Martin Gayford

Modernists & Mavericks

Bacon, Freud, Hockney & the London Painters

Перевод:

Валентина Кулагина-Ярцева (предисловие, главы 1–7)

Наталия Кротовская (главы 8–13)

Галина Шульга (главы 14–18)

Modernists & Mavericks: Bacon, Freud, Hockney & the London Painters

© 2018 Thames & Hudson Ltd, London

Text © 2018 Martin Gayford

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2022

Тимоти Беренс, Люсьен Фрейд, Фрэнсис Бэкон, Фрэнк Ауэрбах, Майкл Эндрюс в ресторане Wheeler’s в Сохо. Лондон, 1963

Фото Джона Дикина

Вечером 12 ноября 2013 года Три этюда к портрету Люсьена Фрейда (1969) Фрэнсиса Бэкона ушли с молотка на аукционе Christie’s в Нью-Йорке. После долгих торгов работа была продана за 142,4 миллиона долларов (89,6 миллиона фунтов). Картина, созданная в Лондоне, оказалась самым дорогим произведением искусства, проданным с аукциона, на памяти живущего поколения.

В 1969 году, когда картина была написана, не говоря уже о середине сороковых, когда Бэкон и Фрейд познакомились, вообразить такое не мог никто. В это трудно было бы поверить даже в 1992 году, в котором умер Бэкон.

Разумеется, цена – это просто цифры, к тому же довольно сильно отличающиеся от обычных. В конце концов, мало кто станет утверждать, что этот триптих – величайшая работа Бэкона. И всё же тот факт, что подобный рекорд оказался возможен, имеет большое значение: картина, написанная через десятилетия после Второй мировой войны, стала казаться гораздо более значительной – в мировом масштабе, – чем в момент создания.

Эти двадцать пять лет или около того, с 1945 года до семидесятых, и рассматриваются в книге. Она вовсе не проникнута верой в то, что картины, созданные на берегах Темзы или неподалеку от них, глубже или значительнее тех, что написаны в Нью-Йорке, Рио-де-Жанейро, Дели или Кёльне. Дело скорее в том, что это время и это место оказались крайне увлекательными для живописи и живописцев: события, происходившие не так давно и отчасти знакомые нам, но всё же, по сути, малоизвестные.

Для меня лично в этом сосредоточена вся привлекательность и все тайны позавчерашнего дня. Время от времени я встречался и беседовал со многими выдающимися художниками, о которых пойдет речь на этих страницах. Некоторые стали моими добрыми друзьями. Кое с кем я провел бесчисленные часы в разговорах. Несколько лет я прожил, погрузившись в главы будущей книги, хотя мой интерес к современному художественному миру пришел позже. Можно сказать, я исследовал то, чем занимались эти потрясающие люди до того, как мне довелось с ними встретиться.

Но и для героев книги прошлое – это то, что нужно постоянно воссоздавать и заново изучать. Говоря о конце сороковых примерно шестьдесят лет спустя, Фрэнк Ауэрбах – один из главных очевидцев, способствовавших написанию этого текста, – заметил: «Я говорю от имени молодого человека, которого больше не существует и отдаленной инкарнацией которого я являюсь». Это истинно в отношении всех нас, когда мы погружаемся в далекое прошлое. К тому же часть искусствоведческой привлекательности этой темы состоит в том, что, в отличие от Парижа времен кубизма или, скажем, Венеции эпохи Ренессанса, мы имеем множество свидетельств из первых рук. Некоторые принадлежат людям, которые раньше почти не рассказывали об этом.

Таким образом, «Модернисты и бунтари» – это коллективное интервью или биография множества людей, представляющих по крайней мере два поколения. Материалом для нее послужили записи, делавшиеся на протяжении трех десятилетий – многие тысячи слов. Книга составлена на основе интервью, зачастую не опубликованных, с важными свидетелями и участниками событий, включая Юэна Аглоу, Фрэнка Ауэрбаха, Георга Базелица, Джона Вертью, Питера Блейка, Фрэнка Боулинга, Джима Дайна, Аллена Джонса, Энтони Итона, Джона Касмина, Джеймса Киркмана, Р. Б. Китая, Патрика Колфилда, Леона Коссофа, Джона Кракстона, Денниса Креффилда, Джона Лессора, Ричарда Морфета, Виктора Пасмора, Бриджет Райли, Эда Рушея, Ангуса Стюарта, Дафны Тодд, Джона Уоннакотта, Люсьена Фрейда, Терри Фроста, Говарда Ходжкина, Джона Хойленда, Дэвида Хокни и Джиллиан Эйрс.

Я взялся за книгу, полагая, что на картины воздействуют не только перемены в обществе и интеллектуальной жизни, но также индивидуальная восприимчивость и характер. Например, появление Фрэнсиса Бэкона не являлось исторически неизбежным. В самом деле, психологический и эстетический строй его личности был настолько необычным и в некоторых отношениях – странным, что до сих пор остается трудным для понимания. Но без Бэкона – или Фрейда, Райли и Хокни, чей вклад также стал уникальным, – эта история наверняка была бы совершенно другой.

Границы каждого рассказа в какой-то степени произвольны. Время – это континуум; почти ничто никогда не начинается и не заканчивается в определенный день или год. Книги, однако, зачастую приходится завершать к сроку, хотя бы для того, чтобы их подготовка не растягивалась ad infnitum.

Хронологические параметры этой книги – с конца Второй мировой войны до начала семидесятых – соответствуют значимым поворотным пунктам в британской истории, как политическим, так и культурным. Первый совпадает не только с окончанием военных действий, но и с приходом правительства Эттли и началом длительного периода оптимизма и процветания, которые росли постоянно, хотя и не быстро. Второй поворотный пункт был менее четким; тем не менее в конце шестидесятых завершилась эпоха надежды и началось десятилетие кризиса и упадка.

В искусстве тоже были моменты, когда совершались перемены. После 1945 года произошло грандиозное расширение горизонтов. Мир лондонского искусства, до тех пор небольшой и провинциальный, обратил внимание на то, что делается в других местах; одновременно состав слушателей в художественных школах столицы стал намного более разнообразным – это касалось и пола, и происхождения. В середине семидесятых, напротив, живопись всех видов вышла из моды: ее забросили ради множества новых медиа, включавших в себя перформанс, инсталляцию и радикально переосмысленную скульптуру.

С другой стороны, в истории искусства нет явно переломных моментов. Несколько самых значительных фигур, о которых идет речь в этой книге, начали свой творческий путь в тридцатых годах, среди них Уильям Колдстрим, Виктор Пасмор и сам Бэкон. Другие, как Фрейд и Джиллиан Эйрс, создали свои лучшие работы намного позже того периода, которым заканчивается эта книга. Некоторые – среди них Хокни и Ауэрбах – активно работали во время ее написания, пытаясь превзойти то, что уже сделали.

Вдобавок хронологические границы «Модернистов и бунтарей» определяются еще двумя параметрами: местом и средой. Разумеется, сосредоточенность на Лондоне не означает, что в других местах Соединенного Королевства, скажем в Эдинбурге, Глазго или Сент-Айвсе, не происходило ничего важного: как раз наоборот. Это были центры художественной жизни со своей историей. Соответственно, отъезд художников, таких как Патрик Херон и Роджер Хилтон, из Лондона влечет за собой их исчезновение из этого повествования. Кое-какие талантливые мастера, например Джоан Эрдли и Питер Ланьон, не фигурируют в нем вовсе, поскольку их зрелые работы были созданы далеко от Лондона. Надо признаться, что я проследил за некоторыми в их странствиях – за Бэконом, уезжавшим в Сент-Айвс, и за Хокни, отправившимся в Лос-Анджелес; оправданием здесь может служить то, что они оставались лондонскими художниками, как выражался Хокни, «на натуре».

Я наложил на себя и другое ограничение: книга почти целиком посвящена живописи. Причина не в том, что скульптура, созданная в эти годы в Лондоне, не заслуживает внимания, а в том, что она принадлежит другой истории. Опять же там, где границы расплывчаты, я давал себе пространство для маневра. Это касается, например, живописцев Аллена Джонса и Ричарда Смита, перешедших к трехмерным объектам, или скульпторов – в том числе Энтони Каро, – которые использовали яркие компоненты и плоские формы в типично живописной манере.

Я сосредоточился на двадцати пяти годах, прошедших после окончания войны, по той причине, что сообщество художников в Лондоне тогда еще оставалось «деревней». Не то чтобы все хорошо знали друг друга – так не бывает и в большинстве настоящих деревень, – но это был относительно малый мир перекрещивающихся дружб и знакомств, иногда совершенно неожиданных. И разрыв между поколениями не был столь резким, как могло бы показаться в ретроспективе. Интересно отметить, что в начале шестидесятых Бэкон встречался и беседовал со студентами и выпускниками Королевского колледжа искусств, которые были моложе его более чем на двадцать пять лет.

Я считаю справедливым по сути сделанное в 1976 году замечание Р. Б. Китая относительно существования «реальной Лондонской школы». Действительно, в городе тогда работало довольно много крупных художников. Но фраза Китая вызвала замешательство: казалось, что имеется в виду сплоченное движение или группа мастеров, работающих в едином стиле, в то время как такой общности не было – и вообще Китай рассуждал не о том. Он объяснил мне, что употребил это слово «в том же смысле, в каком говорят о "парижской школе" или "нью-йоркской школе", то есть в самом широком».

К Лондонской школе зачастую относят только художников-фигуративистов, но даже среди них существовали огромные различия: в этот круг входили и Леон Коссоф, и Патрик Колфилд, а также видные абстракционисты, работавшие в Лондоне. Никакой стилистический ярлык не может быть отнесен к Фрэнсису Бэкону и Бриджет Райли одновременно. Более того, как указывал Китай, в этот период Лондон сделался, подобно Нью-Йорку и Парижу, многонациональным центром, в котором «множество интересных художников воздействуют друг на друга». Многие приехали из других мест: сам Китай был родом из Огайо, Фрэнк Боулинг – из Британской Гвианы, а Паула Регу – из Португалии.

Одна из основных тем «Модернистов и бунтарей» – это барьер между «абстрактным» и «фигуративным», который казался настоящим «железным занавесом», но на самом деле был намного более проницаемым. Кто-то пересекал эту границу в обоих направлениях, и не один раз; в творчестве других, скажем Говарда Ходжкина, это различие провести вообще невозможно. Правда, составляющая посыл моей книги, заключается в том, что все они были одержимы, пользуясь определением Джиллиан Эйрс, «тем, что еще можно сделать в живописи». Все они разделяли убеждение, что краски позволят им сотворить то, что не могло быть сотворено никак иначе – например, с помощью фотографии. Вот их общее кредо – уверенность в том, что средствами искусства, история которого уходит в глубь веков, можно создавать свежие, чудесные произведения.

Стивен Спендер о юном Люсьене Фрейде[1]

В 1942 году Лондон был сильно разрушен. Роберт Кэхун, молодой художник, приехавший из Шотландии за год до этого, был поражен увиденным. «Разрушения в Вест-Энде невероятны, – писал он, – целые улицы завалены булыжником и гнутым железом»[2]. Он заметил «небольшую пирамиду в Гайд-парке» – нагромождение обломков разрушенных домов. Можно предположить, что его, как и всякого художника, это зрелище одновременно захватывало и пугало.

Грэм Сазерленд, в то время один из самых известных британских художников поколения «до сорока», прибыл в Лондон поездом из Кента, где жил, чтобы запечатлеть это разорение. Он никогда не забывал свою первую встречу с Сити, разбомбленным во время Лондонского блица осенью сорокового года. «Тишина, мертвая тишина, если не считать звона падавшего время от времени стекла – этот звук напоминал мне музыку Дебюсси»[3]. Сазерленд видел в разрушенных зданиях живых, страдающих существ. Перекрученная шахта лифта, которая всё еще стояла среди развалин дома, показалась ему похожей на «раненого тигра с картины Делакруа».

Люсьен Фрейд

Около 1943

Фото Иэна Гибсона Смита

Это был осажденный город, едва избежавший вооруженного захвата. Искусство, как и любой другой аспект жизни, было нормировано и урезано. В Национальной галерее экспонировалась лишь одна картина в месяц.

Война изолировала Лондон от остальной Европы и усилила замкнутость, присущую британцам как нации. Художники пребывали на военной службе и в лагерях для военнопленных, преподавали в колледжах или копали картошку, отказавшись идти в армию по идейным соображениям, – но в их головах рождались новые идеи. Лишь некоторые, как Кэхун, уже работали среди разбомбленных развалин Лондона.

В том же году, когда Кэхун описывал разрушенный город, два молодых художника, которым едва исполнилось девятнадцать, поселились на Аберкорн-плейс в Сент-Джонс-Вуде, одном из северных районов Лондона. Это было красивое террасное здание, выполненное в классическом стиле начала девятнадцатого века. В нем было три этажа, так что каждый смог занять отдельную студию (нижний этаж занимал музыкальный критик, которого с течением времени всё больше раздражали новые соседи). Новых арендаторов звали Джон Кракстон и Люсьен Фрейд. Ни тот ни другой не состояли на военной службе: Кракстон не прошел медицинскую комиссию, Фрейд служил на торговом флоте и был комиссован по состоянию здоровья. Таким образом, при финансовой поддержке щедрого патрона, Питера Уотсона, они могли свободно вести la vie de bohème[4] в стиле Второй мировой войны.

В соответствии с разорением, царившим вокруг, обстановка, созданная Фрейдом и Кракстоном, была полна обломков и растений с острыми листьями – и пропитана запахом смерти. Убранство дома № 14 на Аберкорн-плейс выглядело, по словам Кракстона, «весьма причудливо». Оба художника скупали оптом старые гравюры в аукционном зале на близлежащей Лиссон-Гроув, где можно было приобрести пятьдесят-шестьдесят штук за десять шиллингов. Некоторые продавались в красивых рамах, которые они оставляли, разрывая и сжигая сами гравюры. «Мы клали стекло на пол – новый лист для каждого закадычного друга, – так что вход в нашу maisonette, как назывались эти жилища, был покрыт десятком треснувших листов, которые хрустели под ногами и сильно раздражали человека, жившего под нами». Всё это дополнялось массой головных уборов, висевших на крючках в холле – «любых, какие мы только могли найти», включая полицейские шлемы, – а на верхнем этаже всё пространство занимала коллекция «огромных колючих растений, которые выращивал Люсьен». У Фрейда к тому же имелась набитая голова зебры, купленная на Пикадилли у известного таксидермиста Роуленда Варда. Она заменяла ему в городе лошадей, которых он полюбил еще ребенком, когда учился ездить верхом в усадьбе под Берлином, принадлежавшей его деду по материнской линии. Трупы разнообразных животных, не обработанные и не смонтированные, были излюбленными объектами как Фрейда, так и Кракстона. Время от времени обоняние музыкального критика страдало от вони разложения, доносившейся сверху.

Однажды влиятельный арт-дилер Оливер Браун из Leicester Galleries договорился с Кракстоном, что посмотрит его работы в студии. Но, к несчастью, художник забыл о договоренности и мирно спал в доме своих родителей. «Браун прибыл в котелке, с портфелем и сложенным зонтиком, позвонил в дверь, которую, к его удивлению, открыл обнаженный Люсьен, стоявший на битом стекле». Его появление, несомненно, произвело большое впечатление на Брауна. Фрейд с ранних лет поражал людей, настолько удивительной личностью он был. Кракстон вспоминает шестнадцатилетнего Фрейда, появившегося у него в доме в конце 1930-х:

Люсьен был весьма своеобразен, он противостоял всему. Он ужаснул моих родителей обилием волос – буйной, непокорной копной: в те дни он был очень экстравагантен. Мама сказала: «Боже, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь из моих детей выглядел так».

Художественный редактор и писатель Брюс Бернард – брат журналиста Джеффри и поэта Оливера – познакомился с Фрейдом во время войны и был поражен его «экзотической и даже демонической аурой»[5] (мать Бернарда, как и мать Кракстона, считала, что знакомство с этим юношей может быть опасным). Критик Джон Рассел, вспоминая то время, сравнивал молодого Фрейда с Тадзио, персонажем новеллы Томаса Манна «Смерть в Венеции» (1912): «обаятельный юноша», который, казалось, «символизировал творческое начало»[6]. В кругах, близких к журналу Horizon и его спонсору Питеру Уотсону, «от него ожидали чего угодно». Но его путь и значимость его творчества в 1942 году предсказать было нелегко. Кто бы мог угадать тогда, что он станет – снова процитируем Бернарда, – «одним из величайших портретистов в европейском искусстве»[7].

Семьи Фрейда и Кракстона жили в Сент-Джонс-Вуде, неподалеку от Аберкорн-плейс (поэтому Кракстон предпочитал на ночь возвращаться в семейное гнездо). Гарольд Кракстон, отец Джона, был профессором в Королевской академии музыки; отец Фрейда Эрнст, архитектор, был младшим сыном Зигмунда Фрейда, основателя психоанализа. Семейство Фрейдов жило в Берлине, но покинуло Германию вскоре после прихода к власти нацистов. Люсьен получил прекрасное воспитание центрально-европейского образца, а когда ему исполнилось десять, продолжил образование в закрытых английских школах: из каждой его выгоняли за необузданное поведение.

Окружение Кракстона и Фрейда было в высшей степени необычным: искусство для этих людей являлось неотъемлемой частью повседневной жизни. В Лондоне – и в Британии – в начале сороковых всё было совсем по-другому. Если кто и выбирал профессию художника, что случалось редко, он сталкивался с непониманием. Фрейд вспоминал: «Быть художником в то время не считалось серьезным занятием. Когда я говорил в компании, что я художник, мне отвечали: «Я спрашиваю не о твоем хобби"». В то время, полагал он, в Британии насчитывалось с полдюжины художников, зарабатывавших на жизнь только своим трудом, – Огастес Джон, Лора Найт, Мэтью Смит и, возможно, еще один-два. Видные эдвардианские портретисты процветали, и Фрейд в юности убедился в этом: «Огастес Джон пишет в мемуарах, что Уильям Орпен держал в прихожей тарелку с деньгами для вспомоществования менее удачливым художникам – правда, когда я спросил об этом Джона, он объяснил: "Там была одна мелочь"». Скудость этих щедрот показывает уровень запросов местных художников.

Желая получить источники вдохновения и познакомиться с новыми течениями, лучшие британские художники невольно обращали свои взгляды на Францию. Уолтер Сикерт, умерший в январе 1942 года, когда Фрейд и Кракстон поселились на Аберкорн-плейс, был одним из самых талантливых и значительных живописцев, работавших в Лондоне в первой половине двадцатого века. Но он всегда ощущал, что «дух живописи витает над Парижем, его надо искать на берегах Сены»[8]. Соответственно, он проводил много времени по ту сторону Ла-Манша. По сути, Сикерт был прав. В тридцатых-сороковых годах, вспоминает Фрэнк Ауэрбах, «люди в Париже обладали интеллектуальной энергией, выработанными критериями и усердием». В искусстве Лондон долгое время оставался тихой заводью даже перед войной.

Людям, с которыми Фрейд встречался на вечеринках, казалось странным, что перед ними художник, ну а художник-модернист – это было непонятно вдвойне. Смущение и недоверие честолюбивого художника-рекламщика, которого в фильме 1942 года «Слишком робкий» сыграл комик и певец Джордж Формби, было вполне предсказуемой реакцией. В одной из сцен он оказывается в «Школе современного искусства», где студенты пишут картины сюрреалистического толка. «Где же у него руки и ноги?» – восклицает он в комическом замешательстве, рассматривая одну из картин. «О, – манерно отвечает художник, которого играет Чарльз Хоутри, – мы от этого абстрагируемся».

По странной случайности, Фрейд сыграл в «Слишком робком» роль начинающего художника – один из двух фильмов, в которых он участвовал как статист. А в реальной жизни Питер Уотсон отправил обоих юных художников на курс рисования с натуры в Голдсмитский колледж на юге Лондона, чтобы они совершенствовали свое умение (Кракстон называл свои собственные рисунки «хаотичными», а рисунки Люсьена на этом этапе – «очень плохими»). Фрейд и в самом деле считал, что у него «полностью отсутствует природный талант». Тем не менее в его ранних рисунках была энергия и – то, чего многим художникам так и не удается достичь, – индивидуальный почерк. Фрейд намеревался совершенствовать его, наблюдая и постоянно рисуя. Графика в этот период казалась ему гораздо более легкой, чем живопись, которой он совсем не владел.

Курс, который посещали Фрейд и Кракстон, выглядел более традиционно, чем в «Школе современного искусства», изображенной в «Слишком робком», и их нешаблонные попытки, как вспоминает Кракстон, вызывали критические замечания:

Мы оба решили – возможно, из-за Пикассо, – что будем проводить одну линию. Обычно, рисуя обнаженную натуру, проводят примерно двадцать пять линий, и ваш глаз улавливает правильную.

Мы решили, что это увертки, поэтому стали рисовать одной линией всех обнаженных. Тени клали, ставя точки, что, разумеется, вызывало массу замечаний вроде такого: «Что это за сыпь?»

* * *

Круг общения Фрейда и Кракстона был довольно узким, почти все знали друг друга. Людей связывали сложные любовные отношения, в которых пол и семейное положение не играли большой роли. Это была территория лондонской богемы, «пространство толерантности», как называл ее Дэвид Хокни. В середине двадцатого века на этой территории царили отношения, которые получили широкое распространение лишь через полвека. В том, что касается принятия особенностей и крайностей, это был микрокосм будущего. Жить в Лондоне во время войны, вспоминает Кракстон, было «всё равно что выбираться из расщелины – всё сужалось, пока не осталось практически ничего. Все слегка свихнулись от бомб». Он и Фрейд ездили на велосипедах с Аберкорн-плейс в Сохо, где собирались многие из оставшихся в Лондоне деятелей литературы и искусства и каждую ночь происходили бурные вольные вечеринки:

Сохо оказался весьма удобным местом во время войны для тех, кто хотел жить; там имелся элемент опасности, и это было здо́рово. Можно было встретиться со всеми друзьями сразу, можно было потихоньку сговориться и пойти вместе выпить. Все они крепко выпивали – как и ты сам. Всё, что я помню о Дилане Томасе, – это пошатывающаяся фигура с пинтой пива в руке. Но там все пошатывались. Кэхун и [Роберт] Макбрайд отправлялись в тур по барам Фицровии. Но, как правило, Люсьен, Дилан и я застревали в Сохо.

Кэхун и Макбрайд, известные как «два Роберта», шотландские художники и алкоголики, фактически – хотя в то время, разумеется, нелегально – состояли в браке и были признаны и уважаемы, несмотря на свое поведение, порой невероятно агрессивное. Когда Макбрайда знакомили с поэтом Джорджем Баркером, он протянул руку и раздавил бокал, который тот держал в руке. Поэт в ответ нанес Макбрайду такой удар кулаком по голове, что тот потом утверждал, будто на несколько дней оглох на одно ухо (вечер тем не менее закончился вполне дружески). Кракстон «находил Кэхуна и Макбрайда чудесными людьми, когда они не были слишком пьяны». Кэхун ни разу не ударил его по лицу, «хотя не раз ударял других. Они всегда ругали английский язык, но мне это нравилось, было довольно забавно». Фрейд видел более важную сторону характера Кэхуна. «В нем было нечто истинное, – считал он. – Он казался обреченным, и в то же время в нем было какое-то величие. Он видел, насколько трагично его положение, и знал, что с этим ничего не сделать».

Лондонский мир искусства был невелик и к тому же заметно сжался с 1939 года. Несколько заметных людей уехали; художник-абстракционист Бен Николсон и его жена, Барбара Хепуорт, ради безопасности отбыли со своими маленькими детьми в Сент-Айвс (Корнуолл) и не вернулись. Другие, те, кто появится на страницах этой книги, в 1942 году испытывали свою судьбу на войне. Роджер Хилтон, видная фигура абстракционизма пятидесятых, в августе 1942 года, когда шла битва за Дьепп, попал в плен к немцам и оказался в лагере для военнопленных Stalag VIII-B в Силезии. Виктор Пасмор, в то время писавший романтические пейзажи, пробовал зарегистрироваться как отказник. Это ему не удалось, и его призвали в армию, откуда он попытался дезертировать. Некоторое время Пасмор провел в тюрьме, затем его освободил суд, на котором Кеннет Кларк, директор Национальной галереи, дал показания в его пользу, заявив с курьезной точностью, и довольно справедливо, что Пасмор – «один из шести лучших художников Англии». В то же время друг Пасмора Уильям Колдстрим стал армейским офицером и, наряду с выполнением других заданий, занимался военным камуфляжем.

Роберт Колхоун и Роберт Макбрайд

Около 1953

Оставшиеся в Лондоне художники по той или иной причине были признаны непригодными к военной службе или уволены с нее. В 1943 году Джон Минтон – многообещающий художник, который будет часто встречаться на страницах этой книги, – оказался совершенно не на своем месте в инженерных войсках. На следующий год он получил офицерское звание, но вскоре был уволен из-за психологических проблем: по рассказам, он лег на плац и отказывался встать. В послевоенные годы Минтон стал одним из самых успешных молодых художников Лондона, наряду с Кэхуном, Макбрайдом и юными Кракстоном и Фрейдом. Ретроспективно этих художников можно рассматривать как группу – иногда их называют «неоромантиками». Но в то время не существовало ни манифеста, ни оформленного движения.

Однако их отличали некоторые общие черты. Все они в этот период занимались преимущественно графикой, а не живописью и зачастую выполняли книжные и журнальные иллюстрации, то есть были тесно связаны с литературой. Их объединяли как связь с издательствами, так и визуальный стиль. Работы Минтона и его друзей, Кита Вогана и Майкла Айртона, часто появлялись в серии Penguin New Writing и других книгах, издаваемых Джоном Леманном. Фрейд, Кракстон, Кэхун и Макбрайд сохраняли верность журналу Horizon, Питеру Уотсону и его окружению. Редактором был Сирил Коннолли, которому в самом начале помогал Стивен Спендер – бисексуал, слегка влюбленный в Фрейда, как и Уотсон. «Своим замечательным талантом и личным магнетизмом, – отмечал Брюс Бернард, – Фрейд привлекал внимание "представителей того слоя общества, который отличала гомосексуальная ориентация и который играл важную роль в британской культурной жизни"»[9]. Бернард указывал, что только эти люди – среди них были Уотсон и Спендер – поощряли блестящих, но нестандартно мыслящих молодых художников. В результате их увлечения Horizon в 1940 году опубликовал один из рисунков семнадцатилетнего Фрейда.

Творчество большинства перечисленных выше художников (кроме Фрейда) было отмечено тягостным сочетанием ностальгии и кошмара. Рисунок Кракстона тушью и мелом Спящий в пейзаже (1942) – одна из его ранних и самых памятных работ. Полумесяц заимствован у романтика девятнадцатого века Сэмюэла Палмера, к чьим работам тогда вновь пробудился интерес (Минтон шутил по поводу того, насколько полумесяц оказался «кстати» во время войны), в то время как угрожающе-колючие растения ближе к миру Герники Пикассо, чем к сельской идиллии.

Хотя прообразом спящего послужил еврей-беженец из Германии Феликс Браун, живший в семье Кракстон, эта работа сущностно отличается от других произведений Кракстона, в том числе от фантазийных. По мнению его наставника Грэма Сазерленда, художник намеревался изобразить мир своего воображения:

Сазерленд говорил, что в живописи надо многое придумывать, он настаивал на этом. Он брал элементы пейзажа, соединял их и придумывал, используя природные формы. Он был точен только при изображении лица.

Джон Кракстон

Спящий в пейзаже

1942

Кракстон, в отличие от Фрейда, сосредоточился на воображении. Эти молодые люди, у которых были одни и те же покровители и коллекционеры, один и тот же адрес, многим казались парой. Даже внутри художественного рынка их считали – по крайней мере, некоторое время – содружеством, устраивающим совместные выставки. Но они не были парой. И не были, как постепенно выяснилось, художниками одного типа. В этом заключалась ценность их дружбы, полагал Кракстон: «Думаю, нас связывало то, что мы рисовали каждый в своем стиле», – и добавлял с оттенком неодобрения: «Люсьен, разумеется, никогда не придумывал. Ему это казалось очень трудным». На взгляд Кракстона, это было недостатком. Однако утверждение Кракстона не совсем справедливо. В ранних альбомах для зарисовок и в картинах Фрейда присутствует воображение. В Комнате художника (1943–1944), например, голова зебры с Аберкорн-плейс становится огромной и заглядывает в окно студии. С течением времени Фрейд всё больше и больше склонялся к изображению действительности – того, что видит перед собой, – и постепенно отходил от того, что Сазерленд называл «придумыванием»: от вымышленных объектов.

Гёте назвал свою автобиографию Dichtung und Wahrheit – «Поэзия и правда». Но, разумеется, они не исключают друг друга. Фрейд нашел собственную и очень своеобразную поэзию в правде. Бесчисленные противопоставления и сочетания визуальной правды и поэзии использовались лондонскими художниками в течение многих лет, пока они шли к абстракции и социальному реализму, к дисциплине геометрии, богатству цвета и свободной выразительности самого пигмента, к поп-арту и оптической правде.

Часть этих достижений была связана с тем, что уже ушло, – например, с Сикертом, – но с окончанием войны маленький мир лондонских художников вдруг стал намного шире. Восьмого мая 1945 года в Европе наступил мир, и Кракстон и Фрейд отправились на континент, хотя в первый раз им не удалось далеко уехать. В то лето они добрались до островов Силли, которые после ограничений времен войны казались почти заграницей. Затем они безуспешно пытались пересечь Ла-Манш в рыбацких лодках, чтобы посмотреть выставку Пикассо в Париже (пограничники заметили и вернули их). В 1946 году оба наконец очутились во Франции. Там они встретили того, кто оказался для Фрейда гораздо важнее – и как человек, и как художник, – чем Пикассо или кто-либо другой: работавшего в Париже Фрэнсиса Бэкона.

Фрэнк Ауэрбах, 2017

Однажды Люсьен Фрейд посетил Грэма Сазерленда в Кенте и, поскольку «был молод и чрезвычайно нетактичен», – что не может, рассуждал он шестьдесят лет спустя, служить оправданием, – решил задать вопрос: «Кто, по вашему мнению, величайший художник в Англии?»[10] Сазерленд, обладавший естественным самомнением большого художника, вероятно, считал таковым именно себя – с чем согласились бы многие, в том числе Кеннет Кларк и Джон Кракстон.

Но ответ Сазерленда был неожиданным: «О, это человек, о котором вы не слышали. Он – нечто среднее между Вюйаром и Пикассо. Он никогда не выставляется и ведет необычную жизнь. Создав картину, он, как правило, ее уничтожает». Его звали Фрэнсис Бэкон, и сказанное о нем настолько заинтересовало Фрейда, что он вскоре договорился о встрече с этим таинственным человеком.

Была середина сороковых годов. Удивительно, что Фрейд до сих пор не встречал работ Бэкона и не слышал его имени. Оглядываясь назад, нужно отметить, что послевоенный период в Британии начался с групповой выставки года в лондонской галерее Lefevre (в апреле 1945), где Бэкон экспонировал две работы, одной из которых был триптих Три этюда фигур у подножия Распятия (1944), ныне хранящийся в галерее Тейт.

Посетители выставки были ошеломлены полотнами Бэкона. По словам Джона Рассела, те приводили людей «в полное оцепенение»[11]. Центральная фигура напоминала страуса без перьев, чья длинная, толстая, трубчатая шея заканчивалась не ловко забинтованным человеческим ртом. Как и его сотоварищи с обеих сторон, он казался загнанным в угол и готовым к нападению, «ждущим возможности стащить зрителя вниз, на свой уровень»[12]. Это бы ли «настолько беспросветно-ужасные образы, что при виде их мозг со щелчком схлопывался»[13]. Это было искусство, способное повергнуть зрителя в шок, но мимо него было трудно пройти. Кошмар не просто таился в пейзаже, незримый, как в работах неоромантиков: он был здесь, огромный и ужасный, он надвигался на вас.

И всё же в этот момент у Бэкона было много общего с Сазерлендом и некоторыми другими британскими художниками его поколения. Основное влияние на Бэкона, как он открыто признавал, оказал Пикассо, и в этом он вряд ли был одинок. То же самое можно сказать о скульпторе Генри Муре, другом хорошо известном британском художнике, также представленном на выставке в галерее Lefevre. Исходным пунктом для Мура был монументальный классицизм женщин Пикассо начала двадцатых годов и созданные им несколько позже странные ню, похожие на примитивные морские создания. Но Мур, что характерно, превратил их в нечто более спокойное и монотонное. Дэвид Хокни подытожил это так: «Генри Мур получился из рисунков Пикассо недели за две». Сазерленд тоже был в долгу перед великим испанцем. В самом деле, практически любой художник в Британии – и в Европе, – который не был наследником салонной викторианской живописи, открыто заимствовал у него.

Бедный Дункан Грант, один из лучших живописцев группы Блумсбери! Его попытки писать так, как делал Пикассо до 1914 года, безнадежно провалились, если не говорить об оформлении интерьеров. Дела Бена Николсона шли лучше: он брал кубистские натюрморты Пикассо и убирал из них силу и энергию, которые заменял очарованием и остроумием (в истинно британском духе). Николсон действовал так же, как его соотечественники-британцы, убирая агрессию, сексуальное насилие и неприкрытую жестокость, которые были эмоциональным двигателем искусства Пикассо. В Бэконе же необычно то, что он не смягчал этих особенностей, а скорее усиливал. Пикассо, говорил он, был «ближе к тому, что я ощущаю как дух нашего времени»[14], чем любой другой художник.

Знакомство с работами Пикассо, как он позднее утверждал, помогло ему стать художником. В шестнадцать лет Бэкон был бесцельно бродившим подростком, малообразованным, без явных талантов, если не считать способности привлекать мужчин старше себя, делать их своими любовниками и использовать их. Но много времени спустя он считал, что если ты в юности не плывешь по воле случая, тебе не найти собственного «я» и подлинной цели. Выгнанный из фамильного дома в Ирландии после громкого скандала с отцом, капитаном Энтони Эдвардом Мортимером Бэконом, который застал его разгуливающим в нижнем белье матери, он уехал странствовать по Европе. Во Франции в 1927 году он начал изучать искусство. В его памяти осталось Избиение младенцев Никола Пуссена (около 1628, Музей Конде, Шантийи) – невероятно жестокая картина в афористичном классическом стиле. Выставка графики Пикассо, которую он видел в Париже, пожалуй, произвела на него не менее сильное впечатление. И он решил – если не тогда, то двумя годами позже (в жизни молодого Бэкона многое остается неясным) – стать художником.

Крупнейшие художники-профессионалы (например, Фрейд и Дэвид Хокни) в детстве охотно занимались рисунком и живописью. Бэкон в школьные годы проявлял мало интереса к искусству – как и ко всему прочему, по свидетельствам современников. Озарение, сделавшее Бэкона художником, случилось после знакомства с работами высочайшего уровня и, вероятно, заставило его принять два смелых решения. Во-первых, он попытался, не имея предварительной подготовки и даже признаков большой одаренности, сделать всё самостоятельно. Во-вторых, он почувствовал, что в живописи, если не ставить целью соперничать с самыми великими, нет большого смысла следовать стандартам, заданным Пуссеном и Пикассо. Быть неплохим живописцем недостаточно. Парадоксально, но именно серьезность, с какой он взялся за это ремесло, сделала Бэкона – на первый взгляд, он мог показаться дилетантом, который проводит время за шампанским и азартными играми, – живописцем, отличающимся от других британских художников его поколения.

Фрэнсис Бэкон

Три этюда фигур у подножия распятия

Около 1944

Фрэнк Ауэрбах, появившийся на художественном горизонте Лондона пару лет спустя после выставки с Тремя этюдами к фигурам у подножия распятия, констатировал, что британские художники старшего поколения, с которыми он сталкивался, грешат ленью и дилетантством:

Помню, художники спрашивали друг друга в пабах: «Ты работаешь?» – как будто существовал выбор – иногда работать, иногда нет. Было не вполне прилично очень стараться или находить это занятие слишком трудным. Такое встречалось сплошь и рядом.

Бэкон, напротив, не сомневался, что если уж заниматься этим, то единственной целью должно стать создание шедевра. Он мечтал о картине, которая упразднит всё сделанное им ранее. Проблема была в том, что почти ничего из сделанного его не устраивало.

* * *

В баре для знакомств в Париже Бэкон, будучи подростком, встретил человека, который сказал ему: главное в жизни – то, как ты подашь себя. Это замечание поразило Бэкона, и, кажется, он в самом деле прожил жизнь в соответствии с ним. Он создал себя сам в гораздо большей степени, чем почти все остальные художники. Вначале он претендовал на то, чтобы быть дизайнером модернистской мебели в стиле Баухауса и современных парижских интерьеров. Его работы привлекали внимание, но он резко изменил направление, когда ему было двадцать с небольшим, став живописцем. Самое поразительное, что, за исключением нескольких несистематических уроков, он так и не получил никакого образования.

Бэкон почерпнул какую-то информацию от Роя де Местра, уроженца Австралии, живописца, который был старше его на пятнадцать лет. Бэкон состоял с ним в близких отношениях в конце двадцатых – начале тридцатых годов: возможно, их дружба не была связана с сексом, но, безусловно, включала наставничество в живописи. Де Местр мог ответить на вопросы Бэкона о том, как класть краску на холст, хотя его приводило в недоумение, как человек с таким утонченным пониманием искусства – полученным только в результате рассматривания – может задавать по-детски простые вопросы о том, как это делается. Он точно не учил Бэкона рисовать – так, как обычно учили студентов художественных школ, вдалбливая в них навыки. Соответственно, Бэкон рисовал не слишком хорошо, как единодушно признавали другие художники и его друзья. Люсьен Фрейд говорил:

Фрэнсис зависел от вдохновения, чем объясняется его раздражительность. Он не был обучен и вообще не умел рисовать, но был великолепен, когда ему удавалось что-нибудь благодаря вдохновению. Не очень хорошо владея линией, Бэкон обладал огромным интуитивным чувством краски – ее плотности, ее текучести, всего, что она может дать. Это, не говоря уже об эмоциональной нагрузке – гротескном ужасе, – делает выдающимися Три этюда фигурам у подножия Распятия и другую картину Бэкона, Фигура в пейзаже (1945), экспонированную в галерее Lefevre в 1945 году. Они были, как говорят историки искусства, «живописными».

Вот еще одно замечание относительно творчества Бэкона, простое, но существенное: он любил краску. Она оказывалась везде. Места, где он работал, были заляпаны краской. В сороковых годах он снимал квартиру в нижнем этаже дома № 7 на Кромвель-плейс, между станцией метро «Южный Кенсингтон» и Музеем естественной истории. В этом здании середины девятнадцатого века прежде жил прерафаэлит Джон Эверетт Милле, затем фотограф Э. О. Хоппе. Жилище Бэкона поражало каждого посетителя смесью поблекшей роскоши и жуткого беспорядка. Стоявшие в похожей на пещеру комнате диваны с испачканной чинцевой и бархатной обивкой отличались, по мнению Майкла Уишарта, «потускневшим великолепием» и порождали «забытое ощущение ушедшего эдвардианского блеска». Таинственно мерцали две огромные уотерфордские тусклые люстры.

Фрэнсис Бэкон

1950

Фото Сэма Хантера

Это напоминает описание декораций к какой-то готической драме. По сути, то была замечательная, разрушительная пародия на традиционную семейную жизнь. Эрик Холл, богатый покровитель и любовник Бэкона – намного старше его, – давал деньги на домашнее хозяйство. Кроме средств, получаемых от Холла, у Бэкона были и другие источники дохода: запрещенные азартные игры и, при необходимости, небольшие магазинные кражи. И в том и в другом принимала участие его бывшая няня, Джесси Лайтфут, которая к тому времени прожила с ним уже пятнадцать лет. На Кромвель-плейс она спала на столе. Похоже, что няня Лайтфут исполняла свою всегдашнюю роль: она была Бэкону вместо матери. Роль отца – не злобного и отталкивающего, а нежного и щедрого – играл Эрик Холл.

Фрэнсис Бэкон

Фигура в пейзаже

1945

Джон Кракстон так отзывался о студии на Кромвель-плейс: «По правде говоря, чудесная». Он выбрал одну деталь, которая символизировала смесь роскоши и убожества, характерную для Бэкона как художника и человека: «У Фрэнсиса на полу лежал огромный турецкий ковер, и он был весь заляпан краской». Кэтлин Сазерленд, которая вместе с мужем Грэмом обедала там примерно раз в неделю, вспоминает, что «салатница была вымазана краской, а на картине красовалась салатная заправка» (но «еда и вино были превосходны, а разговоры чудесны»)[15]. Действительно, квартира и мебель сливались с краской и vice versa[16]: то и другое соединилось в «Фигуре в пейзаже».

На самом деле там нет фигуры, только часть ее – нога, рука и лацкан; остальное исчезает в черной пустоте. Остаются фрагменты пустого костюма. В основе картины лежит фотография Эрика Холла, сидящего в Гайд-парке. Но локация, по-видимому, перенесена в африканский буш, а предмет, напоминающий пулемет, находится сбоку фигуры – или, вернее, ничем не заполненной одежды. Текстура последней, как объяснял Бэкон критику Дэвиду Сильвестру, была элементом картины, который в момент вдохновения он соединил с фрагментом комнаты:

Вообще-то, на костюме вообще нет краски, кроме очень тонкого слоя жидкости, на которую я положил пыль с пола – я думал о том, как передать фактуру слегка пушистого фланелевого костюма. И вдруг мне пришло в голову взять немного пыли. И видите, как хорошо это подошло к приличному серому фланелевому костюму[17]. Всё это было характерно для Бэкона: прежде всего стремление к осязаемой детали – изображение серого фланелевого костюма должно было выглядеть не просто верно, но так, как будто его можно было верно ощутить, как если бы ласкающие пальцы дотрагивались до «шершавой» поверхности. Стремление к реализму, который должен был активировать нервную систему, являлось одним из основных стимулов для Бэкона как художника (что, кстати, отличает его от Пикассо; несомненно, именно поэтому Сазерленд добавил более «шероховатую» живопись Вюйара в краткий рассказ о том, что напоминают работы Бэкона). В интервью, данных Бэконом, повторяется мысль о поисках изображения, которое воздействовало бы живее или «острее» на нервную систему. Характерно также, что он пробует сделать то или иное не под влиянием момента, сделать что-то неслыханное, что-то необычное в техническом смысле, вроде наклеивания пыли на картину. Бэкону нравились импровизация и случайность. Во многих отношениях его картины в самом прямом, физическом смысле выросли из плодородного хаоса, которым он был окружен, – среди прочего это могла быть, например, пыль на костюме.

Бэкон благоденствовал в своем беспорядке. Он был необыкновенно тесно связан со своими картинами. Подобно тому, как частицы его окружения попадали на картины, он сам оказывался в краске. Люсьен Фрейд вспоминает: «Фрэнсис всегда смешивал краски на предплечье» (пока у него не «развилась аллергия или что-то вроде, и пришлось прекратить»). Эта привычка, по мнению Джона Ричардсона, привела к отравлению скипидаром, из-за чего он в конце концов перешел на акриловые краски. Как говорят, студент, встречавший Бэкона в тот краткий период, когда художник работал в Королевском колледже искусств (начало тридцатых годов), видел, как он смывал краску с плеч.

Напротив, употребление им косметики – полностью отвергаемое в Лондоне середины сороковых – было, по мнению Ричардсона, разновидностью раскрашивания тела, фактически перформансом. Бэкон давал отрасти щетине, чтобы на нее можно было нанести косметику. Когда та начинала напоминать негрунтованную оборотную сторону холста (на которой он предпочитал работать), он брал косметику Max Factor и наносил ее на лицо «широкими мазками по всей щетине»[18], как обычно писал картины.

Эта одержимость краской была одной из особенностей, отличавших Бэкона от многих его собратьев. В сообществе художников, которые в глубине души были рисовальщиками или, по крайней мере, использовали пигменты сдержанно и осмотрительно, его выделяла исключительная близость к краске и к тому, что она может дать. Для Бэкона это составляло суть дела, из-за чего он неожиданно выступил в защиту не слишком модного пожилого художника Мэтью Смита, работы которого были показаны вместе с работами Бэкона в галерее Lefevre в 1945 году. Тематика Смита – пышные, округлые обнаженные женщины и груды румяных, созревших плодов – была весьма далека от мира Бэкона. Но способ, при помощи которого Смит изображал их – закрученные, выпуклые, осязаемые мазки, – младший художник одобрял. В единственной опубликованной краткой статье Бэкона содержалась похвала его творчеству. Смит, писал он, кажется ему

…одним из очень немногих английских художников со времен Констебла и Тёрнера, увлеченных живописью – то есть пытающихся сделать неразрывными идею и технику. Живопись в этом отношении стремится к полной взаимосвязи образа и краски, так что образ становится краской и vice versa[19].

Слияние, при котором мазок и вещь, которую он изображает, неразрывны, было для Бэкона святым Граалем. Говард Ходжкин позднее говорил в весьма схожих выражениях о том, как «кисть, полная краски, ложится [на холст] и превращается во что-то» подобное «фрагменту кружева на полотнах Веласкеса или изогнутому краю шляпы у Рембрандта». Ходжкин чувствовал, что это явление лежит за пределами словесного объяснения или сознательного планирования. Это волшебное превращение: «кто вне этого, тот не может писать картины».

Бэкон, несомненно, согласился бы. Такого эффекта нельзя достичь намеренно; к нему приходишь в процессе написания картины, словно краска совершает это сама при перенесении ее на холст. Вот почему он понимал, что «живопись – это таинственная и постоянная борьба со случайностью»[20]. Для Бэкона, который действовал интуитивно и играл по-крупному, случайность лежит в основе всего, как в смысле везения или невезения, так и в смысле творческого потенциала чистой игры случая. Он уточняет, что имеет в виду под словами «таинственная и постоянная»:

Живопись таинственна, потому что сама сущность краски, используемой таким образом, может наносить удары прямо по нервной системе; постоянна, потому что это вещество так текуче и тонко, что любое изменение – утрата того, что уже есть, в надежде на новый выигрыш[21].

Такая концепция искусства в корне отличалась от академического представления о тщательном планировании картины, ее медленной эволюции от набросков и композиционных эскизов до законченной работы. Бэкон видел в живописи импровизацию и тогда, когда у него была первоначальная идея – он был осторожен, возможно, даже уклончив относительно того, о чем идет речь. Тем не менее в картине, выставленной в галерее Lefevre в 1943 году, он не достиг своего идеала.

В «Трех этюдах к фигурам у подножия Распятия» мазки, которыми сформирован странный треножник перед центральным существом с завязанными глазами, свободны и плавны, и выглядят так, словно нанесены торопливо (Бэкон, принявшись работать, писал быстро). Но «полная взаимосвязь образа и краски»[22], которой добивался Бэкон, еще не была достигнута. Он приблизился к этому Граалю на следующий год.

В 1946 году он написал шедевр, одну из величайших картин в своей жизни и первую, которую счел законченной. Эту работу Люсьен Фрейд увидел, посетив студию на Кромвель-плейс, и запомнил как «чудесную вещь с зонтиком». Бэкон был озадачен, когда пришло время придумывать название для этой необыкновенной работы, и в конце концов назвал ее просто Картина 1946. По словам Бэкона, картина явилась ему «случайно». Он работал над иным сочетанием образов – шимпанзе и хищная птица – как вдруг, неожиданно, сделанные отметины подсказали совершенно другой образ. «Так вышло – словно одна случайность громоздилась на другую»[23]. Заметьте, это описание может быть, а может и не быть абсолютно верным – возможно, оно просто подчеркивает то, что было для Бэкона глубинной правдой картины: случайность ее составных элементов, которые сами по себе в сумме друг с другом ничего не значат.

Не все эти элементы – как у Бэкона, так и у близких к нему художников – были чем-то новым. Главная фигура в Картине 1946 – человек в костюме, без верхней части головы, рот широко открыт: похоже, он заимствован с фотографий политиков, в том числе высокопоставленных нацистов, вещающих с трибуны через микрофон. Задействован зонтик, ходовой аксессуар в кадрах режиссеров ранних фильмов – он уже появлялся в другой картине Бэкона: Фигура. Этюд II (1945–1946). На полу лежит нечто, весьма напоминающее забрызганный краской турецкий ковер из студии на Кромвель-плейс.

Фоном служат розовые и фиолетовые полотнища, ассоциирующиеся с плиткой в старомодной лавке мясника. На переднем плане выставлены, как кажется, две бараньи полутуши, а сзади – напоминающая орла с распростертыми крыльями распятая туша коровы. Сырое мясо – новый мотив для Бэкона, отвечавший его глубинным чувствам, как психологическим, так и эстетическим. Он любил мясо почти так же, как краску, и ходил смотреть на него в продовольственный отдел Harrods, одно из его любимых мест, которое он так описывал Сильвестру:

Посещая один из больших магазинов, где надо проходить по огромным залам смерти, видишь мясо, рыбу и птицу и еще много чего – и всё мертвое. И конечно, художнику следует помнить, как красив цвет мяса[24].

Фрэнсис Бэкон

Картина 1946

1946

Бэкон воспринимал мясо как чудесное зрелище, но в то же время оно напоминало «о безысходном ужасе жизни, о том, что одно живет за счет другого», – необычное понимание, но вряд ли его можно назвать новым в искусстве. Долголетняя традиция натюрморта в живописи, восходящая к шестнадцатому веку, основана на привлекательности битой птицы и говяжьих туш. Вдобавок существует еще одна традиция, включающая Гойю и Рембрандта, намекающая на связь между забитыми животными и смертью людей, даже святых мучеников. Мертвая индейка Франсиско Гойи наводит на мысль о мертвом святом, а Туша быка Рембрандта связывает производство пищевых продуктов с самой священной темой христианства – распятием.

Это, разумеется, была та связь, которую проводил Бэкон. Но, рассуждая рационально, это скопление – продовольственный отдел Harrods, диктатор-оратор, зонтик и собственный ковер Бэкона – бессмысленно. В определенном смысле перед нами послание. Это распятие, но не то, что ведет к воскресению и искуплению, скорее оно являет собой страдание и мертвую плоть, и над всем этим главенствует тоталитарный деспот. Это запрестольный образ, выполненный в великолепных мрачных тонах и связанный лишь с бессмысленным страданием и жестокостью.

Бэкон, несомненно, пришел к этому сочетанию интуитивно, если и не совсем случайно, как он сам утверждал. Во всяком случае, он всегда резко возражал против того, чтобы объяснять смысл своих картин. Он считал, что это сделало бы их скучными и литературными. «Как только начинается история, наступает скука; история оказывается громче краски»[25]. Говоря так, Бэкон восставал против британского художественного мира, в котором долго любили рассказывать истории, – этим занимались такие разные художники, как прерафаэлиты, Уолтер Сикерт и даже неоромантики. Еще одно отступление от правил в стране, где в течение столетий было создано не так много произведений религиозного искусства – кроме нескольких очень книжных работ прерафаэлитов: Бэкон создавал картины, которые, несмотря на свой яростный нигилизм, выглядели как запрестольные образы.

* * *

Во многих отношениях Картина 1946 была показателем устремлений Бэкона. В ней сказывался их истинный масштаб. Картина по размерам превосходила Три этюда к фигурам у подножия распятия. Она имела около шести футов в высоту: огромная для станкового произведения и слишком громоздкая – не говоря о тревожных образах – для большинства коллекционных домов. Грандиозными были и художественные, и философские цели картины.

Барнетт Ньюман, американский художник, который считал, что арт-критика нужна разве что птицам[26], известен также замечанием «мы соперничали с Микеланджело»[27]. Возможно, это было абсурдным преувеличением. Искусствовед Роберт Хьюз, размышляя о прошлом, ответил: «Что ж, ты проиграл, Барни!» Но Бэкон – тоже очарованный Микеланджело, – возможно, был согласен с Ньюманом относительно высоты планки. Он тоже хотел создать картину, адекватную по эмоциональному и художественному воздействию и отражающую состояние человека. Последнее, по его мнению, характеризовалось бессмысленностью. Бог умер, жизнь бесцельна, смерть – это конец. Но он хотел и дальше создавать картины, такие же глубокие и сильные, как у старых мастеров.

Его американские современники, такие как Ньюман и Марк Ротко, согласились бы – хотя не сошлись бы с Бэконом во мнениях относительно сохранения образа человека. Художники-авангардисты в Нью-Йорке – те, кого первыми назвали «абстрактными экспрессионистами» (1946), – стремились создавать картины, которые не содержали узнаваемых изображений людей или объектов видимого мира, достигая серьезности и героической мощи самых монументальных произведений прошлого лишь благодаря краске.

Они хотели, чтобы их картины, как они выражались, были «возвышенными». Бэкон не использовал этого выражения, но стремился сделать нечто сравнимое в фигуративной живописи: картину, которая не изображала бы ничего или, по меньшей мере, ничего, что поддавалось бы описанию. Разница была в том, что в Нью-Йорке несколько художников двигались параллельными путями. В Лондоне сороковых годов никто, кроме Бэкона, не стремился к «возвышенному». Он работал в одиночестве и – несмотря на то, что в пятидесятых и шестидесятых был центром полного жизни круга, включавшего исключительно одаренных художников, – продолжал ощущать себя членом группы, состоящей из него одного:

Думаю, гораздо увлекательнее быть одним из художников, работающих вместе, и иметь возможность обмениваться мыслями… Думаю, чертовски здорово, когда есть с кем поговорить. Сейчас здесь не с кем говорить. Возможно, мне не повезло, и я не знаю таких людей. С теми, кого я знаю, мы сильно расходимся во взглядах[28].

* * *

При таких обстоятельствах неудивительно, что Бэкон долго собирался с духом. По его признанию Дэвиду Сильвестру, он «поздно приступил ко всему, замешкался». К тому же, как мы видели, он был аутсайдером-самоучкой в мире живописи. Неудивительно, что следствием этого стало неверие в собственные силы. Он начал свой творческий путь художника с великолепного импровизаторского порыва; так продолжалось и дальше. В начале 1933 года, когда ему не было двадцати пяти, он представил одну из самых выдающихся британских картин той эпохи – Распятие (1933): изображение странной фигуры с руками-палочками, головой-гвоздиком и эктоплазмическим телом призрака или духа. Она явно была создана под влиянием работ Пикассо тридцатых годов, но внушала ужас. Отличительная черта Бэкона, жуть, проявилась уже тогда.

Распятие нашло покупателя и – необычайная честь – было тут же воспроизведено в книге Герберта Рида, ведущего модернистского критика Британии, названной Искусство сегодня (1933). Картина Бэкона располагалась на одном развороте с созданной тогда же картиной Пикассо, указывая на связь между двумя художниками, причем подразумевалось следующее: «Перед вами – выдающийся британский последователь Пикассо». Затем Бэкон на год исчез из виду.

Первая персональная выставка, устроенная им самим в галерее Transition (1934), не имела финансового успеха и не получила одобрения критиков. Times опубликовала резкий отзыв, продано было всего несколько работ. Бэкон отреагировал тем, что уничтожил все остальные, включая Рану для распятия, которую собирался купить один коллекционер (и о которой он сам впоследствии сожалел). В 1936 году Бэкон оставил занятия живописью. Никаких его работ, созданных до 1944 года, не сохранилось; говорили, что он уничтожил множество полотен, возможно сотни. Прореживать свои работы, отсеивая слабые, – обычная практика художников. Люсьен Фрейд поступал так же, возможно позаимствовав идею у Бэкона. Но стремление последнего уничтожать собственные картины почти не имеет параллелей в истории искусства. От произведений Бэкона начала тридцатых годов, первого периода его карьеры художника, почти ничего не осталось.

Одной из причин, по которым он уничтожил необычайно много своих произведений (по его мнению, лишь немногие были достойны его ожиданий, если такие вообще имелись), были высокие устремления Бэкона. Другой была, несомненно, неуверенность в себе. Сочетание этих двух факторов привело к появлению непомерных, мазохистски высоких критических стандартов. Хорошим признавалось немногое или даже ничто из того, что делал сам Бэкон – либо, если уж на то пошло, кто угодно. (Одной из очень немногих работ, которой он был относительно доволен, была Картина 1946. Бэкон говорил о ней: «Мне очень долго не нравились мои картины. [Но] эта мне всегда нравилась, она и сейчас обладает силой».) В каком-то смысле это отношение было здоровым, как замечает Фрэнк Ауэрбах:

Ницше говорил, что следует ценить людей, отвергающих второсортное. Фрэнсис отвергал почти всё, включая собственные работы, – вполне искренне, хотя и выкладывался в работе полностью. Он никогда не считал, что сделанное им достаточно хорошо. В конце концов это всего лишь здоровый настрой – как можно идти вперед, если не надоело то, что уже сделано?

В середине сороковых о Бэконе почти ничего не было слышно. Из тех, кто был близок к художественному миру начала тридцатых, его помнили немногие. Среди них нужно выделить Грэма Сазерленда, чьи картины висели на выставке в галерее Agnew’s рядом с работами Бэкона в 1937 году. (Виктор Пасмор тоже был представлен там.) Возможно даже, что Сазерленд в то время находился под влиянием своего блестящего младшего современника (впоследствии, безусловно, так и было). Фигуры в саду (около 1935), одна из горстки уцелевших картин Бэкона тридцатых годов, кажется предвестием агрессивной, колючей, «триффидной» растительности, написанной Сазерлендом и его последователями в следующем десятилетии.

Немногие знали о Бэконе больше, чем можно было узнать, глядя на репродукцию «Распятия» в книге «Искусство сегодня». Но и она производила впечатление. Джону Ричардсону, который впоследствии стал биографом Пикассо, было тогда двадцать с небольшим, и он увлекался современным искусством. Он и его друзья «поклонялись этой иллюстрации», но «никто из нас не мог выяснить, кто такой Фрэнсис Бэкон». В конце концов, однажды вечером Ричардсон случайно заметил «довольно молодого человека со светлым лицом», входившего в дом напротив дома его матери на Саус-террас, справа от Турлоу-сквер в Кенсингтоне. Оказалось, что это и был тот таинственный человек, Фрэнсис Бэкон, который нес свои холсты из студии на Кромвель-плейс в дом своей кузины Дайаны Уотсон. По тому, что Ричардсон сумел разглядеть на этих полотнах, он решил, что их написал автор Распятия. Он представился, и вскоре они с Бэконом стали друзьями.

Эта история важна – она показывает, насколько постепенным, даже в середине сороковых, было появление Бэкона. Судя по описанию висевших на выставке Трех этюдов к фигурам у подножия распятия, сделанному Джоном Расселом, и реакции тех, кто видел картину, работа должна была оказать огромное влияние. На самом же деле многие – даже те, кто внимательно следил за последними тенденциями в живописи, включая Ричардсона и людей его круга – умудрились не заметить ее.

Именно Картина 1946 по-настоящему обозначила появление Бэкона – по большей части потому, что произвела впечатление на Грэма Сазерленда. Люсьен Фрейд был не единственным, кому он предложил познакомиться с Бэконом. В 1944 году студию Бэкона посетил Кеннет Кларк в сопровождении Сазерленда и поначалу был обескуражен. Посмотрев работы Бэкона, он заметил: «Да, интересно. В какое удивительное время мы живем» – и ушел. «Видите! Вы окружены идиотами! – взорвался Бэкон. Впоследствии Кларк в разговоре с Сазерлендом вынес свой вердикт: «Нас с вами может оказаться всего лишь двое, но всё же мы будем правы, считая, что Фрэнсис Бэкон гениален».

Другим посетителем мастерской на Кромвель-плейс была Эрика Браузен, эмигрантка из Германии, арт-дилер. Оставив родину в начале тридцатых годов, Эрика осела в Париже, где общалась с Альберто Джакометти и Жоаном Миро, затем перебралась в Лондон. Финансируемая богатым коллекционером Артуром Джеффресом, она задумала открыть собственную галерею. Ей так понравилась Картина 1946, что она приобрела ее за 200 фунтов: в то время – крупная сумма для почти безвестного художника. Два года спустя она продала ее Альфреду Г. Барру для Музея современного искусства в Нью-Йорке.

Таким образом, как выражаются игроки, Бэкон сорвал банк. За один бросок костей он вышел из тени, его работа стала частью величайшей коллекции современного искусства. Но реакция Бэкона на первую продажу была характерной для него. Вскоре после этого, в конце 1946 года, он отправился на Французскую Ривьеру. За два года он не написал ни одной картины – во всяком случае, сохранившейся. Ненадолго появившись в лондонском художественном мире, Бэкон исчез снова.

Бриджет Райли, 2002

Осенью 1945 года в Камберуэллской школе искусств в Южном Лондоне собралось столько будущих художников, что пришлось пустить дополнительные автобусы от Камберуэлл-Грин. Новое лейбористское правительство приняло меры против «пяти великих зол», перечисленных в докладе Бевериджа в 1942 году: «НУЖДА, БОЛЕЗНИ, НЕВЕЖЕСТВО, НИЩЕТА, БЕЗРАБОТИЦА» (всё – прописными буквами). Немало людей ощущали, что, несмотря на послевоенную разруху, положение улучшается, и очень многие обратились к искусству.

До войны в школе обучалось восемьсот-девятьсот студентов. Теперь их было около трех тысяч, в том числе много бывших военнослужащих – таких как Терри Фрост, освобожденный из Stalag 383, демобилизованный из гренадерского гвардейского полка Хамфри Литтлтон и сражавшийся на Дальнем Востоке Генри Манди. По распоряжению Министерства образования, вспоминает директор школы Уильям Джонстоун, следовало «принять как можно больше военнослужащих и сделать так, чтобы они были спокойны и довольны», поскольку новое правительство стремилось избежать «разочарованности наподобие той, что наступила после Первой мировой войны»[29]. Фрост, оставивший школу в четырнадцать лет и занимавшийся бесперспективной работой в родном Уэст-Мидлендсе, испытал благотворное воздействие этого нового духа демократических возможностей, открывшихся после 1945 года:

В Камберуэлле занятия по рисунку вел Джон Минтон, три раза в неделю. Среди учеников Минтона был Хамфри Литтлтон, чьи «драматичные и романтичные» иллюстрации в таких книгах, как «Мельница на Флоссе» Джордж Элиот, заставляли Минтона «громко хохотать» – что было бы гораздо приятнее, полагал Литтлтон, «будь они намеренно юмористическими»[31]. Литтлтон решил сосредоточиться на карикатурах, но постепенно оставил это, чтобы сделаться джазовым трубачом. В 1948 году он организовал оркестр вместе со своим соучеником Уолли Фоуксом, и они стали регулярно выступать в подвальном клубе по адресу Оксфорд-стрит, 100. Их выступления посещало множество поклонников из Камберуэлла, включая Минтона, который, по словам Литтлтона, был «чудеснейшим и опаснейшим» танцором. Джиллиан Эйрс вспоминает: «Минтон всегда присутствовал на этих вечерах и танцевал; впоследствии он стал печальным и мрачным, но в 1946–1948 годах в Камберуэлле он был совсем другим, полным жизни». В 1949 году Минтон зарисовал сцену в клубе, известном как Humph’s, для художественного журнала. Он изобразил себя со слегка безумным видом в правом нижнем углу, окруженного толпой дико жестикулирующих, радостных молодых людей (многие были членами исключительно мужского кружка, известного как Johnny’s Circus).

Шестнадцатилетняя Эйрс попала в Камберуэлл осенью 1945 года с твердым намерением стать художницей. Она тоже вспоминает об атмосфере надежды и оптимизма, существовавшей несмотря на разрушения, оставленные войной. «Все было чудесно. Был огромный энтузиазм. Думаю, каждый ощущал, что можно создать новый, совершенно другой мир». Однако ее кипучая натура и интуитивные приемы работы вскоре вступили в противоречие с господствовавшими методами обучения, которые по неизвестной причине относят к «юстон-роудской школе». Метод художественного преподавания, названный по имени уже почившей к тому времени, но некогда преуспевавшей частной школы искусств у вокзала Кингс-Кросс, после войны стал самым влиятельным в Британии: он характеризовался медленной работой, применением неярких цветов и стремлением к бесстрастной «объективности». Неудивительно, что Эйрс находила такой подход удушающим. Семьдесят лет спустя, вспоминая многих своих учителей, она кипела от возмущения: «Это были фашисты, нужно было работать так, как они. Меня это ужасает до сих пор».

Джон Минтон

Джем-сейшн

Рисунок обложки для журнала Our Time за июль – август 1949 года

* * *

Различие между юстон-роудским подходом и менее строгими методами стало темой горячей дискуссии во время прогулки вдоль пекхемского канала 17 октября 1947 года. Трое художников – Уильям Колдстрим, Виктор Пасмор и Уильям Таунсенд – отправились на нее в перерыве между дневными и вечерними занятиями в Камберуэлле, где все трое преподавали. Колдстрим и Пасмор, входившие в число наиболее талантливых британских художников своего поколения, были ровесниками Фрэнсиса Бэкона: оба родились в 1908-м, а Бэкон – в 1909-м. Таунсенд, напротив, в это время был известен не столько своими картинами, сколько объемистым дневником, что превращает его в Сэмюэла Пипса лондонского художественного мира сороковых годов.

Таунсенд сделал подробную запись беседы: «Мы говорили о различии позиций, в особенности по отношению к объективному миру, между художниками-реалистами нашего толка и современными романтиками или идеалистами Парижской школы»[32]. Под «современными романтиками» Таунсенд понимает тех, кого сейчас называют неоромантиками – таких художников, как Джон Кракстон, Грэм Сазерленд и (как полагало бы большинство людей в 1947 году) Бэкон; под «идеалистами из Парижской школы» Таунсенд, вероятно, имеет в виду Пикассо, Фернана Леже, Анри Матисса и сюрреалистов.

Колдстрим, который, как обычно, стал инициатором дискуссии, привел в пример расстилавшийся перед ними сумеречный пейзаж. Он показал на «подъемный кран, наклонившийся над одним из складских помещений по ту сторону канала», чтобы ясно проиллюстрировать свою позицию. Здесь, полагал он, кроется «фундаментальное расхождение между художником, заинтересованным в первую очередь в само́м внешнем мире, и художником, заинтересованным в мире собственных реакций». Речь шла о различии между тем, кто пытается отобразить реальный мир, и художником, пишущим – как Бэкон – на основе внутренних образов, которые запали в его душу «подобно слайдам» либо подсказаны случайными брызгами или мазками краски. Колдстрим объяснял:

Они начинают там, где мы заканчиваем. Они считают, что могут без малейшего труда нарисовать этот подъемный кран, и единственная проблема – в том, куда его поместить и на какую картину. Мы же не уверены, что сможем нарисовать его таким, каким видим, вся картина – наша попытка это сделать, и мы считаем, что справились, если в какой-то мере приблизились к этому.

Может показаться, что изобразить обычный прибор или устройство черточками на листе бумаги – скромная задача, но на практике это гораздо более серьезный вызов, чем может показаться нехудожникам. Перед нами – одна из «картинных проблем», которые, как подчеркивал Дэвид Хокни, «всегда будут связаны с тем, как изобразить мир в двух измерениях»[33]. От их решения не уйти: они неизбежно появляются при переносе на плоскость трехмерного мира, который находится в постоянном движении, так как психологическая и физиологическая системы человека интерпретируют его различными способами.

Десятилетие назад Колдстрим – будучи в затруднении, как писать и что писать, – оставил эту борьбу года на два и поступил на киностудию Главной почтовой службы (General Post Office Film Unit), где вместе с блестящим режиссером Джоном Грирсоном успешно работал над документальными фильмами, посвященными Почтовому банку (GPO Bank) или работе операторов телефонной станции[34]. Этот период оказался намного более насыщенным в смысле творчества, чем можно предположить. Для некоторых фильмов музыку писал Бенджамин Бриттен, а сценарии – У. Х. Оден. В то же время Колдстрим продолжал давать частные уроки живописи по выходным. В феврале 1936 года он получил письмо от своего бывшего преподавателя в Школе изящных искусств Слейда, Генри Тонкса, с советами насчет того, как заниматься с одним из учеников Колдстрима, неким Снипи из Бирмингема:

Разумеется, поощряйте его выражать себя так, как ему нравится, но за всем этим должно стоять выражение твердой (трехмерной) формы на плоской поверхности[35].

Здесь афористично изложено то, что можно назвать «доктриной Тонкса». Так обучали несколько поколений британских художников в Школе Слейда – в том числе Стэнли Спенсера, Пола Нэша, Гвен Джон, Дэвида Бомберга и Уинифред Найтс. Эта традиция шла от Рафаэля и флорентийского Ренессанса через французский классицизм (Энгр) и по-прежнему передавалась в конце сороковых и начале пятидесятых юной Бриджет Райли ее учителем в Голдсмитском колледже, Сэмом Рабином, еще одним учеником Тонкса.

Откровенно говоря, проблема изображения «твердой (трехмерной) формы на плоской поверхности» состоит в том, что, как нам известно из уроков арифметики, два на три не делится. По законам геометрии, нет совершенно точного и объективно правильного способа представить трехмерный мир на плоском холсте, доске или листе бумаги, так же как нет идеального решения для проблемы отображения круглого земного шара на плоской странице атласа. Любой способ – это приближение или, можно сказать, абстракция.

Это основная проблема, и – поскольку Тонкс давал поблажку мистеру Снайпи, который, разумеется, мог выражать «себя так, как ему нравится», – становится ясно: самовыражение – это побочный результат борьбы за то, чтобы собрать воедино три измерения твердого тела на плоской картине. Такого нельзя сделать без изменений, заметил однажды друг Колдстрима, Лоренс Гоуинг, как нельзя «расплющить шкурку апельсина без того, чтобы она не лопнула»[36].

