Установить новую вывеску перед главным входом не успели. Старую, оставшуюся от царских времен «Московская сыскная полиция», с золотыми вензелями и двуглавым орлом, убрали подальше на чердак. Как сказал новый начальник Московского управления уголовного розыска, прибывший из Питера бывший балтийский матрос с броненосного крейсера «Рюрик», Александр Максимович Трепалов, Царство ей Небесное. Но не крестился. Только с улыбкой добавил, лучше бы, конечно, отправить ее в преисподнюю, где самое место всему старорежимному, отжившему свое. Но вот завхоз Назар Касьянов, старожил московской уголовки, со своей стороны, пояснил ретивому начальнику, что в подвал вывеску нельзя, там вода, крысы, будут грызть дерево, а вот с новой вывеской заминка вышла. И ехидно добавлял, в управлении на нее пока денег не выделили. Придется подождать. И на стене возле высоких входных дверей, словно мишень, уже четвертую неделю выделялся светлый квадрат с черными метинами от крепежных болтов, будто следами от пуль.

Уже четвертую неделю Сергей Будилин, двадцатилетний практикант, мечтавший о настоящей розыскной работе, каждое утро приходил к желтому двухэтажному зданию в Большом Гнездниковском переулке под номером восемь, где располагалось созданное спустя год после революции Московское управление уголовного розыска (МУУР). Каждое утро ровно в половине девятого он предъявлял свой розовый мандат часовому, стоявшему около светлого квадрата на стене. Тот, придав себе начальственный вид, изучал бумагу, шевелил губами. Но после прочтения не убирал свою трехлинейку, проявлял революционную бдительность, настороженно спрашивал:

– А вы к кому будете? – И щурил глазки.

И хотя часовому совсем не обязательно было знать, к кому направлялся практикант Будилин, тот также негромко, но со значением четко произносил:

– К начальнику уголовного розыска.

После этих слов часовой вытягивался в струнку и пропускал к двери серьезного практиканта.

Сергей после прибытия из Петрограда поселился в небольшой комнатенке в районе с веселым названием Разгуляй. Это как понимать? Разгул? Пьянство? Ну и ну! Давно пора переименовать все районы Москвы, разом разделаться со всем старорежимным, как с вывеской на здании уголовного розыска. Сергей никак не мог привыкнуть к этому разбросанному городу. Улицы путаные, кривые, дома на них теснились низкорослые, в большинстве двухэтажные. Редко мимо них по булыжной мостовой грохотали открытые тарантасы с пассажирами. Извозчики в отдаленные районы заезжали неохотно, там дома деревянные, кто в них живет-то? Голытьба безденежная. Хочешь на окраину – плати двойную цену. Сергей деньги экономил, на трамваи не цеплялся и, как многие другие служащие, топал ножками. От Разгуляя по Покровке к Маросейке, от нее далее к Лубянской площади. Когда шел мимо Большого театра, мимо здания бывшей Городской думы и видел слева красные башни Кремля с гербовыми двуглавыми орлами, то понимал, что находится в центре, в Москве, в столице. Но особого восторга от этого не испытывал. Увы, даже главная Тверская с ее генерал-губернаторским дворцом и Скобелевской площадью, с памятником генералу Скобелеву на ней, его не прельщали. Другое дело его родной Питер. В нем вместо улиц были широкие проспекты, и дома на них высились архитектурные, куда изящнее и наряднее. И Нева полноводнее Москвы-реки. В прежней столице все дышало былым самодержавием, величием прошлых царей, императоров. Там и вывески были нарядные. По набережным там грохотали дымные «моторы», правда, последнее время их сменили пролетки на шинах-дутышах. Все равно богатый город. Он с грустью вздыхал. Вот уже действительно, Москва походила на большую деревню. Может быть, потому и развелось в ней множество бандитских формирований? Не поспешили сделать ее столицей?

Сергей быстро двигался по коридору первого этажа мимо разных подсобных служб МУУРа, проскакивал, зажав нос, мимо туалетов, где плохо закрывались двери и откуда доносилось журчание воды. Но зато когда проходил возле недавно открытой местной столовки, шаг замедлял. И сильнее втягивал носом воздух. Старался угадать, что там готовят на завтрак или на обед. Оттуда часто тянулись дразнящие запахи какого-нибудь вкусного варева. Особенно хорошо получалась у поварих гречневая каша с жареным луком, просто объедение. И если, случалось, к ней добавляли еще печенки… В Питере такими деликатесами практикантов не потчевали. Все-таки он признавал, что в новой столице жизнь была сытнее. Трепалов знал чем соблазнить молодого практиканта, окончившего курс юридического факультета университета – солидным пайком, денежным довольствием и перспективой стать не просто милиционером, а настоящим пролетарским сыщиком-следователем.

Сергей легко взлетал на второй этаж. Ему предстояло пройти мимо отдела «братьев-сыскарей». Так между своими называли молодых сотрудников, служивших в отделе по борьбе с бандитизмом. Правда, москвичи, падкие на разного рода обидные прозвища, с легкой руки расплодившихся жиганов и мазуриков тотчас окрестили всех сотрудников МУУРа «мурками». Обидно? Конечно. Но, с другой стороны, не очень. Жиганы горазды только в бессильной злобе сыпать разными прозвищами, давать обидные клички. Жаль, что некоторые несознательные москвичи пошли у них на поводу.

У открытых окон курили те самые новоиспеченные «братцы-сыскари». Это были молодые парни, чуть старше Сергея, еще недавно служившие в Красной армии. Они ждали начальника отдела для утреннего инструктажа. Парней отобрали из числа добровольцев, у которых были хорошие физические данные, они умели метко стрелять, отличались дисциплинированностью, могли читать, писать и хотели служить в милиции. Они были, по сути, такими же практикантами, как и Сергей, но участвовали уже в проведении разных операций по поимке бандитов, патрулировали улицы, задерживали подозрительные личности. Ну и, конечно, кое-кого из них готовили к агентурной работе, то есть особенно шустрых, внедряли в банды. Муровцам надо было узнавать секреты грабителей. Иначе как работать? Служить в негласной агентуре среди оголтелых воров, грабителей и убийц означало каждый день подвергать свою жизнь опасности. Хороших агентов не хватало. В Москве развелось огромное количество разных малин, притонов, скупок краденого, подпольных ломбардов. Кто их считал? Непростой оказалась эта задача – внедрять туда своих сотрудников.

Как всегда перед утренним инструктажем парни смолили самокрутки. Давились сизым махорочным дымом, кашляли, но все равно курили. Они обсуждали задержания, случившиеся за вчерашний день, и травили байки. Сергей с парнями уже познакомился, но дистанцию соблюдал. Их было четверо: начинающий агент Илья Петров, круглолицый веснушчатый деревенский парень со смешно оттопыренными ушами, но зато с солидными кулаками; рядом с ним скуластый, похожий на калмыка, Семен Дегуня, по прозвищу Деготь, этот стрелял метко, почти не целясь; опытный агент-криминалист с бородкой Вадим Акимов; и, наконец, заводила сообщества, сыскарь с опытом оперативной работы Филенок, он же Артем Филонов, коротко стриженный, с рыжим чубчиком, торчавшим из-под фуражки, лихо сдвинутой на правое ухо. Развязный парень, любитель почесать языком, но в деле отличался отвагой, бандитов не боялся.

«Мурки, это совсем не обидно, – поучал он. – Вначале нас, милиционеров, называли еще хуже, просто мусора. Но когда я пришел в управление, мусор быстро убрали. С помощью моей “пушки”. Грохнул в пол и в потолок, вот и стал я молоток!» Он похлопывал себя по правому карману, где носил револьвер, растягивал рот в улыбке, ждал реакции. Парни довольно улыбались. Поняли шутку. Сергей замедлил шаг. А Филенок, вроде не замечая приближавшегося практиканта, старался вовсю, хотел показать парням свою осведомленность и важность.

«Слово “мусор”, – нарочито громко продолжал он, – пошло от московского уголовного сыска. Чужаки этого не знают. Но теперь-то царского сыска нет, вывеску сняли, стало быть, и мусоров нет». – «А кто же мы теперь?» – недоуменно спрашивал Деготь.

«А мы, – криво ухмылялся Филенок, – мы и есть пролетарские кошки-мурки, которых должны бояться буржуйские мышки-урки». Все снова смеялись. «Но не думайте, что если мурка встала на задние лапки, то мышки спрятались в норки, и все, бандитов нет. Ошибаетесь, мышки они большие притворы, они все время следят за кошкой. Вот когда появится у нас на здании новая вывеска, тогда мышки поймут, что им хана настала, от страха, поверьте, наделают кучу и лужу и от одного своего ядовитого запаха разбегутся в разные стороны. И с бандитизмом в Москве будет покончено. Это мое последнее слово. Все дело в вывеске!» И он рукой обводил свою ехидно улыбающуюся физиономию.

Будилин остановился возле них. Молодые сотрудники разом смолкли, перестали смеяться. Они выпустили сизый дым в открытое окно и выразительно смотрели на Филенка: мол, осторожно, практикант рядом. Сергей поздоровался с каждым за руку. Петров услужливо предложил ему деревенской махорочки, Деготь протянул кусочек газетного листа, а Филенок вынимал серные спички, Акимов, как некурящий, только развел руками. Сергей отказался. Он никогда не курил. Не его привычка. Они еще некоторое время перебрасывались незначительными фразами, шутили, и ему невольно приходилось тоже растягивать губы, слушать продолжение трепа. Так, походя, он узнал, что презрительное слово «легавые» прицепилось к милиционерам от легавых собак, которые бегают, высунув язык, «пролетарием» же кличут тех, кто злоупотребляет спиртным, а вот «большая жмурня» – это уже, извините, городской морг. Но оттуда выход один – на кладбище…

Филенок с первого взгляда не понравился Сергею. Строит из себя какого-то махрового сыщика, только без понятия, какого. Ну не Алана же Пинкертона, о котором он ничего не знает. Сергей как-то в присутствии парней спросил его, уж не Пинкертону ли он подражает, тот уставился на него, не понимая, о чем речь. Пришлось ему и всей ораве толково пояснить, что знаменитый американский сыщик, гроза воров, разбойников Алан Пинкертон. Он был сначала шерифом, ну, главным судебным властителем в одном американском графстве. Потом создал собственное розыскное агентство и специализировался как раз на раскрытии краж на железной дороге. Выдающийся сыщик. Понятно?

Откуда ты это знаешь, бросил фразу обескураженный Филенок. Сергей насмешливо улыбнулся, нам преподавали пинкертоновщину на первом курсе в университете. Могу принести книгу о нем, почитаете. Филенок прикусил язык, желание читать не выразил. Ну как же, одалживать книгу у питерского! Еще чего! Вот с того времени не очень жаловал он приезжего из Питера, всезнайку Будилина.

Понятно, что блатные высказывания, принесенные с улицы Филенком, другими парнями, особого интереса у Сергея не вызывали. В них ощущалось влияние жаргона московских уголовников низкого пошиба, всяких подзаборных. Ну не на них же равняться. Однако, с другой стороны, эти грубоватые шуточки-прибауточки, как ни странно, цеплялись, запоминались и повторялись. Да и Трепалов на теоретических занятиях поучал молодежь, говорил, что жаргон, или по-воровскому «феня», – это речь деклассированных вымирающих элементов. И чтобы вы, «братцы-сыскари», знали, феня произошла от бродячих торговцев, которых называли офенями. Преступники взяли от них наиболее типичные сочные выражения. Делалось это с одной целью – иметь свой скрытный язык, отличаться от городских обывателей, чтобы по «фене» можно было сразу опознать своего. Понятно говорю? И вам, молодые сотрудники уголовного розыска, «феню» надо знать. Это есть настоящий воровской язык, ключ к блатному миру. Может случиться, что кому-то из вас придется оказаться в малине или другом притоне. И если вы покажете там свое умение «по фене ботать», то вас признают за своего. На экзаменах мы вас, «братцы», проинспектируем, сведем с настоящими урками, они либо подтвердят вашу пригодность, либо…

Сергей шел по коридору дальше. Парни пожимали плечами, смотрели ему вслед, перешептывались. Ишь, какой важный! Курс университета кончил. Не начальник, но все повадки имеет. Они знали, что этот серьезный питерский идет к Трепалову, к своему земляку. Тот сам год назад, как приехал в Москву. Похоже, что главный начальник будет обсуждать с практикантом планы подготовки новой операции. Все догадывались какой. Наступал решительный этап в борьбе с бандами. В Москве их развелось свыше тридцати. Одна страшней другой. Что ни день, то убийства, грабежи, насилия, выстрелы, взрывы. Житья от бандитов не стало. Москвичи по вечерам боялись появляться на плохо освещенных улицах – шпаны развелось – не пройти. Но самой жестокой среди прочих московских банд считалась банда Сабана, многократно судимого уголовника, которому помогал бывший царский офицер, некто по прозвищу Капитан. Этот армейский служака из прошлого мстил пролетариям, отобравшим у него собственность, и поставил под ружье почти сорок человек! Целая рота! Все до зубов вооружены. У каждого в кармане финка, револьвер или «пушка», взрывные бомбочки. Такие запросто могли напасть на отделение милиции и перестрелять там всех и вся.

Может быть, на Сабана готовится облава, дошла его очередь? Или на Яшку-Кошелька? Этот тоже приосанился, набрал головорезов, почище, чем у Сабана и грозился весь город поставить на колени. Тоже царь зверей нашелся. Но почему именно с новичком Трепалов обсуждал особенности предстоящей сложной операции? Не слишком ли большая честь?

Дело не в чести, объяснял своим напарникам желавший поправить свой пошатнувшийся авторитет Филенок. Дело в том, что заместитель Трепалова серьезно заболел. А свято место пусто не бывает. Вот новичок и подсуетился – практикуется. Примеривает новую должность.

Ошибался в своем прогнозе Филенок. Причина сближения двух бывших питерских крылась в другом. «Братцы-сыскари» не знали главного – Будилин близко сошелся с Трепаловым еще в петроградском угро, в котором ранее служил отец Будилина. Во время операции по поимке главаря банды Боцмана, наводившего ужас на жителей Петрограда, старший Будилин был смертельно ранен и просил Трепалова стать опекуном над его единственным сыном, студентом университета. Трепалов пообещал. Потому и учил молодого сотрудника, который бросил учебу, разным премудростям милицейской службы, прививал ему кодекс чести работника правоохранительных органов новой пролетарской власти. Понятно, что в Москве, на новом месте начальнику хотелось видеть рядом знакомые лица, которым безоговорочно доверял. Короче, даже Филенок, уж на что пронырливый человек, вхожий в приемную начальника, где властвовала голубоглазая блондинка секретарша Иринка Сомова, и тот ничего толком не знал, какие беседы проводил начальник со своим подчиненным. Но, подражая поучающей манере Трепалова, Филенок многозначительно поднимал палец кверху и шепотом возвещал: «Это большая тайна. И вы, братцы-сыскари, теперь держись, – он сильнее понижал голос, – приезжие питерские возьмутся за нас. Они хвоста всем московским муркам накрутят, а потом… Готовьтесь к боевой операции… по отсечению хвостов»…

Сергей остановился перед обитой коричневой кожей дверью кабинета. На вывеске значилось: «Начальник МУУРа», ниже табличка – «Приемная». Прежде чем пройти к Трепалову, надо было поздороваться с секретаршей Ириной Сомовой, пройти ее контроль. Когда Сергей после осторожного стука открыл дверь, то увидел девушку, сидевшую у окна за новенькой пишущей машинкой «Ундервуд». Ирина осваивала незнакомую американскую технику – усердно била по клавишам, с щелканьем и звоном двигала каретку. Но вот она обернулась в сторону вошедшего. И весь ее облик сделался томным. Ирина заморгала, стала поправлять вьющиеся светлые волосы, ее взгляд совершал привычный путь – в угол, на нос, на предмет. Так раньше воспитанные светские барышни старались кокетничать с предметом своего знакомства.

Подобно часовому внизу Ирина расспросила практиканта Будилина, по какому он делу, повертела в руках его мандат. И только после этой привычной процедуры разрешала войти в кабинет.

– Ты слышал что-нибудь о новых налетах питерской банды Боцмана? – с ходу после рукопожатия начал Трепалов.

– За последнее время нет.

– Вот видишь, значит, наши ребята там неплохо поработали.

– Да, но перед моим отъездом в Москву на Сенной было совершено ограбление нескольких ларьков. Потом вечером того же дня налетчики Боцмана пытались взять кассу на Николаевском вокзале…

– Ха, именно, пытались. И ничего у них не вышло, верно? – прервал Сергея Трепалов.

– Видимо, сорвалось? – не понял Сергей.

– Не сорвалось. У них не было заводилы, не было главаря Боцмана. И все дела. Боцмана убили наши в перестрелке. Отомстили за твоего отца. Нового вожака парни себе не выбрали, переругались, чуть не перестреляли друг друга. Короче, банда Боцмана, по сути, распалась и кассу на вокзале взять не сумели.

– Наши молодцы, постарались.

– Молодцы, конечно. Нет Боцмана, нет его банды, нет дерзких ограблений. Человек не может жить без головы, правильно? Вот и в Москве нам надо устранить прежде всего главарей. Нет главаря – и банда распадается. Понял задачу? А уж Боцман куражился, помню, хвастал, что всех милиционеров повяжет, в Неву сбросит. Хотел нас утопить. Не вышло.

– А в чем наша задача-то? – не удержался от вопроса Сергей.

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, – сказал Трепалов, усадил Сергея на кожаный диван, а сам подошел к окну. Он теребил короткую штору, смотрел на узкую неприметную улицу. По ней изредка громыхали подводы, пробегала легкая повозка, иной буржуйский экипаж. Бородатый дворник в высоком картузе и в белом переднике убирал в совок навозные кучи. Дворник поднял голову, посмотрел в окно, Трепалов опустил штору и отошел в сторону.

– Этот Боцман, тоже бывший моряк, только с гнилым нутром, оказался прозорливым налетчиком. Хитрый бестия, он многое рассчитал наперед. Мы думали, что разгромим его банду – и все, в Питере наладится нормальная жизнь. В общем, стало полегче. Но теперь сложная ситуация перекидывается на Москву. Этот Боцман, когда был жив, задумал наладить связи с московскими жиганами. Понимаешь его хитрость?

Сергей послушно закивал головой, хотя и не очень понимал, о какой хитрости идет речь.

– Боцман хотел наладить налеты в Москве. Ограбил в столице магазин, склад, артель, сел в поезд, оказался среди мешочников и вернулся домой в Петроград с ценной поклажей. Пойди поймай его. Боцмана нет, а его идея жива. И теперь от имени Боцмана питерские мазурики направляют в Москву на тайные переговоры с московскими бандюганами своего посланца. Собираются вместе совершать налеты.

– Вот это новость, – удивился Сергей. – Известно кого направляют?

– К сожалению, в телеграмме, которую мне принесли, это не указано. – Трепалов нахмурил брови и взял листок. – Написано лишь, что в Москву едет близкий к Боцману человек. Он будет одет в светлое коверкотовое пальто, на шее у него белый шарф, а на голове шляпа-котелок. В левой руке саквояж. Вид представительный. Вооружен, есть финка и «пушка». Все, точка. А ты видел когда-нибудь коверкотовое пальто? – Глаза у Трепалова сузились. Он встал из-за стола, подошел к дивану. Сергей поднял голову и неуверенно потряс головой.

– Нет, не знаю, что это такое.

– Это, брат, плотная диагоналевая английская ткань для верхнего платья. Очень дорогая. Только состоятельные буржуи шьют себе из нее пальто, костюмы. Так что питерские жиганы личность экипируют солидно. Задумали серьезное дело. Такая подготовка… – Трепалов покачал головой. – Тебе надо будет сходить в ателье и посмотреть этот коверкот. Такое пальто, скорее всего, подойдет Боре Артисту, его называют еще Боря с моря, по внешности интеллигент. Смотрится молодо, на сцене моряков играл. Ему только пузо мешает. Но ближе всех к Боцману был Алешка-Колдун, крепкий парень, из деревни. Для понта они могут нарядить, конечно, любого, в том числе и Алешку-Колдуна. Короче, я полагаю, что кто-то из этих двух типов едет в Москву. Ты обоих помнишь?

– Нет, по фотографии только Артиста, Борю с моря. Он такой вальяжный, манерный. Ему не моряков изображать, а барышень играть. У него губки бантиком.

– Ха-ха-ха, верное описание. Похож. – Трепалов довольно потер ладони. – Зато у него голова хорошо варит. Итак, Алешку-Колдуна ты не видел?

– Нет.

– Как ни странно, он имеет сходство со мной. – Трепалов улыбнулся. – Круглолиц, широкоплеч. Теперь слушай дальше. Питерские уркаганы задумали организовать большой шмон в Москве.

– В Москве? Шмон? – сбитый с толку, спросил Сергей.

– Вот именно. – Трепалов сел за стол.

– Зачем это им? – не понимал Сергей. – Чего им Питера мало, с какой стати ехать в Москву? Семь верст киселя хлебать.

– Ну-ну. Есть свой резон, есть. Скоро посевной период начинается, май на носу. Москвичи – большие огородники. Они семьями на выходные потянутся в деревни, на свои делянки, картошку сажать, чесночок, укропчик. Вон как потеплело, до пятнадцати градусов. Это значит, что многие квартиры опустеют, это раз. К железнодорожным кассам выстроятся очереди, это два, больше будут покупать билетов. Следовательно, третье, в железнодорожных кассах появится много денег. Как охраняются кассы, ты знаешь?

– Нет, не представляю. Но думаю, что два милиционера на весь вокзал. Хорошо если в Москве. А в пригородных кассах? Там, пожалуй, никакой охраны нет.

– Вот именно. Я тоже так думаю. А вот московские жиганы знают об этом наверняка. Они и милиционеров тоже знают. У жиганов все вокзалы Москвы на учете. Есть у них там свои осведомители среди карманников, побирушек и притвор-инвалидов. Скоро возьмутся за подмосковные. В общем, бандиты столичные, как видишь, народ очень даже шибко организованный. Они ждут посланца из Питера. Но его внешность им незнакома. Его в Москве никто не видел и никто не разговаривал с ним. Инкогнито!

– А это кто такой? – насторожился Сергей.

– Это по-латыни означает «неизвестный человек». Я тебе, бывшему студенту юрфака, дам на ночь словарик иностранных слов. Ты подучи. Теперь далее. Вполне возможно, что питерские передали московским описание внешности едущего к ним…

– Инкогнито? – неожиданно для себя вставил Сергей.

Трепалов посмотрел на него с удивлением.

– Молодец, ухватил. – Он довольно покачал головой. – Так и назовем нашу операцию «Инкогнито». Значит, московские жиганы ждут человека в коверкотовом пальто с котелком на голове, с белым шарфом и с саквояжем в левой руке. Такого нельзя не заметить. Если тебя, к примеру, одеть в коверкотовое пальто, на голову насадить котелок и шею обмотать белым шарфом, то ты станешь Артистом. Тебя вполне можно признать за посланца из Питера, верно я говорю? Ручки у тебя чистые, белые. Питер хорошо знаешь, не ошибешься. Не Боря с моря, другой Артист, но очень тоже неплох. Остается подучить тебе бандитскую феню… Я правильно говорю?

– Правильно. Так вы хотите меня…

– Ха-ха-ха, – рассмеялся Трепалов. – Да, я думал сделать тебя подсадной уткой. Была такая задумка. Схватим Артиста на вокзале, отберем у него одежду и нарядим тебя. Но потом решил нет, не годишься ты для внедрения. Тебя быстро раскусят. Нет в тебе уголовной закваски. Так что не волнуйся. – Трепалов отрицательно закрутил головой и развел руки. – Твое время придет. Пусть к нам приедет питерский посланец «Инкогнито». Настоящий. Пусть московские урки его встречают и начинают переговоры. У тебя будет другая задача. Кстати, по нашим агентурным данным встречать «Инкогнито» должен московский уголовник, который будет в темном драповом пальто, в кепке с ушками и с кожаным портфелем в правой руке. Так они узнают друг друга. Чуешь, какой интересный складывается марьяж?

– Итак, к нам едет… «Инкогнито». – Сергей отчетливо произнес понравившееся ему иностранное слово.

– Вот именно, едет не ревизор, а «Инкогнито». Но только этот разговор между нами, пока никому ни слова. Договорились? Есть у меня некоторые соображения, позднее скажу тебе о них. Мое пролетарское чутье подсказывает, что весь этот маскарад с красивыми пальто, саквояжами и портфелями, как бы вывеска, ширма. Для простофилей. Понимаешь? Зачем воровским парням из Питера и Москвы напяливать на себя шикарные шмотки? Слишком заметно. Нет ли здесь подвоха? Кто им подсказал такую идею? И для чего им делать из себя ряженых? Может быть, для нас, для легавых? Что ты скажешь на это?

– Вы думаете, они специально распускают эту басню, чтобы мы купились на нее? Поверили? А на самом деле никаких коверкотовых и драповых пальто не будет. Приедет серенький, незаметный. А мы будем ждать коверкотовое пальто? И потеряем след.

– Именно этого я и опасаюсь. Потому и вызвал тебя. Но пока наш «Инкогнито» коверкотовое пальто не снимал. Иначе я бы не стал заводить о нем разговор. Дальше узнаешь его историю. С другой стороны, нашим жиганам иногда очень хочется пофорсить, превратиться хотя бы на время в респектабельных буржуа, одеться красиво, посидеть в дорогом ресторане, пощелкать золотым портсигаром, пустить дымные колечки в зале, в общем, пустить пыль в глаза окружающим. Они подражают своим иностранным собратьям. И когда эти два «инкогнито» встретятся на Николаевском вокзале в Москве, то они либо отправятся отмечать встречу в ресторан, либо, что не исключено, сразу поедут в свою малину. Чтобы там, среди своих, в спокойной обстановке прощупать приезжего, побеседовать, выпить и закусить. Это уж, как водится. Там с питерским «Инкогнито» познакомятся московские парни.

– И тогда они начнут разрабатывать план своего налета? – не выдержал и перебил Трепалова Сергей.

– Торопишься, парень. – Трепалов сердито посмотрел на практиканта. – Это они сделают на следующее утро, когда проспятся и голова у них прояснится. Конечно, нам следовало бы узнать, что они там замышляют, на что нацеливаются, какие сроки намечают. Но пока эта тема для нас закрыта. Ни одного секретного агента среди высших блатных у нас нет. Там все свои, все уголовнички, все сидевшие. Знающие друг друга люди, матерые, отпетые рецидивисты. К ним не подберешься. – Он вздохнул. – Они обсудят планы питерского. Улавливаешь, к чему я клоню?

– Улавливаю, – закивал головой Сергей. – Значит, питерские хотят взять на себя руководство всей операцией? Отсюда представительный коверкот…

Трепалов не отвечал, а только барабанил пальцами по столу.

– Нет-нет. Тут ты ошибаешься. Переговоры начинал еще Боцман, он налаживал связи. Теперь приезжает его ученик. Уровень пониже.

– Все правильно, но раз питерские затеяли эту операцию, значит, они и будут выставлять свои требования, как руководители. Распределят все роли и доли.

– Не спеши, братишка, иначе не получишь коврижков. – Трепалов покачал головой. – Этот вопрос будет решаться не так. Думаю, что после смерти Боцмана московские не согласятся оказаться на вторых ролях. Они же дома. Они принимают гостей, они все тут знают, они хозяева. Значит, они и будут командовать. И доля у них будет больше. Скорее всего, так и произойдет. После переговоров, когда утвердят план операции и установят срок, в Москву приедут еще несколько питерских ребят. Но москвичей будет значительно больше. Они сильней. Следовательно, – Трепалов поднял вверх указательный палец правой руки, – инициатива за москвичами.

– А на какие вокзалы они нацелились? – спросил Сергей.

– Но этот вопрос не ко мне, на него ты ответишь мне сам.

– Я думаю, это Николаевский, на который прибывает поезд из Питера, Казанский и Ярославский рядом. Очень удобно. Согласны?

– Правильно, молодец, – похвалил Трепалов. – Три объекта в одном месте, это действительно удобно. И наша задача – не допустить этого масштабного ограбления. Перехватить их на подступах. Но когда они будут грабить кассы и как, мы не знаем. Думаю, что эти вопросы мы скоро выясним. К нам наверняка подключатся ребята из Московской чрезвычайной комиссии. Будут негласно там дежурить. Далее?

– Что далее? – не понял Сергей.

– Какую еще одну операцию московские бандюганы надумали проводить?

Сергей на секунду задумался.

– А вторая операция – это ограбление оставленных горожанами пустых квартир.

– Молодец, хвалю. Что из этого следует?

– Очевидно, они разобьются на две группы – одна будет пасти отъезжающих граждан, их квартиры, а вторая отправится на вокзалы и нацелится на железнодорожные кассы. Иного не дано.

– Все правильно, – улыбнулся Трепалов. – Рассуждаешь, как настоящий главарь налетчиков. Теперь ты знаешь, что такое большой шмон на практике.

– Да, задачку питерские поставили нам заковыристую, – покачал головой Сергей.

– Две задачки. Притом разные по форме, но одинаковые по содержанию. Поэтому и разговор у нас сегодня будет обстоятельный и долгий. – Трепалов вздохнул, взял карандаш и стал им что-то чертить. – А вот теперь добрались до главного. Этот «Инкогнито» уже выехал в направлении Москвы.

– Что?! Как, он уже в пути? – оторопело спросил Сергей.

– Вот именно. Иринка перед твоим приходом принесла новую телеграмму. Питерские торопятся. Двадцать третьего апреля, то есть вчера вечером «Инкогнито» отправился на Николаевский вокзал в нашем родном Питере.

– Александр Максимыч, я не очень понимаю…

– Что случилось?

– Почему в Петрограде и в Москве вокзалы называются одинаково, Николаевский. Так ведь и перепутать их можно.

– Не перепутаешь, города-то разные. Цари себя очень любили. Память о себе старались везде оставить. Потому и дорога называется Николаевская, в эпоху Николая Первого ее начали строить. Вот так. Они и здания вокзалов сделали одинаковыми. Заметил?

– Конечно.

– Но ничего, настанет время, все переименуем и переделаем. Слушай меня дальше и не перебивай. Дело серьезное, вопросы потом. Понял?

Сергей согласно кивнул головой.

– За нашим с тобой «Инкогнито» в отдалении по Невскому проспекту топал молодой сыщик по фамилии Бурмин. «Инкогнито» был, как я и говорил, в светлом коверкотовом пальто, с белым шарфом и в светлом котелке. Персона заметная. Только что трости не было. Но описание его лица сыщик не дал. Никаких особых примет. Вернее, увы, не успел. – Трепалов сделал паузу, вздохнул. – Бурмин довел своего клиента до вокзала, сдал там его другому напарнику, а сам отправился к себе на службу. Торопился написать отчет и передать его по телеграфу в Москву, еще та морока. Но до службы не дошел. И телеграмму не отправил. На обратном пути его убили. Потерял парень бдительность, расслабился. И все. Исчез наш сыщик. Наутро в Фонтанке выловили неопознанный труп молодого мужчины. В спине у него торчала финка. Ее как загнали одним ударом, так и не вынули. Дескать, вот как мы расправляемся с легавыми. Жестокие до омерзения. Неопытный человек Бурмин оказался, в чем-то прокололся. Не заметил, что у «Инкогнито» было скрытое сопровождение. Поэтому, к сожалению, у нас нет описания лица этого варяжского гостя.

За дверью слышался стук пишущей машинки и звонки каретки. Они уже свыше часа, как заседали. Сергей представил себе, как в приемной Иринка сидит на невысоком табурете, подложив на него пару толстых книг, сверху для мягкости подушечку и продолжает осваивать чужую технику, строит входящим глазки: «Трепалов занят, подождите». – «А что там у него?» – «Проводит оперативное совещание». – «А кто у него?» – «Важный человек из Петрограда».

– Устал уже? – спросил подошедший к нему Трепалов.

– Да нет вроде, – встрепенулся задумавшийся Сергей.

– Потерпи еще, нам надо обсудить все вопросы, чтобы не совершить ошибки. Это Москва, у нее свой характер, а ты в ней новичок. Поэтому слушай меня и не отвлекайся. – Трепалов хитро улыбнулся. – Иринка с машинкой и без тебя справится. Продолжим наше обсуждение. Зато второй наш агент сообразил, что упускать «коверкотовое пальто» ему никак нельзя. Слишком важная персона. И хоть его никто не уполномочивал, он ухитрился-таки без билета сесть в этот поезд. Правда, состав потом специально задержали в Обухове якобы для подцепления дополнительного вагона. Там агента сменил другой сыщик, я его знаю, это Иван Лукин, мы с ним вместе не раз брали бандитов на Николаевском. Активный парнишка. Далее, где-то в районе Твери этот «Инкогнито», Артист или Колдун, заметил наблюдение со стороны Лукина. Опять промах. Чем Лукин выдал себя, не знаю, но предполагаю, что «Инкогнито» решил от него оторваться. Взял саквояж и ушел в другой вагон. Лукин пробрался и туда. Тот в следующий. Так они чуть не весь состав пробежали. А вагоны набиты доверху. Представляешь? Едут торгаши, мешочники. Шум, гам, люди спать собираются, а тут один за другим шастают какие-то. В последнем вагоне «Инкогнито», видя, что деваться ему некуда, не выдержал и бросился на преследователя. У них завязалась драка. Лукин одолел «Инкогнито». Захватил саквояж и потащил его к проводникам, чтобы те помогли связать бандита. Но «Инкогнито» удалось вырваться. Он в тамбуре вырвал свой саквояж и выпрыгнул из вагона, поезд шел не очень быстро. Лукин дернул шнур «стоп», который тянется к локомотиву, сам прыгнул следом и повредил ногу. Поезд остановился. Кондукторы побежали вдоль вагонов, выяснять причину. Куда делся «Инкогнито», неизвестно. Лукин остался в Твери, лежит в медсанчасти. Оттуда он послал нам телеграмму, кратко рассказал о своих злоключениях. Обещал, что через два-три дня встанет на ноги. Но впопыхах забыл-таки, негодник, дать описание внешности этого «Инкогнито».

Обидно. Этому питерскому посланцу надо, обязательно надо в эти дни приехать в Москву. Я уверен, что «Инкогнито», убедившись, что противник повержен, слежки за ним нет, сел в тот же остановленный поезд. Не возвращаться же ему в Питер?

– То есть как это? А чего ему спешить? – не удержался от вопроса Сергей.

– Он спешит потому, что московские бандюганы его ждут. У них нет телеграфа, как у нас, но есть железная договоренность – деловая встреча была заранее назначена на двадцать пятое апреля. – Трепалов рубанул ладонью воздух. – Эти данные я получил от МЧК. Там тоже следят за главарями. Они же мне сообщили, что московский налетчик-связной Гришка-Отрыжка, которого они пасут уже две недели, совершил вчера визит на Николаевский вокзал. Осмотрел там зал, кассы, прогулялся по деревянным перронам. В общем, произвел рекогносцировку местности. Показался своим вокзальным жиганом: дескать, смотрите, я свой, проверяю. Потом его заметили на Сухаревском рынке, он купил там себе драповое пальто, кепку с ушками и кожаный портфель. Но эти вещи надевать не стал, отдал своему сопровождающему.

– Это кому же?

– Есть у него один, по прозвищу Божок. Босоногое отродье. Бывший монах Смоленского монастыря. Обокрал ризницу и бежал. Скрывался в разных городах, пока не оказался в Москве. Человек мстительный, злобный. У него только руки и ноги работают, а голова так, для обнаружения опасности и выполнения приказа своего главного. Приклеился он к Гришке-Отрыжке, стал его денщиком. Итак, Отрыжка имеет теперь респектабельный вид под стать питерскому «Инкогнито». Улавливаешь ситуацию? Два респектабельных буржуа встречаются на вокзале… Но это не вся гопкомпания. Есть данные, что активизировались уголовники другого известного бандюгана Гришки-Адвоката. Эти собираются совершить налет на вещевой склад одной артели. Для этой цели хотят использовать «мотор», чтобы побольше увезти. Своего «мотора» у них, понятное дело, нет, поэтому они либо украдут его, либо отберут на время у какого-нибудь нэпмена. Не исключается возможность, что они пойдут на переговоры с Сабаном.

– А почему не с Яшкой-Кошельком? – не выдержал и вставил свой вопрос Сергей.

– Не думаю, что они этого захотят. У Яньки специализация другая. Не любит он большие организации, зачем ему питерские, лишние хлопоты. Ему бы ограбить буржуя и погулять. Форс любит он, а Сабан и его помощники покруче норовом, их не остановят трудности. Они пострашней парней Кошелькова. Потом не забывай, все они завидуют друг другу, потому хвастают своими подвигами, принижают другого. Так авторитет завоевывают. У Сабана злобы много, как ни у кого другого, тем-то он и опасен. Его парни по его указу, как саранча, могут налететь на железнодорожную кассу, порежут там всех – сторожа, кассиршу, – возьмут деньги и помчатся на другую кассу. Могут и третью захватить. Вот это по-ихнему и называется организовать большой шмон в Москве. Так что, деньки наступают жаркие, сюрпризы начнутся неслабые. Придется всех сотрудников поставить на ноги. Вернемся к нашему «Инкогнито». Если он будет встречаться… – Трепалов сделал паузу.

– С Гришкой-Отрыжкой, – снова не выдержал Сергей. – Этот блатняга под стать Колдуну и возрастом и опытом.

– Ты прав, Будилин. Это первый вариант. Но все может измениться. Московские блатняки народ хитромудрый, намечают место встречи в одном месте и не приходят. Проверяют, не появятся ли поблизости ищейки, легавые. Дают описание одной экипировки, надевают другую. Имеют запасной третий вариант, то есть все делают наоборот. Так что эти коверкотовые пальто и черный драп актуальны для Питера, в Москве у них экипировка может поменяться. Какая? Не знаю. Может быть, такая, как ты сказал, серенькая и незаметная. Но пока мы будем исходить из имеющихся у нас данных. Итак, «Инкогнито» встречается с Отрыжкой…

– Поэтому нам надо знать их обоих в лицо, – вставил свою фрау Сергей.

Трепалов ничего не ответил, взял со стола папку, раскрыл ее. Наморщил лоб.

– Да, вот еще одна секретная телеграмма. Здесь всего две строчки: «Приезжего из Петрограда будут встречать на Николаевском вокзале в Москве. Готовится Гришка-Отрыжка. Проследить за обоими. Установить их дальнейшее местонахождение. Не задерживать, собрать максимум данных о планах банды. Категорически не допустить ограбления касс и пустых квартир граждан. По возможности разом захватить всех главарей. Подпись Петренко». Ты знаешь, кто такой Петренко?

– Нет.

– Это плохо. Высоких начальников надо знать. Петренко Герасима Никодимыча недавно назначили главой Московской чрезвычайной комиссии. Он с нами дружить хочет. Говорит, что мы должны помогать друг другу. Правильно говорит?

– Правильно, – утвердительно кивнул Сергей.

– Вот об этом же говорит и наш Феликс Эдмундович Дзержинский, председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии – помогать друг другу в большом и малом. – Трепалов встал из-за стола и подошел к висевшему на стене портрету. – Вот он наш несгибаемый человек, которого мы называем железный Феликс. На него надо равняться. Согласен со мной?

Сергей только молча кивнул головой.

– Петренко прислал нам телеграмму, считай это приказ. Что скажешь? Выполнять его надо?

– Хорошенький приказ! А людей он нам добавит?

– Всему свое время, практикант. Пока будем обходиться имеющимися у нас силами. Будем выполнять приказ вышестоящей организации. К этому нас призывает высшее руководство. Без дисциплины и подчинения не многого мы добьемся.

– А от Лукина новых сообщений нет? – Сергей решил отвлечь Трепалова от грустных мыслей.

– Нет, ничего нет. – Трепалов замотал головой и сел на место.

– А пароль бандюганов известен? – спросил Сергей с сомнением в голосе.

– Что же, мыслишь ты в верном направлении, – потер подбородок ладонью Трепалов. – Пароль у них должен быть. Но раз мы не идем на встречу, то нам он, как ты понимаешь, не нужен. Нам нужно пройти за ними в то место, где у них начнется деловой разговор. И желательно подслушать… – Трепалов вздохнул, встал, подошел к окну. Поискал глазами дворника, его не было. Он вернулся к столу. – Так ты догадался, с какой целью я вызвал тебя к себе и все это рассказываю?

– Вы хотите сказать, что я буду участвовать в этой операции?

– Конечно. Ты что, не согласен?

– О чем речь, Александр Максимович, – дернул Сергей плечами. – Я давно мечтаю приобщиться к большому делу. – Он поднялся с дивана.

– Вот и хорошо, парень, садись. Я очень надеюсь на тебя. Хотел провести общее совещание с нашими коллегами из отдела по борьбе с бандитизмом.

– С Феленком, Дегуней, Петровым, – вставил Сергей.

– Да-да, с ними и с тобой. Но обстоятельства складываются так, что я проинструктирую всех отдельно. Ты встретишься с ними только на вокзале. Поэтому будь сейчас внимателен. Запоминай. Если надо, записывай. Инструктаж, предупреждаю, будет долгий. Я тебя не отпущу, пока не буду уверен, что ты прочно все усвоил и не допустишь ошибки. Поэтому сейчас можешь задавать вопросы, не стесняйся. По расписанию поезд из Петрограда в Москву должен был прибыть сегодня в двенадцать часов, то есть в полдень. Сейчас половина десятого. Однако с учетом непредвиденной остановки в Обухово, Твери и по ряду других причин, как сообщили мне с вокзала, поезд задерживается. На пять часов. Это нам на руку. И я решил, что заранее, еще до прибытия поезда, отправлю на Николаевский трех человек. Там будут дежурить Петров, Дегуня и Филонов, он старший. Роли у них распределены – они будут изображать из себя встречающих. Петров и Дегуня на перроне, а Филенок, самый опытный, в центральном зале. Он видел Гришку-Отрыжку не на фотографии, а в живую. Узнает его и без драпового пальто. Так что, если на вокзале появится Гришка-Отрыжка, то он подведет нас к «Инкогнито».

– А если случится так, что солнышко пригреет и наш «Инкогнито» и Отрыжка снимут свои барские одеяния, наклеят себе на физиономию усы, бороды… Преобразятся? Что тогда? Такой вариант не предусмотрен?

– Хорош, Будилин, не строй из себя Артиста, не надо мне театральных постановок. Не добавляй головной боли. – Трепалов стукнул ладонью по столу. – Я высказал тебе свои соображения. И уже сказал, что очень похоже, что вся эта информация о фартовой одежде – коверкотовое пальто, белые шарфы, запущена для отвода наших глаз. Поэтому не тумань мне мозги. Отсюда начинается твоя роль, практикант! Включай свою голову! Если окажется, что «Инкогнито» – это знакомый тебе Артист, он же Боря с моря, то ты сумеешь распознать его?

– Да! Конечно. Можете быть спокойны.

– Хорошо. Но если приедет Колдун?

– Едва ли.

Трепалов недовольно сморщился, почесал в затылке.

– Вот это плохо. Повторяю, у Колдуна есть некоторое сходство со мной. Дегуня видел его фотографии. Он будет с Петровым стоять у паровоза и смотреть на прибывших. Он пойдет за питерским. Твое место на площади перед входом в вокзал. Помни, Колдун по виду крепкий крестьянский парень, а Артиста ты видел, интеллигентная штучка, играл когда-то в Александрийском театре, пока не сошел на скользкую дорожку. Кстати, он был знаком с Мамонтом Дальским.

– Еще один главарь? – усмехнулся Сергей.

– Да ты что, упаси Боже! – замахал руками Трепалов. – Это был большой актер. Лучший исполнитель роли Чацкого. Я не раз смотрел спектакли с его участием. Но потом Дальский увлекся картами. Они его и сгубили, он сблизился с уголовниками, переехал в Москву, познакомился с Сабаном.

– С главарем банды?! – воскликнул Сергей и даже привскочил с дивана. – С ума сойти!

– К сожалению, нашел себе самого известного человека в Москве… – Трепалов покачал головой. – Стал с ним ходить по ресторанам, по девочкам. Так что держись от карт подальше. Понял?

– Понял, Александр Максимович.

– Это не все. Значит так, примерно через пять часов ты отправишься на Николаевский вокзал. Осмотрись там. В зале к тебе подойдет Артем Филонов. Он доложит обстановку. Прогуляетесь вместе. Только поаккуратнее. Помните, вокруг шныряют разные типы, есть и такие, которые следят за мусорами. Вы в простой гражданской одежде, пристройтесь где-нибудь в сторонке у подоконника. Филенок взял с собой кусок сала, он порежет. Возьми ты в столовой хлеба. Положи в холщовую торбу. Подкрепитесь. Филенок расскажет, что делать дальше. Но вы не увлекайтесь салом. Следите за публикой. На перроне среди встречающих, значит, остаются Деготь и Петров. Первым за приезжим отправится Филенок, ты второй, его сменишь. Короче, на месте вы договоритесь, как лучше организовать наблюдение, кто первый, кто второй. Надо довести этого «Инкогнито» до места. Деготь и Петров могут подключиться к вашей связке, будут третьими и четвертыми. Согласен?

– Согласен, Александр Максимович. А если Гришка-Отрыжка прибудет на вокзал не один? Если на своей пролетке? Он подведет к ней своего гостя, сядут оба – и все, след обоих простыл. Как нам быть, брать извозчика тоже?

– Еще незадача, – снова почесал затылок Трепалов. – Вот тебе мой кошелек, в нем мелочь и бумажные деньги. В основном «керенки». Есть несколько серебряных полтинников. Их желательно оставить. А «керенки» трать. Особенно не торгуйся, главное, не упусти объекты слежки. Но и не разбрасывайся деньгами, только в случае крайней необходимости. Усек? Деньги казенные, потом отчитаешься.

– Усек. Но если я сяду в тарантас. Как быть с Филенком и другими парнями?

– О них не беспокойся. Они найдут выход. Им помогут. Может быть, мы сумеем «мотор» подогнать к Николаевскому вокзалу. Они в него сядут. Проедутся за вашими пролетками. Потом парни соскочат. «Мотор» вернется сюда на Гнездниковский. Парни знают, что делать им дальше. Кажется, все. Я ведь неслучайно включаю тебя в эту операцию. Она на первый взгляд не сложная, но в реальности могут появиться разные препятствия. Главное, не теряй присутствия духа. Время твоей учебы, Будилин, подходит к концу. – Он вздохнул. – Через три месяца экзамен в московском управлении. Спрашивать будут не только теорию, но захотят познакомиться с твоей практической деятельностью. Я обещал твоему отцу, что буду опекать тебя. Жаль, что нет его с нами. Он был настоящим сыщиком, крепкий, честный, и голова у него хорошо соображала. Мы с ним немало бандитов переловили. Но самого не уберегли. В этом есть и моя вина. – Тепалов вздохнул, помолчал, а потом продолжил: – Ты, Серега, будь похож на своего отца. Только не злоупотребляй моим доверием. Ты неплохо проявил себя в Питере, постарайся проявить себя с лучшей стороны теперь в Москве. Действуй на вокзале по обстановке. Но возвращайтесь все живыми и невредимыми. Это приказ!

Их разговор прервал телефонный звонок. Трепалов снял трубку.

– Да, я Трепалов, слушаю. С кем соединят? Хорошо. Кто говорит? Понял, что Герасим Никодимыч. Здравствуйте.

Некоторое время Трепалов молчал, что-то записывал, кивал головой и повторял, – все понял, Герасим Никодимыч. Сделаем, наметили уже план, все обсудили. Да, ребята готовы. Спасибо.

Он положил трубку.

– Из МЧК Петренко. Интересуется сегодняшней встречей на вокзале. Они готовы оказать помощь. Но пока мы справимся своими силами. Правильно я говорю? – Он нахмурил брови и уставился на Сергея.

– Справимся, Александр Максимович, – бодро заверил его Сергей.

– Это хорошо. У наших чекистов появилась еще одна секретная информация. Двигай к моему столу, слушай, запоминай и никому ни слова. – Трепалов стал смотреть свои записи.

– Оказывается, этот питерский «Инкогнито» везет план нападения на московские железнодорожные кассы. Значит, питерские займутся этим налетом, а московские – ограблением пустых квартир. Теперь ты понимаешь, какие нам предстоят майские праздники? Петренко сообщил также, что какие-то питерские бандюганы уже приезжали в Москву. Их зафиксировали. Пять человек. Но они, похоже, не от Боцмана. Втихаря от московских, сами осмотрели железнодорожные кассы, установили, что охраняются те из рук вон плохо. Но питерские, понятно, одни не справятся. Город они знают слабо, путей отхода нет, жилья тоже. Короче, ребята Петренко их всех тихо взяли. Допрашивали. Парни рассказали, на какие кассы они нацелились. Ничего про планы Боцмана они не знали. Так что видишь, к московским денежным кассам потянулись питерские ручки. Одни ручки уже укоротили.

Трепалов вышел из-за стола, прошелся взад-вперед.

– Но есть вопрос, который мы с тобой не обсуждали. А Петренко его задал. Если наш «Инкогнито» встретится с Гришкой-Отрыжкой, то к кому тот его повезет? В Москве много банд. С кем из главарей намерен питерский приезжий вести переговоры? С Кошельком, Сабаном, Адвокатом, Айдати или с Толяном Ломом? Ты читал отчеты наших агентов?

– Нет.

– Вот тебе на! – Трепалов резко повернулся и с возмущением взглянул на Сергея. – Это плохо, Сергей Антонович. Делаю тебе замечание. Возьми, пожалуйста, мои ключи, там есть от секретки и немедленно отправляйся туда. Почитай последние отчеты, изучи карту Москвы, особенно в районе Николаевского вокзала, Каланчевской площади, обрати внимание на ближние улицы. Посмотри еще район Сокольники, Хамовники, там полно всяких малин, блатхат. Старайся все запомнить. Только в крайнем случае запиши. Янька Кошелек выбрал для себя Сокольники, а вот Сабана чаще видели в Хамовниках, там, говорят, у него появилась новая зазноба. Он у нее иногда ночует. Но свои налеты с подельниками совершает исключительно в центре. Кстати, скажи Иринке, чтобы она вызвала мне Филонова, Петрова, Дегуню, эксперта-криминалиста Вадима Акимова и фотографа Егора Белова с его альбомами. Я расскажу им о предстоящем задании. Через два часа жду тебя, Будилин, с докладом.

Сергей рассматривал в секретке разложенную на столе большую карту Москвы. Она была старая, дореволюционная, осталась от прежнего режима. В углу надпись, как на снятой вывеске, – «Московская сыскная полиция» и рядом царский гербовый двуглавый орел. «Строго секретно! Карту из помещения не выносить, не копировать, о ней никому не рассказывать!»

К карте была прикреплена полустершаяся информационная страничка. Сергей едва разобрал витиеватые строчки, написанные черной тушью. Но все же дочитал до конца. И узнал, что эту карту изготовили по приказу самого Аркадия Францевича Кошко, начальника Московской сыскной полиции, который позднее заведовал всем уголовным сыском Российской империи. С его именем было связано раскрытие наиболее нашумевших уголовных дел в Москве и всей России. За активную и полезную работу по очищению российского общества от преступников разных мастей он получил звание генерала, его милостиво пригласили в Зимний дворец, где император Николай II вручил генералу именные золотые часы. Кошко обещал и в дальнейшем также служить верой и правдой Царю и Отечеству.

Но, как рассказывал старожил завхоз Касьянов, после Октябрьской революции генерал Кошко, спасаясь от ареста, вынужден был с семьей бежать за границу. Работать при большевиках он не согласился – они разорили его имение. Правда, следует отдать должное деятельности Кошко – он многого добился в борьбе против преступности – при нем впервые в России была создана картотека уголовных личностей всей Москвы. В нее заносились фотографии, дактилоскопические данные, особые приметы криминальных типов: рост, вес, цвет глаз, наколки, шрамы. С помощью этой картотеки в Москве быстро навели порядок, многих главарей банд сослали, остальные приутихли и разъехались по другим городам. При нем активизировались агенты, которых внедряли в различные воровские группировки. В 1913 году в Швейцарии на проходившем там Международном съезде криминалистов по раскрываемости преступлений русская сыскная полиция, возглавляемая Кошко, была признана лучшей в мире.

Всю эту работу испортил новый глава Временного правительства Александр Керенский, когда в марте 1917 года объявил о всеобщей амнистии заключенных. Наивный, думал совершить доброе дело? По его словам, в условиях всеобщей демократизации России бывшие заключенные должны быть вместе с народом, они найдут свое место под солнцем, перевоспитаются, займутся честным трудом. Сказано – сделано. Из тюрем на свободу были выпущены казнокрады, грабители, насильники, убийцы, практически весь преступный мир России, свыше 90 тысяч человек. Куда они пошли, в народ? Нет. Они разбежались. Разъехались по всем уголкам России и занялись привычным ремеслом. Большинство осело в Петрограде, Москве. Образовались банды. И началась настоящая грабительская, насильственная вакханалия. Этих выпущенных распоясавшихся амнистированных фармазонов назвали «птенцы» Керенского.

Было чему удивиться. Задумывался ли о последствиях такой «демократизации» русского общества Керенский? Отдавал себе отчет о последствиях? Не все в порядке было, видимо, у него с головой. С этим наследием старого режима пришлось заниматься новой власти. От удивления Сергею оставалось только почесать свой затылок. Царские прислужники, оказалось, были гораздо лучше «временщиков». Успешно ловили преступников, сажали их в тюрьмы. Жаль, что такие специалисты, как Кошко, не захотели сотрудничать с новой властью. Зачем сбежал? И все потерял. Сергей вздохнул. Подробная карта Кошко не могла не вызвать уважения к ее создателям. Перед глазами Сергея, как на экране кинематографа, четко вырисовывались окраинные районы с условными обозначениями – скоплениями двух-трехэтажных домов с лабиринтом проходных дворов. Сергей по себе знал, что эти проходные дворы были сущей бедой для милиционеров – в них легко можно было запутаться. А проживавшие в этом окраинном лабиринте бандиты чувствовали себя вольготно – все подворотни знали. К тому же многие местные поддерживали их, давали приют, прятали награбленное, за что получали свои вознаграждения.

Светлыми стрелками на карте были показаны улицы, на которых имелось освещение, а темными, на которых его не было. Таких оказалось большинство. На окраинах города проступали серые и темные заштриховки – места возможного расселения уголовных элементов. Красными крестиками отмечались полицейские участки, которые возглавляли приставы. Их было ровно сорок. Синие крестики – это арестные дома.

Секретную карту обнаружил на чердаке завхоз, когда убирал вывеску. Принес ее Трепалову. Начальник сразу оценил ценность документа, выразил завхозу благодарность и велел отнести карту в секретку. Под замок. Разрешил с ней знакомиться только в целях подготовки сотрудников к операциям. Беречь как зеницу ока. В общем, хоть и царская, хоть и старорежимная, но очень даже полезная. И еще Трепалов предложил вносить в нее новые данные, в том числе переименованные улицы, площади, чтобы карта по-прежнему оставалась рабочей.

Сергей взял лупу, отыскал зеленые бульвары. Ему хотелось определить ближайший маршрут движения к Николаевскому вокзалу. Значит, топать ему придется по бульварам к Мясницкой. Можно на трамвае, но это опять висеть на подножке. Нет. Пешком надежнее. От Мясницкой проще всего спуститься к Каланчевке. Там и Николаевский. От карты его отвлекло надоедливое жужжание. В оконное стекло билась крупная зеленая муха. На улице конец апреля, пригревает солнышко, вот она и проснулась. Ищет щель, хочет выбраться из секретки. На свежий воздух просится. Так и преступники, подумал он, как мухи, с началом весны начинают оживать, выползают из подполья, ищут богатые объекты, где можно поживиться чужим добром.

Он подошел к зарешеченному окну, открыл форточку. Муха улетела. На другой стороне улицы медленно прохаживался бородатый дворник в высоком картузе. Длинной метлой он аккуратно сметал незаметный мусор в железный совок. Чистюля нашелся, подумал Сергей, что он там пыль собирает, что ли? Неожиданно дворник поднял голову, и они встретились глазами. Вот пялится в чужие окна. Знает ведь, что здесь работают милиционеры. А может, не знает, вывески-то нет. А часовой для чего? Почти каждый день здесь дворник крутится. Чего ему надо? Выйти, шугануть? Или забрать в камеру и допросить, почему уставился в окна закрытого служебного учреждения? Сергей закрыл форточку, задернул штору и сел за стол.

В этот момент он услышал какой-то подозрительный шорох, раздававшийся сверху. Потолок? Штукатурка сыплется? Пришлось поднять голову. Прислушался. Все вроде тихо. Ничего с потолка не сыпалось. Но едва он склонился над картой и принялся ее разглядывать, как снова послышался едва различимый скрип, словно наверху кто-то осторожно ходил. Один шаг, другой, третий… Вот еще напасть, подумал Сергей, наверху чердак, туда отнесли всякое старье, оставшееся от бывших царских полицейских. Остатки сломанной мебели, груда ненужного барахла. Кто-то туда пробрался? С какой целью? Странно. В этом момент на потолке, что-то грохнуло. И все смолкло. Упало чье-то тело? И потом опять этот подозрительный скрип. Воображение Сергея разыгралось.

Некоторое время он сидел в полной неподвижности. Перед глазами рисовались разные картины. Он не знал, что предпринять – доложить Трепалову или самому пройти на чердак и посмотреть, кто там наверху возится над потолком секретки, к тому же падает. Может, это завхоз Касьянов, старожил московской уголовки, который работал еще при Кошко, наводит наверху свой порядок. Этот старорежимный субъект всюду сует свой нос, то ему спуститься в подвал надо, то залезть на чердак. Сергей вытащил из кармана полученные от Трепалова ключи, отыскал в связке один, изогнутый как крючок. Кажется, этот. Идти по пустякам к Трепалову не стоит, ему хватает забот. Некоторое время Сергей прислушивался, но подозрительные звуки больше не раздавались.

Честно говоря, ему просто надоело сидеть над картой. Устал от неподвижности. Хотелось размяться, вот и нашел повод. И дальше действовал по привычке – проверил свой нож, проверенная финочка в кожаном футлярчике, которую прикрепил справа к ремню брюк, сложил карту, запер секретку и неторопливо прошелся по коридору к повороту, за которым скрывалась лестница, ведшая на чердак. Слава богу, никого не встретил. Он стал неторопливо подниматься по нехоженым ступенькам, их всего десять. Дверь на чердак оказалась закрыта. Он подергал ее – она не поддавалась. Что за ерунда, ведь кто-то же вышагивал над головой у него? Он слышал скрип, это были осторожные шаги и потом падение тела. Свой или чужой? Чего его туда занесло? Сергей несколько секунд прислушивался, потом вставил ключ и постарался бесшумно повернуть его. Но ключ застрял, и дверь не открывалась! Ее заперли изнутри! Вот это номер. Он пытался вытащить ключ, тот не проворачивался и не шевелился вообще. Сергей начал осторожно дергать дверь, туда-сюда. Никакого движения. Устав от борьбы с замком, он тонким концом своей финочки сумел наконец провернуть злосчастный ключ и вытащил его. Может быть, не тот вставил? Нашел в связке еще один, похожий, расплющенный и изогнутый на конце, как гвоздь. Вставил его. Ключ повернулся, дверь открылась.

Он глубоко вздохнул. Борьба с ветряными мельницами кончилась, удовлетворенно произнес он про себя. Впереди была сплошная темень. Идти туда одному, не слишком ли большой риск? Но отступать не в его правилах. На всякий случай он покрепче зажал финку в кулаке и шагнул в темноту.

Его глаза не сразу стали различать стены, опорные столбы, перекрытия. Пахло пылью, затхлостью, кошками. В носу защипало. Как бы не чихнуть. Он набрал в грудь побольше воздуха, задержал его, стал медленно выпускать и сделал вперед один шаг, следом другой, третий. Своих шагов не слышал. Под ногами была какая-то древесная труха. Сквозь щели в слуховых окнах проникали тонкие полоски света. Теперь можно было ориентироваться. Слева свалены разбитые столы, кресла, справа какие-то продавленные матрасы. Вот под его ногами появились доски, и они тотчас заскрипели. Черт знает что?! Он остановился. Сердце стучало в груди, словно хотело выскочить. Внезапно он услышал похожее легкое поскрипывание рассохшегося дерева, которое раздавалось где-то справа. В этом не было никаких сомнений. Едва он начинал двигаться, как где-то сбоку возникал скрип. Доски откликались? Непонятно. Впечатление создавалось такое, что кто-то двигался вместе с ним. Но он никого не замечал. И вдруг раздался, какой-то шорох, за ним послышалась возня и раздался кошачий визг.

Ему захотелось запустить какой-нибудь палкой в этот клубок напугавших его тварей. Вот ты дрянь какая, подумал Сергей, кошки тут прижились. Еще несколько шагов. Теперь уже в полной тишине. Он перевел дух. Вот и печная труба, она же дымоход. Дотронулся до нее рукой. Теплая, значит, внизу затопили. Готовят обед. Под дымоходом на первом этаже находилась кухня. Еще несколько шагов. Кажется, он вступил на потолок кабинета «братьев-сыскарей». Интересно, они внизу слышат эти шаги? По его лицу покатился пот, он старался не шуметь, даже платок не вытаскивал. Только сейчас почувствовал, какая духота и жара на чердаке. Дальше начинался потолок секретки. Сколько шагов ему еще сделать? И тут произошло то, чего он никак не ожидал. Он споткнулся и чуть не упал. Левой рукой ухватился за перекрытие. Еле удержался. Потом невольно наклонился. У его ног лежало тело. Это был незнакомый ему мужчина. Сергею послышался как будто стон. Он наклонился над ним, тронул за плечо. Человек не шевелился. Мертвый? Застыл? Его лица совершенно было не видно.

– Кто вы? – негромко спросил он.

В ответ молчание.

– Кто вы, отвечайте? – громче произнес он и на всякий случай выставил руку с финкой.

Тишина. Сергей распрямился и в этот момент заметил недалеко от себя какую-то фигуру. Она была неподвижной. Он вздрогнул от неожиданности, сделал шаг к ней, приготовил финку для удара и… И остановился. Ему показалось, что это… Он выдохнул воздух. Это был манекен. Он вспомнил, что завхоз Касьянов завозил со швейной фабрики соломенные чучела, манекены, чтобы на них, как он объяснил, примерять новую форму для милиционеров. И складировал все на чердак.

Тьфу ты, пропасть, выругался Сергей, вначале кошки, потом манекены его напугали. Один из них упал. Могли кошки его сбить с ног, подставка под ними тоненькая. Но почему скрипели доски? Рассохлись до такой степени, что от любого толчка сами стали поскрипывать? Манекены на них надавили? Или все же кто-то ходил по чердаку. Но спрятался. Или это в темноте все ему показалось? Сергей снова вздохнул, хотел было повернуть назад, но под ногами у него заскрипело снова. Он наклонился и поднял буравчик. Длинный. Такими можно было вгрызаться в дерево, делать отверстия в стенах. И в потолке. Откуда он здесь? Сергей пошарил по полу рукой и нашел небольшую пилку с ручкой. Это еще что такое? Он слегка тронул ногой лежавший манекен, повалил его набок, в его нутре раздались какие-то глухие звуки. У Сергея по коже пробежали мурашки. Он осмелел, наклонился и сунул руку в туловище манекена. Нащупал какой-то железный крюк и вытащил его. Это была настоящая бандитская фомка. Ломик. Таким легко взламывать деревянные двери. За ним вытащил небольшой топорик. Вот это да?! Итак, он нашел буравчик, пилку, фомку и топорик – полный набор для взлома. Значит, кто-то сделал в манекене тайник. В каждом? Сколько их на чердаке? Пять, кажется. Один из них, наполненный этим инструментарием, то ли «устал» стоять, потерял равновесие и опрокинулся, то ли кошки сбили его с ног. Ну и находка. Кто их туда засунул? Уж ни завхоз ли Касьянов? Превратил манекены в хранилище инструментов взломщика. Буравчик мощный. Таким действительно можно просверлить отверстие в деревянном потолке и вести наблюдение, а ночью пилкой выпилить доски в секретке, здание охранялось ведь только снаружи. В общем, было над чем задуматься. Надо будет об этой находке доложить Трепалову.

С чердака Сергей спускался тихо. Не хотел, чтобы его увидели. Если заметят, начнут спрашивать, что делал на чердаке, с манекенами обнимался? Поднимут на смех. Уж Филенок поиздевался бы над его приключением. А Сергею было не до смеха. Идти сразу к Трепалову или позже? А чего спешить? Манекены не сбегут. Потерпят. Вот позже, когда вернется с вокзала, когда установят местонахождение Сабана…

Никто не заметил, когда он вернулся в секретку. Теперь надо было стряхнуть с себя пыль, привести одежду в порядок. Он сел к столу, снова развернул карту. Достал папки с донесениями агентов. Теперь требовалось осваивать материал. Трепалов, наверняка, начнет с вопроса, куда московские жиганы поведут питерского гостя. Что ему отвечать? От Каланчевки есть три дороги – одна в Сокольники, где обитает небольшая банда Айдати, главаря, не очень-то способного на масштабные дела. Зачем Айдати питерский «Инкогнито»? Никакой связи у него с ним не было. Вычеркиваем Айдати. Есть направление в район Разгуляя. Но это место для приезжего едва ли подойдет, не тот масштаб, там полно разных питейных заведений, но все невысокого уровня. Третье – Сухаревский рынок на Садовой – раздолье для воров, менял, попрошаек и всякого прочего сброда, это тоже не место для человека в коверкотовом пальто. Рынок отпадает. Сам Трепалов намекнул, что питерского поведут, скорее всего, в центр. Кто правит бал в центре? Сабан. Ему нет равных, все остальные главари его боятся. Где Сабан любит бывать? В центральных ресторанах. Чаще всего в «Славянском базаре». Вот, пожалуй, ответ на вопрос, куда московские поведут питерского «Инкогнито». И там, возможно, состоится встреча с Сабаном. Сергей отодвинул карту в сторону.

