним. Видно, что его плющит из-за…

Тут Вероника осеклась и долго молчала, глядя расфокусированным взглядом в сторону.

— Тиш. А ведь получается все-таки, что это — он.

— На чем основана твоя уверенность?

— Ну как… Мы приехали впятером. Брю и Габриэла, понятно, исключаются. Персонал станции — вообще ерунда какая-то. Значит, остается только Лоуренс.

— Ты забываешь о нас.

— Что? — Вероника опустила руки и выпрямилась.

Тимофей присел на край стола и поставил ноги на стул.

— Письма Брюнхильде мог присылать, например, я.

— Ты вообще был в Москве, когда все это началось, — напомнила Вероника.

— Интернет, — сказал Тимофей. — Чего проще — найти подходящего человека в Мюнхене и подкупить его. Или запугать. Шантажировать…

— Мотив? — скептически приподняла бровь Вероника.

— Мне хотелось встретиться с Габриэлой, но необычное устройство моего разума не позволяло просто написать ей и договориться о свидании. Я выбрал сложный и кружной путь.

«Бред!» — подумала Вероника, но вслух ничего не сказала. Потому что тут же у нее в голове завелась неприятная мыслишка, что такой «сложный и кружной путь» — вполне себе в Тишином духе.

— Когда убили Габриэлу, мы с тобой смотрели пингвинов, — вспомнила она.

— Верно, молодец, — кивнул Тимофей. — Вот это — уже не домыслы, а факты. У меня есть алиби на момент убийства, у тебя — тоже. Однако мы с тобой все равно можем быть причастны к анонимкам.

— Думаешь, мухи — отдельно, котлеты — отдельно? — засомневалась Вероника. — Но ты ведь только что сказал…

— Я сказал то, что должны были услышать все, — перебил Тимофей. — Кем бы ни был убийца, он наверняка знает об анонимных письмах и наверняка ждет, что мы проведем параллель.

— Но это ведь в любом случае должен быть кто-то из нас, из приехавших? — попыталась уцепиться за последний довод Вероника.

— Не обязательно. — Тимофей легко соскользнул со стола на стул и открыл ноутбук. — Перед смертью Габриэла, похоже, раскрыла личность анонимщика. Конкретного указания не было, однако она очень заинтересовалась личностью Бертрана Рауша.

— Бертрана Рауша тут нет, — напомнила Вероника. — Вместо него — Генрих Вайс.

Пальцы Тимофея долго барабанили по клавишам, на экране мельтешили изображения, страницы сайтов.

— Наиболее релевантный результат. Похож?

Тимофей отодвинулся, открыв Веронике полный обзор. С экрана улыбался смуглый паренек — с примесью арабской крови или какой-то подобной. В руках он держал здоровенную рыбину, которую, видимо, только что вытащил из воды, — на заднем плане сверкало на солнце озеро. Парень стоял боком к фотографу, и его профиль показался Веронике знакомым.

— Есть такой, — кивнула она и тут же с сочувствием посмотрела на Тимофея: — Тебе действительно так проще, чем выйти из комнаты и спросить, где здесь Генрих Вайс?

— Конечно. Значительно, — одарил ее в ответ удивленным взглядом Тимофей. — Генрих Вайс — техник, у него должен быть доступ к любым инструментам. Я перешлю тебе фотографию отвертки. Твоя задача — выяснить, не пропала ли она.

— И как мне это сделать? — пожала плечами Вероника. — Если отвертка пропала — ее просто нет.

— Возможно, среди инструментов, которыми пользуется Вайс, ты увидишь набор отверток с такими же рукоятками, того же производителя. Возможно, увидишь ящик, где отвертки хранятся вставленными в специальные пазы, и один паз будет пуст.

— Возможно. Но скорее всего я увижу ящик, где все инструменты разные и просто навалены грудой, — вздохнула Вероника. — Ладно. Пересылай фотографию. Сделаю все, что смогу.

Получив фотографию, Вероника вышла в коридор. Одновременно с ней в дверях другой комнаты показался Лоуренс. Вероника замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Страха не было — она прекрасно понимала, что та вспышка была скорее единичного характера и вряд ли повторится.

Просто Лоуренс вышел из двери в комнату Брю.

— Ты что там делал? — резко спросила Вероника.

Лоуренс нахмурился и сделал головой такое движение, будто прислушивается. Закатив глаза, Вероника показала ему экран планшета, который уже стал для нее таким же привычным, как рука или нога.

Сделав два шага вперед, Лоуренс прочитал перевод и заговорил. Голос его был спокойным, будто бы извиняющимся. Вероника скосила взгляд на экран, стараясь в то же время не выпускать из виду Лоуренса.

— Ты?! — Вероника даже не пыталась скрыть вулканический скепсис. — Хочешь сказать, что Брюнхильда так вот запросто впустила тебя в свою комнату и приняла твою поддержку?

— Представь себе, — язвительным тоном ответил Лоуренс. — Я — не воплощенное зло, что бы там ты и твой чокнутый дружок себе ни надумали. Мы с Брюнхильдой потеряли любимого человека вообще-то. Мы оба.

— И если я сейчас загляну в комнату к Брю, то не увижу там расчлененный труп? — прищурилась Вероника.

Лоуренс посмотрел на нее как на идиотку. Впрочем, тут же взял себя в руки и потупил взгляд.

— Я, кстати, хотел извиниться за то, что набросился на тебя. Понимаешь — терпеть не могу, когда берут мои вещи. Еще в детстве, когда я ходил в пре-скул, у меня часто были из-за этого неприятности. Я постоянно дрался с теми, кто что-то у меня брал. А тут… Габриэла, и… Это, конечно, не оправдание, я понимаю.

— Будем считать, что извинения приняты, — сказала Вероника. — Но предлагаю обойтись без объятий.

— Полностью поддерживаю! — Лоуренс поднял руки.

«Хам», — мысленно резюмировала Вероника и, обойдя Лоуренса, решительно направилась к двери в комнату Брю.

— Are you serious? — донеслось ей вслед.

— Абсолютли, Данила, — ответила Вероника и постучала в дверь.

Ей пришлось несколько раз повторить стук, прежде чем дверь открылась и Брю показалась во всей своей заплаканной красе.

— Все нормально? — спросила Вероника. — Этот мудак тебя не обидел?

— Лоуренс? — пробормотала Брю. — Он… Он не мудак.

— Ну, как скажешь, — вздохнула Вероника. Она уже ничего не понимала. — Я просто хотела убедиться.

Брю как-то странно улыбнулась в ответ и закрыла дверь.

Тимофей дослушал диалог Вероники и Лоуренса в коридоре, стоя возле своей двери. Он был готов выйти в любую секунду, но все закончилось на удивление мирно. Убедившись, что Веронике ничего не угрожает, Тимофей беззвучно запер дверь и вернулся за стол.

Достал из кармана разбитый смартфон Габриэлы и несколько секунд смотрел на него.

То, что он сейчас делал, было грубым вмешательством в ход грядущего расследования. Он украл улику по делу об убийстве. За такой проступок можно поплатиться и свободой. А значит, выход лишь один: вычислить убийцу до того, как сюда прибудут следователи.

Круг подозреваемых ограничен. В этом — его преимущество. Но на этом же преимущества и заканчиваются.

Факт номер один: Брюнхильда получает анонимные письма с угрозами расправы. Факт номер два: неизвестный убивает Габриэлу в Антарктиде.

Есть ли связь между этими фактами? Если есть, то, получается, анонимщик прибыл сюда вместе с Брюнхильдой, чтобы убить ее. Но убил Габриэлу из-за путаницы с шарфами — полагая, что это Брюнхильда.

Теперь вопрос: зачем ему было отправляться в Антарктиду и совершать убийство тут, оказавшись в тесном кругу подозреваемых, без малейшего шанса скрыться? В Мюнхене убийство можно было провернуть с куда меньшими рисками.

— И вот тут, — сказал Тимофей, глядя в паутину трещин на стекле, — мы подходим к смелому выводу: скорее всего, убийца — неадекватен. Он переступает через базовую потребность в безопасности ради какой-то мании. Мания. Маньяк…

Тимофей посмотрел в окно. За стеклом несся нескончаемый поток снега. Он летел горизонтально, параллельно земле. Вой ветра уже перестал восприниматься, сделавшись ненавязчивым фоновым шумом. О том, чтобы в такую погоду высунуться на улицу, не могло быть и речи.

— Маньяк не остановится, — сказал Тимофей. — Никогда…

Он вспомнил Сигнальщика. Человека, который, поставив перед собой цель, шел к ней не сворачивая — до последнего момента. Когда в мгновение просветления он решил дать Тимофею шанс спасти девочку. И Тимофей этот шанс не упустил.

Но сколько же крови пролилось до этого! И он не мог тогда поделать ничего, кроме как шаг за шагом подбираться к убийце. Здесь подобного повториться не должно.

Тимофей включил смартфон Габриэлы. Тот загрузился быстро, но на расколоченном экране не было видно ничего вразумительного.

Достав шнур, Тимофей подключил смартфон к своему ноутбуку. Проник во внутреннюю память и вызвал все файлы в порядке обновления. Самым свежим был графический файл, лежащий в папке одного из многочисленных мессенджеров Габриэлы. Тимофей потянулся к нему курсором, когда послышался шорох в коридоре.

Он резко встал, подошел к двери и, отперев замок, распахнул ее. Выглянул в коридор.

Возле двери в комнату Габриэлы стоял Конрад. Он повернулся к Тимофею безо всякого испуга.

— Что вы делаете? — резко спросил Тимофей.

— Опечатываю помещение, — объяснил Конрад. — Такова процедура. До тех пор, пока расследование не будет завершено, сюда никто не войдет.

Тимофей вспомнил про ноутбук Габриэлы. И про свои отпечатки на клавиатуре. Он ведь тогда еще не знал, что Габриэла мертва.

Молча кивнул.

— Я понимаю, что сейчас у всех настроение на нуле, — сказал Конрад. — Но повар приготовил обед. И… В любом случае нам всем нужно поесть. Вас не затруднит известить друзей?

— Затруднит, — сказал Тимофей. — Они не мои друзья.

— Ну, тогда я сам, — улыбнулся Конрад, не показав виду, будто его что-то смутило в таком резком ответе.

Тимофей уже понял, что при каждой удобной возможности начальник станции возвращается к образу радушного хозяина.

— Отлично. Я буду присутствовать в коридоре, чтобы вы не смогли причинить вред Брюнхильде.

— То есть в числе прочих вы подозреваете и меня? — уточнил Конрад.

— Я подозреваю всех.

На это Конрад не ответил. Он со вздохом подошел к двери в комнату Брюнхильды и постучал.

— Что вам нужно? — донеслось оттуда приглушенное.

— Обед…

— Не хочу!

— Как хотите. Просто чтобы вы знали: обед готов, и я бы на вашем месте поел. Антарктида — суровое место. И даже если вы сидите на станции — она вытягивает силы, поверьте…

— Оставьте меня в покое!

Конрад, наклонив голову, переместился к двери в комнату Лоуренса. А Тимофей подошел к опечатанной двери.

Белая лента, одним концом приклеенная к косяку, другим — к двери. Печать станции, подпись начальника: Доминик Конрад.

И отпечатки пальцев Тимофея внутри. На клавиатуре ноутбука.

— Вы уверены? — с сомнением спросил Оскар, когда они уже стояли у двери наружу.

— Да, — сказала Вероника.

Уверена ли она в том, что ей необходимо встретиться с человеком, который, с вероятностью девяносто девять процентов, окажется убийцей? Конечно, черт побери, почему нет!

Но, пожалуй, больше всего ее сейчас пугала перспектива выйти наружу. В этот негостеприимный бесчеловечный мир, который, вдобавок ко всему, обрушился на обитателей станции ревущей бурей — беснующейся за кажущейся такой тонкой дверью.

— И почему было не соединить гараж с жилым комплексом? — проворчала Вероника.

— Ну вы же неглупая девушка, догадайтесь сами, — с улыбкой предложил Оскар.

Вероника нацепила очки, спрятала нос и рот за маской, поправила шарф и решительно мотнула головой.

— Тепло, — со вздохом объяснил Оскар. — Самая большая ценность в Антарктиде. Технике достаточно небольшого плюса, а людям нужно гораздо больше. Если соединить жилой блок с гаражным — гараж будет вытягивать тепло, и понадобятся бо`льшие мощности для обогрева.

— А что, этому вашему Вайсу больше делать нечего, кроме как морозить себе задницу в гараже? — буркнула Вероника.

— Вайс — техник, это его работа. Идем?

— Уговорили, — вздохнула Вероника.

И Оскар открыл дверь.

Сидя на станции и наблюдая бурю через окна, которые не пропускали и сотой доли того рева, что стоял снаружи, Вероника, оказывается, даже представить себе не могла, с чем столкнется за порогом.

Ветер обрушился на нее, как удар. Снегом залепило очки, от воя и свиста заложило уши.

— Веревка! — услышала Вероника крик Оскара и почувствовала, как ее руки положили на веревку.

Скорее даже канат, скрученный из прочных нейлоновых нитей. Оскар объяснил, что он соединяет жилой комплекс с гаражом, и в такую бурю, как сейчас, это — дополнительная мера безопасности.

Вероника вцепилась в канат изо всех сил, молясь только об одном: чтобы варежки не соскользнули. В этом враждебном мире белого, воющего и рвущего на части кошмара нейлоновая веревка оставалась единственной ниточкой, соединяющей Веронику с человеческим миром.

Где-то далеко осталась Москва, залитая солнцем и заполненная людьми, и даже Мюнхен — где пусть все и говорили на непонятном языке, но кругом была цивилизация, дома и автомобили. Где, казалось, не было и быть не могло никакой опасности.

Стоит лишь разжать руки, сделать один неверный шаг — и всё. Никаких ориентиров не останется. Можно побежать — и свалиться в трещину, как Габриэла. Или просто упасть, а потом не суметь подняться, при такой буре немудрено. Тогда уже через час на этом месте образуется сугроб и, может быть, даже твоего тела никогда не найдут, будь оно хоть в десяти метрах от станции. Такие случаи, говорят, бывали…

Даже когда сумасшедший Сигнальщик приставил лезвие к горлу Вероники, она не чувствовала такого ужаса, как сейчас. «Каково же людям в космосе?» — мелькнула в голове дурацкая мысль, а пальцы еще сильнее вцепились в туго натянутый канат.

Оскар шел позади нее. Он через каждые два шага прикасался к Веронике, и эти прикосновения тоже были свидетельством существования другого, правильного мира. Мира людей.

Наконец Оскар схватил Веронику за рукав и втолкнул в самое прекрасное в мире помещение. Здесь не было воющего, ревущего на разные голоса ветра, снег не залеплял очки, не душил сквозь маску. Здесь, черт побери, было даже тепло! Ну, «небольшой плюс», как сказал Оскар. Но Веронике после пережитого кошмара и этот плюс показался солнечным курортом.

— Ф-ф-фу-у-ух! — выдохнула она, сняла очки и сдвинула шарф. — И как вы здесь только живете?!

— Да мы-то живем неплохо, — неожиданно улыбнулся Оскар. — А вот как живете вы?

— А с нами-то что не так? — удивилась Вероника.

Она огляделась. Это явно был еще не гараж, а тамбур, буферная зона между улицей и помещением.

— Я имею в виду вас и вашего друга. Отправить девушку в такую метель, а самому спокойно оставаться в тепле и безопасности… Ну, не знаю. — Оскар покачал головой.

— Вот только не надо гнать на Тишу! — обиделась Вероника. — Он не пошел сюда вовсе не потому, что боится метели. Если бы я пропала, он бы первым ринулся меня искать, и ни вы, ни ваш начальник, ни кто угодно его бы не остановили.

— Когда пропала Габриэла, ваш друг не рвался на поиски, — напомнил Оскар.

— Потому что… Потому что… — Вероника смешалась. — Там — другое, в общем.

— Ладно, как знаете. В сущности, все это — не мое дело… Прошу вас.

Оскар открыл перед Вероникой дверь в помещение, где было еще чуточку теплее, чем в тамбуре.

Гараж оказался на удивление маленьким. Тех громоздких машин, которые везли их от корабля, тут не было — видимо, их обслуживали где-то в другом месте. А в гараже стояли только снегоходы, и единственный человек расположился перед одним из них на коврике с разложенными вокруг инструментами. На вошедших он посмотрел с удивлением.

Оскар что-то сказал на чужом языке, получил ответ. Вероника пыталась стянуть варежки, но руки пока плохо сгибались, и ничего не получалось.

Зато она хорошо разглядела лицо Генриха Вайса. И вспомнила его. Этот парень действительно присутствовал за столом вместе со всеми и даже кивнул, когда назвали его имя. Вот только он, сидя за столом, все время старательно прятал от взглядов правую половину лица — так, что казалось, будто смотрит в сторону. Будто ему не интересно все происходящее.

Видимо, стеснительность техника не распространялась на коллег по работе, а никого, кроме коллег, Генрих и не рассчитывал здесь увидеть. Поэтому сейчас он смотрел прямо, и Вероника успела понять, чего стесняется парень. Правая половина его лица была как будто немного перекошена, правый угол рта — выше левого. И правый глаз чуточку прикрыт, словно Генрих щурился от слепящего света.

Вероника не назвала бы это уродством, лицевой дефект не бросался в глаза. Но Генрих, похоже, из-за своей внешности все равно комплексовал.

Заметив внимание Вероники, он резко отвернулся и целиком сосредоточился на гусенице снегохода.

— Генрих не любит, когда на него смотрят, — сказал Оскар по-русски. — Потому и прячется здесь, когда на станцию приезжают туристы.

— Что у него с лицом? — спросила Вероника.

— Родовая травма, насколько я могу судить. Он как-то обмолвился, что в детстве и юности выглядел гораздо хуже, а повзрослев и накопив денег, сделал операцию. Больше я ничего не знаю, Генрих немногословен. — Оскар развел руками. — Но мы ведь не по этому поводу пришли, верно?

Вероника кивнула. Взгляд ее заскользил по разложенным на полу инструментам. Неподалеку стоял металлический ящик, откуда все эти инструменты, видимо, и появились на свет. Вероника сразу заметила несколько рукояток знакомой расцветки.

Зрелище отвертки, торчащей из глаза Габриэлы, впечаталось ей в память накрепко. Фотографию, присланную Тимофеем, Вероника даже открывать не стала. Орудие убийства точно было из этого набора.

— Можете спросить его, не пропадала ли отвертка?

Оскар откашлялся и с видимой неохотой перевел вопрос.

Генрих посмотрел на Оскара, не поворачивая головы — так, чтобы правая часть лица оставалась невидимой. Что-то буркнул.

Вероника наконец сумела избавиться от перчаток, зажала их под мышкой и пошевелила занемевшими пальцами. Ее вдруг начало потряхивать. Она поняла, что тут вовсе не так тепло, как показалось вначале, и что быстро отогреть руки не получится. Планшет, надежно спрятанный в накладном кармане, будет бесполезен — она просто уронит его на пол и разобьет. Оставалось надеяться на перевод Оскара.

— Исчезла одна отвертка, — сказал Оскар. — Генрих понимает, что, по всей видимости, она и послужила орудием убийства.

— И его это никак не парит? — вырвалось у Вероники.

— Гхм… — Оскар выразительно посмотрел на нее. — А что он, по-вашему, должен делать? Отвертка — не пистолет и не яд, чтобы хранить ее где-то в недоступном месте. Правил техники безопасности парень не нарушал.

— Ладно, — взяла себя в руки Вероника. — Спросите у него, где хранится инструмент и кто имеет к нему доступ.

Оскар перевел вопрос. Генрих снова что-то буркнул, Оскар разразился тирадой. Вероника потрогала планшет через карман.

— Что происходит? — улучила она момент ввернуть вопрос.

— Гхм… Ну, мягко говоря, Генрих не в большом восторге от того, что вы взяли на себя роль детектива. Он бы предпочел дождаться настоящих следователей и говорить с ними. Это если вкратце.

— А по делу?

— По делу… Инструмент этот не его личный, а казенный. Он хранится частью на станции, частью — здесь. Отвертка пропала из того комплекта, что был на станции. Ее мог взять кто угодно.

— Кто угодно, кто знал, где она лежит, — уточнила Вероника.

— Ну… пожалуй, так, — согласился Оскар. — Хотя, на мой взгляд, это мало что меняет. Смею надеяться — вы закончили? Мы можем идти обратно?

Вероника вспомнила творящийся снаружи кошмар и содрогнулась. Мозг сделал все, что мог, чтобы остаться в относительно теплом гараже еще хоть на чуть-чуть.

— Спросите его, где он был, когда пропала Габриэла! — попросила Вероника.

Оскар перевел вопрос, выслушал резкий ответ. Повернулся к Веронике:

— Генрих говорит, что не собирается перед вами отчитываться.

— Прекрасно. Тише это понравится, — кивнула Вероника.

Во внутреннем кармане зажужжал телефон. Вероника расстегнула молнию на куртке и запустила руку внутрь, радуясь, что пальцы хоть ненадолго попадут в тепло.

Сообщение от Тимофея. Интернет работал из рук вон плохо, пришлось подождать минуту, прежде чем загрузилась фотография. Сначала Вероника ничего не поняла. Потом прочитала текст сообщения, снова вгляделась в детские лица на снимке, и дыхание у нее сбилось.

Вернувшись за стол, Тимофей открыл графический файл и нахмурился. Это была школьная фотография какого-то класса. Тимофей вдруг с содроганием понял, что узнаёт фасад школы на заднем плане. Он сам туда ходил четырнадцать лет назад. И лицо учительницы… Да, пожалуй, он видел и ее. Хотя вряд ли она что-то преподавала в его классе.

Лица учеников были для него чужими. Если учителя еще имели какое-то значение, то ученики, к тому же не из его класса, не имели смысла — и, как следствие, не запоминались. Тимофей скользил по ним взглядом до тех пор, пока не зацепился за одно лицо.

Отрешенное выражение, чуть капризно поджатые губы… Конечно, наверняка не скажешь, но было очень похоже, что в телефоне Габриэлы лежит старая школьная фотография Брю. Причем некачественная, переснятая на телефон кем-то по просьбе Габриэлы.

Но зачем?

Тимофей увеличил снимок, еще раз пробежался взглядом по чужим, незнакомым лицам. Ничего такого, что могло бы послужить зацепкой. Впрочем, Габриэла явно знала об этих детях больше, чем он. Поэтому фотография и могла навести ее на какие-то мысли. А могла и не навести. Может быть, это был тупиковый путь.

Тимофей задержал взгляд на лице одного мальчишки. Тот стоял рядом с Брю, вытянувшись так, будто фотограф скомандовал: «Смирно!» Что-то не так было у него с лицом. Как будто блик…

Моргнув, Тимофей хмыкнул. Словно пелена упала с глаз: не блик. Правая сторона лица мальчишки была заметно перекошена, правый глаз прищурен, почти закрыт.

Если Габриэла попросила прислать ей снимок сюда — значит, она кого-то хотела на нем найти. Нашла или нет — неизвестно. Но, во всяком случае, это — информация, которая не помешает Веронике.

Тимофей переправил фотографию ей, снабдив припиской:

Из-за бури скорость спутникового интернета упала. Тимофей, поморщившись, отменил отправку и сжал изображение сильнее, так, чтобы только-только можно было разглядеть лица на снимке. Несмотря на это, все равно потребовалась минута, чтобы мессенджер доложил об успешной отправке.

Ответное сообщение пришло через пять минут: «Я не одна, я с Оскаром. Жди, ведем тебе убийцу».

— А для чего твой отчим заказал эту распечатку? — Габриэла снова проникла к Тимофею в дом через окно. Деловито сдвинув брови, рассматривала лист. — Ведь уведомления о тратах и так приходят на телефон?

— Эта карта — не Штефана. Она мамина.

— Хм-м. А почему же тогда банк прислал распечатку Штефану, если владелица карты — она? Разве они имеют право так делать?