О Снайпи и его работах больше ничего не известно, но сам Колдстрим принял совет Тонкса близко к сердцу. Прежде, будучи студентом, и впоследствии, когда он пытался найти свой путь в живописи, он перепробовал множество стилей. Он столкнулся с дилеммой, которая стояла (и стоит до сих пор) перед многими другими, и изложил ее в письме к другу в 1933 году, прежде чем, отчаявшись, оставил эти усилия. С одной стороны, Колдстрим писал: «Основное направление европейской живописи логически приводит к фотографии». Он определенно полагал, что мир выглядит как фотография, признавался, что «развлекается» с зеркальным фотоаппаратом, с помощью которого «всё выглядит чудесным»[37]. С другой стороны, в чем тогда заключается смысл фигуративной живописи? Она может лишь стремиться к тому, чтобы максимально уподобиться фотографии. Некоторые художники нашли решение, вообще прекратив попытки изображать мир. Картины созданы из краски, в этом состоит объективная истина. Друг Колдстрима доказывал, что логический ответ таков: необходимо считать объектом сам холст, «который следует обрабатывать подобно тому, как столяр работает над стулом». Но если поступать так, думал Колдстрим, надо «закрыть» вопрос с живописью «и стать скульптором»[38].

Друзья Колдстрима, Родриго Мойнихан и Джеффри Тиббл, пошли этим путем и создавали полотна, которые называли объективными абстракциями, – то, что впоследствии в послевоенном Нью-Йорке получило название абстрактного экспрессионизма, а в Париже именовалось ташизмом: картины, состоявшие из свободных, видимых мазков, картины, единственной темой которых была краска. Колдстрим должен был последовать за ними, но, как говорил он сам, «ничего не вышло»[39]. Виктор Пасмор, друг Колдстрима и его собеседник во время прогулки вдоль канала в 1947 году, тогда еще не пришел к абстракционизму и работал над несколькими картинами, которые потом описывал как «имитацию кубистских и фовистских работ». Как и Колдстрим, он решил, что это никуда не ведет.

Можно сделать с десяток таких картин мазками, и всё. Задаешься вопросом, что дальше. Мы пришли к выводу, что у этого нет будущего, это слишком субъективно, полностью субъективно. Поэтому нужно было как-то вернуться к объективной точке зрения.

Единственное решение, к которому они пришли, по словам Пасмора, – это возвращение к «старым мастерам». Пасмор имел в виду изображение объекта в реальном мире, изображение чего-то видимого. Но он и Колдстрим делали это различными способами. Пасмор продолжал рисовать цветы, ню и пейзажи с налетом романтизма: возвращение не к Сэмюэлу Палмеру, а к Джеймсу Эбботу Макнилу Уистлеру, но больше всего – к его кумиру, Джозефу Мэллорду Уильяму Тёрнеру.

Уильям Колдстрим

Вокзал Сент-Панкрас

1938

Закончив свои документальные фильмы, Колдстрим в конце концов пришел к собственному своеобразному стилю, выбравшись из тупика, в котором они оказались. Пасмор так вспоминает об одном случае в тридцатых годах, когда он позировал Колдстриму для портрета,

Билл явился с отвесом и линейкой, я сел. Вместо того чтобы начать, как обычно, с контура головы, а затем набросать глаза, он начал с глаза, потом измерил расстояние до другого глаза. Он вымерял каждую деталь.

Впредь Колдстрим не писал так, как старые мастера или импрессионисты: он рассматривал объект, анализировал его и переносил на холст результат своих размышлений и наблюдений. Основанные на объективной, насколько это вообще возможно, системе, его картины мало-помалу «сгущались» из массы тонких косых мазков, нанесенных кисточкой из собольего волоса.

Брюс Лоутон, биограф Колдстрима, так описывал его работы: масса черточек, по большей части ровных, параллельных, «как на экране радара», сканирующих зоны, «которые или отражают, или блокируют свет». Чтобы сделать их читаемыми, Колдстрим сам, насколько это было в его силах, превратился в измерительный инструмент. В 1938 году Лоренс Гоуинг, в то время студент Колдстрима, посетил его, когда он работал над изображением интерьера вокзала Сент-Панкрас. Гоуинг задавался вопросом, как найти Колдстрима среди «этих готических терракотовых громад», пока не увидел в окно «застывшую в горизонтальном положении руку, которая сжимала направленную строго вертикально кисточку, – вверх по ней полз квадратный ноготь большого пальца, выверяя соотношение длины и угла»[40].

Кристофер Пинсент, учившийся у Колдстрима в сороковых годах, подробно описывает этот процесс: кисть держат на вытянутой руке, горизонтально или вертикально, «так, чтобы она оказалась под правильным углом к линии взгляда художника на любую часть объекта». Большой палец двигался вверх и вниз, измеряя расстояние, и впоследствии мог использоваться для фиксации результата измерения – расстояния от нижней губы, скажем, до подбородка: затем оно сравнивалось с размерами других частей головы или деталей картины. Смысл был не в том, чтобы зафиксировать одно измерение, а в том, чтобы неустанно сравнивать размеры видимых объектов[41].

Результаты бесконечных измерений оставались на законченной картине подобно тому, как человек, сдающий письменный тест по математике, может делать краткие записи вычислений на полях работы. Эти небольшие пятнышки и черточки – их шутливо называли dot and carry (точка и перенос)[42] – фиксировали внутренние пропорции, которые Колдстрим открывал даже в самых обычных пейзажах или моделях: «верное чувство интервала», пользуясь словами Пинсента, такое же, какое обнаруживается в архитектуре и музыке. Применяя абсолютно, почти автоматически объективный метод, Колдстрим открыл секрет красоты, который был фактически абстракцией.

Строгость подхода Колдстрима давала его студентам ощущение нравственной честности, как говорит Энтони Итон, учившийся в Камберуэлле начиная с 1947 года: «Мы, ученики Колдстрима, были довольно фанатичными. Это был узкий круг. Мы чувствовали: у нас есть за что держаться – достоверность рисунка и тот факт, что для этого нужно пострадать. Мы ощущали себя так, словно напали на след святого Грааля, но при этом не воспринимали современность».

* * *

Тем не менее Колдстрима одолевали сомнения относительно того, что он делает, – с чего начать и как продолжить. В результате, как он потом признавался, он счел выгодным иметь объект для портретирования, платежеспособного клиента, который приходит к нему в студию и ждет, пока его не изобразят. «Если тебе так же трудно заставить себя работать, как мне, то когда собирается прийти позирующий, ты радуешься и готов писать, нравится тебе это или нет». Очутившись нос к носу с реальным лицом человека, Колдстрим «сталкивался с проблемой, которая бесконечно широка, как все проблемы живописи, но в определенном смысле у́же их». У́же из-за того, что в присутствии позирующего он не мог тратить время на раздумья. «Вопрос "Что я собираюсь сделать?" предполагает слишком много альтернатив»[43].

Уильям Колдстрим рисует Болтон

1938

Фото Хамфри Спендера

Подход Колдстрима к живописи был своеобразным, как и подход Бэкона, хотя и далеким от него настолько, насколько возможно. Искусство Бэкона выражало экзистенциальную ярость, страх и ужас в максимально драматичной манере; картины Колдстрима отражали его умаляющую собственное достоинство сдержанность, сомнения и точное наблюдение. Есть еще одно существенное различие: работы Бэкона были практически неповторимы; а подход Колдстрима, также проистекавший из особенностей характера, оказался вполне усваиваемым. Джиллиан Эйрс вспоминает: «Колдстрим говорил, что научит писать любого человека с улицы, если тот будет делать, что ему говорят. В известной мере это была чистая правда».

Он начал применять этот подход в частной школе искусств, основанной в октябре 1937 года и известной из-за своего адреса как Юстон-роудская школа (впоследствии она дала имя методу, который так не нравился Джиллиан Эйрс). Душой всего дела был коллега-художник и друг Колдстрима Клод Роджерс; Пасмор тоже давал там уроки, но самое сильное влияние на преподавателей оказывал Колдстрим. После войны Пасмор, Роджерс и Колдстрим оказались в Камберуэлле, а начиная с 1949 года Колдстрим возглавлял Школу изящных искусств Слейда. В пятидесятых и шестидесятых его многочисленные ученики и ученики его учеников распространили этот метод повсюду. Как вспоминает Фрэнк Ауэрбах, словосочетание «Юстон-роуд» понемногу превращалось из термина, употребляемого узкой группой, в общеупотребительное клише:

Живописная манера Колдстрима, в ее более расслабленной версии, распространилась почти на все школы искусств. Иначе говоря, стиль письма и dot and carry, без той строгости и той чуткости, без того фанатизма и того напряжения, которые присутствовали в работах самого Колдстрима.

Живопись юстон-роудской школы отличалась мрачным, сдержанным колоритом: грязноватые желто-коричневые цвета, унылая атмосфера. Это было характерной чертой предвоенных произведений, таких как Вокзал Сент-Панкрас (1938), соответствовавшей и послевоенному настроению. Эйрс, наряду с другими, испытывала оптимизм, веря, что Британия после войны может стать лучше, но реальностью было нормирование, жесткая экономия и ощущение упадка страны, верное или ошибочное.

В 1947 году Сирил Коннолли, автор характерно мрачной редакционной статьи журнала Horizon, описывал Лондон как «печальнейший из великих городов», с тысячами «облезлых, полузаселенных домов, ресторанов без мяса, пивных без пива». Это было, продолжал он, место, полное «изможденных людей», «бродивших, как во сне» вокруг кафетериев, «под небом, неизменно тусклым и нависающим над тобой, словно металлическая крышка блюда»[44]. Студентам вроде Джиллиан Эйрс, с их инстинктивной жаждой света и цвета, казалось, что художники Юстон-роуда наслаждаются тусклостью Южного Лондона сороковых годов:

Больше всего они любили рабочие кафе и титаны с горячей водой. Они любили и своих моделей, которые были, возможно, привлекательными – определенный тип лондонских жительниц. И они любили Камберуэлл: буквально открывали окно и писали его.

Колдстриму и нескольким его коллегам по Юстон-роуду, среди которых были Клод Роджерс и южноафриканский художник Грэм Белл, всегда было важно изображать именно такую реальность. Эта позиция сложилась в предвоенные годы, когда появилась угроза в виде нацистской Германии и фашистской Италии. Пасмор говорил:

Единственно реально мощной, полной жизни оппозицией была коммунистическая партия. Их социальный реализм начал проникать в Лондон, поэтому в мире искусства произошло разделение. Парижская школа, Пикассо и абстрактная живопись ощущались как совершенная «башня из слоновой кости».

Но здесь существовал скрытый парадокс. Изображение рабочих кафе в изысканно-неярких тонах, серых и коричневых, далеко не всегда притягивало взоры посетителей. Когда в пятидесятых и шестидесятых годах всё больше людей стали посещать художественные выставки, они выстраивались в очередь не ради Колдстрима или Роджерса. А ради Пикассо и Бэкона.

* * *

В тридцатых годах, вспоминает Пасмор, «Колдстрим проникся политическими настроениями». В противовес ему сам Пасмор ими не проникся: он был слишком занят работой в Совете Лондонского графства в качестве секретаря. В отличие от Колдстрима и других он не учился в художественной школе. Его отец, врач, умер, когда сын был подростком, и, вместо того чтобы продолжать образование, после школы в Харроу он поступил на скромную офисную работу, а живописью занимался по вечерам и уик-эндам. «Я работал в офисе весь день, у меня не было времени соваться в политику и беспокоиться насчет того, представляет ли собой искусство башню из слоновой кости или нет». В конце концов Пасмора спас Кеннет Кларк, выплачивая ему небольшие суммы за картины; он добавлял к этому то, что зарабатывал преподаванием в Юстон-роудской школе.

Я просто был заинтересован в том, чтобы впервые в жизни иметь возможность заниматься чистой живописью целый день. Мне было совершенно наплевать на политику. Я отказался иметь с ней дело. Я был в Юстон-роудской школе, но настаивал на том, чтобы писать вазу с цветами, если вы понимаете, о чем я говорю. Вероятно, мне следовало уделять больше внимания политике, но у меня не было времени.

В послевоенном Камберуэлле именно Пасмор был любимым учителем Джиллиан Эйрс. «Виктор был непрактичен, очарователен, одарен воображением. Все друзья считали его своего рода гением. Он бывал агрессивным по отношению к ним, но по природе таким не был. Он был рассеянным, умным, непредсказуемым».

В последние дни войны, после недолгого пребывания в тюрьме за дезертирство из армии, Пасмор филигранно писал романтические пейзажи. Тихая река. Темза в Чизике (1943–1944) – шедевр, обращенный назад, к Уистлеру и Тёрнеру, но в то же время вперед. Здесь не изображено ничего, «и выглядит очень похоже», как сказал Уильям Хэзлитт о картине Тёрнера Снежная буря. Пароход у входа в гавань (выставлена в 1842 году). На самом деле не то чтобы совсем ничего, но, безусловно, немного: туман, намек на розовое сияние в небе, отсвет на воде, несколько столбов, кто-то едет мимо на велосипеде. Эти изображения подчеркивали внутреннюю гармонию картины, очень сходно с dot and carry Колдстрима. Но есть и различие: живопись Пасмора не основана на чрезмерно точных измерениях; она ближе к определению поэзии, данному Вордсвортом: «спокойное воспоминание о душевных волнениях». Пасмор смотрел на объект, вроде тумана над рекой, неуловимый, стремившийся обратиться в ничто. Затем уходил и писал картину.

Виктор Пасмор

Тихая река. Темза в Чизике

1943–1944

Этот процесс был зафиксирован Уильямом Таунсендом в дневнике после долгой вечерней беседы с Пасмором в феврале 1947 года. Они сидели и разговаривали на застекленной веранде дома Пасмора на Хаммерсмит-террас, в то время как свет угасал над рекой и садами на берегу. Пасмор отличался от их друга Билла (Колдстрима), размышляет Таунсенд, «который никогда не бывал доволен, если его взгляд не был устремлен на объект, который он писал». В противоположность ему Пасмор разглядывал людей, вещи и местность, но в какой-то момент удалился в мастерскую, где продолжил вносить изменения и добавления, рисуя то, что было у него в мыслях или, – задается вопросом Таунсенд, – «то, что осталось в памяти, чистое воспоминание об объекте»[45]. Он мог бы добавить, что этот объект понемногу исчезал, наподобие улыбки Чеширского кота, оставляя неясное переливающееся свечение.

* * *

Согласно одному из принципов юстон-роудской школы – по преимуществу ее мужской части, – особенно раздражавшему Джиллиан Эйрс, следовало быть объективным.

Они помешались с этим субъективным и объективным и утверждали, что они объективны. Они всегда говорили об этом. Колдстрим и компания подразумевали это, и думаю, в какой-то момент некоторые преследовали такую цель. В каком-то смысле это противоречило Ван Гогу. Вероятно, это даже распространялось на мужское и женское, если вы были эмоциональны – предполагалось, что следует быть холодно объективным и следовать правилам.

Хотя эта позиция медленно изменялась, искусство и художественные школы все еще были в высшей степени мужским миром. На фотографии, снятой на открытии выставки студенческих работ, видно, что перед Эйрс, сидящей рядом с Генри Манди – который впоследствии стал ее мужем, – стоит полпинты, в то время как мужчины выпивают целую пинту. Там есть еще две девушки-студентки, но снимок свидетельствует о том, что мир искусства был полон парней в вельветовых пиджаках и галстуках.

Чтобы попасть в Камберуэлл, Эйрс пришлось преодолеть сопротивление директрисы своей школы и родителей. Впоследствии ей пришлось преодолевать много других препятствий.

Я помню, как одна женщина говорила: если ты – особа женского пола и хочешь преуспеть, лучше заняться вышиванием, или графическим дизайном, или чем-то вроде этого. Ты наверняка не захочешь преподавать живопись. И еще помню, как женщины говорили, что отдали бы жизнь за бойфренда, великого художника. Я всегда злилась, слушая такое.

Паб Walmer Castle рядом с Камберуэллским колледжем искусств

В центре Джиллиан Эйрс и Генри Манди (справа от Эйрс)

1948

В середине сороковых годов еще одна молодая художница, Прунелла Кло, исходила Лондон вдоль и поперек в поисках подходящих исходных точек для картин, очень похожих на те грязновато-коричневые сцены, которые нравились живописцам юстон-роудской школы. Среди ее сюжетов были и подъемные краны – пример, приведенный Колдстримом во время прогулки по Пекхему.

В поисках материала для своих картин Кло посещала лондонские верфи. Когда она попала туда впервые, замечает ее биограф Фрэнсис Сполдинг – и это важная деталь, – ее привлекли даже не столько огромные механизмы, сколько грузовики, которые отъезжали и приезжали, люди, которые занимались погрузкой и разгрузкой, работали и отдыхали. Сполдинг пишет: «Ее внимание сосредоточилось на сидевших в кабинах шоферах, когда они дремали или читали газету, а кругом были части более широкой панорамы: витки канатов, трапы, заводская труба или фрагмент подъемного крана»[46].

Ее маршруты сильно отличались от путей таких художников, как Тёрнер, выпустивший альбом Живописные уголки Англии и Уэльса. Зарисовки в блокнотах Кло – это впечатления от путешествий, совершенных в поисках неживописных видов, по невзрачным пригородам и отдаленным промышленным зонам. Сначала она ездила в доки вдоль Темзы: Уоппинг и Ротерхит, Гринвич и Грейвсенд. Затем последовали электростанция в Баттерси, Фулемский газовый завод, склады кокса в Вулидже, градирни в Кеннинг-Тауне и химический завод в Редхилле. Кло также совершала вылазки в Уондсворт, Пиннер, Кенсал-Грин, Уиллсден, Актон-Ист. Со своим другом, художником и критиком-марксистом Джоном Бёрджером, она писала этюды на сортировочной железнодорожной станции Уиллсден, на кондитерской фабрике Peek Frean в Бермондси и предприятиях легкой промышленности на окраинах столицы, где Лондон сливается с Кентом. Все эти неяркие, будничные места – и ее близкая дружба с красноречивым леваком Бёрджером – могли внушить мысль о том, что Кло находилась в поисках стиля, одобряемого Москвой, социального реализма. Но это совсем не так. Она писала подъемные краны, градирни и газовые заводы, потому что они ей нравились и были знакомы (как местечко Живерни было знакомо Моне). Кло объясняла это в интервью Picture Post (1949):

Каждая картина – это исследование незнакомого края, или, как сказал Мане, это всё равно что броситься в море, чтобы научиться плавать. Любое, что видит глаз или мысленный взор с остротой и волнением, годится для начала; газометр так же хорош, как сад, а возможно, лучше; человек пишет то, что знает[47].

Происхождение Кло, как ни странно, схоже с происхождением Бэкона; она родилась в 1919 году и с материнской стороны принадлежала к мелкопоместному англо-ирландскому дворянству (совсем мелкопоместному, настаивала она)[48]. Но это и всё, что они имели общего. По сравнению с ярким Бэконом Кло выглядела скромно. «Мне нравится живопись, – говорила она, – которая говорит о мелочах резко»[49]. В ее ранних картинах отчетливо различим привкус неоромантизма: рыбачьи лодки, колючие растения на берегу, мертвая птица (объект, примерно в то же время выбранный Люсьеном Фрейдом). Но в конце концов она сделала своими отправными точками Уоппинг и Вулидж. Она сосредоточилась не на их атмосфере героического труда, совершаемого среди грязи и копоти, а на структуре того, что видела. «Следует воссоздать изначальный опыт: он растет, как кристалл или дерево, в соответствии с собственной логикой»[50]. Иными словами, надо заново увидеть знакомое – как незнакомое.

Прунелла Кло

Подъемные краны и люди

1950

К этому стремились многие художники. Как и Кло, некоторые нашли свой путь в царство искусства, где внутренняя логика форм становится самым очевидным объектом изображения. Это искусство мы, за неимением лучшего слова, называем «абстрактным». Кло прошла тот же путь, что Виктор Пасмор, от городского пейзажа к чему-то гораздо более трудноопределимому.

* * *

Одним субботним утром – дело было в Камберуэлле – Джиллиан Эйрс на занятии у Пасмора писала натюрморт с черепом, довольно мрачный, потому что «предметы натюрмортов были такими скучными». Череп, «который стоял здесь всегда», и восковой апельсин. Подошел Пасмор и сказал: «Думаю, вы пишете это, так как по-настоящему что-то чувствуете в связи с этим!» Когда он отошел, Эйрс подумала: «Ни черта не чувствую в связи с этим!» Возникает та же самая сущностная проблема: что писать и как это делать. На этот вопрос было много ответов: столько же, сколько существовало оригинальных и думающих художников. Замечание потрясло Эйрс, настолько фундаментальным оно оказалось. Впоследствии она предположила, что, задавая вопрос, Пасмор «знал, что делает, – по крайней мере подсознательно, поскольку он как раз в то время пришел к абстракции».

Постепенно с пейзажей Пасмора стали пропадать видимые объекты. Небо и вода исчезали, словно туман над Темзой, кусты превращались в массу точек, как стая скворцов или рой пчел, а голые ветки – в сетку линий. «На меня стал влиять пуантилизм, и эти поздние изображения реки полуабстрактны, – вспоминал Пасмор. – Они вели к абстрактному искусству».

Сады в Хаммерсмите № 2 (1949) было одним из последних изображений окружающего мира, которое сделал Пасмор (по крайней мере, как он сам говорил). Уже в 1948 году у него состоялась выставка абстрактных картин, и еще одна – в 1949 году. В маленьком мире искусства это «обращение» стало почти таким же драматичным, как переправка в Советский Союз двух шпионов, Гая Бёрджесса и Дональда Маклина, двумя годами позже, в 1951 году.

Виктор Пасмор

Сады в Хаммерсмите № 2

1949

Дэвид Хокни. 2016

Объективная истина – видимое нами – неуловима: с одной стороны, мы все видим одну и ту же вещь, с другой – мы все постигаем ее неодинаково, сквозь фильтры наших эмоций и воспоминаний. Это объясняет страдания Колдстрима и его последователей при попытках измерить и представить то, что реально находилось перед ними. Одна из проблем, как отметил Хокни, состоит в том, что глаз связан с мозгом, и поэтому данные, прошедшие через оптический нерв к мозгу, интерпретируются очень по-разному. Таким образом, способов видения мира столько, сколько существует людей. То, что мы видим, окрашено памятью и чувством. Несомненно, Фрэнсис Бэкон видел не так, как Уильям Колдстрим или Виктор Пасмор. Все художники с сильной индивидуальностью видят по-разному, как и все люди с определенными интересами: они замечают определенные явления, улавливают информацию особого вида, который подходит их собственной визуальной вселенной.

В предвоенные годы в скромном уголке Южного Лондона работала не менее харизматичная личность, чем Бэкон. Это был Дэвид Бомберг, который преподавал рисование с натуры – два дневных и два вечерних класса в неделю – в Политехническом институте Боро на Боро-роуд, неподалеку от района Элефант-энд-Касл. Занятия Бомберга, по словам Фрэнка Ауэрбаха, который начал посещать их в январе 1948 года, были «крайне непопулярны». Но Ауэрбах говорит: «[Я был] счастлив, что учусь у Бомберга: это был человек, которого стоило слушать, глубокий мыслитель. Мои установки в какой-то мере сложились под влиянием Бомберга, как это бывает в молодости».

Леон Коссоф, который стал ходить на вечерние занятия Бомберга несколькими годами позже, в 1950 году – когда ему было около двадцати пяти, – тоже считал, что этот опыт определил его будущее:

Уроки, которые Коссоф извлек из занятий с Бомбергом, были не только эстетическими, но и духовными:

Дэвид Бомберг

Автопортрет

1931

Другой студент, ходивший на эти малопосещаемые занятия, Деннис Креффилд, вспоминает, что Бомберг внушал молодым – будущим художникам, искавшим собственный путь, – ощущение своего призвания. Как он говорит, Бомберг «положил руку мне на плечо [и] сказал: "Ты художник"».

Креффилд также высказался о том, как Бомберг передавал чувство значимости живописи, ее нравственную ценность и ее несомненную трудность:

Было что-то необычное в том, как он любил живопись: он действительно считал ее самой важной вещью в мире. Вот как он говорил: ваша огромная привилегия – то, что вы вовлечены в неимоверно значимую деятельность. Живопись – самое важное, чем может заняться человек. Он ставил живопись в центр истории.

В этом отношении его мысль дополняет мысль Бэкона, хотя во многих отношениях они были противоположностями (в самом деле, Бэкон был одним из собратьев-художников, которых Бомберг не особенно любил; он говорил Ауэрбаху, что «мода на Фрэнсиса» не продлится дольше пяти лет). Однако Бэкон и Бомберг сходились на том, что живопись требует значительных усилий и должна оцениваться в соответствии с самыми высокими критериями. В то же время они, каждый по-своему, выражали надежду, что великое искусство может твориться не только старыми мастерами и известными парижскими художниками, но также здесь и сейчас, в потаенных уголках Лондона, будь это Кромвель-плейс или Политехнический институт Боро.

У большинства художников, которые стали знаменитыми в короткую, бурную эпоху модернизма перед Первой мировой войной – среди них Уиндем Льюис, Уильям Робертс, Марк Гертлер, – творческие силы истощились. Лишь Бомберг, которому в этот момент было далеко за пятьдесят, работал в полную силу своих возможностей и вдохновлял учеников. Но даже к этому времени о нем мало кто слышал, и никто не покупал его картин. По прошествии времени трудно понять то пренебрежение, от которого Бомберг страдал почти непрерывно, начиная со зрелого возраста и до самой смерти в 1957 году.

Непосредственно перед Первой мировой войной он был признан одним из самых выдающихся живописцев не только Британии, но и всей Европы. В то время Бомберг был почти, хотя и не совсем, абстракционистом, одним из тех, чьи работы сравнимы с лучшими картинами художников Италии, Германии или Нидерландов. Грязевую ванну (1914) легко сопоставить с работами итальянских футуристов Умберто Боччони и Карло Карра́ или парижанина Робера Делоне. В 1914 году Бомберг сделал заявление, похожее на манифест, явно футуристического толка: «Я наблюдаю Природу, в то время как живу в стальном городе… Там, где я использую природные формы, я счищаю с них всё ненужное вещество»[53]. Его Грязевая ванна буквально пугала пресловутых лошадей; животные, тянувшие омнибус № 29 по Кингс-роуд в Челси, шарахались, увидев эту картину, выставленную перед Chenil Galleries. Устроенная там в 1914 году персональная выставка Бомберга – ему было всего двадцать три года – стала величайшим триумфом его жизни.

Но Бомберг вернулся с Первой мировой войны потрясенным, изменившимся. Он стал работать для сионистской организации в Палестине в качестве официального художника, вновь найдя себя – и один из самых важных своих сюжетов – в Средиземноморье с его ярким светом и гористым ландшафтом. Позже, в Испании, он создал ряд прекрасных работ в головокружительных местах, напоминающих «поднебесную» Библии: города на холмах – Толедо, Куэнка и Ронда – и горный хребет Пикос-де-Эуропа. Бомберг работал там с упоением. Понемногу в этих пейзажах вновь стала проглядывать страстная, динамичная структура его ранних работ. Но вместо гладкой поверхности, отличавшей его работы первого периода, теперь применялись жирные, свободные, фактурные мазки. В тридцатых годах, когда пришла мода на чистую геометрическую абстракцию, или сюрреализм, новая манера Бомберга выглядела непонятной. Постепенно его перестали замечать.

Вместо изначального подчеркивания жесткой, механистической современности – «стальной город» – он нашел внутреннюю истину, эмоциональную и духовную, в изображаемых объектах. Работая над пейзажем, Бомберг, по словам его жены Лилиан, изучал панораму еще долго после того, как ставил мольберт. Порой проходило несколько часов, и когда художник был готов, он начинал работать «с необыкновенной скоростью и уверенностью»[54], как пишет критик и историк искусства Ричард Корк. Бомбергу было свойственно чередование восторга и депрессии, иногда он почти ничего не делал, а затем в порыве вдохновения создавал ряд шедевров.

В последние годы жизни Бомберг суммировал свои размышления в афористичном высказывании. Стиль, полагал он, это «осознание художником массы»[55]. Но что он имел в виду? Как мы знаем, Хокни настаивал, что люди видят не геометрически и не механически, подобно фотоаппарату, а «психологически». Не существует объективного взгляда на что-либо. Бомберг полагал, что зрительное восприятие тоже психологично – наше понимание того, что мы видим, обусловлено не только информацией, получаемой с помощью зрения, но и нашим опытом как трехмерных существ, перемещающихся по миру. Особенно важную роль играет осязание. Он выразил это в кратких заметках: «Рука работает очень напряженно и организует, упрощая, сводя к самой сути… Рисунок от начала до конца представляет собой один устойчивый импульс… Подход совершается через ощущение и осязание, а не через зрение».

Бомберг был поражен мыслью епископа Беркли, философа XVIII века: «Ощущение и связанные с ним ассоциации дают нашему зрительному восприятию иллюзию третьего измерения». Затем, подобно епископу, он совершает рывок, предположив, что, «ощущая величину и объем массы и находя содержательные сущности, чтобы удерживать ее на плоской поверхности», художник приближается к «Богу-Творцу»[56].

Для Бомберга живопись и рисование ничего не значили, если не были «поэзией человечества, созерцающего природу»[57]. На этом он стоял твердо. В безрадостной обстановке середины двадцатого века он настаивал на том, что живопись является способом – возможно, единственным – утвердить духовную значимость человека. Это, следовательно, и есть дух, скрытый в массе, – присущий человеку дух. Чтобы достичь этого, необходимо отсечь всё несущественное. Делая так, вы обнаруживаете основополагающую структуру, главный элемент. У Бомберга, возможно, было немного времени для его современников, но он чтил старых мастеров, прежде всего Микеланджело, титанического изобретателя – или первооткрывателя – формы. Вот урок, который навсегда усвоил Фрэнк Ауэрбах:

Его стиль был глубоко антииллюстративным, в каком-то смысле, я думаю, антиреалистичным. Он полагал, и я считаю это до некоторой степени правдой, что именно архитектура живописи в конечном итоге определяет ее качество – если только она схвачена самым смелым из возможных способов. Я помню, как на одном занятии Бомберг показал мне Темницы Пиранези, словно говоря: как бы мне пнуть этого студента, который не понимает, что происходит? В этот момент я вдруг увидел настоящее волнение в беззвучном и беспредметном напряжении структуры в пространстве. Это поразило меня.

Поразило настолько, что для Ауэрбаха достижение этого «напряжения структуры в пространстве» с тех пор и на всю жизнь стало целью его творчества. Бомберг не создал школы, по словам Ауэрбаха, он не «учил людей рисовать, как Бомберг». Сам Ауэрбах чувствовал, что на самом деле не был его «последователем». Но Бомберг преподал ему серьезный урок.

* * *

В начале сороковых годов Бомберг был занят на неквалифицированной работе – например, на фабрике Smith’s Motor Accessories Works in Cricklewood в Северном Лондоне, где он трудился неполный день. В 1939–1944 годах он подал около трехсот заявлений на должность преподавателя и всё время получал отказ, пока не нашел место преподавателя искусства в Политехническом институте Боро. Одна из причин, почему Бомберг оказался в такой дыре, состояла именно в том, что делало его замечательным учителем. В нем сочетались поразительная вера в себя и полное пренебрежение к устоявшимся мнениям и репутациям. «У него был невозможный характер, – размышляет Ауэрбах, – в том отношении, что он ухитрился испортить собственную жизнь, будучи очень агрессивным и наживая себе врагов где угодно. Но это было очень хорошо для его учеников». Несмотря на то что Бомберг, как и Бэкон, редко произносил «о ком-то доброе слово», он был готов воспринимать молодых начинающих художников совершенно всерьез:

Помню, когда я был на занятиях, шла выставка Матисса, его скульптуры и рисунков. Он спросил: «Что ты об этом думаешь?» Я ответил, понимая, что мне, видимо, не должно ничего понравиться: «Да, действительно, это произвело на меня впечатление». Он сказал: «Да, они довольно хороши и не хуже рисунков, которые сделаны на этом занятии!» Такой была тональность. Он мог, стоя перед студентами, сказать: «Сикерт не смог бы создать такую правильную архитектурную композицию, какую делаешь ты».

Даже в период пламенного модернизма Бомберга его боевой характер давал себя знать. Его наставником в молодые годы был Джон Сингер Сарджент, эдвардианский художник с блестящей манерой письма, автор изысканных портретов. Бомберг признавался Ауэрбаху: «Сардженту нравилось, когда я ходил вокруг него и говорил, что его работа похожа на работу уличного художника» (хотя сомнительно, что Сардженту это могло доставить удовольствие). Но, относясь с презрением к знаменитым, выдающимся художникам, Бомберг проявлял удивительную открытость к молодым и неизвестным. Ауэрбах вспоминает, что Бомберг относился к нему и его ровесникам как к равным, делясь с ними своим видением того, каким должно быть искусство:

Дэвид Бомберг

Вечер в лондонском Сити

1944

Мне было восемнадцать или девятнадцать, и он говорил со мной абсолютно обо всем, что приходило ему в голову, и о живописи. Он говорил о форме чьего-то уха, пренебрежительно отзывался о других художниках – чего делать не полагается, – и всё время за этим стояли грандиозные идеи о том, что такое процесс живописи.

Объяснения Бомберга относительно того, к чему должен стремиться художник, были – как и большинство попыток объяснить цель изобразительного искусства в словесных терминах – до крайности расплывчаты.

Картина Бомберга Вечер в лондонском Сити (1944) позволяет лучше понять, что́ он имел в виду. Он изобразил истерзанный войной город как изодранную сеть напряжений и энергий, в которой мало что можно узнать сразу, за исключением собора Святого Павла, смутно вырисовывающегося над пейзажем. Картина наполнена чувствами и тем, что можно назвать нравственными эмоциями. Цвета, формы, даже неистовые мазки сообщают о том, что этот город пережил катаклизм. Картина излучает энергию, и зритель ощущает, что она имеет значение.

* * *

Как многие замечательные преподаватели живописи и рисования, Бомберг предпочитал визуальное обучение, работая над чьим-нибудь рисунком, показывая, а не рассказывая. Ауэрбах описывает его занятия так:

Скорее, [это напоминало] обучение балету. Он показывал тебе, он никогда не считал работу удовлетворительной, потому что ты ученик. Это было главным. Порой к концу занятия твоя работа представляла собой хаос, но ты получал некоторое представление о том, что существуют большие возможности. Думаю, это и есть настоящее обучение. Из того, что он говорил, постепенно становилось понятно, о чем реально шла речь. Это нельзя было назвать ясным, как теорию искусства в изложении философа А. Д. Айера.

Креффилд чувствовал то же самое:

В других художественных школах преподаватель подходил и… делал изящный рисунок в углу, затем уходил, оставляя тебя наедине с задачей «Как нарисовать фигуру». Бомберг вел себя иначе. Он всегда был очень вежлив: «Можно?» – затем всегда рисовал там, где был сделанный тобой рисунок. Часто он привлекал внимание к чему-то, выделял очертания головы из твоей невнятицы. Суть рисования состояла в том, чтобы найти особый смысл чего-либо.

Коссоф описывает опыт наблюдения за Бомбергом, когда тот работал: «Однажды я наблюдал, как он рисует поверх рисунка студента. Я увидел плавные формы, увидел, как появляется подобие позирующего. Казалось, возникает контакт с тем, что уже существовало там»[58]. Здесь, разумеется, возникает каверзный вопрос относительно того, что это такое на самом деле; ответ зависит, если вернуться к точке зрения Хокни, от того, кто смотрит. Механическая имитация внешности – Бомберг с характерным для него презрением называл ее «болезнью руки и глаза»: этому, как он считал, учили в других художественных школах, – ведет не только к появлению плохого искусства. Особое внимание юстон-роудской школы к измерениям для Бомберга было «болезнью руки и глаза» в запущенной форме.

Хотя занятия, которые посещали Ауэрбах, Коссоф и Креффилд, проходили в малозаметном уголке Южного Лондона под руководством человека, чья мировая известность давно растаяла, участники занятий чувствовали, что происходит нечто важное. Некоторые из них выставлялись вместе под названием The Borough Group. Хотя в работах разных художников было немало общего – резкие мазки, например, – Бомберг учил не столько стилю, сколько подходу, или, скорее, внушал ряд связанных между собой убеждений.

В их числе была вера в то, что живопись – необыкновенно важное занятие, самое важное из всех, и в то же время чрезвычайно трудное. Этот образ мыслей передался ученикам Бомберга; некоторые из них прожили жизнь в напряженных усилиях, десятилетие за десятилетием.

Креффилд вспоминает, как обычно прощался его учитель: «Заставляй краску двигаться!» Вот характерное для Бомберга прощание. Это всё, что ты можешь сделать. Самое главное – втянуть себя в работу. Выживают те, кто продолжает жить. Бомберг был к тому же моралистом. Это выглядело как воспитание по Рёскину, подход девятнадцатого века. Не было никакого снисхождения, ничего похожего на самовыражение: «Просто делай то, что чувствуешь, дорогой!» Я благодарен за это, но это было очень суровое воспитание. Над ним тяготело еврейство, а я не еврей. Я английский католик.

* * *

Уроки Бомберга были разнообразными – колоссальная значимость живописи как вида деятельности, огромные трудности художника вместе с возможностью достичь чего-то первоклассного здесь и сейчас, потенциал рыхлой, густо положенной краски. Ученики Бомберга в Политехническом институте Боро вынесли разные уроки из его занятий. Не все, кто много общался с ним, чувствовали, что соприкоснулись с выдающейся личностью. Говоря о нем, Ауэрбах повторяет слова писателя и историка Джейкоба Броновски, сказанные о Уильяме Блейке: «Это был человек без маски».

Фрэнсис Бэкон, 1962[59]

Сирил Коннолли, издатель журнала Horizon, описывает жизнь в Лондоне в начале сороковых годов эмоционально и зримо, обращая внимание на «грязь и усталость, постепенное исчезновение, в военных условиях, света и цвета из бывшей столицы мира»[60]. Это слегка напоминает живопись – возможно, какую-нибудь раннюю картину Колдстрима. Поэтом у неудивительно, что художники, любившие свет и цвет, жаждали – как и сам мрачный Коннолли – пересечь Ла-Манш и оказаться во Франции либо еще дальше, в местах, изобилующих светом и цветом: в Средиземноморье или даже на Карибах.

Одним из них был Джон Кракстон. В мае 1946 года он поехал в Грецию и по совету своего новоприобретенного друга, писателя Патрика Ли Фермора, оказался на острове Порос, где жил в семье греков. Вскоре к нему присоединился его бывший сосед Люсьен Фрейд. «Появился Люсьен, и мы оба стали рисовать как бешеные. Греция тогда была восхитительна, чудесное было время». Пребывание в районе Эгейского моря оказало длительное воздействие на Кракстона, который провел бо́льшую часть оставшейся жизни в Греции. С этого времени он часто писал идиллические средиземноморские виды – в стиле Пикассо, правда смягченном и подслащенном. Это были изображения мечты: не яростная и беспокойная сюрреалистическая фантазия, а тихая грёза о сельской жизни в чужих краях.

То же самое можно сказать о работах, сделанных Джоном Минтоном в результате его экзотических экскурсий, начавшихся в августе 1947 года, когда он отправился – в компании писателя Алана Росса – на Корсику, по поручению издателя Джона Леманна, для работы над иллюстрированной книгой об этом острове. Минтон восторженно отозвался об увиденном. «Корсика – потрясающая, исполненная итальянского романтизма, – писал он другу в Британию. – Скапливаются наброски»[61]. Тем не менее это искусство оставалось туристическим, результатом мимолетного посещения, очаровательным, но полным не столько итальянского, сколько вторичного романтизма: намек на это содержится в названии книги, опубликованной в 1948 году, «Время ушло» (строка из стихотворения Луиса Макниса «Место встречи», 1940).

Фрейд сетовал на то, что фигуры на картинах и иллюстрациях Минтона «выглядят так, будто это один и тот же парень». Он предпочитал, чтобы искусство было более определенным: изображение различных людей, увиденных отчетливо, со всеми их особенностями. По мере того как Фрейд становился старше и его характер обозначался резче, проявилось четкое различие между ним и «современными романтиками», такими как Минтон и Кракстон, с которыми он раньше общался. Там, где они придумывали, Фрейд наблюдал, и с каждым разом всё внимательнее.

Джон Кракстон

Сцена на морском берегу

1949

Хотя Фрейду нравилось пребывание на Поросе, он не был очарован Грецией по политическим соображениям – ему не нравилось, что страна всё еще находится под властью фашистов и что народу навязан король. Еще более важным для творчества Фрейда было то, что его не привлекало классическое греческое искусство – стиль, облагороженный и обожаемый несколькими поколениями британских художников еще до того, как лорд Элгин привез «мраморы Пантеона» в Лондон. По словам Кракстона, «Люсьен считал, что греческие боги лишены привлекательности и выглядят весьма бесчеловечными или, скорее, нечеловеческими. Классический идеализм – усредняющий отдельных людей до общей идеи – был совершенно противоположен вкусам Фрейда. Именно поэтому он находил Боттичелли «тошнотворным» и считал, что Рафаэль не умел рисовать.

Собственные воспоминания Фрейда о пребывании на Поросе касаются людей, с которыми он встречался, их психологии и социальной экономики страны; и, как обычно, он вскоре нашел любовницу. Оглядываясь назад, он размышляет:

Греческое слово для обозначения незнакомца и гостя одно и то же – что очень утонченно, не правда ли? Они всегда предлагают мне что-нибудь. «Возьми эту овечку!» Но это очень неудобно, у меня всего одна комната. Негде держать живую овцу… Я был с греческой женщиной, совсем простой островитянкой. Однажды она спросила меня, сколько лет было моему отцу, когда он женился на моей матери. Я сказал, что моей матери, пожалуй, было двадцать с небольшим, а отцу – на несколько лет больше. Она несколько огорчилась, а я наконец понял, что греки женятся, когда заработают или унаследуют деньги, поэтому чем больше разница в возрасте, тем больше богатство. Ранняя женитьба – признак бедности.

* * *

Фрейд вернулся в Британию в феврале 1947-го и через год с небольшим женился сам. С тех пор, хотя художник время от времени путешествовал и провел некоторое время на Карибах, он редко работал вне Лондона, который, как ни парадоксально, находил довольно романтичным.

Возможно, я действительно не хочу никуда больше ехать, потому что, приехав сюда в десятилетнем возрасте, всё еще ощущаю себя приезжим в самом потрясающем месте, какое могу вообразить. Только я подумаю о поездке куда-нибудь еще, как мне кажется безумием мысль о путешествии, когда я еще не посетил все районы Лондона.

В 1944 году он оставил квартиру на Аберкорн-плейс, которую делил с Кракстоном, и поселился на Деламер-террас в Паддингтоне. Это создало некоторую дистанцию между его мастерской и Сент-Джонс-Вудом, богатым районом для среднего класса, где он жил с родителями с 1932 года, когда они бежали в Британию из нацистской Германии. Переезд в Паддингтон встревожил его родителей, и, без сомнения, для того и задумывался. Во Фрейде было сильно желание уехать, «иметь хоть какую-то жизнь».

Деламер – террас над Риджентс – каналом сейчас считается лучшей частью «маленькой Венеции»; тогда это была «жуткая дыра», зона разрушающихся трущоб, где селились те, кого викторианцы неодобрительно называли «недостойными бедняками». Фрейду нравилось наблюдать их равнодушие к правилам и законам, он весело описывал некоторых своих соседей как взломщиков и грабителей банков. Но его социальные изыскания следовали в обоих направлениях – вверх и вниз – от образованной буржуазии Северного Лондона. Фрейд стал близким другом, но, как он настаивал, не любовником леди Ротермер, одной из самых блестящих светских дам в Лондоне. Она и еще несколько человек, с которыми он познакомился благодаря ей, вскоре стали сюжетами его картин. Но в следующие несколько лет его постоянной моделью была молодая женщина, с которой у него начался роман по возвращении из Греции и на которой он впоследствии женился: Китти Гарман. Китти родилась в богемной семье. Она была дочерью скульптора Джейкоба Эпстайна и Кэтлин Гарман, его любимой любовницы. Фрейд пристально изучал Эпстайна, но не как объект для живописи. В данном случае роли поменялись, и Фрейд позировал своему тестю для скульптурного портрета. При этом он замечал причуды Эпстайна и забавлялся ими:

Он был преисполнен ревности и зависти к другим скульпторам – особенно к Генри Муру – и живописцам. Помню, как он, просматривая старые номера Illustrated London News, воскликнул: «О! Сколько внимания к Огастесу Джону!» Он не заметил, что это были старые газеты времен Первой мировой войны! Эпстайн жил в огромном доме на Гайд-парк-Гейт, его мастерская находилась на первом этаже, а спальня – на втором. Выходя из дома, я спросил его, что на третьем этаже. Он ответил: «Откуда я знаю? Не имею ни малейшего понятия».

Жена Эпстайна, Маргарет, не могла иметь детей и терпела большинство его любовниц – кроме Кэтлин Гарман, которая была ему дороже всех. Маргарет стреляла в нее из револьвера с перламутровой ручкой (по счастью, выстрел оказался несмертельным). Китти часто описывала этот случай: в ее воображении он произошел, когда мать была беременна ею, а на самом деле – на несколько лет раньше. Отношениям Фрейда и Китти добавляло сложности то, что ее тетка, Лорна Уишарт, стала его первой большой любовью. Их роман только что закончился. Неудивительно, что Китти была несколько напряжена. Крессида Коннолли вспоминает, что она производила впечатление «хрупкой и нежной, с мягким, трепетным голосом, тонкими, изящными руками, но в ней была и некая стойкость»[62].

Фрейд как-то задумался, насколько часто он сходился с нервными женщинами. Нервные, даже трепетные, девушки были в его стиле, и беспокойная настороженность Китти постоянно видна на ее портретах, сделанных художником в следующие несколько лет. На картине Девушка с розами (1947–1948) она крепко сжимает в руке стебе лек цветка и смотрит в сторону. Кажется, она дрожит от беспокойства.

Люсьен Фрейд

Девушка с розами

1947–1948

На ранних рисунках и полотнах Фрейда смешивались наблюдение и причудливое воображение. К 1947 году это изменилось. Картины, где есть Китти Гарман, очевидно писались в ее присутствии и с очень близкого расстояния. В Девушке с розами каждый волосок на голове и каждая ресница пересчитаны, рисунок радужки глаза тщательно выписан. Тем не менее, есть странное несоответствие в относительном масштабе: глаза слишком велики для лица, которое, в свою очередь, слишком велико для головы, а голова непропорциональна по отношению к телу. С течением времени в изображениях Китти, сделанных Фрейдом, увеличиваются объем визуальной информации – ее внешность детализируется – и напряженность. Весной 1948 года Китти с Люсьеном поженились, в июле она родила дочь Энни. Во время позирования она была в начале беременности и в шаге от брака с этим человеком, таким неподходящим для роли мужа.

На фотографиях Китти мы узнаем девушку с картин Фрейда – но видим, что она немного другая. Различие было тонким. Крессида Коннолли была «ошеломлена», увидев Китти и поняв, что у нее действительно такие же большие глаза, как на более поздней картине, Девушка с белой собакой (1950–1951). Хотя и не настолько огромные, как у Девушки с розами: у человека не может быть таких глаз.

Дело не в том, что объектив открывает нам то, какой она была на самом деле – фотография, как всем известно в эпоху фотошопа, зачастую лжет, и всегда могла солгать даже до цифровизации. Но важно отметить, что хотя картины Фрейда становились всё более детализированными и натуралистичными, основываясь на тщательном изучении объекта, они не были фотографически реалистичными.

В отличие, например, от Колдстрима, которого беспокоило ощущение, что фотография точно передает действительность, Фрейд не сильно интересовался ею как источником или соперником живописи в целом. «Фотография, – говорил он, – содержит массу информации относительно того, как падает свет, и немного – обо всем остальном». Его больше интересовало то, что было в головах позирующих. Он хотел выразить в своих картинах все другие стороны Китти, не только то, как падает свет, – свои чувства к ней, ее робость и внутреннюю твердость, то, как ее присутствие действует на его восприятие ее окружения. (Он отмечал, что «пространство воздействует на двух людей так же по-разному, как свеча и электрическая лампочка»). Поскольку всем художникам пришлось искать способ сосуществования с фотографией после ее изобретения в 1839 году, Фрейд – как и его герои, Ван Гог и Сезанн, – по большей части игнорировал ее.

Однако он не объяснял, что́ делает. Первое заявление о своем подходе к искусству он сделал только в 1954 году и почти не высказывался на эту тему в следующие тридцать лет – до выхода книги о нем, написанной Лоренсом Гоуингом. Даже со своими близкими друзьями, такими как Фрэнк Ауэрбах, Фрейд лишь изредка говорил о том, что делает и почему:

Люсьена волновало, думаю, то, как сохранить интуицию, а не то, как высказать свое мнение, но когда он говорил о живописи, в это стоило вслушаться. Ты понимал, что существуют сложные построения, которые он не собирается демонстрировать. Сикерт сказал однажды фразу, которая показалась мне верной, когда я стал старше: он определил гениальность как «само сохранение в таланте». Думаю, у Люсьена было очень сильное чувство самосохранения своего таланта. Таким образом, только в 1982 году, во время интервью Гоуингу, обнаружилось безразличие Фрейда к фетишу Колдстрима и юстонроудской школы – просмотру объекта с фиксированной позиции. Колдстрим был готов превратиться в измерительный прибор, некий человеческий секстант. Но, что характерно, Фрейда это не коснулось:

Я примеривался к разным позициям, поскольку не хотел пропустить что-нибудь полезное для себя. Я часто использую то, что находится рядом, то, что я вижу, если это для меня полезно. В противном случае это скоро исчезает. В конце концов, я пытаюсь избавиться вообще от всего, без чего могу обойтись. Пока что исчез слух[63]. Интуитивно Фрейд применял сразу два, по видимости противоположных, метода письма: он наблюдал так же пристально, как Колдстрим, но вносил свои чувства и мысли в картину, строго ограниченную тем, что он видел в действительности.

Арт-дилер Э. Л. Т. Месанс, который показал работы Фрейда и Кракстона в своей London Gallery, пытался убедить Фрейда в том, что в душе он – сюрреалист. Художник это отрицал – хотя, как считал тогдашний ассистент Месанса и будущий джазовый певец Джордж Мелли, его отрицание было «подозрительным», поскольку работы Фрейда середины сороковых годов, «мертвые птицы, зайцы и обезьяны», а также «напряженность ранних портретов» «демонстрировали, хотел он этого или нет, сюрреалистическую чувствительность»[64]. Мелли был прав. В ранних работах Фрейда присутствовал, по его словам, «сюрреалистический оттенок». Но он был не столько сюр-реалистическим – за пределами реальности – сколько более чем реалистическим. Иными словами, в картине больше реальности, чем мы обычно видим, и она преломляется сквозь удивительную чувствительность. Сам Фрейд чувствовал, что движется в направлении, противоположном тому, в котором следовали Сальвадор Дали или Рене Магритт: «Я хотел, чтобы всё выглядело возможным, а не иррациональным, если уж на то пошло, и исключал сюрреалистический образ». Постепенно в его изображение реальности просачивалось ощущение чего-то странного. В конце концов, задавался он вопросом, «что может быть сюрреалистичнее носа между двумя глазами?»

Казалось, напряженность внимания художника действовала, словно увеличительное стекло: чем внимательнее он изучал какое-то пространство, тем больше оно становилось. Ощущение сложности человека, которое привело его деда Зигмунда к революционной теории психоанализа, в случае Люсьена отразилось в его картинах. В отличие от истинных сюрреалистов, он не любил изображать то, чего на самом деле нет – что существует только в голове. Сюрреалисты искали вдохновение в мечтах или видениях, вызванных опиумом, он же видел в опиуме развлечение:

Я пробовал его [опиум] раз или два в Париже с друзьями [Жана] Кокто в сороковых, и это было весьма приятно. Но есть проблема – приходится постоянно увеличивать дозу, чтобы достичь того же эффекта. А люди говорят что-то вроде: «Это даст тебе возможность увидеть самые чудесные цвета». Для меня это ужасно. Все мои усилия направлены на то, чтобы видеть всё время те же самые цвета. Они говорят, что их уносит из этого мира, но я не хочу быть вне этого мира, я хочу быть именно в нем, всё время.

Фрейд находил картины Стэнли Спенсера, рожденные воображением, не изображающие жизнь, «бесконечно скучными, точно кто-то пересказывает свои сны» – суждение поразительное и забавное в устах внука человека, который сделал выдающуюся карьеру, выслушивая пациентов, описывавших свои сны. Но Люсьен, при всей любви к деду и восхищении им, был, можно сказать, программно безразличен к психологии как таковой, в том числе – или особенно – к своей собственной. Отчасти это было защитой против навязчивой тенденции считать, что он извлекает выгоду из своей известной фамилии. В Париже Жан Кокто, как правило, фамильярно обращался к нему «le petit Freud» (малыш Фрейд). Люсьен всегда настаивал, что он «не занимается самосозерцанием», и при этом обладал необыкновенной интуицией, качеством, которое он отмечал и ценил в Пикассо.

Изображения Китти были первыми значительными работами Фрейда, сделанными, когда ему было около двадцати пяти. Его следующая выставка в конце 1948 года наводила на мысль, что это больше не начинающий художник, что он добился успеха. 27 ноября 1948 года Уильям Таунсенд сделал в дневнике запись: «посетил несколько галерей». В тот день он был поражен, в частности, одной картиной: пастельным портретом Китти работы Фрей да под названием Девушка с листьями (1948). В этой картине, почувствовал Таунсенд, вопреки «кропотливой точности и четкости» художника, виден «масштабный ритм» и «в каждой части ощущается целое, как в ранних флорентийских портретах»[65].

Это проницательный анализ. Энтузиазм Таунсенда разделял один из величайших арбитров вкуса в искусстве двадцатого века. Совершая первую поездку за новыми приобретениями после Второй мировой войны, Альфред Г. Барр из нью-йоркского Музея современного искусства увидел в London Gallery рисунок, изображавший скрытую фиговыми листьями Китти. Он не колебался, рассказывал Месанс Мелли, – «тут же указал на него и сказал: "Хочу"»[66]. Тогда же Барр купил для Музея современного искусства Картину 1946 Бэкона из коллекции Эрики Браузен.

* * *

Время ушло, название книги Минтона и Росса о Корсике, как нельзя лучше подходит к описанию жизни Фрэнсиса Бэкона в конце сороковых годов. Как только Браузен заплатила ему двести фунтов за Картину 1946, он исчез. Каникулы затянулись почти на два года: Бэкон играл в Монте-Карло – и, как правило, проигрывал, – жил на Ривьере, где ел, пил и, по видимости, развлекался. Необычное поведение для большого художника, которым обычно движет талант и, следовательно, стремление работать. Что послужило причиной этого? Отчасти это могло произойти из-за того, что Бэкона снова заклинило. Его способность рисовать опять оказалась заблокирована. Создав шедевр, Картину 1946, он не был уверен в том, что делать дальше. Бэкон зависел, как отмечал Фрейд, от «вдохновения». По его собственным словам, Картина 1946 появилась – в сущности, собралась сама – в результате ряда чудесных бессознательных ассоциаций. Как можно было это продолжить? Разумеется, он хотел сделать нечто иное – и лучшее. Инстинкт игрока побуждал его испытать удачу. Но из-за необыкновенной склонности к самокритике он уничтожал всё, что не казалось ему превосходным. Не сохранилось ни одной из картин Бэкона, датированных 1947 годом, хотя на Лазурном Берегу он несколько раз пытался приняться за работу – неудачно. В письме без даты, адресованном Артуру Джеффресу, бизнес-партнеру Эрики Браузен, Бэкон благодарит его за очередной аванс за новые картины в размере двести фунтов. И сдержанно добавляет, что работает над «несколькими головами, которые нравятся мне больше чего-либо, сделанного раньше»[67]. Он надеялся, что Эрике и Джеффресу они тоже понравятся.

Оптимистическое настроение длилось недолго. Во втором письме Джеффресу от 30 сентября 1948 года Бэкон просит отложить выставку его работ, запланированную Джеффресом и новой галереей Hanover Эрики Браузен, чтобы дать ему больше времени на подготовку. Он пишет, что собирается вернуться в середине ноября и привезти с собой несколько «новых вещей»[68]. Но, по всей видимости, он привез немного работ, если вообще привез что-нибудь. До нас дошла всего одна картина Бэкона, датированная 1948 годом, – Голова I – но и та вполне могла быть написана ранее, в студии на Кромвель-плейс.

Бэкон подумывал обосноваться на юге Франции, а позднее безуспешно пытался работать в Танжере, но обнаружил, что не может как следует заниматься живописью нигде, кроме Лондона. И даже там он не везде работал успешно. Студия на Кромвель-плейс, несомненно, действовала вдохновляюще: он начал создавать шедевры вскоре после переезда туда. Затем он нашел небольшую квартирку на верхнем этаже дома на улице Рис-Мьюз в Кенсингтоне, где тоже работал плодотворно. А в более просторном помещении в лондонском портовом районе у него ничего не вышло. Похоже, он нуждался в заточении. Или же его вдохновению были необходимы определенные условия, чтобы расцвести. Бэкон однажды описал «целый мир» как «огромную кучу компоста»[69]. Это было справедливо по отношению к рабочему окружению художника: оно постоянно пополнялось предметами, которые становились источниками его крайне причудливых образов.

Всё чаще и чаще образы на картинах Бэкона развивались из фотографий – зачастую порванных, мятых, в пятнах. Первым, кто документально подтвердил эту привычку, был американский писатель Сэм Хантер, посетивший Бэкона в 1950 году, чтобы написать о нем для Magazine of Art. Он был поражен стопками «газетных фотографий и вырезок, криминальных листков вроде Crapoulos и фотографий или репродукций персон появлявшихся на публичной сцене в последние годы»[70]. Это удивительно неполное перечисление «персон» в банке изображений Бэкона: ведь там были и нацистские идеологи убийцы, например Генрих Гиммлер и Йозеф Геббельс. Оба есть на одном из снимков, которые Хантер извлек из фотоархива Бэкона, лежавшего на полу в квартире на Кромвель плейс (Бэкон, по словам Хантера, наблюдал за этим со скучающим видом – или, возможно, опасался, что его творческий процесс будет таким образом изучен).

Монтаж материала из студии

Фрэнсиса Бэкона на Кромвель-плейс, 7

Около 1950

Фото Сэма Хантера

Рядом с Геббельсом Хантер положил репродукцию великого произведения Веласкеса, портрета папы Иннокентия Х, затем фотографию поэта Шарля Бодлера, сделанную Надаром. На всех этих фотографиях были видны следы небрежного обращения, потертости и – буквально – дыры. Они были помятыми, затертыми, в пятнах масла и каплях краски. Позже Бэкон объяснял это неаккуратностью посетителей – «люди ходят по ним, мнут их, и всё такое»[71]. Но, как замечает специалист по творчеству Бэкона Мартин Харрисон, Бэкон работал один, без натурщиков, а его уборщице запрещалось входить в студию.

Этим неаккуратным человеком был сам Бэкон. По-видимому, ему нравились рабочие материалы в таком виде; Фрейд пошел еще дальше, подозревая, что Бэкон слегка «совершенствовал» их растерзанность, добавляя то пятно краски, то лишнюю складку. Если так, это похоже на него; он не рисовал обычным способом, а делал наброски найденных образов, используя вырезки и монтаж. Хантер привел в порядок то, что лежало на полу. Возможно, это облегчало переход от найденного образа к картине.

Любой современный живописец так или иначе связан с фотографией. Отношение Бэкона к ней – как и ко многому другому – было в высшей степени необычным. Фотография, как считал Бэкон вслед за Колдстримом, имеет дело с тем, что он называл «иллюстративностью» – с каждодневной реальностью вещей. Соответственно, писать картины такого рода не было его целью. К тому же он не интересовался фотографией как искусством. В каком-то смысле Бэкона крайне интересовали ее несовершенства: ему нравилась размытость, он говорил, что изображает тела «слегка не в фокусе, чтобы добавить к ним "следы памяти"»[72]. Эта последняя фраза говорит о том, что́ он искал. Однажды он сказал: «Мне бы хотелось, чтобы мои картины выглядели так, будто между ними прошел человек», оставляя след своего присутствия, «как улитка оставляет свою слизь»[73]. И действительно, в его картинах конца сороковых годов есть намек на нечто, напоминающее выделения моллюска. Пожилой художник Уиндем Льюис заметил, что Бэкон любит «жидкие белесые акценты <…>, мягко падающие на черную землю, как капли слизи»[74].

Кроме того, была важна память – не о том, как выглядели вещь или человек, а о том, что ощущаешь, глядя на них, о том, какое воздействие они оказывают на «нервную систему». Бэкон хорошо знал этот раздел физиологии и часто говорил о нем. Он предвидел то, что позже обнаружили такие психологи, как Даниел Канеман. Выяснилось, что у нас не один разум, а два: повествующий, который делает из нашего опыта, насколько это возможно, последовательную историю; и переживающий – «нервная система» Бэкона, – постоянно трепещущий от страха, ярости, боли, удовольствия или желания. Бэкон хотел, чтобы его картины сообщали нервам зрителя ощущение, испытываемое при виде чего-нибудь «мучительного».

Роль его фототеки состояла в первую очередь в том, чтобы вспомнить подобный опыт, оказавший воздействие на его собственную нервную систему. Бэкон, в отличие от других художников, никогда не работал с фотографиями, которые делал сам, и только в начале шестидесятых начал работать со снимками, сделанными специально для него другими людьми. Его беспорядочный архив содержал лишь то, что он находил в книгах или в прессе, то, что занимало его воображение. Весь массив был в культурном отношении эклектично-демократичным. Газетные вырезки рядом с фоторепродукциями великих творений, включая Мыслителя Родена и Портрет папы Иннокентия Х Веласкеса. Используя знаменитое полотно или изваяние как источник для собственного произведения, Бэкон никогда не копировал оригинал, «готовую картину», как выразился Фрейд, создавая через много лет серию вариантов картины Шардена Юная учительница (1735–1736). Бэкон, напротив, сделал из фотографии шедевра картину в собственном стиле.

* * *

Первая выставка Бэкона в галерее Hanover открылась в ноябре 1949 года. На ней были представлены гораздо более яркие работы, чем сделанные в середине сороковых годов. Серия из шести Голов была сведена, по существу, к одному элементу, который даже не был настолько масштабным, как можно предположить по названию. Картины изображали лишь нижнюю часть головы: разинутый рот с торчащими острыми зубами, прилагавшееся к нему ухо и намек на шею и плечи. Это было изображением вопля – или, возможно, возгласа или воя – в черной пустоте. Для Бэкона рот был важнейшим органом. Через него он получал массу удовольствия – сексуального, гастрономического, социального, – как любитель еды, выпивки и разговоров. В то же время это был его главный способ агрессии. Необыкновенно красноречивый, он мог часами разговаривать с незнакомцем в пабе, но при этом был способен на внезапные взрывы словесной ярости.

На некоторых картинах эти ужасные пасти представлены на фоне тяжелых занавесей, которые можно увидеть на фотографиях Бэкона в доме на Кромвель-плейс. Другие заключены в рамку, похожую на прямоугольную проволочную клетку. Эта «пространственная рама» вводится, еще нерешительно, на картине Голова I, единственной работе 1948 года; более явно – в Голове VI (1949), которая, как и большинство работ на выставке, была закончена в отчаянной спешке за несколько недель до открытия. Возможно – но полной уверенности нет, – что Бэкон позаимствовал эту идею у Альберто Джакометти, которого в послевоенном Париже уже начинали считать великим мастером. В начале 1948 года у Джакометти состоялась первая за тринадцать лет выставка в галерее Пьера Матисса в Нью-Йорке. Там был представлен яркий пример работы с пространственной рамой, Нос (1947). Каталог, содержавший очерк Жан-Поля Сартра и письмо самого Джакометти, был как бы «талисманом», по словам Дэвида Сильвестра – еще одного молодого лондонского критика, проводившего много времени в Париже.

Пространственная рама была не самым необычным в Голове VI. В этой работе Бэкон – в первый, но не в последний раз – смешал два изображения, лежавших на столе в его студии. Одним был Портрет папы Иннокентия Х, облаченного в папские одеяния и сидящего на золоченом троне. Другим – кинокадр: кричащая раненая няня на одесской лестнице из фильма Сергея Эйзенштейна Броненосец «Потемкин» (1925). Он был взят, как и многие другие источники Бэкона, из книги Фильм Роджера Мэнвелла, опубликованной в 1944 году издательством Pelican. Почему Бэкон соединил два совершенно несхожих изображения? Очевидно, ему казалось, что они подходят друг к другу. Они заставляли откликаться нервную систему – как его собственную, так и бесчисленных других зрителей. Но, возможно, он соединил их потому, что они так сильно не подходили друг к другу. Он восхищался Большим стеклом (1915–1923) Марселя Дюшана отчасти потому, что оно «не поддается интерпретации»[75].

Голова VI была первым изображением «вопящих пап», как их стали называть. К этому образу Бэкон возвращался снова и снова. Картина Веласкеса «не давала ему покоя», признавался он Сильвестру; он покупал репродукцию за репродукцией, потому что они затрагивали «все виды чувств и даже – область воображения». Под конец он начал жалеть об этом, думая, что его знаменитая ныне серия пап стала неудачей, что они – «искаженная запись» великого шедевра, и он открыто и типично для себя отверг их как «очень глупые». Очевидно, портрет папы работы Веласкеса произвел на него глубокое впечатление, и нетрудно догадаться, какое именно. Злые, авторитарные старики были эмоционально очень важны для Бэкона. Мир, в котором он вырос, был насильственно разрушен диктаторами тридцатых годов; если говорить о собственной семье Бэкона, то его выгнал из дома отец. Даже если некоторые рассказы Фрэнсиса о жестокости капитана Бэкона продиктованы фантазией или были частью придуманной им мифологии, его отношения с отцом, бесспорно, были в высшей степени ожесточенными.

Возможно, именно поэтому Бэкона привлекали мужчины старше его, о чем он говорил Фрейду примерно в это время. Фрейд вспоминает: «Когда он связался с человеком моложе себя, Питером Лейси, я задал ему вопрос об этом, и он сказал: "Меня, как и раньше, привлекают мужчины старше меня, но я сам стал старше, и они так стары, что ничего не могут". Действительно, это было печально». С Эриком Холлом Бэкон, несомненно, состоял в любовной связи, но его возбуждали насилие и жестокость.

Фрэнсис Бэкон

Голова VI

1949

С другой стороны, няня из Броненосца «Потемкин» напоминала Бэкону Джесси Лайтфут, его старую няню, которая заменяла ему мать и была соучастницей его мелких правонарушений, – у них одинаковые очки, к тому же няня из фильма лихо гонится за убежавшей коляской в тот момент, когда в нее попадает пуля. Более того, папские одеяния похожи на платье, а напяливание на себя женской одежды было самым страшным преступлением, которое совершил Бэкон, во всяком случае, в глазах его отца. По всем этим причинам сочетание кричащей няни и сердито сверкающего глазами папы должно было приводить в трепет нервную систему Бэкона. Но он изо всех сил отрицал, что картины означали именно это, – и правильно делал. Это было лишь одним из мотивов их появления.

Когда пару лет спустя о кричащем папе стали спрашивать студенты Королевского колледжа искусств, Бэкон разволновался и стал давать самые «абсурдные» объяснения. Не один раз он говорил, что изобразил папу, желая использовать фиолетовые тона, что его привлекает именно «великолепный цвет» Веласкеса. Одному из очевидцев показалось, что «существовала некая грань его работы, которую он старался не обнаруживать, или же он не осознавал, что именно делает»[76].

Бэкон боролся со своим ощущением, о котором откровенно говорил в своих поздних интервью: действительно хорошая картина должна, по словам американского художника Эда Рушея, «ставить в тупик». Если она перестает быть таинственной, изображение теряет силу. Однажды он заявил: «Я не могу объяснить ни свое искусство, ни свои методы работы. Примерно так же кто-то спросил [Анну] Павлову: "Что означает Умирающий лебедь?" – а она ответила: "Если бы я знала, то не стала бы танцевать"»[77].

Эта точка зрения Бэкона – твердо устоявшаяся – была частью наследия сюрреализма. И в то же время позицией, которую от него переняли несколько более молодых художников: живопись – не ремесло, не просто создание пригодного для продажи товара. Напротив, она темна и необычайно трудна, и непостижимость и трудность связаны с тем, что вообще делает ее сто́ящей.

Кадр из фильма

Броненосец «Потемкин»

(1925, режиссер Сергей Эйзенштейн)

Джон Касмин, 2016

В конце войны Люсьен Фрейд повел Сандру Блоу, студентку-художницу двадцати одного года, на самый верх церкви Святой Анны в Сохо. Блоу вспоминает: «Церковь была разбомблена, но обе башни остались целы. В какой-то ужасный день он затащил меня наверх и затем прыгнул через огромную брешь. Потом сказал: "Прыгай!"» Она запротестовала: «Ты же не думаешь, что я это сделаю», на что он ответил: «Просто представь, что ты на эскалаторе в Selfridges»[78]. И она прыгнула.

В 1947 году Блоу совершила еще один прыжок в незнаемое. Она путешествовала по Италии и поселилась в Риме. Итальянское искусство эпохи Ренессанса и Античности было на протяжении столетий знакомо британским художникам и любителям искусства. Оно было основой художественного образования. Однако в том, что касается современного искусства, Италия была – и в определенной мере до сих пор остается – terra incognita в глазах Лондона. В Риме Блоу завела несколько важных знакомств с людьми из разных стран, в том числе с Николасом Кароне, италоамериканцем из Хобокена, Нью-Джерси, который служил своего рода мостом между Нью-Йорком и Европой. Он был участником движения, о котором в Лондоне только ходили слухи: абстрактного экспрессионизма. Но при этом он посещал Академию художеств в Риме и порекомендовал Блоу записаться туда. Затем она встретила другого, еще более замечательного художника, Альберто Бурри, на десять лет старше ее. Прежде Блоу отказалась стать любовницей Фрейда, но с Бурри у нее завязались отношения, которые продлились несколько лет.

В этот момент Бурри начинал свое путешествие в неведомые области искусства. От фигуративной живописи он перешел к абстракции экспериментального толка, используя такие материалы, как песок, цинк, пемза, клей и алюминий. Он не изображал вещества, имеющиеся в мире, но физически включал их в поверхность своих картин. Несколькими годами позже он добавил в этот набор мешковину.