Раскрыл одну папку, потом встал и посмотрел в окно. Дворника на улице не было. Смылся, почувствовал опасность. Не забыть рассказать Трепалову о дворнике, о манекенах и скрытых в них инструментах для взлома.

В первой папке был отчет Филонова. Что в нем интересного? Как выследили и взяли вора Жорку? Подумаешь, мелкий воришка украл у бабушки Матрены, с которой выпивал, серебряные ложки. Бабка подняла крик. Соседи рассказали прибывшим сыщикам, как происходило дело, и подвыпившего вора, жившего этажом ниже, застали за рассматриванием этих самых украденных ложек. Но вот отчет агента Вадима Акимова. Совсем другое дело. Этот обстоятельно сообщал куда более важные сведения. В его папке была план-карта района Хамовники. Акимов приводил агентурные данные о личности и поведении Сабана. Сергей углубился в чтение. Сообщаемые факты могли оказаться полезными человеку, который хотел принять участие в операции по захвату главаря. Сергей готовил себя к слежке, к стрельбе, к физическим действиям, может быть, даже к драке. Ему хотелось доказать московским, что питерскому практиканту многое под силу. Он накопил опыт розыскной работы в Петрограде, ходил на пробные слежки в разные окраинные районы города и получил от Трепалова неплохие отметки. Теперь предстоит испытание в боевом задании. Значит, в кармане пиджака у него появится наган, справа на брючном ремне прикреплена финка в футляре, а слева он через плечо накинет ремень с прикрепленной к нему немецкой плоской фляжкой с чаем. Да, не забыть взять хлеб из кухни.

Сергей хорошо помнил, как сразу после приезда в новую столицу на одном совещании московские следователи предложили внедрить его, практиканта, в банду Сабана. На первый взгляд, всем казалось, что кандидатура Будилина самая подходящая. Молодой, энергичный, крепкий. В Москве его никто не знал. Так что скрываться было не от кого, можно сочинить любую легенду. Оставалось подучить воровской жаргон, усвоить поведенческие особенности московских жиганов, запомнить свою легенду, переодеться в потертое платье и наладить связи с попрошайками, карманниками. От них к настоящим жиганам. Но как проникнуть к главарям? Они чужих к себе не пускают. Нужно заслужить доверие низов, нужны доказательства участия в каком-нибудь воровском деле или, не дай бог, «мокром». Это значит Сергею надо по приказу жиганов убить человека, чтобы доказать свою преданность бандитскому миру?

Нет, так дело не пойдет, качал головой Трепалов. Он был против назначения Будилина в агента внедрения. Не его роль. Конечно, милиционеры должны выявить местожительство Сабана, определить его ближайшее окружение, но сделать это следует тонко, без расхода особых сил и уж, конечно, без потерь молодых сотрудников. А Будилин еще не москвич, плохо ориентируется в новой среде. Ему надо сперва внимательно осмотреть районы, завести на местах своих людей. То есть сблизиться с воровским миром не непосредственно, а опосредованно! На этом совещание закончилось, а Трепалов дал ему почитать специальную книжечку с синей печаткой «служебное» – «Москва воровская». Эта книжечка, как и карта, остались в наследство от буржуазной власти.

Сергей внимательно изучал эту брошюрку, запоминал районы и названия банд, обитавших в них, усваивал повадки главарей и феню. Периодически Трепалов приглашал его на допросы известных бандитов. Сергей слушал задаваемые вопросы и ответы, усваивал манеру поведения молодых блатняков, отсидевших уголовников.

Он закрыл папку и снова придвинул к себе карту. Его взгляд остановился на районе Хамовники. Жаль, что раньше не видел он этой карты. Она бы ему помогла. Вот Кадашевская слобода, вот старая гауптвахта. Знакомые места. Сергей задумался.

Неделю назад, решив, что достаточно ему всех этих теоретических криминальных премудростей, Сергей в один прекрасный вечер после работы отправился в Хамовники. Захотел на свой страх и риск испытать себя на практике – побродить по злачным местам. Почему туда? По словам Трепалова, у Сабана в Хамовниках появилась новая зазноба. Хорошенькая молодая женщина, жившая где-то недалеко от Хамовнического вала. Главарь часто ночевал у нее. Вот и завертелась у Сергея мысль после работы вечерком погулять по улицам Хамовников. Посмотреть публику, а главное, взглянуть на жилые дома, на предмет съема комнаты или угла. Может быть, удастся связаться с кем из местных. Трепалов не раз говорил, что надо заводить контакты на окраинах, надо иметь там своих людей, осведомителей, которые за небольшую мзду сообщали бы нужные данные. Без такой информации не сумеем мы переловить бандитов.

Сергей прошелся мимо стен Новодевичьего монастыря, вышел на Лужнецкую набережную, вернулся и углубился в лабиринт Кадашевской слободы. И понял, это то, что он искал, подходящее место. Появились те самые бесфонарные, значит, неосвещенные и немощеные улочки, вдоль проезжей части выстроились двухэтажные домишки с проходными дворами. И чем дальше он двигался, тем местность казалось чужой, враждебной. Возле ворот на низких скамеечках сидели старухи, судачили между собой, грызли семечки и смотрели ему вслед. На закатном солнце грелись бродячие собаки.

В наступавших сумерках недалеко от белой гауптвахты у длинного забора, огораживавшего бывшие царские казармы, Сергей заприметил гулявшую под фонарем размалеванную стройную девицу в кацавейке. На вид ей было около двадцати пяти. Она явно желала, чтобы на нее обратили внимание. Он и обратил. Подошел, поздоровался и спросил, где можно тут купить выпивку. Вина или водки? Ну девка не удивилась, что ее об этом спросили. Сказала, что знает. Назвалась Марусей и пригласила его к себе в гости. У нее в хате есть хорошая настойка, смородиновый самогон. Очень качественный напиток. Мужики такой любят. Обещалась недорого взять, зато у нее к настойке есть закуска – картошка с селедкой.

На первый взгляд деваха была вполне симпатичной, разговорчивой. И Сергей почувствовал к ней расположение. Ему уже виделось, как легко завербует он эту гулящую девицу, и она за небольшие деньги станет помогать ему внедряться в район, подскажет, как выйти на бандитов. Девица запросила вроде недорого. За выпивку и картошку два червонца. Царских, конечно, а не эти бледные поганки «керенки».

Сергей замотал головой. Царских у него нет. Есть только «керенки» и мелочь. И вообще два царских червонца это слишком. Они уже не в ходу. Договорились на сорок «керенских». А потом, как сказала Маруся, когда он выпьет, то пусть не лезет. Она это не любит. От таких у нее есть кочережка, враз вмажет. Да и сумма маленькая. Он согласился. Девица повела нового клиента в свое жилище. Дом оказался именно таким, каким и представлял его себе Сергей, двухэтажным, с внутренним двором, со сквозными проходными воротами. Правда, когда он шел с девицей по двору, когда огибал непомерную лужу и приблизился к деревянной боковой лестнице, ведшей на чердак, смелости у него поубавилось: какой-то выпивший мужик стал мочиться прямо возле двери подъезда и потом так хлопнул дверью, что казалось, сорвет ее с петель, где-то открылось окно, и чья-то рожа плевалась и махала ему кулаком. На шатучей лестнице скрипели ступеньки. От их шагов разбежались кошки. Он все время прижимал левой рукой наган во внутреннем кармане пиджака. Готов был в любую минуту вытащить его и бабахнуть. Боялся, что его могут ударить по голове, столкнуть вниз. На чердаке было темно. Но все обошлось. Маруся открыла низкую, дощатую дверь. Сергею пришлось наклонить голову, чтобы войти. Маруся запалила свечи, указала ему на лежак или табурет. Стульями она не располагала. Возле слухового окна стоял буфет.

Сергей послушно сел на продавленный лежак, стал осматриваться. Она скинула свою кацавейку, сняла свитер, оказалась в пестром домашнем платье. Он присмотрелся, Маруся была в общем-то стройной девицей и довольно смазливой. Жаль, что гулящая, подумал он, а то можно было бы закрутить с ней роман. И она, заметив его довольный взгляд, пару раз покрутилась перед ним, отчего задрался подол ее платья, показались белые трусики: «Ну и как я тебе, люба или не люба»? – спросила она и подмигнула.

Он расстегнул ворот рубашки, перевел дух и только ответил: «Люба, люба». Не ожидал такого бесстыдства. Отвел глаза в сторону, взял бутылку, принесенную ей с самогоном, понюхал, вроде не отрава, и принялся разливать в стаканы теплую розовую жидкость. Маруся пожала плечами: мол, нравлюсь не нравлюсь, дело второе, главное, плати, и отошла к маленькой спиртовой плиточке, стоявшей на тумбочке, стала жарить картошку. Потом села рядом, улыбнулась. От нее исходил какой-то жар, от которого у него по спине покатились горячие капли пота, на лбу выступила испарина. Она, видимо, ждала, что теперь он обнимет ее, скажет ласковые слова. И полезет… А у него все в горле пересохло, он просто не знал, как себя с ней вести, что говорить. Конечно, ему хотелось обнять ее. Конечно, он мог бы прижаться к ее плечу, провести рукой по ее гладкой коленке… Но что-то сдерживало. Было в этой девице, в ее внешности, поведении нечто чужеродное, что отталкивало. Она гулящая, с каждым за деньги обнимается, потом падает на свой лежак.

Маруся подняла стакан, они чокнулись, она сделала глоток и посмотрела на него. Сергей пригубил, пить не стал.

– А ты чего это? – Маруся смотрела на него непонимающе.

– Она пахнет чем-то.

– Вот еще! Больной, что ли? Чем пахнет? Это смородина. Чего тогда поперся со мной? Сам же напросился… – Улыбку с ее лица как ветром сдуло.

– Поговорить хотелось.

– Поговорить… О чем? – удивилась она, она накинула на себя кацавейку, приняла суровый вид, понюхала кусочек хлеба и принялась за картошку. – Положи на столик сперва свои «керенские», потом разговор.

Сергей достал из кармана мятую желто-серую бумажку со знаками Временного правительства, разгладил ее и положил под бутылку с самогоном.

– Да вот хочу я поселиться в Хамовниках, тут река недалеко, рыбу ловить можно. Но, говорят, у вас опасно, особенно по вечерам. Потому решил спросить тебя, где жилье найти, чтобы спокойно было.

– Что? Жилье? – спросила она с полным ртом. – Давай у нас в доме. Есть у меня еще одна халупа.

– Тоже на чердаке?

– Да. Но я недорого возьму. У нас в доме ребята хорошие живут, не воруют, не дерутся, ну если когда напьются, то тогда шумят. Ты-то вроде чистенький, непьющий, чего сюда забрел?

– Вот я и говорю, мне, понимаешь, комната нужна, недорого, я одинокий человек.

– Понимаю. Так живи у меня, я дорого не возьму. – Она улыбнулась. – У тебя кошелек небось набит ассигнациями, я чую? – она шутливо толкнула его под бок.

– Какие ассигнации? – возмущенно вскинулся Сергей.

– Ладно, ладно, хорош притворяться. Ты человек с деньгами, это же сразу видно. Кепочка с ушками, пиджачок фартовый. Только не пойму толком, что ты от меня хочешь?

– Хочу найти жилье, но не такое, как у тебя, чердак меня не устраивает.

– Ишь ты, какой выискался, чердак ему не нравится, моя халупа не подходит. Хочешь у старухи остановиться? – Маруся фыркнула и отодвинулась от него. – У нас в подвале живет одна бабуля, беззубая Матрена… Жаба слезливая! Вали к ней, я поспособлю. У нее вообще за кусок хлеба можно кровать снять.

– Хватит дурь нести! – резко оборвал ее Сергей. – Ты лучше скажи, где сама-то обитаешь, ну работаешь? – поправился Сергей, и на всякий случай он стал осматривать чердак.

– А тебе-то для чего это знать? – недовольно сказала она, встала с лежака, подошла к плиточке.

– Да, может быть, и я туда устроился бы.

Она закрыла ладошкой рот, смешливо прыснула.

– Ну, врать-то, ты ведь служишь где-то, не скрывай. Не легавый, нет? – Она свела брови.

– Ну, ты что? – возразил Сергей, и его лицо приняло серьезное выражение. – Я учился в Петрограде, в университете, историк, но университет временно закрыли. Нет денег, преподаватели разбежались. Обещали в Москве работу в одной школе, приехал, а место уже занято. Вот такая история. Сейчас безработный. А ты сама, где служишь? – повторил он свой вопрос, стараясь отвести разговор от опасной темы.

– Ох, не спрашивай, бежала бы я оттуда, куда глаза глядят. Хозяин у меня такой жадный, тьфу! Давай еще выпьем. – Она подняла стакан и залпом осушила его. Сергей немного отпил. Жидкость была не очень крепкой, но он все равно боялся отравления.

– Так, где ты служишь? – снова спросил Сергей.

– Да в одном ломбарде.

Сергей насторожился. На всякий случай на лице изобразил серьезность.

– О, почетное место, денежное. Работаешь в ломбарде. Похвально. Туда не каждого берут. Значит, шуршишь ассигнациями, крутишь ручку кассы, правильно я говорю? А кем ты там?

– Ну, естественно, кем-кем, уборщицей. – Маруся при этом скривила физиономию. – Три раза в неделю мою полы и каждый день убираю мусор, подметаю, пыль вытираю. Хозяин обещает мне место в приемной, где все чистенькие сидят за счетами и только три его любимицы у кассовых аппаратов. Но требует за это, сам знаешь что. А я не хочу. Мне он противен. Старый, низенький, вонючий. Его за глаза «Наперстком» кличут. – Она рассмеялась. – По фамилии Мартынов, известный богач. А я ведь грамотная, читать могу и писать, училась печатать на машинке. – Она вздохнула. – Без родителей девчонке плохо. Маманя и батяня у меня умерли. Теперь каждый норовит обидеть бедную девушку. Мне хотелось бы выбраться отсюда. Может, ты меня к себе возьмешь? На содержание? Ты же историк?

– Куда, в безработные? – усмехнулся Сергей. – Скажи, а бандиты к тебе не заглядывают? – решился он спросить напрямик.

– Чего это? – Она непонимающе уставилась на него.

– Ну прознают, что ты работаешь в ломбарде, захотят чем поживиться.

Она залилась смехом, плечи у нее так и запрыгали.

– Что у меня дома брать-то? Штопаные мои платья и драные чулки? Откуда богатство? Мой Наперсток за копейку три шкуры сдерет. Меня в ломбарде к сейфам близко не подпускают. Это особое хранилище, для чистеньких.

Сергей налил ей еще. Она отпила полстакана и принялась за селедку. Разговор вошел в нужное русло. Оставалось разбудить любопытство Маруси.

– Слушай, я вот хочу сдать в твой ломбард одну вещицу… – он повернулся к девушке и улыбнулся.

– Какую? – заинтересованно спросила она.

– Есть у меня портсигар…

– Золотой? – прервала она его.

– Нет, серебряный.

– Ну, это не очень дорого, – фыркнула Маруся и вытерла пальцы о старое полотенце. – Они охотно берут золото, бриллианты. – Принеси покажи мне. Я скажу, сколько он стоит. Сама у тебя куплю. Мои подруги давали мне разные серебряные ложки, вазочки. Не очень много получили за них. Половину стоимости. А процент по возврату высокий, кажется, пятнадцать. Попробуй выкупи.

– Хорошо, в следующий раз я принесу тебе портсигар и еще у меня есть чайные ложки, они золотые с камушками. Дарили на зубок младенцам.

– Эти подойдут. Они в ходу, – закивала головой Маруся. – Ко мне приходят фартовые мальчики, я им покажу твои вещицы.

– Я представляю, какие у вас там в сейфах богатства? Сколько их? – продолжал свою тему Сергей.

– Чего? – не поняла Маруся.

– Сейфов.

– Да три. Хочешь все взломать? – хихикнула она.

– Ну если только с тобой, – засмеялся Сергей. – И положил ей руку на плечо. – А ты не куришь? – спросил он.

– Да нет. Мне это не нужно. – Она сбросила его руку.

– Жаль, – произнес Сергей и пощупал свои карманы, как бы проверяя, не осталось ли у него табака или папирос.

– Тебя самого-то как зовут? – Глаза у нее приняли серьезное выражение.

– Меня… – Он помедлил. – Ну, Антоном.

– Вот что, Антоша, если ты хочешь поговорить о ломбарде, то выбирай для этого другую девушку, а не меня, уборщицу. У моего хозяина есть договор, там записано, что, если кто будет меня спрашивать, интересоваться его богатством, я должна тотчас сообщить ему. Письменно! Он мне за это заплатит. Понял? Я должна сказать ему, что за человек спрашивал, как зовут, где живет. Ты пришел ко мне в дом с каким делом, выпить хочешь? Так и займись этим, пей. И я с тобой выпью. – Она придвинулась к нему. Глаза у нее были расплывчатые, уже под хмельком. – Ты зря смущаешь меня непонятными вопросами. Твоих «керенок» не хватит на разговор о моем ломбарде. Клади еще «сороковник»!

Сергей не ожидал такого поворота. У него всего был один казначейский билет. Он встал, прошелся по чердаку. Обнимать девицу ему расхотелось. Его интересовал ломбард. Оказывается, им владел некто Мартынов по кличке Наперсток. Эта фамилия была ему незнакома. Он остановился возле куска зеркала. Взглянул на себя. Сероглазый парень, нос прямой, вид интеллигентный. Белая рубашка видна из-под пиджака. На милиционера вроде не похож. И наконец он решился.

– Хорошо, я заплачу тебе. Но позже, когда ты согласишься мне помочь?

– Мой ломбард грабануть хочешь? – Она сузила глаза.

– А почему нет… – Он засмеялся. – Только одному это не под силу. Сообщники мне нужны, понимаешь. Скажи, ты про Сабана что-нибудь слышала? – решился он спросить ее напрямую.

Маруся дернула плечами от неожиданности, потом уставилась на него немигающими глазами. Брови свела вместе, губы стали узкими, злыми. Ни звука в ответ.

– Вообще-то в Хамовниках его хорошо знают… – продолжил наступать Сергей. – У него, говорят, тоже есть ломбард, – решился он соврать, чтобы продолжить тему. – Подпольный, он для своих, для жиганов. Ничего не слышала?

– Слышала.

Сергей чуть не вскочил. Надо же, угадал.

– Так что слышала?

– Были парни у меня, выпили. Болтали об этом. Зависть их гложет. Заспорили. Чуть не до драки дело дошло, орали тут, давать Сабану золото или тащить его к мамашке Савостьяновой. А ломбард Сабана, они сказали, где-то между Пречистенкой и Остоженкой. – Маруся встала с лежака. Она слегка пошатывалась. – А тебе зачем ломбард Сабана?

– Да мне хватило бы ломбарда Мартынова. – Сергей засмеялся. – А где у Сабана хранилище?

– Положи еще «сороковник», скажу.

– А не соврешь?

Маруся подошла к нему.

– Я так и знала, что ты меня о Сабане спросишь. Легавый ты. – Она отошла к слуховому окну. – Хоть и интеллигент по внешности. Ломбард ему нужен. Сабаном заинтересовался. – Она покачала головой. – Сказки мне рассказывает. Интеллигент-взломщик нашелся…

– Да не легавый я и не взломщик, – усмехнулся Сергей. – Успокойся. Меня фартовые ребята из Сокольников послали. Ты живешь в Хамовниках, должна слышать о Сабане. Он главарь. О нем по всей Москве говорят. Вот к нему бы примкнуть, договориться с ним, и твой ломбард будет наш. И ты заживешь, как барыня…

Она сильнее замотала головой.

– Нет, мальчик мой, не та ты птичка, чтобы так высоко залететь. Я ничего не знаю о том, о чем ты меня спрашиваешь. А если я и слышала про то, то не скажу. Зачем он тебе?

– Он сильный человек, умеет проворачивать дела. Мои ребята ему завидуют, – пожал плечами Сергей. – Мне говорили, что он обитает в этих местах. Вот бы к нему примкнуть? Может быть, ты попробуешь? Ты для него ценный человек, работаешь в ломбарде. Скажи ему об этом, он тебе заплатит.

– А потом мне же голову открутят, да?

– Кто?

– Сам Сабан. Его ребятки. Слишком много ты болтаешь, Антошка!

– Не говори ерунды, Маруся. Я тебе помогу. Найдем защиту.

Маруся взяла стакан, разом выпила, встала с лежака и подошла к окну.

– Говорят, он тут в Хамовниках самый главный, он может… – продолжал Сергей.

– Дурень ты, Антоша, право дурень, – надвинулась на него Маруся. – Сам не знаешь, чего мелешь. Ты знаешь, какой это человек? Попадешь ему в лапы, живым не останешься. – Она сплюнула. – Знаю я твоих мальчиков из Сокольников и твою защиту. Ко мне один фрайер сватался. Я его приняла, приголубила, а он оказался с Гнездниковского переулка. Легавый. Тоже про Сабана спрашивал, про хранилище. Я ему ничего не сказала. Так он пришел ко мне еще раз и угрожал. Ты тоже такой. А вообще тебе лучше побыстрее сматываться отсюда. Ко мне скоро другие ребята придут. Им тоже нужна выпивка. Ты не мой гость. Проваливай. Вон на улице темно стало. Шпана выйдет, начнет приставать, финки достанут, поцарапают чужого. У тебя хоть финка есть, обороняться умеешь?

– Ты что, Маруся, откуда у меня нож? – настороженно спросил Сергей и на всякий случай сжал кулаки. – О чем ты говоришь? Я сейчас уйду. Но, может быть, мы могли бы еще раз встретиться, прогуляться. Давай днем, а? Я принесу портсигар, вина, конфет.

– Уходи отсюда, да поживей, – грозным голосом произнесла Маруся. – Обманом меня взять хочешь? Не выйдет! – Она отошла к буфету. Глаза у нее блестели. – За твои сорок «керенок» ничего ты от меня больше не услышишь. Где еще сорок? Зажал?! Давай, вали с моей хаты! – Ее голос сорвался и перешел на крик.

Ситуация становилась опасной. Девка, похоже, многовато выпила. Ее понесло.

– Маруся, ты что?! Побойся бога, что ты несешь! Я твой друг…

– А ну выкатывай отсюда, мой друг, безбожник проклятый, сейчас ребят кликну, – закричала Маруся в голос. – Они тебе тут такую карусель устроят, что забудешь мать родную!

Сергей понял, что пора сматываться. Он отошел к двери. И вовремя. Маруся схватила у буфета кочергу и замахнулась. Он тотчас открыл дверь, стукнулся о притолоку и оказался на лестничной площадке. Маруся, заметив, что клиент уходит, не желая доплачивать, неожиданно ударила кочергой в оконное стекло. Осколки посыпались вниз, со звоном упали на крышу. И по-воровски сунув в рот четыре пальца, она так лихо засвистела, что у Сергея мурашки по коже поползли. На такой свист действительно могла собраться окружная шпана.

Сергея как ветром сдуло. Он загрохотал ботинками по деревянной лестнице. Во дворе никого не было. Но вот сзади открылась дверь, хлопнуло окно, чей-то истошный голос завопил: «Стой, грабитель! Сейчас стрелять буду. Держи вора!» Мимо уха просвистел камень. Что-то тяжелое шлепнулось в лужу. Сзади залаяла собака. Кто-то с матерной руганью выскочил во двор. Сергей через подворотню рванул на улицу и припустился бежать, да так, что ветер загудел в ушах. Обошлось.

Домой он добрался под утро. О своем походе в Хамовники никому не рассказывал, боялся насмешек. Но все же кое-какой опыт приобрел. Завязывать контакты надо по-другому, убеждал он себя. Не стоит торопиться раскрывать цель своего визита.

На проводившемся в то утро закрытом совещании снова рассматривали кандидатуру для внедрения в банду Сабана, его персону отклонили окончательно. Сделал это сам Трепалов. Он как бы невзначай повторил слова Маруси. И тем обиднее было слушать все это Сергею.

– Ты не москвич и не скоро им станешь, – сказал он ему в заключение, когда все стали расходиться. – Есть в тебе питерская закваска. Слишком интеллигентный, много знаешь, речь у тебя не блатная, у тебя на лице написано, что ты умный. И пальчики у тебя белые, чистые. Для грязной работы не подойдут. Такого бандиты в один миг раскусят. Любая девица поймет, что ты подставной, агент. Нет, для тебя мы подберем другое дело, более стоящее. Внедряться в банду, очевидно, придется мне.

– А почему не попробовать Филенка? – спросил тогда Сергей, когда они остались вдвоем.

– Вот дался он тебе. У него есть одна особая примета – его издалека видно. Рыжий. И, честно говоря, я не уверен, что он справится с заданием. Дело очень серьезное, требуются и практика и опыт. Филонов не выдержан. Он хорош для разовых мелких операций. Я думаю его вместе с Иринкой Сомовой запустить как-нибудь в ресторан. Например, в «Славянский базар».

– В ресторан? – искренно удивился Сергей. – Это для чего? С какой же целью?

Ему стало завидно, что Филонов удостоится такой чести – провести вечер с красивой девушкой в ресторане. О такой оперативной работе можно было только мечтать.

– Хочу, чтобы они посмотрели на публику, которая там собирается, послушали, о чем говорят богатенькие. Познакомились бы с кем. Мне нужна любая информация о Сабане, во что бы то ни стало! Мне нужен Сабан! Лучше живой, но и мертвый сгодится.

От размышлений Сергея отвлек стук в дверь. Он повернулся – на пороге стояла Иринка.

– Углубился в бумаги, да, задумался? – Она зацокала языком. – Ай-ай, какой серьезный. Скоро твоя подготовка закончится, и все вы отправитесь на большое дело. Пойдем? Александр Максимыч тебя к себе спрашивают.

Сергей вздохнул, сложил карту, убрал в сейф папки и следом за Иринкой вышел в коридор.

– Ну как, можешь рассказать мне теперь, с кем из главарей намерен вести переговоры с питерским «Инкогнито»? – встретил его у дверей кабинета Трепалов и первым делом забрал ключи от секретки. – Отыскал кандидатуру?

– Отыскал, – буркнул Сергей.

– Начинай, а я послушаю. – Трепалов сел за стол.

Сергей стал рассказывать про Якова Кошелькова, настоящая его фамилия Кузнецов. Родился в семье каторжника примерно в 1880 году. Промышлял карманником на Хитровом рынке. Кличка появилась из-за его любви вытряхивать чужие кошельки. Потом стал вором-домушником, залезал в квартиры через форточки, такая появилась у него специализация. Постепенно сколотил банду, вооружил людей. Но свои ограбленные жертвы он не трогает, оставляет в живых. Кроме него есть еще банда Гришки-Адвоката, Казули, в каждой около 30 человека, их парни специализируются на ограблении касс предприятий. Можно назвать в этом ряду и Гусека, но у него в банде всего 13 человек и масштаб налетов поменьше.

– Вот поэтому о них хватит, – прервал Сергея Трепалов. – Нам важнее сейчас банда Сабана, в ней около сорока человек, и ее главарь хочет стать владыкой над всеми другими главарями, превратить их в своих прислужников. Питерские, думаю, будут связываться с ним. Боцман вел переговоры с Гришкой-Отрыжкой, а этот оспатый ближе всех стоит к Сабану. Давай начинай, я слушаю.

И Сергей начал рассказывать о Сабане. Настоящая его фамилия Сафонов, зовут Николай Михайлович. Год рождения неизвестен. Ему примерно сорок лет, может, побольше. Сам он крестьянин, из Липецкой губернии, предположительно из города Лебедянь. Строит из себя московского барина, одевается франтом. Участник многих бандитских нападений. Шесть судимостей. В отличие от Кошелькова, Адвоката Сабан расправляется с жертвами самолично. Стреляет в них, убивает ножом. Его принцип – живых свидетелей не оставлять. Правда, сейчас он старается не пятнать себя кровью. Это делают за него подручные. У него несколько хат, основная в Сокольниках. Но в последнее время зачастил в Хамовники. Там у него проживает знакомая женщина. Он часто ночует у нее. В его банде примерно сорок человек. Его правая рука Капитан, бывший царский морской офицер. В банде есть связной по прозвищу Божок. Некоторые называют его еще Кликун. Он бегает по домам членов шайки, кличет их на сходку. Имеется у Сабана еще один подручный по кличке Грач. У него есть особая примета – наколка на левой руке – «морской якорь», он был когда-то матросом. Этот крутится на разных рынках, присматривается к богатым клиентам, узнает их адреса. Особенность членов этой банды в том, что они не оставляют свидетелей в живых. И после расправы для всеобщего устрашения финкой прикалывают на двери лист с надписью «Черные мстители». – Сергей перевел дух и вздохнул. – Свободное время главари проводят на блатхате у мадам Савостьяновой, блатняки кличут ее просто «Мамаша» или «Мадам». Заведение Савостьяновой находится на Хитровом рынке. Однако сам Сабан перестал там появляться. Для него это слишком низко. Он предпочитает проводить время в шикарных ресторанах, чтобы там с кем-то из богатеньких сразиться в карты. И выиграть. Но последнее время ему не очень-то везет. Однажды в «Славянском базаре» он проиграл финансовому тузу по фамилии Мартынов, владельцу ломбарда, но, похоже, не очень расстроился.

– Знаю, знаю, читал все это. А какие еще рестораны он еще посещает?

Сергей задумался, наморщил лоб. Посмотрел в окно. В отчетах агентов другие рестораны не упоминались.

– Карту изучил?

– Да.

– Но Москву ты все-таки плохо знаешь, Сергей Антонович. Я тебе помогу. – Трепалов достал стопку красивых папок. – Это меню из центральных ресторанов. Начнем со «Славянского базара». Сабан очень полюбил это заведение. Приходит туда, как к себе домой. Играет там в карты. У него там немало должников. Выбиванием долгов занимаются как раз его подручные – Божок и Грач. Еще Сабан любит выпить. Всем напиткам предпочитает смородиновую водку или наливку. А вот меню из ресторана «Метрополь», куда он также заходит, пьет там также смородиновую водку. Как видишь, очень уважает этот алкогольный напиток. Есть у меня еще меню из «Лондона». Тут все кушанья, которые любит отведывать Николай Михайлович. Они подчеркнуты – это поросенок с гречневой кашей и хреном, расстегаи с куропатками, стерляжья уха. В нашей столовке таких блюд не подают. Сабана в этих ресторанах любят, сажают на самые почетные места. А все почему? – поднял указательный палец вверх Трепалов. – Потому что кошелек у него набит сотенными старорежимными банкнотами. Подкупает швейцаров, половых, поваров. От них же многое узнает о посетителях. Об особо важных персонах. Вникаешь? – Трепалов стал ходить по кабинету. – Скорее всего, его встреча с нашим питерским состоится…

– В «Славянском базаре», – тотчас подсказал Сергей.

– Думаю, что ты прав. «Славянский базар» в самом центре, там полно извозчиков. Сабан любит покрасоваться на людях, приехать на коляске, выставить себя этаким большим барином. Иногда щедрым, иногда скупым. Итак… Что мы имеем в нашем меню?

– Одни суточные щи, – уныло произнес Сергей, сглотнул и продолжил. – В столовке приготовили гречневую кашу с луком и без печёнки. Хотя лучше раз отведать, чем сто раз услышать.

– Ты не отвлекайся, я про наше рабочее меню говорю. Давай дальше по делу.

– Есть Гришка-Отрыжка, он не принадлежит ни к одной банде, стоит особняком. Он как бы связной между всеми главарями, – нарочито глубоко вздохнул Сергей. – Правой рукой Сабана считается некто Капитан, бывший морской офицер, отсидевший три года на каторге.

– Ты это уже рассказывал. Теперь меня интересует вопрос, куда они сплавляют краденое?

– В основном на Хитровом рынке, приносят в притон той же мадам Савостьяновой. Есть сведения, что наиболее ценные вещи, золото, бриллианты, Сабан складирует у себя дома. А и в своем личном ломбарде в Хамовниках.

– Это что за новость? Первый раз слышу. У Сабана появился свой ломбард? Не знал. – Трепалов уставился на Сергея. – Это не брехня? Откуда у тебя такие сведения? В наших делах я не встречал такой информации. – Он недовольно покрутил головой. – Мне из наших никто ничего подобного не рассказывал.

– Да, была у меня одна мимолетная встреча… – Сергей замолчал.

– С кем, где, когда? Почему не поставил меня в известность? – Трепалов не сводил с него глаз.

– Я ждал, когда начнется разбор дела Сабана. Вот и приберег.

– Начинаю разбор! – резко сказал Трепалов и стукнул по столу кулаком. – Откуда ты выудил столь ценную информацию? Признавайся!

– Я после работы начал изучать, как вы велели, отдаленные районы Москвы. Забрел в Хамовники. Был возле Новодевичьего монастыря, на Лужнецкой набережной, потом оказался недалеко от старой гауптвахты. Вот там прогуливалась одна деваха. Ну я познакомился с ней…

– Так, значит, ты стал шляться по бабам, – прервал его Трепалов и подошел к нему. – Что за деваха, не подстава?

– Не думаю. Она гулящая. Ищет клиентов.

– Вот как. И ты клюнул на нее?

– Я только спросил…

– Ты спросил у нее про улицу, а она пригласила тебя к себе в дом, верно?

– Примерно.

– Как назвался?

– Антоном.

– Молодец, сообразил.

– Ты пришел к ней домой и что дальше?

– Она выставила смородиновой водки. Но я не пил, так пригубил немного. Боялся, что отравит. Она пила, захмелела. Я спросил, можно ли где снять комнату, хотел переехать в Хамовники, река рядом, можно рыбки наловить.

– Она что?

– Предложила свой чердак.

– А ты?

– Чердак мне не понравился. Я не выдержал и спросил, где она работает.

– И что она?

– Сказала, что работает в ломбарде, который принадлежит Мартынову.

Трепалов не сводил с него глаз.

– Вот это новость! Я знаю такой, есть на Хамовническом Камер-Коллежском валу, его хозяин Филипп Андреевич Мартынов, – закивал головой Трепалов. – Все правильно. Продолжай. Это уже интересно.

– Деваха сказала еще, что хозяин Мартынов имеет прозвище Наперсток. Он невысок ростом и плешивый. Очень притесняет ее, копейки ей платит. Она хочет от него уйти.

– Давай дальше, ситуация закручивается занимательная, – нетерпеливо проговорил Трепалов. – Кем же она работает у Наперстка?

– Уборщицей.

– Ага. Это она так тебе сказала. А на самом деле?

– Не знаю, – пожал плечами Сергей.

– И чем закончилась ваша встреча?

– Я сбежал от нее, Александр Максимович. Она выпила. Стала требовать деньги.

– Ты заплатил?

– Я оставил ей сорок керенских. Больше у меня не было.

– Понятно. Гулящая. Адрес этой девахи, надеюсь, ты запомнил?

– Конечно. Не только запомнил, но и отметил его на секретной карте. Это улица Потылиха. Смешное название.

– Ну что ж, неплохо. Очень неплохо. Как кличут твою деваху?

– Маруся.

– И она сама сказала тебе о тайном ломбарде Сабана?

– Нет. Она сказала, что у нее в гостях были какие-то блатняки. Она выставила им смородиновый самогон, и они проговорились. Спор у них вышел, давать Сабану золото в его «котел» или тащить его к Савостьяновой. А этот «котел», ломбард Сабана, она сказала, где-то между Пречистенкой и Остоженкой. Больше ничего не могу добавить.

– Так, новая тема открылась. А где живет сам Сабан, не удалось выяснить?

– Нет, этого она не сказала. Она вообще испугалась при слове Сабан. Сразу изменилась вся.

– Так, значит, наш барин Николай Михайлович обзавелся тайным ломбардом. Посмотрим, как это у него получилось. Ладно. – Трепалов положил руку на плечо Сергея, и он тотчас вскочил. – Сейчас оставим этот разговор. – Он убрал руку. – Садись, не прыгай. Я смотрю, ты самостоятельно предпринимаешь попытки внедриться в воровскую среду. Правильно делаешь, только теперь слушай мой наказ. Дальше – никакой самостоятельности. Я не хочу терять своих сотрудников. Напишешь подробный отчет о знакомстве с этой Марусей. Персона интересная. Она может работать на Сабана. Про ломбард напиши и про то, как она раскусила тебя.

– Не думаю, что она раскусила меня, – обиделся Сергей. – Я ей мало заплатил, вот она и задергалась, стала на меня кричать, я и убежал.

– Хорошо. Негативный опыт – тоже полезный опыт.

В дверь постучали.

– Войдите! – недовольно крикнул Трепалов. На пороге появилась Иринка. Только сейчас при свете яркого солнца, заливавшего комнату, Сергей разглядел ее стройную фигурку. Она была одета в какое-то легкое цветное платье, на ногах высокие ботиночки. Вот же вырядилась. Светлые волнистые волосы подтянула кверху, открыла свои маленькие ушки с висящими голубыми сережками. При этом, правда, ее вздернутый нос стал еще больше задиристым, но зато выделялись голубые глаза, живые, с искоркой. И она не преминула тотчас поиграть ими – в угол, на нос, на предмет. Сергей улыбнулся, симпатичная девчонка, только уж больно дерзкая.

– В этой папке срочные телеграммы из МЧК, Александр Максимович. – Иринка положила папку на стол. – И еще у меня в приемной сидят Акимов и Белов, вы их вызывали?

– Да, вызывал. Пусть подождут. Мы сейчас закончим. – Трепалов поднялся, подошел к окну. Улица была пуста. Он отодвинул обе шторы. – Тут какой-то сутулый дворник появился, в окна заглядывает. Ты его не заметил?

– Да видел одного, чистюля, за каждой лошадью убирает.

Иринка не уходила.

– Что-нибудь еще? – обернулся к ней Трепалов.

– Может быть, чаю хотите, Александр Максимович? – Она кокетливо склонила голову набок. – У меня самовар поспел и сухарики есть.

– Вот соблазнительница. Конечно, это не поросенок с хреном, не уха из стерлядки, – вздохнул с улыбкой Трепалов, – но тоже вполне прилично. Давай, неси чай, у нас в горле пересохло.

– Так вот я о дворнике, – сказал Трепалов, когда Иринка вышла. – Ты его тоже заметил?

– Да, он смотрел в окна секретки. Уставился, как… иной шпик.

– Пока тебе мой приказ, не трогай его. Можешь здороваться, улыбайся и не более того. Мы с ним разберемся, узнаем, на кого он работает.

Через пару минут в кабинет снова вошла Иринка с подносом, на котором стояли два стакана в подстаканниках с дымящимся чаем и тарелочка с сухариками, накрытыми салфеткой. Она тихо закрыла за собой дверь, успев стрельнуть глазами в сторону Сергея.

– Не понимаю, как удается ей их сохранить, – поднял плечи Трепалов. – Всегда есть в запасе и сухарики и даже шоколадки. Нравится тебе Иринка? – неожиданно спросил он.

Сергей покраснел.

– Симпатичная девчонка, но вот на язык больно остра.

– Да, она дерзкая. Но сейчас такие нужны, надо быть дерзким, чтобы… чтобы дерзать. Я думаю, что надо и ее приобщить к нашему делу. Ты познакомился бы с ней поближе. Она сообразительная, все схватывает на лету. Но ей нужен управляющий, ведущий. Ладно, об этом позднее. О чем мы с тобой толковали? – спросил Трепалов, прихлебывая горячий чай.

– О банде Сабана.

– Расскажи, чем она отличается от других.

– Ну я говорил уже, прежде всего жестокостью. – Сергей осторожно взял сухарик. Он знал, что их доставал где-то для Иринки Филенок. Вздохнул. – В отличие от Сабана, – продолжил Сергей и аккуратно положил сухарик на тарелочку, – другие главари проявляют больше гуманности. Они ограбленных не убивают. А Сабан такие принципы отвергает, он честолюбив, жаждет всех запугать и стать главарем всех московских банд. Он может устроить «кровавую баню». И себя и всю свою гопкомпанию называет «Черными мстителями». Самый главный его враг – милиция.

– Можешь назвать последнее злодеяние Сабана? – Трепалов, глядя на Сергея, тоже отложил сухарик, свел брови вместе. – Ты чего не ешь сухарики, брезгуешь?

– Да нет, – начал Сергей, – я дома хорошо позавтракал, могу, конечно, еще. – Он взял сухарик обратно.

– Продолжай, – сухо сказал Трепалов. – А эти сухарики нам дают в столовой, они с нашего склада, понял? Не из магазина. И не из буржуйской Филипповской булочной. Не волнуйся. Так что ешь, не стесняйся.

– Спасибо. – Сергей допил чай и отставил стакан. – Сабан как-то узнал, что его разыскивают сотрудники 27-го отделения милиции и решил сам наведаться к ним. Он и еще несколько жиганов завалились в это отделение и потребовали к себе начальника. Начальник пришел. Сабан назвал себя, а потом вытащил два маузера и бомбу. Тут начальник и его сотрудники так струхнули, что сразу разбежались кто куда. Это была не просто насмешка. Этим действием Сабан показал милиционерам, кто в городе хозяин. А потом распустили слухи.

– Хвалю, ты уловил главное. Или, точнее, самое страшное. Слухи. Бандиты распускают их и тем самым деморализуют население. В силу милиционеров граждане теперь не верят! Понимаешь? – Трепалов поднялся из-за стола, стиснул кулаки. – Поэтому нам нужна победа, пусть маленькая, но очень нужна! – Трепалов стал размеренно ходить по кабинету, потом стукнул несколько раз кулаком по столу. – Нам надо, очень надо разгромить банду Сабана! Потом доберемся до Кошелькова, Адвоката. Но страшней всех Сабан-мучитель. Взять этого кровавого демона за шкирку, показать его всем. И чтобы другие слухи распространялись среди людей. Чтобы сами милиционеры почувствовали себя победителями. И тогда начнется обратный процесс – деморализация, разложение бандитского сообщества. – Он остановился перед Сергеем. – Я на тебя надеюсь. Нам придется наводить серьезный порядок среди сотрудников. А то некоторые стали распускать слухи, что мы, дескать, неспособны справиться с главарями бандитов, мышками-урками. И Филенку я запретил трепаться впустую. Надо всем быть посерьезнее. У нас ответственная работа, а не базарная брехаловка. – Трепалов взял папку, прочитал бумаги, прошелся по кабинету.

– Вот это новость! – воскликнул он.

– Что такое? – чуть привстал с дивана Сергей.

– Ну питерские, ну дела творят. – Трепалов от удовлетворения даже топнул ногой. – Они сообщают, что схватили Алешку-Колдуна. Правую руку Боцмана, представляешь?

– То есть как? Тогда получается, что в Москву едет Артист, Боря с моря? – Сергей снова сел.

– Да, это уже точно. И он будет налаживать связи с бандой Сабана. Об этом Колдун рассказал на допросе. Так что твоя миссия несколько облегчается. Кстати, сам ты Сабана на фотографиях видел?

– Нет, не доводилось.

Трепалов покачал головой и открыл дверь.

– Пусть зайдут Акимов и Белов, – крикнул он Сомовой.

Появившийся в кабинете крепкий человек с бородкой четко по-военному представился:

– Эксперт-криминалист Вадим Акимов.

Следом за ним вошел пожилой человек, тоже представился, фотограф Игорь Белов. Он положил на стол толстый альбом.

– Вот, Александр Максимович, принесли вам портреты наших главных заводил – жиганов. В этом альбоме собран цвет бандитской Москвы. Альбом начинали создавать еще при прежнем руководства сыска, при Кошко, мы продолжили и дополнили.

– Давай показывай нам главных «птенцов» Керенского. Так их в народе, кажется, кличут.

– Да, так, – ответил с улыбкой Акимов. – Он выпустил их из гнезда, а нам собирать, чудило!

– Надеюсь, что в скором времени такие альбомы мы выставим в музее, где будем показывать бандитское прошлое Москвы, – сказал Трепалов, и подошел к столу. – Заодно туда же и портрет Керенского пристроим. Хотя гордиться тут нечем.

– В этом альбоме собран весь важняк, основная когорта бандитских правителей, воображающих себя хозяевами Москвы, – подключился к разговору Белов.

– Но-но, полегче на оборотах, фотограф Белов. Хозяева Москвы, это мы – государственные служащие и жители столицы. А время всех этих заводил, жиганов, мазуриков, насильников и убийц, – Трепалов ткнул указательным пальцем в альбом, – подходит к концу. Они заслуживают только осуждения, а лучше пули и каторги. И мы доберемся до каждого! Давай, открывай свое подполье.

Белов перевернул несколько страниц с фотографиями и остановился.

– Вот он наш главный герой – Сабан, главарь банды, он же Сафонов Николай Михайлович. Человек, который наводит страх не только на жителей, но и на милиционеров и свое ближайшее окружение.

Сергей смотрел на фотографию дородного улыбчивого человека, одетого в дорогой костюм с галстуком-бабочкой. На лацкане его пиджака поблескивал значок – золотая лира. Он попытался вспомнить, не попадалось ли ему где в Хамовниках это лицо. Нет, не попадалось. По внешности вылитый Шаляпин. Такие фотки делали в дорогих ателье, их дарили поклонницам. Кто подумает, что этот вальяжный раскормленный господин с мягкой улыбкой отпетый бандит и руки у него по локоть в крови? Рядом был снимок другого уголовника, Якова Кошелькова. Его явно снимали в полицейском участке – в анфас, в профиль. Простой курносый деревенский парень, только что волосы аккуратно зачесаны на косой пробор. Следом появилась фотография другого известного уголовника, Гришки-Отрыжки. Лицо характерное, одутловатое, в оспинах. За Отрыжкой последовала фотография охранника Сабана, его приближенного Пашки-Адъютанта. Коротко стриженный симпатичный парень с большими глазами. Ну а в общем-то он представитель разудалой шпаны из городской подворотни, внешность без особых примет. Фотографии еще одного подручного Сабана, Зюзюки, многократно судимого, в альбоме не было. Вместо нее Белов вытащил рисунок. На нем был изображен худой человек с узким лицом и запавшими глазами. Длинный нос, широкие брови, скошенный подбородок и глубокие морщины возле губ.

– У него отталкивающая внешность, – сказал Белов, – зато он единственный, который спорит с Сабаном на равных.

Потом Белов показал портрет прыщавого лысого парня с мощной челюстью, у него кликуха – Лев Горыныч, большой любитель картежной игры и самогона. Его особая примета – нет двух пальцев на правой руке, мизинца и безымянного, проиграл на зоне. Ему и отбили их за долги.

– Вот главарь другой банды Гришка-Адвокат, прожженный аферист. Внешне ничем не примечательный, только зубы у него гнилые и волосы жидкие. Банда у него поменьше, чем у Сабана, но есть своя специализация.

– Какая? – спросил Сергей.

– Любит автомобили. Это у него страсть. Отобрать у иного богатенького и покататься. Ради «мотора» готов на любое преступление. Но кровь после себя не оставляет.

Сергей обратил внимание на фотографию парня с бледным лицом. Он улыбался, и на переднем зубе виднелась фикса.

– А это кто?

– Это известный Божок, – ответил Белов и посмотрел на Акимова.

– Да, у него такая кликуха. – Акимов закивал головой. – Ни умом, ни умением не отличается. – Он развел руки. – Этот уже несколько раз попадался к нам. Но сумел вырваться. У него сильные руки и крепкие ноги. Служил звонарем в одном смоленском монастыре, потом ограбил его и бежал. Ноги унесли. Ему указывают, кого надо убить, и он убьет. Раненого добивает. Не человек, а зверь. От такого лучше держаться подальше. Психопат. Основная внешняя примета – фикса на переднем верхнем зубе. Сабан его использует для своих убойных дел.

– Ясно, – кивнул Сергей.

– Вот Пыря, по прозвищу «Что стырить», тоже несколько судимостей, толстый, комплекцией похож чем-то на Отрыжку. Его приметы – шрам на лбу и откушенная левая мочка уха. Это свидетельства драк со своими. Далее следует более интересная личность, – Акимов указал на фотографию зрелой дамочки. – Это известная барахольщица, мадам Савостьянова Серафима Никитична, заведующая складом краденого. Ей уже далеко за пятьдесят, но она молодится, выглядит аппетитно. Видите, как улыбается. У нее круглые щечки, ласковая улыбка. На самом деле это бывшая проститутка и мошенница. Стала спекулянткой, хранительницей воровского товара, свое не отдаст и чужое не упустит. Торгует еще девочками. У нее есть на любой вкус. Подешевле находятся в ее малине, ждут клиентов, а подороже сидят по домам, ждут сигналов от Савостьяновой. Могут принять клиента у себя в апартаментах или прийти к нему на дом. Мадам Савостьянова за определенную сумму дает адресок чистых барышень. Ну а дальше ничего особенного, это все простые карманники, барышники, среди них черноволосый Грач, он шатается по рынкам, ходит иногда за отдельными богатенькими. Доводит их до дома. Потом караулит, устанавливает время, когда квартира остается пустой. Есть и медвежатники типа длинного Вали-Сквозняка, Толстого Димы, Толяна-Лома. Лом, самый опытный, он считается главой медвежатников. Вот их фотографии, они работают по наводке. Их приглашают, когда надо вскрыть сейфы. Большого веса в банде не имеют.

– Покажите еще раз этого Гришку-Отрыжку, – попросил Сергей. Перед его глазами снова возникла фотография человека лет тридцати с мясистым одутловатым лицом.

– Вот он наш красавец. – Белов взял в руки его фотографию. – Несмотря на добродушный вид и тучность, тип очень опасен. Он любого может придавить своим животом. Делал такие опыты. Прижимал к стенке, и жертва задыхалась в его объятиях. Кстати, для ориентации, у Отрыжки на груди есть татуировка – орел, несущий в своих когтях девушку. Это знак его тяги к женскому полу, любит он молоденьких девочек. Несмотря на отталкивающую внешность, на Хитровом рынке Отрыжка – первый кавалер и успешный соблазнитель. Вот фотографии из его коллекции.

На стол легли карточки с изображением молоденьких девчонок, причем совершенно голых. Снимались они на фоне ковра, принимали сладострастные позы. Под каждой стояла подпись: «Катеринка – сладка как малинка», «Наташка – наша замарашка», «Две Оленьки – симпатичны, когда голеньки».

– Каждая стоит по царскому серебряному целковому, – продолжил Белов.

– А как Отрыжка отыскивает таких девиц? – задал вопрос Сергей.

– Он их делает, – засмеялся Акимов. – У него отработана целая система. В основном находит свой товар на вокзалах среди приезжих, одиноких. Выбирает девчонок лет двадцати – двадцати пяти, которые приехали в Москву из деревни в поисках работы. Знакомится, обещает работу, ведет в питейное заведение, кормит, поит, потом приглашает посетить его контору, чтобы подписать договорчик. Ведет к себе на хазу, это где-то в районе Большой Ордынки, вежливо разговаривает, вначале деликатность проявляет, но если не соглашаются добровольно, берет силой, отбирает все, одежду, документы и запирает. В общем, еще тот садист. Ну а потом по обстоятельствам. Соглашается на его предложение – он выдает аванс, если нет – запирает в подвал. С согласными отправляется на Тверскую, есть там одно фотоателье, фотографирует и фотки предлагает мадам Савостьяновой. Та приценивается и начинает с ним торговаться. Каждая девчонка стоит от пятисот до тысячи и более рублей. В общем, в свободное от основной работы время занимается торговлей живым товаром и продажей порноснимков.

– Есть еще один интересный богатенький, который, рассказывают, в прошлом промышлял грабежом, – неожиданно сказал Акимов. – Это сведения из «Славянского базара». У меня там есть один источник.

– Это какой же такой источник? – спросил Трепалов.

– Официант Пилюгин.

– И что он рассказал?

– Про Мартынова. Его раньше звали Наперстком. Ростом не велик, на голове никакой растительности. Теперь уважительно из-за возраста, ему за семьдесят, его называют Филиппом Андреевичем. Фамилия Мартынов. Он содержит ломбард в Хамовниках. Ни к какой банде, понятное дело, не принадлежит, но… Его не раз видели в «Славянском базаре», играл в карты с Сабаном. Беседовали, как близкие друзья.

– У Сабана там много друзей, – вставил Белов. – Он со всеми мило беседует. А потом к ним же нож к горлу приставляет.

– Ладно, достаточно, – прервал его Трепалов. – Продолжай про Отрыжку.

– Отрыжка, кстати, тоже любит играть в карты. Играет также с Сабаном. Это его вторая страсть после девочек.

– Точно? – спросил Трепалов.

– Совершенно точно, – кивнул Акимов.

– Вообще, – подытожил беседу Трепалов, – надо помнить, что все они отпетые жиганы, матерые бандиты. И те же девочки, которых приводит к себе Отрыжка, за редким исключением, со временем становятся либо сводницами, подыскивают живой товар для мадам Савостьяновой, либо наводчицами. Короче, все это люди из воровского, враждебного нам мира. – Трепалов потер ладони. – Разгромим банду Сабана, заодно схватим Гришку-Отрыжку, закроем заведение мадам Савостьяновой и фотоателье на Тверской. Впереди много работы. Ну как, Сергей Антонович, задачу усвоил?

– Абсолютно, Александр Максимович.

– Личики запомнил?

– Естественно.

– И девочек тоже?

Все рассмеялись.

– Не очень старался, но…

Акимов и Еремин вышли из кабинета. Часы показывали двенадцать. Они остались одни. Пожалуй, это подходящее время, подумал Сергей.

– Александр Максимович, – негромко произнес он и глубоко вздохнул.

– Что еще? – устало произнес Трепалов и сел за свой стол.

– Хочу вам кое о чем сказать, что меня несколько насторожило… Когда сидел в секретке, то над головой по потолку, похоже, протопали чьи-то ножки. Я услышал шаги…

– Это ты про кошек и про манекены на чердаке, что ли? – Трепалов весело посмотрел на Сергея.

– Да, – оторопело произнес Сергей и непонимающими глазами уставился на шефа. – А вы откуда знаете? – Он невольно попятился назад и плюхнулся на диван.

– Ты скажи, зачем ты один полез на чердак? А? Кто тебя об этом просил? – Трепалов покачал головой. – Опять лезешь, куда тебя не просили.

– Так ведь у меня над головой в секретке раздавались шаги, вот я и подумал…

– Думает индюк, а человек соображает, тем более сыщик. Ты должен был в первую очередь проинформировать меня, я бы сказал, что предпринимать. А ты сразу на чердак. Ишь, какой прыткий. Ключ сунул, не тот оказался. Так ведь? Признавайся? Ты испортил мне объект наблюдения. Я все знаю. У меня на столе лежит докладная записка о твоем походе на чердак. Написал… Не скажу кто. И ее содержание рассказывать тебе не буду. Теперь давай договоримся о следующем, никаких односторонних вылазок. Только с моего согласия. Понял. Это приказ. В следующий раз получишь от меня выговор.

– Я все понял, – удрученно произнес Сергей. – Больше такое не повторится. А как же воровской инструмент в манекенах?

– Все, эта тема для тебя пока закрыта, хорошо? Хотя… С другой стороны. – Трепалов усмехнулся. – Никто, ни Филенок, ни Деготь с Петровым даже не шелохнулись, когда слышали шуршание над головой. Единственный, кто проявил бдительность, это был ты. В этом отношении ты молодец, но действовал неправильно. Это плохо. Потом я расскажу тебе подробности. Пока ты сидел в секретке, у меня появились новые сведения о нашем «Инкогнито». Иди к столу. Ситуация меняется с каждым часом. Ты знаешь Скобелевскую площадь?

– Конечно, она рядом с нами, там памятник установлен герою Русско-турецкой войны генералу Скобелеву.

– Правильно. Памятник бывшему герою, царскому слуге скоро снесут, а площадь назовут Советской. Я к чему завел речь об этом. По нашим данным эту площадь облюбовали, – он помедлил, – кто, по-твоему?

– По-моему, голуби. Их там несчетное количество.

– Тоже правильно. А кто их кормит?

– Прохожие.

– Правильно, но с поправкой. Мало кто знает, что среди добропорядочных граждан, которые кормят голубей, сыпят им овес, семечки, появляются другие личности, которые гражданами назвать у меня не поворачивается язык. Это уголовники. Для свой сходки они облюбовали площадь Скобелева. Старожилы говорят, что эта традиция сохранилась еще с царских времен. Они не здороваются друг с другом, а садятся на лавочки, осматриваются. Потом присаживаются на корточки и кидают птицам зерно. Эти присядки-корточки означают, присаживайся рядом, ко мне, я свой. И пока птички клюют, они между собой ведут вполне серьезные разговоры. Так что у нас под носом, а еще точнее прямо под носом у городского правительства, расположилась вражья сила, которая обсуждает планы налетов. И никого не боится. Скоблевская площадь превратилась в место свиданий бандитских упырей. Вот что плохо!

– А как же там постовой? Он охраняет генерал-губернаторский дворец, извините наш городской совет. У него там будка. Разве не видит?

– Видеть-то он видит, да не знает, кто это. Не его дело. В обязанности постовых не входит проверка документов у людей на площади. Постовые охраняют вход в здание. Проверяют документы у входящих. А площадь никого не интересует. Этим пользуются жиганы. Для них памятник генералу Скобелеву – самое безопасное место. Кому придет в голову, что кормящие голубей на площади люди – опасные рецидивисты, уголовники с кровавым прошлым? Никому. Уголовники находятся под охраной наших постовых. Такое изобретение московских жиганов. Как говорится, голь на выдумку хитра. Они демонстрируют нам свою независимость, показывают, кто в городе хозяин. Доиграются, время их скоро закончится. – Трепалов сжал челюсти.

– А почему бы нам сейчас не устроить там облаву? Чего ждем?

– Мы наблюдаем за ними, значит, следим, – строго ответил Трепалов. – С площади за главарями отправляются наши ножки. Составляется карта адресов. Поэтому сейчас прекращать такие сходки нам не с руки. Соберем побольше информации и тогда уже будем действовать масштабно, вместе с МЧК. Всех вырвем под корень. Поодиночке нельзя, вспугнем, молва прокатится. Главное, ты понял, на какие хитрости способен этот народец?

– Да, понял. Давно понял.

– Покончим с этим безобразием и обновим площадь. На месте памятника Скобелеву воздвигнем другой обелиск, посвященный укреплению нашей новой рабоче-крестьянской власти. Не будет там больше воровской шайки. Очистим Москву, наладим нормальную жизнь гражданам. Осталось недолго ждать. Я к чему завел речь о Скобелевской площади. Вполне возможно, что встреча питерского «Инкогнито» и нашего Гришки-Отрыжки состоится именно там. Без всякого ресторана. Поэтому к нам во двор скоро прибудет… – Трепалов помедлил, встал из-за стола и подошел к окну. Дворника на улице не было видно. – У нас во дворе появится специально вызванный для подкрепления «мотор».

– «Мотор»? В самом деле? – недоверчиво переспросил Сергей.

– Можешь не сомневаться.

– Это что, подмога? Откуда вы его пригнали?

– Откуда, откуда, от верблюда! – улыбнулся Трепалов. – Мы тоже не лыком шиты, экспроприируем у бандитов то, что они отбирают у буржуев, так что никаких незаконных операций.

– А какой «мотор»? – сразу поинтересовался Сергей.

– Точно не знаю, но, скорее всего, длинный лимузин «Руссо-Балт», он с красным крестом. А главное, крытый.

– Чего? Больничная карета? – с неподдельным разочарованием в голосе протянул Сергей.

– Не старорежимная карета, а современный закрытый экипаж. Красный крест мы на нем завесим, – сказал, как отчеканил, Трепалов. – Главное, никто не видит, сколько человек сидит внутри. Ладно, это не твоя забота. Твоя задача теперь облегчается. Отправляйся за приезжим, иди туда, куда он тебя приведет. Похоже, на Скобелевскую площадь. Это рядом с нами. После возвращайся на службу, доложи об увиденном. Никаких больше самостоятельных шагов.

– Хорошо, но если Отрыжка расстанется с «Инкогнито», мне следовать за «Инкогнито»?

– Да, именно так. Топай за питерским, он для нас важнее.

– Ясно.

– При этом не теряй революционной бдительности. Враг он ведь тоже не дремлет, помни, как они поступили с Бурминым, который следил за «Инкогнито». И за тобой могут организовать слежку. Если попытаются совершить на тебя нападение, стреляй. Патронов не жалей. Действуй так, как подскажет тебе пролетарская совесть. Наган с собой?

– В кармане.

– Наследственный? От отца?

– Он самый.

– Значит, он тебя не подведет. Давай, вперед. Двух часов тебе вполне хватит. Походи возле вокзала, поговори с Филенком, послушай, что он тебе скажет. – Трепалов похлопал Сергея по плечу. – Помни, нам нужно разгромить банду Сабана. Он хитрый и опасный тип. Подступиться к нему трудно.

– Нужно внедрение… – начал было Сергей.

– Именно так. Но не твое. Откормленная рожа этого бандюгана так и стоит у меня перед глазами. Скоро во сне он мне будет сниться.

С годами у Николая Михайловича появилась новая страсть. Помимо игры в карты он полюбил на досуге рассматривать «добытые» им на стороне золотые вещицы. Слово «краденые» не употреблял, оно для блатных. Со временем вещиц накопилось столько, что в домашних шкафах свободных мест для них не оставалось. Богатейшая коллекция получалась, как у иного шаха, шутил Николай Михайлович и довольно потирал руки. Вот она, основа для ломбарда.

– Куда тебе столько золота, Коляша? – спрашивала Зинка, его тридцатилетняя сожительница, у которой он периодически столовался и ночевал. Хорошая баба, но дура. Правда, она готовила наваристый борщ и гнала отличный смородиновый самогон, который очень пришелся ему по вкусу.

– Не твоего ума дело, милая кума, – отвечал он ей, шлепал по заду и выпроваживал из комнаты. Делиться с ней самым сокровенным не собирался. Мужские заботы ее не касались.

Идея создать свой собственный ломбард, куда можно было бы складывать все самое ценное на хранение, на будущее зародилась у Николая Михайловича после игры в карты с банкиром Филиппом Андреевичем Мартыновым. Это был старый прощелыга-финансист, в близких кругах имел прозвище Наперсток, ростом с цветочный горшок, только без растительности на голове. Говорили, что в юности он ограбил банк в Нижнем Новгороде. Скрывался, уехал в Питер и основал там финансовую компанию. Потом и компания разорилась. Мартынов с деньгами исчез, а годы спустя объявился в Ростове-на-Дону, где с ним познакомился тогда еще молодой, начинающий «добытчик чужих буржуйских средств» Николай Сафонов, Коляша, для близко его знавших. Но общих дел они не предпринимали. Наперстка чистка чужих карманов не привлекала, он любил проворачивать «банковские дела». А потом, спустя годы, они неожиданно столкнулись в Одессе на Привозе, где Мартынов владел несколькими мясными лавками. И третья встреча произошла в Москве, когда Мартынову перевалило уже за семьдесят. Увиделись не где-нибудь на улице, а в богатом ресторане «Славянский базар» на Никольской. Ну и отметили третью встречу. «Бог любит троицу», – сказал Мартынов и трижды перекрестился. Как сказал Наперсток, случайностей в это мире нет, все предопределено, значит, им суждено не разлучаться и помогать друг другу. А потом он задал вопрос, который поставил Коляшу в тупик.

– А ты как, собственно, теперь представляешься посторонним лицам, а? Ну не фрайер же? Правильно?

– Ты чего, Наперсток, баламутишь? Меня и так все знают!

– Как Коляшу, что ль? Или Сабана, как сатана? – Он ехидно усмехнулся.

– Ну, полегче, приятель, – вздернулся Николай. – А то ведь я могу и обидеться.

– Не обижайся, – мягко произнес Наперсток, – старость и опыт уважать надо. Я дам тебе дельный совет – для серьезных деловых людей надо разыгрывать представление.

– Какое представление? – не понял его Николай.

– Я вот, например, значусь, как банкир. И карточка у меня есть. Смотри. – Наперсток достал их внутреннего кармана пиджака золотую коробочку, вытащил из нее белую картоночку и кинул ее на стол. На картоночке золотыми тисненными буквами была написано «Мартынофф Филипп Андреевич, банкиръ». – А у тебя что?

Николай не выдержал такой наглости и кинул на стол «добытый» по случаю золотой брегет, усыпанный бриллиантами.

– А у меня часики имеются, в каждом кармане по такому брегету. – Он на секунду запнулся, а потом неожиданно для самого себя выпалил: – Значит, я часовщик. Ремонтирую и коллекционирую. – И он во все горло рассмеялся.

На том и порешили. С того времени Коляша Сафонов, он же Сабан, перед незнакомыми богатыми людьми всегда представлялся как часовщик и для убедительности вытаскивал свой золотой брегет. Это производило впечатление. Дельный совет дал ему Наперсток.

