Когда они миновали Крюково и автобус свернул на грунтовку, полил дождь. Мокришин и Логвин переглянулись.

– Ну все, пиши пропало, все следы смоет, – покачав головой, заявил эксперт.

– Дождь вроде несильный, может, обойдется, – попытался успокоить товарища Логвин, однако по его лицу было видно, что он тоже не особо верит в сказанное.

– А это все потому, что кто-то во внеурочное время пошел в столовую и никого не предупредил, – впервые за всю поездку подал голос Кравцов.

Зверев, безропотно приняв «камень в свой огород», хмыкнул и тут же отметил про себя: «Наверно, старею…»

В былые времена Зверев бы не простил такое ни Кравцову, ни еще кому-либо, однако в последнее время он отмечал про себя, что стал более сдержанным. «И, разумеется, мудрею…» – успокоил себя сыщик. Рассуждая о случившемся, Зверев в самом деле задремал и очнулся ото сна, когда Костин в очередной раз дернул его за рукав.

Автобус въехал в деревню. Водитель Гриша Панюшкин остановился возле ближайшей хаты, вошел во двор и поинтересовался, где дом Войнова. Спустя несколько минут, когда Гриша доставил всех до конечного пункта назначения, прибывшие стали выходить из автобуса. Дождь все еще накрапывал, на горизонте появилась радуга. Зверев тоже вышел из автобуса и огляделся: «Посмотрим, как живут вторые секретари райкома».

Добротный дом был окружен невысоким плетеным забором и мало чем отличался от прочих домов. Резные ставни, высокое крыльцо, крыша из потемневшей от времени липовой дранки; посреди двора между сараем и покосившейся времянкой был установлен срубовой колодец с во́ротом и двускатной крышей. Когда Зверев открыл калитку и очутился во дворе, на крыльце появился скуластый, среднего роста паренек в синей милицейской форме.

– Вы из районного управления? Моя фамилия Ломтев… младший сержант Ломтев. – Парень козырнул Звереву.

– Майор Зверев, – представился тот. – Ты местный участковый?

– Участковый у нас капитан Пчелкин, а я его помощник.

– А сам участковый где?

– У себя дома, где ж ему быть? У Пчелкина хата на дальнем краю села. Я за ним, как только ваш автобус увидал, тут же Егорку послал. Егорка – это соседский малец, он у нас прыткий, так что скоро Пчелкин подойдет, не беспокойтесь.

– А я и не беспокоюсь. Где труп?

Ломтев подозвал гостя к колодцу и указал на лежавшее на земле тело, прикрытое большим куском брезента.

– Наш местный фельдшер засвидетельствовал факт смерти, а Пчелкин сказал пока ничего не трогать. Оставил меня здесь и пошел на главпочтамт вам звонить.

– А потом твой Пчелкин домой пошел?

– Ну, нет, сначала сюда вернулся, осмотрел все, ну а потом ушел. А чего ему здесь столько времени торчать, тем более что у него жена приболела.

– Ясно.

Зверев приподнял брезент и взглянул на труп.

Убитый был бледен, лицо исказила гримаса боли. Во всем остальном второй секретарь псковского горкома партии полностью походил на свое фото, которое было опубликовано в найденной Костиным газете. Чуть меньше сорока, правильные черты лица, тонкие темные усики, выгнутые дугой брови. Зверев потянул брезент и увидел два кровавых пятна.

Сыщик повернулся к прибывшим коллегам и помахал рукой.

– Приступайте, – распорядился Зверев и отвел в сторону Ломтева. – Ну, рассказывай, что да как! Мне доложили, что есть свидетели.

Младший сержант закивал.

– Файка все видела, Войнова же прямо у нее на глазах застрелили. Файка – это Фаина Истомина, их соседка. Она вон в той хате живет. – Ломтев указал на один из домов.

Зверев тут же поманил Костина рукой.

– Слышал? Давай-ка сюда эту Файку.

Пока Веня ходил за свидетельницей, Зверев курил, прикрывая папиросу ладонью, так как дождь еще накрапывал.

– А народец у вас тут не особо любопытный. Все по домам сидят, – отметил между делом майор.

– Так разошлись уже, много же времени прошло. Пчелкин как увидел, что здесь едва ли не полсела собралось, всех разогнал!

– И все его тут же послушали? – усомнился Зверев.

– А то как же? Он у нас мужик суровый.

Спустя пять минут Веня вернулся с круглолицей грудастой бабой лет сорока, облаченной в цветастый халат и с синей косынкой на голове. Когда та вошла во двор, испуганно озираясь, Зверев подозвал женщину к себе.

– Здравствуйте, моя фамилия Зверев, а вас Фаиной зовут?

– Фаина… Фаина Истомина…

– А по батюшке?

– Фаина Мироновна, – глядя, как Леня Мокришин осматривает раны убитого, женщина поморщилась и перекрестилась.

– Расскажите мне, Фаина Мироновна, подробно, что здесь произошло?

Истомина еще раз перекрестилась и затараторила:

– Так по утряни дело-то было. Я как Зорьку свою подоила – Зорька – это, стало быть, корова моя, – так сразу к Войнову и пошла. У меня Михал Андреич молоко покупает, вот я и пошла. У них-то ведь своей скотины нет, а молочко Михал Андреич свеженькое любит попить. Вот я ему всякий раз, когда он из города приезжает, молочко и таскаю. А чего не таскать? Зорька наша, она молока много дает. Нам хватает и еще остается. Не то что Люська. Люська – это наша прежняя корова…

– Давайте по делу, гражданочка! – перебил Зверев. – Про Люську и Зорьку мы с вами как-нибудь в другой раз поговорим, а сейчас давайте уж про Войнова!

Файка закивала.

– Ну да, ну да. Так вот про Войнова! Мишка Войнов сам-то из местных, это теперь он у нас не живет. Они ведь у нас теперь люди городские, Зоя Павловна, стало быть, это жена его, завсегда городской была, а сам Войнов, он ведь, как я уже говорила, из местных. За последние годы большим человеком стал. У нас даже в клубе его фотографии висят…

– А Войнов часто сюда приезжает? – снова перебил Зверев свидетельницу.

– Да нет. Ну раз, ну два за сезон.

– Один приезжает?

– Обычно с Зоей Павловной – с женой.

– А дети у них есть?

– Нет, не успели завести. Они лишь года два как поженились. А может, не хотели?

Зверев понимающе кивнул.

– На чем приезжают?

– На автомобиле. Водитель их привозит. Машина у них черная, а водителя Юркой зовут, а вот фамилии не знаю. Юрка этот весь важный такой, щеки вечно надует и сычом на всех глядит. Он Войновых обычно по пятницам привозит, а в воскресенье вечером забирает.

– А в этот раз Войнов тоже с женой был?

– В этот раз один приезжал. В пятницу вечером Юрка самого Войнова привез, а в воскресенье не забрал. Я когда в субботу им молоко носила, он сказал, что отпуск у него, так что он собирался аж на неделю у нас задержаться.

– То есть вы с Войновым общались в субботу?

– И в субботу, и в воскресенье. Говорю же, когда он здесь, он каждый раз у меня молоко берет.

– Ясно. А вы ничего странного в поведении вашего соседа не заметили? Может, нервничал он или еще что?

Файка задумалась.

– Да нет, все вроде как обычно было.

– С выходными понятно, что потом?

– Сегодня у нас понедельник, я утром корову подоила и молоко им принесла.

– Во двор вошли и…

– Нет, не входила. Михал Андреич не особо любил, чтобы к ним во двор соседи без особой надобности являлись! Я обычно молоко ему через калитку подавала. Забор у них высокий, а калитка обычно заперта, но зато колокольчик есть. Я и сегодня, как обычно, подошла, позвонила, а он вскорости вышел, но до калитки уже не дошел. – Женщина покачала головой. – Как только с крыльца спустился, слышу: «Бах! Бах!» Я гляжу, а его аж назад отбросило. Потом вижу, упал он на землю, скрючился весь. Ну тут я все и поняла…

– Что поняли?

– Что стрельнули в него! Я кровь на нем увидала – и в крик. Тут соседи прибежали: Томка Дудина, Клавка Сибирка с Авдотьей Романовной, а еще дед Тимофей с Лешкой Пахомовым. Ну а позже чуть ли не все село сюда явилось. Столпились у крыльца, но во двор пойти не решаются, да и калитка заперта. Чтобы отворить, через забор лезть нужно. Потом участковый Володька Пчелкин явился. Меня домой прогнал, да и всех остальных тоже.

Зверев огляделся, прикинул в уме, что да как.

– То есть вы слышали два выстрела?

– Два!

– И когда Войнов получил две пули, он стоял спиной к дому. Так?

Женщина вопросительно посмотрела на Ломтева и пожала плечами.

– Вроде так…

– Так вроде или точно?

– Точно… спиной к дому стоял.

– И стрелявшего вы не видели?

– Нет, не видела.

– Ну хорошо.

Зверев снова огляделся, и его взгляд остановился на высоком покосившемся строении, расположенном неподалеку от дома убитого.

– Это старая колокольня, – тут же пояснил Ломтев. – Ее еще при старом режиме отстроили, сейчас пустует.

Зверев перевел взгляд на Костина, который все это время стоял рядом и внимательно слушал рассказ Истоминой.

– Где там твой бинокль? – Зверев навел бинокль на колокольню. – Ну, что думаешь?

– Похоже, стреляли оттуда, – согласился Костин.

– Так, Вениамин, проводи-ка гражданочку до дома и запротоколируй ее показания, а мы с товарищами прогуляемся.

Костин и Файка Истомина удалились, а Зверев снова подошел к лежавшему на земле телу. Леня Мокришин все еще щелкал фотоаппаратом. Неподалеку стоял Логвин со своим Бармалеем и с виноватым видом поглядывал на Зверева.

– Зачем мы только сюда тащились? Кого искать, ума не приложу. Бармалей ничего не унюхал. Дождь все следы смыл.

– А вот и ошибаешься, Гена! Сейчас мы с тобой и твоим питомцем прогуляемся вон до того строения, – Зверев указал на колокольню, – и я уверен, что у нашего Бармалеши сегодня появится шанс проявить себя с самой лучшей стороны.

У пристани, где они очутились спустя десять минут, Бармалей остановился и дважды негромко тявкнул. Зверев, выйдя из кустов к реке, увидел у берега двух мужчин, которые стояли у мостков и о чем-то ожесточенно спорили.

Когда раньше Зверев осматривал местность через окуляры бинокля Вени, здесь никого не было. Павел Васильевич остановил жестом Логвина, Бармалея и остальных и приблизился к спорщикам. До поры до времени те его даже не замечали.

Зверев с интересом осмотрел новых участников событий.

Первый, высокий здоровяк лет шестидесяти пяти, был в сером непромокаемом плаще, кирзовых сапогах и черном суконном картузе. В правой руке он держал самодельный жестяной черпак, сделанный из обыкновенного ведра, на правом плече у мужика висел плотно набитый холщовой мешок. Брови мужчины были сдвинуты, глаза его блестели.

Второй мужчина был сдержан, но не менее суров. Среднего роста шатен, вьющиеся волосы, тонкие аккуратные усики, чистые голубые глаза и широкий нос. Он то и дело щурил глаза, покусывал губы и время от времени кивал. На нем был вязаный свитер, армейские шаровары и совсем еще новые яловые сапоги. Подойдя ближе, Зверев увидел, что поверх свитера был надет синий милицейский китель без погон. Подойдя совсем близко, Зверев покашлял. Мужчины тут же прекратили спор, но в этот момент в беседу вмешался Ломтев:

– Товарищ капитан, вы здесь, а мы вас обыскались!

– Кто это «мы»? – сухо уточнил усатый и строго посмотрел на Зверева.

– К нам из Пскова опергруппа приехала, – продолжал Ломтев. – Это майор Зверев, он у них старший. Я к вам Егорку послал, а вы тут! Случилось чего?

Мужчина в синем кителе встретился глазами со Зверевым и протянул руку.

– Капитан Пчелкин! Местный участковый, мы вас ждали, но тут у нас еще одно недоразумение случилось, поэтому я здесь…

– Какое же это недоразумение? – заорал здоровяк с черпаком. – Не недоразумение это, а самое что ни на есть преступление!

Зверев поморщился и сухо спросил:

– Что у вас случилось?

– У меня лодку украли! Вот посмотрите. – Здоровяк указал на место у мостков, где на берегу осталась вмятина от недавно стоявшей лодки, рядом с которой в землю был вбит металлический костыль. – Посмотрите, товарищ милиционер, вот тут была моя лодка, а теперь ее нет! Украли! Я тут, понимаете, на рыбалку собрался, прихожу к реке, а лодки нет! Тю-тю! Я вот к Владимиру Палычу, а он говорит, чтобы я не шумел раньше времени! Говорит, что мою лодку мог Сенька забрать, а Сенька не мог ее забрать! Украли лодку!

– Кто такой Сенька? – уточнил Зверев.

– Племяш мой! Он и в самом деле иногда мою лодку берет, но на этот раз не он взял – украли!

– А почему вы так в этом уверены?

– Потому что Сенька уже три дня не просыхает. У него недавно сын родился. У Сеньки три девки было, а тут, значицца, Галина – женка его – взяла и пацана ро́дила. Так что Сеньке теперь не до рыбалки.

– Так, может, он не на рыбалку поехал, – довольно резко перебил здоровяка Пчелкин.

– А куда же?

– Ну мало ли? Накупил бражки и на озеро с дружками праздновать!

– Ага! С дружками. А это тогда что? – Здоровяк указал на вбитый в землю костыль. – Ты глянь сюда.

– И что тут такого?

– Тут на костыле кольцо было, а теперь его нет. Судя по следам, это кольцо молотком кто-то или кувалдой сбил. Ну, чтобы лодку украсть…

– Так, может, Сенька и сбил…

– У Сеньки ключ есть! Не стал бы он по кольцу кувалдой бить!

– Так, может, он ключ потерял, потому и сбил кувалдой. Сам же говоришь, что Сенька в загуле. Напился, потерял ключ, вот и шарахнул молотком по твоему костылю да уплыл на острова дальше пьянствовать.

Здоровяк на мгновение задумался, пригнулся к вбитому в землю костылю и еще раз внимательно на него посмотрел.

– Да нет, не Сенька тут орудовал!

– Это почему же ты так решил? – не без ехидства уточнил Пчелкин.

– А сам глянь!

Зверев и Пчелкин подошли ближе, Ломтев, стоявший за спиной Зверева, тоже вытянул шею.

– Ты же, Палыч, Сеньку моего знаешь. Мужик он от природы здоровый, не хилее меня будет. Руки у племяша моего как клещи, он ими подковы гнет, – жалобно верещал хозяин пропавшей лодки.

– И что? – Пчелкин был неумолим.

– А то, что если бы Сенька это кольцо молотком сбивал, он бы его одним ударом снес, а то и костыль бы из земли с корнем вырвал, вот так. – Здоровяк бросил ковш и мешок, вцепился в вогнанный в землю витой костыль, и пусть и не без труда, но вскоре вырвал его с корнем и протянул костыль Пчелкину. – Ты глянь… глянь! Говорю же, Владимир Палыч, тут кто-то другой поработал. Видишь вмятины на костыле?

– Ну?

– Тот, кто лодку украл, раз двадцать по костылю бил, чтобы кольцо сорвать. Вон сколько вмятин оставил, а значит, не особо наш воришка силен.

– Так потому что пьяный был. Вот руки и тряслись, потому по кольцу и не попадал.

– Да что ты будешь делать? – казалось, что здоровяк вот-вот заплачет.

Видя, что Зверев внимательно смотрит на него, Пчелкин вдруг смилостивился.

– Ладно, Демьян Егорыч, приходи завтра утром ко мне в участок, будем заявление о пропаже лодки писать, а пока, уж извини, у меня тут дела посерьезнее будут. Сам же слышал, что убийство у нас, да еще какое!

Здоровяк, которого Пчелкин назвал Демьяном Егоровичем, отмахнулся и, бросив свой самодельный ковш в кусты и подхватив с земли мешок, зашагал вдоль реки в сторону Славковичей.

Пчелкин же гораздо более мягким тоном сказал:

– Ну что ж, товарищ майор, с этим делом вроде разобрались пока. Давайте теперь займемся нашим убиенным Мишаней.

Когда оперативная группа вернулась из Славковичей в город, Кравцов тут же позвонил из ближайшего телефона-автомата Корневу домой. Время было позднее, тем не менее начальник псковской милиции не спал. Услышав в трубке голос Кравцова, Корнев скривился и тут же поинтересовался:

– А где Зверев?

– Остался.

– Где?!

– В Славковичах. Они вдвоем остались – он и Евсеев, остальные вернулись со мной на дежурке.

Корнев, нарочито сделав паузу, спросил:

– Почему со мной не согласовали?

– Что, простите? – вроде бы удивился Кравцов.