Тимофей развел руками:

— Наверное, как-то можно договориться. Технические детали сейчас — не то, что меня интересует.

— А что тебя интересует?

— Ответ на твой первый вопрос. Зачем Штефану понадобилась эта распечатка. Что он пытался выяснить с ее помощью.

Тимофей и Габриэла снова уставились на лист. Габриэла задумчиво провела пальцем по мелким буквам. Пробормотала:

— Супермаркет… Парковка… Магазин возле твоего дома, в нашем квартале тоже есть такой. Моя мама ходит туда, когда ей неохота идти в супермаркет. Салон красоты… Зеленная лавка… Опять супермаркет… Вот хоть убей — я не понимаю, что в этой распечатке могло заинтересовать Штефана! Уверена, что, если сделать такую с карты моей мамы, вылезет ровно то же самое. Разве что с поправкой на адреса.

— На адреса? — Тимофей взял у Габриэлы лист, тоже повел пальцами по строчкам. — Послушай. А вот эта улица — она ведь не в нашем районе?

Габриэла присмотрелась.

— Нет. Я даже не знаю, где это… Пиццерия? Ну… Собственно, почему бы твоей маме не зайти в пиццерию в другом районе?

— Это не оплата в самой пиццерии, насколько я понимаю. Это оплата за заказ.

Тимофей положил распечатанный лист перед собой. Взял маркер, с помощью которого делал пометки в статьях, и подчеркнул строчку с незнакомой пиццерией.

Потом подчеркнул еще одну строчку. И еще…

— Ищешь адреса, которые находятся в других районах? — сообразила Габриэла.

Тимофей не ответил. Он не считал нужным отвечать на вопросы, которые полагал риторическими. Когда закончил просматривать лист, на нем оказалось восемь строк, выделенных желтым маркером.

— Бар «Три гроша», — пробормотала Габриэла. — Какой-то магазин, я не знаю это название… Доставка пиццы, снова бар… Доставка китайской еды… Не знала, что твоя мама любит китайскую еду.

— Я тоже этого не знал. — Тимофей задумчиво смотрел на распечатку. — У тебя есть карта города?

— С ума сошел? — Габриэла покрутила пальцем у виска. — Откуда у меня карта города? Да еще с собой.

— А дома? Есть?

— Зачем она нам? Чтобы ездить на машине, родители пользуются навигатором.

— Навигаторы существовали не всегда.

— Н-ну… — Габриэла задумалась. — Может, конечно, и лежит что-то с незапамятных времен, но вряд ли. Мама не держит дома старье. Раз в год она перетряхивает все, от подвала до чердака, и отвозит ненужное барахло в приемочный пункт — чтобы эти вещи раздавали бедным.

— Значит, тебе придется купить карту, — решил Тимофей. — Ближайший книжный магазин находится…

— Да знаю я, где он находится! Уже иду.

Габриэла полезла было на подоконник, но вдруг остановилась. Обернулась и торжествующе объявила:

— Я вспомнила! Не нужно ничего покупать. У Вернера есть карта города, в кухне на стене висит. Я сто раз ее видела.

В кухне у Вернера нашлась не только карта, но и набор специальных флажков, которыми можно было обозначать нужные места.

Шесть флажков, которые прилепил к карте Вернер, находились не то чтобы очень далеко от их района, но…

— Хотел бы я знать, кой черт понес туда твою маму, — хмуро глядя на сбившиеся в кучу флажки, проворчал Вернер.

— Поясните, — попросил Тимофей.

— Это — арабский квартал. Скажем так, не самое респектабельное место.

— Арабский?

— Так его называют. Район, где живут эмигранты. В основном — выходцы из стран Ближнего Востока, потому и говорят «арабский». Хотя, конечно, других переселенцев там тоже хватает. Как и… — Вернер помолчал, подбирая слова, — …говоря официальным языком, людей с низким уровнем социальной ответственности. Вы понимаете, о ком я?

— Понимаем, — сказала Габриэла. — Это люди, которые не хотят работать и живут на пособие. Да?

— Если бы только на пособие, — хмыкнул Вернер. — Хотя в целом правильно. Что могла делать в этом районе твоя мама? — Он посмотрел на Тимофея.

— Посещать какие-то организации, связанные с социальной защитой? — предположил он. — Если этот квартал населен эмигрантами?

— Хм-м… — Вернер почесал подбородок. — Ну, может, и так. Давайте проверим. — Он ушел в свою комнату и вернулся с ноутбуком.

Предположение Тимофея подтвердилось. Представительство службы социальной защиты действительно находилось в этом районе. Их там было даже два.

— Твоя мама могла посещать любое, — сказал Вернер. — И ей ничто не мешало заходить по дороге в магазины и закусочные.

— А доставка еды?

Вернер пожал плечами:

— Долго сидела в очереди — в соцслужбах такое бывает, там у них вечно черт ногу сломит, — проголодалась, заказала поесть. Все просто.

Тимофей задумчиво покивал.

— Вы не подскажете, каким транспортом удобнее добраться в этот район?

Вернер нахмурился:

— Для чего тебе туда добираться?

— Хочу осмотреться на месте. Возможно, это натолкнет меня на какие-то мысли.

— Да что ты говоришь! — Вернер прищурился. — А я вот думаю, что тебя там натолкнут не на мысли, а на нож. Или еще на что похуже… В этих кварталах полно всякого сброда — я что, непонятно выразился? — Он повысил голос: — Нечего тебе там делать!

— Хорошо. Спасибо. Всего доброго. — Тимофей поднялся.

Вернер вздохнул:

— Вот осел упрямый! Все равно ведь поедешь, так? И эту дурочку с собой потащишь? — Он кивнул на сестру.

— Почему это Тим меня потащит? — возмутилась Габриэла. — Я сама пойду. Я тоже хочу узнать!

— Что?

— Всё!

Вернер невесело усмехнулся:

— Н-да. Видимо, не судьба мне сегодня отдохнуть после дежурства… Ладно, поехали вместе.

Габриэла взвизгнула:

— Спасибо!

— О себе забочусь, — усмехнулся Вернер. — Если вас в этих кварталах поймают и продадут на органы — кому искать-то? А у меня, между прочим, через две недели отпуск.

Генрих Вайс стоял в столовой в уличной одежде. Он избавился только от шапки и очков. Стоял, как музейный экспонат, а вокруг него собрались все гости и служащие станции.

Все, кроме Брю. Она спала, и ее не стали тревожить.

— Я ее не убивал, — глухим голосом сказал Генрих, глядя в пол.

— Херня, — отозвался Лоуренс; он восседал на столе, сложив руки на груди, и не сводил пристального взгляда с затылка Генриха. — Твоя отвертка у нее в глазу. Ты учился с Брю в одном классе. И ты внезапно оказался здесь вместе с ней. Слишком много совпадений, чтобы я тебе поверил. Что, она тебя отвергла тогда и ты решил мстить? Все эти идиотские анонимки… Черт побери, ты же взрослый мужик!

Генрих содрогнулся, будто его ударило током. Резко опустил голову еще ниже.

— Генрих, — тихо позвал Конрад. — Почему ты сразу не сказал?

— О чем? — резко спросил Генрих.

— Обо всем.

— Я увидел Брю. Узнал ее. Но я не хотел, чтобы она узнала меня, держался от нее подальше. И она, кстати, не узнала — в детстве я был гораздо большим уродом, чем сейчас. Это вообще никого не касалось, кроме меня, ясно?!

— Допустим, — кивнул Конрад. — А отвертка?

— Что «отвертка»? — Голос Генриха зазвенел от злости. — Вы все видели эти отвертки сто раз. Я думал, что все очевидно. Я просто хотел дождаться следовательской бригады! Проклятая буря…

Тимофей сидел в кресле молча и смотрел на Генриха. Ему казалось, что парень изо всех сил старается не заплакать.

— Херня, — повторил Лоуренс. — Хотя я, пожалуй, готов поверить, что ты не хотел убивать. Просто решил припугнуть ее, да? Поиграть в крутого парня? А потом, когда ты увидел, что это не Брю, а Габ, испугался сам, и все получилось случайно. Так?

— Да говорю вам — я никого не убивал! — заорал Генрих, подняв голову и уставившись на Лоуренса. — Я не убийца…

— Генрих? — послышался голос.

Генрих осекся и уставился в дверной проем. Там стояла Брю и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Это — ты? — произнесла она хриплым шепотом.

Тимофей медленно перевел взгляд с ее лица на лицо Генриха. Тот вновь опустил голову, пряча дефект.

Лоуренс соскочил со стола и подошел к Брю. Под немигающим взглядом Тимофея они взялись за руки. Рядом с Тимофеем хмыкнула Вероника.

— Это он убил Габриэлу?! — повысила голос Брю.

— Я не убийца! — дернулся к ней Генрих, но Лоуренс заслонил Брюнхильду собой, а Конрад и Оскар схватили Генриха за руки.

Генрих остановился. Посмотрел на начальника станции, на врача.

— Вы что, правда думаете, что это я?..

— Я думаю, — мягко сказал Конрад, — что налицо — странные факты. А еще я думаю, что отвечаю за жизни людей, присутствующих здесь. Поэтому до тех пор, пока не прибудет следственная бригада, тебе лучше посидеть под замком. Или ты считаешь, что я неправ?

Генрих промолчал, понурив голову.

— И где же мы его изолируем? — спросил Оскар.

— Теплый склад, — сказал Конрад. — Запирается снаружи, и там вполне можно жить. Прости, Генрих, ничего личного.

— Конечно, ничего личного! — Голос Генриха вдруг превратился в змеиное шипение. — Всегда, всю жизнь — ничего личного! — Он поднял голову и нашел взглядом Брю. — Ты не помнишь, почему я ушел из вашей школы после пятого класса?

Брю побледнела и отступила еще дальше под защиту непоколебимого Лоуренса.

— Ты ведь мне правда нравилась! — выкрикнул Генрих. — Я пытался с тобой дружить. Просто, мать твою, дружить! А ты что сделала? Соврала учительнице, будто я толкнул тебя в лужу! А потом — что запер тебя в мужском туалете. Чего только не придумаешь, лишь бы не общаться с уродом, да?! Тогда тоже было — ничего личного. Я помню взгляд директора, так и говоривший: «Генрих, ну ты же понимаешь: она — хорошая красивая девочка из приличной семьи, а твой отец — автомеханик, и по роже твоей — будто танк проехал…»

— Парень, — перебил его Лоуренс, — если ты сейчас пытался оправдаться — получилось не очень. Исключительно мое мнение.

Генриха увели. Лоуренс подвел Брю к креслу и усадил ее.

— Кто-нибудь все-таки хочет пообедать? — спросил повар, который все это время простоял молча, с каменным выражением лица.

Брю мотнула головой. Стоящий рядом с ней Лоуренс вздохнул:

— Не очень, но это, наверное, необходимо.

Поскольку никто не возразил, повар, жестом позвав за собой помощника, скрылся в коридоре, ведущем в кухню.

Вероника повернула голову к Тимофею, который сидел неподвижно, глядя перед собой. Он, казалось, был настолько глубоко погружен в свои мысли, что при попытке выдернуть его оттуда мозг мог бы отключиться. И все же Вероника рискнула:

— Ну что, мы счастливы? — спросила она.

Тимофей еле заметно вздрогнул, моргнул. Взгляд его сделался более осмысленным.

— Он ничего не сказал обо мне, — сказал Тимофей.

— А… должен был? — озадачилась Вероника. — То есть ты, конечно, суперпопулярная мегазвезда, но все же…

— Отвертка, — напомнил Тимофей. — Отвертка в глазу. Это совершенно ясный намек на историю со Штефаном.

— Или — просто совпадение.

— Совпадение? — пробормотал Тимофей и повернулся к Веронике. — Ты думаешь?..

— Тиш, ну правда, подумай сам. Это ведь не запатентованный метод убийства, правда? Да я в фильмах такое видела тысячу раз. Парень на психе схватил первое, что попало под руку, и… Точно так же, как все произошло тогда. — Вероника положила свою левую ладонь на ладонь Тимофея и легонько ее сжала. — В этом деле слишком до фига намешано. Если учитывать все — получается полная чушь.

Подумав, Тимофей кивнул, и Вероника вздрогнула, почувствовав, как его пальцы сжались вокруг ее. Впрочем, это было всего лишь благодарное пожатие.

— Ты права, — сказал Тимофей. — Не думал, что такое когда-нибудь случится, но, похоже, мои эмоции стали влиять на мои аналитические способности.

— Это нормально, — заверила его Вероника. — Это называется быть человеком. А вот тебе еще одна загадка, для заминки, так сказать. Что это за хрень творится прямо перед нами?

— Накрывают на стол?.. — с полувопросительной интонацией произнес Тимофей.

— Да я не об этом. Я — вот про эту пару.

Лоуренс присел на корточки перед креслом, в котором сидела Брю. Он наклонился вперед и держал руки Брю у нее на коленях. Сцена выглядела так, будто они вот-вот сольются в страстном поцелуе под музыку, знаменующую конец фильма.

— Несколько часов назад Лоуренс называл ее тупой истеричкой или как-то так, — напомнила Вероника. — А теперь — такие нежности.

— Тебе это кажется подозрительным? — спросил Тимофей.

Вероника пожала плечом. Правым — тем, которое не привело бы в движение ее левую руку.

— Мне просто не нравится этот мудак, — искренне сказала она. — От слова «совсем».

— Лоуренса и Брю сблизила общая утрата, — сказал Тимофей. — Насколько я знаю, у людей это совершенно нормально.

Вероника усмехнулась:

— Тиша, ты все же как робот рассуждаешь.

— По-другому я рассуждать не умею.

Тем временем Брю начала говорить громко, обращаясь к одному лишь Лоуренсу:

— Я же не думала, что его выгонят из школы! Я просто… Это была шутка, понимаешь? Глупая и жестокая, конечно. Став взрослой, я не раз корила себя за это. Но я вовсе не хотела, чтобы…

— Тише, тише, — успокаивал ее Лоуренс. — Слушай, тебе нет нужды оправдываться. Ты была ребенком. Сколько тебе было? Десять лет, одиннадцать? Ты просто хотела, чтобы он от тебя отстал, так?

— Да…

— И ты просила его по-хорошему, не один раз. Верно?

— В-верно, — прошептала Брю.

— Он наверняка просто преследовал тебя. Да ему достаточно в глаза посмотреть, чтобы понять: это псих и маньяк!

Брю вдруг встала, высвободив руки.

— Если Генрих и стал таким — то лишь из-за меня.

— Это не так, — поднялся следом за ней Лоуренс.

— Это — именно что так. Теперь Габ мертва, а Генрих сядет в тюрьму до конца жизни. И все из-за меня… — Брю всхлипнула и отвернулась. — Я хочу побыть одна.

— Брю…

— Оставь меня!

Она выбежала из столовой, едва разминувшись в дверях с Конрадом.

В дверь постучали. Вероника дернулась во сне, но сон быстро утянул обратно. Реальный мир получил от нее более чем достаточно, теперь ей хотелось просто отдохнуть, завернувшись в два плотных одеяла и оставив где-то снаружи беспощадно воющую вьюгу и всю эту мутную историю с убийством Габриэлы. Убийца пойман, посажен под замок, и она наконец имеет право отдохнуть как следует.

Стук повторился. Веронике показалось, будто она даже в стуке различает занудную интонацию ночного визитера.

— Тиш-ш-ш-ша, — прошипела она, открыв глаза.

Когда стук раздался в третий раз, Вероника спустила ноги в шерстяных носках на холодный пол и, ворча, подошла к двери.

— Почему ты не спрашиваешь, кто стучит? — спросил Тимофей, ввалившись в комнату.

— Потому что, во-первых, убийца сидит под замком, а во-вторых, я знала, что это ты, — зевнула Вероника. — Что случилось, босс? Мне съездить на соседнюю станцию за твоим любимым йогуртом?

Тимофей уставился на Веронику.

— Откуда ты знала, что пришел я?

— По голосу. — Вероника, шаркая ногами, прошла обратно к кровати и снова залезла под одеяла, оставив снаружи только голову.

— Я ничего не говорил.

— А тебе, Тиша, и не нужно, — пробормотала Вероника. — Ты уже все сказал…

— Эй, не спи! — Тимофей тряхнул ее за плечи. — Мне нужно поговорить.

— Эк на тебя Антарктида действует! — Вероника окончательно проснулась и заняла полусидячее положение. — Да что случилось, блин?

Тимофей сел на край ее кровати и погрузился в задумчивость. Взгляд его был устремлен в темноту за окном, где продолжала бесноваться буря.

— Тиш? — позвала Вероника.

Тимофей вздрогнул. Вероника не могла отделаться от мысли, что здесь, в Антарктиде, Тимофей более, чем когда-либо, напоминает нормального человека. С нормальными человеческими слабостями.

Вытянув левую руку из-под одеяла, Вероника сжала его ладонь.

— Не покидает ощущение, что мы здесь расследуем не одно дело, а два или даже три, — сказал Тимофей.

— Мы уже всё вроде как расследовали, — напомнила Вероника. — Осталось только оформить по закону — и здравствуй, теплый мир.

— Хорошо, — кивнул Тимофей. — Тогда просто выслушай меня и скажи, что я все усложняю и на самом деле все не так.

— Это я могу. — Вероника согнула ноги в коленях и приготовилась слушать.

— Смотри. Генрих Вайс учился вместе с Брюнхильдой до пятого класса. В пятом классе у них произошел конфликт, и Генрих был вынужден перевестись в другую школу. Он вырос, выучился на автомеханика. Начал зарабатывать, сделал операцию, почти избавился от лицевого дефекта. Но в какой-то момент, ни с того ни с сего, безо всякого очевидного триггера начал писать анонимные письма Брюнхильде…

— Для психа это норма, — вставила Вероника. — Может, полнолуние повлияло. Или птичка на голову нагадила. Триггером могло быть все что угодно — тебе ли не знать.

— Допустим, — согласился Тимофей. — Продолжаю. Генрих устроился на работу в фирму, обслуживающую технику в Антарктиде. Для него это — хороший заработок вахтовым методом. Насколько я понимаю ситуацию, трудоустроился он примерно в то же время, когда Габриэла впервые высказала в блоге идею о поездке в Антарктиду.

— Пока все сходится.

— Что сходится? — Тимофей посмотрел на Веронику широко раскрытыми глазами. — Генрих же не мог знать, что Брюнхильда поедет с Габриэлой! Все сходится в том случае, если он хотел убить именно Габриэлу. Да и то — с натяжкой.

— Хм… — Теперь Вероника тоже призадумалась. — И вправду, странно… А может, он и хотел убить Габриэлу? Ну, мало ли, чего мы не знаем о той школьной истории. Может, Брю ему напакостила не так сильно, как Габ? Она вполне могла попытаться защитить сестру, и…

— Да, — решительно тряхнул головой Тимофей. — Эта мысль приходила мне в голову. Вот и получается, что мы имеем два разных дела: анонимщик и убийца. Но беда в том, что я не могу сложить их обоих в портрете одного Генриха Вайса. Человек, решившийся на убийство, не станет писать письма с угрозами. Человек, который пишет письма с угрозами, вряд ли решится на убийство. Тем более если речь идет о разных людях. Я мог бы предположить, что мы имеем дело с диссоциативным расстройством психики.

— Дис… чего? — поморщилась Вероника.

— Раздвоением личности. Однако и здесь возникает натяжка. Обычно личности как-то компенсируют друг друга, а в нашем случае мы имеем двух маньяков с практически идентичными маниями: месть. Это странно.

— По-моему, раздвоение личности — само по себе странно…

— Подожди. И вот тут возникает третий осложняющий момент — отвертка.

— Тиш, ну мы же обсуждали…

— Сказанные нами слова никак не влияют на объективно произошедшие события. Из старого уравнения — Габриэла, я, отвертка. Что, по-твоему, должен подумать компетентный следователь?

— Что все это — какая-то хрень, не имеющая отношения к делу?

— Нет, — покачал головой Тимофей. — Он должен подумать, что убийца — я.

Вероника вздрогнула, но руку Тимофея не отпустила. Пробормотала:

— А это еще что за новости?

— Генрих Вайс будет отрицать свою причастность к убийству и к анонимным письмам, — принялся перечислять Тимофей. — Никаких прямых улик, указывающих на него, нет. Все, что есть, — привязка к старой школьной истории с теми же действующими лицами. В этом плане мы с Генрихом — в одинаковом положении.

— Но ты же не мог убить! — воскликнула Вероника.

— Не так громко, пожалуйста. Объективно: я мог убить.

— Полная чушь! Мы вместе ездили смотреть пингвинов. Я и Конрад — свидетели. Мы вернулись вместе. А Габриэла уже пропала!

— Сколько прошло времени с тех пор, как я сказал тебе найти Габриэлу?

— Минут пять, — предположила Вероника. — Ну… Ну, может, десять.

— Если Габриэла уже была на улице, я мог незаметно выйти, прихватив отвертку, убить ее и вернуться к себе в комнату незамеченным. А может быть, кто-то меня даже видел. И это всплывет позже.

Вероника почувствовала, как, несмотря на два одеяла и свитер, ледяной холод ползет по ее коже.

— Тогда, четырнадцать лет назад, я тоже ни в чем не был уверен, — бормотал Тимофей, и рука его подрагивала. — Да, тогда я оказался невиновным. Но если во время припадков я не помню себя, то нельзя поручиться, что я невиновен и в этот раз.

— Бред и наркомания, — заключила Вероника. — Чтобы все это провернуть, тебе нужно было точно знать, где находится Габриэла. И она должна была стоять на этом самом месте. Это — невероятное везение!

— Или — совершенно холодный и беспристрастный расчет, — возразил Тимофей. — То есть именно то, что я умею. Перед тем, как ехать с тобой смотреть пингвинов, я запросто мог назначить Габриэле свидание — в определенное время, в определенном месте. Итого — в руках следователей будет зеркальное отражение давнего убийства и мои отпечатки в комнате Габриэлы: я пошел туда сразу после того, как ее начали искать. Этого будет достаточно для моего задержания или даже ареста. Потом будет психиатрическое освидетельствование, поднимут старую историю болезни, выяснится, что я вполне мог все это провернуть, и — дело закрыто.

Вероника решительно выпуталась из одеяла и села рядом с Тимофеем.

— Ты сам-то веришь в эту чушь? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Вера тут совершенно ни при чем. Есть факты, и факты говорят против меня так же, как против Генриха. Против меня — даже больше. Генрих, по крайней мере, не приходил в комнату Габриэлы сразу после ее исчезновения.

— Это ты так думаешь.

Тимофей дернулся.

— Что?

— А то! С чего ты взял, что он не приходил? Он мог побывать там еще до тебя — это раз. У него было куда больше времени и возможностей убить Габриэлу — это два. И, наконец, три: ты при всем желании и при всех своих припадках не смог бы отправлять Брю анонимные письма из Мюнхена. Потому что, когда все это началось, ты был в Москве! Так что не льсти себе, Тиша. Ты, конечно, личность мефистофельского типа, но убийцей я тебя совершенно не вижу.

— Думаешь? — переспросил Тимофей.

— Уверена. И… Ну да, в общем, соболезную — насчет смерти Габриэлы.

— Она ведь тебе не нравилась.

— Зато нравилась тебе. И ты упустил еще один важный нюансик. Если у тебя могли быть причины убить отчима — хоть какие-то, — то причин убить Габриэлу у тебя не было от слова «совсем». Вы с ней даже в Сети — не конкуренты. Разные аудитории что по языку, что по направленности.

Тимофей медленно кивнул, а потом — резко встал. Покинутая рука Вероники упала на одеяло.

— Спасибо, — сказал Тимофей.

— Да не за что, — пожала плечами Вероника. — Если уж предполагать, что Габриэлу убил не Генрих, а кто-то другой, я бы поставила на мистера Плохого Парня.