Перед самой революцией заметно постаревший Наперсток создал в Хамовниках свой ломбард. И процветал, паразит. Но вот скинули царское правление, и дела его пошатнулись. Как-то за картами в том же «Славянском базаре» «банкир» Филипп Андреевич весь вечер жаловался «часовщику» Николаю Михайловичу Сафонову на притеснение новой власти. И то им не так и то им не эдак. Кругом ограничения, поборы и угрозы. Задумал даже бросить свое дело и уехать за границу. Николай Михайлович раскидывал карты, за игрой особенно не следил, слушал недовольные высказывания Наперстка. Ломбард теперь особых денег старику якобы не приносит, народ обеднел. Все ценное уже давно вывезли во Францию, Германию, Англию. Несут одни осколки, позолоченные безделушки, поцарапанный фарфор. Кому это нужно? А что изволите принимать? Где венецианские зеркала? Майсенский фарфор? Богемский хрусталь? Где золото царской чеканки и пробы? Где «игрушки» Фаберже? Ничего этого не осталось, все вывезли. На что ему жить? Играть в карты? Это, знаете ли, рискованное занятие. Сегодня у тебя выигрыш, а завтра шиш, появятся долги, которые отдавать нечем. Боже помоги? Нет, от ломбарда надо тоже избавляться, ухмылялся Наперсток и собрал с кона все деньги. Вот паразит! Плакался, плакался, а в конце концов остался при выигрыше. Николай Михайлович проиграл Мартынову ровно сто тысяч! Отдал деньги. Не стал торговаться, его волновало другое. Собственный ломбард…

Грабить старика он не собирался. Но злобу затаил. Придет случай, расквитается с Наперстком, слишком шустрый и ехидный. С ним надо действовать по-другому, с умом. А пока следует подкопить золотишко и скидывать его в собственный ломбард. Идея захватила его настолько, что даже по утрам, не успевал проснуться, как появлялись мысли о собственном воровском «золотом котле» или по-иностранному «ломбард». Слово его волновало. Оно радовало, как встреча с прекрасной незнакомкой. Откуда оно взялось? В нем таилась манящая загадка и напоминание о накопленных богатствах. Только вот происхождение слова «ломбард» никто из воровской братии не мог ему толком объяснить. Вездесущий Капитан, который в царские времена служил в торговом флоте, плавал по разным морям, бывал во многих странах, рассказывал, что ломбард – это имя какого-то итальянского графа, который разорился и создал свою банду. А потом, подкопив награбленное, захотел стать честным банкиром и организовал сеть небольших меняльных лавочек. В них на хранение на определенные сроки он принимал ценные вещи. Граф за каждую выплачивал хорошие суммы. А вот выкупали их с небольшими процентами. Все были довольны. Неожиданно для всех граф быстро разбогател. Фокус заключался в том, что у многих его клиентов к сроку выкупа не находилось достаточной суммы. Почему? У графа были свои мальчики. От прежних времен. По его наводке накануне выкупа они аккуратно изымали немалые денежные средства у известных клиентов. Часть оставляли себе, часть передавили графу. Очень выгодное предприятие. В собственности графа оставался ценный товар и перепадала часть краденых денег. Капитан, конечно, врал, когда рассказывал эту басню. Уж больно все в ней было по-воровски красиво и просто. Но без вранья в их деле никак нельзя, идея-то от рассказа своей ценности нисколько не потеряла.

Очень богатая идея, размышлял Николай Михайлович. Только никак не хотелось ему делиться накопленным со своими подельниками. В шайке все несут в общак, сдают в общий котел. Так кормиться легче. Но живут текущим днем, о будущем не заботятся. А кто понесет в его ломбард? Платить парням деньги за ценный вклад? Тоже не очень-то хотелось. Графские замашки ему не нравились. Надо было придумать что-то другое. Но что? С кем посоветоваться? Капитан для этой цели не подходил, слишком завистливый, сразу поймет, скажет, что это лажа. Зюзюка бестолковый, жадный и ненадежный. Грач, Божок – простые исполнители. Оставался Пашка-Адъютант, он был его основной опорой, но особым умом этот тоже не отличался. Очень не хотелось Николаю Михайловичу делиться со своими подельниками. Он накопил такие прекрасные ценности, затратил столько трудов, и что – менять их на бумажные деньги, которые быстро теряют свою покупательную способность? Ни в коем случае.

Золото лучше бумажных денег, оно всегда в цене, этот постулат он усвоил с юности, когда участвовал в первом ограблении ювелирного магазина в Ростове-на-Дону и самолично задушил визжавшего хозяина-ювелира. Потом по дешевке на базарах продавал золотые кольца, броши. В кармане у него появились деньги, много денег. Но они быстро таяли и надо было искать способы их добычи. С возрастом он понял, что только золото и бриллианты не теряли свою цену. Не надо никаких крапленых карт, никаких волнений за ломберным столиком.

Игра в последнее время выматывала Николая Михайловича. Не доставляла прежнего удовольствия. К тому же иногда среди компаньонов попадались такие молодые мастера, такие шулеры, похлеще Наперстка. Карты в их ловких пальчиках так и мелькали, не уследишь за колодой. И не раз он оказывался в проигрыше! Черт бы их побрал! Нет, с картами надо завязывать. Ломбард принесет ему деньги и спокойствие. И тогда можно начать спокойную жизнь, без блатных.

От таких приятных мыслей он садился к окну и начинал рассматривать очередные вещицы, которые ему предстояло отнести в свой тайный погреб-ломбард, который нигде не был зафиксирован и о его существовании знали несколько избранных лиц из родственного круга. На одном сходе Николай Михайлович все же объявил всем блатным, что собирается открыть особый общак, «золотой котел», слово «ломбард» не употребил, чтобы не спугнуть. В него каждый может принести свою добытую ценную золотую вещицу и за нее получит деньги, семьдесят процентов от стоимости. Потом вещицу можно будет выкупить. Процент будет небольшой, но зато все члены банды будут иметь страховку, всегда могут взять в «котле» взаймы, то есть в долг. «Золотым котлом» будет заведовать самолично Николай Михайлович Сафонов, он его главный владелец, он будет вести учет. Вот это и есть русский ломбард, думал он про себя, лучше чем у итальянского графа.

Но не все парни поддержали идею своего вожака. Были недовольные – бурчалы. Стали выкрикивать – им хватает «котла» мадам Савостьяновой. Ей и так все должны. Мамашку давно надо бы пощипать, зажирела, параша, жиганы только на нее работают. Хватит, накопила золотишка, пора ей делиться. Тогда порешили – сдавать золото в свой «котел» на добровольных началах. И молчок. Кто проговорится – головы лишится. «Не шучу», Николай Михайлович для убедительности ребром ладони провел по своему горлу. И мадам Савостьяновой ничего не говорить. Настанет ее черед… И кара ей уготовлена…

Для организации ломбарда он приобрел себе квартирку на первом этаже в тихом Еропкинском переулке, который имел два выхода на Пречистенку и Остоженку. Очень удобно. Квартирку обставили мебелью, в ней определился жить брат Николая Михайловича с женой. Брат сделался дворником, жена нанялась стряпухой к одному артельщику. Вполне приличные люди. Ремонт в квартире не делали, только в большой комнате угловую голландскую печь, покрытую кафелем, переоборудовали. Сделали из нее… вход в подвал. Очень интересное получилось сооружение. Вставишь сбоку ключик в замочек, повернешь, звякнет колокольчик. Звонок означал: дверь открыта. Надо было хорошенько потянуть за дверцу печки, и вся стенка отходила в сторону. И открывался узкий лаз. Никто не догадался бы, что таилось внизу.

А внизу был установлен сейф немецкого производства. И полки в нем стали заполняться ценными вещицами. Николай Михайлович самолично спускался вниз, зажигал свечи и складировал там только достойные ценности, бриллианты и золото с царской пробой. Завел опись. Оставлял изделия клейменые, с золотниковой отметиной, никак не меньше 56 золотников. Он хорошо знал, что если в одном фунте золота содержалось 96 золотников, то это было золото в чистом виде.

Но прежде чем отнести «добытую» вещицу в свой ломбард, Николай Михайлович внимательно осматривал каждую. И радовался, как ребенок, когда его коллекция получала пополнение. Вот, к примеру, на очереди золотой портсигар. Тяжелый, весит ровно шестьдесят пять граммов. Николай Михайлович им вполне наигрался, не раз его взвешивал. Купил специально аптекарские весы, клал на одну чашу золотую вещицу и тонким пинцетом на другую выставлял гирьки. Потом ждал, когда стрелка остановится. Успокаивающее занятие. Он не мог не вспомнить, что этот портсигар взяли в особняке богатого буржуя старика Александра Менчина. Тот самолично ему отдал. Налет на двухэтажный дом Менчина за забором в Камергерском переулке совершили поздно вечером. Грач подсказал адресок, караулил у подъезда, видел, что вся семья уже в сборе… Очень удобно, можно всех по очереди… Без свидетелей их никто не найдет.

Николай Михайлович взял увеличительное стекло и в который раз стал читать витиеватую монограмму на портсигаре: «В память о нашей свадьбе дорогому Сашеньке от любящей Оленьки, 1871 год». У старика Сашеньки тряслись руки, когда он доставал этот портсигар из кармана пиджака. Надеялся, что к нему персонально не подступятся. Ха-ха-ха, наивный буржуин, рассчитывал на милосердие. У него все карманы вывернули. Не знал старик, не знал, что его любящая Оленька уже бездыханная с веревкой на шее лежала на полу в спальне, а его двух связанных дочерей с кляпами во рту отвели в «мотор». Там Гришка-Отрыжка успокоил обеих. Старика оставили напоследок. Водили его по комнатам. Того чуть удар не хватил, когда парни стали из серванта выгребать выставленные в нем золотые подстаканники, серебряные бокалы, половники, ножи, вилки, ложки. Все летело в кожаный мешок, в том числе снятые со стены иконы, лампадки. Хрусталь и фарфор не брали. Его просто били об пол и топали ногами. Парни хохотали – осколки так музыкально хрустели.

Николай Михайлович стоял в стороне, смотрел на всю эту вакханалию грабежа, усмехался и крутил портсигар. Он был доволен – ребята работали быстро. После серванта взялись за письменный стол, и в другой мешок полетели пачки ассигнаций, деловые бумаги бросали на пол и по ним тоже топтались. Там же в столе нашли спрятанную китайскую коробку с золотыми и серебряными монетами. Все ценное выгребли из квартиры. Старик только сильнее склонял голову на грудь, потом не выдержал, упал наконец на колени, стал слезно молить – оставить ему хоть что-нибудь, ведь он уже нищий, у него же семья, жена, две дочери на выданье…

Божок только посмеялся над ним, хлопнул по затылку. Не ной, вонючка, ты уже сирота. Потом по знаку Николая Михайловича, который не любил душещипательных сцен, старика за шкирку вывели во двор и по заведенному правилу – не оставлять свидетелей – Божок вогнал ослабевшему старику под ребро финский нож. Его так и бросили во дворе истекать кровью.

А вот чудесный кувшинчик восточной работы, ему место в музее. Его и взяли из музея Восточной культуры в Царицынской усадьбе. Сторож говорил, что кувшинчик этот из коллекции самой императрицы Екатерины Великой, но Великой барыне не понравился его восточный колорит. Потому его отправили в Москву, в нелюбимое ею Царицыно…

Когда Божок и Грач втихоря приблизились к музею, то дежуривший у входа милиционер неожиданно засвистел в свою дудку. В него пару раз пальнули, не попали, он убежал. Разбудили сторожа, велели показать, где хранятся самые ценные вещи. Электрического света не было, сторож повел их по темным коридорам, хотел в подвал направить… Дурак, думал запереть там. Не вышло. Грач и Божок врезали ему хорошенько. Он сразу стал покладистым. Безропотно показал дорогу в зал восточного искусства. В темноте они разбивали витрины, хватали все, что попало под руку. Но много унести тогда не удалось. За окном свои уже свистели. Атас! Милиция на подходе. Сторожа вытащили на крыльцо, Грач ломиком врезал ему сзади по черепу. Тот без звуков завалился. Его, уже бездыханного, посадили у двери. На двери же накололи, как обычно, приготовленный заранее лист с надписью «Черные мстители».

Они успели убежать. Добыча была не слишком обильной. Те же кожаные мешки отвезли в Хамовники. Свалили в квартире Николая Михайловича. Он обещал все сам рассмотреть, оставить свою долю, а мелочи раздать остальным. Но Капитан стал с ним спорить, он тоже хотел принять участие в дележе. И Зюзюка начал ворчать: «Все себе, себе»… Николай Михайлович не терпел возражений. Он показал, кто в доме хозяин – вытащил свой маузер и грохнул в потолок, потом в пол. Капитан притих, Зюзюка покорно склонил голову. Все сразу успокоились и договорились…

Кувшинчик весил гораздо больше, чем портсигар. На чашу весов пришлось ставить самые тяжелые гирьки – триста граммов чистого золота с драгоценными камнями. Какой он красивый, резной, ажурный, взгляд трудно отвести. На кувшинчике была изображена птица, кажется, павлин, ее хвост украшали зеленые изумруды, красные рубины. Все горело, переливалось. Да, кувшинчик, лучшая вещица в его коллекции. Жалко в сейф прятать.

Следующим на чашку Николай Михайлович бросил золотой брегет, усыпанный бриллиантами. Тоже именной. На крышке гравером была вырезана надпись «Серафиму Журвичу на память, от друзей в день 50-летия, 1913 год». Знатные часики, для таких особый футляр нужен. А Журвича тоже прикончили.

За часами Николай Михайлович на чашу весов начал сыпать из коробочки обручальные кольца. Их были десятки – тонкие, толстые, витиеватые, украшенные камушками. Ему не хотелось брать их в руки. В памяти возникали картины отнюдь не благостные – зареванные лица ограбленных девиц, женихов, покорных толстяков-толстосумов. Все они сами протягивали свои пальчики, снимите кольца, не жалко, только Христа ради оставьте в живых…

Николай Михайлович сидел за разбором своего богатства до самого завтрака. В эти редкие часы спокойствия и уюта его никто не имел права тревожить. Но ровно в девять за дверью раздался крик Зиночки:

– Коляша, выходи, на столе все готово. Жду тебя, мой дорогой.

Он убрал весы в шкаф, обернул в вату вещицы, уложил в свой саквояж. Щелкнул замком, саквояж задвинул подальше под кровать. Позднее вечером, когда стемнеет, вместе с Пашкой-Адъютантом отправится в свой ломбард. Разложит там все по полкам сейфа, все по ранжиру. Николай Михайлович довольно потянулся. День предстоял хлопотливый. Из Петрограда должен был приехать человек от Боцмана. Питерские предлагали неплохой план – в первые майские дни ограбить железнодорожные кассы и пустующие квартиры. В начале мая многие москвичи уезжали за город, сажать картошку. Открывалось широкое поле для деятельности парней, надо было все спланировать. Навар мог быть очень величественный.

Со связным из Питера обещался встреться Гришка-Отрыжка. Он хотел под вечер привести его в «Славянский базар» для ознакомления. Сладко зевнув, Николай Михайлович закутался в свой халат и вышел из комнаты. Его иногда мучила мысль, а все ли его золото на самом деле чистое? Клейменое, да, с данными золотников, да, но вот не нет в ли в золоте каких примесей, добавок серебра? Как узнать? На этот вопрос он не мог найти ответа.

В одной умной книге он как-то прочел, что известный греческий ученый Архимед сумел разоблачить обман золотых дел мастера, изготовившего царскую корону – тот на меру золота подмешал свою меру серебра. По размеру корона царя получилась такой же, как и мера отданного на ее изготовление золота, в вот по весу была другой. И зародилось у царя подозрение, что обманул его ювелир. Архимед опытным путем вычислил, что ювелир действительно подмешал в золото серебро. С того момента засела в голове Николая Михайловича тревожная мысль – все ювелиры обманщики, они оставляют себе кусочки золота, а к изделиям добавляют серебро, медь. Как проверить накопленные им вещицы, нет ли среди них с примесью?

– Ну где ты, Коляша? – снова за дверью прозвучал ворчливый голос Зиночки.

– Иду, иду, – проговорил Николай Михайлович и вышел в соседнюю комнату, где был уже накрыт стол для завтрака.

– У меня к тебе есть разговор, – начала Зинка.

Николай Михайлович насторожился. Он не любил разговоров за завтраком.

– Что случилось? – буркнул он, взялся за вилку и нож, чтобы приступить к поеданию омлета. – А где твоя смородиновая?

– С утра начинаешь?

– Горло промочить надо.

Зинка притащила граненую бутылку и хрустальный фужер.

– А где второй?

– Да ведь утро же?

– Ну так и что? – набычился Николай Михайлович. – Ты же знаешь, что я один не пью, а сейчас у меня горло пересохло. Давай второй, живо.

На столе появился второй хрустальный фужер.

– У меня есть одна знакомая, молодая девица, – продолжила вести свою речь Зинка, – она ищет себе работу. Не мог бы ты ее устроить к себе?

– Это куда же, к себе? – усмехнулся Николай Михайлович, налил ей и себе, выпил. – В постель? Вместо тебя, что ли?

– Ах, не говори глупости, – недовольно завертела головой Зинка. – Речь идет совсем о другом.

– О чем же? Чем она занимается?

– Сейчас ничем.

– Вот так. А раньше?

– Служила в ломбарде у Мартынова, знаешь такой с вывеской на Хамовническом валу?

– Знаю, знаю, – недовольно дернул плечами Николай Михайлович. – Кем она служила, приемщицей?

– Ой, не могу сказать, – воскликнула Зинка. – Лучше она сама тебе все расскажет. Поговоришь с ней?

– Сегодня, что ль?

– Да.

– Так дай мне сперва спокойно поесть, – не выдержал Николай Михайлович. Он налил себе еще. – Где она живет, твоя девица, сколько ей лет?

– Ей двадцать шесть, она не замужем, живет в Хамовниках, недалеко от гауптвахты. Мартынов ее выгнал.

– Так ей и надо! – Он выпил смородиновой и крякнул от удовольствия. – Мартынов хороших людей не выгоняет.

– Ну, Коляша, прошу тебя, не суди строго. Поговори с девчонкой. Не возьмешь, я возьму. Мне нужна помощница по дому. Я не успеваю все сама делать. Понимаешь? Тебе ведь нравится смородиновая настойка, верно? А сколько бутылок я могу одна сделать? «Славянский базар» десятками готов заказывать. По твоему указу я направила десять бутылей в «Метрополь». Все взяли. Дело идет. И хорошие деньги можно заработать. Будет у нас Маруся, будет мне помогать гнать смородиновую, будет навар. Мы с ней обеспечим твой «Славянский базар» и другие рестораны. Деньги ведь они не лишние.

– А когда делиться будешь?

– Ну не сразу. Дай дело сперва наладить, у меня ведь расходов уйма.

– Так чего ты хочешь, говори прямо!

– Девчонка хочет тебе кое о чем рассказать, что-то важное для тебя.

– Вот зануда, ей-богу. Приспичило тебе. Девку ей надо к себе пристроить. – Раздосадованный, он чуть не швырнул вилку и нож. – Ладно, поговорю. Откуда ты ее знаешь?

– Она давала мне на обмен вещицы.

– Какие?

– Принесла золоченый крестик, просила выпивки. Я дала ей за него бутыль смородиновой настойки.

– Хорошо, пусть она тебе помогает. Дальше?

– Ты поговори с ней, Коляша. Она тебе все расскажет. Но не забудь, что в первую очередь она нужна мне. Будет помогать.

– Вот заладила… Где она?

– Она у нас в доме, ждет внизу.

– Чертова баба, уже привела ее? – Николай Михайлович резко вскочил. – Ну проныра… Скажи ей, что скоро спущусь, пусть ждет. – Он допил остатки смородиновой и вышел из-за стола.

Маруся понравилась Николаю Михайловичу. Хорошая стать, глаза темные, не кривляется. Готова выполнять всю работу по дому и Зиночке станет полегче. А уж как начнут они вместе гнать смородиновую, так пол-Москвы ее купит.

– Все это хорошо, – согласился Николай Михайлович. – А какое дело ко мне?

– Вы не слышали, что Наперсток свалить хочет?

– Что это значит? Уехать из Москвы? – не понял Сабан.

– Да, он собрался уехать. Далеко-далеко от Москвы.

– А ломбард бросит?

– В том-то и дело, что хочет бросить. А нам куда? На улицу?

– Расскажи-ка лучше про охрану.

И Маруся рассказала Сабану подробности о ломбарде Мартынова: когда он его открывает, когда закрывает, какие замки, кто охраняет. Все эти подробности Мартынов то ли с большого бодуна, то ли по старческой глупости ему уже рассказал. Насторожило одно – Наперсток собирается отчалить навсегда. И золото заберет с собой. Значит, его надо опередить, подсказала ему Маруся.

Потом Маруся принялась говорить совсем о другом. Оказывается, по ее словам, легавые нацелились на Хамовники. Уже шастают по улицам, некоторые фартовые ищут себе якобы угол, а на самом деле собирают сведения о жителях и возможных членах банды Сабана.

– И что дальше? – обеспокоенно спросил он.

– А дальше они спрашивают… – Девица замолчала.

– Меня, что ли? – не выдержал и рявкнул Николай Михайлович.

– Да, – утвердительно закивала головой Маруся. – Они ищут Сабана, главаря банды…

Он оторопело молчал, не знал, как ему реагировать на эти слова.

– Для чего ищут-то? – неожиданно вырвалось у него. От нахлынувшей злости он сжал кулаки.

– Говорят, у него есть подпольный ломбард.

Встречать опоздавший питерский поезд собралось много народу. Каланчевская площадь гудела, как встревоженный улей. Ругались из-за свободного места извозчики, толкались носильщики, гремели жестяными кружками разносчики воды и съестной снеди. Сергей смотрел на всю эту суматоху и начинал понимать, что разглядеть в разношерстной толпе неизвестно как одетого питерского Артиста будет совсем непросто. Тут своих-то не отыщешь. Настоящий муравейник. Через пару минут он определил, что самое лучшее место для наблюдения за прибывшими – главный вход. Здесь люди двигались более или менее направленно, не было среди их ни носильщиков, ни разносчиков. Но вот что сильно озадачило Сергея – это наличие у вокзального здания еще двух боковых входов-выходов. Выйдя с перрона, здание вокзала можно было обогнуть как слева, так и справа и выйти на площадь. Это Трепалов, при всей его прозорливости, не предусмотрел, когда определял расстановку своих сотрудников. Как быть? До прибытия поезда оставалось не так много времени.

Сергей обошел здание вокзала вкруговую. Понятно, что основной поток двинется через центральный выход – это короче и удобнее. Ну а если питерский вильнет влево или вправо? Тогда он выйдет на площадь, минуя всех поставленных наблюдателей. «Инкогнито» останется неопознанным, и вся схема, скрупулезно разработанная Трепаловым, окажется не просто бесполезной, но провальной. Что делать?

Вот когда Сергей пожалел, что не приехал на Каланчевскую площадь заранее, не осмотрел все вокруг. Можно было бы поговорить с начальником вокзала, он перегородил бы боковые проходы. Хотя бы один из них. Ситуация складывалась напряженная. Посоветоваться с Филенком? Нет, этот начнет сопротивляться, будет предлагать свои варианты. Что же делать? Надо найти решение. Какое? Так, если оставить на перроне одного Дегуню, а Петрова поставить на левый выход? Филененок пусть остается в зале, он там уже присмотрелся. А самому пойти на правый вход? Нет, правый выход совсем пустой. Он хорошо просматривается с площади. Сергей встанет недалеко от центрального входа, на возвышении у фонарного столба. Там неплохое место для обзора. Другого решения нет.

Артиста, Борю с моря, он должен узнать. Это приказ, прошептал он себе. Физиономия у него запоминающаяся – интеллигентное личико, как у барышни, прямой нос, губки бантиком. Сергей единственный, кто его видел на фотографии. Остальные останутся при своих интересах. Пусть ищут своего «Инкогнито». Конечно, если появится Гришка-Отрыжка, то он может привести Филенка к Артисту. Но ведь Отрыжка может и не прийти. Зачем ему встречать питерского? Только привлекать к себе внимание. В этой серой толпе слишком уже очевидными будут светлое коверкотовое пальто или темное драповое. Не говоря о белых шарфах и шляпах. Все, вопрос решен.

Сергей немного успокоился. Состав большой, наверняка вагонов семь – девять, народу в него набилось уйма. Носильщики сразу ринутся к вагонам, загромыхают тележки по деревянным настилам перронов, начнется такая давка, что только гляди в оба. Вот пусть они там на перроне сами глазеют, выискивают питерского. С такими успокоительными мыслями он отправился в центральный зал и вышел на перрон.

Рыжие вихры Филенка, торчавшие из-под широкой кепки, Сергей заметил издалека. Тот стоял в самом начале перрона, разговаривал с носильщиком, в левой руке держал чахлый букетик гвоздик. Изредка опускал нос в цветы – нюхал. Молодец, подумал Сергей, неплохо замаскировался, похож на встречающего. Тот, завидев Сергея, не изобразил на лице ни удовольствия, ни огорчения, лишь еще раз понюхал цветы, это был знак, к нему можно подойти.

– Состав подойдет через полчаса, – сквозь зубы, заговорщически произнес он. – У меня тут есть свои осведомители. Носильщики сказали, что народу в нем сотни. Мы не должны проглядеть своего. Петров и Деготь прогуливаются по перрону. Они будут смотреть на приезжих, нас подстрахуют. – Идем в зал, к окну, есть что-то захотелось. В животе уже бурлит.

Они подошли к подоконнику. Филенок достал кусок сала, Сергей вынул из торбы завернутый в полотенце кусок ржаного хлеба. Они порезали сало, хлеб, стали есть и смотреть в зал.

– Как там начальник, давал еще какие-нибудь указания? – произнес Филенок, аппетитно разжевывая кусок сала с хлебом.

– Нет, все в порядке, – спокойно проговорил Сергей. – Действуем по плану. Ты оставайся в зале, выходи иногда на площадь. Дегуня и Петров на перроне. Перрон – самый важный участок. Там надо взять след. Правда, есть одна загвоздка, питерский может обогнуть здание вокзала, как слева, так и справа. И все, мы его не увидим.

– Не волнуйся, придет Отрыжка. Я с него глаз не спущу. Он и приведет нас к питерскому.

– А если Отрыжка не придет?

– Ха, это почему же?

– Очень просто, по кочану. Не придет и все. Что будем делать?

– Ерунду говоришь, – недовольно буркнул Филенок. – У них твердая договоренность.

– Ну-ну, знаю я бандитские твердые договоренности. В Питере проходил. Говорят одно, а делают другое, а получается третье. Московские не лучше. Ладно, будем выполнять задание, – сказал Сергей. – Я выйду на площадь, посмотрю на извозчиков.

Он стряхнул крошки, отдал остаток хлеба Филенку, оглянулся по сторонам и неторопливо двинулся к выходу. Филенок недовольно смотрел ему вслед. Два входа-выхода слева и справа его заметно смутили. Почему он не обратил на них внимания? А что если Отрыжка в самом деле не придет? Что делать?

Часы на вокзальной башне показывали без четверти пять. Надо еще раз внимательно присмотреться к площади, твердил себе Сергей. Надо выделить из толпы нужного человека и не спускать с него глаз. И посматривать в сторону извозчиков. Без них Боря без моря далеко не уплывет. Там его конечная остановка. Сколько на стоянке пролеток?

Сергей начал считать. Около двадцати. Не так уж много. Быстро разберут. Пролетки с пассажирами начнут отъезжать, свободные будут подъезжать. Это самое бойкое место. Но пролетками пользуются не по одному, а по нескольку человек, слишком дорогое это удовольствие. Наш «Инкогнито» одиночка, за ним легче следить. Так, выяснили, смотреть на стоянку. Дальше что? Представим, появится Артист, Боря с моря. Сергей двинется за ним и будет удаляться от Филенка, Петрова с Дегуней. То есть оставит их без связи, без информации. Что предпримут они в таком случае? Может быть, заново расставить их по другим местам? Но времени даже на объяснения уже не осталось, через пять минут подойдет состав.

Эти пять минут были самыми нервными. Сергей весь извелся. Ему надоело двигаться между площадью и залом. Филенок поглядывал на его с недоумением, чего шастает туда-сюда, стоял бы спокойно и ждал прибытия поезда. Сергей же удивлялся спокойствию Филенка – времени оставалось меньше пяти минут, а Отрыжки не было. Где он? Чтобы дойти до перрона, потребуется не меньше трех минут. Как Отрыжка найдет своего связного? Неужели Отрыжка захочет, чтобы «Инкогнито» его где-то в сторонке стоял и ждал его? Тогда они оба засветятся. Все это было очень странно.

Стрелки на вокзальной башне показывали ровно пять часов. С перрона донеслись удары колокола. Тоже пять ударов. Но прошло еще минут десять, прежде чем со стороны перрона послышалось пыхтение приближавшегося паровоза. Он выпускал пары, периодически гудел – прибыл, прибыл, готовьтесь к встрече.

Сергей не выдержал и подбежал к Филенку.

– Ну и где твой Отрыжка? Кто поведет нас к питерскому? – резко начал он.

– Не волнуйся, придет, – прервал его Филенок.

– Когда?! Поезд уже пришел!

– А ты не психуй! – так же в тон ему резко ответил Филенок. – Я же не знаю, что у него в голове. Может, его наши на полпути сцапали? Откуда я знаю? У нас есть еще Дегуня, он определит.

– А помнишь, как будет одет приезжий?

– Я же сказал, не дергайся, все помню. Я жду Отрыжку. У меня такое задание. Он пойдет через зал. В драповом пальто через боковые проходы такие не ходят.

– Какой Отрыжка? Его нет! Сорвешь операцию, будешь отвечать перед Трепаловым!

– Ладно, не пугай меня, мы уже пуганые, – зло ответил Филенок. – Теперь слушай меня. Как только я обнаружу связного, то понюхаю цветы, это значит, след взял. Топай за мной в шагах в пятнадцати – двадцати. Если он сядет в пролетку, ты хватай первого извозчика.

– Но его же нет…

– Вот заладил одно… Тогда беги к Трепалову и доложи. Проглядели… Ножками умеешь двигать? Мы поедем на пролетке. А ты будешь нас догонять. – Филенок нервически засмеялся.

Сергей стиснул зубы. Сейчас не время ссоры. Потом будут разбирать ситуацию. Сейчас надо действовать и найти этого чертового «Инкогнито»!

– Я буду на площади у фонарного столба…

– Вот и двигай туда, – оборвал его Филенок. – Я соображу, что мне дальше делать. Не придет Отрыжка, поеду докладывать на Большой Гнездниковский. Моя задача – обеспечение операции – будет выполнена. Не моя вина, что не появился Отрыжка. – Филенок сдвинул кепку на ухо и поправил свои вихры. – Жди нас у фонарного столба. Понял? – подражая Трепалову, все тем же начальственным голосом закончил Филенок.

Сергей ничего не ответил и поспешил к выходу. Они разошлись. Филенок остался в зале. Место у фонарного столба оказалось занятым. Сергей стал озираться. Где бы найти местечко получше. Он решил приблизиться к стоянке извозчиков. «Инкогнито» не пойдет пешком, ему нужен транспорт. Значит, в любом случае придет сюда. С перрона доносились звуки шипевшего паровоза. Он выпускал пары.

Сергей хорошо представлял себе, что творилось на перроне. Первыми из вагонов начнут прыгать мешочники. Одни будут слезать с крыш, другие станут прыгать из тамбура, из окон будут передавать вещи. До него доносились свистки милиционеров, крики носильщиков: «Сдавай багаж, не говори, что не наш!», «Не жалей копейку, донесу маленько!»

Из вокзальных дверей появились первые приехавшие. Основная масса приезжих была в сером. Среди них человека в светлом пальто не было. И не могло быть. Слишком заметное пятно. Схлынула первая волна приезжих. Из дверей все реже выходили мешочники. Итак, перрон пустел. Где приезжий? Сергей представлял себе, как Филенок в зале, вытянув шею, крутит головой, туда-сюда, высматривая своего Отрыжку. А его нет. Кого высматривать? Питерского в коверкотовом пальто и в шляпе-котелок? Его не будет! Упрямый парень. В рассеянной толпе никого в шляпе не было. Артист давно сообразил, что он окажется слишком заметным в толпе.

Сергей не отрывал глаз от центрального входа. На головах проходивших мимо мужиков были картузы, кепочки. Ни одного с котелком. На бабах беленькие платочки. И тут у Сергея мелькнула мысль, от которой он вздрогнул, а если «Инкогнито» переоделся в бабу? Артист по внешности смахивал на барышню. Надел длинную юбку, повязал на голову белый платочек. И весь маскарад. Пойди догадайся, что это мужик. Он даже зубами скрипнул от такого предположения. Что, разве не может быть?

Перрон, видимо, пустел. Сергей заметил это по убывавшему потоку. Одна за одной отъезжали коляски. Вот раздались свистки кондукторов. Они означали, что начался просмотр вагонов. Кондукторы проверят, не остался ли кто, не забыл ли чего. Похоже, что и носильщики покинули перрон. Ни Филенка, ни Дегуни с Петровым тоже не появились. Прозевали!

Но что это… Или ему показалось? Дыхание у него участилось. Неужели? Картуз, надвинутый на самые глаза, серая поддевка. Из-под козырька торчал тонкий интеллигентный нос. А губки? Губки были бантиком! За спиной болтался серый мешок. Сообщить об этом Филенку времени не оставалось. Надо было действовать. Сергей неторопливо двинулся за неизвестно откуда вынырнувшим приезжим. В глаза светило яркое апрельское солнце. Шум на привокзальной площади стихал. Реже цокали копытами лошади, не так призывно кричали извозчики. Пролетки одна за другой отъезжали от стоянки. Торговцы питьевой водой меньше гремели своими жестяными кружками, угомонились лоточники, предлагавшие свои крендели в сахарной пудре. В стороне тренькал трамвай, требуя уступить дорогу.

Где Петров, где Деготь, почему их не видно? Сергей видел, как Артист, опустив голову, уже без картуза с мешком в руках остановил пролетку. Начался торг. Времени терять было нельзя. Сергей подбежал к проезжавшей мимо коляске.

– До центра сколько возьмешь?

– Два червонца, – осклабился сидевший на облучке парень в широком цилиндре.

– А керенками?

– Ну «сороковник». Хотя, ваше благородие, лучше всего серебро, возьму полтинниками.

– Ладно, не торгуйся, – замотал головой Сергей, – дам два «сороковника». – И поставил ногу на подножку. – Следуй вон за тем господином, – негромко произнес он и головой указал в сторону пролетки, в которую закинул мешок и усаживался прибывший в сером армяке Артист. Тот тоже уже сговорился с ездовым.

Лошадь напряглась, лязгнули подковы, и пролетка на мягких дутышах, слегка подергивая и покачиваясь, покатила по булыжной мостовой.

– Только ты не гони, держись на расстоянии, – сказал извозчику Сергей.

– Как скажете, ваша светлость, моя привыкла с ветерком дуть наперегонки, а так придется ее сдерживать. Ну, милая, не торопись, угомони свою прыть, у нас седок не прыг-скок, не любит быстрой езды наш молоток.

Теперь можно было немного расслабиться. Да, в пролетке катиться, это вам не ножками топать по булыжнику, совсем другое удовольствие. Сергей усмехнулся, значит, Филенок остался с носом. И будет теперь искать его, Будилина, у фонарного столба. Чудак-человек. И все из-за собственного упрямства. Отрыжка не пришел, это означало одно, московские изменили свой план. Но как успели они передать об этом питерским? Очень просто – заранее отослали с проводником письмо. По времени около полусуток. В Питере письмо получили. Артист, Боря с моря, в своем коверкотовом пальто дошел до Николаевского вокзала в Питере. А в поезде переоделся и превратился в обычного мешочника. В Москве он взял пролетку и отправился по указанному адресу. Молодцы жиганы, обвели всех вокруг пальца. И правильно сделали. Интересно, куда же поедет Артист? Неужели на Скоблевскую площадь? Это ведь самый центр города и Большой Гнездниковский рядом. Только вот как сообщить о сложившейся ситуации Трепалову. Это еще та задачка.

Но что это? В передней пролетке, кажется, началось шевеление. Артист наклонился к своему мешку и стал копаться в нем. Так, посмотрим, что он теперь изобразит. Вот он вытер платком свой потный лоб, и на голове у него появилась… Сергей не верил своим глазам – светлая шляпа-котелок. Теперь на шее затрепетал белый шарф. Дальнейшее было ясно как божий день – Артист приподнялся и надел свое светлое пальто. Коверкотовое! Он превратился в столь знакомый Сергею «Инкогнито». Теперь Сергей знал, как выглядит этот чертов коверкот. Но вот Артист снял котелок и стал им обмахиваться. Ему жарко.

Сергею тоже стало жарко, он снял свою кепку и вытер струившийся по лицу пот. Да, хитро задумал всю процедуру с этим переодеванием Артист. Ничего не скажешь, человек с опытом, выступал на сцене. Для него превращение из мешочника в светского денди обычная смена роли. Сергей не мог не улыбнуться. Скобелевская площадь недалеко. Ждать осталось недолго.

А Филенок, не найдя Сергея, наверняка, поехал в управление докладывать Трепалову о провале операции. Интересно, кого он сделает виноватым? Начнет оправдываться, доложит, что питерский не прибыл, Отрыжка не пришел, что-то у бандюганов разладилось, практикант Будилин сбежал… Ну-ну. Действуйте, ребятки по своему усмотрению.

Сергей, как гончая собака, настоящий легавый, взял след. Теперь-то он своего не упустит. «Это значит, что все дело в шляпе», – негромко произнес он и снова улыбнулся. Ярко светившее апрельское солнце здорово пригревало. Сергей представил себе, как было бы хорошо в такой светлый теплый день прокатиться по Тверской в пролетке с Иринкой Сомовой. Сойти возле Филипповской булочной, взять там два горячих калача, присыпанных сахарной пудрой. И попить с ними чайку с настоящей заваркой. Объедение. Ладно, он только выследит этого питерского мазурика, установит его связи с главарями московских жиганов и отметит это немаловажное событие. Предложит Иринке прогулку… Нет не прогулку, а поездку. Выкроит из своего скудного рациона деньги. Она, конечно, будет не против. Неплохая девчонка, хоть и дерзкая.

Экипаж с приезжим у Триумфальной площади свернул на Тверскую, проехал немного, и Артист остановил его. Он рассчитался с извозчиком, пошел по улице вдоль магазинов. Свою пролетку тотчас остановил и Сергей. Рассчитался. Похоже, что встреча, как и предполагал Трепалов, действительно состоится где-то в центре, очевидно, на Скобелевской площади, перед красным зданием генерал-губернатора Москвы. Вот ведь обидно: идти по таким знакомым местам и не иметь возможности сообщить своим, что идет за связным, идет за «Инкогнито», что Будилину нужна подмога.

Артист явно не торопился. Он задерживался у витрин магазинов, рассматривал выставленные в них товары. Вот купил себе папиросы, набил ими портсигар. Питерский жиган выглядел как вполне преуспевающий буржуй, у которого бумажник набит хрустящими банкнотами. Саквояж в одной руке, шляпа в другой. Изредка он помахивал ей. Не хватало ему только трости.

Сергей отстал от Артиста шагов на тридцать. В рабочее время гуляющих по центральной улице было немного. Некоторые парочки тянулись к бульварам, где больше деревьев, там стояли скамейки. Сергей периодически посматривал по сторонам. Нет, он не проявлял чрезмерную бдительность, а надеялся, что вдруг поблизости покажется знакомый сотрудник или Филенок. Но никого из своих не было. Спрашивается, чего Трепалов направил на вокзал сразу трех сыскарей, когда ему вот сейчас нужен один-единственный, чтобы доложить обстановку. И где он?

Сколько времени они уже в пути, минут тридцать не меньше. Человек в шляпе прошел мимо Елисеевского, мимо Филипповской булочной, понюхал душистые хлебные ароматы и вышел на Скобелевскую площадь. Все точно. Теперь он направляется к памятнику. Обошел его вокруг. Прочитал литые буквы на фронтоне, помахал над своей головой своей шляпой и отправился к скамейке. Сергей стоял под деревьями. Он почувствовал, что ноги уже устали, надо бы тоже присесть, неизвестно сколько впереди еще шагистики. Скамейку выбрал дальнюю, с которой можно было наблюдать всю площадь. Шли минуты. На площади людей было мало. А вот и встреча. К господину в светлом пальто, сидевшему на скамейке, приблизился полный человек в темном пальто, с кепкой в одной руке. В другой был портфель. Сомнений не было, «Инкогнито» встретился с тем, кого ждал. Этот полный мог быть Гришкой-Отрыжкой. Переговорили. Вот полный отошел. Неожиданно он присел на корточки, стал сыпать семечки, решил покормить голубей. Это был знак, давай, присаживайся, поговорим. Артист поднялся со скамейки и присел рядом. Почему им не понравилась скамейка? Вот они по очереди кинули горсть семечек. Голуби сразу налетели. Захлопали крыльями. Эти двое сидят, как приклеенные. Сколько минут прошло? Пять – десять? Ручных часов у Сергея не было. Вот полный встал. Следом поднялся Артист. Он открыл свой портсигар, полный взял у него папиросу. Над головами обоих заклубился дымок. Сергей видел их только со спины. О чем они беседуют? О погоде?

В этот предвечерний час площадь постепенно заполнялась. Появилась какая-то парочка. Влюбленные? Уселись на той же скамейке, на которой сидели Артист и полный, очень похожий на Отрыжку. Рассматривают книжку, улыбаются. Откуда-то вышла женщина. На поводке у нее была собака. Сергей не разбирался в породах, но это был, кажется, терьер. Так, что будет дальше? Сколько ему так сидеть? Его неподвижность может броситься в глаза. Надо что-то делать? Ага, началось движение. Ясно, Отрыжка и Артист обо всем договорились и неторопливо двинулись к Тверской. Вот они свернули за угол дома, направились в сторону Манежной площади. Сергею пора подниматься.

Возле дворца генерал-губернатора, возле будки, маячил часовой. Милиционер. На поясе кобура. Вроде рядом, свой, а как подойти к нему? Разве ему объяснишь, что на площади только что беседовали двое, которых разыскивает Московский уголовный сыск. Надо немедленно сообщить об этом начальнику МУУРа Трепалову. Сергей вытащил листочек и буквально на коленке быстро начеркал на нем: «Срочно! Тихо! Сообщите Трепалову в МУУР, иду за “Инкогнито”, направление к Манежной площади. Срочно! Сергей Будилин…»

Он сложил листок, двинулся к постовому. Не упустить бы тех двоих. Неторопливо прошелся мимо постового и неожиданно сунул тому в руку свой листок. Ускорил шаги и перевел дыхание. Сзади тишина. Видимо, читает. Двое, которые шли по противоположной стороне, не оглядывались. Они двигались вниз к Манежу. Сергей следовал за ними по противоположной стороне и думал об одном: интересно, сработала его записка? Какие действия предпримет часовой?

Сергей не успел дойти до Манежной площади. В этот момент кто-то сзади положил ему на левое плечо тяжелую ладонь. Неужели милиционер его нагнал?

– Слышь, господин хороший, а закурить у тебя не найдется?

– Чего-чего? – едва произнес он и не успел обернуться, как его неожиданно толкнули в другое плечо. Он хотел повернуться в правую сторону, но тут же его ударили по затылку и что-то острое впилось в левый бок. Вначале боли он не чувствовал. Попытался разглядеть того, кто ткнул ему в бедро. И падая, заметил лишь бледное лицо, кривую ухмылку и блеснувшую золотом фиксу на зубе. В его глазах завертелись верхушки чуть зазеленевших деревьев, земля ушла из-под ног. Все погрузилось в темень, и он уже не слышал, как где-то вдалеке раздался резкий милицейский свисток.

Карета скорой медицинской помощи с красным крестом на борту к месту происшествия приехала неожиданно быстро. Это был старенький с крытым деревянным кузовом и на жестком резиновом ходу лимузин «Руссо-Балт». Он дымил, как самовар, и отчаянно дергался. Возле неожиданно упавшего на улице человека тотчас собралась толпа. Люди подходили к лежавшему на булыжном тротуаре Сергею Будилину, который держал руку на бедре, из-под которой струилась кровь. Люди смотрели на него, охали, разводили руками, проклинали бандитов.

С подножки автомобиля соскочили два рослых парня, шофер и санитар, оба в кожаных фуражках и комиссарских тужурках. Растолкав толпу, они подняли обессиленное тело Будилина, уложили на носилки. Молоденькая девушка в белой косынке прикрыла его одеялом, а он одними губами пытался сказать ей, что увозить его нельзя. Надо срочно позвать милиционера, того постового, что стоял в будке у подъезда в генерал-губернаторский дом, ему надо сообщить приметы господина в светлом пальто и другого толстого гада в кепке. Оба они бандиты переодетые. Но девушка его не слушала. Она что-то говорила парням в кожанке и знаками приказала ему закрыть рот. Сказала только, что если он будет продолжать разговаривать, то потеряет много крови. Сергей, приподнявшись на локтях, снова пытался ей втолковать, что рядом, в Большом Гнездниковском переулке, находится главная милицейская служба, МУУР, там свои люди, они ждут…

Девушка с силой уложила его, прижала ватный тампон к ране в боку. Шофер с санитаром, не обращая внимания на его протестующие жесты, затолкали носилки внутрь машины. Сергей повернул голову и краем глаза увидел, что невесть откуда появившийся бородатый дворник в картузе, в белом переднике и с железным совком собирается посыпать песком его пролитую кровь. Но носилки уже оказались в лимузине. Девушка разрезала его рубаху, наскоро перевязала, вытерла ему губы влажной ваткой.

Старенький «Руссо-Балт», сильно газанув, рванул по брусчатой мостовой далее к Манежу. Литая резина на колесах – это не мягкие дутыши – застучала по камням. И Сергей сразу почувствовал острую боль в левом боку. Его лицо против воли сморщилось, покрылось потом. Девушка удрученно покачала головой, отчего ему показалось, что его положение совсем безнадежно. Не предполагал он, что первое особое задание, его боевое крещение, а если честно, то простая наружная слежка, закончится столь плачевно. А ведь Трепалов предупреждал, говорил о революционной бдительности. Не сумел Сергей заметить следовавшего за собой скрытого вооруженного врага. Не сумел. Ах ты, господи, как же все нелепо получилось. Он так увлекся, что прозевал слежку за собой!

Теперь его дорога прямо в медицинскую клинику. А там врачи, больничная койка и тишина. Сотрудники из отдела узнают про этот его подвиг, будут подсмеиваться над ним. Тоже герой выискался, новоиспеченный рабоче-крестьянский милиционер, который форму не носил, города Москвы толком не знает, ни одного бандита не задержал, пошел на ответственное задание и провалил его. Студент петроградский. Одним словом, недоучившийся практикант. И, конечно, рыжий Филенок начнет теперь подхихикивать, рожи корчить. Чем-то не нравился он Сергею. И не только потому что тот приглаживал, примазывал свои топорщившиеся рыжие вихры какой-то пахучей жирной мазью и даже иногда одеколоном пользовался, нет, не поэтому. Неприязнь у них друг к другу возникла на другой почве. Все началось, конечно, из-за Иринки Сомовой. Она с большим интересом стала относиться к вновь прибывшему на службу Будилину. Он интеллигент, образованный. На Филенка, свою прежнюю симпатию, она лишь снисходительно пофыркивала, приказывала ему принести то бумагу, то кипяток из столовой, сделала прислужником. И тот все ее приказы безропотно выполнял. Прямо на цыпочках бегал. Думал, наверное, что так добьется к себе прежнего расположения. Иногда он даже, неизвестно откуда, приносил ей сухарики с изюмом, плиточки шоколада. Иринка хрумкала сухарики, жевала шоколад, прихлебывала кипяток, но глазки строила Сергею – в угол, на нос, на предмет. Вот Филенок и взъелся на него…

– Куда вы меня везете? – едва слышно сквозь зубы спросил он и чуть приподнял голову.

– Ты, парень, лежи, лежи, не дергайся, – также тихо ответила ему девушка и поднесла палец к губам. – Тебе надо сперва зашить рану, ты очень ослаб, кровь я остановила.

– Откуда вы? – не унимался Сергей.

– Вот неугомонный, – покачала она головой и улыбнулась. – Из больницы, из «скорой помощи».

– Из красноармейской?

– Да.

– И мотор ваш? – В его голосе звучало недоверие.

– Он тоже из больницы. Достался нам в наследство от старого режима. От буржуев. У нас целых три машины, – с гордостью в голосе произнесла девушка. – Без дела не стоят.

– А вы кто? Вы сестра милосердия?

– Да, я работаю в Шереметевской больнице у доктора Крамера.

– Москвичка?

– Конечно. А вы?

– Нет, я из Питера. А как вас зовут?

– Меня? – Девушка неожиданно улыбнулась. – Меня зовут Настя. А вас?

– Сергей. И кто же вас прислал?

– Товарищ Трепалов с утра звонил нашему доктору. Просил автомобиль. Для своих целей. Мы ехали к Гнездниковскому, по пути к нам подбежал постовой, показал записку и сообщил, что вы пошли вниз к Манежу. Там на вас совершили нападение. Мы туда. Нападавшие уже убежали. Вокруг вас образовалась толпа. Ударили бы вас финкой в спину, все, вам был бы конец. Бандиты испугались нашего «мотора» и убежали. Не успели вас добить. Так что вы счастливый, легко отделались. Из левого бока у вас текла кровь. По-моему, вас спасла… – Девушка замолчала.

– Что меня спасла? – не понял он. Девушка крикнула водителю, чтобы он выбрал путь покороче, сворачивал направо и ехал на Арбат. И приказала двигаться побыстрее, раненый может потерять сознание.

– Так что меня спасло? – Сергей чуть приподнялся, и в боку сразу кольнуло.

– Спасла вас фляжка, вот эта. – Она взяла лежавшую рядом мятую плоскую фляжку. – Она немецкая?

– Да, – он откинулся на носилки.

– Откуда она у тебя?

– Осталась в наследство от отца.

– А он где?

Сергей закрыл глаза.

– Погиб в борьбе с бандитами, в Петрограде.

– Он тоже был в милиции?

– Да.

– Я тебе сочувствую.

Они замолчали. С его наганом и фляжкой была связана целая история. Они принадлежали одному немцу, сражавшемуся против войск царской России в Первой мировой войне. Летом 1916 года, когда в Петрограде происходили волнения, на фронте было тоже неспокойно. Многие солдаты и офицеры не понимали, за кого они воюют, какое правительство защищают. Агитаторы-большевики убеждали их в бессмысленности продолжения боевых действий. «Зачем мы идем с ружьем на нашего брата-пролетария, крестьянина? Убивать его? Немцы такие же труженики, как и мы. Им тоже не нужна эта война! Они наши братья! – убеждали агитаторы. – Бросай оружие, солдат, возвращайся домой, там, у себя дома, наводи порядок. Долой самодержца, угнетателя народа, прочь царское правительство. Земля должна принадлежать крестьянам! Они ее хозяева».

Такая агитация заметно отразилась на настроениях русских солдат. Они уже не хотели воевать. Устали. Их соперники испытывали те же чувства. Дисциплина падала повсеместно. Солдаты не слушались офицеров. Офицеры не знали, какие отдавать приказы. С обеих сторон начались массовые случаи дезертирства. Солдаты обеих сторон отказывались подниматься в атаку. Создавались солдатские комитеты мира и братания. Их руководители с белыми флагами шли на переговоры к противнику. Договаривались не стрелять друг в друга. Так началось повальное братание. И тогда же начался большой обмен – русские с немцами менялись кинжалами, штыками, шинелями, пистолетами, флягами. Всем, что было под рукой. Отец Будилина Антон, тогда прапорщик царской армии, коллежский регистратор в гражданском чине, поддавшись агитации большевиков, решил закончить эту войну. Его дома ждал повзрослевший сын, надо было воспитывать парня. Матери у него не было, она умерла при родах. Прапорщик Антон как мог объяснился с немецким унтер-офицером Гансом Циммером. Вроде поняли друг друга. Тот пожаловался на свою судьбу. Его дома тоже ждет жена и две дочери. Им нужен отец. Зачем ему воевать? Они обнялись. Антон в порыве братских чувств отдал своему приятелю из немецких окопов, бывшему охотнику из города Зуля Циммеру, офицерский планшет и вещмешок с русскими мясными консервами, салом и буханкой ржаного хлеба. В обмен получил наган с патронами и алюминиевую флагу. Они выпили немецкого шнапса, закусили русским салом, воткнули штыки в землю и развернулись. Каждый пошел к себе домой. В Петрограде Антон Будилин примкнул к большевикам и получил назначение в ряды создававшейся тогда для поддержания общественного порядка народной милиции. Но долго прослужить ему не удалось… После гибели отца наган и фляга перешли к Сергею.

Наган был изготовлен в немецком городе Зуль, в котором проживал и занимался охотничьим хозяйством Ганс Циммер. На нагане отец сделал памятную гравировку: «Получен от немецкого унтер-офицера Ганса Циммера во время братания на русско-германском фронте, июль 1916».

В барабан входило ровно семь патронов. И еще от отца досталась нераспечатанная пачка, в ней насчитывалось ровно пятьдесят штук новеньких патронов. Желтенькие плоские головки так и просили вставить их в барабан, взвести курок и нажать на спуск.

Сергей крутил барабан, целился в пролетавших птиц, очень хотелось ему хотелось разок пальнуть. Но в городе нельзя, опасно. Выбрал как-то солнечный день и вместе с тремя однокурсниками из Петроградского университета, где слушал лекции по юриспруденции, сбежал с занятий. Они вышли на пустынный берег Невы, увидели старый, выброшенный военный катер и принялись палить по его обшивке, старались попасть в капитанскую рубку. Пули звонко щелкали по пустому металлу и отскакивали в воду, звенело разбитое стекло. За этим занятием их и застал красноармейский патруль. Всех студентов забрали в арестантскую. Всех допросили. А в чем была их вина? Хулиганство? Пришлось за студентов-несмышленышей вступиться красному ректору. Троих отпустили. А Будилина, как самого виноватого, оставили. Ему сказали, что отпустят и вернут наган, только при одном условии, если он начнет служить у красноармейцев. Иначе это оружие он больше никогда не увидит. Конфискуют в пользу пролетарской армии. Что оставалось ему делать? Направился в Смольный, рассказал там о себе, о своем отце, который боролся против бандитов и погиб на боевом посту. Ему предложили начать службу в милиции и обещали вернуть наган, как только оформится. Он согласился. Реликвия была слишком дорога, не мог он с ней расстаться. А из университета его отчислили – за проявленное «опасное буржуйское хулиганство». Тогда же его приняли на подготовительные месячные военкурсы, потом взяли в Управление петроградского уголовного розыска, где начинал служить его отец и где он встретил приятеля отца Александра Максимовича Трепалова. Этот коренной петербуржец стал опекуном и учителем Сергея Будилина. Тогда и вернули ему именной наган.

Он нащупал наган в кармане брюк, тот, слава богу, оставался на месте, еще пригодится, просто время его не настало. Сергей вытащил руки из-под одеяла и попросил девушку дать ему фляжку. Брезентовый футляр был разрезан, на нем остались пятна крови, а на мятой алюминиевой поверхности фляжки появилась узкая сквозная прорезь и вмятина. Да, удар был силен. Фляжку уже не исправишь.

– Стоп машина, – обернулся назад шофер. Лимузин дернулся и резко затормозил.

– Что случилось? – крикнула Настя. Она чуть сползла с сиденья.

– Мотор перегрелся. Надо пару минут подождать, а то совсем заглохнет.

– Вот беда-то, ей-богу, – покачала головой Настя, – когда надо быстро, так он всегда греется. У меня же раненый, ему перевязку надо сделать. Когда поедем?

– Сейчас, сестренка, все исправим, зальем водички, – сказал санитар и выскочил из кабины. За водой пришлось бежать в бывшую угловую гостиницу «Националь», в которую переезжали разные комитеты советского правительства. Там суматоха, еле выпросили.

…Минут через пятнадцать мотор завелся. Шофер с санитаром снова сели в кабину. «Руссо-Балт» натружено затарахтел, весь корпус пришел в движение, и он снова начал свой путь, свернул на Охотный ряд и неожиданно пополз вверх, к Лубянке.

– Так куда же мы едем? И почему на Лубянку? – крикнула водителю Настя. Ответа не последовало.

Они поехали на Лубянку, услышал Сергей и вспомнил карту. Там на площади расположен Дом страхового общества «Россия», в котором теперь заседает Наркомат внутренних дел. А в центре есть круглый фонтан. В нем можно попить воды в жаркий день. И еще там имеется стоянка для извозчиков. И еще… Сергей глубоко вздохнул и снова почувствовал, как болит рана, как от тряской езды у него кружится голова, он упал и, кажется, стукнулся о булыжники головой. Так он может действительно потерять сознание.

– В какую больницу мы едем? – спросил Сергей. – Почему на Лубянку?

– Ты не волнуйся, Сережа, – как сквозь сон услышал он голос девушки. – Шофер маршрут знает. Мы везем тебя в Шереметевскую больницу, в отделение для красноармейцев. – Она ладошкой провела по его лбу и поднесла к носу ватку. Он дернулся и чуть не задохнулся от запаха нашатыря. – И, пожалуйста, не теряй сознание, – продолжала девушка. – Не закатывай глаза. У тебя, похоже, начинается бред. Потерпи. Скоро будем на месте. Немного осталось. Это на Большой Садовой. Там хорошие врачи, они мигом тебя вылечат. Через неделю будешь бегать.

Сергей открыл глаза и почувствовал расположение к этой девушке. Симпатичная, глаза темные, волосы тоже темные и нежные губы. Сколько ей? Двадцать два? Двадцать три? Или больше? Вот он вылечится и спросит. О чем они будут говорить? О весне, о будущем. Он расскажет ей о Питере, какой это красивый город. И проспекты его, а не улицы, прямые, как стрелы. А петлистые каналы? Крутые мостики над ними? Только гулять вдвоем. А что Москва? Все-таки она очень разбросана. Увы, без обиды, но большая деревня. Нет в ней светскости, великодержавности. Сергей, сдерживая стон, вздохнул. Конечно, Иринка красивее Насти. Но зато у Насти лицо чистое, доброе. И глаза теплые, ласковые. И она, конечно, не дерзкая.

У него невольно закрывались глаза. Его подлечат, он быстро вернется к Трепалову и потом непременно навестит Настю.

…Выстрелы прозвучали внезапно. Один, второй третий. Сплошные хлопки. Шофер, видимо, не успел ни свернуть, ни затормозить. Впереди звякнуло разбитое стекло. Задергался корпус «Руссо-Балта». Машина как-то вильнула и по инерции несколько секунд катила прямо, пока всем корпусом не дернулась от резкого удара. «Мотор» остановился у наполненного водой фонтана, находившегося в центре площади, потом неожиданно откатился назад. В деревянной обшивке появились несколько светлых отверстий.

Снаружи раздался чей-то истошный вопль: «Милиция! На помощь! Стреляют!» Сергей повернул голову к девушке, хотел спросить, что случилось, и тут заметил, что глаза у нее как-то странно помутнели, веки опустились.

– Настя, Настя? – позвал он. Девушка на его слова не реагировала. Из уголка рта у нее потекла тонкая струйка крови. Настя медленно, очень медленно стала валиться на правый бок.

– Обороняйтесь, бандиты! – выкрикнул заглянувший в кузов санитар. Он захлопнул дверцу, снова сел в кабину, пригнулся и, выставив в разбитое окно револьвер, стал палить в разные стороны. И вдруг, вскрикнув, зажал под мышкой правую руку, отклонился в сторону.

Сергей напряг свои силы, кое-как сполз с носилок и, превозмогая боль в боку, на коленках двинулся вперед. Шофера за рулем не было. Куда он делся? Сбежал? Санитар с залитой кровью головой не двигался. Сергей вытащил из кармана свой наган и приподнявшись, нагнув голову, сквозь разбитое лобовое стекло пытался разглядеть нападавших. Где они? «Руссо-Балт» еще вздрагивал. У него мотор работал. Что случилось, кто стрелял? Ничего не понять. Бандиты напали? Но где они? Главное, не подпустить их к лимузину. Иначе… Может быть, попытаться уехать? В кузове раненая Настя, ее надо спасти. Он умеет водить машину, его учили на курсах. Что же делать? Он сдвинул тело санитара в сторону. С трудом уселся на место водителя. Ага, надо нажать педали, повернуть рычаг и взяться за руль. Но сил нажать на жесткие педали не хватало. Мимо уха прожужжала пуля и впилась в обшивку. За ней вторая. Он себя обнаружил. Сергей опустил ноги с кожаного сиденья на подножку, открыл дверцу и неловко вывалился на пыльную мостовую. Стоять не было сил. Он лег на теплые булыжники. От мотора несло гарью. Снизу капало масло. Прикрытый колесом, он лежал и разглядывал площадь. Откуда стреляли? Ага, вот они, голубчики, засели в стоявшем трамвае. Разбили окна и выставили револьверы. Оттуда палят. Снова прожужжала пуля. Ударила в булыжник и высекла несколько искр. Сергей нагнул голову. Еще одна. Вдруг трамвай тронулся с места. Он набирал скорость, катил прямо к «Руссо-Балту». «Вот гады, хотят протаранить наш лимузин, – мелькнуло у него в голове. – От трамвая не скроешься, этак он врежется в мотор». За стеклом вагоновожатого он увидел человека в кепке. Не тот ли это блатняга, который встретился с Артистом. На Отрыжку он был не похож. Незнакомое полное лицо было искажено в злой гримасе. Кто он? А где Артист? А какая теперь разница. Надо самому отбиваться. Права была Настя, бандиты раненых добивают, остервенелые они. Он прицелился, но трамвай неожиданно остановился. Что-то с ним случилось. Похоже, электричество отключили. Сергей выстрелил в лобовое стекло трамвая. Раздался звон и посыпались стекла. С задней площадки выпрыгнула знакомая полная фигура в светлом пальто и в шляпе. Артист? Человек легкими перебежками направился к фонтану.

«Хочешь с другой стороны пробраться к лимузину? Не выйдет, господин хороший, – прошептал про себя Сергей. – Хотите прикурить? Нет? Тогда получите порцию свинца». Он прищурил левый глаз и выстрелил. Промазал. Пуля отскочила от булыжника. Ничего, не страшно, зато наган действует исправно. В этот момент кто-то схватился за противоположную кабины справа. Рванул ее на себя. Кто это? Шофер? Сергей повернул голову и приподнялся повыше. Ему показалось, что он видит бледное лицо, растянутые в улыбке узкие губы, блеск золотой фиксы и занесенную финку. Ах, вот кто это. Он моментально вскинул руку и пальнул в злобный оскал рта, в эту ухмылку. Раз, два. Наган действовал безупречно, раздался негромкий стон и глухой стук от упавшего тела. Ура, одного он, кажется, прикончил. Сколько их еще? Теперь надо взять на прицел того господина, что в светлом коверкотовом пальто. Ишь, прячется за фонтаном. Думает незаметно проскочить к машине. Не выйдет, не выйдет, господин хороший, не на того напали. Да, это тот самый Артист, интеллигент с лицом барышни и губки у него бантиком. Сволочь. Теперь он не скроется. И Сергей, поддерживая правую руку, почти в упор, не целясь, выстрелил в семенившие ноги. Раз, еще раз. Фигура споткнулась и растянулась на мостовой, шляпа покатилась в сторону трамвая. На всякий случай Сергей сделал еще один выстрел, последний, в сторону трамвая и дальше уже ничего не помнил, силы покинули его…

Он не видел, как к «Руссо-Балту» подбежали милиционеры. Не чувствовал, как они подняли его и уложили на носилки в кузове, не заметил, как рядом с ним втиснули убитого санитара и раненую Настю. На место рядом с шофером усадили подстреленного им человека, сидевшего в кабине вагоновожатого. Милиционеры вскочили на подножки, мотор взревел, и лимузин, оставляя за собой шлейф темного дыма, подпрыгивая на неровностях булыжной мостовой, развернулся и покатил по своему прерванному маршруту. На площади остались лежать двое убитых бандитов и охранявший их красноармеец.

Сергей так и не пришел в себя, когда в Шереметевской больнице его вынесли из заглохшего «Руссо-Балта». Убитого санитара и бандита забрали сотрудники морга, Настю отправили в женское отделение, а его на носилках принесли в операционную, для красноармейцев. И пожилой бородатый врач в очках, о котором говорила ему Настя, по имени Крамер, из тех нормальных обрусевших буржуев-немцев, которые согласились служить новой власти, стал мыть руки и готовить инструменты. Сознание не возвращалось к Сергею. Он не чувствовал боли, когда врач исследовал небольшую резаную рану, обработал все марганцем, других антисептических средств у него не было, стал зашивать ее в надежде, что молодой организм сам справится с нарушением кровообращения. Кроме повреждений мягких тканей, ничего особенного он не заметил. Только сильный кровоподтек от удара каким-то предметом. Важные органы нож не затронул, значит, рана скоро заживет. Главное, дать отдых молодому организму. Пусть поспит, это полезно для восстановления сил.