– То, что Зверев остается в Славковичах… да еще с Евсеевым? Зачем?

– Простите, товарищ полковник, но этот вопрос не ко мне. Вы же сами ему дело Войнова отдали, и раз Павел Васильевич решил остаться, значит, посчитал, что так нужно…

– Кому нужно?!! Он должен был…

– Доложить вам лично?

– Да! Черт побери!

Кравцов скрипуче хохотнул:

– Видимо, Павел Васильевич не посчитал, что это необходимо. Вы же его знаете. Он ведь у нас такой…

– Все. Я все понял! – процедил сквозь зубы Корнев. – Что-нибудь накопали?

– Протокол осмотра места происшествия будет завтра, завтра же, думаю, будут и результаты экспертизы. Я с утра займусь бумагами, оформлю все как полагается, если остальные, конечно, поторопятся…

– Да погоди ты со своими бумагами! Ты мне по сути скажи! Что там случилось, есть ли подозреваемый, мотивы и все такое.

– Войнов убит двумя выстрелами с дальнего расстояния и на глазах у соседки. Убийцу никто не видел, про мотивы мне ничего не известно. Зверев кого-то там допрашивал, что-то, как всегда, изучал, а потом куда-то ушел с помощником участкового. Позже, ничего не пояснив, оставил с собой Евсеева, а нас отправил в город. Вот и все.

Корнев снова ругнулся.

– Все ясно! Завтра всех, кто был в Славковичах, ко мне в кабинет! Тебя это тоже касается. Хочу услышать доклад, а бумаги подождут!

– Хорошо, бумаги подождут, а на совещание, как обычно, к восьми тридцати? – елейным голосом уточнил Кравцов.

– К восьми! – рявкнул полковник и бросил трубку.

После беседы со следователем Степан Ефимович долго ходил по комнате, не находя себе места. Он думал об убийстве, наделавшем столько шума, и нервно гадал, чем все это закончится. Убитый одно из первых лиц города, московское начальство требует немедленных результатов, а Зверев на доклад не явился.

Прекрасно зная привычки своего подчиненного Пашки Зверева, Корнев не сомневался, что полностью своими соображениями по делу тот наверняка не поделится ни с кем, даже со своим любимчиком Костиным. Поэтому Кравцов по-своему был прав, что-то спрашивать у Зверева сегодня не имело смысла. Именно поэтому все расспросы Корнев оставил на следующий день.

Ночью Степан Ефимович долго не мог уснуть. От нервных потрясений, случившихся накануне, его язва снова разыгралась. Чтобы заглушить боль, Корнев несколько раз за ночь ходил на кухню, сидел за столом, ел мед и пил спиртовой раствор, настоянный на прополисе. Боль наконец-то утихла, но настроение от этого не улучшилось.

Утром, когда служебная машина доставила Корнева в управление, в кабинете его уже поджидали Кравцов и два оперативника Зверева – Костин и Горохов. Корнев молча вошел в кабинет, уселся за стол и, глядя в сторону, холодно спросил:

– Мокришина тоже не будет?

– Он сейчас в морге, ждет заключения патологоанатома. Тело Войнова привезли ночью, как только извлекут пулю, Мокришин обещал тут же явиться, – пояснил Веня Костин, который тут же понял, что вопрос был задан именно ему. Догадка Вени тут же подтвердилась.

– Ясно! Ну что ж, старлей, давай уже докладывай, что вы там накопали со своим начальником, раз уж наш Павел Васильевич решил устроить себе несколько внеплановых выходных. Попить молочка да покуражиться с деревенскими девками…

– Зря вы так, товарищ полковник! Зверев наверняка сейчас со свидетелями работает, – попытался вступиться за Зверева Веня и тут же пожалел об этом.

– Ничего не зря! Он должен был прибыть на место, провести необходимую работу и вернуться для доклада! Если уж действительно была необходимость оставаться там, то Зверев должен был согласовать этот вопрос со мной. Я для чего его старшим назначил? Чтобы он мне все докладывал лично, а не через подчиненных.

– Так Виктор Константинович может все доложить… – залепетал было Веня, но тут уже вмешался Кравцов:

– Прошу прощения, товарищ полковник, но ни от Зверева, ни от его подчиненных мне до сих пор сообщений не поступило. Мокришин тоже, как вы уже поняли, еще не представил никаких заключений, так что, кроме того, что я вам уже сказал, мне докладывать больше нечего.

Корнев сжал кулаки и выругался.

– Виктор Константинович, ты же выезжал с группой, отчего же ничего доложить не можешь?

Кравцов развел руками, снял очки и стал протирать линзы носовым платком:

– Да, я был на месте убийства, видел, как наши приступили к работе, но никаких отчетов и бумаг я не получил. Вы же Зверева назначили старшим, а он, как известно, не считает нужным в таких случаях мне докладывать. Так что я думаю, Костин обо всем доложит!

Корнев стукнул кулаком по столу:

– А ну хватит! Как же мне надоели эти ваши дрязги! Почему вы не можете нормально работать, а не собачиться друг с другом? Мне в Главк нужно что-то срочно докладывать! Время идет, а вы тут друг у друга одеяло перетягиваете! Черт с тобой, Виктор Константинович, пусть Костин говорит.

Корнев вдруг скривился и схватился за живот.

– Опять ваша язва, Степан Ефимович? – тут же поинтересовался Кравцов. – Может, сходить в санчасть за таблетками?

– Сходи, раз уж от тебя все равно никакого проку! – зло сказал Корнев.

Лицо Кравцова вытянулось.

– Мне? Идти мне?!

– Ты же сам предложил!

– Так я думал, что вы своего секретаря отправите.

– Вы сегодня видели моего секретаря? – кривясь от боли, продолжил Корнев.

Кравцов выдавил глуповатую улыбку.

– В приемной ее нет!

– Правильно, она со вчерашнего дня в командировке! Вы же сами приказ о ее командировке визировали! Забыли?

Кравцов еще больше скуксился.

– Простите, я действительно это забыл. За последнее время столько событий… Тогда, может, Шура в санчасть сходит? – Кравцов посмотрел на Горохова, тот тут же встал, но Корнев остановил оперативника жестом.

– Не нужно никуда ходить! Есть у меня таблетки! – Полковник достал из ящика стола коробочку с лекарствами, выпил две пилюли, запив водой из графина. – Черт знает что! Доведете вы меня, ей-богу… Веня! Давай уже, рассказывай по нашему делу.

Костин поднялся, собираясь рассказать про колокольню, украденную лодку и передать показания Файки Истоминой, но тут в дверь постучали, и в кабинет вошел Леня Мокришин с чемоданчиком в руке.

– Разрешите, товарищ полковник! Прошу прощения, что опоздал, занимался покойником.

– И что нового можешь сказать?

– Да особо ничего нового! Два пулевых ранения, стреляли из охотничьего ружья, примерно метров со ста. Предположительно, с заброшенной колокольни, а из нового вот! – Эксперт подошел к столу, поставил на него свой чемоданчик.

Достав из чемодана салфетку, Мокришин расстелил ее на столе перед Корневым. После этого эксперт достал из чемодана коробочку и выложил из нее пинцетом два свинцовых шарика размером с вишню. Все подались вперед.

– Я так понимаю, это пули? – уточнил Корнев.

– Совершенно верно. Две самодельные цельнометаллические свинцовые шаровидные пули…

– Самоделки?

– Разумеется, – продолжил Леня. – Для тех, кто не в курсе, поясню: у большинства охотников всегда были особенно популярны многоразовые патроны, изготовляемые кустарным способом. Эти патроны дешевы и просты в изготовлении. В донышко металлической, как правило латунной гильзы, запрессовывается капсюль с инициирующим веществом; пороховой заряд, на который сверху накладывается пыж, затем дробь, картечь или пуля – в зависимости от того, для чего, или, точнее, для охоты на кого, этот патрон предназначен. На пулю кладут еще один пыж, войлочный или бумажный, который заливают воском. В данном случае мы имеем круглую пулю, она проста в изготовлении и имеет неплохое останавливающее действие. Однако чувствительна и часто рикошетит, поэтому ее нельзя использовать для коллективной охоты. Всю эту информацию я получил в справочниках, кроме того, у меня тесть охотник, я от него столько этого всякого наслушался. Он, как соберемся, так сразу…

– Подожди! – остановил Мокришина Корнев. – То есть ты считаешь, что наш убийца охотник?

– Зверев об этом еще вчера сказал, а теперь его догадки подтвердились!

– Ты про это знал? – спросил Костина Корнев.

– Знал, – отчеканил опер.

– Тогда давай рассказывай, что еще знаешь, – проворчал Корнев.

– Павел Васильевич еще вчера сказал, что наш убийца охотник… – начал было Веня, но Мокришин его перебил:

– Я бы еще добавил, что он не просто охотник-любитель, каких немало. Наш стрелок настоящий мастер своего дела, способный пойти в одиночку на медведя или кабана. То, что убийца стрелял круглой пулей, косвенно это подтверждает.

– Каким образом? – уточнил Корнев.

– Круглая пуля дает сильный рикошет, поэтому ее почти не используют охотничьи артели, так как это небезопасно. Еще наш убийца отличный стрелок, круглая пуля дает большой разброс, и попасть ею со ста метров не из винтовки или карабина, а из двустволки, не так уж и просто. Тем не менее убийца всадил в свою жертву оба этих вот самых шарика, причем оба попадания, судя по всему, были смертельны.

– Хорошо. Убийца охотник-профессионал, – подытожил Корнев. – Что мы еще о нем знаем?

– Он нюхает табак! – наконец-то внес свою лепту в разговор Веня.

– Так, а это из чего следует?

– Мы нашли нюхательный табак на месте, где убийца ждал свою жертву, – снова пояснил Мокришин.

– Наш стрелок все продумал заранее, – продолжил Веня. – Он выбрал место на старой разрушенной колокольне, устроил себе ложе из еловых веток и дождался момента, когда Войнов выйдет на крыльцо. Мы нашли еловый ствол, с которого убийца обрубил ветки топором. Застрелив Войнова, убийца спустился с колокольни и пошел к реке. Там все тем же топором он сбил кольцо с заранее присмотренной им лодки и уплыл вниз по реке.

– Лодку нашли?

– Ищут. И Зверев считает, что не найдут. Убийца, скорее всего, проплыл не меньше десяти верст до близлежащего озера, прорубил все тем же топором днище лодки и пустил ее плыть к центру озера. Когда лодка ушла на глубину, она затонула, а убийца отправился в лесной массив, и найти его следы теперь просто невозможно.

– Так значит, убийца ушел через лес? – уточнил Корнев.

– Да. Так считает Зверев…

– Ишь ты… считает он, – хмыкнул Корнев, а Костин продолжал:

– Места там глухие, и это еще раз подтверждает версию, что наш злодей – охотник-одиночка, неплохо ориентирующийся в лесу.

– Ну что ж, теперь мне хоть что-то ясно и будет что доложить наверх. – Корнев усмехнулся, выпил еще воды и облегченно вздохнул, после чего указал всем на дверь. – Работайте!

Они обошли все село, но ничего нового так и не узнали. Ни на колокольне, ни в самих Славковичах, ни на реке никто никого подозрительного не видел. На все вопросы Зверева, кто мог желать зла убитому, жители Славковичей отвечали односложно. В основном о Войнове говорили положительное, но Зверева такие ответы не особо радовали. Все утверждали, что Войнов их гордость, нахваливали, но при этом то и дело отводили глаза. На вопрос, были ли у него враги, все местные отвечали, либо не было, либо не знаю. То, что славковичевские жители врут, догадаться было несложно. Зверев слушал, кивал, его правая щека при каждом услышанном слове дергалась все сильнее. То, что местные не решаются хулить второго секретаря горкома – потому что просто-напросто боятся его, пусть даже уже мертвого, было понятно. Непонятно было другое, почему никто не сказал о врагах убитого. Получалось, что жители побаивались еще кого-то, но вот кого?

Изрядно находившись и умаявшись, Зверев и Коля Ломтев пришли в его дом, где и собирались заночевать.

Дом, доставшийся помощнику славковичевского участкового младшему сержанту Ломтеву от умершей тетки, представлял собой старую деревенскую избенку, состоящую из передней и задней избы и тесных сеней, где на широкой лавке стояли два ведра с питьевой водой, на стене висели два небольших деревянных ковша и связанные в косы плетенки молодого чеснока и лука. Все внутренние двери были обиты войлоком, в передней стояла подернутая сажей и местами потрескавшаяся русская печь, дубовая горка, устланный цветастой клеенкой стол и несколько грубо сколоченных табуретов.

Во второй комнате, отделенной перегородкой, стояла массивная деревянная кровать, шифоньер и несколько витых деревянных стульев. На стене комнаты помимо зеркала и радиоприемника висели портреты бывшей хозяйки и ее мужа, погибшего еще в Гражданскую, – худощавого красноармейца в буденновке и армейской суконной шинели. Полы в комнате были застелены полосатыми домоткаными половиками, под потолком на крученом проводе одиноко висела лампочка в карболитовом патроне и без абажура. Войдя в переднюю, Зверев не сразу увидел висевшую в дальнем углу у окна уже изрядно потускневшую икону Божьей Матери.

– Ты что ж у нас, сержант, верующий? – усмехнулся майор.

– От тетки осталась. Она веровала, а когда померла, я убирать не стал, – сообщил Ломтев и повесил на гвоздь фуражку. – Вы присаживайтесь, товарищ майор, сейчас на стол что-нибудь соберу.

Зверев повесил на стену плащ и сел на один из табуретов, тот тут же подозрительно скрипнул.

– А ты, я вижу, не шибко-то тут шикарно устроился, – глядя на растапливающего печь хозяина, усмехнулся Зверев.

Парень подкинул в топку пару поленьев, достал из шкафчика краюху домашнего хлеба, после чего спустился в погреб и притащил котелок с сырой картошкой и каталку кровяной колбасы.

Пока хозяин чистил картошку, Зверев порезал колбасу и хлеб, соорудил себе бутерброд и принялся жевать.

– Хлеб сам, что ли, печешь?

– Какое там, это соседка у нас, тетя Шура, мастерица. Она и колбасу у нас делает, и сало коптит. Если задержитесь у нас, я вам у нее еще грибочков моченых возьму. Одним словом, голодать не придется, – усмехнулся Ломтев.

Когда картошка сварилась и Николай поставил ее на стол, за окном послышались шаги и в хату вошел Евсеев. Он повесил на гвоздь куртку и изрядно увлажнившуюся от пота кепку и без приглашения сел за стол.

– Как ты и предполагал, Павел Василич, напрасно смотались. Ни черта не нашли, хоть чуть ли не все озеро это, будь оно неладно, по кругу объехали. Нет нигде ни лодки, ни следов нашего стрелка.

Накануне после знакомства с Пчелкиным Зверев велел Димке Евсееву попробовать поискать пропавшую лодку. Псковский опер тут же разыскал дом обокраденного накануне Демьяна Полубудкина, и тот, хоть и не без возмущения, все же согласился поучаствовать в поисках украденного у него плавсредства. Демьян сходил к своему соседу Тольке Мельнику и одолжил у того другую лодку.

Несколько часов они плыли по реке до озера, обогнули его и спустя восемь часов вернулись несолоно хлебавши – усталые и злые.

– Напарник-то твой где?

– Демьян Егорыч? Так он домой пошел. Сказал, что завтра придет в участок и заявление о пропаже лодки все же подаст. Матерился всю дорогу.

Когда Зверев взялся за второй бутерброд и еще горячую картошку, со двора послышался звук мотора. Павел Васильевич выглянул в окно и увидел подъехавшего на мотоцикле Пчелкина, который все это время тоже не сидел без дела, а сопровождал катафалк с телом убитого Войнова аж до самого Пскова. Когда Пчелкин вошел в дом, он, не разуваясь, прошел к столу и поставил на стол армейский вещмешок.

– Все, товарищ майор! Определил я Михал Андреича куда следует! Передал по инстанции, все как положено, а теперь можно и немного расслабиться. Чего это вы тут на сухую сидите? Колька, – обратился к Ломтеву участковый, – ты чего же нас позоришь? Кто же так дорогих гостей встречает?

Ломтев посмотрел на Зверева.

– Так я вроде…

– Что вроде? Неужели не догадался под картошку чего-нибудь посущественнее сообразить?

– Так я ж могу к тетке Шуре сгонять! – засуетился Николай, дернулся было к выходу, но Пчелкин остановил его жестом.

– Не надо к тетке Шуре! – Пчелкин развязал принесенный вещмешок и вынул из него три бутылки «Столичной» и большой пакет с пирожками. – Водку в городе купил, а то у нас тут только самогон да дрянной портвейн в местном сельпо.

– А пироги тоже из города привез? – усмехнулся Зверев.

– Нет! Пироги – это моя Тонька напекла. Я к ней еще перед поездкой заскочил, велел приготовить.