Брю не спала. Она сидела и черкала в своем блокноте под светом настольной лампы. Эта привычка была у нее с детства. Что-то среднее между фрирайтингом и интуитивным рисованием. Отдельные слова и рисунки соединялись в сюжеты, а иногда так и оставались разрозненными и бессвязными осколками чего-то неведомого. Иногда из них получались песни, чаще — ничего не получалось. Главное же — это занятие помогало ей расслабиться и перестать думать.

Сейчас думать не хотелось.

В дверь тихонько постучали. Брю закрыла блокнот, отложила карандаш и подошла к двери.

— Кто? — спросила она.

— Брю, это я.

Сердце стукнуло. Лоуренс…

— Что… чего ты хочешь?

— Я просто подумал, что ты тоже, наверное, не спишь. Может, хочешь поговорить?

Брю несколько секунд подумала и открыла дверь. Лоуренс с грустной улыбкой показал ей бутылку вина:

— Раздобыл на кухне. По-моему, не помешает.

Брю сделала шаг в сторону, и Лоуренс вошел. В другой руке у него оказались два бокала. Он поставил их на стол и достал из кармана штопор. Брю тем временем закрыла дверь.

— Чувствую себя довольно паршиво, — сказал Лоуренс, возясь с пробкой. — Ведь отчасти я тоже виноват в случившемся.

— Нет, — сказала Брю; обойдя Лоуренса, она встала около окна, вглядываясь в бушующую пургу. — Все из-за меня. Я сделала Генриха тем, кем он стал. Я настояла на том, чтобы мы с Габ поменялись шарфами.

— А я изначально задумал эту поездку. Если бы не я — Габриэла здесь не оказалась бы.

Раздался тихий хлопок — пробка покинула горлышко бутылки. Зажурчало, разливаясь по бокалам, вино.

— Это ничего не значит, — мотнула головой Брю. — Ты ведь не знал, что так выйдет.

— Как и ты, — мягко сказал Лоуренс. — Не нужно корить себя. Знаю, трудно перестать, но… Нам надо научиться жить дальше.

Он приблизился сзади, Брю почувствовала его дыхание у себя на макушке. Над правым плечом протянулась его рука с бокалом. Брю взяла тонкую стеклянную ножку, и рука исчезла. В темном оконном стекле отразилось лицо Лоуренса. Брю показалось, что его губы кривит неприятная усмешка, когда он сказал:

— Самое паршивое — то, что все это действительно не имеет никакого значения. Весь мир скоро узнает о погибшей звезде блогосферы Габриэле и злобном карлике Генрихе Вайсе. Этот выродок купил себе место в истории, въехал туда на ее плечах.

— Но ведь он хотел убить меня… — Голос Брю дрогнул.

— Хотел. Только, помяни мое слово, если об этом кто-то и узнает — забудут быстро. Для миллионов истина будет проста, как апельсин: селебрити и злобный завистник. Джон Леннон и Марк Чепмен. Кеннеди и Освальд… А нюансы утонут навеки.

Лоуренс говорил все тише, все ближе, и от его слов по коже Брю пробежали мурашки. Она сделала глоток вина, и прохладный напиток обжег ей желудок.

— Если только, — промурлыкал Лоуренс, — эти Пинкертон и мисс Марпл из России не ошиблись и убийца до сих пор не на свободе. Вот тогда все будет совсем иначе…

— На кого бы ты поставила? — Тимофей удивленно посмотрел на Веронику сверху вниз. — На мистера Плохого Парня?

— Лоуренса, — поморщилась Вероника.

— А почему ты так его назвала?

— Когда ты был в подвале… Ну, в общем, перед тем, как ты вбежал в столовую, я случайно заглянула в его смарт. Лоуренс, собственно, из-за этого и взбесился. Он зареган под ником Mr. Bad Guy на каком-то форуме — типа того.

Глаза Тимофея широко раскрылись.

— Подожди, — скомандовал он и быстро вышел.

— «Подожди», — передразнила Вероника. — Все-таки все парни одинаковые. Пришел, удовлетворился, убежал, а ты — «подожди». Эх… Еще и спать теперь не хочется.

Она с тоской поглядела в окно. Все бы отдала, чтобы увидеть там привычный городской пейзаж, с фонарями и светящимися окнами. С шатающейся по улицам пьяной шпаной — а не сумасшедшим маньяком…

Тимофей вернулся быстро, с ноутбуком. Он опять сел рядом с Вероникой и принялся обновлять какую-то страницу. Интернет шустрее работать не стал, и пришлось подождать пару минут.

— Он их удалил, — выдохнул Тимофей.

— Кого? — поинтересовалась Вероника, без особого интереса глядя на немецкоязычную страницу блога Габриэлы.

— Свои комментарии. Под ником Mr. Bad Guy были опубликованы негативные комментарии в адрес Габриэлы.

— Ну да-а-а… — протянула Вероника. — Он как раз что-то там удалял…

Тимофей посмотрел на Веронику.

— Хочешь сказать, после того как труп Габриэлы принесли на станцию, Лоуренс занялся удалением комментариев, которые могли привязать его к убийству в качестве обвиняемого?! И ты молчала?!

— Да откуда я могла знать, что он ее хейтит?! — воскликнула Вероника. — Я ведь не знаю немецкого!

Тимофей открыл рот, но сказать ничего не успел — из коридора донесся отчаянный женский визг.

Прежде Тимофей в таких кварталах не бывал. Да и в целом видеть изнанку жизни так близко до сих пор ему не доводилось.

Расписанные граффити дома, обшарпанные автомобили, замусоренные улицы. Люди стоят, сидят, а то и лежат прямо на тротуарах. Выглядят так, будто только что случился артиллерийский обстрел и они выскочили из домов в чем были.

Шлепанцы на босу ногу, заношенные джинсы, растянувшиеся и давно потерявшие форму спортивные костюмы. Несколько темноволосых бородатых мужчин, сидящих за колченогим пластмассовым столом, были одеты в чалмы и халаты. Разгар рабочего дня, но люди никуда не спешили. Они курили, разговаривали, прихлебывали что-то из чашек, банок и бутылок, смотрели по сторонам.

Их троицу — Вернера, Тимофея и Габриэлу — аборигены проводили любопытными взглядами.

— Если, пока мы будем тут прохлаждаться, с моей машины снимут колеса, счет я выставлю твоему отцу, — сказал Вернер Габриэле.

— Не снимут, — фыркнула та. — Ты же полицейский!

— На мне не написано, что я полицейский. И на машине тоже.

В крошечной пиццерии, куда они зашли по настоянию Габриэлы, Вернер сразу присел к столику, стоящему у окна, — чтобы видеть припаркованную у тротуара машину. Сказал Габриэле:

— Заказывайте, что хотите, и пойдем. Поесть и в машине можно.

— Сейчас.

Это была та самая пиццерия, в которой четыре дня назад заказывала пиццу мама Тимофея. Габриэла увидела вывеску и заявила, что им просто необходимо тут выйти. На вопрос Вернера зачем ответила, что голодна. Однако делать заказ не спешила. Вместо этого подошла к парню лет шестнадцати, сидящему за угловым столиком. Голову парня прикрывала зеленая бейсболка с выписанным на козырьке названием пиццерии. У ног стоял зеленый квадратный короб с тем же названием.

— Привет. Ты — курьер, да? — смело спросила Габриэла.

Парень оторвался от игры в телефоне. Недоуменно оглядел незнакомую пигалицу. Спросил:

— Тебе-то что?

— Просто интересно.

— Ну, допустим, курьер. — Парень шмыгнул носом.

— Скажи, пожалуйста, по какому адресу ты носил заказ, который оплатили четыре дня назад в десять тридцать утра?

— Перегрелась, что ли? — фыркнул парень. — Я, по-твоему, все адреса помню — что куда носил?

— Постарайся вспомнить. Это очень важно.

— Да пошла ты!

Но Габриэлу грубость не смутила. Она так и стояла рядом с парнем, пытливо глядя на него.

— Отвали, а? — вскипел тот. — Хватит пялиться!

Габриэла не отвалила. Парень грозно приподнялся.

— Ты глухая?!

— Она нормально слышит. А вот ты не очень-то вежлив с дамой. — К Габриэле подошел Вернер, встал рядом. Положил руку ей на плечо. — Моя сестра задала вопрос. Отвечай.

— А ты еще кто такой? — огрызнулся парень. Хотя, увидев крепкую фигуру Вернера, тон сбавил.

— Лейтенант Хаген, уголовная полиция. — Вернер показал парню развернутое удостоверение. — Ну?

— А я — чего? — Парень оглянулся почему-то на прилавок — за которым никого не было. — Я — просто курьер!

— Понимаю, — кивнул Вернер. — И это — не допрос. Пока… Меня даже не интересует, чем ты занимаешься в свободное от работы время. У кого покупаешь траву, а у кого — экстази. Все, что я хочу знать, — это кто заказывал пиццу четыре дня назад в десять тридцать утра?.. Только не надо сказок о том, что перегружен работой, — предупредил он. — По утрам у тебя мало клиентов… Ну?

Вернер оперся руками на столик и грозно навис над парнем.

— Четыре дня назад… — пробормотал тот.

— Это была пятница, — напомнил Вернер.

— Пятница… Утром… А! Так на Вильгельм-штрассе заказ возил.

— Это далеко отсюда?

— Не очень. Минут пятнадцать на велике.

— И что там, на Вильгельм-штрассе?

— В смысле — что? — не понял парень. — Дом. Обыкновенный.

— Дом? — переспросил Вернер. — Жилой дом? Ты точно ничего не путаешь?

— Да точно! Я ж по этому адресу не первый раз ездил.

— Вот как? И хозяев дома помнишь?

— Да еще чего. На хрена мне их запоминать? Все, что помню, — дверь мужик открывал.

— Мужик? — Вернер оглянулся на Тимофея. — Точно — мужик? Не женщина?

Курьер развеселился:

— Не знаю, в штаны не заглядывал. На рожу — мужик.

— А как он выглядел? Особые приметы?

— Да никак не выглядел. Обычный. Похмельный…

— Ясно. Назови-ка точный адрес.

— Могу узнать, по какому праву вы задаете вопросы сотруднику?

Резкий оклик долетел из-за прилавка. Там вдруг откуда-то появился полный мужчина в белом халате, поварском колпаке и переднике.

На лице курьера отразилось облегчение, он с независимым видом откинулся на спинку стула. А мужчина водрузил на столешницу стопку плоских коробок для пиццы и, вытирая руки о передник, вышел из-за прилавка.

Обратился к Вернеру:

— Кто вы такой?

Вернер снова достал удостоверение, представился. Мужчина скользнул по корочкам равнодушным взглядом. Осведомился:

— То, что происходит, — официальный допрос?

— Нет.

— В таком случае я отказываюсь распространять информацию, связанную с нашими клиентами. Я — хозяин этого заведения. Вызывайте парня в участок, предъявляйте обвинение — а потом уж спрашивайте что хотите.

— Вашего сотрудника ни в чем не обвиняют. Я задаю ему вопросы как свидетелю.

— Ахмет — несовершеннолетний. Задавать ему вопросы вы можете только в присутствии родителей или опекуна. Присылайте повестку, тогда и поговорим.

— То есть оказывать помощь следствию неофициально вы не желаете? — Вернер нехорошо прищурился.

Но хозяин пиццерии оказался не лыком шит.

— Я всего лишь хочу, чтобы все было законно, лейтенант. — Он расплылся в деланой улыбке. — Уж вам ли не знать, как важно в наше неспокойное время соблюдать законы?

— Неужели ты не можешь заставить этого парня говорить? — Габриэла заглянула брату в глаза. — Он ведь был готов отвечать!

— Был, — хмуро кивнул Вернер. — Мне удалось его припугнуть. Еще бы минута — и слил бы адрес как миленький. Но — не повезло. Появился хозяин пиццерии. А тот, сразу видно, тертый калач. Тут же понял, что я не имею права ни о чем спрашивать.

— Почему — не имеешь? Ты же полицейский!

Вернер грустно улыбнулся и потрепал Габриэлу по волосам.

— Так уж устроен мир, сестренка. По закону, для того, чтобы я мог опрашивать кого бы то ни было, у меня на руках должна быть специальная бумага. До тех пор, пока ее нет, ни на какие мои вопросы люди отвечать не обязаны. Оказание помощи следствию — исключительно их добрая воля.

— Но почему же этот дядька не захотел помочь? — Габриэла нахмурилась. — Я бы обязательно помогла! Ведь если о чем-то спрашивает полицейский, ясно же, что не для своего удовольствия! Что он что-то расследует.

— Вот именно поэтому, — хмыкнул Вернер. — Такой уж тут контингент. Скорее сдохнут, чем лишнее слово полиции скажут.

— Почему?

— Потому что здесь живут люди, которые не привыкли доверять властям. Многим из них есть что скрывать. А если даже и нечего — общаться с полицией они не любят. Парнишка — из эмигрантов, ты же слышала по акценту. Да и хозяин, думаю, тоже.

— Курьер — эмигрант? — вмешался Тимофей.

Габриэла фыркнула:

— Конечно! У него акцент — хуже, чем у тебя.

Сам Тимофей на это поначалу не обратил внимания.

Он подумал. Повернулся к Вернеру.

— А вы можете достать бумагу, о которой говорили? Чтобы вызвать хозяина пиццерии на допрос?

Вернер покачал головой:

— Боюсь, что нет. Я ведь не имею отношения к расследованию. Все, что могу сделать, это попросить коллег об одолжении. Но не уверен, что к моей просьбе отнесутся с пониманием. Я пока не того полета птица.

— То есть адрес того, кто заказывал пиццу, вы не узнаете?

— Я попытаюсь, — повторил Вернер. — Но по закону — это будет очень сложно сделать. И точно — не быстро.

— Иногда мне кажется, что большинство законов люди придумали для того, чтобы усложнить себе жизнь, — пробормотал Тимофей.

— Что, прости?

— Ничего. — Тимофей взялся за ручку двери. — Подождите здесь, пожалуйста. Я скоро приду.

— Куда ты?! — Габриэла выскочила из машины вслед за ним.

Вернер тоже вышел. Спросил:

— Что ты собрался делать?

— Попробую сам поговорить с курьером.

— Значит, с одноклассниками ты говорить не можешь, — возмутилась Габриэла, — а с этим парнем — пожалуйста? Никаких проблем?

— Проблем достаточно. Но я попробую… Не ходи за мной. — Тимофей сбросил руку Габриэлы со своего локтя и решительно зашагал обратно в пиццерию.

Парнишка-курьер как раз вышел из дверей с зеленым коробом за плечами. Принялся отстегивать от стойки ржавый велосипед.

Тимофей подошел к нему.

Через десять минут вернулся и сел в машину. Сказал:

— Вильгельм-штрассе, дом двадцать три. Номер квартиры курьер не помнит, где она расположена — не знает. Хозяин обычно встречал его возле лифта.

— Ого, — обронил Вернер. — И как же тебе удалось добыть информацию? Что ты ему сказал?

— Это не имеет значения. — Тимофей откинулся на спинку сиденья. — Поехали, пожалуйста. Будем надеяться, что в этом доме не очень много квартир.

— А что ты ему сказал? — вполголоса повторила вопрос Вернера Габриэла, когда машина тронулась.

— Не имеет значения.

— Ну скажи! Жалко тебе? Мне же интересно. Ты — и разговариваешь! С незнакомым человеком. Да еще умудряешься раздобыть информацию, которую не смог вытянуть профессиональный коп!

— Вот именно потому, что Вернер — коп, он и не смог ее вытянуть, — сказал Тимофей. — И ты не смогла… Подобное тянется к подобному, а непохожесть — отталкивает. Бравый полицейский и девочка из хорошей семьи — не те люди, которые вызовут доверие у парня, живущего в арабском квартале.

— А ты? Ты, между прочим, на местного обитателя тоже не очень-то похож.

— Не похож. Но я, как и этот парень, говорю с жутким акцентом. Понадеялся даже, что он тоже русский, но оказалось — нет… Это, впрочем, нашему разговору не помешало.

— Да что ты ему сказал, в конце-то концов? — Габриэла заглянула Тимофею в глаза. Пообещала: — Клянусь, что унесу твою тайну в могилу!

— Сказал, что я тоже эмигрант. Что от нас с мамой ушел отец и я пытаюсь его найти. Попросил мне помочь.

— И все?

— Все.

— Вот так просто?

— Люди, в большинстве своем, вообще довольно простые существа. — Тимофей помолчал. — Он меня даже сигаретой угостил.

Тимофей выскочил в коридор первым, Вероника бежала за ним, чувствуя, как сердце колотится от страха. Но их опередили, кто-то уже распахнул дверь комнаты Брю, и там загорелся свет.

Крик повторился. «Значит, она живая, — подумала Вероника. — Но почему она так кричит?!»

Тимофей остановился в дверях, и Вероника, привстав на цыпочки, заглянула ему через плечо. От увиденной сцены у нее перехватило дыхание, в глазах потемнело. Вероника вцепилась в Тимофея, чтобы не упасть, но тот, похоже, этого даже не заметил.

Разобранная измятая постель была заляпана темно-красными пятнами. В таких же пятнах были ночная рубашка Брю, ее руки и лицо. В последнем она наверняка не отдавала себе отчета. Брю, трясясь как осиновый лист, стояла у подоконника, поджимала то одну босую ногу, то другую, будто пытаясь взлететь, не касаться пола, на котором лежал ключевой элемент сцены.

Лоуренс с торчащей из спины рукоятью ножа.

В комнате уже был Оскар. Он сидел на корточках рядом с Лоуренсом и пытался нащупать пульс на шее.

— Твою мать… — прошептала Вероника.

Лоуренс был в трусах и майке, его одежда вперемешку с одеждой Брю валялась на полу. Кровь была на всем, от запаха желудок у Вероники начал сжиматься, напоминая о неделях, проведенных в больнице.

— Kein puls, — сказал Оскар и встал. Руки его дрожали. — Er ist tot.

Вероника не поняла ни единого слова, но о смысле догадалась. Оскар не суетился, не кричал, не требовал носилки и дефибриллятор.

Мистер Плохой Парень был мертв.

Все опять собрались в столовой. Тело Лоуренса отнесли в подвал, положили рядом с Габриэлой. Брю была в душе, с ней оставалась одна из горничных. Все прочие сидели за столом и смотрели друг на друга.

Конрад первым откашлялся и встал.

— Буря должна прекратиться сегодня, в первой половине дня, — сказал он. — Это значит, что через сутки, не позже, следственная бригада будет здесь.

— А у нас — два трупа, — сказал, глядя в стол, водитель. — Запертый невиновный. И — убийца на свободе. Сидит сейчас за этим столом и…

— Хватит! — оборвал его Конрад. — Все всё прекрасно понимают.

Вероника вновь скользила взглядом по строчкам перевода на экране планшета. Прощальный подарок Габриэлы исправно нес свою службу.

— А мне кажется — не все! — Водитель поднял голову и посмотрел на Тимофея. — Мне кажется, тут все пытаются отвернуться от правды! А правда состоит в том, что мы — нормальные люди! Работаем здесь уже не первый год. И всё у нас было прекрасно до тех пор, пока сюда не приехали эти зажравшиеся искатели приключений! — Голос его становился все громче. — Я не знаю, зачем эти психи устроили здесь «Техасскую резню бензопилой» — ради лайков, подписчиков или просто ради острых ощущений, — но мое мнение такое: надо выпустить бедолагу Генриха, а на его место закрыть этих троих. Первой — чокнутую истеричку. И пускай они там, если хотят, выпускают друг другу кишки сколько угодно. А мы спокойно дождемся следователей и…

— …и получим тюремные сроки, — закончил за него Конрад.

— За что?! — аж подпрыгнул водитель.

— За то, о чем ты говоришь. Запереть троих человек, один из которых — убийца, всех вместе, в одном помещении, — не самый мудрый поступок.

— Ни один из нас не убийца, — глядя на водителя, сказал Тимофей. — Теперь это очевидно. Мы с Вероникой были вместе, когда убили Лоуренса.

В голосе его Вероника слышала облегчение. Главное, чтобы Тиша с присущей ему искренностью не ляпнул чего-нибудь вроде «если я и убил Габриэлу, то Лоуренса уж точно не мог».

— И кто это может подтвердить, кроме вас двоих, голубков? — язвительно спросил водитель.

— А кто может подтвердить ваше алиби? — парировал Тимофей. — Или ваше? — Он перевел взгляд на повара с помощником, те обалдело переглянулись.

— А нам-то зачем это нужно? — возмутился водитель.

— Лайки, — пожал плечами Тимофей. — Подписчики. Острые ощущения. Я правильно понимаю, что мы уже миновали стадию цивилизованного решения вопросов и приступаем к той стадии, когда инстинкты берут верх над разумом? Инстинкт заставляет сбиваться в стаи, признак — очевиден: есть вы, и есть мы. Вас — втрое больше, соответственно, вы и победите. При этом, конечно, вопрос «кто убийца?» останется открытым. Но кого это интересует, когда отключается разум…

— Ты меня тупым назвал?! — вскочил водитель.

— Огастес, сядь! — рявкнул Конрад. — Все успокоились, быстро! Не будет никаких инстинктов и стай! Вот как мы поступим. Наши гости будут заперты поодиночке, в своих комнатах…

— Нет! — послышался голос от двери.

Вероника обернулась и увидела Брю с мокрыми волосами, закутанную в теплый халат. Она все еще была бледной, дрожала, но теперь на ней, по крайней мере, не было крови.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Конрад.

— Я не вернусь в свою комнату, — проигнорировав вопрос, заявила Брю. — Вы с ума сошли? Там… Там всё…

Конрад посмотрел на горничную. Та закивала:

— Через час — чисто. Пол, постель — все чисто.

— Не вздумайте там ничего трогать, — сказал Конрад. — Эта комната — место преступления, и она должна остаться такой, как сейчас, до приезда следственной бригады.

— Трогайте что хотите. Я. Туда. Не. Вернусь! — повторила Брю. — Там убили Лоуренса!

Она подошла к столу и села на свободный стул рядом с Вероникой.

— Зато теперь свободна комната Лоуренса, — пробормотал в задумчивости Конрад.

— А что, мы ее не опечатаем? — спросил водитель.

— Да, — мрачно согласился Конрад. — Должны… Есть еще две свободные комнаты. Но их нужно подготовить, разумеется…

Он посмотрел на горничную. Та, кивнув, испарилась.

— Хорошо, — сказал Тимофей. — Прекрасное решение. Что будет дальше?

— Дальше? — переспросил Конрад.

— Да, — кивнул Тимофей. — Когда мы все будем сидеть взаперти, а в это время кто-то из вас умрет.

В наступившей тишине отчетливо фыркнул водитель Огастес. Остальные обитатели станции молча переглядывались, отодвигаясь друг от друга. Только Конрад спокойно стоял, глядя на Тимофея задумчивым взглядом.

— Повторяю, — сказал Тимофей, — мы с Вероникой были вместе, когда произошло убийство, и можем друг за друга поручиться. Понимаю, для вас это — не доказательство, однако просто рассмотрите такую ситуацию. Пока никаких конкретных доказательств против одного из присутствующих нет. Вот только нож, которым был убит Лоуренс, однозначно был взят из кухни.

На повара и его помощника посмотрели сразу все. Те переглянулись.

— Что?! — Повар сжал кулаки.

— Я никого не обвиняю, — сказал Тимофей. — Я пытаюсь объяснить, что самоизоляция будет иметь смысл лишь в том случае, если ей подвергнутся все без исключения. Но в этом случае останется один человек, обладающий ключами от всех дверей. И я хочу, чтобы каждый из вас сейчас подумал, кому из присутствующих можно было бы доверить ключи? Кому он готов доверить свою жизнь? Это будет человек, который может зайти в комнату к любому из вас.

Вновь стало тихо. Сначала все посмотрели на Конрада, потом отвели взгляды.

— Генрих, — сказал вдруг Конрад. — Он был взаперти, когда произошло убийство. Я думаю, ему можно доверять.