Нет, неправда, Москва Сергею все-таки понравилась. Это зависит от того, с кем по ней прогуливаться и обмениваться впечатлениями. И хоть называли ее большой деревней, и пыли в ней было больше, чем в Питере, зато и зелени хватало. Много палисадников у одноэтажных домиков, а в них козочки, куры. Бывает и поросята хрюкают. В самом деле, как в деревне. По улицам сновали подводы, проносились пролетки, изредка урчали моторы, заезжали во дворы, исчезали в глубине и выезжали на другой улице. Запутанный лабиринт. Для милиционеров это, естественно, создавало немалые проблемы. Но, как говорили в Управлении уголовного розыска, с расширением деятельности Народного комиссариата внутренних дел, с активизацией Всероссийской чрезвычайной комиссии, во главе которых стоял нарком Дзержинский, заметно усилилась борьба с бандитизмом в Москве. Город освобождали от нечести. Поэтому каждый милиционер должен хорошо знать свой район, в том числе все проходные дворы. Бандитам всех мастей надо поставить железный заслон. Неслучайно за глаза Дзержинского стали называть Железный Феликс. Он несгибаемый.

Иринка Сомова лично его не видела. Но все равно фыркала от слова «железный». Они сидели на каком-то большом торжественном заседании. Посмотрев по сторонам и чуть прикоснувшись к руке Сергея, она делано крестилась: «Вот тебе, ей-богу, крест святой, правда, не веришь, он на самом деле железный». – «То есть как это?» – не понимал ее Сергей. «Ну, я думаю, что руки и ноги у него нормальные, в смысле тела, а вот душа, конечно, железная. А вообще спроси у Александра Максимовича. Наверное, Трепалов сам скоро станет железным. И тебя таким же сделает. Не боишься?»

«Чего, – недоумевал Сергей. – Чего мне бояться?»

«Как чего? Станешь железным, несгибаемым».

«Разве это плохо?»

Иринка поиграла глазами, кокетливо задергала плечиками.

«Конечно, плохо».

«А почему?»

«А потому, что я люблю человечных и отзывчивых, а не железных и несгибаемых, понял?» – И она убирала руки за спину.

«И рыжих в том числе?» – не удержался и съязвил он.

«Ах, какие мы ревнивые, – при этом она показала ему язык. – Ревность – это буржуазное чувство, между прочим, пережиток».

Он не знал, как ему реагировать, и недоуменно спросил:

«Это почему же? Совсем нет, Пушкин тоже любил и ревновал».

Иринка, хоть и подсмеивалась, иногда просто зло шутила, но говорила правду. Ее слова подтвердил чуть позже Трепалов. На очередном политическом занятии для молодых милиционеров он назвал Дзержинского настоящим революционером. «Он был борцом за идеалы пролетариата. Он испытал все прелести царской каторги и не сломился. – При этом Трепалов, как всегда назидательно поднимал вверх свой указательный палец и продолжал: – Его по праву прозвали Железным. Это пример для нас. От Железного Феликса, – с патетикой в голосе говорил он, – пошла поговорка, что у милиционера, как и у чекиста, должны быть горячее сердце, чистые руки и холодная голова. Ничего лишнего». Справедливое высказывание. Иринка тоже сидела на том занятии. Хихикала в кулак и строила глазки Сергею. Всем своим видом она как бы говорила: «Разве я была не права?»

«Это в полной мере относится и к нам, к милиционерам, – поучал далее Трепалов. – У нас одна общая задача: очищать государство от разного рода вражеских элементов. Только чекисты очищают его от политических, а милиционеры от мелких врагов, нарушителей общественного закона, от жуликов, налетчиков и вообще от всякого рода лихоимцев, всех тех, кто не желает трудиться, не хочет честно зарабатывать свой хлеб, а жаждет паразитировать на теле молодой Советской республики».

Все записывали. Сергей тоже. Иринка поворачивалась из стороны в сторону и тайком показывала ему кусочек хлеба. И начинала жевать. Она, дескать, честно его заработала. Вот непоседа, все ей неймется. Не любит она поучительные лекции. Правда, он тоже не любил политическую прокламацию. В университете такую демагогию не преподавали. Филенок скрипел пером и посматривал на жующую Иринку, переводил взгляд на Сергея. «Не трудящийся да не ест», – выводил на доске крошившимся мелом Трепалов. Так будет и на обелиске в честь первой Конституции пролетарско-крестьянской России, который установят на Скобелевской площади Москвы. Поэтому милиционер обязан быть образцом для всех рабочих, крестьян и солдат, тем более для буржуев, и вести себя соответственно новому общественному порядку. Иринка перестала жевать, сделала серьезное лицо, а Трепалов посматривал в сторону Сергея, своего земляка, как бы ища у него поддержки своим словам. Ничего удивительного. Сергей считался самым грамотным и образованным сотрудником. Среди персонала милиционеров он был теоретически подготовлен лучше всех. Еще бы, окончил годовой курс юриспруденции Петроградского университета, изучал законы, знал немного латынь, и вообще был парень очень даже подходящий для службы в милиции, умел метко палить из нагана, ловко дрался на кулаках, быстрее всех бегал. В заключение Трепалов сказал: «Помните, у милиционеров, как и у чекистов, нет никаких привилегий. Есть у нас с вами одна привилегия – честно выполнять наши обязанности».

Он вызвал Сергея к своему столу для прочтения вслух копии общественного заявления ВЧК. И Сергей отчетливо и громко его зачитал. «В рестораны, кафе и театры являются некоторые молодые люди иногда в военном, кавказском и т. п. одеянии, выдают себя не только за служащих сотрудников, но даже за членов ВЧК, МЧК и требуют разных льгот – скидки 50 процентов на еду, бесплатные ложи в театре. Комиссия заявляет. – При этих словах Сергей увидел, что демонстративно жующая Иринка уже строит глазки Филенку. Нет на нее никакой управы. Громко откашлявшись, Сергей, добавив строгости и жесткости в голосе, продолжал: – Комиссия заявляет, что ни члены комиссии, ни служащие не имеют права ни на какие льготы и привилегии. Всякие лица, злоупотребляющие именем комиссии, выдавая себя за адъютантов, комиссаров, чрезвычайных комиссаров, следователей, сотрудников, должны задерживаться и для выяснения доставляться во Всероссийскую чрезвычайную комиссию, Большая Лубянка, дом № 11, телефон 2–02–27. С такими лицами мы поступим, как положено, на основании военного положения».

«Всем все ясно?» – спросил Трепалов и, не ожидая ответа, предложил разойтись. Рабочий день закончен. В коридоре Сергея поджидала Иринка. Они вместе вышли на улицу, перебежали на другую сторону Тверской и оказались в теплой чайной Филиппова. Половой принес им два стакана с дымящимся чаем, на тарелках были посыпанные белой сахарной пудрой два пышных кренделя. Сергей, довольный, улыбался, протянул крендель Иринке, но, к его удивлению, на ее месте сидела Настя. Она ему не улыбалась, не строила глазки, а махала рукой, словно звала за собой. Он хотел спросить, куда делась Иринка, но не мог раскрыть рта. Неожиданно Настя поднялась, сильнее замахала рукой и оказалась у двери. Сергей пытался подняться, но ноги его не слушались, он не мог встать с места, хотел крикнуть: «Куда же ты, Настя? Где Иринка?» Но рот у него не раскрывался, а вскоре образ Насти вовсе исчез.

Сознание возвращалось к нему медленно. Сквозь пелену он видел склонившееся над собой незнакомое улыбавшееся лицо с седой бородкой и в очках. Встречал он этого человека раньше? Нет. Человек был в белом халате. Что ему надо? Сергей в испуге дернулся назад, застонал, и тут теплая ладонь опустилась ему на лоб. Тревога улетучилась, видения исчезли. И все вокруг приняло реальные очертания знакомой больничной палаты. Слева окно, там солнце, справа застекленная дверь. Над ним доктор.

– Ну, вот и хорошо, глазки открыли, взгляд становится осмысленным. Значит, дело пошло на поправку. Скоро будете ходить, а через пару деньков можно и домой. Я ваш доктор Крамер, – сказал бородатый. – Сутки вы бредили, все пытались поймать своих бандитов. Видимо, поймали. Слава богу, погоня кончилась. Потом отсыпались. Теперь аппетит у вас проснулся. Хорошо поели. И снова поспали. Теперь пора глазки открывать. Сейчас, молодой человек, к вам гости пришли. Хотят вас проведать и поговорить. Времени даю не больше десяти минут. Для первого свидания достаточно. Встречайте своих друзей.

Сердце у него забилось учащенно. Кто придет? А вдруг Настя? Она тоже выздоравливает? Интересно, вспоминает она о нем или нет? Вдруг пришла его проведать? Настроение у Сергея заметно улучшилось. Он предвкушал, что вот сейчас откроется белая дверь, и он увидит того человека, с которым его связала какая-то тонкая ниточка чувств. Ведь они вместе пережили налет бандитов. Оба пострадали от них. Сергей закрыл глаза, представил себе открытое чистое лицо Насти, ее темные глаза. Когда он открыл глаза, то увидел входящих в палату Трепалова и Иринку. А где же Настя?

– Ну что, герой, здравствуй, – негромко сказал Трепалов и чуть пожал высунувшуюся из-под одеяла руку, – говорят, ты пошел на поправку. Через три дня выпишут. Рана неглубокая, крови ты потерял не так много. Так что дело теперь в хорошем питании. И в хорошем настроении. Хватит валяться на больничной койке. Мы тут с Иринкой принесли тебе кое-что для скорейшего твоего выздоровления. Там кренделечки, мед, варенье. Колбаски взяли со склада. Иринка собирала передачу, ее благодари. – И Трепалов положил на тумбочку увесистый сверток. – Выглядишь ты неплохо, правда, Ирина?

– Ой, конечно, – Иринка улыбнулась, шире открыла глаза, не смогла избежать своего традиционного взгляда – в угол, на нос, на предмет – и погладила руку Сергея. – Выздоравливай, – негромко произнесла она. – Мы соскучились. Без тебя и политзанятия не такие интересные. – Она кокетливо покрутила головой.

– Спасибо, спасибо, Иринка, за посылочку отдельное, – ответил он.

– Вот видишь, Иринка ждет тебя не дождется, – повернулся к вспыхнувшей румянцем девушке Трепалов. – Ты всем нам нужен. Должен тебе сказать, что свое первое испытание ты выдержал с честью. Даже более того. Уложил двух махровых бандюганов. От имени руководства объявляю тебе благодарность. Но подарки и награды потом, когда придешь на службу. А главное, ты испортил все планы нашим налетчикам. Да и наши планы теперь изменились. Нападение на вокзалы не состоялись. Все у них пошло наперекосяк.

– Что произошло, я ведь ничего не знаю.

– Сейчас расскажу. Ты же помнишь, что довел «Инкогнито», этого Артиста до Скобелевской площади? Верно? И ты видел всю сцену знакомства. В нему подошел человек полной комплекции в темном пальто и в кепке с ушками. Но, как выяснилось, Гришка-Отрыжка не пришел. Вместо него бандюганы направили на встречу Пырю, что стырить. Заменили им Отрыжку. Видимо, Отрыжка побоялся появиться на Скобелевской площади. Артист тоже не очень был доволен встречей. Ждал-то он Гришку. И разговор с Пырей толком не состоялся. Пыря ничего не мог сказать про железнодорожные кассы, он торопился на Лубянку и уговорил пойти с ним Артиста.

– А дальше что? – не выдержал Сергей. – Зачем они пошли, Артист и этот Пыря на Лубянку?

– Вот тут начинается самое интересное.

– Так рассказывайте!

– У Пыри была договоренность встретиться на Лубянке с Гришкой-Адвокатом.

– Это еще зачем?

– Не спеши. На Лубянку должен был прийти и Гришка-Отрыжка.

– Откуда вы все это знаете? – чуть приподнялся удивленный Сергей.

– Откуда, откуда, от верблюда, – засмеялся Трепалов. – Ты во всем виноват.

– Я?! – не понял Сергей и приподнялся.

– А кто же еще? Только успокойся, лежи не поднимайся, – Трепалов положил ему руку на плечо. – Кто разогнал бандитскую сходку на Лубянке? Практикант нашего милицейского управления Будилин. Он был ранен, но нашел в себе силы, стал отстреливаться от бандитов. Скажу о главном, Адвокат собирался на Лубянке захватить наш автомобиль, санитарный «Руссо-Балт». Хотели его отобрать у лекарей. Они не предполагали, что в машине вместо врачей окажутся наши люди. И шофер Стас Крученый и санитар Иван Кулагин. Они были вооружены. Но главный героем всей этой Лубянской истории оказался ты, Сергей Будилин, наш практикант. Несмотря на рану, вступил в бой и своими выстрелами всю шайку разогнал.

Сергей потупил глаза, покрутил головой. Ничего не понимал, как все это случилось. Но ему, безусловно, было приятно слушать похвалу в присутствии Иринки. Значит, он все сделал правильно, когда самовольно ушел с вокзальной площади, не стал подчиняться указаниям Филенка и отправился в погоню за Артистом.

– А теперь от лирики давай перейдем к делу, – продолжил Трепалов. – Врач дал нам на переговоры только пять минут. А мы уже пятнадцать минут болтаем. Поэтому, Сомова, извини, подожди меня в коридоре.

Сергей вздохнул и снова приподнялся на локтях.

– Ты можешь вспомнить, кто был с тобой рядом, когда тебя собирались увозить на моторе? – спросил его Трепалов.

– Ну, шофер, санитар, медсестра Настя…

– Да нет, я не о них, – перебил его Трепалов. – Я их знаю. Кого-нибудь из посторонних ты запомнил? Кто-нибудь бросился в глаза?

– Вокруг было много людей, все смотрели на меня.

– Ну и что?

– Но я никого не запомнил. Думал о том, как бы вам сообщить…

– Тогда поступим по-другому, – сказал Трепалов и достал из внутреннего кармана несколько фотографий. – Это Белов год назад снимал в камере, качество не очень хорошее, но разглядеть можно. Посмотри на этого человека, ты его раньше никогда не встречал?

Сергей бегло взглянул на пожилого сутулого бородатого человека в ватнике.

– Нет.

– Не торопись, вспомни.

Сергей вгляделся. Бородатый сутулый мужичок, ничего особенного, таких сотни. Замотал отрицательно головой.

– А вот если ему на голову насадить высокий картуз, нацепить белый передник, дать в руки метлу и совок. Как теперь, узнаешь?

– Узнаю, – неуверенно произнес Сергей. – Теперь узнаю. Где-то я его видел? – И ему вспомнилось, как он сидел в секретке, как его раздражала муха, которая билась в стекло. Он подошел к окну, муха улетела, а на улице прогуливался дворник. И глаза у них встретились. Этот же колючий взгляд он заметил, когда шофер с санитаром заталкивали носилки в «Руссо-Балт» и невесть откуда появившийся дворник в белом переднике с метлой собирался засыпать пролитую на тротуаре кровь.

– Он! Это он разгуливал по Большому Гнездниковскому, напротив нашего МУУРа, – возбужденно выкрикнул Сергей, – убирал навоз с мостовой, он же собирался посыпать песок на тротуар на Тверской, когда меня ударили финкой. Но не сыпал. Я не знаю, почему. Его надо взять, он наверняка заодно с жиганами!

– Молодец, наблюдательный, – похлопал его по плечу Трепалов. – Только ты так не волнуйся, он уже на очереди. Просто я еще раз хотел убедиться в своей правоте. Значит, это он подсматривал за нами на Большом Гнездниковском?

– Да-да, – закивал головой Сергей.

– Все подтверждается. Ишь, какой хитрый выискался! Я тоже все глядел сверху, не мог понять, откуда у нас такой чистюля завелся. За каждой лошадью подбирает. Ни одной навозной кучи. Спросил часового. Тот сказал, что дворник приходит каждый день, старается поддерживать улицу в чистоте. Но он его не знает. Я попросил ребят из отдела по брьбе с бандитизмом ненавязчиво понаблюдать за ним, походить следом. И они установили его связи.

– С Сабаном?

– Не торопись, скоро узнаешь.

– Вот гад, как он торопился посыпать свой песок на мою кровь, как будто знал, что меня там приложат. Я еще удивился, откуда он так быстро появился.

– К твоему сведению, это бывший квартирный вор Семен Егоров, по прозвищу Горка. Сидел за грабеж. Отпустили досрочно за примерное поведение. Керенский постарался со своей амнистией, будь она неладна. Верещал, все люди братья, уголовники исправятся на свободе, выпустил на волю своих «птенцов». Они пошли шмонать по магазинам, рынкам, спасу от них не стало. Организовались в шайки. Прежнее ремесло Горка забросил, стар уже, а тут за небольшие деньги согласился прислуживать жиганам, в основном следил, кто из милиционеров куда направился.

– Гадюка! А когда будете его брать? – Сергей от возбуждения хлопнул в ладоши, дернулся назад и невольно застонал.

– Не дергайся, я сказал. – Трепалов поправил ему одеяло. – Лежи спокойно, а то тебе сроки пребывания продлят.

– А брать-то его когда будете?

– Это уже не твоя забота. Да, вот еще у меня к тебе вопрос. – Взгляд у Трепалова стал серьезным. – Ты хорошо запомнил того на площади, который встретился с Артистом. Ну, этого Гришку-Отрыжку?

– Не очень. Я видел его только со спины. Полный, одет был в темное пальто, в одной руке портфель, в другой была кепка с «ушками». А в чем дело?

– Дело в том, что к Артисту подошел не Гришка-Отрыжка, а другой. – Трепалов вздохнул. – Проморгали мы кое-что. Скорее всего, это был Пыря, что стырить. Увалень и тоже не худенький. У него на лбу шрам и откушена мочка левого уха. Помнишь?

– Да, помню, видел его фотографию. А куда же делся тогда Гришка-Отрыжка? Вы же говорили, что это он будет одет в темное пальто, в руке портфель…

– Ошибочка вышла, – перебил его Трепалов и повернулся к окну. – Наши агенты иногда тоже мажут. Гришка-Отрыжка ночевал на блатхате у мадам Савостьяновой. Ждал там, очевидно, прибытия туда «Инкогнито». Что-то его насторожило. Вот он подстраховался и вместо себя отправил Пырю. Ладно, ты все это в голову не бери, лежи, поправляйся. – Трепалов вздохнул, снова провел рукой по его плечу и улыбнулся. – Иринка к тебе, наверное, еще придет и принесет новости. Кстати, ты чего не спросишь про подробности, чем завершилось то сражение на Лубянской площади? Тебе уже все это не интересно? Ты ведь там устроил настоящую бойню. Семь пуль выпустил, весь барабан. Четыре достигли цели. Молодец, неплохой показатель. Или ты чем-то недоволен?

– Почему, доволен, – пожал плечами Сергей, все еще пытаясь понять, как мог он ошибиться и принять какого-то Пырю за Гришку-Отрыжку. – Там, в машине, была девушка, сестра милосердия. Что с ней? – спросил он и невольно покраснел.

– Настя?

– Да.

Лицо у Трепалова вытянулось. Несколько секунд он молчал.

– Мне придется тебя огорчить. – Он забарабанил пальцами по железной окантовке кровати. – Ты ее давно знаешь?

– Да нет, с того дня, когда она меня везла в больницу. А что?

Трепалов вздохнул, дернул плечами, отвернулся к окну.

– Настя умерла в тот же день. В нее попали две пули. Одна в легкое, другая в голову. На операционном столе скончалась. Так что надо мужаться, Сергей. Жаль, очень жаль. Несем потери. Настя была хорошей девушкой, ей исполнилось всего двадцать три года. Отзывчивая. И нам всегда помогала. Оборвали ей жизнь. Очень жаль.

Сергей смотрел в окно. И хотя на улице светило солнце и по белым стенам бегали яркие зайчики, на душе после слов Трепалова сделалось грустно, тягостно. Он даже не мог бы объяснить это чувство. Что-то хорошее потерялось. Навсегда. Так бывает, когда гаснет солнечный день, когда тучи набегают на небо, когда собирается ненастье.

– Я тебя понимаю, – сказал Трепалов. – Мы за нее отомстим. Будь уверен. За всех отомстим, кто погиб в этой борьбе. Но прошлое не вернешь, мертвых не поднимешь, а тебе надо выздоравливать, борьба не закончилась. – Трепалов осторожно пожал ему руку. – Надо жить и принимать окружающее таким, какое оно есть на самом деле, и не сдаваться.

Сергей молчал. Потом вдруг вспомнил и просящее посмотрел на Трепалова.

– Вопрос задать хочешь?

Сергей усиленно закивал головой.

– Спрашивай?

– Я насчет… – Он откашлялся. – Я насчет манекенов…

– Докладываю вам, гражданин Будилин. На чердаке их больше нет. Увезли в МЧК вместе с нашим завхозом Касяновым. Так что у нас теперь в коллективе не осталось ни одного старорежимного.

– Он что был…

– Вопросов больше не задавать. Об этом меня просил Петренко Герасим Никодимыч. Все понял?

– Да все.

– Вот и прекрасно. Знаешь что, пока не пришел наш доктор, я лучше расскажу тебе, как все было на Лубянской площади. Хочешь?

– О, конечно, хочу.

– Ты знаешь, кто организовал нападение на ваш мотор?

– Гришка-Отрыжка?

– Нет, не угадал.

– Пыряя, что стырить?

– Зачем это ему? Все сделал другой главарь, известный тебе Гришка-Адвокат.

– В самом деле? – удивился Сергей. – Вот это новость.

– Да, он задумал переплюнуть Сабана и приобрести себе экипаж в личное пользование. Главари, они же честолюбивые. Кто богатый, тот и правит. Адвокат давно нацелился на «Руссо-Балт», на нем же медики ездили, охраны у них не было. Вот он и соблазнился легкой добычей. Разработал свой план захвата и засаду решил устроить на Лубянской площади, прямо напротив Наркомата внутренних дел. Дворник Горка ему тоже помогал, стал наводчиком. Люди Адвоката подкупили нашего шофера Стаса Крученого. Да, слаб наш шофер оказался. Не устоял перед соблазном денег и согласился участвовать «в нападении». Они хотели изобразить такую сцену – бандиты нападают, а он, бедный пролетарский шофер, убегает от них, они бабахают во все стороны, народ разбегается, и «мотор» в их руках. Дерзкое нападение. А какие разговоры в Москве начнутся? На Лубянке, прямо напротив Наркомата внутренних дел, бандиты захватили медицинский транспорт. И отобрали его. Где же милиция? Испугалась? Понесутся слухи. И Гришка-Адвокат среди своих станет героем. В воровской среде его начнут расхваливать. Сабану, конечно, это не понравится.

– Но захвата не получилось, – не выдержал и встрял Сергей.

– Да, не получилось. – Трепалов, недовольный, что его прервали, только покачал головой. – Адвокат и его подельники просчитались. Не учли нескольких факторов.

– Это каких же?

– Во-первых, что санитар и раненый Будилин из медицинского «Руссо-Балта» окажут им яростное сопротивление. Санитар ранил несколько человек, одного жигана убил. Но основной удар принял ты, командовал огневым парадом на Лубянке, – улыбнулся Трепалов. – Стас, наш шофер, предатель, гад. Я от него такого не ожидал. Он сделал остановку на Манежной площади. Залил в мотор водичку. Бандиты все заметили. Все шло по их плану. Это был знак, готовьтесь, еду, встречайте на Лубянке. Он должен был свернуть направо, но не поехал к Садовой улице – это же прямая дорога к Шереметевской больнице. Он свернул налево и поехал на Лубянку. Знал, что там его ждут, там бандиты устроили засаду. А когда проезжал мимо фонтана и раздались первые выстрелы, он сдрейфил, бросил лимузин и сбежал. Думал, наверное, что его измену раскрыли и эту засаду устроили милиционеры. Санитар же не растерялся, начал отстреливаться и спутал все карты бандюганам. Потом подключился ты…

– Стаса нашли?

– Пока нет. Найдем, обязательно найдем и накажем по всей строгости закона. Он ответит за Настю, за санитара, за тебя. Но и тебе впредь надо быть осторожней. Тебя на Скобелевской засек Божок. Думаю, что он твой наган заметил. Оттопыривался в кармане брюк. Носить его там нельзя, выделяется. Видел, видимо, как близко ты прошел мимо милиционера, записочку ему скинул. Божок тотчас вычислил, что тебя надо убить, ты легавый, пойдешь дальше на Лубянку. И он ждал, когда ты подальше отойдешь от Скобелевской площади. Ты увлекся преследованием и его не заметил. Вот он нагнал тебя и ударил с левого бока финкой. Скажи спасибо твоей фляжке. Она тебя спасла.

– Но я ему отомстил?

– Это точно. Ты его первым уложил. Две пули всадил. Убил сразу.

– Но как Божок оказался впереди нас на Лубянской площади?

– Очень просто. Это все та же хитроумная бандитская сноровка. Они многое просчитывают наперед. Дворник подал ему сигнал, – дескать, удар не в цель, легавый жив. Божок озверел, такого с ним еще не случалось. Ясно, что свои его высмеют. Решил добить. Он знал, что санитарный «мотор» остановится на Манеже, время у него имелось. Он взял экипаж и отправился на Лубянку. Путь короткий. Там встретился с Гришкой-Адвокатом и его подельниками. Они-то вместе с Божком захватили трамвай, выгнали пассажиров. Потом ваш «мотор» появился. Кто-то из бандитов начал первый стрелять. Не выдержали нервы. И весь бандитский план разрушился. Стас сразу дал деру. В этот момент вырубилось электричество, и трамваи стали. Народ разбежался, площадь опустела. Все было бандитам вроде на руку. Они сидели в вагоне. А что дальше делать? Потом включили электричество, трамвай пошел и снова остановился – электричество опять вырубили.

– А кто же был тот человек, который сидел на месте вагоновожатого в трамвае? Я его не знаю.

– Это был Пыря, что стырить. Он же встречался с Артистом на Скобелевской площади и привел его на Лубянку. Пыря уселся за вагоновожатого, включил рукояткой двигатель. Ты его двумя прямыми выстрелами уложил. Вот так-то.

– Хорошо, а где мой Артист, куда делся Боря с моря? Где он? – удивленно спросил Сергей. – Я думал, что его уложил, он же упал.

– О, твой Артист, Боря с моря, никуда не делся. Ты стрелял в него, но не попал. Он специально растянулся на площади. Потом дал ходу. Только его шляпа-котелок и шарф остались. Мы их подобрали.

– Борю, значит, упустили.

– Вначале упустили. Но с ним произошла другая удивительная история. Таких у Алана Пинкертона не найдешь. Кстати, ты мне рассказывал, что этот американский сыщик специализировался на кражах, которые происходили на железной дороге. Верно? Нет в его практике для нас чего-либо полезного?

– Не думаю, – ответил Сергей. – Это все было в девятнадцатом веке. Главное новшество этого шерифа состояло в том, что он впервые ввел в практику расклейку объявлений о поимке беглого преступника. Там был его портрет, описывались особые приметы и выражалась просьба ко всем жителям – помочь в его поимке. Красной краской указывал сумму, которая будет уплачена за данные о его нахождении.

– Ну и как подействовало?

– Даже очень. За деньги американцы любого продадут. Так преступники поняли, что этот шериф – самый опасный для них человек. Но попытки его устранить, ни к чему не привели.

– Ладно, хватит об этом американце, – сказал Трепалов. – Нам до этой расклейки еще далеко. – Он вздохнул. – Зато у нас есть свои проверенные способы – внедрять агентов в банду. – Это действует гораздо эффективней.

– Так вы взяли Артиста? – не выдержал и спросил Сергей.

– Не волнуйся, взяли. Он посидел у нас, мы его допросили, он согласился все по-честному рассказать. Потом его возили в МЧК, там его тоже допросили. Этот Пыря не очень доверял Артисту. Боялся, что он подстава. Решил проверить, не легавый ли, и когда они пришли на Лубянку, предложил сесть в трамвай, чтобы поговорить с ребятами. Но разговора не получилось, началась стрельба. Оно ему нужно? Артисту это не понравилось, он выбрал момент и драпанул. А тут ты начал в него палить. Он растянулся на всякий случай. А потом снова побежал. Ушел ото всех. Но ненадолго. Тут подсуетился один человек, имя которого тебе известно, но говорить за него не буду. Короче, когда появишься на рабочем месте, обещаю тебе все рассказать, во всех подробностях. Так что Артист, бывший «Инкогнито», теперь в наших руках, – улыбнулся Трепалов. – Но нам надо его кем-то заменить. Надо кого-то заслать в их ряды. Те, кто его видели, Пыря и Божок, уже не свидетели. Мы хотим своего Артиста внедрить к бандитам. Операцию по чистке железнодорожных касс никто не отменял. И Сабан, я уверен, ждет связного из Пиетра. – Трепалов в размышлении покачал головой. – Так что впереди у нас много работы. Но ты не грусти. В общем, ты разогнал банду Адвоката, но сам Адвокат нам не попался. Придется снова устраивать ему ловушки. Поймаем, поймаем. Его хата уже под наблюдением. – Трепалов потер руки. – Главное, по Москве только и разговоров, что милиционеры разгромили уголовников Адвоката. Главаря наказали! Не дали ему «мотор». Это большая осечка для главарей! Представляешь, какой шум? В газете написали. Нам это на пользу. Авторитет поднимается. Кстати, в кармане у Божка мы обнаружили записку. В ней были приметы дворника с Тверской и шофера с санитарки. Так что кружок замкнулся.

– А Артист, Боря с моря, долго у вас пробудет?

– Посидит. Пока не закончим нашу операцию. Он нужен нам, как источник информации. Он же знает всех питерских, кто собирается приехать в Москву. Короче, нам еще предстоит с ним поговорить. Тебя подключим. – Трепалов как-то хитро ему подмигнул. – Есть еще интересные сведения. Очень. – Он довольно потер ладони. – Значит, так, наш Лукин…

В этот момент открылась дверь, и на пороге показался доктор Крамер.

– Слушайте, ребята, вы бессовестные. Я думал, что вы уже давно ушли. Проболтали почти полчаса. Там ваша Иринка вся извелась. Давайте закругляйтесь.

Трепалов встал.

– Выздоравливай, Будилин, возвращайся. Мы ждем тебя. Впереди много дел.

– Освободите, граждане, проход, нашего дорогого гостя пропустите. – Швейцар в ливрее отстранил от входной двери молодую пару – юношу в широкой кепке, из-под которой торчали темные вихры, и курносую напомаженную девицу в тонкой косынке. – Прошу вас, Николай Михайлович, проходите-с, давненько к нам не заглядывали. – Швейцар раздвинул тяжелые зеленые портьеры, снял золоченый картуз, угодливо склонил седую голову и открыл вторые двери в вестибюль. – Очень даже рады вам-с, за честь почтем-с, куда прикажете, в общий зал или в апартаменты?

Высокий человек с горделивой осанкой, в шляпе котелком и с белым шарфом на шее, не обращая внимания на швейцара, прошел мимо молодых людей, с интересом взиравших на него, отстранил в сторону выбежавшего навстречу полового, державшего поднос с чаркой водки, и, неслышно ступая мягкими штиблетами по красному ковру, поднялся по ступенькам в вестибюль.

Справа за портьерами находился знакомый зал. В нем все было по-прежнему, как и год и два года назад до революции. Стеклянный с потеками потолок, сквозь который сочился серый дневной свет, в центре мраморный фонтан, между столиками кадки с пальмами. Двое половых в белых куртках с неизменными полотенцами на левой руке стояли у входа на кухню. Только запахи стали другими, несло подгоревшим маслом. Да и посетителей в зале почти не было. За дальней колонной сидел какой-то черноволосый с сизыми щеками, по виду армянин, наливал себе из графинчика, похоже, коньяк.

– М-да, – глубокомысленно изрек Николай Михайлович, поморщился, чихнул и повернулся назад. Швейцар тотчас подбежал к нему. – Чего ж у вас так скучно, уважаемый, людей совсем не видно. И музыка не играет, ни скрипки, ни рояля, из кухни тянет прогорклым жиром?

– Так, Николай Михайлович, время не подошло. Еще не вечер-с. К тому же нонче наш народ не очень-то расхаживают в рестораны, все больше по домам сидят, свечки запалить боятся. И кухня не та стала. Но к семи часам все разгуляется, кое-кто подойдет. Сейчас ведь какой остался народ, простой, бедный, богатых-то разогнали. Ну а бедные, сами знаете, за копеечку удавятся…

– Ладно, ладно, заскулил. А кто может прийти?

– Все больше ваши знакомые.

– Кто? Я спрашиваю? – Николай Михайлович достал белый шелковый платок и шумно почистил свой нос.

– Например, текстильщик Ковшов, – стал загибать пальцы швейцар, – трактирщик Буянов, адвокат Миркин, банкир Розанов, владелец ломбарда Мартынов. Их всех официант Матвей Пилюгин обслуживает. Они любят посидеть в апартаментах, без посторонних.

– Они богатенькие, говоришь?

– О да-с, у них у всех деньги есть. Особенно у тех, кто в банке да в ломбарде работает.

– Этих я всех знаю. А новеньких не видно? Незнакомые не приходили? – Николай Михайлович щелкнул пальцами. К нему тотчас подбежал половой с подносом. Николай Михайлович поднял стопку, понюхал и опрокинул в рот. На поднос швырнул мятый червонец. – Иди, малый, с тебя хватит. Незнакомые не приходили, я тебя спрашиваю? – Он обернулся к швейцару.

– Пока незнакомых не было. Бывают появляются. Но это разовые посетители. Иногда приходят такие, незнакомые, те до рассвета сидят, не расходятся. Так надымят, что хоть пожарных вызывай. И все в картишки играют по-крупному, тысячи кидают на стол.

– Вот это мне и надо. И где сидят?

– На втором этаже. На балконе, в апартаментах, натурально.

– Замечательно, – хлопнул в ладоши Николай Михайлович. – Окна на улицу выходят?

– Соответственно.

– Тогда организуй мне там тоже апартамент. Сейчас сколько? – Он вытащил из кармана брюк золотой брегет, усыпанный бриллиантами, щелкнул крышкой. – Ровно пять, через час-полтора ко мне придут гости. Надо, чтобы стол был накрыт, скажем, на четыре персоны. Понятно? – Николай Михайлович скинул в руки швейцара шляпу, шарф и пальто.

– Все передам, все сделаем в лучшем виде, проходите, Николай Михайлович, на второй этаж, там дежурит Матвей Пилюгин. – И швейцар стал знаками показывать стоявшему на лестнице немолодому человеку, чтобы тот встречал важного гостя. – Я ведь помню, Николай Михайлович, как вы обыграли в карты того царского актера, когда сидели в «Метрополе», я там тогда работал.

– Помнишь? – с интересом обернулся Николай Михайлович. – Молодец какой. Ты в самом деле там работал?

– Да, был половым и вам прислуживал.

– И что же ты помнишь?

– Ну, как вы карты сдавали, как себя не забывали. Пальчики у вас так и бегали, очень даже живые. Большой вы мастер в игре. У вас что ни карта, то картинка. Только вот, как звали актера, запамятовал.

– Ну я тебе напомню, его звали Мамонт Викторович Дальский, Царство ему Небесное. – При этих словах Николай Михайлович, который не верил ни в бога, ни в черта, перекрестился. – В прошлом году отдал Богу душу, похороны устроили ему знатные. Он ведь играл в Его Величества Александрийском театре в Петербурге. Любил выпить и матерился изрядно. А проиграл он мне потому, что строил из себя умелого игрока. Азарт-то нужен на сцене, а не за карточным столом. Да и сорокоградусная его сгубила. Пил бы мою смородиновую и сейчас был бы жив. В карты надо уметь играть и пить надо умеренно.

– А много ль он вам проиграл?

– Я мог бы с него штаны снять, да пожалел. Он отдал мне свое последнее – золотую лиру. Ценная вещица. Вот видишь, где она у меня. – И Николай Михайлович показал на лацкане пиджака золотой значок. – Это память.

– Да-да, я теперь тоже вспоминаю. Вы тогда мне еще на чай стольник кинули.

– Ну да, тогда я был щедрый. – Николай Михайлович вздохнул. – Тогда и деньги другие были. А сейчас, – он оглядел зал, – как ты говоришь, бедный за копеечку удавится. Вот возьми червонец, больше не могу, сам обеднел, копеечку считаю. А теперь скажи мне, кто те двое, молодая пара, там, у дверей? Чубатый и его девка. Ты их знаешь?

– Нет, не знаю, Николай Михайлович, первый раз вижу. Студенты, похоже.

– Не легавые? – Николай Михайлович нагнулся и неожиданно взял швейцара за грудки. – Смотри, Пантелеймон или как тебя там, если сюда запускаешь легавых, не предупреждаешь, три шкуры спущу и голым в Африку пущу. Я их за версту чую. Усек, старче?

– Усек, усек, – пытаясь освободиться от цепких рук, произнес швейцар. – Я посажу обоих в центре зала, у фонтана, так, чтобы вы могли их сверху видеть.

– На цепь их надо посадить, на цепь, – злобно прошептал ему в лицо осанистый гость.

– Все сделаю, как вы прикажете, Николай Михайлович, – голос у швейцара начал дрожать.

– Ладно, пока не надо их никуда сажать, – отпустив швейцара, сказал Николай Михайлович. – Спроси, откуда они, чего пришли в «Славянский базар»? А пока… Нет, сделаем по-другому. Когда твой Пилюгин накроет для меня наверху стол, ты пригласи ко мне чубатого и его девку. Я с ними сам побеседую. Без свидетелей. Закажи моей водки, смородиновой. А девка-то ничего вроде, смазливая, – он подмигнул швейцару, – глаза у нее живые. Я с ними сам разберусь. Да, еще, – Николай Михайлович достал портмоне, пошелестел купюрами, наклонил голову. – Скажи, Отрыжка сюда не заглядывал? Или еще кто из моих? – вполголоса спросил он.

– Нет, никого из ваших не было, – переведя дыхание, шепотом произнес швейцар.

– Если придет Адвокат или Зюзюка, угости чаркой, как почетных гостей, и направляй во мне наверх.

– Все сделаю, как в лучших домах.

– Держи, это тебе, как в прежние времена, за верную службу. И за молчание. – Николай Михайлович вытащил сотенный билет и сунул его в карман швейцару. Тот еще ниже склонил голову.

– Премного благодарен. Не волнуйтесь, Николай Михайлович, все оформим в лучшем виде-с, никто вас не потревожит. Сейчас приглашу к вам чубатого и его подругу.

– Не сейчас, позже, когда стол накроют.

– Слушаюсь.

– Скажи, а кто этот армянин в зале? Кажется, он коньяк пьет. Ты его знаешь? – Николай Михайлович наморщил брови.

– Толком не знаю. Он у нас второй раз. Зовут его Ашот, привез на пробу свой коньяк из Еревана. Продает оптом. Не знаю, купим или нет, уж больно цена высока у него. Но деньги есть, кошелек полный.

– Молодец, не спускай с него глаз. Он мне может понадобиться. – И Николай Михайлович сунул в карман швейцару еще одну сотню. – Теперь иди и следи за всеми вновь прибывшими, если что, дай знак, понял?!

Швейцар, довольный, что заработал две сотни, засеменил к гардеробу, повесил пальто и шляпу высокого гостя и направился к первым входным дверям. Николай Михайлович стал неторопливо подниматься наверх к апартаментам.

Швейцар открыл первую дверь и оказался в простенке перед вторыми наружними дверями. Он открыл входную дверь на улицу. Но там никого уже не было. Куда делись чубатый и его деваха? Он высунулся. У самой нижней ступеньки присевший на корточки незнакомый парень в картузе сыпал семечки. Кормил голубей. Они так и порхали вокруг него. Он смеялся. Нашел забаву. По булыжникам прогрохотала подвода. Убежала парочка. Какие там легавые, наверняка безденежные студенты. Эх, Николай Михайлович, большой человек, а детей испугался, чутье тебя подводит.

Швейцар затворил входную дверь и едва сделал шаг вперед, как до него донесся чей-то шепот.

– Слышь, дедуля… – Швейцар повернулся. Никого. Он едва снова сделал шаг вперед, как в этот момент тонкая девичья рука набросила крюк с внутренней двери на наружнюю. Он оказался запертым между двумя дверями. Вот наглость! Швейцар хотел крикнуть, кто это балует, но тут от ужаса у него глаза чуть на лоб не вылезли. Из-за тяжелой портьеры на него глядел револьвер. И держал его тот самый чубатый парень в широкой кепке. Он высунулся из-за портьеры, улыбался, показывая свою золоченую фиксу, и не сводил со швейцара прищуренных глаз. А рядом с ним стояла та самая намазанная девчонка в платочке и тоже улыбалась.

– Вы что, ребята, с ума сошли? – возмущенно начал швейцар. – Сейчас же откройте двери, иначе я…

– Ты, дед, не шуми, – дыхнул на него парень чесноком и большим пальцем ловко крутанул барабан в револьвере. – Ты лучше скажи, кто этот гусь, которого ты так обхаживал. У него деньги есть?

– Это не гусь, а большой человек.

– Ха, артист, что ли?

– Да не артист, а часовщик.

– Не часовщик он, а старьевщик, каких на Сухаревке полно.

– Ты что парень, думай, что говоришь. Это же…

Но парень перебил его.

– Ладно, дедуля, меня интересует, сколько он дал тебе. У него ведь портмоне набито сотенными. Сколько?

– Тебе-то что? – Швейцар повысил голос. – Сейчас кликну ребят, и вас мигом взашей…

Чубатый выдвинул челюсть вперед и зашипел:

– Если ты, старый балабон, еще вякнешь, я тебе вмиг лоб продырявлю. – Правой рукой он моментально приставил к виску старика свой револьвер. – А ну, Клашка, вытащи у этой лярвы из кармана два стольника. Так мы быстрей договоримся.

Швейцар и охнуть не успел, как проворная девичья рука вытащила из карманов его ливреи две сотенные бумаги. От неожиданности он потерял дар речи и стоял с разинутым ртом, звука не мог произнести. Такой наглости в его практике еще не встречалось. Ну куда деться, слева у виска револьвер, а к горлу нож приставлен.

– Теперь топай на место к гардеробу, шестера, – толкнул его револьвером чубатый и откинул крюк, – и улыбайся, воняло болотное, ты на службе. А мы наведаем твоего часовщика. Как его, говоришь, звать-величать?

Девчонка вышла вперед, осмотрелась и подала знак чубатому. Парень убрал нож и свой револьвер и подтолкнул швейцара.

– Вперед давай, к служебному месту. Так кто он, твой гость? Такой щедрый?

– Это Николай Михайлович, – побелевшими губами произнес швейцар и постарался побыстрее покинуть простенок. – Он щедрый и вас приглашает к себе, ждет, так что соизвольте его навестить. Там сейчас как раз стол накрывают.

Они подошли к гардеробной стойке.

– Чего это он так расщедрился с тобой, дедуля? Ты чего нашептал ему? – сузив глаза, начал чубатый. – А как бишь его фамилия?

– Сафонов.

– Так кто он, точнее? Не жиган?

– Да вы что? Тише, – швейцар прислонил к губам палец. – Он часовщик, в самом деле. Коллекционирует брегеты, если у вас есть золотые вещицы, несите ему. Купит. В накладе не останетесь, хороший процент дает.

– Не похож он на часовщика, старьевщик он.

– Ребята, вы с ума сошли. Такие слова… Это же хозяин всей Москвы. Его Сабаном кличут. Будьте с ним поаккуратней. Он не один сюда пришел.

Чубатый сплюнул сквозь зубы.

– Мне накакать на него, папаша! Адвоката я знаю, Гусек и Айдати мои друзья, а вот про Сафонова первый раз слышу.

– Да это же Сабан! Прозвище у него такое. Самый первый в Москве главарь, ему Адвокат и Гусек в подметки не годятся.

– Ладно, слышал. Уговорил.

– Вот и правильно. Не мог не слышать. Большой человек, не то что там Адвокат или Айдати…

– Фу-ты ну-ты, сабли гнуты, старче, не трезвонь на поворотах, мы не на конке едем. Не тронь моих хозяев, а то кликну своих, они тут за углом сигнала ждут, кишки у тебя выдернут и поварам на сковородку кинут. За твоего Сабана возьмемся…

– Да я за вас, ребята, – через силу заулыбался швейцар. – Вы такие молодые, хорошие, я вам помогу.

– Вот так и надо начинать, – спокойно произнес парень в кепке и огляделся. В вестибюле не было ни души. И ресторан пустой. Им, кажется, повезло. – Ладно, дедуля, возьми свои стольники обратно. Мы не кровожадные и молчи, как рябчик фаршированный. А если хоть кому слово скажешь! Видел там внизу парня, что семечки кидал голубям?

– Да, видел.

– Вот, он на карауле. Тоже с нами. Охраняет нас. И пистоль у него побольше нашего.

– Все понял, я к вашим услугам, ребятки, не обижайте старика, – склонил седую голову швейцар. – Пожалуйста, приказывайте, что вам угодно.

– За что он тебе дал две сотняры?

– За молчание.

– Похвально. Тогда молчи. Стой у дверей, как всегда, и молчи. Улыбайся, приветствуй входящих. Говори им добрые слова. О нас ни слова! И мы тебя отблагодарим. Запомни, о нас никому ничего… Иначе напорешься.

Молодая парочка улыбнулась старику и по мягкому ковру на ступенях направилась в вестибюль.

Николай Михайлович Сафонов сидел в кресле и наблюдал за действиями полового Пилюгина. Тот старательно накрывал на стол. В «Славянском базаре» еще в царские времена половых называли на иностранный манер – официантами. Уровень у них был, конечно, повыше, чем в трактирах. И работали они во фраках. Но революция все поменяла. На Пилюгине была теперь простая сатиновая, даже не мадаполамовая рубаха, подпоясанная ремешком. Волосы расчесаны на прямой пробор, настоящий половой, а-ля рюс. Он все делал правильно, поставил плоские тарелки, на них глубокие, а сверху уложил скрученную в жгут едва накрахмаленную салфетку. Слева легла вилка, справа нож, потом пошли бокалы, стопки. Только посуда была дешевая, тарелки без золотых вензелей и росписи. Ножи и вилки – облезлый мельхиор. Наконец Пилюгин принес на подносе графинчик смородиновой водки и расставил закуски.

– Вам налить?

– Давай и себе тоже, а то я один не пью.

Пилюгин наполнил две стопки, они чокнулись и тотчас опрокинули. Николай Михайлович нацепил на вилку огурчик и протянул его половому.

– Закуси. Ты давно здесь?

– Второй год, сразу после революции попал.

– А раньше где служил?

– В трактире «Монетном» на Охотном ряду.

– У Обухова, что ль?

– Да, у Матвея Трофимыча.

– Я знаю, бывал там. И чего он закрылся?

– Да они сбежали во Францию, клиент перестал ходить. И новые власти сделали из трактира склад.

– Знаю, знаю, – вздохнул Сафонов и покачал головой. – В него я тоже заходил недавно. Товара никакого, одно убожество, кругом простые тряпки, взгляд остановить не на чем. Где бархат, где велюр, где бостон? Ничего нет. Один сатин и ситец. Ну, давай еще по одной, что ли.

Пилюгин снова налил, они выпили. И Николай Михайлович, подцепив грибочек на вилку, протянул его официанту.

– Бог любит троицу, – сказал он, – налей еще по последней и на этом закончим. – Он вытащил портмоне, пошелестел банкнотами, вытащил стольник, положил рядом с рюмкой.

– Легавые приходят к вам? – Он поднял голову и прямо в глаза посмотрел половому.

– Я их не знаю, – затряс головой Пилюгин.

– Но все-таки?

– Мне никто про них ничего не говорил. Что вы, откуда у нас легавые?

– Они везде стали появляться, – вздохнул Николай Михайлович, – спасу от них нет. В «Метрополь» повадились, в «Лондоне» засели. Вот, возьми стольник и следи, чтобы никто не подслушивал, не подсматривал. А если кто будет обо мне что спрашивать, докладывай сюда в первую очередь. Я пока посижу один, подожду гостей. Да, кстати, у вас газеты есть?

– Какие?

– Ну там «Вечерние известия».

– Я посмотрю внизу, если есть, принесу. У меня вот тут другое развлечение для вас.

– Какое? – настороженно спросил Сабан и на всякий случай опустил руку во внутренний карман.

Половой вытащил из-за пазухи несколько фотографических карточек.

– Если интересуетесь, могу оставить, это все молодки, все красавицы на подбор и как мед сладкие, любая на выбор, не пожалеете.

– Сам-то пробовал?

– Ха-ха, – рассмеялся половой, – да нам уже поздно, вопрос такой не стоит.

– Ладно, оставь, погляжу.

Пилюгин поклонился и исчез за дверью, плотно закрыв ее за собой. Сафонов прошелся по небольшому зальчику. По старой привычке остановился возле окна. Охранник по прозвищу Пашка-Адъютант исправно нес свою службу. Стоял истуканом, прислонившись к фонарному столбу, заломил картуз на лоб и как ни в чем не бывало плевался семечками. Пусть дурак, пусть крестьянин необразованный, но преданный, как пес. Мимо него муха незамеченной не пролетит. Ножом умеет ловко работать и чужие карманы чистить. И главное, по-холуйски в глаза заглядывает. Сабан подошел к зеркалу, взглянул на себя. А мы другие. Холеное лицо, как у барина, длинная пиджачная пара сидит, словно влитая. Правда, волосы на висках стали седеть. Это от переживаний. Но внешний лоск сохранился. Он всегда мечтал выглядеть барином. Жаждал повелевать подчиненными. И сейчас у него есть люди, которые готовы бесплатно пойти за него в огонь и в воду. Тот же Пашка-Адъютант без рубля будет ему ботинки чистить, всюду сопровождает, как тень. Такой он верный. Остался присматривать за входом. И станет следить за каждым новым приходящим. В случае опасности даст сигнал: или кинет в окно камень, или сам прибежит… Но, Боже упаси, об этом даже думать. Да, Пашка надежный парень, а вот другие за копейку продадут. К примеру, Зюзюка, какой он друг? Падла и есть падла. Все измеряет деньгами, с таким надо быть осторожным. Этот просто на крик требует, чтобы с ним все делили поровну. Отдавай ему половину, иначе сразу угрозы, готов своего главаря придушить. Прав швейцар, народ пошел нонче поганый, за копейку удавит.

Сабан устало провел рукой по лицу. Тяжелые времена настали. Ситуация изменилась? Да, изменилась, у милиционеров появился новый начальник. Он-то и начал ретиво наводить порядок. Разгромил несколько малин, на Лубянской площади устроил кровавую баню Адвокату. Везде в центре его вооруженные агенты шастают, кругом переодетых шпиков понатыкал – дыхнуть свободно нельзя. Уже и в рестораны его мурки заглядывают. Теперь нацелился на Хитров рынок, хочет его разгромить. А тут еще приехавший из Питера связной исчез. Он вместе с Пырей, Божком и парнями Гришки-Адвоката штурмовал трамвай, те хотели захватить лимузин. Да ничего у Адвоката не вышло. Легавые убили Божка, Пырю. Одни парни говорили, что в перестрелке ранили Артиста и его легавые захватили. Другие, наоборот, утверждали, что он сбежал и объявится. Обязательно объявится. Но где он теперь, никто не знает. Жаль, интересная работа наклевывалась и что теперь? Оставить этот план чистки железнодорожных вокзалов и пустых квартир? Нет-нет, ничего страшного не произошло. На улице май, москвичи по выходным выезжают по-прежнему на картошку, значит, квартирки пустуют, а желдоркассы пополняются. Артист объявится. Его прощупают, не связался ли с легавыми и приступят к работе. Парни соскучились по большому шмону.

Отрыжка говорил, что связной обязательно придет в один из центральных ресторанов Москвы. Но в какой? В «Славянский базар»? А в какой еще? Артист в Москве был и не раз, он знает, где собираются главари. Значит, надо его здесь ждать.

Сабан достал массивный портсигар из золота и постучал по нему папиросой, закурил, выпустил колечки дыма. Где он видел того чубатого? Девка незнакома, а вот парень попадался ему вроде на глаза. Память на лица у Николая Михайловича была отменная, никогда его не подводила. Ладно, придет сюда чубатый со своей девчушкой, побеседуем, разберемся, откуда они, чего пришли в «Славянский базар».

Да, неприятности с каждым днем прибавляются. Только вчера ему сообщили, что Капитан, его лучший друг и помощник, попался в лапы к муркам. Сидит в Бутырках. Сабан не поверил, кричал на своих, это провокация легавых! За Капитана готов был всех перестрелять! Но Зюзюка, который всегда был рад сообщить какую-нибудь гадость, сказал, что сам читал в газете. Прохаживался по Страстному бульвару, на выставленном стенде видел газету и остановился. Там все написано, как милиция схватила Капитана. Не сообразил, дурак, сорвать газету. А где теперь прочитать? Правда, в больших ресторанах подают свежие газеты. Может, Пилюгин принесет.

Сабан опустился в кресло, взял в руки пачку фотографий. И чуть не сорвался в смех, вот так сюрприз! Это же девки Гришки-Отрыжки. Те самые, которых тот собирал по разным вокзалам, водил к себе, пользовал, а потом фотографировал голыми. Вот ведь хмырь оспатый, и здесь торгует своей порнографией. Все девки были ему знакомы. Снимались они на фоне ковра в комнате Отрыжки, и каждая принимала сладострастную позу, показывала свои женские прелести. Вот Катька, что без платья, Машка-Замарашка. Тьфу ты! Нет, это продажное добро сейчас не по делу. Сейчас надо отыграться на чем-то другом.

Сабан из внутреннего кармана пиджака вытащил револьвер, покрутил барабан, все патроны были на месте, он положил его рядом на сиденье стула, накрыл сверху салфеткой. От выпитой смородиновой, от мрачных мыслей лицо его раскраснелось, он уже чувствовал в себе знакомый зуд – немедленно взять в руки нож, револьвер и приступить к отмщению. И войди в этот момент кто-нибудь без стука в апартаменты, запросто мог бы нарваться на пулю.

В двери раздался стук. Сабан схватился было за револьвер, но потом отдернул руку. На пороге показался половой. Сабан не сводил с него настороженного взгляда. Тот принес газету, молча положил ее на стол и стал в сторонке.

– Чего-нибудь еще надо?

– Нет-нет, иди, – мотнул головой Сабан и уже без опаски вытащил из-под стола револьвер и крутанул барабан. – Я чубатого жду, разберусь с ним. А ты лучше иди отсюда.

Половой сразу заметил, что Сабан не в духе. Глаза налились кровью, тяжело дышит, как будто взбежал по лестнице на пятый этаж. С чего это он так переменился? От водки, что ль? Сто пятьдесят граммов всего выпил. Значит, лишними оказались. В такие минуты, половой знал это по собственному опыту, ему на глаза лучше не попадаться. И закрыл за собой дверь. Но больше двух шагов сделать ему не удалось. Неизвестно откуда появившийся у двери чубатый парень в широкой кепке наставил на него револьвер и поднес палец к губам.

– Эй, папаша, – едва слышно спросил парень, – Сабан там? – И пальцем указал на дверь.

– Да, там, – также шепотом ответил половой и почувствовал, что колени у него начинают подгибаться.

– Чего делает-то?

– Газету читает.

– Он один? – Парень подмигнул подошедшей к нему девке.

– Один.

– Вооружен?

– Да, револьвером играется. – Половой начал сползать по стенке.

– Ладно, ты держись, не падай. Сейчас разберемся. – Чубатый опустил револьвер и поддержал полового. – Если будешь молчать, папаша, то ничего худого мы тебе не сделаем. Мы из уголовного розыска. Весь дом оцеплен. На улице наши люди. Никому ни звука, смотри. – Он толкнул полового револьвером под ребро. – Слушай дальше. Минут через пятнадцать поднимешься сюда снова. Войдешь к Сабану, скажешь, что его зовут к телефону.

– А телефон-то будет звонить или как? – не понял половой.

– Да, телефон внизу зазвонит, человек назовет себя и попросит Сабана.

– А как назовет-то?

– Скажет, что Артист, Боря с моря, и попросит Николая Михайловича.

– И дальше что?

– Дальше поднимешься и скажешь Сабану. Тебе сколько раз повторять надо?! А дальше не твоя забота. Уходи на кухню или куда-нибудь подальше, иначе можешь нарваться на пулю. Все усвоил? Теперь топай вниз. И смотри, никому ни слова.

Половой на ватных ногах с трудом спустился по лестнице, поспешил на кухню, чтобы выпить чаю, промочить пересохшее горло. А чубатый между тем осторожно подошел к двери, дал своей напарнице знать, чтобы она следила за коридором, и прислонился к замочной скважине.

Сабан сидел в кресле, уткнувшись в газету. Это были «Вечерние известия Московского Совета». Он уставился в прыгавшие перед глазами жирные строчки заголовка. «Капитан в Бутырках, Сабан последует за ним». Ах, легавые, ишь заторопились. Хотят спрятать его за решетку! Не выйдет! На первой странице рассказывалось, что один из сотрудников Московского управления уголовного розыска, которым руководит новый начальник Трепалов, заметил проезжавшего на извозчике мимо Большого театра известного бандита по прозвищу Капитан. Это был действительно один из руководителей шайки Сабана. Когда сотрудник МУУРа попытался его схватить, бандит соскочил с пролетки и бросил бомбу. Она хоть и взорвалась, но никому вреда не причинила. Налетчик, воспользовавшись суматохой, попытался скрыться. Но далеко уйти ему не удалось. На поднятый шум к сотруднику на выручку поспешили милиционеры с других постов. Все пути к побегу были отрезаны. И тогда Капитан рванул к дверям Большого театра и скрылся в нем. И тотчас все выходы из Большого театра были перекрыты милицией. Моментально провели проверку документов находившихся в помещениях людей. И в результате Капитана, несмотря на его отчаянное сопротивление, сумели схватить. Его препроводили в МУУР для допроса. Следующим, как заверили милиционеры, будет главарь Сабан. По нему камера давно соскучилась.

Сабан чуть не взвыл, плюнул от досады. Ему хотелось смять газету, изорвать ее в клочки. Надо было на чем-то сорвать злобу. И он, схватив графин с водкой, со всего размаху швырнул его в стену. Послышался звон разбитого стекла. Но этого ему показалось мало. Он стиснул зубы, поднял револьвер и снова навел его на дверь. Выстрелит в первого, кто покажется на пороге. Нет, не прямо, не в лоб, а повыше головы, чтобы испугать, ошарашить, увидеть в глазах человека смертельный ужас. Хорошо бы пальнуть в того чубатого и в его девку. Сабан внутренним чутьем, которое, он считал, его никогда не подводило, определил, что это был легавый, мурка. Значит, напали они на его след. Сабан положил револьвер на прежнее место.

В этот момент в дверь постучали. Он опустил руку к револьверу.

– Войдите, – крикнул он.

На пороге стояли чубатый улыбающийся парень с девкой в платочке.

– Вы кто такие? – сурово спросил он, внимательно разглядывая вошедших.

– Так вы ж нас сами к себе приглашали, Николай Михайлович, – осклабился чубатый. – Швейцар внизу сказал, что хотите угостить нас чаркой водки.

– Я?! Это по какому случаю? – Сабан выразил на лице неподдельное изумление.

– Да ведь мы с Клашей решили отметить наше торжество, помолвку, а вы, наверное, прознали. Нам сказали, что в «Славянский базар» приходят самые именитые люди. Вот и вы известный часовщик. Швейцар сказал, что вы самый великий в Москве человек, вас даже милиционеры боятся.

Сабан вытаращил глаза. Такого начала он никак не ожидал. Слова «часовщик» и «милиционеры» произвели на него впечатление прицельного выстрела. Он опустил руку под стол и сжал рукоятку револьвера.

– Наглый ты, парень, я смотрю. Садись за стол и Клашку свою сажай. Сейчас половой принесет еще напитки. Налей мне и себе по стопке, а девке лучше дождаться вина. Тебя звать-то как?

– Андрей.

– А деваху твою Клавдия? – Сабан посмотрел на улыбающееся лицо девушки, которая так и поигрывала глазками.

– Точно так.

– Ладно, будьте моими гостями, раз я пригласил, значит, угощу. Вы чем занимаетесь, служите?

– Да.

– И где же?

– Я, к примеру, у Мартынова в ломбарде, заведую приемной частью. Веду учет приема изделий из золота, серебра. В общем, собираем ценности, а отдаем бумажные рубли, ха-ха. А люди несут и несут. Иногда попадаются антикварные вещицы, им место в музее. А вот Клаша, она кассир в банке, чужие деньги считает.

– Богатые оба? – Сабан сощурил глаза и не подал вида, что его страшно заинтересовало сообщение чубатого.

– Да не так чтобы, но чай пьем сладкий и вареньем хлеб мажем.

– А в карты играешь? – наклонился к столу Сабан и свел брови вместе.

– Ну нет, – затряс головой чубатый, – это не для нас. Мне Клашка не велит. Она строгая. Мы копим деньги, а не раздаем их понапрасну.

– И много накопили? – склонил голову набок Сабан.

– Ха-ха! – рассмеялся Чубатый. – Это семейная тайна. Богатые люди держат деньги в банке, а мы в чулке.

Сабан, уже изрядно выпивший, был сбит с толку таким заходом. Парень-то бойкий. Не похож на легавого. И язык у него подвешен. Ведет себя как настоящий управляющий. И девка ему под стать. Ломбард Мартынова в Хамовниках его давно интересует. Уж это, конечно, объект так объект. Во всех отношениях достойный. Если его взять, то можно озолотиться. Он как-то заглядывал к Наперстку. Осмотрел прилавки, приценивался, но ничего не сдал. Зато заметил дверь, которая вела в подсобку, посчитал служащих. Чубатого он там не видел. Но обратил внимание, что сторож-то глуховат и замки плевые. Это важно. И вот случай, можно поближе познакомиться с болтливым парнем, который работает у Мартынова. Они оба как с неба свалились. Сами в руки просятся. Это добыча. Или подстава? Проверим! Скоро появятся Зюзюка и Отрыжка, тогда можно будет эту парочку основательно пощупать. А еще лучше перейти прямо к делу – связать их, рты заткнуть и отправить на блатхату к мадам Савостьяновой. Там поговорить с глазу на глаз. Вот это улов так улов. Да, но… А если они все-таки легавые? Тогда с ними лучше побыстрее расправиться. Или… А куда спешить? Они в его руках. Он заставит их выложить все карты на стол. Спросит, кто послал, с каким заданием. С другой стороны, если парень говорит правду, то не стоит торопить события. Пока надо выведать у него время работы ломбарда, узнать, как он охраняется, продумать подходы… Или лучше первым пощупать банк? Упустить такой жирный кусок никак нельзя. Сабан заколебался. Мысль о легавых как-то сама ушла в сторону. И прежнее мрачное настроение, и нехорошее предчувствие уступили место знакомому зуду охотника.

Он потянул носом воздух. Ему показалось, что запахло жареным. Значит, скоро принесут дичь.

Чубатый заметил, что магическое слово «ломбард» подействовало на Сабана, как красная тряпка на быка. Собственно, на это он и рассчитывал. В любом случае слово «ломбард» заметно вывело из равновесия Сабана, заставило основательно поднапрячь мозги. Он хоть и не суетился, но, судя по напряженному лицу, явно что-то стал замышлять. И краснота с лица спала, и движения стали более плавными. Половой принес еще водки, налил в бокал вино для девушки.

– Вы москвичи? – Сабан поднял рюмку.

– Потомственные. – Чубатый тоже взял свою стопку.

– Тогда выпьем.

– Вот Клаша, она из дворян. – Чубатый снова наполнил рюмки. – Ее дед владел фабрикой в Хамовниках, изготавливал льняные ткани, поставлял их царскому двору. Отец, правда, стал служить новой власти. Но это ничего, зато Машка при деле, банкиршей станет. – Он улыбнулся. – А у меня, кстати, сохранилась визитка моего отца. – И чубатый протянул Сабану кусочек тисненого картона. Тот взял его, покрутил. Золотыми буквами было написано: «Нарский, владелец фотоателье. Тверская, 24». – Ателье осталось, но там орудуют другие люди и меня за собственника не признают, – продолжал чубатый. – Но мы надеемся, что сумеем тот домик себе вернуть. Если нам, конечно, помогут. Может, и вы нам окажете услугу. Мы вас не обидим. Домик-то большой, крыша широкая, всем место в нем найдется. Дворянская собственность.

– Давай выпьем за дворян, – произнес Сабан и как-то криво усмехнулся. – Они оставили нам наследство, которого надолго хватит.

Они выпили.

– А вы сами-то кто будете? – подала голос деваха, повела плечиками и кокетливо стрельнула глазами. Сабан против воли дернулся и внимательнее посмотрел на нее.

– Я-то? – Он на секунду задумался, посмотрел в окно, потом на девку, перевел взгляд на чубатого, поправил воротник рубашки. – М-да, – протянул он. – Я ведь на самом деле артист. Вы про такого Мамонта Дальского слышали?

– Про мамонта? – воскликнула девица. – Это которые вымерли?

– Да-да, про мамонта. – Сабан неожиданно встал. Ему надоел весь этот спектакль. Пора парня и девку ставить на место. – Ломбард твой с которого часа открывается? – Он в упор смотрел на чубатого. И тот слегка изменился в лице и слегка приподнялся.