– Так мне Коля сказал, что она у тебя приболела?

– Как приболела, так и выздоровела! Пробуйте, товарищ Зверев, тут разные: есть с капустой, есть с курятиной, а эти с грибами.

Откупорив первую бутылку, Пчелкин продолжал:

– Колька, давай стаканы! Не можем же мы нашего Мишку не помянуть.

Зверев тут же отметил, что грусть в голосе Пчелкина при упоминании о погибшем односельчанине особо не просматривается. Ему определенно не нравился этот сельский милиционер, но Павел Васильевич старался этого не демонстрировать. Евсеев тем временем взял пирожок, а молодой хозяин дома притащил стаканы. Пчелкин сначала налил хозяину на два пальца в стакан, остальную часть бутылки разделил на троих.

– Он у нас малопьющий! – перехватив вопросительный взгляд Зверева, пояснил участковый.

– Да я не о том! А чего ж покойнику не налил, у нас же вроде как поминки? – поинтересовался Зверев.

Пчелкин нахмурился и откупорил вторую бутылку. Он взял еще один стакан, плеснул в него водки и положил сверху кусок хлеба.

– Ну, за Мишку! Земля ему пухом. – Пчелкин опустошил стакан.

После этого участковый сел, вынул вилкой картофелину из котелка и закусил. Остальные, включая хозяина, тоже выпили не чокаясь. Пчелкин взял вторую бутылку и снова налил себе и гостям. Ломтеву, который с трудом проглотил водку и теперь жадно поедал пирожок с капустой, он на этот раз налил еще меньше.

– Ну а теперь, может, за знакомство? – Пчелкин, не вставая, протянул Звереву руку. – Владимир. А вас как, товарищ майор? Или мне так и придется на «вы», да еще и майором вас называть?

– Зови Павлом, чего уж в самом деле. – Зверев ответил на рукопожатие.

Несмотря на относительно средние габариты местного участкового, его рука была очень крепкой и сухой. «Мы ему тут явно как кость в горле, – сделал заключение Зверев. – Спокоен и уверен в себе, но что-то его гложет. Понять бы только, что…»

Пчелкин покивал, щеки его порозовели.

– Лады. Вот и познакомились. А раз так, то вопрос у меня к тебе, Павел.

– Какой же?

– Вижу я, что хоть ты мне и улыбаться пытаешься, а глаза у тебя холодные! Что, не нравлюсь я тебе?

Зверев фальшиво улыбнулся и сказал:

– Может, и так, а может – и нет. Просто не понимаю я тебя, Володенька, вот и сверлю глазами.

– А что ж во мне такого непонятного? Если что непонятно, ты спроси.

– Спрошу. Есть у меня к тебе вопрос. Существенный вопрос.

– Валяй спрашивай. – Пчелкин смотрел в глаза Звереву, не отворачиваясь.

– Про Войнова спрошу. Он ведь у нас местный, как мне сказали? Так?

– Так.

– Большой человек?

– А то как же? Из грязи да в князи выбился.

– И убили его, вероятно, потому что он кому-то дорогу перешел…

Пчелкин засмеялся и прямо руками отломил кусок колбасы.

– Да уж перешел. И много кому перешел.

– Так-так… продолжай!

Пчелкин, кусая колбасу, уже откупоривал третью бутылку.

– Колька! Не рассчитал я чуток, беги-ка к тетке Шуре за самогонкой. Скажешь, что для меня.

Пчелкин снова наполнил стаканы, Николай вскочил и, на ходу накинув висевшую на вешалке фуфайку, выбежал за порог.

– А вот теперь порадовал ты меня, Володя, – на этот раз искренне улыбнулся Зверев.

– Это чем же?

– Тем, что хоть кто-то правду мне сказал. А то мне тут все скопом талдычат, что ваш Войнов чуть ли не ангелом с крылышками числился. Все его, мол, уважали, любили… А ты вот говоришь, что были у него недруги. Итак, кому же наш убиенный дорогу перешел?

Пчелкин снова выпил, занюхал рукавом и зевнул.

– Эх, умаялся я что-то сегодня. Да тут еще Полубудкин этот совсем достал. Тут у нас убийство, а он со своей лодкой.

– Что ж тут такого? Я, например, уверен, что лодку украл наш убийца. Заранее присмотрел, уплыл на ней, а потом в озере утопил. Так что, выходит, что этот Полубудкин – ценный свидетель.

Пчелкин поморщился и снова зевнул.

– Ну может, и так. Просто реально я устал и не только из-за Войнова. Мы ведь тут с Колькой вдвоем на весь район, а у нас тут такое, бывает, случается! Драки, поножовщина, ворье. Народ-то у нас деревенский, напьются и за ножи или за топоры хватаются.

– Ты мне, Володя, это в другой раз расскажешь, а сейчас про Войнова говори.

Пчелкин усмехнулся, вынул из кармана пачку «Казбека», закурил.

– Прав ты, майор, Войнова мало здесь кто любил. Не только после того, как он в большие начальники выбился, всегда его не любили. Был он мужик расчетливый и хитрый. Да, фронтовик, да, орденоносец, герой. Но думаешь, как такие, как он, в большие люди выбиваются?

– Как?

– Да по чужим костям! Войнов не просто так же взлетел.

– А лично ты-то за что его не любил?

– Я-то? – Пчелкин рассмеялся и выпустил через ноздри дым. – А что так заметно?

– Не то слово.

– Да уж… Скажу честно, не хотел я тебе этого говорить, но, пожалуй, скажу. Как ты уже знаешь, местные, да и вся округа, Войнова просто не любили, а я его ненавидел. И вовсе не потому, что был он изрядной сволочью. Другая у меня на то причина была. Не поделили мы с Мишкой в свое время кое-что, а точнее, не кое-что, а кое-кого.

Зверев достал «Герцеговину Флор» и тоже закурил.

– Женщину?

– Точно, бабу мы с ним в свое время поделить не могли. Тонька – жена моя, она же когда-то Мишкиной невестой числилась.

Зверев взял со стола пирожок.

– Та самая, которая эти пироги печет?

«Надо будет с этой Тонькой пообщаться», – подумал Зверев, но Пчелкину решил пока об этом не говорить.

– Любила Тонька ведь его, гада, когда-то! – продолжал Пчелкин. – По-настоящему любила. К свадьбе у них дело шло, но тут война.

Участковый сглотнул, в этот момент открылась дверь, и в хату вошел Колька с наполненной на две трети большой бутылью самогона. Парень поставил бутыль на стол, Пчелкин снова плеснул спиртное, на этот раз только себе, и выпил.

– Тогда мы почти все на фронт ушли. После войны я первый вернулся – в сорок четвертом после ранения, а вот этот Мишка только в сорок пятом явился. А у нас ведь как? Кто первый, того и тапки. Не успел, а значит, накось, выкуси! – Пчелкин указал всем присутствующим фигу и расхохотался.

Пчелкин поднялся из-за стола, его качнуло, мужчина ухватился за стену и побрел к выходу. В сенях он зачерпнул ковшом воды, долго пил и вскоре вернулся за стол.

– Ну вот, пожалуй, и все. Так что, Паша, ответил я на твой существенный вопрос?

– Более чем. – Зверев тоже встал.

– Я ненавидел Войнова больше всех! Я! – В глазах участкового сверкала неподдельная ярость. – Вот только я его не убивал…

Пчелкин шагнул к выходу, на ходу надевая китель.

Зверев смотрел вслед уходящему. Когда за окном заревел мотор, Зверев посмотрел по сторонам. Евсеев, который после прихода Пчелкина не сказал ни единого слова, уже клевал носом. Ломтев, который выпил меньше всех, еще сидел за столом и что-то жевал. Зверев встал и направился к кровати. Он был в целом доволен прежде всего тем, что сумел помимо прочего ответить еще на один важный для него вопрос. Теперь он знал, кого помимо убитого Войнова побаивались жители села Славковичи.

Посещение местного почтового отделения заняло у Зверева больше двух часов. Почтальон, плюгавенький старикашка в толстенных роговых очках и глазами навыкате, поначалу вообще не захотел общаться со Зверевым. Сославшись на занятость и необходимость сверки документации, он предложил незнакомцу прийти завтра. Зверев напрягся. Сильно давить на нагловатого старикана Звереву сегодня не хотелось, он попытался решить вопрос миром, но почтальон в очередной раз указал майору за дверь.

Пришлось показать старику удостоверение и напустить на него жути так, как это умел делать только Зверев. Старикашка тут же позабыл про все свои дела и решил больше не гневить столь сурового представителя органов.

Пожилой почтальон довольно быстро сумел дозвониться до оперативного отдела псковского Управления милиции и передал трубку Звереву. Узнав голос Костина, Зверев потребовал рассказать последние новости.

Веня бегло рассказал об экстренном совещании в кабинете Корнева, прошедшем накануне, рассказал о недовольстве полковника из-за того, что Зверев без его согласия остался в Славковичах, однако все это не особо интересовало майора. Гораздо внимательнее Зверев выслушал рассказ Вени об извлеченных из тела Войнова самодельных пулях, их баллистических свойствах и о соображениях Мокришина о том, что убийца явно не просто рядовой охотник, а настоящий мастер своего дела. Довольный тем, что его догадки подтвердились, Павел Васильевич пообещал позвонить завтра утром и положил трубку.

Выйдя из почтового отделения, Зверев направился в милицейский участок.

Когда Зверев, который проспал всю ночь на диванчике в дежурке, вышел из управления и увидел подъезжающую к зданию машину Корнева, он нырнул в кусты. Так как сегодня особого желания общаться со своим непосредственным начальником у Зверева не было, он просто дождался, когда Корнев выйдет из автомобиля и войдет в здание, и только потом вышел на тротуар. Закурив на ходу, Павел Васильевич улыбнулся и направился к автобусной остановке. Однако тут его окликнули:

– Павел Васильевич, куда это вы так торопитесь?

Зверев обернулся. В сером плаще и бесформенной фетровой шляпе в его сторону шагал Кравцов. Зверев оскалился:

– Здравствуй, Витенька! Спешишь на работу?

– А вы, товарищ майор, никак наоборот – решили с работы смотаться?

– Почему же смотаться? Я оперативник, мне не в кабинете сидеть положено, а с людьми общаться, улики искать, людей опрашивать. Это вы – следователи – больше в кабинетах штаны протираете!

Кравцов скрипуче рассмеялся.

– Ну да, ну да! Как говорится, кесарю кесарево… Значит ли, что я должен Корневу передать, что вы пошли улики искать и людей опрашивать?

– Так и передай, Витенька. Так и передай.

Кравцов манерно покачал головой.

– Расстроится ведь полковник. Он ведь так встречи с вами искал. Машину специально в Славковичи прислал, чтобы вас у себя лицезреть да ваши соображения по новому преступлению услышать. Но раз у вас для него нет десяти минут, то тогда идите куда шли. А я к Корневу зайду, сообщу о том, как вы от него в кустах прятались, и будем мы с ним дальше, как всегда, в своих кабинетах штаны протирать.

Не дожидаясь ответа, Кравцов манерно козырнул, крутанулся на каблуках и быстренько взобрался на крыльцо.

– Вот же гаденыш! – Зверев оскалился, сплюнул и пошел к автобусной остановке. Спустя полчаса Зверев уже был на Алексеевской.

Костин объявился только к пяти. Он влетел в кабинет, швырнул на стол куртку и портфель с документами, после чего бросился к сейфу. Звякнув ключами, открыл металлическую дверцу и вынул из сейфа ту самую папку, которую изучал, перед тем как отправился в военкомат. Не снимая куртки, Веня уселся за стол и стал листать документы.

– Ты чего это такой взъерошенный? – поинтересовался Зверев. – Выяснил, где наши «зверобои» служили?

– Выяснил! Все выяснил! – возбужденно прокричал Костин. – Прав ты был! Войнов и Трусевич с сорок второго года и до конца войны служили в составе шестьдесят седьмого полка семидесятой дивизии тридцать третьей армии второго Белорусского фронта. Служили они в одной и той же артиллерийской батарее семидесятишестимиллиметровых пушек. Войнов занимал должность командира орудия, а рядовой Трусевич был у него наводчиком.

Зверев хлопнул ладонью по столу.

– Так и тут связь прослеживается! Что я вам говорил?

– Говорил, говорил! А теперь дай мне сказать… Вот! – Веня вынул из портфеля какую-то бумагу и положил на стол.

Зверев поднялся, подошел и увидел на столе Костина сводки о происшествиях.

– Ну и чего тут такого? Сводки о происшествиях… Что это? Подгорье? Труп возле реки?.. Это же не наша область.

– Не наша, но дело как раз для нас. Ровно шесть дней до того, как в Славковичах был убит Войнов, в окрестностях деревни Подгорье Бате́цкого района Новгородской области в камышах на берегу реки Лу́га был обнаружен труп Арсланова Ильдара Кадимовича двадцать второго года рождения, работавшего в местном колхозе механизатором. За четыре дня до обнаружения тела Арсланова, по словам его матери, Ильдар отправился на рыбалку и пропал. Поиски не увенчались успехом, мать подала заявление о пропаже сына, но вскоре тело Арсланова нашли деревенские мальчишки, которые тоже там рыбачили. Расследование убийства Арсланова ведут наши новгородские коллеги из местного райотдела. Я тамошних оперов порасспросил, они мне по этому делу все и прояснили. Угадай, как был убит этот Арсланов?

Зверев нахмурил брови.

– Хочешь сказать…

– Два выстрела из ружья. Из тела парня достали две круглые самодельные пули! – не дав майору договорить, выпалил Веня.

Зверев снова закусил губу, достал папиросы и закурил.

– Получается, этот Арсланов стал первой жертвой нашего стрелка?

– Первой или еще какой, этого я не знаю, но то, что Арсланов, Трусевич и Войнов стали жертвами одного и того же злодея – это точно! Так оно и есть!

Зверев поднял голову и уставился на Веню.

– У тебя еще что-то есть сказать?

Веня весь сиял.

– Когда ты велел мне сделать запрос в военкомат и выяснить, на каких должностях и в каких частях служили Войнов и Трусевич, я уже прочел новгородскую сводку, в которой фигурировал Ильдар Арсланов. Поэтому я, пользуясь случаем, сделал запрос и по третьей жертве нашего стрелка, включив в запрос и его фамилию.

Зверев беззлобно оскалился.

– Наш пострел везде поспел! Ну что, говори, не томи!

– И что ты думаешь, что я таким образом выяснил?

– Нашел связь между всеми тремя убитыми?

– Вот именно! Изучив материалы по делу Арсланова, я выяснил важный кусок его биографии. Оказывается, он тоже служил в той самой артиллерийской батарее, что и Трусевич и Войнов. Павел Васильевич, я думаю, что ты должен немедленно решить вопрос о моем командировании в это самое Подгорье. Я уверен, что именно там мы сможем найти ключ к разгадке этого дела.

Зверев нахмурил брови и сделал грозный вид. Веня, увидев такую реакцию Зверева, напрягся. Откуда ж ему было знать, что в душе матерый сыскарь был только рад тому, что его ученик в очередной раз проявил умение и смекалку. Выдержав внушительную паузу, Зверев как бы нехотя кивнул:

– Ну что ж, поезжай!

– Могу собираться? – радостно и почти по-детски воскликнул Веня.

Зверев не смог больше сдерживать улыбку.

– Считай, что командировочное удостоверение у тебя в кармане!

Без особых проблем он добрался на ленинградском поезде до станции. Потом пришлось заночевать на вокзале, и лишь к обеду Вене наконец-то повезло и он сумел отыскать попутку, следующую до Нового О´всина за молоком для Лужского молочного комбината.

Водителем грузовика-молоковоза оказался общительный и веселый парень лет тридцати с небольшим. Он всю дорогу рассказывал Вене про свою дышащую на ладан колымагу и про новый Дом культуры, который недавно открылся в Луге, в здании, где еще при царском режиме располагался костел. При этом Венин благодетель постоянно жаловался на свою молодую жену, которая в последнее время регулярно таскала его на разные концерты и кинопросмотры, проходящие во вновь открытом клубе, и совсем замучила его всеми этими, по ее мнению, «культурными» и жизненно необходимыми мероприятиями.

«У меня и так по три рейса в день, не считая сверхурочных, к тому же работаю я шесть дней в неделю, так что времени на отдых почти не остается, – заливался соловьем словоохотливый водила. – Мне бы после рейса поесть, поспать да к бабе своей прижаться, а она вместо этого меня на всякие там кино́шки тащит. Сдались мне эти киношки. Я понимаю, когда мы с ней по киношкам по молодости ходили, а сейчас… Опять же хочется с мужиками культурно время провести, посидеть, винца испить, поговорить по душам. Я же с тех пор, как женился, с дружками и видеться-то перестал, общаюсь только с теми, с кем работаю. А во время работы какой отдых? Я же за баранкой от зари до зари, даже стопку махнуть нельзя. У нас с этим делом строго. Вот давеча…»

Слушая болтовню шофера, Веня вспомнил свою собственную жену Катеньку, которая так же одолевала его своими культурно-просветительскими программами. Так как эти программы никак не способствовали Вениной работе в милиции, он вполне искренне посочувствовал собеседнику.