— То есть, — осторожно подала голос Брю, — этот человек сможет зайти ко мне в любой момент? После того, как я выставила его убийцей?

— Что, так трудно посмотреть простому работяге в лицо и извиниться? — съязвил Огастес.

Брю опустила взгляд.

— Огастес! — прикрикнул Конрад. — Брюнхильда, пожалуйста, вы не могли бы рассказать, что конкретно произошло в вашей комнате?

Брю закрыла глаза. Ее руки, лежащие на столе, дрожали.

— Может, не нужно допрашивать ее вот так, при всех? — впервые вмешалась в разговор Вероника.

На нее никто не обратил внимания. Поняли только Тимофей и Оскар, но и они промолчали.

— Он пришел ко мне, — сказала Брю, не открывая глаз. — Лоуренс. Принес вино…

— Предложил отметить смерть сестры, — добавил Огастес.

— Огастес, пошел вон отсюда, — все так же ровно, не повышая голоса, сказал Конрад.

— Чего? — искренне изумился водитель.

— Ты меня услышал. Уйди, ты не помогаешь. Выпусти лучше Генриха. — Конрад вынул из кармана связку ключей и бросил их водителю.

Пробормотав себе под нос ругательство, Огастес резко отодвинулся от стола, ножки стула проскрежетали по полу. Конрад подождал, пока Огастес выйдет, и обратился к Брю:

— Продолжайте, прошу.

Та замялась. Неловко сказала:

— Мы с Лоуренсом немного выпили, поговорили. А потом… Потом… Ну, вы понимаете…

— Потом вы занялись сексом, — сказал Тимофей тем же тоном, которым сказал бы: «Вы сели играть в шахматы».

Брю покраснела:

— Я не знаю, что на меня нашло…

— Стресс плюс алкоголь, — любезно пояснил Тимофей. — Плюс — напористость Лоуренса. Это, впрочем, в данной ситуации не имеет значения. Что произошло дальше?

— Дальше… — Брю облизнула пересохшие губы. — Открылась дверь… Наверное. Я этого не слышала и не видела.

— Почему? — спросил Тимофей.

Брю вместо ответа мучительно покраснела.

— Да потому что ей было не до этого, колода ты бесчувственная! — не сдержалась Вероника. — Когда люди занимаются сексом, они не очень-то смотрят по сторонам. А Лоуренс загораживал ей обзор. Он был сверху. Так? — Она нажала на планшете нужную кнопку и повернула планшет к несчастной Брюнхильде.

— Да, — выдавила та. — А потом… Ну, в общем, потом — я увидела, что дверь открыта. Лоуренс, он… Он вскрикнул и упал на меня. Мне пришлось его столкнуть. У меня на руках оказалась кровь, я почувствовала это. Заметила нож, закричала. А он убежал.

— Кто убежал? — спросил Конрад.

— У-убийца, — пролепетала Брю.

— Ты его видела? — подобрался Тимофей. Он буквально вцепился взглядом в лицо Брю, и Вероника почувствовала себя ненужной преградой.

— Только силуэт, — сказала Брю. — Только… Там было темно, понимаете? А он сразу убежал. А потом пришел Оскар. Я даже подумала, что это убийца вернулся, снова заорала, как ненормальная. Но потом Оскар включил свет, и…

— Сколько времени прошло между тем, как убежал убийца и появился Оскар? — спросил Тимофей.

Брю открыла глаза и недоуменно посмотрела на врача.

— Ну… Секунд пять… наверное. Получается, что вы должны были с ним столкнуться?

— Я никого не видел, — быстро сказал Оскар. — Этой ночью я дежурю. Я вышел в столовую из медпункта и услышал крик. Тут же побежал в коридор, но там никого не было.

— Значит, убийца забежал в одну из комнат, — сказал Конрад.

— Брюнхильда закричала, когда убийца еще был в ее комнате, — возразил Тимофей. — Следующая комната — Вероники, там были она и я. Дальше — опечатанная и запертая комната Габриэлы, потом — моя, я ее запирал перед тем как уйти. Комната Лоуренса была последней по коридору, и она тоже была заперта, я проверил.

— Да, но… Тогда… — пролепетала Брю, и затряслась уже всем телом, глядя на Оскара. — Тогда…

Вероника почувствовала, как кровь отливает от лица. Вспомнила, как она непринужденно болтала с Оскаром — кажущимся таким приветливым. Как ходила с ним в гараж и обратно. Один на один с убийцей…

Все разрозненные кусочки головоломки внезапно сложились в единое целое. Врач, который говорит на русском и на немецком, оказался на станции, куда приехали русские и немецкие туристы. Совпадение? Слишком невероятное!

Оскар — из Мюнхена. Он мог и присылать Брю анонимные письма, и знать про Тимофея и отвертку. И уж совершенно точно мог следить за карьерой Тимофея и его передвижениями.

Теперь Оскар почему-то смотрел на Веронику, приоткрыв рот. Как будто обвиняющие слова произнесла она. «Что ему от меня нужно? — пронеслось в голове. — Какого черта он таращится на меня?!»

Конрад первым пришел в себя.

— Оскар… — начал он.

— Нет!

Оскар буквально выпрыгнул из-за стола. Стул, на котором он сидел, полетел в угол, а Оскар стремительно увеличил дистанцию между собой и людьми. Теперь стало очевидно, как удачно он выбрал место — ближе всех к выходу, будто знал, чем все закончится.

— Оскар, подожди! — Конрад поднял руку, моментально переключившись из режима «суровый начальник» в режим «добродушный дядюшка». — Мы сейчас все обсудим…

— Здесь нечего обсуждать! — крикнул Оскар. — Вы спятили? Засунете меня в чулан, как Генриха, и будете ждать следующего убийства? Нет уж!

Теперь уже поднялись все, включая Веронику. Никто не дергался в сторону Оскара. Может быть, среди полярников большинство и были специалистами по спасательно-розыскным работам, но специалистов по задержанию опасных преступников здесь не водилось. Как же сильно Вероника скучала по привычному миру, где можно просто позвонить в полицию…

— Оскар, все не так, — продолжал уговаривать Конрад. — Успокойся и сядь…

Тут за спиной Оскара в проеме появился водитель — Огастес. Конрад сделал ему какой-то знак, но Огастес не обратил внимания. Он встал рядом с Оскаром и проговорил:

— Генрих убит.

Последовала секунда, в течение которой, Вероника была уверена, ни у кого не родилось ни одной мысли. Вся вселенная погрузилась в молчание.

Оскар пришел в себя первым. С каким-то отчаянным рычанием он ударил локтем правой руки Огастеса в лицо. Тот не успел защититься, даже не попытался это сделать — находился, судя по всему, в полной прострации.

Огастес рухнул на пол, а Оскар одним прыжком выскочил в коридор и понесся к выходу.

— Задержать его! — заорал Конрад.

Он рванул первым, но помощник повара его опередил: перепрыгнул через возящегося на полу Огастеса, схватился рукой за косяк, облегчив себе разворот. Повар выбежал следом за помощником, и Конрад оказался последним.

— Боже… Боже мой… — лепетала Брю, обеими руками вцепившись себе в волосы.

Тимофей стоял, бесстрастно глядя на лежащего на полу Огастеса. Тот очумело помотал головой и уставился на Тимофея. Хрипло спросил:

— Какого черта здесь происходит?

— У кого был второй комплект ключей? — вопросом на вопрос ответил Тимофей.

— А?

— Конрад дал вам ключи от места, где держали Генриха. Это — единственный комплект?

— Конечно, нет! Второй комплект — у дежурного по станции. — Огастес, кряхтя, принялся подниматься.

— А дежурным по станции этой ночью был Оскар, — сказал Тимофей.

— Ну да. А куда он понесся-то, черт его дери? У него что, крыша поехала?

— Полагаю, да, — кивнул Тимофей. — Оскар, по всей вероятности, и есть тот убийца и анонимщик, которого мы все это время искали. Хотя относительно его вменяемости ничего определенного сказать не могу. Это не моя компетенция.

Огастес замер с разинутым ртом, глядя на Тимофея. И, несмотря на весь ужас происходящего, Вероника ощутила какую-то смутную гордость, в истоках которой ей не хотелось разбираться. Просто это чувство, для разнообразия, было теплым.

Скоро в столовую вернулся мрачный Конрад. Запыхавшиеся повар и его подручный топали следом, за их спинами Вероника увидела перепуганных горничных.

— Поймали? — спросил Тимофей так, будто теперь он был главным на станции, а Конрад — его младшим помощником.

— Ушел.

— Что значит ушел?

— Это значит, мистер Бурлаков, что он открыл дверь в тамбур, потом — дверь на улицу и выбежал туда, — проворчал Конрад. — Учитывая то, что творится сейчас снаружи, мы за ним не последовали.

— Оскар наверняка пошел в гараж! — выпалила Вероника.

Конрад вопросительно посмотрел на нее. Тимофей перевел ее слова.

— Оскар очень осторожен, он не побежал бы куда глаза глядят в такую пургу, — развила Вероника свою мысль, пока Тимофей переводил с бесстрастностью приложения на планшете. — Он даже толком не одет. А к гаражу ведет веревка, там нельзя заблудиться.

— А еще в гараже есть теплая спецовка, шлем и очки, — заметил Огастес. А когда Конрад посмотрел на него, добавил: — И перчатки.

— Дьявол! — выкрикнул Конрад и снова скрылся в коридоре.

Второй врач, который и не подумал никуда бежать ни в первый, ни во второй раз, откашлялся в кулак.

— Я должен осмотреть Генриха, — сказал он.

— Я с вами, — сказал Тимофей.

— Нет, вам нельзя.

— Значит, вам придется применить силу. Иначе вы меня не остановите.

Трехсекундная игра в гляделки закончилась, и врач, опустив голову, поплелся к коридору. Тимофей пошел за ним, но перед уходом посмотрел на Веронику и указал взглядом на Брю. Вероника кивнула.

Оставлять Брю одну сейчас было бы запредельным свинством.

— Господи, Тим, это еще что за дрянь? — Габриэла смотрела на сигарету в его руках.

— Подарок от моего нового знакомого.

— Дай сюда немедленно, я выброшу! — Габриэла попыталась забрать сигарету, но Тимофей аккуратно, чтобы не сломать, убрал ее в карман.

— Ты что, куришь? — Вернер наблюдал за ними в зеркало заднего вида.

— Нет.

— Тогда зачем тебе сигарета?

— Тот парень хотел мне помочь. Это — его подарок.

— Если этот подарок найдет твоя мама…

— Не найдет. — Тимофей отвернулся, глядя в окно. — Если не ошибаюсь, дом двадцать три — следующий.

— Не ошибаешься.

Вернер остановил машину возле следующего дома. Задумчиво глядя на него, констатировал:

— Пять этажей. Три подъезда… Не много квартир, говоришь?.. Твой новый друг сказал, в каком подъезде живет этот человек?

Тимофей отрицательно помотал головой.

Вернер вздохнул. Буркнул:

— Ладно, — и вышел из машины.

Вслед за ним вышли Тимофей и Габриэла.

— О, — сказала вдруг Габриэла. Протянула руку, указывая на вывеску магазинчика в первом этаже дома. — Помнишь, Тим? Этот магазин был в распечатке! Я запомнила название, оно из цифр.

На вывеске красовались большие цифры:

— Круглосуточный, — взглянув на название, пояснил Штефан. — Тут таких полно. Скорее всего, китайцы держат… Идем.

— Зачем? — удивилась Габриэла.

— Поговорим с хозяином. Наверняка он знаком с большинством своих покупателей. Лучше пообщаться с ним, чем шерстить все квартиры подряд в поисках неизвестно кого.

За кассой магазинчика стояла китаянка. Витрины были битком забиты дешевыми продуктами, жестяными банками, бутылками, жевательной резинкой и всякими мелочами — от одноразовых бритвенных станков до презервативов.

Вернер огляделся по сторонам, вежливо поздоровался с китаянкой. И вдруг попросил Тимофея:

— А ну-ка, дай мне распечатку.

Тимофей вытащил лист из рюкзака.

Вернер нашел строчку с названием магазина. Хмыкнул, заметив, что это название повторяется в строках, выделенных желтым, еще дважды. И подошел к витрине с алкогольными напитками. Выбрал бутылку, повернулся к стойке с прохладительными. Взял полтора литра кока-колы. Отнес бутылки на кассу. Спросил:

— Сколько с меня?

Китаянка сложила на калькуляторе две цифры и показала калькулятор Вернеру.

Молча. Наверное, акцент у нее был еще хуже, чем у Тимофея.

Цифра почти совпадала с той, что была на листе. Расходилась в центах.

— Значит, он брал не колу, — пробормотал Вернер. И принялся объяснять китаянке, помогая себе жестами: — Мужчина. Живет в этом доме. Приходит сюда. В последний раз был неделю назад. Покупает вот этот виски, — он придвинул бутылку женщине. — Знаешь его?

Китаянка озадаченно молчала.

Вернер изобразил пантомиму еще раз. Добавил:

— С ним могла быть женщина. Не здешняя. Хорошо одетая. Не как он. Другая. Понимаешь?

— Красная машина? — вдруг сказала китаянка. — Женщина — красная машина?

— Да! — выпалила Габриэла. — У мамы Тима — красная машина!

— Другая женщина, — понимающе сказала китаянка. — Не его. Не этого мужчины.

Вернер осторожно кивнул.

— Хотя они… — Китаянка запнулась — должно быть, не знала нужного слова. Подумала. — Они — одна земля.

— Не понимаю, — нахмурился Вернер.

— Соотечественники, — сказал Тимофей. — Эти люди говорили на одном языке, правильно? Вы это хотите сказать? На чужом, не на немецком?

Китаянка показала ему большой палец и энергично закивала.

— То есть тот человек — тоже русский. — Вернер повернулся к Тимофею. — Ты знаешь, кем он может быть? У твоей мамы много русских знакомых?

— Достаточно. Еще перед тем, как мы переехали сюда, она общалась со многими людьми. Узнавала всякие подробности относительно переезда.

— Она общалась с ними по Сети?

— Да, конечно. Но когда мы переехали — никто не мешал маме познакомиться с кем-то из этих людей лично. Предполагаю, что так оно и было.

Вернер посмотрел на него удивленно. Переспросил:

— «Предполагаю»? То есть точно ты не знаешь?

— Нет. Это ведь жизнь мамы, а не моя.

— А у вас в семье не принято… гхм… интересоваться жизнью друг друга?

— Это не принято для меня, — сказал Тимофей. Он не знал, как еще построить фразу.

— Интересная ты личность, — хмыкнул Вернер. На Габриэлу взглянул почему-то с сочувствием. — Ладно… — Снова повернулся к китаянке. — А где нам найти этого мужчину? — Увидел непонимание в ее глазах и задал вопрос по-другому: — Квартира. Тот мужчина, который приходил с женщиной. Где он живет — знаешь?

Китаянка отрицательно покачала головой.

— Хотя бы подъезд? — допытывался Вернер. — Ты сказала, женщина приезжала на машине. Где она оставляла машину?

Китаянка впала в глубокую задумчивость. То ли вспоминала, то ли снова не поняла вопрос.

На входной двери звякнул колокольчик.

Они, все четверо, машинально повернулись к двери.

Китаянка просияла.

— Вот! — обрадованно объявила она, показывая пальцем на вошедшего. — Вот этот мужчина!

Тот от такого внимания замер на пороге. Сначала посмотрел на сияющую китаянку, потом изумленно — на Тимофея. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал. Перевел взгляд на Вернера.

Тот шагнул ему навстречу. Начал было:

— Добрый день… — однако вошедший не дослушал.

Он развернулся и бросился бежать.

На теплом складе, где закрыли Генриха Вайса, хранились постельные принадлежности, одежда, чистящие средства и что-то еще, находящееся в многочисленных запечатанных коробках. Их содержание Тимофея не интересовало.

Генрих соорудил себе постель: развернул на полу матрас, положил сверху простыню, подушку, укрылся одеялом. Устроился он вполне уютно и, очевидно, спал, когда убийца вошел в дверь. Генрих проснулся от звука, сел. Одеяло сползло. Возможно, прозвучал короткий диалог, после которого нож полоснул по горлу Генриха и перерезал сонную артерию.

Кровь хлынула фонтаном и залила все вокруг. Генрих упал на спину и больше не поднялся. Он хватался руками за горло и, по всей видимости, извивался — смятое одеяло валялось в стороне.

— Дерьмо, — констатировал врач, стоя в дверях.

«Мартин Йоргенсен, — напомнил себе Тимофей, — датчанин». После убийства Габриэлы он выучил имена и национальности всех сотрудников станции.

— Кровь, — поправил Тимофей и первым вошел внутрь.

— Послушайте, не надо вам тут следить. Я и сам дальше не пойду. Смерть я могу констатировать и отсюда.

— Я не наступлю в кровь, не беспокойтесь.

Тимофей подошел к телу так близко, как только мог, чтобы не испортить ничего, что могло помочь следователям. И опустился на корточки. Его взгляд ощупал лицо Генриха, изуродованную гортань, спустился ниже. Генрих спал полураздетым, с голым торсом.

Одежду, аккуратно сложенную, Тимофей увидел на одной из коробок. Всю, кроме свитера — свитер, смятый, валялся рядом с матрасом. Ему тоже досталось, светлая шерсть вся была в крови.

— Какая здесь температура? — спросил у врача Тимофей.

— Точно не знаю… Впрочем, вот термометр.

Тимофей смотрел на тело, пока Йоргенсен присматривался к термометру.

— Пятьдесят градусов.

— Это, как я понимаю, по Фаренгейту.

— Разумеется.

— В жилых помещениях теплее?

— Конечно. Там — порядка шестидесяти шести.

— Генрих Вайс отличался пониженным порогом восприятия холода?

— Что? — переспросил Йоргенсен.

— У вас есть медицинские карты, вы должны быть в курсе особенностей организмов работающих здесь людей. Генрих Гейне закалялся?

— Я… Я не знаю.

Тимофей встал и прошел к выходу.

— Странный вы человек, — обронил Йоргенсен, когда Тимофей проходил мимо него. — Когда принесли девушку, там вовсе не было крови, а вы упали в обморок. Здесь же…

— Вы хотите задать вопрос или просто озвучиваете пришедшие в голову трюизмы, чтобы спастись от неудобного молчания?

Врач обескураженно замолчал. Тимофей, выйдя в коридор, локтем толкнул дверь — Йоргенсен едва успел выскочить вслед за ним.

— Что вы делаете?

— Сижу на корточках и смотрю на замочную скважину, подсвечивая себе фонариком мобильного телефона, — объяснил Тимофей.

— Хорошо. А зачем вы это делаете?

— Ищу следы взлома.

— Взлома?!

Заинтригованный Йоргенсен присел рядом с Тимофеем. Они вместе тщательно осмотрели замочную скважину.

— И как? — спросил Йоргенсен.

— Не знаю.

— Следы есть или их нет?

— Есть царапины, в том числе — свежие. Их могли оставить и ключом. Я не уверен, лучше дождаться криминалистов.

Йоргенсен встал и совершенно другим тоном сказал:

— Ну так какого черта вы лезете, если не соображаете?

Вместо ответа Тимофей вновь открыл дверь и вошел внутрь. На этот раз остановился сразу за порогом и снова внимательно осмотрел помещение. Кровь. Одежда на коробке. Смятый свитер. Тело на матрасе. Кровь, кровь, кровь…

Взгляд его упал на стену. Стена была темно-коричневого цвета, поэтому замысел убийцы исполнился не сразу. Надпись, сделанная кровью, не бросалась в глаза.

— Brunhilde gehört zu mir, — прочитал Тимофей.

— Господи… — Голос Йоргенсена вернулся к прежней неуверенности. — И что это значит? Я не говорю по-немецки…

— «Брюнхильда принадлежит мне», — перевел Тимофей на английский.

Буквы были такими же нарочито витиеватыми, как в анонимных письмах.

Медпункт наполнился криками боли. На операционном столе лежал помощник повара, а единственный оставшийся на станции врач, Йоргенсен, накладывал шину.

— Он взял один из снегоходов и просто уехал, — говорил Конрад.

Начальник станции стоял в коридоре, возле открытой двери медпункта, напротив Тимофея.

— Куда? — спросил Тимофей.

— Не доложил, — поморщился Конрад. — Барт попытался его остановить — видите, к чему это привело.

— Он бросился на снегоход, которым управлял человек, спасающий свою жизнь?

— Уж простите, но человеку не всегда свойственно принимать исключительно логические решения, основанные на холодном анализе!

— Да, я это знаю, — легко согласился Тимофей.

Барт издал особенно громкий крик, и Конрад закрыл дверь.

— Полагаю, Оскар попытается добраться до ближайшей станции.

— Это возможно?

— Теоретически — да. Вы читали книгу «Марсианин»?

— Я не читаю художественных книг.

— Ну, в общем, удачный исход авантюры Оскара ничуть не менее вероятен, чем успех героя этой книги. Я передал на соседнюю станцию все, что мы знаем. Что к ним едет человек, возможно, убийца… По крайней мере, там он не натворит бед.

— А каков самый вероятный исход?

— Оскар заблудится, движок заглохнет. Если ему очень-очень сильно, невероятно повезет, мы найдем его живым, когда стихнет буря. Сильнейшие обморожения, ампутация конечностей, слепота… Это будет чудо в любом случае. Откровенно говоря, я на его месте предпочел бы умереть.

— Почему? — Тимофей внимательно смотрел на Конрада.

— Ну… — Конрад поморщился. — Жизнь инвалида в любом случае не сахар. А Оскару еще и придется вернуться в Германию. Там ему не рады и без этой сумасшедшей истории…

— Не рады — почему?

— Н-да, теперь, думаю, нет смысла беспокоиться о его чести… Настоящее имя Оскара — Готтлиб Круспе.

Конрад сделал паузу, как будто ждал, что Тимофей скажет: «Тот самый Готтлиб Круспе?!» Но Тимофей молча ждал продолжения.

— Ну да, вы, наверное, не интересуетесь новостями, да и было это давно, — пробормотал Конрад. — Готтлиб Круспе был пластическим хирургом. Выпивал. Из-за чего пристрастился к выпивке — отдельная история… Суть в том, что однажды он пришел на операцию пьяным и изуродовал женщине лицо так, что о восстановлении пластики в ближайшее время не могло быть и речи. Судебный процесс был долгим и тяжелым, Готтлиб чудом избежал срока. Пластической хирургией ему заниматься запретили. Ну и, разумеется, он попал во все черные списки, какие только можно. Женщина была, мягко скажем, довольно влиятельная и состоятельная.

— А как же он умудрился попасть сюда?

— Сумел убедить руководство, что ему нужен еще один шанс, — вздохнул Конрад. — Кто мог знать, к чему это приведет…

Тимофей посмотрел на закрытую дверь медпункта, откуда доносились приглушенные голоса — похоже, Йоргенсен закончил с процедурой и давал рекомендации пациенту.

— Вот что нужно будет сделать, когда вы найдете Оскара, — начал Тимофей.

Ситуация, в которой оказалась Брю в бытовом плане, была совершенно идиотской, с точки зрения Вероники. Спать у себя в комнате она, разумеется, не могла — там все было залито кровью, которую не позволили убрать. Постелить ей свежую постель в свободной комнате было невозможно, потому что сумасшедший Оскар убил Генриха в подсобке, где лежали сменные комплекты постельного белья. Там тоже все было в крови, и Конрад запретил что-либо трогать до тех пор, пока следственная бригада все внимательнейшим образом не осмотрит.

Комнаты Габриэлы и Лоуренса опечатали, равно как и комнаты Оскара и Генриха.

— Что ж, надеюсь, они хотя бы вернут часть денег за тур, — всхлипнула Брю.

Она сидела в комнате Вероники, на столе, поставив ноги на стул. Вероника забралась с ногами на кровать. Она усмехнулась. То, что Брю еще пытается шутить, — однозначно хороший знак. Сама Вероника сомневалась, что сумела бы на ее месте хотя бы мяукать. Вот тебе и нежная избалованная фиалочка, с которой все носятся. Как только носиться стало некому — стал прорезаться настоящий характер.

— Спорю на задницу пингвина, что они вернут всю стоимость и еще выплатят немалую компенсацию, — сказала Вероника. — Это тебе не муха в супе. Ребята умудрились взять на работу маньяка-убийцу. Откуда он тебя знает, кстати?

Планшет стоял на подоконнике так, чтобы и Вероника, и Брю могли видеть его со своих мест. Говорили они, глядя друг на друга, а потом отводили взгляды, как будто каждая пыталась в чем-то обмануть собеседницу. Странно это было, но Вероника уже привыкла. Она даже общаясь с Тимофеем нет-нет да и косилась на экран планшета.

— Я не уверена точно, — сказала Брю, — но, кажется, видела его, когда училась в школе. Классе в девятом, наверное. Или позже… Он останавливался возле школьной спортплощадки каждый день и смотрел на меня.

— А это точно был Оскар? — уточнила Вероника.

— Я же говорю — не уверена. — Брю обхватила голову руками. — Это было так давно. Но теперь мне кажется, что это был он. Моложе, без бороды и… Да, я помню его взгляд. Такой… будто задумчивый, словно он был не здесь. Смотрел на меня, смотрел…

Мороз по коже. Вероника тоже вспомнила взгляд Оскара — то кажущийся радушным и приветливым, то вдруг, когда никто не обращает на него внимания, становящийся отсутствующим, отстраненным. Поначалу врач показался ей просто забавным пожилым дядькой. Но теперь, когда Вероника знала, что скрывалось за этим взглядом, хотелось кричать.

Хотя, казалось бы, это — уже не первый раз. Сигнальщик тоже был забавным пожилым дядькой, который чинил всякую дребедень… До тех пор, пока не приставил нож к ее горлу.

— Однажды он даже подошел ко мне, — глухим голосом проговорила Брю. — Я возвращалась домой из школы, одна. А он подошел и понес какую-то чушь. Я уже даже не помню, что именно… Хотел, чтобы я села к нему в машину, попытался схватить за руку. Я испугалась до смерти и убежала.

— И не сказала родителям?

— Сказала, конечно. Они обратились в полицию, Вернер подключил свои связи, но этот человек уже исчез. И больше не появлялся, его так и не поймали. Я ведь не запомнила ни номера машины, ни каких-то особых примет.

— Странно… — протянула Вероника. — По-моему, такие психи на одной жертве обычно не зацикливаются. А тут — всплыл спустя столько лет! Впрочем, это лучше спросить у Тиши. Он в чокнутых хорошо разбирается.

— Лучше спросить тише? — переспросила Брю, с недоумением глядя на планшет.

— Спросить у Тима, — исправилась Вероника. — Слушай, ты если хочешь — оставайся пока у меня. Можем спать на моей кровати по очереди.

— Спасибо, — кивнула Брю. — Только я вряд ли скоро смогу уснуть.

В дверь стукнули и тут же открыли. Обе девушки вздрогнули, уставившись в проем. Там стоял Тимофей. Он посмотрел на Веронику, на Брю, опять на Веронику.

— Ты мне нужна, — сказал — и вышел.

— Ну… — Вероника, кряхтя, поднялась на ноги. — Долг зовет, извини.

— Вероника, — остановила ее Брю. Она выговаривала ее имя лучше всех иностранцев, которые окружали Веронику здесь. — Как думаешь, Тим сделает сюжет обо всем этом?

— Не бойся. Он в любом случае обратится к тебе за разрешением, — сказала Вероника. — Ну то есть скажет мне, чтобы я обратилась к тебе за разрешением, — скорее так. Хотя… — Она вдруг задумалась. — Не знаю. Тим специализируется на архивных делах. Он… теряется, когда речь заходит о том, что происходит здесь и сейчас. А в этом деле он не сумел изобличить убийцу. Это фактически сделала ты. Так что — вряд ли.

— Сделала… я? — Глаза Брю как-то странно блеснули.

— Ну да. Это ведь ты указала на Оскара, после чего он и встал на лыжи. Убежал, в смысле. Боюсь, Тиму тут гордиться нечем, так что вряд ли он будет делать об этом сюжет… Ну ладно, давай, отдыхай тут. И запри дверь изнутри, хорошо?

— Да, — кивнула Брю и спустила ноги в тапочках на пол, — конечно! Спасибо тебе еще раз.

Тимофея Вероника обнаружила в кухне. Он занимался чем-то совершенно невероятным — накрывал на стол.

— Это… что еще такое? — спросила Вероника, глядя на тарелку.

— Насколько я помню рекомендации врачей, тебе уже несколько часов как можно есть нормальную пищу. За исключением, разумеется, острого и жареного. Это салат из отварного постного мяса и зелени, попробуй.

Вероника не села, а скорее упала за стол, как будто ей подрубили ноги. Тимофей подвинул ей тарелку с хлебом.

— Тиша, что случилось? — прошептала Вероника — голос внезапно пропал.

— Я не понимаю сути вопроса. — Тимофей поставил на стол бокал и налил туда вина из бутылки.

— Мне страшно, — призналась Вероника.

— Это вполне естественная реакция на происходящее. В непосредственной близости от тебя убили троих человек, к тому же ты тесно общалась с убийцей.

— Да к черту убийцу! Вот это всё — что? — Вероника обвела рукой стол. — Что в этом салате? Стрихнин или обручальное кольцо?

— В салате — необходимые тебе калории. Ночью ты должна была спать, но вместо этого уже который час тратишь энергию. Соответственно, тебе нужна пища. Ешь.

Вероника продолжала смотреть на Тимофея, как на президента, который во время новогоднего обращения вдруг начал исполнять стриптиз на шесте. Тимофей же совершенно спокойно взял бокал и отпил несколько глотков.

— Ты же не пьешь, — пробормотала Вероника. — Тебе же не нравится алкоголь!

— В обычных обстоятельствах я бы пробежал восемнадцать километров, чтобы успокоить нервную систему, — сказал Тимофей. — Здесь такой возможности нет. Полуторачасовая тренировка — тоже неподходящий вариант, я бы не хотел утомить мышцы. Так что сейчас — тот редкий случай, когда алкоголь для меня полезен.

Вероника взяла вилку, разворошила салат. Кольца не обнаружила, оставался стрихнин. Эх, ладно. В первый раз, что ли…

Зажмурившись, она отправила в рот первую вилку, тщательно прожевала пищу, которая показалась ей самой вкусной во всей вселенной, и проглотила. Желудок неразборчиво поворчал, но боли не было. И Вероника решилась повторить. А потом сама не заметила, как съела все, что было на тарелке.

— Что Брюнхильда говорит об Оскаре? — спросил Тимофей, налив себе второй бокал.

Вероника рассказала о том, как Оскар подглядывал за Брю на школьной спортплощадке.

— Так вообще бывает? — спросила Вероника.

— Педофилические наклонности? К сожалению, да.

— Тиш, убью! — нахмурилась Вероника. — Я про психотип, или как ты это называешь. Все-таки подглядывать за школьницами — это одно, а завалить анонимками взрослую девушку — другое. Ну и убить троих человек — это, по-моему, вообще третье. Может, у него не раздвоение, а растроение личности? А?

Тимофей дернул плечом. Смотрел он все время в сторону, на картинку, висящую на стене.

— Человеческая психика — это не жесткая неизменная система. Если помнишь Сигнальщика…

— Еще бы мне его не помнить!

— …то он вышел за рамки своей модели дважды. Во время своей последней сессии действовал по совершенно иным мотивам — мстил за друга. А в последнем эпизоде коренным образом изменил почерк. Вместо ножа — взрывчатка, вместо парка — старинная башня. Мы не сможем понять, что происходило в голове Оскара, до тех пор, пока не поговорим с ним.

— Боюсь, мы с ним уже не поговорим… — Вероника взглянула на окно. Снаружи все еще мела пурга и завывал ветер. — Брю спрашивала, будешь ли ты делать видос обо всем этом.

— Зависит от того, что мы узнаем от Оскара.

— Ты думаешь, его найдут живым?

— Уверен.

— Почему?

— Потому.

Вероника приподняла брови:

— Ого. Это что — иррациональная вера?

— Нет. Это — уверенность.

— Ни на чем не основанная?

— Не считаю нужным раскрывать свои основания. Как ты себя чувствуешь после приема пищи?

— Сонно, — призналась Вероника. — Кстати, спасибо. Было очень мило с твоей стороны.

Тимофей молча забрал тарелку и понес ее к мойке. Зажурчала вода. Вероника покачала головой. Да уж, романтический ужин на Южном полюсе в окружении трупов. Поистине, жизнь — дама экстравагантная и непредсказуемая.

— Я тут подумала, — сказала она. — Хоть и бред, но все как-то более-менее сходится. Тот мужик, который должен был приехать сюда вместо Генриха — он ведь заболел, так? А Оскар — врач. Он мог как-то ему навредить…

— Оскар был пластическим хирургом, — сказал Тимофей, выключил воду и поставил тарелку на сушилку. — Пьяным изуродовал пациентку, после чего его взяли на работу только сюда.

— Ну вот! — воскликнула Вероника. — Держу пари, что он специально все это подстроил! Как-то повредил спину тому мужику, Бертрану, чтобы вместо него поехал Генрих. Чтобы на него можно было повесить все подозрения!

— А зачем же тогда Оскар его убил? — Тимофей повернулся спиной к мойке и посмотрел на Веронику.

— Эм… А вот это — хрен его знает, — смутилась Вероника. — Слушай, ну он же псих! Мало ли, что там перемкнуло! В остальном-то ведь все сходится, так? Оскар хотел прикончить Брю — но перепутал ее с Габриэлой. Потом увидел, как Брю с Лоуренсом… И психанул — убил Лоуренса. Наверное, зарезал бы и ее, если бы она не успела закричать.

Тимофей вдруг улыбнулся:

— В каждом уравнении, которое мы составляем, нет места хотя бы для одного элемента. Всегда что-то выпадает. Всю правду мы узнаем, когда все элементы встанут в одно уравнение. И Генрих, и Лоуренс, и Габриэла, и отвертка — всё. А для этого мне нужен Оскар. И ты.

— Я? — удивилась Вероника. — В смысле?

— Переночуй сегодня у меня, — сказал Тимофей.

У Вероники отвисла челюсть.

— Мою подругу детства убили. Я не сумел разгадать эту загадку из-за того, что подозревал сам себя. Мне приходится пить вино, чтобы заглушить стресс. Я просто прошу тебя побыть со мной.

Тимофей говорил бесстрастно, как и всегда. Перечислял факты. Веронике пришлось провернуть небольшую работу в сфере воображения, чтобы услышать за этим сухим тоном крик о помощи.

— О’кей, — пожала плечами она. — Без проблем, только предупрежу Брю.

— Зайдем к ней вместе, — кивнул Тимофей. — Спасибо.

Послышались шаги, и в кухню вошел повар с огромным разделочным ножом в руках. Вероника вздрогнула.

— Вы что здесь делаете? — спросил повар хриплым голосом, почти прорычал.

«Кто ел из моей чашки?» — мелькнуло в голове у Вероники.

— Поздний ужин, — сказал Тимофей.

— За идиота меня держите? — Повар переводил лезвие ножа с Тимофея на Веронику и обратно. — Не-е-ет, хватит с меня всего этого дерьма! А ну, пошли к себе в комнаты! Запритесь там и не выходите до тех пор, пока не закончится мое дежурство!

— Именно так мы и собирались поступить, — сказал Тимофей.

— Не умничай, мальчик! Можете сколько угодно валить вину на Оскара, но когда следователи приедут, они вычислят, что убийца — один из вас! Оскар мне три года назад трахеотомию сделал, с того света вытащил. Я ему не то что свою жизнь — жизнь своих детей доверю! А вы…

— Мы уже уходим, — сказал Тимофей. — Вероника?

Вероника взяла со стола планшет и, вежливо улыбнувшись, протиснулась мимо повара.

Первым отмер Вернер. Приказал Тимофею и Габриэле:

— Стойте здесь! — и кинулся в погоню.

Колокольчик на хлопнувшей двери звякнул так отчаянно, что Габриэле стало его жаль. Звон еще раздавался у нее в ушах, когда Тимофей, не говоря ни слова, выбежал из магазина вслед за Вернером.

Габриэла оглянулась на единственного человека, оставшегося с ней, — китаянку. Кивнув на принесенные Вернером бутылки, сказала:

— Мы не будем это покупать. Извините, — и тоже выбежала из магазина.

Дурацкая мысль, пришедшая почему-то в голову: китаянка не выглядела расстроенной. Скорее, восхищенной. Должно быть, не каждый день в ее магазине устраивали такие шоу.

Выбежав, Габриэла едва успела заметить Тимофея, свернувшего за угол дома. Устремилась туда же и увидела детскую площадку. Малыши под присмотром мам и нянь качались на качелях, играли в песочнице и лазили по пластиковым горкам.

К тому моменту, как Габриэла выбежала из-за угла, Тимофей уже пересек площадку и несся дальше. Габриэла, стараясь не терять его из виду, бросилась следом.

Ч-черт!!! Кто-то из малышей столкнул с горки игрушечный самосвал. Тот покатился под ноги бегущей Габриэле. Она споткнулась о машинку и упала — растянувшись во весь рост.

— Девочка!..

— Ты не ушиблась?..

— Тебе помочь?..

Габриэлу обступили мамы и няни.

Она почти не ушиблась — резиновое покрытие площадки, рассчитанное на нетвердо стоящих на ногах малышей, погасило удар. И даже не испачкалась. Но время было безвозвратно потеряно — когда Габриэла поднялась на ноги, Тимофея уже не увидела.

Невежливо отмахнувшись от причитающих мам и нянь, Габриэла бегом пересекла площадку. Огляделась. Площадка располагалась между двумя домами. За следующим, дальним домом виднелся забор, отгораживающий здание спортивного комплекса. У забора Габриэла разглядела две знакомые фигуры и побежала к ним.

Вернер держал в руках куртку. Выглядела она точь-в-точь как та, в которую был одет беглец. Потертая джинсовая куртка — Габриэла подумала, что ее купили задолго до того, как появилась на свет она сама.

Габриэла знала людей, которые тяжело расстаются со старыми вещами. Мамин брат, дядя Шухарт, был таким. Запросто мог надеть ветровку или кардиган, которые покупал еще когда учился в колледже — благо, в размере дядя Шухарт с тех пор не изменился. Его жена ворчала, но старые вещи не выбрасывала. И выглядели эти вещи совсем не так, как куртка, которую вертел в руках Вернер. Дядя Шухарт не выбрасывал старье, потому что к нему привык. Хозяин этой куртки не выбрасывал ее потому, что махнул на себя рукой. Ему было все равно, как он выглядит. И просто не приходило в голову, что можно зайти, например, в секонд-хенд и подобрать себе что-то гораздо более приличное — заплатив за это сущие копейки. Если за состоянием вещей дяди Шухарта тщательно следила его жена, то об этой куртке Габриэла не могла сказать, как давно она бывала в прачечной. Человек, потерявший ее, был еще не бездомным. Он пока не опустился на самое дно. Но уверенно туда стремился — в этом Габриэла отчего-то не сомневалась.

Рукава куртки порвались под мышками. А сама она оказалась вывернутой наизнанку.

— Он полез через забор, — объяснил Вернер в ответ на вопрос Габриэлы. — Зацепился курткой, повис. Увидел, что я его догоняю, поднял руки и вывернулся. Я бы его уже не догнал… Да и, если рассудить, догони я его — что бы предъявил? Мы ведь толком ничего не знаем. Не знаем даже, кто он такой.

Тимофей стоял рядом с Вернером. Он, по своему обыкновению, молчал.

— А документов нет? — спросила Габриэла.

Вернер покачал головой.

— Ни телефона, ни документов. Ни хоть какого завалящего чека…

Но, тем не менее, продолжил обшаривать карманы куртки. И вдруг воскликнул:

— О!

Нащупав что-то, нырнул пальцами во внутренний карман. И вытащил из него почтовый конверт.

Конверт выглядел так, словно о нем надолго забыли. Он был помят и потерт на сгибах.

— Давно с собой таскает, — подтвердил догадки Габриэлы Вернер. — Так, ну адреса нет…

Он повертел конверт — на котором действительно не были указаны ни адрес, ни имя получателя. Конверт не был даже заклеен.

Вернер открыл его и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. Прочитав отпечатанные на принтере слова, присвистнул.

Подписи на листе не было.

— И что это значит? — спросила Габриэла.

Вернер вздохнул:

— Это называется «шантаж», малышка. Человек, который от нас убежал, знал что-то о другом человеке. Такое, что тому, другому, не хотелось афишировать. Не хотелось настолько, что готов был отдать любые деньги — лишь бы правда не вылезла наружу. И, судя по всему, отдавал он эти деньги уже не раз.

— Почему вы так думаете? — спросил Тимофей. Это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как вместе с Вернером оказался у забора. — Потому что тут написано: ту же сумму, в том же месте?

Вернер кивнул:

— Тот парень, которому адресовано письмо, уже платил шантажисту. И думается мне — не однажды.

— Почему?

— Потому что это письмо не дошло до адресата. Он его написал — но не отправил. Таскал в кармане, скорее всего, просто потому, что забыл выбросить. А это значит, что тот, другой парень перестал платить.

— Нет, — сказал Тимофей.

Вернер вопросительно посмотрел на него.

— Как он мог отказаться платить, не получив письма? Ведь если он его не получил, то и не знал, что с него опять требуют деньги. Значит, это письмо перестало быть актуальным по какой-то другой причине.

— Да, пожалуй. — Вернер вдруг улыбнулся. — Знаешь… А из тебя получится неплохой коп.

— Нет, — отрезал Тимофей.

— Нет?

— Нет. Не получится.

— Ты слишком строг к себе. — Вернер потрепал Тимофея по плечу. — Я когда-то тоже думал, что из меня ничего не выйдет. Но…

— Я не думаю, что из меня ничего не выйдет. Я просто не хочу работать в полиции.

— Вот как? И почему же?

— Потому что вы — не свободны.

Вернер невесело усмехнулся:

— Никто в этом мире не свободен, парень. Повзрослеешь — поймешь. Увы.

— И как же теперь искать этого человека? — вмешалась Габриэла. — Того, который убежал?

— Самый простой способ его найти — спросить у твоей мамы, кто это. — Вернер повернулся к Тимофею. — Все, что мог сделать ты сам, уже сделал. Дальше нужна помощь твоей мамы. Скажи, что мы разыскали ее предположительного знакомого. И что у него в кармане лежало письмо странного содержания. Вот, можешь ей показать. — Вернер протянул конверт Тимофею. — Возможно, что-то прояснится.

— А разве это не вещественное доказательство? — снова влезла Габриэла.

Вернер подмигнул:

— Ну, я же не работаю над этим делом. Конверт вы могли раздобыть и без меня — посему, полагаю, имеете полное право распоряжаться им как угодно. А мне что-то настойчиво подсказывает, что фрау Бурлакофф с родным сыном будет более откровенна, чем с представителем власти. Позвони мне, когда поговоришь с мамой. — Он взглянул на Тимофея. — Расскажешь, что удалось выяснить. Хорошо?

Тимофей молча кивнул и убрал конверт в карман куртки.

Как и обещали сводки, метель улеглась к полудню. Три снегохода отправились в путь сразу после завтрака, унося на себе Конрада, Огастеса и Йоргенсена.

— Вы же понимаете, что все это мы делаем для очистки совести? — прозвучал в наушниках Конрада голос Огастеса.

— Если мы этого не сделаем, будем отвечать по статье «преступная халатность», — сказал Конрад. — Так что хватит болтать и смотри в оба.

— Ублюдок, устроивший бойню, замерз насмерть в Антарктиде, — не унимался Огастес. — По-моему, в этом всего лишь воплотилась высшая справедливость.

Конрад не ответил. Он думал о тех, кто остался на станции. Горничные, повар и его помощник со сломанной ногой. Три трупа. И трое туристов, один из которых — более чем необычный человек. Чего стоит только эта его просьба, больше напоминающая приказ. Конрад до сих пор не решил, будет ли ее выполнять. В конце концов, погода наладилась, над головой светит ослепительное солнце, к вечеру приедут следователи. Почему бы им не разобраться с этим делом самостоятельно?

Размеренная жизнь на станции превратилась в ад, в фильм ужасов. Три трупа — это как минимум. Четвертый, скорее всего, они найдут сейчас. И все это за… сколько? Сутки? У станции «Сириус» есть все шансы войти в историю Антарктиды. Вот только вряд ли после всего происшедшего увеличится поток туристов…

Пожалуй, при любом исходе пора обновить резюме. До пенсии осталось всего-то пять лет, Конрад надеялся провести их здесь, на спокойном месте. И вот… Впрочем, полярники — не те люди, которые раскисают перед трудностями.

— Мы его даже не увидим, — вновь возник в треске помех голос Огастеса. — Держу пари, его занесло снегом так, что…

— На десять часов подозрительный холмик, — перебил его голос Йоргенсена.

Конрад повернул голову. Он мигом сообразил, о чем говорит врач. Посреди более-менее ровной поверхности снега виднелось возвышение неправильной, неестественной формы.

— Так на что ты там готов был спорить, Огастес?

Огастес промолчал. Но даже в молчании Конрад расслышал недовольство и усмехнулся. Огастес был отличным парнем, прекрасным работником, но его цинизм временами раздражал. Конрада очень многое в последнее время раздражало. А раздражение требовало выхода. Н-да…

Три снегохода, один за другим, остановились рядом с холмом. Конрад первым надел снегоступы и подошел ближе. Рукой в перчатке смахнул снег, и показалась одна из гусениц. Снегоход Оскара лежал на боку.

— Идиот не справился с управлением, — прокомментировал Огастес.

— При таком ветре он добрался аж досюда, — сказал Конрад. — Управлял уж точно не как идиот.

— Ну давай поставим ему здесь памятник. Вот прямо на этом самом месте. Я даже знаю, что написать: «Самый лучший водитель среди серийных убийц! От благодарных выживших».

Конрад проигнорировал очередное выступление. Срываться нельзя. Сейчас — точно нельзя. Не здесь, не при Йоргенсене… Он взял лопатку и принялся откапывать снегоход. Врач хотел было присоединиться к нему, но вдруг замер.

— Доминик, — тихо сказал он, — по-моему, копать надо там.

Конрад проследил за его взглядом и увидел в десяти метрах холмик поменьше.

Бросились туда. Огастес не отставал.

— Если этот сукин сын каким-то чудом жив — я могу случайно добить его лопаткой, — предложил он.

— Не можешь, — сказал Конрад. — Злобные ублюдки вроде тебя способны убить только на войне.

— Точно, я и забыл, что ты прекрасно разбираешься в людях и никогда не взял бы на работу убийцу!

Конрад проглотил и это — хотя глаза уже подернула пелена ярости. Лопаткой он пользоваться не стал, разгребал снег руками. Это странным образом помогало унять раздражение.

Вскоре показалась ярко-красная водительская спецовка, которую Оскар надел перед тем как совершить свой безумный побег.

— Вытаскиваем? — спросил Огастес.

— Ни в коем случае! — вмешался врач. — У него может быть повреждена спина. Убирайте снег.

— Значит, если этот сукин сын жив, — пропыхтел Огастес, аккуратно освобождая неподвижное тело от снега, — нам придется пять километров переть его на носилках — вместо того чтобы кинуть через сиденье и спокойно довезти? Клянусь генератором, я люблю Оскара все больше! С каждой секундой!

Когда освободили голову Оскара, Конрад жестом велел прекратить раскопки и посмотрел на врача.

— Давай. Твой выход.

Йоргенсен стянул рукавицу и просунул ее за воротник лежащего ничком бывшего коллеги.

— Ну? — не выдержал Огастес, когда врач поднял голову. — Жив?!

Вероника пила уже вторую чашку кофе и никак не могла стряхнуть с себя сонливость. Ночка выдалась еще та, а утром Тимофей подскочил ни свет ни заря, и ей тоже пришлось вставать. Не могла позволить себе разлеживаться.

Все, кроме тех, кто уехал на поиски Оскара, опять собрались в столовой. Пришел, опираясь на костыль, даже помощник повара. Брю выглядела так, будто вовсе не сомкнула глаз за всю ночь — что, в общем, и неудивительно.

— В гробу бы я видала такой отдых, — вздохнула Вероника.

— Все-таки изначально мы ехали не отдыхать, а работать, — напомнил Тимофей.

— По-моему, мы и не отдохнули, и не поработали, — ворчала Вероника. — Впрочем, хоть сейчас наконец-то жизнь стала похожа на жизнь.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался Тимофей.

— В жизни вечно нет никакого смысла, а самые важные вещи происходят случайно, — зевнула Вероника. — Это в кино ты бы обязательно раскрыл дело, пользуясь исключительно своими гениальными мозгами. А в жизни преступник сам себя выдал и сам же себя угробил. Тоска…

— Как минимум два «живых» дела я раскрыл, пользуясь исключительно своими гениальными мозгами, — напомнил Тимофей.

— Это — статистическая погрешность, — отмахнулась Вероника. — Если хочешь мое мнение — нам нужно вернуться к архивным делам. Это спокойнее, безопаснее, и там у тебя куда больше шансов блеснуть.

— Согласен, — неожиданно покладисто отреагировал Тимофей. — Меньше эмоций, вовлеченности. Проще оценить картину, частью которой ты не являешься.

Рация, стоявшая на столе, затрещала и что-то сказала. Повар схватил ее, ответил; рация затрещала вновь. Вероника опустила взгляд на планшет, и ее глаза широко раскрылись:

— Да не может быть!

В этот раз поисковики в дверь не вошли, а влетели.

— Освободите коридор! — орал Конрад. — Вон! Все — вон отсюда!

Вероника поняла его уже по интонации, лишь постфактум прочитав перевод на экране планшета. Она отпрянула обратно в столовую, толкнув спиной Брю. Потом проем загородила массивная спина повара. Вероника лишь мельком успела увидеть что-то ярко-красное, лежащее на носилках.

Оскара унесли в медпункт, дверь захлопнули.

— Боже мой, он жив! — повторяла Брю. — Какой ужас, какой кошмар…

— Не волнуйся, — коснулась ее плеча Вероника. — Если он и жив, то вряд ли подвижен настолько, чтобы разгуливать по коридору. До нашего отъезда уж точно тебя не побеспокоит.

— Думаешь? — с опаской посмотрела на нее Брю.

— Конечно. Даже если бы он в Москве в декабре так заночевал — и то бы к утру ему было невесело. А тут… Как он вообще ухитрился выжить? — Вероника вспомнила свой недолгий поход с Оскаром от жилого блока к гаражу и содрогнулась.

В машине Тимофей негромко, чтобы не слышал Вернер, окликнул Габриэлу. Прошептал:

— Ты мне нужна.

Он всегда так говорил. Не спрашивал, есть ли у нее время и желание ему помогать. «Ты мне нужна», — и всё. Габриэла к этому давно привыкла.

— Высади нас, пожалуйста, возле дома Тима, — попросила она Вернера. — Я покажу, где он живет.

— Не задерживайся, — сказал Габриэле на прощание Вернер. — Понимаю, что играть в детективов веселее, чем делать уроки. Но, поверьте, домашние задания сами собой не рассосутся.

Он чмокнул сестру в щеку и уехал. А Габриэла повернулась к Тимофею.

— Ну?

Они стояли перед его домом.

— Мама пока не пришла, — глядя на пустую парковку, сказал Тимофей. — Нам нужно срочно узнать адрес одного человека и поговорить с ним.

— Какого еще человека?

— Господина Беренса. Того, о котором сказано в письме.

Габриэла фыркнула:

— Готова спорить на что угодно, что в одном только Мюнхене не меньше сотни господинов Беренсов! А то и тысяча. Как ты собираешься его искать?

— Есть одно соображение. — И Тимофей решительно направился к заднему крыльцу.

Тимофей смотрел в окно — но не видел за ним ни автомобилей, ни прохожих. Почему-то именно сейчас он вдруг осознал, что помнит, как вытаскивал отвертку из глазницы Штефана. И помнит, что при этом чувствовал: в тот момент казалось, что нет ничего более важного, чем вытащить ее. Хотя оказалось, что сделать это не так-то просто.

Тимофей потянул рукоять на себя, но отвертка не поддалась. Вместо этого вместе с ней, насаженная на длинное жало, приподнялась над асфальтом голова Штефана.

Его лоб и скулы были забрызганы кровью, а второй, уцелевший глаз — открыт. Голубая радужка, белок с красными прожилками. Чуть припухшие веки и редкие белесые ресницы. На Тимофея этот глаз смотрел с осуждением. Кажется, он опять что-то делал неправильно.

Тимофей положил другую ладонь Штефану на лоб. Тот был еще теплым — обычная температура человеческого тела. Если бы Тимофею в тот момент сказали, что он трогает мертвеца, он бы удивился. Все, что его действительно смущало, — отвертка. Она не должна была находиться тут. Ее просто необходимо было вытащить.

Тимофей уперся в лоб Штефана ладонью. Покачал отвертку из стороны в сторону — из-под нее потекло что-то густое и темное. Тимофей резко дернул отвертку на себя. Густое и темное брызнуло.

Не сильно, но ребро ладони он испачкал. Когда развернул руку с зажатой в ней отверткой так, чтобы можно было рассмотреть, не запачкал ли рукав, за спиной раздался истошный крик.

Кричала незнакомая женщина. Она держала в руках детский мяч.

Позади павильонов были высажены деревья и кусты, а за деревьями, на газоне, играли в подвижные игры. Мяч, должно быть, улетел в сторону. Женщина побежала за ним и увидела Тимофея.

Он отчетливо вспомнил голубое платье и рыжие волосы женщины. И то, как пронзительно она завизжала, глядя на него. Глядя на то, как капает с жала отвертки густое и темное.

А за спиной у женщины… Да, теперь Тимофей в этом не сомневался. За спиной у женщины стоял его отец.

Он встретился с сыном взглядом. И бросился бежать.

В ночь перед прибытием следователей дежурным остался сам Конрад. Он сидел в полутемной столовой — горела лишь неяркая голубоватая ночная подсветка, которую на станции прозвали «лунным светом», — и старался не думать. Не думать о том, сколько дерьма придется проглотить за ближайшие дни и недели, а скорее всего — месяцы.

Конечно, Оскара взял на работу не он. У врача был кто-то знакомый в конторе или же он дал взятку — это осталось тайной. Может быть, просто сумел уговорить — кто знает. Но виноватых будут искать. Люди должны чувствовать себя в безопасности. Люди должны верить, что система обеспечивает им эту безопасность. А следовательно, любой произошедший кошмар должен выглядеть как сбой в этой системе, как результат чьей-то халатности. Наказать виновных — и система станет еще совершеннее.

Люди не желают признавать, что, несмотря на все системы, мир — это хаос. И здесь ни в чем нельзя быть уверенным.

Кроме одного: большие начальники не подставятся сами, они найдут козла отпущения, сидящего пониже, и повесят на него всех собак. В роли этого козла Конрад уже видел себя. Мелкая начальственная должность — то, что нужно.

— Чертов Оскар, — прошептал Конрад. Этот паршивец спутал ему все карты. — Чертов Оскар…

И тут, мигнув, погас свет. Конрада окутала темнота, если не считать света настоящих луны и звезд, что пробивались через окно.

— Какого… — Конрад встал, прислушался.

Тихо. Неожиданно — совершенно тихо. Ни малейшего гула.

Генератор! Что-то не так с генератором, а их техник лежит с перерезанным горлом в погребе.

Дерьмо никогда не приходит одно.

Теоретически Конрад знал, как запустить резервный генератор. Но еще он знал, что резервный генератор означает пониженную мощность. А это, в свою очередь, значит — меньше света, меньше тепла. Меньше — всего.

Конрад вынул из кармана куртки фонарик, с которым не расставался, и, отправив бледный луч перед собой, вышел в коридор. Он миновал жилую часть — все двери были закрыты, часть из них — опечатаны им самим. Конрад старался ступать тихо, чтобы никого не разбудить. Ни эту парочку русских (девчонка снова начнет лопотать на чудовищном языке и тыкать планшетом в лицо, а парень будет задавать странные вопросы и сочинять идиотские просьбы), ни эту истеричку, которая лишилась сестры и… парня сестры (жаль девчонку, но, боже, как она любит оказываться в центре внимания со своими истериками! Как только этот несчастный Лоуренс умудрился на нее клюнуть? Совсем ведь не его типаж. Право слово, от горя у людей мутится в мозгах).

Дальше находились комнаты работников станции. Две из них — тоже запечатаны. До сих пор трудно поверить, что это — не съемки молодежного слэшера, а проклятая реальность. Та самая реальность, которая в девяноста девяти процентах случаев — скучна и наполнена рутиной. Даже здесь, в Антарктиде.

В медицинском пункте было так же темно и тихо, как везде. Хотя должен был светиться монитор сердечного ритма. Приоткрыв дверь, Конрад направил луч на этот монитор, который он сам повернул так, чтобы экран не было видно от двери.

Оскар лежал на койке, накрытый простыней. Видно было только его правую руку, мертвенно-бледную в свете фонаря. Голова скрывалась за тем самым монитором.

Конрад застыл на несколько мгновений — ему послышалось чье-то дыхание. Совсем рядом.

Тишина, которая наступила после отключения генератора, тревожила разум, заставляла его создавать фантомы. Даже здесь, в Антарктиде, человек остается социальным животным, даже здесь ему невыносима мысль об одиночестве. Тишина — пугает, пустота — убивает.

Нет, ничего. Хватит стоять здесь, пора подать питание в сеть.

Конрад пошел дальше. Он приблизился к двери с надписью «Генератор» и, посветив на замок, достал связку ключей.

Ключ не поворачивался. Конрад, нахмурившись, покрутил его туда-сюда. Что еще за новости?.. Конечно, он сам никогда сюда не заходил, это была работа техника. Но полярная станция — не то место, где могут дать кому-то дубликат ключа, который недостаточно хорошо обточили.

Конрад попробовал немного потянуть ключ на себя, потом загнал его на всю длину, не переставая крутить влево-вправо. Наконец, что-то щелкнуло, и ключ провернулся.

Слава богу… Хотя это уже, конечно, ни в какие ворота не лезет. Дух Генриха мстит бывшим коллегам за то, что они перед смертью закрыли его на складе? Сначала генератор, теперь — это. Интересно знать, что станет следующим пунктом? Откажут снегоходы?

Конрад беззвучно усмехнулся. Чрезмерное суеверие в число его пороков не входило.

Замок нужно менять. Генератор нужно чинить. Возможно, с этим сумеет справиться Огастес, но для начала нужно оценить фронт работ самому. А потом… Никто не знает, что принесет грядущий день. Может быть, они все отсюда уедут, а станцию законсервируют. Маловероятно, конечно. Быстро такие решения не принимаются. Ведь объект на полюсе — есть объект на полюсе, это не пустая пачка от сигарет, которую можно выбросить и забыть.

Конрад открыл дверь и шагнул внутрь небольшого помещения. Луч фонаря ощупал заглохший дизельный генератор.

— И чего ты вздумал капризничать? Такой большой мальчик, — пробормотал Конрад.

Здесь было не просто тепло — жарко по меркам Антарктиды. Во всяком случае, теплую одежду хотелось снять.

Конрад положил фонарь на пол так, чтобы рассеивающийся свет падал на генератор, и сделал шаг вперед. Взялся за рукоятку и рванул трос. Генератор запустился с первого раза, как будто ему не терпелось вернуться в работу.

— Ну вот и молодец, — кивнул Конрад. — Не пугай больше так папочку, ладно?

Свет померк, как будто кто-то встал между Конрадом и фонариком. Конрад резко повернулся назад. Он успел лишь заметить силуэт. А потом сильный удар отправил его в непроглядную тьму.

Вероника открыла глаза, моментально проснувшись. Сердце отчего-то тяжело колотилось. Как будто ей снился сон, до такой степени кошмарный, что улетучился из памяти сразу же, как только она пробудилась.

Вокруг было темно, как в могиле.

— Тиша? — прошептала Вероника.

Его половина кровати была пуста. Кровати на станции были узкими, номеров для молодоженов тут не подразумевалось, поэтому спать пришлось на боку, чтобы поместиться. Вероника уснула под звуки спокойного дыхания Тимофея, а теперь — теперь его не было.

Она достала смартфон из-под подушки, включила фонарик и огляделась — комната была пуста.

Ну и что тут странного или страшного? Человек вышел в туалет, это нормально!

Однако самоубеждение не сработало. Сердце все еще билось, будто предчувствуя что-то нехорошее.

Вероника встала, подошла к двери и повернула выключатель. Тот щелкнул вхолостую. Лампочка, что ли, перегорела?..

Пока Вероника думала, свет загорелся.

— Спасибо тебе, господи, за маленькие радости, — пробормотала Вероника.

Несколько секунд глаза привыкали к свету. Вероника прошлась по комнате, думая, что делать дальше. Лечь спать? Пойти искать Тимофея? Встать под дверью туалета… А может, сходить на кухню и выпить кофе?

Надо же было так некстати проснуться!

Зрачки адаптировались к новым условиям, и Вероника остановилась у стола. На нем лежал листок бумаги с аккуратно выведенными почерком Тимофея словами:

— Твою мать! — прошипела Вероника.

Ну конечно же! Как-то слишком легко Тиша в этот раз расписался в своей беспомощности. Работу он напишет по криминальному мышлению, как же!

Есть только одна причина, которая могла заставить его выйти к людям одного, запретив Веронике покидать комнату: опасность.

Вот почему так билось сердце — оно догадывалось! Ну или, если выражаться более скучным языком, — подсознание знает все.

Вероника оглядела комнату в поисках оружия. Разумеется, не нашла ничего подходящего. Тогда она просто отперла замок, открыла дверь и вышла в освещенный тусклым голубым светом коридор.

Тимофей стоял в медпункте спиной к стене, когда свет погас. Монитор, освещающий лицо лежащего на кушетке человека, умер.

Этого в планах не было. Тимофей нахмурился.

Он оставил Веронике записку, но если не будет света — вряд ли она ее прочитает. Надежда оставалась лишь на то, что Вероника даже не проснется. А Тимофей ненавидел полагаться на одну лишь надежду.

Факты. Уверенность. Вот чего ему недоставало.

Тимофей достал из кармана телефон, переведенный в беззвучный режим. Теперь, когда буря закончилась, соединение с интернетом происходило чуть быстрее. Отправить сообщение?..

Палец Тимофея замер над контактом с именем «Вероника».

Если она спит сейчас, то проснется от сигнала. Как она поступит, прочитав сообщение, — загадка. Одна лишь надежда: проснувшись, Вероника додумается написать ему.

Опять надежда… И та — неосновательная. Насколько Тимофей знал, людям не свойственно писать или звонить друг другу, когда они находятся в одном помещении. Они предпочитают искать собеседника. И, скорее всего, Вероника поступит именно так.

Даже несмотря на оставленную записку.

Пока Тимофей размышлял, свет загорелся вновь — тусклое голубое свечение. Несколько секунд спустя к нему присоединился монитор.

Если это была случайная неполадка, которую уже устранили, — значит, этим все и закончится. Значит, он ошибся. Останется дождаться утра и вернуться к себе. Спать, ждать следователей.

Если же нет…

В тишине послышался отчетливый звук — ключ с наружной стороны двери проник в замок. Тимофей затаил дыхание. Телефон беззвучно скользнул в карман.

Началось.

Замок щелкнул. Дверь отворилась без скрипа — здесь люди не терпели даже мелких неполадок, не то место, чтобы относиться к окружающей тебя обстановке спустя рукава.

Закрывать дверь вошедший не стал — планировал сразу же выйти, а вернее — выбежать.

Мимо Тимофея проскользнула тень. Человек в накинутом капюшоне, ступая на цыпочках, подошел прямиком к кушетке. Не было даже секунды колебания: рука, сжимающая нож, взметнулась и с хрустом опустилась вниз.

— Он мертв, — спокойно сказал Тимофей по-немецки.

Фигура резко развернулась. Лица так и не было видно, зато теперь сделалось ясно, что на убийце обычная толстовка с капюшоном.

— Уже был мертв, когда его привезли сюда, — уточнил Тимофей. — Я попросил Конрада солгать, потому что был уверен: ты придешь. Не позволишь Оскару забрать твои лавры. Так же, как не позволила это сделать Генриху.

Рука убийцы дернулась, нырнула под толстовку. Тимофей напрягся, увидев, что на него смотрит дуло…

Но это был не пистолет. Прежде чем Тимофей успел понять, что это, он, доверившись инстинкту, прыгнул в сторону.

Тимофею стоило немалого труда убедить Габриэлу не звонить Вернеру. Она настаивала, что полученной информацией необходимо поделиться с ним.

Габриэла обожала делиться информацией. И, судя по всему, не поняла, какое отношение имеет письмо, найденное у отца Тимофея, к смерти Штефана. Неудивительно — Тимофей это пока и сам до конца не понимал.

— Дай мне телефон Вернера, — устав от настойчивости Габриэлы, сказал он. — Завтра утром, как только мама уйдет, я ему позвоню.

Габриэла еще поохала и повозмущалась, но отстала.

Вероника вышла в столовую. Она не знала, с чего еще начать. Все всегда собирались здесь, столовая была как будто сценой в театре. Но сейчас спектакль закончился, и актеры разошлись.

Щелкнув выключателем, Вероника зажгла свет. Обошла вокруг стола. Ну и что дальше? Покричать? А может… Хм… Глупо, конечно, писать человеку, который точно находится в одном с тобой здании (Тиша ведь не покинул станцию среди ночи, чтобы еще разок посмотреть на пингвинов, ведь правда?!), но это точно будет не самая большая и не самая страшная глупость в ее жизни. Гораздо глупее было, например, согласиться ехать в Антарктиду.

Вероника вынула из кармана телефон и начала набирать сообщение: «Где тебя черти нос…»

Дописать она не успела — из коридора послышался хлопок, похожий на выстрел.

Выронив телефон, Вероника бросилась к коридору и увидела на стенах странные отблески, как будто в медпункте кто-то запустил фейерверк. Что определенно было бы слишком странно даже для Тимофея.

Но прежде чем Вероника сделала шаг туда — из дверей медпункта выскочил человек и побежал по направлению к ней. Вероника попятилась, вернулась в столовую.

Человек вбежал следом за ней и остановился. Капюшон от толстовки сбился назад, и Вероника, узнав знакомое лицо, выдохнула.

— Ты? Господи, как ты меня напугала! Что там случилось?

Брю что-то ответила, глаза ее беспокойно бегали. Вероника сообразила, что оставила планшет в комнате, а без него коммуникация обречена на провал.

— Сорян, я схожу за переводчиком. Господи, там что, взорвалось…

Она не договорила, потому что заметила деталь, которая сразу не бросилась в глаза.

Брю держала в правой руке кухонный нож. И лезвие было в крови.

Заметив, куда смотрит Вероника, Брю решилась. Она быстро, как змея, метнулась к Веронике, и та лишь успела вскрикнуть, когда лезвие ножа легло ей на горло. Брю оказалась сзади.

— Стоять тихо, — прошипела она ей в ухо на русском языке. — Ты стоять тихо.

Сигнальная ракета.

Конрад в первый же день, в числе прочих предметов, входящих в так называемый набор безопасности, выдал каждому из них по ракетнице — наказав использовать их лишь в самом крайнем случае, чтобы привлечь внимание поисковой группы.

«Или отбиться от белого медведя», — проворчала тогда Вероника.

«Белые медведи здесь не живут, — напомнила Габриэла, прочитав перевод на экране планшета. — А если выстрелишь в пингвина — выплатишь огромный штраф».

«Надеюсь, эти деньги как-то утешат семью бедолаги», — вздохнула Вероника, и Габриэла не нашлась с ответом.

Теперь Габриэла была мертва, а Тимофей знакомился с последствиями применения сигнальной ракеты в замкнутом пространстве. Медпункт наполнился едким вонючим дымом, от которого заслезились глаза. К счастью, Тимофей успел зажмуриться и отвернуться, прежде чем ракета взорвалась, ударившись в стену, и вспышка не обожгла ему сетчатку.

Он услышал быстрый топот ног и, поднявшись, побежал следом. В дыму, с едва открывающимися глазами, Тимофей спутал направления и налетел на кушетку с телом. Коснулся холодной руки мертвого Оскара, провел ладонью над его грудью.

Ножа не было.

Теперь Тимофей уже безошибочно рванулся к двери. Выскочив в коридор, успел заметить фигуру в толстовке, нырнувшую в столовую, услышал голос…

Голос Вероники.

Кашляя, Тимофей пробежал по коридору, замер в дверях.

Брюнхильда стояла посреди освещенной столовой, держа окровавленный нож у горла Вероники. Тимофею понадобилось мгновение, чтобы понять: это не ее кровь. Кровь Оскара.

Облегчение было сильным, но коротким. Тимофей попытался прикинуть, насколько велики шансы заполучить сепсис, если Брюнхильда хотя бы оцарапает этим ножом Веронику. Шансы были достаточно велики. Поэтому Тимофей сделал лишь один шаг за порог и остановился, внимательно глядя в глаза Брюнхильде.

В глазах безошибочно читалась паника. И Тимофей решился сделать первый ход сам.

— На что ты надеялась? — спросил он. — И на что надеешься сейчас?

— Отстань от меня! — взвизгнула Брюнхильда, и правая рука ее дрогнула.

Плохая стратегия. Будущее пугает эту психопатку до истерики. Значит, нужно обратиться к прошлому. Нужно выиграть время, чтобы у нее устала рука, чтобы она ослабила хватку.

— Идея с отверткой была отличной, — сказал Тимофей. — Я, правда, не очень понял, какой в этом был практический смысл. Но исключительно в эмоциональном плане…

Брюнхильда криво усмехнулась:

— Практический смысл был — заткнуть Габ. Она вычислила меня. Сразу же, как только приняла всерьез мою ситуацию! — В голосе отчетливо слышалась обида, которой не сумела смыть даже кровь. — Если бы вы узнали, что это я… Если бы узнали мама, Вернер… Я не могла этого допустить! А отвертка мне просто попала под руку. Я увидела ее, когда заглянула в кладовку. И сразу вспомнила ту историю из детства. Эта дрянь Габ мне тогда ничего не рассказывала — о нет, Брю, ты еще слишком маленькая! Хотя ей самой было всего-то тринадцать. И я, между прочим, прекрасно все знала! Я подслушивала за дверями гостиной, как Габриэла разговаривает с родителями и Вернером. Мне нравилось все про всех знать. Я знала даже, что Габриэла в тебя втюрилась — еще тогда, в детстве. И когда я увидела отвертку, мне показалось, что это будет забавно. В первую очередь — для тебя.

— И как же Габриэла додумалась, что анонимщик — ты? — склонил голову Тимофей.

Лицо Брюнхильды помрачнело, и Тимофей понял, что опять просчитался. Нельзя было отмечать даже мимоходом интеллектуальное преимущество Габриэлы. Он поспешил добавить:

— Я понял лишь, что это должно быть что-то такое, о чем Габриэла знала как член вашей семьи. Ей просто повезло.

— Конечно, повезло! — воскликнула Брюнхильда. — Ей постоянно везло, всегда! Я допустила ошибку в письме. Это дурацкое правило…

— Перепутаны местами дательный и винительный падеж? — оживился Тимофей. — Die Schwester zeigte einen sicheren Ort der Hure. Ну конечно, мне это сразу показалось странным. Но я не знал, что это — твоя характерная ошибка.

— Конечно. Тебе-то откуда знать? Но… — Брюнхильда нахмурилась. — Как же ты меня вычислил?

— Это было очень непросто. Генрих Вайс, оказавшийся на станции, — удивительное стечение обстоятельств. Я бы сказал, невероятное. И — тот редкий случай, когда это именно стечение обстоятельств. Ты говоришь, что Габриэле всегда везло. Однако Генрих Вайс — твое везение. То самое совпадение, вероятность которого — один шанс на миллион. И ты допустила, пожалуй, всего одну ошибку, которая навела меня на подозрения.

— Какую? — Брюнхильда смотрела на него широко раскрытыми безумными глазами.

В коридоре послышались шаги и голоса. Брюнхильда напряглась. Тимофей потянулся к карману.

— Нет! — крикнула она.

— Я просто достану телефон.

— Зачем?

— Хочу включить песню.

Брюнхильда замолчала. Тимофей вытащил телефон, разблокировал экран и запустил SoundCloud.

Музыка звучала тихо; для того, чтобы разобрать слова, нужно было прислушиваться. Но Брюнхильда не могла не узнать собственной песни.

— Красивая лирика, насколько я могу судить, — сказал Тимофей. — Ты поешь на английском, акцент минимален. Следовательно, ты знаешь английский язык, и знаешь его превосходно. А с учетом того, что ты поприветствовала меня при первой встрече на неплохом русском, я могу заключить, что способности к языкам у тебя гораздо выше средних. Ты прекрасно схватываешь мелодику чужой речи. Музыкальный слух здесь играет важную роль.

Брюнхильда расслабилась от похвалы, но рука с ножом тут же вновь дернулась вверх, как только за спиной у Тимофея началось движение.

— Какого хрена тут… — начал было знакомым голосом повар.

— Убирайтесь! — взвизгнула Брюнхильда. — Вон отсюда, все, иначе я перережу ей горло!

— Твою сраную мать, — пробормотал Огастес.

Женский голос — кто-то из горничных — ахнул.

— Она просит вас уйти, — не оборачиваясь, спокойно сказал Тимофей. — Сделайте, как она говорит. — Спиной он почувствовал, что люди подчинились. И добавил: — Конрад, полагаю, в генераторной. Ему, возможно, нужен врач.

В коридоре послышалось неразборчивое ругательство, потом шаги. Тимофей вновь сконцентрировался на Брюнхильде.

— Ты сказала Веронике, что Лоуренс и Габриэла ссорились на английском и ты ничего не поняла. Это — ложь. Но поначалу я думал лишь, что ты просто не хочешь рассказывать о причине ссоры. Мой просчет. Я был сам не свой после того, как увидел Габриэлу с отверткой в глазу.

— Какой же ты умный, — прошептала Брюнхильда, и на глаза ее навернулись слезы. — Я так хотела с тобой познакомиться! А она… Она все гребла под себя! Всю жизнь все доставалось ей, понимаешь?! Ей и только ей! А ко мне все относились как к маленькому неразумному ребенку. Дарили сладости, игрушки. Как будто я — никто! Как будто никогда и ничего не смогу добиться.

— Понимаю, — кивнул Тимофей.

— Нет, ты не можешь этого понять! — Брюнхильда переходила от тихого плача к буйной истерике мгновенно.

— Я прекрасно понимаю тебя, Брюнхильда.

— Ненавижу это имя! Меня даже назвали по-идиотски, совсем не так, как Габриэлу!

— Брю?

— Да. Лучше — Брю.

— Хорошо, Брю. Ты всю жизнь была в тени своей сестры. Тебе хотелось, чтобы на тебя обратили внимание. Хотелось почувствовать себя главной героиней. Ты написала сама себе первое письмо, получила результат. Однако тебе хотелось большего. Хотелось, чтобы о тебе говорили все, весь мир. Тем более что ты этого заслуживала. История с анонимками должна была стать просто толчком, верно? А потом все, весь мир узнал бы, что у тебя есть отличная песня. И ты стала бы звездой. Ты стала бы намного более популярной, чем Габриэла!

Брюнхильда молча смотрела на Тимофея. Она тяжело дышала, ее глаза были широко раскрыты, и лезвие ножа немного приопустилось. Вероника сглотнула.

— Однако твоя семья посчитала нужным замолчать это дело, — будто ничего не заметив, продолжил Тимофей. — Они не допустили огласки. Думали, что тем самым защищают тебя от еще большего стресса. Ни слова не просочилось в прессу. Даже в интернете никто не узнал…

— В интернете была одна публикация! — воскликнула Брю. — Я хотела выступить с опровержением, но…

— Но тебе не дали и этого, — кивнул Тимофей. — Увезли на край света, в Антарктиду. И только здесь ты поняла одну чрезвычайно важную вещь: жертва никогда не бывает популярной, если только она не была популярной до того, как стала жертвой. Все знают имя Джека Потрошителя. Но имена убитых им девушек назовет, может, один человек на сотню тысяч.

Нож дрогнул. Брюнхильда начала забывать про него, все ее внимание сосредоточивалось на разговоре.

— Ты поняла, что так навсегда и останешься в тени, — тем же ровным голосом продолжил Тимофей. — После гибели Габриэлы всё, о чем будут говорить люди, — смерть Габриэлы. Неважно, что вас с ней якобы перепутали, — о тебе никто даже не вспомнит. А Генрих Вайс, напротив, обретет всемирную известность как сумасшедший убийца, настигший свою жертву аж в Антарктиде. Я склонен предположить, что эту мысль подал тебе Лоуренс. И ты не выдержала. Той же ночью, как только Лоуренс заснул, пошла и зарезала Генриха. Ты не хотела проигрывать. Но как выиграть — не знала. Ты ведь не убийца по натуре, Брю! Вовсе не убийца. Просто девушка, которой не везло. И ты не знала, что случится после того, как перережешь сонную артерию. Хотя в кино не просто так убийца стоит позади жертвы. Кино снимают люди, которые знают, где нужно стоять. Ты этого не знала — и вся перепачкалась в крови.

Брю вздрогнула. Прошептала:

— Я… Я не хотела убивать Лоуренса! Он сам во всем виноват! Моя пижама — да. Она… Она испачкалась. На меня плеснуло — на руки, на грудь, даже на штаны! Я не думала, что будет так много. С Габриэлой… было не так. Там все получилось аккуратно. Я испачкала только руки — и то не сильно, тут же вытерла их о снег и присыпала следы. А там, с Генрихом… Когда я увидела, на что похожа моя пижама, до смерти испугалась. К своей комнате бежала так быстро, как никогда в жизни не бегала, — боялась, что кто-нибудь случайно выглянет в коридор. Я хотела убрать пижаму в пакет и спрятать в чемодан. А потом, когда мы вернемся, выбросить. Лоуренс спал. Чемодан стоял рядом с кроватью — в этих дурацких комнатах так тесно! Я потянула чемодан на себя, но руки у меня дрожали. И чемодан опрокинулся на пол. Ужасно громко, мне показалось, что сейчас проснутся все, кто есть на станции… И Лоуренс зашевелился. Я… Я не могла этого допустить.

— Не могла допустить, чтобы он увидел кровь на твоей одежде? Конечно, не могла. И тебе пришлось всадить Лоуренсу в спину нож — чтобы не объяснять ему, откуда кровь. А Оскару не повезло прибежать на твой крик слишком быстро…

— Как… Как ты догадался?! — прошептала Брюнхильда.

— Логика, — пожал плечами Тимофей. — Объективно, в том, чтобы убивать Лоуренса, не было никакого смысла. У тебя ведь не получилось выставить его убийцей. Более того, Лоуренс сам пришел к тебе. К тебе пришел парень Габриэлы! Это был твой триумф над сестрой. Но триумфально сдаваться властям ты не хотела, поэтому Лоуренсом пришлось пожертвовать. И тут вдруг вмешался Оскар, спутав тебе все карты. Очень уж удачно он подвернулся под руку, чтобы оказаться подозреваемым. Защищать Оскара ты не могла, потому что сама же опрометчиво описала ситуацию так, что подумать можно было только на него. И родилась выдуманная история про то, как он домогался тебя в школе. Наверное, если бы ты узнала, что Оскар погиб при попытке к бегству, ты бы успокоилась. Но ты услышала, что он жив, что я собираюсь посвятить ему работу, и все вернулось к началу: нельзя было позволить Оскару стать известным и затмить тебя. — Тимофей улыбнулся. — Знаешь, тебя даже нельзя осуждать за то, что ты сделала. Ведь ты же убивала… убийц.

Рот Брюнхильды приоткрылся. Она была поражена в самое сердце, потому что Тимофей угадал.

И тогда он тихим и спокойным голосом произнес два слова на русском:

— Вероника, сейчас.

В глазах Вероники сверкнула отчаянная решимость бороться за свою жизнь. А остальное сделали инстинкты, вбитые на курсах самообороны. Она схватила руку с ножом и что есть силы оттянула ее от себя. Затылком ударила Брюнхильду в лицо. Тут же наклонилась вперед, вцепилась зубами в запястье Брю. И — заключительным аккордом — ударила ногой назад, в пах.

Нож упал на пол. Брю со сдавленным криком согнулась в три погибели, а Вероника одним прыжком переместилась за спину Тимофею. Вцепилась в его плечи и только теперь начала дрожать. Так сильно, как будто к ней подключили переменный ток.

Брюнхильда упала на колени, потянулась к ножу. Тимофей дернулся в ее сторону, но ему помешала Вероника, буквально повисшая на шее.

В тот миг, когда пальцы Брюнхильды коснулись ножа, на них опустилась нога в теплом носке. Брюнхильда завизжала.

— Нет-нет, хватит с тебя, тварь полоумная! — прорычал Огастес, заламывая ей руки за спину. — Эй! Дай веревку.

— Откуда у меня веревка? — спросил замерший в проеме повар.

— Да твою мать! Дай что-нибудь. Посмотри в инструментах, там должны быть пластиковые стяжки.

Повар, сопя, уто`пал на поиски стяжек. А Огастес, прижимая коленом Брюнхильду к полу, поднял взгляд на Тимофея:

— А я ведь говорил! И не только я. Те, кто здесь работает, с ума не сходят и людей не валят. А вот вы, больные на голову мажоры…

— Да, — сказал Тимофей, глядя на корчившуюся под нажимом Огастеса Брю. — Мы. Больные на голову мажоры.

В этот раз убежать отец не пытался. Поначалу, увидев следователя, идущего рядом с Тимофеем, вскочил:

— Ты еще кто?! Что тебе надо от моего… — и осекся.

Полицейская форма на парне, который вошел в гостиную вслед за ними, говорила, видимо, сама за себя. А следователь был одет в штатское.

— Капитан Дитрих Биккель, — объявил следователь, привычным жестом вынимая из внутреннего кармана удостоверение. — Господин Бурлакофф?

— Да. Я… — Отец как-то мгновенно сник. Как будто стал ниже ростом.

— Вы арестованы по подозрению в попытке шантажа.

Отец перевел взгляд на маму. Он всегда так делал, когда не понимал чужую речь.

А мама смертельно побледнела и застыла. Даже слеза, катящаяся по ее щеке, замерла — будто враз замерзла.

— Он говорит, что ты арестован за попытку шантажа, — сказал отцу по-русски Тимофей. — Это ведь ты писал письма Штефану?

— Тихо! — Следователь предостерегающе поднял руку. — Вы не можете в присутствии представителя органов правопорядка разговаривать на языке, которого я не понимаю. Это может быть расценено как попытка ввести следствие в заблуждение… Фрау. — Он повернулся к маме. — Верно ли я помню, что вы говорите на обоих языках? Сможете выступить в качестве переводчика? Или же предпочтете проследовать в участок — где переводчик будет предоставлен вам и вашему бывшему супругу в официальном порядке?

— Мне?! — Мама мгновенно вышла из оцепенения. — Меня — в участок? Но почему — меня?

— Она ни при чем! — вмешался отец. На такие простые слова его знания языка хватало. — Это все я! Я один виноват.

— Что ж, излагайте вашу версию. — Следователь огляделся, придвинул к себе кресло. — Разрешите присесть, фрау?

— Да-да, — пробормотала мама. — Конечно. — Теперь она смотрела на Тимофея.

Со знакомым выражением лица — в ожидании неприятностей.

Отец смотрел иначе. Отчаянно-обреченно. Так мог бы смотреть человек, услышавший от врача подтверждение смертельного диагноза. Теперь уж — точно всё.

И в то же время в его взгляде читалось облегчение. Муки неизвестности закончились. Надежды не осталось — но не осталось и выматывающего душу ожидания.

— Это я убил Штефана, — сказал отец.

Мама сидела за кухонным столом перед наполовину пустой бутылкой вина. Пальцы сжимали ножку грязного захватанного бокала. Все жалюзи на окнах были опущены, свет не горел, и лицо мамы тонуло в тенях. Одна полоска жалюзи погнулась, и через нее проникал тонкий луч, слегка расширяющийся к столу, отражающийся от бутылки и бокала.

Тимофей стоял напротив мамы, как провинившийся школьник перед директором.

— Вы с Габриэлой так хорошо дружили в детстве, — пробормотала мама.

— Теперь она мертва, — сказал Тимофей.

Из теней появилась вторая рука и, взяв бутылку, наполнила бокал до краев. Тимофей молча наблюдал за этим, лицо его не выражало никаких эмоций. Однако он вспоминал почти такой же бокал на далекой станции в Антарктиде.

Мать сделала глоток и, поставив бокал, вздохнула.

— Одна — мертва, вторая — сядет в тюрьму…

— Сомневаюсь. Ярко выраженное гистрионическое расстройство личности. Брюнхильду будут лечить.

— Какая разница… — прошептала мать. — Какая, черт подери, теперь разница…

Тимофей опустил взгляд.

— Почему ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься? — Шепот превратился в шипение.

— Я не убивал Габриэлу. И не имею никакого отношения к болезни ее сестры.

— Ты и тогда говорил то же самое!

— И тогда я тоже никого не убил! — резко поднял голову Тимофей.

— Ну конечно! — Бокал задрожал в крепко сжатой руке, и вино заплескалось внутри. — Ты никогда ни в чем не виноват! Просто каждый раз, как только у меня появляется хоть крохотный шанс наладить свою жизнь, — появляешься ты. И все летит в бездну!

— Для того чтобы наладить свою жизнь, нужно было работать и трезво оценивать свои силы, — сказал Тимофей. — Я буду помогать тебе деньгами. Но тебе придется продать этот дом и переехать в район подешевле. А лучше бы вернуться в Россию.

— Что? — Рука с бокалом перестала дрожать. — Вернуться? Чтобы все плевали мне в глаза? Смотрели как на несчастную идиотку, которая за границей ничего не смогла добиться и вернулась несолоно хлебавши?!

— Некому будет смотреть на тебя так. Прошло почти пятнадцать лет. В России у тебя нет уже никого, кроме меня.

— Да… Только ты. И ты будешь смотреть на меня, как инопланетный хирург. Ты не смотришь. Ты… препарируешь. — В несколько больших глотков мать опустошила бокал и поставила его на стол. — Зачем ты явился? Хочешь разрезать мне голову и посмотреть, как работает мой мозг?

— Хочу забрать свои вещи.

— Ну так забирай. И уезжай немедленно.

Тимофей сделал шаг к лестнице на второй этаж, но остановился. Повернул голову к матери.

— Ты ведь сама меня пригласила…

— Убирайся прочь!

Тимофей опустил голову и медленно начал подниматься наверх.

Первое время после развода родители Тимофея не общались. С Тимофеем отец тоже не виделся — хотя формально имел на это право.

— Почему? — спросил следователь.

Отец говорил торопливо, словно спешил поскорее выговориться — пока не прошел запал. Ломаный немецкий язык в его исполнении чудовищно мешался с русским. В сложных случаях на помощь приходила мама. Она то и дело всхлипывала, пыталась дополнять рассказ отца подробностями. Но следователь эти попытки пресекал.

— Почему вы не общались с сыном? Вы находились в ссоре?

— Нет. Разве можно поссориться — с ним? — Отец кивнул на Тимофея и горько засмеялся. — Просто… Парень тут вроде прижился. В приличной школе учится. А я — кто? Простой слесарь. О чем мне с ним говорить? Рассказывать, как унитазы чиню?

— У вас есть проблемы с алкоголем?

— Нет у меня проблем. Выпиваю иногда — ну так а кто не выпивает?

— Ясно. Продолжайте.

— Ну и как-то случилось, что мне деньги понадобились. За квартиру задолжал… еще там, по мелочи. Да и вообще домой хотел вернуться! Опостылело мне тут. А дома, известное дело, стены и те кормят…

— Стены? — удивился следователь.

— Поговорка, — объяснила мама Тимофея.

— Ясно. Дальше?

— А что — дальше? Где их взять-то, деньги? Вокруг соседи — такие же нищеброды… Ну я и поехал к Лене. Подкараулил возле работы, когда выходила. Она меня выручила. Ну, и разговорились. — Отец посмотрел на маму.

— Я в тот период находилась в крайне взвинченном состоянии, — поспешно сказала мама. — Мне казалось, что Штефан что-то от меня скрывает. Поделиться мне было не с кем — с подругами о таких вещах не разговаривают, а встреча с бывшим мужем спровоцировала на откровенность.

— Какого рода откровенность?

— Я сказала, что, как мне кажется, у Штефана есть от меня какие-то секреты.

Мама посмотрела на отца. Так, будто они находились на теннисной площадке и она подала мяч максимально удобно для того, чтобы отец его взял.

И он взял. Заученно проговорил:

— Я стал следить за Штефаном. Делать мне особо нечего, времени полно. И я узнал, что он ворует у своей компании деньги.

— Как именно вы это выяснили?

— Ну как… — Отец неуверенно посмотрел на маму. — Узнал, да и все! Какое вам дело?

— Мне есть дело до всего. Повторяю вопрос: каким образом вам удалось узнать, что господин Майер утаивает от компании часть дохода?

— Геннадий не знал этого доподлинно, — вмешалась мама. — Это было просто его предположение, понимаете? А для того чтобы проверить предположение, он написал Штефану первое письмо.

— Фрау Бурлакофф! — Следователь хлопнул ладонью по столу. — Я спрашивал не вас! Прошу отвечать лишь на те вопросы, которые адресованы вам.

— Конечно. Извините. Я всего лишь хочу помочь.

— Да-да. Именно так я и подумал… Вы ведь понимаете, что мы будем проверять всю информацию, которую сейчас получим? — Следователь снова посмотрел на отца.

— Понимаю, — буркнул тот. — Не понимаю зачем. Я вам — чистосердечное признание, а вы меня — проверять…

— Такова суть нашей работы. Продолжайте. Итак, вы узнали, что господин Майер занимается хищениями.

— Ну да! И написал ему письмо. Что, дескать, не заплатишь — твое начальство все узнает.

— Письмо выглядело так? — Следователь достал из папки конверт, переданный ему Тимофеем.

— Так, — убито кивнул отец.

— Это писали лично вы? — Следователь развернул лист.

— Да. Лично я! Кто еще-то?

— Письмо распечатано на принтере. У вас дома есть и компьютер, и принтер?

— Нету. — Отец виновато взглянул на маму. — У соседа есть! То есть был. Не у нынешнего моего соседа, а у другого, который переехал давно…

— Ясно. — Следователь оглянулся на помощника, что-то ему негромко сказал. Тот сделал запись в блокноте. — Итак, вы написали господину Майеру письмо с требованием выкупа и получили деньги. Верно?

— Верно.

— И какую сумму вы назначили в качестве выкупа?.. Каким образом передавали письма господину Майеру?.. Он платил вам наличными?.. Сколько всего писем вы отправили?..

Тимофею было физически неприятно слушать, как отец врет.

Дураку понятно, что генератор идеи с шантажом — мама. Ни о каких «просто догадался» тут и речи быть не может. Мама доподлинно знала о хищениях, она ведь работала вместе со Штефаном. Она — тот человек, который без особых усилий мог заметить «лишние» поступления денег на счет Штефана. Ей ничего не стоило составить на немецком языке письмо и распечатать его.

Мозг и разработчик операции — мама. А все, что делал отец, — простая грязная работа. Он передавал Штефану письма и получал от него деньги. Собственно, всё.

Это понимали все находящиеся в гостиной — за исключением разве что помощника следователя, в чей круг профессиональных обязанностей такого рода понимание не входило. И все понимали, что все это понимают. Но тем не менее следователь продолжал с серьезным видом слушать отца. В очередной раз кивнул:

— Ясно. Но последнее письмо, вот это, вы господину Майеру не отправили. Почему?

Отец снова взглянул на маму — словно ожидая подсказки.

— Потому что Штефан, видимо, начал о чем-то догадываться, — немедленно вмешалась мама. — Геннадий выпил и позвонил мне. Штефан случайно услышал наш разговор и сделал для себя какие-то выводы.

— А вы с господином Бурлакофф регулярно общались?

— О нет, что вы! Очень редко. И я, разумеется, понятия не имела о шантаже! Когда Геннадий сказал, что у него появились деньги и он готов вернуть мне долг, очень удивилась. Я сказала, что мне неудобно с ним разговаривать, повесила трубку. Но он позвонил снова и пригрозил, что, если не выслушаю его, позвонит Штефану. Он был очень настойчив.

— Выпивши был, — пояснил отец. — Тимку захотел увидеть. Все ж таки наконец деньги у меня появились. Мог бы с родным сыном сходить куда-нибудь.

Мама кивнула:

— Геннадий просил о встрече с сыном. Я сказала, что в ближайшие выходные никак не получится, Штефан обещал мальчику в субботу парк аттракционов. Кроме того, мне необходимо было подготовить Тима к встрече с отцом. Они очень давно не виделись, Тим даже не представлял, какой образ жизни ведет его отец. Я оберегала ребенка, как могла. А Штефан услышал наш разговор. Спросил, с кем я разговариваю.

— И вы сказали ему правду?

— Нет, конечно! Как я могла сказать правду? Штефан не знал, что я общаюсь с бывшим мужем, и вряд ли одобрил бы это. Ревность, все такое прочее… Ну, вы меня понимаете. — Мама посмотрела на следователя.

— Не уверен, — буркнул тот. — Итак, правду вы господину Майеру не сказали. А что сказали?

— Уже не помню. Как-то выкрутилась. Но Штефан, вероятно, что-то заподозрил.

— Так и есть. Заподозрил, — кивнул следователь. — Он заказал в банке выписку с вашей карты. Вот эту, — протянул он маме лист с распечаткой, которую сделал Тимофей.

— Выписку? — У мамы округлились глаза. Она взяла лист. Уставилась в строки, подчеркнутые желтым. — Но… Как же? Это ведь моя карта? Почему банк предоставил Штефану эту информацию?

— Карта — безусловно, ваша. Но оформлял ее господин Майер — в качестве дополнительной к своей, насколько я понимаю, в том же банке — чтобы получить скидку за обслуживание. Он в любой момент мог заказать перечень ваших транзакций — что, собственно, и сделал.

— А как вы об этом узнали? Откуда у вас…

Следователь даже не моргнул.

— У нас свои источники информации, фрау. Итак, господин Майер заподозрил вас в том, что вы встречаетесь с бывшим мужем…

— Мы не встречались! Это было всего один раз!

— Хорошо. Что вы один раз встречались с бывшим мужем. И довольно скоро, получив выписку, господин Майер убедился в том, что он прав. Что было дальше? Господин Майер сказал вам о своих подозрениях?

— Нет. Он ничего мне не сказал. Геннадий звонил в четверг, а в субботу Штефан должен был отвести Тима в парк аттракционов, потому что я затеяла уборку. Пригласила специальную службу, чтобы помыли окна и почистили мебель. — В глазах у мамы снова заблестели слезы. Она провела ладонью по поверхности дивана. — Вот эту…

— Успокойтесь, фрау. — Следователь повернулся к помощнику. — Принеси воды… Вы заметили что-нибудь необычное в поведении господина Майера?

— Вы уже спрашивали. Нет. Все было как обычно. Они с Тимом собрались и ушли в парк.

— А как вы думаете, почему господин Майер не сказал вам о своих подозрениях?

— Представления не имею. Вероятно, потому, что сам был в них не до конца уверен. Штефан никогда не спешил с выводами.

— Возможно… Дальше?

— А дальше я ничего не знаю. В парке меня не было. — Мама посмотрела на отца.

— В парке, насколько понимаю, были вы, господин Бурлакофф? — Следователь повернулся к отцу.

— Был.

— Что вы там делали?

— Хотел поговорить с сыном.

Теперь следователь повернулся к Тимофею.

— Как давно ты в последний раз общался с отцом?

— Полтора года назад. Перед тем, как он ушел.

— А больше не разговаривал?

— Нет.

— Правильно ли я понимаю, господин Бурлакофф? Вы полтора года обходились без бесед с сыном, а потом вдруг решили поговорить?

— Решил, — упрямо объявил отец.

— И как же вы планировали это осуществить? Парк аттракционов — огромный. Несколько гектаров.

— Я знал, куда они пойдут.

— Вот как? Кто же вам об этом сказал?

— Никто не говорил. Я сам понял. Тимке все эти карусели на хрен не сдались. А колесо — здоровенное, отовсюду видать. И я, как его увидел, так и подумал, что если он куда и согласится пойти, то на него. Верно говорю, Тимка?

Отец посмотрел на Тимофея. И вдруг улыбнулся ему — прежней улыбкой.

Той, которая в последний раз появлялась у него на лице очень давно, еще в прошлой жизни. Жизни, где Тимофей не страдал припадками. Давным-давно — до сих пор ему казалось, что ту жизнь он успел позабыть…

— Это верно, Тим? — выдернул из воспоминаний голос следователя. — Ты действительно не пошел бы ни на какой другой аттракцион?

— Да. — Голос у него почему-то осип. — Верно.

— Хорошо. Продолжайте, господин Бурлакофф.

— А чего продолжать? Я сел возле колеса на скамейку, стал ждать. Через час где-то смотрю — идут. Я и не удивился даже. Сперва хотел сразу к ним подойти, а потом растерялся. Все ж таки давно не виделись, Тимка вырос — не узнать. — Отец снова ему улыбнулся. — Думаю, лучше после подойду. Когда слезут. А я как раз в себя приду маленько. Разнервничался сильно…

— И, чтобы успокоить нервы, выпили?

Отец отвел взгляд.

— То — потом уже…

— Ясно. Дальше?

— Дальше гляжу — Тимку трясут на металлоискателе. И отвертку у него эта баба отобрала — ту, которую я подарил. Отдала Штефану, Тимка на колесо пошел. А Штефан на лавку сел. А я краем уха-то слышал, что Тимка аж три круга кататься будет. Думаю, как раз успею — успокоиться. Ну и отошел.

— Успокаивались в пивной?

— Да какая там пивная! Ларек обычный.

— Ясно. Дальше?

— А дальше, когда обратно шел, смотрю — Штефан на лавке сидит и отвертку в руках крутит. С таким видом, будто это зараза какая. Будто Тимка ее на помойке подобрал! А потом смотрю — встал и правда к урне потопал. Выбрасывать, не иначе. Я ему и говорю: «Стой!»

— Вы были знакомы лично? Господин Майер вас узнал?

— Были… Узнал. Аж позеленел со злости. Я говорю, давай отойдем. Не нужно, говорю, чтобы Тимка нас с тобой с колеса увидал. Вон туда пойдем, за ларьки… Ну, и двинул. А Штефан — за мной. Молча, ни слова не сказал. Я еще удивился — думал, раскудахтается. Орать начнет, что полицию вызовет. А он просто пошел. Теперь-то уж я понимаю почему.

— И почему же?

— Да потому что, видать, в башке уже щелкнуло — кто ему письма шлет. А ему оно надо — орать про них на всю улицу? Чтоб про эти его делишки полиция узнала? Вот он и пошел за мной, чтобы по-тихому поговорить.

— Поговорили?

Отец отвел глаза.

— Можно сказать и так. Говорил-то он в основном. Я по-вашему плохо умею. Сами видите.

— Слышу, — поправил следователь. — И что же говорил господин Майер?

Отец покосился на маму.

— Сказал, что он обо всем догадался. Знает, что письма получает от меня и что больше платить не будет. Он уже уничтожил все документы, которые подтверждают хищения, и ни налоговая, ни полиция ничего не найдут.

— Блеф, — отрезал следователь. — Майер ничего не успел скрыть.

— Ну я-то этого не знал. А он сказал, что, если вздумаю на него заявить, меня посадят за ложные обвинения. Кто он — и кто я? Он — преуспевающий топ-менеджер, а я — алкоголик из арабского квартала.

— Вы что-то на это отвечали?

— Нет. Я понимал-то не всё, куда уж отвечать. Ну и обалдел, конечно: не думал, что он догадается. А Штефан на меня глядел и все больше бесился. Раскраснелся, глаза выпучил. «Если, — говорит, — ты думаешь, что я тратил эти деньги на себя, — вспомни, кто кормит твою бывшую жену и твоего сына! Ты знаешь, сколько стоит обучение в школе, где учится Тим?! И сколько денег мне приходится перечислять на так называемую благотворительность — для того, чтобы его там держали? Знаешь, сколько я плачу по кредиту — за дом, в котором живет твоя семья?! Елена работает операционисткой и выше не поднимется, эмигрантке не позволят этого сделать. При ее жалованье ей не по карману даже салоны красоты, в которых бывает! А мне стоит только пальцем шевельнуть, как ты сядешь в тюрьму сам и потянешь за собой ее! Твоего сына упекут в психушку, там по нему давно плачут. То, что Тим учится в приличной школе, то, что ему позволяют общаться с нормальными детьми, — моя заслуга! Только моя! Что тебе нужно?! Для чего ты звонишь Елене? Зачем притащился сюда? У тебя появились деньги — мои деньги! — и ты решил поиграть с сыном в доброго папашу? Не позволю! Забирай это дерьмо и проваливай! Забудь про Елену и Тима навсегда!» И отвертку мне швырнул.

Отец замолчал.

— Дальше, — сказал следователь.

— А дальше — как в тумане всё. У меня со злости в глазах потемнело. Пока он орал, я еще держался. А как швырнул… Это ж… подарок был. Понимаете? — Отец поднял голову. — Память. Тимке, от деда… А он глазищи свои поганые выпучил, визжит — аж слюни летят. И так-то противно было слушать — про семью мою. Про психушку… Я и без того едва держался. А он — еще и швырнул. Понимаете?

— Пытаюсь. Что было дальше?

— Дальше я — будто не сам… Знаю, что не поверите, но уж как есть. Будто кто другой моей рукой замахнулся. И отвертку — в глаз его поганый. По самую рукоять.

— Господин Майер кричал?

— Нет. Не пикнул даже. На меня валиться начал, я оттолкнул. Мерзко было… Он на спину упал.

Следователь снова обернулся к помощнику, что-то сказал. Тот кивнул, записывая.

— Дальше?

— А что — дальше? Куда уж дальше-то?

— Отвечайте на вопросы, господин Бурлакофф. В момент совершения убийства кровь господина Майера попала вам на руки? На одежду?

— Попала. Но на мне толстовка была черная, на ней не видать. А руки я в карманы толстовки засунул, об них и вытер кое-как.

— Где сейчас эта толстовка?

— Выбросил. Как до своего квартала добрался, так и запихал в мусорный бак.

— Кто-нибудь видел, как вы покидали место преступления? Куда вы направились после того, как поняли, что господин Майер мертв?

— Сперва было обратно пошел — между ларьками. И вдруг увидел, как сквозь толпу Тимка пробирается. — Отец виновато посмотрел на Тимофея. — Ну я и бросился назад. Думаю — меня-то он не видел! Знать не знает, что я тут был. А к Штефану — да мало ли какая шпана привязалась…

— Шпана — с вашей отверткой?

— Ну, отвертка-то у Штефана была. Может, отобрали… Да я тогда и не подумал об этом. Увидал Тимку — да в другую сторону кинулся. Там, позади ларьков, деревья, к ним и побежал. Смотрю — навстречу баба какая-то несется, мяч догоняет. Ну, я остановился — так, чтоб она меня не увидела. За деревом спрятался. А мяч дальше покатился, прямо… Ну, туда. — Отец махнул рукой.

— К месту преступления?

— Ну. Я обернулся — и аж волосы зашевелились. Тимка, вместо того чтобы убежать, над трупом стоит на коленках! Отвертку вытащить пытается. Баба та, с мячом, увидала его да как заорет.

— А вы?

— А я… ушел.

— Эта женщина с мячом вас видела?

— Нет.

— А кто-нибудь еще?

— Тоже нет.

— Вы отдавали себе отчет, что обвинения в убийстве предъявят вашему сыну?

— Нет, — твердо сказал отец. — Тимке — тринадцать лет! Как ему можно чего предъявлять?

— Вам прекрасно известно, что Тим подвержен припадкам. Отвертка принадлежала ему. Свидетельница увидела его стоящим над трупом, выдергивающим отвертку из глазницы… По-вашему, этого мало для предъявления обвинений?

— Да потом-то я понял. — Отец опустил голову. — А сперва — не знал же ничего! Не думал, что на Тимку повесят… Где ж это видано — ребенку такое выкатывать?

— То есть, по-вашему, совершить средь бела дня хладнокровное убийство и покинуть место преступления — в порядке вещей. А предъявление обвинений несовершеннолетнему…

— Я себя не оправдываю. Моя жизнь — один черт пропащая. А сына в обиду не дам!

— Вы общались с фрау Бурлакофф?

— Нет.

— А как же узнали, что Тима обвиняют?

— Догадался.

— Снова — догадались?

— Да! — с вызовом подтвердил отец. — И сюда пришел, чтобы с Тимкой поговорить. Рассказать ему все — перед тем, как к вам идти каяться. Понимал же, что после уж не выпустите… Пришел — а тут Лена плачет. Пропал, говорит, пацан неизвестно куда.

— То есть после беседы с Тимом вы собирались явиться с повинной?

— Конечно. Неужто сыну за меня отдуваться?

— Вашему сыну ничего не грозило. Вероятнее всего, ему даже не предъявили бы обвинение.

— Да какая разница, предъявили — не предъявили? Если все кругом орут, что это он виноват. Ты ни при чем, сынок. — Отец посмотрел на Тимофея твердо и прямо. — Тебе себя винить не в чем.

— Сыном вы можете гордиться, господин Бурлакофф. — Следователь тоже повернулся к Тимофею. — Я работаю в уголовном розыске почти двадцать лет. И могу поклясться, что даже взрослый человек на его месте сдался бы. А ваш сын сдаваться не собирался. Он решил доказать свою невиновность. И доказал.

— Нет, — сказал Тимофей.

Следователь вопросительно посмотрел на него.

— Я не собирался доказывать свою невиновность, — пояснил Тимофей. — Как я мог доказывать то, в чем не был уверен?

— То есть… — пробормотал следователь. — Ты не был уверен, что не виновен?

— Нет. Я ведь сказал вам, еще в самом начале, что ничего не помню. Я просто хотел выяснить, что произошло.

— Н-да. — Следователь задумчиво смотрел на него. — Что ж. Как бы там ни было — с задачей ты справился. В столь юном возрасте провел целое расследование.

— Что? — пробормотала мама. Следователь о ней, кажется, успел забыть. — Тим… провел расследование?

— Да, представьте себе. Если бы не его помощь, мы бы до сих пор ничего не знали.

— А Тим… — Мама выговаривала слова с трудом. — Тим, получается, помог вам… все узнать?

— Именно так.

Мамино лицо окаменело.

— Ты… — глядя на Тима, пробормотала она. — Ты…

— Фрау Бурлакофф, — оборвал ее следователь. — Не советую вам произносить слова, о которых впоследствии придется пожалеть.

Мама замолчала.

— Едем в участок, господа. — Следователь поднялся.

Его помощник подошел к отцу, отстегнул от пояса наручники. Отец неловко, с кривой улыбкой, вытянул руки вперед.

Повернулся к Тиму.

— Прости меня, сынок. Если сможешь… Все закончилось — ну и к черту их всех. И слава богу. Верно?

Тимофей промолчал.

— Фрау Бурлакофф, — окликнул следователь. — Приготовьте документы. Вы тоже едете с нами.

— Я? — вскинулась мама. — Почему? На каком основании?

— По подозрению в организации шантажа.

— Она не виновата, — влез отец. — Это я! Я же сказал! Вы же записывали!

— Разберемся.

Мама судорожно вцепилась в обивку дивана.

— Я должна позвонить адвокату! Я буду говорить только в его присутствии!

— Разумеется, фрау Бурлакофф. Звоните. Это — ваше право.

В дверь постучали.

— Господи… — простонала по-русски мама. — Кто там… Кого там еще?

Следователь русского не знал, но о смысле вопроса, видимо, догадался.

— Я вызвал представителя органов опеки. Какое-то время вашему сыну, очевидно, предстоит провести без вас.

Родителей увезли в участок. Тимофея забрали в приют.

Маму отпустили быстро — адвокат, которого посоветовала ее подруга, отлично знал свое дело. Чистосердечное признание отца камня на камне не оставило от обвинений в адрес мамы. Следователь, вероятно, догадывался, что так и будет.

Наследства, оставшегося от Штефана, хватило и на то, чтобы компенсировать компании его траты, и на то, чтобы выплатить штраф. Штефан, как и предполагал Беренс, действительно очень удачно вкладывал деньги. Ежемесячно снимая проценты с суммы, лежащей в банке, мама жила неплохо.

Отцу дали пожизненное. С учетом чистосердечного признания заменили на двадцать лет лишения свободы. Через шесть лет отец умер в тюрьме от рака.

Вернер похлопотал о том, чтобы Тимофея взяли в интернат. На выходные воспитанников отпускали домой, но Тимофей этим правом не пользовался. Через два года он экстерном закончил школьную программу и поступил в колледж, на юридический факультет. Переехал жить в кампус.

Габриэла пыталась ему звонить, но Тимофей попросил этого не делать. Тогда она приехала в интернат.

Тимофей не вышел, попросил передать, что плохо себя чувствует.

Вероника ждала Тимофея в такси, в дом не пошла.

Вещи, свои и ее, Тимофей собрал сам. Рюкзак повесил за спину, чемодан катил за ручку. Для того чтобы выйти за дверь, ему пришлось повернуться к ней спиной. Так, спиной вперед, Тимофей и вышел на крыльцо. Поэтому не сразу заметил стоящего у перил Вернера.

Он был одет в черный траурный костюм. А руку держал за пазухой.

На то, чтобы выхватить из кобуры оружие и выстрелить Тимофею в лоб, у Вернера ушла бы секунда.

На мгновение больше, чем понадобилось бы Тимофею для того, чтобы уйти с линии огня. Но уклоняться Тимофей не стал.

Вернер помедлил. И достал из внутреннего кармана пачку сигарет.

— Твоя мать не будет возражать, если я закурю?

— Нет, не будет. Но она с удовольствием постоит возле двери с той стороны и послушает, о чем мы беседуем.

Вернер приподнял бровь.

— В таком случае, полагаю, нам лучше отойти.

— Да. Так будет лучше.

Они отошли к сарайчику, где еще при Штефане хранился всякий хлам.

Вернер прислонился спиной к двери, запертой на задвижку. Одной рукой оперся на трость, в другой держал сигарету.

— Принести тебе стул?

— Нет. Я ненадолго. — Вернер смотрел на Тимофея — знакомым пытливым взглядом. — Ты ведь не испугался.

Он не спрашивал — утверждал.

— Нет.

— Почему? Габриэла мертва. Брю — хуже, чем мертва. Мать убита горем. А сёстры и мама — это все, что у меня осталось в жизни. Я запросто мог тебя пристрелить.

— Знаю. Ты очень привязан к матери и сестрам.

— Знаешь — но все равно?..

— Да.

— Почему?

— Потому что если бы ты выстрелил, это означало бы, что я неправ. Что все, что я делал, было зря. Что я, как сказала моя мать, уничтожаю все, к чему прикасаюсь. Что я рожден для того, чтобы губить людей. Знаешь… Я устал от этого. Если бы ты выстрелил, я был бы тебе благодарен.

Вернер помолчал. Несколько раз быстро затянулся, докуривая сигарету. Затушил окурок о дорожку, бросил его в стоящий у сарайчика мусорный контейнер. И крепко, увесисто влепил Тимофею оплеуху.

Со злостью проговорил:

— Знаешь, мальчик, сколько раз я это слышал? «Рожден для того, чтобы губить людей», — передразнил он. — Всякая шваль изъясняется не так красиво. Но сути это не меняет. Ты знаешь, какие проклятья летят в нас во время задержаний? А знаешь, сколько всего я выслушал от Урсулы — перед тем, как она забрала детей и ушла? «Тебе плевать на все, кроме твоей долбаной работы!» — это было самое мягкое, поверь. Сколько тебе, двадцать семь?.. А мне — за сорок. И знал бы ты, какого только дерьма не довелось хлебнуть… Не смей сдаваться, слышишь? — Вернер ухватил Тимофея за воротник. — Никогда не смей сдаваться! Я не хочу прочитать в интернете, что ты погиб — потому что, как тупой баран, подставился под пулю тупого барана! Да, мне жаль Габриэлу. И маму. И еще больше жаль Брю. Я понимаю, что, если бы не ты, Брю вышла бы из этой каши невинной овечкой. Но знаешь что?.. Пусть уж лучше так — чем, не подозревая ни о чем, обнимать сестру, которая убила другую мою сестру. Убила — просто потому что та, другая, была успешней. Не хочу. Пусть лучше так.

Вернер хрипло вдохнул и оперся о стену сарая ладонью.

Тимофей подкатил к сараю Вероникин чемодан, приставил вплотную к стене.

— Садись. Тебе тяжело стоять.

— Мне жить тяжело, мальчик, — усмехнулся Вернер. — Вот ты говоришь — устал… А представляешь, как устал я?

Он опустился на чемодан. Тот всхлипнул, но выдержал. Вернер перенес вес на трость, оперся о нее обеими руками. И повторил:

— Не смей сдаваться! Сейчас, подожди. Я немного передохну и встану. А ты пойдешь к своей девчонке. — Вернер кивнул в сторону такси, где сидела, дожидаясь Тимофея, Вероника.

— Вероника — не моя девушка.

— Это ты так думаешь. Ничего, когда-нибудь поймешь… Ты пойдешь к ней и сядешь рядом. А потом увезешь ее куда-нибудь подальше отсюда. Куда-нибудь, где вы будете только вдвоем. Где ты выкинешь из головы всю ту дрянь, что в ней сейчас крутится. И меня — тоже. Понял?

— Нет.

— Что непонятно? — Вернер нахмурился, повысил голос.

— Тебя я никогда не выкину. Ты — тот, кто показал мне, в чем мое предназначение. Один из немногих людей, чье мнение для меня что-то значит.

Вернер покачал головой.

— Эк загнул-то… Ладно, топай уже. — Он, навалившись на трость, поднялся. Хлопнул Тимофея по плечу. — Топай к девчонке, заждалась поди. Пусть хоть кто-то здесь будет счастлив. Возвращайся домой — и работай дальше. Работай так, как умеешь только ты. Делай то, чего не сумеет сделать ни один сраный коп во всем этом сраном мире.

Вероника была благодарна Тимофею за то, что он не потащил ее в дом своей матери. Она сидела на заднем сиденье такси, слушала, как водитель болтает по телефону на каком-то совершенно невообразимом языке, и просто наслаждалась цивилизацией.

Казалось, что антарктический кошмар остался в прошлом, как только шельфовые ледники исчезли за бортом. Конечно, мертвые не воскресли и не отправились смывать грим, но все равно душа словно расправила крылья.

Тяжелые мысли уходили, уступая место светлым. То и дело вспоминалось, как Тимофей попросил ее переночевать в своей комнате. Как устроил этот причудливый «романтический» ужин посреди ночи…

Как пил вино, не в силах справиться со стрессом. Как очень сильно походил при этом на обычного человека…

Так сильно, как будто изо всех сил старался им казаться.

Вероника, сидевшая прислонившись макушкой к боковому стеклу, прикусила нижнюю губу. Мысль, которая раньше варилась где-то в подсознании, выползла наружу.

Странное поведение Тимофея. Странный ужин. Странная потребность выпить бокал вина. И Вероника поверила, что ему нужна ее помощь.

А что, если он этого и добивался? Хладнокровно и расчетливо, пусть не слишком умело, сыграл свою роль? Он уже тогда подозревал, что убийца — Брю. И просто не позволил Веронике остаться с нею в комнате один на один.

Что ж, да — он позаботился о ней, и это приятно. Но почему же вдруг так хочется заплакать от бессилия?..

Стук в окно заставил Веронику дернуться. Она повернула голову и увидела лицо матери Тимофея. Та стояла наклонившись, в каком-то замызганном халате, совершенно не похожая на царицу, которую оставили здесь чуть больше недели назад.

Вероника опустила стекло.

— Здравствуйте, Елена…

— Он в грош тебя не ставит, — объявила женщина, обдав Веронику винными парами.

— Ч-что? — переспросила Вероника.

— Ты думаешь, он будет тебя любить? Сделает тебя счастливой? Выброси эту дурь из головы, пока не поздно, и беги! Беги прочь от него! Он высосет твою душу и ничего не оставит взамен! — Покрасневшие глаза Елены Сергеевны горели огнем безумия. — Потому что у этого монстра ничего нет внутри. Это — пустота, притворяющаяся человеком. И эта пустота засасывает все. Когда в тебе ничего не останется — он просто вышвырнет тебя на обочину и найдет следующую, такую же…

Машина качнулась, послышался хлопок багажника. Вероника повернула голову и через заднее стекло увидела Тимофея. Он обошел машину и приоткрыл левую дверь. Холодно проговорил:

— Не буду врать, что был рад тебя видеть, мама. До свидания. И подумай о том, что я тебе сказал.

Тимофей сел рядом с Вероникой и захлопнул дверь. Мать не обратила на него внимания. Она продолжала смотреть на Веронику. Прошептала:

— Запомни мои слова. Пока не поздно — беги от него. Беги не оглядываясь! И молись, чтобы он тебя больше не нашел.

Тимофей что-то резко сказал водителю. Тот запустил двигатель и поднял заднее стекло. Елена Сергеевна отшатнулась, и такси поехало по дороге.

По левой стороне Вероника увидела дом, в котором жила Брю, увидела даже окно ее комнаты. Черный фургон стоял у входа, из дверей вышли одетые в черное люди. На такси никто не обратил внимания.

Внутри сделалось холодно. Так холодно, как никогда не было. Даже в проклятой Антарктиде, когда она двигалась от жилого блока к гаражу, держась за веревку, чтобы не сгинуть в метели — которая потом пожрала Оскара.

— Летим домой? — спросила Вероника и сама не узнала своего глухого голоса.

— Нет, — сказал Тимофей.

— А куда?

— А куда ты хочешь?

Вероника покосилась на него.

— В смысле?

— Я в этом не разбираюсь, Вероника. Мальдивы? Таиланд? Лазурный Берег? Просто скажи куда, и я куплю билеты. Если, конечно, ты этого хочешь.

Вероника задумалась. Она думала до тех пор, пока пейзаж за окнами не сменился на городской. И тогда решительно тряхнула головой:

— Да, поехали. Мне нужно как-то растопить внутри себя чертову Антарктиду.

Кивнув, Тимофей открыл ноутбук, который, как всегда, лежал у него на коленях.

Вокалист немецкой группы Tokio Hotel.

Подробности расследования командой Неона убийства телеведущего читайте в романе «Короли вкуса» (АСТ, 2023).