– Да в будни с девяти утра.

– А когда закрывается? – Сабан буквально буравил его глазами.

– В шесть вечера. – Чубатый уже не улыбался, девка ближе придвинулась к нему, и взгляд ее переменился, глазами стрелять перестала. Испугалась красотка?

– Охрана какая?

– На дверях два замка, ночью сторож ходит вокруг.

– Вооружен?

– У него есть берданка.

– Сейфы внутри… сколько их?

– Три…

Их беседу прервал стук в дверь.

– Кто там еще?! – рявкнул Сабан, недовольный тем, что разговор прервали на самом интересном месте. На пороге стоял половой Пилюгин. Он был бледен.

– Чего тебе? – Сабан не скрывал раздражения.

– Там внизу звонок, – одними губами неслышно произнес он.

– Чего? – взревел Сабан.

– Там вас к телефону кличут. Николая Михайловича просят.

Сабан тупо уставился на полового, еще плохо соображая, чего он хочет, потом перевел взгляд на чубатого.

– Кто меня спрашивает? – снова повернулся он к половому.

– Это по телефону внизу. Я не знаю кто. Он говорит, что Артист какой-то, только с вами хочет говорить.

– Тьфу ты, черт! – Сабан тяжело отодвинул кресло, чуть не споткнулся. Все-таки количество выпитой водки давало себя знать. – Сейчас я спущусь, – на его лице снова появилось мрачное выражение, – переговорю с Артистом, и мы продолжим беседу. А вы без меня никуда. – Он пригрозил пальцем и посмотрел на полового. – Принеси еще водки. Смородиновой! Да побыстрей. Убери у стены разбитый графин. – Он сел, хотел сунуть в карман брюк револьвер, но махнул рукой и снова поднялся. Шаги его были не очень уверенные.

Пилюгин тотчас выскочил в коридор. Едва за ними закрылась дверь, как чубатый вскочил с места и подбежал к окну. Встал так, чтобы с улицы его не было видно.

– Ух, пронесло, – облегченно произнес он и указал на окно. – Вон смотри, внизу там, у подъезда, мается Пашка-Адъютант. Расхаживает, глазами шарит, следит за всеми, кто входит и выходит. Я же тебе говорил, что он охранник Сабана. Сейчас начнется главная стычка. Сабан нас, похоже, раскрыл. – Чубатый в размышлении прикусил нижнюю губу. Он подошел к столу, положил в рот кусок ветчины. – Ломбард ему, видишь ли, понравился, охрана его интересует. Как бы не так. Будем его брать. Я стану у дверей справа, а ты слева. Как только он войдет, я ударю его по голове. Он нам нужен живым. Я его свяжу, веревка наготове, а ты беги вниз, звони Трепалову. Скажи, что мы Сабана взяли, он в наших руках. Вот и все. – Чубатый подошел к девушке и погладил ее по плечу. – А ты говорила, что мы не сможем. Мы московские, а не питерские, у нас другая сноровка, мы тут у себя дома. – Он попытался обнять девушку. – Утрем нос этому Будилину…

– Ладно, ладно, – ответила ему девушка и оттолкнула его от себя, – погоди праздновать. Давай приведем его в управление к Трепалову и тогда…

– Ах, ты мне не веришь, – завелся чубатый. – Не веришь, что можем взять самого Сабана, да?! Кто придумал этот план? Твой Сергей? Ну, я тебе докажу! Смотри, – он подошел к столу и поднял со стула салфетку, – вот смотри, это револьвер Сабана, – он понизил голос, – бери его, он наш трофей. У тебя в руках револьвер самого Сабана! Там в управлении все ахнут, ай да Иринка, ай да сыщик. Сергей тебе в подметки не годится. Теперь-то ты мне веришь?!

Сабан был не так прост. Выйдя за дверь, он уже не шатался. Отходить от нее сразу не стал. Сначала, затаив дыхание, прислушивался, а потом развернулся и наклонился. Начал смотреть в замочную скважину. Он видел, как чубатый подскочил к окну, как посмотрел вниз, как направился к столу, выпил, поднял салфетку и указал девке на револьвер. Так и есть, легавые. Он это сразу почуял! Ишь принарядились. Настоящие артисты. Девка взяла револьвер. Ладно. Сабан нащупал свой второй наган, который носил в кармане пиджака. Возвращаться нельзя. Там засада. Надо рвать когти. Нет. Это они в засаде. Они ждут его. Ну он им устроит. Сейчас подъедут его парни, и он всем покажет, что такое кровавая баня Сабана.

Ах, швейцар, ах, Пантелеймон, сука продажная, не предупредил. Ну ладно, сочтемся. Сабан направился к лестнице. Внизу, в зале, людей стало побольше. Сидевший за столиком у столба армянин по-прежнему пил свой коньяк. Сабан неторопливо и с чувством достоинства прошел по залу. Ему надо сперва выяснить, кто там звонит. А вдруг это действительно Артист, Боря с моря, объявился? Не упустить бы его. У входа на кухню он остановился возле настенного телефонного аппарата, взял слуховую трубку.

– Я у аппарата, кто со мной говорит?

– Это Николай Михайлович? – голос был незнаком.

– Он самый.

– С вами говорит приезжий из Питера.

– Кто?! – зарычал Сабан. – Какой приезжий?

– Артист.

– Артист? А кликуха?

– Боря с моря, своих не узнаешь, Сабан?

– Ты меня на понт не бери, Боря с моря. Давай, говори по делу, не тяни резину, раскрывай карты.

– Боцмана помните? Я питерский, у меня к вам важное дело. Большие башли можно взять. – Человек откашлялся.

Голос был незнаком. Но кто его знает, может, действительно связной. А если это легавые сделали еще одну подставу? Все может быть. Сабан вытащил платок, протер вспотевший лоб.

– А что за дело? – чуть сдерживая себя, спросил он, весь дрожа от возбуждения.

– Да надо увидеться, переговорить.

– Пароль-то знаешь? – Сабан сощурил глаза и обвел зал. Вроде никто к нему не прислушивается.

– Невский проспект.

– Врешь! – рявкнул он.

– Тогда Мамонт Дальский.

– Вот это правильно. Ладно, давай завтра на Хитровом рынке встретимся. Есть там одна стрелка. – Он снова вытер лоб. – Это угол Солянки и Подколокольного переулка. Перед входом увидишь вывеску «Трактир Гусева». Только ровно в одиннадцать утра. Вот там я буду тебя ждать. Не опаздывай. И никого не приводи за собой. Смотри, если потянешь хвост, то сам без хвоста останешься. – Он положил трубку и тут же поднял ее и крутанул ручку аппарата.

– Барышня, – негромко произнес он. – Соедини меня с Большим Гнездниковским. Да нет, дом номер восемь. Это МУУР, где мурки сидят. – Он откинулся назад и захохотал. – Это уголовный розыск? Мне нужен господин Трепалов. Как его зовут, Александр Максимович? Нет на месте? Ладно, тогда обязательно передайте ему, что звонил Сабан, не кабан, а Сабан. Точнее, Сафонов Николай Михайлович. Я взял его девку Клашку и чубатого легавого Андрюшку. Отведу их в такое место, что век не сыщешь. Это ему за Капитана. Готов обменять их на моего Капитана. Пусть ждет от меня другие подарки и не обижается. Так и передайте. – Он довольный снова захохотал и повесил трубку.

Из зала Сабан прошел к коридору и возле лестницы столкнулся с Гришкой-Отрыжкой. Сабан не стал его даже приветствовать. Схватил за руку, оттащил к кадке с пальмой.

– Где вы торчали столько времени? Где Зюзюка? – злобно начал он. – Я жду вас уже целый час!

– Да мы на поминках сидели. Сегодня седьмой день. Ты забыл? На похоронах не пришел, на поминки не явился?! – Гришка недовольно отдернул руку. – Уж больно важный ты стал, Николай Михайлович, барина из себя корчишь. Парни недовольны. Отделяешься. Беленький, да? – Отрыжка напыжился.

– Ну ты, не очень на поворотах, я сюда что, на блины пришел? У меня договоренность с приезжим.

– Да нет твоего приезжего, его легавые взяли.

– Врешь, мне сказали, что он убежал с Лубянки. Он мне уже звонил и пароль назвал. Встретим его завтра на блатхате у мадам и проверим.

– Ладно, Сабан, но ребята на тебя в большой обиде, – упрямо закрутил головой Отрыжка. – Ты нас избегаешь, брезгуешь? Они там сидят, тебя ждут, поедем? Боюсь, что могут припереться сюда и тогда такой шмон здесь устроят…

– Ну, завыли пристяжные. У меня есть дела поважнее. А вы там все у мадам Савостьяновой?

– Конечно, тебя одного ждут. Пойдем?

– А где Зюзюка?

– Он наверх поперся. Тебя искать. Швейцар сказал, что ты в апартаментах с молодыми людьми развлекаешься, – усмехнулся Отрыжка, – и тебе надо помочь.

– У падла старая! Устрою я ему сегодня кровавую баньку! – Сабан скрипнул зубами. – Мое терпение лопнуло.

– А что случилось? – Взгляд у Отрыжки стал настороженным, как у лисы, и губы стянулись, стали похожи на две бритвочки. – Пришить его?

– Я сам!

– Так давай.

– Подожди ты! Там, в апартаментах. – Сабан прислонился к уху Отрыжки и горячо зашептал: – Двое легавых. Парень и девка. Мне их швейцар подсунул. Их надо взять с собой.

– А может, на месте? – Отрыжка вытащил револьвер и пару раз крутанул обойму.

– Нет-нет. Они многое знают. Парень рассказал мне о ломбарде в Хамовниках, он якобы там работает, а его девка вроде из банка. Надо разобраться, прощупать их сперва. Девку возьмешь ты, она в твоем вкусе, сладенькая, а парнем займусь я. А теперь давай наверх, помоги Зюзюке. Тащите их вниз. Я буду ждать вас на улице.

– Они вооружены?

– Конечно. У каждого револьвер.

Подобное предложение не вызвало прилива энтузиазма у Отрыжки.

– И у девки есть оружие? – насупился он.

– Она взяла мой револьвер, – усмехнулся Сабан. – Вот ты его отберешь.

Отрыжка надулся, обдумывая сказанное. Перспектива встретить пулю его не очень устраивала. Хитрый Сабан, его отправляет в засаду, а сам убегает.

– Ты не волнуйся, кореш. Да, она взяла мой револьвер. Но не умеет с ним обращаться. И ты не стреляй. В крайнем случае бей по ногам и тащи вниз. Зюзюка поможет взять парня. Торопись, иначе легавые могут нагрянуть сюда. Я позвонил их начальнику Трепалову, сказал, что отомстил за Капитана, ха-ха. Давай, наверх! Сейчас я кликну Пашку, он вам подсобит.

Сабан быстро спустился по ковровой дорожке вниз. Из гардероба ему навстречу выбежал швейцар в ливрее.

– Николай Михайлович, уже уходите, как жаль…

– Что же ты, старая вошь, задумал меня обмануть?! Да?! – Сабан двумя руками схватил старика за горло. – Это ты сказал, что легавых здесь нет, ты?! Признавайся!

– Да нет, я не хотел, вы не так поняли…

– Ты меня не предупредил, гад, я же говорил, что не прощаю такие шутки.

Старик пытался еще что-то произнести, но мощные жилистые руки Сабана все сильнее сжимали ему горло, перекрыли дыхание. Говорить он уже больше не мог. И наконец-то Сабан увидел то, чего так жаждал: посиневшее лицо, вываливающийся язык… Именно этих ощущений ему не хватало для разрядки. Он чуть расслабил руки, отпустил, дал старику глоток воздуха и снова сжал. Тот уже ничего не соображал, не мог слова произнести, ноги его не держали, от удушья глаза вываливались из орбит. И Сабан, вытащив правой рукой из-за спины небольшую стальную финку, с силой вонзил ее в дряхлеющее горло. И рванул.

Кровь брызнула во все стороны. Он не рассчитал удар, и ему налицо попали красные капли.

– Тьфу ты, зараза! – выругался он, вытер шелковым платком щеки и отбросил от себя старика. Швейцар тотчас завалился на ковер, орошая все кругом кровью. – Испачкал мне весь костюм, параша!

От входных дверей к Сабану бежал парень в картузе. Он схватил завалившегося старика за ноги и, оставляя на ковре и белом мраморе подтеки крови, оттащил его в гардеробную.

– Что будем делать, Николай Михайлович?

– Беги наверх, помоги Отрыжке и Зюзюке. Чтобы парня и девку привели мне живыми. Я устрою этим муркам веселую жизнь. Они у меня узнают, как дразнить мышек. Давай быстрей. Я возьму пролетку и буду в ней вас ждать.

Отрыжка не спешил входить в апартаменты. Эти двое вооружены, значит, будут стрелять. Сабан не захотел рисковать, его направил, а себя жалеет. Глянув в замочную скважину, Отрыжка легавого не увидел. И девка пропала. Значит, парень стоит либо справа от двери, либо слева. А девка напротив. Очевидно, ждут, когда войдет Сабан, и приготовились к удару по голове. Прием, в общем-то, старый. Зюзюка вопросительно смотрел на Отрыжку. Тот соображал. Надо во что бы то ни стало обмануть легавого. Нужен какой-то трюк. Отрыжка вытащил свой револьвер. И подбежавшему Пашке шепотом предложил начать проверку. Пусть первым войдет… Стул. За ним второй… стул и третий. Тот все уловил и ударом ноги распахнул дверь. Следом полетел стул. Тишина. И снова вперед… пошел стул. И тут парень, стоявший сбоку у двери, не выдержал и обнаружил себя. Легко купился. Со всего размаха пытался рукояткой револьвера уложить вошедшего и сам плюхнулся на стул. Зюзюка моментально третьим стулом ударил его по голове. И всем телом насел сверху. А влетевшие в залу Отрыжка с Пашкой подбежали к девке. Она отскочила к окну и держала в руке дергавшийся револьвер.

– Ну ты, цыпа, бросай ствол, он не заряжен, – осклабился Отрыжка и крутанул барабан в своем револьвере. – Бросай, иначе мы пустим пулю твоему хахалю. – В этот момент Зюзюка с Пашкой так завернул руку чубатому, что тот вскрикнул. – Ну, долго мне повторять? – Зюзюка тем временем носком ботинка ударил чубатого в подбородок, у того клацнули зубы. – Не бросишь, цыпа, наган, – продолжал Отрыжка, – мы его сейчас калекой сделаем. – И Зюзюка снова крутанул руку лежавшему на полу чубатому. Тот завопил благим матом.

– Бросай оружие, Иринка, он мне руку вывернул!

Девка швырнула револьвер на стол. И тут же Отрыжка и Пашка схватили ее за руки. Никакого другого оружия у нее не оказалось. Да она и не сопротивлялась. Но руки ей все равно стянули полотенцем, а в рот, чтобы не визжала, затолкали салфетку. Точно таким же макаром поступили и с чубатым. Теперь предстоял отход. Надо было провести их по лестнице и не напороться на легавых. Отрыжка не удержался и для понта оставил расписку – положил в центре стола писулю с намазанной надписью «Черные мстители» и с силой воткнул в нее финку. Жаль было оставлять сослуживший ему неплохую службу нож, но и легавых хотелось попугать.

Зюзюка первым повел согнутого в три погибели парня. За ним с девкой следовал Отрыжка. Он приставил ей к горлу финку и посматривал по сторонам. Она упиралась, пыталась выплюнуть кляп, но он легонько царапнул ее по шее, и она сразу стала паинькой. Хорошая деваха попалась, думал Отрыжка. Он это сразу оценил, чистенькая, смазливая, городская. От нее возбуждающе пахло. От прикосновения к такой кровь сразу приливает. Отрыжка тащил ее по лестнице, пощипывал за круглые места и уже предвкушал, как приведет к себе на Ордынку, как разденет. Нет, она сама скинет платье, сама разденется…

Когда спускались по лестнице, Пашка-Адъютант, размахивая двумя револьверами, крикнул в зал, чтобы все сидели на своих местах и не двигались. Половые убежали на кухню, а оставшиеся несколько пар забились под столы. Так что зал казался пустым. Бояться вроде было некого. Уже на выходе из двери Отрыжка для острастки пару раз пальнул в люстру. Сбить не сбил, но штукатурка с потолка посыпалась. Пошухерил.

В коридоре на красном ковре темнела лужа крови. Размазанная красная полоса тянулась в гардеробную. Людей у входа не было. Пашка промчался вперед и распахнул входную дверь. Все пятеро вывалились на улицу. На мостовой дымил мотор. С переднего сиденья почтового фургона им махал поднявшийся во весь рост Сабан. Рядом с ним сидел за рулем улыбающийся Адвокат в кожаной тужурке и в очках.

– Ха, ребята, у нас сегодня праздник! – кричал возбужденно Сабан и хлопал по плечу Адвоката. – Гришка сделал подарок себе и нам. Сегодня мы на моторе. Никакие легавые нам не страшны. Почтовый экипаж к нашим услугам.

– Чей мотор-то? – недовольно спросил Отрыжка и подвел упиравшуюся девчонку поближе.

– Да мой, конечно, – растянул губы в улыбке Адвокат, показывая свои проеденные зубы. – Новенький, неразъезженный, отбили у почтарей. «Лесснер» называется. Денег в нем было мало, зато писем навалом. Можешь купить. Отдам за дешево.

– А ты купи лучше мою девку. – Отрыжка погладил по плечу взбрыкнувшую деваху. – Отдам за дорого.

– Торгуемся? – Адвокат поднял на лоб очки.

– Лады. У тебя необъезженный лимузин, а у меня кобылка молодая, нетроганая, – хитро прищурился Отрыжка. – Может, просто махнемся, а?

Сабан рассмеялся.

– Кидай ее в багажный отсек. Там место для легавых.

– А мотор у нее спереди или сзади? – нарочито кривляясь, спросил Адвокат. – Ты не пробовал? – И, довольный своей остротой, захохотал. Шутка пришлась всем по душе. Вслед за Адвокатом засмеялись Сабан, Отрыжка. Настроение у всех было отличное. Наступило опьянение от захваченной добычи, от перспективы дележа, от предстоящего ночного разгула. Чубатого, несмотря на его сопротивление, основательно связали и запихали к подруге в багажное отделение. Отрыжка на радостях отбил на булыжнике чечетку.

– Валим ко мне, а? – тяжело отдуваясь, произнес он и рукой провел по блестящему горячему капоту. – Большая Ордынка рядом, потешимся с девкой, закажем водки, закуски. Гульнем на всю ночь!

– А что будем делать с парнем? – вмешался Зюзюка. – Пришить его сразу? – Он вытащил финку и несколько раз чирканул в воздухе.

– Ты что, оглобля? – взмахнул рукой Сабан. – Он нам еще пригодится. За него торговаться будем. С главным муркой. С Трепаловым! Капитана за него потребуем! И девку надо беречь.

– Едем ко мне! – возбужденно выкрикнул Отрыжка, который рассчитывал оставить девку у себя дома. – И баста!

– Нет-нет, давай к мадам Савостьяновой, – замотал головой Зюзюка. – Ребята справляют поминки, они нас не поймут. Там и закуска и водка. Всем хватит. Там и с молодкой потешимся.

Дверь ресторана неожиданно хлопнула. Все моментально обернулись.

– Парни, кончай базар, – крикнул подбежавший Пашка, обе руки которого были заняты сумками. – Из ресторации позвонили в МУУР. – Он с трудом переводил дыхание. – Сюда едут легавые. Они на «моторах». Скоро будут здесь.

– А ты чего там делал? – ощерился Сабан. – Тебя кто послал?

Пашка поднял черную сумку.

– Во, видел!

– Что там? – Сабан спрыгнул на мостовую.

– А вот что. – Пашка распахнул сумку. Она была набита деньгами, блестевшими безделушками. Он горделиво приосанился, обвел всех глазами. – Кто ж уходит так, бабуины, не подчистив гостей и кассу, а? Я вас спрашиваю? Я так не могу.

– А что во второй?

– А во второй коньяк и закуска.

Все дружно рассмеялись. Сабан, Адвокат и Отрыжка держались за животы. Пашка присел на корточки.

– Там в зале сидел армянин. Так он от страху отдал мне целую четверть коньяка. Армянского. И теперь мы все обмоем…

– Давай по кругу, – крикнул Отрыжка, схватил бутыль и протянул ее Сабану. – Ты начинай, ты нас сюда пригласил.

Сабан прямо из горлышка начал пить. За ним к бутылке присосался Отрыжка, потом Пашка. Зюзюка тоже взял бутылку, но пить не стал.

– Ты, Пашка, конечно, мастак, – начал он. – Но меня коньяком не купишь. Сколько денег-то надыбал? Золотишко небось себе в карманы сунул?

– Ты че, паря, че, свихнулся? – Пашка встал и застыл в напряженной позе. Слова Зюзюки ему не понравились. – Ты че несешь?

– А то, что делиться надо. – Зюзюка положил ему на плечо руку. – Где моя доля?

– Твоя доля? Все, что я надыбал, все наше, пойдет в общак, – огрызнулся Пашка и сбросил руку Зюзюки. – Сабан поделит. – И Пашка передал сумку с деньгами Сабану. Тот закрыл ее и положил на сиденье.

– Едем домой в Хамовники, в мой ломбард, там поделимся.

Зюзюка недовольно хмыкнул.

– Э нет, парни, так не пойдет. Деньги общие, давай делить здесь. Я знаю, как ты поделишь их дома, Сабан. Себе каравай, а нам крохи подбирай. Клади сумку на кон!

– А ты-то здесь при чем? – осклабился Пашка. – Ты, что ли, добывал их, ты брал кассу? – Он с силой толкнул Зюзюку. Тот едва удержался на ногах, но быстро справился и моментально принял угрожающую стойку. В руке у него блеснула финка.

– Это я легавого сюда тащил! – Зюзюка сделал шаг вперед. – Это я взял у девки револьвер, тебе жизнь спас! Этого мало, да? – Зюзюка медленно надвигался на Пашку. – Это я для тебя расчищал дорогу! А ты не хочешь делиться?

Пашка тоже вытащил нож и повернулся спиной к машине. Они стояли, напружинив ноги, оскалив лица, готовые броситься друг на друга. Назревала крупная драка. Сабан понял, что надо разрядить обстановку.

– Хорош бычиться. Побазарили и будет. – Он вытащил наган и оттолкнул сначала Зюзюку, а потом Пашку. – Садитесь в лимузин. Я поделюсь со всеми. – Он сунул наган во внутренний карман. – Божусь, век матери не видать! – И он ногтем большого пальца совершил от передних зубов воровской клятвенный жест. – Приедем в Хамовники, поделим поровну. А пока давайте выпьем и вперед. Надо драть когти.

Пашка тотчас протянул бутылку Сабану. Тот сделал глоток и передал ее Гришке-Отрыжке, тот снова присосался так, что Зюзюке пришлось вырывать бутылку.

– Знатный коньячок, – произнес Отрыжка и рукавом вытер губы. – Сюда бы еще этого армяшку на закуску. – И все разом загоготали. Со стороны Лубянской площади послышалось тарахтение моторов.

– Атас! – свистнул Пашка. – Рвем отсюда!

– Гони! – крикнул Сабан, вскочив на подножку. – Легавые у нас на хвосте.

– Нас они не догонят, – усмехнулся Адвокат. – «Лесснер» куда мощнее их «Руссо-Балта».

– Давай, давай, направляй к мадам Савостьяновой, – подал сзади голос Зюзюка, – туда обещался прийти Артист из Петрограда. Мне Лом сказал.

– Артист? – обернулся Сабан. – Нет, он придет туда завтра. Я с ним сейчас говорил по телефону.

– А че он хочет-то?

– Большое дело предлагает.

– Какое?

– То еще, что еще Боцман заказывал. По телефону мы не стали говорить, завтра встретимся. Давай правь в Хамовники. У меня другой план. Там есть ломбард Мартынова. Легавый сказывал мне, что он охраняется из рук вон плохо и замки на дверях трухлявые, сторож глухой. Так что мы сегодня получим хорошую добычу. Обещаю, что всех озолочу. – И Сабан хлопнул по плечу Адвоката. – Торопись, пока нас не опередили.

– Так ведь там сейфы? – крикнул Отрыжка. – Кто их вскрывать будет?

– По пути заедем к Толяну-Лому и Вальке-Сквозняку, заберем обоих, на подножке с ветерком прокатятся.

Все дружно заорали:

– Вперед за Ломом и Сквозняком!

Адвокат выключил фары, нажал газ, мотор загудел сильней, бутылку снова пустили по кругу, настроение у всех поднялось, и новенький почтовый «лесснер» с погашенными огнями стал набирать скорость. Вскоре они уже мчались по пустынной набережной…

Сергей не сразу понял, почему его насторожила эта пугающая тишина. На первом этаже управления все было как обычно, хлопали двери, журчала вода в туалете. А вот на втором… В коридоре ему не встретился ни один сотрудник. Двери в отделы оказались закрыты. Никто не стоял у окон, не смолил самокрутку. Куда все подевались? Где Петров, Дегуня, Акимов, Филенок? Остановившись у приемной с вывеской «Начальник МУУРа», «Приемная» он и вовсе изумился. Оттуда не доносился привычный стук машинки, никаких голосов. Тишина. Будто все вымерли. Постоял так некоторое время, прислушивался. Ни одного звука. Вот те на, неужели Иринки нет, досада. А он старался, хотел показаться ей в обновленном обличье, начистил сапоги, рубашечку выгладил, фуражку новую купил. Специально для нее захватил пачечку чая и кулечек кускового сахару. Экономил в больнице. Может быть, она просто вышла куда-нибудь? Хотя время раннее, только девять часов. Он постучал в дверь. Никакой реакции. Постучал еще раз. И снова никто не отозвался. Не было слышно привычного звонкого голоса: «Войдите». Он чуть приоткрыл дверь. За Иринкиным столом пусто. Машинка «Ундервуд» накрыта чехлом. Вот это номер. А где же она? Заболела? Он вошел и осмотрелся. Провел пальцем по столу – пыль. Куда она делась? И сразу ощутил в душе какую-то тягостную пустоту, как тогда в больнице, когда ему сказали, что Насти нет и никогда больше не будет. Ему казалось, что в тот миг он потерял что-то хорошее, как если бы солнечный день внезапно сменился ненастьем. Он положил на стол свои гостинцы, прислушался.

Из кабинета Трепалова тоже не доносилось никаких звуков. Он стукнул в дверь. Еще раз. И наконец из глубины раздался глухой голос: «Кто там, входите». Сергей переступил порог кабинета. Трепалов сидел за своим столом. Он не бросился ему навстречу, не стал жать руки, даже не поздравил с выходом на работу. Он вообще едва взглянул на него и коротко бросил:

– Выздоровел? Присаживайся.

Его обычное место на диване было занято. Там сидел худой бледный молодой человек в темном свитере и в кепке. По внешнему виду уличный босяк. Нет, не босяк, определил Сергей, а скорее карманник. Такие стайками собирались перед входом на базары, в парки, подстерегая какую-нибудь парочку, чтобы почистить их сумочку. Явно не сотрудник МУУРа. Сергей сел на стул. Он никогда не видел этого парня в управлении. Заметно было, что Трепалов сильно не в духе. Он встал и стал мерить кабинет короткими шагами, не смотрел на Сергея, подходил к окну, дергал штору и снова начинал расхаживать. Остановился перед портретом Дзержинского, как перед иконой, опустил голову, потом задрал ее вверх и круто обернулся к Сергею.

– Пока ты болел, силы набирал, у нас тут одни неприятности.

– Я это уже понял. Что случилось? – После таких вступительных слов начальника Сергей почувствовал себя неуютно, словно в том была и его часть вины.

– Да вот Филенок сотворил такое, что разбираться всем управлением приходится.

– А где люди? Почему отделы закрыты?

– Именно поэтому. – Трепалов снова крутанулся на каблуках и снова стал мерить кабинет шагами. – Разогнал я всех по Москве. Все в работе. Все до одного ищут… Да, кстати, вы незнакомы? – Он встал рядом с Сергеем. – Это питерский сотрудник угро, Кирилл Лукин, тот самый, который преследовал Артиста. Из Твери приехал к нам. Будет пока у нас проходить службу. Так что помогай своему земляку. Ты уже в Москве освоился, боевое крещение принял, а он здесь впервые, вводи его в курс нашего дела.

Сергей бегло взглянул на парня. Ну, чистый босяк! Парень не произвел на него впечатления.

– А где Иринка? – не удержался он от вопроса.

– У-у, – застонал Трепалов и сжал кулаки, – лучше не напоминай мне о ней. – Он потряс кулаками в воздухе. – Сам не знаю. Поэтому и разослал всех своих искать. Кровь из носа, надо их найти. Мне уже из МЧК Петренко звонил, спрашивал. Дело дошло до самого главного, из ВЧК тоже интересовались. Так и Дзержинский заинтересуется этой пропажей. Кругом одни контролеры. – Он покачал головой. – Вот Филенок задал мне задачу, ей-богу, свалилось же на нас…

– А что такое? Что случилось? – Сергей чуть привстал со стула.

– Нет ее, – резко бросил Трепалов. – Пока нет. И где она, не знаю. – Он непривычно размахивал руками. Был сильно взвинчен, места себе не находил. – Бандиты ее захватили. Все, больше не спрашивай. – Он рубанул ладонью воздух. – Ты скажи, сам-то как, вылечился полностью?

– Да вроде все зажило, могу бегать, но не шибко.

– Хорошо, что ты пришел. Мне сейчас до зарезу нужны толковые люди. – Он выдвинул ящик стола. – Кстати, ты теперь полноправный сотрудник отдела, вот держи твой новый мандат. – И он протянул Сергею красный кусочек картона. – Поздравляю. Тебе и жалованье прибавили, будешь получать тысячу рублей. Будут и надбавки. Ну и пайка станет чуть поболее. Давай-ка иди, поешь в нашей столовой гречки с луком и отправляйся в Филипповскую булочную, чайку похлебать. Обмыть свое назначение.

– Одному не интересно.

– Ох, сам знаю, – тяжело вздохнул Трепалов и кинул на стол несколько фотографий. – Вот смотрите новые подвиги Сабана. И не без участия нашего Филенка.

Сергей и Лукин склонились над снимками. На полу лежал пожилой человек в ливрее. Голова повернута набок, сбоку виден сильный порез в горле. Вокруг лужа черной крови.

– Это швейцар из ресторана «Славянский базар», Пантелеймон Макарыч, его все звали просто Пантелеймон. Потомственный официант, знал ресторанную жизнь Москвы, как свои пять пальцев. Обслуживал не раз Сабана в «Метрополе», в «Славянском базаре». И вот, пожалуйста, Сабан его собственноручно прирезал.

– За что? – едва слышно произнес изумленный Сергей.

– За то, что легавых впустил в ресторан.

– Это каких же? – не понял Сергей.

– Да тех же самых, известных тебе Филенка и Иринку. У них было задание посидеть в зале, посмотреть публику, завязать с кем знакомство. А они что сделали? А вот, полюбуйтесь, что Гришка-Отрыжка оставил нам на память.

Сергей увидел накрытый стол с закусками, а в центре финкой приколотый листок со знакомой надписью «Черные мстители».

– Теперь смотрите эти самые вещественные доказательства, – Трепалов положил на стол листок и финку с тяжелой рукояткой. – Оставили нам в назидание. На рынке, знаешь, сколько такая финочка стоит?

– Сколько? – Сергей поднял голову.

– Четвертую часть твоего жалованья. А может, и больше. Видишь, как они разбогатели, разбрасываются ценностями. А теперь почитайте показания свидетеля полового Матвея Пилюгина. Очень важные данные. Он в тот вечер обслуживал Сабана. Кстати, он назвал мне людей, которые часто приходят в апартаменты и там до утра режутся в карты.

– Бандиты? – Сергей улыбнулся.

– Вовсе нет. Состоятельные люди. Издатель Ковшов, – Трепалов стал загибать пальцы на левой руке, – трактирщик Буянов, адвокат Миркин, банкир Розанов, владелец ломбарда Мартынов. Официант Пилюгин много чего интересного мне рассказал. Наблюдательным человеком оказался. Его показания нам очень пригодятся. Читай.

Сергей взял листки и уткнулся в них. Половой подробно описывал все, что произошло в ресторане в тот вечер. Невероятные события, захват в заложники двоих молодых людей, чубатого парня и его накрашенную девушку, убийство старейшего швейцара и кровавый грабеж центрального ресторана. И все это в центре Москвы, средь бела дня. И бандитам удалось безнаказанно уйти от погони.

– Видишь, что Филенок наделал. Теперь нам все это предстоит разгребать.

– Чубатый – это Филенок?

– А ты не догадался? – Трепалов подошел к окну, задернул шторы и обернулся. – Я послал его, как и планировал, вместе с Ириной Сомовой в «Славянский базар» со спецзаданием. Он должен был посидеть в ресторане, посмотреть обстановку, послушать, познакомиться с богатенькими. Послушать швейцара. Мы предполагали, что там произойдет встреча связного с Сабаном. Не вышло. Мы так готовились… Даже перекрасили Филонову волосы. Он все переиначил, сделал по своему и Иринку уговорил, сделал своей сообщницей. Решил без подстраховки захватить Сабана. Самолично отослал Петрова и Дегуню от ресторана в управление. Все сам, в одиночку… хотел сделать. Слава ему покоя не давала, видите ли. Да сил не рассчитал. Бандюганы опытный народ. И попался. – Трепалов сплюнул. – Тьфу ты, пропасть. Не сумел их перехитрить. Мало того, Ирину подставил. Они уволокли обоих с собой. И где теперь их обоих искать, скажите на милость?! У нас есть показания еще одного свидетеля, армянина Геворкяна. Он привез партию коньяка для ресторана «Славянский базар». Сидел в зале, наблюдал. Он слышал, как Сабан разговаривал по телефону. Держи, читай. Для нас здесь главное – встреча на Хитровом рынке, которую назначил Сабан. И я рано утром направил ребят на угол Солянки к «Трактиру Гусева». Посмотреть. Но никакого «Трактира Гусева» они там не обнаружили.

– Это как же?

– А так. Весь фокус в том, что вывеску вывешивали, оказывается, на самое короткое время, ровно в одиннадцать утра. Потом ее снимали. Те, кто знали, видели ее и заходили. Это как еще один воровской пароль. У нас все чисто и свободно, ждем вас. Наши пришли пораньше, вывески не увидели, подождали немного и ушли. Вот тебе и вся операция!

– А что со «Славянским базаром», там сейчас работают наши?

– Нет, там люди Петренко. Они опрашивают ограбленных, потерпевших, составляют протокол, делают опись украденного.

– Ну это ведь наша работа?

– Он так захотел. Ничего страшного, пусть его люди потренируются в нашем деле.

– А Артист, Боря с моря, все еще у вас? – догадался Сергей.

– Да, Артист у нас. Кстати, ты помнишь, что произошло в поезде Петроград – Москва, а? В котором ехал «Инкогнито» Артист и наш друг Кирилл Лукин?

– Конечно, вы зачитывали телеграмму из Твери.

– Это неполная картина. Послушай рассказ главного участника. Кирилл такую погоню организовал, получше чем твой хваленный американский сыщик Алан Пинкертон. Как говорится, без риска не добудешь победы. Ну-ка, поделись, Лукин, как ты в одиночку пытался захватить Артиста. Рассказывай о своих приключениях.

Парень откашлялся, пожал плечами, снял кепку. Он был пострижен наголо.

– Я ведь на вокзале играл под карманника. Внешность у меня подходящая. – Он провел ладошкой по своей лысине. – В поезде Артист уснул, намаялся, бедолага, за день. Коверкотовое пальто снял, повесил на плечики. Как буржуй действовал. В нашем купе все спали. Храп такой стоял, что твой духовой оркестр. Вот я и решил почистить его карманчики. Все так аккуратно сделал, вытащил портмоне, просмотрел бумаги, взял деньги, чтобы в случае чего не вызывать у него подозрений. Меня больше всего интересовали бумажки, адреса, пароли. Успел их проглядеть. Потом положил портмоне обратно. И тут он проснулся. Почувствовал мое движение. Ну и бросился на меня. Завязалась схватка. Конечно, он подумал, что я карманник, вытащил свой нож, хотел испугать. – Кирилл улыбнулся, и его лицо как-то сразу изменилось, посветлело, исчез налет воровской чужеродности. – Ну и я не растерялся, удар по запястью, – финка на полу, потом у меня в руках. Он оказался слабаком, пузо ему мешало да и практики ему не хватало. Я скрутил ему руки, но он все-таки вырвался, схватил свой саквояж, побежал в соседний вагон, затем в следующий. От меня далеко не уйдешь. Я за ним. Добежал он до последнего вагона, куда дальше? Я там его скрутил. Потащил к проводникам. Но он в тамбуре сумел вывернуться. Так с саквояжем и выпрыгнул на ходу. Скорость у поезда была небольшая. Я дернул шнур-стоп, прыгнул за ним. Но подвернул ногу. Догнать его не смог, от боли потерял сознание. Потом уже в клинике стал вспоминать. У него в кармане была записочка с московским адресом на Тверской – фотоателье и рядом знакомое мне имя нашего петербургского актера «Мамонт Дальский». Ну я и подумал, что это ключевые слова, скорее всего, адрес для проживания и пароль. Адрес, понятно – это ночлежка для своих, где ему предлагалось ночевать. Два дня я полежал, врачи сказали, что дело идет на поправку. На третий не вытерпел и дал деру. Нога вроде окрепла. Короче, я сбежал. Сел на поезд и рано утром прибыл на Николаевский вокзал. В Большой Гнездниковский я не пошел, успеется, отправился по адресу, который был в записочке. Нашел тот дом на Тверской, на нем действительно висела вывеска – фотоателье. На витрине красовались картинки всяких размалеванных девушек. Все совпадало. Хотя на самом деле, как я понял позднее, это был ночлежный дом, а еще точнее, воровской притон с девочками. Мне, конечно, оставалось одно – покараулить и схватить Артиста. Хотел доставить его в управление, благо Большой Гнездниковский рядом. Караулил я всю ночь, прохаживался напротив. Он не пришел. Но я дождался. Он, оказывается, не выходил из своего фотоателье. Не знаю, что он там делал столько времени, отсиживался, боялся чего-то. Под вечер вышел. Был какой-то поникший, усталый. В своем светлом пальто, но без шарфа, без шляпы. Как будто откуда сбежал. Я очень удивился. Дай, думаю, посмотрю, что будет дальше. Стою на другой стороне Тверской у Филипповской булочной из-за дерева наблюдаю.

Неожиданно из фотоателье к нему выскочила какая-то девица и повисла на шее. Я растерялся, думаю, что предпринять? Они поговорили. Потом он вытащил портмоне, дал ей несколько бумажек. Слава богу, она от него отлипла. Девица весело побежала к Триумфальной площади. Артист, постоял, подумал, куда ему идти и направился в сторону Скобелевской площади. Ну, думаю, на этот раз ты от меня не уйдешь. Мне надо было поторопиться. Я перебежал улицу, подошел к нему сзади, схватил его правую руку и вывернул. Он вскрикнул от боли, чуть не упал, колени у него подогнулись. Я чуток кольнул его финочкой под зад. Он снова вскрикнул, повернул ко мне свою искаженную рожу. «Кто вы?» И не поверил своим глазам. Вытаращился, слово произнести не может. Еще бы, видит перед собой парня, который обокрал его в поезде, от которого сбежал и вдруг этот парень оказывается в Москве, хватает его на улице. А я своей правой держу его также правую, а левой с ножичком у него перед носом помахиваю. И говорю ему на ушко:

«Ну что, падла, хотел от меня смыться? Думал все, обманул меня? Доехал в поезде спокойно один? Теперь в Москве, легавый тебя не найдет? Ну-ну, Артист, Боря с моря. Пока ты с девкой в постели баловался, я всю ночь тебя караулил, утром ты появился. Отоспался, чистенький, свеженький. А я вторую ночь не спал, думал, что проморгал тебя. Теперь настала моя очередь для баловства. Пойдешь со мной. И не вздумай брыкаться». Он думал, что я тот самый карманник из поезда, который вытащил его портмоне. Говорит, что денег у него нет, последние отдал девке. А я в лоб спрашиваю, пойдешь со мной добровольно или мне надо применить оружие? Он недоумевает, куда идти? Я говорю: в МУУР. Что это? Я ему объясняю. У него челюсть отпала. Он трясет головой, никак в толк не может взять, зачем я, в его глазах карманник, вор, такой же, как и он, собираюсь вести его к муркам, рехнулся, что ли? Предлагал откуп. Говорил, что у его московских пацанов есть деньги, он займет у них. – Кирилл рассмеялся. – Он так ничего и не понял. Потом стал мне доказывать, что знает всех московских главарей, что приехал на сходку с Сабаном, что он уже встречался с Пырей, был на Лубянке, участвовал там в захвате «мотора», и сбежал от легавых. Ему вечером надо в «Славянский базар». Предлагал мне вступить с ним в дело. Я все это слушал и думаю, как бы он не убежал. Ведь нога у меня не в порядке. И финочкой так легонько подталкиваю его сзади и тихо говорю ему: «Ты, Артист, Боря с моря, делай, как я говорю. Если не хочешь, чтобы я тебе продырявил твое коверкотовое пальто. Я милиционер, а не карманник, поэтому иди потихоньку вперед и не сопротивляйся. При малейшей попытке к бегству, стреляю. У меня приказ доставить тебя в МУУР живым или мертвым. Если хочешь остаться живым, веди себя прилично». Сели в пролетку. И доехали до Большого Гнездниковского. Расстояние небольшое. Пешком идти ему скрюченным было тяжело. Так что я его пожалел, все-таки человек немолодой, к тому же с заметным брюшком. Вот и приехали сюда. Артист не сопротивлялся. Он вообще сник, понял, что я не шучу, вел себя корректно.

– Ну и как тебе эта история? – усмехнулся Трепалов. – Представляешь, каково этому бедному питерскому: в поезде обокрали, в первый день приезда обстреляли на Лубянке, ты едва его не уложил навсегда, а через пару деньков его хватает парень, который обокрал в поезде. Ну, закрутилась катавасия. Хоть бери ручку и пиши в газету.

– Здорово, конечно, – закивал головой Сергей. – Надо же так обхитрить этого мазурика! А что было потом? – он повернулся к Кириллу.

– Сдал я Артиста внизу дежурному, его заперли в предварительную камеру. Пошел на второй этаж докладывать. Но Александра Максимовича не было, принял меня Артем Филонов. Как начальник расхаживал в этом кабинете. Такой важный. Он обрадовался, расспрашивал о связном. Я все рассказал про поезд, про схватку, его побег из поезда. Потом, как разыскал его в Москве. Филенок долго смеялся, жал мне руки, хвалил. Ваша Ирина напоила меня чаем, и я улегся спать на диван. Устал очень. А Филонов побежал вниз допрашивать Артиста. Уже после допроса он решил подключить меня к операции. Сказал, чтобы вечером я примерно в шесть часов позвонил в «Славянский базар», представился бы Артистом и попросил бы к телефону Сабана. Мы с ним и вопросы подготовили. Артист во время допроса сказал Филонову, что имя Мамонта Дальского – это пароль, Сабан его сам придумал. И Филенок вместе с Иринкой вырядились по-праздничному, пошли в «Славянский базар» – у них там было запланировано специальное мероприятие.

– Значит, встречу Артиста с Сабаном в «Славянском базаре» сорвали? – спросил напрямую Сергей.

– Да, это так. Это вопрос по существу, – согласился Трепалов. – Артист на допросе показал, что Сабан предложил ему так же прийти на блатхату к мадам Савостьяновой, встретиться там с Гришкой-Отрыжкой. И там же все обговорить. Но без Сабана. Он позже подключится.

– Но встречу Сабана и приезжего из Питера все-таки сорвали? – настаивал Сергей.

– Вот заладил! Признаю, – рубанул рукой воздух Трепалов. – Одно выигрываем, а другое губим. Молодые сотрудники повели себя неправильно. Воспользовались моим отсутствием. Понимаешь? – скривив губы, произнес Трепалов. – Я весь день находился на совещании в МЧК. Оставил за себя Филенка. И он начал тут командовать. Принял Лукина, провел с ним беседу, дал задание. А встрече на блатхате не придали значения. Просто забыли про нее, решили провести операцию в «Славянском базаре». Конечно, это верный ход, что Кирилл позвонил Сабану. – Трепалов похлопал его по плечу. – Это снимает с тебя часть вины. Но плохо то, что меня не поставили в известность. И Филенок скрыл, что изменил ход операции. Когда я вернулся, в управлении никого не было. Дежурный доложил, что Артист в камере, Филонов уехал, куда не сказал, Сомова была вместе с ним. Кирилл мне рассказал, что они отправились на операцию в «Славянский базар» и должны были скоро вернуться, доложить мне о результатах. Но чем позднее становилось, тем неспокойнее делалось у меня на душе. Я из управления не уходил, все ждал их. Тут позвонила телефонистка и сказала мне, что во время разговора Артиста с Сабаном, тот куражился, назвал себя Сафоновым Николаем Михайловичем. И признался, что захватил обоих – Иринку, которая представилась Клавдией, и Филенка, который представился Андреем. Сабан сказал, что парочку спрячет так, что мы их никогда не найдем, это месть за схваченного Капитана. Предлагает обмен на Капитана. И весь разговор. Потом позвонили из ресторации, сказали, что бандиты ограбили всех гостей. Мы взяли «мотор» и рванули в «Славянский базар», там был полный разгром. Официант Пилюгин рассказал, что Сабан самолично зарезал швейцара Пателеймона… – Трепалов от огорчения махнул рукой.

Резкий звонок прервал его рассказ. От неожиданности Сергей даже вздрогнул. Трепалов снял слуховую трубку:

– Да, я у аппарата. Где? Нет, не знаю. Адрес скажите, записываю. Сейчас выезжаем. Да-да, немедленно. Охрана там на месте есть? Хорошо. Я все понял. – Он положил трубку. Наморщил лоб. Потом глубоко вздохнул: – Это Петренко из МЧК. Легок на помине. Давайте собирайтесь, поедем на дело.

– Опять Сабан? – Сергей встал со стула.

– Он самый. – Трепалов, не скрывая охватившей его злости, ударил несколько раз кулаком по столу. – Опять оставил кровавый след, опять нас опередил, хитрая лиса. Вот ведь заноза паршивая. Ну да ничего, мое терпение кончилось. Он мне за все заплатит.

– А что случилось?

– Вчера ночью после событий в «Славянском базаре» Сабан и его дружки отправились в Хамовники. И там совершили вооруженное ограбление ломбарда Мартынова, своего дружка-картежника. Он не удержался от соблазна и обчистил его. Снова есть жертвы. Правда, одного бандита милиционеры застрелили, второго, раненого, удалось задержать. По описаниям, похоже, это Зюзюка. Его караулят. Милиционеры ждут нашего приезда. А вы знаете, что такое ломбард?

Сергей усмехнулся, подумаешь, невидаль.

– Это кредитное учреждение, где за сдаваемые на время ценные вещи дают деньги, но гораздо меньше их стоимости.

– Сколько процентов?

– Не больше семидесяти пяти.

– Правильно, – кивнул Трепалов. – Я и сам это недавно узнал. Очень выгодное дело. Многие ведь свои вещи назад так и не выкупают. У них нет для этого денег. И получается, что владелец ломбарда приобретает ценность за семьдесят пять процентов, а в действительности еще за меньший процент ее стоимости. Пора с этим ростовщичеством кончать. А с нашими сотрудниками надо проводить общеобразовательные занятия, чтобы каждый усвоил, что такое банк, ломбард, чем они занимаются, откуда у них доход. Ломбард ведь пришел к нам из Италии, верно? – спросил он, обращаясь к Кириллу. Тот ничего не ответил, но утвердительно кивнул головой. – Есть там такая область, которая называется Ломбардия. Из нее вышли ростовщики. М-да, и мне приходится все чаще заглядывать в справочники. Время такое, надо учиться. – Трепалов нахмурился. – Если Сабан решился на ограбление ломбарда, то без медвежатников там никак не обойтись. Все ценности Мартынов держит в сейфах. Кого Сабан мог взять с собой? – Он перевел взгляд на Сергея.

– Медвежатников, Валю-Сквозняка и Толяна-Лома, – тотчас вспомнил Сергей и понял, что угадал.

Трепалов улыбнулся.

– Хвалю, – одобрительно произнес он. – Адреса этих двух типчиков у нас уже есть. Сейчас пошлю к ним наших людей, узнать, где они обитают. А ты чего вдруг задумался?

– Вспоминаю Хамовники, – протянул Сергей.

– Ты был в его ломбарде? – свел брови вместе Трепалов.

– Да, заглядывал. Но вы помните, я рассказывал вам про Марусю на улице Потылиха. Она же работает в этом ломбарде.

– О да-да, ты прав. – Трепалов сцепил пальцы в замок. – Молодец, что напомнил. Может быть, начнем с нее? Поедем к ней домой, допросим ее и вместе с ней в ломбард. Она будет неплохой свидетельницей. Все решено, едем на Потылиху. Покажешь нашему шоферу дорогу.

– Это недалеко от старой гауптвахты. Дорогу к ее дому я запомнил.

– Тогда живо. Наган у тебя с собой?

– Нет, я сдал его на склад.

– Бегом туда, забери его. – Трепалов нацепил портупею, сунул в кобуру револьвер. – Давай, Кирилл, на выход, садись в мотор. Кстати, Сергей, а где твоя фляжка?

Сергей молча развел руками.

– Ладно, я тебе подарочек приготовил, вернемся, в награду получишь от меня тебе новенькую русскую фляжку. Она покрепче немецкой. С собой возьмем Петрова и Дегуню.

Возле ворот тарахтел и дергался знакомый «Руссо-Балт». Он дымил по-прежнему, как старый самовар. Красных крестов на бортах уже не было. За рулем сидел незнакомый Сергею человек в кожаной фуражке. На боковые сиденья рядом с подошедшим Ильей Петровым и Дегуней опустился фотограф Еремин с громоздкой фотографической камерой. Кирилл и Сергей сели напротив. Не было обычных рукопожатий, дружеских подначек. Все словно воды в рот набрали. Отсутствие Филенка, конечно, сказывалось. Трепалов сел впереди, захлопнул дверь и обернулся назад.

– Все в сборе? – Он махнул рукой. – Трогай.

Лимузин с места резко рванул, но за ворота выехал медленно, словно боялся снести забор. Вот мелькнул знакомый часовой с трехлинейкой, стоявший у входа и отдававший честь. Трепалов снова обернулся.

– У нас пополнение, ребята. Знакомьтесь, с вами сидит агент Кирилл Лукин, прибывший из Твери.

– Нет, я из Питера, – с улыбкой поправил его Кирилл.

– Да, именно, из Петроградского уголовного розыска. Приехал к нам на стажировку. Это он преследовал связного до Твери, и там у него произошла с ним стычка. Все подробности узнаете потом. – Трепалов посмотрел вперед и стал объяснять водителю дорогу. Лимузин катил по Тверской вниз к Манежной площади.

– Значит, так, коротко для всех. – Трепалов снова повернулся к сидевшим в салоне сотрудникам. – Едем на большое разбирательство «мокрого» дела. Минувшей ночью произошло ограбление ломбарда в Хамовниках. Бандиты связали сторожа и взломали входной замок. Вскрыли два сейфа, забрали все, что было на полках. Сторожу удалось вырваться, он прибежал в отделение милиции, сообщил о налете. И тогда в отместку эти грабители схватили на улице двоих прохожих и закрылись в ломбарде изнутри. Первым примчался хозяин Мартынов, он услышал выстрелы, потом прибежали милиционеры. Предложили бандитам по-хорошему открыть двери и выйти с поднятыми руками, предупредили, что дом окружен. Те стали стрелять, а потом перестали. Милиционеры ждали, что они выйдут. Никто не вышел. Потом были еще выстрелы. Милиционеры приблизились к ломбарду. Все было тихо. Потом вышел раненый прохожий и сказал, что бандиты ушли. Бандитов в помещении действительно не оказалось. Нашли одного убитого налетчика и одного раненого. Его бандиты с собой не взяли. Оставили в кабинете управляющего. Там мы его и допросим. Но сначала заедем на Сухаревку, заберем с собой доктора Крамера – и в Хамовники.

«Руссо-Балт» равномерно стучал по брусчатке. Точно так же, как семь дней назад, когда раненого Сергея везли по Тверской через Лубянскую площадь в Шереметевскую больницу…

Сергей поднял голову. На месте бывших светлых отверстий появились белые деревянные затычки. Это было совсем недавно и как уже отодвинулось далеко назад.

Доктор Крамер ждал их уже с чемоданчиком. Он втиснулся между Сергеем и Кириллом.

– Ну, как самочувствие? – спросил он Сергея, поглаживая свою бороду.

– Да вот уже в работе.

– Вам, главное, не надо особенно физически напрягаться, поменьше делайте резких движений. А куда теперь едем?

– Ломбард в Хамовниках ограбили, есть жертвы и раненые. Но толком ничего больше не знаю.

Жесткие колеса застучали по брусчатке моста. Где-то внизу тихо плескались серые волны Москвы-реки. Солнце светило ярко, и даже в закрытом мрачном салоне автомобиля стало светлее. Сергей зажмурился, весна, утро, надо бы радоваться, а у него на душе грустно. За это время потерял Настю, теперь и Иринка оказалась в руках у отпетых бандюганов. Еще одна потеря? Он глубоко вздохнул.

– Ты чего? – тронул его за локоть Кирилл. Сергей встретил умный, сочувствующий взгляд и добрую улыбку. Удивительно, как преображается у него лицо, подумал он.

– В этой машине меня везли раненого в больницу. На Лубянской площади на нас напали бандиты, пришлось отстреливаться. Напротив сидела медсестра Настя, она сделала мне перевязку. Приятная девушка. Ее убили. Вон, в корпусе, деревянные затычки – это следы от пуль.

Кирилл покачал головой, сочувствующе положил руку на плечи Сергею, но говорить ничего не стал. «Мотор» остановился возле окрашенного белой известью здания старой гауптвахты. Отсюда начинались хамовнические казармы. Возле них по вечерам всегда крутились молодайки. Они красились дома перед зеркалом и выходили на улицу. Прохаживались вдвоем, иногда втроем, шли мимо белых стен с высокими окнами, грызли семечки, доходили до угла и возвращались. Сверху на них глазели солдаты. Они переговаривались, отпускали шуточки, назначали свиданки.

– Давай показывай, где живет твоя уборщица. – Трепалов выскочил из кабины. Сергей тоже вышел, стал осматриваться. При дневном свете все вокруг показалось ему невзрачным, серым, убогим. Егоров настраивал свою фотографическую технику.

– Каким это ветром тебя сюда занесло? – Трепалов подошел к нему. – И мне ни слова не сказал. Конспиратор. А места-то бандитские. Ну, веди нас.

Сергей не сразу нашел то самое двухэтажное неприметное здание. Пришлось покружить, все казались ему одинаковыми. Они прошли во двор. Трое малышей в одних рубашках пускали в луже бумажные кораблики. Они с интересом уставились на незнакомых людей. На втором этаже открылось окно и высунулась женщина, она велела детям идти домой. Выскочивший из подъезда какой-то молодой парень в галошах на бору ногу стал торопливо снимать с протянутой веревки нижнее мужское белье. Сергей, Трепалов и Лукин поднялись наверх по чердачной лестнице. Дернули дверь в каморку. Она была заперта. Сергей постучал. В ответ ни звука. Он двинул в дверь ногой. Тишина. Тогда достал наган и ручкой громко забарабанил в дверь:

– Открывайте! Милиция! – И тотчас за дверью послышалось какое-то шуршание. Потом образовалась щель, в нее просунулась косматая, неопрятно одетая старуха.

– Маруся дома?

– А вы кто такие? – прошепелявила она.

– Милиция! – Сергей отодвинул ее в сторону, вошел. На чердаке никого не было. В углу стоял все тот же лежак, рядом валялись мужские сапоги.

– Мы из уголовного розыска. Где Маруся? – спросил Трепалов и, чуть согнувшись, переступил порог.

Старуха перекрестилась.

– Да как ушла вчера утром, так и не возвращалась. Уже давно пора быть. Я вот жду ее, картошку жарю. А ее все нет и нет.

– А когда она обычно приходит? – Трепалов нахмурился.

– Вечером после уборки и приходит.

– А сапоги чьи?

– Так это ее.

– Врешь, старуха, сапоги сорок пятого размера.

– Не знаю, чьи они.

– Ладно, выясним. – Трепалов подошел к лежаку. – А почему на сапогах кровь?

Старуха подслеповатыми глазами уставилась на него.

– А ты что меня, старую, спрашиваешь? Я, что ль, знаю? – Она откуда-то из-за буфета достала кочергу и пошла на Трепалова. – Вот я сейчас тебя взгрею…

Сергей чуть не рассмеялся. Он легко вырвал кочергу из рук старухи. Трепалов тоже усмехнулся.

– Боевая бабулька. Но ничего. Нападение на представителя власти мы тебе, старушка, спишем, если ты нам кое-что расскажешь. Иначе поедешь в МУУР и будешь там давать показания. – Голос у Трепалова приобрел жесткие нотки. – Слышь, Кирилл, сбегай за Петровым. Он вместе с Дегуней останется здесь. Пусть побеседуют с бабулей.

– Как тебя звать, старая?

– Матрена.

– Вот хорошо, с тобой два молодых человека останутся, ты расскажи им про свое житье-бытье, они послушают. – Он повернулся к пришедшему Петрову: – Караульте. Ждите возвращения Маруси, узнайте, чьи это сапоги, откуда кровь, – командным тоном произнес он. – А мы поедем дальше. На обратном пути заберем вас. Да, еще, на первом этаже спросите, что за мужик в галошах снимал с веревки белье.

Трепалов еще раз окинул взглядом убогое жилище, посмотрел на сидевшую старуху и сделал знак всем спускаться.

– Теперь пойдемте к лимузину.

Они застучали каблуками по деревянной лестнице. Детей возле лужи уже не было. На улице Трепалов отвел Сергея в сторону.

– Ты откровенно скажи, откуда знаешь девицу? Это же явно воронье гнездо. Кругом грязь, неубрано. Как она может работать в ломбарде? – В его голосе звучало недоумение. Сергей покраснел.

– Я же говорил, квартиру искал подешевле. Вот и забрел сюда, а познакомился с ней возле казарм. Она предложила жилье у себя. Ну а когда посмотрел, то я сбежал. – Он откашлялся. – Поэтому и не стал вам сразу докладывать.

– А вот это зря. Если бы чуток раньше мы вышли на эту бабу, поговорили бы с ней, то кое-что могли организовать стоящее. Сдается мне, что твоя деваха связана с жиганами. Они таких всегда привлекают к своей работе. Поверь мне. Ладно, парень, не грусти. – Трепалов подтолкнул Будилина к машине: – Садись, Алан Пинкертон, готовься к встрече со своей Марусей. Кстати, она красивая?

– Да вы что?! – рассердился Сергей. – Страшнее ведьмы, – он попытался оправдаться: – Как та чердачная старуха Матрена.

– Ладно, ладно, нехорошо обманывать руководителя, – сурово сказал Трепалов. – Ты и так наговорил мне сегодня с три короба. Внешние подробности меня тоже интересуют, – он непривычно свел брови вместе. – Ты, кстати, проверил ее по альбому Егорова, посмотрел среди девочек Отрыжки?

– Нет, там ее не было, – медленно произнес Сергей.

– Хорошо, теперь в ломбард, может быть, там ее встретим. Она для нас важный свидетель. И ты уже не практикант, Будилин, помни, ты ответственный сотрудник МУРа. Я неслучайно приглашал к себе Егорова с альбомами. Тебе показали всех бандитов и некоторых легковесных девочек, чтобы ты запомнил их личики. Но на будущее знай, ты сильно рискуешь, когда самостоятельно проводишь такие вылазки.

– Но ведь без риска не добудешь победы? – сощурил глаза Сергей.

Возле одноэтажного зеленого строения с вывеской «Ломбардъ Мартынофф» стояло несколько человек в синих фуражках и военных гимнастерках, служивших милицейской формой. Чуть в стороне негромко переговаривались трое мужчин. Один, пожилой, невысокого роста, в костюме и в шляпе, опирался на трость, второй помоложе, в темно-зеленом френче, вытирал лицо платком. Рядом стоял милиционер в кожаной куртке и с кожаной фуражкой на голове. Перекошенные двери в помещение были открыты. Под навесом крыльца висел разбитый фонарь. Подбежавший милиционер приложил ладонь к кожаной фуражке, отрапортовал: «Дежурный по районному отделению старший милиционер Василий Сычев». Он доложил Трепалову ситуацию. Ночью в отделение прибежал сторож и сообщил о нападении. Милиционеры тотчас отправились к ломбарду. Здесь уже был его хозяин Мартынов. Они окружили здание. Ночь, тишина, в округе ничего не видно. Один фонарь перед входом горел. Они предложили жиганам сдаться, но те открыли страшную пальбу. Стрельба продолжалась минут десять. Потом все стихло. По приблизительным подсчетам, в доме укрывалось до восьми бандитов. Не меньше. Целый час продолжалась тишина, никто не высовывался. И тут внезапно дверь открылась, и на крыльце появился раненый человек. Он смог лишь произнести: «Не стреляйте, бандиты ушли» – и упал. Это был захваченный ими прохожий. Потом раздались еще какие-то выстрелы. И все стихло. Милиционеры еще немного выждали и вошли. Бандитов в ломбарде действительно не оказалось. И куда они делись, непонятно. Дом-то ведь окружили. Милиционеры все обыскали. Никого. На обратной стороне входной двери нашли визитную карточку бандитов – листок бумаги с надписью «Черные мстители», приколотый финкой. Милиционер протянул Трепалову исписанную ломбардную квитанцию и нож. Он доложил, что убитый жиган, им неизвестен, волосы у него черные, длинные, на левой руке наколка «морской якорь». А раненый бандит, видимо, Зюзюка. Один прохожий убит, его имя пока неизвестно, это мужчина лет пятидесяти. Второму раненому прохожему оказана первая медицинская помощь. Зюзюку, кстати, тоже перевязяли. Среди милиционеров раненых и потерь нет.

– А у входа кто стоит, это я вижу Петренко, а кто рядом с ним? – переспросил Трепалов. Сычев приблизился к нему и чуть ли не в ухо едва слышно произнес. – Да, это начальник МЧК Петренко Герасим Никодимыч. Рядом с ним владелец ломбарда Мартынов Филипп Андреевич. В дальнем дворе ломбарда обнаружен пустой почтовый фургон. На нем, видимо, бандиты приехали, а уехать не сумели. Что-то произошло, наверное, двигатель забарахлил, они его бросили.

Трепалов похвалил милиционера за четкий доклад.

– Молодцы, сработали быстро, все по правилам. – Он покрутил финку. – Это уже третья по счету. Станет музейным экспонатом. – И обернулся к Сергею. – Еще один экземпляр. Разживаемся на холодном оружии, – Трепалов вздохнул, – а нам нужен живой экспонат. Ну что ж, даром им эти шуточки не пройдут. Давайте займемся делом. Белов, идите в ломбард, произведите там съемку. А я с Будилиным и Лукиным побуду во дворе, переговорю с Петренко. – Он посмотрел на Сычева. – Сколько, по-вашему, в ломбарде было бандитов, не считая прохожих?

– Человек семь-восемь, – отрапортовал тот.

– Так, Будилин, как ты думаешь сколько здесь было бандитов?

– Посчитать?

– Да, пожалуйста, перечисли всех поименно.

Сергей раскрыл свою тетрадь для служебных записей.

– Сабан, его Пашка-Адъютант, Гришка-Отрыжка, Грач, водителем у них был Гришка-Адвокат, ну и, возможно, к ним присоединились медвежатники. В ломбарде ведь все ценности хранятся в сейфах, их надо уметь вскрывать. Значит, к ним добавились либо Лом, либо Сковзняк, а может быть, даже оба. Итого пять, не считая медвежатников.

– Все совпадает. Но только ты забыл о наших друзьях.

– Нет, про Филенка и Иринку я не забыл, – Сергей вздохнул, – просто записал отдельно, но произносить их имена не стал. Язык плохо поворачивается.

Он замолчал.

– А сколько прибыло милиционеров? – спросил Трепалов, обернувшись к Сычеву.

– Пять человек, – тотчас отозвался тот.

– Не очень богато, – вздохнул Трепалов. – Но не будем о грустном. Будилин, – он повернулся к Сергею, – ты проведи осмотр всей территории. И записывай, записывай. Кирилл, пойдешь со мной, смотри, слушай и запоминай. Потом выскажешь свои соображения. Но только мне одному.

Кирилл согласно кивнул головой.

– Как они все-таки все смогли выбраться из окруженного дома? – спросил Трепалов Сычева. – У ломбарда что, есть черный ход? – Милиционер пожал плечами.

– Мы все осмотрели вокруг. Ничего не нашли. Если и есть выход, то только под землей. – Он развел руками. – В доме все полы обшарили. Никакого подпола вроде нет. Не представляю, как они могли пройти незамеченными.

– Может быть, они выползли из дома, – высказал предположение Сергей. – Ночью темно, ничего не видно. Ползли по одному, а потом через забор и на улицу.