После ночи, проведенной на жестком вокзальном кресле, Веня то и дело зевал, клевал носом и что-то глухо бормотал, соглашаясь со всем тем, что говорил его собеседник. Когда кто-то толкнул его в бок, Веня вздрогнул.

– Все! Приехали! Подгорье, конечная… – услышал Веня, силясь прийти в себя.

– Извини! Я, кажется, уснул… – Веня прикрыл рот, чувствуя неотступающую зевоту.

– Храпел, как трактор. Как только тебя жена с таким храпом терпит?

– Я в милиции служу, дежурства, ночные выезды и все такое прочее, одним словом, жене не каждую ночь мой храп приходится слышать.

– А в наши места зачем приехал? Бандитов наших ловить будешь? У вас что, своих не хватает?

Веня улыбнулся.

– Хватает. Еще как хватает. Я в командировку приехал, нужно местных свидетелей порасспросить. – Веня сунул руку в карман и протянул водителю молоковоза четвертной.

Тот понимающе кивнул.

– Деньги убери! Раз ты командировочный, услуги мои твоя бухгалтерия уж точно не оплатит.

Веня улыбнулся.

– Ну… как-то так.

– Вот и не швыряйся деньгами, мы тут все понимаем. Это у нас уже пять лет как мир и покой, а у вас время от времени все еще пули над головами свистят!

Веня угрюмо сказал:

– Время от времени бывает.

– Ну вот… Если обратно соберешься, имей в виду, у меня завтра следующий рейс. Я по будням каждый день по этой дороге молоко вожу. Так что завтра часиков в шесть буду здесь проезжать. Если надумаешь ехать, могу тебя обратно до Луги подвести.

– Спасибо, учту. Тебя звать-то как?

– Лешка.

– А меня Веня. Вениамин.

– Ну, бывай, Вениамин! Не прощаюсь!

Когда молоковоз исчез в дорожной пыли, Веня дошел до ближайшего дома.

О том, что ближайший милицейский участок находится в Новом Остине, и о том, что там же живет участковый, Веня узнал от двух местных женщин, попавшихся ему по дороге. Поняв, что пообщаться с местным участковым не получится, Веня спросил у женщин, где ему искать дом Арслановых.

Одна из них тут же, прищурившись, едко спросила:

– А зачем вам Арслановы?

Веня предъявил удостоверение и представился.

– Милиция? Аж из Пскова? – удивилась первая, довольно зрелая худощавая баба, одетая в непромокаемый плащ и кирзовые сапоги.

– А вы надолго к нам? – тут же поинтересовалась вторая – грудастая приятная бабенка лет сорока.

– Пока не могу сказать, уж как получится…

– Значит, надолго. Наши-то милиционеры уже почитай две недели Ильдаркиного убийцу ищут, – продолжала баба в плаще и сапогах.

– Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, – отшутился Веня. – Сами, поди, понимаете, что убийц искать дело нелегкое.

– Это уж точно. У нас тут вообще райончик неблагоприятный. Тут у моей соседки Нюрки Костроминой давеча корову украли. Но вы ведь Нюркину корову искать не будете? Верно?

Веня не сдержал улыбки.

– Да уж, корову уж как-нибудь без меня.

– Раз дело такое, то вам же наверняка где-то ночевать нужно. А где же вы остановитесь? Гостиниц-то у нас нет.

Веня пожал плечами.

– Честно говоря, я рассчитывал этот вопрос с участковым решить. Не знал я, что он в соседней деревне живет.

– Так можете у меня пока на постой стать… – тут же предложила грудастая, а ее товарка прыснула в кулак.

– Ну ты даешь, Танюха! Быстро все смекаешь, хотя… А что, и в самом деле. Танюха у нас баба вдовая, одна живет! Напоит, накормит, ну и насчет того, где спать, тоже позаботится.

Танюха надула щеку и дернула свою спутницу за рукав, Веня снова улыбнулся.

– Спасибо за предложение, Татьяна, я обязательно над ним подумаю.

– Правда?

Танюха оживилась.

– Правда-правда! А пока покажите же мне наконец дом, где Арслановы живут.

Женщины наперебой стали объяснять, как ему найти нужный дом, и спустя минут десять Веня оказался на месте.

На столе стояли тарелки с мятой картошкой, порезанной кусками селедкой, покрытой полукольцами репчатого лука и политой золотистым подсолнечным маслом. Кроме того, нарезанный тонкими кусочками хлеб, банка тушенки и квашеная капуста. Еда вызывала у Вени, который уже успел изрядно проголодаться, обильное выделение слюны и сладостное предвкушение трапезы, однако суровый и не особо приветливый взгляд хозяйки дома отбивал охоту есть.

Когда Лешка привел Веню к себе и тут же усадил за стол, тот стал выкладывать на него лепешки, пирожки и яйца, полученные им в дорогу от Сании Арслановой, но Лешка запротестовал и велел убрать их со стола.

– Спрячь! Это тебе в дороге пригодится, тут у меня всего вдоволь! Будет мало, Клавка нам еще вареников сварит. Так ведь, жена?

Лешка достал из авоськи, которую принес с собой, две бутылки «Столичной», поставил их на стол и при этом подмигнул жене. Клавка покачала головой, но промолчала.

Веня все убрал и вернулся за стол. Его потряхивало еще сильнее, но, несмотря на явное недовольство молодой хозяйки, уходить не хотелось. Лешка разлил водку по стаканам и предложил выпить за знакомство. Веня опустошил стакан, занюхал хлебом и ткнул вилкой в промасленную селедку. Лешка тоже махнул из своего стакана и с аппетитом захрустел капустой.

– Клава, поставь-ка нам чайничек на плиту! Видишь, Веню трусит. Щеки красные, как бы не заболел.

Лешкина жена покачала головой, однако поставила чайник на плиту и вышла из кухни.

– Куда это она? – заволновался Веня.

– За микстурой, наверно, пошла. А может, за банками.

– За какими еще банками?

– Лечить тебя, видимо, собралась. Банки хочет поставить или горчичники!

Видя недоумение гостя, Лешка захохотал и снова наполнил стаканы.

– Ну… за что выпьем, Вениамин?

Веня пожал плечами.

– Давай за здоровье, что ли?

– Не-а-а-а. Давай лучше за Клавку мою выпьем! Не смотри, что она от тебя рожу воротит. Баба у меня – золото! Это она просто так шифруется! – Лешка снова заржал, они выпили, и Веня ощутил, как кровь быстрее потекла по жилам.

В этот момент вошла Клавка и протянула Вене вязаный свитер и старые шерстяные брюки.

– На вот, переоденься. А то моему Лешеньке лишь бы глотку прогреть, а то, что гость у него насквозь сырой сидит, видимо, забыл.

Лешка рассмеялся.

– И то правда! Переодевайся! – Он хлопнул Веню по плечу. – Ну-у-у. Что я тебе говорил? Баба у меня – золото!

Пока Веня ходил в соседнюю комнату переодеваться, Лешка с женой о чем-то оживленно спорили. Когда Веня вернулся на кухню, Клавка уже сидела за столом, и перед ней тоже стоял стакан. Клавка тут же взяла у него из рук мокрые вещи и хотела было выйти.

– Ты куда это? – запротестовал Лешка.

– Пойду утюжком мокрую одежду посушу, чтобы к утру совсем высохла.

– И так высохнет. Просто повесь и возвращайся.

Клавка вышла с Вениными брюками и курткой. Лешка тут же пригнулся к Вене и прошептал:

– Пообещал ей, что в следующую субботу свожу ее на премьеру нового фильма «Кубанские казаки» с Мариной Ладыниной. Она ее обожает. Так что ты больше не тушуйся, теперь она у меня как шелковая будет. Говорю же, она у меня дамочка того… Короче, любит культурно отдыхать! По-своему, конечно, по-бабьи. Ну а мы уж, как принято… – Лешка снова налил в стаканы водку и закурил папиросу.

Вскоре Клавка вернулась за стол, и за знакомство они пили уже втроем. Молодая хозяйка пила мало, лишь касалась стакана губами, больше не хмурилась, и Веня почувствовал себя гораздо свободнее. Говорил преимущественно Лешка.

Сначала разговоры шли про работу Лешки, и Веня узнал, как завгар чуть не уволил его за то, что у Лешкиного «газона» стуканул движок, он застрял на полпути из Плесны и в результате этого не доставил в срок на ферму продукцию. После этого Лешка стал рассказывать про то, как воевал на Западном, получил ранение и был комиссован еще в сорок третьем году.

Когда вторая бутылка была разлита, а картошка с селедкой закончилась, Клавдия поставила на плиту воду для вареников. Лешка же вдруг стал вспоминать детство и рассказал, как они, будучи мальчишками, ловили бреднем рыбу и как полуметровая щука едва не отхватила ему большой палец на правой руке. В доказательство, что это так, Лешка продемонстрировал палец, на котором до сих пор остался шрам от той рыбалки. Веня, который до этого в основном слушал, сиплым голосом спросил:

– А ты что, рыбак?

Леха просиял:

– Рыбак.

Веня, зевнув, прикрыл рот рукой, его щеки порозовели, кровь по жилам уже не текла, а бежала.

– А часом еще и не охотник? – поинтересовался Веня.

Лешка поморщился, почесал подбородок и честно признался:

– Чего нет, того нет. Не охотник я.

– Жаль.

– Чего так?

Веня снова зевнул и выпятил нижнюю губу.

– Мне бы с местными вашими охотниками пообщаться…

Веня рассказал о том, что занимается поисками убийцы, который, по мнению следствия, является опытным охотником. Также поинтересовался, не знает ли хозяин местных таксидермистов. Пока Клавка суетилась на кухне, новый приятель Вени молчал. Когда жена принесла вареники и сметану, Лешка спросил:

– Клава, а у нас в Луге охотники есть?

Женщина удивленно посмотрела на мужа.

– Конечно, есть.

– А эти… как их… такси…

– Таксидермисты, – подсказал Веня.

– Это те, кто чучела делает? Чучельников я не знаю, а вот охотника можно найти!

– Ты сейчас о ком? – надув губы, поинтересовался Лешка.

– Ты что, совсем уже, Зойка же рассказывала, что ее мужик недавно ружье себе купил и теперь чуть ли не каждую неделю на охоту ходит.

– Какая Зойка?

– Ну ты совсем! Зойка – соседка с первого этажа.

Лешка нахмурил брови и тут же оживился.

– Ах эта! Точно, Петька! Петька же у нас охотник! – Лешка вскочил, снова хлопнул Веню по плечу и вышел из-за стола. – Пошли! К Петьке пойдем и спросим!

– Поздно уже, завтра спросите, – попыталась угомонить мужа Клавка.

– Вот еще! Тут мы с Веней убийцу ищем, а ты: поздно…

Лешка вышел из комнаты, Веня посмотрел на Клавку, пожал плечами и поспешил за своим новым приятелем.

На то, чтобы добраться до вокзала, сдать билет и отыскать нужный дом по указанному Петькой адресу, ушло чуть больше двух часов. Когда Веня позвонил в дверь и та открылась, перед молодым оперативником предстал невысокий кучерявый старикан с вытянутым морщинистым лицом, крупным носом и лукавыми васильковыми глазами. Выглядел Петькин знакомый как самый заправский светский лев. Местами поседевшие темные волосы, гладко выбритый подбородок, кустистые усы и не менее кустистые брови. Одет Федот Куприянович Персакис был в домашний бархатный пиджак фиолетового цвета и ситцевые белые брюки. Шея грека была повязана белым шейным платком в красный горошек. Веня показал мужчине удостоверение.

– Милиция? Как интересно! – слегка отступив, спокойным бархатным голосом проворковал Персакис. – Милости просим.

Вслед за хозяином Веня вошел в прихожую и сразу перешел к делу:

– Я занимаюсь поиском убийцы.

– Здесь вы вряд ли его найдете. – Персакис улыбнулся. – Я никого не убиваю. Я не убийца – я врач.

– Я вас ни в чем и не обвиняю, просто у меня есть основание считать, что вы можете мне помочь.

– Давайте попробуем…

Веня вошел в просторную комнату с высоким потолком, и в глазах у него запестрило.

Богатая хрустальная люстра, массивная мебель из дорогих пород дерева и покрытые коврами полы, бесспорно, могли бы произвести впечатление, но поражали воображение стены. Повсюду на резных медальонах, часто именуемых карту́шами, на кусках дерева и выступающих ветках висели головы оленей, косуль, глухарей, белок и даже рысей. Расправивший крылья орел, державший в когтях только что убитого им зайца; какая-то серо-коричневая змеюка, свернувшаяся клубком; грызущий осиновую ветку бобер; белки; куницы; выдры; когда Петька говорил, что здесь не хватает разве что жирафов и носорогов, он определенно не сильно преувеличил. В квартире, судя по планировке, было еще не менее двух комнат, так что наличие в них еще ряда экспонатов явно не исключалось. Веня с интересом прошелся по комнате, потрогал рукой рысь, заглянул в пасть к волку и, наконец, не без издевки спросил:

– Вы сказали, что не занимаетесь убийствами, а что насчет всех этих зверушек?

Хозяин снова улыбнулся.

– Их я тоже не убивал.

– Разве вы не охотник?

– Ни разу не был на охоте.

– Тогда зачем все это? – Веня указал на висевшие на стенах чучела.

– Это мое хобби.

Веня с разочарованным видом помотал головой и на всякий случай уточнил:

– То есть вы не охотник?

– Не охотник…

– И сами не делаете чучел?

– Я просто коллекционер.

Веня уже пожалел о том, что сдал билет.

– И где же вы берете свои экспонаты?

– Что-то мне подарили друзья, что-то пациенты, но большинство из этих чучел я просто-напросто купил. Недешевое, конечно, удовольствие, но что поделать…

– А у кого же вы покупали эти чучела? Наверняка вы знаете тех, кто непосредственно их делает.

– Вы правы, я знаю парочку неплохих мастеров.

Веня оживился:

– Можете назвать их имена, фамилии?

– Могу, но вряд ли они вас по-настоящему заинтересуют.

– Почему?

– Потому что они живут в Москве. Я недавно сюда переехал и с местными мастерами еще не свел знакомства.

– То есть, если я вас правильно понял, большинство ваших чучел сделаны не в Луге?

– Так и есть. Здесь я приобрел лишь два-три экспоната.

– У кого приобрели?

– В Луге я покупал новые чучела на распродаже и не знаю, кто их изготовил.

– Но в лицо-то вы продавцов помните? Сможете их узнать?

– Возможно.

Веня скрипнул зубами, достал из кармана полученную от Сании Арслановой вырезку с фотографией семерых артиллеристов.

– Вы знаете кого-нибудь из этих людей?

Бегло глянув на снимок, Федот Куприянович покачал головой.

– Нет, не знаю!

Веня убрал газету в карман.

– Похоже, я зря потратил свое и ваше время.

Персакис развел руками.

– Похоже, что это так, хотя… Если бы вы могли мне сказать конкретнее, что или кого вы ищете…

– Я ищу мастера-чучельника, который жил и, возможно, еще и сейчас живет в Луге.

– Этот человек и есть ваш убийца?

– Возможно.

– Хм. – Федот Куприянович задумался. – И вы не знаете ни его имени, ни фамилии?

– Знаю только его прозвище. Его зовут Сапог!

– Сапог?

– Да. Думаю, что это его прозвище.

– Подождите-ка! Я же совсем забыл… – Федот Куприянович сдвинул кустистые брови.

Мужчина довольно резво подошел к одному из декоративных столиков. На нем стояло чучело похожего на хорька серо-бурого зверька с длинным пушистым хвостом и белым пятном на груди.

– Это белодушка, или каменная куница, – пояснил коллекционер. – В отличие от обычной куницы в этих местах она не водится. Каменные куницы обитают в центре Европы, они есть в Эстонии, Латвии и Белоруссии, но, впрочем, для нас это не важно. Важно для нас другое.

– Что?

– А то, что, судя по всему, человек, который изготовил этот экспонат, и есть тот, кого вы ищете.

Веня напрягся и подался вперед.

– Почему вы так думаете?

– Эту куницу я купил именно на местном рынке. Когда я спросил торговца, кто изготовил чучело, тот сказал, что сам этого не знает. Однако я уверен, что сделал это чучело именно ваш Сапог.

– Но с чего вы взяли?

– Скажите, вы что-то смыслите в живописи?

– Я бы этого не сказал.

– Ну хорошо, тогда я вам объясню. Каждый художник, написав ту или иную картину, как правило, ее маркирует, а точнее говоря, указывает в правом нижнем углу свою фамилию. Таксидермист тоже художник и поэтому также обычно подписывает свои творения.