Блоу и Бурри вместе поехали в Париж, где застали начало нового движения молодых художников. Движение было настолько разрозненным, что еще не имело названия, но вскоре получило несколько. В 1950 году критик Мишель Тапье придумал термин «информель» (art informel – франц. неформальное искусство), имея в виду, по сути, абстрактный стиль без формальной структуры, не резко геометрический, как у Мондриана или русских конструктивистов, а расплывчатый и свободный. В следующем году появился новый термин, «ташизм» – от французского слова tache, «пятно». Через год Тапье вернулся к игре с наименованиями – можно сказать, безнадежной – выпустив книгу под названием Другое искусство (1952). Там описывалось течение, участники которого наносили быстрыми движениями руки краску на холст, использовали свободно льющуюся краску, следовали собственной интуиции при написании картин. Эти термины, в частности «ташизм», были распространены в Лондоне в середине пятидесятых, когда большинство людей не слышали об абстрактном экспрессионизме и тем более не видели ничего подобного.

Блоу оказывалась в самом центре авангарда в нескольких городах, далеких от Лондона. В Париже, Риме, Нью-Йорке и в других местах многие художники конца сороковых – пятидесятых испытывали искушение прыгнуть на неизведанную территорию абстракции. Хотя эти течения широко обсуждались в Лондоне, реакция на них не всегда была положительной.

В 1951 году Art Council организовал Фестиваль искусств в рамках Фестиваля британского национального творчества. Он состоялся в Лондоне в мае и июне; прошли концерты Эдварда Элгара, Генри Пёрселла и Бенджамина Бриттена, спектакли по пьесам Шекспира. Состоялось множество дискуссий относительно того, как демонстрировать визуальное искусство. Одним из предложений было создать панораму британской жизни, написав портреты кавалеров ордена Британской империи. В конце концов решено было пригласить шестьдесят современных художников к участию в конкурсе, в результате которого пять из них получили бы награду в 500 фунтов. Выставка должна была называться 60 картин в 1951-м (в итоге участие приняли только пятьдесят четыре художника, несмотря на важный стимул в виде бесплатного холста для работы).

Эксперты – не слишком авангардное трио, в которое входили арт-критик The Times и директор Городского музея в Амстердаме, – встретились 16 апреля 1951 года, чтобы сделать выбор. Все работы, в итоге представленные на конкурс, были выставлены на всеобщее обозрение 2 мая в Городской художественной галерее Манчестера. Но еще до открытия произошло событие, вызвавшее один из взрывов ярости против современного искусства, которыми была отмечена послевоенная жизнь Британии. В данном случае возмущение спровоцировало одно из награжденных произведений.

Четыре из пяти наград, полученные Айвоном Хитченсом, Робертом Медли, Люсьеном Фрейдом и Клодом Роджерсом, не вызвали больших разногласий. Ужас вызвала последняя из отмеченных наградой картин, Осенний пейзаж (1950–1951) Уильяма Гира. Это была, как подсказывает название, легкая и лирическая – хотя по существу абстрактная – картина с явным намеком на опавшие листья и октябрьское солнце. Но этих качеств оказалось недостаточно, чтобы спасти ее от гнева обывателей.

Сандра Блоу

1962

Фото Эдвина Сэмпсона

Daily Mail была взбешена из-за того, что на эту картину потратили 500 фунтов, и воспроизвела ее на первой странице под заголовком «Какова цена осени на холсте?». В Daily Telegraph публиковались сердитые письма, в Совет по делам искусств шли жалобы. Комиссия из сравнительно консервативных художников, включая Огастеса Джона и Лору Найт, публично протестовала, обвиняя Совет по делам искусств в том, что он «слишком склоняется влево». Как говорил сам Гир, поклонники его работы не должны бояться, что на них навесят ярлык «большевик». В конце концов один из членов парламента, либерал, поднял вопрос в парламенте. Министр финансов Хью Гейтскелл ответил ему письменно, подчеркнув – в резкой форме, – что публичная критика основана по большей части на просмотре «маленьких черно-белых фотографий». И успокаивающе добавил, что уверен: «вместе взятые», пять победителей дают «широкое представление о различных направлениях»[79].

Уильям Гир

Осенний пейзаж

1950–1951

* * *

В 1951 году часть британского общества полагала, как и некоторые художники, что абстракция – взрывоопасная проблема. С исторической точки зрения это может показаться странным. В конце концов, к середине двадцатого века первым абстрактным работам в европейской живописи исполнилось более сорока лет. Великие основоположники этого стиля – Кандинский, Мондриан, Малевич, Клее – умерли, их достижения были широко известны в течение десятилетий. В Лондоне уже перед Первой мировой вой ной существовали абстрактные полотна и скульптуры, в тридцатые годы их стало гораздо больше, среди прочих, авторства Бена Николсона и Джона Пайпера.

Причины этого культурного отставания разнообразны. Британия была отрезана от европейского авангарда не только во время войны, но и бо́льшую часть остального времени из-за равнодушия и культурного консерватизма. Работы Ван Гога, Гогена, Матисса и Сезанна, которые экспонировались на выставках постимпрессионистов, организованных в Лондоне Роджером Фраем (1910, 1912), вызвали гневную реакцию. Король Георг V, вероятно, выразил мнение многих своих подданных, когда, стоя перед импрессионистской картиной, обратился к королеве Марии: «Это позабавит тебя, Мэй»[80].

Забава, однако, могла легко смениться яростью. Джиллиан Эйрс, которая неполный рабочий день занималась офисной работой в умеренно радикальной Галереи Международной ассоциации художников (Artists’ International Association Gallery) в Сохо, вспоминает: «Люди говорили, что это место надо сжечь дотла, и хлопали дверью. В то время люди были очень враждебны, и, честно говоря, я боялась». Таким был отклик публики на любой модернизм, но в первую очередь – на абстрактное искусство. Проблема имела и политический аспект. Абстрактное искусство было связано, по крайней мере в умах некоторых его противников – и сторонников, – со строительством нового, лучшего мира. Это, в свою очередь, составляло часть послевоенных настроений, атмосферы, в которой пришло к власти правительство Эттли, появилась новая Национальная служба здравоохранения и начало строиться государство всеобщего благосостояния.

В лагере для военнопленных Stalag 383 Терри Фрост познакомился с Эдрианом Хитом, который был на пять лет моложе его, и узнал, что тот – в отличие от Фроста, занимавшегося бесперспективной работой, – учился в художественной школе. После войны Фрост, которому было за тридцать, поступил в Камберуэлл и старался сблизиться с группой модернистов: «Я ничего не знал об абстрактном искусстве, но всё это происходило рядом. Разговоры о нем иногда тянулись до рассвета следующего дня».

Виктор Пасмор за работой над стенной росписью для ресторана к Фестивалю Британии

1951

Фото Чарльза Хьюитта

Фроста, Хита и Энтони Хилла привлекал русский конструктивизм, движение, активно существовавшее в течение нескольких лет после русской революции и стремившееся – в буквальном смысле – к созданию лучшего будущего. Маркс когда-то заметил, что философы лишь объясняли мир, но «дело заключается в том, чтобы изменить его». Подобным же образом конструктивистов интересовало не изображение существующего мира, а построение нового – предпочтительно из четких геометрических форм и ярких цветов.

Это, как говорил Фрост, «производило на нас большое впечатление»:

В тот замечательный революционный период, когда конструктивисты начинали работать – считая, что работают для народа, – у них были потрясающие постройки, чудесный дизайн. Это ощущалось во всём, что они делали, – в керамике, в фотографиях Родченко, в оформлении книг Эль Лисицким – всё это было совершенно фантастическим.

Живопись, безусловно, была частью этого проекта. Но совершенная, минималистичная простота Черного квадрата Малевича (1915), величайшего шедевра русского революционного искусства, заставляла сердце Фроста замирать даже сорок лет спустя. «Почему он так потрясает? – задавался он вопросом и сам отвечал: – Он возник в период, когда существовали огромная надежда и огромные возможности. Это более чем совершенство. Это любовь, и красота, и поэзия».

По меньшей мере кое для кого конец сороковых выглядел как свежее начало, как время надежд. Даже тем, кто не был так оптимистичен относительно будущего, не так воодушевлен идеализмом, абстрактное искусство, казалось, давало ответ на множество вопросов, в большинстве своем головоломных: что рисовать и как рисовать? «Уход в абстракцию», однако, означал смелый прыжок в неисследованные воды: позади оставались все традиции живописи и скульптуры, почти всё, чему учили в художественных школах. Это требовало мужества.

Примерно за год до открытия Британского фестиваля Лоренс Гоуинг случайно встретился с Кеннетом Кларком, который только что вернулся из мастерской Виктора Пасмора в Хаммерсмите. Известный эксперт, по словам Гоуинга, был совершенно сбит с толку. «В его глазах светилось искреннее недоумение. Он говорил: "Виктор действительно удивителен. Вы знаете, что он изрисовывает спиралями все свои картины? В самом деле, престранный человек! Огромные, неистовые круги, ни на что не похожие"»[81]. Пасмор «ушел в абстракцию» – или, как мы сказали бы сейчас, «пришел» к ней. Результатом было всеобщее потрясение. «Это вызвало большой переполох, – вспоминал Пасмор, – потому что я был известен как пейзажист, имел хорошую репутацию».

В середине 1948 года Пасмор начал создавать картины, полностью – а не частично – абстрактные. Это обнаружилось на выставке, организованной годом позже в галерее Redfern. Множество его поклонников пришли в замешательство, но коллеги поддержали его. Первым Пасмору позвонил Уиндем Льюис, который, возможно, был первым британским художником, начавшим писать абстрактные картины в 1913 году. Льюис сказал: «Наконец-то…» Затем с поздравлениями позвонил Дэвид Бомберг, хотя оба эти зачинателя модернизма, на взгляд Пасмора, «сделали шаг назад» в своих поздних работах и стали фигуративными художниками. Последним позвонившим был Бен Николсон, который переступил эту границу в тридцатых годах, а теперь жил в Сент-Айвсе (Корнуолл) и был старейшиной британских живописцев-абстракционистов. Друг Пасмора Колдстрим и вся компания из Юстон-роуда «отнеслись к этому очень одобрительно». Они и сами в начале тридцатых были, пусть и недолго, абстракционистами и понимали, что́ он делает. Тем не менее Пасмор чувствовал, что «они зашли слишком далеко, они не могли измениться». Только отсталые люди, намекал он, не понимают, что абстрактное искусство – это путь вперед.

Действительно, он мог быть таким же доктринером в этом вопросе, как и любой предубежденный противник абстракции. Паула Регу, молодая студентка, посещавшая Школу Слейда с 1952 по 1956 год, вспоминает, что получила «ужасный нагоняй» от Пасмора. «Он посмотрел на мою работу и сказал: "Никто так больше не рисует! Это полная ерунда"»[82]. И даже тогда она не могла придерживаться основанной на тщательных измерениях и сдержанной объективности системы Колдстрима, который в то время возглавлял Школу. Как и множество художников, упомянутых на этих страницах, она следовала собственным курсом, полагаясь на свое воображение.

* * *

Интересно, был ли прав Кеннет Кларк, сказав, что спирали Пасмора «ни на что не похожи». Были ли спирали лишь придуманными фигурами, «чистой формой», или абстрактным изображением чего-то реального, как вихрь на картине Тёрнера «Снежная буря»? Другими словами, что такое абстракционизм? Это хороший вопрос, который много дискутировался в сороковых-пятидесятых годах – и до сих пор остается без ответа.

Примерно тогда же, когда Кларк нанес визит Пасмору, 26 октября 1950 года, Уильям Таунсенд зашел в мастерскую художника и обнаружил, что она полна абстрактных картин, которые «теперь не сводились к прямоугольникам и треугольникам», как более ранние абстрактные работы Пасмора. Художник объяснил, что «устал изобретать более сложные формы, это нелегко». Несколько новых картин, заметил Таунсенд, «состояли из спиралей»[83]. Он также видел эскизы и проект мурала Пасмора для Regatta Restaurant, одного из зданий, заказанных к Фестивалю Британии. Таунсенд описывал увиденное как «огромных размеров эскиз водопада, созданный с помощью черных, белых и серых линий». Очевидно, в основе лежал эскиз моря, сделанный Пасмором прошлым летом в Сент-Айвсе. Значит, это, по крайней мере, было абстрактным изображением чего-то, увиденного в реальном мире.

Однако несколько месяцев спустя, во время дискуссии в Институте современного искусства 9 января 1951 года, Пасмор настаивал, что его новая работа – результат «конструирования того, что исходит изнутри». Вместо изображения окружающего мира он работал с «формальными элементами, которые сами по себе не обладают никакими отчетливыми качествами». Всё же он признал, что его картина Берег внутреннего моря (около 1950), хотя и содержит спиральный мотив, напоминает ему о «скалах, побережье, море и небе»[84].

Различие между «чистой абстракцией» и образами, «абстрагированными от» чего-то реального, было и остается нечетким (кажется, оно иногда сбивало с толку и самого Пасмора). Самое озадачивающее во всем этом – трудность создания каких-либо форм или знаков, которые не подсказывают ничего человеческому глазу и разуму. Наш мозг, похоже, настроен на то, чтобы идентифицировать даже случайные пятна и аморфные вещи – овощи или облака странной формы – как образы людей, животных или вещей. Как говорил Шекспир: «Бывает иногда, что облако вдруг примет вид дракона»[85]. Однако для абстракционистов существовало решение этой головоломки. Что, если они не изображают внешнюю поверхность вещей – как фотографы или авторы реалистических картин, – а имеют дело с тем, что Ноам Хомски называл «глубинной структурой»?

Одним из возможных источников спиралей, круживших в искусстве Пасмора, был труд известного шотландского ученого Дарси Уэнтуорта Томпсона О росте и форме, впервые опубликованный в 1917 году. В нем изложен тезис относительно сходства между живыми существами и машинами, механизмами, другими формами, смоделированными по законам физики. Примером может служить спираль, которую мы видим как в морских раковинах, так и в звездных галактиках. Тезис привлекал своей наглядностью; примеры можно было увидеть на страницах богато иллюстрированной книги Томпсона.

Два бывших студента Школы изящных искусств Феликса Слейда, Ричард Гамильтон и Эдуардо Паолоцци, организовали выставку, в основе которой лежала эта мысль. Гамильтон был куратором выставки, которая называлась так же, Рост и Форма: это был вклад недавно основанного Института современного искусства в празднование Фестиваля Британии. В самом деле, паттерны мира природы были повсюду на Фестивале. Посетители Regatta Restaurant сталкивались не только с абстрактным и близким к абстрактному искусством Пасмора, Николсона и Джона Таннарда, но и ели из тарелок, рисунок на которых повторял кристаллическую структуру берилла, среди текстиля и обоев, разработанных Фестивальной группой паттернов на основе диаграмм строения атомов. Это было сделано по настоянию кембриджского ученого, доктора Хелен Мего.

Представление о том, что искусство может действовать как природа, а не просто имитировать ее, привлекло многих художников. Одним из них был Кеннет Мартин, художник, который «ушел в абстрактное искусство» в 1948–1949 годах и с тех пор создавал исключительно геометрические картины и скульптуры. В 1951 году Мартин написал, что «соразмерность и сходство» – основы искусства, которое не пытается изобразить «призрачные и преходящие стороны природы, но копирует природу в том, что касается законов ее деятельности»[86]. «Абстрактное» искусство в таком случае правдиво на более глубинном уровне, чем любое другое. Хотя Пасмору не нравилось это слово, он предпочитал описывать то, что делает, как «независимую живопись: то есть искусство, которое независимо, как музыка». Художник использовал основные формы таким же образом, как композитор – ноты.

* * *

Абстрактное искусство могло существовать во многих видах и наводило на мысль о множестве вещей без буквального, фотографического их изображения. Получившая премию картина Осенний пейзаж Гира действительно была осенней. Картины Сандры Блоу, вернувшейся в Лондон в 1951 году, давали выраженное ощущение пейзажа, подчеркнутое такими названиями, как Конструкция, скала и вода (1953). Это не точное изображение валунов на склоне, но явный намек на них.

Более поздняя Картина 57 (1957) написана гораздо свободнее, а ее отсылки более просты. Наряду с краской, положенной в манере Бурри – с которым Блоу продолжала поддерживать дружескую переписку, – она включила в картину мешковину и гипс. Это первозданный пейзаж, который заставляет думать о потоках лавы и магмы, но расположенный с краю горизонт вертикален, тянется сверху вниз.

Сандра Блоу

Картина 57

1957

Уроки, извлеченные из книги «О росте и форме», увели некоторых художников от живописи. Пасмору и его собратьям-абстракционистам, таким как Энтони Хилл, казалось более логичным создавать объект – трехмерный рельеф, – чем картину, хотя бы и «абстрактную». Трудно отделить изображения от иллюзии, хотя многие пытались. В самом деле, самой жгучей, злободневной темой тогда был поиск изобразительной плоскости, а не иллюзорного пространства. Тем не менее Бриджет Райли замечает: «Глубина – часть живописи, отрицать это – значит отрицать часть того, что представляет собой живопись».

Любой цвет или оттенок, помещенный рядом с другим, ложится перед ним или позади него. Это техника push – pull, в которой американский художник и преподаватель Ханс Хофман советовал работать любому художнику, абстракционисту или неабстракционисту. Многие художники пробовали делать именно так. Одним из них был Эдриан Хит, друг Терри Фроста, дававший уроки рисования в лагере для военнопленных. Он писал о том, как, по его мнению, идет «процесс», который и есть «жизнь живописи». Формы, цвета и их соотношения вырастают из этого – другими словами, из перемещения краски, совершаемого до тех пор, пока результат не покажется подходящим.

Джиллиан Эйрс встретилась с самым, возможно, впечатляющим абстрактным художником, работавшим в Лондоне в начале пятидесятых, когда сидела за письменным столом в Галерее Международной ассоциации художников, куря и болтая. Его звали Роджер Хилтон. Джиллиан и ее муж, Генри Манди, тоже сотрудник галереи, повесили в ней одну из его картин, несмотря на протесты администратора, Дайаны Ульман. Эйрс вспоминает: «Она говорила: "Что это? Что, черт возьми, вы сделали?"» Картина была продана, и Хилтон пригласил Джиллиан и Генри отпраздновать это событие:

Он был в восторге от легко доставшихся денег, и мы пошли во французский ресторан, а потом к нему. Там были все его картины, самые абстрактные – совершенно не фигуративные. Я пришла в дикое восхищение. Это была невероятно чиста я живопись: ощущение пустоты. Эйрс вторит Хилтону, описывая трудное положение художника-абстракциониста, который бросается «в полную неизвестность… словно человек, совершающий прыжок в пустоту». Ощущение, которое – если убрать слово «абстракционист» – нашло бы отклик у Фрэнсиса Бэкона. Как и другое замечание Хилтона: «Очень мало художников знают, что делают: это интуитивная, иррациональная деятельность»[87].

Хилтон, родившийся в 1911 году, начал даже позже, чем Бэкон, сделав первые шаги как художник лишь в сорокалетнем возраста. В тридцатые годы и в конце сороковых он либо занимался в художественной школе, подолгу живя в Париже и Берлине, либо выполнял разные случайные работы. Он пытался заниматься изготовлением рам, был школьным учителем, работал на телефонной станции, где пригодился его беглый французский, и сильно зависел от заработков жены, преподававшей игру на скрипке. Во время войны он сражался в десантных войсках и, как говорилось выше, провел три года в лагере для военнопленных в Силезии. Он был высокомерен, красноречив и очень много пил. В 1951 году в глазах мира он выглядел совершенным неудачником. Но он стал писать абстрактные картины удивительной силы. Под влиянием современных ему французских художников он работал в манере, описывая ее следующим образом: «Род так называемой нефигуративной живописи, в которой линии и цвета летают в иллюзорном пространстве»[88]. Затем, познакомившись в Нидерландах с работами Пита Мондриана, он начал рисовать более четкие и смелые вещи.

Искусство и идеи Хилтона – больше, чем чьи-либо еще, – привлекли внимание Джиллиан Эйрс, несмотря на то что в разговоре он мог быть раздражающе агрессивным. Ужасный опыт войны и годы безвестности – плюс большое количество алкоголя – сделали его капризным и вздорным. Она вспоминает:

Он был ужасно щедрым и милым бо́льшую часть времени, но мог быть убийственно грубым. Я не раз говорила, что он, если захочет, вынет твой костный мозг из позвоночника. Хилтон много говорил, и ты понимал, что совершенно невежественен. Вот характерная для него фраза: «Ты ничего не знаешь». Разговоры были хороши, хотя искусство вперемежку со многим другим напоминало французский соус, но многое прояснялось.

Одним из замечаний, которые приводили Эйрс в замешательство, было утверждение Хилтона, что она не может быть художником, поскольку у нее нет пениса. Некоторые соображения Хилтона относительно живописи были необычайно радикальными для Лондона начала пятидесятых. Он говорил, вспоминает Эйрс, «о формах, слетающих с холста и присоединяющихся к людям в пространстве». Примерно тогда же он определял свои работы как «создающие пространство» механизмы, сущность которых в том, «чтобы ощущать себя скорее снаружи, чем внутри картины»[89].

Его тезис был полной противоположностью стандартному представлению о живописи, создающей воображаемое пространство за холстом. Хилтон предлагал обратное: картина может выдвинуть свое содержимое в реальный окружающий мир. Конечно, барочный потолок или мощная фреска, как, например, Страшный суд Микеланджело, создают это впечатление: кажется, воздух наполнен trompe-l’œil[90] святыми и ангелами. Но то, что предлагал Хилтон, соответствовало выбору, который Колдстрим изложил в письме за двадцать лет до этого: если ты отказываешься от мысли изобразить мир, то приходишь к созданию объекта, «того, над чем можно работать, как столяр над стулом».

Роджер Хилтон

Август 1953 (красный, охра, черный и белый)

1953

Эйрс выделяет один фрагмент в декларации Хилтона: тот, где он размышляет, сможет ли абстрактная живопись изменить мир. Может ли художник с помощью кистей и красок создать корабль, «способный переместить не только его самого к некоему берегу будущего, но и, с помощью других, целую флотилию, что в конечном счете можно рассматривать как продвижение человечества вперед»[91]? Подобные вопросы звучали тогда постоянно (даже если, оглядываясь назад, можно совершенно четко ответить «нет»). В воздухе мастерских, галерей и пабов Лондона носились самые разнообразные идеи. Эйрс говорит: «Это было не так, как у американцев, которые, сбившись в кучу, хотели создать Великое Искусство. Не думаю, чтобы люди в Англии вели себя подобным образом. Я, во всяком случае, не общалась с такими людьми. Они говорили о некоем пути, и вам мог понравиться этот путь». Хилтон в то время умел завладевать вниманием публики, другим таким оратором был Уильям Скотт. Но целого течения не сложилось, пусть даже такого распыленного и разделенного, как те, что существовали в Париже.

Из того, что произвел на свет лондонский авангард, ближе всего к манифесту стояла небольшая книжка, опубликованная в 1954 году под названием Девять художников-абстракционистов. Это была скорее вежливая договоренность о том, чтобы оставаться различными, чем единый фронт. Девять художников явно делились на две группы[92]. В одной были конструктивисты, чье творчество основывалось на геометрии и математических пропорциях; в ряде случаев они сделали шаг от живописи к трем измерениям и создали объемные скульптуры. К ним принадлежали Пасмор, Энтони Хилл, Кеннет Мартин и его жена Мэри. Посередине находился скульптор Роберт Адамс. В другую входили четверо художников, посвятивших себя написанию сочных полотен с видимыми мазками – Хилтон, Уильям Скотт, Терри Фрост и Эдриан Хит. Художники сами пришли к идее выпустить книгу, и каждый написал свою декларацию (в тексте Хилтона содержался фрагмент, отмеченный Эйрс).

Они обратились к молодому критику, Лоренсу Эллоуэю, с просьбой написать предисловие. В нем Эллоуэй провел различие между «чистым геометрическим искусством» и «своего рода чувственным беспредметным импрессионизмом»: другими словами, стилем, в котором есть все удовольствия живописи, цветов и текстуры, но не существует реального объекта (по-видимому, имелась в виду группа, куда входили Хилтон, Фрост и Скотт). Но Хилтон, несмотря на всю свою браваду и разговоры о прыжке в пустоту, был глубоко обеспокоен своим положением. По записным книжкам видно, как художник боролся с собой. В одном месте он пишет: «тирания образа должна быть преодолена»; в другом признается, что «очень часто в ходе работы сам материал подсказывает то, о чем ты не подумал» – под этим, помимо всего прочего, он подразумевал «предмет»[93].

Проблема состояла в том, что реальные объекты продолжали появляться даже в самые чистые моменты. Контуры большой красной фигуры на картине Август 1953 напоминают обнаженный женский торс, а у аналогичной фигуры на картине Февраль 1954 безошибочно различимы ноги и грудь. Вскоре Хилтон отшатнулся от пустоты и перешел, как он это определял, к фигуративной живописи, лишенной образов. Он писал Терри Фросту: «Я собираюсь в будущем ввести в картины, если возможно, более заметный человеческий элемент». Это принесло ему облегчение – «Я уже почувствовал себя гораздо лучше»[94]. Через некоторое время он стал писать обнаженных.

Уильям Скотт оказался в схожем положении: в пограничной области между абстрактным и фигуративным. Некоторые его картины начала пятидесятых попадали под определение Эллоуэя – «чувственный беспредметный импрессионизм», в других чувственные мазки были такими же, но предметы – сковороды с ручкой, столы, тарелки, тела – явно, отчетливо присутствовали. Хилтон и Скотт до конца жизни оставались полуабстракционистами. То, что они создавали, часто было мощным и красивым, но вряд ли могло изменить мир или способствовать «продвижению человечества вперед».

* * *

Возможность осуществить идею Хилтона относительно форм, слетающих с картины в пространство, представилась другим. В 1956 году двое художников реализовали ее буквально: расположили по всей галерее формы, покинувшие границы картин и оказавшиеся там же, где и люди, что смотрели на них. Этими смельчаками были Виктор Пасмор и Ричард Гамильтон, а сам проект вырос из серии выставок, организованных Гамильтоном в Институте современного искусства. В 1955 году он стал куратором выставки Человек, машина и движение, посвященной футуристической теме автоматизации. Она состояла из более чем двухсот фотографий машин и механизмов, которые тем или иным образом усиливали человеческое тело. Выставка сначала проходила в Лондоне, затем ее перенесли в галерею Hatton в Ньюкасле – городе, где в то время Гамильтон и Пасмор преподавали искусство.

Уильям Скотт

Натюрморт со сковородой

Около 1952

Пасмор выдал характерную для него донкихотскую реакцию на выставку Человек, машина и движение: «Все было бы очень хорошо, если бы не все эти фотографии» (другими словами, большинство экспонатов). В ответ Гамильтон предложил Пасмору устроить вместе с ним выставку без картин, фотографий и тому подобного – «выставку, которая станет объяснением самой себя: без темы, без сюжета, без демонстрации предметов или идей»[95].

Это должна была быть «чисто абстрактная выставка» – другими словами, демонстрация только чистой формы. В конце концов Гамильтон и Пасмор осуществили этот проект под названием Показ (выставка прошла в Ньюкасле и в лондонском Институте современного искусства). Экспозиция состояла из готовых акриловых панелей стандартного размера, сорок восемь на тридцать два дюйма, в четырех вариантах: прозрачные, белые, красные и черные. Они были подвешены к потолку на рояльных струнах, под прямым углом к полу и друг к другу. Результатом оказалось нечто вроде произведения Мондриана из объемных конструкций, которые в то время делал Пасмор, размером во всё помещение. В основе выставки лежало суровое послание: станковая живопись, как любили говорить в то время, умерла.

Фрэнк Ауэрбах, 2009

Фрэнсис Бэкон проводил много времени в разговорах с людьми – случайными знакомыми, старыми друзьями, теми, кого он встречал в пабах. Его жизнь, когда он не работал, была похожа на мобильный семинар, который начинался случайно и длился разное время – он говорил, иногда блестяще, час за часом, и большинство слов исчезало в прокуренном воздухе Сохо.

Художник Джон Уоннакотт – в то время студент – однажды шел с ним по улице. Это был, вспоминает он, «один из дней, когда ярко светило солнце. Вдруг Бэкон остановился и показал на горизонтальную тень. Он сказал: "Видите, как она въедается в фигуру, словно болезнь?" Услышав его слова, я переосмыслил тень. Это было настоящее обучение. Оно отсылало к Гойе. Некоторые художники рассматривали тень как способ сделать предметы реальными, создавая иллюзию, но не Бэкон». Напротив, он воспринимал тени как призраки, сопутствующие жизни: как постоянное напоминание о смерти. Однажды ему приснилось, что он уничтожил свою тень на стене, думая: «Это поможет моему искусству».

Работы Бэкона тридцатых и сороковых годов всецело складывались в его голове, в воображении, начиная с необычных образов, которые соскальзывали в мозг, «как слайды». Он был гораздо ближе к символистам, таким как Гоген, и к сюрреализму, чем к художникам-реалистам, в основе работ которых лежало наблюдение, лежала жизнь. Сказанное относится ко многим его картинам. Но примерно в 1950 году произошла перемена. Бэкон стал рисовать портреты конкретных людей, но его портретная живопись была в высшей степени особенной.

Питер Лейси

Около середины 1950-х

Фото Джона Дикина

Позже, давая интервью американскому искусствоведу Джону Груэну, он в самом начале признался, что «очень интересуется портретной живописью, которая сейчас почти невозможна»[96]. Суть этой невозможности была в том, что Бэкон хотел создать сходство, которое не было бы сходством. Иными словами, он хотел создать сильное ощущение определенной личности – ее присутствия – без какого-либо образа, подтверждающего ее черты. Дилемма, с которой он столкнулся, состояла из двух частей. Во-первых, как можно изобразить нос и не нарисовать его? Во-вторых, каким должен быть мазок, чтобы изобразить крепкий нос? Это всегда зависело от «риска, удачи, случая». Всё было обусловлено тем, как ведет себя краска, что в картинах такого рода не полностью контролируется художником.

Тогда возникает вопрос: что именно он хотел вложить в картину? Это никоим образом не было просто вопросом сходства или дотошного наблюдения, которое послужило бы исходным пунктом для Колдстрима или художника юстон-роудской школы. Пытаясь объяснить Дэвиду Сильвестру, почему он восхищается Матиссом куда меньше, чем Пикассо, Бэкон произнес удивительную фразу. Он всегда находил Матисса «слишком лиричным и декоративным» – и то и другое было минусом в глазах Бэкона; «у Матисса никогда не было – как бы это сказать? – жестокости факта, какая есть у Пикассо»[97]. Удивительно здесь не столько упоминание жестокости, которая, в конце концов, была обычным приемом Бэкона, сколько упор на грубые факты, составляющие реальность этого мира, – а не фантазии, порожденные воображением.

Бэкон говорил почти то же самое в этом же интервью, но чуть раньше, рассуждая о собственных работах начала пятидесятых – в частности, о серии, тему которой Сильвестр определил как «одиноких мужчин в комнатах», испытывающих клаустрофобию, тревогу, что «довольно жутко». Бэкон ответил, что сам не ощущает этого, но, продолжал он, картины по большей части изображают человека, который «всегда в тревоге», «очень нервный, на грани истерики». Эти качества, полагал Бэкон, могут проявиться на картинах, потому что он всегда надеялся «передать всё так прямо и грубо», как только мог. Последствием может стать обида, «потому что люди склонны обижаться на факты или на то, что обычно именуется истиной»[98].

На этих картинах изображен Питер Лейси, бывший летчик-истребитель, на семь лет моложе Бэкона, с которым он встретился как-то вечером в клубе Colony Room в Сохо – в 1952 году или около того. Лейси был, по собственному признанию Бэкона, любовью его жизни, так же считал и Люсьен Фрейд: «За всё время, что я знал его, он был действительно влюблен только раз: в Питера Лейси». Но жизнь с Лейси Бэкон описывал как «четыре года постоянного ужаса, ничего, кроме постоянных драк». Вспоминая прошлое, он говорил о Лейси: «чудесно выглядел», был остроумен, «этакий плейбой» с кучей денег, что позволяло ему еще яснее ощущать «тщету жизни». К тому же Лейси был «заядлым пьяницей»[99].

По словам Джона Ричардсона, знавшего обоих, «алкоголь пробуждал в Лейси злодейские, садистские черты, граничащие с психопатией»[100]. Их отношения были садомазохистскими, и Бэкон был пассивным партнером. Лейси нападал на него часто и жестоко. Он терпеть не мог живопись Бэкона – возможно считая, что она соперничает с ним за внимание художника, – и периодически разрезал на куски его холсты, а иногда и одежду (иногда это оборачивалось комедией – однажды во время морского путешествия Лейси почти сразу же выкинул все костюмы Бэкона в иллюминатор, и тому пришлось проделать оставшийся путь в трусах).

В другом случае – в «состоянии алкогольного помешательства», как говорит Ричардсон, – Лейси толкнул Бэкона в окно с зеркальным стеклом, и художник чуть не потерял глаз[101]. В этот момент Фрейд решил, что дело зашло слишком далеко: «Как-то раз я увидел Фрэнсиса сильно избитым – у него чуть не вываливался глаз, – и совершил глупую ошибку: встретился с Лейси и сказал: "Это уж слишком" и тому подобное. Оба очень рассердились и перестали со мной разговаривать».

Фрэнсис Бэкон

Этюд к портрету

1953

По мере того как Бэкон вел такую жизнь, в его картины всё сильнее проникала зримая реальность; они становились менее фантастическими, но несли еще больший заряд грубой агрессии, угрозы и энергии. В начале пятидесятых Бэкон создал ряд своих величайших картин. Особенно продуктивным стал 1953 год, принесший множество шедевров: мужчина в синем костюме, смеющийся, вопящий, в угрожающем состоянии – между отчаянием и эйфорией. Всё это были более или менее откровенные портреты Лейси. В Этюде к портрету мужчина в синем сидит на кровати, полностью одетый, и смеется таким смехом, какой можно услышать в Дантовом аду. Наряду с этим, Бэкон создал великолепные серии изображений животных в состоянии агрессии: рычащие собаки, готовые к прыжку, обезьяны, и обнаженных мужчин, которые совокупляются – или, возможно, дерутся – на траве.

Если его живопись кажется исполненной жестокости, размышлял Бэкон, это потому, что большинство из нас видит свое окружение сквозь «защитный экран». Уберите его, и вы тут же осознаете «весь ужас жизни». Это была картина гоббсовской дикости: bellum omnium contra omnes, война всех против всех.

Трудно решить, кто из двоих действительно был жертвой – Бэкон или Лейси. Первый страдал от насилия – от уничтожения имущества, от травмы, которая чуть не привела к потере глаза. Но, в конце концов, это Лейси расстался с жизнью. Он допился до смерти в Танжере в 1962 году, «уничтоженный» разрывом их любовной связи.

По свидетельству Фрейда, «Фрэнсис сожалел, что всю жизнь искал самых грубых, самых сильных мужчин, каких только мог найти. "И, однако, я всегда оказывался сильнее их". Он хотел сказать, что его воля была сильней». Кажется, он не только видел жизнь как борьбу, но его идеалом дружбы были двое, «раздирающие друг друга на куски»: этим питалось творчество Бэкона.

Ужасная, пропитанная алкоголем, садомазохистская связь с Лейси и подобные же отношения с Джорджем Дайером подвигли Бэкона на создание большинства его лучших работ. Это была борьба за доминирование, в которой художник и его творения оказались победителями, а Лейси и Дайер расстались с жизнью. Впоследствии Бэкон размышлял: «Говорят, о смерти забываешь, но это не так. В конце концов я прожил несчастливую жизнь, потому что все, кого я действительно любил, умерли. О них не перестаешь думать; время не лечит… Это самое ужасное в так называемой любви, и, несомненно, для художника это гибель»[102].

* * *

То, что пытался сделать Бэкон, требовало огромного напряжения. Он хотел каким-то образом сопрячь неотразимое ощущение реальности, которое исходит от величайших картин Веласкеса и Рембрандта, со случайными эффектами – результатом того, что сюрреалисты называли «автоматизмом», – когда художник теряет осознанный контроль над происходящим. Только таким образом, думал он, возможно создать образ реальности, которая существует за пределами фотографии, истинно свежую фигуративную живопись. Чтобы добиться этого, он бросал кости снова и снова; обычно, как за столом для рулетки, он проигрывал. В результате картины оказывались изрезанными, отвергнутыми, выброшенными.

Существует занимательный рассказ очевидца о методе работы Бэкона именно в это время. Его пригласили, чтобы заменить Джона Минтона в Королевском колледже искусств в 1951–1952 годах, и один из студентов, Альберт Герберт, наблюдал за тем, как он писал. «Он не был скрытным, – вспоминает Герберт. – Он оставлял открытой настежь дверь мастерской, и во время его длительных ланчей я часто заходил посмотреть, что он делает»[103]. Внутри мастерской было около двадцати холстов, натянутых не той стороной. Студент продолжает: «На одном из этапов он наполнил ведро черной малярной краской и с помощью метлы из коридора забрызгал ею холсты. Краска летела на стены и на потолок»[104]. Но затем он взял мел и пастель и нарисовал композицию в общепринятой манере. Значит, манера Бэкона, приходит к выводу Герберт, была не настолько спонтанной, как он утверждал впоследствии.

Но, возможно, Бэкон хотел спонтанности в наложении краски на холст, а не в композиции картины, которую он уже представлял себе. Казалось, Бэкон снова и снова повторяет один и тот же образ. Герберт заметил, что на большей части этих двадцати картин были изображены «обнаженные мужчины на траве»[105]. Однажды Бэкон изрезал много картин на куски, которые отдал Герберту для его учебных работ.

На самом же деле единственным вкладом Бэкона в преподавание в Королевском колледже было присутствие в Sketch Club, где он должен был высказывать свое мнение о работах студентов. Бэкон «расхаживал взад и вперед на своих толстых каучуковых подошвах, дружелюбно улыбаясь» (он был опасен, когда улыбался). Затем объявил: он не может придумать, что сказать по поводу этих картин. Он знал, что должен присудить три награды, «но так как все они кажутся одинаково скучными, я не могу этого сделать». Затем он ответил на неприязненные вопросы присутствующих, которых сам настроил против себя. В ответ на вопрос: «Чем же так скучны эти картины?» – он откровенно ответил: «Тем, что все они основаны на картинах кого-то другого». Другой студент мрачно поинтересовался, почему же тогда многие недавние картины Бэкона основаны на портрете папы работы Веласкеса. Последовал «напряженный спор, в ходе которого Бэкон утратил невозмутимость и оправдывал свое творчество с помощью эмоциональных, иногда абсурдных объяснений».

По ощущению Герберта, «в его творчестве присутствовало то, что ему очень не хотелось обнаруживать, или же он сам не осознавал, что делает». Герберт считал это само по себе глубоким уроком, самым важным, какой получил за время студенчества. Другие преподаватели говорили о живописи «как о ремесле, в котором надо действовать рационально, контролируя всё». Бэкон показал, что это не так, что «настоящими художниками движут бессознательные мотивы».

* * *

В начале пятидесятых Бэкон и Фрейд были командой, если не парой. Вторая жена Фрейда, Кэролайн Блэквуд, на которой он женился в 1953 году, так вспоминала об этом или, возможно, сожалела: «[Фрэнсис Бэкон] приходил к нам на ужин почти каждый вечер, всё то время, что мы с Люсьеном были женаты, <…> и на ланч тоже»[106]. Существует как минимум один рассказ о том, как Бэкон и Фрейд вместе ввязались в драку, чтобы помочь своему другу-художнику Роберту Булеру после ночи, проведенной в Gargoyle Club в Сохо. Обидчиком Булера был писатель Джеймс Поуп-Хенесси, который был в компании «парочки десантников, крутых гомосексуалов». Поуп-Хенесси и его приятели подождали, пока Булер, Фрейд и Бэкон не покинут клуб, и бросились на них. «Люсьен очень смелый. Он прыгнул на спину одного из громил, а Фрэнсис бил его ногой по голеням. Каждый раз, когда один из десантников оказывался близко, Фрэнсис просто лягал его – очень по-женски, я должен сказать»[107]. Вероятно, и Фрейд, и Бэкон получили удовольствие от драки.

Всё же их дружба не складывалась должным образом, пока Бэкон не вернулся с Лазурного Берега в 1949 году. Следующие несколько лет стали для него периодом самой интенсивной работы. Фрейда поражало не столько то, что́ писал Бэкон, сколько быстрота, с какой он работал, и глубокая критика, которой он подвергал собственные работы. Обычно Фрейд заходил в студию Бэкона во второй половине дня, рассказывал он критику Себастьяну Сми, и Бэкон порой говорил: «Сегодня я сделал кое-что действительно замечательное». «И всё это он делал за один день, – добавляет Сми. – Потрясающе»[108]. Фрейд рассказывал, что Бэкон часто «воплощал свои идеи, затем уничтожал написанное и затем воплощал их снова».

* * *

Фрейд, в свою очередь, работал очень медленно, иначе он не мог. Позировать ему было всё равно что подвергнуться «тонкой глазной операции», по словам Майкла Уишарта, который позировал ему в сороковых годах[109]. Процедура была интимной и длительной: Фрейд работал на холсте или на доске, лежавшей у него на коленях. Но чтобы написать портрет Бэкона в 1952 году, он выбрал небольшую медную пластинку. Бэкон подвергся пристальному изучению со стороны своего друга, хотя, по воспоминаниям Фрейда, позирование нельзя было назвать необычно долгим:

Мне всегда требуется время, но я не помню, чтобы сеанс длился очень долго. Он много жаловался на позирование – он всегда и на всё жаловался, но не мне. Я узнал это от людей в пабе. Он отлично позировал.

Результат стал несомненным шедевром – еще в большей степени, чем изображение жены Фрейда, Китти. В течение как минимум двадцати лет это была самая известная картина Фрейда (украдена в 1988 году и ко времени написания этой книги еще не найдена).

Люсьен Фрейд

Фрэнсис Бэкон

1952

На этой картине зритель оказывается гораздо ближе к поверхности кожи позирующего, чем при обычном социальном контакте. Лицо Бэкона заполняет всё пространство картины, так что глаза почти касаются рамки с обеих сторон. Зритель лишен обычной дистанции, отделяющей нас от людей, которых мы встречаем, – и от тех, кого мы видим на картинах. Частично в этом заключена сила дискомфорта, которой обладают ранние работы Фрейда. Мы не привыкли к тому, что незнакомые люди вот так смотрят друг другу в глаза. Но, кроме того, портрет обладает необычайным внутренним напряжением: это заставило критика Роберта Хьюза сказать, что портрет напоминает гранату за секунду до взрыва. Парадоксальным образом, эмалевая гладкость техники усиливает это чувство.

Ряд картин Фрейда этого периода, включая портрет Бэкона, выполнен на меди – основе, которая использовалась в начале семнадцатого века для небольших картин, но с тех пор применялась нечасто. Фрейд использовал ее для маленьких работ, настолько крошечных, что их можно считать миниатюрами. Он работал тонкими соболиными кисточками, которые создавали гладкую, нетекстурированную поверхность. Ауэрбах нашел архаичное слово для описания работы Фрейда этого периода: limning, которое обычно ассоциируется с миниатюрами времен королевы Елизаветы и короля Якова, – и оно подходит в данном случае.

Портрет Бэкона работы Фрейда – свидетельство близости во всех отношениях: физическом, психическом, эмоциональном. Но сексуальной близости между ними не было, хотя, – вспоминал Фрейд, – пожилой любовник Бэкона, Эрик Холл, «который содержал его», подозревал, что она была. Фрейд никогда не чувствовал никакого заигрывания со стороны Бэкона, и отсутствие напряжения подобного рода подтверждается Портретом Люсьена Фрейда (1951). Это удивительный в своем роде комплимент: Бэкон впервые сделал портрет человека, названного по имени (хотя в его основе причудливым образом лежит фотография Франца Кафки). По какой-то причине результат полностью лишен неистовой энергии и ощущения угрозы, которые делали живопись Бэкона столь необычной.

К этому времени Фрейд, в свою очередь, выработал собственный способ работы, метод, который – как английский романист Энтони Поуэлл писал о мировоззрении одного из своих персонажей – был, вероятно, «плохо приспособлен для использования кем-либо, кроме него самого». Фрейд раскрыл его в статье «Некоторые мысли о живописи», опубликованной в июльском номере журнала Encounter за 1954 год. Прежде всего он определял себя как художника, который использует «саму жизнь» как предмет исследования, перемещая ее в искусство, «почти буквально»[110]. Поэтому он работал с объектом, который находился перед ним или постоянно присутствовал в мыслях; впоследствии Фрейд отказывался подносить кисть к холсту, если модель не находилась в студии (это относилось даже к доскам пола или к мебели).

Для Фрейда наблюдение за объектом изображения не ограничивалось позированием. Когда он писал, объект – будь то человек или животное – «должен был находиться под пристальным наблюдением», по возможности день и ночь, чтобы он открыл всё о себе, «каждую грань своей жизни или отсутствия жизни, через движения и позы, через все изменения, от одного к другому». Фрейд включал сюда «ауру», под которой подразумевал их воздействие на окружающее пространство. Оно могло «быть таким же различным, как воздействие свечи и электрической лампочки». Такая внимательность выглядит устрашающе, но для многих моделей – например, тех, с кем у него не было любовной связи, – это сводилось к тому, что они проводили много времени с художником, вместе ели и беседовали.

Затем произошел перелом. До этого момента Фрейд очень походил на тех, кого он называл просто «художниками-исполнителями», стремящимися точно копировать то, что есть. Но для Фрейда всё это наблюдение было лишь началом творческого процесса. Пронаблюдав, он производил отбор, и именно его выбор придавал картине силу. Но несмотря на такую внимательность – каждый фолликул и каждая складка кожи запечатлеваются с расстояния нескольких дюймов, – Фрейд был не особенно заинтересован в большом сходстве. Он добивался совершенно другого: картина должна была жить сама по себе. Такого не происходит, когда художник поверхностно копирует натуру; ее необходимо изменять. Картина должна содержать собственные чувства и мысли художника относительно объекта, совмещенные таким образом, чтобы она обладала собственной силой и эффектом присутствия:

Поскольку модель, которую он так добросовестно копирует, не будет висеть рядом с картиной, поскольку картина будет находиться там сама по себе, совершенно неинтересно, является ли она точной копией модели… Модель должна лишь выполнить очень специальную функцию для художника, послужить отправной точкой для его возбуждения. Картина – это всё, что он чувствует по ее поводу, всё, что он считает важным сохранить на ней, всё, что он вкладывает в нее[111].

Подобно Пигмалиону, Фрейд утверждал: он «мечтает», чтобы его картина действительно ожила, и, только завершив ее, понимает, что это будет просто еще одна картина.

Люсьен Фрейд

Интерьер в Паддингтоне

1951

На практике, однако, несмотря на надменное убеждение Фрейда во всемогуществе художника, с моделями могли возникать пререкания. Это случилось, в частности, при создании Интерьера в Паддингтоне (1951), первой из картин, для которых позировал фотограф Гарри Даймонд. Даймонд был почти ровесником художника и, возможно – в некоторых отношениях, – его альтер эго. Он тоже был евреем, но, в отличие от Фрейда, воспитывавшегося в богатой, известной семье, Даймонд вырос в бедности, в районе Бетнал-Грин. Он вел себя, по мнению Фрейда, «агрессивно, поскольку ему было плохо, когда он рос в Ист-Энде и подвергался гонениям». Но и Фрейд в молодые годы вел себя агрессивно, и это сближало его с Даймондом. «Он был мне полезен, когда я ввязывался в драку, потому что вырос… среди чернорубашечников Мосли. Иногда он говорил: "Нет, это слишком опасно, тебе лучше убраться отсюда", что-то в этом роде». На первой картине пальцы правой руки Даймонда стиснуты в кулак, хотя смотрит он задумчиво, если не настороженно.

В Сохо Даймонд был известен как «человек в макинтоше» и прославился своим «подвигом» – он запустил кружкой с пивом в Гастона Берлемона, владельца паба French House, за что ему запретили появляться в этом заведении. С Фрейдом он был знаком уже давно, и в 1950 году Фрейд попросил его позировать. Интерьер в Паддингтоне стал одной из ранних работ, имевших немедленный успех: она получила премию на выставке 60 картин в 1951-м, организованной Arts Council, была куплена за пятьсот фунтов ливерпульской Художественной галереей Уокера и выставлялась на Венецианской биеннале.

В это время Фрейд всё еще рисовал сидя, но вскоре понял, что эта поза для него невыносима, что она стесняет движения. Для человека ростом в пять футов невозможно работать, держа холст на коленях. Поэтому он писал, сидя перед мольбертом, напряженно вглядываясь в модель и ее окружение.

Это – а также союз двух молодых людей, скрепленный общей агрессией и тревогой, – объясняет атмосферу картины: ее напряженность и непривычность, в которой каждая складка макинтоша Даймонда изучена с завораживающим вниманием, так что он становится прекрасен, как атласные одежды придворного работы Антониса Ван Дейка. Растение – такой же портрет, каждый угловатый лист рассматривается как личность.

Тем не менее Даймонд был «слегка обижен» на изображение: «Люди подходят и говорят, какая прекрасная картина, а я говорю: "Да, но на самом деле у меня не такие короткие ноги". В действительности я сложен очень пропорционально». На это сетование Фрейд ответил: «Дело в том, что его ноги на самом деле слишком коротки»[112]. Может показаться, что это противоречит позиции Фрейда, заявленной в Encounter: сходство в его живописи не первостепенно. Истина же заключается в том, что сходство и имело значение, и не имело его. «Моя работа исключительно автобиографична, – заявлял он позже, – я работаю с людьми, которые меня интересуют, о которых я забочусь и думаю, в комнатах, в которых я живу и которые знаю»[113]. Если художник не знает модели, сказал он в другой раз, «изображение будет чем-то вроде дорожного путеводителя»[114]. При этом он оставлял за собой право вносить любые изменения, какие считал нужными, чтобы улучшить картину.

* * *

То, против чего совместно выступали Фрейд и Бэкон, иногда называлось «иллюстративностью». Под этим Бэкон имел в виду не «воссоздание облика», а попытку «открыть столько слоев сознания, сколько возможно». Таинственным образом то, что удавалось великим художникам, таким как Веласкес, больше нельзя было осуществить «по множеству причин», особенно из-за появления фотографии; стоящие картины не могли быть созданы путем копирования фотографий. Фрейд гораздо больше был привязан к тому, что можно наблюдать, но в основном соглашался с ним. Именно поэтому он изображал только тех, кого хорошо знал: кого еще, задавал он вопрос, «мог бы он изобразить хоть с какой-то глубиной»[115]?

Даже при этом концепция иллюстративности выглядела не совсем ясной. Как порой случается, она сама была проиллюстрирована портретом работы Грэма Сазерленда, давнего друга Бэкона и наставника Фрейда в ранние годы. Именно Сазерленд создал самый известный и самый противоречивый портрет десятилетия. На нем был изображен премьер-министр Уинстон Черчилль; картину заказали в 1954 году за 1000 гиней. Планировалось, что портрет будет висеть в здании парламента после смерти премьер-министра, но первоначально его хотели вручить в подарок Черчиллю на церемонии в честь его восьмидесятилетия. Известно, что, увидев портрет, Черчилль был ошеломлен, как и его жена, которая в конце концов его уничтожила. Черчилль с присущим ему сарказмом описал картину как «замечательный образец современного искусства»[116], но, по иронии судьбы, портрет не мог служить таким образцом. Линии на полотне Сазерленда были резче, чем на поделках художников-портретистов, и образ, созданный им, оказался острее, но, в сущности, он предлагал осовременить и сделать более стильной традицию великих портретов. В некоторых случаях Сазерленд использовал фотографии и дважды приглашал на сеансы своего друга – фотографа Феликса Мана, поскольку ощущал, что «сэр У.» необычно беспокоен, и следует использовать любой способ, чтобы «собрать информацию»[117]. Даже когда Сазерленд не использовал их, в портретах его работы было нечто характерное для фотографии: дух великолепно обработанного снимка.

Это была иллюстративность, хотя и в элитарном варианте. Через несколько лет, во время последней встречи Сазерленда и Бэкона, первый заметил, что написал несколько портретов, и поинтересовался, видел ли их Фрэнсис. Ответ был убийственным: «Очень славные, если тебе нравятся обложки журнала Time»[118]. Больше они никогда не разговаривали, но Бэкон, несомненно, был прав. Обложки Time – воплощение иллюстративности – всегда были выполнены на основе фотографий, с профессионализмом и щегольством. Удивительно, но Люсьену Фрейду в конце концов заказали сделать одну из них[119]. Менее удивительно то, что проект потерпел неудачу.

Этого, однако, не произошло до тех пор, пока Фрейд не оставил прежнюю манеру письма. Близость к модели и собственная неподвижность стали невыносимы для самого художника. В середине пятидесятых он ощутил желание трудиться стоя, а также писать в более раскованной, свободной манере. Он жаловался, что «глаза совершенно сходят с ума»[120] от напряжения, связанного с такой степенью детализации, и больше не выдерживал ограничений, которых требовала работа в сидячем положении. Поэтому он встал у мольберта, сменил соболиные кисточки на кисти из свиной щетины, и его творчество постепенно стало меняться.

* * *

Находясь в поисках нового направления, Фрейд был впечатлен высказыванием Бэкона относительно его собственных картин того времени: «Он говорил о том, сколько всего можно вложить в один мазок, меня это удивило и взволновало, и я понял, что нахожусь в миллионе миль от того, что могу сделать»[121]. Когда через полвека Фрейда попросили заново просмотреть его статью в Encounter, он решил добавить только одно – высказывание о важности краски, о том, что суть живописи, в конце концов, в краске.

Уинстон Черчилль выступает в Вестминстер-холле на церемонии по случаю его 80-летия. Сзади – его портрет работы Грэма Сазерленда

Проблема, которую Фрейд тогда обозначил для самого себя – это была задача, стоявшая лично перед ним, – заключалась в том, как совместить воодушевление от работы и густые, сочные краски с его собственной художественной программой: изображать отчетливую форму и текстуру каждого предмета. Решить задачу было нелегко, и начальные результаты мало кого удовлетворили, включая самого художника: «Я вполне сознаю, что делал ужасные вещи». Он рассказывает:

В Marlborough Fine Art у меня была выставка картин, которые я нарочно писал в гораздо более свободном стиле. Впоследствии Кеннет Кларк послал мне открытку, где сказал, что я специально подавил всё, что делало мою работу замечательной, или что-то похожее, и закончил так: «Удивляюсь вашей смелости». Больше я его никогда не видел.

Позже, в 1959 году, к Фрейду обратился журнал Time с просьбой сделать портрет шведского кинорежиссера Ингмара Бергмана для обложки[122]. «Фрэнсис Бэкон дал мне очень мудрый совет: соглашаться только при договоренности относительно оплаты, независимо от того, появится портрет или нет. Я объяснил, что работаю очень медленно и пишу только людей, которых знаю». Фрейд запросил тысячу фунтов, огромную сумму по тем временам. Представители Time ответили, что никогда раньше не выплачивали таких сумм и должны обсудить это на специальном совещании. Поэтому Фрейд согласился на меньший гонорар и спросил, сможет ли он оставить себе половину, если ему не удастся создать портрет.

С самого начала предзнаменования были дурными. Бергман, известный своей сварливостью и диктаторским характером, очевидно, никогда не слышал о Фрейде – а если и слышал, это не произвело на него впечатления. Фрейд рассказывал об этом так: «Он всё время исчезал, чтобы побыть со своей подругой, очень красивой актрисой, и я не могу его упрекнуть». Но Фрейда возмущало то, что Бергман велел ему затушить сигарету, приказал писать себя в профиль, с левой стороны, и – что хуже всего – не давал художнику времени, постоянно выражая удивление тем, что картина еще не закончена.

В конце концов Фрейд сказал Бергману, что ни один из них не получает удовольствия от этого процесса, и если режиссер согласится на достаточно длинный сеанс во время уик-энда, он сделает всё возможное, чтобы закончить портрет. Бергман ответил, что предпочитает проводить субботние и воскресные утра в постели с женой. Тогда Фрейд обратился к журналисту Time, который сопровождал Бергмана, со словами: «Я не имел никакого представления о том, как со мной будут обходиться, но был уверен, что не так». По взаимному согласию проект был закрыт. Позже Фрейд понял, что вся неразбериха случилась по его вине: «Я занял неправильную позицию и вел себя как поденщик, поэтому со мной так обошлись».

Этот случай, очевидно, был важен для Фрейда, поскольку он возвращался к нему несколько раз. Возможно, из-за того, что он получил важный урок. Никогда больше Фрейд не соглашался на подобные предложения и – за редчайшим исключением – не писал портретов на заказ. Путь вперед казался пугающе трудным, но художник следовал по нему в течение многих лет, пока его репутация снова не начала укрепляться.

Хелен Лессор, 1986[123]

Время от времени в истории искусств появляется пара художников – к примеру, Моне и Ренуар в импрессионизме 1870-х или Пикассо и Брак в кубизме, сорок лет спустя, – которые вместе вырабатывают новый язык. Подобные же синергетические и символические отношения связывали Леона Коссофа и Фрэнка Ауэрбаха, молодых художников, вместе посещавших классы Дэвида Бомберга в Политехническом институте Боро. Ауэрбах так вспоминает то время:

Фрэнк Ауэрбах

Восстановление кинотеатра Empire. Лестер-сквер

1962

Подростком Ауэрбах часами бродил по послевоенному городу: вряд ли «кому-то захотелось бы оставаться» там, где он жил. Увиденное во время пеших и автобусных прогулок поразило и вдохновило его. Около 110 тысяч лондонских домов лежали в руинах, еще 2888 были серьезно повреждены. В Сити практически все дома между Олдергейт-стрит и Мургейт-стрит были уничтожены. Целые кварталы в Ист-Энде исчезли с лица земли. По словам писательницы Элизабет Боуэн, огромный город казался «столицей Луны – плоской, покрытой воронками, вымершей»[125].

Ауэрбах приехал в Лондон в 1947 году, в шестнадцать лет. До этого он восемь лет проучился в Банс-Корте, «любопытном загородном интернате, где заправляли идеалисты». Получив диплом об окончании средней школы, он, как и большинство молодых людей, задумался о том, что делать дальше. В семь лет он навсегда покинул Германию вместе с группой детей, отправленных на учебу в Англию при участии писательницы Айрис Ориго, попрощался с матерью и отцом на гамбургской пристани и больше никогда их не видел. Они погибли в Освенциме в 1943 году. Молодой Фрэнк решил стать художником, предупредить его о трудностях было некому. «Родители, я полагаю, беспокоятся о том, сумеют ли их дети заработать себе на жизнь», однако у него советчиков не было.

Фрэнк Ауэрбах в своей мастерской с портретом Леона Коссофа

Около 1955

В Лондоне он начал заниматься живописью в Художественной школе Святого Мартина в Хэмстед-гардене, а также играть небольшие роли в театре. В 1948 году он был статистом в пьесе Питера Устинова «Дом сожалений», где одну из более заметных ролей исполняла молодая вдова и мать троих детей, муж которой недавно утонул в озере Серпентайн. Ее звали Эстелла Оливия Уэст, кратко – Стелла, и ей исполнился тридцать один год. Ауэрбах сразу произвел на нее впечатление. «Фрэнк был красивым молодым человеком, который казался гораздо старше своих лет, очень зрелым, – вспоминала она. – Если бы он не стал художником, то, вероятно, стал бы актером»[126]. Ауэрбах перебрался в пансион, который Стелла держала на Эрлс-Корт-роуд, и вскоре они стали любовниками. И опять некому было остановить их. Связь отвечала духу времени: мечтать на развалинах о новой жизни. Ауэрбах вспоминает: «После войны, из-за того, что все вокруг так или иначе избежали смерти, возникло странное ощущение свободы. В некотором смысле полуразрушенный Лондон был пропитан сексом. Жизнь среди развалин очищала от всего лишнего».

Тем временем Ауэрбах учился в Школе Святого Мартина, а затем в Королевском колледже искусств. В школе он познакомился и подружился с Леоном Коссофом, пятью годами старше его. Вскоре он убедил Коссофа посещать вечерние занятия Дэвида Бомберга: художественный язык, господствовавший в школе, казался им пресным, и они чувствовали себя немного чужими. Ауэрбах вспоминает: «Пожалуй, мы с Леоном были чуть грубее и мятежнее остальных студентов. Мы хотели чего-то менее изысканного, менее добропорядочного, менее ограниченного, не такого прямолинейного и иллюстративного». После того как Коссоф провалил экзамен в конце года, Ауэрбах почувствовал к нему еще большее уважение. Он был не слишком образован, но прекрасно знал, какими должны быть художники: бунтарями, проваливающими экзамены. И признал за старшим товарищем «известное благородство таланта»[127].

Родившийся в 1928 году, Коссоф происходил из среды с более устоявшимся образом жизни. Хотя у Ауэрбаха осталось в живых несколько родственников, силы истории фактически освободили его от всяких семейных связей. Коссоф, напротив, вырос в еврейской среде Восточного Лондона. Его отец, эмигрант из Украины, держал булочную. Все это повлияло на подход молодого Коссофа к живописи. В то время как Ауэрбах писал одинокие фигуры, Коссоф нередко изображал скопления людей; рисуя толпу на тротуаре, он обнаруживал, что лица – непреднамеренно и непроизвольно – приобретают черты тех, кого он знал.

Его среда ни в коей мере не была артистической. «Мир, где я вырос, – вспоминает он, – был достаточно средневековым»[128]. Чтобы содержать семью, его отец работал пекарем и «считал художников вертопрахами». И всё же Коссофа неудержимо влекло к искусству. Лет в девять-десять он случайно оказался в Национальной галерее. «Поначалу картины показались мне ужасными – в первом зале была религиозная живопись на незнакомые сюжеты». Потом он увидел полотно Рембрандта Молодая женщина, купающаяся в ручье, которое показалось ему «единственной живой картиной в галерее. <…> Долгое время это было единственное произведение искусства, которое что-то значило для меня». Для мальчишки Коссофа картина Рембрандта открыла «возможность почувствовать жизнь, как никогда прежде»[129]. Он решил самостоятельно освоить искусство рисования, учась у этой картины.

Впоследствии, в 1943 году, Коссоф испытал еще одно прозрение, случайно зайдя в класс живой натуры в Тойнби-Холле, образовательном центре для взрослых на Коммершел-стрит близ Спитафилдса[130]. Сидевшие за мольбертами студенты рисовали натурщицу. Мгновенно решив, что он должен в этом участвовать, Коссоф присоединился к ним. Обучение рисунку, с учетом высочайших стандартов, которые он для себя установил, стало для него делом всей жизни, недостижимым идеалом. Годы спустя в каталоге выставки своего друга Фрэнка Ауэрбаха он объяснил, что означает для него рисунок:

Рисовать – значит создавать образ, выражающий решимость и участие. Ты достигаешь результата только после, казалось бы, бесконечной работы с натурщицей или с предметом, когда ты вновь и вновь отвергаешь предвзятые идеи. Соскребая или стирая изображение, ты каждый раз начинаешь всё сначала, создавая новые образы, уничтожая те, что лгут, отбрасывая те, что мертвы[131].

Эти слова отчасти повторяют мнение Бомберга о том, что искусство – не времяпрепровождение и не декоративное дополнение к жизни, а моральный императив, прочно связанный с вопросами истины и морали. В свою очередь, Ауэрбах, говоря о работах Коссофа, замечает:

Я думаю, характер гораздо важнее так называемого таланта. Научиться восприимчивости очень трудно, людям редко это удается. Ранние полотна Леона, сделанные еще во время нашей совместной учебы, уже полны поэзии и восприимчивости. Он научился работать, потому что его отец трудился в булочной по восемнадцать часов в сутки.

Занятия Коссофа в Школе Святого Мартина были прерваны военной службой; это одна из причин, по которым он учился вместе с более молодым Ауэрбахом. Он прослужил три года во втором батальоне Еврейской бригады Королевских стрелков, хотя, по словам его друга Джона Лессора, не был образцовым солдатом. «Однажды он попался на том, что в карауле держал винтовку дулом вниз»; впрочем, способности Коссофа проявлялись по-другому. «Там были палестинские евреи из Сандхерста, говорившие на современном иврите, и Леон запросто его выучил».

Чтобы стать таким художником, каким он хотел быть, Коссофу понадобились ум и бесконечное упорство. По словам Лессора, «по-настоящему его всегда интересовала только работа, не считая редких вылазок в музей, чтобы посмотреть на великие полотна. Его никогда не привлекало ничто социальное». В Национальной галерее он обычно делал маленькие карандашные зарисовки с картин старых мастеров на газете, которую приносил с собой. Однако, «во многом вдохновившись примером Фрэнка Ауэрбаха», он работал над своими копиями так энергично, что смотрители останавливали его, прося не мусорить[132]. И Коссоф, и Ауэрбах предпочитали рисовать углем. Критик Джон Бёрджер назвал рисунки Коссофа «сильно проработанными и очень черными»[133].

По мнению Бёрджера, люди на картинах Коссофа – это «согбенные, погруженные в раздумья фигуры»[134], драматично вписанные в деревянные панели, на которых он рисовал, подобные «средневековым фигурам в нишах»[135]. Однако живопись Коссофа имеет также нечто общее с творчеством Рембрандта. Изображенные на картинах люди словно превратились в краску: огромные завихрения, комья, жгуты и сгустки – «шокирующе толстый»[136], по словам Бёрджера, слой пигмента.

В 1950-х годах одна из этих фигур представляла женщину на двадцать лет старше Коссофа, Соню Хасид, более известную под именем, которым она подписывалась: Н. М. Сидо[137]. Их отношения были очень близкими, но не любовными. Оба изучали друг друга чрезвычайно внимательно. Жизнь Сидо была полна опасностей и приключений. До своего приезда в Англию (лет в двадцать пять) она была членом (нелегальной) Румынской коммунистической партии и сионистской молодежной организации левого толка «Ха-шомер ха-цаир», прекрасно знала идиш. Она напоминала Коссофу героинь Достоевского. В свою очередь, Сидо обнаружила, что внимание Коссофа пробуждает в ней способность рассказывать «самые захватывающие истории, которые я когда-либо читала или слышала. В его присутствии во мне каким-то образом пробуждался дар рассказчика, и Леон всегда слушал меня с большим воодушевлением»[138]. Коссоф «внезапно заинтересовался, а потом полюбил литературу на идише, о которой прежде ничего не знал». В конце концов обнаружилась причина увлечения Коссофа: он нашел подходящий объект. Однажды он попросил Сидо позировать для будущей картины. Согласившись, она нашла процесс позирования и наблюдения за работающим Коссофом тягостным, но вдохновляющим:

Борьба, в которую он вовлекался во время работы над картиной, изматывала нервы. Казалось, он проходит все круги ада и рая, восторгаясь каждым удачным мазком и ненавидя все искажения и ложные ходы, все препятствия, которые холст, краска и кисть воздвигали на его пути к неизвестной цели. Физический дискомфорт и умственное напряжение оттого, что я только смотрю, только присутствую при его душевных муках, причиняли мне страдание. Но я ему завидовала[139].

Во время сеансов Сидо нередко засыпала, и образы из прежней жизни наполняли ее сны. Коссоф отмечал, что, в сущности, он не назвал бы ее состояние сном: в такие моменты она казалась ему полной жизни. На картинах она содрогается от силы своих воспоминаний, словно от подземных толчков.

* * *

В 1952 году Ауэрбаху исполнился двадцать один год, он поступил в Королевский колледж искусств и, находясь в поисках себя, вел традиционную нищенскую жизнь художника. Будучи бедными студентами, они с Коссофом «просто проявляли стойкость, пребывая в неизвестности и создавая le chef d'oeuvre inconnu[140]. <…> Когда ты молод, бедность переносится очень легко, но отнимает кучу времени». Ауэрбах иногда помогал родственникам Коссофа в булочной и «брался за всякую работу: делал рамы для картин, продавал мороженое в Уимблдон-Коммон, работал на Фестивале Британии»[141].

В тот год Ауэрбах полностью реализовался как художник[142]. Одна из его прорывных картин – городской пейзаж рядом с домом Стеллы (Строительная площадка летом, 1952), другая – портрет Стеллы (Обнаженная Э. О. У., 1952)> хотя в названии стоят только ее инициалы, нечто вроде тайного личного кода. Пока Ауэрбах писал это ню, в его творчестве произошли решающие изменения, обусловленные тем, что ему удалось передать чувство близости и ощущение кризиса. Они были не просто художником и натурщицей, а любовниками, и это обстоятельство что-то привнесло в картину. «Ситуация была гораздо более напряженной и непредсказуемой, – объяснял Ауэрбах, – меня не покидало ощущение, что ей может надоесть, что может вспыхнуть ссора или случиться что-нибудь еще»[143].

Леон Коссоф

Голова Сидо

1959

К тому же он хорошо ее знал и «гораздо лучше чувствовал, какова она на самом деле», чем если бы имел дело с натурщицей. Как это ни парадоксально, добиться сходства в этой ситуации оказалось не легче, а труднее. «Словно идешь по канату», объяснял он, испытывая «мучительное ощущение», что сходство «ускользает»[144]. Ауэрбах обнаружил, что многократное изображение одного и того же человека дает большее, а не меньшее разнообразие:

Если бы вас каждый день знакомили с новым человеком, через несколько дней ваши впечатления оказались бы поразительно схожими. Но если вы каждый день видите одного и того же человека, отношения развиваются и меняются, обнаруживаются самые неожиданные вещи, вы ведете себя непредсказуемо. Ваши переживания оказываются неизмеримо глубже и богаче. То же самое, на мой взгляд, можно сказать о любых объектах изображения. Подлинное изумление, созерцание красоты или чего-нибудь еще случается тогда, когда близко знаешь человека – в какой-то миг он кажется тебе чужим, и это очень трогает[145].

Печатью интимности были отмечены не только сами картины, но и процесс их создания. Э. О. У. позировала, либо сидя в кресле рядом с камином, либо лежа на кровати в окружении банок с краской, в то время как Ауэрбах стоял на коленях на полу, а картина покоилась на «густо заляпанном краской стуле»[146]. Ауэрбах мог позволить себе только мрачные земляные цвета – поэтому у него преобладают охра и коричневые тона, – и неохотно соскребал дорогостоящий пигмент, так что слой краски на поверхности картины с каждым днем становился всё толще.

К первому ню Э. О. У., которое оказалось удачным, Ауэрбах приступил довольно робко. За первый сеанс он написал совсем немного, потом добавил кое-что еще. Однажды, набравшись храбрости, он целиком переписал картину, «иррационально и инстинктивно», и обнаружил, что портрет получился. Такой порядок – продолжительные сеансы, финальный кризис, после которого художник вступает в царство интуиции, – сохранялся и впоследствии. Атмосфера в мастерской становилась всё более напряженной. Порой Э. О. У. начинала плакать. «Фрэнк рисовал меня с текущими по лицу слезами, он казался мне таким жестоким, таким отстраненным, что я думала: "Кто я такая? Ничтожество"»[147].

Фрэнк Ауэрбах

Обнаженная Э. О. У.

1952

Он казался неистовым, погруженным в свой мир. Если она опаздывала, он ходил взад-вперед по мастерской и грыз ногти, взвинченный и, по ее словам, «полный решимости». Между ними была почти телепатическая связь, как между людьми, годами живущими вместе. Однажды она погрузилась в воспоминания о своем детстве, и Фрэнк «внезапно сказал: "Прекрати об этом думать! Прекрати, черт побери!"»

Художник и натурщица были близки не только эмоционально, но и физически, и эта близость стала частью картины. Дэвид Сильвестр, оценивая первую выставку Ауэрбаха, состоявшуюся в галерее Beaux Arts в 1956 году, отметил, что при взгляде на картины возникало странное ощущение, «как будто мы ощупываем кончиками пальцев в темноте голову рядом с нами, успокоенные ее присутствием, встревоженные ее инаковостью». Возможно, это замечание – следствие бесед с художником, но впоследствии Ауэрбах намекал, что пытался передать ощущение, еще более тонкое, чем касание: «Если вы лежите с кем-то в постели, то каким-то образом чувствуете тяжесть его тела. Вообще-то, я думаю, что в этом, независимо от языка, и состоит различие между хорошими и не очень хорошими картинами».

* * *

Коссоф и Ауэрбах со временем стали совершенно разными художниками. Сходство между ними, даже в течение тех пятнадцать лет, когда они постоянно заходили друг к другу в мастерскую, отчасти было случайным. К примеру, толщина красочного слоя – побочный продукт того, что они делали. Однако относительно главного разногласий не возникало: создать хорошую картину неимоверно трудно – по словам Ван Гога, не легче, чем найти алмаз. Отсюда «бесконечная, на первый взгляд, работа с натурщицей», как ее описывает Коссоф: «Ты каждый раз начинаешь всё сначала, создавая новые образы, уничтожая те, что лгут, отбрасывая те, что мертвы».

Суть проблемы, объясняет Ауэрбах, в том, что новым выглядит «только истинное», в противном случае получается картинка. Но истина – сложное дело, не всё истинное обладает необходимой витальностью; «к тому же определенные конфигурации на холсте кажутся органичными, живыми и трепещущими, тогда как другие представляются мертвыми». Окончательный вариант картины – это можно сказать как о Коссофе, так и об Ауэрбахе – возникает только в результате кризиса. Чтобы создать такую картину, художник должен выйти за рамки привычного, уже известного, и оказаться там, где он не понимает своих действий. В результате, заключает Ауэрбах, «хорошая картина представляется маленьким чудом».

Разумеется, истина у всех своя. Некоторые современники Коссофа и Ауэрбаха находили ее не в отчаянных попытках запечатлеть знакомое лицо или место, а в американских журналах, рекламе, рок-н-ролле и автомобилях.

Аллен Джонс

Бедность, преобладавшую в послевоенные годы, можно было видеть из окна художественной школы в Камберуэлле. Джиллиан Эйрс вспоминает: «Люди жили бедно, очень бедно. Не у всех были носки и башмаки, люди пили из банок из-под джема». Однако некоторым представлялось очевидным, что западное общество постепенно движется к процветанию, особенно за океаном, в Америке. Для части творческой молодежи Соединенные Штаты стали чем-то вроде Шангри-Ла – страной изобилия, а также будущего.

В конце 1940-х несколько молодых людей из Школы изящных искусств Феликса Слейда – Ричард Гамильтон и его друзья Эдуардо Паолоцци, Найджел Хендерсон и Уильям Тернбулл – часто наведывались в библиотеку американского посольства в доме № 1 на площади Гросвенор. Сюда их привлекали «лучшие журналы, лежавшие на столах в свободном доступе»[148]. По сравнению с такими журналами, как Esquire, Life, Good Houskeeping, Time и Scientific American, британским публикациям недоставало «гламура». К тому же, как считал Гамильтон, «по сути дела, в Англии мало что происходило. Всё хоть сколько-нибудь захватывающее появлялось в американских журналах или голливудских фильмах».

В этом мнении он был не одинок. После 1945 года почти все британцы видели Америку издалека, на глянцевых страницах журналов или на киноэкране. В 1950 году британцы составляли десятую часть всей голливудской аудитории[149]. Дэвид Хокни вспоминает, что в местных кинотеатрах, таких как Regal и Odeon, «показывали удивительный мир, абсолютно непохожий на грязные брэдфордские улицы, по которым мы тащились туда». «Поход в кино» и до войны был чрезвычайно популярным видом досуга, однако теперь фильмы стали цветными, и эти цвета были ярче и насыщенней, чем в жизни. Благодаря «Синемаскопу» и другим новым технологиям, экран порой оказывался больше самой жизни. Перед зрителями представал другой мир: страна изобилия.

«За Атлантическим океаном лежала сказочная страна, – размышлял художник и режиссер Дерек Джармен. – С холодильниками и автомобилями, телевизорами и супермаркетами. Всё было больше и лучше, чем у нас. Сон наяву, завернутый в целлулоид… Как мы мечтали об Америке! И стремились на Запад»[150]. Англия по контрасту казалась старомодной: не цветной, а черно-белой. Это чувство испытывали не только молодые художники, родившиеся в конце 1930-х и ушедшие в поп-арт, но и их современники, первые британские поп-звезды. Один из них, Per Смит, более известный как Марти Уайлд, вспоминая свое детство, говорит о цветовых ощущениях: «Я рос среди трех цветов: серого, коричневого и черного. Эти цвета я связываю с войной. Почти всё вокруг было серым. Краски стали возвращаться только в пятидесятых годах: в одежде, в автомобилях»[151].

Музыка, вдохновившая Марти Уайлда, – ранний американский рок-н-ролл, – впервые прозвучала в Британии однажды вечером в 1953 году, на лондонской Дувр-стрит[152]. Но слушали ее не тедди-бойз, певцы или танцоры, а немногочисленные интеллектуалы и эстеты из Института современного искусства. Затем, по словам присутствовавшего там Ричарда Гамильтона, этот дерзкий новый язык был проанализирован «как социологический феномен» (хотя аудитория также наслаждалась музыкой).

Поводом послужило заседание Независимой группы (изначально – «Молодая группа»), горстки наиболее радикальных молодых художников и писателей, связанных с Институтом[153]. Им разрешили читать доклады и проводить дискуссии отчасти для того, чтобы чем-то занять их и заставить помалкивать. Зачинщиками были Гамильтон, блестящий и язвительный критик Лоренс Эллоуэй и Тони дель Ренцио, художник, анархист и агитатор русско-итальянского происхождения, в прошлом безуспешно пытавшийся возглавить лондонских сюрреалистов.

На первом собрании в апреле 1952 года Эдуардо Паолоцци, также принадлежавший к ядру группы, поместил в эпидиаскоп рекламные изображения из американских журналов и спроецировал их на экран перед дюжиной энтузиастов. Страницы были взяты из заокеанских публикаций, и Паолоцци представил их примерно так, как антрополог мог бы демонстрировать сценки из жизни обитателей Новой Гвинеи. Эффект, по словам Гамильтона, был «ошеломляющим». Мы можем составить представление о происходившем по коллажам Паолоцци. Техника коллажа широко применялась предшествующим поколением сюрреалистов и дадаистов, например Максом Эрнстом и Куртом Швиттерсом. Однако работы Паолоцци были рассчитаны вовсе не на то, чтобы вызвать ощущение нереальности происходящего или совершить революционный наскок на условности академического искусства, как это делали его предшественники.

Коллажи Паолоцци конца 1940-х и начала 1950-х годов скорее предлагают калейдоскопическое видение воображаемого будущего, в котором манекенщицы в купальниках и герои мультфильмов предстают в окружении легковых автомобилей, бытовой техники, безалкогольных напитков и расфасованной еды. Можно возразить, что в этом нет ни капли сюрреализма и мы имеем дело с точным предсказанием того, что Герберт Уэллс назвал «грядущим»*. Действительно, коллажи Паолоцци можно считать разновидностью реализма: они показывают новый мир, нарождавшийся в послевоенной Европе. По словам архитектурного критика Райнера Бэнема, постоянного участника собраний Независимой группы, покинув Институт современного искусства и пройдясь по Дувр-стрит, вы вскоре столкнулись бы с такими явлениями, как «хай-фай, «Синемаскоп», огни на площади Пикадилли, навесные наружные стены»[154]. Такой была правда современного существования. Через несколько лет, в 1959 году, Бэнем назвал конец пятидесятых «реактивным веком, десятилетием стиральных порошков, второй промышленной революцией»[155]. Как бы то ни было, для высоколобых представителей современного искусства, где стиральные порошки, кухонные плиты и персонажи мультфильмов никогда не фигурировали, подобная точка зрения была революционной. К началу 1950-х годов Институт современного искусства стал штаб-квартирой модернистского истеблишмента[156]. Он был основан в 1947 году Питером Уотсоном, Эдуаром Месансом, ярым приверженцем сюрреализма, Роландом Пенроузом, другом и ревностным поклонником Пикассо, Гербертом Ридом и другими. Последний был самым известным критиком 1930-х годов, автором влиятельной и получившей широкое признание книги «Искусство сегодня», где был воспроизведено раннее Распятия Фрэнсиса Бэкона. Независимой группе все это казалось довольно старомодным.

Эдуардо Паолоцци

Доктор Пеппер

1948

В 1957 году Пенроуз наконец назначил Эллоуэя заместителем директора Института современного искусства. Он был настоящим диссидентом, и Герберт Рид (в 1953 году посвященный в рыцари) стал одним из объектов его нападок. Рид писал про классический модернизм и поддерживал его: Пикассо, Бранкузи, Мондриан, Бен Николсон, Генри Мур. Он защищал формальные ценности, утверждая, что упрощенные формы Мура и Бранкузи являются идеалом в искусстве и жизни. Эллоуэй подытожил аргументы Рида лаконично и саркастически: «Геометрия – это путь в высший мир»[157]. Со временем пути молодого критика и Пенроуза также разошлись. Как вспоминает Джиллиан Эйрс, «в конце концов он поссорился с Пенроузом и тут же написал об этом Пикассо. Пенроуз пришел в ярость. Эллоуэй был очень умным, очень быстрым, но мог быть грубым и злым».

Члены Независимой группы взбунтовались и против другой, более свежей разновидности ортодоксальной критики, представленной в знаменитом эссе американского автора Клемента Гринберга «Авангард и китч» (1939)[158]. Гринберг утверждал, что интеллектуальное искусство отличают сложность, трудность понимания и рьяное новаторство. Этому описанию, бесспорно, соответствовало новое искусство Джексона Поллока и его современников, которое Гринберг защищал в 1940-х годах. Провокационно-новый, импортированный из-за океана абстрактный экспрессионизм мог бы прийтись по нраву поклонникам Независимой группы.

Однако этого нельзя сказать о второй части тезиса Гринберга, согласно которой все остальные виды искусства, художественная литература и драма, воспринимаемые большинством населения, – это просто сентиментальная дрянь. Гринберг включал в эту категорию «популярные, коммерческие формы искусства и литературы: хромолитографии, журнальные обложки и иллюстрации, рекламу, бульварные романы, комиксы, музыкальные шлягеры, чечетку, голливудское кино и тому подобное»[159]. Краткий список включал всё то, что Независимая группа считала наиболее интересным и вдохновляющим.

В 1958 году Эллоуэй изложил противоположную точку зрения в своем эссе Искусство и средства массовой информации для журнала Architectural Design. Популярное искусство, возражал он, привлекательно само по себе и на самом деле является «одним из самых замечательных и характерных достижений индустриального общества». Более того, оно лучше показывает то, что происходит «прямо сейчас», чем другое, более условное искусство среднего класса. В подтверждение своей аргументации Эллоуэй, поклонник научной фантастики, как и многие его друзья из Независимой группы, процитировал Джона В. Кэмпбелла, редактора журнала Astounding Science Fiction: «Человек усваивает определенную модель поведения – и через пять лет она не работает». Иными словами, вследствие того, что инновации происходят всё чаще, вещи, скорее всего, будут устаревать всё быстрее[160].

Питер Блейк

У меня есть подруга

1960–1961

* * *

В аудитории Института современного искусства, где происходили эти разговоры и мероприятия, сидел молодой художник Питер Блейк. Его интерес к предметам вроде рок-н-ролла не был чисто академическим: в отличие от Эллоуэя, Гамильтона, Паолоцци и других, он был настоящим фанатом. «Это одна из причин, – признается он, – почему я занялся живописью. Чтобы прославить [эту музыку]». Блейк просто-напросто любил и любит популярную музыку, «особенно братьев Эверли, Чака Берри, а впоследствии Beach Boys».

В начале 1950-х такой энтузиазм был необычным, во всяком случае в художественных школах. Там, вспоминает Блейк, предпочитали традиционный джаз в исполнении Хамфри Литтлтона, под который с энтузиазмом отплясывали студенты Камберуэллского колледжа искусств вместе со своим наставником Генри Минтоном. «В Королевской школе искусств на танцах всегда играли традиционные джаз-бэнды Джорджа Мелли и Криса Барбера». В то время сам Блейк увлекался бибопом, который был более столичным искусством, предназначенным для немногих посвященных. Однако с появлением на сцене рок-н-ролла Блейк обнаружил, что ему «нравятся исполнители: Литл Ричард, Джерри Ли Льюис. Я рисовал Элвиса, хотя он и не был моим любимым певцом. Если вы хотите рисовать икону и знаменитость, это должен быть Элвис, хотя как музыканта я предпочитал Бо Диддли».

Подобные музыкальные вкусы были частью любви к развлечениям, которые предпочитала широкая публика, – ярмаркам, рестлингу, боксерским матчам в балаганах, голливудским фильмам, – не имевшей ничего общего с отстраненным интеллектуальным любопытством Эллоуэя и Независимой группы. Среди художников подобный энтузиазм не был редкостью. Как отмечает Блейк, «фанаты попадались и прежде. К примеру, Сикерт был фанатом мюзик-холла. Возможно, я бы тоже им стал, но я продвинулся гораздо дальше». Блейк пришел к подобным развлечениям естественным путем, они всегда были частью его жизни. Поступив в четырнадцать лет в художественную школу в Грейвсенде, он «понятия не имел, что означают слова "популярное искусство"». «Но мне нравились боксерские балаганы и ярмарочная живопись». Блейк, родившийся в 1932 году в Дартфорде, близ устья Темзы, поселился на юго-востоке Лондона. После войны он оказался в художественной школе почти случайно. Возможность представилась сама собой, как Терри Фросту, освободившемуся из лагеря для военнопленных, и многим другим:

Из-за того, что во время войны я был в эвакуации, я провалил экзамены в грамматическую школу. На собеседовании в технической школе мне сказали: если хочешь, можешь поступить в школу искусств, одна из них как раз за углом, нужно только сдать экзамен по рисованию. Это было чем-то вроде подарка.

Молодой Блейк был знаком с народной культурой, но с элитарной не сталкивался никогда:

Мои учителя были большими поклонниками Сезанна, мне объяснили, кто он такой, а также кто такие Бетховен и Джеймс Джойс с его Улиссом, – иначе я ничего бы о них не узнал. В то же время я вел жизнь четырнадцатилетнего мальчишки из Дартфорда и делал то же, что и все работяги.

Те места и та среда, из которых происходил Блейк, дали многих поп-музыкантов. В нескольких милях к западу находится Блэкхит, родина Марти Уайлда. Гораздо более долговечная звезда обитала неподалеку, в Дартфорд-Хите. Блейк вспоминает о Мике Джаггере, который был на одиннадцать лет младше и рос «в полусотне шагов» от него.

После технического колледжа и художественной школы в Грейвсенде Блейк оказался в Королевской школе искусств, где проучился с 1953 по 1956 год. Его ровесниками были Фрэнк Ауэрбах, Леон Коссоф и художник-абстракционист Робин Денни, но Блейк выбрал свое собственное направление. В 1956 году на выставке современного американского искусства в галерее Тейт, когда всеобщее внимание было приковано к абстрактному экспрессионизму, он увлекся работами Оноре Шарера, Бена Шана и Бернарда Перлина. «Это было нечто вроде сюрреализма, но без символов Дали. Я хотел создавать такие же чудеса, что и они».

* * *

В ретроспективе работы Блейка обычно попадают в более широкую категорию, известную как «поп-арт». Подобно большинству стилистических описаний в искусстве, этот термин широк, расплывчат и нередко применяется уже после того, как данное направление возникло. Вопреки общепринятому мнению, выражение «поп-арт» родилось не в Нью-Йорке, а в Лондоне. Насчет того, как оно появилось, существует несколько версий – антропологи называют это «мифом о происхождении». Согласно одной из них, Лоренс Эллоуэй и Питер Блейк были на званом обеде в Лондоне. В ходе беседы Блейк стал объяснять Эллоуэю, что он пытается сделать. Когда он закончил, Эллоуэй спросил: «Ты имеешь в виду что-то вроде популярного искусства?» Так, утверждает Блейк, родилось это слово (хотя присутствовавший там Робин Денни ничего подобного не помнит).

По другой версии, этот термин возник в 1954 году, в разговоре между композитором Фрэнком Корделлом и художником-коллажистом Джоном Макхейлом, одним из организаторов собраний Независимой группы[161]. Когда Эллоуэй в 1961 году переехал в Нью-Йорк, употребленное им выражение «поп-арт» озадачило местных художников Класа Олденбурга и Джима Дайна; по прошествии времени первого из них, несомненно, можно считать одной из ведущих фигур движения. Дайн, нередко принимавший участие в выставках поп-арта, резко против применения этого термина к себе. «Лоренс Эллоуэй то и дело говорил о поп-арте, – вспоминает он. – Мы были там, и я спросил Класа: «О чем он говорит?" Мы с Олденбургом услышали одно и то же. Нам показалось, что он говорит о «Поп» Харте» (Джордж Овербери «Поп» Харт, американский художник-примитивист). Дайн «воспитывался в уважении к популярной культуре – популярному искусству рекламы и т. д. – и питал к ней интерес». Однако он «не считал ее искусством». Для него состязания по рестлингу, татуированные женщины и рок-н-ролл были скорее тем же, что и для Блейка: частью каждодневной реальности.

* * *

В 1957 году Ричард Гамильтон предложил первое письменное определение поп-арта в письме Питеру и Элисон Смитсон, архитекторам, к чьим работам Райнер Бэнем впервые применил термин «брутализм». В самом начале списка находятся определения «преходящий (кратковременное решение)» и «одноразовый (быстро забываемый)». Другие характеристики: «дешевый, массовый, молодой [предназначенный для молодых], остроумный, сексуальный, шутливый, шикарный» и «имеющий отношение к большому бизнесу»[162]. Почти все эти определения – пожалуй, исключая «сексуальный» – рассчитаны на то, чтобы шокировать представителей левого крыла или высоколобых законодателей модернистской моды вроде Герберта Рида. Критик Джон Рассел увидел в этих новых настроениях социальный, а также интеллектуальный и художественный бунт. Он определил «поп» как расстрельную команду, которая нацелилась на тех, кто «верит в Лёбовскую серию[163], отдых в Тоскане, картины Джона Огастеса <…> и очень хорошую одежду, которая никогда не снашивается»[164].

По вечерам в Институте современного искусства разговоры велись уже не о Пьеро делла Франческе или Мондриане, а о других культурных идолах: предметами обсуждения стали дизайн американских автомобилей, которым был одержим Райнер Бэнем, или мода, о которой рассказывал Тони дель Ренцио[165]. Эллоуэй уговаривал всех прочесть труд Маршалла Маклюэна «Механическая невеста: фольклор индустриального человека» (1951); исследование современной культуры, в котором каждая глава посвящена анализу рекламы, журнальной или газетной статьи. Обязательной к прочтению была также книга Джона фон Неймана Теория игр и экономическое поведение (1944) – Из нее Гамильтон позаимствовал революционный вывод: ценностные суждения нерелевантны. «Мы больше не можем занимать моральную позицию, ибо всё это имеет отношение к подбрасыванию монеты, колесу рулетки и случаю»[166]. Вот почему остается лишь отказаться от суждений и просто наблюдать за происходящим. Словом, сохранять спокойствие.

Вкладом Ричарда Гамильтона в эти вечерние собрания были разговоры о «белых товарах»: стиральных и посудомоечных машинах и холодильниках. Несомненно, его привлекало в них сочетание функционального дизайна и элегантного функционализма. Художественная карьера Гамильтона, как и Фрэнсиса Бэкона, оказалась «отложенной». Он родился в 1922 году и был ровесником Джона Кракстона и Люсьена Фрейда, но появился на лондонской художественной сцене на десять лет позже них и приобрел известность не сразу. Отчасти его запоздалый успех объясняется войной. В 1940 году закрылась школа при Королевской академии, где он учился, но Гамильтон был слишком молод для призыва в армию. Он отправился на биржу труда. «Меня спросили: "Что ты умеешь делать?" Я сказал, что учился в художественной школе. "Можешь пользоваться карандашом?"» Когда же Гамильтон ответил: «Да, именно этому меня учили»[167], было решено сделать из него чертежника. Он стал специализироваться на дизайне инструментов.

Таким образом, Гамильтон получил серьезную подготовку по предмету, лежащему за пределами традиционного мира искусства. Неожиданно для себя он увлекся промышленным дизайном. «Это занятие сродни сотворению мира: ты как бы следуешь природным процессам, применяя инженерные знания. Для человека это равноценно созданию цветка или дерева, и процесс показался мне необыкновенно увлекательным». Затем его на полтора года

Ричард Гамильтон

Ноттаде à Chrysler Corp.

1957 «с криками затащили» в Инженерные войска, и наконец он оказался в Школе изящных искусств Феликса Слейда[168]. Здесь на смену холодной объективности технического чертежа, с которой Гамильтон имел дело, пришла более прихотливая объективность Юстон-роудской школы, которой руководил Уильям Колдстрим. По окончании этого долгого и необычного обучения Гамильтон представлял собой уникальный гибрид: отчасти ученик Колдстрима, отчасти инженер, отчасти поклонник Марселя Дюшана.

Firebird II

Экспериментальный легковой автомобиль General Motors с газотурбинным двигателем

1956

Последнее увлечение, немодное в 1950-х – начале 1960-х годов, можно объяснить философской отстраненностью Гамильтона. Дюшан был не только творцом идей, но также создателем образов и предметов. То же можно сказать о Гамильтоне. Оба имели склонность к скрытому символизму. Для Гамильтона холодильники и пылесосы таили в себе скрытый эротизм, как кофемолки для Дюшана. Эту смесь – эротизм, интеллектуальная холодность, чувственные изгибы, характерные для коммерческого дизайна, – можно видеть в таких картинах, как Ноттаде a Chrysler Corp. (1957)и Hers is a Lush Situation (1958). Своей отстраненностью они напоминают иллюстрацию в научном трактате или коммерческой брошюре, а легкостью мазка – технику Колдстрима. Это не просто коллажи, как у Паолоцци, образы в них тесно связаны. Нередко Гамильтон наклеивал изображения на свои картины – что отчасти делает их коллажами, – но чаще рисовал от руки те или иные детали журнальных иллюстраций или рекламных объявлений. Обе техники, коллаж и рисунок, использовались вместе еще на заре существования фотографии. Многие викторианские художники на самом деле копировали фотоснимки. Блейк и Гамильтон использовали то одно, то другое или помещали их на одной картине.

Эти работы Гамильтона напоминают произведения Дюшана: бесспорная ясность технического чертежа в сочетании со свободной чувственностью мечты. Двусмысленны даже названия картин – Corp. обыгрывает французское слово corps, «тело», – а сама картина полна визуальных каламбуров. Сладострастные изгибы автомобилей «Империал» и «Плимут», марок, принадлежавших компании Chrysler, рифмуются с очертаниями бедер и бюста. В Ноттаде a Chrysler Corp. за выпуклостями фар, бампера и капота поднимается призрачная фигура женщины, сведенная, как и автомобиль, до компонентов, отсылающих к сексуальности: ярко-красные губы, подобно бабочке порхающие в воздухе, и ряд концентрических кругов, напоминающих контуры конического холма на географической карте (они были использованы в рекламе, чтобы проиллюстрировать структуру бюстгальтера «Изысканная форма»). Странный яйцевидный элемент слева, который мог бы быть сердитым глазом насекомого, на самом деле является частью коллажа, увеличенной фотографией воздухозаборника поистине футуристического реактивного автомобиля[169].

Вообще-то, в 1957 году картин, изображавших какой бы то ни было автомобиль, почти не было. Впоследствии Гамильтон размышлял о том, как трудно создать образ автомобиля в искусстве, хотя вряд ли какой-нибудь другой предмет так глубоко повлиял на жизнь людей в двадцатом веке. Его слова подчеркивают новизну идей, родившихся на вечерних встречах в Институте современного искусства. Модернизм породил множество новых способов создания искусства, но одного ему не удалось: представить современную жизнь. К середине 1950-х годов Гамильтон занялся именно этим. Однако с Ноттаде a Chrysler Corp. и другими похожими картинами произошла неожиданная вещь. Эта умная, тонкая живопись полна аллюзий. Возможно, ее можно отнести к поп-арту, но она непопулярна. Они никогда не заинтересует массовую аудиторию, как и мрачные изображения кафе для рабочих в стиле юстон-роудской школы.

В 1950-х годах Гамильтон стал главным организатором целого ряда замечательных выставок. Все вместе они давали представление о будущем, и не только о будущем искусства. Особенно удачной оказалась выставка Это – завтра, открывшаяся в лондонской галерее Whitechapel 9 августа 1956 года[170]. Одно из положений, выдвинутых ее организаторами, состояло в том, что в будущем жизнь может одновременно принять множество разнообразных форм. Там не было подборок произведений отдельных художников или даже отдельных произведений искусства: выставка Это – завтра представляла собой последовательность отдельных пространств, созданных двенадцатью небольшими рабочими группами художников, архитекторов, скульпторов и дизайнеров. Неудивительно, что пророчества этих талантливых ниспровергателей были очень разными.

Самое большое впечатление на зрителей произвела экспозиция Группы 2, в которую входили Гамильтон, Джон Макхейл и архитектор Джон Фелкер. Им удалось если не предсказать судьбу человечества, то по меньшей мере определить языки, которые должны были доминировать в искусстве на протяжении следующего десятилетия. Во-первых, они показали нечто, сильно напоминавшее поп-арт (в противоположность серьезным дискуссиям о массовой культуре, на которых специализировалась Независимая группа). Наибольшим успехом на выставке пользовалась большая вырезка с афиши, изображавшая робота Робби из Запретной планеты, успешного научно-фантастического фильма того же года. Робот, на манер Кинг-Конга, нес на руках упавшую в обморок блондинку; ниже располагалось изображение Мэрилин Монро с взлетевшей вверх юбкой, взятое с афиши другого фильма, Зуд седьмого года – хита прошлого 1955 года. На переднем плане возвышалась гигантская бутылка «Гиннесса», вокруг располагались коллажи, составленные из рекламы еды, киноафиш и экранов с кадрами из военных фильмов и телерекламой.

Для подхода к этой площадке Группа 2 создала пространство, предвосхитившее некоторые элементы оп-арта и экологических инсталляций. Посетители приближались к роботу Робби и Мэрилин по коридору с психоделическими черно-белыми оптическими иллюзиями и вращающимися полусферами, которыми Макхейла снабдил их изобретатель Марсель Дюшан. При этом стены, на которых они висели, покачивались, затрудняя ориентацию в пространстве. Мягкие полы, разбрызганная всюду флюоресцентная краска и пропитанный клубничным ароматом воздух. Что-то вроде галлюциногенной комнаты смеха, которая вызвала бы восторг в 1960-е годы.

Ричард Гамильтон

Так что же делает наши дома такими особенными, такими привлекательными?

1956

Для каталога и рекламы выставки Гамильтон создал коллаж, который считается первым произведением поп-арта: Так: что же делает наши дома такими особенными, такими привлекательными? (1956)[171]. Он состоял из изображений, которые Гамильтон и его друзья разглядывали в библиотеке американского посольства, хотя на этот раз они были взяты из личного архива Джона Макхейла. Слева, на видном месте, возвышается культурист Чарльз Атлас, в другом конце комнаты – диван, где лежит женщина с обнаженной грудью и абажуром на голове. Вокруг них – фантасмагорический набор всевозможных аксессуаров и товаров потребления. На кофейном столике вместо изящного сервиза красуется гигантская жестянка с ветчиной, на полу стоит магнитофон, а лестницу чистят пылесосом. Стандартная лампа украшена эмблемой «форда», автомобиля, ставшего в 1950-е годы важнейшим из символов статуса как в Англии, так и в Америке. Выше, на потолке, находится фотография Луны, как бы намекающая на бесконечные возможности современной жизни – путешествия, накопление гаджетов, сексуальная свобода. В правой руке мускулистый мужчина держит ярко-красную фаллическую теннисную ракетку, обернутую в бумагу, подобно леденцу; на ней большими буквами начертано «ПОП». Коллаж Гамильтона вышел забавным, запоминающимся, довольно сюрреалистичным и в каждом из этих аспектов очень британским. В Америке, как мы уже видели, поп был отражением реальности, а в Великобритании больше походил на мечту.

Еще одной командой, внесшей вклад в создание выставки Это – завтра, была Группа 6, в которую входили Найджел Хендерсон, Эдуардо Паолоцци и супруги-архитекторы Питер и Элисон Смитсон. Они позировали для каталога, сидя на модернистских стульях на Ист-Энд-стрит. Позади них видны типичные для Лондона 1956 года автомобили марок, не принадлежавших компании Chrysler, и, разумеется, без реактивного двигателя. Машины выглядят так, словно еще с довоенных времен принадлежали стесненным в средствах владельцам. На этой фотографии мы видим невзрачное, тусклое лицо послевоенной Британии, серое и унылое, лишенное яркости и буйной энергии, которая ассоциируется с Независимой группой и поп-артом.

Эту невзрачность избрала своей темой группа молодых художников, которые, сами того не желая, стали называться Школой кухонной раковины. В то время они были гораздо более известны, чем Гамильтон, Блейк и Независимая группа, и пользовались поддержкой другого красноречивого и самоуверенного критика – Джона Бёрджера. В 1952 году Бёрджер организовал в галерее Whitechapel выставку под названием В ожидании будущего[172], которое намеренно перекликалось с программным документом Коммунистической партии Великобритании Заглядывая в будущее. Бёрджер так и не вступил в партию, но был тесно связан с марксистским политическим проектом. Он выступал за «социальный реализм», смягченную, очеловеченную версию социалистического реализма, одобренного в Москве.

Бёрджер писал: «Вот какой вопрос я задаю: помогает ли это произведение узнавать о своих социальных правах и отстаивать их?»[173] По правде говоря, эта тема не занимала главенствующего места в умах Бэкона, Фрейда, Пасмора или Хилтона и многих других художников того времени, не приглашенных к участию в выставке В ожидании будущего. Эта выставка, сообщал Бёрджер читателям левого журнала Tribune, «предназначена не для критиков или любителей искусства с Бонд-стрит, а для вас и всех моих друзей, которые терпеть не могут современного искусства». Если читатели Tribune и впрямь ненавидят современное искусство, продолжал Бёрджер, они правы. «Я полагаю, виновато современное искусство, а не вы»[174]. Соответственно, когда Брайан Робертсон, директор галереи Whitechapel, предложил участвовать в выставке другим художникам, в том числе Фрейду и Колдстриму, Бёрджер немедленно отказался от сотрудничества с ним. Он писал, что восхищается художниками, которые «черпают вдохновение из сравнительно объективного изучения действительности», то есть теми, которые озабочены «реальностью предмета, а не «реальностью» своих субъективных ощущений по этому поводу»[175]. Как можно судить по этим язвительным цитатам, особую неприязнь Бёрджера вызывали Бэкон и Фрейд; по его мнению, их чувства были насквозь буржуазными. Среди других его мишеней оказались Альберто Джакометти и Джексон Поллок, что вызвало гнев критика Дэвида Сильвестра, ярого сторонника Бэкона. Эта вражда между критиками имела далеко идущие последствия.

Джек Смит, Эдвард Миддлдич, Джон Бретби, Хелен Лессор и Деррик Гривз

1956

В январе 1952 года Бёрджер, увидев выставку студентов Королевского колледжа искусств под названием Молодые современники, решил, что нашел художников с правильными политическими взглядами. Выбрав двух, Эдварда Миддлдича и Деррика Гривза, он похвалил их за «сознательное принятие повседневного и обыденного». Пойдя еще дальше, он предположил, что их работы «подразумевают принятие революционных теорий последних сорока лет»[176]. Иными словами, их картины являются глубоко марксистскими. Это стало новостью для Миддлдича и Гривза, как и для Джона Бретби и Джека Смита, двух других молодых художников, с которыми вскоре неразрывно соединились их имена. Они были не столько революционерами, сколько традиционными художниками, наследниками Сикерта и его товарищей из Кэмден-Тауна. Все четверо выставлялись у Хелен Лессор в галерее Beaux Arts, и поэтому их стали называть «квартетом из Beaux Arts». Никто из них не помышлял о политических заявлениях, они рисовали то, что их окружало. А окружали их дома и улицы, которые мы видим за спиной у Паолоцци, Хендерсона и Смитсонов на фотографии с выставки Это – завтра. «Такой была тогда моя жизнь, – объяснял Джек Смит. – Я просто рисовал то, что меня окружало, я сам жил в таком доме»[177]. В Голубях на Трафальгарской площади Миддлдича (1954) небо точно соответствует описанию Сирила Коннолли, сделанному в 1947 году: «Неизменно тусклое и нависающее над тобой, словно металлическая крышка блюда». На Бретби, напротив, сильно повлияла выставка Ван Гога, прошедшая в галерее Тейт в 1947–1948 годах: настолько, что его ранние – и лучшие – работы выглядят грубой, но энергичной имитацией того, что мог бы нарисовать Ван Гог, живи он в дешевой квартире в Лондоне 1950-х годов. Некоторым из его картин свойственно, хотя бы отчасти, острое чувство структуры, характерное для великого голландца. К примеру, в картине Туалет (1956) изображен такой же необычный для искусства предмет, как легковой автомобиль, и такой же распространенный. В его натюрмортах присутствуют и другие, тогда еще не освоенные живописью предметы, например пакеты с кукурузными хлопьями, позже появившиеся в поп-арте. Но Бретби не подходил к потребительским товарам в духе Независимой группы, членов которой увлекали реклама и промышленный дизайн – он рассматривал их как часть окружавшей его действительности с ее веселой нищетой.

Ни Бретби, ни остальные художники не «рисовали с глубоким сочувствием скромное имущество бедняков», как с надеждой утверждал Бёрджер. Эти молодые задиристые художники сами были бедняками. Однако борьба двух критиков нанесла им косвенный ущерб. Сильвестр, раздраженный писаниями Бёрджера и принявший к сведению его замечание о благородном марксистском принятии этими художниками «повседневного и обыденного», ответил ему в декабрьском номере журнала Encounter за 1954 год. Впоследствии он признал, что истинной его целью были не художники, а Бёрджер, «изумительный, весьма красноречивый и убедительный писатель, гораздо более умелый, чем я», но «никудышный знаток современного искусства».

Сильвестр писал, что эти художники часто предпочитают изображать «самую обыкновенную кухню, в которой живет самая обыкновенная семья», зацикливаясь на «всевозможной еде и напитках, кухонной утвари, обычной незамысловатой мебели и даже детских пеленках на веревке», всё это слишком обыденно. Картины Бретби он назвал «восторженной мазней». Сильвестр завершил свою статью риторической виньеткой: неужели эти художники тащат в свои картины всё подряд? «Всё, кроме кухонной раковины? И кухонную раковину тоже?»[178] И попал в самую точку. Группа получила название. «Проклятый термин, – горько размышлял Гривз тридцать лет спустя, – преследует всех нас, как некий сгусток мести»[179].

Однако ущерб был нанесен не сразу. К 1955 году четверо молодых художников стали известны не только на родине, но и за границей, выставляясь в Милане и Париже.

На Венецианской биеннале 1956 года Бретби, Смит, Миддлдич и Гривз были четырьмя из пяти представленных там британских художников. В 1957 году Джек Смит стал первым лауреатом новой, щедро финансируемой премии Джона Мурса за достижения в области живописи, которая в Британии 1950-х была эквивалентна сегодняшней премии Тёрнера, сулящей славу и известность. Смит получил 1000 фунтов стерлингов, а Бретби – премию для начинающих в размере 500 фунтов. Однако их слава быстро сошла на нет.

В ретроспективе обозначение «Школа кухонной раковины», как и многие ярлыки, налепленные на художественные течения прошлого, представляется случайным. На самом деле такого движения не было. К середине 1950-х годов работы этих художников становятся менее тусклыми и, как заметил Мартин Уайлд, в них появляются краски. Zeitgeist[180] начал меняться, и кухни больше не казались – даже этим четырем художникам – подходящей темой для современного искусства.

Джон Бретби

Туалет

1956

Фрэнк Ауэрбах, 2017

В конце 1950-х годов Патрик Херон встречался в лондонском ресторане с важным куратором. Когда он стал перечислять художников – все были абстракционистами, – которых предлагал включить в обзор современной живописи, за его спиной раздались протестующие звуки, похожие, как он потом вспоминал, на кошачий вопль. Обернувшись, он увидел возмущенного Люсьена Фрейда с очень красивой спутницей. К тому времени Фрейд и, разумеется, Минтон, как и большинство фигуративных художников, кроме Бэкона, стремительно выходили из моды.

К середине 1950-х радикально новая живопись производила на молодых и предприимчивых лондонских художников неизгладимое впечатление. Вот почему к концу ноября 1956 года в Королевском колледже искусств Минтон потерял самообладание[181]. Поводом послужил случай в Sketch Club, где студенты школы живописи демонстрировали свои работы, чтобы преподаватели могли там же высказать свои замечания. К тому времени Минтон уже не был тем беззаботным и очаровательным – хотя и неистовым – юношей, с которым Джиллиан Эйрс столкнулась в Камберуэллском колледже искусств в 1946 году. Десять лет спустя ему было уже под сорок, его картины вышли из моды, пьянство – из-под контроля, и он все больше впадал в уныние и отчаяние. В январе следующего года он покончил с собой, оставив свой портрет, который заказал Люсьену Фрейду четырьмя годами ранее для Королевского колледжа, где многие годы был старшим преподавателем. Ретроспективно эта картина выглядит как предсказание грядущего психического распада. Он находился на грани срыва, и при виде возмутительно современного творения одного из студентов по имени Робин Денни его терпение лопнуло. На том этапе своей карьеры Денни – ему было двадцать шесть, и он учился на последнем курсе Королевского колледжа – начал рисовать картины на оргалите в свободной, экспансивной манере, порой выцарапывая на них слова из газетных заголовков и затем поджигая, чтобы затемнить изображение. Минтон с сарказмом обрушился на мировоззрение и искусство нового поколения. Обратившись к аудитории, он предложил: «Возьмите банку «Нескафе» и начните рисовать, положив доску на пол, а не на мольберт. Это оригинально, больше никто так не делает! Затем хорошенько попрыгайте на ней, чтобы продемонстрировать свою восприимчивость!»

Его слова записала Энн Мартин, одна из присутствовавших студентов, которая позже вспоминала, что Минтон был «вне себя». «Вы нарисуете несколько дюжин картин, – продолжал он, – заплатите кому-нибудь за предисловие к каталогу, пронумеруете их и дадите имена». В этот момент его взгляд упал на заголовок валявшейся на полу газеты: «Рай, вернись!» (дело было в разгар Суэцкого кризиса, после вторжения, но до отступления британских и французских войск). «Что ж, – воскликнул Минтон, – такую картину можно назвать как угодно, можно назвать ее "Рай, вернись!"»

На следующий день Денни, которого в тот день не было в Sketch-club, услышал о вспышке Минтона, взял новый кусок оргалита, написал на нем битумом «Рай, вернись!» и поджег. В довершение всего, чтобы усилить оскорбление, его сокурсник и единомышленник Ричард Смит назвал законченную работу именно так, как предложил Минтон, желая выразить свою ярость и презрение.

Вспышка Минтона пришлась на конец года, ставшего решающим для тесного лондонского мирка современного искусства: те, кого интересовало последнее слово в живописи, окончательно обратили свои взгляды на Нью-Йорк вместо Парижа. Пятого января 1956 года в галерее Тейт открылась выставка с далеко не сенсационным, если не сказать старомодным, названием «Современное искусство Соединенных Штатов: из коллекции Музея современного искусства, Нью-Йорк». Однако она открывала захватывающие перспективы перед страстными поклонниками новейшей живописи.

«Наконец-то мы увидим своими глазами, – писал Патрик Херон в мартовском номере журнала Arts, – что значит стоять в огромном зале с огромными полотнами Джексона Поллока, Виллема де Кунинга, Марка Ротко, Клиффорда Стилла, Франца Клайна и других»[182]. В действительности картины этих художников экспонировались только в последнем зале, но именно они вызвали всеобщий восторг. Здесь впервые можно было увидеть то, что впоследствии станет называться абстрактным экспрессионизмом (но в то время еще не называлось). Арт-дилер Джон Касмин вспоминает: «Тогда мы еще не говорили об абстрактном экспрессионизме, мы говорили о живописи действия». Другим термином, широко употреблявшимся в мастерских и эстетских пабах Лондона, был «ташизм» – грубо говоря, французский эквивалент абстрактного экспрессионизма, как мы уже выяснили. До тех пор имена, упомянутые Хероном в статье о выставке в Тейт, были просто именами. В Англии работы этих художников видели немногие. Одна картина Поллока демонстрировалась в 1953 году на выставке в Институте современного искусства в Лондоне, и, как заметил Херон, «пару лет назад де Кунинг, оказавшись в Венеции, подобрался к нам довольно близко». Немногие, очень немногие британские художники пересекли Атлантику, познакомились с этими художниками, увидели их работы и вернулись домой, чтобы о них рассказать. Естественно, этот феномен широко обсуждался в искусствоведческих статьях. Тем не менее репродукция картины в журнале неизбежно дает ограниченную информацию. С одной стороны, трудно оценить масштаб переживаний, в частности, тот аспект, который подчеркивал Херон, говоря об «огромном зале с огромными полотнами». С другой – оглядываясь назад, Фрэнк Ауэрбах счел влияние выставки в Тейт преувеличенным. «Обычно полагают, что выставки влияют на художников, но, как правило, художники уже знают обо всем. Я, например, знал об абстрактных экспрессионистах еще до того, как их выставили в Тейт».

На самом деле одним из первых британских художников, стоявших перед картинами Поллока, был Алан Дейви, шотландец из Грейнджмута. После войны он учился в Эдинбургском колледже искусств, а затем – в освященной традицией манере – путешествовал по Италии, чтобы расширить свои познания. Оказавшись в Венеции в 1948 году он познакомился с галеристкой и коллекционером Пегги Гуггенхайм, недавно переехавшей туда из Нью-Йорка, и увидел у нее картины Поллока. Речь идет о работах начала 1940-х годов, до периода абстрактного экспрессионизма, когда Пегги Гуггенхайм покупала картины художника авансом. Эти полотна, написанные кистью и полные психологической символики, состоявшей из смеси сюрреализма, фрейдистского копания в подсознании и обширных заимствований у Пикассо, произвели сильное впечатление на Дейви.

Вернувшись в Британию, он начал рисовать большие картины на полу своей мастерской. И объяснил почему: «Чтобы сделать что-нибудь спонтанно, надо работать очень быстро, а чтобы работать быстро, нужна жидкая краска. По понятным причинам, «если полотно стоит на мольберте, жидкую краску использовать нельзя»[183].

Живопись Дейви начала и середины 1950-х годов была интуитивной, органичной и почему-то зловещей, несмотря на отсутствие фигуративности. Стилистически она напоминала не только раннего Поллока 1940-х годов, но и Бэкона, хотя, в отличие от работ Бэкона, в ней не было фигур и узнаваемых предметов – только ощущение неотвратимой угрожающей энергии и порой намек на бойню. В его полотнах чувствовался какой-то скрытый смысл. Дейви подчеркивал, что никогда не продумывал свои картины заранее. Процесс их создания больше походил на джазовое соло (Дейви был саксофонистом), чем на манеру Пуссена или Сикерта.

Алан Дейви

Рождение Венеры

1955

Смысл, который вкладывал Дейви в понятие живописи, был бы ясен джазовому музыканту вроде Чарли Паркера, а также Поллоку или Бэкону. Для него создание картины было действием, даже если часть этого действия происходила в его сознании: «Я пытался создать что-то очень спонтанное. У меня возникало острое желание рисовать, очень похожее на сексуальное или любое другое желание, не поддающееся контролю»[184]. В примечаниях к каталогу своей выставки, проходившей в 1958 году в галерее Whitechapel, он писал: «В живописи нужно заботиться о действии, будь то физическое действие (вроде танца) либо импровизация с идеями или понятиями»[185].

Хотя Дейви считал себя шотландским художником, какое-то время он жил в Лондоне и преподавал в Центральной школе, пока в 1954 году не перебрался в Хартфордшир. Он был настоящим космополитом. С его интересом к дзен, бородой и виртуозной игрой на саксофоне он чувствовал бы себя в Калифорнии так же хорошо, как и в Лондоне, – или даже лучше. Выставляясь в Англии семь лет подряд, он не продал ни одной своей картины, однако на первой же выставке в Нью-Йорке в 1956 году все его работы были раскуплены. В Лондоне Дейви был аутсайдером, зато в Нью-Йорке на открытие его выставки пришли де Кунинг, Ив Кляйн и Поллок.

Другим британским художником, который раньше других получил представление о революции в американской живописи, был Уильям Скотт. Он посетил Нью-Йорк в 1953 году и стал, по-видимому, первым европейским художником, который познакомился с представителями абстрактного экспрессионизма[186]. Гигантский размер работ Ротко, Кляйна, Поллока и де Кунинга произвел на Скотта ошеломляющее впечатление: «Поначалу я испытал замешательство, дело было не в оригинальности работ, а в их масштабности, смелости и самоуверенности – с живописью что-то произошло». Неудивительно, что три года спустя о зале абстрактных экспрессионистов в галерее Тейт, по словам Херона, «заговорил весь город». Даже Times объявила, что благодаря этим поразительным художникам «Соединенные Штаты приобрели невиданное прежде влияние на европейское искусство». В январе 1956 года профессор Мейер Шапиро из Колумбийского университета в Нью-Йорке прилетел в Лондон, чтобы выступить по радио ВВС с докладом о необычном новом движении.

Вдобавок Шапиро прочел в Лондоне «четыре лекции о современном американском искусстве, в частности об абстракционизме», а также провел «многочисленные дискуссии с художниками, критиками и студентами». Об этом он сообщил организатору своей поездки, чиновнику Службы международных образовательных обменов (подразделения Госдепартамента США), предоставив подробный отчет о перелетах и признавшись, что потратил государственные средства на изучение средневековых манускриптов в Британском музее (представлявших интерес с точки зрения истории искусств). Шапиро заплатили за услуги 256,63 доллара.

Таким образом, абстрактный экспрессионизм активно пропагандировался американским правительством в разгар холодной войны с целью расширения культурного влияния и поднятия престижа страны. Этот факт – когда он был в конце концов установлен – вызвал подозрение в том, что мир искусства переключил свое внимание с Парижа на Нью-Йорк в результате политических манипуляций. Нет сомнений, что Поллока и других художников использовали для усиления мягкой силы США. Однако без визуального воздействия самих картин не вышло бы ничего. Уильям Скотт ощутил это воздействие без рассказов историков искусства и искусствоведов. Он увидел картины, встретился с художниками и «вернулся, убежденный в том, что американцы сделали великое открытие и что настроения, царившие в Англии – мечты о приятном, уютном реалистическом искусстве, – продлятся недолго».

Так оно и случилось два года спустя: гигантские работы были показаны в галерее Тейт, за этим последовал ряд выставок, представлявших новое для Лондона американское искусство. С тех пор начинающие художники всё чаще – и почти автоматически – искали за океаном подсказки и источники вдохновения. Об этом вспоминал Дэвид Хокни, тогда девятнадцатилетний, готовившийся к службе в армии. Такие студенты, как он, быстро «поняли, что американская живопись интереснее французской. Мысль о французской живописи совершенно исчезла, а американский абстрактный экспрессионизм стал очень влиятельным»[187].

Когда в галерее Whitechapel открыли большую ретроспективную выставку Поллока, Хокни, чтобы ее увидеть, добрался автостопом из Йоркшира в Лондон. Аллен Джонс, в то время студент Колледжа искусств Хорнси, посетив эту выставку, полностью изменил свое представление об искусстве. Джонс отправился туда со своим сокурсником Кеном Киффом. Потом он сказал Киффу: «Кен, по-моему, мы можем по суду привлечь наш колледж за мошенничество». В колледже Хорнси сюрреализм и футуризм «преподносились как новейшие достижения в искусстве, хотя в пятьдесят восьмом году им было лет по тридцать-сорок». Даже художники, не тяготевшие к абстракционизму, как, например, молодой Джон Уоннакотт, не могли не признать его мощного эстетического воздействия: «Джексон Поллок в галерее Whitechapel произвел на меня огромное впечатление. Я дико разволновался, у меня разболелась голова. Я возвращался туда четыре или пять раз».

Однако по меньшей мере одного посетителя первая выставка абстрактного экспрессионизма оставила равнодушным. Фрэнсис Бэкон с самого начала был «страшно разочарован»[188] картинами Ротко. Он надеялся увидеть «изумительных абстрактных Тёрнеров или Моне», но всё же признал, что «манера этих художников класть краски на холст невероятно витальна. В ней пульсирует жизнь». Сам Бэкон давно использовал энергию льющейся, даже летящей краски, а также творческие случайности, которые порой возникают при перемещении пигмента по холсту. И всё же, увидев эти картины, в которых не было ни одного образного предмета, он не пришел в восторг. Для него они были просто «декоративным» тупиком.

Чем шире распространялась мода на абстрактный символизм, тем язвительнее становился Бэкон. «Я полагаю, Джексон Поллок – самый одаренный, и всё же его работы показались мне коллекцией старых кружев». Он был в восторге от этой шутки. Когда ему представили племянника Поллока, он воскликнул, следуя своей привычке менять местами гендерные роли: «Так значит вы племянница кружевницы!» Фрэнк Ауэрбах вспоминал, как Бэкон зашел «так далеко, что заявил, что Элинор Беллингем-Смит [жена Родриго Мойнихана, писавшая натюрморты и пейзажи] лучше Джексона Поллока, что Поллок – это полная чушь». Сам Ауэрбах придерживался противоположной точки зрения. По его мнению, новая американская живопись обладала формальными качествами, вызывавшими у него глубокий отклик: он увидел в ней то же, что у Пиранези, – «беззвучное и беспредметное напряжение структуры в пространстве», на которое однажды указал ему Дэвид Бомберг в Политехническом институте Боро; дрожь, которую он ощутил в «осязаемой трехмерной горе линий». По его мнению, достижения по ту сторону Атлантики были необыкновенно значимы:

В первой половине XX века люди хотели чего-то удивительного. Как Дягилев сказал Кокто: «Удиви меня!» На мой взгляд, американцы возродили стандарты величия – гигантских форм, какие могли бы создать Микеланджело, Рембрандт и Тициан.

* * *

К 1956 году многие молодые художники, поверхностно знакомые с манерой Джексона Поллока, усердно размышляли о ней и пробовали применить к своим нуждам. Так поступил Уильям Грин, еще один студент Королевского колледжа искусств из группы Джона Минтона, снискав тем самым дурную славу, пагубно сказавшуюся на его карьере[189]. В следующем году его деятельность – в том числе использование велосипеда, оставлявшего след на картинах, – стала сюжетом кинохроники британского отделения Pathé films под названием Акционист. Там было показано, как Грин в своей мастерской кладет доску на пол, именно так, как презрительно советовал Минтон («Это оригинально, больше никто так не делает!»), затем проходит по доске, размазывая краску ногой, и напоследок подсыпает песку, чтобы получить дополнительную текстуру. Комментарий, хотя и более добродушный, чем резкие тирады Минтона, был столь же ироничным. Под конец высказывалось недоумение по поводу того, что это произведение «современного искусства» может стоить целых сто фунтов.

После того как сюжет показали в кинотеатрах по всей стране, бедняга Грин стал мишенью для нескончаемых нападок. В 1961 году вышел фильм Бунтарь, где главную роль бездарного начинающего художника исполняет комик Тони Хэнкок. Творческая практика Грина представлена там в более сложном виде: комик, напяливший зюйдвестку, подобно Грину, разъезжает на велосипеде по лежащей на полу большой картине, в то время как на заднем плане маячит корова. Вскоре Грин покинул враждебный ему мир искусства и стал преподавать в Южном Лондоне. Несколько десятков лет о нем почти ничего не слышали, хотя незадолго до своей смерти в 2001 году он снова начал выставляться. Его история опровергает пословицу о том, что плохого пиара не бывает, хотя, возможно, дело было просто в недостатке таланта. Денни же в ответ на насмешки Минтона только пожал плечами и стал, как мы увидим, одним из самых известных художников Лондона шестидесятых годов.

«Живопись действия» определенно не была шуткой. К 1956 году, задолго до выставки в Тейт, это выражение стало доминировать в дискуссиях о современном искусстве. Вообще-то, тема стала горячей с тех пор, как американский критик Гарольд Розенберг в декабре 1952 года опубликовал свою знаменитую статью в нью-йоркском журнале ARTnews. Он писал:

В определенный момент американские художники, один за другим, начали воспринимать полотно не как пространство, в котором можно воспроизвести, изменить, проанализировать или «выразить» объект, реальный или воображаемый, а как арену для действия. На полотне должно было рождаться событие, а не картина[190].

Идея распространялась быстрее вдохновивших ее произведений, ее сопровождали образы иного сорта: фотографии Джексона Поллока за работой и фильм о нем, снятый Хансом Намутом в 1950 году. В отличие от фотографий Грина с велосипедом в тесной студенческой мастерской, они произвели противоположный эффект, способствуя позитивной рекламе. Фотографии Поллока, как бы танцующего, швыряющего краску на полотно, облетели весь мир и помогли умножить его славу.

Услышав об этой удивительной процедуре, Джиллиан Эйрс пришла в восторг:

Сама идея полотна как арены для действия, как пространства, с которым нужно что-то делать, – мне хотелось об этом узнать, отчаянно хотелось. Меня это ужасно волновало. Мне кажется, я почерпнула эту идею из тогдашних разговоров и статей, и еще из фотографий… На самом деле, думаю, это случилось еще до того, как я увидела фотографии.

Уильям Грин

Кадр из фильма Акционист

1957

Возможность сделать нечто такое же грандиозное, как у Поллока, появилась у нее почти случайно, в тот год, когда Минтон обличал своих студентов. В 1956 году Эйрс перешла от геометрических абстракций с намеком на ландшафт к живописи в манере Роджера Хилтона, включив в свою работу новые элементы – брызги и капли, в конечном счете заимствованные у Поллока.

Картина Эйрс экспонировалась на крупной выставке в галерее Redfern, которая стала одной из художественных вех десятилетия. Выставка называлась Метавизуальная ташистская абстракция. Первое слово в названии было подсказано под влиянием момента женой Патрика Херона Делией, консультировавшей директора галереи Рекса Нэна Кивелла. Слово «метавизуальная» не означало ничего, тогда как определения «абстракция» и «ташистская», несомненно, кое-что означали, хотя и были в высшей степени расплывчатыми.

Тони Хэнкок на съемках фильма Бунтарь

1967

У выставки имелось и дополнительное название – Английская живопись сегодня: то был панорамный, а на деле – бессистемный обзор творчества британских художников-нефигуративистов. Присутствовали работы представителей старшего поколения, в том числе Бена Николсона, Виктора Пасмора и Родриго Мойнихана, который, ненадолго занявшись фигуративной живописью в стиле юстон-роудской школы, снова «ушел в абстракцию». Среди двадцати девяти отобранных художников были и те, кто принадлежал к следующему поколению: Сандра Блоу, Питер Лэньон, Терри Фрост, Роджер Хилтон, Патрик Херон и Алан Дейви. На следующий год выставка отправилась в Музей изящных искусств в Льеже, где ей дали более осторожное название – Peinture Anglaise Contemporaine[191] и дополнили произведениями Фрэнсиса Бэкона и Грэма Сазерленда.

Критик Мел Гудинг заметил, что есть выставки, которые определяют новое движение или демонстрируют свежий стиль, однако Метавизуалъная ташистская абстракция «не принадлежит к их числу»[192]. Скорее, она продемонстрировала то, что в Великобритании есть много абстракционистов и некоторые из них молоды и радикальны. Одним из них был Робин Денни, тогда еще студент, всего за несколько месяцев до того повздоривший с Джоном Минтоном. В самом большом зале, прямо в центре экспозиции, висели работы двух других молодых художников, малоизвестных и по лондонским меркам очень дерзких: двадцатисемилетней Джиллиан Эйрс и двадцатитрехлетнего Ральфа Рамни.

Рамни принадлежал к числу тех, кто ухитряется быть в авангарде, подхватывать новые идеи и транслировать их, но никогда не создает достаточного количества произведений искусства, имеющих непреходящее значение. В двадцать один год он уже основал лондонскую Психогеографическую ассоциацию и еженедельное обозрение Other Voices, которое Барри Майлз назвал предтечей альтернативной прессы 1960-х годов[193]. Рамни также был единственным британским членом-основателем Ситуационистского интернационала – взрывчатой смеси антиавторитаризма, марксизма, сюрреализма и дадаизма (все самые радикальные «измы» в одном котле). Летом 1956 года он присутствовал вместе с лидером движения Ги Дебором на учредительном собрании ситуационистов, состоявшемся в Италии.

Чуть позже Рамни устроил в Институте современного искусства памятный показ фильма Ги Дебора Завывания в честь де Сада (1952), в котором не было ни одного зрительного образа, что необычно для кинематографа: только диалоги и долгие периоды молчания на фоне черного экрана. Протесты зрителей после первого сеанса были настолько громкими, что их услышали люди, стоявшие на улице в очереди на второй показ. В общем и целом в 1956 году Рамни наверняка представлялся фигурой, к которой стоит присмотреться. Конечно, он попался на глаза Нэну Кивеллу, который заключил с ним контракт в пользу галереи Redfern. Раз в неделю Нэн Кивелл присылал свой «бентли» с шофером, чтобы забрать молодого художника из его убогой квартирки в Ковент-Гардене, освещаемой только газом, и отвезти в галерею, где ему вручали чек.

* * *

Рекс де Шарембак Нэн Кивелл, родившийся в 1898 году, много лет управлял галереей Redfern, всё это время оставаясь убежденным сторонником модернистского искусства. Несмотря на богатство и успех, особняки в Марокко и Лондоне и полученное им в конце концов рыцарское звание, он не был частью истеблишмента (кстати, этот термин вошел в широкий обиход после статьи Генри Фэрли в Spectator от 23 сентября 1955 года). Нэн Кивелл, «типичный аутсайдер: незаконнорожденный, гомосексуалист, самоучка и австралиец»[194], питал слабость к бунтарям.

Образцовый диссидент Рамни был лишь одним из протеже Кивелла. Денни тоже отличался неприкрытым нонконформизмом. Несмотря на высокое происхождение – его отец, преподобный сэр Генри Литтлтон Лайстер Денни, был баронетом и священником, – большую часть срока своей армейской службы он провел в тюрьме, объявив себя отказником по идейным соображениям. Первое упоминание о нем в прессе – три торопливо написанных абзаца в Glasgow Evening Citizen от 17 апреля 1957 года, где говорилось, что Денни работал «всегда под звуки поп-музыки»:

Когда он стоит на коленях или, распластавшись на полу, ползает вокруг своих огромных, ярко раскрашенных полотен, в радиоприемнике гремит рок-н-ролл. На одной из картин нацарапаны слова «go-go-go», часто используемые любителями скиффла.

Говоря языком журналистики, Денни был ярким представителем анархической молодежи.

Джиллиан Эйрс, чье творчество также нашло отклик в душе Нэна Кивелла, вспоминает, как он воспринимал ее огромные картины, покрытые лужицами, брызгами и струйками краски:

Обычно я ходила в Redfern с этими громадными штуковинами на шестифутовых листах оргалита, и Нэну Кивеллу всё это начало нравиться. Не думаю, что это имело отношение к сексу, потому что он был геем, но он был связан с французской галереей Maeght и разбирался в ташизме. Мы очень подружились, и он говорил: «Неси их, дорогая! Неси еще!» И я продолжала таскать их. Решив отдать главное помещение выставки «Метавизуальная ташистская абстракция» под работы Рамни и Эйрс, Нэн Кивелл сказал: «Старшие на нас рассердятся». И не ошибся. Узнав об этом, художники пришли в ярость. Патрик Херон ворвался в помещение Artists International Association, будучи абсолютно вне себя.

Свою картину Изменение (1957)[195] Рамни рисовал на полу; так создавались многие произведения новой живописи того времени. Впоследствии Рамни утверждал, что это был единственный способ работать в его тесной квартирке на Нил-стрит. Он не желал признавать прямого влияния Поллока, предпочитая видеть в себе наследника европейской традиции политической ангажированности и инакомыслия. В действительности он был даже ближе к истине, чем предполагал. Картина Рамни Изменение не обладала раскованностью и энергией, заметных в произведениях Поллока и его американских современников. Несмотря на использование капель и брызг, сетка линий придала ей некую законченность, что напоминало о работах Мондриана. В ретроспективе она выглядит жестковато, сухо и даже старомодно.

Работы Джиллиан Эйрс конца 1950-х годов, напротив, были творениями человека, влюбленного в краску – в ее текучесть, меняющуюся консистенцию или, как выражался Рамни, matière – в ее насыщенную густую субстанцию и потенциал для создания пространства и движения. Картины произвели впечатление по меньшей мере на одного посетителя выставки, молодого архитектора Майкла Гринвуда, выполнявшего какой-то заказ Саут-Хэмпстедской средней школы в Северном Лондоне. При взгляде на одну из огромных картин Эйрс у него родилась интересная идея.

Джиллиан Эйрс

Стенная роспись в Хэмпстеде

1957

Настенная живопись как публичное искусство входило в моду в соответствии с господствующей идеей Нового Иерусалима. В 1956 году появился проект построения нового, лучшего мира под названием Будущее социализма, выдвинутый Энтони Крослендом, восходящей звездой лейбористской партии[196]. Одним из пунктов в длинном списке желательных улучшений было «увеличение числа фресок и картин в общественных местах». Предполагая, что благосостояние граждан в ближайшее время будет непрерывно расти, Кросленд утверждал, что социалистам следует обратить внимание на «личную свободу, счастье и культурные устремления». Эйрс вспоминает, что Гринвуд подошел к ней и предложил сделать стенную роспись для школы.

Этот архитектор был моего возраста. Он просто пришел и сказал: «Я произвожу косметический ремонт в этой школе, давайте сделаем панно в столовой». Он достал все материалы, подготовил панели, всё было очень хорошо. Я использовала эмалевую краску «Риполен» просто потому, что ее использовал Пикассо. Я подумала так: то, что годится для него… Это лучшая французская бытовая краска, и на Кинг-стрит был магазин, где ее продавали.

Она не делала никаких приготовлений, никаких набросков. «Терпеть не могу делать эскизы на бумаге и потом увеличивать их. Мне хочется чувствовать процесс». Подобно Дейви и Поллоку, она, по сути, импровизировала. Не было набросков, предварительных, заранее выношенных идей, как у художников, создающих крупные произведения в расчете на широкую публику, начиная с Джотто и кончая Пикассо. Масштаб был задан не стремлением подражать нью-йоркским художникам, а размером стен в школьной столовой. «Я лежала без сна и гадала: как я сумею справиться с таким размером?»

В данном случае она поступила так же, как Поллок: выплеснула пигмент на поверхность, а затем стала – отчасти по воле случая – руководствоваться тем, где оказались краска и скипидар. Я просто разлила всё это, краску и скипидар, по всей поверхности. Затем пришли созерцание, корректировка, сложение и вычитание. Этот способ работы, объясняла она, сродни процессу «эволюции: так музыкальная фраза или стихотворная строка вытекает из предшествующей, развиваясь и меняясь». Речь идет не столько о случае, сколько об интуиции. Сюда, несомненно, входит и действие. Эйрс использовала аналогию с теннисом. «Вы неожиданно чувствуете, что собираетесь нанести удар лучше обычного, которого вам уже не повторить». «Абстрактный» – неточное слово для описания этой живописи, но именно оно застряло в нашем коллективном лексиконе.

Методы работы Эйрс вызвали у собравшихся маляров и школьного персонала тот же ужас, который испытал Минтон по отношению к Денни и создатели кинохроники Pathé films по отношению к Грину: увиденное поразило их не как искусство, а как проявление безумия. Эйрс работала в одной из классных комнат жарким июльским днем, открыв окна. Для начала она покрыла все четыре панели первым слоем, швыряя на них краску и скипидар. В этот момент «вошли рабочие, посмотрели и выбежали вон». Еще через час вошел Майкл Гринвуд и сказал: «Они все там собрались, думают, что ты сошла с ума». Так вот, они открыли дверь, и все рабочие стояли там и слушали. «Мы только посмеялись». Начиная с XV века, художники порой брали случайные отметины в качестве воображаемой отправной точки для создания картины. Леонардо да Винчи писал, что видел лица и сцены битвы на старой, покрытой пятнами стене. В работах Эйрс или Поллока нет ничего настолько же конкретного. Правда, они полны намеков. На картинах Поллока как бы возникают танцующие фигуры. Глядя на стенные росписи в Хэмпстеде, можно представить себе цветущие деревья, отраженные в воде, цветы, ночное небо, множество других вещей, но, строго говоря, там нет ни одного изображения. Хотя в 1950-х и 1960-х годах общественное искусство, даже остросовременное, было в моде, трудно назвать что-нибудь такое же радикальное, как стенная роспись в Хэмпстеде (1957) работы Джиллиан Эйрс. Этот шедевр, состоящий из четырех больших панелей, видят не слишком часто, за исключением сотрудников и учеников школы, стены которой он до сих пор оживляет.

Джиллиан Эйрс в своей мастерской на Чизик-мэлл

Лондон, август 1956

Робин Денни, 1964[197]

В начале 1959 года в галерее Тейт состоялась еще одна выставка, на этот раз с более простым названием: Новая американская живопись. К тому времени почти не оставалось сомнений, что США стали главным источником новых блестящих достижений в искусстве. Лоренс Эллоуэй восторженно писал: «Ни одна другая страна мира не могла бы устроить выставку послевоенной живописи, равную этой». Он сокрушенно заметил, что если устроить такой же показ работ, созданных британцами, им, «мягко говоря», не хватит «целеустремленности, энергии и жизненной силы», которую демонстрируют художники по ту сторону Атлантики[198].

Джон Касмин, в то время только начинавший свою карьеру и работавший на различных лондонских арт-дилеров, был вдохновлен уже одним масштабом работ: «Меня интересовали большие, смелые картины, сама идея стремления к грандиозности, к гораздо более крупным изображениям, чем на картинах, которые писались на мольбертах и годились для обычных домов». Он стал подумывать о том, чтобы открыть свою собственную галерею и продвигать «большие американские картины и тех английских художников, которым нравилась такая живопись, даже если они не рисовали точно так же».

Этот вид живописи всё больше входил в моду. В 1959 году Патрик Херон стал вторым лауреатом конкурса Джона Мура со своим абстрактным полотном Черная живопись – красный, коричневый и болотный: июль 1959. Работы двух других художников, Уильяма Скотта и Питера Лэньона, занявших второе место и получивших 500 и 400 фунтов стерлингов, были по меньшей мере отчасти абстрактными. Холст Херона состоял из больших расплывчатых прямоугольников, цвета которых перечислялись в названии. Напротив, в работах Скотта и Лэньона, как правило, сохранялись следы, соответственно, натюрморта и пейзажа, тогда как на картине Роджера Хилтона, награжденного призом всего в 100 фунтов, виднелась человеческая фигура. Урок, казалось бы, заключался в том, что сегодня правит абстракция, и чем более она решительна и нерепрезентативна, тем лучше. Что-то сдвинулось с места. Во второй половине 1950-х Zeitgeist незаметно изменился. Робин Денни определил новое настроение так: «Внезапно искусство стало ориентироваться на будущее, больше не ориентируясь на историю».

В том же 1959 году Херон однажды спускался по улице в Сент-Айвсе и был несказанно удивлен. В этом маленьком приморском городке на северном побережье самой дальней оконечности Корнуолла он увидел человека, которого меньше всего ожидал увидеть, – Фрэнсиса Бэкона. «Боже правый! Фрэнсис! – воскликнул Херон. – Что ты здесь делаешь?»[199] Удивление Херона легко понять. Сент-Айвс тогда был штаб-квартирой абстрактного крыла британских художников, тогда как Бэкон презирал нефигуративное искусство, считая, что это просто «создание узоров», «иллюстрация или случайность, не говорящая ни о чем». Как мы уже видели, Бэкон презирал «декорирование» – в противовес насилию, трагедии и мощному воздействию на нервную систему зрителя, – а Херон, напротив, считал его «вершиной искусства».

Кроме того, абстрактное искусство Сент-Айвса часто было производным от пейзажа. В этом и состоял смысл жизни в столь отдаленном месте, где человек пребывал в тесном контакте с безбрежным морем и гранитными утесами. О взглядах Бэкона на ландшафт можно судить по его реакции на предположение, что он мог бы поселиться в Швейцарии: «Все эти гребаные виды!» Тем не менее он оказался в Корнуолле со своим тогдашним партнером, молодым человеком по имени Рон Белтон. «Мы только что из Пензанса, – объяснил Бэкон Херону. – Мы просто возненавидели это место и решили перебраться сюда». «Чтобы остаться здесь?» – эхом отозвался Херон, изумившись еще больше. «Ну, видишь ли, – объяснил Бэкон, – я был вынужден уехать»[200].

В тот момент у Бэкона, безусловно, имелось много причин искать тихое место для работы[201]. Он сам и его искусство уже несколько лет переживали кризис. Его отношения с Питером Лейси всегда были бурными, унизительными, связанными с алкоголем и в конце концов потерпели крах. Лейси оказался в Танжере, играя на пианино в баре и напиваясь до смерти. Кроме того, приближался важный для Бэкона срок. Он покинул галерею Hanover, владелица которой, Эрика Браузен, долго заботилась о его карьере, и подписал контракт с другой, более крупной – Marlborough Fine Art, предложившей погасить его долги. Первая выставка художника в Marlborough должна была состояться в марте 1960 года, но у него было очень мало работ для показа (во время последнего визита Бэкона в Танжер Лейси изрезал несколько картин в клочки).

Однако не совсем ясно, почему из бесчисленных укромных мест Бэкон выбрал именно Сент-Айвс. Хотел ли он вступить в контакт с презренными абстракционистами? Если и так, он это отрицал. «Я и представить себе не мог, что вы здесь, мой дорогой!» – это почти наверняка прозвучало как издевка. В 1959 году Бэкон как художник переживал переходный период. Его работы начала 1950-х годов великолепны, но почти монохромны. К концу десятилетия он стал искать что-то новое и в 1957 году создал серию картин по мотивам утраченного автопортрета Ван Гога Художник на дороге в Тараскон (1888, уничтожен). Очевидно, основой для нее послужил опыт пребывания под безжалостным марокканским солнцем. Бэкон признался критику Ангусу Стюарту, что ему не нравятся его картины по мотивам Ван Гога. Возможно, он намеревался несколько изменить свою творческую манеру, и абстрактное искусство могло предложить некоторые подсказки. В то время Херон и абстрактное искусство были на подъеме, тогда как Бэкон мог испытывать опасения, что сбился с пути. По словам ирландского живописца Луи ле Брокки, увидев Херона в одной из лондонских галерей, Бэкон объявил: «Смотрите-ка! А вот и князь художников! Он просто ненавидит меня»[202]. Презрение Бэкона было, несомненно, искренним, но они поддерживали достаточно теплые отношения – Херон пригласил Бэкона и Рона на рождественский ужин к себе, в Орлиное гнездо, на утесах над морем в деревне Зеннор. Херон, прекрасно умевший передразнивать людей, уморительно показывал, как Бэкон вызвался поджечь пудинг. Пошатываясь, он с трудом поднялся, выплеснул на него почти весь бренди из бутылки и зловеще произнес: «Я прекрасно умею поджигать».

Бэкон включился в светскую жизнь Сент-Айвса со своей обычной дружелюбной воинственностью. Он пил, как и другие художники, в гостинице Sloop. Уильям Редгрейв, местный художник, подслушал его перебранку с печально известным пьяницей и ворчуном Роджером Хилтоном, который заметил: «Ты – единственный художник-неабстракционист, достойный внимания, хотя, конечно, ты не художник и ничего не смыслишь в живописи». «Согласен, – ответил Бэкон, – мои работы никуда не годятся. Давай заключим союз. Ты научишь меня рисовать, а я поделюсь с тобой талантом»[203].

Мысль о том, что в Сент-Айвсе Бэкон мог чему-то научиться у Херона и других художников, выглядит не такой уж странной, как может показаться. Он разочаровался в Ротко и Поллоке, потому что ожидал большего. Некоторые художники, вызывавшие у него восхищение, были также идолами Херона, к примеру Пьер Боннар. Однажды солнечным днем художник и критик Джайлс Оти сидел с Бэконом в Сент-Айвсе, пил виски и беседовал – главным образом о Боннаре, – пока в их общение не вторглась другая сторона жизни Бэкона: «Наша дискуссия была прервана возвращением Рона, который потрогал свой ремень и спросил: «Ну что, ты уже созрел для порки, Фрэнсис?"»[204]

Бэкон, в отличие от своего друга Люсьена Фрейда, предпочитал насыщенные цвета. Он хвалил богатую палитру Мэтью Смита. С этого момента Бэкон, как и Херон, начал рисовать цветовые поля, но цветовые поля, населенные человеческими фигурами. Он снял для работы просторный дом в позднем викторианском стиле – № 3 Porthmeor Studios – почти по соседству с Хероном, который занимал прежнее рабочее место Бена Николсона в доме № 5. Трудно представить себе что-нибудь более далекое от его тесной лондонской мастерской площадью всего 13 на 13 футов. В Сент-Айвсе Бэкон спускался в мастерскую, чтобы работать над картинами, абсолютно непохожими на те, которые он писал несколько лет назад, и не исключено, что тут не обошлось без влияния его соседа Херона. Мартин Харрисон, специалист по творчеству Бэкона, указывает, что в наброске, сделанном примерно в 1959 году, лежащая фигура распластана перед тремя абстрактными горизонтальными зонами, очень похожими на картины с горизонтальными полосами, которые Херон писал, находясь всего через две двери от него[205].

Если Бэкон и научился чему-то у своих соседей в Корнуолле, то они, по-видимому, невысоко оценили его попытки. По слухам, один из них использовал неоконченные картины Бэкона, оставшиеся после его отъезда в Лондон, в качестве подложки для собственных работ, другой употребил некоторые картины, написанные на оргалите, для починки курятника.

Вероятно, отношение Бэкона к собственному искусству жестокого факта и трагического отчаяния – как бы он ни презирал абстракцию – продолжало беспокоить его и после возвращения в Лондон. Угроза состояла в том, что его творчество, которое еще десять лет назад казалось новым и ошеломляющим, возможно, начинало выглядеть старомодным. Некоторое представление об умонастроении Бэкона в то время дает рассказ о встрече с его тогдашним другом Фрэнком Боулингом в 1960 году. Боулинг, временно исключенный из Королевского колледжа искусств за женитьбу на помощнице секретаря Пэдди Китчен, искал утешения у Бэкона. Старший товарищ пригласил Боулинга в свою мастерскую и приготовил ему восхитивший того омлет: «Я в жизни не ел такого красивого и вкусного омлета, он отлично умел готовить». Бэкон пребывал в прекрасном расположении духа и, стараясь утешить приятеля, сказал, что Робин Дарвин – директор, выгнавший Боулинга, – худший из когда-либо живших художников. Он посоветовал Боулингу не обращать внимания на руководство художественной школы – что, так или иначе, было его собственной стратегией – и сосредоточиться на собственной манере писать. Затем Боулинг с Бэконом, выпившие довольно много, «сцепились» по поводу двух-и трехмерного пространства. Боулинг вспоминает:

Их дружбе вскоре пришел конец, возможно, потому что Боулинг, в сущности, счел творчество Бэкона устаревшим. Это не могло закончиться ничем хорошим. Проблемы пространства и плоскости в живописи были тогда жизненно важными. На взгляд некоторых авангардистов, даже картина Херона, получившая первый приз на конкурсе Джона Мура, всё еще оставалась слишком европейской, слишком английской. При полном отсутствии фигуративности в ней всё еще чувствовалась атмосферная дымка, оставшийся от прежних времен намек на воздух и облака. Возможно также, что по размерам – примерно три на четыре фута – она значительно уступала работам американцев с их эпическим масштабом. Размер – как и плоскостность – становился решающим фактором.

Патрик Херон

Картина с горизонтальными полосами

Ноябрь 1957 – январь 1956

Фрэнсис Бэкон

Этюд лежащей фигуры

Около 1959

В том же 1959 году, когда галерея Тейт показывала Новую американскую живопись, а Херон выиграл конкурс Джона Мура, в лондонском Институте современного искусства прошла выставка под названием Место[206]. На ней были представлены работы трех молодых художников: Робина Денни, Ричарда Смита и Ральфа Рамни. Херон и его современники казались им старомодными, а американское искусство – гораздо более привлекательным. Однако выставка Место радикально порывала с традицией и в способе показа картин. Их не стали развешивать по стенам, а установили задними поверхностями друг к другу: получились два параллельных зигзага, образовавшие нечто вроде лабиринта. На обратной стороне пригласительного билета имелся даже план этажа. Роджер Хилтон говорил о предметах, которые «слетают с холста и присоединяются к людям в помещении». Там были картины, которые фактически боролись с посетителями за пространство, придвигаясь прямо к ним, заманивая в ловушку.

Место было задумано как своего рода игра. Еще до начала работы три участника договорились о правилах: каждый экспонат должен быть размером семь на шесть футов, разрешается употреблять три цвета – красный, зеленый и черный, по отдельности (так как появилась возможность создавать монохромные картины) или в любом сочетании, по усмотрению художника. В рамках этих ограничений участникам позволялось работать максимально близко к своей привычной манере.

По мере того как зрители перемещались по пространству, в их поле зрения попадали те или иные работы или части работ. Роджер Коулмен, молодой критик, написавший эссе для каталога, изложил теорию «игровой среды», сквозь которую каждый зритель должен пролагать свой собственный путь: «смотреть на Место можно спереди или сзади, изнутри или снаружи, сверху или насквозь»[207]. Каждый маршрут через лабиринт давал иной опыт. В целом экспозиция образовывала единую среду, которую чуть позже назвали бы инсталляцией. Концепция была интригующей, однако Эрик Ньютон, критик со стажем, писавший для Observer, не получил от игры удовольствия. Он назвал Место «глупейшей выставкой из всех, что я видел»[208]. Тем не менее она его озадачила. «Игнорировать ее было бы непростительно, – признался Ньютон, – а похвалить невозможно».

Уильям Тернбулл

15–1959 (Красное насыщение)

1959

Даже если оставить в стороне сложный способ подачи, Место приводило в замешательство любого человека с обычными ожиданиями относительно живописи. Во-первых, все работы были «жесткими» абстракциями. Лоренс Эллоуэй не был изобретателем этого термина, а позаимствовал его из ссылки в американском каталоге, но стал употреблять в разных контекстах и впоследствии с блеском разрекламировал. Картины, представленные на выставке, состояли из плоских форм с четкими, резкими контурами. Не было никакой иллюзии, никакого вымышленного пространства. «Четкие контуры полотен не смягчались присутствием воздуха, не нарушались наложениями»[209]. Картина с четкими контурами и круглой формой посередине не изображала диск, взгляду зрителя открывалось целостное зрелище, объект, существующий сам по себе. Эта живопись стремилась покончить с различиями между фигурой и полем, объектом и фоном, и продвигали ее не только Денни и его молодые друзья. Например, в центре картины близкого друга Эллоуэя Уильяма Тернбулла 15–1959 Красное насыщение расположена круглая форма, тоже красная, но чуть более темная, чем остальное пространство холста. Но смотрим ли мы на круг или шар – например, на красную планету – или на дискообразную пустоту на багровой поверхности? Изображение мерцает, как в иллюзии кролика-утки. Мы видим то дыру, то шар.

Это не образ, а предмет: плоская, цветная, абстрактная скульптура, сделанная с помощью краски. Действительно, Тернбулл начинал свою карьеру как скульптор. В 1952 году Герберт Рид включил его работы в экспозицию на Венецианской биеннале, которая называлась «Новые аспекты британской скульптуры». В 1958 и 1959 годах Тернбулл выпустил серию картин с четкими контурами, которым вместо названия был присвоен порядковый номер с датой. Он сокращал живопись до минимума. За исключением масштаба, он стремился к минимализму во всем и, соответственно, использовал в картине всего два цвета или даже один. № 1 1959 (1959) – это почти шесть квадратных футов, заполненных одним и тем же горчично-желтым цветом; разнообразие обеспечивают густые мазки, привлекающие к себе внимание. Картина выглядит как большое беспредметное полотно Ван Гога. Подсолнухи без подсолнухов. Однако в идеале плоскостность столь же труднодостижима, как и большинство других задач, поставленных художниками. Даже в Красном насыщении Тернбулла, независимо от того, что вы видите перед собой – красную планету или пустоту на оранжевой поверхности, – есть немного пространства. Более темный красный цвет либо отступает, либо выдается вперед, а слегка туманные края содержат едва уловимый намек на воздух. Как и следовало ожидать, в гонке за самым плоским изображением победили американские художники. Некоторые из них, например Эллсворт Келли и Фрэнк Стелла, создавали картины, лишенные даже намека на глубину. Англичанам было труднее полностью избавиться от тёрнеровской дымки: ее отблеск есть даже в целиком желтой № 1 1959.

* * *

Живопись четких контуров была, пожалуй, слишком аскетичной – или, по словам ее хулителей, слишком сухой, – ей не хватало контента, привлекающего массовую аудиторию. Впрочем, в одном она была созвучна времени: современное искусство, перестав быть посмешищем или бесчинством, входило в моду – Робин Денни назвал это «ориентированностью на будущее». В том же 1959 году торговец мужской одеждой Остин Рид попросил Денни расписать стену в цокольном этаже их флагманского магазина на Риджент-стрит, 113, в Лондоне[210]. Остин Рид, ретейлер средней руки – даже, можно сказать, солидный, – был встревожен новым видом конкуренции: появлением одежды для раскрепощенных, ярких, стильных мужчин. Магазины, торговавшие этими новинками, приближались к Риджент-стрит с пугающей быстротой. В 1957 году Джон Стивен, чуткий к веяниям времени сын лавочника из Глазго, открыл ультрамодный бутик His Clothes на прежде тихой Карнаби-стрит в западном Сохо. Один из посетителей описал его внутренность: «Одежда самых разных стилей, из разных тканей, фантастически смелых расцветок»[211]. Несмотря на то что Ассоциация мужской одежды осудила Стивена за продажу «шутовской одежды павлинам-извращенцам», к 1967 году у него уже был десяток магазинов на одной только Карнаби-стрит, название которой стало всемирно известным синонимом для «свингующего Лондона». В поисках достойного ответа Остин нанял архитектурную фирму Westwood, Sons & Partners, чтобы осовременить свой имидж и сделать его ярче. Возможно, архитекторы вспомнили о Денни, потому что он уже делал мозаичное панно для детского сада в Южном Лондоне, состоявшее из смеси цифр и букв. Задача художника заключалась в том, чтобы создать произведение, «передающее приметы столичной новизны». Денни начал с кубистского коллажа явно абстрактного вида, с обрывками фраз – как у Пикассо или Брака, – но более откровенного и дерзкого: смелая мешанина слов в превосходной степени, громоздящихся друг на друга и раскрашенных в цвета британского флага – красный, белый и синий. Настенная роспись называлась Великий большой грандиозный гигантский Лондон. Когда ливерпульская поп-группа несколько лет спустя оказалась в Лондоне, одна из первых ее фотосессий прошла у магазина Остина Рида, перед росписью Денни. Лучшего фона для The Beatles нельзя было придумать.

Одежда всё чаще способствовала популяризации имиджа художников и даже критиков. Эллоуэй и Коулмен предпочитали роскошные американские костюмы из футуристического дакрона (полиэтилентерефталата). Тернбулл вернулся из поездки в Нью-Йорк, где он встречался с Ньюманом, Ротко и другими, в гангстерском костюме цвета электрик. Гордон Хаус, графический дизайнер и художник, сторонник живописи четких контуров, отдавал предпочтение образу «Мэдисон-авеню» от Сесила Джи, в то время как сам Денни – стилю преппи[212].

Участники группы The Beatles перед стенной росписью Робина Денни в магазине Остина Рида

1963

Ориентация на будущее сопровождалась желанием работать в крупных масштабах. На выставке, организованной художниками в начале осени 1960 года, преобладали огромные холсты. Ситуация: Выставка британской абстрактной живописи отражала, по крайней мере на взгляд участников, «нынешнюю ситуацию в Лондоне»[213]. Проблема состояла в том, что эти огромные картины никто не хотел выставлять, не говоря уже о том, чтобы покупать. Поэтому, по словам Уильяма Тернбулла, одного из главных инициаторов выставки, они «взяли судьбу в свои руки»[214].

В сентябре того же года залы Королевского общества британских художников на Саффолк-стрит были свободны; художники забронировали их, сформировали комитет и организовали выставку. Главных критериев отбора было два: работа должна быть абстрактной и размером «не менее тридцати квадратных футов»[215], то есть шесть футов на пять – довольно большие габариты для большинства частных домов. Таким образом, с точки зрения арт-рынка это было сложным предложением.

И по-своему революционным. Денни, секретарь комитета, надеялся, что выставка позволит художникам «добиться независимости от всех общепринятых каналов экспонирования и распространения информации». Эллоуэй, председатель комитета, писал в ARTnews: «цель Ситуации – сделать публичным то, что публика не видела»[216] (под «публикой» он понимал также искусствоведов). Все эти огромные абстрактные картины пылились в мастерских, поскольку не прошли фильтра коммерческих галерей. Пусть их увидят!

В этом отношении – по крайней мере, в краткосрочной перспективе, – Ситуация стала почти полным провалом. За месяц выставку, как отметил Денни, посетили всего восемьсот восемьдесят пять человек, купившие в общей сложности шестьсот двадцать один каталог[217]. Многие из тех, кто был на выставке, вероятно, пришли в день открытия. В остальные дни посещаемость оказалась очень низкой. Джиллиан Эйрс вспоминает: «Мы арендовали эту великолепную галерею и заплатили за нее, полагая, что люди будут давиться, стараясь туда попасть, но, черт возьми, они этого не сделали! Если вы видели внутри хотя бы одного человека, считайте, что вам повезло. Нас просто бросили с этим огромным счетом». Она еще несколько лет посылала Денни чеки в уплату своей доли.

* * *

Когда абстракция стала нормой, многие художники почувствовали искушение разрушить ее язык, превратив ее в отображение чего-то реального. Граница всегда оставалась прозрачной. Полоса на картине Херона – это закат или просто пятно? Отчасти двусмысленность проистекала оттого, что красочное пятно неизбежно что-нибудь напоминает. В этом его очарование и его природа. Любой мазок краски, нанесенной на поверхность, может походить на тот или иной предмет: лицо, дерево, облако, грязный котлован. Это среди прочего лежит в основе пейзажной живописи Тёрнера, Констебла, Клода Лоррена и Пуссена.

Джиллиан Эйрс была единственной женщиной, участвовавшей в выставке, и ее абстракции, казалось, действительно что-то изображают (так это или нет, остается интригующей и неразрешимой загадкой). В 1959 и 1960 годах Эйрс написала несколько больших полотен, названия которых – Кучевые облака, Кумбран, Долина, Центр турбулентности, Скопление, Ореол – имеют отношение к геологическим характеристикам или атмосферным явлениям. В те годы она и ее муж Генри Манди часто бродили по горам Уэльса или отправлялись смотреть на картины в Париж.

Джиллиан Эйрс

Кучевые облака

1959

Оглядываясь назад, Эйрс признается, что чувство, которое испытываешь в горах Сноудонии, глядя на пейзаж внизу или небо над головой, возможно, «попало» в некоторые картины. И всё же она полагает, что эти работы, несмотря на их названия, «никоим образом не являются пейзажами». Это чисто абстрактные картины, и эффекты в них до некоторой степени случайны.

Как я сказала, они рисовали сами себя, я окатывала скипидаром всю эту чертову штуковину и отправлялась пить кофе, и никто не знал, что из этого выйдет. Это было настоящее безумие. Скипидар прокладывал такие маршруты… В те дни я была на вершине блаженства, меня переполняли чувства, но речь не шла о чем-то определенном. Это было похоже на… если такое делает туман, то почему скипидар, который вы плеснули на эту чертову поверхность, не может сделать то же самое? Всё это происходило одновременно. В каком-то сумасшедшем смысле природа представлялась мне краской. Как, вероятно, и Тёрнеру.

Говард Ходжкин

Воспоминания

1949

В начале 1960-х Эйрс преподавала в Батской школе искусства и дизайна, расположенной в Коршем-корте, графство Уилтшир. Среди других известных художников, приглашенных в Коршем ее директором Клиффордом Эллисом, был Говард Ходжкин. В то время Эйрс жила в Барнсе, а у Ходжкина с женой был дом на Эддисон-гарденс в Кенсингтоне. Эйрс и Ходжкин часто ездили вместе в Уилтшир и обратно – поездка продолжалась два-три часа – и всю дорогу вели разговоры о живописи.

Говард Ходжкин

Около 1965

Они были знакомы еще со школы искусств. Эйрс вспоминает, что в Камберуэлле в 1948 году молодой Ходжкин «ходил вокруг в коротких брюках и смотрел» (шорты, вероятно, были следом учебы в Брайанстонской школе, где короткие брюки носили до шестого класса). Ходжкин так описал свой опыт пребывания в художественной школе: «Тебя как будто выдавливают из тюбика с зубной пастой не с того конца»[218]. Но именно там в 1949 году в семнадцать лет, он написал небольшую картину Воспоминания, изображавшую мужчину и женщину в комнате. Он сидит на стуле, повернув к ней голову; она лежит на диване – так сказать, с головой за кадром. Ее руки, напротив, сильно увеличены. Ни один из персонажей в закрытом помещении не изображен реалистично. Перед нами раннее предвосхищение живописи, которой Ходжкин будет заниматься большую часть жизни: напряженная «эмоциональная ситуация» в интерьере, с неуловимыми подводными течениями, на пограничной территории между абстракцией и изображением. Однажды Уильям Колдстрим спросил подростка Ходжкина – возможно, всё еще ходившего в коротких брюках, – почему он написал «Воспоминания». Ходжкин ответил, что не знает[219]. Прекрасный ответ для того, кто, подобно Ауэрбаху, Бэкону, Коссофу и многим другим художникам, верит, что создание чего-то стоящего требует выхода за пределы сознания.

Говард Ходжкин

Мистер и миссис Робин Денни

1960

В работах по истории искусства Эйрс и Ходжкина нечасто ставят рядом. Но они довольно близки друг к другу, хотя и стоят по разные стороны невидимой границы между абстракцией и изображением. Эйрс не стремилась сознательно подражать реальности, но соглашалась на то, чтобы краска и случайность сами по себе создавали ритмы и метафоры – к примеру, горный пейзаж. Для Ходжкина, напротив, решающее значение имел предмет – то, что он видел, а чаще то, что он чувствовал по отношению к людям или местам. Он всегда отталкивался от «очень твердой – или очень точной – зрительной памяти»[220]. Но в процессе работы над картиной, иногда чрезвычайно длительном, эта память превращалась в нечто совершенно иное: в круги, прямоугольники и треугольники, завитки и мазки, которые – на первый или даже на второй взгляд – могут показаться полностью или частично «абстрактными».

В 1960 году Говард Ходжкин написал своеобразный портрет Робина Денни и его жены Анны. На Денни куртка в вертикальную полоску и галстук – в горизонтальную, у него желтое лицо и красные очки. Фоном служат изогнутые бело-голубые фигуры: супружеская пара, обрисованная при помощи четких контуров, в мире четких контуров. Это похоже на шутку: забавное изображение художника в его собственном стиле – воинственно-абстрактный язык Денни трансформируется в причудливую портретную живопись. И все же Ходжкин заметил, что портрет «довольно похож».

Мистер и миссис Робин Денни (1960) – одна из первых зрелых картин Ходжкина. В 1960 году ему было двадцать семь, но, как и Фрэнсис Бэкон, он поздно сформировался как художник и не принадлежал ни к одному движению или группе: «Я чувствовал себя везде абсолютным чужаком, тем, кого почти нет. Я всегда был сам по себе. Я не понимал, к кому можно примкнуть». У него ушло много времени на выработку собственного стиля. Не сохранилось ни одной его работы середины 1950-х. Он по-прежнему чувствовал себя аутсайдером, и к нему так и относились. «В 1960-х кто-то сказал, что обо мне написано в книге о поп-арте. Отыскав свое имя, я прочел: "Не принадлежит к поп-арту". Все шло очень медленно». Но это не помешало ему стать одним из самых самобытных и запоминающихся художников десятилетия.

* * *

По странной иронии судьбы, тесный союз Эллоуэя с тщательно подобранной командой художников, приверженцев живописи четких контуров, в конце концов распался – по крайней мере, частично – из-за портрета, написанного женой Эллоуэя, Сильвией Слей, гораздо более реалистичного, чем любой портрет кисти Ходжкина.

Сильвия Слей

Участники выставки «Ситуация»

1961

Выставка Ситуация, хотя и малопосещаемая, вновь открылась в следующем году – с изменениями и дополнениями – в изысканной Marlborough New London Gallery, филиале главной галереи, предназначенном для показа самого передового искусства, неожиданно появившегося в этом прежде чопорном городе. Для каталога второй выставки было предложено сделать фронтиспис: групповой портрет художников. Его выполнила Сильвия Слей, фигуративистка, которая – хотя ей было уже за сорок – до того момента не привлекала к себе особого внимания. На картине изображена «команда» Эллоуэя, какой она была в марте 1961 года, или, во всяком случае, большая ее часть: Манди и Эйрс – слева, Денни, в очках, – чуть правее центра, сам Эллоуэй – в нижнем правом углу. Несколько художников были крайне недовольны этой картиной – весьма далекой от абстракционизма, необычной и почти наивной по стилю, – предварявшей каталог современных произведений живописи четких контуров, с его собственной типографикой четких контуров и дизайном Гордона Хауса (внизу в центре, рядом с Эллоуэем). Генри Манди описал то, что случилось потом:

Люди побаивались Эллоуэя, так как он был весьма влиятельным. Но в какой-то момент несколько художников собрались и сказали, что они против. Услышав, что они готовы об этом заявить, я обрадовался. Это была отвратительная картина.

Эйрс соглашается с ним, хотя и добавляет, что голова Эллоуэя на портрете вышла «немного лучше», так как Слей, вероятно, потратила на нее больше времени. Художники были правы: картина пространственно бессвязна, все фигуры написаны, очевидно, по отдельности, а затем неуклюже скомпонованы. По словам Эйрс, сама Слей в ответ заметила, что «все мужчины вели себя по-свински, как и подобает мужчинам». Она тоже была права: участники выставки, помимо всего прочего, в подавляющем большинстве были мужчинами. Оглядываясь назад, Эйрс считает возмутительным тот факт, что Слей оказалась единственной женщиной в длинном списке художников-мужчин – например, Тесс Джарай, видная представительница живописи четких контуров, не была туда включена.

Как позднее утверждал Эллоуэй, проблема возникла из-за подозрения в том, что они волей-неволей оказались в команде «мальчиков Эллоуэя». «Им показалось, что я присваиваю их искусство. Я разом растерял всех друзей»[221]. Художники повели себя настолько враждебно, что Эллоуэй отказался писать эссе для каталога и бесповоротно расстался с группой. Он и Слей перебрались в Соединенные Штаты, где Эллоуэй стал куратором в Музее Гуггенхайма, а Слей – видной и успешной участницей женского художественного движения следующего десятилетия; после смены континента ее живопись обрела уверенность и выразительность. Ее портрет был предзнаменованием грядущих событий. Язык абстракции сохранял свою значимость, но содержание – сексуальная политика, секс без политики, политика без секса, юмор, индивидуальность – уже готово было хлынуть обратно в искусство (если, конечно, оно когда-нибудь исчезало на самом деле).

Zeitgeist меняется постепенно. Это утверждение, несомненно, можно отнести к медленному оживлению британской жизни после 1945 года. Отчасти речь идет о заметных изменениях в одежде и интерьере, где на смену серым и коричневым тонам пришли более яркие – красный, зеленый, желтый и синий. Но сдвиг произошел и в настроениях. К концу 1950-х годов двадцатилетние почти не помнили войну. Им казалось естественным, что жизнь должна постоянно улучшаться и предоставлять всё новые возможности. Они выросли в стране с неуклонно растущим благосостоянием. В 1957 году премьер-министр Гарольд Макмиллан справедливо заметил, что большей части населения «никогда еще не жилось так хорошо». И одержал достаточно убедительную победу на выборах 1959 года.

Хотя подобные сдвиги происходят постепенно, в какой-то момент они вдруг становятся очевидными. Один такой эпизод произошел на занятиях по рисованию с натуры в Королевском колледже искусств, как раз накануне нового десятилетия. В сентябре 1959 года в школу живописи Королевского колледжа искусств прибыли новые студенты, в том числе Фрэнк Боулинг, Дерек Бошьер, Р. Б. Китай, Питер Филлипс, Аллен Джонс и Дэвид Хокни. В 1960-х они, цитируя Аллена Джонса, стали «художниками, которые десять лет доминировали в британском искусстве». Однако их учителя смотрели на это иначе. По словам Хокни, преподаватели считали, что этот набор студентов был «худшим за много-много лет»[222].

В тот день Джонс рисовал в студии с натуры, «исследуя фовизм», как он его понимал. На первый взгляд, в этом не было ничего революционного: полвека назад фовисты вызвали в Париже переполох своим ярким, ненатуральным колоритом. Но даже если смотреть из 1959 года, это было очень давно, еще до Первой мировой войны. В студию вошел преподаватель Раскин Спир, оглядел картину на мольберте у Джонса и воскликнул: «Что это? Откуда эти яркие цвета? Смотри, перед тобой серая комната с серой натурщицей, серый день и серая перспектива. Откуда взялись эта зеленая рука и красное тело?» Однако для Джонса и его современников мир не обязательно был серым: «Я подумал, что он шутит, но тут же понял, что он действительно говорит серьезно, и был потрясен. Он просто сказал: "Украшательство!" – и ушел ругать кого-то другого».

Аллен Джонс

Художник думает

1960

Картина Джонса Художник думает (1960) организована вокруг распадающегося цветового аккорда – красный и зеленый цвета. Автопортрет в основании композиции составлен из полосок и завитков, преимущественно синих и серых. Джонс позаимствовал из комиксов «пузыри», которые служат для передачи мыслей героев, чтобы показать, какие мысли обитают в его голове: не только о разноцветных облаках, но и о сексе, на что намекают зеленые холмы, напоминающие грудь.

Родриго Мойнихан

Групповой портрет

1951

Наверняка Джонс и некоторые его современники так же упорно думали о том, каким может быть искусство. Тогда как преподаватели Королевского колледжа искусств не обязательно думали об этом – по крайней мере, так глубоко и с такими интеллектуальными амбициями, как некоторые их студенты. Малькольм Морли, учившийся в колледже с 1954 по 1957 год, вспоминает, что он любил преподававших там художников, таких как Раскин Спир и Карел Уэйт, которых он называет «потрясающими живописцами», но в том, что касается образования, «Королевский колледж искусств был ужасным местом. В сущности, там ничему не учили. Кроме одного: как выпивать с преподавателями». Лишь когда Морли в 1958 году перебрался в Нью-Йорк (его дальнейшее творчество, таким образом, оказывается вне географических рамок этой книги), он узнал, как выглядят «действительно философские рассуждения» об искусстве, хотя прежде «никогда не слышал, кто такой Марсель Дюшан». Другие студенты Королевского колледжа искусств тоже отмечали эту неспособность относиться к живописи как к предмету глубоких размышлений. Фрэнк Ауэрбах вспоминает, что Роберт Булер, «который в определенном смысле был по-настоящему плохим художником», однажды «предположил, что Моне, Ван Гог и прочие были простаками, которые просто занимались мазней, и мало у кого из них было внутри то, благодаря чему их творчество могло бы стать великим или примечательным». Старшие преподаватели Королевской академии художеств не слишком изменились с тех пор, как Родриго Мойнихан написал их Групповой портрет (1951), мрачное изображение сотрудников школы живописи, показанное на выставке 60 полотен для 51-го, но не получившее ни одной награды. Мойнихан запечатлел унылую фигуру Джона Минтона, сидящего слева; Карел Уэйт в очках, похожий на плюшевого медведя, стоит и смотрит на него. Остальные – это Роберт Булер, Колин Хейс и – справа – бородатый Раскин Спир в шезлонге, вытянувший ноги.

Аллен Джонс в своей мастерской

Лондон. Около 1965. На заднем плане – картина Мужчина Женщина [ныне в галерее Тейт)

Групповой портрет Мойнихана – в своем роде выдающееся произведение, где он мастерски запечатлел серость послевоенного Лондона. Сам Мойнихан вовсе не был бездумным или далеким от творческих поисков художником, в 1959 году он вернулся к абстракции. Однако контраст между этим портретом и картиной Джонса Художник думает – хроматический, эмоциональный, концептуальный, исторический – разителен. В отличие от Мойнихана, новая поросль художников в Королевском колледже относилась к абстракции как к отправной точке. Это приводило в бешенство и Спира, и Уэйта, директора школы, который, собрав всех студентов, подчеркнул, что в первый год обучения от них не ожидают никаких экспериментов. Для этого еще настанет время. Уэйт сказал Фрэнку Боулингу, что если он будет писать абстракции, то его исключат. Однако абстракция, вспоминает Аллен Джонс, – «это то, на чем ты набиваешь руку, ты должен иметь с ней дело. На самом деле я всё еще не вышел из абстрактного экспрессионизма, но я использую его в фигуративных работах. Мне никогда не удавалось избавиться от фигур». Подобное отношение заключает в себе двойную непочтительность как к общепринятым методам фигуративной живописи, так и к авангардному подходу Поллока, Ротко и Ньюмана. Боулинг описывает своих современников, «отпускающих шуточки в адрес абстрактной живописи». Иногда эту группу молодых художников из Королевского колледжа искусств называют вторым поколением английского поп-арта, хотя мало кто из них охотно или надолго соглашался с этим ярлыком. Но они были готовы привнести в эпическую торжественность абстрактного экспрессионизма собственную смесь юмора, секса и человечности – ингредиенты, которые картина Художник думает содержит в изобилии.

* * *

В начале 1960-х годов для разных слоев населения открывались всё новые возможности, и хотя социальные барьеры – классовые, половые и расовые – по-прежнему существовали, они начинали слабеть и разрушаться. В это десятилетие творческие люди – художники, дизайнеры, фотографы – стали восприниматься как самостоятельная группа, принадлежность к которой определялась не происхождением, а талантом и энергией.

В Королевском колледже, в окружении Дерека Бошьера, было много таких людей: Дэвид Хокни, с которым он делил мастерскую, будущий кинорежиссер Ридли Скотт, изучавший графический дизайн, и Оззи Кларк, который в 1960-е годы станет одним из ведущих модельеров мира (недолгое время он был партнером Хокни и персонажем одного из его самых знаменитых портретов, Мистер и миссис Кларк и Перси (1970–1971). Другим близким другом Бошьера была Полин Боти, занимавшаяся витражами. Ее отговорили от подачи заявления в школу живописи, потому что она была женщиной. Однако несколько лет спустя она бросила витражи и стала одним из самых передовых художников Лондона. Многие эти студенты вышли из среды, где искусство не играло заметной роли, и часто не были родом из Лондона. Сам Бошьер, выросший в Портсмуте, собирался стать учеником мясника в одном из филиалов Dewhurst, но учитель рисования посоветовал ему пойти в художественную школу[223]. Восьмилетний Хокни в своем родном Брэдфорде наблюдал за тем, как отец чинит старые велосипеды, окуная кисть в краску и нанося ее на поверхность. Ребенку понравился процесс, ощущение «того, как скользит толстая, пропитанная краской кисть». Он знал, что в музеях и книгах есть картины, написанные красками, но не подозревал, что этим можно зарабатывать на жизнь. Он «думал, что их пишут по вечерам, после того как художник уже нарисовал вывески или рождественские открытки», или что-нибудь еще в этом роде, за что ему платят жалованье[224].

Если принять во внимание, сколько талантов собралось в колледже в 1959 году, неудивительно, что новые студенты произвели друг на друга впечатление. Джонс полагал, что он приобретал знания «довольно медленно по сравнению с другими студентами». Их достижения представлялись ему более значительными. В первый день семестра – был сентябрь – он обратил внимание на одного студента, отчасти из-за его возраста: «Там был один человек старше нас – когда тебе двадцать один или двадцать два, тот, кому двадцать семь, кажется намного старше, – настоящий американец, Китай, который рисовал в коридоре, в маленькой кабинке».

Рональд Брукс Китай – официально «Р.Б.», а для друзей «Рон», – в отличие от остальных новичков, был ближе к тому, чтобы вскоре сделаться зрелым художником[225]. К тому же он был женат и собирался стать отцом. Китай вырос в Кливленде, штат Огайо, но от природы и по собственному выбору был искателем приключений. В юности он то служил в торговом флоте, то изучал искусство в нью-йоркском институте Cooper Union и венской Академии изящных искусств, а в промежутках между этим путешествовал по Испании. Призванный в армию США в начале 1950-х годов (мирная служба во Франции), он воспользовался солдатским биллем о правах и решил учиться в Школе рисования Рёскина (Оксфорд), отчасти потому, что ему импонировало быть американцем в Англии, как Т. С. Элиот, Эзра Паунд и Генри Джеймс.

Его учитель в «Рёскине», с нежностью вспоминал Китай, «поклонник Сезанна по имени Перси Хортон, был протеже Дега, а тот – учеником [Луи] Ламота, ученика [Жан-Огюста-Доминика] Энгра – вот такая преемственность». Он также познакомился с Эдгаром Уиндом, выдающимся оксфордским профессором истории искусств, известным своим интересом к иконологии, изучению истории образов: он отправил Китая в библиотеку Варбургского института, где тот исследовал причудливые закоулки визуального наследия прошлого. С самого начала его интересовал смысл картин, а не только их форма.

Китай, вспоминал Хокни, «оказал большое стилистическое влияние на многих и, конечно, на меня»[226]. Дело было не только в его работах, на Хокни произвело впечатление серьезное отношение Китая к живописи. Из-за этого его слегка «побаивались». «Обычно он вел себя как человек, который терпеть не может дураков». Между ним и Хокни завязалась дружба, основанная на том, что, по словам Китая, оба были «заядлыми читателями» и молодыми социалистами – со строчной буквы «с» – как по воспитанию, так и по склонности. Дед Китая читал Daily Forward на идише в мрачном индустриальном Кливленде; отец Хокни, Кен, читал левую газету Daily Worker в хмуром промышленном Брэдфорде. Китай чувствовал, что он и Хокни – «два экзотических честолюбца». Один – американец, отчасти еврей и законченный космополит, другой – гомосексуалист из Йоркшира, и оба – прирожденные интеллектуалы, наделенные талантом.

Поначалу Хокни испытывал благоговейный трепет перед процессом поступления в Королевский колледж искусств: «Я, естественно, думал, что у меня нет шансов, потому что все лондонцы будут лучше меня». После поступления он по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке: «Поначалу я не знал, чем заняться, и потратил недели три на то, чтобы сделать два-три очень точных рисунка скелета. Просто чтобы занять себя чем-нибудь»[227]. Увидев их, Китай был поражен мастерством этого мальчика в «рабочем комбинезоне»:

Я подумал, что это самый искусный, самый красивый рисунок, который я когда-либо видел. Я учился в художественной школе в Нью-Йорке и в Вене, у меня был богатый жизненный опыт, но я в жизни не видел такого красивого рисунка. Вот я и сказал этому парню с короткими черными волосами, в больших очках: «Я дам за него пять фунтов», а он смотрел на меня, думал, что я – богатый американец, и был прав: как ветеран я получал сто пятьдесят долларов в месяц, чтобы поддержать мою маленькую семью».

Несомненно, скелеты Хокни, его первые работы в Королевском колледже искусств, уже демонстрируют ясность и изысканность линий, сделавших его одним из великих рисовальщиков двадцатого и двадцать первого века. Четыре года обучения рисунку в Брэдфордской школе искусств помогли ему отточить мастерство. Потрясающая способность делать то, что традиционно должны уметь художники, защитила Хокни от столкновений с властями колледжа. В конце третьего семестра, когда директор школы Робин Дарвин потребовал отчислить некоторых студентов, выгнали Аллена Джонса, а такой же неудобный Хокни слишком хорошо владел рисунком, чтобы дать ему пинка под зад. Оглядываясь назад, последний предположил: «Будучи такими, какими были, они подумали: он умеет рисовать, а если он умеет рисовать, значит, в нем что-то есть»[228]. Фрэнк Боулинг соглашается: «Не нарисуй Дэвид эти скелеты, его бы вышвырнули вон».

* * *

После первых нескольких недель обустройства Хокни, как и многие другие студенты – Питер Филлипс, например, – начал писать большие картины в свободной манере, пользуясь языком абстрактного экспрессионизма. Он сделал их около двадцати, определив стиль так: «Алан Дейви плюс Джексон Поллок плюс Роджер Хилтон». «Я подумал: "Ну вот, это ты и должен делать"», – но Хокни тут же оказался в тупике. Он не мог продолжать в том же духе, всё казалось бессмысленным, «бесплодным». «Я часто думал: "Как ты будешь двигаться вперед? Это ни к чему не приведет. Даже живопись Джексона Поллока – тупик"».

Тут состоялся решающий разговор с Китаем, который указал на то, что молодого человека интересуют самые разные вещи – политика, вегетарианство, – и почему бы ему не рисовать всё это? «Совершенно верно, – подумал Хокни, – это меня и удручает: я не делаю ничего своего»[229]. Нужно было отражать в картинах то, что он считал важным. Так он и начал делать, сперва осторожно: догма абстракции тогда была настолько сильной, что в первое время он не осмеливался изображать реальные человеческие фигуры. Как ни странно, преподаватели колледжа отнеслись бы к этому благосклонно – но, возможно, не к той манере, в которой работал Хокни.

Хокни осторожно продолжал начатое. Первоначальное решение состояло в том, чтобы тайком протащить в картины личные послания в форме слов. Он чувствовал, что слово похоже на фигуру, в нем есть что-то человеческое. Когда вы помещаете слово на поверхность картины, зритель сразу же читает его, и она становится «не просто картиной». Одним из первых слов, появившихся в его творчестве, было «Тигр» из одноименного стихотворения Уильяма Блейка (1794). Сокурсники Хокни приходили посмотреть, что он делает, и говорили: «Смешно писать на картинах, это глупо». Но Хокни думал: «Я чувствую себя лучше. Точно что-то появляется на свет». На самом деле на свет появлялся он.

Дэвид Хокни и Дерек Бошьер перед картиной Хокни Мы два прижавшихся друг к другу мальчика (1961)

1962

В следующие несколько лет его картины становились всё более исповедальными. Слова на них имели отношение к жизни молодого гея, которую вел Хокни, и показывали, кем он был. Третья любовная картина (1960) содержит фразы со стены туалета на станции метро «Эрлс Корт», а также призывы художника к самому себе: «Ну же, Дэвид, признайся». Таким же скандальным образом в его работах снова появляются фигуры – например, на картинах Мы – два мальчика, прижавшиеся друг к другу и Кукольный мальчик, созданных в 1961 году. Грубые и непроработанные, эти картины демонстрируют смесь самых разных влияний – от Жана Дюбюффе до Фрэнсиса Бэкона, от абстрактного экспрессионизма до Китая, – и всё же в них медленно проступало нечто индивидуальное и незаурядное.

* * *

Несмотря на свое исключение, в 1961 году Джонс был назначен секретарем издания, посвященного ежегодной выставке Молодые современники. Как ни странно, мысль о подобной выставке родилась у Карела Уэйта в 1949 году. Он предположил, что залы Королевского общества британских художников на Саффолк-стрит, где прошла первая Ситуация, – хорошее место для регулярного показа студенческих работ. Поначалу там преобладали работы студентов Королевского колледжа, однако с годами туда удалось проникнуть учащимся других художественных школ.

Председателем комитета был Питер Филлипс, казначеем – Патрик Проктор, студент из Слейда. Джонс и Филлипс отвечали за развешивание картин, но, как вспоминает Джонс, первая попытка закончилась плачевно:

После того как мы развесили картины, Питер Филлипс и я, посмотрев друг на друга, сказали: «Это похоже на Sketch Club». Мы подумали: «А почему бы нам не повесить на одну стену всё то, что мы считаем хорошей живописью?» И оказалось, что перед нами висят главным образом картины из Школы Слейда.

Одну стену отвели Китаю, который, несомненно, считался самым значительным из них. Затем повесили рядом другие картины студентов Королевского колледжа, а напротив – картины из Школы Слейда, все они, как утверждает Джонс, были написаны под влиянием Бомберга и Ауэрбаха. Хокни вспоминает этот эпизод несколько иначе: Проктор, с которым он подружился, привлек внимание к его работам и предложил поместить их на более видное место.

В январе 1961 года, когда выставка открылась, стало ясно, что в Королевском колледже происходит что-то интересное. По словам Хокни, «в живописи, вероятно, впервые возникло студенческое движение, на которое никак не повлияли зрелые художники»[230]. Лоренс Эллоуэй, который был в отборочном жюри – вместе с Энтони Каро и Фрэнком Ауэрбахом, – написал эссе для каталога, где определил связь между художниками более аргументированно. Эти художники, утверждал он, «связывают свои работы с городом». Включая в них элементы коммерческого дизайна и граффити, они делают свои произведения «урбанистичными» и «актуальными».

Выставка вызвала, как выразился Хокни, «настоящий переполох». Джон Уонакотт, тогда студент Школы Слейда, вспоминает свой разговор с Фрэнком Ауэрбахом, одним из его наставников, о недавно завершенной серии «любовных» картин Хокни. «Я спросил: "Что это?" Я никогда не видел ничего подобного. Фрэнк ответил: "Да, они очень хороши". В них была какая-то странная эмоциональность». В Королевский колледж стали приходить посмотреть на работы студентов – и, возможно, их купить. Вскоре у Хокни появился дилер Касмин, человек блестящий и харизматичный, лишь недавно начавший работать на лондонском арт-рынке. Карьера Аллена Джонса также неожиданно пошла в гору. Он заключил контракт с галереей Arthur Tooth & Sons, и Питер Кокрейн из Tooth привел в мастерскую Джонса Э.Дж. «Теда» Пауэра – одного из немногих богатых коллекционеров современного искусства в Англии. «Этот грубоватый северянин вошел, протянул мне руку и произнес: "Меня зовут Сила"[231]. Здорово сказано. Я хотел ответить «А меня – Бедность"». Но последнее утверждение скоро утратило актуальность как для Джонса, так и для его современников.

Через год-другой в мастерской у Джонса появился еще один посетитель, более знаменитый: Жоан Миро, художник, которым он восхищался. «Мне очень нравилась идея цвета, парящего независимо от формы, у [Александра] Колдера и Миро». Визит прославленного художника был чрезвычайно приятным событием.

Мне позвонил Роланд Пенроуз и сказал, что Миро приехал в город на свою выставку в галерее Тейт и хотел бы посмотреть работы молодых художников. Было просто замечательно, что один из старых мастеров пришел ко мне в мастерскую, взял меня за руку и сказал: «Браво!»

Разумеется, эта реакция в корне отличалась от той, с которой Джонс столкнулся всего несколько лет назад, слушая Раскина Спира серым днем в серой комнате, внутри Королевского колледжа искусств.

Люсьен Фрейд. 2010

В 1962 году в галерее Тейт открылась ретроспективная выставка Фрэнсиса Бэкона[232], которому тогда исполнилось пятьдесят три года. Это произошло благодаря посредничеству Гарри Фишера из Marlborough Fine Art и дружбе Бэкона с Джоном Ротенштейном, директором Тейт. Попечители Тейт согласились на проведение выставки, по замечанию Ротенштейна, с «явным отсутствием энтузиазма». Один из них, Джон Витт, написал ему недовольное письмо, в котором, по сути, счел слово «ретроспектива» издевательским, поскольку Бэкон уничтожил практически все свои ранние работы. Ротенштейна предупредили, что художник станет для него головной болью, однако в известных пределах Бэкон оказался весьма сговорчивым, предоставив «всяческую помощь» и написав несколько полотен специально для этого случая. Открытие выставки назначили на последнюю неделю мая. В конце марта Ротенштейн получил приглашение срочно посетить мастерскую Бэкона. Художник закончил большую картину – по сути, триптих – и выразил надежду, что директор захочет ее выставить. Когда Ротенштейн вошел в крошечную новую квартирку Бэкона на Рис-Мьюз, у, он увидел эпическую картину, размерами не уступавшую крупнейшим алтарям Возрождения: огромный триптих (восемнадцать футов в ширину) перегораживал мастерскую, словно стена зловещих цветов – оранжевого, красного и черного. В левой части помещались две напоминавшие нацистов фигуры и освежеванные туши. В центре «на убогой кровати лежало раздавленное, истекающее кровью тело». В правой части висела еще одна туша – неясно, человека или животного, – а внизу был изображен силуэт собачьей головы. Триптих произвел на Ротенштейна такое сильное впечатление, что он сделал его главным экспонатом выставки.

Позже Бэкон сказал Дэвиду Сильвестру, что написал весь триптих целиком за две недели и всё это время «пил по-черному». Иногда, добавил художник, он был так пьян, что почти не соображал, что делает[233]. Но что она изображает? Бэкон, как обычно, вел себя крайне осторожно, стараясь объяснить не больше, чем следует из названия работы: Три этюда для Распятия (1962). Джеймс Тролл Соби, знаменитый американский исследователь современного искусства и куратор Метрополитен, несколько лет упорно пытался написать книгу о Бэконе. Галерея Marlborough Fine Art предполагала опубликовать ее еще до того, как художник согласился с ней работать. Подобный проект был неотъемлемой частью процесса повышения статуса художника, как и проведение выставок в крупных музеях. Говорили, что Бэкон любил передразнивать Фишера [приехавшего в Лондон из Вены], повторяя: «Мы сделаем тебья знаменитым. О тебье будут писать книги». Видимо, он полагал, что это смешно. Соби, автор очерков о Жоане Миро и кубисте Хуане Грисе[234], был как раз тем автором, который мог помочь Бэкону подняться на международный уровень современного искусства.

Однако процесс работы над книгой оказался крайне затруднительным. Бэкон мог находить уговоры Фишера забавными, но судя по его поведению, перспектива написания книги вызывала у него тревогу. Он наотрез отказался встречаться с автором. Соби пришлось общаться с ним, переписываясь с Фишером и критиком Робертом Мелвиллом. Те задавали Бэкону вопросы и посылали Соби его ответы. Дело продвигалось медленно. Когда Бэкон написал Три этюда для Распятия, Соби еще не закончил книгу. Все согласились, что Соби должен описать и проанализировать эту важную работу, ставшую поворотным пунктом в творчестве Бэкона. Он предположил, что центральная часть изображает снятие с креста, а фигура справа – святого Петра, так как тот был распят вверх ногами. Но левая часть поставила его в тупик.

Фишер спросил об этом Бэкона и передал его ответ: «Две фигуры слева, Гиммлер и Гитлер, открывают двери газовых камер – это можно процитировать». Но когда Соби так и поступил, Бэкон тут же пошел на попятную. Он пожаловался, что текст Соби искажает его творчество, и попросил отложить публикацию. Более того, он настаивал на том, что две фигуры слева – вовсе не Гиммлер и не Гитлер. Возможно, измученный Фишер написал многострадальному Соби, что в первый раз он просто пошутил. Так или иначе, в итоге было сказано, что об «иконографии триптиха трудно судить». Книга Соби так и не вышла в свет. В 2008 году исследователь Бэкона Мартин Харрисон указал, что относительно сюжета Трех этюдов для распятия всё еще нет единого мнения.

Фрэнсис Бэкон

Три этюда для распятия

1962

Очевидно, именно этого и добивался Бэкон. И всё же есть несколько намеков на то, что триптих, возможно, не был создан в алкогольном тумане, как впоследствии утверждал художник; прежде чем он взялся за кисть и приступил к работе, в его сознании присутствовал если не сюжет, который можно с точностью определить, то, по крайней мере, ряд связанных между собой образов. В записках Бэкона, относящихся к началу 1962 года, в списке потенциальных сюжетов фигурируют «туши, висящие в лавке мясника», а на этюде, созданном примерно в то же время, он написал: «Образ мертвого Христа / куча плоти»[235].

Во всех трех частях можно заметить отголоски картин старых мастеров (довольно слабые). Туша справа напоминает картину Рембрандта Туша быка (1655), которая сама по себе является горькой метафорой распятия, перефразированной в прорывной работе Бэкона Картина 1946. Однако в триптихе бык Рембрандта перевернут вверх ногами и сливается с еще одним камертоном Бэкона, распятием Чимабуэ тринадцатого века из Санта-Кроче (Флоренция), на котором, согласно восхищенному замечанию Бэкона, фигура Христа сползает вниз по кресту, как змея. Собака внизу вызывает в памяти одну из «черных картин» Гойи, где маленькая собачка смотрит в бездну небытия. Искалеченное тело, распростертое на кровати на центральной панели, заставляет вспомнить ню Уолтера Сикерта, например Убийство в Кэмден-Тауне (1909), рассказывающее об убийстве на сексуальной почве. Что бы ни утверждал Бэкон, фигура в крайнем левом углу действительно имеет сходство с Генрихом Гиммлером (и с Гитлером и людьми из его окружения, фотографии которых Бэкон хранил в своем банке изображений). Он сказал Дэвиду Сильвестру, что смотрел на них до того, как написал еще один триптих, Распятие, три года спустя, в 1965 году. Эти изображения навели его на мысль надеть на фигуру повязку со свастикой, хотя он утверждал – лицемерно, – что намеревался не изобразить нациста, а просто заставить этот символ работать «формально».

Бэкон, вероятно, был крайне заинтересован в опровержении идеи о том, что его картины – в викторианской манере – рассказывают историю, но тем не менее не хотел удалять все намеки на повествование. Бэкон любил цитировать замечание Поля Валери о том, что «современные художники ищут улыбки без кота», объясняя, что ему «очень, очень хочется сделать то, о чем говорил Валери: вызвать ощущение, избавившись от скуки, которую несет его передача. Как только появляется история, наступает скука»[236]. Это утверждение дает некоторое представление о том, почему Бэкон не любил расспросов о смысле своей работы. Он создал образ, сообщающий трагедии эмоциональный заряд – ужас, страдание, садистское насилие, экзистенциальная пустота, – не предлагая сценария или ключа, только ошеломляющее ощущение истории. Этого не следовало расшифровывать – усилиями Соби или кого-то еще, – это должно было ошеломлять.

Хотя формат Трех этюдов для Распятия явно отсылал к алтарям позднего Средневековья, из-за огромных размеров, простых геометрических форм и насыщенных цветов он имел много общего с картинами абстракционистов, приверженцев живописи четких контуров, представленными на выставке Ситуации. Однако триптих был больше самых крупных работ Ричарда Смита или Робина Денни; Бэкон вложил в него всю тоску и ужас человеческого существования.

Возможно, именно поэтому Бриджет Райли, составив свой список лучших художников, включила в него Бэкона[237]. Остальные из перечисленных – например, Мондриан, Клее и Поллок – были в той или иной степени абстракционистами. Она внесла Бэкона в список, потому что, на ее взгляд, в нем было «много от художника-абстракциониста». Действительно, этот аспект его творчества казался ей самым выразительным. Райли чтила великих предшественников за то, что они сохранили жизнь искусству живописи во враждебной среде – современном мире. «Самое необычное в этих блестящих людях, – сказала она, – то, что больше всего на свете они хотели и дальше работать в этой визуальной среде. А для этого надо было понять, что делать».

Проблемы, возникшие в искусстве, основанном на ручной работе – среди прочего в живописи, – стали очевидны уже в начале девятнадцатого века. У него появился опасный соперник, фотография, об изобретении которой объявили в 1839 году. Ему также угрожала, по выражению Ницше, смерть Бога. Гегель утверждал, в частности, что серьезное искусство не может существовать без духовной традиции, такой как религия. «Во всех этих отношениях искусство со стороны его высших возможностей, – заключал он, – остается для нас чем-то отошедшим в прошлое». Разумеется, живопись и скульптура могли бы продолжать свое существование, но стали бы банальными, предлагая «мимолетную игру» и «украшение нашей обстановки»[238].

Бэкон также говорил о затруднительном положении художника в современном мире. Он столкнулся с крайне трудной задачей: что рисовать и как. Вторя Гегелю, он употребляет слово «украшение» для дискредитации абстрактного искусства и, как мы видели, отвергает почти все фигуративное искусство как простую «иллюстрацию». Первое не имело никакого отношения к драме и трагедии человеческой жизни, а второе просто-напросто дублировало фотографию. Бэкон пытался пройти по этому канату, используя фотографии в качестве источника творчества и громко заявляя, что он ни во что не верит: ни в Бога, ни в общепринятую мораль, ни в загробную жизнь, – и что жизнь бессмысленна и бесцельна.

Будучи студентом, в конце 1950-х – начале 1960-х годов художник Джон Уоннакотт провел немало времени, «заставляя Фрэнсиса говорить о живописи». «Должно быть, я ему ужасно досаждал. Как только он появлялся в баре, я на него набрасывался». Из этих разговоров Уоннакотт сделал удивительный вывод: «По-моему, Фрэнсис в каком-то странном смысле считал себя религиозным художником. Конечно, взгляды и поведение Бэкона не имели ничего общего ни с одной известной религией. Тем не менее он не раз обращался к самому важному из христианских сюжетов – Распятию. Но у него была Голгофа без спасения, только зло, жестокость и страдание».

* * *

На выставке Бэкона в Тейт, открывшейся 24 мая 1962 года, экспонировалась девяносто одна картина – почти половина из оставшихся после того, как он уничтожил свои ранние работы (а Питер Лейси разрезал и сжег другие)[239]. «С первых же секунд вы испытываете потрясение», – писал Эрик Ньютон в Observer, и это чувство усиливалось по мере прохождения через пять залов выставки. Другие осудили выставку как сенсационную камеру ужасов, но, несмотря на сомнения – а в действительности ужасающее отвращение – некоторых критиков и посетителей, выставка имела триумфальный успех, тем более неожиданный, что еще пятнадцать лет назад об этом художнике почти никто не знал. Экземпляр каталога был отправлен Пикассо – еще одному динамичному художнику и главному вдохновителю Бэкона, – который ответил «восхищенным сообщением».

После того как все картины были развешаны, Бэкон привел своего друга Дэниэла Фарсона, чтобы совершить экскурсию по выставочным залам в нерабочее время. Фарсон почувствовал, что «Фрэнсис был очень доволен, возможно, удовлетворен своей работой, как никогда, но вместе с тем ошеломлен и, возможно, напуган»[240]. Следующим вечером Бэкон явился на официальное открытие выставки в клетчатой рубашке и джинсах вместе с другом, одетым так же небрежно, поэтому сначала их туда не пустили (что бесконечно развеселило его). Художник был пьян, но держался с достоинством. На следующий день повалила публика, в том числе, по словам Ротенштейна, беспрецедентное количество «тедди-бойз», хотя к тому времени этому молодежному стилю было не меньше десяти лет, – возможно, Ротенштейн имел в виду просто неформально одетых молодых людей. Во всяком случае, их присутствие свидетельствовало о большой притягательности творчества Бэкона.

Фарсон пропустил церемонию открытия, так как был в Париже по делам телевидения. Вернувшись, он направился прямиком в Colony Room в Сохо только для того, чтобы обнаружить там «рыдающую пьяную компанию». Его схватила Элинор Беллингем-Смит и спросила дрожащим голосом, слышал ли он эту новость. Думая, что она поражена триумфом выставки, Фарсон ответил: «Разве это не чудесно? Должно быть, Фрэнсис в полном восторге». В ответ она дала ему пощечину. Затем появился сам Бэкон, отвел Фарсона в туалетную комнату, подальше от любопытных глаз, и объяснил, что утром среди поздравительных телеграмм он обнаружил сообщение о смерти своего любовника Питера Лейси накануне вечером, как раз в день открытия выставки. Он беспробудно пил. По словам Бэкона, в последнее время Лейси выпивал до трех бутылок вина в день: «Такого никто не выдержит». В конце концов его поджелудочная железа просто «взорвалась». Бэкон не сомневался в том, что это самоубийство, равно как и воля судьбы[241].

Возможно, Бэкон и не верил в Бога, но он, похоже, верил – или отчасти верил – в греческих фурий, эвменид или эриний, трех богинь мщения. Бэкон написал в письме руководителям галереи Тейт, что ужасающие существа в его Трех этюдах фигур у подножия Распятия (картина, которая его прославила и которую Тейт приняла в дар от Эрика Холла в 1953 году) – это «этюды» Эвменид[242]. В момент успеха фурии нанесли удар. Они собирались сделать это снова – так же точно рассчитав время – десять лет спустя, накануне его следующей крупной выставки.

* * *

Мы видели, что Бэкон часто использовал фотографии как отправную точку для создания своих образов[243]. Долгое время он находил эти образы, листая книги и журналы: стоп-кадр из Броненосца «Потемкин» с кричащей няней, репродукции старых мастеров, изображения нацистских ораторов и так далее. Однако начиная с 1962 года Бэкон применял фотографию в другом качестве, поручив своему другу Джону Дикину делать для него снимки во время весьма необычных фотосессий. Это были фотографии друзей и знакомых художника, завсегдатаев Сохо: Мюриэль Белчер, Изабель Роусторн, Джорджа Дайера – нового любовника Бэкона, Люсьена Фрейда и Генриетты Мораес. Бэкон определял желаемые позы, но не присутствовал на фотосессиях. Так он составил личную коллекцию изображений тех, кого он хорошо знал и видел почти каждый день.

То был в высшей степени своеобразный способ работы, и попытка его объяснить отсылает к самой сути того, что пытался сделать Бэкон. Во время работы над портретом перед ним вставал вопрос: «Как мне сорвать еще одну завесу с жизни и вызвать так называемое живое ощущение, воздействуя на нервную систему более непосредственно и более мощно?» Эта атака на нервы могла заключаться в сильном искажении, которого легче достичь, если тот, с кого ты пишешь портрет, не сидит перед тобой. Ему не нравилось, когда люди глядят на то, как он «наносит им травму во время своей работы». Бэкон также чувствовал, что способен «более четко отразить факт их существования» в их отсутствие. Работая с фотографиями, он прекрасно понимал, что может свободнее «отходить» от непреложного факта – наружности людей[244].

Генриетта Мораес

Конец 1950-х

Фото Джона Дикина

После того как Дикин приносил готовые фотографии художнику, начинались превращения. Присоединившись к слою мусора, который густо покрывал мастерскую, они становились рваными, мятыми и забрызганными краской, как бы начав превращаться в картины. Бэкон не копировал фотографий, как мог бы сделать фотореалист, а использовал их как шпаргалку. Рисуя портреты Белчер, Фрейда, Мораес или Роусторн, он был полон свежих впечатлений от недавних встреч. Дэвид Сильвестр спросил его, действительно ли он изображает эти воспоминания, а не образы, запечатленные на фотографиях? Бэкон ответил: «И да и нет». В каком-то смысле он не искал не то и не другое, а что-то более неуловимое, реальный опыт, яркий и необработанный. Он пытался найти конфигурацию красок, а вовсе не прямое сходство, которое – так же как размоченное в чае печенье «мадлен» у Пруста – пробудит ощущение, вернет не просто внешний вид, но и возникшее при этом чувство.

Фрэнсис Бэкон

Этюд к портрету Генриетты Мораес

1964

Генриетта Мораес в некотором смысле была самой необычной из моделей Бэкона, его единственной обнаженной. Странный выбор для человека, практически не проявлявшего сексуального интереса к женщинам. На самом деле она была любовницей Люсьена Фрейда, который вспоминал: «Фрэнсис познакомился с ней через меня, но вряд ли он с ней часто виделся». Мораес, урожденная Одри Венди Эббот, родилась в 1931 году. Имя Генриетта она выбрала сама, а фамилию получила от брака с поэтом Доном Мораесом. С конца 1940-х до 1960-х годов она была заметной фигурой в Сохо, затем ненадолго занялась квартирными кражами, в результате чего отбывала срок в тюрьме Холлоуэй.

Пожалуй, Бэкона (рисовавшего ее около шестнадцати раз) привлекло в ней сочетание бесстыдства и полнейшего отсутствия запретов – смесь гордыни и деградации, – о чем Фрейд, несомненно, ему поведал.

Генриетту тянуло ко всем: к молодым и старым, к натуралам и гомосексуалистам, независимо от национальности. Она была эксгибиционисткой, ей нравилось иметь дело с парами, и не имело значения, есть ли у кого-нибудь партнер или партнерша. Если вам кто-то нравится, вы не обязательно обращаете внимание на такого рода вещи. Она была очень падка до людей и до выпивки.

Образ жизни Генриетты Мораес хорошо вписывался в существование Бэкона, проходившее, как он любил говорить, в «позолоченной канаве». Возможно, эти шестнадцать картин были всего лишь суррогатами автопортретов; в конце концов, он обычно менял род местоимений и называл себя «она». Во всяком случае, в своих картинах Бэкон предвосхитил одну из главных будущих тем Люсьена Фрейда: женский обнаженный портрет.

* * *

После грандиозной ретроспективы в галерее Тейт, побывавшей также в нью-йоркском Музее Гуггенхайма и чикагском Художественном институте, Бэкон поднялся на вершину мировой художественной славы. Известность Люсьена Фрейда, напротив, шла на убыль. В конце 1940-х – начале 1950-х годов его работы были очень модными. Но к началу 1960-х, по словам галериста Касмина, «имя Люсьена Фрейда уже не гремело. Он был знаменитым персонажем, его ранний портрет Фрэнсиса Бэкона вызывал восхищение, к тому же о нем много говорили в связи с его распущенностью». Но его последние работы не вызвали большого интереса.

Примерно в то же время Фрейд понял, что лишился дохода. «У меня имелся дилер, но в действительности он не продавал моих картин». Джеймс Киркман, тогда еще младший сотрудник Marlborough Fine Art, галереи Фрейда, подтверждает эти слова: «Его картины оставались на полках, не вызывая интереса. Никто не просил их показать. Они стояли там годами, с оценкой в несколько тысяч фунтов. И никому не были нужны». Эта обескураживающая ситуация продолжалась более десятка лет. Об этом периоде Фрейд позже говорил: «Когда меня полностью забыли». Проявляя отвагу или то, что некоторые могут счесть безрассудной беззаботностью, Фрейд, несмотря ни на что, продолжал работать очень медленно, потакая своей страсти к азартным играм по высоким ставкам на скачках и в частных клубах (включая клуб близнецов Крэй). И жил на деньги, которых у него не было. «Ощущение того, что я в долгах, заставляло меня чувствовать себя отгороженным или оторванным от внешнего мира, несмотря на ужасных людей, которым я задолжал и которые пытались получить назад свои деньги. Я чувствовал, что живу на личные доходы».

Киркман смотрел на тающие финансы Фрейда несколько иначе:

Моя работа заключалась в том, чтобы ходить к директорам и говорить: «Нам нужен еще один аванс для Люсьена Фрейда. Я говорил: он обещал нарисовать через три месяца еще одну картину. В конце концов мы получали еще пятьсот фунтов или, может, двести пятьдесят. Отчасти проблема Люсьена заключалась в том, что он всегда хотел показывать работы, которые уже были проданы в основном им самим, без всякой выгоды для галереи, и поэтому не стоит удивляться, что он был не очень популярен. Его каталоги были самыми непрезентабельными.

Художник позже утверждал, что находил забвение вполне благоприятным: «Было что-то волнующее в том, что о тебе забыли и ты стал почти андерграундным художником. Я никогда не стремился к известности, поэтому меня это ничуть не волновало». Его дилер Джеймс Киркман вспоминает ситуацию иначе: «В то время ему очень хотелось привлечь внимание критиков, чтобы о нем писали, чтобы его заметили».

У Фрейда было всего три выставки в Marlborough – в 1958, 1963 и 1968 годах. Они продемонстрировали не столько устойчивый прогресс, сколько труд художника, упорно ищущего решение проблемы, которую он еще не решил до конца. Скрупулезная, почти микроскопическая точность картин предшествующего десятилетия ушла; полотна Фрейда начала 1960-х годов – хотя он работал по-прежнему очень медленно – порой выглядят так, словно сделаны за нескольких часов. В самых смелых из них холст покрыт крупными комьями и завитками пигмента с отчетливыми следами кисти из свиной щетины.

Оглядываясь назад, нетрудно заметить, что Фрейд искал способ создать при помощи краски ощущение цельной, объемной формы. По его признанию, свободное владение кистью, свойственное Бэкону, придало ему «смелости». Одновременно он трудился над тем, чтобы краска делала то, о чем он часто говорил позже: «уподобилась плоти», не просто воспроизводила натурщицу, а как бы воплощала ее. Он пытался, но еще не преуспел в этом. Мало кто замечал его усилия. Когда взошла звезда Бэкона, звезда Фрейда продолжала угасать.

* * *

Однажды в 1963 году «пепельно-бледный» Джон Дикин вошел, пошатываясь, в паб French House, на этот раз не в результате тяжкого похмелья, а потому, что получил плохие известия. «Проклятый портрет, – простонал он, обращаясь к Дэниелу Фарсону. – Люсьен решил, что всё идет не так, как надо, и хочет начать всё сначала». Дикин уже давно позировал Фрейду, и, если бы они действительно начали всё сначала, ему, возможно, пришлось бы сидеть перед художником еще полгода. Всё это время, по словам Фарсона, Дикина забирали из его квартиры в Сохо на рассвете и везли в студию Фрейда в Паддингтоне, «где его насильно поили рециной[245], чтобы он не вертелся»[246].

Время написания портрета Дикина, 1963–1964 годы, говорит само за себя. Однако создается впечатление, что он изготовлен всего за пару сеансов, таким спонтанным и свободным стал стиль Фрейда, если сравнивать с аккуратным портретом Бэкона десятилетней давности. К тому моменту, когда он начал рисовать Дикина, мазки его кисти превратились в видимые завитки и дуги, воспроизводящие склеротические сосуды, сизый нос пьяницы, уши клоуна и глаза спаниеля. Что осталось прежним, так это пытливый взгляд художника.

Люсьен Фрейд

Джон Дикин

1963–1964

Фрейд дал Майклу Пеппиатту официальное интервью только в 1977 году[247], однако в начале 1960-х, когда Пеппиатт был студентом Кембриджа, согласился с ним поговорить. Разговор не клеился, но, как вспоминал Пеппиатт гораздо позже, Фрейд утверждал, что в нынешней ситуации художникам остается лишь заниматься поисками «некоей истины»[248]. Десятилетием позже Фрейд скажет Джону Расселу: «Я никогда не испытываю трудностей, отталкиваясь в своих работах от жизни. Напротив, я чувствую себя более свободным и могу допускать вольности, несовместимые с тиранией памяти». Его позиция в корне отличалась от позиции Бэкона, которого присутствие модели подавляло: Фрейда оно освобождало. Их цель, однако, была схожей: истина, не банальная и не набившая оскомину. Как выразился Фрейд, «я хотел бы, чтобы моя работа выглядела фактической, а не буквальной». Говоря о том, что его творчество было отчасти – но лишь отчасти – «упражнением на правдивость», Фрейд вспоминал один эпизод позирования Дикина: «Помню, однажды, когда я рисовал Джона Дикина, у меня прекрасно вышел рот. Но он был не таким, как на самом деле, поэтому я стер его и переписал заново»[249].

* * *

В то время как другие художники, работавшие тогда же, – например, Аллен Джонс, Дэвид Хокни и Ричард Смит, – были влюблены в гламур и свободу Соединенных Штатов, Фрейд снимал помещения для мастерской в небольшом районе Западного Лондона. С точки зрения урбанистики он был полной противоположностью Нью-Йорку или Лос-Анджелесу. Если Лос-Анджелес символизировал скорость и энергию будущего, трущобы Паддингтона олицетворяли собой девятнадцатый век, темный и ветхий. Перебравшись туда впервые, Фрейд вспомнил о видах Лондона 1870-х годов, выполненных Гюставом Доре.

Силой, заставлявшей Фрейда переселяться из одного полуразрушенного дома в другой, в некотором смысле была современность. Здания на улицах, где он жил, и многие населенные рабочими обветшалые георгианские дома последовательно скупались местными властями и шли под снос. Фрейда, одинокого художника, человека, не имевшего очевидной экономической или социальной ценности, тянуло к обреченным домам. «Совет предупредил меня, что я не являюсь социальной ячейкой – семьей с малолетними детьми или пожилым пенсионером. Поэтому меня направляли в здания, предназначенные под снос, что мне полностью подходило». К тому времени от Кларендон-Кресент, куда Фрейд переехал в 1962 году, почти ничего не осталось: его обитателей переселяли за пределы Лондона, в такие места, как Слау и Кроули.

Когда лорд Сноудон 17 июня 1963 года сфотографировал Фрейда, в задумчивости стоявшего рядом со своим «бентли», улица – такая же красивая, как террасы в Бате, – казалась вымершей. Однако другие изображения показывают, что район оставался живым, полным людей из рабочей среды: как с одобрением вспоминал Фрейд, они не были слугами или чернорабочими, а трудились сами на себя, часто пребывая на грани – или за гранью – закона. Там проживало немало преступников, в том числе, по словам Фрейда, «по-настоящему умный грабитель банков». Как и они, художник вел бурную, далеко не респектабельную жизнь. «На Кларендон-Кресент, – вспоминал Фрейд, – я рисовал с четырех утра до ланча, а потом играл. Игра днем и ночью, лошади и собаки. Я был вконец разорен»[250]. Мало-помалу бригады по сносу зданий подходили всё ближе. Фрэнк Ауэрбах вспоминает:

Люсьен оставался единственным жителем, если не считать скваттеров и людей, лазавших по крышам. Но он по-прежнему жил там – с поразительным стоицизмом. Удивительно, что исчезло так мало картин, потому что им грозила настоящая опасность. То была героическая жизнь.

Кларендон-Кресент, Паддингтон, перед сносом

Фрейд тоже рассказывал об этом опасном времени. «Подрывники подбирались всё ближе и ближе. Я работал над картиной в мастерской. В конце концов я дал им несколько бутылок виски, и они согласились подождать пару дней. Тогда это казалось важным». Это на самом деле было очень важно. Условия создания картины должны были оставаться неизменными. Часы работы над полотном – и, следовательно, условия освещения – с самого начала неукоснительно соблюдались. Сеансы позирования для вечерних картин, когда он писал при электрическом свете, начинались с наступлением темноты, а работа при естественном освещении – с рассветом. Подобным же образом не допускалось ни малейших изменений в одежде натурщиков и в пространстве, где проходили сеансы. Если бы ядро для сноса зданий пробило стену мастерской до того, как картина была закончена, месяцы – а может быть, и годы – усилий оказались бы потрачены впустую.

В те годы в творчестве Фрейда произошел решающий перелом. Именно тогда, если смотреть ретроспективно, начался так называемый поздний Фрейд – в середине жизни, на сороковом году. Тогда он действительно сумел заставить густую, плотную краску «уподобиться плоти». Его мазки стали больше напоминать мазки художников, которыми он восхищался: Гюстава Курбе, Тициана и Франса Халса – в отличие от его гладких ранних работ, напоминавших миниатюры. Как всегда, натурщиками Фрейда были люди из его немногочисленного окружения. Главное же – он начал рисовать их совершенно обнаженными. Может показаться странным, что Фрейд, к концу жизни признанный одним из величайших представителей этого жанра, пришел к нему только в среднем возрасте.

Люсьен Фрейд

Голая девушка

1966

Среди немногочисленных исключений можно назвать портреты женщин, полуобнаженных или с обнаженной грудью, выполненные в 1950-е – начале 1960-х годов, которые теперь выглядят несколько неуверенными. Затем, в 1966 году, Фрейд создал одну из самых радикальных картин в своей карьере – предельное разоблачение при полном отсутствии каких-либо следов идеализма. Изображение блондинки, лежащей на кровати. Название – Голая девушка (1966) – имеет особый смысл. Фрейд настаивал, что девушка не обнаженная, а именно голая. При этом он предпочитал говорить о новой для истории искусства категории – «голом портрете».

Я думаю о людях на моих картинах скорее как о голых, чем как об обнаженных. Понятие «обнаженный» в некотором смысле подразумевает художественное чувство, рассчитанное на определенный эффект, а понятие «голый» больше связано с тем, как люди устроены на самом деле. Когда я рисую кого-то без одежды, я больше думаю о портрете, об особой для данного человека форме.

Бывший наставник Фрейда Кеннет Кларк (переставший его поддерживать, когда художник изменил свой стиль) отметил в своей знаменитой книге именно это различие между обнаженной и голой фигурой. Первая, по словам Кларка, была изобретением художников античной Греции, смесью анатомии и геометрии. Дело было не в том, как на самом деле выглядел реальный человек, а в том, как ему полагается выглядеть, если предположить, что вселенная соответствует идеальным формам Платона[251]. Фрейд всегда испытывал инстинктивное отвращение к классической традиции. Он любил французских живописцев больше итальянских, потому что они лучше чувствовали физическую материальность тел (и возвел своего любимого Тициана в ранг почетного француза). Картины, которые он начал создавать, были настолько неклассическими, насколько можно себе представить. В обреченном здании на Кларендон-Кресент ему каким-то образом удалось очистить свой разум и свой взгляд, отбросив все общепринятые способы изображения форм человеческого тела. В новых картинах Фрейд, казалось, совершал путешествие к поверхности каждого нового тела, глядя на него так, словно никогда не видел ничего подобного, и обнаруживая не только непохожесть людей на греческие статуи и друг на друга, но и индивидуальность каждой черты человека. В каком-то смысле он рисовал портреты пальцев ног, коленей, плеч и других частей тела (в том числе половых органов). Дэвид Хокни однажды отметил уникальность видения Фрейда, его «сексуальный взгляд на находящегося перед ним человека». Однако тогда оставалось неясным, что дело именно в этом.

С Голой девушкой это стало очевидным. Перед нами, несомненно, очень напряженная картина, полная интимных чувств и ощущений – настолько, что зритель чувствует себя незваным гостем. Все работы Фрейда, по выражению Говарда Ходжкина, изображают «эмоциональную ситуацию». При этом интимность может показаться шокирующей, а пристальный взгляд – безжалостным. Однако Дэвид Доусон, давний помощник Фрейда, видит картину совсем по-другому:

Люсьену не нравилось слово «психологический», но по некоторым его портретам можно было догадаться, что творится у него в голове. В своем первом ню он изобразил девушку, лежащую на кровати. Там много всего: то, что натурщица отдавала Люсьену и то, что Люсьен отдавал картине. Она такая ранимая, что сердце разрывается.

До этой картины Фрейд чувствовал себя «в некотором смысле разочарованным изобразителем обнаженной натуры». Впоследствии он пришел к пониманию наготы как нормы, как сущностной истины. «Когда я рисую людей в одежде, я много думаю о голых людях или одетых животных. Мне нравится, когда сквозь одежду просвечивает нагота».

Он был противником, в моральном и эстетическом отношении, всех форм притворства и сокрытия: ложных чувств, ложного поведения, даже излишков пудры и румян на коже. Моделью для обнаженной девушки стала Пенелопа Катбертсон, знаменитая красавица середины 1960-х годов. В октябре 1966-го, когда она позировала Фрейду в Паддингтоне, журнал Vogue опубликовал совсем другое ее изображение. В статье о косметике под названием «Бюллетень красоты» ее назвали девушкой со «свежей кожей и прямыми светлыми волосами», чьи черты подчеркивают тени «Морозный кофе» под бровями, пудра «Кремовое сияние» и губная помада «Натуральный мед». Именно этого не хотел Фрейд. Однажды, встретив женщину с толстым слоем макияжа, он посетовал, что толком не может разглядеть, с кем говорит. Он хотел одного – наблюдать за тем, что там есть, за всем без исключения, без каких-либо препятствий или барьеров.

Фрейд и Бэкон, хотя и дружили, были очень разными художниками. Бэкон, как известно, больше восхищался Пикассо, а не Матиссом, потому что в работах Пикассо было больше «жестокости факта», к которой он сам стремился. Фрейд, напротив, предпочитал Матисса, чьи работы он находил менее театральными, не рассчитанными на то, чтобы шокировать и удивлять, подобно произведениям Пикассо. В работах самого Фрейда, безусловно, присутствует чувство факта, но нет жестокости. Именно абсолютная честность его картин иногда шокирует и вызывает ощущение, что никто и никогда не смотрел на лицо или тело с такой непреклонностью, как он.

Аллен Джонс

В конце 1961 года молодой человек по имени Ричард Морфет, только что закончивший Кембридж, приступил к работе в Robert Sharp and Partners – «модном рекламном агентстве, настолько продвинутом, что оно периодически становилось темой сатирической колонки в Guardian. Он жил жизнью «безумцев» в стиле Мейфэра начала 1960-х: «ужасные пьяные ланчи с заказчиками», многократно описанные, а в промежутках – изучение мира искусства, который его окружал. Позже он станет хранителем собрания современного искусства галереи Тейт и много кем еще, в том числе куратором наиболее значительных выставок Ричарда Гамильтона и Р. Б. Китая.

Через дорогу от агентства Роберта Шарпа располагалась галерея Marlborough Fine Art, а за углом, на Дувр-стрит, – Институт современного искусства. Там в ноябре 1961 года Морфет принял участие в одной памятной скандальной вечеринке. Началась она с показа документального фильма под названием Trailer, созданного художником Ричардом Смитом и блестящим молодым фотографом по имени Роберт Фримен. Лондонцам начала шестидесятых Trailer показался потрясающе свежим и новаторским, ибо он фиксировал внимание на появлявшихся всюду приметах современности. Морфет вспоминает свой юношеский восторг: «В этом фильме была улица: движущиеся машины, рекламные щиты. А еще в саундтреке было много поп-музыки, и меня это чрезвычайно, невероятно возбуждало». К сожалению, этот фильм, снятый на восьмимиллиметровую пленку, утрачен.

Изобразительный ряд представлял собой сырье, из которого получались картины Смита. «Мои картины посвящены коммуникации, – декларировал он тогда. – Средства коммуникации – важная часть моего ландшафта. Меня интересует не столько само сообщение, сколько метод. Сообщений много: кури это, голосуй так, отвергай то; методов куда меньше»[252]. Это был визуальный язык, на котором передавалось сообщение, всё, что так любил Смит: соблазнительные обертки общества потребления, точнее, упаковки, и мягкое чувственное освещение – так освещается продукт для рекламных целей. Смит, так же как Ричард Гамильтон и его товарищи по Институту современного искусства, внимательно прочел «Механическую невесту» Маршалла Маклюэна. Для фильма Trailer Фримен сделал множество фотографий сигаретных пачек, запечатлев в том числе новаторский плакат Роберта Браунджона (американского графического дизайнера, жившего в Лондоне) для бренда Bachelor: на нем была изображена открытая пачка с соблазнительными рядами сигарет[253]. Фримен сфотографировал также несколько американских упаковок с откидной верхней крышкой (flip-top), и в 1962 году Смит написал картину более шести футов высотой, сюжетом которой стали смутные изображения не то небоскребов, не то фабричных труб – а на самом деле она была навеяна сигаретной пачкой. Картина так и называется: Флип-топ.

Ричард Смит

Флип-топ

1962

Еще в одной работе этого периода, Панателла (1961), гигантский размер – восемь на десять футов – выбран, чтобы заострить внимание на крошечной детали брендинга продукта: шестиугольном логотипе на бумажном пояске вокруг сигары. Произведение очень похоже на большие абстрактные полотна, выставлявшиеся на Ситуации, или на работы Робина Денни, доброго друга Смита, его соученика по Королевскому колледжу искусств и тоже участнику выставки Место – если не считать небольшого отличия: картина предметно-изобразительная, а не абстрактная. Восторженного зрителя, каким был Морфет, в работах Смита восхищал их заатлантический дух, который проявлялся и во внушительном размере изображаемого, и в предмете изображения: логотипы, упаковка, реклама. «Его воспринимали, – вспоминал Морфет, – так, словно он привносил в британское искусство масштаб и энергию Америки».

Закончив работу для выставки Место, Смит отплыл в Нью-Йорк, где провел два года, получив стипендию Харкнесса. На Манхэттене он снимал просторный лофт на Говард-стрит на пару с другим художником, за пятьдесят долларов в месяц. Смит чувствовал родство с Питом Мондрианом, еще одним европейским художником, который переехал в Нью-Йорк в 1940 году, меньше двадцати лет назад. Как и его великий предшественник, он был «очарован и возбужден» этим волнующе современным городом, его ритмом, его архитектурой – и ярким солнцем Восточного побережья. «Нью-Йорк – чрезвычайно живой и яркий город, – восторгался Смит. – Свет здесь умопомрачительно резкий».

Удивительно: хотя для английского глаза его картины были очень американскими, настоящим ньюйоркцам они казались инородными. Ричард Беллами, тогдашний манхэттенский дилер Смита, сформулировал это так: «В картинах Ричарда были воздух, свет и какая-то новизна, абсолютно чуждые поп-арту. Картины были прямо-таки пронизаны светом, каким-то другим светом: такого я еще не видел»[254]. Отчасти это было связано с неуловимым личностным качеством живописи – мазком. Фрэнсис Бэкон, пытаясь объяснить, что есть особенного в работах Майкла Эндрюса, в итоге сказал только одно: «Я думаю, у него просто такой мазок». В самом начале шестидесятых, когда талант Смита достиг вершины, его отличала удивительно беззаботная, свободная и изысканная манера наложения красок на холст.

Фрэнк Боулинг заметил это в 1959 году, работая в Королевском колледже искусств, где две мастерские, его и Смита, располагались рядом. «Дик Смит дружил со мной, когда готовился к выставке Место в Институте современного искусства. Меня привлекало в его работах то, как спокойно и расслабленно он накладывал краску – без напряжения, так, словно это самая естественная вещь на свете». И это происходило еще до поездки Смита в Нью-Йорк. Дело в том, что его восхищение масштабностью американской живописи, восторг от Нью-Йорка и обращение к сугубо американским сюжетам – коммерческая упаковка, маркетинг – отражались в его работах вовсе не по-американски. Это был взгляд аутсайдера, влюбленного в Соединенные Штаты Америки, их жизнь, приметы этой жизни, – так, как не может смотреть ни один местный.

Есть разница в том, как пишут американские и британские художники, даже британцы, влюбленные во всё заатлантическое. Джим Дайн, молодой художник из Цинциннати примерно того же поколения, писал, что искусство Соединенных Штатов «подобно знаку: более плоское, более графичное». К такому же выводу пришел и Аллен Джонс, который провел больше года в Нью-Йорке (1964–1966). Он пишет:

Американская идея плоскости не затронула меня во время моего формирования. И основное различие именно в этом… Я понял, что европейское искусство – не бледная тень того, то происходит в Нью-Йорке, а нечто другое. Действительно, есть огромная, ярко выраженная разница. Для меня она сводится к тому, что я не могу представить себе ни одного английского художника этого поколения, а может быть, и последующих, который смог бы избавиться от иллюзионизма.

Это европейское – или, возможно, британское – качество на короткое время выделило живопись Смита в Нью-Йорке на фоне всего остального. У его работ много общего с Эллсвортом Келли или Барнеттом Ньюманом: громадные размеры, геометричность, чистый цвет. Но они не совсем плоские, и в них есть особая атмосфера, исчезающий намек на дымку Тёрнера или на туман над Темзой Моне. Мазок Смита мягок и романтичен, он придает его увеличенным, монументальным коробкам и упаковкам легкий флер дымка или тающего мороженого. В самом деле, более или менее приняв уже сложившийся язык группы Ситуация, Смит представлял собой нечто неожиданное и необычное: романтический художник поп-арта. В отличие от работ его друга Робина Денни, к примеру, картины Смита изображают реальные вещи из мира коммерции – логотип на сигаре, сигаретные пачки. С другой стороны, как позже заметил он сам, для поп-арта его изображения несколько расплывчаты и смутны, а ему был важен сплав «формы, настроения, очертаний и цвета». Мейнстримный поп-арт, на его взгляд, «был весь сосредоточен на супермаркетах и товарах». Но Смита не привлекали такие «вульгарные, низкие образы», как, к примеру, банки с супом или коробки из-под мыла Энди Уорхола. Его интересовало то, что он называл «хай-эндом» – «прекрасные рекламные изображения водки Smirnoff, гламурные фильмы и витрины, синемаскоп»[255]. Американский поп-арт фундаментально реалистичен. Он сосредоточен на повседневной жизни и знакомых вещах. Британский же скорее касается воображаемого, желаемого: американская мечта глазами иностранца.

Смит вернулся в Лондон в 1961 году – не потому, что разлюбил Америку, а потому, что кончилась виза. Когда он получил новую, то вернулся и продолжал ездить туда-сюда, выставляясь в обоих городах, пока в середине 1970-х не обосновался на западном берегу Атлантического океана. Это один из нескольких британских художников, которые большую часть жизни провели в США. Еще один – Дэвид Хокни.

* * *

После показа фильма Trailer, как часто случалось на вечерах в Институте современного искусства, разразился скандал, запомнившийся Ричарду Морфету: «Была невероятно злобная дискуссия, одним очень понравилось, другие считали, что это просто оскорбительно, потому что речь шла о рекламе». «Я не так уж восхищаюсь горшками с Майорки и всем таким, – отвечал Смит, – но всё это окружает нас!»[256] То, что происходило по ту сторону Атлантики, тогда вызывало живейший интерес. Следующий вечер на Дувр-стрит назывался «Супермаркет США»: архитектор Седрик Прайс рассказывал о «свежих впечатлениях от будней Америки». Американская жизнь имела необъяснимое очарование для лондонских высоколобых; на того, кто видел настоящий американский супермаркет, смотрели как на путешественника в будущее.

Питер Блейк

Автопортрет со значками

1961

Впрочем, не каждому нравился этот дивный новый мир, пропитанный коммерцией, не каждый одобрял моду на большие простые абстрактные полотна. «Художник Бернард Коэн вспоминал, как на дискуссии в Институте современного искусства его друг – художник Питер Блейк обвинял присутствующих, по большей части авторов крупномасштабных, более или менее брутальных абстракций, в том, что они "третьесортные копиисты работ американцев"».

Когда Аллен Джонс был в Нью-Йорке, американский критик Макс Козлофф опубликовал статью об обосновавшихся там европейских художниках, заявляя, что им это не идет на пользу. Чтобы принадлежать к манхэттенскому художническому сообществу, утверждал он, художник должен следовать определенным правилам. Впоследствии Джонс, который понимал, что Козлофф имел в виду его, суммировал эти правила: «Краска должна быть совершенно матовой, в крайнем случае, с легким отблеском, контур – четким, цвет – чистым и так далее». Ярлыки «поп-арт» или «абстрактная живопись» не имеют с этим ничего общего; плоскостности придерживались все нью-йоркские художники, от Эллсворта Келли до Роя Лихтенштейна. В то же время Джонс считал, что «это поразительно верное определение». На самом деле, как мы понимаем, это не вполне честное описание работ Ричарда Смита. Его картины сохраняют свою собственную, неамериканскую идентичность. То же самое можно сказать и о работах Питера Блейка, друга Смита, который, впрочем, не был фанатом нью-йоркской живописи – скорее поклонником американских фильмов, музыки и моды.

В 1961 году, когда Смит вернулся в Лондон, они вместе с Блейком сняли дом и мастерскую, и Блейк написал Автопортрет со значками на фоне сада этого дома[257]. Странный образ: его можно определить словом nebbish, что на идише означает «беспомощный, запуганный, покорный». Блейк одет в голубое – цвет, вызывающий в памяти костюм Мальчика в голубом Томаса Гейнсборо (1770). Однако на нем не вандейковские шелка и атласы, как на натурщиках XVIII века, а ковбойский деним и бейсбольные бутсы. В середине пятидесятых, еще будучи студентами, молодые Смит и Блейк видели Билла Хейли и его группу The Comets в театре Kingston Empire, а также пионера рок-н-ролла Джонни Рэя в лондонском Palladium. Смит стригся под ежик, взяв за образец прическу джазового баритон-саксофониста Джерри Маллигана. Через полвека он совсем облысеет и будет с ностальгией вспоминать ту «замечательную стрижку»[258].

Одежду, которую носили они с Блейком, трудно описать. «Хотелось одеваться по-американски, что было тогда весьма проблематично», – вспоминал Смит. Блейк нашел себе джинсовую куртку в магазине, торговавшем излишками обмундирования армии США, когда получил стипендию для изучения фольклора на юге Франции. На картине мы видим его в джинсах Levi's 501 – легендарная классическая модель для истинных ценителей, – со стильными подворотами. Чтобы написать этот автопортрет, Блейк надел куртку на портновский манекен и утыкал значками из своей личной коллекции поп-фенечек: они не предназначались для ежедневного ношения. На картине, однако, Блейк сплошь увешан ими, включая гигантский значок с Элвисом Пресли, и сжимает в руке фанатский журнал, посвященный Пресли. Карман куртки украшает звездно-полосатый флаг – гораздо большего размера, чем крошечный «Юнион Джек».

Тем не менее весь ансамбль выглядит иронически-унылым и очень британским. Один значок изображает Эдлая Стивенсона, кандидата в президенты США, дважды проигравшего выборы, в 1952 и 1956 годах, – в Америке он сделался символом неудачника. Поза художника отсылает к Пьеро Жана-Антуана Ватто (1719); ранее известному как Жиль, меланхоличному изгою, а не к Мальчику в голубом Гейнсборо, явному аристократу. По иронии судьбы – а может быть, закономерно, учитывая, сколько молодых британских поп-музыкантов, таких как Мик Джаггер, земляк Блейка из Дартфорда, подражали американцам, слегка издеваясь над собой, – эта картина сделала из Блейка звезду. Ее репродукция заняла целую страницу первого выпуска издания, ставшего еще одним провозвестником грядущего – Sunday Times Colour Section от 4 февраля 1962 года. Это была иллюстрация к статье Джона Рассела «Пионер поп-арта», в которой Блейк описывался как «тихий рыжебородый молодой человек с внешностью интеллигентного садовника». Другой героиней номера стала модельер Мэри Куант, еще один ведущий персонаж того, о чем скоро заговорят как о свингующем Лондоне.

Через семь недель, 25 марта 1962 года, автопортрет Блейка появился в документальном телефильме ВВС Поп-арт сходит с мольберта – в программе об искусстве Monitor. Это был первый полнометражный фильм, снятый для этой программы режиссером Кеном Расселом, стремительно набиравшим известность; в сущности, он впервые представлял английской публике новое направление в искусстве – и новый взгляд на мир. В Поп-арте речь шла, наряду с Блейком, еще о трех молодых художниках: Дереке Бошьере, Питере Филлипсе и Полин Боти. Все они были студентами Королевского колледжа искусств.

* * *

Самым крутым – посредством саундтрека – сделали Питера Филлипса. За кадрами с фотографиями художника и его картинами звучала вызывающая импровизационная музыка: Кэннонболл Эддерли, Чарльз Мингус и Орнетт Коулмен с хрипловато-лиричной фри-джазовой композицией. В 1962 году такие вещи много значили. В том году Касмин отправился в Нью-Йорк, надеясь набрать художников для галереи, которую планировал открыть. Он снял номер в гостинице Chelsea и устроил вечеринку. Но один из тех, кого он обхаживал, Кеннет Ноланд, абстрактный экспрессионист и поборник живописи цветового поля, не захотел находиться в одном зале с Ларри Риверсом, ибо, по его понятиям, тот был фигуративистом. Кроме того, Риверс был джазовым саксофонистом, и Ноланд сказал Касмину: «Не знаю, захочу ли я иметь дело с вашей галереей, раз вы разговариваете с Ларри Риверсом – он любит не тот джаз и пишет не те картины»[259]. Хотя, как мы понимаем, поп-арт и абстракционизм имеют много общего, между ними всё же существовали резкие различия.

В своем творчестве Филлипс, однако, находит способы сгладить все эти острые углы, изображая реальные объекты (например, автоматы для пинбола: плоские, с четким контуром). В отличие от Блейка или Смита, Бошьер не был ярым поклонником всего американского. Наоборот, в то время он критиковал нараставшую американизацию английской жизни. Бошьер читал книги о рекламе и массмедиа: «Тайных манипуляторов» Вэнса Паккарда, «Механическую невесту» Маклюэна. В бестселлере Паккарда (1957) говорится о том, что тренды в рекламе основаны на психологических исследованиях. Это дает возможность конструировать для брендов – неважно чего, хлопьев или сигарет – отчетливую идентичность, апеллирующую к определенным чертам личности. На языке рекламы это называется «имиджем» – визуальным образом, а такой образ, как и любой другой, может стать предметом искусства. Если коротко, в этом и заключается интеллектуальное обоснование поп-арта.

В фильме Поп-арт сходит с мольберта Бошьер беспокойно размышляет за завтраком:

Я думаю, англичанин начинает утро с Америки – потому что завтракает кукурузными хлопьями: американский рецепт, американская упаковка, всё американское; раздается даром, готово к употреблению.

Дерек Бошьер

Особая К

1961

Одна из первых его выдающихся работ, Особая К (1961), – это изображение коробки хлопьев Kellogg's. Он вспоминает, что идея этой картины пришла, когда он увидел на столе пачку кукурузных хлопьев – в таком интерьере, который любили художники Школы кухонной раковины. например Бретби. Но свою пачку хлопьев он пишет совсем не в духе унылого реализма. У него это куда более взрывоопасная вещь: низ красной буквы «К» словно объят пламенем, пространство над ней кажется мистически-зловещим, будто небо, в котором полно американских военных самолетов и снарядов.

Бошьер прояснил свою патриотическую позицию в другой картине 1961 года, Слава Англии, изобразив этикетку коробки спичек того же названия: к ее викторианскому дизайну добавляются звезды и полосы. Конечно, антиамериканизм был обратной стороной тяги ко всему американскому. Эти противоположные устремления не только разделяли английскую публику, они зачастую обнаруживались внутри одного и того же мировосприятия. Бошьер, при всей своей изначальной подозрительности, вскоре присоединился к современникам и совершил «американское путешествие» – в середине XX века это был аналог Гранд-тура по Европе в XVIII веке – и большую часть жизни прожил в США. Уже в этих ранних картинах видно, что они выражают не политические опасения художника, а его горячее желание сделать упаковку главной темой своего искусства. Огромная буква «К» – главное действующее лицо, если не героиня этой картины.

В Королевском колледже искусств у Бошьера была общая мастерская с Дэвидом Хокни. Некоторое время у них была также общая «бакалейная тема». В 1961–1962 годах Хокни создал серию картин, изображающих пачки чая. Эти картины, признавал он, максимально приближались к поп-арту; но даже и тогда его не интересовали ни феномен консьюмеризма, ни реклама. Пачки оказались под рукой, потому что Хокни имел обыкновение утром готовить себе чашку чая. Любимый сорт чая его мамы был «Тайфу», поэтому он написал нечто знакомое и глубоко личное, имевшее отношение к его чувствам и воспоминаниям. Если Бошьер превращает коробку хлопьев в батальную сцену с каплями крови и клубами дыма, то Хокни делает из своей пачки чая маленькую комнатку – не вполне понятно, то ли святилище, то ли тюремную камеру.

В третьей картине этой серии, Чайная живопись в духе иллюзиониста (1961), холсту придана форма чайной пачки с откинутой крышкой, что напоминает дома на фресках Джотто. Художник интуитивно выбрал изометрическую перспективу, а не обычную ренессансную, сходящуюся в одной исчезающей точке. Линии крышки пачки «Тайфу» не стремятся к отдаленной исчезающей точке, а приближаются к зрителю; иными словами, это обратная перспектива, первая попытка подойти к проблеме, которая будет занимать художника и полвека спустя.

Внутри пачки сидит обнаженный мужчина – то ли автопортрет, то ли объект страсти, – словно миниатюрная версия фигуры с картины Фрэнсиса Бэкона: экзистенциальный герой, оказавшийся в ловушке – внутри самой обычной чайной пачки. Или, если посмотреть по-другому, он ждет, когда можно будет выйти наружу. Отсутствие у Хокни настоящего интереса к коммерческому дизайну выдает забавная ошибка в слове «чай» на одной стороне пачки: ТАЕ вместо TEA. Хокни впоследствии признавался, что не силен в орфографии, но всё же неправильно написать слово из трех букв, обозначающее сюжет твоей картины, – это очень показательно.

* * *

Когда Полин Боти появилась в фильме Поп-арт сходит с мольберта, она еще не занималась поп-артом: это пришло позже. Ее выбрали, по-видимому, из-за того, что она выглядела как звезда. Собственная красота в каком-то смысле была ее темой – и ее проблемой. На обложке ноябрьского номера журнала Scene была помещена ее фотография. Текст начинался утверждением – его набрали крупным шрифтом, – которое через полвека кажется странным в своей обыденной предубежденности. «Актрисы зачастую неумны. Художники зачастую бородаты. Представьте себе умную актрису, к тому же художницу, к тому же блондинку – и получится Полин Боти»[260].

Этот дремучий пассаж содержит всё, против чего протестовала Полин Боти. Она была поразительно красива, и красота ее точно совпадала с идеалом красоты того времени. Поначалу ее называли «Уимблдонской Брижит Бардо» – она происходила из этого юго-восточного пригорода Лондона. Однако сама она не идентифицировала себя с французской кинозвездой. Боти несколько раз писала Мэрилин Монро; Единственная в мире блондинка (1963) была едва ли не автопортретом. Большая часть поверхности картины занята абстракцией с выставки Ситуация. Но, подобно экрану или занавесу на сцене, эта поверхность раскрывается на одну четверть – почти золотое сечение, – и появляется фигура. Если считать ее аллегорической, то это персонификация сексуальности, моды и юности. В сущности, Боти была Энди Уорхолом и Мэрилин Монро в одном флаконе. Для журналистов и публики начала шестидесятых – совершенно невообразимое сочетание.

Дэвид Хокни

Чайная живопись в духе иллюзиониста

1961

Полин Боти

Единственная в мире блондинка

1963

Интервью в Scene, несмотря на архаичный сексизм, содержит знаменательное высказывание Боти о своем творчестве. Очень многие, объясняет она, испытывают ностальгию по викторианскому прошлому, а она и ее круг – «ностальгию по настоящему». И далее: «Это почти как писать мифологические сюжеты, только брать сегодняшние мифы»[261]. Современными эквивалентами Марса и Венеры она считала кинозвезд, таких как Мэрилин.

Формулировка «ностальгия по настоящему» четко указывала на одно различие между тем, что делала Боти, и работами художников американского поп-арта, скажем Уорхола. Ностальгия его не интересовала – скорее уж молитва (картины Уорхола с изображением Мэрилин напоминают иконы грекокатолической церкви, к которой он принадлежал) и то, как образы знаменитостей создаются и множатся средствами массовой информации. У Боти же, напротив, был отчетливо британский подход. Ностальгия – теплое, романтическое чувство; ее изображения звезд, хотя и сделанные по фотографиям, нежны и выразительны; рекламные снимки будто снова становятся плотью и кровью. Подобно Питеру Блейку, ее наставнику в живописи (он был в нее влюблен, а она в него – нет), Боти иногда писала картины как бы от лица страстной поклонницы. Жан-Полю Бельмондо с любовью (1962) – это любовное письмо, созданное средствами живописи: французский актер, который сыграл обреченного злодея-аутсайдера в фильме «На последнем дыхании» Жан-Люка Годара, увенчан розами и покрыт пульсирующими сердечками, красными и зелеными.

Подобно Блейку, Боти делала сюжетом своих работ себя саму, но пошла еще дальше. Работая со своими друзьями-фотографами Льюисом Морли и Майклом Уордом, она позировала на фоне написанных ею картин, играя роль модели. Таким образом, она становилась собственным произведением искусства, вышедшим в жизнь. У картины с Бельмондо она позировала обнаженной, напоминая Венеру в Рождении Венеры Сандро Боттичелли (1482–1485) и Мадемуазель О'Мёрфи (1751) Франсуа Буше. В таких фотографиях Боти – модель и творец в одном лице.

В творчестве Боти из шаблонов поп-арта возникает новый сюжет – связь секса и политики. Речь уже не о рекламе и упаковке – речь о том, кто ты такой. Соответственно, в одной из своих наиболее знаменательных работ она использует образ, который ярче любого другого отражает изменение моральных норм в шестидесятые годы. Работа называлась Скандал 63. Не было нужды объяснять, что это за скандал.

Четвертого июня 1963 года военный министр Джон Профьюмо, член парламента, признал, что «ввел в заблуждение» палату общин, после чего ушел в отставку. Его обвиняли в интимной связи с молодой женщиной по имени Кристин Килер, которая одновременно состояла в отношениях с капитаном Евгением Ивановым, военно-морским атташе советского посольства в Лондоне и шпионом. В начале 1963 года ходило множество слухов об этом лихом сплетении политики, шпионажа, великосветской жизни и о возможной утечке государственных тайн через постель. Дело Профьюмо показало раздражение развращенностью и лицемерием правящего класса, усталость правительства, уже больше десяти лет пребывающего у власти, но более всего – ханжество в вопросах секса, притом что общество становилось всё более открытым.

Осенью 1963 года неизвестный заказал Боти картину о скандале Профьюмо. Она взяла за основу газетную фотографию Килер, где та уходит из своей квартиры, – однако потом заменила ее на более известный снимок, сделанный ее другом, фотографом Льюисом Морли, в мае того же года. Он предназначался для афиши фильма о деле Профьюмо; прокатчики фильма настаивали, чтобы Килер позировала обнаженной. Та отказывалась, и в конце концов нашли компромисс: Морли предложил ей снять одежду, но скрыть большую часть тела спинкой модернистского якобсеновского стула – получилось целомудренно, но провокационно.

Картина Боти – это живописный коллаж, как и многие картины Питера Блейка. Красная зона, занимающая большую часть картины, напоминает кроватное покрывало или афишу; на переднем плане изображена Килер, сидящая на стуле, а вокруг множество фигур и лиц – как признаки дикой вечеринки. В первом варианте картины Килер шагала сквозь пространство, как Мэрилин Монро на картине Единственная блондинка в мире, но потом Морли показал Боти контактные отпечатки своих фотографий. И она выбрала один кадр, не тот знаменитый снимок, на котором Килер положила подбородок на руки, а другой, из числа предварительных.

Полин Боти позирует с картиной Скандал-63. 1964

Фото Майкла Уорда

Наверху, на голубой полосе, – мужские головы: главные герои этой драмы. Это не только Профьюмо и Стивен Уорд, который познакомил с Килер весь Кабинет министров, но также Рудольф Фентон и джазовый певец Лаки Гордон, двое чернокожих, которые были замешаны в скандале и безвинно заключены в тюрьму. Здесь опять есть нотка протеста. Каждый кто изображен на картине, так или иначе оказался жертвой лицемерия. Тот факт, что Боти позирует в своей мастерской и ее тело скрыто законченной картиной, усложняет всё еще больше: напрашивается сравнение между нею и героиней скандала Кристин Килер. Сама картина утеряна. Никто не знает, кто ее заказал и зачем, никто не знает, где она теперь, если еще существует.

В последние годы перед безвременной кончиной Боти шла к тому, чтобы стать подлинной звездой. Проживи она дольше, она, возможно, соединила бы все свои таланты в разных видах искусства – сценическом, изобразительном, публицистике, – и стала бы художником нового типа, каких до того не существовало. Десятилетие спустя Гилберт и Джордж запатентовали концепцию художника как «живой скульптуры», а Синди Шерман в серии своих фоторабот показала себя как персонажа картин старых мастеров. В начале шестидесятых Лондон еще не знал такого понятия, как перформанс, но Боти сделала весьма успешную карьеру на сцене и в кино (хотя и говорила писательнице Нелл Дан, что если бы пришлось выбирать, то поставила бы живопись на первое место). Так или иначе, карьера ее оказалась прискорбно короткой, оборвавшись в самом начале. Первого июля 1966 года Полин Боти умерла от рака в возрасте двадцати восьми лет.

Фрэнк Боулинг. 1962

На стене – схематическое представление его теории искусства. Фото Тони Эванса

* * *

Дэвид Хокни и Питер Блейк проделали длинный путь до Королевского колледжа искусств, и в географическом, и в культурном смысле – один из Брэдфорда, другой из рабочего Дартфорда, – но путь Фрэнка Боулинга был еще длиннее[262]. Он родился в феврале 1939 года в Бартике, небольшом городке в Британской Гвиане. Его отец был полицейским, а мать владела «Универмагом Боулинг» на главной улице Нового Амстердама, порта в шестидесяти милях от столицы – Джорджтауна; семья переехала туда, когда он был еще ребенком.

В 1953 году Фрэнк отплыл в Европу, и как только оказался в Лондоне, почувствовал себя дома. Однако его путь в искусство не был прямым. Почти сразу же он вступил в Королевские военно-воздушные силы, но через три года ушел, ощутив тягу к живописи. Он работал натурщиком, а затем оказался по другую сторону мольберта, начав учиться в Королевском колледже искусств.

В студенческие годы, да и потом, Боулинг сменил много творческих манер. В середине шестидесятых он некоторое время практиковал чрезвычайно специфический вариант поп-арта. Девушка с обложки (1966) – в каком-то смысле квинтэссенция «свингующего Лондона». В основе картины – обложка журнала Observer, на которой изображена модель Хироко Мацумото в платье от Пьера Кардена. Это само по себе было ярким проявлением недавно наступившей глобализации. Мацумото, тогдашняя муза Кардена, была первой японской манекенщицей, работавшей у парижского кутюрье. Одежда, которую она носила, производила ошеломляющее впечатление на англичан середины шестидесятых годов. Observer комментировал: дизайн Кардена «вызывает шок». Андре Курреж, соперник Кардена, выпустил коллекцию, которую пресса окрестила «Космической эрой», а сам он называл couture future[263]; Карден нанес встречный удар, предложив концепцию «унисекс»: и мужской, и женский костюмы состояли из туники и брюк.

Самое главное на картине Боулинга – узор платья – очень похоже на мотив работ Кеннета Ноланда, выставлявшихся в лондонской галерее Касмина. Боулинг перевел фотографию Мацумото на язык картины, как делала и Боти, но добавил от себя ноту иронии. Платье сделалось работой, выполненной в технике цветового поля, последовательностью полос, напоминающей холсты с выставки Ситуация. Выбор цветов – красный, золотистый, зеленый, белый и черный – совпадает, случайно или умышленно, с цветами флага нового государства Гайана, бывшей Британской Гвианы, где родился Боулинг: его впервые подняли в мае 1966 года, когда тот писал свою картину. Здание на заднем плане, выполненное в манере шелкографий Энди Уорхола, – это универмаг его матери в Новом Амстердаме. Художник называл его «материнский дом».

Фрэнк Боулинг

Девушка с обложки

1966

Фотография, лежащая в основе картины, была сделана 2 июня 1953 года, в день, отмеченный двумя знаменательными событиями: коронацией Елизаветы II и приездом Боулинга в Лондон. Времена изменились, старый мир и новый слились воедино. Поп-арт многое может выразить – мечты, протест, надежды, фантазии, страхи; в этом случае мы имеем завуалированную автобиографию.

Универмаг Боулингов в Новом Амстердаме, Гвиана

Фото из архива художника

Леон Коссоф, 1996[264]

Хотя поп-арт и художники Ситуации были в моде, в Лондоне, больше чем где бы то ни было, многие художники оставались верны великому прошлому – старым мастерам, Возрождению. Если галерея Касмина на Бонд-стрит, в основном выставлявшая абстракции цветового поля, с ее белым пространством, расширявшимся, как «Тардис» из сериала Доктор Кто, олицетворяла будущее, то противоположный полюс художественных вкусов был представлен в галерее Beaux Arts на Брутон-плейс. Ричард Морфет вспоминает: «Это было всё равно что шагнуть с будничной городской улицы в святилище, в храм. Оказываясь в галерее, вы словно переходили из сегодняшнего мира в иное временное измерение». Арт-критик Эндрю Форж в числе многих других описал атмосферу, в которую попадал посетитель, поднимаясь по темной лестнице с улицы на верхнюю галерею и глядя вниз, на просторный зал со скрипучим полом и запахом парафиновых обогревателей. Конторка владелицы, Хелен Лессор, стояла справа. Хелен «почти всегда стояла за конторкой, бледная и меланхоличная»[265].

Лессор была также художницей; через много лет после закрытия галереи она написала воображаемый групповой портрет деятелей искусства, близких ее сердцу. Картину она назвала Симпозиум I (1974–1977). Наверху слева – единственный скульптор, Реймонд Мейсон, и далее по часовой стрелке – ее сын Джон, Фрэнсис Бэкон, Люсьен Фрейд, Майкл Эндрюс, Фрэнк Ауэрбах, Леон Коссоф, Юэн Аглоу, Майлс Мёрфи и Крэйги Эйчисон. Эти люди с картины никогда не собирались в одной комнате, чтобы выпить вина и поговорить. Некоторые едва знали друг друга. Их не связывал общий способ создания произведений. Кто-то работал с живыми моделями, кто-то с фотографиями, кто-то придумывал из головы – а кто-то делал и то, и другое, и третье. Узы, соединявшие их, – помимо того, что все они время от времени выставлялись в Beaux Arts, – не были тесными. Эти художники принадлежали к разным социальным сферам и стилистическим группам, пересекавшимся лишь частично, и кроме того, что все они были фигуративистами, никаких обобщений сделать нельзя. Их не волновали – как Джонса, Хокни и Смита, – Америка и то, что она предлагала. Их не интересовала популярная культура. В общем и целом их куда больше увлекало европейское искусство прошлого – Рембрандт, Веласкес, Пьеро делла Франческа, – чем американское настоящее. Впрочем, были и исключения: Фрэнк Ауэрбах, как мы видели, восхищался работами Поллока и де Кунинга.

Хелен Лессор

Симпозиум 1

1974–1977

Те, кто собрался за воображаемым столом у Хелен Лессор, представляли собой весьма расплывчатую группу, называемую Лондонской школой. В шестидесятые их объединяло одно – за исключением Бэкона, все они были глубоко не в моде. Художник Джон Вертью, в 1965 году в возрасте семнадцати лет поступивший к Слейду, вспоминает, что в те дни «повсюду была упрощенная, ярко раскрашенная абстрактная живопись». Наоборот, картины Аглоу, Эндрюса и Ауэрбаха – они были его учителями у Слейда – считались «периферийными, ассоциировались с прошлым, с реакционным искусством; на Люсьена Фрейда смотрели как на нечто эксцентрическое и нерелевантное».

В ретроспективе, конечно, всё выглядит иначе. Сегодня и Фрейд, и Бэкон считаются выдающимися живописцами нашего времени, как и Ауэрбах. Остальные – Эндрюс, Коссоф, Аглоу – пожалуй, до сих пор не заняли того места, которого заслуживают.

* * *

Другой портрет той же группы, но в уменьшенном составе был сделан в марте 1963 года, в конце долгой зимы и незадолго до скандала Профьюмо. На фотографии все сидят за столом в ресторане Wheeler's в Сохо, на Олд-Комптон-стрит, 19–21; на столе – бутылка шампанского в ведерке со льдом. Крайний слева – Тимоти Беренс, экспрессионист, стилистически непохожий на остальных, далее Люсьен Фрейд беседует с Фрэнсисом Бэконом, справа Фрэнк Ауэрбах болтает с Майклом Эндрюсом. Фотографировал Джон Дикин, завсегдатай Сохо, который и сам часто сиживал за этим столом. Как и многие хорошие фотографии, эта является постановочной – частью фотосессии для глянцевого журнала Queen, который полюбился молодым представителям английского истеблишмента, известным как «компания из Челси».

Тимоти Беренс, Люсьен Фрейд, Фрэнсис Бэкон, Фрэнк Ауэрбах и Майкл Эндрюс в ресторане Wheeler's в Сохо

Лондон. 1963

Фрэнк Ауэрбах вспоминал:

Френсис Уиндэм – он работал в Queen – считал, что существует некая группа людей, которые знакомы друг с другом и пишут картины, и попросил Джона Дикина снять нас. В одиннадцать часов утра. Стол был накрыт, но кормить нас никто не собирался. Мы все разозлились, Дикин зашел за барную стойку и сделал несколько снимков, которые у него не приняли, потому что они были не в фокусе. Френсис Уиндэм не ошибся (если не считать Беренса). Это была компания художников, где все знали друг друга, часто встречались и посвятили себя, хоть и очень по-разному, запечатлению жизни – чего-то весьма и весьма трудноуловимого. Подобные ланчи действительно имели место, и довольно часто. В ресторане Wheeler's хорошо кормили. Заведение специализировалось на устрицах и рыбе; там был отличный винный погреб, даже во время войны. Люсьен Фрейд вспоминал: «Мы все туда ходили, там отлично обслуживали, и у каждого был счет». Согласно Ауэрбаху, фотосессия в Wheeler's закончилась рано: «Тим Беренс, думая, что предполагается какое-то празднование, предложил открыть шампанское. Фрэнсис согласился, очень неохотно – ибо понимал, кому придется платить, и это ему не нравилось. Потом мы все ушли, еще до ланча».

Одно из мест, где они могли бы закончить этот день, – Colony Room на Дин-стрит, 41, буквально за углом. Этот питейный клуб служил, как и Beaux Arts, и Wheeler's, неформальной штаб-квартирой кружку художников – но не всей «Лондонской школе». Леон Коссоф, например, появлялся там редко, если вообще появлялся. А для Фрэнсиса Бэкона то была идеальная среда обитания: все разнузданные, пьяные, нет никаких запретов. Это место, по словам Джона Минтона, выглядело словно «огромная кровать, заваленная выпивкой»[266]. Джон Уоннакотт ходил в Colony Room девятнадцати-двадцатилетним студентом. Даже через шестьдесят лет он считал этот клуб «исключительным».

С одной стороны, там всё было как в пьесе Юджина О'Нила Продавец льда грядет об алкоголиках в нью-йоркских меблированных комнатах. Люди выглядят какими-то полуоборванцами, слоняются по Colony Room, а Фрэнсис заказывает всем шампанское. С другой стороны, там было полно тех, чьи имена на слуху и кого нигде больше не увидишь: Энтони Бёрджес, Джон Херт, братья Бернард, Джеффри и Брюс.

Майкл Эндрюс

Colony Room 1

1962

Это был кружок, почти семья. И хотя в нем не велось бесконечных разговоров об искусстве, мир Сохо давал для искусства много сырого материала. Многие из самых известных работ Бэкона конца пятидесятых – начала шестидесятых годов изображают трио с картины Майкла Эндрюса Colony Room I (1962): Генриетта Мораес, Фрейд и Мюриэль Белчер, основательница и владелица заведения. Майкл Эндрюс, тогда застенчивый студент, сын страхового агента, прихожанина методистской церкви из Норвича, появился в Сохо в начале пятидесятых. Брюс Бернард вспоминал, как познакомился с ним в это время: «Задумчивый, целеустремленный и по-своему очень честолюбивый художник, но при этом <…> сумасшедший пьяница; в общении он был страшно обидчив, обворожительно бесшабашен и совершенно неуправляем»[267].

На картине Эндрюса – типичная сцена в Colony Room: выпивающие увлечены беседой. Вечер, занавеси опущены, разговоры становятся всё громче, говорящие всё ближе придвигаются друг к другу, иные уже покачиваются. Мюриэль Белчер сидит у бара на высоком стуле, Фрэнсис Бэкон повернулся к ней, рядом с ним Люсьен Фрейд смотрит в другую сторону. Слева от Фрейда – Брюс Бернард, который позже вспоминал, что Эндрюс сначала поместил его в центр, а потом уязвил его тщеславие, «заслонив вид на него Генриеттой Мораес». Слева у бара расслабленно курит брат Брюса Джеффри; рядом с ним, спиной к зрителю – миниатюрный Джон Дикин. Справа от Бэкона, за барной стойкой, стоят Кармел Стюарт, любовница Белчер, и бармен Иэн Борд[268].

Хотя Эндрюс делал наброски (в их числе – изящный карандашный рисунок, изображающий Брюса Бернарда), по большей части картина писалась, как говаривал Гоген, de tête – из головы, по памяти. Этим объясняются некоторые странности: например, в окончательном варианте лицо Брюса вырастает из затылка Генриетты Мораес. Картина великолепно передает ощущения того, кто находится в клубе, полном народу: внутри не протолкнуться, все веселы и пьяны.

На некоторое время вечеринки – их энергетика, взаимодействие личностей, всё то, что Брюс Бернард назвал «Сохо – карусель радостей и печалей», – стали основной темой Эндрюса: он сделал серию картин с вечеринками, первой из которых стала Colony Room I. Социальное взаимодействие – вот истинная тема Colony Room I и последовавших за ней больших картин: Олений парк (1962), Ночь напролет (1963–1964) и Правила игры (1964–1968), где реализм исчезает и фигуры – портреты друзей – словно парят в воздухе, как более или менее надутые шары. В памяти всплывает фраза, почерпнутая Эндрюсом из книги Алана Уотса о дзен-буддизме: «Заключенное в кожу эго».

* * *

Обычно художникам нелегко заканчивать картину, но для Эндрюса это было особенно трудно. Фрэнк Ауэрбах замечал, что его картины были «грандиозны, но появлялись очень редко: одна-две в год». В начале 1963 года в галерее Beaux Arts должна была открыться его вторая выставка – незадолго до того, как сделали фотографию в Wheeler's. Картина Colony Room I вошла в состав экспозиции. Но, как вспоминает Джон Лессор, «Майк был настоящим психом, ничего не мог закончить». Когда до открытия оставалось меньше месяца, Хелен Лессор выдвинула ультиматум: в Рождество галерея закроется на две недели, и пусть Эндрюс каждый день пишет прямо в галерее, чтобы успеть. А она будет обеспечивать его «кофе, бутербродами и всем чем нужно».

Таким образом, две недели Эндрюс писал, а Джон Лессор наблюдал за ним: Ему не на что было отвлечься, кроме меня, а на меня не очень-то отвлечешься. Это было феноменально. Он по памяти делал очень сложные вещи: тон, цвет – абсолютно прекрасные. Потом бормотал: «Ну, я не знаю», счищал всё и делал следующий вариант. Потом счищал и его, возвращался к первоначальному, снова переписывал. Он помнил всё наизусть.

В январе 1963 года, делая обзор выставки в галерее Beaux Arts, Эндрю Форж писал, что Эндрюс, похоже, стремится прийти к «нейтральному стилю, языку без обертонов». Смысл в том, считал Форж, чтобы «избегать какого бы то ни было стиля, сделать изображаемое вдвойне реальным, лишив его всякого напряжения, всякой недосказанности»[269]. А в 1960 году Эндрюс точно сформулировал то, чего он стремился достичь: «Таинственная обыкновенность»[270].

Своей живописной техникой он во многом был обязан Уильяму Колдстриму, у которого учился в Школе Слейда. Но Эндрюс стремился не столько запечатлеть то, что он видит, и место, где он находится, – как Колдстрим, – сколько поймать интуитивное ощущение этого места, то, как человек чувствует себя там, физически и психологически. В этом он близок к Бэкону, Коссофу, Ауэрбаху и Фрейду. Эндрюс хотел писать окружающий мир таким, каким тот выглядит, но изображать кое-что еще, погружаться немного глубже – он называл это «природой бытия». «Искусство – это раскрытие тайны жизни, – считал он, – такой, какова она на самом деле». Он был не только «таинственно обыкновенен», но в чем-то приближался к мистическому реализму.

Майкл Эндрюс

Портрет Тимоти Беренса

1962

На портрете Тима Беренса работы Эндрю сам герой входит в комнату, словно вестник, красивый и печальный. Как и в других своих картинах, Эндрюс долго добивался гармонии. Джон Лессор вспоминает, что изначально «на заднем плане был зеленый газон, который никак его не устраивал. А потом вдруг пошел снег, и он сделал газон белым. И стало прекрасно». Сдержанную беспристрастность живописи Колдстрима – нежный, искусный мазок – Эндрюс сочетал с характерной для Бэкона убежденностью в том, что живопись должна говорить о самых важных вещах: жизни, смерти, трагических событиях. Но, разумеется, Эндрюс понимал, что такие вещи субъективны: «правда» – это вопрос того, «что человек видит», пропущенный через фильтр его интерпретации увиденного.

* * *

Colony Room был не единственным местом, где сосуществовали талантливые художники-фигуративисты, представлявшие разные направления. Уильям Колдстрим, который возглавлял Школу Слейда, был даровитым администратором и первооткрывателем талантов. Джон Уоннакот, тогда студент, вспоминал:

Билл знал всех лучших художников. Он звал Ауэрбаха, звал Аглоу, звал Майка Эндрюса, каждого, кто был исключительно хорош в чем-нибудь, и предоставлял им помещение. Они находились там в течение, скажем, месяца, столько дней в неделю, сколько хотели.

В результате на Гауэр-стрит можно было пронаблюдать за разными способами написания картин, просто переходя из одной мастерской в другую. Некоторые студенты, как Уоннакот, подражали Ван Гогу или Сезанну, другие имитировали манеру Франца Клайна или де Кунинга. Целый месяц в одной мастерской работал полный энтузиазма Ауэрбах, в другой – осторожный Эндрюс. Еще одна студентка Школы Слейда шестидесятых годов, Дафна Тодд, считала мастерскую Ауэрбаха «самым мощным», но также «зловещим местом… там было очень темно, все стены записаны, на полу, под мольбертами, – кучи хлама. Никто не разговаривает, все пишут и что-то бормочут. Очень сильно. И никакого цвета».

Тодд больше любила Юэна Аглоу, не столько за то, чему научилась у него во время официальных занятий, сколько за вовлечение в процесс создания картины (иными словами, она ему позировала). Картину, о которой идет речь, Обнаженная, 12 вертикальных координат для глаза (1967), можно назвать прямой противоположностью работам Джексона Поллока – шедевром живописи бездействия. Чтобы удерживать голову и тело Дафны в правильной позе – для Аглоу это всегда было очень важно, – он поместил ее шею между двумя деревянными колышками, а перед ней повесил отвес.

Вдобавок он соорудил специальную конструкцию с перекладинами через каждые шесть дюймов, которые соответствовали линиям, проведенным на стене за спиной модели. Таким образом, он расчертил обнаженное тело молодой женщины, как никто еще не делал. Сама Тодд стояла внутри большой коробки. Позже Аглоу описал процедуру в подробностях:

Я лазал вверх-вниз, последовательно фокусируя взгляд на ближайшем участке ее тела и ближайшем делении разметки на доске. Эти расстояния задавались своего рода кодом из повторяющихся желтых полос: чем шире полоса позади нее, тем сильнее эта часть тела выступает на фоне доски. Чтобы еще отчетливее отобразить разницу расстояний между телом и доской, я добавил белые стрелки, а чтобы компенсировать двухмерность, использовал отвес: это давало мне возможность рассматривать тело под двумя слегка различными углами[271].

Юэн Аглоу

Обнаженная. 12 вертикальных координат для глаза

1967

Тодд, со своей стороны, находила это сооружение неудобным, хотя это было не столь невыносимо, как первоначальная идея Аглоу:

Сначала он хотел, чтобы я перегнулась пополам и руками касалась ног. Разумеется, через пять минут ноги у меня совершенно онемели. Это было ужасно – очень, очень больно. Глядя на некоторые его картины, просто не понимаешь, как кто-то мог ему позировать. Я, по крайней мере, стояла прямо, перенося вес то на одну, то на другую ногу. Картина писалась полтора года. Мы тратили на это восемь часов в неделю[272]. Несмотря на все неудобства, Тодд считала, что позирование Аглоу научило ее большему, «чем всё остальное в Слейде». Аглоу, как свидетельствуют многие его студенты, был учителем, который умел вдохновлять.

Целью этой невиданной процедуры было устранить искажения, которые возникают, если смотреть на объект с одной фиксированной позиции. Мало кто из художников придавал этому такое значение, как Аглоу, и предлагал такое мучительное и сложное решение. Проблему создал метод Колдстрима: он стремился дать точные измерения положения каждого предмета, который писал. Для Колдстрима – и для его ученика Аглоу – модель представляла собой проблему «бесконечно широкую», как смиренно замечал он. Попросту говоря, то, что пытались сделать они оба, невозможно с геометрической точки зрения. Измеряя трехмерный объект на расстоянии вытянутой руки, художник, по сути, изучает вогнутость, искривленность пространства. Однажды, работая над изображением полулежащей обнаженной, Колдстрим разволновался и объяснил модели: «Я потерял где-то несколько дюймов и теперь мне придется вас состыковывать, как космический корабль»[273].

Аглоу относился к таким аномалиям гораздо более серьезно, чем Колдстрим, исследуя то, что представало перед ним, с изобретательностью ученого-любителя. Внутри его мастерской в Клэпеме было множество приспособлений для написания картин, включая неизменный отвес, как на портрете Дафны Тодд, чтобы направлять взгляд на «нужное место» – то есть каждый раз на одно и то же место. Затем он проводил измерения, пользуясь инструментом собственного изготовления, который изначально был нотным пюпитром.

Прижав это хитроумное устройство к щеке и закрыв один глаз, он измерял и сравнивал пропорции модели (или предметов натюрморта: груши либо персика), словно матрос с секстантом – так же тщательно. Хотя измерения были исключительно точны, окончательное изображение оказывалось отнюдь не реалистичным. Поскольку Аглоу старался точно передать то, что видел, глядя на Тодд, на картине она выросла с пяти футов девяти дюймов (ее настоящий рост) до семи футов – великанша! Но надо сказать, что он стремился не к реализму.

В каком-то смысле то, что делал Аглоу, было далеко от реализма. Он объяснял: «Если картина не абстрактная, она совсем нехороша; картины должны иметь основу – не абстракцию, как в "абстрактном искусстве", а вещь, которая живет сама по себе». Достичь этой цели было все равно что решить сложное уравнение. Аглоу считал, что в основе картины должен лежать прямой опыт. Например, он никогда не отталкивался от фотографий, потому что любил «остроту правильного света в правильное время, с намеком на неяркий цвет». Цвет должен был «звенеть». С другой стороны, полосы различного размера – код, отображающий его обмеры обнаженного тела Тодд, – проведенные то ли неосознанно, то ли сознательно, придают картине очень стильный вид: заостренная, жесткая абстракция словно бы захватывает фигуру.

В художнических выдумках Аглоу есть много от Пьеро делла Франческа и немало от Евклида. Его работы основываются на геометрии более прочно, чем работы Мондриана или Робина Денни, начиная с пропорций холста – Аглоу предпочитает правильный квадрат или «золотой прямоугольник» (то есть стороны соотносятся по правилу золотого сечения: как 1:1,618). Еще он любит прямоугольники с пропорциями, соответствующими квадратному корню числа. Таким образом, в своих ню он пытается загнать трудноуловимую многосложность человеческой плоти в математическую формулу, с исключительной точностью отображая на холсте измерения каждого изгиба. Психология этим не занимается; мировосприятие Аглоу, как и других выдающихся художников, в высшей степени необычно.

Лондонские художники, конечно, группировались по профессиональным и социальным признакам, но куда крепче их связывала дружба, не обязательно имевшая отношение к стилю: Аглоу дружил со своим учеником по Юстон-роудской школе Патриком Джорджем, но также и с Коссофом, Ауэрбах каждую неделю виделся с Бэконом и одновременно был глубоко привязан к Фрейду. Первое впечатление Фрейда от картин Ауэрбаха было таким: «Отвратительнейшая, ужасающая бредятина». Через некоторое время, однако, Фрейд стал его горячим поклонником. «Я очень люблю Фрэнка!» – воскликнул он и написал об одной картине Ауэрбаха, что она «наполнена информацией, переданной с изяществом и юмором», а эти качества сам он ценил чрезвычайно высоко.

Ауэрбах и Фрейд оставались друзьями более пятидесяти лет: дольше, чем Фрейд дружил с Бэконом или Ауэрбах с Коссофом. В сущности, такая близкая дружба двух великих художников – союз, основанный на взаимном уважении и восхищении работами друг друга, – не имеет параллелей в истории искусства. Дружба не ослабевала и в те долгие периоды, когда оба художника были не в моде и, соответственно, не имели денег. Последнее не мешало Фрейду вести себя достойно и щедро, следуя собственному неординарному моральному кодексу. Ауэрбах писал:

Я был беден, и довольно долго. Я совсем не был «выдающимся», и меня это не слишком напрягало. А Люсьен был очень добр ко мне и на Рождество дарил что-нибудь – исключительно роскошное, как я считал, скажем бутылку «Реми Мартена». В этом не было совершенно никакой необходимости: он и сам зачастую сидел на мели. По отношению ко мне, как бы сентиментально это ни звучало, Люсьен проявлял бесконечную доброту.

Стелла Уэст, любовница Ауэрбаха, в 1961 году переехала в Брентфорд, и он стал регулярно ездить к ней на поезде; иногда с ним приезжал и Фрейд. Она вспоминает эти вечера: «Мы устраивали субботние ночные трапезы. Обычно я ставила кусок мяса в духовку, на самый слабый огонь, и потом позировала ему [Ауэрбаху] часа два, пока мясо не приготовится. Иногда мои дочери приводили с собой друзей; мы накрывали в комнате большой стол, Фрэнк садился на одном его конце, я – на другом, и это было прекрасно»[274].

В начале шестидесятых Ауэрбах дважды писал Стеллу с детьми в саду их брентфордского дома: одна дочь держит морскую свинку, другая – кота (тот редкий случай, когда он писал людей частично по фотографиям). Один из вариантов этой картины висел у Фрейда до самой его смерти. Эта картина превосходно передает ощущение присутствия модели: ее сила, осанка, взгляд, личность предстают перед зрителем в почти сверхъестественной полноте.

Некоторые художники так называемой Лондонской школы разделяли любовь к определенным местам – не вообще к мегаполису, но к определенным его районам. В 1954 году Ауэрбах занял принадлежавшую ранее Леону Коссофу небольшую мастерскую в Северном Лондоне, между Морнингтон-Кресент и Риджентс-парком. Место не роскошное: «Внутри – ни туалета, ни горячей воды, это был домик XIX века». Зато этот строгий кирпичный куб обладал собственной историей. До Коссофа там работал Густав Мецгер, а еще раньше – с перерывом на проживание некоего «слегка жуликоватого деятеля» – художница Фрэнсис Ходжкинс.

В начале двадцатого века этот район вошел в историю живописи благодаря Кэмден-Таунской группе – Уолтеру Сикерту и художникам его круга. К середине шестидесятых Ауэрбах проработал там уже десять лет и установил порядок и принципы работы, которым следовал и полвека спустя. Его картины можно разделить на две категории. Первые – портреты, написанные в мастерской; модели брались из очень узкого круга друзей и близких. Затем пейзажи, тоже выполненные в мастерской, но по рисункам, сделанным на прогулках по окрестностям, которые Ауэрбах очень хорошо знал. В процессе такого гулянья-рисования он получал новые впечатления – ежедневную порцию свежих данных – и нес их к мольберту. Так он заставлял себя приступить к работе, получая также отправную точку для новых произведений:

Часто по утрам я чувствовал себя никому не нужным, загнанным в тупик, потому что не мог понять, что делать. Тогда я выходил и рисовал, и всё менялось: это дает мощный прилив освежающих ощущений и понимания. А когда ты приносишь рисунки в мастерскую, то вспоминаешь все эти ощущения и понимаешь, о чем будет картина. Работать без этого мне кажется неинтересно – слишком отъединенно, слишком схоластично. Хочется, чтобы в живописи присутствовала обыденная, повседневная жизнь.

Места, где Ауэрбах делал зарисовки, естественным образом располагались в пешей доступности от мастерской – иногда очень близко, иногда, как Примроуз-хилл, чуть подальше. Сюжетом серии картин 1965–1967 годов стал перекресток у станции метро «Морнингтон-Кресент», где соединялись три улицы: Кэмден-Хайстрит, Краундейл-роуд и сама Морнингтон-Кресент. Не унылый пригород – слишком близко к центру – но определенно урбанистическая мешанина, типичная для Лондона.

Критик Роберт Хьюз записал, какие образы и запахи обрушивались на него, когда он выходил из метро и шел в гости к Ауэрбаху: «Изогнутые уличные фонари, дорожные знаки и V-образные металлические барьеры возвышались над забегаловками с жареной рыбой и картошкой, над букмекерскими конторами, среди рева и вони транспорта»[275]. Чуть дальше и ниже всей этой путаницы и хаоса виднелось несколько старых построек: мюзик-холл, здание станции метро, бывшая сигаретная фабрика и статуя политика XIX века Ричарда Кобдена. Ауэрбах любил упоминать последнего в названиях своих картин как «тестя Сикерта» – игривая отсылка к прошлому.

Фрэнк Ауэрбах

Э.О.У., С.А.У. и Дж. Дж. У. в саду 1

1963

Из этого сенсорного и архитектурного хаоса Ауэрбаху удалось сделать несколько картин, по-своему столь же упорядоченных, как иные работы Мондриана. Морнингтон-Кресент со статуей Сикертова тестя III. Летнее утро (1966) едва ли реалистична, хотя в ее основе лежат ежедневные наблюдения. Небо, дорога и мостовая написаны охрой. Изображение складывается преимущественно из линий – ритмично пульсирующих мощных мазков красного, синего и черного. Но при этом в картине присутствует сохраненная память: ощущение солнечного света, горячий лондонский воздух. Чтобы написать много пейзажей, не обязательно посещать много разных мест. Поль Сезанн и Джон Констебл извлекли множество шедевров из весьма небольших территорий. То же сделал и Ауэрбах. В конце концов, Кэмден-Таун подходит для изучения мира ничуть не хуже других мест. То же можно сказать и о Уиллесдене, расположенном немного севернее – там было логово друга Ауэрбаха Леона Коссофа.

Фрэнк Ауэрбах

Морнингтон-Кресент со статуей Сикертова тестя III. Летнее утро

1966

* * *

Летом 1967 года Коссоф начал регулярно посещать Уиллесденский спортивный центр – место настолько негламурное, что казалось прямо-таки экзотическим. Это было новое здание на Доннингтон-роуд, поблизости от дома в Уиллесден-Грин, куда недавно переехала семья художника. Коссоф водил туда своего маленького сына на уроки плавания. Но скоро у этих каникулярных вылазок появилась и вторая цель. Коссоф стал рисовать бассейн, плотно набитый плавающей детворой, ныряющей, плещущейся и кричащей. Это была исключительно оживленная и сложная натура: муниципальная архитектурная коробка, полная шума ребятни, где свет, льющийся через стеклянную стену, менялся каждый раз, когда солнце заходило за облако или просто передвигалось по небу. Художник был очарован этой изменчивостью, «тем, как бассейн менялся в течение летних месяцев и как, в зависимости от времени дня, шум усиливался или стихал». «Мне казалось, что это соответствует изменениям во мне самом»[276], – вспоминал он.

Летом 1967 и 1968 годов он зарисовывал бассейн снова и снова; пытался и писать. Однако картины, вспоминал он, поначалу были «ужасные». В этом обыденном, приземленном месте Коссоф увидел некий микрокосм. Перед ним были три из четырех элементов: воздух, земля и вода, плюс геометрическая архитектура, изменчивый свет и великое множество почти обнаженных людей. Тема с явно классическими признаками – нимфы, купание юных – и при этом абсолютно будничная. Более того, бассейн и купальщики служат примером одного из качеств, которое, как считал Коссоф, делает попытки запечатлеть жизнь с помощью рисунка и живописи занятием одновременно захватывающим и пугающе близким к невозможному: ничто не остается неизменным, ни на мгновение. Это истинно, даже когда смотришь на неподвижную модель у себя в мастерской, – насколько же это истиннее, когда отваживаешься выйти из мастерской навстречу коловращению лондонских улиц или пловцам в Уиллесденском спортивном центре.

Греческий философ-досократик Гераклит Эфесский прославился замечанием о том, что невозможно дважды войти в одну реку. В интервале между первым и вторым заходом едва ли не каждая молекула воды в потоке уступит место другой. У художника, пытающегося зафиксировать образ постоянно движущейся цели, цель неуловима вдвойне. Изменяются и объект, и наблюдающий художник (Гераклит мог бы добавить, что «ты», пытающийся снова зайти в реку, тоже немного изменился). Коссоф описывал это так:

Каждый раз, когда модель садится позировать, всё меняется. Ты изменился, она изменилась. Свет изменился, баланс изменился. Подходы, которые ты пытался запомнить, уже не годятся, каждый день всё надо выстраивать заново, неважно, что ты зарисовываешь – модель или пейзаж. И так много, много раз[277]. Середина шестидесятых стала для Коссофа переходным и даже в какой-то мере кризисным периодом. Когда ему исполнилось сорок лет – а для большинства это рубеж, – на него обрушилась маленькая профессиональная катастрофа. Его прежнюю мастерскую в Уиллесден-Джанкшн затопило, многие картины были повреждены и практически уничтожены. Хуже того, ему казалось, что его работа, его место в искусстве – всё забывается, исчезает, смытое волной моды. В 1965 году вышла книга Джона Рассела и Брайана Робертсона «Личный взгляд: Живое британское искусство». В ней содержались очерки о живописцах – многие из них сейчас совершенно забыты, – прекрасно проиллюстрированные фотографиями Сноудона: художник и его работы. Коссоф там назван только раз, да и то ошибочно: в списке художников, не поддающихся классификации, он упомянут как «Дэвид Коссоф» – на самом деле так звали известного актера. Рассел и Робертсон в мире искусства были людьми влиятельными и компетентными, хорошо разбирались в предмете, и они – о ужас! – явно забыли, кто такой Леон Коссоф.

Он по-прежнему упорно рисовал бассейн с пловцами, с определенным успехом, и пробовал его писать – выходило гораздо хуже. В одно субботнее утро 1969 года он час-другой вот так писал – и соскреб всё, что сделал. Расстроенный Коссоф пошел обратно в бассейн рисовать, потом вернулся в мастерскую (теперь она была на первом этаже дома на Уиллесден-Грин, где он жил с семьей) – и снова начал писать. И наконец «картина случилась», как он сформулировал это позже[278]. В названии точно указаны время и место: Детский плавательный бассейн в и утра субботы. Август 1969 года.

* * *

Странно-безличная формулировка «картина случилась» – словно та возникла по собственной воле, – выражает глубочайшее убеждение Коссофа. Чтобы написать «совершенную», как он говорил, картину, необходимо было выйти за пределы того, что он уже знал и делал, на неведомую территорию: «В живописи ничего не случается, пока не достигнешь точки, где осознанное намерение разбивается и перестает быть тем, что тобою движет»[279]. Обычно это происходит только после бесконечных попыток и многократных неудач. В конце концов, если повезет, «первоначальное намерение» исчезает. Это, считал Коссоф, «очень рискованная штука, потому что она швыряет вас в совершенно неведомый мир». Результат непредсказуем, ибо он находится вне осознанного контроля – «каждая моя картина, которую я считал завершенной, имела в себе нечто такое, что удивляло меня и беспокоило», – но только картины, сделанные таким образом, по его мнению, чего-то стоят.

В этом слышатся отголоски дзен-буддизма, несколько неожиданные для художника-фигуративиста, работавшего на северо-западе Лондона. Формулировка Коссофа верно отражает природу творчества и находит отклик у многих других художников.

Люсьен Фрейд цитировал ответ Пикассо на вопросы о том, как он работает: «Не разговаривайте с водителем» (слова с таблички в парижском трамвае). Фрейд добавлял: «Ведь он не знает, что делает». Как видим, Фрэнк Ауэрбах тоже считал, что только в переломный момент, после бесконечных повторений, он «находит мужество» сделать картину такой необычной и смелой, какой она должна быть. Выбор слов демонстрирует тот же уровень силы и напряжения.

В следующие несколько лет Коссоф написал еще несколько картин с плавательным бассейном в Уиллесдене. В социальном и визуальном отношении они абсолютно не похожи на калифорнийские бассейны Дэвида Хокни, но столь же знаменательны. Эти очень разные картины с бассейнами показывают, что всё еще можно найти абсолютно новые способы изображения мира с помощью кисти и красок

Леон Коссоф

Детский плавательный бассейн в 11 утра в субботу. Август 1969 года

1969

Георг Базелиц, 2016

В Лондоне шестидесятых годов больше не ожидали появления новых крупных фигуративистов. Тем не менее один, бесспорно, появился, и его известность стремительно росла.

Весной 1961 года с Хокни случилось нечто непредставимое: к своему величайшему удивлению, он начал зарабатывать деньги. В один прекрасный апрельский день, истратив пять из последних десяти шиллингов на такси до Королевского колледжа искусств, Хокни приехал туда и обнаружил чек на сто фунтов – он выиграл первую премию в каком-то конкурсе, даже не зная, что принял в нем участие[280]. Вскоре после этого он получил заказ на оформление одного из помещений нового океанского лайнера компании Р&О – SS Canberra. Представительские помещения заказали другим художникам, постарше, а Хокни должен был оформить пространство для подростков под названием Поп-гостиница.

Но куда важнее в долгосрочной перспективе[281] было то, что на выставке Молодые современники его работы привлекли внимание арт-дилера Джона Касмина. Касмин был всего на несколько лет старше Хокни, еще не обзавелся своей галереей и работал в галерее Marlborough Fine Art – но у него были энергия, вкус, ум и беспардонность, неоценимые качества для его профессии.

Касмину не удалось заинтересовать своих работодателей из Marlborough Fine Art творчеством Хокни, и он стал продвигать его в частном порядке, начав с покупки одной картины для себя. Он чувствовал: это тот самый случай, когда продвигать художника необходимо. «Главное, Хокни был ужасно застенчив и беден, и я понял, что смогу ему помочь»[282]. Решение популяризировать творчество Хокни, который позже станет одним из самых известных художников в английской истории, ретроспективно кажется совершенно очевидным. Но тогда отдельные влиятельные личности были против.

«Лоренс Эллоуэй очень резко отзывался о Дэвиде, – вспоминает Касмин. – Он считал, что я сделал неудачную покупку». Работы Хокни не попадали ни в одну из двух категорий, которые выделял Эллоуэй: поп-арт и абстрактная живопись. В самом деле, они не принадлежали вообще ни к какой категории, в чем и состояло громадное преимущество художника. Более того, его живопись постоянно менялась, и это тоже было важным признаком – но признаком изобретательности и внутренней уверенности, а не нестабильности. Меняя стиль, говорил он, вы не отказываетесь от того, что делали раньше, а просто хотите увидеть, «что там, за поворотом».

Тем не менее Эллоуэй был не единственным законодателем мнений в мире искусства, который недооценивал Хокни. Через несколько лет, когда художник стал значительно более известным, чем в 1961 году, директор галереи Whitechapel Брайан Робертсон всё еще питал сомнения насчет него, видя в нем одного из нескольких «молодых художников с промышленного севера Англии», которые, как и «попсовые вокальные ансамбли» из Мерсисайда и «свежие, живые, необычные юные актеры» завоевали себе место под солнцем в Лондоне шестидесятых годов. Географически он объединял Хокни с Джоном Хойландом и Питером Филлипсом (соответственно из Лидса и Бирмингема), художниками «острого скептического ума», «чрезвычайно чуткими к тому, что носится в воздухе»[283].

Однако в дополнение к этому означенные художники из провинции обладали свойством, к которому Робертсон относился неоднозначно: «подчеркнутым безразличием к преобладающим стандартам и эстетическим ограничениям». Особенно сложным было его отношение к Хокни. Он считал, что «изысканность и утонченность» работ Хокни порой превращаются «в болезненность и слегка манерную капризность». Он может быть чрезмерно тонким и нарочито наивным, но его «мощная холодная жизнеспособность» прорывается «достаточно часто – пока, – за счет чего он и выигрывает». Это «пока» выдает опасения пишущего.

Проблема, как позже заметил Ауэрбах, заключалась в следующем: «То, что делает Дэвид Хокни, не изложено ни в одном сборнике правил новейшей живописи». Его творчество, как и творчество Фрэнсиса Бэкона и Люсьена Фрейда, не было тем, чего ожидают люди, считающие, что знают, в каком направлении движется искусство. В сущности, он полностью игнорировал их поучения. Снова предоставим слово Ауэрбаху: «Нам рассказывали, что такое современное искусство, но картины Хокни нарушают каждое отдельное правило насчет того, каким оно должно быть, – и они великолепны».

К началу лета 1961 года у Хокни было достаточно денег для того, чтобы исполнить свою мечту – как и у многих англичан его поколения, эта мечта была у него с самого детства. Он купил билет в Нью-Йорк, договорившись, что остановится у Марка Бёрджера, своего соученика по Королевскому колледжу искусств, – тот был американцем и, как и Китай, воспользовался Законом о правах военнослужащих, чтобы учиться в Англии. Бёрджер тоже был геем. По мнению Дерека Бошьера, именно он «вывел Дэвида из шкафа»[284].

Хокни прожил в Нью-Йорке три месяца, «совершенно восхищенный» – скорее не американским искусством, а свободой и энергетикой города, той жизнью, которой он жил. Нью-Йорк был «удивительно сексуальным и невероятно терпимым» городом. Хокни встретил там «замечательно живое общество»; книжные магазины открыты двадцать четыре часа в сутки, жизнь геев гораздо лучше организована, Гринвич-Виллидж никогда не закрывается, «можно смотреть телевизор до трех часов ночи, потом выйти – и бары будут открыты»[285]. Хокни был совершенно свободен; этот город ему подходил.

Осенью он вернулся в Лондон и выглядел явно изменившимся. Он продал Музею современного искусства несколько листов графики за двести долларов и истратил эти деньги на американский костюм. Другая перемена была более радикальной. Однажды вечером он смотрел телевизор с Бёрджером и еще одним другом, и на экране появилась реклама краски для волос под названием Lady Clairol. Слоган звучал так: «Чем же лучше натуральные блондинки?» И в этот миг Хокни решил стать блондином.

Таким образом, интуитивно и естественно, Хокни нашел запоминающийся публичный образ. Это случалось с художниками и раньше – монокль Уистлера, усы Дали – и к шестидесятым годам сделалось общим местом. Раньше Хокни был черноволосым студентом с сильным йоркширским акцентом и очевидным талантом. А осенью 1961 года он стал персоной, вызывающей интерес. Серьезные очки в тяжелой широкой оправе пикантно контрастировали со скандально высветленными волосами и экстравагантной одеждой. Такое сочетание безошибочно говорило о том, что Хокни – человек открытый, любящий удовольствия, современный и находится в процессе обретения себя.

В конце 1962 года Хокни признался в одном из первых своих интервью журналу Town, что собирается приобрести в Cecil Gee золотой пиджак[286]. Хокни надел его на выпускную церемонию в Королевском колледже искусств, которую вполне мог пропустить из-за конфликта с преподавателями. Предметом разногласий был не столько художественный стиль, сколько высокое положение искусства как способа постижения мира. Он вспоминал:

Эта перепалка с начальством показывает, что Хокни был уверен в себе и имел собственное мнение. Он уделял очень мало времени письменной работе, которую должен был сдавать в рамках курса общих предметов (темой был фовизм). Естественно, это привело к провалу на экзамене, и ему сказали, что он не может получить диплом. Тогда Хокни сам выгравировал себе диплом, справедливо полагая, что официальный документ ему едва ли понадобится. В конце концов, у него уже был собственный дилер и, как показывает интервью для журнала Town, он уже приобрел некоторую известность. «Неужели Касмин попросит показать диплом?» – рассуждал он. Так зачем беспокоиться, если «всё можно нарисовать»?[287]

Дэвид Хокни. 1963

Фото лорда Сноудона

В итоге директор колледжа Робин Дарвин решил, что невозможно не наградить Хокни золотой медалью за живопись – а ее нельзя дать без диплома. Сочинение Хокни подвергли повторной проверке, оценку повысили, и ко всеобщему удовольствию оказалось, что экзамены он выдержал. Похоже, колледжу он был нужен больше, чем колледж – ему.

Вышедшая в феврале 1962 года статья о Хокни была проиллюстрирована расфокусированной фотографией и описывала его как «нечто расплывчатое»; но очень скоро он проявился в полной мере, и образ его был далек от расплывчатости.

17 апреля 1963 года, в среду, Кен, отец Хокни, хотел переночевать у Дэвида, чтобы наутро отправиться в Олдермастонский поход против ядерного вооружения. Но Дэвид сказал, что он занят: лорд Сноудон, муж принцессы Маргарет, придет фотографировать его для цветного приложения Sunday Times. Фотографии, сделанные в тот день, и статья Дэвида Сильвестера «Британская живопись сегодня», которую они сопровождали, сделали Хокни известным. Он был не единственным героем статьи – речь в ней шла также о Фрэнсисе Бэконе, Уильяме Колдстриме и Фрэнке Ауэрбахе. Но Хокни был самым молодым и на фотографиях Сноудона выглядел как звезда. Однако он жалел, что купил золотой пиджак, и жаловался, что надел его лишь два раза, для этой фотосессии и на выпускную церемонию, а народ думает, что он всё время ходит в нем[288].

В 1962 и 1963 годах Хокни часто прибегал к словарю художников-абстракционистов, столь любимых Касмином, – четкие геометрические контуры, гладкие цветовые поля, яркие цвета, полосы, – и вся эта визуальная абракадабра превращалась у него в пейзажи, людей, предметы и иллюзию пространства. В картине Полет в Италию – швейцарский пейзаж (1962), написанной после короткой поездки на Средиземное море с двумя друзьями, Альпы предстают как повторяющиеся зубчатые полосы, красные, синие, желтые, серые и белые. Хокни позаимствовал характерный мотив таких художников, как Моррис Луис и Фрэнк Стелла, но развернул полосы на холсте, словно рулон ковра. Американские абстракции цветового поля превратились в альпийский рельеф, своеобразно модернизированную версию сюжета, восходящего к Тёрнеру.

В том же 1963 году Касмин предложил Хокни написать его портрет. Он не знал, что его ожидает. Получилось блистательно остроумное размышление о картине как иллюзии. В американской живописи, например у Кеннета Ноланда, плоскостность программна, почти идеологична. Портрет Касмина, написанный Хокни, под названием Пьеса в пьесе (1963) – затейливая фантазия на эту тему. Хокни уже понял, что иллюзия западной картины тесно связана с иллюзией, являемой на просцениуме. И именно там он выбрал место для своего дилера – в неглубокой зоне перед занавесом (или декорацией) собственного изобретения, стоящим на реалистически выписанном дощатом полу. Рядом с Касмином – стул, тоже выписанный тщательно, реалистично.

Это придает глубину пространству, в котором пленен Касмин. Перед этим пространством – стекло картины, к которому прижаты ладони и нос дилера. Касмин давил на художника, чтобы тот написал портрет, и тот решил: посажу его туда и сдавлю.

Однако Пьеса в пьесе – больше, чем просто дружеская шутка. Это размышление о природе картины, столь же глубокое, сколь и остроумное, и показатель того, в каком направлении движется Хокни. Его работы становятся всё более реалистичными, и в то же время художник всё больше уходит в анализ механизмов визуального иллюзионизма. Эта иллюзия визуального мира, созданная на плоском холсте, – то, против чего восставали американский критик Клемент Гринберг и его последователи. Но, как заметил Аллен Джонс, именно от этого его современники в Лондоне не считали возможным отступиться; Хокни, во всяком случае, явно не хотел. Наоборот, его всё больше занимало, какими способами – а их бесчисленное множество – можно создать на картине иллюзорное пространство.

Дэвид Хокни

Пьеса в пьесе

1963

* * *

Поздней весной 1963 года, сразу после того, как Касмин наконец открыл свою галерею на Бонд-стрит, Хокни еще раз посетил Нью-Йорк. В этой поездке он активнее вторгался в американскую культурную жизнь – познакомился среди прочих с Деннисом Хоппером, Энди Уорхолом и одаренным молодым куратором по имени Генри Гелдзалер, который стал его другом на всю жизнь. Хокни впервые выставился в галерее Касмина в декабре; он был первым представленным там неабстракционистом. На выставке оказалось множество потрясающих работ, в том числе и Пьеса в пьесе. Выставка имела успех – и финансовый, и среди критиков[289], – и в конце года Хокни смог отбыть в Америку надолго. На сей раз он намеревался отправиться не в Нью-Йорк, а значительно дальше.

Конечной целью Хокни был Лос-Анджелес, куда он прибыл в январе 1964 года. В этом городе он впоследствии провел большую часть своей жизни, но поначалу он не знал о нем почти ничего – только то, что почерпнул из фильмов и со страниц гомоэротического гламурного журнала под названием Physique Pictorial. Поначалу, не имея машины и даже не умея водить, он испытывал большие трудности с передвижением. Однако скоро купил автомобиль, выучился водить и стал стремительно превращаться в англичанина-angeleno[290].

Когда Хокни приехал в Лос-Анджелес, разветвленная сеть скоростных автострад еще строилась. В первые дни он проезжал мимо въезда на строящееся шоссе, что вел прямо в небо. Его поражало, как это похоже на руины (примерно так же реагировал Фрэнк Ауэрбах на послевоенный Лондон). Боже мой, думал он, этому городу нужен свой Пиранези, и им буду я![291] Хокни предстояло стать одним из величайших живописцев архитектуры и стиля жизни Лос-Анджелеса, но пиранезианская сторона города в его картинах как-то не отразилась.

В течение следующих нескольких лет Хокни трудился не покладая рук на обоих берегах Атлантики. Летом 1964 года он преподавал в Университете Айовы, проехав туда на машине через весь континент. Со своими друзьями Осси Кларком и Дереком Бошьером он посетил Большой каньон и Новый Орлеан, а год спустя, перед тем как отплыть в Лондон, отправился с Патриком Проктором и Колином Селфи в Колорадо, в Сан-Франциско и опять в Лос-Анджелес. В следующем январе он был в Бейруте, где работал над циклом гравюр по стихам Константина Кавафиса.

Таким же широким был его подход к постижению искусства и способов его создания. Он принимается экспериментировать с различными средствами, жанрами, способами – это будет продолжаться всю жизнь; гравюра была лишь первым из множества видов печатной графики, которыми он занимался. Скоро он стал оформлять театральные спектакли – начал с Короля Убю Альфреда Жарри в лондонском Royal Court Theatre и в течение следующего десятилетия оформил множество других.

В это же время Хокни углубляется в историю искусства. Портрет в окружении художественных уловок (1965) – это визуальная антология искусства от Ренессанса до позднего модернизма. На холсте – блоки чистого цвета, как у Матисса; череда бирюзовых и жемчужно-серых полос словно взята из абстракции цветового поля. Искусное применение светотени превращает серые прямоугольники, доминирующие в центре картины, в цилиндры.

Дэвид Хокни

Портрет в окружении художественных уловок

1965

Этому искусному волшебству, этой иллюзии невозможно сопротивляться, хотя мы знаем, что перед нами фокус. Прямоугольники/цилиндры наполовину скрывают сидящего человека в костюме и галстуке, обрисованного четкими линиями. Это Кеннет Хокни, отец художника, написанный на основе рисунка с натуры. Искусство и жизнь, по мнению Хокни, не так-то легко разграничить. Одно перетекает в другое – понимание этого фундаментально для творчества Хокни:

Как будто форму можно отделить от содержания! В этой идее есть серьезный изъян. Любой серьезный художник понимает, что форма и содержание едины. Можно говорить о них по отдельности, но в действительно хорошем произведении искусства они нераздельны. Справа от Кеннета – прямоугольник, изображающий картину на стене: масса коричневых мазков. За ним разноцветная арка и единственная тень создают пространственную раму, немного похожую на те, что использовал в своих картинах Фрэнсис Бэкон. Как это часто бывает у Хокни, картина забавно-игрива и в то же время совершенно серьезна. Загадка вот в чем: разглядывая цвета и оттенки на холсте или линии на бумаге, мы почему-то видим объекты, людей и трехмерность. В самом деле, этого не избежать. Как говорит Хокни, люди испытывают глубочайшую потребность в картинах. Картины – одно из средств постижения окружающего мира. Но в каком-то смысле они созданы с помощью «художественных уловок». И общение с искусством Хокни – не что иное, как путешествие по картинному пространству, которое может растянуться на целую жизнь.

* * *

В Лос-Анджелесе Хокни привлекала еще и сексуальная свобода гей-сообщества. Соответственно, они с Касмином нанесли визит – практически паломничество – в редакцию Physique Pictorial. И были приятно удивлены, увидев, что та расположена на обычной окраинной улице. Фотостудия имела лишь две стены, вспоминал Касмин: «Так вот где родилась мечта [Хокни] о рае». Это был еще один пример иллюзорной природы картин: «Из каких-то убогих кусков фанеры можно сотворить глянцевую мечту»[292]. Вернувшись в Лондон, Хокни по предложению Ричарда Гамильтона прочитал лекцию о Physique Pictorial в Институте современного искусства. Она была гораздо более интересной, чем другие подобные беседы об американской массовой культуре, и непривычной: Хокни впервые рассказал о гомосексуальном кино и об эротической фотографии.

Творчество Хокни изменилось под влиянием жизни в этом новом городе, где в следующие несколько лет он проводил большую часть времени. В 1964 году в Лос-Анджелесе, отметил Хокни, он начал писать «реальные вещи», то, что видел. «До этого все мои картины шли от идей или вещей, которые встречались мне лишь в книгах»[293]. Позже он размышлял, что в Лондоне не делал этого, потому что Лондон не значил для него так много. Он принялся писать городские пейзажи, потом людей.

Когда во второй половине 1966 года Хокни вновь начал работать в Лос-Анджелесе, в его творчестве стало доминировать изображение реальности. Первая картина, написанная по прибытии, – Домохозяйка из Беверли-Хиллз (1966–1967), огромный портрет Бетти Фримен, состоятельной собирательницы предметов искусства и покровительницы художников.

Как и многие созданные в то же время работы Говарда Ходжкина, картина изображает окружение модели. Хокни описывал эту картину как «особый портрет в конкретном доме, в реальном месте, которое именно так и выглядит»[294]. Однако его метод реалистичен лишь частично. Огромная картина была написана в его небольшой квартире-мастерской с использованием и рисунков, и фотографий – последние стали для Хокни новым источником. В результате получилась ясная геометрия прямых углов, линий и прямоугольников, идущая от европейского модернизма, и – вот парадокс – в Лос-Анджелесе она выглядит практически списанной с натуры: архитектуру города в основном определяет стиль Миса ван дер Роэ и Ле Корбюзье (на картине присутствует шезлонг, спроектированный последним).

В лос-анджелесских работах Хокни 1964–1968 годов – периода, когда он подолгу жил в Калифорнии, – преобладают две темы: секс и вода, часто присутствующие в одном изображении. В таких картинах, как Мальчик готовится принять душ (1964), Мужчина в душе в Беверли-Хиллз (1964) и Мужчина принимает душ (1965), повторяется его любимый мотив из Physique Pictorial. Вода – и, шире, прозрачность – зачаровывает художника так же, как и мужское тело.

Мне интересно рисовать прозрачность, то, чего, в сущности, нет в визуальном смысле. В картинах с бассейном я писал прозрачность: как написать воду? Хороший вопрос, сдается мне. Плавательный бассейн, в отличие от пруда, отражает свет. Те танцующие линии, которыми я обычно пишу бассейн, действительно есть на поверхности воды. Это наглядная задача.

Бассейны Хокни 1966–1967 годов – едва ли не самые прославленные его картины, и они, очевидно, связаны с его жизнью в Лос-Анджелесе (бассейны – примета этого города: когда самолет подлетал к аэропорту, повсюду виднелись бассейны, заметил он во время первого своего визита). Однако эти картины еще находятся в тесном родстве с абстракцией. Загорающий (1966) очень близок к живописи четкого контура, например к произведениям Фрэнка Стеллы, – это череда горизонтальных полос. Но Хокни превратил одну из полос в ряд плиток по краю бассейна, а другую, пошире, в кусок патио сбоку от него, где на полотенце лежит загорающий. Так в изображении появляются свет, воздух и пространство – и не просто свет и пространство, а ясная, резкая атмосфера и яркий солнечный свет калифорнийского побережья. Вспоминая о первых днях, проведенных там, Хокни размышлял: «Я тогда говорил, что всё это о сексе, а теперь думаю, что на самом деле меня привлекал город, пространство».

В нижней части Загорающего – извилистые линии, позаимствованные у Бернарда Коэна, еще одного художника из числа подопечных Касмина. Джиллиан Эйрс вспоминает, как однажды зашла в галерею Касмина, когда Хокни привез туда свою новую картину: они с Касмином смеялись над тем, что полосы он позаимствовал у Коэна, «и никак не могли решить, то ли верхнюю, то ли нижнюю!». Касмин, наверное, испытывал сложные чувства, глядя, с какой нахальной самоуверенностью художник присваивает близкое сердцу Касмина абстрактное искусство и превращает в прямую его противоположность.

Хотя на картине изображен лишь уголок территории одного дома, Загорающий пропитан атмосферой Лос-Анджелеса – но это не взгляд местного уроженца. Это Лос-Анджелес, увиденный глазами влюбленного в него иностранца, так Ричард Смит романтизировал Нью-Йорк, изображая его с точки зрения путешественника. Отношение Хокни удивляло его друга Эда Рушея, художника, с которым Хокни познакомился, впервые приехав в Лос-Анджелес в 1964 году. Рушей, уроженец Лос-Анджелеса, сам много писал и фотографировал этот город. Он так говорил об этом взгляде чужеземца – верном, по его мнению:

Дэвид был одним из многих британцев, которые искренне любили этот город, чего я никогда не мог понять. Я был в Англии, я видел всё это: мягкое и спокойное отношение ко всяким вещам, человечность во всем, красоту. Меня удивляет, что англичане приезжают в Лос-Анджелес и пылко им восхищаются. Но многие именитые англичане говорят, что круче Калифорнии ничего нет! Да, лесть и обман, да, грязно, но в то же время она что-то обещает. Не знаю что; может быть, источник молодости.

* * *

Вернувшись в Англию 9 января 1966 года, Дэвид Хокни опять попал в газеты. Он заявил журналисту, который писал колонку «Аттикус» в Sunday Times, что сыт по горло Англией вообще и Лондоном в частности – его удушающей солидностью, отсутствием свободы. Эти высказывания появились под заголовком: «Художник поп-арта жалуется»[295]. Почему, вопрошал Хокни, бары закрываются в одиннадцать? Почему телевидение в полночь прекращает работу? В США гораздо веселее, и он уедет туда:

Жизнь должна быть увлекательной, а здесь [в Лондоне] – одни лишь ограничения и правила, которые ничего не дают сделать. Я раньше думал, что в Лондоне интересно, – но это в сравнении с Брэдфордом. А по сравнению с Нью-Йорком или Сан-Франциско Лондон – ничто. В апреле я уезжаю.

Хокни оставался в Лос-Анджелесе – покидая его ненадолго – два года. У него была работа: он преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (UCLA), где студенты, избалованные липовыми преподавателями искусства, неустанно потакавшими им, поначалу считали его очень скучным. А потом, в один прекрасный день, появился Питер Шлезингер, восемнадцатилетний сын страхового агента из долины Сан-Фернандо. Он стал первой большой любовью Хокни.

В следующие несколько лет творчество Хокни было наполнено чувством куда более высоким, чем сексуальное возбуждение, испытанное во время первого приезда в Лос-Анджелес. Картины этого периода исполнены любви и счастья – состояний, практически исключенных из творчества модернистов (и, безусловно, исключенных из мира Фрэнсиса Бэкона). Вот еще одно негласное табу авангарда, которое Хокни беззаботно нарушил. Через несколько лет телевизионный интервьюер спросит Хокни, чем он объясняет свой успех у широкой публики. Хокни ответит: «Я не знаю». Это действительно сложное явление; безусловно, харизматичность и виртуозное мастерство были важны. Но не менее важной была позитивная направленность его творчества. Если это послание, то оно гласит: «Любите жизнь!»

В начале 1967 года Шлезингер переехал в квартиру Хокни на бульваре Пико в Санта-Монике. Тот впервые в жизни не просто состоял в интимных отношениях, но жил вместе с партнером. Пока длился этот роман, творчество Хокни менялось. В том же 1967 году он увидел рекламу универмага Macy's – «цветную фотографию комнаты». Прежде всего она поразила его тем, что была «такой простой, такой прямолинейной»[296]. Но там имелся новый для творчества Хокни элемент: диагональ.

Пространство увидено не прямо, а под углом, так что плинтус левой стены идет вверх через всю картину, слева направо. Пространство тем самым обретает глубину и перспективу, но задано с кристальной ясностью, которую так любил Хокни, что объясняется только особенностями его характера:

Она так проста и прекрасна, подумал я, это же чудесно, это как скульптура, я должен ею воспользоваться. И конечно, на кровать надо положить фигуру, я не хочу, чтобы кровать пустовала, я напишу на кровати Питера.

Шлезингер прилетел в Беркли, где преподавал Хокни, и позировал ему, лежа на столе, поставленном под тем же углом, что и кровать на рекламной фотографии универмага Macy's. Хокни же, пользуясь кинематографическим термином, отъехал назад, увеличив тем самым фотографию и создав более просторное и гармоничное пространство. Затем преобразил его посредством нового для себя элемента: падения света. Он понял, что в рекламе Macy's комната освещена солнцем из окна, которое бросает тень на жалюзи, на ковер и «танцует по комнате». Впервые то, как падает свет, стало для Хокни интересным сюжетом – наряду с прозрачностью воды и «танцующими линиями» отражений на ее поверхности.

Бернард Коэн

Alonging

1965

Дэвид Хокни

Загорающий

1966

Картину он назвал Комната. Тарзана (1967), потому что Шлезингер был родом из Энсино, района по соседству с Тарзаной, где Эдгар Райс Берроуз писал свои книги о Тарзане. Замена была сделана на случай, если картину увидят родители Шлезингера: им не следовало знать, что он позировал полуобнаженным для откровенно эротической работы. Название, пусть и в зашифрованном виде, говорит о том, что это комната Питера, что здесь живет человек, которого любит художник.

Дэвид Хокни

Комната. Тарзана

1967

Таким образом, картина представляет собой сложную конструкцию – виртуальный коллаж, в основе которого лежит фотографическое изображение, упрощенное и воссозданное заново, с включением фигуры человека, хорошо знакомого художнику и наблюдаемого им в жизни. В середине шестидесятых новым фактором в творчестве Хокни стала фотография; взгляд на мир через объектив – это то, с чем он работал и против чего протестовал, с чем боролся, о чем много размышлял вплоть до момента, когда пишется эта книга, пятьдесят лет спустя.

В картине Комната Тарзана фотография соединяется с тем, что к 1967 году присутствовало в сознании Хокни уже два десятилетия: с итальянской живописью XV века. Едва ли не первой великой картиной, которую он увидел в репродукции, было Благовещение Фра Анджелико – постер с ним висел в коридоре школы в Брэдфорде, где Хокни начал учиться в возрасте одиннадцати лет. Чистые, ясные цвета фрески Фра Анджелико, очевидно, застряли в памяти Хокни, как и формы – точные, словно иллюстрация к Евклиду. Сходные характеристики имеют картины Пьеро делла Франческа, который тоже был для Хокни величайшим авторитетом (так же как для Юэна Аглоу и многих других английских художников).

Конечно, обнаженный зад молодого человека на кровати не мог стать сюжетом для Фра Анджелико, доминиканского монаха, канонизированного после смерти. Однако Хокни каким-то образом удалось наполнить этот сюжет – эротическое мужское ню – настроением картин флорентийского мастера: сияющим целомудрием. Несомненно, так он и чувствовал тогда; таким был дух времени. В конце концов, середина 1967 года осталась в памяти человечества как «лето любви». И Сан-Франциско был его эпицентром.

Одна из замечательных черт картин Хокни середины и конца шестидесятых годов, помимо их красоты, – искренность, с какой он показывал наслаждение мужским телом. Конечно, это общепринятый сюжет в изобразительном искусстве, но в английской, американской и европейской живописи XX века он встречается нечасто. Кроме того, редко где он представлен так спокойно и, если можно так выразиться, деловито: это важная часть моей жизни, разве есть правила и нормы, которые помешают мне радоваться этому? Готовность открыто говорить о таких вещах была одной из причин, заставивших куратора Нормана Розенталя заметить, что Хокни с самого начала своего творческого пути был «нравственной силой».

Реклама универмага Macy's в газете San Francisco Chronicle

1967

* * *

По возвращении в Лондон в 1968 году творчество Хокни оказалось на противоположном краю спектра по сравнению со свободной живописью действия, которую он практиковал в начале десятилетия. Некоторые картины этого периода приближаются к фотореализму хотя Хокни никогда не проектировал фотографию на холст с последующим копированием, как делают настоящие фотореалисты. Но картина Раннее утро. Сент-Максим (1968–1969) написана на глаз непосредственно с фотографии, которую Хокни сделал своей новой высококачественной камерой. Иногда ему казалось, жаловался он в 1975 году, что это самая плохая его картина[297]. Безусловно, ее не назовешь лучшей – но она великолепно высвечивает проблему, которая станет преследовать Хокни позже: опасение, что фигуративная живопись с ее суровыми ограничениями будет всецело поглощена взглядом через объектив. А это нехорошо, снова и снова повторял он.

«Почти фотографические» картины Хокни малочисленны. Но его величайшие достижения этого периода, которые обозначат новый этап развития английской и европейской живописи, обязаны кое-чем – пусть и немногим – снимкам, которые он делал своей камерой. Это череда парных портретов, написанных в последующие годы. Вернувшись в Калифорнию в 1968 году он решил запечатлеть двух друзей, Кристофера Ишервуда и Дона Бакарди. Этот портрет и другие, последовавшие за ним, – Американские коллекционеры (Фред и Марша Вейсман) (1968), Генри Гелдзалер и Кристофер Скотт (1969), Мистер и миссис Кларк с Перси (1970–1971), Джордж Лоусон и Уэйн Слип (1972–1975) – представляют собой сложный сплав чрезвычайно натуралистического с совсем не натуралистическим.

Хокни рассказывал о том, как готовился писать Кристофера Ишервуда и Дона Бакарди. Сначала он сделал множество рисунков, «чтобы изучить их лица, понять, на что они похожи». Потом – «множество их фотографий в комнате, стараясь выстроить композицию»[298]. На столике перед ними он составил небольшой натюрморт из книг и фруктов. Но писалась картина не в доме Ишервуда и Бакарди, а в маленькой квартирке в нескольких кварталах от него, которую снимали Хокни и Питер Шлезингер.

Таким образом, Хокни применил два подхода: в какой-то мере картина списана с натуры, но в то же время – с фотографий; художник открыл для себя новый способ работы. Совмещение столь различных подходов означает, что эти большие двойные портреты требовали от Хокни длительного напряжения.

Он начал писать Мистера и миссис Кларк с Перси поздней весной 1970 года, сделав рисунки годом раньше, а закончил лишь в феврале 1971 года, через десять месяцев. Хокни поставил перед собой цель передать «присутствие в этом пространстве двух человек»[299], но это вызвало многочисленные технические проблемы. Чтобы точно наложить тона, замечал он, нужно «смотреть и смотреть» на модель в определенном пространстве при определенном освещении. Именно так работали бы Фрейд, Аглоу или Колдстрим, однако картина Хокни сделана совсем по-другому.

Селия Биртвел и Оззи Кларк позировали много, но уже в мастерской Хокни, на сей раз в Поуис-Террас. Дело осложнялось тем, что люди и предметы располагались в контражуре – против света, – и окно должно было стать самым ярким участком: всё остальное определялось этим. Таким образом, хотя Хокни считал, что он вплотную подошел к «натурализму» – он предпочитал это слово термину «реализм», – в некотором отношении картина вовсе не натуралистична, являясь блестящим интеллектуальным воссозданием образа. Хокни не верил, что «можно просто, стоя в комнате, сделать фотографию и вот так всё понять».

Эволюция творчества Хокни на протяжении шестидесятых удивительна и с точки зрения теории модернизма абсолютно ретроградна. Как мы видели, он начал с абстрактного экспрессионизма, потом перепробовал много разных стилей. И добавил личностный элемент: сначала в форме слов, потом в виде фигур, вещей и пейзажей. Результат получался всё более натуралистичным.

Весной 1970 года состоялась первая большая ретроспективная выставка Хокни в галерее Whitechapel. Его работы предыдущего десятилетия заняли целое здание. Художник вместе с Касмином помогал отбирать картины. Перед открытием он тревожился, что ранние работы, которых он зачастую не видел с тех пор, как закончил писать их, будут выглядеть ужасно, и выйдет конфуз. Но когда увидел их, ощутил облегчение: они были хороши. Однако больше всего его поразило, насколько разнообразным оказалось его творчество[300].

По мнению Фрэнка Ауэрбаха, Хокни, как и Бэкон с Фрейдом, – один из английских художников-индивидуалистов, «белых ворон», «которые делали именно то, что хотели делать, как Хогарт, Блейк, Спенсер, Бомберг». Как подчеркивает Ауэрбах, Хокни постоянно хотел делать что-то новое: «Он никогда не носил униформы; так раньше Бомберг отказался подписать манифест вортицизма, хотя и считался вортицистом». До сегодняшнего дня невозможно сказать, к какому направлению принадлежит Хокни, кроме своего собственного. Вот уже полвека он нарушает все правила и смотрит, что там, за поворотом.

Дэвид Хокни

Кристофер Ишервуд и Дон Бакарди

1968

Энтони Каро, 2013[301]

Осенью 1961 года, когда Хокни был еще студентом Королевского колледжа искусств, Бриджет Райли спешила домой с работы дождливым вечером – она работала в рекламном агентстве Дж. Уолтера Томпсона на Беркли-сквер, – и ей пришлось спасаться от непогоды. Дверь на Норт-Одли-стрит, в которую она забежала, оказалась входом в художественную галерею, Gallery One. Владелец галереи Виктор Масгрейв пригласил ее войти и как следует оглядеться. Масгрейв был воплощением богемы. Поэт и арт-дилер, он носил вельветовый костюм с пуловером, без галстука. Он и его жена Ида Кар, страстная и волевая женщина русско-американского происхождения, выдающийся фотограф, жили в открытом браке (в пятидесятые годы она одно время делила спальню над галереей с помощником Масгрейва Касмином, а сам он занимал другую). В послевоенном Лондоне Gallery One устраивала самые бескомпромиссно авангардные выставки[302].

Но главным открытием Масгрейва стала Райли. Она дала «очень холодный отзыв» о том, что увидела на стенах галереи; в ответ Масгрейв спросил, почему она так думает, и поинтересовался: «Что это у вас в папке?» В папке у Райли были черно-белые гуаши, менее всего похожие на то, чем ей приходилось заниматься у Дж. Уолтера Томпсона. Реклама весьма интересовала других художников этого времени – к примеру, Ричарда Смита, – но не ее. Увидев их, Масгрейв предложил Райли весной сделать выставку, первую в жизни, целиком посвященную ее творчеству. Так она нашла свой путь – путь художника.

После шести лет студенчества, сначала в колледже Голдсмита, затем в Королевском колледже искусств, Райли ушла оттуда без малейшего представления, куда двигаться дальше. «Я была в растерянности, прямо-таки в отчаянии, срочно нужно было понять, что я могу делать и как, неважно, что именно, – но о том, что именно, я не имела ни малейшего представления». Следующие два года она вспоминает как «продолжение долгого периода неудовлетворенности». Она ухаживала за отцом, попавшим в автомобильную катастрофу, пережила серьезный нервный срыв, поработала продавцом и в конце концов заступила на должность у Дж. Уолтера Томпсона[303]. Ее постоянно мучил вопрос о том, что писать:

Как многих других, ее весьма вдохновила выставка Джексона Поллока в галерее Whitechapel в 1958 году. Посмотрев ее, она сделала вывод: «Современное искусство живо и у меня есть с чем взаимодействовать». Летом того же года Райли поступила на художественные курсы в Саффолке, которые вел Гарри Тюброн, харизматичный преподаватель Лидского колледжа искусств, построивший обучение на доктрине Баухауса. Упор на аналитическое изучение цвета и формы оказался именно тем, что ей было необходимо.

Райли изучала работы итальянского футуриста Джакомо Балла, который нашел способ передать движение посредством ритмичных линий, мерцающих, как многочисленные экспозиции на фотопленке. Еще она поставила себе задачу: скопировать небольшой пейзаж Жоржа Сёра Мост в Курбевуа (1886–1887), где спокойное течение Сены превращено в мозаику цветных точек. Целью этого упражнения было овладение методом мастера пуантилизма:

Ясность – ясное мышление, логичные конструкции – безусловно, привлекала ее. Однако эмоциональные вихри были столь же важны для ее творчества, как и скрупулезный анализ. На этих летних курсах в Саффолке она познакомилась с Морисом де Саусмаресом, коллегой Тюброна по Лидсу. Родом из Австралии, шестнадцатью годами старше ее, Саусмарес был уже зрелым художником; он писал пейзажи и натюрморты, расщепленные на геометрические плоскости.

Саусмарес стал ее наставником в живописи и любовником. В 1960 году они предприняли путешествие в Италию. В Милане Райли увидела работы Балла, Умберто Боччони и других футуристов. В Пизе она любовалась полосатыми средневековыми стенами Баптистерия и собором: романской постройкой, пульсирующей ритмом полос из черного и белого камня. Еще одно озарение пришло к ней в Венеции, на площади Сан-Марко, когда она смотрела на геометрический рисунок мостовой, преображенной внезапным ливнем. Ее зачаровывало то, «как нечто целое временно расщепляется и вновь становится целым».

Под Сиеной она писала овальные холмы перед бурей. Получившийся в результате Розовый пейзаж (1960) – это звенящая масса желтых, голубых и розовых капелек краски, похожих на точки растра или на рой насекомых. Это попытка ухватить ощущение зноя, повисшего над мягкой линией холмов, мерцание и растворение пейзажа, когда вся топографическая структура просто распадается и исчезает. Многие нашли бы этот пейзаж прекрасным; однако Райли сочла его неудачей. Ибо изображение «не звенит, не сверкает, не светится и не дематериализуется».

Тот год закончился бурей другого рода. Осенью Райли и Саусмарес разошлись, и ей казалось, что всё кончено: не только роман, но и ее новое понимание искусства XX века и возможность добавить к нему что-то свое. И она решила написать последнюю картину, траурный холст, целиком в черных тонах. Когда она закончила и посмотрела, «тоненький голосок» сказал, что ничего не получилось[304]. Работа ничего не выражает; нет контраста. Поэтому в следующей картине она добавила белую зону, намекая на встречу – или разделение – двух форм: верхней, с мягко изогнутым нижним краем, похожим на контур тела, и нижней, прямоугольной. Они прописаны очень тонко, но дело не только в этом: их разделяет чрезвычайно тонкая белая зона, и затухание этого крошечного пространства делает картину живой и напряженной. Райли назвала ее Поцелуй (1961). Посмотрела – похоже, картина предлагает дальнейшие возможности. И сказала себе: «Ладно, еще одна картина – и всё»[305].

Райли не сразу поняла: чтобы изображение мерцало и растворялось, надо пойти другим путем – не писать реальный вид, как в Розовом пейзаже, а начинать с форм и ритмов, с пульсации энергии:

Вследствие этого ее работы несут в себе громадный физиологический и психологический заряд. Это абстрактные эквиваленты самых мощных визуальных ощущений: не мирная сельская сцена, но пейзаж, взвихренный зноем, как холмы под Сиеной перед грозой.

Выставка Райли в Gallery One открылась в апреле 1962 года. Работы были по-прежнему черно-белыми, но более сложными, чем Поцелуй. На одной картине, Движение в квадратах (1961), расположенные в шахматном порядке черно-белые квадраты становятся всё тоньше и тоньше: кажется, будто в сплошной поверхности перед зрителем открывается вертикальная щель. Это прекрасно и немного страшно.

«Входя внутрь неистовой черно-белой ряби Райли», критик Эндрю Форж ощущал себя так, будто превратился в телевизор (телеэкраны тогда, конечно же, были черно-белые) и всё его «оптическое поле» стало «дергаться и мерцать». Словно бы художница дотянулась до него и «стала тыкать в кнопочки».

Однажды художнице сказали – «словно это комплимент», возмущалась она, – что, глядя на Падение (1963), «чувствуешь головокружение, как от доброго косяка»[308]. Вглядываясь в картины Райли, люди не обязательно думали о наркотиках, у многих при созерцании Падения или Гребня перед глазами вставало видение будущего. Вот искусство, полуодобрительно писал Джонатан Миллер в обзоре работ Райли, явно созданное «путем беспощадного математического расчета, вследствие чего тщательно выверенные паттерны, следуя определенному ритму, создают в мозгу и на сетчатке зрителя фантастическое вибрато». Миллер – дипломированный невролог, а также автор и исполнитель – допускал, что творчество Райли идет от «карточек – полосатых, в клеточку, испещренных точками, используемых для оптических экспериментов»[309].

Бриджет Райли

Гребень

1964

Бриджет Райли

Поцелуй

1961

Когда ее считали ученым в белом халате, Райли обижалась так же, как при намеках на то, что ее картины – идеальный фон для наркотического трипа. В 1965 году она сделала публичное заявление, выразив удивление теми, кто думает, что ее творчество представляет собой «соединение искусства с наукой». Она настаивала, что, работая над своими картинами, «никогда не обращается ни к каким научным теориям либо научным данным». И что она никогда не изучала оптику, а ее познания в математике «рудиментарны»: половина, четверть – простая арифметика[310]. Иными словами, она не ученый, а художник.

Бриджет Райли

Ню

1952

Совершенная правда, что ее картины построены, элемент за элементом, так, как мастер конструирует машину, – это она признавала. «Я начинаю, подобно инженеру, строить из линий, из черного и белого, того, что дает самый простой и самый сильный контраст, – из линий, кругов и треугольников; и потом смотрю, что получается». Но равновесие и чувство внутренней структуры в ее картинах идут не от науки и не от технологий, а скорее от традиционнейшей из дисциплин – рисунка с натуры.

У Голдсмита, как было сказано, преподавателем Райли был художник Сэм Рабин, который задавал ей такие, например, вопросы:

«Что делает модель?» Кажется, это очевидно, ведь вы оба на нее смотрите. Он ожидал ответа «она стоит» или «она сидит», чтобы затем сказать: «А стоит ли ваш рисунок?» – имея в виду, проартикулированы ли в нем баланс, конструкция, вес.

В ее студенческих рисунках это чувство сбалансированности, или, пользуясь ее словами, «анализ структуры», зримо присутствует. Эти качества остались в ее работах и через десятилетие, и позже – только тела модели больше нет: улыбка без кота. Райли согласна с Эдом Рейнхардтом, который сказал: «Абстракцию можно практиковать только на основе рисования с натуры».

Это было время, когда в воздухе носилось радостное воодушевление[311]. Гарольд Вильсон, новый лидер лейбористской партии, говорил о неистовом напряжении грядущей научной революции: «После войны мир рванулся вперед с невиданной, головокружительной скоростью. За два десятка лет ученые продвинулись больше, чем за предыдущие две тысячи». В начале шестидесятых казалось, что будущее приближается с невиданной скоростью. Приметы этого были повсюду: в русской и американской космических программах и в более локальных явлениях, таких как Почтовая башня (Post Office Tower, ныне British Telecom Tower), строительство которой началось в 1964 году. Как ни традиционны художнические корни Райли, свои картины она писала вполне в духе времени – пусть и ненамеренно.

Еще один проблеск будущего – открытие галереи Касмина на Бонд-стрит в апреле 1963 года. Для Ричарда Морфета, чье рекламное агентство располагалось прямо за углом, зайти туда было словно перенестись в космическую эру. Обычная дверь на обычной торговой улице вела в узкий коридорчик – «слегка клаустрофобное преддверие». А потом пространство распахивалось, словно в другое измерение: «всё открыто, всё очень яркое и светлое».

Пространство галереи Касмина сильно отличалось от большинства интерьеров Англии шестидесятых годов. Само помещение восхищало посетителей не меньше, чем выставки. Касмина даже несколько раздражало, что многие приходят посмотреть на ребристый резиновый пол. На нем стояли два изящных минималистских кресла Миса ван дер Роэ – и больше ничего, только картины. Первой стала выставка американского художника Кеннета Ноланда. Его картины напоминали гигантские разноцветные мишени или огненные колеса фейерверка. Это была самая радикальная версия живописи цветового поля – совершенно гладкие и в то же время динамичные произведения. Касмин писал американскому арт-критику Клементу Гринбергу: хотя «мир художников» отнесся к работам Ноланда «с пристальным вниманием и энтузиазмом», несколько разочаровывало то, что «обычная публика по большей части обсуждала красоту галереи и ее освещение»[312].

* * *

В шестидесятые годы прежде четкие границы Лондона начали таять и исчезать. Стали размываться и различия между живописью, архитектурой и скульптурой. Джон Хойланд был самым молодым художником, участвовавшим в выставке Ситуации.

На его картинах середины шестидесятых – светло-красные, оранжевые и зеленые квадраты и ромбы. В них есть связь с абстрактным экспрессионизмом Марка Ротко, только в картинах Хойланда нет той неуловимой духовности, какую Ротко ухитрялся придавать своим продолговатым лоскутам цвета. В них есть впечатляющая монументальность, но скорее архитектурного толка, в отличие от полотен Ротко. Картины Хойланда, созданные в 1966 году, особенно продуктивном для него, хотя и явно «абстрактны», прочитываются как простые постройки среди пространства. И доказывают истинность наблюдения голландского художника М. К. Эшера: трудно нарисовать несколько прямоугольников, чтобы кто-нибудь не сказал: «Это похоже на домики». А картина 7.11.66 (1966) будто изображает интерьер со стенами и перегородками, комнату.

Джон Хойланд

7.11.66

1966

В эти же годы Виктор Пасмор, опираясь на свой опыт пейзажиста и абстрактного художника, перепланировал центр Петерли, нового города в графстве Дарем. Центральным сооружением стал Павильон Аполлона, построенный в 1966 году, – то ли здание, то ли абстрактная скульптура (он оказался чрезвычайно полезен как место пробы сил местных подростков в жанре граффити). Тогда же Ричард Смит начал придавать холстам такую форму, что они не просто напоминали, скажем, сигаретную пачку, но из плоского холста торчало нечто продолговатое, как гигантский окурок. Смит хотел, чтобы его картины «вторгались в реальный мир, выходили в пространство зрителя»[313].

Энтони Каро

Однажды рано утром

1962

Со скульптором Энтони Каро получилось наоборот. Его скульптуры приобрели некоторые качества живописных произведений, например яркий цвет. В сущности, они очень похожи на геометрические абстракции, какие могли бы написать Смит или Робин Денни, разве что формы в них «слетают с холста» – как советовал Роджер Хилтон – прямо к зрителям в галерее. Каро начинал как сравнительно традиционный скульптор, ваял человеческих существ из глины, гипса и бронзы, «фальшивых людей», как он сформулировал это позже. Некоторое время он был помощником Генри Мура. Но в 1959 году к нему в мастерскую зашел Клемент Гринберг и – чрезвычайно редкий пример того, как критик оказывает влияние на художника, – изменил его творчество и жизнь. Они стали друзьями. Каро вспоминал:

Вскоре после этого я отправился в Америку, увидел много абстрактных картин и поговорил с Клементом Гринбергом. Он сказал: «Если хочешь изменить свое творчество, измени всё, к чему привык». Вернувшись в Англию, я пошел на свалку в Кеннинг-Таун и купил стальную арматуру. О стали я не знал ничего.

Сваренные из металла работы Каро получились легкими, лиричными, совершенно абстрактными и – в отличие от большинства скульптур со времен Возрождения – были весело раскрашены в красный, зеленый и желтый цвета. Вначале они походили на картины Ноланда, только трехмерные; но постепенно становились всё более и более «матиссными», если пользоваться определением, с которым соглашался сам Каро. Цвет и лиризм характеризовали не только Каро, но и связанную с ним группу скульпторов в Школе искусств Святого Мартина, в том числе Тима Скотта, Филипа Кинга, Дэвида Эннсли и Майкла Болюса. Цвета, которыми они пользовались, очень похожи на те, что встречались в одежде молодых людей на улицах Лондона. Но, как считал Каро, это не потому, что искусство подражает жизни, просто всё перемешалось:

Говорят, цвета, которыми мы пользовались, – это цвета Карнаби-стрит и прочее. Я так не считаю; просто вокруг царила атмосфера надежды и оптимизма, Карнаби-стрит была ее частью, ну и мы тоже. Я думаю, это было очень прогрессивное время.

* * *

В Лондоне середины шестидесятых мода всё больше вторила искусству – и наоборот.

В 1965 году по возвращении из Нью-Йорка Аллен Джонс с женой поселились неподалеку от Челси, между Кингс-роуд и Темзой, в месте, называвшемся «Край земли» (World's End). В этом районе десятилетием раньше Мэри Куант открыла свой первый магазин Bazaar на Кингс-роуд, вместе со своим мужем Александером Планкеттом Грином. То был первый из множества новых модных магазинов, которые быстро распространились от Челси до Карнаби-стрит на западе Сохо. Куант приписывают создание символа этого десятилетия – мини-юбки. Но сама она считает, что этот предмет одежды был фактически сотворен народом. Она просто делала «легкие молодежные простые платья», в которых молодые женщины могли бы бегать и танцевать. Она делала их короткими, а покупатели подсказывали: «Короче, еще короче»[314].

К тому времени как здесь поселился Ал лен Джонс, на «Краю земли» было много других бутиков, один – с прекрасным названием Granny Takes a Trip («Бабушка отправляется в путешествие» или «Бабушка галлюцинирует»). Всё это показалось Джонсу в каком-то смысле похожим на мир искусства, где каждый старается выискать новый тренд и понять, каковы нынче критерии. В конце недели Джонсы усаживали своих близнецов в прогулочную коляску и катали ее по Кингс-роуд:

В мире моды каждая суббота тогда была как откровение – я имею в виду способы открыть еще какой-нибудь кусочек тела. Шел нескончаемый диалог без слов. Выходишь – а юбки стали короче, тело показано новым способом. И понятно, что на следующей неделе кто-нибудь повысит ставку.

Джонс начал действовать подобным же образом, нарушая табу художнического мира. В Нью-Йорке его раздражали негласные жесткие правила, перечисленные критиком Максом Козлоффом: живопись должна быть плоскостной и так далее. Вернувшись в Лондон, он решил написать картину, «которая нарушит как можно больше таких правил».

Ею стала картина Первый шаг (1966); Джонс говорил, что в подобных картинах он пытался создать «нечто очень тактильное, за что можно ухватиться». Если моделировка утрирована и контуры четкие, плоскостность не исчезнет. Это был, безусловно, всё еще плоский холст, из которого выступали формы. Внизу Джонс добавил узкую полочку, подчеркивая, что эта и другие картины серии действительно написаны на плоском холсте.

С точки зрения искусства то, как Первый шаг шагнул в реальный мир, было чистой воды озорством. Понятно, что в глазах большинства обитателей этого реального мира изображение женских ножек в чулках или в облегающем латексе (как в Мокром тюлене, 1966) куда более занимательно, чем рассуждения о плоскостности в сравнении с иллюзией глубины. Источником изображения явился заказанный по почте каталог фирмы женского белья Frederick's of Hollywood (которая изобрела лифчик пуш-ап).

Некоторое время творчество Джонса было обращено к гендеру и эротике. В картине Мужчина женщина (1963) две фигуры, кажется, сливаются – или, скорее, их одежда; брюки, чулки, галстук и туфли на высоких каблуках украшают одно безголовое существо со множеством конечностей (больше всего консервативные особи жаловались на то, что мода шестидесятых не позволяет отличить юношей от девушек).

Аллен Джонс

Первый шаг

1966

Иными словами, картины, подобные Первому шагу и Мокрому тюленю, – это особый вид поп-арта. Но увлечение Джонса каталогами белья и фетишистскими журналами – разные изображения, навеянные Дэвидом Хокни, – в конце концов принесло ему неприятности не только от старомодных пуритан, но и от оживившегося феминистского движения. Однако это случилось лишь тогда, когда его творчество пересекло черту, отделяющую плоскостную живопись от трехмерной скульптуры. В 1969 году он создал три самые прославленные свои работы – и самые скандальные, спорные и двусмысленные. Вешалка для шляп, Стул и Стол изображают женщин, сделанных на манер витринного манекена, облаченных в кожаные фетишистские одежки (от той же фирмы, что и костюмы Дайаны Ригг для Мстителей) и превращенных в фигуративные предметы мебели.

Реклама фирмы

Frederick's of Hollywood

1960-е

Это вызвало возмущение: скульптуры даже облили растворителем для красок. Джонс настаивал, что он «отразил и прокомментировал ту самую ситуацию, которая стала источником феминистского движения». К несчастью, он «идеально отразил процесс превращения женщины в объект». Так или иначе, трудно поверить, что картины с тем же сюжетом вызвали бы скандал такой же силы. Скульптура обитает в реальном мире, ее воздействие грубее и сильнее.

* * *

Если Джонс заимствовал образы у коммерции и довольно специфической области моды, а дизайнеры одежды делали то же самое в обратном порядке: брали авангардное искусство и превращали его в то, что можно носить и продавать.

На открытии выставки Чуткий глаз в нью-йоркском Музее современного искусства (февраль 1965 года) Бриджет Райли столкнулась с неприятной неожиданностью[315]. Выставка задумывалась как мировой смотр совсем нового направления – оп-арта, настолько нового, что оно получило свое название только в октябре 1964-го. Но лучше рассказать о выставке Оптическая живопись в галерее Марты Джексон. Сущность нового направления попыталась выразить арт-критик Лил Пикард: «Новое математически-художественное уравнение: ПОП – П = ОП. Убираем букву "П" и получаем "Оп"». Конечно, как зачастую случается с такими разрекламированными начинаниями, оп-арт в каком-то смысле был химерой. Многие из девяноста девяти художников и скульпторов, участвовавших в Чутком глазе, совершенно не интересовались оптикой; сама Райли определенно не считала, что она занимается оптикой. «Я никогда не стремилась писать оптические картины, даже и термина такого не было». Однако в одежде это было самое модное направление. По оценке Райли, почти половина зрителей этой частной выставки пришли в нарядах по мотивам ее работ. Фотографии подтверждают, что платья на женщинах сильно напоминали картины Райли – как выразилась она сама, гостьи были «целиком завернуты в меня», и она старалась избегать разговоров с ними.

Фэшн-иллюстрация Антонио Лопеса для журнала The New York Times Magazine

Около 1966

Но надо сказать, что были и платья по мотивам картин других художников. Журнал Time, с придыханием освещая этот вернисаж, писал, что Гизела Остер, тогда жена художника и ученого Джеральда Остера, «блистательно соперничала с мужем, надев платье в белую и бирюзовую полоску», но скульптор Мэрилин Карп «переполосатила» ее платьем, вертикальные черно-белые полосы которого продолжались на чулках и далее на туфлях. Еще одна художница, Джейн Уилсон, была «головокружительно прекрасна» в оранжевом органди с серыми и черными кругами. «Оптически наряженные дамы старались задержаться у картин, максимально совпадающих с их платьями», – отмечал обозреватель. Пэт Коффин, художница и тогдашний редактор журнала Look, «завернулась в огромный палантин с перистальтическими черными точками на белом поле», рисунок которого Time приписал Бриджет Райли (хотя на самом деле сходство было случайным и неосознанным).

Летя в Нью-Йорк, Райли не думала о том, что оп-арт вообще и ее творчество в частности совершили то, о чем мечтали художники прошлого: перескочили барьер между изящными искусствами и жизнью. Но остро ощущала, что это не должно завершиться «взрывом коммерциализации, стадности и истерической сенсационности», как случилось в Нью-Йорке. Люди в Нью-Йорке, а скоро и в Лондоне покрыли себя ее выстраданным, глубоко индивидуальным рисунком. Картины Райли – по крайней мере, их имитация – были повсюду: на шляпах, на сумках, на обоях, на мебели и даже, если верить английскому журналисту Кристоферу Букеру, на косметике. Говоря по-журналистски, Райли стала очень «горячей художницей». Ее картины с выставки у Ричарда Фейгена в Нью-Йорке, проходившей в то же самое время, что и выставка в Музее современного искусства, были распроданы все до одной еще до открытия; многие работы коллекционеры купили, даже не видя их, исполнившись решимости непременно повесить у себя что-нибудь из вещей Райли. Но мода на ее творчество далеко не ограничивалась этим, причем по обе стороны Атлантики.

Тринадцатого марта 1965 года Хелла Пик писала в Guardian, что некий дизайнер одежды, купивший одну из картин Райли, попытался «устроить презентацию под фанфары: художница в платье, скопированном с ее картины». Райли отказалась. Американский критик Джон Канадей писал, что галерею художницы бомбардируют непрошеными письмами производители самых разных товаров. «По иронии судьбы, самое замечательное на сегодняшний день предложение, – отметил он, – пришло от производителя средства от головной боли»[316].

В Музее современного искусства Райли видела низкопробные подражания своим работам и сталкивалась с непониманием. Кроме всего прочего, ее обидели: член совета музея, заметив ее недовольство, отреагировал, как злодей в фильме о Джеймсе Бонде. «Как, вам это не нравится? – рявкнул он. – Да вы будете на каждом спичечном коробке! Отсюда до самой Японии!»[317] Райли вернулась домой оскорбленная и разочарованная. Попрание ее прав и чувств так широко освещалось в прессе, что когда в Конгресс США был подан билль о предоставлении художнику копирайта на его работы, он получил название «Билль Бриджет».

Бриджет Райли

1963

Фото Иды Кар

* * *

Творчество Райли не изображает мир, а преобразует его. Необычное галлюциногенное скручивание пространства в ее картинах и способы, какими она этого достигала, естественно, стали источником образов для научной фантастики. Например, в американском телесериале Тоннель времени путешествие во времени начинается со входа в то, что очень похоже на картину Бриджет Райли Континуум (1963).

Изображение заворачивается внутрь: получается круглая зона с единственным узким входом. Находясь в центре, зритель со всех сторон окружен стремительными стрелами и линиями. Ида Кар сделала замечательную серию фотографий художницы внутри ее творений: вот она выглядывает из картины, вот лежит на картине… Континуум – безусловно, тот случай, когда границы размываются и картина превращается в нечто другое, хотя и трудно сказать, в скульптуру ли, архитектуру или получается некая неопределенная новая категория. Оригинал этой работы уничтожен, но в 2005 году она была воссоздана.

Роберт Колберт, Ли Меривезер и Джеймс Даррен в телесериале Тоннель времени (The Time Tunnel). 1966–1967

* * *

Между 1964 и 1966 годом еще один, совсем не похожий на нее художник запутался в творческих и жизненных проблемах. Зеркало (1966) Фрэнка Боулинга изображает художника, попавшего в водоворот разных художественных стилей – всех способов письма, существовавших в Лондоне середины шестидесятых[318]. Эта картина, подобно Мастерской художника Гюстава Курбе (1854–1855), – «аллегория реальной жизни». Каким-то образом она вобрала в себя больше разных, порой взаимоисключающих средств выражения, чем любая другая работа нормального формата, в ней присутствуют все стилистические возможности, доступные в тот момент молодому художнику.

Сложное было время, говорил Боулинг, оглядываясь назад. Хотя он назвал эту картину, отражающую все его проблемы, личные и эстетические, Зеркалом, на ней нет зеркала как такового. По-видимому, образ художника и его трудностей создает вся картина целиком. Середина шестидесятых – это грохочущая какофония стилей и направлений, между которыми художнику приходилось – в теории – выбирать. Ни одно из них не было очевидным путем в будущее. Оп-арт оказался, как выяснилось, одним из последних революционных стилей, к которому можно было привесить ярлык (и даже эта дефиниция, как мы убедились, некорректна). Отныне, как выразилась Бриджет Райли, каждому живописцу надо было возделывать свой сад, но сначала определиться, какой именно сад возделывать.

Фрэнк Боулинг

Зеркало

1966

Пол на нижнем уровне Зеркала – экзерсис в манере Виктора Вазарели, французского художника венгерского происхождения, одного из основоположников оп-арта. Сам нижний уровень представляет собой кухню, но она частично составлена – как интерьеры Говарда Ходжкина – из фрагментов, позаимствованных у разных абстрактных картин. Дверцы шкафчиков, к примеру, можно найти на одном полотне Кеннета Ноланда (живопись четкого контура), висевшем в галерее Касмина. «Райская» верхняя часть, наоборот, написана в более свободной и мягкой манере, присущей Патрику Херону или Марку Ротко.

Периферийный автопортрет наверху лестницы сильно отдает Фрэнсисом Бэконом (все три фигуры на картине выполнены по фотографиям, которые были сделаны на месте и затем подверглись трансформациям и искажениям). Наконец, домашние приспособления – кран, раковина, кресло Чарльза Имза – примерно таковы, какими их могли бы изобразить художники поп-арта: Ричард Гамильтон или Питер Блейк.

Удивительно то, что картина не распадается под действием разнонаправленных сил, порождаемых ее разнообразными составляющими. Это происходит потому, что в основе конструкции – жесткий геометрический каркас. Боулинг внимательно проштудировал трактат Джея Хэмбиджа «Элементы динамической симметрии», вышедший в 1926 году. Оттуда он и вынес спиральную конструкцию, которая заряжает энергией и держит всю картину.

Винтовая лестница в центре существует на самом деле, она ведет из студенческих мастерских Королевского колледжа искусств вверх, в Музее Виктории и Альберта. Эта лестница в Королевском колледже искусств долго занимала воображение Боулинга: ему казалось, что она «символизирует нечто глубинное» в его карьере. И на картине она не возникает в своей бытовой реальности, а преображается в витую золотую дорогу, постепенно исчезающую, как детали какого-нибудь звездолета. Внизу лестницы – сам Боулинг, тоже полуразвоплощенный. Над ним стоит его жена Пэдди Китчен. Пока писалась картина, их брак распадался, и в 1966 году они окончательно разошлись, как раз тогда, когда картина была закончена. Наверху, подвешенный за руки в пространстве, опять болтается сам художник.

В 1966 году Боулинг ощущал себя загнанным в угол. Брак распался; в живописи он боялся оказаться вне магистральной линии, с ярлыком «чернокожего художника». Его картины не взяли на большую обзорную выставку Новое поколение: 1964 в галерее Whitechapel, куда вошли работы практически всех сколь-нибудь примечательных молодых художников Лондона. Но зато через два года, в 1966-м, его выбрали, чтобы представлять Британию на Первом Всемирном фестивале негритянского искусства в Дакаре, Сенегал. Боулинг счел это «вызывающим и оскорбительным в личном смысле». «Я не чернокожий художник, я просто художник. Я воспитан на английской традиции и культуре», – заявил он. И поэтому в 1966 году, как и многие из его ровесников-англичан, в числе которых были Хокни, Джонс и Смит, он подался в Соединенные Штаты. Обосновавшись в Нью-Йорке, он стал абстракционистом. И вернулся в Лондон только в середине семидесятых.

Паула Регу, 2005

Эти бунтари были одной из самых значительных групп художников в Лондоне шестидесятых, хотя в то время всё воспринималось иначе. Заимствуя средства выражения у абстракционистов, они использовали их, чтобы изображать всё запрещенное: мечты, сны, чувства, вымыслы, памятные происшествия, иронию, политическое возмущение. В их числе были Китай, Патрик Колфилд и Говард Ходжкин.

Каждая картина изображает какую-то драму или отсылает к какому-то рассказу, но, по мнению Говарда Ходжкина, зрителю не нужно брать это в голову. «Картина, – объяснил он как-то критику Роберту Хьюзу, – заменяет то, что реально случилось. Саму историю знать не нужно: обычно это какой-нибудь пустяк. Чем больше человек стремится узнать историю, тем меньше он хочет смотреть на картину»[319]. Наша задача – реагировать на картину перед собой, ориентируясь на название, в котором возможен намек на толкование – символическое или глубоко завуалированное.

«Важно лишь, как то, что я чувствую, думаю и вижу, превращается в нечто иное, – продолжает Ходжкин. – Я хочу сказать, в идеале всё начинается у меня в голове, а заканчивается картиной»[320]. Его картина 1962–1963 годов Маленькая японская ширма (или просто Японская ширма) – тот самый случай. Всё началось со вполне конкретного события: однажды вечером художник, его жена и еще несколько друзей пришли на ужин к арт-дилеру, а позже писателю Брюсу Чатвину. Тогда Чатвин жил в квартире «у самого Гайд-парка». Он вернулся из путешествия по пустыням Судана, и в гостиной «с ее монохромной, напоминающей пустыню обстановкой» было всего два произведения искусства, в том числе старинная японская ширма XVII века[321].

Через много лет Чатвин написал о том, как появилась эта картина. Он вспоминает, как художник собирал впечатления: «Говард слонялся по комнате, озирая ее пристальным взглядом, который я так хорошо знал». На картине, по мнению Чатвина, ширма легко узнаваема, но гости превратились «в ружейные дула» (он хотел сказать, что у них глаза выскочили из орбит, как у некоего пришельца из космоса в научно-фантастическом фильме). Себя Чатвин узнал в «ядовито-зеленом пятне, с отвращением отвернувшемся от гостей и от всего моего добра <…> вероятно, для того, чтобы обратить взор к Сахаре».

Ходжкин в разговоре через много лет указывал на то, что желчно-зеленое пятно могло там быть, «но вряд ли имело сильное сходство с Брюсом того периода». По его мнению, эмоциональный подтекст картины совсем иной. Начать с его отношения к хозяину дома:

Говард Ходжкин

Маленькая японская ширма

1962–1963

Раздражение, зеленоватость, поворачивание спиной – Ходжкин предполагал, что всё это идет от непредумышленно-пренебрежительного отношения к его живописи, и обижался. «Он писал заметки о моем творчестве – не то чтобы откровенно недружественные, но какие-то высокомерные. И это, возможно, вызывало некоторое раздражение, отразившееся на картине, – мое раздражение».

Таким образом, двое главных участников создания картины – модель и художник – по-разному понимали эмоциональную ситуацию, скрытую в ее основе. Важно ли это? Нужно ли это знать? В конце концов, как заметил Дэвид Хокни, трудно сказать с точностью, что происходит на картине, даже если ты сам ее написал.

Это верно и для искусства далекого прошлого, и для картины Маленькая японская ширма. Плафоны Тьеполо, которыми так восхищался Ходжкин-художник, – это ведь не только прославление какого-то незначительного венецианского аристократа; это еще и то, как из-под облака вырывается абрикосовый свет, как турок в тюрбане высовывается из-за антаблемента.

Ходжкин считал, что пришел из антивизуальной культуры, и выступал против «тирании слов», которая, полагал он, царила на его родине. В 1981 году у Слейда он заявил своим слушателям: «Быть художником в Англии, возможно, нет, даже безусловно, тяжелее и чаще чревато полной уверенностью в неудаче, чем в любой другой стране»[322].

* * *

Ходжкин был чувствительным, даже болезненно чувствительным, и легко ударялся в слезы во время самого обычного разговора о предметах, которые редко вызывают сильные эмоции у большинства людей. Однажды он стал описывать натюрморт Камиля Коро, которым владел его двоюродный брат. «Там была просто ваза со свежими цветами. Чудесная картина. Один из двух натюрмортов, которые Коро написал за всю свою жизнь, и вот он исчез». Когда Ходжкин говорил это, его глаза наполнились слезами при мысли о натюрморте Коро, его простоте, прямоте – и последующем исчезновении. В этом ключ к пониманию его картин. Их тематика – интенсивно переживаемые мелочи: настроение в комнате, вечеринка, эротические воспоминания.

Я иду куда-нибудь и аккумулирую всё, что вижу: интересные ситуации с людьми, всякую всячину. Потом прихожу к себе и превращаю всё это в картины, но это не такое быстрое дело, как писать пейзажи акварелью.

Действительно, Ходжкин порой вынашивал свои картины годами – в течение этого времени дни его проходили не в писании, а в «проработке» картины внутри головы. Трансмутации, которым подвергается первоначально увиденное и прочувствованное, порой бывают поистине алхимическими. Превращение Брюса Чатвина в «ядовито-зеленое пятно» – процедура, которая соответствует самой что ни на есть фигуративной части изобразительного спектра Ходжкина. На картине Мистер и миссис Э. Дж. П. (1969–1973) коллекционер Эдвард Тед Пауэр (тот, что представился Аллену Джонсу: «Меня зовут Сила») сделался огромным зеленым полупрозрачным яйцом. За «обволакивающие разговоры»[323], как утверждает куратор Пол Мурхаус.

Говард Ходжкин

Р.Б.К.

1969–197С

Несомненно, в силу своей гиперчувствительности к «атмосфере» и подводным течениям в комнате Ходжкин был одиноким и ожесточившимся. Он признался Ричарду Морфету что пятидесятые годы стали для него «десятилетием болезненной изоляции»[324]. Однако в шестидесятые, как свидетельствуют его картины, он был в самом центре художественной жизни Лондона.

Его картины этого – и последующего – десятилетия образуют своего рода справочник артистического Лондона и его обитателей. Стоит помнить, что персонажи и места не совпадают с бэконовским Сохо. Ходжкин не пишет ни ресторан Wheeler's, ни Colony Room, не пишет и художников, собиравшихся там. Но названия картин Ходжкина этого периода соотносятся с именами большинства выдающихся художников поп-арта, абстракционистов и многих критиков, дилеров, коллекционеров и кураторов, фигурирующих на страницах этой книги. Как бы наполовину зашифрованные, герои картин зачастую обозначаются только инициалами – или адресами. Так, свой второй портрет Робина и Анны Денни, написанный в Бате, Ходжкин назвал Уидком-Кресент (1966); улица Дюран-Гарденс, которая фигурирует в названиях двух картин начала семидесятых, указывает на адрес Ричарда и Салли Морфет в Стокуэлле.

Р. Б. Китай в галерее Marlborough-Gerson, Нью-Йорк

1965

В картинах Ходжкина полно личных намеков и даже визуальных шуток. Например, когда он писал портрет Тилсонов (1965–1967), то, похоже, намекал на детские кубики, которые художник Джо Тилсон использовал в своих деревянных рельефах. Название улицы в качестве названия картины указывает еще и на необычный, чтобы не сказать парадоксальный, характер портретирования: это изображение интерьера – и людей в нем; интерьера – и социальной ситуации. А иногда всё еще необычнее: картина оказывается записью воспоминания о том, как он чувствовал себя в тот момент; и всё это трансформировалось – Ходжкин никогда не мог объяснить, как именно, – в его собственный язык кругов, прямоугольников, точек и полос.

Его портрет американского художника Р. Б. Китая, Р. Б. К. (1969–1970) выполнен не на холсте, а на деревянной доске с нарисованной рамой. Это первое указание на то, что творчество Ходжкина получило новое направление, которое и привело к письму по дереву, часто с рамой, включенной в изображение. Он объяснял: «Чем более мимолетное ощущение я хочу передать, тем толще доска, тем тяжелее рама»[325].

В Р. Б. К. герой едва виден, он сидит в комнате, но заслонен толстыми зелеными диагоналями балок. Или заточен в клетку? Словно бы Китай скрылся или даже спрятался за барьером абстракционизма.

* * *

Р. Б. Китай, как и Ходжкин, был чрезвычайно чувствительным. Он тоже страдал от изоляции и от одиночества, и через много лет, «не колеблясь», написал, что в Англии не пришелся ко двору и никогда не чувствовал себя там «сколько-нибудь спокойно»[326]. Он был добровольным аутсайдером, хотя и учился в оксфордской Школе рисования Рёскина. Однако его отношение к словесно ориентированной культуре Англии было совершенно противоположно отношению Ходжкина. Тот страдал от всеобщего безразличия и пренебрежения к тем, кто, как он сам, работал в невербальной среде. Китай же, наоборот, чувствовал себя маргиналом, потому что хотел связать свою живопись с литературой: давать ей словесные комментарии.

В некоторых его ранних работах, например в картине Убийство Розы Люксембург (1960), созданной во время обучения в Королевском колледже искусств, текст буквально наклеен на поверхность картины[327]. В данном случае темой послужила казнь левой мыслительницы и революционерки еврейского происхождения, свершившаяся в Берлине в 1919 году. Однако это не нарративная живопись на историческую тему. Китай слой за слоем добавляет свои ассоциации, идентифицирует Розу Люксембург с собственной бабушкой Хеленой, вынужденной бежать из Вены, – хотя вряд ли кто-нибудь догадается об этих слоях без пояснений художника и выбранного им названия.

Для Китая, как и для Ходжкина, названия были очень важны. При этом они далеко не всегда помогают. Компания из Огайо (1964) изображает не приближенных президента Уоррена Гардинга (обычное значение этой фразы), а совершенно других персонажей – двоих друзей Китая, актера и поэта. Обнаженная женщина привязывает себя к одному из них желтой лентой, как в фильме Джона Форда; служанка позаимствована с картины Олимпия Мане, она качает коляску, так как художник только что купил коляску для своего второго ребенка. Китай признавал, что в картине не слишком много рационального, но тем не менее это одна из сильнейших его работ[328].

Первая выставка Китая – в Marlborough Fine Art (1963) – называлась Картины с комментариями, картины без комментариев. Он предпослал ей эпиграф, знаменитое изречение древнеримского поэта Горация «Ut pictura poesis»: «Поэзия – как живопись». Через два года в одном интервью он развил эту мысль: «Для меня книги – то же, что для ландшафтного живописца деревья»[329].

Р. Б. Китай

Компания из Огайо

1964

Таким был тогдашний бунт Китая. Художник объяснял, что с детства думал: если Т. С. Элиот добавил примечания к Бесплодной земле, то и он может давать пояснения к своим картинам и таким образом «втягивать сумасшедших догматиков-формалистов в их обсуждение»[330].

Это был мятеж против сформировавшегося в пятидесятых-шестидесятых годах убеждения в том, что картина должна быть чисто визуальной, и чем в большей мере она рассказывает историю, тем она слабее. Китай успешно насолил всем. Он воображал сетования в свой адрес: «Китай, этот вербальный художник, опять берется за свое! Не понимает, что картина должна говорить сама за себя!» И продолжал:

И так говорят не только абстракционисты! Так говорил и Фрэнсис Бэкон. Во всех своих разговорах с Сильвестром – это раздражает больше всего – Бэкон выступает против иллюстрации, утверждая, что картина не нуждается ни в каком словесном толковании.

Р. Б. Китай

Синхромия с Ф. Б. – Генерал пылкой страсти

1968–1969

Однако Китай неожиданно близок к Бэкону в другом. Обычно Китая объединяют с Хокни и его соучениками по Королевскому колледжу искусств, но самое сильное влияние на него оказал Бэкон – он не давал покоя Китаю, когда тот еще жил в Нью-Йорке, задолго до приезда в Англию. Уже тогда Китай решил, что Бэкон и Бальтюс (французский художник польского происхождения) – его любимые послевоенные художники. Он вспоминает: «Гарри Фишер [из Marlborough Fine Art] познакомил меня с Бэконом за ланчем в Reform Club в 1962 году. Последние двадцать пять лет его жизни мы жили в одном районе и останавливались посплетничать, столкнувшись в супермаркете или на улице»[331]. Кстати, это еще одна иллюстрация того, в сколь узком кругу вращались лондонские художники. Казалось бы, Бэкон принадлежал к завсегдатаям Wheeler's и Colony Room, но он разговаривал с художниками самых разных направлений и поколений, в том числе с Китаем, Хокни и Фрэнком Боулингом.

Китай остался горячим поклонником Бэкона, человека и художника, и изобразил его в нескольких своих картинах, наиболее ярко – в диптихе Синхромия с Ф. Б. – Генерал пылкой страсти (1968–1969). О самом Бэконе он говорил так:

Я думаю, он хотел ошеломить свою аудиторию. Он был потрясающим существом, своего рода мутант, я никогда не сталкивался с таким человеческим типом – имморалист Андре Жида, только в живописи. Как и тот имморалист, он совершал немотивированные поступки – но только на своих безжалостных холстах; сильные вещи для друзей и врагов[332].

Китай и Бэкон придерживались противоположных позиций – первый сопровождал свои работы множеством комментариев, второй решительно отказывался от каких бы то ни было комментариев. При всем своем уважении к Бэкону, Китай не считал его великим художником такого же уровня, как Пикассо, Матисс или Сезанн. Более того, упорное нежелание Бэкона объяснять смысл своих картин словами казалось Китаю несколько старомодным:

Он говорил совершенно как Роджер Фрай и Клем Гринберг, и очень удивился бы, если бы ему на это указали, потому что, понимаете, он был великий имморалист. Он был этакий иконоборец. Но мне кажется, обсуждать это не следует, особенно если речь идет о художниках, которых я очень люблю. Я воспользуюсь аналогией с вестерном, скажем с Шейном. Ты не знаешь, кто эти персонажи. Не знаешь, откуда они взялись. Они скачут в город. Они творят свое искусство и не говорят об этом. Потом скачут прочь – и ты не знаешь куда. Таким и должно быть искусство. Дерзким.

В восьмидесятых Китай приобрел обыкновение выставлять свои работы вместе с «предисловиями» – пояснительными заметками, порой размещенными рядом с картиной, на стене галереи. Но эти образчики его прозы не всегда проясняют суть. Китай делает многочисленные отсылки к поэзии, историческим событиям и автобиографическим эпизодам, но сами картины остаются непостижимо загадочными.

Таков и диптих с Бэконом – почему Ф. Б. изображен в мягкой фетровой шляпе и чрезвычайно нехарактерном для себя костюме? И почему рядом с ним – брутальное женское ню? Китай и Бэкон живописали сексуальность – «пылкую страсть» – и грязь. Но явно не к такому телу «пылал страстью» Бэкон. Еще этих двух художников сближало то, что их творчество своими корнями уходило в сюрреализм. На глубинном уровне они не предполагали смысла в своих картинах. «Я не собираюсь ни раскрывать тайну, ни утверждать, что всё в этой картине исполнено смысла. Да и не смогу», – признавался Китай. Парадоксально, что картины Бэкона – в которых нет нарратива, как утверждал он, – часто гораздо легче расшифровать. Чем больше комментариев и примечаний делал Китай к своим картинам, тем загадочнее они становились.

* * *

Об этих индивидуалистах, бунтарях-модернистах можно сказать еще одно: все они в каком-то смысле были романтиками. Китай вполне сознавал это: «Романтика освещала счастливейшие моменты моей жизни; романтика любви, романтика создания картин, романтика книг, романтика улиц большого города, романтика политики и истории»[333]. Именно в политике находила романтику Паула Регу, художница с мультикультурной идентичностью. Она выросла в Лиссабоне, поступила в Школу Слейда, потом вернулась в Португалию вместе с Виктором Уиллингом, своим старшим соучеником, за которого вышла замуж. Хотя с конца пятидесятых у них с Уиллингом было временное жилье в Кэмдене, большинство ее картин шестидесятых годов написано в Португалии, на иберийские темы (в отличие от работ семидесятых годов, когда супруги окончательно обосновались в Лондоне).

Паула Регу

Бездомные собаки (Собаки Барселоны)

1965

Одна из самых поразительных картин Регу этого периода – Бездомные собаки (Собаки Барселоны) (1965) – была навеяна газетной заметкой о том, что власти Барселоны постановили уменьшить количество бездомных собак в городе, накормив их отравленным мясом[334]. Обыденная жестокость этого поразила Регу, она сочла такой поступок характерным для диктатур Франко и Салазара. Но картина – соединение коллажа и живописи – не исчерпывается этим, она раскрывает тревоги и чувства самой художницы. Во время работы над ней Регу страдала паническими атаками. «Страх с тобой постоянно, – рассказывала она. – Не страх перед людьми, я люблю людей, с ними я меньше боюсь. А просто просыпаешься утром и чувствуешь, как внутри тебя разрастается этот жуткий страх»[335]. Страх как составляющая искусства явно недооценен. Он критически важен, например, в творчестве Гойи, которым восхищалась Регу.

Патрик Колфилд, наоборот, как однажды заметил критик Кристофер Финч, был романтиком, «разоруженным собственной иронией»[336]. Если Китай восставал против табу, которое запрещало картине быть литературной, то Колфилд нарушал другое табу, ставившее вне закона декоративность. В 1999 году он вспоминал, к чему стремился, когда был начинающим художником:

Мне хотелось делать что-нибудь декоративное, но это слово в мире изобразительного искусства было несколько неприличным. Декоративность считалась дурным тоном. Декоративное полагалось оставить декораторам интерьеров. А мне не хотелось туманной, мучительно-неопределенной английскости. Я хотел четкого контура, ясности – и декоративности.

В основе творчества Колфилда – вкус к полузабытому и старомодному. Он не стремился изображать свое непосредственное окружение, ему казалось, что это «было бы слишком скучно».

Я люблю рассматривать слегка устаревшие вещи – книгу по декоративному искусству 1932 года, «континентальные» интерьеры 1961 года. Они отделены от меня, они не принадлежат моему времени или принадлежат годам моей ранней юности. Мне кажется, когда нет сознания того, что ты пишешь окружающее, ты становишься беспристрастнее.

Но Колфилд не был и художником поп-арта, он подчеркивал это с самого начала. Источники его вдохновения – не реклама, не кинофильмы и не комиксы. Колфилд утверждал, что его четкая жирная линия идет не от мультфильмов, а от тщательно отреставрированных критских настенных росписей в Кноссе, которые он видел в свои первые заграничные каникулы[337].

Тема каникул вообще лежит в основе творчества Колфилда, хоть и не прямо; он никогда не писал, к примеру, пейзажи тех мест, где бывал. Он изображал идею – мечту о каникулах на континенте, которыми в шестидесятые годы наслаждался он и всё растущее количество англичан. «Герои вымышлены, – писал он в 1970 году, – поэтому образы стереотипны, хоть и индивидуальны»[338]. То была мечта о юге Европы; Америка не слишком интересовала Колфилда.

Картина Санта-Маргерита-Лигуре (1964) вдохновлена не поездкой в Лигурию, на север Италии, а французской открыткой с характерными красками первых цветных фотографий – яркими, но искусственными[339]. Плывущий кораблик вставлен очень точно, чтобы подчеркнуть композицию. Колфилд не копирует открытку, а растягивает море в обширное ультрамариновое поле с далеким портом, обозначенным лишь несколькими скупыми линиями. Остальное переведено на собственный язык художника – язык четкой линии и мондриановской хроматической простоты: только красный, белый, желтый, синий и черный.

Французская открытка, послужившая основой для картины Патрика Колфилда

Санта-Маргерита-Лигуре

Пропорции изменены и улучшены, изображение становится более многозначным. На открытке букет роз помещен в интерьер: он стоит на столе, а стол – на балконе с видом на залив. Не то у Колфилда. Цветы, ваза и стол оказываются как бы на фоне морского вида в рамке, и этот вид наклонен, словно его писали, глядя из окна, – или это на стене висит что-то другое, скажем постер?

Ответ таков: это послание из Колфилдландии. По убеждению Колфилда, он пришел «ниоткуда». Так он описывал свой родной Актон на западе Лондона: «…он не ужасен, его просто не существует». Колфилд происходил из той части южного Актона, которая в просторечии именовалась «Прачечным городком» за «скорее затхлый, чем привлекательный запах» мыла и воды, смешанный с запахами сушки и глажки[340]. Его мать работала в прачечной. «Ниоткуда», «нигде» – хорошее место для мечтаний, и шестнадцатилетний Колфилд мечтал, как станет художником, посмотрев в актонском кинотеатре фильм Джона Хьюстона Мулен Руж об Анри Тулуз-Лотреке, вышедший в 1952 году.

Закончив школу в пятнадцать лет, Колфилд сменил несколько «жутких работ»: например, сверлил отверстия в газовых конфорках в промышленной зоне Парк-Роял на северо-западе Лондона. Еще он работал в отделе дизайна компании по производству пищевой продукции Crosse & Blackwell, где «в основном мыл кисти и глазуровал шоколад для выставок» (последнее – упражнения в создании изощренных глянцевых натюрмортов – хорошо подготовило Колфилда к последующему художественному творчеству)[341].

Патрик Колфилд

Санта-Маргерита-Лигуре

1964

Поначалу Кофилд был неопытным художником и денди особого рода. «Он всегда выглядел безукоризненно, притом что одевался подчеркнуто неформально, – сказал как-то его дилер Лесли Уоддингтон. – Он был из тех мужчин, что гладят джинсы». Возможно, это осталось от атмосферы прачечной, некогда окружавшей его. С другой стороны, свой ужас перед интервью и всяческими расспросами он выражал с помощью яркого образа – как все денди, он любил быть оригинальным – жалуясь, что его душу будто подвергают сухой чистке. Вот что роднило его с Люсьеном Фрейдом: «очень сильное чувство самосохранения таланта», по выражению Фрэнка Ауэрбаха. Колфилд объяснял это так:

Я никогда и никому не показываю неоконченную работу. Если кто-то смотрит и комментирует, я не могу писать. Если он говорит, что картина ужасна, я не могу писать; если говорит, что чудесна, я не могу писать; а если говорит, что вот здесь надо добавить синего – всё равно не могу. Нужно сосредоточиться на своих ощущениях. Кажется, Сезанн говорил, что нужно уметь запоминать свои ощущения. Это очень важно. И это трудно.

Колфилд-художник вполне подтвердил афоризм Люсьена Фрейда «хороший человек любит пошутить». На картине Винный бар он написал личное сообщение своему другу, художнику Джону Хойланду: слово «киш» на доске с меню. Тот был завсегдатаем винных баров, но при этом считал слова «настоящий мужчина не станет есть киш» библейской истиной.

Однако подобные шуточки, которые станут неразрешимой головоломкой для историков искусства будущего, не главное в его картинах. «Просто это помогает писать картину, – говорил Колфилд. – Когда что-то воображаешь, нужно много промежуточных мысленных опор, чтобы воплотить это. И тут очень помогает, если хочешь кого-то рассмешить по ходу дела». Действительно, некоторые его картины почти «ни о чем» – то есть приближаются к абстракции. Фактически они попадают в категорию, которую Фрэнк Боулинг определил как «шутки про абстракцию». По этой причине творчество Колфилда шестидесятых годов в формальном отношении порой очень близко к живописи Джона Хойланда того же периода.

Уголок мастерской (1964) Колфилда минималистичен. Поверхность почти целиком монохромна: синее поле с парой условно треугольных форм плюс несколько разбросанных по нему зубчатых линий и кружков. Этого достаточно, чтобы создать пространство. Но Колфилд делает следующий шаг – помещает на полотно смещенную относительно центра ярко-красную печку, очерченную четкими темными линиями, какими Эрже рисовал Приключения Тинтина.

Так, скупыми средствами, Колфилд создает атмосферу, настроение, передает дух времени – не то чтобы настоящего, но и не то чтобы прошлого. Печка, как ясно из тогдашних фотографий, – совсем не та, что стояла в мастерской у Колфилда: там была более современная модель, работавшая на керосине. Эта старше и топилась углем – такая могла бы обогревать кабинет комиссара Мегрэ или согревать художников двадцатых-тридцатых годов, скажем Мондриана или Рене Магритта, которыми так восхищался Колфилд.

* * *

Не только Китай и Колфилд были приверженцами романтизма. Хорошо ли, плохо ли, но середина шестидесятых вообще была временем романтическим. Вкусы «свингующего Лондона», как его назвали в знаменитой статье в журнале Time, напоминали те, что были у декадентов девятнадцатого века: дендизм, всякого рода бесчинства, снисходительность к тому, что Бодлер называл «искусственным раем». Оглядываясь назад, Колфилд вспоминает, что лично он всего этого почти не видел – «трудно свинговать, если денег нет»[342]. В начале шестидесятых он был студентом, а на каникулах – как и после окончания школы, – работал в местах наподобие завода по производству пепси-колы в северном Актоне. Немного «свингующего Лондона» Колфилд увидел благодаря своему дилеру Роберту Фрейзеру.

Патрик Колфилд

Уголок мастерской

1964

Галерея Фрейзера была не менее продвинутой, чем галерея Касмина, – два самых модных в Лондоне места, где показывали новое искусство. Но если Касмин был поборником абстрактного искусства – за редкими исключениями, вроде картин Дэвида Хокни, – то Фрейзер был главным лондонским дилером поп-арта, хотя порой выставлял и абстракционистов. В числе художников, чьи выставки он устраивал в разное время, – Энди Уорхол, Джим Дайн, Бриджет Райли (которая ушла из Gallery One Виктора Масгрейва), Дерек Бошьер, Ричард Гамильтон и Колфилд.

У Фрейзера был верный глаз. Бриджет Райли рассказывала, как они вместе развешивали выставку ее «очень маленьких рисуночков с использованием лишь черного, белого и серого и с карандашными пометками». Рисуночки терялись на стенах, и они не знали, что делать. В тот день вечером она вернулась в галерею и обнаружила, что Фрейзер «всё выкрасил в черный цвет: стены, потолок, двери, рамы – всё было черным. И эти светлые, бледные этюды, эти хрупкие листочки бумаги засияли на черном фоне просто изумительно»[343].

Безошибочное чувство стиля касалось не только современного искусства, но и обложек пластинок. Фрейзер был добрым другом Пола Маккартни и The Beatles, равно как и Rolling Stones, и имел обыкновение забегать в дом Маккартни на Кавендиш-авеню в Сент-Джонс-Вуд, чтобы поужинать и поболтать, засиживаясь порой до поздней ночи. Именно благодаря ему ансамбль заказал обложку для пластинки Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера Питеру Блейку и его жене Джейн Хейворт. The Beatles сначала заказали другую обложку, но Фрейзер убедил их, что там «всё не то, и нарисовано плохо»[344].

Американский классик поп-арта Клас Олденбург отмечал: «Роберт очень хорошо разбирался в рисунке, для дилера это редкость». Фрейзер как дилер имел множество достоинств, однако среди них не было привычки платить художникам и вообще платить по счетам. В остальном же он был безбашенно сумасброден и склонен ко всяческим бесчинствам. Колфилд рассказывал, как однажды они, пропустив свой самолет, опоздали на открытие выставки в Милане. А когда всё-таки добрались до Италии, Фрейзер предложил поехать в Рим, где они в конце концов оказались в роскошном палаццо и на приморской вилле одного богатея. Люди, обстановка – как в фильме Федерико Феллини Сладкая жизнь (1960): все под наркотиками, кроме Колфилда, который вместо этого пил сколько влезет и впитывал «абсолютную роскошь». «Со стороны всё это может показаться привлекательным, – с некоторой иронией вспоминал Колфилд, – но на самом деле ничего приятного. Скорее тягостно»[345]. Потому что не спишь, обгораешь на солнце и ни с кем не можешь поболтать, ибо не говоришь по-итальянски. (Не меньше впечатлили Колфилда и «свингующие» вечеринки, на которых все сидели обдолбанные, в молчании.)

Это итальянское путешествие, однако, было далеко не таким тягостным, как то, что случилось с Фрейзером в 1967 году. Воскресным вечером 12 февраля группа друзей собралась в Редландсе, загородном доме Кита Ричардса из Rolling Stones – неподалеку от Уэст-Уиттеринг, в Суссексе. С Ричардсом были Мик Джаггер, его тогдашняя подруга Марианна Файтфул, Джордж Харрисон, антиквар и коллекционер Кристофер Гиббс и Фрейзер – все лидеры «свингующего Лондона». Гиббс был старый итонец, как и Фрейзер; кажется, именно он первым стал носить расклешенные брюки и цветастые рубашки. В тот воскресный вечер, вспоминал Гиббс, вскоре после ухода Харрисона вечеринка была «грубо прервана появлением множества людей из полиции Западного Суссекса». Когда полицейские стали стучать в дверь, все растерялись. Хотя большинство присутствующих были под кайфом того или иного рода, никаких вещественных доказательств не нашлось – кроме коробочки белых пилюль в кармане у Фрейзера. Он, как подобает джентльмену, объяснил, что пилюли прописаны ему по состоянию здоровья; полицейские, однако, настояли на том, чтобы взять несколько штук на анализ. В пилюлях оказался чистый героин; для участников вечеринки – неприятная неожиданность, для самого Фрейзера – совсем плохой оборот[346].

Двадцать второго июня Джаггер, Ричардс и Фрейзер предстали перед судом Чичестера. Их признали виновными, и они, проведя ночь в тюрьме, были доставлены в суд для оглашения приговора. Джаггер и Фрейзер были пристегнуты друг к другу наручниками, другая рука Джаггера была пристегнута к полицейскому. Фотограф Джон Твайн сделал снимок через окошко полицейской машины, на котором они поднимают свои скованные руки. Фрейзеру дали полгода тюрьмы, Ричардсу – год, Джаггеру – три месяца.

Эта фотография произвела сильное впечатление на Ричарда Гамильтона, который очень огорчился, ибо «галерея Роберта была лучшей в Лондоне»[347]. Он считал, что с Фрейзером поступили нечестно: «Галерея опустела, бедняга Роберт – в тюрьме, и всё это ужасно. И несправедливо. Мне кажется, английская система правосудия отнеслась к нему исключительно плохо»[348].

У секретарши галереи Фрейзера была папка, содержавшая все упоминания его имени в печати: их присылало агентство, составлявшее подборки газетных вырезок. Она передала эту папку Гамильтону, который, по словам Ричарда Морфета, назвал ее «сокровищницей уникальной информации», ибо там было «бесчисленное множество репортажей об этом происшествии, различающихся лишь полетом фантазии репортеров». Сначала Гамильтон сделал литографский оттиск с этих вырезок, расположив их в виде мозаики, затем совместил его с фотографией Твайна – двое скованных наручниками мужчин в полицейской машине. Это стало основой для шести картин, написанных в следующем году.

Ричард Гамильтон

Наказующий Лондон 67

1968–1969

Фотография была взята из Daily Mail, обрезана, отредактирована и только после этого перенесена на холст. В картинах изображение подается то традиционно, в академической манере, то куда более свободно. Фотография сама по себе неоднозначна. Может показаться, что Фрейзер и Джаггер подняли руки, заслоняясь от взглядов. Но Фрейзер позже утверждал, что они, взбешенные таким к себе отношением, потрясали наручниками, чтобы мир видел их оковы. Тогда это демонстрация неповиновения, причем, как можно догадаться, Фрейзер, с присущим ему вкусом к красивому жесту, тщательно проработал изображение. Гамильтон назвал эту серию картин Наказующий Лондон 67 (Swingeing London 67, 1968–1969). Это отсылка к замечанию судьи на процессе: «Бывает так, что наказующий вердикт оказывается сдерживающим фактором». Скованные руки этих двоих вызывают в памяти заголовок в номере Times, вышедшем вскоре после вынесения приговора (газету возглавил новый редактор Уильям Рис-Могг): Зачем же бабочку колесовать?[349] Скованные руки трепещут, словно крылья, защищаясь и в то же время протестуя. Наказующий Лондон 67 – это поп-арт – поскольку всё вращается вокруг средств массовой информации, – но уже не дерзкий, иронически-прославляющий, как заявлено в знаменитом определении поп-арта самого Гамильтона: «Остроумный, сексуальный, шутливый, шикарный, имеющий отношение к Большому бизнесу».

Дерзость и ирония остались, но поп-арт стал еще гневным и политическим. Дух времени менялся с романтического на бунтарский; искусство тоже менялось. Через год, опять с подачи Фрейзера, Ричард Гамильтон сделал обложку для следующей пластинки The Beatles – Белый альбом. Он не заполнил ее изображениями, как в свое время Блейк обложку Сержанта Пеппера, а оставил совершенно белой. Живопись временно отступала, на первый план выдвигались идеи.

Люсьен Фрейд, 2004

В семидесятые годы Китай со своими детьми побывал в Альтамире, на севере Испании. Он ехал туда без энтузиазма, но был «поражен этими рисунками, так они были прекрасны». И сделал выводы: «всё так и было с самого начала» и, далее, «человеческое лицо – два глаза и рот – рисовать никогда не перестанут».

В нескольких словах Китай выразил то, что можно назвать теорией стабильности искусства. По понятным причинам это относится к художникам-фигуративистам. Они до сих пор стремятся по преимуществу делать то, что художники Альтамиры делали десятки тысяч лет назад. Затруднительно утверждать, что живопись продвинулась вперед, по крайней мере в смысле качества. Гэри Хьюм, продолжатель дела художников, о которых написана эта книга, в 1999 году сказал: «Я до сих пор – пещерный человек: сижу в пещере и рисую мир снаружи».

Этой теории стабильности противоположна теория «большого взрыва»: искусство появилось в определенном месте и в определенное время – по сути, в пещерах – и далее распространялось из этой точки. Направление движения изменить нельзя. И поэтому нельзя в двадцатом или двадцать первом веке писать, как Джотто или Караваджо. Это будет тиражированием, а не творчеством. Иные, в том числе и многие художники, пошли еще дальше: стали утверждать, что определенные техники, приемы и жанры попросту устарели. Вследствие чего живопись – фигуративная, разумеется – с появлением фотографии отжила свой век.

Нам нет необходимости выбирать между этими двумя точками зрения – разве что следует отметить, что последнее утверждение неверно. После анонсирования изобретения Дагера в 1839 году создано множество прославленных шедевров живописи: Сезанном, Ван Гогом, Пикассо, Ротко, Поллоком, Матиссом. И разумеется, теми, о ком написана эта книга.

Ход истории по-разному ощущается и понимается в разное время в разных местах. Немецкий художник Георг Базелиц заметил: «Если бы вы писали картины в стиле Фрейда и Ауэрбаха в послевоенной Германии, у вас бы не было шанса». В послевоенной Западной Германии, согласно Базелицу, универсальным было представление, что абстракция – это высшая точка и всё неизбежно придет к ней.

Даже в Лондоне многие считали победу абстракции неоспоримой. Как говорил Пауле Регу Виктор Пасмор в Слейде в начале пятидесятых (и был не прав, как показало время): «Теперь никто так не пишет!» Хотя Фрейд и Ауэрбах в Лондоне шестидесятых писали именно так, нельзя сказать, чтобы они процветали. И всё же торжество современного искусства оказалось в Лондоне менее полным, чем во многих других местах.

Без сомнения, для этого было много причин. Одна из них – консерватизм английского художественного образования. Иные из рассматриваемых нами художников учились у таких людей, как Бомберг и Колдстрим, для которых работа с натуры была не академическим упражнением, а настоятельной необходимостью и радостью. Иные, как Райли и Хокни, были воспитаны в традиции начала XX века, насажденной в Слейде Генри Тонксом. Она шла от французских мастеров XIX века – в конечном итоге от Возрождения. Возможно, именно поэтому, как считал Китай, в Лондоне «рисовали лучше, чем где бы то ни было в мире». Впрочем, модернисты-индивидуалисты из этой книги были последними, кого так учили; в семидесятые серьезно заниматься рисунком перестали, тем самым разорвав линию преемственности, которая тянулась от Альтамиры.

Другая причина – сам факт существования Фрэнсиса Бэкона. Он был, безусловно, самым успешным английским художником мирового значения, и при этом его работы были вызывающе фигуративными. Его пример показывает, что из закона развития изобразительного искусства есть исключения.

Все эти лондонские художники заняли свое место в истории. Бэкон и сам придерживался того мнения, что фотография фундаментально изменила правила игры, сделав подробное копирование – он называл это иллюстративностью – устаревшим и ненужным. Отсюда его убеждение, что теперь живопись – это отчаянная борьба почти без шансов на победу борьба за то, чтобы живопись, не имитируя реальности, сама воспринималась бы как реальность.

Фрейд тоже не испугался появления фотографии; он нашел свой собственный критерий. В теперешней ситуации, считал он, художник может лишь заняться поисками правды. Конечно, она столь же неуловима, как и всё остальное, но Фрейд распознавал эту правду, когда с ней сталкивался; для него это было скорее метафизическое качество, чем стилистический атрибут. «Мне интересно только такое искусство, которое имеет дело с правдой. Меньше всего меня заботит, абстрактное оно или какое-нибудь другое». Хокни в 1976 году писал не столь пафосно, даже непочтительно, сопротивляясь неизбежному наступлению модернизма. По его словам, он «понял: большая часть работ, позиционируемых как модернистские, просто хлам». Вывод: если зашел в тупик, «сделай кувырок назад и продолжай работать»[350].

Со своей стороны, Ауэрбах свято верил в ненужность воспроизведения того, что уже сделано, – если не пишешь по-новому, результат будет только «похож на картину». В этом смысле он признавал поступательное развитие искусства. Но историю Ауэрбах рассматривал не как неумолимый марш вперед – он решил, что стрелу времени лучше превратить в петлю:

Интересно, что с ним согласна Бриджет Райли, при всей непохожести их творчества. Она выбрала для остановки чуть-чуть другую точку – когда ранние модернисты пересекли границу с абстракцией:

К середине семидесятых абстракционизм уже не казался неизбежным будущим искусства, а стал просто способом писания картин. На первое место выдвигалось различие между живописью и другими формами искусства. Более того, казалось, будущее принадлежит последним: лэнд-арту, перформансу, инсталляции, видео. Даже кураторы галереи Тейт, эти законодатели вкуса и моды, в очередной раз провозгласили, что живопись мертва, закончилась и ее больше нет.

Действительно, большинство самых значительных художников, появившихся в Лондоне в семидесятые-восьмидесятые годы – в их числе Ричард Лонг, Тони Крэгг, Энтони Гормли, Аниш Капур, Гилберт и Джордж, – были скорее скульпторами, чем живописцами, если их творчество вообще поддается классификации в традиционных терминах.

Такое развитие событий не помешало Бэкону войти в пантеон истории искусства. В 1971 году (по крайней мере, так он думал) его карьера достигла вершины – ретроспективы в парижском Гран-Пале. Но самые сильные свои работы он создал после этого – триптихи, связанные с самоубийством его любовника Джорджа Дайера, которое тот совершил за полтора дня до открытия выставки. В них наконец сошлись два полюса его творчества – нутряной реализм и трагедия.

Неподвластная моде слава Хокни росла и ширилась. Однако в шестидесятые он всё меньше был лондонским художником, ибо жил в Лондоне лишь время от времени. В 1972 году, устав от Англии, неудовлетворенный натурализмом своего творчества, в котором видел «ловушку», он перебрался в Париж, а к концу десятилетия вернулся в Лос-Анджелес. Там он остался на двадцать лет, перепробовав кубизм, театральное оформительство, фотографию (при всех ее несовершенствах); проявив недюжинную интеллектуальную активность, он работал в самых разных манерах и, подобно Бэкону, был совершенно непредсказуем для сколь угодно авторитетных критиков и историков искусства.

В 1974 году у Фрейда состоялась выставка в галерее Hayward. С этого момента дела у него пошли лучше, а в восьмидесятые – еще лучше. Однако не настолько хорошо, как в девяностые, когда Фрейду было за семьдесят и он считался одним из величайших живописцев всех времен. В семидесятые это вызвало бы удивление.

Джиллиан Эйрс, как многие другие, фигурировавшие на этих страницах, тоже осталась независимой. Коллеги-преподаватели в Школе Святого Мартина предупреждали студентов: «Не слушайте ее, а не то захотите заниматься живописью!» Она же отвечала тем, что бросала краски на холст еще энергичнее. Эйрс писала картины огромной длины, потом другие, удивлявшие сгущенностью смыслов и их сложных переплетений, потом опять меняла манеру с беспрецедентной свободой и силой. Ей и таким убежденным абстракционистам, как Райли и Боулинг, предстояла долгая, славная и плодотворная карьера в искусстве. Они продемонстрировали непреходящую жизнеспособность абстракции: на этом пути остается еще множество возможностей.

То же можно сказать о Майкле Эндрюсе, Леоне Коссофе, Аллене Джонсе, Говарде Ходжкине, Питере Блейке, Юэне Аглоу и Патрике Колфилде. Каждый из них возделывал свой собственный, непохожий на другие участок, если воспользоваться метафорой Райли. Никто больше не диктовал им, что делать, как выразился Ходжкин; ни критики, ни кураторы не учили их, каким должно быть искусство. Ходжкин считал, что в определенном смысле так труднее, но, с другой стороны, какой же невероятной свободой обладали эти художники!

Однако не для всех художников шестидесятых будущее оказалось столь же радужным. Несколько лет назад, стоя в очереди, чтобы попасть на ланч в честь художников, представлявших Англию на Венецианской биеннале, я разговорился с пожилым человеком, стоявшим позади меня: его лицо показалось мне смутно знакомым. Через некоторое время он меланхолически заметил: «А в 1970 году такой ланч устроили в мою честь». Это был Ричард Смит.

В конце шестидесятых – начале семидесятых годов Смит и Робин Денни были в Лондоне на первых ролях. «Для того времени я был самым подходящим художником, – вспоминал Смит в 2001 году. – Меня приглашали на международные групповые выставки. Потом… не знаю»[351].

В 1975 году состоялась его большая ретроспективная выставка в галерее Тейт, а потом он понемногу ушел в тень. То же самое случилось и с Денни, который, однако, относился к такому положению дел с большим оптимизмом, чем Смит. «Робин Денни всё повторял: "Наше время еще придет, Дик. Наше время придет". Он повторял это долгие годы. Долгие, долгие годы»[352]. При их жизни ничего подобного не случилось, но это не значит, что такого не случится никогда. Этот период всё еще слишком близок к нам, а мнения и репутации в искусстве очень условны и изменчивы. Художники вдруг исчезают, как Фрейд в конце пятидесятых и в шестидесятые, и возвращаются, как он вернулся в восьмидесятые и девяностые.

Когда в 1976 году Китай впервые употребил выражение «Лондонская школа», за него немедленно ухватились, как он вспоминал потом. Одни пытались как-то описать Лондонскую школу, другие отрицали ее существование. Как мы видели, объединяющего фактора не было. Все главные художники Лондона были яркими индивидуальностями, оригиналами и бунтарями, даже если и относились к модернистам. Ясно, что случались пересечения и наложения – социальные, стилистические, по темпераменту, – что порой нарушались границы между фигуративным и нефигуративным. Иные художники, в частности Ауэрбах и Ходжкин, плодотворно творили в пограничной зоне.

Однако это ничуть не противоречит главному. Взглянув со стороны, Китай проницательно заметил: «Я оказался в городе, где работают замечательные художники; я считаю, что видел много интересного». Надеюсь, читатель согласится, что он совершенно прав.

Гегель Г. В. Ф. Эстетика. В 4 т. Т. 1. М.: Искусство, 1968.

Гринберг К. Авангард и китч [1939] / пер. А. Калинина // Художественный журнал. 2005. № 60. С. 49–58.

Хокни Д., Гейфорд М. История картин: от пещер до компьюьерного экрана [2016] / пер. А. Шестакова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018.

Все размеры указаны в сантиметрах.

DACS (The Design and Artists Copyright Society) – агентство по оформлению и защите авторских прав художников. Artimage – служба поиска, лицензирования и изготовления цифровых изображений произведений современного искусства для их публикации.

Работа над этой книгой потребовала длительного времени. Самые первые беседы с художниками из тех, что включены в текст, состоялись более двадцати лет назад. Я испытывал волнение, а порою и оторопь, когда слушал собственный голос, задающий вопросы и отвечающий собеседникам, умершим недавно или уже годы назад. Их мысли и воспоминания пронизывают книгу и в известном смысле составляют ее сюжет.

Я хотел бы еще раз поблагодарить всех тех, с кем говорил все эти годы, и других, кто оказал мне щедрую поддержку в реализации этого проекта: Фрэнка Ауэрбаха, Фрэнка Боулинга, Джона Касмина, Джеймса Кёркмана, Джона Лессора, Генри Манди, Ричарда Морфета, Рейчел Скотт, Ангуса Стюарта, Джона Уоннакот та, Дэвида Хокни, Джиллиан Эйрс и Энтони Эйтона.

Рукопись книги или ее фрагменты читали Фрэнк Боулинг, Аллен Джонс, Дэвид Доусон, Кэтрин Лэмперт, Дафна Тодд и Джиллиан Эйрс, которым я благодарен за ценные советы и уточнения. Моей студентке Мэгги Армстронг я обязан важными сведениями о Сандре Блоу. Большую помощь мне оказали мой сын Том, читавший первые черновики, и моя дочь Сесили, которой я признателен за одно очень точное указание. Сотрудники издательства Thames & Hudson, особенно Микела Паркин, Джулия Маккензи, Поппи Дэвид, Мария Ранауро и Анна Перотти, безупречно подготовили к печати текст, собрали нужные иллюстрации и превосходно оформили книгу. Работа с ними была для меня удовольствием.

Цит. по: Warner M. Lucian Freud: the unblinking eye // New York Times Magazine. 4 December 1988.

Если не оговорено особо, все цитаты Фрэнка Ауэрбаха, Георга Базелица, Фрэнка Боулинга, Джона Вертью, Джима Дайна, Аллена Джонса, Энтони Итона, Энтони Каро, Джона Касмина, Джеймса Киркмана, Р. Б. Китая, Джона Кракстона, Денниса Креффилда, Джона Лессора, Генри Манди, Ричарда Морфета, Виктора Пасмора, Бриджет Райли, Роберта Раушенберга, Эда Рушея, Ричарда Смита, Дафны Тодд, Джона Уоннакотта, Терри Фроста, Дэвида Хокни и Джиллиан Эйрс взяты из бесед с автором в 1990–2018 годах.

Цит. по: Clark A., Dronfield J. Queer Saint: The Cultured Life of Peter Watson. London, 2015. P. 177.

Цит. по: Yorke M. The Spirit of Place: Nine Neo-Romantic Artists and their Times. London, 1988.

Богемную жизнь (франц.). – Примечание переводчика.

Bernard B. Painter Friends // From London: Bacon, Freud, Kossoff, Andrews, Auerbach, Kitaj / Exhibition Catalogue. London, British Council, 1995. P. 45.

Russell J. Introduction // Lucian Freud / Exhibition Catalogue. London, Arts Council, 1974. P. 7.

Bernard В., Birdsall D. Lucian Freud. London, 1996. P. 7.

Sickert W. A Free House! / ed. by Osbert Sitwell. London, 1947. P. 183.

Bernard В., Birdsall D. Lucian Freud. P. 9.

Smee S., Bernard В., Dawson D. Freud at Work. London, 2006. P. 9.

Russell J. Francis Bacon. London, 1971. P. 10–11.

Ibid.

Ibid.

Stephens C. Francis Bacon and Picasso: www.my.page-flip.co.uk/?userpath=00000013/00012513/00073855/&page=5

Berthoud R. Graham Sutherland: A Biography. London, 1982. P. 129.

Наоборот (лат.). – Примечание переводчика.

Sylvester D. Interviews with Francis Bacon. London, 1975. P. 192.

Richardson J. The Sorcerer's Apprentice: Picasso, Provence and Douglas Cooper. London, 2001. P. 12.

Rothenstein J. Modern English Painters: Volume Three Hennell to Hockney. London, 1984. P. 161–162.

Ibid.

Ibid.

Ibid.

Sylvester D. Interviews with Francis Bacon. P. 11.

Ibid. P. 46.

Ibid. P. 22.

Автор несколько искажает цитату. Ньюман писал: «Эстетика для живописи – всё равно что орнитология для птиц» («Aesthetics is for painting as Ornithology is for the birds»). – Примечание переводчика.

Hughes R. American Visions: The Epic History of Art in America. London, 1997. P. 495.

Sylvester D. Interviews with Francis Bacon. P. 65.

Johnstone W. Points in Time: An Autobiography / foreword by Sir Michael Culme-Seymour. London, 1980. P. 203.

Ibid.

Spalding F. John Minton: Dance Till the Stars Come Down. London, 1991. P. 90–91.

Townsend W. The Townsend Journals: An Artist's Record of his Times, 1928–1951 / ed. Andrew Forge. London, 1976. P. 75.

Хокни Д., Гейфорд М. История картин: от пещер до компьютерного экрана [2016] / пер. А. Шестакова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 20.

Laughton B. The Euston Road School: A Study in Objective Painting. Aldershot, 1986. P. 109 et sq.

Ibid. P. 116.

Gowing L. Eight Figurative Painters. New Haven, 1981. P. 24.

Laughton B. The Euston Road School. P. 109–110.

Ibid. P. 110.

Ibid.

Gowing L., Sylvester D. The Paintings of William Coldstream (1908–1987) / Exhibition Catalogue. London, Tate Gallery, 1990. P. 15–16.

Ibid. P. 119.

Речь идет о правиле счета в столбик – точка над цифрой и перенесение в другой разряд. – Примечание переводчика.

Gowing L., Sylvester D. The Paintings of William Coldstream. P. 25 (интервью Колдстрима Сильвестру).

Horizon. 1947. April. Цит. по: Sandbrook D. White Heat: A History of Britain in the Swinging Sixties. London, 2006. P. 253.

Townsend W. The Townsend Journals. P. 72.

Spalding F. Prunella Clough: Regions Unmapped. Farnham, 2012.

Yorke M. The Spirit of Place: Nine Neo-Romantic Artists and their Times. London, 1988. P. 293.

Spalding F. Prunella Clough.

Yorke M. The Spirit of Place. P. 297.

Ibid.

Cork R. David Bomberg / Exhibition Catalogue. London, Tate Gallery, 1988. P. 41.

McKenna K. Painting's quiet man: Leon Kossoff // LA Times. 13 May 1993.

Cork R. David Bomberg. P. 19.

Ibid. P. 32.

Ibid. P. 34.

Ibid. P. 40.

Ibid.

Sylvester D. Against the odds // Leon Kossoff: Recent Paintings / Exhibition Catalogue. London, British Council, 1995. P. 17.

Sylvester D. Interviews with Francis Bacon. P. 28.

Horizon. 1947. April. Цит. по: Sandbrook D. White Heat. P. 253.

Spalding F. Prunella Clough. P. 110.

Connolly С. Obituary of Kitty Godley // Guardian. 19 January 2011.

Gowing L. Lucian Freud. London, 1982. P. 60.

Melly G. Don't Tell Sybil: An Intimate Memoir of E. L. T. Mesens. London, 1997. P. 89.

Townsend W. The Townsend Journals. P. 82.

Melly G. Don't Tell Sybil. P. 70.

Peppiatt M. Francis Bacon in the 1950s / Exhibition Catalogue. Norwich, Sainsbury Centre for Visual Arts, 2006. P. 144.

Ibid.

Harrison M. In Camera: Francis Bacon, Photography, Film and the Practice of Painting. London, 2005. P. 81.

Ibid. P. 83.

Ibid. P. 81.

Ibid. P. 59.

Цит. по: Peppiatt M. Francis Bacon in the 1950s. P. 65.

Harrison M. In Camera: Francis Bacon… P. 104.

Ibid. P. 56.

Альберт Хантер. Цит. по: Peppiatt М. Francis Bacon in the 1950s. P. 64.

Цит. по: Gruen J. The Artist Observed. Chicago, 1991. P. 8.

Blow S. Interview with Andrew Lambirth. Part 3. National Life Stories: Artists' Lives. British Library. 7 October 1996.

Massey A. The Independent Group: Modernism and Mass Culture in Britain, 1945–1959. Manchester, 1995. P. 14–17.

Wilson A. N. After the Victorians: The World Our Parents Knew. London, 2005. P. 156.

Цит. по: Walker N. (ed.) Victor Pasmore: Towards a New Reality / Exhibition Catalogue. London, 2016. P. 56.

Eastham В., Graham, H. Interview with Paula Rego // White Review. January 2011: www.thewhitereview.org/feature/interview-with-paula-rego/

Townsend W. The Townsend Journals. P. 90.

Цит. по: Walker N. (ed.) Victor Pasmore. P. 57–58.

Антоний и Клеопатра. Акт IV, сцена 12 (пер. М. Донского). – Примечание переводчика.

Цит. по: Garlake M. New Art, New World: British Art in Postwar Society. New Haven & London, 1998. P. 104.

Цит. по: Caiger-Smith M. Roger Hilton / Exhibition Catalogue. London, SouthBank Centre, 1993. P. 10.

Ibid. Note 15.

Ibid. P. 10.

Иллюзорными (франц.). – Примечание переводчика.

Alloway L. Nine Abstract Artists. London, 1954. P. 30.

Ibid. Passim.

Цит. по: Garlake M. New Art, New World. P. 205.

Ibid. Note 11.

Цит. по: Moffat I. Richard Hamilton and Victor Pasmore, an Exhibit, 1957 // The Artist as Curator #1. Mousse Magazine. 42 (February 2014). См.: http://moussemagazine.it/taacl-b/

Gruen J. The Artist Observed. P. 6–7.

Sylvester D. Interviews with Francis Bacon. P. 182.

Ibid. P. 48.

Цит. по: Peppiatt M. Francis Bacon in your Blood: A Memoir. London, 2015. P. 74–75.

Richardson J. Bacon Agonistes // New York Review of Books. 17 December 2009.

Ibid.

Цит. по: Peppiatt M. Francis Bacon in your Blood. P. 74.

Цит. по: Peppiatt M. Francis Bacon in the 1950s. P. 64.

Ibid.

Ibid.

Цит. по: Peppiatt M. Francis Bacon: Anatomy of an Enigma. London, 1996. P. 193.

Luke M. David Tennant and the Gargoyle Years. London, 1991. P. 183.

Smee S., Bernard В., Dawson D. Freud at Work. P. 16.

Wishart M. High Diver. London, 1977. P. 36.

Freud L. Some thoughts on painting / Encounter. 3–1 (July 1954). P. 23–24.

Ibid. P. 26.

Gayford M. The Duke, the photographer, his wife, and the male stripper // Modern Painters. 6–3 (Autumn 1993). P. 24.

Цит. по: Russell J. Introduction // Lucian Freud / Exhibition Catalogue. London, Arts Council, 1974. P. 13.

Gowing L. Lucian Freud. P. 56.

Цит. по: Russell J. Introduction // Lucian Freud / Exhibition Catalogue. London, Arts Council, 1974. P. 27.

См.: Berthoud R. Graham Sutherland: A Biography. London, 1982. P. 183–200.

Ibid. P. 189.

Цит. по: Farson D. Sacred Monsters. London, 1988. P. 182. Из этого свидетельства следует, что дело было в 1960-х годах.

См.: Smee S., Bernard В., Dawson D. Freud at Work. P. 22–23.

Цит. по: Feaver W. Lucian Freud / Exhibition Catalogue. London, Tate Gallery, 2002. P. 27.

Ibid. P. 28.

Воспоминания художника об этом см.: Smee S., Bernard В., Dawson D. Freud at Work. P. 22–23.

Lessore H. A Partial Testament: Essays on Some Moderns in the Great Tradition. London, 1986. P. 55.

Higgins C. Leon Kossoff's love affair with London. Guardian. 27 April 2013.

Bowen E. The Demon Lover and Other Stories. London, 1945. P. 173.

Цит. по: Hughes R. Frank Auerbach. London, 1990. P. 133.

Ibid. P. 29.

Цит. по: McKennaK. Painting's quiet man: Leon Kossoff.

Ibid.

См.: Moorhouse P. Leon Kossoff / Exhibition Catalogue. London, Tate Gallery, 1996. P. 10.

Цит. по: Wilcox T. (ed.). The Pursuit of the Real: British Figurative Painting from Sickert to Bacon / Exhibition Catalogue. Manchester City Art Gallery, 1990. P. 33.

См.: Kendall R. Drawn to Painting: Leon Kossoff's Drawings and Paintings After Nicholas Poussin. London, 2000. P. 12.

Цит. по: www.benuricollection.org.uk/search_result.php?item_id=98

Ibid.

Ibid.

Ibid.

См.: Hyman J. The Battle for Realism: Figurative Art in Britain during the Cold War. 1945–1960. New Haven & London, 2001. P. 142–145.

Seedo N. M. In the Beginning was Fear. London, 1964. P. 336.

Ibid.

Неведомый шедевр (франц.). – Примечание переводчика.

Цит. по: Hughes R. Frank Auerbach. P. 33.

См.: Lampert C. Frank Auerbach: Speaking and Painting. London, 2015. P. 38.

Цит. по: Ibid.

Ibid.

Ibid.

См.: Lampert C. Frank Auerbach: Speaking and Painting. London, 2015. P. 50.

Цит. по: Hughes R. Frank Auerbach. P. 134.

Craig-Martin M. Richard Hamilton in Conversation with Michael Craig-Martin // Richard Hamilton / H. Foster, A. Bacon, eds. Cambridge, Mass., 2010. P. 3.

Hennessy P. Having it So Good: Britain in the Fifties. London, 2006. P. 106.

Jarman D. The Last of England / David L. Hirst, ed.. London, 1987. P. 46.

Цит. по: Hennessy P. Having it So Good. P. 19.

Craig-Martin M. Richard Hamilton in Conversation with Michael Craig-Martin. P. 7.

См.: Massey A. The Independent Group. P. 33–53.

Цит. по: Massey A. The Independent Group. P. 49.

Ibid. P. 50.

См.: Ibid. P. 19–31.

Ibid. P. 73.

Greenberg C. Art and Culture: Critical Essays. Boston, 1961. P. 3–21. Рус. пер.: Гринберг К. Авангард и китч [1939] / пер. А. Калинина // Художественный журнал. 2005. № 60. С. 49–58.

Greenberg С. Art and Culture. P. 9 (пер. О. Гавриковой).

Alloway L. The Arts and the Mass Media // Architectural Design. February 1958.

См. интервью с сыном Макхейла: www.warholstars.org/articles/johnmchale/johnmchale.html

См.: Morphet R. Richard Hamilton / Exhibition Catalogue. London, Tate Gallery, 1992. P. 149.

Лёбовская серия (Loeb classics) – книжная серия издательства Гарвардского университета, в которой представлены наиболее известные произведения античной литературы. – Примечание переводчика.

Sandbrook D. White Heat. P. 72–73.

См.: Craig-Martin M. Richard Hamilton in Conversation with Michael Craig-Martin. P. 5–6.

Цит. по: Ibid. P. 6.

Ibid.

Ibid. P. 2.

См: электронный каталог галереи Тейт: www.tate.org.uk/art/artworks/hamilton-hommage-a-chrysler-corp-t06950

См. об этом: Massey A. The Independent Group. P. 95–107; Morphet R. Richard Hamilton. P. 148–149.

См.: Morphet R. Richard Hamilton. P. 148–149.

См.: Hyman J. The Battle for Realism. P. 115–119.

Berger J. Permanent Red: Essays in Seeing. London, 1960. P. 18.

Цит. по: Hyman J. The Battle for Realism. P. 115.

Ibid. P. 116.

Spalding F. Introduction // The Kitchen Sink Painters / Exhibition Catalogue. London, The Mayor Gallery, 1991. P. 7.

Цит. по: Ibid.

Sylvester D. The Kitchen Sink // Encounter. December 1954. P. 62–63.

Spalding F. Introduction // The Kitchen Sink Painters. P. 7.

Дух времени (нем.). – Примечание переводчика.

Mellor D. The Sixties Art Scene in London / Exhibition Catalogue. London, Barbican Art Gallery, 1994. P. 28.

Heron P. Painter as Critic: Selected Writings / Mel Gooding, ed. London, 1998. P. 100.

Cohen L. Interview with Alan Davie. 2009: www.tate.org.uk/context-comment/articles/remembering-alan-davie

Ibid.

Цит. по: www.portlandgallery.com/exhibitions/506/30341/alan-davie-the-eternal-conjureranthropomorphic-figuresnol?r=exhibitions/506/alan-davie-the-eternal-conjurer#

Cm: Lynton N. William Scott. London, 2007. P. 109.

Hockney D. David Hockney by David Hockney / Nikos Stangos, ed. London, 1976. P. 41.

Gruen J. The Artist Observed. P. 10.

О Грине см.: Mellor D. The Sixties Art Scene in London. P. 16–19.

Rosenberg H. The Tradition of the New. London, 1962. P. 36.

Современная английская живопись (франц.). – Примечание переводчика.

Gooding M. Patrick Heron. London, 1994. P. 136.

О Рамни см.: Miles В. London Calling: A Countercultural History of London Since 1945. London, 2010. P. 62–65.

Thompson J. R. Nan Kivell, Sir Rex De Charembac (1898–1977) // Australian Dictionary of Biography. Vol. 15. Melbourne, 2000.

См.: www.tate.org.uk/art/artworks/rumney-the-change-t05556

См.: Sandbrook D. White Heat. P. 55.

Denny R. Interview. Situation: The British abstract scene in 1960 // Isis. 6 June 1964. P. 6–8.

Цит. по: Whiteley N. Art and Pluralism. Lawrence Alloway's Cultural Criticism. Liverpool, 2012. P. 119.

См.: Farson D. The Gilded Gutter Life of Francis Bacon. London, 1993. P. 117.

Цит. по: Ibid.

Подробно о Бэконе в тот период см.: Tufnell B. Francis Bacon in St Ives: Experiment and Transition 1957–1962. London, 2007; Harrison M. In Camera: Francis Bacon, Photography, Film and the Practice of Painting. London, 2005.

Цит. по: Farson D. The Gilded Gutter Life of Francis Bacon. P. 117.

Цит. по: Harrison M. In Camera: Francis Bacon… P. 141.

Цит. по: Farson D. The Gilded Gutter Life of Francis Bacon. P. 118.

Harrison M. In Camera: Francis Bacon… P. 141.

Whiteley N. Art and Pluralism. P. 141–145.

Ibid. P. 142.

Ibid. P. 143.

Ibid. P. 139.

См.: Mellor D. The Sixties Art Scene in London. P. 47.

Цит. по: Sandbrook D. White Heat. P. 247.

См.: Mellor D. The Sixties Art Scene in London. P. 77.

Ibid. P. 75.

Цит. по: Ibid. P. 77.

Ibid. P. 90.

ARTnews. September 1960. Цит. по: Ibid. P. 91.

См.: Whiteley N. Art and Pluralism. P. 150–151.

Hodgkin H. How to be an artist. The William Townsend Memorial Lecture. 15 December 1981. См.: www.howard-hodgkin.com/resource/how-to-be-an-artist

См.: Moorhouse P. Howard Hodgkin: Absent Friends / Exhibition Catalogue. London: National Portrait Gallery, 2017. P. 14.

Hodgkin H., Tusa J. John Tusa interviews Howard Hodgkin. 7 May 2000: www.howardhodgkin.com/resource/john-tusainterviews-howard-hodgkin

Цит. по: Whiteley N. Art and Pluralism. P. 151.

Hockney D. David Hockney by David Hockney. P. 42.

О Бошьере в Королевском колледже искусств см.: Boshier D., Reeve О. Derek Boshier in conversation with Octavia Reeve / Royal College of Art Blog. 30 June 2016: www.rca.ac.uk/news-and-events/rcablog/derek-boshier/

Hockney D. David Hockney by David Hockney. P. 28.

О начале пути Китая см.: Livingstone M. R. В. Kitaj. Oxford, 1985. P. 8–11.

Hockney D. David Hockney by David Hockney. P. 40.

Sykes C. S. Hockney: The Biography. Volume I. 1937–1975: A Rake's Progress. London, 2011. P. 52.

Hockney D. David Hockney by David Hockney. P. 42.

Ibid. P. 41.

Ibid. P. 42.

Power – сила (англ.). – Примечание переводчика.

О том, как развивался замысел этой выставки, см.: Peppiatt M. Francis Bacon: Anatomy of an Enigma. P. 230–238.

См.: Sylvester D. Interviews with Francis Bacon. P. 13.

Об этой работе и о злоключениях Соби см.: Harrison M. Bacon's Painting // Gale M., Stephens С., eds. Francis Bacon / Exhibition Catalogue. London, Tate Britain, 2008. P. 41–45.

Gale M., Stephens C, eds. Francis Bacon. P. 49.

Sylvester D. Interviews with Francis Bacon. P. 65.

Riley B. The Eye's Mind: Collected Writings 1965–2009 / ed. Robert Kudielka. London, 1999. P. 7.

Гегель Г. В. Ф. Эстетика. В 4 т. Т. 1. М.: Искусство, 1968. С. 17.

См.: PeppiattM. Francis Bacon: Anatomy of an Enigma. P. 234–237.

Farson D. The Gilded Gutter Life of Francis Bacon. P. 150–152.

См.: PeppiattM. Francis Bacon: Anatomy of an Enigma. P. 76.

См.: Gale M., Stephens C, eds. Francis Bacon. P. 144.

О Бэконе и фотографии см.: Harrison M. In Camera: Francis Bacon…

Sylvester D. Interviews with Francis Bacon. P. 38–41.

Рецина – греческое смоляное вино. – Примечание переводчика.

Farson D. The Gilded Gutter Life of Francis Bacon. P. 178.

Текст этого интервью опубликован в изд.: Gruen J. The Artist Observed. P. 315–324.

Peppiatt M. Francis Bacon: Anatomy of an Enigma. P. 41.

Russell J. Francis Bacon. P. 5.

Feaver W. Lucian Freud. P. 30.

См.: Clark К. The Nude. London, 1957. P. 1–25.

Из заметок Смита о Trailer. Цит. по: Mellor D. The Sixties Art Scene in London. P. 126.

См. об этом: Ibid. P. 126–129.

Цит. по: Burn G. The Invisible Man. Interview with Richard Smith // Guardian. 11 April 2000.

Ibid.

Whiteley N. Art and Pluralism. P. 146, n. 22.

Об Автопортрете со значками см.: Daniels S. A Study in denim // Tate Etc. 10. Summer 2007; Jones J. Portrait of the Week // Guardian. 2 February 2002; www.theguardian.com/culture/2002/feb/02/art

О вкусах Смита и Блейка в музыке, одежде и прическах см.: Burn G. The Invisible Man.

См.: Hucker S. (moderator). The New Situation: Kasmin, Саго & Miller recall the Sixties. 24 April 2013: www.sothebys.com/en/auctions/2013/the-new-situation-113144/the-new-situation-art-inlondon-in-the-sixities/2013/07/kasmin-caro-miller-recall-thesixties-london-art-scene.html

Tate S. Pauline Boty: Pop Artist and Woman / Exhibition Catalogue. Wolverhampton Art Gallery, 2013. P. 99. Работа Сью Тейт – главный источник приводимых нами сведений о жизни и творчестве Боти.

Ibid. P. 72.

О жизни и творчестве Боулинга см.: Gooding M. Frank Bowling. London, 2011.

Мода будущего (франц.). – Примечание переводчика.

Цит. по: Moorhouse P. Leon Kossoff. P. 36.

Цит. по: Morphet R. Helen Lessor Obituary // Independernt. 8 May 1994.

Цит. по: Miles B. London Calling. P. 40.

Bernard B. Painter Friends. P. 50.

Ibid. P. 50–53.

Цит. по: Calvocoressi R. Michael Andrews: Earth Air Water/Exhibition Catalogue. London, Gagosian Gallery, 2017. P. 14.

Это и следующие высказывания Эндрюса цит. по: Ibid. P. 9.

Цит. по: Rothenstein J. Modern English Painters. P. 218.

Ibid.

Цит. по: Gowing L., Sylvester D. The Paintings of William Coldstream. P. 25.

Цит. по: Hughes R. Frank Auerbach. P. 114.

Ibid. P. 160.

Цит. по: Moorhouse P. Leon Kossoff. P. 20.

Ibid. P. 22.

См.: Hicks A. The School of London: The Resurgence of Contemporary Painting. Oxford, 1989. P. 44.

Цит. по: McKennaK. Painting's quiet man: Leon Kossoff.

См.: Sykes С. S. Hockney: The Biography. Volume I. P. 93–94.

См. об этом: Ibid. P. 83–89.

Walsh J. The Spider-Man of art dealers // Christie's Magazine. November – December 2016.

Robertson B. John Russell & Lord Snowdon. Private View. London, 1965. P. 235.

См. об этом: Sykes С. S. Hockney: The Biography. Volume I. P. 95 et sq.

Ibid. P. 95.

Ibid. P. 110.

Ibid. P. 106–111.

Ibid. P. 123–124.

Ibid. P. 128 et sq.

Angeleno (амер. исп.) – уроженец или житель Лос-Анджелеса. – Примечание переводчика.

Ibid. P. 145.

Ibid. P. 149–150.

Hockney D. David Hockney by David Hockney. P. 42. P. 103–104.

Ibid. P. 104.

См.: Sykes C. S. Hockney: The Biography. Volume I. P. 169.

Hockney D. David Hockney by David Hockney. P. 124.

Ibid. P. 160.

Ibid. P. 152–157.

Ibid. P. 203–204.

Ibid.

Цит. по: Hucker S. (moderator). The New Situation…

Miles B. London Calling. P. 79. Там же – о знакомстве Райли с Масгрейвом.

Подробнее о молодых годах Райли: Moorhouse P., ed. Bridget Riley / Exhibition Catalogue. London, Tate Gallery, 2003. P. 221.

Kimmelman M. Not so square after all. Interview with Bridget Riley // Guardian. 28 September 2000.

Ibid.

Ibid.

Цит. по: Follin F. Embodied Visions: Bridget Riley, Op Art and the Sixties. London, 2004. P. 44.

Ibid. P. 63.

Ibid. P. 38–40.

Riley B. The Eye's Mind. P. 66–68.

См. об этом: Sandbrook D. White Heat. P. 7.

См.: Sykes C. S. Hockney: The Biography. Volume I. P. 132.

Robertson B. John Russell & Lord Snowdon. Private View. P. 12.

См. об этом: Polan В., Tredre R. The Great Fashion Designers. New York; Oxford, 2009.

См.: Follin F. Embodied Visions. P. 191.

Ibid. P. 178.

Ibid. P. 192.

О картинах Боулинга и обстоятельствах их создания см.: Gooding M. Frank Bowling. P. 47–50.

Hughes R. Nothing if Not Critical: Selected Essays on Art and Artists. London, 1990. P. 284.

Ibid.

См.: Auping M. et al. Howard Hodgkin Paintings. London, 1995. P. 14–15.

Hodgkin H. How to be an artist.

Moorhouse P. Howard Hodgkin: Absent Friends. P. 106.

См.: Auping M. et al. Howard Hodgkin Paintings. P. 12.

Moorhouse P. Howard Hodgkin: Absent Friends. P. 35.

Livingstone M. R. B. Kitaj. P. 18.

Заметки Китая об этой картине см.: Morphet R. R. В. Kitaj: A Retrospective / Exhibition Catalogue. London, Tate Gallery, 1994. P. 82.

Ibid. P. 84.

См.: Livingstone M. R. B. Kitaj. P. 16.

Цит. по: Morphet R. R. B. Kitaj. P. 48.

Ibid. P. 44.

Ibid.

Цит. по: Livingstone M. R. B. Kitaj. P. 16.

Подробнее о генезисе картины см.: McEwen J. Paula Rego. London, 1992. P. 76–77.

Eastham В., Graham, H. Interview with Paula Rego // White Review. January 2011: www.thewhite review.org/feature/interview-with-paula-rego/

Wallis С Patrick Caulfield / Exhibition Catalogue. London, Tate, 2013. P. 59.

О поездке Колфилда в Кносс см.: Livingstone M. Patrick Caulfield / Exhibition Catalogue. London, Hayward Gallery, 1999. P. 25.

Wallis С Patrick Caulfield. P. 59.

См.: Wallis C. Fun, exotic and very modern // Tate Etc. No. 28. Summer 2013.

Livingstone M. Patrick Caulfield. P. 23.

Ibid.

Vyner H. Groovy Bob: The Life and Times of Robert Fraser. London, 1999. P. 140.

Цит. по: Ibid. P. 146–147.

Об обложке «Сержанта Пеппера» см.: Ibid. P. 186–190.

Цит. по: Ibid. P. 140–142.

Подробное описание вечеринки см.: Ibid. P. 178 et sq.

О серии Гамильтона «наказующий Лондон 67» см.: Morphet R. Richard Hamilton. P. 166–168.

Цит. по: Vyner H. Groovy Bob: The Life and Times of Robert Fraser. P. 204–205.

«Зачем же бабочку колесовать?» («Who breaks a butterfly upon a wheel?») – цитата из Послания доктору Арбетноту Александра Попа. Стала крылатым выражением, соответствует русскому «стрелять из пушки по воробьям». – Примечание переводчика.

Носкпеу D. David Hockney by David Hockney. P. 194.

Burn G. The Invisible Man.

Ibid.