– Не думаю, – усмехнулся милиционер. – Входная дверь одна. Внутренний дворик ломбарда закрыт воротами. Вокруг всей территории высокий забор. А мы стояли напротив за деревьями. Потом мы менялись местами, надо было охранять и въездные ворота. И следили за дверьми. У них же мешки с собой были. Один пустой в ломбарде бросили. Все окна в ломбарде зарешечены, ни одно не раскрыто. Потом приехал милиционер с собакой. Мы пустили ее во двор. Она побегала, побегала и заскулила. Никаких следов не нашла.

– А фонарь перед входом когда разбили? – спросил Трепалов.

– Да во время перестрелки.

– И кругом настала темнота?

– Да, сплошная темень.

– А «мотор»? Где этот почтовый фургон? – Сергей посмотрел по сторонам.

– Он в дальнем дворе.

– Значит, они прикатили на «моторе» сюда вчера вечером из «Славянского базара», так, – сказал Сергей, – были все, конечно, навеселе. Думаю, что они привезли с собой наших, Филонова и Сомову. Пять бандитов и двое заложников. Потом они захватили еще двоих прохожих. Уже семь человек. Потом к ним прибавились медвежатники. Как все эти бандиты могли разом исчезнуть?

– Будилин, – Трепалов резко обернулся к Сергею. Его лицо не выражало ничего хорошего, – хватит рассуждать! Не выкладывай вслух свои соображения. Держи язык за зубами и покрепче свою тетрадь. В нее все записывай. Я же сказал, обойди здание, поищи следы, потом отправляйся в дальний двор, осмотри «мотор» и доложи мне. А вы, Сычев, поговорите со сторожем. Послушайте, что он скажет, и доложите мне.

Сергей понял, что начальник им недоволен. Досадно. Не надо было соваться со своими версиями. Под ногами захрустели осколки лампочки. Он осмотрел крыльцо. На полу были заметны несколько темных пятен. Кровь, понял он. Сычев разговаривал со сторожем. Трепалов, с ним человек во френче, он же начальник из МЧК Петренко, отошли в сторону. К хозяину ломбарда подошел еще один милиционер – охрана, понял Сергей, чтобы не исчез, и медленно двинулся вдоль ломбарда.

На окнах мощные плетеные решетки. Такие только ножовкой можно распилить. С улицы в окна не заглянешь, они изнутри завешены шторами. Стены почти метровой толщины. Их пушкой не прошибешь. Это было типичное квадратное складское сооружение конца восемнадцатого века, с внутренним двориком, с мощными кирпичными стенами и узкими окнами-бойницами. Такой можно назвать – лабаз. Подводы с поклажей заезжали во внутренний двор и там внутри разгружались. Дворик оказался небольшой, в нем не скроешься. Он был пуст, все заросло травой. Наружные двери были закрыты на ржавый засов с таким же ржавым замком. Вокруг ничего интересного не просматривалось. Он вышел из внутреннего дворика. Соседние дома стояли метрах в пятидесяти от забора ломбарда. Вокруг ломбарда редкие деревья, за ними прятались милиционеры. Пять человек на такую территорию маловато. Что же произошло здесь ночью?

Сергей обошел здание с противоположной стороны, вышел к наружному забору, направился к воротам дальнего двора. Он тронул одну створку. Она отчаянно заскрипела. Вошел в дальний двор. И здесь все заросло высокой сорной травой. Никаких строений не видно. В центре, чуть наклонившись, стоял брошенный почтовик с открытыми дверцами. Это был новенький «лесснер». В такой запросто усядутся семь и даже более человек. Можно ехать еще на подножке, «мотор» потянет и такой груз. Сергей наклонился и внимательно осмотрел землю возле почтовика. Высокая трава в некоторых местах оказалась примята, словно по ней тащили, что-то тяжелое. Значит, милиционеры не очень внимательно сделали осмотр. Солнце начало припекать. Он снял фуражку, вытер вспотевший лоб. Выехать на фургоне бандюганы не могли, в тишине грохот мотора сразу бы выдал их местонахождение. Их легко бы всех перестреляли. Но тогда почему «мотор» стоит посредине другого двора? Почему его двери открыты? Сергей подошел ближе. В борту зияло несколько пулевых отверстий. Господи, неожиданно про себя подумал он, лишь бы выстрелы не попали в Иринку и в Филенка. Никаких других повреждений, кроме дырок в кузове «лесснера», не заметил. В кузове тоже не было следов крови. Он спрыгнул, поднял крышка капота. Радиатор был целый, двигатель в порядке, а вот шины-дутыши спущены, и весь кузов заметно присел к земле и вокруг него сплошная трава. Сергей обошел почтовик. И сбоку заметил открытое наливное отверстие. Понюхал, пахло бензином. Крышка валялась на земле. Он поднял ее, повертел в руках. Потом сунул в бак длинную веточку. Вытащил. Она была сухой. Возможно, у них просто кончился бензин, поэтому и оставили «мотор». Он завинтил крышкой горловину. Теперь все понятно, двигаться «лесснер» не мог. Но бензином пахла и окружающая его примятая трава. Странно. Наверное, бандиты разлили остатки, чтобы отбить нюх у собаки. Он снова поднялся, заглянул в почтовый отсек. Сюда, скорее всего, и были затиснуты Иринка с Филенком. Они вполне могли оставить какой-нибудь знак или записку. Он стал внимательно осматривать стены, потолок, пол. Ничего. Подобрал лишь два полотенца. Развернул и ойкнул: на каждом была вышивка «Славянский базар». Сердце забилось сильней. Этими полотенцами бандиты наверняка связали руки у захваченных. Но почему бросили полотенца здесь? Освободили руки? Полотенца им больше не понадобились? Следов крови на них не было тоже…

Он занес в тетрадь время, свои догадки, нарисовал схему двора и стоявший в его центре почтовик. Потом сел за руль, посмотрел на рычаги управления. Все было знакомым. Хорошо, он в Питере прошел практику у почтовиков, гонял по кругу во дворе Главпочтамта на похожем «лесснере». У него все получалось. Попробовать, что ли? Но ведь нет бензина. Или лучше потом? Он спрыгнул на землю.

Но все же не выдержал искушения, снова перебрался на кожаное водительское сиденье. Его так и подмывало тронуть машину с места. Но поедет ли фургон со спущенными дутышами? Он отпустил длинный рычаг тормоза, покрутил влево-вправо тугое рулевое колесо и нажал ножной стартер. Мотор неожиданно фыркнул, и почтовик резко дернулся вперед. Скорость у него была включена. Отъехал на метр. Сергей еще раз нажал педаль стартера. И снова машина сделала рывок. Он соскочил с подножки и подбежал к месту, где она только что стояла. Так и есть. Лаз! В примятой траве сверху торчала чугунная крышка люка. За травой ее не было видно. Такую тяжелую чугунную крышку не очень-то сдвинешь. Значит, бандиты ушли через этот люк. Но кто мог потом задвинуть над ними крышку и загнать сверху «лесснер»? Это сделал тот человек, который управлял почтовиком. Точно Гришка-Адвокат. Значит, он остался наверху. Не пошел следом за бандитами. Странно. И куда же потом делся?

Пришлось снова неторопливо обойти «лесснер». И он нашел примятую траву – едва заметные следы человека вели к забору. Так и есть, перелез через решетку и ушел от милиционеров. Вот это открытие! Ура, он нашел разгадку! От радости хотелось кричать. Надо тотчас привести сюда Трепалова, показать обнаруженный люк, который скрывал вход в подземелье. Надо было рассказать об уловке, которую предпринял Гришка-Адвокат, который не полез с Сабаном в подземелье. Осталось выяснить, как бандюганы вместе с захваченными Иринкой и Филенком пробрались в дальний двор? Ползли они в самом деле, что ли? В общем, сумели перехитрить милиционеров. Надо поскорее открыть люк, спуститься туда, вниз, пройти подземными коридорами в сторону Москвы-реки. Там где-то скрывается Сабан со своими подельниками. Там они прячут Иринку и Филенка.

Он по густой траве побежал к зданию ломбарда. Трепалов разговаривал с пожилым человеком в шляпе, опиравшимся на трость. Это был тот самый владелец ломбарда Мартынов. Начальник из МЧК во френче стоял рядом. Сергей подошел ближе. Мартынов говорил, что живет недалеко, и когда услышал выстрелы, то сразу подумал, что совершен налет на его ломбард. Сторож страдал глухотой, на него нельзя было положиться. Ну а открыть замки для таких махровых бандитов, как Сабан, плевое дело…

– А кто вам сказал, что это был Сабан? – не дал ему закончить фразу Трепалов.

– Ну как же, – старичок тыльной стороной ладони вытер лоб, – он обитает в Хамовниках, всех держит тут под страхом. Кто еще решится отстреливаться от милиции? Да если кто другой покусился бы на ломбард в Хамовниках, то Сабан такого заживо бы в землю закопал. Это же его вотчина.

– Резон в ваших рассуждениях есть, – согласился Трепалов. – Но только вы со своими выводами не спешите. И никому о них больше не рассказывайте. Договорились?

– Как вам будет угодно, – пожал плечами старичок.

– Продолжайте.

Сергей стоял рядом, держал за спиной два полотенца, тетрадь с записями и рисунками и в нетерпении ждал, когда старик закончит свой пространный рассказ, перебить его он не решился.

– Ну так вот, когда я подбежал к ломбарду, вокруг никого не было, – продолжал Мартынов. – Тишина и полная темнота. Только сквозь шторы пробивался свет, и фонарь горел перед крыльцом. Я не стал подходить близко к двери, спрятался за деревом, решил понаблюдать. На крыльцо вышел какой-то человек, стал мочиться. И тут меня разобрала злость. Сволочь, думаю, мы тут убираем, чистим, уборщица каждый день полы моет, а ты гадишь. Ну не выдержал, крикнул ему, что он тут делает, паразит, сейчас милиция всех накроет! В ответ он страшно заматерился, достал револьвер и начал стрелять. На крыльцо высыпали еще несколько человек. И все принялись палить в разные стороны. Я тоже сделал несколько выстрелов. Одного, кажется, зацепил, он завопил. Они выстрелили в фонарь, сразу стало вокруг темно и скрылись в здании. Через некоторое время подоспели милиционеры.

– Сколько было бандитов на крыльце? – спросил Петренко.

– Человека три-четыре. Все окна в ломбарде они завесили плотными шторами, так что свет оттуда не пробивался. Но у меня с собой был фонарик. Вот он, рядом. – Старичок похлопал себя по оттопыренному карману пиджака.

– А где подстреленный вами?

– Он в приемной. Молчит, ничего не говорит. По-моему, сильно пьяный.

– Вы продолжайте, – сказал Петренко, – а я пройду в дом. Поговорю там.

– Я думаю, вы понимаете, что в ваших интересах говорить мне исключительно правду. – Трепалов наклонился к пожилому человеку. – Вы хотите, чтобы вам вернули награбленное?

– О да, конечно, – встрепенулся старичок, и щеки у него тотчас порозовели.

– Тогда скажите, у вас есть разрешение на ношение оружия? – Трепалов строго посмотрел на Мартынова. И Сергей, который едва сдерживал себя, только стиснул зубы. Но по виду своего начальника он чувствовал, что докладывать сейчас не время. Нельзя его перебивать. Трепалов явно не испытывал ни малейшей симпатии к ограбленному ростовщику. И вел с ним какую-то свою игру. – Откуда у вас револьвер?

Владелец ломбарда стал нервно вертеть трость, изобразил на лице недоумение.

– Это долгая история. – Он откашлялся. – С прежних времен. Со студенческих, когда еще стрелялись на дуэли. Если позволите, я расскажу вам всю историю позже.

– В любом случае давайте ваш револьвер сюда. Он побудет у меня, а вы пока вспомните свою историю. Да, кстати, и свой фонарь заодно давайте, он нам сейчас нужнее.

Старик протянул Трепалову старый револьвер «Бульдог» и фонарик.

– Еще один музейный экспонат, – с усмешкой произнес Трепалов и повертел револьвер. – Теперь огнестрельный. Это английский, короткоствольный, для ближнего боя. Да, такие любили молодые безголовые дуэлянты. – Он обернулся назад. – Доктор Крамер, где вы? Пойдемте с нами. Посмотрите сперва раненого прохожего, если надо, подготовьте к отправке в больницу. А потом приходите в приемную к управляющему, там лежит раненый бандит. Нам надо будет с ним обстоятельно побеседовать. Приведите его в чувство.

Трепалов обернулся к стоявшему рядом Сергею.

– Вот держи, это вещественные доказательства. Они нам пригодятся для расследования. Запиши все в тетрадь. Ставь время, дату, у кого взяли. Много вынесли? – спросил Трепалов, обернувшись к владельцу ломбарда.

– В кассовом зале у меня три сейфа, у одного простой навесной замок, он был, по сути, пуст, они взломали два, самые заполненные. – Голос у Мартынова был глухой, от огорчения он даже икнул. – Действовали опытные медвежатники. Вскрыли и секретные отделения. Поэтому я могу сказать… что они вынесли практически все, у меня ничего нет… буквально ничего. – Он вытащил из кармана белый платок и приложил его к глазам. – Я буквально разорен. Они взяли имущество пролетариата. Отобрали самое ценное у народа.

Трепалов отвернулся от него.

– У тебя есть что-нибудь стоящее? – Он строго посмотрел на Сергея.

– Да, я тут кое-что записал, могу вам доложить.

– Давай попозже. – Трепалов снова склонился над старичком и отчетливо произнес: – Меня интересует, как они могли незамеченными уйти из ломбарда? Здесь есть какой-нибудь подземный ход?

Сергей чуть не выкрикнул, что он знает, где он! Он может сказать, как они ушли – перехитрили милиционеров. Но все-таки сдержал себя. Лицо старика выразило недоумение.

– Какой лаз! Откуда у меня подземный ход?

– Но все-таки, как удалось им, пять, семь или восемь человек, незаметно уйти? У них была поклажа, ваши сокровища, это не иголка в стогу сена, верно? И дом был окружен.

– Верно, верно, – закивал головой старик. – Но подземного хода нет. – Он отрицательно завертел головой. – Я думаю, что милиционеры их просто проглядели… Их прибыло только пять человек.

– Товарищ начальник, – подал голос Сергей. Он не мог больше ждать, и всем своим видом выражал нетерпение. – Если позволите… Мне надо вам доложить… Это срочно…

Трепалов его не замечал.

– У вас работала уборщица? – продолжал он выспрашивать у владельца ломбарда.

– Да, конечно, – кивнул старик. И сразу заметно успокоился.

– Как ее звать?

– Мария Романова.

– Сколько ей лет?

Старик задумался.

– На вид лет двадцать пять. Сколько на самом деле, не знаю.

– А где она сейчас?

– Тоже не знаю.

– Жаль… Как часто она у вас убирала?

– Почти каждый вечер.

– Она… эта деваха, она не могла навести на ваш ломбард? – Трепалов сощурил глаза.

Мартынов набрал побольше воздуха в грудь, распрямил плечи.

– Вы совершенно правы. Это точно она. – Он легонько хлопнул себя по лбу. – Как я забыл. Мне кто-то говорил, что эта девка связана с жиганами. Иногда она допоздна задерживалась в ломбарде, наводила порядок. Уходила последней, и сторож запирал за ней дверь. Возможно, она сговорилась с самим Сабаном?

– Вот видите, какое важное вы сделали показание. А кто именно вам об этом сказал?

– Ну, – замялся Мартынов, – так сразу вспомнить не могу. Кажется, наши кассирши-приемщицы. Кто-то из них. Я у них спрошу.

– Ладно, спасибо за подсказку, – без особого энтузиазма в голосе произнес Трепалов. – Только вы больше никого ни о чем не расспрашивайте. Мы сами допросим сотрудников ломбарда и установим наводчика. – Вид у Трепалова был задумчивый. Скорее всего, он был даже чем-то встревожен, просто старался этого не показать. – Так что у тебя? – Он обратил наконец внимание на Сергея. Тот подошел к нему и показал на рисунок.

– Вот, смотрите. Это очень важно! – шепотом начал он. Трепалов взял его под руку и отвел в сторону от Мартынова. – Я нашел в фургоне два полотенца, – продолжал возбужденно Сергей. – Они из «Славянского базара»! Ими, наверное, связали наших… Но следов крови на них нет. Может быть, мы наших обменяем…

Трепалов ничего не ответил, только склонился над листком бумаги и следил за карандашом Сергея. Тот, соблюдая конспирацию, больше ничего не говорил, а лишь показывал карандашом направление движение «лесснера», чугунную крышку под ним и вокруг густую траву. Начальник кивал головой, он все понимал без слов. На чертеже Сергея было все довольно наглядно представлено. Даже следы Адвоката к забору были отмечены стрелкой. Теперь было ясно, куда скрылись бандиты и их заложники.

– Ну что же, молодец. Но как бандиты смогли незаметно покинуть ломбард? Ведь он был окружен?

– Это надо выяснить у милиционеров, – ответил Сергей. – Их было пятеро, они что-то недоглядели. Темно кругом было. Бандиты могли по одному проскочить к фургону. И я думаю, что не все ушли через канализационный люк.

– То есть как? Почему ты так думаешь?

– Они незаметно прошли в дальний двор к почтовику. Но выйти со двора не могли. Единственные ворота охраняли милиционеры. Через забор не перелезешь, слишком высокий, с острыми концами. Их же не меньше семи человек. Куда им бежать с поклажей? Оставался один путь – в подземелье.

– Да, все это похоже на правду. Так и происходило. Значит, ты думаешь, что Адвокат был последний сверху, он не пошел за ними, задвинул крышку люка и сверху закатил «лесснер» над ней?

– Да. Думаю, что так все и было. Загнал «лесснер» над люком и побежал к забору, выждал время и перелез через него. Весь оборвался. У меня есть часть его штанины со следами крови. Я все записал в тетради.

Трепалов задумался.

– Молодец, обстоятельно все расследовал. Не будем терять время. Скажи милиционеру Сычеву, чтобы он взял с собой еще двоих и срочно пришел сюда. Хотя нет. Сделаем по-другому. У нас теперь есть фонарь господина Мартынова, отдадим его Сычеву. Ты отнеси вещдоки в наш лимузин и возвращайся к господину Мартынову, следи, чтобы он никуда не делся, а я схожу сам, отдам распоряжение. Потом переговорю с Петренко. Очень важное открытие ты сделал, Будилин. – Он посмотрел на часы и подошел к Мартынову. – Сколько отсюда пешком до набережной? – спросил он.

– Час-полтора, как минимум. – Старик с недоумением взирал на Трепалова. – А чем вас так заинтересовала набережная?

– Есть у нас там свой интерес, – сухо ответил Трепалов и направился в дом. Сергей подошел к Мартынову.

– Строгий у вас начальник, – усмехнулся Мартынов.

– Да, спуску не дает никому, – согласно кивнул Сергей.

– Хотите закурить? – Мартынов достал золотой портсигар, постучал папироской по крышечке.

– Э, да ладно, – махнул рукой Сергей, взял протянутую папироску. Ему очень хотелось расспросить старичка о Марусе. Он сразу догадался, что речь зашла о той самой девахе, с которой он познакомился у гауптвахты. Он открыл было рот, но, вспомнив предупреждение начальника, спросил только о количестве работающих в ломбарде. И все ответы старичка занес в свою тетрадь.

Трепалов вернулся минут через пятнадцать. Он отозвал Сергея в сторону и поощрительно потрепал его по плечу.

– Молодец, хвалю за работу. Петренко тоже просил передать тебе слова благодарности. Полотенца и другие вещественные доказательства пусть будут в лимузине. Они пригодятся для суда. Тебе сообщу. – Он понизил голос. – Два милиционера уже отправились к подземному лазу, они вооружены и начнут обследование тоннеля. А Сычев возьмет бричку и поедет по улицам, будет искать канализационные люки. Расставит у каждого по милиционеру. Их не так много, они в основном на больших перекрестках. Конечно, милиционеры в туннеле едва ли кого догонят, прошло уже почти восемь часов. Но этот подземный проход – интересное место. Очень интересное. Навевает на разные мысли. Там ведь можно и прятаться и кое-что спрятать? Верно?

– Конечно, – кивнул головой Сергей, понимая, на что намекает начальник. – Схроны есть наверняка.

– Только ты помни – свои соображения держи при себе или записывай. А сейчас мы с тобой продолжим экскурсию. Послушаем господина Мартынова на месте преступления. – Он призывно замахал рукой: – Господин Мартынов, давайте еще раз осмотрим место происшествия. Идемте с нами, вы здесь хозяин, показывайте.

По длинному коридору они прошли в приемную, большой зал с зарешеченными окнами и тремя сейфами. За стойками для обслуживания посетителей никого не было. На полу везде валялись разбросанные бумаги. Воздух в зале был спертый. Возле трех открытых сейфов и дежурил еще один милиционер. Сергей держался рядом с Трепаловым. Милиционер, угадавший в Трепалове старшего, тотчас доложил, что вскрытые сейфы никто не трогал и в зал никто не входил. Все вещи во всех помещениях остались с ночи нетронутыми.

Трепалов поблагодарил милиционера, и Мартынов повел их в подсобку. Там уже находился доктор Крамер. Он перебинтовывал стонавшего пожилого мужчину. Еще один человек лежал на полу, без признаков жизни.

– Кто тут у вас? – Трепалов указал на лежащих.

– Один убитый. – Крамер поднялся. – А у раненого прохожего раздроблена плечевая лопатка. Ему нужны жесткая шина, перевязка и покой. Готовлю его к отправке в больницу.

Трепалов остановился возле убитого.

– Будилин, – строго произнес он, – напряги память. Узнаешь?

Сергей подошел ближе. Лицо лежавшего, молодого, черноволосого, показалось ему знакомым. Он всмотрелся в землистые небритые щеки, запавшие глаза, лицо и негромко произнес:

– Это, похоже, Грач, который караулил на рынках. У него есть особая примета, синяя наколка на левой руке – матросский якорь. Вот смотрите, якорь видно.

– Точно. Сделай пометку в своей тетради. – Трепалов направился к двери. – Доктор Крамер, как только закончите перевязку, приходите в кабинет управляющего. Там надо осмотреть другого раненого. А где еще один убитый?

– Он лежит в соседнем помещении, – сказал доктор Крамер.

– Кто он?

– Прохожий, мужчина лет шестидесяти, у него сквозное пулевое ранение. Попали, видимо, в сердце. Я скоро закончу и подойду к вам, – доктор Крамер вытер о полотенце руки. – «Мотор» разрешите использовать? Нужно отправить в Шереметевскую больницу раненого прохожего, да и второго не мешало бы.

– Бандита?

– Да.

– Хорошо, а кто раненый этот прохожий. Он в сознании?

– Да, вполне. Это рабочий с металлического завода, работает электриком.

– Может немного потерпеть?

– Немного может.

– Тогда сделаем по-другому, – сказал Трепалов. – Положите раненого рабочего на носилки и в лимузин, а сами возвращайтесь сюда. Кстати, – он поманил к себе Сергея, – как там почтарь во дворе, он исправен?

Сергей доложил, что в принципе мотор работает, но в баке нет бензина. И надо накачать воздухом шины-дутыши.

– Скажи Кириллу, он там в каморке у сторожа, пусть обеспечит транспорт бензином, возьмет немного у «Руссо-Балта» и накачает колеса. Тогда у нас будет два мотора. И возвращайся сюда.

В кабинете управляющего, куда привел их Мартынов, царил полумрак. Шторы были опущены. У окна дежурил милиционер. Он отдал честь, но докладывать не стал. В кресле полулежал связанный по рукам и ногам человек лет сорока. Глаза у него были закрыты. Пахло никотином и алкоголем. В центре стола высилась открытая четверть – бутыль с коньяком, рядом нарезанная колбаса, кусок сыра, каравай ситного, несколько очищенных вобл. У подошедшего Сергея при виде этого пищевого богатства даже слюнки потекли. Это вам, друзья-товарищи, не гречневая каша с луком. Он даже не помнил, когда пробовал полукопченую колбасу. Если бы ни пепельница с окурками, которая распространяла столь едкий запах никотина, аромат от красной мясной колбасы был бы подавляющим и нестерпимо соблазняющим. Трепалов, словно уловив мысли Сергея, потянул носом.

– Ну и накурили они здесь. – Он сморщился, помахал перед носом рукой и обернулся к Сергею. – Ты продолжай записывать. Я же сказал, что у тебя сегодня будет достаточно работы, – он подошел к столу, взял бутыль с коньяком и стал внимательно ее разглядывать. – Это они взяли из ресторана «Славянский базар». Потом осмотрел все стены, подоконник, шторы и после этого взглянул на привязанного к креслу жигана. Голова у того откинулась назад, открыв острый кадык. Он тяжело дышал открытым ртом. Сергей его сразу узнал. Зюзюка. Он был именно таким, каким его изобразил милицейский художник: узкое лицо со скошенным подбородком, маленькие глазки, у рта глубокие морщины. Цвет кожи серый. И волосы тоже серые. Но ни одной седой волосинки. На вид Зюзюке за пятьдесят. Перед ними был самый главный противник Сабана. И если теперь сыграть на его ненависти к главарю, то можно получить неплохие сведения. Однако Сергей, наученный опытом, молчал и смотрел на начальника, ждал, что предпримет он. Тот прежде всего попросил милиционера вывести Мартынова и подождать их там, в коридоре, никуда не отлучаться.

Доктор Крамер осмотрел рану бандита на ноге. Затем достал из чемоданчика бинт, вату, в комнате запахло эфиром. Перебинтовал ногу.

– Ничего опасного нет. Обычное сквозное ранение. Немного крови потерял. А так в полном порядке. Только, – он потянул носом воздух, – вы едва ли что от него добьетесь.

– Почему?

– Он изрядно пьян. – Доктор Крамер сунул Зюзюке под нос ватку с нашатырем, тот чуть повернул голову и засопел дальше. – Пусть отоспится. Иначе будет нести околесицу. Давайте его вместе с тем прохожим отправим в больницу, а когда окончите осмотр, приезжайте к нам. К тому времени он, возможно, придет в себя и начнет говорить.

– Ну нет, дорогой доктор. – Трепалов поскреб в затылке. – У нас нет времени церемониться с этим выродком. Надо срочно узнать, где наши сотрудники, которых они забрали в заложники, куда ушли все бандиты. Приводите его в чувство, иначе мои ребята возьмутся за него.

– Хорошо, – доктор кивнул. – Я постараюсь. Минут через пять заходите и допрашивайте.

Как обещал доктор Крамер, через пять минут Зюзюка с удивлением смотрел на вошедших. И взгляд у него становился осмысленным. Он хмурил лоб, проводил языком по сухим губам, дергал связанными руками.

– Дайте пить, – хрипло произнес он. Трепалов посмотрел на Сергея, и тот поднес к губам Зюзюки чашку с водой.

– Говори, где молодые парень и девушка, которых вы схватили в «Славянском базаре»? Куда делись твои дружки? – Трепалов присел на корточки. Зюзюка глядел на него и ничего не говорил. – Я еще раз спрашиваю, где парень с девушкой? В твоих интересах сказать правду и побыстрее. – Трепалов встал. – Не будешь говорить, узнаешь карцер. Там сидят другие жиганы, они от Гусека. Быстро тебя образумят. У них большой зуб на Сабана и на тебя тоже. Запоешь у них по-другому.

– Я плохо помню, что было вчера, – Зюзюка сделал глотательное движение. – Дайте коньяка хлебнуть, а не воды…

Трепалов отрицательно покачал головой.

– Мы дадим тебе глоток коньяка, но с условием, что ты скажешь, где обитает Сабан, где его блатхата, куда он собирался деть захваченных молодых людей? Говори правду. Сабан от нас не уйдет, подземный ход с двух сторон перекрыт, так что твои друзья в ловушке, деваться им некуда. Через несколько часов Сабана в наручниках приведут в Бутырку.

– Так ему и надо, – сплюнул Зюзюка.

– Если ты не хочешь с ним встречаться, то говори.

– Дайте коньяк, я все скажу.

Трепалов сделал знак, и Сергей поднес к губам Зюзюки бутылку. Тот открыл рот. Коричневая жидкость потекла меж зубов, по подбородку. О сделал несколько судорожных глотков и вздохнул.

– Что вы хотите от меня?

– Где скрывается Сабан, куда увезли парня и его девушку? – повторил Трепалов.

– Сабан, – проскрежетал зубами Зюзюка, и широко открыл глаза. – Это он заманил меня в ломбард, напоил и бросил. Я ему это век не забуду. Давай, пиши адрес. Только он туда уже не вернется. Его надо искать у родственников. Они живут в Еропкинском переулке, номер дома я не знаю. Найдете. Там местные покажут, куда ведет тропка к богатому барину. Он из наших туда к себе никого не приглашал. Только золото отбирал у нас и нес в свой ломбард. «Золотой котел» назвал его. Грабил своих же, я ему это никогда не забуду.

– А куда повезли молодых людей?

– Дайте еще глоток коньяка.

Сергей снова поднес бутылку, и снова забулькала коричневая жидкость. Видно было, что Зюзюке становилось легче, он приходил в себя, пропал сероватый цвет лица.

– А вы кто такие? – Его взгляд принял осмысленное выражение.

– Из Московского уголовного розыска. Начальник Трепалов Александр Максимович.

– Это тебе звонил вчера Сабан?

– Вы скажите мне другое, куда дели чубатого и его девчонку. Где они?

– Сабан собирался обменять чубатого на Капитана. Да, он хотел встретиться с начальником МУРа, с Трепаловым. Сказал, что если не отдадут ему Капитана, то тому чубатому парню конец, перережет ему горло. А девку хотел взять себе Отрыжка, но за нее вступилась Маруська-наводчица. Сабан ее послушал. Девку, скорее всего, отведут к мадам Савостьяновой. Там ее надо искать.

– А он не захочет ее обменять?

– Может, захочет, черт его знает. – Зюзюка сплюнул.

– А куда делась сама Маруся-наводчица?

– Не знаю. Они все уползли в подземку. Я один не смог. А Маруся живет где-то у гауптвахты в Хамовниках. Сейчас она приставлена к девке, охраняет ее. Сабан говорил, может, стоит ее тоже обменять.

– А много вы вынесли?

Глаза Зюзюки сузились, лицо приобрело злобное выражение.

– Пустое место! Этот собака Сабан всех обманул. «Поедем в гости к Наперстку, орал». Там пошухерим. Я вас всех озолочу. Ничего в сейфах не было! Ничего! Одни старые обломки сервизов, которые на барахолке за рубль не возьмут. Нас надули, понял? Этот ломбард большая лажа! Либо Мартынов, хапуга, все взял и унес к себе домой, либо Сабан специально заманил меня сюда, хотел избавиться…

Он неожиданно уронил голову набок и засопел. Из уголка рта потекла слюна.

– Уснул? – сделал предположение Сергей.

– Похоже на это, – кивнул головой Трепалов. – Перенервничал. Но то, что он сказал, подтверждает мои догадки.

– Какие?

Трепалов наклонился к уху Сергея.

– Мартынов заманил Сабана в ловушку, в сейфах ничего не было. Наперстку захотелось инсценировать ограбление, чтобы отвести подозрения от себя.

– Умелый банкирчик.

– Да уж…

– Что будем делать с Зюзюкой?

– Отправим его в бутырский тюремный лазарет.

Они вышли в коридор.

– Так, Будилин. Скажи доктору Крамеру, чтобы милиционеры вынесли отсюда Зюзюку. Теперь надо побеседовать с Мартыновым. Как он тебе показался? У меня есть желание провести обыск в его квартире. И вообще бы я забрал его с собой или лучше отдал бы Петренко, пусть они с ним побеседуют, типчик непростой.

– Зачем его отдавать? Это же наша добыча, – не понял Сергей.

– Не могу перечить Петренко, и ты мне не перечь. Слышал, что сказал Зюзюка? В сейфах ничего ценного не оказалось. Ничего! Куда же все делось? Сдается мне, что наш старичок лукавит. Что-то в его поведении наводит меня на мысль, что он перед налетом заранее успел многое, если не все, припрятать у себя. Из тех двух сейфов. И теперь все припрятанное спишет на кражу. Соображаешь?

Сергей с восхищением взглянул на своего начальника. Как же он сам-то не догадался? Вот это расследование! Пинкертон и тот растерялся бы. Действительно, Мартынов мог заранее вытащить из сейфов самое ценное и теперь все списать на бандитов. Но откуда он знал, что Сабан готовит налет?

– А кто мог подсказать Сабану о налете?

– Ну, это не очень большая загадка. Они же часто играли в карты, болтали. Почему бы не раскрыться перед Сабаном. Показать, что у тебя плохо лежит. Тот соблазнился, взял на заметку. И все. Вчера бандиты выпили, раздухарились, в пьяной голове всплыла эта шальная мысль – ограбить ломбард Мартынова. И все. Веселые поехали на золотой объект. Вот и вся разгадка. В общем, старичок сам надоумил Сабана произвести этот налет. Его нужно еще раз основательно допросить и ни в коем случае не отпускать домой. Посмотрим, что он теперь скажет. Пригласи его сюда для беседы. Да заодно найди Петренко…

– Сычев еще не приехал? – Трепалов после допроса Мартынова выглядел немного усталым, лицо осунулось. Петренко стоял рядом, посматривал на часы.

– Нет.

– И какое у вас сложилось впечатление? – Петренко повернулся к Трепалову. – Отпустить или забрать его с собой?

– Отпускать нельзя ни в коем случае, – замотал головой Трепалов. – Он может многое рассказать про Сабана. Они были знакомы еще с Ростова-на-Дону. Потом в Одессе встречались. Ростов – папа, Одесса мама, а эти два жулика их выкормыши, «птенцы гнезда» Керенского. Надо дождаться прибытия Сычева. Он скажет, нашел ли люки.

– Хорошо, – кивнул Петренко, – действуйте так, как считаете нужным. Помните, что главное – освободить наших людей.

Трепалов размышлял, как лучше поступить: забрать Мартынова в МУУР или же вместе с ним, предъявив ему ордер на обыск, который нужно подписать у Петренко, отправиться к нему домой и там на месте посмотреть, какие тот припрятал ценности. Хотя большой уверенности в том, что Мартынов хранит их у себя дома, у него не было. Но куда-то он должен был их упрятать? А если в подземелье? Старичок на допросе юлил, изворачивался, конкретных ответов не давал. По его словам, он ничего не знал о подземелье. А на просьбу перечислить украденные ценности стал говорить, что бандиты унесли с собой все бумаги с описями. Трепалов в это не очень верил. Сабан расчетливый человек, он лишней бумажки не возьмет. Зачем ему описи? Разумеется, Мартынов ничего не знал о признательных показаниях Зюзюки. Где же находятся ценности?

Они работали уже седьмой час. Сергей давно чувствовал усталость. Хотелось есть. Сказать Трепалову, что неплохо бы взять там со стола колбасы, пожевать кусочек. Хотя бы понюхать, а какой запах у этого армянского коньяка! Сергей его никогда не пил. Что это за напиток такой? Трепалов вышел на крыльцо.

– Да, этот владелец ломбарда, благообразный старичок, с большой хитрецой, себе на уме, – негромко произнес он, обращаясь к Сергею.

– А почему вы так решили? – подал голос Сергей.

– А потому. Не очень-то он опечалился от потери своего имущества, не заметил? Хотя изобразил мне сцену скорби. На самом деле, я это вижу, он чем-то удовлетворен. Думаю, что все ценное он вынес из ломбарда заранее. И оставил на разграбление пустые сейфы. Вот и весь фокус!

– А где этот Наперсток?

– Я отправил его в комнату для переговоров. Там милиционер его будет караулить. А теперь, – мечтательно протянул Трепалов, – неплохо бы поесть. Время-то обеденное давно прошло.

– На столе я видел остался ситный, колбаса опять же, – как бы невзначай напомнил Сергей и сделал глотательное движение. – Коньяк есть.

– И ты после бандитов будешь это есть и пить?

– Нет, конечно, – тотчас поправился Сергей.

– Конечно, есть ужасно хочется, – повторил Трепалов. – Это в желудке кишки ноют. Надо их задобрить, не хватало, чтобы они вой подняли, – усмехнулся он. – Но пролетарская совесть не велит мне брать объедки со стола бандитов. И тем не менее, – он потер ладони и заговорщически ухмыльнулся, – выход есть. Есть у нас съестное. Там, в подсобке, мне подсказали милиционеры, нашлись запасы. Есть там колбаса, консервы разные, хлеб, сыр и сахар. Милиционеры уже отоварились. Бандиты не весь харч унесли со склада Мартынова. Мы тоже имеем право немного попользоваться. Голодный мужик – плохой работник, – подытожил он. – Сергей, бегом к сторожу за посудой и затем в подсобку за продуктами, а я организую стол в кабинете управляющего. Там посидим и поговорим.

Настоящий заваренный чай с кусковым сахаром они пили из больших алюминиевых кружек. Сергей нарезал колбасу крупными кусками и теперь смачно жевал ситный и прихлебывал из кружки. Кирилл с закрытыми глазами вдыхал аромат чая и чему-то улыбался. Петренко расстегнул свой серо-зеленый френч военного образца, скрипел на стуле, вытянув ноги в сапогах, делал небольшие глотки, вытирал лоб платком и довольно фыркал. Такого блаженства они давно не испытывали. Да и Трепалов, похоже, откровенно наслаждался минутой отдыха и аппетитной закуской.

– Конечно, в целом все неплохо сработали, – с полным ртом сказал Петренко. Он сделал глоток из кружки и откинулся назад. – Но вы лишь часть задачи выполнили. За вами остается Сабан. Его надо схватить живым или мертвым, лучше живым, конечно, и во что бы то ни стало освободить ваших сотрудников. А владелец ломбарда пусть вас больше не волнует. За него возьмемся мы. Я отдал приказ, его отвезут к нам на Лубянку.

– Но нам-то хоть сообщат о результатах? – с заметным упреком в голосе спросил Трепалов.

– Не волнуйся, дорогой Александр Максимович. – Петренко надул щеки, остужая чай. – У нас общее дело. Обижаться тут не на что. Вы, понятно, ребята молодые, шустрые, но в практике слабоваты. – Он покачал головой. – А у нас уже накоплен опыт. И агентурная сеть у нас покрепче. Вы очень правильно сделали, что допросили некоторых из постоянных богатых посетителей «Славянского базара». Я прочитал ваши записи. Очень аргументированно и четко изложено. И о том, что Сабан собирался наведаться к Мартынову, тоже упомянуто. Так, да?

– Дело к тому шло, – оживился Трепалов. – Естественно, мы не знали, что он отправится сюда сразу, без подготовки. Это было на руку только Мартынову. Собственно, Мартынов, с помощью искусно распущенных слухов, и спровоцировал налет.

– Я об этом прочитал. – Петренко откашлялся. – Ваша задача, повторяю, отыскать своих сотрудников и схватить Сабана. Более того, следует уже сегодня дать информацию в газете о бандитском налете на ломбард и о предпринимаемом широком поиске Сабана. Надо написать о разгроме бандитами ломбарда Мартынова, о перестрелке, двое убито, двое ранено. Среди милиционеров потерпевших нет. Короче, мы идем по следу банды. И Сабан в ловушке, он скоро будет пойман. Мы знаем, что все бандиты с вынесенными из ломбарда ценностями могут скрываться в подземном водостоке канализации. Этой публикацией в газете надо воодушевить людей. Высшее руководство ждет от нас конкретных результатов. Надеюсь, вы меня правильно понимаете. Скажу вам больше, разгром банды Сабана – вопрос политической, государственной важности. – Петренко обвел глазами всех троих и поднялся со стула. – Скоро выйдет декрет об упразднении частных ломбардов. Давно пора. Они перейдут в собственность государства. Кончилось буржуйское время стяжательства. Теперь вместо частных появятся государственные народные ломбарды. С гарантией выплат. С новой таксой. – Он перевел дыхание, взял кусочек сахара, сунул в рот и захрустел. Сергей внимательно слушал и удивлялся, как этот начальник с Лубянки умело использует информацию, полученную от сотрудников милиции. Да и всю операцию по разгрому банды милиционеры взяли на себя. Сотрудников МЧКа он до сих пор ни разу не видел. Может быть, Петренко имеет свои закрытые источники информации.

– МЧК, конечно, следила за некоторыми зажиточными людьми, – продолжал между тем Петренко. Он налил себе третью кружку, отломил краюху ситного, сунул в рот кусок колбасы и смачно зажевал. – За Мартыновым тоже. Еще с прошлого года. У нас, к сожалению, есть немало людей, которые за деньги готовы продавать государственные секреты. Так вот, про этот указ Мартынову шепнул банкир Розанов.

– А откуда же Розанов узнал? – спросил Трепалов.

Петренко отставил кружку, тяжко вздохнул.

– Пока не выяснили, – сказал он. – Кто-то из наркомовцев. Мы выясним. Это дело времени. Специальная служба уже работает. – Петренко прошелся взад-вперед, покачался на кончиках хромовых сапог. – Сейчас вопрос не в этом. Розанов поделился информацией с Мартыновым не за бесплатно. Тот заплатил за нее сто тысяч. – Он снова обвел всех глазами, проверяя, какое впечатление произвел на слушателей, одернул френч. – Свидетелем сделки был официант Пилюгин, который давно с нами сотрудничает. – При этих словах Петренко вытер тыльной стороной ладони губы. – А Мартынов, пустив слух про глухого сторожа, тотчас повесил такие дохлые, самые простые замки, которые гвоздиком можно открыть, и работу ломбарда стал заканчивать пораньше. А дальше все по цепочке. Сабан купился на слова Пантелеймона и прилетел на легкую поживу. Вскрыли все быстро, а что взяли… Это вопрос. Сабан был взбешен, поэтому и палил с крыльца, хотел хоть на милиционерах отыграться. Милиционеры подобрали двадцать стреляных гильз. И Зюзюку подстрелил вовсе не Мартынов. Они переругались с Сабаном. Тот вытащил наган и давай палить в воздух. Одна пуля рикошетом попала в ногу Зюзюке, он потерял сознание. А когда бандиты стали уходить, Зюзюку бросили. Не тащить же с собой раненого.

Уже под вечер они вышли на крыльцо. Красное солнце опускалось за верхушки деревьев, на белых стенах ломбарда появились розовые блики, тени вытянулись, переплелись в причудливые узоры. Воздух был тих и спокоен. Дежуривший у входа милиционер вытянулся.

– Ну что, попробуем доехать на «лесснере»? – Петренко улыбался, натягивая перчатки.

– Будилин, ты как, сможешь? – Голос у Трепалова был сухой, а взгляд уставший.

– Конечно. Я же проходил на курсах вождение.

– Ну смотри поаккуратнее. Револьвер с собой?

– Как всегда.

Они прошли в дальний двор ломбарда. Почтовик стоял на прежнем месте. Крышка люка была задвинута. Дежуривший милиционер начал докладывать, но Петренко движением руки его остановил и вытащил из верхнего кармана френча круглые часы, щелкнул крышкой:

– Сейчас восемь часов. Вы приехали сюда в двенадцать. Они спустились в лаз в темноте, ночью. Значит, у них в запасе было не меньше двенадцати часов. Этого времени вполне им хватило, чтобы из лаза выбраться куда-нибудь на берег Москвы-реки. Ну а там все разбежались. Вот и весь улов. Как думаешь, Александр Максимович, куда они отправились? – Петренко раскрыл портсигар и достал папиросу.

– Самое надежное место – это Хитров рынок. Блатхата мадам Савостьяновой.

– Думаешь накрыть их там разом?

– Едва ли это сейчас получится.

– Ладно, действуй, как считаешь нужным. Я жду вашего доклада. Чем скорее, тем лучше. – Он встал на подножку. Сергей уселся на водительское сиденье.

Подбежавший дежурный милиционер доложил, что подземный лаз весь обследовали. Но пока никого не обнаружили. А вот те милиционеры, что дежурили у выхода, у самого берега Москвы-реки, выловили-таки одного. Он выполз из последних сил, подвернул ногу. Оружия у него не оказалось. Назвал себя Толяном Ломовым, по прозвищу Лом. Сабан хотел его пристрелить, но потом решил бросить на произвол судьбы, думал, наверное, что он не выползет. Его на пролетке отвезли в Шереметевскую больницу. Он уже пришел в себя, его можно там допросить. Лом настолько зол на Сабана и Гришку-Отрыжку, что обещал все рассказать…

Гришка-Адвокат был в отчаянии, ему предстояло бросить свой «лесснер». Он упросил Сабана устроить еще одну перестрелку с милиционерами, разбить фонарь перед крыльцом, чтобы под шумок и в темноте ему можно было завести «мотор». Пусть отстреливаются Зюзюка и Грач, тогда они все по одному за это время пробегут на дальний двор. Выехать не смогут, бензин у «мотора» кончился. К тому же ворота перекрыты, их просто в темноте перестреляют, как куропаток. Зато рядом с «мотором» есть люк. Он видел его. Через него можно будет спуститься в туннель. Пройти по нему и выбраться в другом месте. Они на свободе.

Только Адвокат всех обманул. Сказал, что будет спускаться последним. И когда в люке исчезла голова Толяна-Лома и тот скрылся в туннеле, Гришка-Адвокат закрыл люк чугунной крышкой и загнал над ним свой почтовик. Спустил шины и все. Люк не увидишь из-за травы и крышку над ним не поднимешь – мотор мешает. А куда делся сам? Если его не пристрелили, то убежал. Всех перехитрил, гад.

Сабан, понял, что Адвокат его надул. Но что теперь делать? Над головой чугунная крышка, с места ее не сдвинешь, да и зачем, выдавать себя, наверху легавые. Оставалось одно – двигаться по каменному подземному туннелю к выходу. Максимум часа через два, как заверил его Пашка, все выйдут на волю.

«Следуйте за мной, – кричал Пашка и божился, что отыщет выход». Он когда-то в молодости лазил по этим туннелям, искал сокровища. Кое-что надыбал. Чтобы не удариться о своды, пришлось вжать голову в плечи, ссутулиться. Левую руку Сабану оттягивал небольшой саквояжик, куда в тайне ото всех он успел сунуть несколько бронзовых статуэток, которые в спешке принял за золотые. И еще у него были там несколько упакованных пачек рублей. Ха, смешно, это вся его добыча из ломбарда Наперстка. Сам раззява! Послушал старое трепло, поверил ему. Он вздохнул. Поклажа почему-то показалась ему теперь непомерно тяжелой, плечо скоро заныло и рука отваливалась. Это от непривычки. Впереди в робких сполохах свечи мелькала черная фигура Адъютанта. И когда он исчезал из виду, то приходилось пальцами касаться омерзительно скользкой стены. Сабан отчаянно чертыхался.

– Осторожно! – это кричал впереди идущий Пашка. – Здесь есть ямы. Надо держаться правой стороны. Тут справа каменная дорожка. Слева ее нет. Смотрите не оступитесь. Вода уже хлюпает под ногами!

Сабан застонал. Не хватало еще свалиться в эту вонючую парашу. Он прижался к стене. В голове не укладывалось, как он, еще вчера вечером изображавший из себя благородного барина, перед которым снимали картузы швейцары, стелились половые, под утро оказался в этом загаженном подземелье… Перевел дыхание. По лбу потекли капли пота. Солоноватый пот приходилось слизывать языком, обе руки были заняты. По каменному желобу текла какая-то ядовитая вонючая жидкость. Штиблеты промокли, бостоновые брюки отяжелели, висели как тряпки. Что же это за судьба у него такая? Третий час они бредут в этой темноте. Заблудились, свернули не в тот лаз, потом снова вышли на основной канал. На кой лях ему все это нужно? Зачем он послушался Адвоката и спустился в этот проклятый люк? Его сто лет никто не открывал. Откуда он взялся? Пашка в утешение всем начал рассказывать, что этот подземный канал вырыли еще в эпоху хитрого вора и разбойника Ваньки-Каина, который сам обманул всех – явился в Москве в Сыскной приказ и заявил, что хоть он и вор, но хочет порвать с этим злодейством и готов служить императрице Елисавете Петровне. Побожился служить не за страх, а за совесть. Так он предложил свои услуги к поимке всех воров и разбойников, которых сам знал. Его взяли на службу. И он занялся вымогательством у этих самых воров. В этом месте Пашка громко хохотал и в подземных сводах раскатывалось эхо про вора Ваньку-Каина… Мелких шулеров Ванька сдавал, а вот крупных заставлял делиться. И награбленное богатство велел складывать в сундуки, которые решил спрятать под землю. Когда он, прожженный вор, стал главой Сыскного приказа, то велел вырыть ров для слива московских нечистот. Его обложили камнем, заодно соорудили в нем… схроны. В них этот ворюга в тайне от всех прятал сундуки со своим накопленным добром…

Тьфу ты пропасть, какие мысли навевает этот вонючий подземный коридор. Сабан локтем вытер струившийся по лицу пот. Лучше бы там наверху отстрелялись, прорвались бы через оцепление и ушли в город. Ах, Адвокат, ах, предатель, не будет тебе жизни. Там, наверху, свет, свобода. А здесь… Из четверых верных ему парней осталось двое. Он, Пашка-Адъютант, и Гришка-Отрыжка. Валька-Сквозняк и Толян-Лом – это особый случай, отдельная каста. Пыря убит в перестрелке на Лубянке, там же укокошили Божка, Грач нарвался на пулю в ломбарде, Зюзюка ранен, считай, попал в руки к легавым. Значит, все расскажет, собака. Но самое печальное, они ничего не вынесли из ломбарда. Ничего! Только легавого чубатого с его размалеванной подружкой и Маруську, которую подсунула ему Зинка. Вот пропади они все пропадом! Такого грязного, позорного отступления в его жизни еще не случалось. Гнилостные запахи вызывали тошноту, от них резало глаза. А тут еще заныла спина, хотелось пить.

– Стоп! – Пашка повернулся к Сабану и показал на железные скобы, которые уходили вверх. – Смотри, это уличный люк. Там выход. – Но сверху не было ничего видно. Пашка дал свечу Сабану, сам ухватился за скобы и полез. Через минуту спустился. – Да, это улица. Гремят пролетки. Похоже перекресток. Значит, там могут быть и легавые. Вылезать опасно. Что будем делать?

– Что будем делать?! – с нескрываемой злобой в голосе передразнил его Сабан. – Надо отсюда выбираться. Сколько еще идти?

– Примерно часа два или больше. Я не знаю, я давно здесь не был, – резко ответил Пашка. Их голоса гудели, как в пустой бочке.

– Проклятье! – выругался Сабан. – А где гарантия, что у выхода легавых не окажется?

Вместо ответа Пашка пожал плечами. Он молча взял свечу и опять двинулся вперед. Никто не произнес ни слова. Шлеп-шлеп. Под ногами снова захлюпала жидкость. Ее уровень оставался прежним. Сабан уже не обращал внимания, что его ноги почти по щиколотку уходят в эту самую вонючую жижу. Вдруг сзади раздался женский вопль:

– Здесь крысы! Ой, боюсь! – Это кричала Маруська. – Я больше так не могу! Они могут нас сожрать!

Сабан вздрогнул, прижался к стене. В темноте ничего не было видно, доносились только всплески, шорохи и повизгивание женщин. Вернулся тяжело дышавший Пашка, он осветил темную плескавшуюся поверхность. Свеча догорала.

– Не ори, дура, легавых накличешь, – отдуваясь, произнес он и сплюнул. – А крысы здесь есть. Они уплыли вперед. Мы их испугали. Но могут вернуться. Эти твари, как легавые, хитрые. Освоятся с обстановкой и вернутся.

– Ладно, не пугай. Далеко еще? – глухо произнес Сабан.

– Я уже не знаю. – В голосе Пашки чувствовались усталость и обреченность.

– Не заблудимся? Найдешь выход-то? – совсем тихо спросил Сабан.

– Постараюсь. Там впереди два ответвления, помню впереди была запруда, за ней решетка. Думаю, что это путь к выходу, глубина, видишь, увеличивается.

– Пройдем?

– Грязновато там.

– А если у лаза нас встретят легавые?

Пашка наклонился к уху Сабана и зашептал:

– Пустим чубатого вперед. На переговоры. Если обманет, пристрелим его девку. Не получится с ней, попробуем с Маруськой. Так будем пробиваться. Иначе погибнем все.

Они снова вытянулись в цепочку. Впереди, чуть покачиваясь, со свечой в руке двигался Пашка, за ним Сабан, потом Гришка-Отрыжка, следом Валя-Сквозняк с чубатым на веревке, а замыкали вереницу Маруся с девчонкой и здоровый Толян-Лом с двумя мешками. Вот и вся группа.

Появился уклон, уровень жидкости стал снова повышаться. Они брели уже по колено в черной воде.

Сабану не хватало свежего воздуха, к тому же разболелась голова от мыслей, от запахов, что делать, если у входа их поджидают легавые? План, предложенный Пашкой, был, по сути, единственным спасением. Но мог ли согласиться с ним Сабан? Это ниже его достоинства. Какой-то Пашка, деревенский парень, всего-навсего адъютант, по простому прислуга, который чистил его штиблеты, вдруг берет на себя инициативу, выводит всех на свободу… Сабан чувствовал, что его авторитет, как главаря банды, не просто померк, он как-то неожиданно перешел к Пашке. Тот во дворе поднял крышку спасительного люка, первым спустился и предложил всем следовать за ним. Сабан его послушался. А Адвокат нет. Сабан и его гопкомпания под землей ищут выход, а Адвокат наверху, на свободе смеется над дураками. Пашка так и двигался все время впереди, никому не доверял в поисках выхода. И чтобы не скучали, давал советы. Потом рассказал про схроны вора Ваньки-Каина. Тоже еще историк. И его слушали. Еще немного – и угодливый Пашка начнет командовать. Достаточно небольшой искры для ссоры, и все могут провозгласить Пашку главарем, а Сабана скинуть. Конечно, этого не произойдет. Конечно, Сабан специально подогревал себя.

Никто не рискнет пикнуть, открыть рот против него. Он же отобрал у всех револьверы и якобы для большей сохранности сунул в свой саквояж. Потому и мучился от тяжести. Но общее настроение явно изменилось. И он это ощущал своими внутренностями, своей кожей. Как ни печально, но с потерей Зюзюки и Пыри костяк банды распался. Если еще уйдет Отрыжка, то тогда вообще всем хана. Крест на банде? Нет, он восстановит свою бригаду. Соберет нужных ему артельщиков.

Свет от пламени свечи впереди неожиданно исчез. Все стали.

– Куда делся Пашка? – подал голос Отрыжка.

– Сам не знаю, – ответил Сабан и сунул револьвер за пояс.

– Он не утонул там?

– Стой ты. Не накликай беды, – огрызнулся Сабан. – Сейчас вернется и скажет.

Время тянулось медленно. Без света никто не хотел двигаться вперед.

– Всем стоять на месте и не расходиться! – на всякий случай для острастки крикнул Сабан. Его слова эхом прокатились по подземелью. – Павел сейчас подойдет. Он проверяет дорогу. Если кто двинется без моего разрешения, сразу пущу пулю. Стреляю на звук. – Он вытащил из-за пояса револьвер, направил его в воду. Глухо громыхнул выстрел. Все молчали. Сабан прекрасно понимал, что в такой темноте никто не захочет первым сунуться вперед. Но, с другой стороны, в такой темноте и легавый мог проскочить. Это его заботило в первую очередь. – Сквозняк, – крикнул он. – Ты легавого держишь?

– Да, он у меня на привязи.

– Легавый?! – крикнул Сабан. – Ты чего молчишь, сука?

– Он на веревке.

– Так ты дерни ее!

Послышалось сопение, какая-то возня.

– Ну и как? – спросил Сабан.

– Молчит гад.

– Дерни еще!

Откуда-то слева доносились всплески воды. И чей-то приглушенный вопль.

– Вот черт, – раздался голос Сквозняка. – Не могу найти. Веревка есть, а его нет. Вот же гад, он веревку привязал к скобе!

– Идиот! – взревел Сабан. – Ты его прошляпил! Он ушел назад, к люку. Я предчувствовал это! Давай возвращайся, отыщи его, иначе нам всем каюк. Он сюда легавых приведет.

– Но я ничего не вижу, – хрипло крикнул Сквозняк. – Тут сплошная темнота, как я найду его? И тут яма. Ой! – послышался сильный всплеск.

– Отправляйся за ним, – крикнул Сабан и крутанул барабан в револьвере, – если не хочешь получить пулю. Попадешь в лапы к легавым, твоя беда. Сам выкручивайся.

– Но тогда дай мне револьвер!

– У тебя фомка есть, вот ей и обороняйся.

– Сука ты, Сабан, век тебя не забуду!

– Ну держись, падла! – рявкнул Сабан. – Я тебе сейчас покажу суку! – Он не выдержал и пошел на звук голоса. Ему хотелось растерзать Сквозняка, изувечить его, затоптать ногами.

– Если ты не приведешь легавого сюда, я тебя просто утоплю в этой вонючей луже, понял?

И снова громыхнул выстрел. Пуля ударилась в стену. Послышались проклятия и хлюпающие шаги удалявшегося Сквозняка. Все молчали. Через несколько минут, когда тишина стала совсем нестерпимой, из-за поворота появился робкий свет. К группе приближался Пашка. У него в руке горели две новые толстые свечи. Стало можно даже различать лица. У всех вырвался вздох облегчения.

– А кто стрелял-то? – настороженно спросил Пашка.

– Это я стрелял, – сказал Сабан. – В крыс. Ты где пропадал?

– Да там схрон обнаружил.

– Что?! Какой схрон? Иди поближе.

Пашка подошел, наклонился к Сабану и стал что-то шептать ему. Сабан не верил своим ушам. Пашке опять повезло. Да еще как. Он нашел новый лаз, в котором была выемка, а в ней, невероятно, находился какой-то сундук. Сверху лежали свечи, спички.

– Ну и что теперь делать? – спросил Пашка. – Время-то жмет, уходить надо, а у сундука замки, нужна фомка. Я запалил еще одну свечу, осветил там все. И что делать, не знаю.

– Тьфу ты, черт! – выругался Сабан. Вот когда он пожалел, что отослал Сквозняка. Была бы фомка. У Лома, он знал, никаких инструментов с собой нет, он тащил два мешка со жратвой и оставшимся имуществом из ломбарда. Да его и не слышно было. Уж не утонул ли он где по пути. Бог с ним. Не велика потеря. Сабану страшно хотелось взглянуть на найденный сундук. Воображение рисовало те самые не доставшиеся им золотые вещи: кольца, броши, серьги, подсвечники, все то, что они не смогли надыбать у Мартынова. А вдруг этот схрон сделали со времен царей? В сундук спрятали свой самый ценный домашний скарб. Так ему цены нет.

– Большой сундук-то? – Он отвел Пашку в сторону.

– Да большой, вдвоем его не поднять.

– Ах ты, пропасть, – чертыхнулся Сабан. – Дорогу к нему запомнил?

– Да, я свечой подкоптил потолок. Найду.

– Больше там ничего не было?

– Да вроде нет.

– Тогда уговор, никому ни слова. Через пару деньков вернемся сюда с сумками. Сундук оставим, а что внутри, возьмем с собой. Понял?

Павел молча кивнул.

– Надо уходить, не ровен час легавые припрутся.

– Ты прав, но вот беда, от Сквозняка чубатый сбежал, – едва слышно произнес Сабан.

– Ой, надо драпать.

Сабан взял вторую свечу и вернулся к ожидавшей группе.

– Всем слушать меня. Мы скоро выберемся из этого логова. Пашка нашел выход и проверил по часам. Выходить будем по одному. Первый Пашка. Он осмотрится и подаст сигнал, за ним я, потом Отрыжка, Маруся и девка. Замыкает группу Лом. Только я почему-то не слышу его голоса. Он не утонул? – Ответом послужило молчание. – Где Толян-Лом, я вас спрашиваю.

В ответ прежняя тишина. Все словно в рот воды набрали. Даже Гришка-Отрыжка ни слова не произнес.

– Не вздумайте идти к себе домой или к родственникам. – Продолжил Сабан. – Отправляйтесь на Хитров рынок, на Сухаревку, в потайные места. Встречаемся через три дня у мадам Савостьяновой на блатхате. Я всем дам деньги, чтобы могли переодеться. Ясно?

В ответ по-прежнему никто не произнес ни слова. Это было плохое предзнаменование. Лучше бы спорили, возражали. И Гришка-Отрыжка ведет себя странно, молчит. Ни во что не вмешивался, не роптал. Сабан по опыту знал, что в этом молчании проявлялось глухое недовольство.

– Что молчите? Сдохли уже? – Он с силой крутанул барабан в револьвере. – Скоро свобода. Будете делать так, как я сказал, останетесь живы и выкарабкаетесь отсюда. Но если кто из вас хоть пикнет, хоть слово скажет против, того первого пристрелю. Здесь подземелье, надежная могилка.

И снова впереди замелькала фигура Пашки. Сабан поднял свечу. При ее свете стало как-то повеселее. И отбрасываемые тени не были уже такими пугающими. И своды не казались столь мрачными. К тому же находка Пашки придала ему сил. Впереди появилась цель, надежда на обогащение. Делиться же с кем-то он не собирался. Вот если с Пашкой. А впрочем, зачем ему Пашка? Он и сам может сюда наведаться один. Правда, перспектива снова лезть в это вонючее подземелье не очень-то его прельщала. Но если пустить Пашку одного, тот может что-нибудь припрятать, утаить. Как быть? Пашка один знал дорогу к этому лазу. Сабан вздохнул, нет, без него ему никак не справиться.

– Николай Михайлович! – раздалось сзади. Сабан замедлил шаг. Ему послышалось? И вдруг уже отчетливее: – Николай Михайлович!

Он остановился. К нему приблизилась Маруська, с ней голубоглазая девка.

– Что надо? – грубо спросил он, недовольный, что прервали ход его мыслей.

– Лом отстал. Упал в какую-то яму. Звал на помощь, его не услышали. – Маруся провела рукой по лбу, стирая блестевший пот.

– Что? – зло ощерился Сабан. – Этого еще не хватало! Где он?

– Где-то сзади бултыхается.

– А где Гришка-Отрыжка?

– Там тоже, старается ему помочь.

– Вот дьявол! Как попались, пусть так и выбираются.

Он сделал несколько шагов назад и сам очутился по пояс в воде. Свеча погасла. Он поднял вверх руку с саквояжем и завопил:

– Да помогите же мне! Дуры! – В ответ тишина.

– Где вы? – снова крикнул он. – Вытащите меня, я вас не забуду, жизнью матери клянусь!

– Сейчас, сейчас, – наконец откликнулась Маруся. Послышался шорох. – Мы сами ничего не видим. Подождите.

На этот раз Сабан по-настоящему напугался. Он не мог выползти из ямы. Ноги не находили опоры, а руки скользили по стенке. А что, если девки сговорились? Что им стоит ударить его по голове палкой, и он потеряет сознание. Заберут себе саквояж, в нем деньги, револьверы.

– Где же вы?! – судорожно выкрикнул он.

– Держите руку.

Наконец Сабан почувствовал чью-то теплую ладонь. Он поставил ногу на край ямы, поскользнулся, упал. И только с третьей попытки с трудом выполз. Вода текла с него ручьями. Саквояж едва не утонул в этой яме. Надо было отдышаться. На девок, он понял, можно положиться, они не подведут.

– Я вас не забуду, – устало произнес он. – Спички у вас есть?

– Нет, – ответила Маруся.

– А где Пашка?

– Он ушел вперед и пока не возвращался.

– Ладно, выйдем на свет, я всем все припомню. – Сабан раскрыл саквояж. Нащупал спички, они не успели намокнуть, снова зажег свечу. И в свете ее пламени увидел Маруську и стоявшую с ней рядом светловолосую испуганную девку.

– Держи. – Он протянул Маруське пачку сторублевок. – Это тебе за спасение.

Маруська тотчас сунула деньги за пазуху. Сабан поднял свечу повыше и тут заметил еще один ход.

– А этот куда ведет?

– Не знаю, – дернула плечами Маруся.

Сабан осмотрелся внимательнее и увидел черные закопченные следы на потолке. Они были совсем свежие и уходили в темноту. Видимо, это тот самый лаз, который ведет к схрону, тот самый, который обнаружил Пашка. Он опустил свечу. Нельзя привлекать к нему внимание.

– Идемте за Пашкой. Отрыжка нас догонит. – Его уже не волновали мокрая одежда и хлюпающие штиблеты. Он убедился в том, что Пашка не врал. Схрон есть, путь к нему обозначен, он видел его своими глазами. И снова в молчании они вытянулись в цепочку…

– Стойте! – раздался крик сзади. Сабан обернулся, поднял свечу. Их нагонял Гришка-Отрыжка. В каждой руке он тащил по мешку. – Не могу больше, устал. – Отрыжка едва двигал ногами. Он прислонил мешки к стене.

– А где Лом? – спросил Сабан.

– Он подвернул ногу. – Отрыжка сел на мешок. – У меня больше нет сил их тащить.

– Где Лом, я спрашиваю? – У Сабана тоже не было сил даже кричать.

– Там, возле ямы лежит.

– Что будем с ним делать? – Сабан обвел всех глазами.

Отрыжка пожал плечами. Девки молчали.

– Оставим… или?

– Оставим, – с трудом произнес Отрыжка и зашелся в кашле. – Не могу я его нести. Пусть сам выползает. Выползет, выживет.

– Ишь ты какой жалостливый, – скривился в усмешке Сабан. – Все на меня перекладываешь?

– У тебя же револьверы, ты и решай. – Отрыжка сплюнул.

– Ладно, ты уже решил. Пусть выкарабкивается сам. У нас нет времени на него.

Мешки Отрыжка поднимать не стал. Оставил их лежать у стены. Сабан ничего не сказал. Он уже знал, что придется еще раз спускаться в это подземелье, отыскивать схрон. Вот тогда он и захватит с собой мешки. Хотя в них мало чего ценного.

И снова первым со свечой в руке пошел Сабан, за ним потянулись девки, а замыкал теперь шествие Гришка-Отрыжка. Вскоре пламя свечи стало колебаться, потянуло свежим воздухом. Ход становился шире, и журчание воды делалось громче. Пашка поджидал их у края чугунной решетки. Это была запруда. Черная вода с шумом переливалась через край железного заграждения. Стены подземелья заметно расширились, потолок стал выше, и сюда доходили струи чистого воздуха. Сабан перевел дыхание и вытер лоб.

– Кажись, добрались.

– Да, теперь надо перелезть через эту решетку, – сказал Пашка, – но дальше проход станет уже. Придется выползать. Я уже все обследовал. Мы выходим прямо на Москву-реку. Никаких легавых там нет.

Сабан поднял свечу. Лица у всех были перепачканы, одежда мокрая. Девчонки дрожали от холода, зубы у них так и стучали. Чем ближе становился выход, тем свежее делался воздух. И близость большой воды тоже ощущалась. Жаль, оставили мешки, там был коньяк. Хотя бы бутылку прихватили. Сабан посмотрел на свой золотой брегет, усыпанный бриллиантами. Секундная стрелка на нем не двигалась. Он поднес брегет к уху. Знакомое тиканье не раздавалось. Часы стали, это плохой признак, мелькнула мысль.

– Сейчас, кажется, девять утра. Или больше? Всю ночь шли под землей. Не знаю. Мы шли не меньше восьми часов. А ты, Пашка, говорил, что за два доберемся. – Он сплюнул, посмотрел на Пашку. Тот довольно улыбался. Ничего не понял.

– Свобода рядом, сейчас перелезем через решетку.

Сабан устало махнул рукой.

– Давай вперед.

Филенок, конечно, и представить не мог, что попадет в такую передрягу. Ведь всю операцию в «Славянском базаре» он продумал до мелочей, все вроде учел, по примеру Будилина расписал свои действия на бумаге. Нарисовал чертеж ресторана, вход, простенок с двумя дверьми, даже крюк между ними учел. Потом гардеробная, вестибюль и ступеньки в зал… Вошли, поговорили со швейцаром. Напугали его до смерти. Тот пообещал им устроить встречу с Сабаном. Они поднялись наверх. И разговор с главарем вроде получился. Сабан поверил, что они денежные люди, клюнул на приманку. Особенно Иринка его заинтересовала. Еще немного усилий – и Сабан оказался бы в их руках. Захватить бы его в заложники, а там можно было вести переговоры с бандитами, там открывалось столько возможностей. Он бы вернулся в управление героем, и Иринка стала бы к нему гораздо снисходительней.

Эх-эх, не получилось. Появившиеся блатняки, который он совсем не ожидал в это время, все испортили, легко купили его на стульях. Вот чертяки окаянные! Хитророжие гады! Ну кто бы мог такое предугадать? Не сумел он предвидеть, что Сабан вместо себя пошлет этих парней. И вся подготовительная проделанная работа пошла насмарку. Все накрылось медным тазом. Что теперь делать? Сдаваться на милость победителя? Ну, нет. С самого начала после того, как его скрутили, а за ним и Иринку, он решил бежать. Когда их везли в «лесснере», затиснули в почтовое отделение, об этом не могло быть и речи. И в ломбарде не было никакой возможности, их держали в разных помещениях. Потом началась стрельба, и через два часа их вывели во двор и заставили лезть в канализационный люк. И только в этом каменном подземелье, в котором они в полной темноте двигались гуськом за Пашкой-Адъютантом, он стал лихорадочно соображать, перебирать разные варианты, что предпринять, как спасти себя и Иринку, как им обоим незаметно оторваться от бандитов, повернуть назад и через канализационный люк выбраться на поверхность. Но как, как это сделать?!

Иринку сторожит Маруся, доверенное лицо Сабана. Двигается рядом с ней. Оставлять Иринку одну? Жаль, жаль, но что поделаешь. Раз бессилен ей помочь, лучше найти помощь на стороне и не мучить себя. За себя он особенно не переживал. Его участь бандиты решили, хотят обменять на Капитана. Значит, в живых оставят непременно. Правда, для него такое спасение было равносильно не только изгнанию с работы, но и служебному расследованию. В МУУРе его не оставят. Назовут предателем. Он нарушил присягу. Да он и сам не согласится пережить такой позор. Товарищи по управлению перестанут здороваться. А если он не предатель, если просто схитрил, вынужденно сдался на милость бандюганов, выполнил их условия… Чтобы убежать и привести милиционеров к этому лазу.

Тяжелые мысли мучили Филенка. Он не замечал всех этих подземных неудобств. Кому нужна такая позорная запятнанная жизнь? А вот если он захватит с собой какого-нибудь из этих блатняков, сумеет довести его до милиции, то тогда его честь будет спасена, а совесть чиста. Он приглядывался к этому Сквозняку. Длинный, худой, врезать бы ему кулаком под дых, он сломается. А не лучше ли жестко ладонью по горлу? Но тогда он вообще не поднимется. Да… А может быть, попробовать начать сопротивляться, пленный не хочет идти? Или не может? Чем Сквозняку пригрозить? Нужен револьвер или хотя бы фомка. Подойти к нему поближе, сунуть в ухо ствол и нашептать, что, дескать, ты в моих руках, если не хочешь пулю, не поднимай кипеж, идем со мной. Тогда останешься в живых. Но смогут ли они вдвоем первыми добраться до верхнего люка, это, конечно, еще вопрос. За ними могут организовать погоню. Кто организует, Сабан? Он еле на ногах держится. У Пашки одно дело – найти выход. Он тоже не пойдет. Да и Гришка-Отрыжка обессилил, пыхтит, как паровоз. Лом с двумя мешками куда-то пропал. Но что же тогда предпринять?

Нет, что ни говори, для одних темнота – это страх и смерть, для других – спасение, надежда на жизнь. Филенок не сразу понял, кто стоял с ним рядом. Он только уловил легкое дыхание и едва слышный шепот. Прислушался, говорила вроде Маруся, но слов он не разобрал. Однако понял, она шептала, это касалось его одного. И тут он почувствовал, как тонкие пальцы, чуть погладив его по плечу, стали развязывать узлы на руках. Иринка или же Маруся? Кто-то из них. Но кто? Он так и не догадался. На лбу выступила холодная испарина. Лишь бы не сорвалось. По упрямому сопению, по каким-то едва заметным грубоватым движениям догадался, что руки ему развязывает Маруся. Умелица. И тут до него дошло. Боже, если она на это решилась, значит, она на стороне Иринки. Не бросит ее в беде. Он освободил руки, хотел пожать ее теплую ладошку и тут внезапно почувствовал в руках мокрый холодный металл. Маруся сунула ему какую-то железяку. Это была кривая скоба. Такой можно враз огреть человека по голове и оглушить. Какое-никакое, а оружие. У него чуть не вырвался из горла крик радости. Он стиснул ладонь Маруси так, что она едва не взвизгнула. Дал ей понять, что безмерно благодарен. Тяжелая скоба в его развязанных руках становилась опасным оружием. Его так и подмывало выключить всех поодиночке, оставить одного Сабана, чтобы вывести его связанным на поверхность. Спокойно, убеждал он себя, только не натворить еще ошибок. Надо немного потерпеть, выждать подходящий момент.

Собственно, ждать пришлось недолго. Сквозняк не особенно ему докучал. Забывал дергать веревку. Шел себе впереди, негромко чертыхался, проклинал Сабана и всех его дружков, вместе взятых, которые втянули его в эту дурацкую затею. На одном повороте Сквозняк едва не попал в какую-то яму, сильно потянув за собой Филенка. Тот резко дернул веревку на себя и тем самым не дал ему упасть. После этого случая Сквозняк вообще не обращал внимания на плетущегося сзади легавого. Вдруг все остановились. Пашка исчез, исчез и лучик света. Сабан начал ругаться, кричать. Чего орал, непонятно. Нервы явно сдавали. Громыхнул выстрел. А потом у него началась перепалка со Сквозняком. Филенок сразу понял, это и есть его шанс. Он моментально привязал веревку к торчащему из стены крюку и тихо-тихо стал отходить в обратном направлении. Ему бы добраться до лаза, а там можно спрятаться.

Через пару минут он побежал, шлепал по воде, отталкивался от мокрых стен, уже не обращая внимания на создаваемый шум. Он был уверен, что в погоню за ним Сабан пошлет только виновника, только Сквозняка. А другие и не пойдут. Но все это мелочи. Беда была в том, что впереди ничего не было видно. Сплошная темень, не разбежишься. Мрак спереди, мрак сзади. Полная темнота. Не заблудиться бы. Он прислушался. Ни звука, лишь вода журчит по желобу. А где же Сквозняк?

Сквозняк вовсе не собирался гнаться за легавым. Куда торопиться, зачем лезть на рожон? Уж не лучше ли выждать в подземелье, а когда все выйдут, самому потом втихаря выползти на волю. Сквозняк неторопливо шел вслед за сбежавшим легавым, обдумывая, где бы переждать. У него и мыслей не было, что тот может оказаться рядом, решится на захват. У него же никакого оружия нет, чего опасаться? Сквозняку, в сущности, были противны все: и Сабан с его непомерной жаждой наживы, и нищие легавые, вчерашние безземельные крестьяне, которые считают, что все должны жить по голодному пролетарскому закону. Вот в царское время, если вскрывали сейф, то уж находили в нем настоящие золотые червонцы, звонкие монеты, за которые можно было все купить, что пожелаешь. Сквозняк жил припеваючи. Ему давали хорошую наводку, все готовили для него аккуратно. Он наведывался по указанному пути ночью, раскладывал инструменты и начинал колдовать. Конечно, самый простой способ, это ломиком или фомкой вскрыть дверцу. Но дверцы стали делать толстыми и фомкой такие не возьмешь. Значит, нужен набор тонких отмычек. У каждого медвежатника были свои. Изготавливаются из прочной стали длинные стерженьки с острозубчатыми окончаниями. И таких разных острых спиц с жалом нужен не один десяток.

Сквозняк любил с ними работать. Вставишь иной острый с зубчиками и слушаешь, не зацепил ли зубчик за нужную скобу, рычажок или пружинку, не пора ли повернуть нужное колесико. Интересная работа, захватывающая. Только вот времени требует много и сноровки. Но и слух должен быть музыкальный.

Увы, те добрые времена, кажется, канули, утекли в эту подземную зловонную речушку. И уже никогда не вернутся. Миром стал править пролетарий, у которого отродясь никакого капитала не водилось. И никогда не будет. Он живет сегодняшним днем и о будущем накоплении не заботится.

Сквозняк остановился. Хотелось курить, хотя бы две затяжки. Он прислонился к стене, полез в карманы, ничего не обнаружил и тут уловил какой-то шорох. Крысы, мелькнуло в голове. Еще этого добра не хватало. Он хотел двинуться обратно, как неожиданно кто-то положил ему на левое плечо руку, что-то в воздухе свистнуло и на правое плечо ему обрушился удар.

– Ах ты, сука! – успел он выкрикнуть, хотел поймать в темноте руку легавого. Промахнулся. На его возглас никто не ответил. Плечо заболело. Сквозняк согнулся, перевел дух. Он повернулся и так скошенный на правый бок поплелся назад. И тут снова что-то свистнуло, он не успел увернуться, как удар последовал слева. Сквозняк охнул, присел на левый бок. Он не мог двигаться.

– Где ты, легавый? – простонал он. – Ты же сломал мне ключицу!

– Я здесь, гад, – неожиданно у самого уха услышал он шепот. – Пойдёшь со мной, Валя. Там, наверху, разберемся…

И мокрая скользкая веревка закрутилась на ослабевших запястьях Сквозняка.

У конца туннеля их никто не ждал. Каменный свод неожиданно сузился, и впереди появился едва заметный дневной свет.

– Ура, выход! – завопил Гришка. – Выбрались!

Но он поторопился радоваться. Впереди их ждало еще одно испытание. Проход расширился и углубился. Теперь им пришлось брести по колено в застойной воде. Они подошли к сплошной железной решетке, забитой снизу досками. Это была запруда. Возле нее скопилась куча мусора. Вся эта жижа крутилась, булькала. Вода переливалась через край верхней доски. С правой стороны решетка была немного изогнута, через нее можно было перелезть, но вот дальше… Дальше начиналась каменная труба в диаметре едва ли больше метра. Лезть по ней предстояло на четвереньках?!

– Тьфу ты, черт, – выругался Сабан. – Где же выход, Пашка, куда ты нас привел? Нам что, лезть в эту трубу?

– Не волнуйся, начальник. – Пашка сплюнул и прополоскал руки. – Здесь есть лаз. Придется протискиваться, а если не хочешь, то давай по трубе, как черепаха. Это десять метров и прямо в Москву-реку. – Он хрипло засмеялся. Но его никто не поддержал.

Они по очереди перелезли через решетку и запруду, и снова оказались по колено в воде. Только протащившись пару метров, заметили узкий лаз сбоку. Это был, видимо, незаконченный отвод. Узкая канализационная щель, обложенная кое-как угловатыми заплесневелыми камнями, в которой скапливалась отстойная жидкость. Но зато впереди был свет, оттуда тянуло свежим воздухом. Сквозь этот узкий лаз протискивались также по очереди. Первым продрался жилистый Пашка-Адъютант, за ним, изодрав свою одежду, выполз злой Сабан. Хуже всех досталось толстому Гришке-Отрыжке, его пришлось подталкивать сзади. Девушки буквально выпихивали его в зад. Он огрызался, матерился, чуть не выл и, весь ободранный в кровь, вывалился, как тюфяк, на землю и некоторое время просто лежал у вонючей щели и открытым ртом ловил свежий воздух. Странно, они вылезли не в районе Хамовников, как обещал Пашка, а недалеко от какой-то безлюдной деревянной пристани, к которой извозчики изредка приводили на водопой своих лошадей, заполняли бочки водой водовозы. Где-то в стороне от берега по деревянному настилу громыхали подводы. Длинный дощатый забор скрывал одноэтажные домишки.

Все выползшие из подземного канализационного туннеля собрались на сухом песчаном островочке, покрытом зеленой травкой в окружении болотистых подванивавших луж. Справа, в стороне от берега, располагались редкие деревья и кустарник. А слева раскинулась серебристая гладь Москвы-реки. На ней ни лодки, ни пароходика. И ни одной души в округе. Лучшего схрона не придумаешь.

Они так и лежали на песчаном берегу, как вылезали: Пашка, рядом Сабан, чуть дальше Гришка-Отрыжка, в бессилье раскинув руки, и в замыкающие – Маруся с девкой. Они буквально свалились от усталости на теплую землю, чуть подернутую зеленой травкой, дышали свежим воздухом, отдыхали. Все настолько устали, что не было сил даже переговариваться. Никто не вспоминал пропавшего Лома, сам виноват, что свалился в яму. Не говорили об исчезнувших легавом и Сквозняке. Не до них было. Ушли и ушли. Не велика потеря. Пусть сами между собой разбираются. Отрыжка уже не смотрел в сторону Маруськи и думать забыл о легавой девке. Он мечтал о доме, о теплой воде, о том, как помоется в корыте и уляжется на широкий диван. Сабан размышлял о том, что отдохнет день-два и рано утром вместе с Пашкой вернется сюда с сумками, полезет за сундуком.

Для Иринки завершение подземного путешествия означало одно: впереди ее ждут не менее тяжкие испытания. Выдержит ли она? Что с ней сделают? Филенка нет, сбежал, доберется ли до своих? Придут ли ей на помощь? Оставалась надежда на Марусю, в которой, как ей показалось, она приобрела заступницу. Правда, одно дело, что она вела себя по-доброму под землей, когда опасность угрожала всем, а вот как поведет себя теперь, среди бандюганов?

Отрыжка тяжело поплелся к воде, разделся до пояса, стал обмывать жирное туловище, фыркал, как поросенок, рассматривал ссадины и порезы. Нахлобучил на голову кепку, набросил на мокрое тело пиджак и стал шептаться с Сабаном. Потом махнул рукой и, ни на кого не глядя, двинул в сторону Луженецкой набережной. Сабан поманил к себе Марусю. И с ней поговорил. Иринка ничего не слышала. Она отрешенно сидела на камешке, смотрела на блестевшие в лучах солнца волны. На глазах у нее выступили слезы. Чирикавшие воробьи пили воду, купались в теплых лужах. Счастливые, их ничто не тревожило…

– Ну идем, обмоемся, что ли, – прервала ее тоскливые мысли Маруся. Иринка подняла голову. И тут только заметила, что, кроме них, никого рядом нет. Ни Сабана, ни Пашки, ни жирного Гришки-Отрыжки. Все исчезли. Что это значит?

– А где все остальные? – мокрыми от слез губами прошептала она. – Они вернутся?

– Нет, не волнуйся. Поручили тебя мне. Если сбежишь, меня убьют.

– Давай сбежим вместе?

– Ты лучше иди, помойся и помолчи. Я устала.

Они плескались, отмывали грязь с лица, рук и ног.

Им все еще не верилось, что выбрались на поверхность, на свет, что живы и здоровы. Иринка никак не могла понять, неужели свобода так близка? Что стоило ей теперь убежать от этой Маруськи? Одно удерживало: Марии за ее побег грозит смерть. Она вообще какая-то странная. Внешне настоящая бандитка, наводчица, а вот по поведению? Ни разу не ударила Иринку, ни разу не заставила ее сделать что-то неприятное. Не издевалась над ней. Ни зависти в лице, ни злобы. Вот это все и смущало. Более того, Мария даже оберегала ее. С какой целью? Только ли для того, чтобы перепродать мадам Савостьяновой?

Они пошли по пустынному берегу Москвы-реки в сторону от Крымского моста, к Хамовническому валу.

– Слушай, а куда мы идем? – Иринка остановилась.

– Я к себе домой, в Хамовники, на Потылиху.

– А я? – недоуменно спросила Иринка.

– А ты катись куда хочешь. Топай тоже домой. – В голосе Маруси звучало равнодушие.

– То есть как?

– А вот так. – Маруся подбоченилась. – Или тебе с жиганами понравилось? На, держи. – Она вытащила из-за пазухи пачку сторублевок, отсчитала несколько сотенных билетов и протянула Иринке. – Они тебе пригодятся, купишь себе что-то новое, переоденешься или там чего. Эти тряпки придется выкинуть. С деньгами приведешь себя в приличный вид.

– Ты что? – захлопала ресницами и закрутила головой Иринка. – Зачем мне эти деньги? Они же ворованные!

– Они были ворованные, теперь наши. Когда дают, ты бери, а когда бьют, ты беги, – скривила ей рожицу Маруся. – Уговаривать тебя не буду. Надоела ты мне.

– Что?! – не поняла Иринка.

– А то, что слышала, – устало сказала Маруся и посмотрела на свои мокрые туфли.

– Не понимаю. Сама же сказала, что тебя убьют…

– Вот тоже пожалела. – Маруся глубоко вздохнула. – Это уже не твоя забота, цыпа.

– А если тебя спросят, где я?

– Скажу, что ты у меня на чердаке пьяная лежишь. – Она хихикнула.

Иринка готова была расплакаться.

– Послушай, – смягчила тон Маруся. – Если тебе некуда идти, то, пожалуйста, я не возражаю, – она пожала плечами, – идем со мной. Поживешь у меня на чердаке. – Она взяла деньги обратно. – Но я не уверена, что за тобой не придут. Так что выбирай сама.

Иринка была совершенно смущена. Она не знала, что говорить, как реагировать.

Вдоль забора ехала бричка, запряженная парой рыжих лошадей, сзади клубилась пыль. Откуда тут бричка взялась? Повозка была крытой и походила на военную. Вместо возницы в ней сидел человек в форме. На голове кожаная фуражка, одет в кожаную куртку. Милиционер? Вот это очень кстати. Иринка охнула, тотчас сорвалась с места, понеслась к бричке, выбежала на проезжую часть, замахала руками. Слезы сильнее потекли у нее по щекам.

– Стойте, стойте, – закричала она. – Маруся, беги сюда, – она обернулась назад. – Маруся. У тебя деньги есть, давай поедем вместе в город, я на Большой Гнездниковский и ты со мной, давай?

Маруся только покачала головой.

Лошади вздыбились, бричка остановилась. На облучке сидел милиционер. Он привстал, спросил, что случилось. Иринка, размазывая катившиеся по щекам слезы, сказала ему, что она служащая Московского уголовного розыска, Ирина Сомова, работает у Трепалова, ее захватили в заложницы бандиты Сабана, увели в подземелье, они едва выбрались оттуда и вот теперь они вместе с Марусей…

Милиционер Сычев форменной фуражкой вытер вспотевшее лицо. Он слушал и не верил своим ушам. Вот это находка!

– Откуда вышли-то? – не понял он.

– Там у берега есть труба для спуска воды.

– И вы по ней позли? – удивился Сычев.

– Не, нет, она слишком узкая, нашли там расщелину.

– А ну-ка, давай залезай в бричку, – наконец скомандовал он и спрыгнул на землю. – Я знаю это место, здесь извозчики моют свои пролетки и лошадей. Бери Марусю. Все поместимся. – Он снова надел фуражку. – Как удалось вам выбраться из подземелья? Я ведь объездил все люки, приподнимал их, кричал… – Он покачал головой. – Никто не откликался. Думал, все, пропали навсегда. Чего ждешь? Давай запрыгивай. У меня времени нет, мне надо вернуться и доложить о результатах поездки.

– Маруся! – снова закричала Иринка. – Иди сюда, не бойся, это наши, милиционеры.

Сычев повернулся в сторону Маруси, замахал ей рукой, хотел крикнуть, чтобы она тоже отправилась бы с ними в бричке. Но она упрямо вертела головой и побежала в прямо противоположную сторону.

– Не будем ее ждать, пора ехать. Запрыгивай, я тебе помогу. Там у меня двое на соломе лежат, оба раненые. Один наш, второй жиган. Не бойся, я жигана связал на всякий случай, – усмехнулся Сычев. – Черт его знает, что у него на уме. Но наш-то, понятно, выбился из сил. Он буквально тащил этого жигана на себе. – Сычев покрутил головой по сторонам. – Залезай, залезай, пора трогать.

Иринка сама переползла через высокий борт. Сычев сел впереди, дернул поводья, и лошади дернули. Иринка не устояла на ногах, повалилась на солому и схватилась за борт брички. Сесть она побоялась, увидела на соломе лежавшие тела двух грязных оборванных мужчин.

– Это они? – Она повернулась к возничему.

– Да. Филонова не узнаешь? Они грязные, как черти, от них воняет канализацией. На вот тебе подстилку, – Сычев кинул ей рулон вытертой овечьей шкуры. – Садись на нее. Так тебе будет удобнее.

– А как вы их нашли? – недоуменно спросила она.

– Я объезжал канализационные люки, везде расставлял милиционеров. Их было-то всего три. Вот возле одного двигались эти двое. Вернее, Филонов тащил на себе связанного жигана, тот едва перебирал ногами, сопротивлялся, не хотел идти. Ну, Филонов врезал ему раз, тот совсем свалился. Пришлось ему тащить его на себе. Ну и сам он обмяк, упал на дороге. Разбил голову, я его перевязал. Но жигана он не упускал, вцепился в него мертвой хваткой. Мы даже рассмеялись, когда увидели и эту шевелящуюся парочку. Потом обоих закинули в бричку и связали жигана. Теперь лежат оба в беспамятстве. Так что садись и будь спокойна, никто тебя не тронет. Я как раз еду в Шереметевскую больницу и всех вас там сдам доктору Крамеру. А оттуда поеду на Большой Гнездниковский, хочешь, давай со мной, сдам тебя Трепалову. Он будет рад.

– Боже, как же он, бедный, выдохся. – Иринка протиснулась к Филонову. Его голова была наспех забинтована, лица почти не было видно, только спереди торчал знакомый ей перекрашенный темный чуб. Иринка придвинулась к Артему, стала гладить его плечи. И слезы сильнее потекли у нее по щекам.

Сычев дернул поводья.

– Ну, лохматые, давайте быстрей, застоялись.

Бричка с пыльной улицы выехала на булыжную мостовую и загрохотала железными ободами. Сыячев обернулся к Иринке.

– Упрямый парень этот Артем. Молодец, сам вырвался из бандитского окружения, да еще притащил на себе бандита. Герой. Ты, Ирина, не волнуйся, с ним ничего страшного не произошло. Доктор Крамер живо поставит его на ноги. Скоро он будет в нашем строю.

Бородатый дворник Егоров, по прозвищу Горка, в белом переднике с метлой и совком в руке, чуть ссутулившись, неторопливо прохаживался по пустынному Хитровскому переулку. Ночь, все блатняки и гуляки угомонились. Дворник крутился в основном возле двухэтажного желтого дома с мезонином и белыми колоннами, типичной городской усадьбы девятнадцатого века. Слева и справа приютились двухэтажные жилые здания разного фасона, но они были попроще, без мезонина и колонн, в них селился пришлый и деревенский, и местный рабочий, и вороватый люд.

Из-за темных зашторенных окон дома с мезонином не пробивался даже лучик света. Он пустовал? Кто знает. Таких заброшенных строений в центре Москвы в то время хватало. Кто были их хозяева, едва ли кто знал. Неразбериха первых годов новой власти привела к тому, что многие пустующие строения захватывала голытьба. Попробуй ее высели? Камнями закидают да бутылками. Где им ночевать-то?

Хитров рынок с покон веков был пристанищем для людей обездоленных, приезжих, беглых с Сибири, ищущих работы или воровского занятия. И район между Яузским бульваром и Солянкой приобрел дурную славу злачного места, воровского притона, куда нормальному человеку и близко подходить не стоит. Сами милиционеры поодиночке никогда не заявлялись туда, только в составе группы или целого вооруженного отряда, тогда не так страшно.

Едва ли генерал-майор Николай Захарович Хитрово, по натуре благотворитель, предполагал, что центральный район Москвы, в котором он приобрел участок для застройки торговых рядов в 1824 году, к концу XIX века станет центром преступности Москвы, и дурная слава о нем прокатится по всей России. На Хитровку прямо с вокзалов направлялись обездоленные приезжие. Они находили здесь дешевые трактиры, ночлежки и темных людей, готовых принять их к себе в шайку. Неслучайно всех обитателей Хитровского рынка называли хитрованцами, людей хитрыми, вороватыми и потому недостойными никакого почтения. Короче говоря, это было дно Москвы.

После пролетарско-крестьянской революции многие дома в Москве превратили в обычные коммунальные жилища. Только вот этот, что с колоннами и мезонином, не был ни коммунальным общежитием, ни музейным экспонатом, его не занимали разные городские службы, он оказался резервным. Правительство большевиков хоть и объявило после 1917 года об отмене частной собственности на средства производства и на жилую собственность, принялось экспроприировать жилой фонд, но далеко не все успело захватить и сделать государственным. В некоторых проживали их бывшие владельцы. Куда им деваться? В этом доме не было никого.

Но дворник Егоров, стоявший на карауле, хорошо знал, что верхние этажи дома с мезонином «экспроприировали» местные хитровские главари. Они сдавали комнаты верхнего этажа только богатым приезжим, которых можно было ограбить, а нижние служили для разных увеселений. Ну, конечно, не для танцевальных. Только какой богатый дуралей снимет в этом бандитской районе себе квартиру? Поэтому дом с мезонином пустовал.

Блатянки нашли выход. Они стали использовать не дом, а его пристройку во дворе. Чтобы попасть в нее, надо было пройти в боковые ворота, пересечь двор. В одноэтажной пристройке имелась двустворчатая дверь. Откроешь… И можешь свалиться в подвал. Знать надо было секрет. Сразу у двери начинались каменные ступеньки, которые вели вниз. Их было ровно двенадцать, потому и называли пристройку «дюжина ступенек». Каждый главарь банды знал, что это такое и где находится. Объяснять не надо было. В этой пристройке и скрывалась знаменитая блатхата. Итак, откроешь дверь, спустишься по ступенькам вниз, а там человек. Он спросит: к кому? Надо было знать пароль, чтобы тебя впустили. Потому как слева и справа находились закрытые апартаменты для гостей с деньгами. Не те, конечно, комфортные, что имеются в центральных гостиницах типа «Метрополя» или «Славянского базара», нет, гораздо проще, но зато со своими удобствами, – тайными выходами, о существовании которых знали лишь очень немногие люди. Там, в небольших гостевых питейных комнатах, подавались питье и еда, водка, например, в самоваре, разная закуска. Были еще отдельные амур-кабинетики для удовлетворения плотских утех, имелся меблированный зальчик для игры в карты и приема важных гостей. И, главное, в пристройке имелся еще один запасный выход в другой двор. Через другую подворотню можно было выскользнуть в Певческий переулок или в Подколокольный. Но это не все секреты апартаментов. Были там другие разные проходы и хранилища, куда никто посторонний не допускался. Имелась и тайная каморка, чтобы подсматривать, подслушивать и наблюдать за всем тем, что происходило в меблированном зальчике. О ней ни дворник, ни обычные посетители вообще не догадывались. И владела всем этим сокровищем баба. Вернее, барахольщица, по-воровски баруха, но себя величать она велела на французский манер, мадам Савостьянова Серафима Никитична. Невысокая, толстая, губастая мамаша с золотыми зубами и золотыми сережками в ушах. Жадная, другой такой не сыщешь. Ее муж, уголовник Краснощеков, за разбойные дела давно сидел в Бутырках. И оттуда, из-за толстых стен, наказывал жиганам беречь его сокровище и заодно бабу. Она бесценна: не тем, что толста, а тем, что слишком много накопила. И куда что сунула, знает только она. Вся роскошь жизни была спрятана в сундуках, в железных ящиках, в темных шкафах, раскиданных ею по разным адресам Москвы.

К вечеру Хитровский переулок немного успокаивался. На соседней Солянке шумели открытые трактиры, бражничали мужики, визжали ночные девки, а в Хитровском переулке воцарялись спокойствие и тишина. Главари так сумели поставить. В сумеречный час мало было желающих сунуться туда, куда и в светлый-то день милиционера на ошейнике не затащишь: Хитровский переулок, это же гроза всего рынка! Вот с утра да, тогда на него стекались уголовнички разных мастей, несли на продажу украденные часы, посуду, столовое серебро, золотые кольца, и даже снятую у прохожих новенькую обувь. И начинался торг. Дом с мезонином оставался в стороне от «торговых путей», но служил меткой и ориентиром для поиска блатхаты. Если возле по вечерам прогуливался дворник, значит, в блатхате намечался прием. Дворника приглашали на службу. Он пропускал в пристройку приглашенных людей. Спрашивал у них пароль. Вход в апартаменты или в блатхату мадам Савостьяновой для простых карманников, домушников и проституток был закрыт. Для тех имелись другие «ночлежные заведения», забегаловки, где на стол подавали пиво, воблу, самогон и простой харч. А в апартаментах у мадам Савостьяновой еда была изысканная, и красная и белая рыбка имелась, икорка в бочонках шла, пироги с осетриной пекли тут же и водочки можно было выпить чистой. Кто были ее именитые гости? Ну, конечно, главари московского воровского мира. «Птенцы гнезда» Керенского, как иногда называли их знающие москвичи.

Дворнику предстояло стоять долго. Пьянство только началось и сколько оно продлиться никто не знал, может быть, всю ночь. Тогда под утро его должен был сменить другой жиган, одетый, как и он, в дворницкую амуницию. После смены «дворнику» разрешалось спуститься по двенадцати каменным ступенькам. Только зайдет он не в апартаменты, туда вход ему запрещен, а в кухонную подсобку, куда с барского стола сбрасывали жирные остатки. Горка уже предвкушал, как выпьет смирновской водки, как закусит остатками жирного балычка, попробует немного икорки, короче, как в царские времена, почувствует себя человеком. И запьет все это клюквенным сладким морсом. В этот поздний час блатняки отмечали на блатхате гибель Божка, Пыри и Грача. О Зюзюке вспоминали в самых нелестных выражениях, он попал к легавым, значит, расколется.

Дворник Егоров давно имел соприкосновение с воровским миром. Хотелось ему подзаработать. Это он подсказал Божку, что на Скобелевской площади появился легавый. Это он не стал засыпать кровь, давая понять Божку, что легавый после удара остался живым. Его усердие жиганы ценили. Использовали в качестве наводчика. Поставили на присмотр в Большой Гнездниковский переулок, что недалеко от Скобелевской площади. Пусть выследит всех главных милиционеров. Запишет адреса. И он подметал и следил. Потом указывал, какие милиционеры были на службе, давал их адресок. И тогда домушники спокойно взламывали дверь, уносили добро. Дворнику, естественно, перепадало кое-что. И то хорошо. В неустроенной Москве чем даром разживешься – все хлеб.

На этот раз дворнику оказали большое доверие, пригласили недельку покараулить у блатхаты. Обещали пару десяточек дать за работу. Такие на дороге не валяются. И еще была у него большая новость, которую он берег для Сабана лично: ему удалось наконец увидеть нового главного начальника МУУРа. Может описать его лицо, оно хорошо ему запомнилось, круглое, лоб высокий, брови вразлет, взгляд прямой, волосы русые. Плечи широкие. Дворник готов был даже нарисовать его портрет. За такое Сабан мог расщедриться и сотней одарить. Информация-то бесценная.

На улице по-прежнему никого не было. Но вот впереди показались двое подвыпивших граждан. Они не горланили, как это обычно бывает, не размахивали руками, а, обнявшись, нестройно шагали в сторону дома с мезонином. Еще гости? И так их уже собралось там внизу двенадцать человек. А кто эти двое? Где-то успели прилично хлебнуть, веселые, лобзаются на ходу, улыбнулся дворник. Один сдвинул кепку на затылок, он был коротко стрижен, чистый карманник. А у второго лицо скуластое, глазки как щелки, ну, вылитый калмык. Сейчас, если назовут правильно пароль, он покажет им проход. Может, эти догадаются, угостят табачком?

– Вы к кому, ребята? – учтиво и негромко произнес дворник.

– Сейчас, Горка, сейчас, – шепеляво ответил коротко стриженный парень в кепке набекрень и полез зачем-то в карман. – Мы в апартаменты.

– А пароль?

– Слышь, господин хороший, у тебя табачок есть?

– Есть, – ответил дворник.

– А у нас огонек найдется, – сказал парень в кепке.

– Покурим? – спросил парень, похожий на калмыка, и икнул в кулак. – Дать табачку-то?

Дворник довольно улыбнулся.

– Давай. Все в порядке, ребята, – произнес он. – Табачок есть, огонек тоже. Идите во двор, затем направо к пристройке и спускайтесь в подвал. Двенадцать ступенек вниз, там внизу вас встретит еще один дворник, Стас Крученый.

– Стас Крученый? – неожиданно переспросил парень, похожий на калмыка, на лице у него мелькнуло неподдельное удивление. – Он там?

– А ты его знаешь? – насторожился дворник.

– Ну конечно. Он же шофер, кажется?

– Да, правильно, – кивнул дворник, у которого в голове зашевелились кое-какие подозрения. – Он бывший шофер. Работал у легавых, да сбежал от них. Вы сами-то кто будете?

– Да мы-то свои, а вот ты кто? – спросил парень в кепке, который заметил настороженность дворника.

– Я? – Дворник широко открыл рот от возмущения.

– Ну да, ты? Че пасть разинул? – парень в кепке сощурил глаза. – Хочешь, закрою?

– Да вы что, ребята, – дворник сделал шаг назад, потянулся за свистком, – или обознались? Я вот сейчас своих кликну. Они вам скажут…

Свисток достать он не успел. И фразу закончить ему не дали. Короткостриженый вмиг пятерней, как клешней, зажал ему челюсти. И тут же ему завели руки за спину, затолкали в рот тряпку и поволокли в соседнюю подворотню. Там, чуть отдышавшись, затянули руки веревками, двинули в спину: «Ну, топай, гад, вперед и не сопротивляйся. Если попытаешься брыкаться, то нож в спину». Через проходной двор его вывели в Певческий переулок, где у обочины стоял санитарный мотор с красным крестом на борту. Дворник сразу узнал его. Это был тот самый «Руссо-Балт». Теперь-то он сообразил, кто были эти парни. Дверь лимузина открыли и связанного дворника, как куль с мукой, впихнули внутрь. Вытащили кляп из рта.

– Ну, Егоров, рассказывай, что ты делал возле подворотни? – Севший рядом парень снял кепку и провел рукой по коротко стриженной голове.

Дворник молчал.

– Быстро называй, кто сейчас в подвале у мадам Савостьяновой? Выкладывай поименно, кого запомнил. У нас мало времени. Главари там?

Дворник не произносил ни слова. Тогда парень покачал головой и неожиданно снизу вверх резко ударил того в подбородок. Лязгнули зубы, голова дворника стукнулась о железный борт, в глазах у него все потемнело. От удара перехватило дыхание. Он закашлялся, сплюнул кровавый сгусток.

– Еще хочешь?

– Нет, – замотал он опущенной головой.

– Тогда отвечай, когда тебя спрашивают. Что делал у подворотни?

– Я караулил. Следил, чтобы легавые не появились, – едва выдавил он из себя.

– Когда тебя сменят? – коротко стриженный не сводил глаз с дворника.

– Часа через три.

– Кто?

– Стас Крученый. Или другой жиган. Его клички я не знаю. Он назовет пароль и все.

– Пароль какой?

– Табачок найдется? Ответ, дашь табачок, получишь огонек. Вот и все.

– Так, понятно. Главари в подвале?

– Нет, еще нет.

– Я ведь могу повторить. Еще больней будет.

– Я говорю правду, – тяжело дыша, произнес дворник. – Я не заметил.

– Сколько там собралось жиганов?

– Двенадцать человек.

– Называй по именам. – Короткостриженый взял дворника за бороду. – Соврешь, сделаю больно. Начнешь говорить правду, отпущу. Говори! – Он вытащил тетрадочку, приготовился записывать.

– Там Отрыжка, мадам Савостьянова.

– Это мы знаем. А Сабан, Адвокат, Пашка-Адъютант?

– Их пока нет.

– Но они придут?

– Я не знаю. Там Лев Горыныч, Паленый, Ванька-Чума… Остальных не знаю.

– Опять врешь!

– Божусь!

– А Маруся-наводчица там?

Дворник вытаращил глаза, кряхтел, пытался вспомнить.

– Кажись, там. Она могла прийти раньше меня. Какие-то девки подают на стол.

– А что ты делал в Большом Гнездниковском?

– Где? Что? – Дворник изобразил непонимание.

– Напомнить? Зачем следил за начальником МУУРа?

– Это для Сабана, меня просили…

– Зачем?

– Описать его внешность.

– Описал?

– Еще нет.

– Правду говоришь? – Коротко стриженный склонился к самому лицу дворника и поднес к его ноздрям острие финки.

– Клянусь, клянусь, – торопливо и заискивающе забормотал дворник.

– Сабан тебя лично знает?

– Нет-нет. Только мадам Савостьянова и Гришка-Отрыжка.

– Ладно, утри свою рожу, – ему сунули полотенце, – снимай передник и картуз. Да побыстрей. Вместо тебя подежурит наш человек, проверит твои показания, а ты поедешь на Большой Гнездниковский, там тебя допросят. Поговоришь с начальником, которого ты хотел описать. Он тебя ждет.

Спустя несколько минут у дома с мезонином и колоннами как ни в чем не бывало прохаживался другой дворник в белом переднике и в картузе. Он держал метлу и совок, изредка снимал картуз, поглаживал свою коротко стриженную голову, оглядывал затемненные окна дома с мезонином и периодически посматривал в сторону Подколокольного переулка, где к дежурству приступил другой сотрудник, которому он должен был подать сигнал, если в блатхату наведаются Сабан, Гришка-Адвокат и Пашка-Адъютант. Туда же, в Подколокольный, должна вернуться, как договорились, скорая медицинская карета.

Да, непростую задачу возложил на Кирилла Лукина начальник Трепалов. Он оказался сразу в тройной роли – легавого, жигана и московского дворника. Вроде все просто, пройди по Хитровому переулку, посматривай за порядком, никого без пароля в пристройку не пускай. Если что, свисти – и на помощь прибегут люди. Но все оказалось не так просто, и вот теперь Лукину пришлось самому стать дворником и предстояло встретить Сабана, Адвоката, спросить у них пароль. Как они на него отреагируют? Обратят ли внимание или даже взглядом не удостоят? Слава богу, их личики ему знакомы, видел фотки в милицейском альбоме. Он не боялся этих главарей. Имел опыт общения в Питере. Даже жаждал схлестнуться с ними. Очень хотелось отомстить за своего друга, Димку Бурмина, которого их собратья убили и сбросили в Фонтанку. Правда, Сабан, чувствуя, что за ним устроили охоту, мог и не прийти. Но это уже воля судьбы.

Пару раз новый «дворник» заглянул в подворотню, но спускаться по двенадцати ступенькам вниз не стал, опасно. Он проверил подходы и отходы и снова вернулся на свое место. Время приближалось к половине первого. Никто не шел. Неужели эта операция закончится впустую.

Санитарный «Руссо-Балт», в котором агенты Дегуня и Петров погрузили дворника Егорова, несся по темным вечерним улицам в направлении к Большому Гнездниковскому. Ехали молча. Дворнику на всякий случай в глотку снова затолкали полотенце. Вряд ли он стал бы кричать, звать на помощь, но страховка есть страховка. И приказ есть приказ. Мало ли что в пути могло случиться. Вдруг мотор заглохнет. Минут через тридцать, самое позднее, лимузин должен был заехать во двор МУУРа, где его уже ждали.

На втором этаже, в кабинете Трепалова, несмотря на позднее время, горел свет. Окна были плотно зашторены. Александр Максимович сидел за столом с карандашом в руке. Нужно было еще раз хорошенько проанализировать случившееся за эти дни. После очередного затяжного допроса Артиста из Питера, после дебатов с начальством, после собственных размышлений Трепалов окончательно пришел к выводу: нужно продолжать игру, изображать из себя питерского урку Алешку-Колдуна. Риск есть, но он наделся на свою находчивость. К тому же по его первому сигналу милиционеры, окружившие здание, бросились бы на помощь. Правда, как подать этот сигнал, если тебя просто упекут в подвал?

После допросов Артиста становилось ясно, что именно этот «артист» после Боцмана собирался возглавить питерскую банду. Но теперь без главаря банда, скорее всего, развалится. Московские блатняки были хорошо наслышаны об Артисте. Питерцы из угро сообщили: Колдун на допросе признался, что следом за Артистом он сам должен был прибыть в Москву для обсуждения с главарями плана ограбления железнодорожных касс. Но Колдун, в отличие от Артиста, встреч заранее не назначал.

Все это было на руку столичным милиционерам, создавало поле для маневра. Трепалов мог выступить в роли Алешки-Колдуна, а Сергей Будилин «оставался бы» Артистом. Им предстояло выйти на главарей, втереться в доверие и предложить детальный план ограбления нескольких подмосковных железнодорожных касс, которые плохо охраняются. Идея, по сути, беспроигрышная. Кто знал в Москве Трепалова в лицо? Только сотрудники МУУРа. Будилина тоже никто из урок не видел. Конечно, для подстраховки надо было послушать того дворника, который, как стало известно, подглядывал за сотрудниками МУУРа и, видимо, докладывал кому-то из двух, Сабану или Адвокату. Да, этот человек представлял реальную угрозу. А Сергея видел один Божок, которого больше нет в живых. Лом, который знал Артиста в лицо, сидит в Бутырках. Кто еще оставался из свидетелей? Больше никого.

Трепалов отложил один список и принялся за другой, куда внес всех известных ему людей Боцмана. С кого начинать? Самому без спроса наведаться к мадам Савостьяновой, через нее пустить слух, что вот, мол, прибыл богатенький питерский, затевает большое дело и ищет связи с главными. А дальше уж поступать по обстоятельствам. Или первым запустить Сергея Будилина в роли Артиста? Но тогда тому придется оправдываться за отсутствие. Где пропадал несколько дней, почему не выходил на связь? Это риск. Могут заподозрить в связях с легавыми.

Трепалов открыл дверь и крикнул:

– Будилина ко мне.

Сергей по-военному представился и сел на диван.

– Как себя чувствуешь? – Трепалов начал издалека.

– Нормально.

– Рана не болит?

– Да я забыл про нее.

– Хорошо. Предполагается твое участие в серьезной операции…

– По захвату Сабана, – скривился Сергей и зажал себе рот.

– Ах ты, буржуйская заноза, Будилин, забываешься, с кем разговариваешь? – Трепалов укоризненно покачал головой и стал возле него.

– Извините, товарищ начальник, – тотчас поднялся Сергей, – больше не буду. Но пролетарская заноза не лучше.

Оба рассмеялись.

– Ладно. – Трепалов кивнул на стул возле своего стола. – Садись. Вот тут у меня два списка. Надо бы обсудить с тобой некоторые детали.

И Трепалов рассказал о своих замыслах.

– А почему Артист не сказал Сабану сразу о прибытии Колдуна, когда разговаривал с ним по телефону?

– Потому, что сам толком не знал, когда прибудет Колдун. Потом не забывай, Артист здорово напугался, когда второй раз пришел к назначенному месту, и вторая встреча сорвалась, никого на углу Солянки и Подколокольного переулка не встретил. И вывеску «Трактир Гусева» не увидел. Они сняли ее раньше времени. Но у него есть теперь запасной вариант. – Трепалов хитро прищурился, ждал, видимо, вопроса. И Сергей его задал:

– Какой?

– Есть напротив Большого театра одна скамеечка. Там жиганы тоже иногда собираются. Щелкают семечки, кормят голубей, обсуждают свои вопросы. Об этом мне доложил один наш агент. И Коляша-Артист подтвердил, что собирался пойти туда и посидеть. Об этом знают и московские ребятки.

– А где Артист пропадал все это время?

– Все это время он проводил в делах и заботах. На свой страх и риск самостоятельно ездил по Подмосковью и осматривал железнодорожные кассы. Расскажи про кассы трех вокзалов на Каланчевской площади. На это у него и ушло несколько дней. Вот держи. – И Трепалов протянул Сергею лист бумаги. – Здесь центральные железнодорожные кассы Москвы, время работы, система охраны. Так что ты зря времени в Москве не терял, собрал для нас и для них полезную информацию. Уловил?

– Уловил. Спасибо Артисту.

– Не иронизируй. Я думаю, пора выводить нашего Артиста на сцену. – Трепалов потер ладони. – Надо ему посидеть на той скамеечке перед Большим театром. Так что иди примеряй.

– Что?

– Его обмундирование. – И Трепалов указал на лежавший на диване сверток.

Сергей подошел к дивану, развернул сверток. Он сунул руки в рукава светлого пальто, накинул на шею белый шарф и сверху с брезгливой гримасой напялил шляпу-котелок, повернулся к Трепалову.

– О, вылитый Артист, Боря с моря. Посмотрись в зеркало, оно там у меня за оконной портьерой.

Сергей увидел отражение и не узнал себя. Перед ним стоял респектабельный буржуй. Ну если не артист, то молодой банкир, у которого портмоне набито ассигнациями. Именно за таким типом он топал по Тверской, следил на Скобелевской площади. А дальше лучше не вспоминать.

– Осваивайся в этом одеянии. В нем и пойдешь на встречу. Завтра мы с тобой уточним все детали и начнем работать.

– Но зачем рисковать вам, Александр Максимович? – неуверенно начал Сергей. – Вы же начальник МУУРа. Зачем опускаться в воровскую среду?

– Ну хватит, дорогой! Я не опускаюсь в воровскую среду, а возглавляю операцию по захвату главаря банды. Это разные вещи. Вот так надо понимать мою роль.

– И Петренко дал согласие? – только и осмелился спросить Сергей.

– Конечно. Более того, он торопит меня. Я думаю, мы оба, ты и я, готовы к предстоящей работе. Пора серьезно за дело браться. Поэтому я и приказал отловить этого дворника Егорова. Он неслучайно шастал под нашими окнами, мог дать наводку, описать мой и твой портрет кому надо. Так что послушаем, что он еще скажет.

– А если кто еще из питерских уголовников приедет в Москву и настучит, что Алешка-Колдун арестован?

– Вот здесь ты попал в самую точку. – Трепалов по привычке поднял вверх указательный палец, встал и заходил по кабинету. – Опасность такая есть. Но ее можно избежать. Для этого во время операции мы установим жесточайший контроль на вокзалах в Питере и в Москве. Будем следить за передвижениями всех известных блатняков. – Трепалов посмотрел на портрет Дзержинского и сел за стол. – Надо будет устроить облавы, хватать всех подозрительных типов, усилить патрулирование, короче, в обоих городах устроить заслон преступному миру. Питерские одобрили мой план и готовы подключиться к операции. Так мы сможем не только внедриться в банду Сабана, но и почистить два столичных города, избавить их от бандитов. Как ты считаешь? – он посмотрел на Сергея.

– Думаю, что это правильное решение.

– Я смотрю, ты уже перенимаешь тональность товарища Петренко, – усмехнулся Трепалов. – Он как раз сегодня сказал мне точно такую фразу. Хвалю.

Сергей откашлялся, покраснел. Их разговор прервал стук в дверь. На пороге появился улыбающийся Семен Дегуня, рядом стоял Илья Петров. Они оба так и застыли с открытыми ртами. Глаз не отводили от одетого в светлое коверкотовое пальто Сергея.

– Товарищ начальник, – едва слышно произнес Дегуня, но Трепалов не дал ему закончить, махнул рукой, приглашая зайти в кабинет.

– Привезли? – коротко спросил он.

Дегуня только кивнул головой.

– Рассказал что-нибудь интересное?

– Могу доложить.

И Дегуня передал содержание разговора с дворником.

– Ну что ж, неплохо, нас это устраивает. – Трепалов удовлетворенно пощелкал пальцами. – Значит так, заводи его сюда, садись за стол и задавай вопросы, слушай его ответы, а Петров пусть записывает. Мы с Будилиным послушаем.

– Есть еще одна интересная новость, – начал Дегуня.

– Какая?

– Объявился Стас Крученый.

Трепалов резко дернулся, а Сергей вскочил со стула.

– Где? Как?

– Дворник сказал, что Стас Крученый караулит внизу, в блатхате мадам Савостьяновой. Так что появляться вам там, Александр Максимович, ни в коем случае нельзя.

– Вот это новость, – протянули оба Трепилов и Сергей и переглянулись. – Ладно, справимся с ним, – сказал Трепалов. – Надо будет сегодня же его захватить. Это я поручу людям Петренко. Надо их подключать к нашей операции. Пусть не словами, а делами доказывают свое участие в поимке бандитов и предателей. Ведите дворника сюда, мы с ним поговорим.

Допрос дворника продолжался недолго. Собственно, он уже все рассказал, и больше ему добавить было нечего.

– Теперь слушай сюда. – Трепалов изучающе посмотрел в опухшие глаза Егорова. – Сейчас тебя отвезут назад на Хитровку, к дому с мезонином. Ты спустишься в подвал и передашь письмо прямо в руки Стасу Крученому. Скажи, это лично для Сабана. Проходили люди, бросили на землю и убежали. Ты поднял. Читать не умеешь, потому как безграмотный, и отнес в блатхату людям знающим.

– Повтори!

Дворник все повторил.

– Ты проходивших людей никогда не видел и ничего они больше не сказали. Ты так и сделаешь. Понял?! Если смухлюешь, сбежишь, мы тебя отыщем в любом уголке Москвы. И тогда ты сядешь за решетку надолго. В тюрьме тебе не поздоровится. Так что искупай вину. После этого мои люди привезут тебя снова сюда. Мы поможем тебе стать честным человеком. Понял?

– Понял.

– Дам тебе потом еще одно задание для оправдания в суде. Напишешь о заведении мадам Савостьяновой все, что знаешь. Как расположены комнаты, где потайные ходы. А ты, Петров, поможешь ему.

Трепалов взял со стола свое послание, подозвал к себе Будилина и показал ему листок. Тот прочитал, улыбнулся и поднял вверх большой палец. Текст письма гласил:

«Спасибо вам, Николай Михайлович, за звонок в управление и за заботу о моей персоне. Могу вас заверить в одном: житья вам все равно не будет. Клянусь пролетарской совестью, за свои кровавые деяния вы поплатитесь сполна. Всю вашу банду мы разгромим. Ваши жиганы говорят, око за око, зуб за зуб, кровь за кровь, а у нас говорят другое – возмездие за преступления неотвратимо. Напомню еще раз, у нас уже сидят Капитан, Зюзюка, Сквозняк, Лом. Они дают показания против вас. Настала ваша очередь. Предлагаю явиться с повинной. И чем быстрее, тем лучше. Так вы сохраните себе жизнь. Трепалов».

– Нормально?

– Еще бы, – улыбнулся Сергей. – Очень вежливо. Но попали в самую точку. Испортим ему аппетит!

Трепалов тоже не скрывал своего удовлетворения. Он заклеил конверт и написал: «Сафонову Николаю Михайловичу от начальника МУУРа». Потом отозвал Дегуню и Петрова в сторону, стал их инструктировать:

– Значит, так, никакой самодеятельности. Помните об этом. Рискованных шагов не предпринимать. Стрельбу в городе не устраивать. Отправьте дворника с письмом и возвращайтесь обратно. О дворнике не беспокойтесь, он к нам вернется.

Мотор, оставляя за собой шлейф темного дыма, снова покатил к Яузской набережной. До Подколокольного переулка докатили за двадцать минут. В подворотне последовал быстрый процесс переодевания. Кирилл Лукин снял передник, картуз, отдал метлу, совок, и дворник Егоров стал на свое место и приступил к обычным обязанностям.

…Уже изрядно захмелевшие, жиганы по пятому кругу поминали убитых Божка и Пырю. Снова и снова поднимали стаканы за благополучный выход из подземелья Сабана и Гришки-Отрыжки. О ломбарде Мартынова речь никто не заводил. О чем говорить, чему радоваться? Сабан и его парни там прокололись, ничего не взяли и попали в переделку. Правда, находились и такие жиганы, которые подсмеивались над приключениями Сабана в подземелье, рождались злобные намеки и шутки. «Выползли из выгребной ямы, теперь от них одна вонь исходит». Авторитет Сабана после той вылазки явно стал меркнуть.

За длинным столом на почетном месте восседал Гришка-Отрыжка. Самого Сабана не было, все ждали, что скоро появится. Он обещал прийти на поминки. Отрыжка был за главного. Его распирало от гордости, что он хозяин вечера. В очередной раз подняв стаканчик с водкой, он посмотрел на разношерстную публику и предложил тост:

– Предлагаю выпить за память Божка.

– Сколько можно?! – раздались крики. – Давай другую песню!

– Столько можно, сколько нужно, – огрызнулся Отрыжка. – Помянем нашего друга и брата, – упрямо продолжал он, – павшего жертвой милицейского террора. Пусть теперь там, в предбаннике у Всевышнего, он отдохнет, время у него есть, а у нас его не. – Гришка облизал масленые губы, делано вытер слезы, поднял выше свой стакан: – Божок был самым верующим среди нас, он служил в монастыре и даже после побега не забывал перед сном молиться. Мы другие. Но когда он доставал свою финку, – при этих словах Отрыжка вынул из кармана листок ученической бумаги с выведенными на нем словами «Черные мстители» и с силой сквозь него воткнул в стол финский нож, – то ему не было равных среди нас. И легавые готовились к смерти! Смерть легавым! – под одобрительные возгласы закончил он и опрокинул стакан в рот.

– Смерть легавым, смерть! – донеслось со всех сторон.

– Молодец, Отрыжка, – крикнул известный домушник лысый Ванька Чума, – ишь как повернул!

– Правда, последний раз Божок сплоховал, – открыв свой щербатый рот, хихикнул сидевший напротив Отрыжки худой парень, большой любитель карточных игр и соперник Отрыжки по женской части Леонид, по кличке Лев Горыныч. – Не сумел сразу прикончить легавого. И сорвал все дело.

Лицо у Гришки налилось кровью. Он оперся двумя руками о стол.

– А тебе, Горыныч, чего надо, не трожь покойного и пей спокойно!

– Так и за Пырю надо выпить еще раз. Он тебя от смерти спас! – Лев сделал угрожающий жест вилкой. – Говори добрые слова и в его адрес!

Отрыжка встал, на щеках у него заходили желваки. С Пырей он никогда не ладил. Лев Горыныч об этом знал и специально хотел поиграть на его нервах. Он схватил нож, оскалил зубы. Ситуацию разрядила подбежавшая мадам Савостьянова.

– Ребятки, только не ссорьтесь, прошу вас, там наверху легавые шастают, вмиг заскочат к нам. – Она положила руки на плечи Отрыжке и усадила его.

– А где твой дворник? – осклабился Отрыжка. – Он же наверху сторожит, сигнал подаст.

– Дворник-то сторожит, а легавых не надо криками привлекать. Давай я тебе налью, касатик, вот возьми хлебушек с селедочкой.

Отрыжка выпил, понюхал кусок хлеба и повернулся к мадам Савостьяновой:

– Ну ты, лиса, скажи лучше, где Маруська, чего я ее не вижу?

– Она здесь, на кухне, готовит на стол.

– А девка с ней?

– Эта новенькая?

– Да-да.

– При ней, готовят сюрприз.

Отрыжка откинулся на спинку стула, по-свойски хлопнул мадам Савостьянову по заду.

– Скажи Маруське, я хочу видеть новенькую, пусть приведет ее сюда.

– Скажу, скажу, но вначале по уговору наш сюрприз для всех. Ты забыл, что ли? Не трогай девок раньше времени, они пока заняты.

Отрыжка посмотрел на часы, стрелки показывали без четверти час. Почему до сих пор не объявился Сабан? Где он пропадает? Отрыжке, конечно, нравилась роль главаря, устроителя вечера, он произносил тосты, но на душе было неспокойно. Что с Сабаном? Уж не сошелся ли он с питерским?

Отрыжка повернул голову к мадам Савостьяновой.

– К тебе из питерских никто не заходил?

– А ты кого ждешь?

– Во, это ответ по-еврейски, – зачмокал губами Отрыжка. – Артист не появлялся? Боря с моря?

– Нет, не был.

– Плохо, – он пятерней провел по ляжкам мадам, задрал ей подол.

– А что плохо? – Она отбросила его руку.

– Пропал он, исчез. Я думаю, не легавые ли его хапнули. Как поговорил с Сабаном, и все – ни слуху ни духу от него.

– Если появится, сказать, что ты его ждешь?

– Да, пусть на меня выходит. Ваш сюрприз готов? – Отрыжка стал спичкой ковыряться в зубах.

– Думаю, что готов, – кивнула мадам Савостьянова.

– Хорошо. – Отрыжка хлопнул три раза в ладоши. – А теперь сюрприз от мадам Савостьяновой, – выкрикнул он.

Двери открылись, и Маруся вместе с белокурой грудастой девчонкой, обе в кокошниках, напомаженные, одетые в пестрые сарафаны, внесли в залу самовар.

– Вспомним наших друзей, – не обращая внимания на девок, громогласно продолжал Отрыжка, – которые томятся за решеткой. У них трудная жизнь, ни тебе водки, ни теплой красотки. А ведь все они любили попить водочки из самовара. Однажды Божок рассказывал, как в трапезной хохмы ради он налил в самовар теплой водки. Монахи сели за стол, налили в стаканы «чая», поднесли ко рту, а потом как начали плеваться, выбегали из-за стола. А кое-кто под шумок и выпил. Вот была потеха. Да, тогда Божок надолго испортил настроение попам. И я дал клятву, если с каждым из нас что случится, то мы же не попы, будем пить водку из самовара и всех вспоминать!

Сидевшая за столом братия одобрительно загалдела.

– Молодец Божок, – раздавались крики, – еще раз помянем его душу. Теперь наливай из самовара, водка по-божески!

Отрыжка знаками поманил к себе Маруську.

– А где моя девка, та легавенькая мурочка, куда ее дела?

– Она в подсобке, закуски готовит, посуду моет.

– Ты скажи ей, что сегодня пойдет ко мне ночевать. – Он плотоядно улыбнулся.

– Она об этом только и мечтает, – в ответ кокетливо улыбнулась ему Маруся. – Сама тебя ждет. Распалил ты ее. – И погладила его по плечу. – Приходи потом в подсобку.

– А хочешь, я и тебя возьму к себе, – хотел ущипнуть ее Отрыжка, но Маруся ловко увернулась от его рук. – Устроим ночной концерт. Меня и на двоих хватит, не волнуйся.

– Я и не волнуюсь. Мы попозже к тебе придем. Ты ведь на Большой Ордынке живешь?

– Там.

– Скажи-ка адресок, – нагнулась к нему Маруся.

– Ха-ха, – рассмеялся Отрыжка. – Тебе скажи, так ты вместо девки сама придешь. Нет-нет. Потом скажу, когда твою легавенькую увижу и пощупаю. Налей-ка себе и мне, из твоих рук водка слаще.

Маруся налила ему водки, взяла второй стакан, но наполнять не спешила. К Отрыжке подбежал явно обеспокоенный Стас Крученый и протянул ему конверт.

– Вот, дворник принес, – зашептал он ему на ухо. – Нашел, говорит, возле входной двери. Он безграмотный, прочитать не мог. Принес мне. А письмо-то для Сабана.

– Николаю Михайловичу от начальника МУУРа, – вслух прочитал Отрыжка, хлопнул себя по лбу и посмотрел на блатняков. – Вот это новость! Что будем делать?

– Давай вскрывай, читай, – загалдели парни. – Это касается всех. Сабан не пришел, сам виноват. Он нас не уважает. Вдруг там важное сообщение?

– Да это хохма, – поднялся Горыныч, – Отрыжка нас просто за нос водит. Это у него такие божеские шутки.

– Что? – Отрыжка встал. – Вот смотри, козел, тут написано – от начальника МУУРа, какие шутки, балда!

– Вскрывай и читай, – блатняки силой усадили не в меру разгорячившегося Горыныча.

– Тогда тихо, братва! – выкрикнул Гришка-Отрыжка. – Всем сидеть молча и слушать. – Отрыжка разорвал конверт и стал вслух читать…

Тишина в зале воцарилась гробовая. Никто не ел, не пил. Письмо произвело гнетущее впечатление. Серьезное послание. Отрыжка это сам ощутил. И другие не смотрели на него, отводили взгляды. Молчали, словно в рот воды набрали. Что случилось? Отрыжка инстинктивно повернул голову назад и вздрогнул: в дверях рядом с испуганной мадам Савостьяновой стоял Сабан. Он был бледен.

– Кто разрешил вскрывать и читать мои письма?! – заорал он. – Что, уже волю обрели? Свободы вам много дал? Так я могу и отнять ее. – Он вышел на середину зала. – Кто подложил вам эту писулю, суки вонючие? – Сабан достал револьвер и толкнул Пашку, тот подбежал к Отрыжке, вырвал из его рук письмо. Сабан глянул на текст, скривился. – Ах, вы испугались этой милицейской сявки? В штаны наделали! – Он перевел взгляд на Гришку-Отрыжку. Тот не поднимал глаз. Так продолжалось с минуту. Обстановка накалялась, еще секунда – и взорвалась бы… В таких случаях, Сабан знал, лучше всего сразу найти виновного, того, кто для всех станет козлом отпущения, разрядит атмосферу. И тут он заметил в дверях Стаса Крученого.

– Это твоя работа?

– Нет, конверт передал мне дворник. Я прочитал и принес сюда, отдал Гришке, – заплетающимся языком проговорил тот.

– А почему ты не дождался, не отдал лично мне в руки?! – закричал Сабан. – А ну давай, веди сюда дворника. Я его там не видел!

Запыхавшийся Стас вернулся через пять минут.

– Его нигде нет.

– Ах вы, продажные твари, – завопил Сабан, – все продались легавым! Они же вас как фраеров кинули! Забрали дворника, оставили вас без прикрытия. И Стас с ними сговорился, он продался! Взять его!

Жиганы как будто этого сигнала и ждали. Стаса скрутили в одно мгновение. И все его попытки оправдаться, вырваться ни к чему не привели. Распаленные водкой, криками Сабана, они били его ногами, руками, пустили в ход ножи, вымещали на нем всю злость за пережитый испуг. Потом уже растерзанное, окровавленное тело потащили в потайную комнаты и бросили на каменные плиты.

Мадам Савостьянова, наблюдавшая всю эту сцену, велела Маруське принести водки, чтобы утихомирить Сабана. Та мигом примчалась с подносом и стоявшей на нем чаркой. Но Сабан одним ударом выбил поднос из рук, чарка разбилась об пол, поднос зазвенел.

– Ты кого приютила? – Глаза его налились кровью. Он с угрозой смотрел на мадам Савостьянову. – Этот Стас служил у легавых, что же ты привела его? Моей ноги здесь больше не будет.

Первым в коридор выскочил Пашка, за ним Сабан. Дверь захлопнулась. Сабан был напуган этим письмом. Просто вида старался не подавать. Начальник МУУРа осрамил его перед всеми. Серьезный попался товарищ. Теперь жди облавы, неспроста подкинули ему эту писулю, за ней скрывался какой-то план. Он велел выскочившей следом Маруське проводить его по черному ходу на улицу. Она побежала вперед, поднялась наверх и, вернувшись, сказала, что за подворотней шляется какой-то в штатском, там же недалеко стоит лимузин. Сабан сразу сообразил, что легавые уже приготовились к захвату. Не выйдет! Он стиснул зубы. Слишком торопитесь. Он велел Пашке и Маруське вернуться к остальным. Выбираться он будет один, через другие ходы.

Маруська его не обманула. В подворотне едва видимый в свете луны действительно вертелся какой-то тип, а на другой стороне переулка стоял «мотор». Сабан, пользуясь темнотой, тихо проскользнул вдоль стены и нырнул в соседний подъезд. Бесшумно поднялся по лестнице и на втором этаже кулаком постучал в дверь. На ней мелом были написаны фамилии проживающих: Дукин, Самойлов, Анохины… Дверь открыл мужчина в пижаме.

– Вы Дукин?! Именем революционной власти, – наставив на него револьвер, выкрикнул Сабан, – у вас в квартире будет проводиться обыск. Быстро проходите к себе в комнату, товарищ Дукин, сейчас подойдут наши милиционеры, готовьтесь, вот мой ордер. – Он захлопнул за собой дверь, сунул под нос изумленному мужчине письмо от Трепалова. Потом оттолкнул его и пошел вперед.

– Ну чего стоишь, глаза вытаращил, таракан буржуйский? – крикнул он. – В тюрьму захотел, да?! Если не хочешь, беги к себе в комнату и жди меня. Очередь и до тебя дойдет. Я осмотрю прихожую и кухню.

Ничего не соображавший жилец со страха юркнул в свою комнату, а Сабан пробежал по коммунальному коридору, где за его спиной уже начинали хлопать двери. Он влетел на кухню, плотно закрыл за собой дверь. Не обратил сразу внимания на двух голых женщин, которые при свете коптивших керосинок мылись в корыте. Те страшно завопили, прикрылись простынями.

– Молчать, бабы! – рявкнул Сабан. – Я милиционер, преследую бандита, он скрывается во дворе. И чтоб ни звука. – Открыв окно, посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было. Еще раз сделав женщинам знак, чтобы не голосили, он спрыгнул на мягкую землю палисадника.

Сергей торопился на службу. Издалека заметил, что на месте светлого квадрата возле входа появилась новая вывеска – «Московский уголовный розыск». Понятно, что золотых букв с вензелями на ней не было. Простая белая надпись на черной деревянной доске. Главное, доска была большая и видно ее издали. Наверняка прохожие обратили на нее внимание. Теперь не только извозчики, но и каждый москвич будет знать, где находится уголовный розыск. И настроение у него сразу улучшилось. Мимо часового, он видел, прошла Иринка. С ней еще какая-то девушка в платочке, лица ее он не разглядел. Значит, нужно замедлить шаги. Сейчас Иринка войдет в свою приемную, откроет «Ундервуд», положит на стул книги, подушечку. А он как раз, выждав некоторое время, постучит в дверь. Обрадуется она или нет?

Сергей улыбнулся суровому часовому. Тот уже не строил из себя начальника и как знакомому кивнул Сергею. Конечно, совсем другое дело, когда ты не практикант, а понюхавший пороху сотрудник угрозыска и в кармане у тебя настоящий красный мандат.

Он неторопливо прошелся по пустому коридору второго этажа. Никто у открытых окон больше не дымил. Трепалов потребовал, чтобы курильщики собирались во дворе, внизу, возле скамейки. Там общая курилка, там коптят моторы. А кому не нравится, то лучше бросить эту вредную привычку. Приказ есть приказ, и его требуется выполнять. Вообще за короткий срок Трепалов сумел навести порядок в управлении. Кому надо было, тот сидел в отделе за столом, писал отчет, остальные дежурили по районам, встречались со своими филерами, опрашивали жителей, добывали информацию. Результат от таких нововведений не замедлил сказаться. Из тридцати орудовавших в Москве банд оставалось от силы десять. Правда, не удалось пока разгромить две самые большие, самые страшные – банду Кошелькова и неуловимого Сабана. Но Кошельков был не столь важен и грозен, как Сабан. Кошельков грабил, но людей не убивал. Сабан – другое дело. Какие подставы, западни ни создавали милиционеры, им в сети попадала мелкая рыбешка. Главарь, Сабан, Сафонов Николай Михайлович, огрызался, жертвовал своими подельниками, но уходил от преследования, и костяк преданных ему бандюганов оставался с ним. Он уже больше не заглядывал ни в «Славянский базар», ни в «Метрополь», ни в «Лондон», везде его ждали расставленные Трепаловым люди. Видимо, недолго осталось ждать, когда самая крупная рыба попадется в сеть.

Сергей остановился перед знакомой дверью. Стукнул раз-другой. Тишина. Он стукнул погромче. Никакого ответа. Вот это номер. Куда же делась Иринка? Ведь он видел, как она прошла мимо часового. Нажал ручку, открыл дверь. За письменным столом никого. Машинка в чехле. Дверь к Трепалову закрыта. Куда она пропала?

Сзади кто-то положил руку на его плечо. От неожиданности Сергей вздрогнул. На всякий случай сунул руку в карман, чтобы нащупать свой наган. Раздался смех:

– Ну что, потерял Иринку?

Он резко обернулся и увидел стоявшего в коридоре Трепалова. Рядом с ним улыбающаяся Иринка и – надо же! – та самая девушка из Хамовников, с Потылихи, с которой он познакомился возле гауптвахты. Как они незаметно подкрались к нему? Девушку звали вроде Маруся. Выглядела она теперь совсем по-другому. В шелковом платочке, лицо чистое, без всяких подмазываний, от этого стали видны ее золотистые веснушки. Глаза темные и платье темное, скромное. Он даже засомневался, она ли это, которая перед ним крутилась и говорила ему: «Люба я тебе или не люба»? Девушка чуть улыбнулась и кивнула Сергею, как своему знакомому.

– Вот видишь, опять ты увлекся, не заметил слежки сзади, – усмехнулся Трепалов. – Давай, Будилин, входи, ты как раз вовремя. Хочу представить тебе нашего нового практиканта Марию Романову, которую мы принимаем к себе с испытательным сроком. Ба, а вы ведь, кажется, знакомы? – Он хитро подмигнул Сергею. – Признавайся, ведь это ты пытался завербовать ее, сделать своим источником? А она тебя отшила. Правильно я говорю? – Трепалов повернулся к Марусе. Она молча кивнула. Но глаз не поднимала. У Сергея чуть челюсть не отпала. Маруся, эта гулящая девица, будет работать у них в управлении? Что за чепуха? Было над чем задуматься. Они вошли в кабинет.

– Ну что, Иринка, побалуешь нас чайком? Может быть, с сухариками? И с шоколадками. У меня есть одна пачка, дарую на наш чайный стол. – И Трепалов достал из своего портфеля плитку шоколада, обернутую в шуршащую золоченую бумагу.

– Для вас, Александр Максимович, у меня даже кусочек халвы найдется.

– Что происходит, Александр Михайлович, какой отмечаем праздник? – Сергей непонимающе уставился на Трепалова. – С утра сплошные сюрпризы.

– А потому что Иринка Сомова получает повышение, она у нас теперь будет значиться, как секретарь-распорядитель. И у нее будет обучаться новая сотрудница, пока еще внештатная Мария Романова, которую, кстати, хотели привлечь к своей работе ребята из МЧКа. Но не сумели. Мы перехватили, у нас больше прав на нее. Мы поговорили с Марусей, и она изъявила желание сотрудничать с нами. Так что прошу ее любить, жаловать и помогать.

Сергей посмотрел на Марусю и ничего не понимал. Она опустилась на диван, поза у нее была напряженная, чувствовалось, что еще никак не освоилась в своей новой роли. Симпатичная, круглолицая, но Иринка лучше. Трепалов сел за стол и сделал приглашающий жест. Сергей подвинул к себе стул, Иринка вышла из кабинета. Воцарилось молчание. Трепалов разобрал бумаги, потом неожиданно встал, подошел к окну, посмотрел вниз. Сергей следил за ним взглядом.

– У меня уже привычка сложилась, ей-богу, смотреть, не появился ли на улице новый дворник, – усмехнулся Трепалов и сел снова за стол. – Не появится. Теперь переулок чист. Но на окна надо будет повесить полупрозрачные занавески. – Он посмотрел на Романову.

– Я все сделаю, Александр Максимович, – Маруся чуть приподнялась с дивана, – у меня есть хорошие занавески. От матери остались. Можно и травку посадить перед домам, даже цветочки.

– Хорошо, хорошо, – махнул рукой Трепалов. – Но тебе выходить пока из здания МУРа нельзя. Останешься здесь, будешь жить в управлении до тех пор, пока не разгромим банду Сабана. А занавески получишь на складе.

Сергей заерзал на стуле, не знал, куда деть руки, смотрел в окно, а на языке у него вертелись вопросы. Масса вопросов. Но Трепалов, по привычке, снова стал ходить по кабинету и рассуждать вслух.

– О результатах вчерашней операции подробно поговорим позднее. Сработали в целом неплохо, даже весело. Мария сказала, что мое письмо наделало шуму среди блатняков, – Трепалов потер рука об руку, – взяли-таки их на испуг. Сабан витийствовал, переругался со всеми. – Он посмотрел на Сергея, потом на Марию. – Жиганы без нашей помощи устранили предателя, Стаса Крученого. Его уже забрала санитарная карета. Петренко я позвонил, он особого интереса к Крученому не проявил. Нам он тоже не нужен. Одним врагом стало меньше. Сабан ушел. Но мы не собирались его задерживать. А вот Отрыжку до дому довезла Мария. – Трепалов рассмеялся. – Не могла отказать себе в удовольствии последний раз прокатить толстяка с ветерком и наутро устроила ему невеселое протрезвление. Говорит, что на его дверь приколола лист бумаги с призывом с повинной явиться в Большой Гнездниковский. Сама привезти его не могла, понятно, тогда пришлось бы Гришку посадить за решетку, Пока нельзя. Потеряли бы связь с Сабаном. Так что все сделала правильно. Все молодцы, хвалю. Небольшая, но победа! Вот смотри, Будилин, какое оружие отобрала Мария у Гришки. – Трепалов положил на стол черный офицерский револьвер системы наган, принятый на вооружение в царской армии. – Семь зарядов, калибр 7,62 миллиметра, вес 750 граммов. Безотказный механизм.

– Александр Максимович, а вы не ошиблись?

– В чем? – Трепалов поднял голову. Сергей встал, сделал глотательное движение.

– Маруся действительно та, за которую себя выдает? Она служит у нас? И наган этот, – Сергей чуть коснулся пальцем револьвера, – не попытка ли замазать нам глаза? От бандитов так просто не отвяжешься.

Он никак не мог взять в толк, зачем эту простую деваху, которая была наводчицей у бандюганов, хотели завербовать люди МЧК. У них не было других более подходящих кандидатур? Из блатных – и в дамки? Гулящую за пишущую машинку, допустить к секретным документам? Не опасно ли, не слишком ли крутой подъем? Трепалов, взяв его за плечи, усадил на место.

– Правильно делаешь, что проявляешь революционную бдительность, Будилин, это похвально. Но не перегибай. – Он убрал револьвер в ящик стола и посмотрел ему в глаза. – Мария человек проверенный и надежный. Она много сделала для нас. Давно хотела уйти от жиганов. Ребята из МЧКа упросили ее остаться.

Сергей пожал плечами, искоса взглянул на Марию. Трепалов хотел еще что-то сказать, но не успел. Иринка внесла поднос с тремя дымящимися стаканами чая. На тарелочке, накрытой сверху салфеткой, лежал кусок халвы.

– Скажите, а почему же тогда Маруся отпустила Гришку-Отрыжку? Он же был у нее в руках?

– А потому что действовала по приказу. Не трогать до окончания операции. Есть план. И вообще, Сергей Антонович, прекращай задавать мне вопросы. Ну что, приглашаю всех к столу, – Трепалов сел на свое место. – Попьем чайку, отметим назначение нового сотрудника, поговорим о деле. Сегодня утром я позвонил в газету, они пришлют репортера, надо рассказать, какую жестокую борьбу ведет МУР с бандитами, успокоить московскую публику. Я уже сообщил об этом Петренко. Он меня похвалил за активность.

Но Сергей не мог успокоиться. Ему не верилось, что теперь Маруся станет полноправным членом коллектива милиционеров.

– И все же, вы не поспешили, забрав Марию из банды? – снова осторожно начал он. – Она могла бы и дальше приносить нам пользу. Перешла бы к Айдати, к Гусеку, они ведь враждуют с Сабаном. Мы бы и стравили их друг с другом. С помощью Марии.

– Ты сегодня больно разговорчивый, – нахмурил брови Трепалов. – К твоему сведению, Мария принесла нам немалую пользу. Это она спасла жизнь нашей Сомовой, буквально вырвала ее из рук блатняков, помогла убежать Филенку. Но оставаться ей дальше в воровском мире нельзя. Убьют. Ты этого не понимаешь? Все, разговор на эту тему прекращаем. – Трепалов снял салфетку, ножом разрезал халву на несколько частей. – Прошу, угощайтесь. – Он снова открыл ящик стола и положил перед Сергеем несколько фотографий. – Вот посмотри, это Еремин сделал вчера. Сам лазил в подземелье. – Сергей увидел сводчатый каменный потолок. Сбоку в нише стоял сундук. На следующем снимке сундук был открыт, и в нем виднелись подсвечники, металлические вазы, броши, кольца.

– Это клад из того подземелья? – он поднял глаза на Трепалова. – Сокровища ломбарда?

– Да, оттуда, – кивнул головой Трепалов. – А кто помог отыскать его, знаешь?

– Ну конечно, – поднял руки Сергей, – все та же Маруся. Она же Мария Романова.

– Ну ты изверг, Будилин, – Трепалов вскочил со стула. Следом поднялась и Мария.

– Может, мне лучше уйти, – в глазах у нее дрожали слезы.

– Отставить, – шлепнул по столу ладонью Трепалов. – Ты, Романова, присаживайся рядом с Будилиным. Вам надо привыкать друг к другу. Будете вместе работать. И никаких конфронтаций. Это мой приказ. Нам с бандитами надо бороться, а не между собой.

Телефон зазвонил как раз вовремя, разрядил обстановку. Трепалов снял слуховую трубку.

– Да, это я. Все понял. Нет, никуда не поеду. Буду ждать.

Он положил трубку.

– Сейчас сюда приедет Петренко. – Трепалов вздохнул. – Хочет провести рабочее совещание. Последнее, кажется. – Он почесал в затылке. – Не терпится ему побыстрее доложить об успехах своему руководству, вот и собирает горячие сведения. Кстати, его переводят на другую работу. Не знаю с повышением или… – Он не стал продолжать. – Вот Петренко и старается, хочет уйти с хорошей должностной характеристикой. Рвение проявляет. Ладно, пейте чай, время еще есть.

Когда с чаепитием покончили и Мария вышла в приемную, Трепалов повернулся к Сергею.

– Я тебя попрошу в дальнейшем так себя с Марией не вести. Она много пережила в банде, ей нужна дружественная атмосфера. Больше к этому вопросу возвращаться не буду. Ясно?

– Ясно, – кивнул Сергей. – А вопрос можно?

– Если не о Марии, тогда задавай.

– Чего этот Петренко зачастил к нам?

– Потому что теперь не дает ему покоя сундук из ломбарда.

– Это, который на фотографии?

– Ну да. Дело в том, что в тот сундук Мартынов спрятал те ценности, которые пролетарский люд относил ему на сбережение. Короче, присвоил. – Трепалов взял снимки. – Темной ночью вместе с какими-то людьми, их сейчас устанавливают агенты Петренко, он все перетащил в канализационный лаз, решил их там сохранить. Соображаешь? – он поднял вверх указательный палец. – А Мария в подземном лазе слышала разговор Пашки-Адъютанта и Сабана, приметила место, где сундук стоит. Она и сообщила, что в этот лаз надо срочно отправить группу, иначе Сабан сцапает сундук. И мы отправили. В результате сундук доставлен к нам в МУР. Петренко просил в качестве эксперта пригласить Вадима Акимова. Будем сортировать ценности по описи.

Трепалов прошелся по кабинету.

– В сундуке оказались не только вещи, но и описи. А в них имена, фамилии граждан, их адреса. Сотни людей пострадали. К нам уже многие обращались, спрашивали о судьбе своих ценностей. А мы пока не можем им ничего вернуть. Все надо довести до суда. Вот Петренко и торопится. Это тоже понятно. Скорее всего, когда откроем государственный ломбард, все эти вещи отправим туда и дадим объявление в газете.

– Но ведь теперь трудно будет доказать принадлежность золотых вещей тому или иному гражданину. Как быть с этим? – не удержался от вопроса Сергей.

– В государственном ломбарде будут работать специалисты. Они найдут способ, как отличить принадлежность золотых изделий их собственникам, клиентам. У них же должна сохраниться закладная квитанция. И в ней должно быть записано, какой гражданин, когда и что сдал. Правильно я говорю?

Пару дней Сергей щеголял в новом роскошном одеянии. Смотрел на свое отражение в витринах магазинов и не узнавал. Честно говоря, ему понравились это легкое пальто и белый развевающийся шарф, и даже шляпа-котелок. Жаль, что Иринки не было рядом. В МУР и его округе ему было запрещено появляться. Карман пальто утяжелило кожаное портмоне с новенькими сотенными банкнотами. Револьвера с собой у него не было. Один раз он побывал даже в Филипповской булочной, попил заварного чаю с кренделем, пожалел, что в одиночестве. А кого пригласить? Иринку? Она возгордилась и стала больше внимания уделять Филенку, их сблизила та неудачная операция в «Славянском базаре», захват их в качестве пленников и затем жуткий поход среди зловоний в подземном туннеле вместе с подручными Сабана. Марию не хотелось приглашать. К ней Сергей особой симпатии по-прежнему не испытывал. С Трепаловым были две встречи на устроенной милиционерами подставной блатхате в районе Разгуляя. Побеседовали, обсудили вроде все варианты. И вот, после инструктажа, утречком он отправился на Охотный ряд. На свиданку с Гришкой-Отрыжкой. Прошелся по скверу перед Большим театром, уселся на ту самую рекомендованную скамейку. Осмотрелся. Потом встал, подошел к голубиной стае и присел на корточки. Сунул руку в карман, посмотрел по сторонам и стал сыпать горстью семечки, кормил голубей. Эти прожорливые птахи, а вместе с ними и воробьи налетели, как саранча, захлопали крыльями, такую пыль подняли. Он даже пожалел, что стал кормить неугомонных городских сизарей. Семечки им подавай. Бесполезная птица, только гадить умеет. Вся площадь в пятнах.

За спиной гремели трамваи, со скрипом и звоном спускались они с Лубянки, изредка мимо проезжали громыхавшие «моторы». Он просидел на скамейке в общей сложности два часа. Никто не пришел. Придется визит повторить. Но и на второй раз не было того, кого ждал.

…Отрыжка явился на третий день. Толстый, в темном коверкотовом костюме и в кепке с «ушками», он легко спрыгнул с подножки шестого трамвая. Выглядел вполне прилично. Просто кавалер. И пузо заметно уменьшилось. И разговор у них начался приличный, с голубей.

– Я смотрю, ты, паря, сизарей прикармливаешь? – он повернул свое оспатое лицо к Сергею. – А почтарей любишь?

– А как же, особенно, когда они добрые весточки приносят.

– И какая же у тебя весточка?

– Очень простая, у вас в Москве голубей побольше, чем у нас в Питере, им есть чем здесь покормиться.

– Ты из Питера?

– Да.

– От кого будешь?

Сергей посмотрел по сторонам, тонко сплюнул сквозь зубы.

– От морского волка. – Он чуть усмехнулся.

– А точнее?

– От Боцмана.

– И как он поживает?

– Да никак.

– А что ж так?

Сергей вздохнул.

– У тебя дело ко мне или просто так спрашиваешь?

– Так у тебя должно быть к нам дело.

– А кто ты такой, чтобы у меня к тебе было дело?

– Я? – при этих словах Отрыжка тоже огляделся по сторонам и, чуть понизив голос, сказал: – Я Гришка-Отрыжка. А ты кто?

– А я Артист.

– Из Большого театра? – усмехнулся Грика.

– Не угадал, – в тон ему ответил Сергей, – из Мариинского.

Они оба посыпали семечек.

– А дальше?

– Я Боря с моря.

Они разом встали и отправились на скамейку.

– Не куришь? – спросил Отрыжка и откинулся на спинку.

– Иногда могу, если из золотого портсигара.

– Так как же Боцман там поживает?

– В земле лежит наш Боцман, отдыхает. Перетрудился. Его ведь легавые убили. Не слышал?

– Да слышал, думал, что вранье.

– Может быть, продолжим разговор в другом месте, и без вранья, а то здесь больно людно становится? – Сергей поднялся, поправил шарф.

– А у тебя место есть? – Отрыжка тоже встал. Он был одного роста с Сергеем.

– Ну если только какой трактир, я тут человек новый, хороших мест не знаю. Можно в «Метрополь», он напротив, или еще куда. Но там дорого. Давай, что попроще. Я еще денег не заработал.

– А ты где пропадал, несколько дней не объявлялся.

– Так ведь после приключений на Лубянке я просто боялся выйти из своей комнатенки. Потом ездил по вокзалам, смотрел, как работают кассы.

– Ну и как они работают?

– У меня списочек есть, покажу и расскажу. Но надо где-то присесть.

– Тогда пойдем со мной, я покажу. Есть у меня заветное местечко. Только платить будешь ты, согласен? А в следующий раз я.

– Не очень гостеприимно, ну ладно, – кивнул Сергей.

Они взяли пролетку, и извозчик привез их к Подколокольному переулку, откуда они прошлись пешком по Хитровому переулку до дома с мезонином. Свернули в подворотню и остановились у пристройки, у дверей блатхаты мадам Савостьяновой. Стоявший парень перед входом в заведение, улыбнулся Отрыжке и открыл одну створку. Сергей, зная, что вниз ведут «дюжина ступенек» не торопился и пропустил вперед Отрыжку. Тот привычно застучал каблуками, прошелся по коридору и открыл дверь в меблированную комнату. Обслуживала прибывших гостей белокурая грудастая деваха.

Разговор начался за рюмкой водки. Сергей прочувственно рассказал Гришке-Отрыжке байку о Боцмане, которого все питерские блатняки считали за отца родного. Они буквально обливались слезами, когда узнали о смерти Боцмана. Легавые труп его так и не выдали и год лежит он в земле, никто не знает где, скорбно закончил Сергей. У Боцмана учился Алешка-Колдун, другие ребятки. Они вместе с ним грабили рынок на Сенной, чистили кассы Московского вокзала. Алешка-Колдун теперь станет на его место, фартовый малый, крепкий мужичок, должен тоже приехать в Москву. Привезет подробный план денежного дела. Все будут довольны.

Разговор понравился Гришке-Отрыжке, особенно заинтересовало его денежное дело. Снова выпили. Лично Боцмана Отрыжка не знал, но о его питерских подвигах был наслышан. Короче, Отрыжка обещал поговорить и с Сабаном, и с Адвокатом. А если организовать встречу с Сабаном и Адвокатом, то надо будет пригласить и Алешку-Колдуна. К ним хочет присоединиться еще Ванька-Чума и Лев-Горыныч. Они выпили и ударили по рукам.

– А ты где ночуешь? – спросил Отрыжка.

Сергей этот вопрос ожидал. Делано зевнул.

– Есть на Разгуляе одна хата, вполне приличная. Там и выпить, и закусить найдется. Поедем ко мне?

– А девки?

– Что девки? – удивился Сергей – А зачем они сейчас? Только делу помешают.

– Ну это ты зря, – покачал головой Отрыжка, – девки как раз настраивают мужиков на дело. Я знаю на Тверской одно фотоателье, так там как раз можно и выпить, и закусить, и девок заказать. Красавицы, одна другой лучше. И недорого! Хочешь отведу?

– Ха-ха, – рассмеялся Сергей. – Нет, не сейчас. Вот когда придет мой друг, Колдун, тогда столкуемся, можно будет и за девок взяться. А пока мне надо отдохнуть, выспаться. Я за эти дни десятки касс осмотрел, ночами караулил.

– Ну и как, нашел подходящую?

– Конечно, и не одну.

– И где же это?

– Ишь ты, какой прыткий, придет Колдун, тогда и поговорим. Он же главный, без него я не могу начинать разговор. Я готов еще раз встретиться. Если Колдун меня пригласит, я приду. Без него нет дела. Давай завтра увидимся. Может быть, мне сегодня удастся встретить Колдуна. Я приведу его к мадам Савостьяновой.

На том они расстались.

Сергей не торопился отправиться на Разгуляй. Он побродил по центру, зашел в чайную Орлова, выпил чайку, съел немного отварной колбаски, побаловал себя, посмотрел сквозь витринное стекло на улицу. Не хотелось ему вести за собой хвост. Но все вроде было чисто. Ему следовало погулять подольше. До вечера. Делать-то ему в снятой для него блатхате было совершенно нечего. Запереться в комнате и не выходить. Харча там никакого особенно не было, книг тоже, скука. Он тянул время, не знал, чем себя занять. Съездил так, для отвода глаз на Каланчевскую площадь, посмотрел там все три вокзальные кассы, к ним выстроились длинные очереди. Народу везде полно. Люди толпились, спрашивали, хватит ли билетов. Билетов никогда не хватало. И все равно они становились в очередь, ждали. Поезда опаздывали, расписания никто толком не знал. Люди разыскивали начальника вокзала…

Сергей взял пролетку и, как ранее договорились с Трепаловым, стал объезжать другие вокзалы – Павелецкий, Курский. Присматривался там к работе железнодорожных касс. Но ничего особенного не обнаружил. Все везде было похоже. К вечеру он пришел в свою блатхату, разделся и стал ужинать. Надо было готовиться к завтрашнему дню.

На другой день ровно в двенадцать часов Сергей уже сидел в апартаментах мадам Савостьяновой и, как он говорил, опохмелялся, похлебал куриного бульончика с вермишелью, с аппетитом съел домашние котлетки и выпил рюмку водки. Настроение было неплохое. Он уже чувствовал себя не гостем, а бывалым жиганом, у которого желудок полон и в перспективе предстоит приступить к большому денежному делу. И мадам Савостьянова старалась ему угодить, спрашивала, не нужно ли чего. Повод к тому имелся. Накануне Сергей дал ей солидные чаевые. Это был как бы аванс. И теперь сказал, что обед оплатит и даст вперед деньги на пару деньков, уж больно хороша кухня у мадам. Та только улыбалась и подгоняла свою белокуренькую. После обеда, отблагодарив за сытную трапезу, он сказал, что пойдет теперь на встречу с одним человеком, важным гостем из Питера, и попросил к вечеру накрыть стол на две персоны: для Гришки-Отрыжки и приезжего. У них будут переговоры. Снова дал задаток. Сам он обедать не будет, только приведет питерского. А мадам уж пусть его обслужит. Та расцвела в улыбке. Все пообещала сделать в лучшем варианте. И когда через некоторое время Будилин спускался вниз по ступенькам и вел за собой питерского посланца, Колдуна-Трепалова, мадам Савостьянова сама вышла навстречу и вызвалась показать новому гостю из Петрограда свои апартаменты. Она шла впереди, открывала двери в гостевые комнаты, рассказывала, какие в них подают блюда. Комнаты как комнаты. Столы с белыми скатертями, вокруг каждого четыре стула. У подвального окна самовар с трубой. Никаких ворованных ценностей здесь, конечно, не держали. Как сообщил дворник Егоров, все самое ценное, всю поклажу, которую приносили на продажу, мадам Савостьянова хранила совсем в других местах. Трепалов шел следом, слушал, поддакивал и думал о своем. Вряд ли он догадывался, что мадам водила его по комнатам неслучайно. Гришка-Отрыжка пришел к ней заранее и через отдельный вход направился сразу в тайную каморку, из которой можно было рассматривать гостей, приведенных мадам в меблированный зальчик…

Как было договорено, так и сделали. Мадам Савостьянова привела Трепалова в меблированный зальчик, где ее гости играли в карты, выпивали и курили в спокойной обстановке. Стол для двух персон уже был накрыт. Он буквально ломился от разных закусок. Мадам не упустила случая вывернуть наизнанку карман приезжих, подумал Трепалов, глядя на эту пиршественную роскошь. Пока продолжались разные там тары-бары, пока он усаживался, из соседней темной комнаты Гришка внимательно рассматривал нового питерца. Свой или чужой? Оставить его в живых или отправить на тот свет?

Но даже наметанный глаз Отрыжки не смог уловить в прилично одетом господине чужого. Жилеточка, в которой, как определил Отрыжка, топорщатся карманные часы, да и в пиджачке, похоже, портсигарчик имеется, отвисает чуть на один бочок. Богатая залетная птичка, как-то она запоет на московской земле. Конечно, он чужак, говорит по-питерски. Но ведет себя по-свойски. Ничего не выспрашивает. И все же не подстава ли это? Надо попытаться его расколоть. Для этого имелись два проверенных средства – выпивка и карты. Самогонка у мадам Савостьяновой была та еще, горло, как бритвой, режет. На ней многие спотыкались. И картишки, это не фунт изюма – тут человек выдает себя с головой, если не умеет держать карты, не умеет подглядывать и видеть маневры соперника, значит, притвора, такого следует опасаться.

Отрыжка наконец вошел в зальчик, встал у двери. Сидевший господин даже головы не повернул в его сторону. Гришке это не понравилось. Он шумно плюхнулся на стул, решил показать себя хозяином и громким голосом приказал мадам Савостьяновой его представить. Отрыжка не очень стеснялся в выражениях и в сторону гостя нарочно не смотрел. Пусть знает, что им недовольны. После представления попросил мадам оставить их.

– Из Питера к нам? – лениво начал Отрыжка и, не стесняясь, прямо посмотрел в лицо незнакомцу. – Алешка, да?

– Да.

– А я Гришка. Вот тебе и готовая еловая шишка. – И он, довольный своей остротой, откинувшись на спинку стула, громко захохотал. – Ты питерский, а я московский, ты Колдун, а я Отрыжка. Не хватает только третьего, Васьки Рыжего. – Внезапно он прервал смех и снова прямо посмотрел в глаза незнакомцу. – А ты Ваську Рыжего знал?

– Он из Питера? – спросил приезжий.

– Нет, из Москвы, – недовольно ответил Отрыжка, поняв, что промахнулся.

– Нет, не знал, – покачал головой гость.

– Ну и не важно, он давно уже отбывает свой срок.

– Спаси нас всех, Господи, – перекрестился Трепалов.

– А Ваньку-Чуму знаешь?

– Не Ваньку, а Ваську-Чуму. – Поднял вверх указательный палец Трепалов. – Знать не знаю, но слышал о его делах. Малый крепкий, и ребята у него подобрались ловкие. Это они взяли кассу артельщиков на Басманной?

– Они.

– У нас в Питере об этом говорили.

– Да, Чума парень изворотливый, но воньливый, недаром ему кликуху Чума дали. Когда артельщиков ограбил, всю выручку себе забрал. Ребята остались очень недовольны. Ладно. Значит, к нам с дело прибыл?

– Да, есть о чем поговорить.

– От Боцмана осталось?

– Именно, сообразительный был мужик, такое задумал…

– Тогда давай выпьем, нашей местной, мы ее бритвочкой называем, горлышко режет что надо, помянем его успокоившуюся душу. Боцман был достойный человек. – Отрыжка из штофчика наполнил чарки. – Расскажи-ка, что там с ним произошло? У нас тут разное говорят. Как легавые вышли на его след? Не было подставы?

Трепалов поднял свою рюмку, чуть потянул носом воздух. Вроде не отравлена и пахнет спиртом. Глядя на Гришку-Отрыжку и чуть улыбнувшись, опрокинул рюмку в рот.

О Боцмане он знал больше чем достаточно и вполне удовлетворил любопытство Гришки. Рассказал, как вместе ходили на дела, как планировали налет на железнодорожные кассы. И все уже было готово, да случилась эта беда. Напоролся он на пулю одного из охранников кассы. Возникшие было у Гришки подозрения после такого подробного рассказа улетучились.

Разговор затянулся. Успели опрокинуть, как насчитал Трепалов, пять чарок. Вспоминали разные дела, с аппетитом ели и мадам едва успевала подавать новую закуску. Трепалов не стеснялся, чавкал за двоих, когда еще такой случай подвернется. Особенно налегал он на маслянистые блины с икоркой и шпроты не забывал, жирно мазал хлеб маслом. Не в пример Гришке, умело пользовался ножом и вилкой.

Умеет держаться и себя преподнести может, отметила про себя мадам и подавала понравившемуся ей питерцу куски пожирней. Она краем уха слышала, о чем вели разговор чуть захмелевшие жиганы, и шибко надеялась, что те не забудут о ее гостеприимстве. Хотя бы погуляют у нее, обмоют добычу. В любом случае на Хитровом рынке не было более удобного пристанища, чем ее пристройка – «дюжина ступенек». К тому же она нутром чувствовала, что питерский – человек хваткий, денежный и дело наметил очень даже прибыльное.

Когда прощались, Отрыжка, который еще в начале разговора перешел с питерцем на «ты», неожиданно спросил:

– А ты где ночуешь? Может, тебя проводить? Или молодку дать под бочок?

И хоть вопрос не был неожиданным, Трепалов несколько растерялся. Он откинулся назад и громко расхохотался. Все-таки нельзя недооценивать Отрыжку, и выпил он прилично, а ушки держит на макушке.

– Молодец, угадал, – он похлопал Гришку по плечу. – Есть у меня здесь одна дама. – Он перевел взгляд на мадам Савостьянову и плотоядно улыбнулся. – Давняя подруга. Вот у ней под бочком я и переночую. Но не сегодня. А сегодня я отправлюсь к Ефрему.

– А Маруську-наводчицу ты не знаешь? – сощурил левый глаз Отрыжка.

– И не слышал даже. У меня в Питере своя наводчица. Только ее Тонька зовут.

– Ладно, оставим. Если хочешь, можешь у меня на Большой Ордынке ночевать, красивыми фотографиями тебя угощу. Есть девочки как на подбор, не соблазнишься? Недорого возьму. – И Гришка вытащил из кармана знакомую Трепалову колоду фотокарточек, кинул их на стол.

– Вы, московские, отстаете от нас, питерских. – Снова снисходительно потрепал по плечу Гришку Трепалов. – У нас фотокарточки уже раскрашивают, цветные делают. Они дороже стоят. Вот посмотри. – И он кинул на стол несколько порнографических открыток, заранее раскрашенных Беловым.

– Ух ты, – только протянул Отрыжка и взял фотографии в руки. – Вот это театр! Оставь мне по дружбе, а?

– Не, дорогой, они денег стоят. Заплати. Каждая червончик.

– Ну ладно тебе упрямиться. Я потом заплачу, когда кассу возьмем? – оскалился Отрыжка.

– Годится, – согласно кивнул головой Трепалов. – Парни мне донесли, – продолжал он, – что в доме Ефремова есть надежная квартира, с черным ходом. В прошлом году мне ее подобрали. Там уже ночевали наши питерские. Им вполне понравилось. И молодки у них были. Артист, Боря с моря, тоже будет со мной.

– Так ты в Москву уже приезжал? – удивился Отрыжка.

– Конечно, – осклабился Трепалов. – Ходил на дело.

– А с кем?

– А вот это знать тебе ни к чему, – отрицательно закрутил головой Трепалов.

– А что взяли, вещи или деньги? – не унимался Отрыжка.

– Деньги.

– И много?

– Достаточно. Хватило, чтобы и Боцману долги отдать, в общак скинуть, и москвичей не обидели.

Последняя фраза Гришке-Отрыжке понравилась. Он уже понял, что перед ним не простой жиган, явно лидер, тот, который умеет не только организовывать, но и командовать людьми. Таких волевых в воровской компании любят. За этим питерским пойдут. Оставалось поговорить с Сабаном и с Адвокатом.

– Ладно, иди отдыхай, – уже более миролюбиво произнес Отрыжка. – Приходи завтра вечером, часов в семь, все наши будут в сборе. Стол накроем. И не так как сегодня, а попышнее. Икры бочонок будет, обещаю. Вот тогда и карты кинем на стол. На сходе обсудим все детали.

Трепалов вытащил из кармана жилета золотой брегет, щелкнул металлической крышкой. Отрыжка так и дернулся.

– Ого, – завистливо произнес он. – Швейцарские?

– Они самые, – кивнул Трепалов. – Нравятся?

– Конечно.

– Могу продать. Мне деньги нужны.

– Сколько? – сразу подала голос мадам Савостьянова.

– Но-но, ты здесь ни при чем, лиса, – оттеснил ее Отрыжка. – Я у тебя их возьму, – он полез во внутренний карман и достал оттуда скомканные рубли.

– Ха, – вскинулся Трепалов. – Эти керенские бумажки мне не нужны, паря, – махнул он рукой. – Мне давай царские червонцы. Золотые. Они надежнее. И за границей ход имеют.

– Но у меня таких нет, – недовольно протянул Отрыжка.

– Вот когда достанешь, тогда и поговорим о цене. – Трепалов усмехнулся и, довольный произведенным эффектом, убрал часы.

– А у меня есть золотые червонцы, – снова встряла в разговор мадам Савостьянова. – Сколько надо?

– Ладно, ты, лиса, – неожиданно ощерился Отрыжка, – только и разговору у тебя, что о деньгах. Иди на свою половину. Мы тут без тебя разберемся.

Трепалов потянулся, встал и направился к двери. Отрыжка от него не отставал. Брегет его явно заинтересовал. Наживка клюнула.

– Идем на свежий воздух, там подымим. – Отрыжка открыл дверь, и они поднялись по двенадцати каменным ступенькам.

Во дворе было тихо и спокойно. Трепалов достал из внутреннего кармана пиджака вторую наживку – тяжелый золоченый портсигар. Постучал папиросой о его край:

– Бери, пробуй, питерские.

Отрыжка осторожно взял папиросу, а сам глаз не отводил от портсигара.

– Штучка, – завороженно потянул он. – Ну у тебя, я смотрю, все штучки подобрались, одна к одной, все золотые, как из царской коллекции. Угадал?

– Правильно, угадал, – улыбнувшись, сказал Трепалов, оглядывая краем глаза двор и выход на улицу. – Это из коллекции князя Оболенского, слышал про такого?

– Не-а, – протянул Отрыжка. Он взял папиросу, понюхал ее. Но глаз с портсигара не спускал. Потом неожиданно сунул папиросу за ухо. – А еще одной не угостишь?

Трепалов снова раскрыл портсигар и протянул ему папиросу.

– Откуда это у тебя? – снова спросил Отрыжка. – Уж больно дорогая вещь.

– Да, дорогая, – согласился Трепалов. – И не продается. Это память о Боцмане. Подарок от него. – Трепалов уже не опасался быть раскрытым. И брегет и портсигар ему дали под расписку на складе, где хранились многие краденые вещи, в частности, из ломбарда Мартынова. А этот портсигар оказался именной. С дарственной надписью.

– Откуда взяли?

– Из музея, из Эрмитажа, слыхал о таком?

– Конечно, слыхал. Но ведь он же будь здоров как охраняется? Кругом легавые?

– Точно. Легавых там полно. Так ведь это уже искусство – обмануть охрану, взять то, что надо, и уйти, не сделав ни одного выстрела. Понял?

– Расскажи, как было? – Глаза у Гришки загорелись.

– На сегодня достаточно. Я устал, отдохнуть надо. – Трепалов уже заметил в подворотне мелькнувших своих и понял, что пора уходить. За Отрыжкой теперь отправятся ножки. – Завтра поговорим.

Не оборачиваясь, он вышел на улицу. Прихвастнуть в воровском мире не считалось зазорным. И каждый уважающий себя ворюга с удовольствием распространялся о своих подвигах. Почему же подвыпивший питерец не мог насочинять чего-нибудь, чтобы выставить себя в выгодном свете и удовлетворить любопытство москвичей? Питерский и мадам Савостьянову, безусловно, заинтересовал. Ясно, фигура, а не ферт.

В принципе Трепалов был доволен встречей и состоявшимся разговором. Он даже узнал кое-что новенькое. Однако понял также, что не все так просто. Надо было срочно решать, как поступить завтра: брать всех разом на сходке или нет? Как знать, приведет Отрыжка обещанных Сабана, Адвоката и Чуму, возможно, еще кое-кого, о ком он не знал? А если муровцы подтянут своих милиционеров, попросят еще помощи у чекистов, а основные главари не придут? Кто попадется в сети? Одна мелочь. И тогда им долго не видать ни Сабана, ни Адвоката. А Трепалов дискредитирует себя в глазах сотрудников МЧК.

По улице сновали мальчишки-оборванцы. Кидали откровенные взгляды в его сторону. Но к нему не подбегали и деньги не клянчили. Это была хитровская шпана. Уличный дозор. И он теперь опасался, что послушная Отрыжке свора шкетов могла отправиться за ним по следу. Скорее всего, так и произойдет. Значит, надо брать пролетку, ехать на трамвае, пройтись пешком, короче, нужно было оторваться от шпаны во что бы то ни стало. Охрана поймет его. В самом деле, где ему ночевать? Не у Ефремова же в воровском притоне.

Да, когда разрабатывали детали операции, не учли оборванцев. Хвост за ним все-таки потянулся. Пришлось и в трамвай садиться, и экипаж брать, и пешком плестись. Сумел оторваться. В общем, первый этап операции можно было считать успешно завершенным. Оставались второй и затем третий. Конечно, рассчитывать на то, что на встречу придет весь верхний эшелон, не приходилось. Во-первых, Гришка-Отрыжка теперь не настолько авторитетный бандит, чтобы влиять на Сабана, Адвоката или Чуму. Эти себе цену знают и сразу на беседу с питерским, скорее всего, не пойдут, а пошлют кого-то из своих. Пошлют обязательно. Разговоры уже начались. Мадам Савостьянова вон как засуетилась. Она почувствовала аромат прибыли. Значит, по своим каналам тоже шепнет кому надо. Дело затевалось большое, кто захочет свое упустить. С другой стороны, игра могла пойти совсем по другому сценарию. Мало ли что придет на ум бандитам. А если они возьмут Трепалова под грудки, начнут пытать, кто такой, откуда, признавайся, мы тебе не верим. Оставят у себя на пару деньков, чтобы испытать. Но такие мысли Трепалов от себя гнал. Надо быть уверенным в успехе этого дела. И надо, чтобы уверенность овладела бандитами. Все зависит от его поведения.

В это трудно было поверить – на воровской сход к мадам Савостьяновой пришли-таки известные главари: Сабан, Гришка-Адвокат и Васька-Чума, еще какие-то парни, которых Трепалов не знал. Янька-Кошелек не принял участия в этом сходе. Он заявил, что когда слишком много главарей, то согласия между ними не будет, и отказался. За ним отказались Айдати и Гусек. Но и без их участия в небольшом зальчике собрался цвет преступного мира Москвы. Значит, поверили питерскому. Такого наплыва «дорогих» гостей разом у Савостьяновой давно не бывало. Она суетилась, старалась каждому угодить, пригласила на обслуживание еще несколько своих девах. Трепалов впервые столкнулся, что называется, нос к носу с самыми именитыми налетчиками столицы, с главарями. Было на что посмотреть. Но и они пришли посмотреть на северного гостя, как они окрестили его между собой. А главное, все жаждали поживиться на его заманчивом предложении – ограбить железнодорожные кассы.

Трепалова мучили сомнения. Ему хотелось дать знать охране, что пора, налетай, у самого руки чесались. Был бы у него в руках револьвер, так и кончил бы это представление несколькими выстрелами. Но силы не равны. В комнате собралось слишком много людей. Он один среди врагов. Завязалась бы перестрелка, его едва ли выпустили бы живым. Нельзя рисковать. Хватит пока и того, что наружка видела всех приглашенных. Ножки потопают за главарями, найдут их адреса проживания…

Поначалу атмосфера за столом не сулила ничего хорошего. Бандиты переговаривались только между собой, на питерца лишь изредка косились. Но вот все оживились: две девки мадам Савостьяновой торжественно принесли на подносе самовар с водкой. Потом на столе появились два небольших бочоночка с черной и красной икрой, которые, как мадам во всеуслышание заявила, для питерского гостя специально заказал Отрыжка. Разговор сразу оживился, начались шутки. Трепалов не стеснялся, тоже подключился к общему веселью, сам сыпал остротами и сумел растопить лед недоверия. А когда выпили по одной, второй и третьей, он вкратце посвятил всех в суть предполагаемого дела.

Все с ним разом согласились, как будто заранее договорились. Это насторожило. Но тут Отрыжка неожиданно для Трепалова, который собирался прояснить некоторые детали, прервал его и предложил раскинуть карты, питерский против московского – кто кого. Остановили на самом интересном месте, подумал Трепалов, что бы это значило?

Идею карточной игры дружно все подхватили, и Трепалов понял, что бандиты спланировали весь ход переговоров, решили сразу показать заезжему его место и испытать. Карты у них наверняка крапленые. У такой оравы обученных мастеров метания на зеленое сукно ему не выиграть. Но выхода не было. Он вытащил из кармана брюк свою колоду. Новенькую, еще не распечатанную. Кинул ее на стол.

– Попробуем. Но прошу вас, милостивые государи, уважить желание приезжего гостя с Севера, посланца питерских ребят. – Трепалов обвел всех взглядом. – Они не простят мне проигрыш. – При этих словах он улыбнулся и пожал плечами. – Я согласен начать игру только с этой колодой. Она чистая, можете проверить. Играем в очко, один на один. Правильно я рассуждаю?

– Правильно, правильно, – раздались голоса.

Глаз у бандитов наметанный, они сразу поняли, что питерский не шутит, хочет играть своими. Какой-то парень, лысый, со шрамам ожога на левой щеке, кажется, по кличке Паленый, кинул на стол еще одну нераспечатанную колоду.

– Вот, наша московская. Она тоже чистая. Начнем с нее. Таково правило. А потом уже пойдет в дело твоя.

– Согласен. Тогда следующий кон с моей, по очереди, – пошел на компромисс Трепалов. – Это будет по справедливости.

И снова блатняки согласно закивали головами.

– Так, во что играем, люди московские? В штосс, баккара, – начал Паленый.

– Можно и в баккара, и в штосс, – поддержал его Трепалов, – и еще в железку, буру, в очко.

– Ого, ты карты метать, я смотрю, мастак. – Делано покачал головой Паленый. Он явно играл на публику. – Давай в очко. Простая народная игра, хочешь? – Паленый усмехнулся.

Трепалов потер подбородок и вздохнул.

– В очко так в очко. Только в твое.

Раздался ядовитый смешок.

– А твое очко при этом не сожмется?

И снова, теперь уже все разом, загоготали. Народу спектакль явно нравился.

– Не волнуйся, у меня там запор.

Опять громоподобный взрыв смеха.

– Ну, питерский, ну, дает, – раздались возгласы одобрения.

Трепалов понял, что взял инициативу в свои руки. Паленый не стал отвечать и только быстро распечатал колоду. Торопился. Это было заметно по его дрожавшим пальцам, по заходившим на скулах желвакам. Он тоже понял, что перед ним парень не промах. Такому палец в рот не клади – откусит всю руку. Да и вообще по части ума, как сказал накануне Отрыжка, очень сметливый. Пожалуй, даже слишком.

В комнате возникла тишина. Трепалов заметил, что Сабан, Адвокат, Чума и еще трое вышли из комнаты. Игра их не интересовала. Пошли совещаться.

Трепалов не сводил глаз с рук Паленого. Замелькали на зеленом столе красные с золотом «рубашки». Скинулись по рублику на банк. Для смеха. Трепалов вытащил золотой червонец, стукнул им по столу. Паленый оглядел публику. И вытащил снова только рубль.

– А я поставлю один временный ферт против твоего царского двуглавого! Посмотрим, кто кого!

И снова раздались одобрительные возгласы. Трепалов снял пиджак. Он вспотел от напряжения. И вообще всем своим видом показывал, что его охватил азарт. Некоторые последовали его примеру. Выпили по чарке. Закусили икоркой. Все чин по чину. Парни должны были убедиться, что перед ними не просто свой, а настоящий мастер большого дела, туз, что называется. Трепалов не стеснялся своего умения играть в карты. Он никогда не блефовал, хотя умел делать это тоже неплохо, просто понимал: его преимущество в том, что умеет не уходить с головой в игру, не теряет трезвого рассудка, знает все основные карточные фокусы. Такого обмануть сложно.

Паленый моментально перетасовал новенькую колоду. Карты так и мелькали в его руках. Уж он старался: сделал ручеек – пустил пружинистую колоду из одной ладони в другую, затем раскрыл ее в двух руках двумя веерами. Бандиты одобрительно потирали руки, улыбались, щелкали пальцами, предвкушали интересный поединок. И под конец Паленый выбросил на стол «рубашкой» вверх одну карту, затем вторую и застыл, внимательно уставившись немигающими глазами в лицо приезжего.

– Хватит или еще?

Трепалов взял, посмотрел, задумался, наморщил лоб.

– Давай еще одну, – процедил он сквозь зубы, изображая напряжение. Осторожно потянул карту к себе, ловко повернул, зажал все карты, потом неожиданно резко дунул на них, раскрыл и выложил перед собой. – Очко! Тройка, семерка, туз! – рявкнул он.

– Ха, вот те на, прыткий какой, наш северный олень, но и я не пень, – недовольно протянул Паленый. Он зашуршал своими картами, делано выпучил глаза и кинул их на стол. – Опа, Америка – Европа, а наша не отстает! – на зеленом сукне красовались туз трефовый и десятка червей. – И у нас очко! Даешь воздаяние!

Со всех сторон послышались возгласы восхищения. Довольный Паленый потирал ладони. Трепалов заметил его фокус. У Паленого были еще карты из той самой первой колоды. Приготовлены заранее. Трюк не новый. Трепалов выжидал время. Эффект тогда достигает своего результата, когда он неожиданный. И он решил ошарашить всех.

– Этот номер не пройдет! – Трепалов чуть приподнялся со стула. – А ну-ка, все карты на стол! Карты на стол, я сказал! – жестко повторил он и изобразил на лице злобную гримасу. – Меня за тетю принимаешь! Давай считать, сколько карт в колоде и сколько их с теми, что у тебя в руках были. А?

Паленый ощерился, показал свой щербатый рот.

– Ну, ты, не забывайся, Колдун, ты в гостях, и игра будет по нашим правилам.

– А мы договорились не блефовать!

Обстановка явно накалялась. Бандиты молча наблюдали. Скандал им на руку. Они, как свора волчат, выжидали, когда эти двое за столом сцепятся в рукопашной. Тогда и они сорвутся с цепи. Им только объект дай. Трепалов это прекрасно понимал. Такой исход встречи его совсем не устраивал. Драться ему было нельзя, но и спускать наглость тоже. Иначе его уважать не станут. Он неожиданно перетянулся через стол и своей железной рукой схватил Паленого за грудки, потянул к себе и зашипел ему прямо в лицо.

– Ты что, макака, думаешь, что если я один, то позволю обманывать себя? Ошибаешься! Мы еще не начали, а меня уже за чурку принимаешь.

Паленый сделал попытку вырваться, но не смог. Он посмотрел по сторонам.

– Что, суки, стоите?

Еще пару мгновений – и началась бы драка. Но ситуация разрядилась, в комнату, как по команде, вошли Сабан, Адвокат и Чума.

– Кончай базар, времени у нас нет. – Сабан, как самый авторитетный, остановился посредине комнаты. – Колдун, идем с нами. Там мадам накрыла для нас четверых. А вы все оставайтесь здесь, продолжайте игру. В очко. – Он усмехнулся. – Только не блефуйте так открыто, как Паленый. – Он подошел к нему сзади и с силой пнул его коленкой. – Эх ты, сявка, опозорил нас. Ворона!

И тут со всех сторон раздались возгласы одобрения. Трепалов рукавом вытер выступивший на лбу пот. Он понял, что в этой рисковой ситуации вышел победителем.

В соседней комнате, куда гостей проводила улыбавшаяся мадам Савостьянова, стол был накрыт на славу. Сюда же перенесли и те самые два бочонка, наполненные красной и черной икрой. А вот Гришки не было. Значит, главари решили обойтись без него. Свою роль сводника он сыграл. Ну что ж, это совсем неплохо.

Трепалов решил держать ситуацию под контролем. Он вытащил еще один золотой червонец, со стуком положил его на стол и небрежно произнес:

– Угощаю. Водки, рыбки.

Савостьянова в один миг принесла пару штофов со спиртным, появился графинчик с коньячком, окорок, разные соленья и шпроты в масле.

Снова кинули на стол карты. Теперь в дело пошли трепаловские, те самые, которые он на всякий случай привез из Питера. Играли в штосс. Затем, как благородные, расписали пулечку. Раз он сумел сорвать банк и выиграл около тысячи рублей. Другие тоже были не в обиде. Он не стал скупиться и на всю выигранную сумму тут же заказал еще водки, дорогой рыбки, икорки, которую приказал отнести соседям. Пусть Паленый не расстраивается. У них впереди общее дело.

Кажется, его авторитет в глазах главарей повысился. Но Трепалов понимал, что перегибать палку опасно. Чересчур раскошеливаться не в принципах воров-жиганов. Поэтому он тут же намекнул, что эти деньги как бы аванс, а потом все рассчитаются с ним, как только ограбят первую кассу. И рассмеялся. По ставшим серьезными лицам понял, что угадал: именно так и надо было сказать. Своя выгода – прежде всего.

Сидели долго, слушали его рассказ о Боцмане, обсуждали план ограбления железнодорожных касс. Начинать решили с Подмосковья. Там потише. Если все пройдет гладко, можно будет подумать и о столичных кассах. Но наводящих вопросов почему-то не задавали. Сабан молчал, Гришка-Адвокат тоже особого интереса не проявлял. Потом попросили его показать свои часы и портсигар. Трепалов удивился, но показал. Все с интересом стали на них смотреть, восхищенно зацокали языками. И тут в какое-то мгновение Трепалов с ужасом подумал, что не стоило ему вообще брать с собой эти вещи. Все бандиты одним миром мазаны. Золотые вещи вызывают у них не только зависть, но и мысли тут же отобрать их. И что тогда?

Однако золотые вещицы ему вернули. И про себя мысленно он перекрестился. Потом, когда стрелки переместились за час, пригласили и Гришку-Отрыжку, стали договариваться о новой встрече.

– Но где, опять у мадам? – спросил Трепалов. – Не слишком ли часто? Может, теперь в другом месте?

– Да, – поддержал его Чума, – у мадам постоянно встречаться опасно, – сказал он. – Тут нас могут засечь.

– Есть одна корчма у Серпуховской заставы, туда легавые никогда не заглядывают, – быстро нашелся Отрыжка. – Место пустое, рощица рядом, девки есть, погулять можно.

Теперь настала очередь вмешаться Сабану.

– Нет, корчма нам не подойдет, – сказал он как отрезал. – Не до девок. Капитан там был, за ним и след потянулся. Вы тут решайте, а я пойду, устал, отдохнуть надо. Когда и где соберемся еще раз, мне передадут. – И он, ни слова больше не говоря, вместе с двумя парнями быстро вышел из комнаты. Следом удалился и Гришка-Адвокат. Остались только Гришка-Отрыжка да Васька-Чума. Видимо, полного доверия у главарей Трепалову завоевать так и не удалось…

– Прав Сабан, – сказал Трепалов в раздумье, – корчма нам не подходит. Уголовка и туда добралась, держит под прицелом. Давайте сходим лучше либо к Ефремову, либо на еще одну блатхату, которую предлагает Артист, Боря с моря.

– А где это? – сразу спросил Отрыжка. Говорить адрес было нельзя. Бандиты могли прежде времени наведаться туда.

– Это у Разгуляя, но я еще толком сам не знаю. Путаю названия улиц с питерскими. Завтра спрошу Артиста. Он божился мне, что место скрытное, чистое, там можно будет спокойно посидеть, поговорить и водки выпить.

– Ладно, пусть завтра Артист принесет этот адресок мадам Савостьяновой. Мы ту хату проверим и будем держать про запас. Если все в порядке, назначаем встречу, собираемся – и все, айда в путь. Сабан обещал достать «мотор». А с тобой еще питерские будут?

– Только Боря с моря, больше никого здесь нет. Да и зачем? А то делить нечего будет. – Он усмехнулся.

– Правильно. Значит, ждем от тебя вестей через Артиста?

Сабан ушел от Трепалова. Ему удалось избежать ловушки, расставленной милиционерами. Но опытный главарь понял, что петля вокруг него сжимается. Муровцы шли буквально по его следам. Они отыскали его квартиру в Сокольниках, где он жил и столовался у Зинки. Эту женщину забрали с собой. Допрашивали. Она рассказала, как ее постоялец возвращался после налетов и говорил, что он трудился в поте лица, добывая деньги, но никогда не говорил, где и с кем это делал. Зина догадывалась, каким ремеслом занимался ее жилец. Она сама помогала ему во многом, гнала самогон, который продавали в лучших ресторанах Москвы под видом смородиновой водки. Сабан после разбойных налетов забирал себе львиную долю краденого. Его подельникам доставались крохи. Его главной страстью стало накопление золота в любом виде портсигаров, колец или кадильниц, но только чтобы чистое и клейменое.

Все награбленное он сортировал в квартире Зины, взвешивал, описывал, потом складывал в саквояж и вместе с верным слугой Пашкой-Адъютантом глубокой ночью относил в свой ломбард в Еропкинском переулке. Милиционерам в конце концов удалось отыскать его тайное логово, эту самую квартирку в Еропкинском переулке. Голландскую печь пришлось вскрывать варварским способом – ключей от нее у милиционеров не было. Они вызвали рабочих и те действовали просто – ломами и молотками расколотили все кафельные плитки, сломали арматуру и обнаружили тайный ход в подвальный ломбард Сабана. Все имевшиеся у него ценности он хранил в своем сейфе. Пришлось на помощь вызывать одного из бывших медвежатников. Обнаруженные там золотые изделия реквизировали и по описи отдали в государственный банк на хранение.

Однако самое доверенное лицо Сабана, Пашка-Адъютант, который был в курсе всех его деяний, почувствовав, что хозяин стал сдавать и собирается драпать, уходить с ним не согласился. Между ними произошла ссора. Едва не дошло до рукопашной. Пашка стоял на своем – уезжать из Москвы не будет – и точка. У него были на это веские причины – он влюбился и захотел создать семью. Ему приглянулась та девушка из подземелья, которую звали Маруся и которая пошла служить в Московское управление уголовного розыска. Вот она и надоумила его порвать с прошлым, явиться в Большой Гнездниковский переулок дом номер восемь с повинной и рассказать все о себе начальнику МУРа Трепалову Александру Максимовичу, а также о Сабане и банде. Он так и сделал.

С ним беседовал Трепалов. Пашка рассказал, как создавалась банда, как постепенно Сабан вокруг себя создал охранный пояс из лиц, которые его всячески защищали. И которым он, в тайне от остальных членов банды, хорошо платил. Особо приближенных одаривал краденым серебряным брегетом. Но были у него и враги. Ему всячески сопротивлялся Зюзюка, который требовал справедливого дележа добычи. За что и поплатился, говорят, умер в больнице от нанесенных ему ножевых ран от рук неизвестных посетителей.

Пашка рассказал также, что после прихода Трепалова в Московский уголовный розыск житья в Москве Сабану и его подельникам не стало. Главарю пришлось чаще менять свои хазы и отсиживаться в отдаленных местах Москвы. В банде начались разные разговоры, что пора Сабана менять, он устал, устарел, ему пора на покой. Дело дошло до того, что от страха перед выходом на улицу он стал маскироваться.

Сабану оставался один выход – бежать из Москвы, скрыться на время и переждать, когда этот милицейский шмон кончится. Он так и поступил. Собрал самое ценное в серый мешок, оделся попроще, закинул его за спину, поймал тарантас и по своей привычке, никому не сказав ни слова, исчез. Он попросил извозчика довезти его до Курского вокзала, где взял в кассе билет до Липецка.

Дополним рассказ Пашки. Из Липецка на подводах, а где пешим ходом, Николай Михайлович Сафонов добрался наконец до небольшого городка Лебедянь на Дону, в котором жили его ближайшие родственники. Там у сестры Сабан думал отлежаться. Ему требовался отдых, все нервы у него были издерганы. К тому же он рассчитывал поискать себе убежище в тайных многоэтажных подземных ходах, которые еще в давние царские времена были прорыты под Лебедянью для защиты от разных врагов-иноземцев.

Но появление известного головореза в Лебедяни деревенские встретили враждебно. Местные не хотели его видеть у себя. И в родной семье ему прямо сказали, чтобы убирался вон. Иначе вызовут милицию. Он не хотел верить своим ушам. Готов был поделиться накопленным. У него есть золото… Его никто не хотел слушать, запятнанное кровью золото никому не нужно.

Трудно сказать, что конкретно произошло между Сабаном и его родственниками. Возможно, они решили выдать его милиции, а может быть, просто потребовали от него, чтобы уехал, исчез… Как бы там ни было, произошла серьезная ссора, перешедшая в поножовщину. Сабан, всегда отличавшийся жестокостью, на этот раз превзошел самого себя. Он буквально перерезал всех членов семьи своей родной сестры, состоявшей из восьми человек. Не пожалел даже детей. Такое преступление не могло остаться незамеченным. Из дома доносились крики, шум. Сабана схватили соседи, вывели на улицу.

Появилась милиция. Потрясенные жители стали настаивать на казни изувера прилюдно, в тот же час и при них. И хотя милиционеры требовали, чтобы все было по закону, чтобы убийцу отдали им, его необходимо отправить сперва за решетку, разобраться в этом деле и затем прилюдно судить, разбушевавшийся народ от своего не отступал, требовал судить и наказать Сабана сейчас же, прилюдно. Сопротивление представителей власти было сломлено. Сабана убили, его буквально растоптали.

А в это время в Москве, в ходе проведенной крупномасштабной операции муровцам удалось ликвидировать почти всю преступную основу Хитрова рынка, главного притона и оплота московских бандитов того времени. Малина мадам Савостьяновой была закрыта. Саму хозяйку взяли под стражу и направили в камеру. Как-то сама собой исчезла банда Гришки-Адвоката. Никто не слышал, куда делся ее главарь. Сбежал, убили в перестрелке? Это мало кого уже интересовало, главное, что банда распалась. И главари других, не столь печально знаменитых банд, тоже почувствовали, что им не устоять в этой борьбе, которую власть взялась вести против них. Это была борьба с жиганами и ворами всех мастей не на жизнь, а на смерть. Эпоха романтического воровского разгула в Москве подходила к концу.

К сожалению, дальнейшая судьба самого первого начальника Московского уголовного розыска, Александра Максимовича Трепалова сложилась трагично. Собственно, он повторил путь большинства тех руководителей ВЧК, МУРа, которые с первых дней Октябрьской революции служили верой и правдой новой власти, верили в провозглашенные ею идеалы, готовились строить новый мир, растить новых людей и не представляли, какая напряженная, острая и безжалостная борьба за власть развернется внутри самой партии большевиков сразу после смерти Ленина. Именно эта внутренняя борьба, развернувшаяся партийная междоусобица, нетерпимость к взглядам других, нежелание действовать открыто, обсуждать коллегиально все острые проблемы привели к созданию отдельных противоборствующих групп. В конце концов к власти пришел один человек, который восхвалял Ленина и подразумевал себя его верным сторонником и потому наследником. С годами он в одном лице стал представлять всю партию и, опасаясь за свою будущее, называл своих оппонентов просто врагами народа и советской власти. Так создавался изощренный культ личности, который в конце концов привел к повальному уничтожению лучших кадров страны и массовым репрессиям.

В 1920 году за успешные действия в борьбе против бандитизма, за очищение Москвы, новой столицы государства рабочих и крестьян, от чужеродных элементов Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) наградил А. М. Трепалова орденом Красного Знамени, самой высокой наградой в то время. И в тот же год по непонятным причинам его отозвали из Московского уголовного розыска и направили на новую работу, на Украину, где ему предоставили пост начальника Екатеринославской губернской Чрезвычайной Комиссии (ныне Днепропетровская область на Украине).

К сожалению, о дальнейшей судьбе Трепалова мало что известно, никаких документально подтвержденных сведений нет. Высказывались предположения, что он мог стать жертвой репрессий в 1934 году по делу троцкистско-зиновьевского блока. Но скорее всего, он оказался в числе тех, кого в 1937 году расстреливали как врагов народа по надуманным обвинениям. Есть также данные о том, что Трепалов работал заместителем Серго Орджоникидзе, тогдашнего наркома тяжелой промышленности. В 1937 году, после гибели своего руководителя, Трепалов был арестован и в августе того же года расстрелян. Ему было всего пятьдесят лет. В Москве до сих пор нет ни одного памятного знака, который свидетельствовал бы об огромной и опасной борьбе с бандитизмом, которую, не жалея свой жизни, возглавил первый начальник уголовного розыска новой столицы.

Сергей Будилин – это собирательный образ, как и другие сотрудники МУРа и МЧК.