Старик приподнял подставку. На оборотной стороне деревянной основы была написана фамилия и первая буква имени мастера: «Г. Хромов».

Веня с сомнением поморщился:

– Ну хорошо, фамилию мастера мы теперь знаем, но почему вы так уверены, что именно этот Хромов является тем, кто нам нужен?

Федот Куприянович рассмеялся:

– Ну вы же сами сказали, что прозвище нужного вам мастера Сапог…

Веня хлопнул себя по лбу.

– Точно! Хромов… хромовые сапоги… Сапог!

Веня обнял за плечи сообразительного грека и спустя пять минут уже шагал в сторону вокзала.

В Славковичи они въехали под начавшимся по дороге проливным дождем. Когда автобус подъехал к дому Ломтева, их встретил Евсеев. Оперативник забежал в салон, пожал руку Звереву и стал показывать дорогу.

Они проехали по селу, спустились в овраг, потом миновали кусты и наконец-то добрались до леса. Тут же, у леса, уже стояла санитарка, возле нее, укрывшись плащами, курили двое санитаров. Как только автобус псковского Управления милиции подъехал к месту, где был обнаружен труп, Зверев вышел из салона. Из санитарки тут же вышел Ломтев и подошел к майору.

– Здравия желаю, товарищ майор! Вот ведь какое дело…

– Дело действительно дрянь, – сухо сказал псковский сыщик. – Рассказывай, что уже выяснил.

Ломтев заговорил:

– Тело обнаружили местные ребятишки. Ходили за грибами, увидели под ветками сапог, поворошили кусты и тут же смекнули что к чему. После этого отыскали меня и Евсеева. Ну мы сюда пришли, ветки поворошили, потом позвонили вам и медиков вызвали. В селе еще никто ничего не знает, пацанов, что труп нашли, мы предупредили, чтобы лишнего не болтали.

Зверев фыркнул:

– Такие не разболтают, как же… Ладно, показывай, куда идти.

Дождь поутих, и, пройдя пару сотен шагов по извилистой тропе, они дошли до нужного кустарника.

Тело Пчелкина лежало в овражке и было прикрыто лапником и еще не облетевшими ветками орешника. Мокришин и Горохов тут же стали замерять и фотографировать. Логвин с Бармалеем тоже приступили к работе, но рассчитывать на то, что собака возьмет хоть какой-то след, не приходилось. Судя по всему, тело пролежало в овраге не один день.

– Значит, жену Пчелкина еще не оповестили? – уточнил Зверев.

– А надо было?

– Не надо. Сам к ней схожу послушаю, что скажет. – Зверев закурил. – Ты это… давай к нашим, покажи, что к чему. Понимаю, что ты промок, ну уж потерпи. Одним словом, включайся в работу.

Ломтев кивнул и направился к лежавшему в овраге телу.

Спустя минут десять к Звереву подошел Логвин со своим Бармалеем, так как они лазили по кустам, то оба изрядно промокли.

– Ну что, Василич, мы греться, – заявил Гена. – Труп, судя по всему, лежит уже давно, так что от моего пса, сам понимаешь, толку не будет.

– Понимаю, грейтесь.

Спустя еще минут двадцать Мокришин, Горохов и Ломтев влезли в автобус. Леня доложил, что дело сделано. Санитары погрузили тело и уехали. Вслед за ними автобус псковского Управления милиции тоже, развернувшись, покатил по грунтовке в сторону Славковичей.

Озимые в сорок пятом начали сеять в середине сентября. Тучка и Изюминка – две последние оставшиеся в колхозе коня́ги – заразились не то сиби́ркой[6], не то еще чем-то, а может, и просто зачахли от истощения и издохли одна за другой еще в апреле. Именно поэтому этой осенью славковичевские селяне пахали общественное поле при помощи четырех оставшихся в колхозе коров. Мужики, те, что уже вернулись с фронта, были сейчас наперечет и трудились преимущественно на лесозаготовках или на току. В поле же в большинстве своем, как и в течение всей войны, пахали и сеяли местные бабы, старики и «зеленая» пацанва.

Работали по десять-двенадцать часов. За заработанные трудодни и бабы и мужики получали не деньги, а картошку или муку. Бывало, что зарплату частично давали сахарной свеклой, но бывало, что свининой и яйцами. Тем не менее никто не унывал, каждый понимал и твердо верил, что скоро все наладится, ведь самое страшное уже позади. Война наконец-то закончилась!

Красуля, годовалая красно-белая телушка со звездочкой во лбу, и черная как ночь старая корова Зорька с куцым хвостом и напоминавшими стиральную доску боками медленно топали по полю, таща за собой сильно поржавевший колесный плуг. Тринадцатилетний Ленька, старший сын Тонькиной соседки Верки Кирпичевой, тянул за веревку шагающих под плугом коров и напевал при этом свою любимую песню «Там, вдали за рекой». За плугом стоял плюгавенький и ехидный старикан дед Евсей. Облаченный не по сезону в засаленный картуз и шапку-ушанку, Евсей Макарыч то и дело орал на Зорьку и Красулю, подгонял Леньку и шагающих за его спиной девок.

Тонька в сопровождении семнадцатилетней Галки Кирпичевой – старшей Ленькиной сестры – шла за коровьей упряжкой и из перекинутой через плечо торбы разбрасывала на вспаханное поле уже успевшие слегка прорости ячменные зерна. Накануне прошел дождь, земля пропиталась влагой и огромные комья грязи так и липли к сапогам, затрудняя движение и сильно замедляя ход коровьей «упряжки». Ноги не слушались. Тонька уже дважды споткнулась и один раз даже рассыпала лежавшее у нее в торбе зерно. Дед Евсей тут же обматерил девку и пообещал, что, если она еще раз рассыплет хоть горстку ячменя, он отдерет ее за косу и обо всем доложит Кондрат Кондратычу Герасеву – председателю колхоза.

Сейчас Тонька шла по пахоте, разбрасывала зерна и старалась не отставать от Галки. В очередной раз оступившись, она почувствовала резь в боку, ее затошнило. «Ну вот опять!» – Тонька закусила губу, недобрым словом помянула тот день, когда она так горячо «прощалась» со своим блудным женишком Мишкой. Она собралась и снова закусила губу.

Откуда-то издалека раздалось урчание мотора, и вскоре из-за посадок выехал новенький тентованный «виллис»[7] и, виляя между кустов, подъехал к краю колхозного поля. Ленька, увидев машину, тут же остановился.

– Чего встал?! – заорал на Леньку дед Евсей. – А ну шевелись, время к вечеру, а у нас и половины поля не засеяно!

– Да погодь ты, Евсей Макарыч! – запротестовал Ленька. – Кто к нам такой явился?

Дед Евсей, который только сейчас увидел остановившийся поодаль «виллис», тут же остановил «упряжку». Он стащил с головы ушанку и вытер ею вспотевший лоб.

– Это что еще за франт такой?

По вспаханному полю от прибывшего внедорожника шел высокий мужчина в брючном костюме, держа в руках целую охапку роз. Ленька признал шагающего по полю модника первым:

– Так это Мишка! Мишка Войнов!

– Ну, пляши, Тонька, никак твой суженый пожаловал… – прыснула в кулак Галка. – Ба! Да еще и с цветами!

Признав наконец-то своего пропавшего жениха, Тонька сорвала с головы платок, поправила волосы и расправила плечи. Серый в рубчик шевиотовый костюм, черная фетровая шляпа сдвинута чуть набок. На лаковые ботинки уже успела налипнуть грязь. Мишка подошел к «упряжке», проходя мимо Леньки, натянул ему кепку на нос и приблизился к Тоньке.

– Ну, здравствуй!

– Это мне? Дорогие, поди. – Тонька указала на букет.

– Так что, мы теперь и много получаем. – Мишка повернулся к Галке и подмигнул. – Привет, курносая! Как дела?

Галка усмехнулась.

– Дела в порядке, только, судя по всему, хуже́й, чем у тебя. Ишь какой ты у нас теперь фасонистый, прям глаз не оторвать. Если Тонька букет твой взять не соизволит, ты мне его отдай. За такие цветочки я всякого любить и лелеять готова…

– Вот дура шалопутная! – цыкнул на Галку дед Евсей. – Хоть бы брата малого постыдилась.

Мишка рассмеялся и протянул букет Тоньке, та осторожно подхватила розы, ее щеки порозовели.

– Ты зачем же это в новых ботинках да в грязь полез? – тихо спросила Тонька.

– Будет нужно, новые куплю, – усмехнулся Мишка.

Тонька понюхала розы, и ее снова затошнило.

– Мог бы у себя в саду маргариток нарвать. Зачем было тратиться?

Мишка тем временем подошел к деду Евсею и пожал ему руку.

– Здоров, Макарыч! Трудишься, гляжу.

– Тружусь, куда ж мне деваться? Есть еще порох в пороховницах. – Дед Евсей крякнул. – Старый конь борозды не портит.

– Это ты, что ли, конь? Не вижу я коня. У тебя, я гляжу, тут только коровы да телочки. Да Ленька еще, который разве что за жеребенка сойдет, – рассмеялся Мишка.

– На безлошадье и нетеля – битюк![8] – нахмурился Евсей.

– Ладно, Макарыч! Не дуйся! – Мишка тут же стер с лица улыбку и продолжил важным тоном: – Понимаю, что хоть война и закончилась, народу простому сейчас ой как несладко. А потому так как я при должности теперь, то на следующем заседании горкома подниму вопрос об оказании помощи вашему колхозу. Вижу: тяжело вам без лошадок, потому подниму этот вопрос.

– Ты? Поможешь? – удивился Евсей.

– Помогу.

Дед Евсей скрипуче рассмеялся.

– И что же, лошадь для нашего села выделят?

– Выделят. А что тут такого?

– Да ж, ты сможешь. Точно сможешь, я же тебя знаю. Ты у нас с детства парень прыткий был…

Мишка продолжал:

– А что, думаешь, не смогу?

– Ты?! Ты… сможешь. Точно сможешь. Я ведь тебя еще пацаном помню, как ты босоногим мальцом к Дашке Воронцовой в огород за малиной лазал, а она тебя поймала и крапивой отходила. Так ты, помнится, после этого в отместку привязал к хвосту ее коровы пук соломы и поджег. Корова после этого как дурная по огороду носилась, всю рассаду помяла. Потехи было много, но не для Дашки. А тебя потом за это никто и не наказал, не смогли доказать, что это ты набедокурил. Так что сомнения у меня нет, ты у нас парень ловкий, многое тебе под силу.

Мишка надул щеки и покосился на стоявших в сторонке Галку и Тоньку.

– Когда это такое было?

– Было и не отнекивайся!

Мишка фыркнул.

– Ну, может, и было. Ты, что ли, в детские годы не бедокурил…

– Бедокурил, – усмехнулся Евсей.

– Ну вот. Только все те дела быльем поросли. А сейчас все по-другому. Так что добуду вам пару лошадок, а если постараюсь, то, может, для вашего колхоза и трактор смогу достать.

Дед Евсей покачал головой, вытащил из кармана клочок газеты и кисет, набил самокрутку и закурил.

– Ну-ну… давай доставай! А как достанешь, мы с тобой за руль того трактора кого посадим? Тоську твою или, может, Галку? Мне ведь, старому, ты уж точно трактор свой не доверишь.

Мишка поморщился и вдруг снова усмехнулся.

– Тоську я в город заберу, так что и не мечтай! Галке тоже нечего на тракторе кататься, а вот Гришку Баланчина можно. Он же у нас танкист, так уж как-нибудь с трактором управится.

– Гришка твой давеча тоже в город подался. – Дед Евсей чиркнул спичкой, прикурил и выпустил клуб дыма. – Сказал: на завод работать пойдет.

Мишка вдруг повернулся к Леньке.

– Так мы вот его на тракторе ездить научим. Ленька, хочешь трактористом стать?

Мальчишка оживился:

– Хочу! Я хоть сейчас…

Дед Евсей хлопнул Леньку по темечку.

– Сейчас мы с тобой поле на коровах пахать будем, а трактора своего от Мишки ты до морковкиного заговенья ждать будешь! Ладно, Войнов, поболтали и будет! А ну, все за дело.

Дед Евсей налег на рукоять плуга, Ленька потянул коров по борозде. Галка пошла следом, Тонька тоже было собралась за ними, но Мишка подхватил ее под локоток и удержал на месте.

Тонька улыбнулась:

– Пойду я, Миша. Мне и в самом деле работать нужно. А вечером как освобожусь, приду на наше место – к колодцу, там и поговорим!

Мишка скривил лицо.

– Вечером не получится.

Сердце Тоньки дрогнуло.

– Чего так?

– На охоту еду. Мы тут на кабана собрались.

– С кем?

– Со старыми приятелями. Вон с теми! – Мишка указал рукой на стоявший у края поля «Виллис». Возле машины уже стояли вышедшие из него трое мужчин, четвертый оставался в машине. Лиц было не разобрать, но Тонька с ходу поняла, что это не местные.

– Кто такие?

Мишка горделиво расправил плечи.

– Приятели мои. Мы с ними еще до войны познакомились и не раз на охоту ходили, когда я в Псков учиться ездил.

– Не знала я, что ты у нас охотник.

– Ну теперь вот будешь знать. А про этих троих еще скажу, так вышло, что на фронт мы с ними вместе попали и по распределению угодили в одну и ту же часть.

– Повезло, – тихо сказала Тонька и снова почувствовала недомогание и тошноту. Она посмотрела на Мишку и подумала: «Сказать ему сейчас или потом?..»

Мишка уже не смотрел на нее и что-то показывал знаками стоявшим на краю поля мужчинам. Те тоже махали ему руками, торопили.

– Да уж, – горделиво проговорил Мишка.

– Вы что же, прямо сейчас едете?

– Прямо сейчас заскочим ко мне, переоденусь – и в лес!

Тонька увидела, как горят глаза ее жениха, и у нее было такое чувство, что о ней он через несколько минут и не вспомнит. Интересно, часто ли он вспоминал о ней, пока был в городе?

– Впятером едете? – уточнила Тонька.

– Вчетвером! Машина служебная, мой шофер нас до леса доставит и в город уедет…

– У тебя теперь свой шофер?

Мишка ухмыльнулся.

– Да уж, дорогуша, я теперь большой человек, впрочем, ладно, некогда мне. Вернусь с охоты, встретимся.

Тонька отшатнулась.

– Не понимаю, зачем ты тогда вообще сюда приезжал?

Мишка опешил:

– Куда сюда?

– На поле.

Мишка сдвинул брови.

– Как это зачем? Цветы вот тебе привез!

– На что мне твои цветы? Куда я их сейчас дену? Буду ими Зорьку и Красулю как кнутом погонять? На вот, забирай свои цветы, а если хочешь, можешь их Галке отдать, она же просила.

– Что?!

Тонька сунула своему жениху цветы и побежала догонять удалявшуюся коровью «упряжку». Глаза Мишки сузились, он выругался и бросил букет в грязь.

В кабинете было душно, Корнев поднялся и распахнул окно. После этого он вернулся за стол и взял привезенную из Подгорья вырезку. Надев очки, долго рассматривал разместившихся возле оружия бойцов-артиллеристов. По соседству с полковником устроились Зверев, вернувшийся из Славковичей, и Костин, тоже на днях прибывший из своей очередной командировки.

– Ну, докладывай, Вениамин, раз уж ты у нас так отличился. Какие у тебя будут соображения по нашему стрелку? – произнес Корнев.

Веня оживился.

– Итак, что мы имеем? Сразу же после войны Войнов вернулся с фронта и обосновался в Пскове. Время от времени он заезжал в Славковичи, где у него имелся собственный дом, а также жила невеста, которую он планировал забрать в город. Осенью сорок пятого Войнов пригласил к себе в Славковичи троих своих друзей, с которыми он раньше частенько ходил на охоту и с которыми впоследствии вместе воевал. Спустя примерно неделю Войнов вернулся в Славковичи уже без своих приятелей. Так что мы точно не знаем, вернулись ли с той охоты все четверо или нет. Мы теперь уже точно знаем, что в тот день на охоту пошли сам Войнов, Трусевич и Арсланов. Кто был четвертым, для нас пока загадка, но есть предположение, что этим четвертым был тот самый таксидермист Хромов по кличке Сапог. Теперь что касается газетной вырезки с фотографией. На ней мы видим Войнова, Трусевича и Арсланова… – Веня сделал паузу. – Также я полагаю, что на фото есть и наш Хромов. Также нельзя исключить и того, что этот Хромов и есть наш неуловимый стрелок!

Корнев посмотрел на Зверева, тот покачал головой, но не стал возражать.

– Продолжай! – приказал Костину Корнев.

– На фотографии помимо Войнова, Трусевича и Арсланова есть еще четверо. Если я прав, то один из этих четверых и есть Хромов.

Корнев еще раз изучил фото.

Высокий сержант смотрел прямо в объектив, выпятив грудь и слегка втянув губы. Здоровяк с опухшим лицом улыбался. Сухопарый солдат лет тридцати пяти был хмур и смотрел куда-то в сторону, и Корневу показалось, что он не просто устал, а окончательно выдохся. Старик с трубкой, казалось, думал о чем-то своем и даже не замечал того, кто стоял сейчас перед ним и щелкал фотокамерой.

– И кого же из них ты сделал главным подозреваемым? – вернув Вене вырезку, спросил Корнев.

– Сержанта и мордатого я бы исключил…

– Почему?

– Если Хромов, он же Сапог, и есть убийца, то эти двое не подходят под описание, сделанное Семеном Полубудкиным. Полубудкин утверждает, что человек, укравший у его дядьки лодку, был невысок и не отличался физической крепостью. Сержант со снимка явно рослый мужик, а уж про мордатого я вообще молчу.

Корнев закивал.

– Значит, остаются двое: худой солдатик с винтовкой и старик, курящий трубку?

– Я бы сделал ставку на старика! – бойко заявил Веня.

– Почему?

– Вы сами подумайте, товарищ полковник, кто у нас славится умением белке в глаз попадать? Те, кто в тайге живет, – тувинцы, якуты, эвенки! Кто же еще? Они же там почти все охотой промышляют. Вы только гляньте на этого старикана. Скуластый, щуплый, глаза как щелки. Он же азиат. У него же будто на лице написано, что он таежный человек, а значит, он охотник и хороший стрелок.

Корнев покивал.

– Так-то оно так. – Полковник снова повернулся к Звереву, тот молчал. – Пашка! А ты-то чего молчишь? Ты-то что обо всем этом думаешь?

Зверев пожал плечами.

– Логика во всем этом есть, но я бы не делал скоропалительных выводов. Все это только догадки, не более того.

– Да почему? – возмутился Веня.

– А потому. Ладно, раз ты так уверен, что убийца старик с трубкой, то ты и отрабатывай эту версию.

– И отработаю.

– Давай-давай!

– А ты тогда чем займешься? – насторожился Корнев.

– По словам Антонины Пчелкиной, Войнов в тот день прибыл в Славковичи на служебной машине. Водитель отвез четверых охотников и должен был уехать в город. – Зверев посмотрел на Корнева. – Я бы попробовал отыскать этого водителя.

– И как ты будешь его искать?

– Хотелось бы с твоей помощью. Позвони Тихомирову и поинтересуйся, не знает ли он, кто у них там в горкоме тогда мог Войнова возить.

Корнев нахмурил брови.

– Да вряд ли он что-то про это знает…

Зверев скривил губы.

– Понятно. Значит, звонить ты не хочешь?

– Ну, как тебе сказать… – Корнев отвел глаза.

– Не хочешь звонить Тихомирову, тогда я сам могу ему позвонить…

– Нет! – Корнев дернулся, достал стакан и налил из графина воды. – Не нужно Тихомирову звонить, я сам.

– Тогда звони.

Корнев выпил воды.

– Не сейчас. Вдруг у него дела какие, а тут мы с вопросами… Свяжусь с ним позже… через секретаря…

Зверев только улыбнулся и встал.

– Пошли, Веня!

– Так, а как же с главным подозреваемым? Со стариком этим? – вновь засуетился Костин.

– Я же сказал: Веня будет отрабатывать эту версию. Только, Веня, я бы на твоем месте с газеты начал. Что нам известно из текста письма, которое Арсланов прислал матери?

– Что газета эта – «Известия»! – выпалил Веня.

– Вот и действуй отсюда. Сходи в библиотеку, поройся в архивах, проштудируй имеющиеся подшивки! Найдешь газету, возможно, найдешь и военкора, который эту заметку про наших артиллеристов писал и фотографию эту сделал! Может, он тебе и подскажет, кто из наших артиллеристов Хромов, старик или тот тощий с винтовкой. Пошли, обедать пора.

Когда Зверев в сопровождении Костина вышел из кабинета начальника милиции, Корнев все еще хмурился и пил уже третий стакан воды.

Его новая знакомая представилась Дашей.

Пока они ехали в автобусе, Веня потчевал свою девчушку рассказами о самых «громких» делах, в расследовании которых он лично принимал участие.

Поиски бывшего эсэсовца, известного под именем Крестовский душегуб, выявление внедрившегося в ряды псковской милиции предателя и военного преступника по кличке Тень; поиски украденных картин и загадочное убийство их владельца, обнаружение тайника с припрятанным в нем персидским золотом – Даша слушала рассказы Вени с упоением, при этом постоянно записывала что-то в блокнот. Наконец они добрались до нужного места, и Даша указала на двухэтажный дом с облезлыми стенами:

– Пришли!

Они поднялись на второй этаж и прошли в самый конец коридора.

Гриша оказался бойким спортивного вида парнем с умными серыми глазами и юношеским пушком над верхней губой. Выслушав просьбу молодого оперативника, паренек тут же поинтересовался, зачем ему понадобились газеты. Веня не стал особо секретничать и заявил, что занимается поисками убийцы четырех человек. Увидев реакцию Гриши и Даши, Веня тут же об этом пожалел. Вопросы посыпались градом.

Веню буквально втащили в квартиру и усадили за стол. Только спустя час, выпив два или три стакана чая и съев полтарелки овсяных печенек, Веня вышел из квартиры Гриши и отправился на улицу Советскую, где располагалась историко-краеведческая библиотека имени Ивана Васильева.

Библиотека, о которой поведал Вене комсорг Гриша, представляла собой двухэтажное серо-желтое здание с шиферной крышей и массивными козырьками над окнами. В основном зале Веню встретила пожилая работница библиотеки и внимательно выслушала его просьбу, а вскоре Веня получил то, что так долго искал. Он устроился за столом у окна и принялся листать желанную подшивку «Известий» за тысяча девятьсот сорок четвертый год.

Спустя примерно пятнадцать минут Веня застонал от удовольствия. Его даже бросило в пот, сердце бешено стучало.

«Да! Нашел, нашел, нашел!» – мысленно ликовал он.

В пятьдесят втором номере газеты была напечатана большая статья под названием «Всемером они остановили два батальона…». Над статьей красовалось уже хорошо знакомое ему фото.

Веня дрожащими руками достал из кармана полученную от Сании Арслановой вырезку и положил ее возле фотографии над найденной статьей.

И там и тут были уже десятки раз изученные лица воинов-артиллеристов: будущий секретарь горкома – товарищ Войнов, в то время еще безусый и худой – казался задумчивым и напряженным; Трусевич, придерживающий за цевье автомат, выглядел немного испуганным; высокий красавец сержант, выпячивающий грудь; мордатый, который, видимо, моргнул, потому что глаза его были прикрыты; сухопарый солдатик с «мосинкой», вытянувший тощую шею, и Ильдар Арсланов, похожий здесь на оболваненного наголо мальчишку. Лишь пожилой раскосый азиат с курительной трубкой выглядел невозмутимым и переполненным чувства безмятежности и покоя. Под статьей была напечатана звучная фамилия военкора, написавшего статью: «Александр Троянов». Веня ощутил себя настоящим героем и победителем.

Выждав, когда сердце станет биться чуть ровнее, молодой опер убрал в карман свою уже изрядно замусоленную вырезку с фотографией и стал читать. С каждым прочитанным словом Веня словно бы погружался в так знакомые ему когда-то нелегкие и суровые фронтовые будни…

Почти всю последнюю неделю младший сержант милиции Ломтев, которого после смерти капитана Пчелкина в срочном порядке назначили на освободившуюся должность, просидел за письменным столом у себя в участке. При жизни Пчелкин не особо заставлял своего помощника работать с бумагами, а все больше нагружал «живой работой». Именно поэтому Николай, не имеющий навыка в оформлении разного рода документов и оформления протоколов, за эту неделю почти все свое рабочее время штудировал справочную литературу и пытался составлять протоколы. Однако для Николая работа с документацией стала далеко не единственной проблемой, с которой ему пришлось столкнуться. Второй проблемой нового славковичевского участкового стала проблема транспортная.

Коля Ломтев, в отличие от большинства таких же, как и он, деревенских парней, с детства увлекавшихся разного рода машинами и двигателями, был скорее гуманитарием, нежели технарем. Обучаясь в школе, он обожал историю, любил литературу, при этом не особо увлекался математикой. Именно поэтому Николай, в отличие от всех своих сверстников, которые постоянно одолевали работавших в колхозе мужиков-шоферюг просьбами: «Дядь! Дай порулить!», никогда не садился за руль трактора или вечно фырчащей старой «полуторки», возившей в местное сельпо продукты. И уж тем более не пробовал оседлать мотоцикл.

Именно поэтому старенький М-72, который достался Николаю «по наследству» от убитого Пчелкина, всю последнюю неделю простоял без движения. Все это время мотоцикл, который к нему на двор пригнала жена Пчелкина Антонина, простоял в его дворе между домом и сараем и так и не был опробован новым владельцем. Николай же по старинке передвигался по служебным делам либо пешком, либо на своем прежнем транспортном средстве – пензенском велосипеде ЗИФ.

Сегодня же впервые транспортный вопрос встал для Коли Ломтева особо «острым углом». Николай как новый участковый села Славковичи и его окрестностей, теперь должен был являться в районное отделение милиции в Псков на ежемесячное совещание. Данные мероприятия проводил сам начальник райотдела, и проигнорировать свое первое совещание Коля никак не мог.

Поэтому, зная заранее о совещании, Николай сумел договориться с Митричем – шофером полуторки, возившей раз в три дня продукты в местный магазин, чтобы тот доставил Ломтева в Псков. Однако, понадеявшись на непутевого водилу, Коля сильно просчитался. Утром в понедельник, как это было заведено и оговорено, машина с продуктами для сельпо по неизвестным причинам в Славковичи не пришла.

Все явившиеся за продуктами мужики и бабы, и в особенности продавщица Люська Бочкова – дородная и титястая бабенка тридцати трех лет, долго по этому поводу возмущались.

Все ругали Митрича, предполагая, что тот наверняка загулял. Николай же, в отличие от прочих, не мог позволить себе возмущаться так же бурно, как это делала Люська и большинство славковичевских мужиков, так как был не приучен матерно выражаться и умел держать себя в руках.

Однако в душе у него полыхал пожар, а на душе скребли кошки. Прекрасно понимая, что после прошедшего накануне дождя дороги местами размыло и добраться на велосипеде в город, до которого было более семидесяти верст, к нужному сроку он никак не успеет, Николай был просто в отчаянии.

Покинув так и не открывшееся сельпо, где он почти час прождал Митрича и его колымагу, Коля вернулся к себе домой. Он отворил калитку и словно только сейчас увидел стоявший во дворе мотоцикл. Старый защитного цвета драндулет с погнутой вилкой, протертым до дыр сиденьем и треснутой фарой оставался его последней надеждой попасть на совещание.

Коля подошел к мотоциклу, бросил в люльку планшет, в котором лежали плоды его недельных трудов: месячный отчет и передаточные ведомости, которые он должен был отдать в райотдел. Коля, находился в полной прострации и зачем-то пнул по колесу своего обретенного «железного коня», оседлать которого он до сих пор не решался.

Он постоял минут пять, потом набрал воздуха в грудь и, ухватившись за руль, поставил ногу на педаль. Следующие несколько минут Коля многократно рвал рычаг «пуска», остервенено крутил ручку «газа».

Мотоцикл кряхтел, дергался и фыркал, но заводиться не желал. После очередной, возможно, десятой или двенадцатой попытки завести движок заурчал, несколько раз «чихнул» и, к великой радости Коли, наконец-то заработал.

Коля снял фуражку и вытер рукавом вспотевший лоб. Взобравшись в седло, Николай включил передачу, дважды газанул и отпустил сцепление. Мотоцикл рванулся с места и, прежде чем Коля успел опомниться и выправить руль, врезался в ограду и тут же заглох.

Коля стиснул зубы и с силой сжал подбородок, чтобы хоть как-то унять охватившее его отчаяние.

Он слез на землю и, вывернув руль, откатил мотоцикл на прежнее место. Теперь о том, чтобы попасть на совещание, можно было и не мечтать. Коля взял из коляски свой планшет с документами, поднялся на крыльцо, и тут его окликнули:

– Доброго денечка, Николай Александрович. Я слышала, что вы в город собрались?

Николай съежился и обернулся. Возле забора за оградой он увидел свою новоиспеченную соседку Варвару Савельеву. Коля растерялся и немного удивился.

До недавней поры большинство местных звали его просто Колькой, в лучшем случае Николаем и только в самом лучшем случае сержантом. А тут… Николай Александрович! Ну и ну…

Варвара Савельева с шестидесятилетней матерью приехала в Славковичи совсем недавно: может быть, месяц тому назад, возможно, чуть больше. Поселились они в старом заброшенном доме с прохудившейся крышей, в паре сотен шагов от жилища Николая.

Дом этот, по словам местных баб, пустовал аж целых десять лет. До войны в нем жили Ратке́вичи – многодетная еврейская семья, которую в сорок первом расстреляли эстонские каратели из «Омакайтсе»[11], поэтому славковичевский председатель сельсовета без раздумья поселил в заброшенном доме прибывших в село пожилую женщину и ее дочь.

О Варваре и ее матери много болтали. Говорили, что Варвара вроде как вдова, однако Николай не особо прислушивался к бабским пересудам и сплетням. С новой соседкой до этого дня они еще ни разу не общались, как-то не было повода, поэтому Николай немного удивился, что сегодня эта молодая, и в общем, довольно привлекательная женщина вдруг пришла к нему на двор, да еще и обратилась к нему по отчеству и на «вы». Николай подавил волнение и расправил плечи.

Цветастый сарафан, яркие стеклянные бусы рубинового цвета, увивающие тонкую шею, – женщина смотрела на Николая пристально, покусывая нижнюю губу. Рыжие волосы, заплетенные в тугую косу, пытливые зеленые глазки с прищуром, полные губы, яркие, словно розовый бутон. Коля прокашлялся и деловито хмыкнул:

– Точно. Собрался!

Женщина склонила голову набок, сдвинула брови.

– А мне вот тоже в город нужно, по делам. Мне дядька Прохор сказал, что вы вроде как с Митричем разговаривали. Ну, что бы он вас до города подбросил.

– Не приехал Митрич. Думаю, за́пил, поэтому как теперь до города добираться? Ума не приложу!

– А чего же так? А как же мотоцикл? Я как услышала, что вы в Псков собрались, так и решила, что могла бы с вами доехать.

Николай фыркнул:

– Ехать в Псков на этой рухляди? Сломался мотоцикл, так что ничего не выйдет.

Сказав такое, Коля явно слукавил, но сказать правду этой женщине он был не в состоянии. Соседка вздохнула и покачала головой.

– Странно. Я когда сюда шла, вроде как слышала, что у вас во дворе мотор урчал.

Николай насупил брови:

– Поурчал, да перестал! – Он снова подошел к мотоциклу, ухватился за ручку «газа», крутанул ее и несколько раз сорвал рычаг «пуска». Мотоцикл только «крякнул», но так и не завелся.

Варвара подалась вперед, ее брови сдвинулись.

– По-моему, у вас проблема с зажиганием. Хотите я посмотрю?

– Что? – удивился Николай.

Варвара по-прежнему со знанием дела потребовала:

– А ну еще раз попробуйте завести!

Николай не особо решительно крутанул ручку и надавил на педаль.

– Ну, что я говорила? Раннее зажигание! Сейчас подрегулируем, и можно будет ехать.

Коля опешил и на время лишился дара речи.

Не дождавшись ответа, Варвара перегнулась через ограду, отодвинула щеколду и вошла во двор.

Подойдя к мотоциклу, женщина приблизилась к люльке, нырнула туда и тут же отыскала ящик с инструментом. Сняв какую-то крышку и что-то там открутив, Варвара приступила к устранению поломки. Спустя четверть часа она вернула крышку на место, убрала инструменты и с улыбкой посмотрела на ошарашенного парня.

– Все готово, можем ехать!

Николай почувствовал, что по его спине побежали мурашки. Когда Варвара стала заводить мотоцикл, Коля страстно желал, чтобы эта чертова тарахтелка все-таки не завелась. Признаваться в том, что он не умеет не только чинить технику, но и ездить, Коле совсем не хотелось. Мотор загудел и на этот раз не тарахтел, а мягко и ровно урчал.

– Ну что? Едем? – спросила Варвара.

Николай пожал плечами.

– А бензина хватит?

– Да тут у вас почти полный бак, а еще полканистры в люльке под брезентом. Вы что же, туда не заглядывали?

Николай выдохнул и наконец-то решил сказать правду.

– Я, если честно, во всех этих мотоциклах ничего не понимаю. Более того, я и ездить на них не умею!

Собеседница одарила парня милой улыбкой.

– Зато я умею!

Не дожидаясь возражений, Варвара запрыгнула в седло, при этом сарафан ее задрался. Когда Коля увидел оголившееся молочно-белое бедро, он тут же отвернулся. Щеки парня стали наливаться румянцем.

Варвара, поняв, в чем дело, тут же одернула подол.

– Поехали уже! Путь-то не близкий. Нам же нужно будет еще обратно ехать. Поехали, а то дотемна не успеем.

Николай открыл ворота, потом посмотрел на коляску и, задумавшись на мгновение, запрыгнул на заднее сиденье позади Варвары и обеими руками обнял ее за талию.

Женщина ойкнула, глянула назад и тоже покраснела.

– Так мы едем или нет? – спросил Николай нарочито строго.

– Едем! – Варвара сглотнула, крутанула ручку, и мотоцикл плавно выкатился со двора.

Когда двигатель затарахтел сильнее и они пронеслись по селу, несколько местных молодок, проходящих мимо, вытянули шею. Девчата захихикали и стали о чем-то дружно судачить. Но ни Варвара, ни Николай не придавали этому значения. Сидевший у своего дома на завалинке старый плотник Еремеич огладил густые усы и, крякнув в кулак, одобрительно покачал головой и что-то крикнул вслед уезжающему мотоциклу. Только ни Коля, ни его симпатичная спутница этих слов уже не услышали.

Двое босоногих мальчишек, игравших в городки самодельными чурками, бросили свои биты и побежали за урчащим мотоциклом. Вскоре мальчишки отстали, а Николай и Варвара выехали за село. По ровной дороге их железный конь помчался быстрее.

В тот момент ни молодой участковый, ни его новоиспеченный водитель в юбке даже не вспомнили о том, что, уезжая со двора, они забыли закрыть ворота, ведущие к дому Коли.

Степка смотрел на въезжающих в город чужаков через приоткрытое окно, слегка отодвинув штору. Когда колонна остановилась возле здания бывшего сельсовета, из одного грузовика выпрыгнула дюжина мужчин с винтовками и немецкими автоматами. Большинство пришлых были одеты как гражданские – в пиджаках, кепках и шляпах, лишь трое или четверо были облачены в непривычную серо-зеленую форму. У каждого из незваных гостей на правой руке красовалась красно-черная повязка.

– Эстонцы! – процедила сквозь зубы стоявшая за спиной Степки мать. – Твари паскудные! Эти хуже немцев!

Вслед за уже рассыпавшейся возле сельсовета разномастной сворой из кабины того же грузовика вышел немецкий офицер в мышиного цвета форме и угловатой пилотке. Он что-то крикнул на ломаном русском, и чужаки разбежались по деревне. Мать охнула и прикрыла рот ладошкой:

– По домам пошли… Ой, всех на улицу гонят! А ну быстро в подвал.

Степка и обе его старшие сестры, смотревшие на прибывших в деревню незнакомцев через другое окно, тут же спустились в подвал. Как только Сонька и Зинка вслед за перепуганным насмерть Степкой очутились внизу, мать захлопнула крышку погреба. Здесь, под полом, было холодно и пахло кислой капустой, рыжиками и картошкой.

Какое-то время наверху было довольно тихо, потом послышался топот ног, и Степка услышал крик матери. Степка сунул кулак в рот и стиснул костяшки пальцев зубами. Сонька, четырнадцатилетняя Степкина сестра, обхватила мальчика рукой и прижала к себе. Второй рукой она прижимала к себе Зинку, которая была лишь на год старше Степки. Степка слышал, как стучат зубы Зинки, он скривился и зачем-то зажмурил глаза. В этот самый момент сверху снова раздался топот, потом крышка над ними открылась, и по ступеням, стуча сапогами, спустился белобрысый узколицый мужчина с немецким автоматом. Увидев Степку и его сестер, белобрысый крикнул:

– Siin on veel kolm! Lapsed![13]

– Tõstke nad üles! Käsk koguda kõik kokku![14] – откликнулся кто-то сверху.

Белобрысый ткнул дулом автомата в плечо Зинке и на ломаном русском приказал:

– Все трое наверх! Быстро!

Зинка попятилась и еще сильнее прижалась к Соньке, но белобрысый схватил ее за волосы и потащил наверх. Зинка завизжала, однако подчинилась.

– Выходи, – вполголоса приказала Сонька, легонько подтолкнув Степку к лестнице.

Они вышли из хаты и увидели, что почти всех жителей деревни уже сбили в кучу возле сельсовета. Толпа гудела. Белобрысый и еще один усатый эстонец, одетый в военную форму, приволокли Степку и его сестер к остальным жителям деревни. Сидевшие в люльках пулеметчики, облаченные в форму солдат вермахта, держали на прицеле жителей и беззаботно переговаривались по-немецки. Когда к сельсовету сгоняли последних жителей деревни, случилось страшное.

Валька Сидоркина – та самая баба, которой одной из первых почтальон Демка сообщил о прибытии карателей и которую сейчас за руку тащил к сельсовету рыжий худосочный парень в белой кепке, – вдруг дернулась и, вырвавшись из рук тащившего ее силком эстонца, толкнула его в грудь. Парень упал и выронил винтовку, а Валька бросилась бежать в сторону леса. Несколько карателей тут же вскинули винтовки, грянул залп, однако Валька уже успела нырнуть в кусты и пули пролетели мимо. Вскоре смелая баба выскочила из кустов и выбежала на поле. Преследователи дали второй залп, но Валька бежала зигзагами, и ни один из карателей снова не смог в нее попасть. Восхищенные поступком женщины, местные оживились. В этот момент немецкий офицер громко крикнул:

– Nicht schießen! – и махнул рукой одному из сидевших за рулем мотоцикла довольно молодому темноволосому ефрейтору. – Kurt! Dieses Kaninchen gehört dir![15]

Солдат усмехнулся, крутанул ручку «газа», мотоцикл рванулся и с ревом выехал на поле. Все с волнением смотрели на убегающую Вальку, которая уже почти добралась до деревьев. Мотоцикл подскакивал на ухабах, Валька оглянулась. Она бежала что было сил, по-мужски, энергично размахивая руками. До леса оставалось совсем чуть-чуть, но и ее преследователи приближались.

– Играет, сволочь! – процедила сквозь зубы стоявшая рядом со Степкой Сонька. – Сейчас еще немного выждет и саданет из пулемета!

Степка посмотрел на сестру и спустя несколько мгновений понял, что та не ошиблась. Когда Валька была уже у самых деревьев, сидевший в коляске рядом с темноволосом ефрейтором грузный солдат нажал на гашетку. Пулемет застрекотал. Прежде чем Валька упала, она успела обхватить руками березу. Тут прозвучала вторая очередь, и несчастная женщина бездыханной упала в траву. Люди зашумели, но никто больше не отважился попытаться спастись бегством. Зинка, которая стояла рядом с Сонькой, заплакала. Степка почувствовал, как задрожали его коленки.

– А мамка где? – дрожащим тоненьким голосом пропищала Зинка сквозь слезы.

– Вон она! – Сонька повернула голову и кивком указала на стоявшую среди других селян мать. Степка удивился, как же он не заметил ее раньше. Волосы матери были растрепаны, на правой щеке виднелся свежий кровоподтек. Столкнувшись с сыном взглядом, мать выдавила из себя улыбку, однако скрыть тревогу в своих глазах не смогла.

Немецкий офицер тем временем что-то говорил одному из эстонцев, плотному немолодому мужчине с холодными рыбьими глазами. Тот слушал внимательно, потом что-то крикнул своим. Несколько человек оставили оружие и стали вязать всех без разбора и заталкивать жителей деревни во второй грузовик. Люди снова загудели, но сопротивления больше никто не оказывал. Пахнущий табаком эстонец крепко связал Степке руки за спиной и зашвырнул его в кузов, точно барана. Мальчишка больно ударился плечом и взвизгнул. Погрузка прошла довольно быстро, почти тридцать местных жителей, включая стариков и детей, оказались в кузове грузовика, колонна тронулась. Вытянув шею, Степка попытался понять, куда их везут, но не смог сориентироваться, потому что люди сидели так плотно, что Степка видел лишь пролетающие по небу пасмурные серо-сапфировые облака.

Двое карателей, которым было поручено приглядывать за пленниками, сидели у самого заднего борта, переговаривались редко. В основном грозили тем, кто нарушал тишину и слишком много двигался. Демка Душков, у которого, видимо, затекла нога, хотел встать, но тут же получил сапогом по спине и притих. Степка пытался найти взглядом сестер и мать, но их нигде видно не было. Вдруг он услышал возню за спиной. Один из охранников, пожилой бородач в фетровой шляпе, встал, растолкал лежавшие на полу тела и ударил кого-то прикладом. Послышался вскрик, и, к своему ужасу, Степка узнал голос матери. Что-то рухнуло у него за спиной. В этот момент мальчишка вдруг почувствовал, что кто-то трогает его за руки.

– Это я, не бойся, – прошептала мать в самое ухо Степке.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь развязать тебя. Не шевелись…

Мать сказала еще что-то, и он почувствовал, как она связанными руками пытается развязать узлы у него за спиной. Он огляделся и помимо прежнего синяка на лице матери увидел под глазом рассечение, из которого лилась кровь. Он все понял: мать специально спровоцировала охранника на то, чтобы тот взялся ее успокоить, и благодаря этому она смогла поменять местоположение и оказаться возле сына.

Мать долго возилась с узлами, Степка дрожал и кусал губы. Слезы текли у него по щекам, но он не проронил ни звука. Наконец он почувствовал, как веревки ослабли, и Степка освободил сначала одну, а затем и вторую руку.

– Ты как? – спросила мать очень тихо.

– Руки болят, – пропищал Степка.

– Это не страшно! Главное, чтобы ноги не подвели.

– Что?

– Слушай меня внимательно! Мы сейчас едем мимо озера. Скоро будет крутой поворот. Как только машина сбавит ход, я отвлеку этих подонков, а ты прыгай за борт и беги к деревьям.

– Что? А как же эти… с пулеметами? Ты видела, что стало с теткой Валей?

– Отстали мотоциклисты, не догонят они тебя, если побежишь со всех ног. Валька попыталась, но не смогла, а ты сможешь.

– А если… – Степка сглотнул, на глазах наворачивались слезы.

Мать смотрела холодно и жестко.

– Никаких если! Ты шустрый, поэтому у тебя обязательно получится. Ты меня понял?

– Понял, – Степка шмыгнул носом.

– Пойми, эти сволочи не пощадят никого, а уж нас и подавно!

– Это почему?

– Ты же знаешь, кто твой папка?

Степка закивал, мать продолжала:

– Вот и хорошо, что знаешь. Если не струсишь, у тебя будет хоть какой-то шанс выжить.

Степка собрался с силами.

– Я все сделаю, как ты сказала!

Мать улыбнулась.

– Ты у меня молодец! Я в тебя не сомневаюсь… – Женщина посмотрела в щель между кузовом и брезентом. – Подъезжаем, как только крикну, беги. Иди в лес к Яшкиным топям. В болота не лезь, обогни. Главное, не спеши, мы с тобой там были. Найдешь дедову заимку, расскажешь, что да как! Дед Захар о тебе позаботится.

Материного отца Захара Русаева, которого все местные именовали не иначе, как дядька Русак, Степке доводилось видеть раз или два. Хмурый и нелюдимый старик, помешанный на охоте и почти не выходивший в люди. Именно от этого многие дядьку Русака чурались, а были такие, кто его очень уважал, но Степка-то, хоть Русак и был его дедом, к ним не относился. Степка собственного деда даже слегка побаивался. Иначе, как лешим, его не называл, за глаза, конечно. Однако сейчас Степку одолевал другой, более сильный страх, поэтому он закивал.

Мать выдохнула и попыталась улыбнуться, но от этого подсохшая на лице рана лопнула, и кровь из нее полилась еще сильнее.

– Останешься у деда, пока все не утихнет!

– А как же ты? Зинка, Сонька?

– Как-как, а никак! Так, как уж выйдет, – сказала мать и отвернулась.

Машина накренилась и ухнула вниз, явно угодив в какую-то колдобину, и действительно сбавила ход. Водитель поддал газу, но машина буксовала на месте. В этот момент мать оттолкнулась плечом, подалась вперед и налетела на одного из эстонцев. Она хотела ударить мужчину в грудь, но уткнулась ему в плечо. Хоть удар получился и смазанный, но мужчину качнуло, и чтобы не упасть за борт, он вынужден был ухватиться за каркас кузова.

– Давай!!! – услышал Степка голос матери и увидел, как она, точно волчица, вцепилась охраннику зубами в шею.

Степка тут же вскочил, перепрыгнул через чье-то лежавшее рядом тело и сиганул за борт.

Жуткая боль пронзила ступню, но он понимал, что времени у него немного, чтобы обращать на травмированную ногу внимание. Корчась от боли, Степка вскочил и помчался к кустам. Мотоциклисты, которых паренек боялся больше всего, и в самом деле отстали. Когда они поняли, что случилось, Степка пробежал уже сотню метров и успел-таки нырнуть в кусты. Ветки хлестали по глазам и щекам, но он не чувствовал боли. Он просто бежал, как и приказала мать. Спустя пару мгновений за спиной затрещал пулемет, но Степка успел сбежать в овраг, и здесь пули уже были ему не страшны. Он пробежал по оврагу сотню метров, выбрался из него и снова побежал по лесу. Так он бежал долго, пока окончательно не выбился из сил и не упал в траву.

На следующий день Зверев отправился в прокуратуру. Получив доступ к материалам уголовного дела, возбужденного по факту трагической гибели Степана Ивановича Алешина, 1931 года рождения, Зверев ознакомился с его материалами. Уголовное дело состояло из двенадцати страниц печатного текста и объяснения Захара Русаева, написанного от руки.

Из материалов дела следовало, что третьего октября сорок пятого года в лесном массиве вблизи деревни Кашутино Псковской области было обнаружено тело подростка. Тело обнаружил дед погибшего мальчика – Захар Семенович Русаев, 1888 года рождения, работающий егерем в местном лесном охотничьем хозяйстве. Сам же Русаев и опознал труп.

Из объяснения Русаева следовало, что мальчик, живший с дедом в лесу, отправился в лес за грибами и не вернулся. Несколько дней Русаев искал внука и наконец-то нашел его истерзанный труп.

На место гибели подростка для проведения первичного осмотра прибыл участковый – тогда еще лейтенант Пчелкин. В последующем к месту гибели подростка прибыла районная следственная группа.

Из протокола осмотра места происшествия следовало, что тело мальчика было изорвано в клочья до самых костей, вблизи от трупа отчетливо просматривались многочисленные кабаньи следы. По результатам судебно-медицинской экспертизы следовало, что на теле погибшего имеются многочисленные следы от кабаньих зубов, вследствие этого вероятной причиной смерти стало нападение на мальчика диких кабанов.

В итоге вывод: смерть Степана Алешина была классифицирована как несчастный случай, и спустя месяц дело закрыли.

Ознакомившись с бумагами, Зверев отложил дело.

Прекрасно понимая, что повторное возобновление уголовного дела о гибели Степки Алешина без каких-либо дополнительных улик невозможно, Зверев вернулся в управление.

И только спустя еще три дня случилось то, на что Зверев так надеялся. Уже к вечеру, когда Зверев сидел за своим столом и перебирал какие-то бумаги, в кабинет вбежал взъерошенный Костин.

– Есть, Пал Василич! Мы его нашли!

Зверев сдвинул брови и отложил бумаги.

– Ну?

– Только что пришел запрос от областного военкомата. В Псковской области на воинском учете состоят восемь Григориев Хромовых. Судя по фотографии из нашей газеты, нашему Хромову от сорока пяти до шестидесяти лет. Под эту возрастную категорию попадают двое, но один из них служил в пехоте, и лишь один из найденных артиллерист: Григорий Демьянович Хромов, восемьсот девяносто четвертого года рождения. Проживает в Печорах в доме семь по улице Калинина, работает диспетчером на местной железнодорожной станции. Я думаю, что мы должны как можно скорее его навестить.

Зверев тут же схватил трубку телефона и позвонил Корневу. Услышав в трубке голос полковника, Зверев бесцеремонно заявил:

– Я забираю твою машину! Мы с Веней едем в Печоры, сомнений нет, мы нашли Хромова.

Машина псковского управления милиции подъехала к дому номер семь по улице Калинина, Зверев с Костиным вышли из нее и приблизились к калитке. Веня дернул за шнурок висевшего у входа колокольчика, спустя несколько минут из дома вышла невысокая полноватая женщина в бежевом плаще и черных калошах на босу ногу и остановилась на крыльце.

– Вам кого?

– Хромов Григорий Демьянович здесь проживает? – поинтересовался Костин.

– Здесь, а вы кто?

– Мы из милиции! – сухо ответил Зверев и, не дожидаясь приглашения, сам открыл калитку, подошел к дому и поднялся на крыльцо.

Женщина засуетилась:

– Ой! Это что же? Случилось чего?

Зверев по-прежнему действовал решительно.

– Вы, я так полагаю, жена?

– Жена…

– Ваш муж дома?

– Дома. Как утром пришел… Так, а чего случилось-то?

– Давайте войдем в дом. – Зверев показал хозяйке удостоверение, та отступила.

Майор быстро обошел всю квартиру. В помещении помимо запаха дичины пахло аммиаком и древесной смолой. К этим запахам примешивался кислый запах уксуса, эфира и формалина. Зверев поморщился, как же такую вонь можно терпеть? Павел Васильевич прошел на кухню, оглядел санузел и вернулся в комнату. Вопреки ожиданию Зверева он нигде не увидел ни одного чучела, зато на стенах имелась целая куча их фотографий. Звери, птицы, даже несколько змей – все они смотрели с черно-белых фотоснимков, точно живые. Выходит, таксидермист еще и фотограф: вот откуда столько всевозможных запахов в его доме. «А мастерская у него, видимо, в подвале», – предположил сыщик.

В центре комнаты стоял укрытый серенькой скатеркой стол, за которым возле помятого латунного самовара сидел Хромов – довольно крупный грузный мужчина с обрюзгшим морщинистым лицом, мясистым носом и толстыми губами. Одет он был в майку и семейные трусы и держал в руках фарфоровую чашку. На столе стояла вазочка с карамельками и пряниками.

– Галя, что это значит? Вы кто? – спросил здоровяк и встал.

– Сядьте, Хромов! Моя фамилия Зверев. Псковское управление милиции, оперативный отдел. Нам нужно с вами поговорить.

Зверев взял свободный стул и подсел к столу, Веня прошел к окну. Жена Хромова так и осталась стоять в дверях.

Григорий Демьянович сел.

– Давайте поговорим.

Голос мужчины был басовитый и хриплый, тем не менее Зверев заметил, что его собеседник нервничает.

– Итак, гражданин Хромов, давайте сразу к делу! Я хочу, чтобы вы вспомнили одно событие, которое произошло с вами пять лет назад. Я имею в виду ту самую охоту, на которую вы отправились по приглашению вашего командира Михаила Войнова. С вами были еще двое ваших сослуживцев: Трусевич и Арсланов.

Губы здоровяка поджались, он отодвинул от себя чашку и скривил вмиг побледневшее лицо.

– Ах вон оно что, так вы по поводу той охоты… Войнов уже арестован?

Зверев закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди.

– Нет.

– Нет?.. А почему?

– Вы хотите сказать, что не знаете, почему ваш приятель не арестован?

Хромов вопросительно посмотрел на Костина, но лицо молодого опера ничего не выражало.

– Ах да… Я, кажется, понял…

– Что вы поняли? – уточнил Зверев.

– Войнов – второй секретарь горкома! Партийная шишка, и чтобы его посадить, нужно немало потрудиться, а кому охота мараться и рисковать погонами? Гораздо проще осудить кого-то помельче. – Хромов скрипуче рассмеялся. – И что же, теперь отдуваться придется кому-то из нас троих? И кто же получит по полной: Трусевич, Арсланов или я?

Зверев откинулся на спинку стула.

– Так вы утверждаете, что мальчика застрелил Войнов?

Глаза здоровяка сверкнули.

– А что говорят Трусевич и Арсланов? Их-то уж точно уже арестовали и допросили?

– Нет, их не арестовали.

Хромов поднялся и сжал кулаки.

– Значит, вы решили списать все на меня?

Вид у Хромова был весьма внушительный, но Зверева это нисколько не испугало. Он вскочил и толкнул здоровяка в грудь. Хромов плюхнулся на табурет, при этом его ножки хрустнули.

– Ни Трусевич, ни Арсланов и ни Войнов уже не будут никогда арестованы, потому что все они мертвы! Все они, равно как и участковый милиционер по фамилии Пчелкин, который помог вам избежать наказания за совершенное злодеяние, – убиты…

Хромов сглотнул и утер пот с лица.

– Вы хотите сказать, что за того мальчишку кто-то решил отомстить?

– Да, именно это я тебе и говорю, Хромов! Старый егерь – дед убитого вами мальчика обо всем догадался. Он долго шел по вашему следу, выследил и спустя почти пять лет начал уже свою охоту. Охоту на тебя и твоих дружков! Первым в его списке оказался Ильдар Арсланов, вслед за ним две пули получил Войнов. Потом старик застрелил Трусевича и его пса. Следующим стал участковый Пчелкин. Ну а сейчас пришла твоя очередь, Хромов. Если ты говоришь, что не убивал мальчишку…

– Не убивал! Честное слово, не убивал! – закричал здоровяк, на этот раз его голос прозвучал фальцетом.

– Допустим, я тебе верю, но ведь тому, кто отстреливает вас одного за другим, на это наплевать.

Здоровяк затрясся, снова испуганно посмотрел сначала на Костина, потом на жену, та все так же стояла в коридоре белая как мел, не снимая галош. Хромов закашлялся.

– И что же теперь делать?

Зверев снова сел на стул, достал из кармана свою неизменную «Герцеговину Флор» и закурил. Сделав не меньше пяти затяжек, Павел Васильевич стряхнул пепел с папиросы в чашку, из которой Хромов только что пил чай. Брови сыщика сдвинулись, он щелкнул пальцами.

– Что делать, говоришь? Возможно, я скажу тебе, что делать, но для начала я хочу услышать всю правду о той охоте. В первую очередь я желаю знать, кому и зачем понадобилось убивать ребенка?

Всю ночь Павел Васильевич не смыкал глаз. Когда чувствовал, что совсем замерзает, он ходил по комнате, пританцовывал, но разводить костер не решался. Курил он исключительно пригнувшись, чтобы с улицы не было видно огонька, при этом прикрывал папиросу ладонью. Ближе к утру папиросы закончились, и Зверев мысленно ругал себя за то, что заблаговременно не подумал о второй пачке. Уже к утру, когда солнце показалось из-за горизонта, Зверев почти не чувствовал ни рук, ни ног. Небо заволокло тучами, и все указывало на то, что пойдет дождь. Однако подул ветер и тучи слегка рассеялись. Дождь так и не начинался, но жуткий холод заставил Зверева забиться в угол одной из комнат. Когда под утро он окончательно замерз, то вскочил и стал ходить кругами по комнате. В этот момент он молил лишь о том, чтобы Русак пришел именно сегодня. Когда сыщик услышал шорох, он пошел к оконному проему.

Серый плащ с капюшоном, стоптанные и забрызганные грязью кирзовые сапоги, скрюченная фигура и неспешный шаг. В руке мужчина нес предмет, завернутый в холстину. «Ружье! В чехле. Значит, выстрелить сразу он не сможет», – подумал Зверев. Со стороны этот человек казался беспомощным и слабым и вряд ли мог бы показаться кому-то страшным, но даже Зверев, бывший разведчик-фронтовик и бывалый опер, не раз сталкивающийся лицом к лицу со смертью, в ту секунду ощутил волнение. Незнакомец подошел к подъезду, огляделся по сторонам и вошел в дверь.

Слушая звук шагов, доносившийся со стороны лестницы, Зверев ощущал биение собственного сердца. Долгожданный финал приближался. Теперь очередной охотник сам стал дичью. Мужчина вошел именно в ту комнату, в которую, как майор и предполагал, он должен был войти.

Стараясь не шуметь, Зверев подкрался к комнате и достал из кармана пистолет. Слушая, как Русак расчехляет ружье, Зверев выжидал. Русак тоже чего-то ждал и практически не подавал признаков жизни. Прошло не менее получаса, прежде чем щелкнул специальный рычажок и ствол ружья за стеной «переломился». Зверев вошел в комнату и направил на убийцу пистолет.

– Брось ружье! Одно резкое движение – и я спущу курок!

Старик обернулся. Полопавшиеся капилляры на желто-серых щеках; глаза измученного человека, глядящие из-под бесформенных бровей. Русак напомнил Звереву старую неуклюжую черепаху, но, когда глаза старого охотника сверкнули, Павел Васильевич почувствовал, что руки его вспотели.

Русак усмехнулся, его руки тряслись, но, судя по выражению глаз, Русак дрожал не от страха. Старость – самый неизлечимый недуг…

Русаев покачал головой, вставил в стволы два латунных патрона и защелкнул двустволку, Зверев укоризненно покачал головой, его щека дернулась.

– Думаешь, я шучу? Если взведешь курки, я выстрелю!

Старик опустил ствол, покашлял в кулак и тихо прохрипел:

– Ты кто?

– Майор Зверев, псковское управление милиции!

На этот раз старик закашлялся сильнее и не умолкал почти минуту.

– Значит, это все! Значит, я не успел закончить то, что должен был сделать…

– Что сделать?

– Покарать тех гаденышей, которые убили моего Степку.

Щека Зверева задергалась с новой силой, и он невольно прижал пальцы к лицу.

– Что, тебе тоже не по себе?

Зверев опустил пистолет.

– Поговорим?

Старик сипло, по-стариковски рассмеялся.

– Ага! Ведь ты все знаешь! Знаешь и понимаешь, почему я здесь!

– Понимаю! Ты искал справедливость, и ты ее добился.

– Как это? – удивился старик. – Я тогда добьюсь справедливости, когда покараю всех убийц…

– Убийцу ты уже покарал! Тот, кого ты сейчас ждешь, не убивал Степку! – Зверев наконец-то овладел собой, и его голос обрел прежнюю твердость. – Ты знаешь, кто из тех, за кем ты охотился столько лет, убил твоего Степку?

– Не знаю.

– Степку убил Войнов.

Тут в глазах старика впервые блеснули живые огоньки.

– Точно?

– Точно.

Старик закряхтел и как-то неестественно затрясся, Зверев не сразу понял, что старый егерь смеется.

– Я смотрю, ты знаешь даже больше моего, майор!

– Я знаю многое, но не все. Поэтому я и предложил тебе поговорить.

Старик снова скрипуче засмеялся.

– Ну, давай поговорим.

Зверев сделал несколько шагов вперед, сел на один из стоявших в комнате облезлых стульев, достал «Герцеговину Флор» и закурил.

– Будешь?

Русаев, не выпуская из рук ружья, сел на другой стул.

– Отвык я от обычного курева. Пока жил на заимке, сам растил табак, а как ушел из леса, попробовал вот это.

Старик достал из кармана табакерку, вынул из нее понюшку табака, втянул сначала одной, потом другой ноздрей, смачно чихнул и снова негромко, все так же скрипуче засмеялся.

– Будешь? – Старик вытянул в сторону Зверева табакерку, тот улыбнулся:

– Воздержусь.

– Ну, как знаешь.

Старик снова взял понюшку табака, нюхнул и на этот раз чихал уже довольно долго. Закончив чихать, Русак снова закашлялся, потом, совладав с приступом, вытер рукавом набежавшие на глаза слезы. После этого Русак убрал табакерку во внутренний карман.

– Давай, я расскажу то, что знаю, а ты расскажешь остальное! – предложил Зверев.

– Рассказывай.

Зверев пару раз затянулся.

– Когда Степка ушел в лес, ты был спокоен. Мальчик четыре года прожил в лесу, и ты наверняка многому его научил за это время. Когда Степка не вернулся к концу дня, ты опять же не особо испугался.

Русак хмыкнул и утер ладонью усы.

– Ну-ну… продолжай.

– Когда пошли вторые сутки, ты начал нервничать и решил, что что-то стряслось.

Лицо старика слегка порозовело, рот приоткрылся, Зверев продолжал:

– Ты долго искал Степку, потом все-таки нашел, но не его, а то, что от него осталось. Я не буду описывать твою реакцию; о том, что ты испытал в тот миг, догадаться не трудно. Скажу, что случилось после. Ты пошел к участковому, тот осмотрел место трагедии и связался с райотделом. Потом прибыла следственная группа, и ты ждал результата ее работы. Тебе обещали, что со всем разберутся, но вскоре дело закрыли. В то, что твоего внука убили кабаны, ты не поверил. Тогда ты понял, что должен сам искать убийц, и ты нашел фотоаппарат…

– Нет! Первой была фляжка! – прохрипел Русак.

– Фляжка? Какая фляжка? – нахмурился Зверев.

– Немецкая – мой военный трофей!

Зверева осенило.

– Та самая, которую ты снял с мертвого немца, который добивал твоих близких после того, как их свалили в ров?

– Это был эстонец. Я выследил тех двоих и убил самым обычным ножом. Тогда я был гораздо крепче, чем сейчас, это сейчас я вынужден был стрелять в тех, кто этого заслужил.

– Ты забрал у эстонца фляжку и подарил ее Степке.

Русак покивал.

– Степка часто брал эту фляжку с собой в лес. Взял он ее и тогда. Когда я понял, что не добьюсь правды, я действительно обшарил там все вокруг. Фляжка лежала в сотне метров от того места, где лежало тело Степки. И именно фляжка помогла мне понять, что моего внука убили люди. Когда я нашел ту фляжку, в ней были две дырки – входная и выходная. Такие дырки могла оставить только картечина. Она пробила фляжку насквозь, и я все понял, словно увидел это своими глазами.

Зверев закусил губу и хрустнул пальцами.

– Получается, что, когда в мальчика стреляли, он пил из фляжки. Одна картечина пробила фляжку, а вторая…

– Вторая убила Степку, пройдя насквозь. Я опытный следопыт. Когда те мерзавцы убили моего внука, они бросили его тело туда, где была кабанья лежка. Свиньи полакомились, и на теле не осталось ничего, что могло бы доказать, что смерть наступила от попадания картечины. Единственным в тот момент, что могло стать доказательством вины тех людей, была прострелянная фляжка. Когда я это понял, я сильно напился и пошел к этому капитану. Я отдал фляжку Пчелкину и все ему рассказал. Он выслушал меня и обещал приобщить простреленную фляжку к делу. Я долго ждал, но ничего не изменилось. Когда я снова пришел к Пчелкину, он сделал удивленное лицо и сказал, что не знает ни про какую фляжку. Я вернулся к себе, не веря всему тому, что происходит. Потом я снова стал обшаривать лес и нашел место, где эти горе-охотники разбили свой лагерь.

– Там же ты нашел и «Leicа»?

– Фотоаппарат. С ним я поехал в город. Там я нашел тех, кто проявил пленку и напечатал снимки.

– Они сохранились?

– Я сохранил только эти два. Остальные сжег.

Русак достал из нагрудного кармана две потертые фотографии и протянул их Звереву. С первой смотрел Войнов, на второй, на фоне двух мертвых кабаньих туш сидели и стояли Трусевич, Хромов и Арсланов, в ногах у Ильдара лежала молодая лайка. Все лица на фотографиях, кроме Хромова, были перечеркнуты крестами. Зверев понимающе кивнул и выдохнул:

– И именно благодаря этим снимкам ты сумел найти всех, кто был тебе нужен.

Зверев вернул старику фото. Майор снова закурил, Русак опять достал свою табакерку, долго чихал, вытирал слезы и наконец-то поставил свое ружье к стене.

– Зная тебя, я полагаю, что ты уже подкараулил Хромова и давно мог его убить?

Старик скрипуче хохотнул.

– А ты чертовски умный мужик, майор Зверев. Да, я уже трижды держал его на прицеле, но всякий раз откладывал это дело до лучших времен.

– Из-за Кольки?

Русака передернуло, он судорожно сглотнул.

– Его зовут Колька?

– Это внук Хромова. Родители мальчика тоже погибли, и теперь Хромов и его жена воспитывают паренька. Хромов время от времени провожает мальчика до школы. Это он помог мне найти это место, сообразительный парень. Тебе бы он понравился.

Русак поморщился и надавил пальцами на глаза. Зверев продолжал:

– Ты не стал убивать Хромова, чтобы не напугать его внука. Ты ждал, когда Хромов будет один, тогда именно Колька помешал тебе отомстить последнему из тех охотников.

– Теперь это делаешь ты! – процедил сквозь зубы старик, но Зверев не среагировал на реплику.

– Сколько теперь было бы Степке, если бы он остался жив?

Русак тряхнул головой.

– Четырнадцать! А этому Кольке сейчас примерно столько же, сколько было Степке тогда, когда он нашел свою смерть.

Зверев поднялся, подошел к стене и взял стоящее у стены ружье Русака.

– Ну что, пойдем?

Старик встал.

– А этот Хромов точно не убивал Степку?

– Точнее не бывает.

Русак протер глаза и снова закашлялся.

– Тогда пошли!

Они спустились по лестнице и вышли из дома. Ветер уже разогнал покрывавшие утром небо темные тучи, в кустах щебетали потревоженные людскими шагами птицы. Старый егерь шел рядом со Зверевым и вовсе не выглядел удрученным. Он просто шел и при этом тихо насвистывал песенку из популярного кинофильма, исполненную Марком Бернесом: