10 июня 2020 года Виктории Чучухиной исполнилось двадцать семь лет. Возраст, по мнению Виктории, подступал к критической отметке, а женское счастье, каким оно рисовалось Виктории, всё ещё не было достигнуто. «Женское счастье — был бы милый рядом», — пело РетроFM на соседнем балконе. Милого рядом не было. Он исчезал именно в тот момент, когда их отношения казались как никогда прочными, и звонил после того, как Вике становилось ясно, что его уже никогда не увидеть на горизонте. Словом, Вуколов (а он и был Викиным милым) держал свою возлюбленную в постоянном напряжении душевных сил. Виктория к этому давно привыкла и упивалась страданиями, смакуя нанесенные ей обиды и наслаждаясь собственным самопожертвованием. Она могла часами вспоминать неудавшиеся свидания, размолвки, холодные слова. Но страдать одной быстро надоедало, и тогда Виктория подключала окружающих. Её подруги, приятельницы и даже случайные попутчицы в купе поезда уставали от бесчисленных примеров равнодушия и эгоизма Вуколова. «Конечно, где он ещё найдет такую дуру, которая станет всё это терпеть!» мощным рефреном проходило через все монологи Виктории, хотя более всего она боялась именно этого: Вуколов найдет другую, и не дуру вовсе, а хитроумную, обольстительно-коварную, которая навсегда уведет его за собой. А как жить без Вуколова, Виктория не представляла.

Двадцать семь лет — прекрасный возраст для вступления в брак с Вуколовым. С этой мыслью и встретила Виктория утро своего двадцатисемилетия. Весь день осознание необходимости замужества крепло, а к вечеру переросло в твердое убеждение. Виктория, разумеется, и прежде любила помечтать о том, как Вуколов на ней женится: как он будет делать ей предложение, как на руках внесет её в ЗАГС, как они будут принимать гостей в своем доме, гулять с детьми, которые будут похожи на Вуколова, как они будут сказочно хорошо жить… За пять лет Виктория столько раз это себе представляла, что её затянувшееся девичество полностью опровергало учение сайтов с увлекательными рассказами про аффирмации и визуализации: «Нужно очень хорошо чего-нибудь захотеть — и оно будет». Виктория очень хотела, но ничего не было: ни обручального кольца, ни детей.

И вот в день своего двадцатисемилетия Виктория абсолютно ясно, как когда-то таблицу умножения, поняла: настало время решительных действий. Если на её намёки Вуколов не обращает внимания, то надо ему прямо объявить, что ждать больше нельзя. «Вижу цель, не вижу препятствий» — эту формулу успеха Вика почерпнула из статуса какого-то интернет-пользователя, ведь именно социальные сайты были основным источником духовной пищи нашей героини.

Накануне отменили самоизоляцию и пропускной режим, но кафе должны были открыться только 16 июня, поэтому день рождения было решено отмечать дома. Мама с бабушкой уехали самоизолироваться на дачу, и Вика думала, что они вдвоём с Вуколовым романтично-нежно проведут вечер, обещающий стать важным в её судьбе. Но одноклассница Даша изъявила желание лично поздравить подругу, а заодно и развлечь своего нового мужа Димку Карасёва. Дима учился в параллельном классе и отличался накаченными мышцами и полным отсутствием воображения. За десять лет Димина фигура стала ещё брутальнее, а вот с разговорами была беда. Но Даша, успевшая к двадцати семи дважды не создать семью, утверждала, что именно отсутствие фантазии — главное Димино достоинство: в отличие от предыдущих её партнеров он предсказуем.

Если бы Карасёв не принес ту дурацкую бутылку текилы, то решение идти с Вуколовым в ЗАГС не потребовало бы безотлагательного претворения в жизнь. От шампанского Виктория пролепетала бы своё обычное о том, как хорошо всегда быть вместе, Вуколов в который раз объяснил бы, почему это вовсе не хорошо; проводив друзей, они вдвоем собрали бы посуду, не торопясь покурили и, счастливые, уснули, прижавшись друг к другу. Утром можно было бы долго тянуться, пить сваренный Вуколовым кофе — всё могло бы быть так замечательно…

Но главный враг Виктории — её, подбадриваемый карасёвской текилой, язык. Именно он всё испортил. Гости ушли, и Вуколов с Викторией принялись ставить тарелки в посудомойку. Вернее, Вуколов протирал салатницу, а Виктория закурила да вдруг и брякнула: «Нам пора пожениться. Наши отношения зашли в тупик. Им необходим новый виток!»

Вуколов спокойно продолжал аккуратно вытирать салатницу, вроде, как и не ему говорят. Это ещё больше подхлестнуло Викторию:

— Мне рожать пора, и я хотела бы, чтобы у моего ребенка отец был не кто-нибудь, а именно ты!

— Говоря о стремлении к материнству, ты не могла хотя бы сигарету изо рта вынуть? — заговорил наконец Вуколов.

Вот тут Виктория и выложила очень удачную фразу, над которой работала с самого утра:

— Мне уже двадцать семь лет. Как личность и как специалист я вполне состоялась. Теперь пришла пора создания семьи.

— Семью и в восемнадцать лет можно создавать, — безразлично проронил Вуколов, — только насчёт своих личностных и профессиональных качеств мне, пожалуйста, не рассказывай.

Виктория не раз уже слышала от Вуколова, что работник она никакой и личность её требует значительного укрупнения, «ничего своего: ни сомнений, ни убеждений». Вуколов всё это уже не раз ей говорил, но в ту минуту, когда описание Викиного ничтожества должно было прерваться традиционным: «И за что я тебя люблю? Сам удивляюсь», Виктория перебила:

— А что ты всё у меня недостатки выискиваешь? Я не сформировалась как человек, как специалист. А ты сформировался? Боишься от матери оторваться. Как же твоя сформировавшаяся личность без её советов? Тебя мои профессиональные навыки не устраивают? А сам-то ты чего достиг? Хоть бы журнальчики когда почитать дал, где твои статьи тиснуты.

— Тебе почитать? Так я в гламурных журналах не печатаюсь. Решила почитать! Да ведь ты даже любовные романы читать не в состоянии. Экранизации телевизионные смотришь. Замуж у неё зачесалось! Рожать ей пора! А что ты можешь ребёнку дать?

— А ты что можешь дать? Умение напускать умный вид. С выраженьем на лице мы сидели на крыльце… Чего ты достиг? У тебя лицо лузера и бездаря. А ты тужишься, как индюк, изображаешь из себя великого учёного…

Это Виктория, конечно, погорячилась: лицо Вуколова — лицо интеллектуала, а взгляд — взгляд хозяина жизни. Что именно Вуколову не понравилось: что он похож на бездаря или что на лузера — Виктория не поняла, а Вуколов объяснять не стал. Он просто аккуратно сложил полотенце и, ни слова не говоря, пошел к двери. «Гни так, чтоб гнулась, а не так, чтоб лопалось», — говорила Виктории её бабушка, но, видно, напрасно.

— Валер, ты куда?

Хлопнула входная дверь. Виктория выбежала на лестничную площадку — кабина лифта пошла вниз, стремительно увозя Вуколова. «Догнать во что бы то ни стало!» — единственное, что вертелось в мозгу у Виктории, когда она стремглав бежала по лестнице. И кто придумал эти, стоящие отдельным отсеком от квартир и лифта, лестницы с выкрученными лампочками и забитыми фанерой окнами! В темноте нога подвернулась на чём-то скользком, каблуки разъехались, и Виктория покатилась по ступенькам. Когда, не чувствуя боли, она выбежала на улицу, машина Вуколова заворачивала за угол. Шел дождь, какая-то женщина, прижимая маленькую курносую собачку, равнодушно посмотрела на растрепанную девушку и поспешила в подъезд. Даже собаку на руках носят, даже собаку любят… Виктория стояла посреди дороги и плакала: болела разбитая коленка и было очень жаль себя.

Всхлипывая, Виктория поплелась домой, вымокшая, хромающая, несчастная. В прихожей под зеркалом стояла забытая Вуколовым сумка. «Он больше не придет», — прошептала Виктория, хотя наличие сумки указывало как раз на обратное. Отчаяние захлестнуло, и казалось, что ничего страшнее, чем потерять Вуколова, в жизни произойти не может. И кто тянул её за язык! «Нельзя же быть такой дурой», — говорили Виктории подруги, родители, Вуколов, и теперь она сама понимала: действительно, нельзя. «Что я такого сказала? Что хочу за него замуж? Так он это и так знает», — бормотала Виктория, открывая сумку Вуколова. Что она хотела там найти? Неизвестно. Никаких следов таинственной соперницы, ни письменных указаний вуколовской матери насчёт женитьбы там быть не могло. У Виктории вообще-то отсутствовала привычка лазить в чужие сумки и читать чужие письма. Не то, чтобы совесть не позволяла, ей это было просто неинтересно. Но в тот вечер лишь пьяное отчаяние двигало ею, и когда в сумке обнаружилась банка с белым порошком, Вика открутила крышку и лизнула содержимое. Виктория Чучухина никогда ничего не пробовала на язык, брезгливо отворачивалась на рынке от немытых фруктов, а уж химический порошок тянуть в рот ей никогда не могло бы прийти в голову. Но почему-то в тот вечер она лизнула белый, похожий на соль порошок — тут же бешено заколотилось сердце, перехватило дыхание, и стало понятно, что это яд. Ну, и пусть Вуколов не женится, пусть дверью хлопает, вот захочет жениться, а не на ком… побегает ещё на могилу… Виктория насыпала в ладонь ядовитый порошок, поднесла ко рту. Она ещё не успела даже проглотить кисловатую отраву, а резкая боль так свела тело, что захотелось кричать, но не было сил даже на стон.

Виктория с трудом открыла глаза и изумилась: как было хорошо вокруг! Тело казалось чужим, голова налита горячим свинцом, во рту сухость, но всё равно было хорошо. Неземным покоем веяло от мягкой зелёной травы, старых яблонь, подстриженных кустов. Щебетали птицы, жужжали пчёлы, витал сладкий цветочный запах, и Виктория поняла, что попала в рай. Душа почему-то не рассталась с бренным телом, а захватила его с собой на небеса. Оттого-то так плохо ему, грешному, и так хорошо мятежной душе.

Виктория не понимала, сколько времени лежит, любуясь похожими на диковинных зверей облаками. Боль понемногу улеглась. Тошнота отступила. Вика попыталась сесть — голова закружилась, захотелось снова упасть в траву, но тут появились они. По окаймленной подстриженными кустами шиповника дорожке шли двое: маленький тщедушный старичок и высокий молодой мужчина. Судя по одежде, не ангелы. Вероятно, такие же, как и Виктория, праведники. Впрочем, какая же Виктория праведница? Может, её по ошибке распределили в рай, а уточнят факты биографии и вышвырнут отсюда. Скорее всего, эти двое уже идут её вышвыривать. Наверное, это были старожилы рая, во всяком случае, несколько сотен лет здесь гуляли. Одежда из исторического кинофильма — длинные камзолы, штаны до колен, только напудренных париков недостает.

Праведники увидели Викторию и, недоуменно переглянувшись, остановились. До Виктории дошло, что от неё ждут объяснений, она с трудом села и заговорила, не узнавая собственного охрипшего голоса:

— Виктория Чучухина, двадцать семь лет, отравилась из-за несчастной любви.

Двое по-прежнему молчали. Виктория почувствовала неловкость и на всякий случай добавила:

— Образование высшее, не замужем, не судима, постоянная московская регистрация.

— Не надобно тут нам действо представлять. И почему в дезабилье? Где Ваша одежда? — заговорил высокий, медленно и как-то излишне правильно выговаривая слова.

Одежда была на Виктории — платье-стрейч (первый раз и надела на день рождения) — всё со вкусом, всё по фигуре, что надо облегает, что надо открывает.

— Сперва укройте непотребство своё, а потом уже расскажите, кто подослал и зачем. Верно знаете: я шутить не люблю, — молодой мужчина говорил злые слова, а карие глаза так и поедали Викторию. Впрочем, маленький старичок и вовсе обомлел, с отвисшей челюстью разглядывая Викины разбитые коленки.

— Так мне другой одежды здесь пока ещё не выдали, — Виктория поняла, что нарушила дресс-код. — Скажите, а вам это уже тут дали?

Вика кивнула на их киношный прикид, и голова тут же отозвалась резкой болью в висках. Высокий уже не смотрел на Викторию, злобно прищурясь, он выговаривал старику:

— Так вот Вы почему сегодня приехали, Платон Дмитриевич. Уж больно мудреные партии выстраиваете в столице, ну, да и мы в Москве тоже кое-чего смыслим.

— О чём Вы, любезнейший Роман Матвеевич? Позвольте, я к Вашей грации отношения имею столько же, сколько к строительству египетских пирамид.

— Полноте, Платон Дмитриевич, прогадали, просчитались вы с Апраксиным.

Они произносили непонятные Виктории слова, да она и не пыталась разобрать, о чём они говорят — просто рассматривала удивительных обитателей райского сада. Молодой был очень красив, даже театральный наряд его не портил, наоборот, делал похожим сразу и на Даниила Козловского, и на Константина Крюкова, и ещё на одного зеленоглазого голливудского актёра, но сейчас Виктория никак не могла вспомнить его имя. Ну, а старикан как старикан, смешной, но это только из-за бантиков, а переодеть — нормальный пенсионер. Между тем забавный старичок снял висевшую у него на руке темно-зелёную тряпицу и с ухмылкой протянул Виктории:

— Прикройте свои прелести.

Молодой иронично скривил рот, пожав широкими плечами. У Виктории аж дух захватило: до чего красив! Она развернула странную одёжку — грязно-зеленого цвета накидку с завязками, но спорить не стала, накинула на плечи.

— Плащ-то Ваш прямо в пору пришелся. А я голову ломал, чего это Вы, Платон Дмитрич, с собой его взяли по такой погоде.

— Вы бы, Роман Матвеевич, у своих сторожей выяснили, каким ветром сиё к Вам на двор занесло. Мне вот весьма любопытно, — заулыбался старичок.

Виктория ничего не понимала: это было похоже не на рай, а на бред какой-то. Она пошла следом за праведниками, а со всех сторон на них смотрели неопрятные люди в бесформенных серых одеждах, какая-то рыжеволосая девушка в полотняном балахоне несла деревянный таз, но, увидев Викторию, замерла с раскрытым ртом, словно увидела чудо. Это из-за стариковского плаща, поняла Виктория, впрочем, у них наряды не лучше, чтобы так пялиться.

В доме, куда они зашли, пахло земляникой, полевыми цветами и ещё чем-то очень уютным, знакомым из дачного детства. Антикварная мебель, половички, картины в золочёных рамах — словом, кинодекорация. И тут началось вовсе непонятное. Молодой грозил старику, орал на Викторию, обещал ей какие-то пыточные-подноготные, ежели она не прекратит свои диссимюлации, и ещё что-то такое же невразумительное, но, судя по всему, очень гадкое. Виктория особенно не пыталась вникнуть, что хочет от неё этот псих с диагнозом. Голова болела, тело ныло, и очень хотелось спать. Наконец её оставили в покое, и босая девушка в нелепой одежде привела Викторию в тёмную каморку с узкой деревянной лавкой вдоль стены. Виктория сняла дурацкий плащ, чтобы постелить на скамью, и её провожатая обомлела. Раскрыв рот, девушка изумленно смотрела на Викторию. Что её так удивило, Виктория решила не вникать: вероятно, это такая же чокнутая, как и все, кого она здесь видела. Может, это территория психушки — Виктория слышала, что с попыткой суицида отправляют в психиатрические больницы. Видимо, её именно в такое заведение и поместили.

— Врачи у Вас есть?

В ответ молчание.

— Где у вас тут главврач?

Снова молчание.

— Ну, кто тут за главного?

— Сие усадьба Их светлости князя Соболевского-Слеповрана Романа Матвеевича, что тебя привели.

— Треш… — грустно выдохнула Виктория.

Босая между тем осмелела, подошла почти вплотную к Виктории и стала её пристально рассматривать.

— Чем так тебя? — девушка осторожно указала на разноцветные ногти.

— Это шеллак. Не видела никогда?

— Никогда.

Что можно угодить в такой отстой, Виктория никак не ожидала, но осмыслить всю эту чепуху сил не осталось. Расстелив на лавке плащ, она легла и мгновенно провалилась в глубокий сон. Ей снилось, что она выходит замуж за Вуколова. У неё белоснежное платье, украшенное кружевными воланами, в руках круглый букетик невесты из белых розочек, а плечи закрыты дурацкой темно-зелёной накидкой с шёлковыми тесёмочками. Она понимает, что эта накидка ей ни к чему, но бабушка с мамой упорно не разрешают раздеться. «В ЗАГС без неё не пущу: замерзнешь», — строго говорит мама. Тут подходит Вуколов и снимает накидку. Бабушка с мамой возражают, пытаются напялить накидку на Викторию, Вуколов кричит, что они опаздывают, а Виктория стоит как вкопанная, словно и не она выходит замуж. «Опаздываем, — трясет её за плечо Вуколов, — очнись. Очнитесь…»

Виктория открыла глаза: никакой не Вуколов, а старичок Платон Дмитриевич трясёт её плечо.

— Очнулись, слава тебе господи! Скорее. Одевайтесь.

Это он про свой плащ — поняла Виктория и, взяв с лавки ненавистную тряпку, поплелась за стариком. Голова не болела, тело не ныло, но плохо было по-прежнему: в выздоравливающем мозгу отчаянно стучало: «Где я?»

— Извините, а куда Вы меня ведёте? — попыталась выяснить Виктория, но старик приложил палец к губам. Оглядываясь, стараясь не шуметь, они крались по тёмному дому. Заскрипела половица — таинственный проводник замер, прислушался и вдруг легко, будто юноша, прыгнул в окно. Виктория полезла за ним. «Очень трудно идти с человеком в разведку, если этот человек идет на рыбалку…» почему-то вспомнилось Виктории. Ей в ответственные минуты всегда лезла в голову ерунда, а нужное Виктории Чучухиной вспоминалось, лишь когда становилось ненужным — такая вот удивительная особенность памяти.

Небо было усыпано звёздами. Пел соловей, да как пел! Старичок тянул Викторию в темноту ночного сада. «А может, он маньяк, сейчас как начнет душить», — похолодела Вика и решительно остановилась.

— Или Вы объясните, куда мы идём, или я никуда не пойду!

— Да тише, тише. Будто не понимаете, — зашипел старик.

— Ну-с, а теперь без утайки рассказывайте, голубушка, что же всё-таки сиё означает?

Господи, как же он достал Викторию этим вопросом! Они целый день тряслись в какой-то доисторической карете по бесконечным рытвинам и ухабам, которые Платон Дмитриевич, похититель или спутник (это Виктория так и не определила), называл дорогой в Санкт-Петербург. Сначала Виктория ждала, что они выберутся на МКАД, на Ленинградку, выберутся хоть куда-нибудь, но ожидание сменилось безнадежным созерцанием незнакомых пейзажей.

Платон Дмитриевич говорил непонятно, советовал полоумной не прикидываться и тоже, как Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран, грозил физической расправой. Наверное, следовало сбежать, но куда? Всё, что Виктория видела из окна кареты, нисколько не манило: какие-то убогие постройки хмуро смотрели из-под соломенных крыш, бесконечные леса пугали тёмнотой чащобы, а готичный вид редких прохожих в непонятных фасонов серой одежде заставлял глубже вжиматься в сидение кареты. Но что-то же надо делать, раз так вляпалась, понять бы только во что! Первая подсказка — звонок другу.

— Платон Дмитриевич, я согласна со всем, что Вы говорите, готова дать любые показания, только позвольте сделать один звонок с Вашего мобильного.

— О чём Вы, голубушка?

— Платон Дмитриевич, мне маму нужно предупредить, что я в Питер поехала. Они же с бабушкой с ума сойдут, пока не узнают, где я!

— Хорошо, что Вы помните про своё семейство. Расскажите мне о Ваших сродственниках.

Виктория принялась подробно рассказывать про маму, бабушку, двоюродных сестер, хотя ясно было, что можно просто декламировать стихи на английском из школьной программы — результат получится тот же. Платон Дмитриевич, кивал одобрительно, но выражение серых глаз не менялось, так сочувственно слушают лишь умалишенных. Когда Виктория рассказывала, как в 2019 году бабушку положили на операцию, Платон Дмитриевич ласково улыбнулся:

— А нынче какой год по Вашему летоисчислению?

— Две тысячи двадцатый. А по Вашему исчислению?

— От сотворения мира по Греческим Хронографам 7248. От Ноева потопа по Греческим Хронографам 5006. От начала Иулианского счисления времени 6453. Ну, а от Рождества Христова 1740.

Платон Дмитриевич ждал от Виктории развития хронологической темы, но она не любила даты, напрямую не касавшиеся её биографии. Представления об историческом процессе ограничивались Днём Победы 9 мая 1945 года, были ещё татаро-монгольское иго и восстание декабристов, но датировать эти события Виктория не бралась.

Если этот придурочный не спятил, то она попала не в своё время. То есть на самом деле Платон Дмитриевич давно умер, хотя сейчас, в этом времени, где они зачем-то прутся в Петербург, он жив… Виктория запуталась.

— Платон Дмитриевич, Вы реально при царе живете?

— На Всероссийском престоле царствует Ея Императорское Величество Анна Иоанновна, — отчеканил старичок.

Что-то такое Виктория читала или смотрела. Кажется, ещё какой-то Потемкин был, или это не про Анну Иоанновну… Словом, молодец, садись, оценку знаешь.

— А Екатерина Первая или Вторая уже были?

Сказано Викторией было явно что-то совершенно неуместное. Седые брови Платона Дмитриевича изумленно приподнялись, и он вновь торжественно произнес:

— У нас царствует Ея Императорское Величество Анна Иоанновна, благослови, Господи, её царствование и даруй ей долгие лета!

Виктория горестно вздохнула: опять сказка про белого бычка, но хоть выяснялки свои бестолковые на минуту прекратил. Однако теперь уже Вику понесло:

— А с Наполеоном война уже прошла? Пугачев был или ещё будет?

Зачем Виктории понадобилось эти сведения, она и сама не смогла бы объяснить. Соотнести исторические события между собой ей было не по силам, и ответа на главный вопрос, как отсюда выбраться, из этой информации было не получить. Но невозможно молча переваривать, что за окнами не павильоны Мосфильма, и не ведения от галлюциногенного вуколовского порошка (в этом Виктория убедилась, несколько раз больно ущипнув себя за руку), а прошлое, каким-то мистическим образом ставшее настоящим.

Карета остановилась.

— Трапезничать пора подошла. Нашу беседу продолжим за столом.

Платон Дмитриевич, кряхтя, вылез из кареты (ни за что не подумаешь, что он на рассвете из окна прыгал), захотел помочь Виктории выбраться, но передумал. Окинув её критичным взглядом, предложил посидеть и подождать, «я распоряжусь: поесть Вам, голубушка, сюда принесут».

— Мне бы в дамскую комнату, — жалобно попросила Виктория. Но Платон Дмитриевич не понял. Пришлось объяснить конкретнее, на что был дан совет обождать, а по дороге выйти в спокойном месте и там оправиться.

— Я фигею, дорогая редакция, — других комментариев у Виктории не нашлось, а промолчать она, конечно же, не могла.

Потрапезничать пришлось жестким куском вареной курицы и безвкусным травяным пойлом. На посуде Виктория решила не концентрироваться, и так негатива предостаточно, значит, надо искать позитив. Вопрос — где его искать…

Дальнейший путь не отличался разнообразием: несколько раз на встречке появлялись нелепые сооружения, называемые Платоном Дмитриевичем почтовыми кибитками. Попутно он гордо поведал о своей карете, сделанной французскими мастерами. Но если в иномарке Платона Дмитриевича трясло беспощадно и яростно, каково же было в остальных средствах передвижения на этих колдобинах! Ненадолго Виктория задумалась о проблемах отечественного автопрома и дорожного строительства, но размышления были прерваны всё теми же идиотскими вопросами: Где? Что? Когда? И, главное, по чьему наущению? Платон Дмитриевич чем-то стращал, что-то сулил, но сориентироваться в ситуации и оценить выгоду сотрудничества с ним Виктория была не в состоянии, впрочем, она была не в состоянии вообще что-либо оценить и в чём-либо сориентироваться — разум отказывался воспринимать происходящее.

— Платон Дмитриевич, Вы у меня уже весь мозг выклевали, дайте подремать, — перебила Виктория очередную серию надоевших вопросов.

В карете тотчас же нашлись подушка и одеяло, мерное покачивание убаюкивало, но и сквозь навалившейся сон до Виктории доносилось: «А почему назвались Викторией? Над кем победу замыслили одержать?»

Виктория Чучухина не читала «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева (она вообще не питала склонности к чтению подобной литературы), поэтому и предположить не могла, что дорога до Питера может занять без малого неделю. Когда карета действительного тайного советника Платона Дмитриевича Паврищева въехала в Санкт-Петербург, Виктория уже перестала считать, сколько времени она обходится без свежего белья, костюмированные сцены у обочин перестали её интересовать, вопросы спутника слились со стуком колес о мостовую. Какая разница, что там бубнит этот оживший детектор лжи, что её ждет в этом странном мире… Ей необходимо принять душ, нарастить сломавшийся ноготь и позвонить домой.

В летних покоях императрицы Анны Иоанновны было прохладно, несмотря на июньское солнце, беспощадно палящее тем летом. Императрица не любила жары, громких звуков, темных одежд. И Платон Дмитриевич Паврищев, наряженный в расшитый золотом нежно-брусничного цвета тонкого шелка камзол, вначале радуясь прохладе, а вскоре шмыгая носом и поеживаясь от холода, полушепотом докладывал о странном происшествии:

— Убеждает сия притворщица, что живет в Москве, но города не знает, о простых предметах не имеет представления, по-русски изъясняется с ошибками, однако при сём не безумна и речи её не бессмысленны. Князь Соболевский-Слеповран хотел, дабы я её как диковинку в Петербург прихватил, ну вот, я его наживку якобы и заглотил. Надобно поглядеть, что он теперь делать станет? Главное, глаз с сей забавницы не спускать, дабы не пропустить, с кем она тут сношаться будет, с кем союзничать.

— Привези-ка ко мне сию чуду. А я уж решу, чего она стоит.

— Так она здесь, под присмотром в карете у ворот сидит, — радостно зашептал Платон Дмитриевич.

— Тогда веди прямо сейчас. Поглядим, чего у Слеповрана в саду выросло.

Лицо Платона Дмитриевича осветилось неподдельным счастьем, словно сбылось его заветное желание — продемонстрировать Викторию Чучухину императрице. Тайный советник поклонился и тотчас же исчез, как и не было его. Умел старый придворный двигаться бесшумно, как кот.

А Виктория Чучухина в это время сидела, забившись в угол кареты, и два угрюмых исполина молча наблюдали за её смятением. Настроение Виктории было прескверным: Петербург не оправдал ни одного из множества её ожиданий. Самое элементарное — колготки, прокладки, шампунь-кондиционер — здесь нельзя было ни купить, ни выпросить: все делали вид, что никогда о подобном не слышали. Впрочем, Виктория допускала, что может в этом краю непуганых идиотов действительно ни о чём таком и не слышали: то, как они выглядели, свидетельствовало о полном отсутствии краски для волос, дезодорантов и эпиляторов. Даже обыкновенного душа здесь нельзя было принять, а то, что предложили Виктории в качестве одежды, невозможно было надеть без посторонней помощи, вдобавок, оно резало, терло, мешало ходить. Когда Виктория, наряженная в это, подошла к зеркалу, то на весь петербургский дом Платона Дмитриевича раздался истошный крик: «Снимите с меня немедленно эту фигню!»

И вот теперь во всех этих неудобных нижних юбках, подъюбницах, фижмах и нелепейшем платье, напоминая самой себе «бабу на самоваре», полусидела-полустояла Виктория Чучухина всё в той же, привезшей её из Москвы, французской работы карете. Пребывала Виктория в ожидании новых подвохов от судьбы, и они не заставили себя ждать: дверца кареты приоткрылась, и Платон Дмитриевич, как и неделю назад, повел ничего не понимающую Викторию навстречу новым потрясениям. Как только они переступили порог здания, которое Платон Дмитриевич называл «царскою обителью», Виктория со всех сторон почувствовала на себе внимательные взгляды, но всегда любившая быть центром внимания, сегодня она испытывала лишь смущение и неловкость. Веснушчатый молоденький офицер, деловито спускавшийся по широкой лестнице, остановился как вкопанный и уставился на Викторию. «На себя посмотри, рыжий-рыжий-конопатый, одни гольфы всех денег стоят», — подумала Виктория и задорно ему подмигнула — пусть сам смущается, а не её в краску вводит. Молодой человек действительно смутился, яростно покраснел, но с места не сдвинулся, ошалело глядя Виктории вслед. Дальше было ещё хуже: они шли по анфиладе комнат, где сидело, стояло, прохаживалось множество людей, и все они рассматривали идущую за Платоном Дмитриевичем Викторию. И хотя Вика не могла одобрить внешний вид здешних обитателей: «чего таращитесь, сами чучела огородные», — но ощущала себя в высшей степени некомфортно. Она даже за хлебом в булочную с ненакрашенными ресницами не выходила, а чтобы к толстым колготкам надеть туфли на шпильке — такого зашквара с Викторией не могло приключиться ни при каких условиях — лучше уж босиком. А здесь десятки людей смотрят на её неуложенные волосы, на идиотскую косыночку, абсолютно не гармонирующую ни по цвету, ни по качеству с её нелепым платьем расцветкой «весна на кладбище» — мелкий цветочек по темному фону. Лучше было бы ей оставаться в карете с амбалами валуевского типа и носа на улицу не высовывать.

Так, сопровождаемая любопытными взглядами, шла Виктория за Платоном Дмитриевичем по бесчисленным, как ей показалось, комнатам и переходам. Паврищев много раз объяснял Виктории, как нужно войти, как поклониться, где встать, когда входишь в покои самодержицы. Но когда они наконец оказались перед монаршими очами, Виктория позабыла всё, чему её учили. Не то, чтобы Анна Иоанновна была грозна или, тем более, ужасна, напротив, вместо ожидаемой монументальной фигуры царицы на троне, Виктория увидела обычную полноватую тетку с веселым лицом. Опешила Виктория из-за множества странных людей: карлики, горбуны, калеки заполняли комнату.

— Ну, давай, покажись, московская гостья, — усмехнулась Анна Иоанновна.

«Гостья! Гостья!» — загалдели нелепые фигуры, а одна, непонятно, мужчине или женщине принадлежащая, вдруг села на корточки и, кудахча, как курица, стала изображать, что снесла яйцо.

«И это царские палаты! Скорее всего, я реально оказалась в огромной психушке. Прежде были филиалы, а вот теперь я в главном корпусе», — в который раз за последнюю неделю подумалось Виктории.

— Ну-тка, тише! Ишь, расшумелись, — Анна Иоанновна повысила голос.

Никто особенно не испугался, но кудахтанье, блеянье и безумные причитания немного поутихли. «Вот тут человек и теряет гордое имя», — определила своё местоположение Вика. Ей, как всегда, пришел на ум афоризм из социальных сетей — её главного источника информации.

— Подойди-ка поближе, — Анна Иоанновна кивнула Виктории. — А вы прочь пошли, надоели! — это уже шутам и шутихам, небрежно, ни на кого не глядя, но те сразу, толкаясь и кланяясь, попятились к дверям. — И ты ступай, обожди в кавалерской, — а это Платону Дмитриевичу.

— Рассказывай, каким ветром тебя к Соболевскому-Слеповрану занесло, — голос императрицы звучал строго, но в лице ничего кроме любопытства не читалось.

Виктория начала отвечать императрице, но, сама не понимая зачем, рассказала историю про ядский яд, найденный в сумке Вуколова, с самого начала: как пять лет назад ехала в южном поезде на верхней полке, а напротив, на такой же верхней полке, лежал голубоглазый, белозубый Вуколов — мужчина всей её жизни. Надо же было Виктории выговориться, поскольку ни одной из подруг позвонить нельзя, а мозг плавился от навалившихся событий, от всей невероятности происходящего.

— Как говоришь? Мужчина всей жизни? — Анна Иоанновна лишь изредка перебивала, прося повторить что-то непонятное или понравившееся.

Их беседа длилась больше часу, и говорила в основном Виктория. Ох, и отвела она душу. «Нашла свободные уши», — прокомментировал бы Вуколов, но было похоже, что императрицу заинтересовал этот разговор. Будучи завзятой сплетницей, Анна Иоанновна в узкий круг наперсниц допускала, наравне с графиней Щербатовой, и бывшую кухонную девушку Юшкову и посудомойку Монахину, ставших статс-дамами за умение остроумно рассказать дворцовые сплетни и поддержать непринужденную женскую болтовню. А в тот июньский день 1740 года случилось невероятное — Виктория Чучухина и Анна Иоанновна понравились друг другу, и хотя у самодержицы ничего общего и быть не могло с заблудившейся во времени жительницы московской девятиэтажки, но почувствовали они какую-то им двоим понятную точку взгляда на жизнь, на «мужчину своей жизни». Анна Иоанновна почти ничего не поняла из рассказанного Викторией, но неожиданно для себя услышала ноту женского переживания, так созвучную с мелодией её чувств; а поезда, мобильники, гаражи и прочая бессмыслица казались атрибутами сказки, но сказки на редкость увлекательной.

— Хорошо баешь, оставляю тебя при нашей милости, дабы небылицы свои рассказывала, — порешила Анна Ионновна к концу разговора.

Так Виктория Чучухина, человек с высшим образованием, ведущий специалист отдела анализа и внедрения, осталась во дворце на непонятной должности сказительницы. Карлики и карлицы, горбуны и потешники стали её трудовым коллективом. Виктория отмечала про себя, что штатное расписание фриков явно раздуто, но вслух сказать не решалась, к тому же её положение всё-таки было относительно терпимым. У неё была пусть и очень маленькая, но своя, отдельная коморка неподалеку от царских покоев. Ей разрешалось беседовать наедине с императрицей. В присутствии Анны Иоанновны в кружке самых близких самодержице дам велись долгие разговоры на вечную тему — ну, почему они все козлы! — и Виктории было дозволено в этих обсуждениях принимать участие. Она пересказывала все виденные ею сериалы, все прочитанные любовные романы. Виктория Чучухина имела невероятный успех, хотя в реалии восемнадцатого века с трудом переводились понятия менеджмента, маркетинга и «фирма Zima-letto» в рассказе про преображение гадкого утенка Кати Пушкаревой (про превращение гадкого утенка в лебедя Виктории пришлось рассказывать отдельно, про это здесь ещё не знали, как и про Белоснежку, и про Снежную королеву). А восхитительная фраза «Меня трудно найти, легко потерять и невозможно забыть», припомненная как-то Викторией, была многократно с восторгом повторена слушательницами, а после растиражирована в амурных письмах к галантным кавалерам.

И ещё открыла Анна Иоанновна у Виктории удивительный дар: она предсказывала события, которым ещё только предстояло произойти спустя столетия: про нашествие французов (даже стихи читала: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»), про взятие Зимнего дворца в далеком двадцатом веке, про страшную войну с германцами. И вроде бы бред полный, но придворный астролог Крафт развернул свои таблицы, посчитал, поразмыслил и испуганно прошептал: «Всё именно так и будет. Марс, Плутон, транзит Сатурна — всё, что говорит сия девица, есть подлинная правда». И затем не раз Георг Вольфганг Крафт наедине разговаривал с Викторией Чучухиной, уточняя те немногие даты, которые она знала, Крафт сам рассчитал, что даты были сдвинуты на тринадцать дней, так как движения планет описываемым событиям именно на такой срок не соответствовали. Виктория слышала в школе: «Пушкин погиб двадцать девятого января по старому стилю…», но не вникала, почему по старому стилю и отчего по новому. Потому на просьбу Крафта подсказать, когда же именно Юлианский календарь заменили Григорианским, Виктория лишь пожимала плечами. Но Крафт смотрел почти влюбленно, поскольку Виктория Чучухина была единственной знакомой ему женщиной, умение которой не ограничивались даром видеть удивительные и страшные картины будущего, она умела возводить числа в степень и понимала, что такое периметр и радиус — Крафт был не только чернокнижником, но ещё математиком. Анна Иоанновна верила Крафту безоговорочно: его гороскопы никогда не подводили. И если могла Виктория видеть далёкие баталии (Крафт подтвердил, что события подлинные, соответствующие положению планет), значит, может при желании увидеть и другие картины. И к Виктории стали обращаться с извечными вопросами: любит? не любит? женится? изменится? Виктория пыталась объяснять, что она не ясновидящая, она даже «Битвы экстрасенсов» не смотрела, но ей не верили, сердились, обижались, и пришлось Виктории Чучухиной отвечать на поставленные вопросы. И что удивительно, очень часто ответы подтверждались жизнью. А если не подтверждались, то ничего не поделаешь: в любом деле случаются погрешности.

Так и стала жить Виктория во дворце на непонятном положении полушутихи-полукомпаньонки, ни с кем из окружавших Анну Иоанновну толком не сблизившись, несмотря на всю свою общительность. Уж очень специфическая публика заполняла дворец: все друг за другом подсматривали, беспрерывно ябедничали и наушничали — такого серпентария прежде Виктория даже вообразить не могла.

В то июльское утро Виктория Чучухина занималась любимым делом: в течение получаса рассматривала свое отражение в зеркале — подарке княгини Урусовой, преподнесенном в благодарность за рекомендацию использовать для контрацепции свечи «Патентекс Овал». И хотя, как и о самом красивом слове «контрацепция», так и о подобном средстве предохранения ни в Петербурге, ни в Париже, ни в Лондоне, куда написала своим друзьям княгиня, никто не слышал, но совет был так изящен и красив, что княгиня не могла не отблагодарить Викторию милым женским подарком. Зеркало Викторию не радовало: волосы отросли настолько, что эффектно окрашенные концы потеряли всякую привлекательность, да и сами волосы приходилось собирать в нелепый узел на затылке, а это Викторию явно не красило; на подбородке выскочил прыщик, но тонального крема тут не было по определению, а то, что здесь именовали пудрой, на самом деле было розовым осыпающимся порошком. «На четвертом месяце радистка Кэт, Хочется какой-то связи — связи нет, Медленно плывут по небу Юнкерса, Шифр не тот и жизнь не та…» — грустно напевала Виктория Чучухина и ощущала себя Штирлицем, одиноким и загадочным. Но у Штирлица была отдушина — он мог отправлять письма от Юстаса Алексу, а ей здесь некому было написать, да и нечем. Письменные принадлежности иных возможностей, кроме как перепачкаться чернилами, не предоставляли. Одиночество — это когда хочется ответить на письма спамеров, но Виктория была лишена даже этого.

Итак, сидела Виктория на узенькой кровати в своем чуланчике, предаваясь печальным мыслям о том, что впереди её ждет ещё один бездарный день в королевстве кривых зеркал, и тут в дверь постучали. На пороге стоял конопатый молоденький гвардеец. Виктория уже видела его: несколько раз мелькала в лабиринтах комнат его длинная фигура, но конечно, если бы не веснушки, он не задержался в памяти Виктории, затерявшись в бесконечном хороводе дворцовых обитателей.

— Доброе утро, сударыня!

— Это спорный вопрос. Утро добрым не бывает, особенно здесь, — угрюмо пробурчала Виктория.

Молодой человек удивленно на неё посмотрел.

— Позволю заметить, сегодня утро выдалось на редкость добрым, а за ним следует нам ожидать доброго дня. Я Вам обещаю, — молодой человек говорил серьезно, но зелёные глаза смеялись.

И Виктория улыбнулась, улыбнулась первый раз с той минуты, как очутилась в саду Соболевского-Слеповрана. Там, в двадцать первом веке, Виктория отличалась смешливостью, улыбка выдающая, по мнению Вуколова, полное отсутствие интеллекта, постоянно присутствовала на её лице, однако теперь у Виктории никак не получалось улыбнуться: окружающее пугало, раздражало, отталкивало. Но этому конопатому гвардейцу нельзя было не ответить улыбкой, настолько он был радостно-сияющим. А улыбнувшись, Виктория заметила, что на подоконник вспорхнула красивая бабочка, а за окном светит яркое летнее солнце, и комнатка её светлая, и занавесочка весёленькой расцветки.

— А Вы откуда знаете, что день будет добрым?

— По службе положено. Позвольте представиться, адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев.

— Чучухина Виктория Робертовна, — Виктория состроила презабавную гримасу, приглашая собеседника вместе посмеяться над нелепым словосочетанием.

За двадцать семь лет Виктория научилась не стесняться разношерстности своих имя-отчества и фамилии, но полюбить это звукосочетание не смогла. Однако на адъютанта лейб-гвардии Измайловского полка её представление произвело неожиданное впечатление:

— Как Вы красиво зовётесь!

— Родителям спасибо, — пожала плечами Вика, вспомнив замечание своей двоюродной сестры Алины Лозанской: «Виктория Чучухина — круче только Виолетта Самоварова».

— А Вы ко мне просто так или по делу?

— Мне представилась честь сопроводить Вас, Виктория Робертовна, к Ея Высочеству Государыне принцессе Мекленбургской Анне Леопольдовне, — объявил Мальцев, сияя от счастья.

— А это зачем? — насторожилась Виктория.

— Для проведения личной аудиенции, Виктория Робертовна, — Мальцев продолжал счастливо улыбаться.

«Чему радуется? Может, ненормальный», — подумала Виктория. Но, несмотря на дурацкую, по мнению Виктории Чучухиной, улыбку, а скорее именно из-за неё, адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев ей нравился всё больше и больше.

— С собой чего-нибудь нужно брать? — уточнила Виктория, хотя брать ей, собственно, было нечего.

— Можете взять всё, что Вам будет угодно, — просиял Мальцев. — Я Вас, Виктория Робертовна, за дверью подожду, пока Вы собираетесь. Вы не торопитесь, Виктория Робертовна.

Виктории стало смешно от того, как беспрерывно повторял Мальцев её имя и как восторженно смотрел он на неё.

По пути к принцессе Анне Леопольдовне Мальцев, всё так же радостно улыбаясь, рассказал о своем умнейшем псе Басурмане, необычайном урожае яблок в мещовском имении его тетушки и о готовящемся выступлении голландских комедиантов. Виктория живо представляла всё, о чем вел речь Мальцев: ей виделась картина всеобщего праздника, присутствующие на котором были веселыми, веснушчатыми и рыжими, как и рассказчик, — огромные дворцовые двери парадных зал распахивались, и из них выезжала на огромном цирковом велосипеде дрессированная собака, следом вывались хохочущие над фарсом зрители с огромными оранжевыми яблоками в руках. Дальше мыслям Виктории было дано новое направление: зачем было делать такие высокие двери — неужели архитектор планировал перемещаться по дворцу верхом, стоя на стременах? Но даже для такого вояжа можно было дверные проемы пониже сделать — экономия ценных пород древесины была бы весьма ощутимой.

— Прибыли! — счастливо объявил Мальцев, распахивая очередные гигантские двери.

После тяжелой роскоши покоев Анны Иоанновны белоснежная, наполненная светом и воздухом комната показалась Виктории верхом дизайнерского искусства. В обитых бело-розовым полосатым штофом креслах сидели две молоденькие девушки, оживленно болтая по-немецки.

Виктория уже видела принцессу Анну Леопольдовну, когда та, сопровождаемая унылым мужем, принцем Антоном-Ульрихом, присутствовала при завтраке Анны Иоанновны. Виктория была допущена в столовую высочайшим дозволением и стояла в уголке, ожидая, когда до неё дойдет ход. Ход не дошел — Анна Иоанновна рассердилась на племянницу, кричать на беременную не стала, но пришла в скверное расположение духа, прервала трапезу и удалилась в гардеробную переодеваться для посещения манежа. Виктории запомнилась неуклюжая из-за огромного живота молчаливая принцесса и худой принц с грустными глазами побитой собаки; не знай, что царская чета, приняла бы за бедных родственников. Впрочем, таковыми они и были, и если бы Виктория Чучухина хоть немного интересовалась историй Отечества и читала дополнительную литературу, рекомендованную в учебнике за восьмой класс, то ещё в школе узнала бы, что Анна Леопольдовна четырех лет от роду была привезена в Россию матерью, Екатериной Иоанновной, родною сестрой государыни. Вернулась домой сестрица императрицы, вернее не вернулась, а спаслась бегством от своего скупого и грубого супруга, герцога Мекленбургского. И росла Анна Леопольдовна Мекленбургская в Измайловском дворце близ Москвы, качалась на качелях под песни дворовых девок, с ними же собирала смородину по берегу Москвы-реки, но всё в её судьбе переменилось, когда её бездетная тетка Анна Иоанновна взошла на престол. Остроумно решила незамужняя самодержица вопрос о престолонаследии, назначив преемником кого-либо из будущих детей племянницы. И тотчас же по принятию решения императрица поселила тринадцатилетнюю Анну Леопольдовну в императорском дворце, окружив её штатом воспитателей. Мать будущего, не рожденного покуда правителя выучили французскому и немецкому языкам, приучили к чтению и привили правила придворного этикета. Девочка всё впитывала как губка, но не уяснила главное требование — быть следует такой, какой тебя хотят видеть. Анна Леопольдовна держалась особняком, предпочитая разговорам с придворными чтение, и поэтому во дворце говорили, что юная принцесса не имеет ни умственных интересов, ни вкуса к культурному обществу, ни уменья держать себя в нем с достоинством.

Виктория не раз с интересом слушала воспоминания придворных дам о подробностях пышной свадьбы Анны Леопольдовны, год назад отпразднованной во дворце. Виктория очень любила рассказы про свадьбы, представляя себя и Вуколова на месте новобрачных. И воображение ярко рисовало ей детали бракосочетания Анны Леопольдовны и принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Люнебург-Бевернского, молодого, однако не подающего никаких надежд. Но на место Анны Леопольдовны Виктории оказаться не захотелось. Всеми рассказчицами подчеркивалось, как невеста безучастно стояла под венцом, а в глазах была такая тоска, что многие дамы промакивали навернувшиеся слезы, демонстрируя последнюю французскую диковинку — крохотные кружевные тряпицы. И год спустя после той свадьбы придворные не уставали обсуждать ссоры между молодой Брауншвейгской четой и как могли раздували их взаимную вражду. Сплетнями жил дворец.

Но в это солнечное июльское утро Виктория не сразу узнала печальную племянницу Анны Иоанноны. За кофейным столиком сидела весёлая молодая женщина, а круглый животик лишь добавлял нежное очарование предстоящего материнства. Виктория склонилась в низком реверансе, которому обучалась несколько дней, тот ещё пилатес!

— Проходите, Виктория, — приветливо кивнула Анна Леопольдовна. — Мне хотелось бы с Вами поговорить.

Этим утром вокруг Виктории происходили явные чудеса: уже второй человек во дворце обращался к ней на «Вы».

— И мне бы тоже хотелось кое-что обсудить, — перебила принцессу вторая, темноволосая и донельзя хорошенькая.

Мальцева отослали, Викторию Чучухину усадили за стол и принялись угощать калеными орешками. Предложение садиться привело Викторию в ступор: при дворе Анны Иоанновны сидеть в присутствии царственной особы категорически воспрещалось. Часами приходилось стоять, никакой тренажер такой нагрузки Виктории не давал.

Анна Леопольдовна по большей части молчала, в то время как темноволосая тараторила без умолку. Виктория растерялась: может, эта беременная и не принцесса вовсе, раз брюнетка так вольно себя держит. Виктория Чучухина ещё не разобралась в перипетиях сложных дворцовых отношений и не знала, что темноволосая красотка была любимой фрейлиной Анны Леопольдовны баронессой Юлианой Магнусовной фон Менгден и что без совета своей подруги принцесса не предпринимала никаких действий. И сегодня пригласить Викторию для прояснения некоторых неясностей в картине грядущего тоже была идея Юлианы.

— Мы знаем, что Вы владеете даром прозора, а положение наше таково, что нам важно предугадать грядущие события, — обратилась к Виктории фрейлина.

— Предугадывать не могу, рассказываю лишь то, что знаю, — привычно прокомментировала ситуацию с ясновидением Виктория. Но её пояснения, как, впрочем, и всегда, проигнорировали.

— Ея Высочество имеет к Вам важный вопрос. Вы одолжите нас чрезвычайно, ежели верно ответите, — торжественно произнесла Юлиана.

Виктория сразу догадалась, что её будут спрашивать про пол ребенка: весь дворец жил ожиданием рождения наследника престола. «Только за УЗИ мне осталось поработать», — обреченно подумала Виктория Чучухина, но вопрос был из совершенно неожиданной области.

— Скажите, можно надеяться, что он вернется в Петербург? — принцесса протянула Виктории маленький овал с портретом белокурого красавца.

— Разумеется, приедет, — поспешила успокоить Анна Леопольдовну Виктория: беременным нельзя волноваться. — А кто это?

— Граф Карл Мориц Линар, — тут же влезла в разговор Юлиана и добавила: — Учтите, сие тайна, о коей рассказывать никому не следует.

— Да пожалуйста, — Виктория пожала плечами, была нужда кому рассказывать, хотя, если действительно нельзя про это говорить, какого фига они с ней, первой встречной, делятся, дурочки болтливые… — а Линар — это ленинская армия? У моей подруги так дедушку звали.

— Причем здесь чей-то дедушка! Не отвлекайтесь, отвечайте на вопросы Анны Леопольдовны, — возмутилась Юлиана, ей не терпелось расспросить о своих проблемах, но принцесс, и тем более беременных, принято пропускать вперед.

— Скажите, а как скоро граф приедет в Петербург? — тихо спросила Анна Леопольдовна и посмотрела на Викторию так, что ей ничего не оставалось, как ответить.

— Очень скоро. Уже чемоданы пакует.

— Что делает? — не поняли слушательницы.

— В дорогу собирается, — пояснила Виктория.

Девушки переглянулись.

— А про меня он думает? — вновь зазвучал тихий и мелодичный голос Анны Леопольдовны.

— Только о Вас, о ком же ему ещё думать! — заверила Виктория.

Наверное, именно про этого Линара ей рассказывала графиня Щербатова — был у принцессы до свадьбы неудачный роман с саксонским посланником, увлечение стало достоянием гласности, амурные отношения на корню пресекли: посланник был отозван своим двором, а за принцессой Анной установлен строжайший надзор. И Виктории стало жаль Анну Леопольдовну: вот ведь, даже беременная не о предстоящих родах думает, а о каком-то графе, и ни эсэмэску не отправить, ни по вацапу не поговорить… И Вика приступила к изложению:

— Вы, Ваше Высочество, можете не переживать. Никуда Ваш Линар от Вас не денется…

Анна Леопольдовна ловила каждое слово, кивая в такт Викиным фантазиям о скором счастье взаимной любви. Юлиана Менгден ошеломленно слушала, и её большие карие глаза округлялись.

— А как же быть с Антоном Ульрихом? — почти одновременно спросили слушательницы, и Виктория запнулась на полуслове: конечно, принц из тех, кого только обнять и плакать, такого даже воробьи во дворе унизить могут, но он законный муж. Как-то за разговором Виктория о нем и позабыла.

— А Его Высочество в поход пойдет, — легко определила Виктория судьбу принца, и запнулась: муж, значит, на войне, а принцесса в тылу отрывается по полной. Опять же тетка Анна Иоанновна, её-то рассказчица совсем из вида упустила, такого морального разложения не потерпит. И Виктория развернула рассказ на сто восемьдесят градусов.

— Счастьем для графа Линара будет лишь издали видеть Вас, и каждое утро он будет присылать Вам стихи о любви к Вам, написанные им ночью…

Разговор затянулся. Юлиана, взволнованно путая русские и немецкие слова, поведала о своем тайном чувстве к князю Салтыкову, но ей взаимности Виктория не пообещала. Во-первых, лимит хороших прогнозов на сегодня был исчерпан, а во-вторых, князь Салтыков — надменный мажор. Виктории он не нравился — фуфло, а не жених: весь на понтах, как на пружинах, губки тонкие поджаты, и лицо важное, будто нефть у себя в унитазе обнаружил… Впрочем, нефть пока здесь не актуальна, как и унитазы. Но то, что для Салтыкова такая красотка, как фрейлина принцессы Анны Леопольдовны, слишком жирно будет, Виктория определила сразу.

— Вас, Юлиана, ожидает другая, блестящая партия: Вы ещё встретите своего принца на белом коне, — вдохновенно врал новоявленный оракул.

— На белом коне? Почему на коне? — изумились вопрошающие.

Виктория Чучухина запнулась на полуслове: ни фига ж себе! Они, похоже, даже про принца на белом коне, о котором каждая уважающая себя девушка мечтает, не знают… Пришлось и это объяснять.

К Виктории Чучухиной стал заходить в гости адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев. В гости — это, конечно, сильно сказано: заглянет на пару минут, поинтересуется здоровьем, расскажет что-нибудь забавное и обязательно гостинец оставит — леденец на палочке, пирожок, грушу в шуршащей бумажке…

— Сергей Афанасьевич, Вы со мной как с ребенком, — кокетливо улыбалась Виктория.

Мальцев смущался, бормотал что-то невнятное и убегал по своим нескончаемым адъютантским делам.

Во дворце всё про всех было известно, как эта утечка информации происходила без жучков и видеокамер, Виктория могла только предполагать. А в покоях императрицы появилась новая тема для шуток — перестарок Виктория окручивает молоденького жениха. Двадцать лет — возраст для замужества поздний, в пятнадцать лет уже невестами становятся, про двадцатилетних говорят: «в девках засиделась», а тут — двадцать семь, и замужем не была, но к ней заходит молоденький гвардеец — смешно — поток острот не иссякал. Виктория не обижалась: чего на эти дурацкие шутки обращать внимания, когда вон как круто над ней сама жизнь подшутила! Про её, ставшими частыми, посещения покоев Анны Леопольдовны тоже было известно императрице, но эта тема не обсуждалась. Анна Иоанновна племянницу любила, а теперь, когда та милостью Божию обеременела, самодержица, тревожась за неё и не рожденного покуда преемника престола, вовсе запретила упоминать принцессу всуе.

Тем вечером императрице немоглось: она рано отправилась ко сну, потому Виктория оказалась предоставлена самой себе. Такая приятная неожиданность выпадала редко, но чем себя занять Вика не представляла. Огонек свечи дрожал, и метались по стене фантастические тени, пугая своей схожестью с живыми существами. Сейчас бы напустить полную ванну пены, залезть в неё с глянцевым журналом, а потом закутаться в махровое полотенце и, поудобнее устроившись в кресле, позвонить Дашке или Ксюхе. Или поставить своё любимое кино с Эштоном Кутчером, а можно включить компьютер и полночи прококетничать с кем-нибудь живущим на Камчатке или даже в Америке, а ещё можно достать из холодильника банку пива, заказать пиццу… Виктория больше не могла сдерживаться и зарыдала. Как же она не понимала, что у неё было всё, что можно пожелать, всё, кроме Вуколова. Да бог с ним, с Вуколовым, пусть бы и дальше свой ядский порошок улучшал, а она бы и без Вуколова чудесно жила в прекрасном двадцать первом веке и радовалась каждому бензиновому выхлопу. Виктория хотела к маме, к бабушке, к горячей воде в водопроводном кране и орущей под окнами автомобильной сигнализации. «Валерочка, миленький, забери меня отсюда!» Смог же Вуколов этот гадкий порошок ей подсунуть (что она сама влезла, куда не следует, Виктории в тот момент думать не хотелось), должен суметь и какой-нибудь антипорошок ей выслать. И Виктории тотчас же представилось, как дежурный офицер приносит ей бандероль с противоядием от путешествий во времени, а также с феном, шампунем, лейкопластырем, маникюрными ножничками, гигиеническим прокладками… Может, столько всего не надо, ведь она примет антипорошок и вернется домой. А вдруг этот новый порошок не сразу подействует, тогда ещё пусть пришлет пористый шоколад для Анны Леопольдовны и Юлианы Магнусовны, а для Виктории — чипсы… Бандероль из будущего постепенно вырастала в размерах до окованного серебром вместительного сундука, стоящего в опочивальне Анны Иоанновны. До конца разобраться в содержимом посылки из будущего Виктория не успела, весёлый стук сообщил, что за дверью стоит Сергей Афанасьевич Мальцев.

— Виктория Робертовна, кто Вас обидел? — заплаканные глаза от стоящего у порога Мальцева спрятать не удалось.

— Жизнь, — всхлипнула Виктория.

Мальцев с сомнением покачал головой.

— Сие не жизнь, сие мы сами себя наказываем, — и без всякого перехода добавил: — А пойдемте, Виктория Робертовна, погуляем. У меня служба на сегодня благополучно завершилась, у Вас вечерок свободный выдался, и погода сегодня для вечернего моциона самая благодатная.

Виктория могла ещё подискутировать про то, кто кого и за что наказывает, но в открытое окно заглянул молодой весёлый месяц, словно приглашая выйти и полюбоваться вместе с ним на звездное августовское небо.

Это была удивительная прогулка — они пошли вдоль Невы, и показалось, что весь мир уснул: волшебный сон остановил волны реки, заставил замереть деревья, погасил огни в домах. Виктория ещё не успела разобраться до конца в сложных правилах дворцовой нравственности, но, конечно же, мелькали смутные опасения, что эта ночная прогулка с мужчиной может скомпрометировать её. Однако ночь была так хороша, что возвращаться, ну, никак не хотелось, а потом Вика же не с кем-то — Мальцев её в дурацкое положение не поставит. Виктория уже успела заметить, что нескладный конопатый Мальцев всегда поступает обдуманно и правильно.

— Спасибо, Сергей Афанасьевич, что сюда привели. Такая красота, будто в кино.

Про кино Мальцев уже слышал от Виктории, но, когда он попросил её объяснить, что это такое и, главное, как такое устроено, получить внятных объяснений не удалось. Также не сумела Виктория прояснить устройство телефона, телевизора и компьютера. Мальцев жил в мире, где всё было понятным, и даже если человек сам не умел смастерить стол или выткать полотенце, то он понимал, как же оно такое получилось. В мире, о котором рассказывала Мальцеву Виктория, всё было сказочно-небывалым: подземные поезда, автоматические двери, банкоматы с деньгами и мобильная связь — это было абсолютно невоплотимо, поскольку объяснить создание этих вещей Виктория Чучухина, человек с высшим образованием, могла с тем же успехом, как устройство ковра-самолета и скатерти-самобранки. Интересно, Мальцев действительно верил Виктории или считал её, как и все, сумасшедшей выдумщицей? На этот вопрос Сергей Афанасьевич и сам, пожалуй, не ответил бы, но ему так хотелось верить, что есть где-то удивительная страна, где по мощенным каким-то загадочным асфальтом улицам расхаживают такие сказочные красавицы, как Виктория Робертовна, а что Виктория Чучухина сказочная красавица Мальцев понял сразу, как увидел её.

— Вот, Вы давеча, Виктория Робертовна, сказали, что жизнь наказывает. А теперь посмотрите, какая дивная ночь, какая благость повсюду разлита. Это потому, что не для наказания, а для радости создал нас Господь, и всё как надобно в нашей жизни складывается и всегда идет токмо к лучшему.

— У меня пока только к худшему идет.

— Когда дело доходит до худшего, всё всегда оборачивается к лучшему.

— Пример можете привести? — перебила философские умозаключения Виктория.

— Разумеется, и не один. Вот возьмем такой случай: живу я у заставы в доме Жабоедова, — начал Мальцев свою историю.

— В чьем доме? Жабоедова? Это что, фамилия такая? — перебила Вика. Ей стало неудержимо весело: смешной рыжий Мальцев живет в доме с таким же, как он сам, смешным названием — «дом Жабоедова».

— Да, владелец дома, коллежский секретарь Жабоедов Игнат Архиповович.

— Прикольно. Мне тоже, конечно, имечко досталось — не забалуешь, но с Жабоедовым мне не конкурировать.

— Сие нам с Вами забавно, — удивительно, но Мальцев был единственным из всех живущих в восемнадцатом веке, с кем Виктория могла говорить не напрягаясь: он понимал её без перевода, — а Жабоедов своей фамилией весьма гордится, полагая, что род Жабоедовых берет свое начало от Рюриковичей.

Ветер нежно перебирал кончики косынки, падали звезды с августовского неба, и в соответствии с законами жанра заиграла музыка. Виктория вопросительно посмотрела на Мальцева, тот указал взглядом куда-то за её спину:

— Ея Высочество цесаревна Елизавета Петровна.

Вика обернулась: по Неве плыл освещенный множеством разноцветных фонариков кораблик. На палубе играл оркестр, нарядные люди стояли на носу, и до берега доносились обрывки фраз, смех. Словно видение праздника, проплывало судно мимо… Как хотелось помахать им рукой и прокричать «Счастливого пути!» — Виктория всегда так делала, когда загорала с друзьями на канале, но сейчас так поступить побоялась: может, надо поясно кланяться, когда судно царевны мимо проплывает, или «многие лета» петь…. Хорошо, что в потемках с освещенной палубы берегов не видно. «На теплоходе музыка играет, а я одна стою на берегу…». Впрочем, Виктория была не одна, с ней был друг — конопатый Мальцев. Интересно, чего он к ней привязался? Она, по местным меркам, и старая, и нефигуристая. Вон, Елизавету Петровну с берега узнать можно по бюсту пятого размера… Откуда у них всех такие груди, когда силикона здесь в помине нет? Виктория слышала от наперсниц Анны Иоанновны, что грудь надо мазать куриным пометом, а сверху накладывать капустные листы, но Виктории уже было поздно ходить в таком компрессе — время упущено. Неужели цесаревна Елизавета Петровна в отрочестве куриным пометом грудь натирала?

Виктория не успела обдумать процесс увеличения груди, потому что на кораблике начался переполох, смех, и всё перекрыл мощный баритон «За тебя, цесаревна, ничего не пострашусь!», а затем мужчина в белой рубахе прыгнул за борт. Плеск, брызги от падения, визг, выкрики… Человек легко поплыл к берегу, держа курс прямо на наших героев. Мальцев потянул Вику от кромки берега в тень кустов. Пловец вышел на берег, расправил широкие плечи и помахал какой-то тряпицей — на корабле ответили ликующими возгласами. Суденышко развернулось и устремилось к берегу. Пока судно приближалось, человек быстро наклонился и перочинным ножом стал выкапывать под деревом ямку, затем вытащил из-за пазухи что-то (в темноте не разобрать), огляделся и спрятал среди корней. Луна зашла за облако, но в темноте угадывались скорые и ловкие движения загадочного копателя. Судно между тем подошло к берегу, прямо в воду сбросили сходни, и мужчина, взобравшись на мостки, легко взбежал на палубу. «Твой платочек, Елизавета Петровна», — зазвучал красивый голос. Опять смех, возгласы… Кораблик, переливаясь весёлыми огоньками, медленно отходил от берега.

Виктория и Мальцев стояли в тени боярышника и смотрели на отплывающее судно. Всё произошло мгновенно, как в американском блокбастере. Вике очень хотелось подойти к дереву и посмотреть, что там такое было спрятано, но чужое лучше не трогать, особенно здесь, в восемнадцатом веке.

— Виктория Робертовна, взгляните: звезда падает, — прервал молчание Мальцев.

По черному небу стремительно летела яркая светящаяся точка, за ней — другая. Вика загадала: «Я вернусь к себе домой на Автозаводскую», подумала и загадала на вторую: «И Вуколов сделает мне предложение», и уже безо всяких звезд: «В моей жизни все пойдет только к лучшему!»

Виктория Чучухина готовилась к увеселительной прогулке. «Люблю посидеть на травке», — мечтательно объявила за завтраком Анна Иоанновна. И пока стояли дни, наполненные нежным августовским теплом, было решено устроить увеселительную поездку на берег Невы. Анна Иоанновна выезжала основательно, брала с собой для развлечения шутов, горбуний, ну и, конечно, новую сказительницу Викторию. Куда ж без неё!

«День не задался с утра — жизнь с начала», — иных слов, кроме очередной цитаты из соцсетей Интернета, для комментария к подготовке пикника у Виктории не нашлось. Утром Анна Иоанновна была в прескверном настроении, бранилась, била по щекам фрейлин. Виктория не в первый раз наблюдала этот монархический беспредел, поэтому стояла тихонечко, смотрела равнодушно, зная, что нужно не высовываться. И вот тут-то на ногу Виктории и наступил царский любимец — шут Педрилло. Наступил больно, металлическим каблуком на пальцы в суконных туфельках, и подмигнул при этом весело: мол, это специально, чтобы погромче взвизгнула — неприкрытый цинизм был фишкой Педриллы.

Про Педриллу (да-да, именно его имя потом стало нарицательным, но не по ориентации, Педрилле вовсе не присущей, а исключительно из-за созвучности) надо пояснить отдельно. Ненависть у них с Викой была взаимная. Поначалу Виктория думала, что Педрилла обычный «голубой», за что Педриллой и прозван. Однако быстро выяснилось, что шут самый что ни на есть натурал, можно даже сказать, кобель, просто его итальянское имя Пьетро-Мира сокращалось для простоты общения либо в Петрушку, либо в того самого Педриллу. Но недоразумение это привело к тому, что поначалу улыбки и рукопожатия Педриллы Виктория отнесла на счет дружелюбия сексуальных меньшинств, а когда обнаружились его отнюдь не платонические намерения, вышел скандал с выяснялками. И с того времени Педрилло откровенно Вике гадил, вот как в то утро: прошелся по её ногам, Вика охнет, ахнет, взвизгнет, подпрыгнет — императрица на неё обратит свой гневный взор и начнется…

В то утро каблук Педриллы больно надавил на пальцы, но Виктория не ойкнула, только губу от боли закусила: уже научилась быть готовой ко всему, как в компьютерной стрелялке. «Ты у меня асфальт жрать будешь и гудроном запивать», — мысленно пообещала она Педрилле. Педрилла ей тоже что-то подумал, о чем Вика по его взгляду легко поняла, хотя итальянского не знала и мыслей не читала.

Когда Государыня отправилась заниматься делами — проконтролировать, насколько всё готово к поездке — Виктория, стараясь не наступать на больную ногу, поплелась к принцессе, пожаловаться на Педриллу и узнать, в каком наряде та поедет на увеселительную загородную прогулку. Но в покоях принцессы царило траурное настроение: Анну Леопольдовну императрица с собой не брала. Принцесса неделю собиралась, готовилась, но в последний момент Анна Иоанновна испугалась: мало ли что может случиться в дороге, а срок уже немалый, и потому решила оставить беременную племянницу во дворце. Виктория предположить не могла, что такого должно случиться по пути, когда кареты царствующих особ сопровождали конные гвардейцы в количестве, способном защитить не от дорожно-транспортных происшествий, а от неприятельской армии. Юлиана Менгден даже разрыдалась, когда узнала, что их «не берут гуляться». Шмыгая покрасневшим носиком, она жалобно тараторила о том, как ужасна доля принцессы, как невозможна тирания, как тяжела власть, подавляющая все желания, все порывы… Фрейлина очень рассчитывала лишний раз оказаться рядом с князем Салтыковым на расстеленных у берега коврах, и вдруг — такой облом. Несмотря на пророчество провидицы Чучухиной о невозможности этого союза, Юлиана всё на что-то надеялась. Виктория искренно посочувствовала подругам, что так не вовремя пролетела мимо них птица обломинго, и захромала к себе.

К дверям её чуланчика алой шёлковой ленточкой была привязана ромашка — это означало, что Мальцев оставил ей привет. Настроение стало улучшаться: с Педриллой она разберется — сорвет ему субботнее выступление. Зе батл, так зе батл! Всем известно, что Пендрилла готовится представлять свои дурацкие сценки, а как начнет актерствовать, Виктория посмотрит за окно и продекламирует «Вороне где-то бог послал кусочек сыра. На ель ворона взгромоздясь…» (жаль плохо помнит, а ведь учила!) Все восхитятся, начнут просить списать слова, а Педрилла со своим представлением в пролете окажется… Так что всё у Виктории нормально, жаль только, что Анна Леопольдовна с Юлией Магнусовной на прогулку не поедут: весело было бы потом вместе обсуждать всё и всех. Принцесса с фрейлиной были остры на язычок, любили посмеяться и как-то очень быстро сдружились с Викторией. Анна Леопольдовна, несмотря на свой высокий сан, держалась просто и ласково, а вот Юлия Магнусовна фон Менгден считала себя самой умной на свете, но Виктория ей этот недостаток прощала: «молод ещё, говна не клевал», — сказали старые воробьи».

Вообще, следует заметить, что состояние духа у Виктории Чучухиной за последнее время заметно улучшалось: выйдя из шокового состояния от полета во времени, Вика наконец смогла не думать со страхом о том, правильно ли она ходит, приседает в поклоне, держит кофейную чашечку — она начала просто жить, и оказалось, что даже во дворце Анны Иоанновны можно получать удовольствие от жизни, если перестать ежесекундно вздыхать о безвозвратно утраченной учетной записи в Инстаграм и мобильнике. «Хочешь быть счастливым человеком — не ройся в своей памяти» — этот совет, почерпнутый, разумеется, из социальных сетей, Вика сделала своим главным девизом.

И, стараясь не думать об отдавленном пальце, Виктория радостно посмотрела на ближайшую перспективу — интересно же побывать на настоящем дворцовом корпоративе, пусть и в группе сопровождения понаблюдать, какой пикник устроит царица. Когда прибыли на место, Виктория обалдела от размаха мероприятия: на берегу Невы были разбиты шатры, берег застелен коврами, повсюду музыканты, плясуны, хор… Ничего себе «посидим на травке»! Играла музыка, звучал смех, поизносились здравицы. Рядом с императрицей сидел герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский Бирон, за с ним его ещё десяток нарядных господ.

Виктория пристроилась с краю — может, про неё сегодня никто не вспомнит — и стала наблюдать, как князь Салтыков, подняв кубок, начал говорить о величии самодержицы, но запутался в мыслях, как в соплях, покраснел, растерялся и неловко замолчал. Вика пожалела, что Юлии Менгден не довелось наблюдать этого придурка на воле, может, любовные переживания хоть на часок поутихли бы. Впрочем, Вика решила фрейлине принцессы подробно, в деталях, завтра всё пересказать.

В разгар веселья императрица поднялась, приосанилась, собираясь сказать нечто значительное, но ничего не произнесла, поскольку увидела приближающейся по Неве кораблик. Это прибыла на гулянье Елизавета Петровна со свитой.

С парусника сбросили сходни и на берег высыпала нарядная компания. Анна Иоанновна просияла и, раскинув руки, пошла навстречу цесаревне. Вопросы чистоты царской крови часто обсуждались за вечерним чаем в кружке близких царице особ, и Анна Иоанновна, дочь прирожденного, как она говорила, русского царя и русской царицы из знатного рода, настоящая московская царевна, дочь брата Петра царевича Ивана, презирала Елизавету Петровну, дочку «лифляндской портомои», до глубины души. Но это вечерами, среди своих, а принародно на гулянье императрица усадила цецаревну рядом с собой и начала оживленно расспрашивать о том, как та добралась и что в дороге видела. Если бы Виктория не слышала, как много раз с пренебрежением говорила «природная» царица Анна Иоанновна о выблядке и бастарде Елизавете Петровне, дочери прачки Марты, то решила бы, что дороже двоюродной сестрицы Лисавет нет человека у императрицы.

Но разговор царственных особ не занимал Викторию, она безотрывно смотрела на свиту цесаревны: за спиной Елизаветы Петровны, красиво подбоченясь, стоял князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран. Вспомнилось Вике Чучухиной, как кралась она по темному дому, лезла вместе с Платоном Дмитриевичем из окна… А может, не надо было бежать тогда? «О боже, какой мужчина!» Виктория неприлично уставилась на Слеповрана: глаз отводить не хотелось — реально классный. Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран почувствовал на себе безотрывный взгляд, медленно повернул голову, и Виктория поняла выражение «прожечь глазами». Ну, зачем, спрашивается, нужно было Виктории так разглядывать красавца князя? Стояла бы, потупясь, никто бы и внимания на неё не обратил, так нет же — выставилась! Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран узнал Викторию сразу, и в голове его замелькали возможные варианты развития интриги, в которую была тотчас же включена эта пособница Платона Дмитриевича Паврищева. Роман Матвеевич мгновенно оценил обстановку. То, что Паврищев играет двойную игру, он и без этого знал, а присутствие этой длинноногой (Викины ноги с расцарапанными коленками так и встали перед глазами) в царской свите лишь укрепило его в этом мнении. Понятно, что эта, как-то диковинно её звали, наушничает Паврищеву, а вот какие изветы наушничает, надобно узнать… Виктория Чучухина даже не догадывалась, в какой водоворот событий она угодила, но от тяжелого взгляда красавца Слеповрана помутнело на душе и снова больно заныл отдавленный Педриллой палец.

Тем временем веселье шло полным ходом, плясуны исполняли какой-то хитрый танец, старательно исполняли, но непрофессионально — Виктория, учась в школе, ходила в хореографическую студию и не могла не отметить, что композиция составлена плохо, похоже, что и не отрепетирована толком. А Соболевский-Слеповран уже успел что-то прошептать цесаревне Елизавете Петровне, и та, указывая на Вику, расспрашивала Анну Иоанновну. Императрица поманила Викторию Чучухину к себе.

— Расскажи-ка нашей любезной сестрице, что вечор мне сказывала, — распорядилась государыня.

Виктория сказывала сериал «Доктор Хаус», второй сезон. Но — любой каприз — могу всё ещё раз сначала. Елизавета Петровна слушать Викторию не пожелала, а перебив её на первой же фразе, поинтересовалась:

— Ты, говорят, в беспамятстве ко двору попала. Что было — не помнишь, а чего знать не можешь — видения тебя посещают. Вот ответь мне: пятого дня у меня исчезло обручье с самоцветными камнями, завещанное мне матушкой моей, батюшкой императором Петром Великим ей подаренное. Камни заговоренные, покамест на тебе — ничего дурного не случится. Государыня сейчас только интересовалась, где, мол, украшение то. А я и не знаю. Все углы обыскали, да и людей тоже, а пропало обручье, словно не было. Вот кто теперь её носит, ну-тка, расскажи.

Елизавета Петровна говорила мягко, красиво поводя удивительного разреза глазами. Виктория не столько слушала, сколько рассматривала золотые цепочки, лежащие на роскошном — Анна Семенович с Анфисой Чеховой вдвоем не пересоперничали бы — бюсте. А кожа-то у Елизаветы Петровны белоснежная и будто светится, никакими хайлайтерами такого эффекта не достичь, может, правду говорят, что царевна каждый день молочные ванны принимает…

— Ну, так, где обручье с запястья моего, можешь указать, когда впрямь даром владеешь? — отвлекла Викторию от созерцания своей сияющей красоты цесаревна.

«Пятого дня… Все углы обыскали…» Человек перочинным ножом ковыряющий землю под деревом, смех, доносящийся с палубы, плеск волн… Пазлы сложились.

— На берегу, напротив Адмиралтейства растет сосна. Вот под неё и закопали. Не знаю, может, уже и забрали браслет Ваш, но прятали именно там.

— Занятно, — ухмыльнулась царевна. — Сейчас же распоряжусь проверить, что там, под сосной.

Виктория ругала себя: опять втянулась в какие-то мутные предсказания. Понятно, что под сосной ничего не найдут, Педрилло по этому поводу устроит целое представление, да и остальной придворный серпентарий оживится. Виктория всем шутам и шутихам поперек дороги встала, но настолько Вика не вписывалась ни в какие принятые во дворце правила, что предугадать её шаг и подставить подножку никому из придворных шутов никак не удавалось.

А развлечения на берегу не прекращались. Начался концерт с песнопениями. Судя по реакции зрителей, исполнялось что-то из горячей десятки. «Течет речка по песочку», — голосил бэк-вокал в разноцветных сарафанах, а толстая баба в красном платке, закатив глаза, выводила высоким голосом что-то о том, как некуда приклонить головушку…

Вечерело, веселье понемногу стало угасать, прислуга собирала посуду после последней перемены блюд. И тут на берег выскочил вороной конь. Всадник, спешившись, подбежал к царевне Елизавете, что-то быстро зашептал и передал сверток. Оживилась компания у царского шатра, и до Вики донеслись удивленные восклицания. Минуты не прошло, как вновь стояла Виктория перед роскошной царевной Елизаветой и с удивлением рассматривала украшенный разноцветными камешками браслет.

— И впрямь сыскалось, где ты указала. Теперь дальше сказывай: кто его там спрятал.

Ну, что тут скажешь? Участники «Битвы экстрасенсов» нервно курят не в силах пересоперничать — Вика была потрясена находкой более всех собравшихся.

— Фамилии не назову, а описать могу. Высокий мужчина, спрыгнувший с Вашего ботика со славами «За Вас себя не пощажу» или что-то вроде того.

Присутствующие ахнули.

— Никитка Дмитреев, — выдохнула царевна.

— Она у меня и не то может, — довольно произнесла Анна Иоанновна, хотя успехов в поиске пропавших вещей никогда прежде Виктория не демонстрировала.

— Жаль, да мне ничего более узнавать надобности нет, — усмехнулась царевна. — Без загадок живу.

Далее пошел разговор о бесхитростности и наивности Елизаветы Петровны. Анна Иоанновна, в свою очередь, тоже развернула историю своей детской доверчивости. Виктория заскучала и занялась решением очередной загадки: какие у цесаревны замечательные зубы, неужели стеклокерамика? Вика стала прикидывать: как бы поделикатнее расспросить про стоматологов, а то у неё тут как-то стал побаливать зуб, но кроме удаления, придворный лекарь Анны Иоанновны ничего не присоветовал. Удалять передний зуб! За такие слова эскулап был жестко обозван ветеринаром, но, то ли не поняв смысла сказанного, то ли не придав значения услышанному, вежливо улыбнулся, пообещав удалить беспокоящий зуб, токмо Виктория того пожелает. После этого зуб стал нестерпимо болеть при каждом глотке горячего чая или холодного квасу.

— А у тебя кто в поклонниках? — вывел Викторию из задумчивости бархатный голос Елизаветы Петровны.

«Вот прямо сейчас и устрою вам в завершении прогулки душевный стриптиз…»

— Какие поклонники! О чем Вы! Даже подумать не о ком.

— А зачем о ком-то думать? Думай о себе — и кавалеры сами тотчас же о тебе думать начнут, — Елизавета Петровна весело рассмеялась.

Медленно возвращался царский поезд в Петербург, вздрагивали кучера на ухабах, дремала шутовская команда в своей темной кибитке. Виктория представляла, как она расскажет завтра Анне Леопольдовне и Юлии Магнусовне о прошедшем гулянье. Вот ещё один день прошел из этой чужой, а может, теперь уже и из её, Виктории Чучухиной, жизни. Трясло карету по рытвинам дороги, похрапывал в углу шут Голицын, было темно, тоскливо. Вике стало страшно, как всегда этим летом ей становилось страшно по вечерам. И тут к Виктории Чучухиной пришло неожиданное решение: не бояться, главное, ничего не бояться. Просто жить, наблюдать своё удивительное приключение и запоминать, чтобы потом посмеяться над своими страхами дома, на Автозаводской, когда вернется. А вернется она обязательно!

Свершилось! Утром двенадцатого августа в начале пятого часа пополудни принцесса Мекленбургская Анна Леопольдовна разрешилась от бремени младенцем мужского полу — наследником престола! Имя было дано Иоанн — в честь прадеда новорожденного, отца Анны Иоанновны, царя Иоанна Алексеевича, брата великого Петра! Повсеместно слышался торжественный грохот пушек — по случаю рождения престолонаследника! Со всех сторон раздавался колокольный звон — ради благоденствия престолонаследника! Все храмы оглашались молебным пением — о многолетии престолонаследника!

Анна Леопольдовна была полностью отстранена от сына. Сразу же после рождения младенца перенесли в покои Анны Иоанновны и там, под непосредственным надзором императрицы, пеленали, купали, кормили… Императрица преобразилась: в ней неожиданно для окружающих пробудились материнские инстинкты. С нежностью, прежде у неё не замеченной, брала на руки малютку, ходила с ним по комнатам, только к груди не прикладывала, да и то, казалось, это временное состояние — вот-вот из груди самодержицы польется молоко. Младенец был прехорошенький, он радостно улыбался беззубым ротиком, потешно зевал, спал, раздувая кругленькие щечки. Анна Иоанновна любовно смотрела на это чудо — впереди его ожидала такая счастливая жизнь, какая не доставалась ещё на долю никому из смертных: ждал его престол величайшей империи, и она, императрица Анна Иоанновна, сделает всё, чтобы его царствование было счастливым. Один только раз помутилась безоблачная радость царицы, это когда принесли составленный по её приказу гороскоп новорожденного. Придворные астрономы провели свои загадочные расчеты и ужаснулись: светила небесные предсказывали страшный жребий царственному младенцу. Изорвав гороскоп и объявив Эйлера со товарищами проходимцами, шарлатанами и лгунишками, Анна Иоанновна изрекла, что будет у Иоанна долголетие Мафусаила, мудрость Соломона, богатства Крёза, слава Александра Македонского. А раз императрица сказала, значит, так и будет!

Виктория Чучухина теперь ежедневно бывала в комнатах Анны Леопольдовны. От новорожденного принцессу дистанцировали: императрица лучше знает, каким должно быть воспитание будущего императора. Анна Леопольдовна хотела было высказать своё мнение, но не стала — возражать тетушке было бесполезно — и только сетовала на очередную несправедливость судьбы.

— Я понимаю, что родила не обычного ребенка, а наследника трона. Будущий император должен с первых минут жизни пребывать рядом с престолом, и воспитанием его должно заниматься той, чьим преемником он станет. Но ведь он такой маленький, так хочется, дабы он был тут, в моей опочивальне. Виктория посмотрите, удастся ли мне быть рядом с моим ангелом по целым дням?

Виктория Чучухина понимала: ослабевшей после родов принцессе нельзя волноваться.

— Естественно будете. Вы же мать! Целыми сутками будете с сыном неразлучны. Будете сами и кормить, и купать Вашего малютку.

— И как скоро сие произойдет?

— Да через пару месяцев, — не задумываясь, ответила Виктория. А чего тут задумываться — и так понятно, что Анна Иоанновна к младенцу никогда никого не подпустит: ни его родную мать, ни отца.

Анна Леопольдовна горестно вздохнула, и Виктории подумалось, что не вздыхающей принцессу Браунгшйскую она ещё ни разу не наблюдала. Несмотря на румяные щеки и красивую гордую осанку, во всей фигуре принцессы было что-то печальное, даже трагическое. С какими бы словами Анна Леопольдова ни обращалась к Виктории, той всегда хотелось ответить: «Успокойтесь, всё наладится». Хотя, что могло наладиться у женщины, объявившей, что счастье для неё невозможно, поскольку она разлучена графом Линаром, с тем единственным, без которого вся дальнейшая жизнь — печальный путь. В бесчисленных романах, чтению коих было посвящено почти всё время принцессы, лишь такая любовь и описывалась. Некоторым героиням везло, и в конце книги судьба соединяла их с возлюбленным, но большинство так и завершало свою жизнь в верности и одиночестве.

Как-то за вечерним чаем, решив поделиться своими литературными пристрастиями, принцесса призналась:

— Всего более приятно читать те места, где описывается несчастная и пленная принцесса, говорящая с благородною гордостью. И так сладко мнить себя на этом месте.

— Сие Ваша высокая душа себя выказывает, — восторженно подхватил принц Антон Ульрих. Он всегда старался выказать своё уважение к устремлениям супруги.

— Смотрите, Анна Леопольдовна, не накаркайте, — перебила принца Вика, изумленная такими депрессивными мечтами принцессы.

— Виктория, как Вы такое можно говорить!

От волнения Антон Ульрих начинал коверкать русскую грамматику, но Вика подозревала, что это был его способ показать высокий уровень эмоций. Принц Антон вызывал у Виктории смешанное чувство: такой несчастный в тщетном старании понравиться собственной жене и такой же раздражающе нелепый. Интересно, ему Анна Леопольдовна про сильного и прекрасного Линара тоже рассказывает? То, что принц был в курсе этой несчастной любви, сомнения у Вики не вызывало: Анна Леопольдовна всему окружению мозги выклевала своим великим чувством.

Вечером, свернувшись у себя на узкой коечке, Виктория предалась размышлениям о нравах столетия, в которое её занесло. Вуколов вошел в комнату и сел на край кровати.

— Валер, это что за подстава была?!

— Удивляет: неужели не можешь без наездов?

— А то, что я здесь оказалась — не удивляет?

— Ко мне какие претензии?

— А какого фига надо было этот гадский порошок мне подсовывать?!

— А какого фига надо было по чужим сумкам шарить?

— А нечего было её на самом ходу ставить!

— Хватить акать, рассказывай, как живешь.

— А чего тут рассказывать! Фигово живу. Такая хрень вокруг — словами не передать. Каждый день думаю: за что мне это?!

— Нечего было лазить, куда не следует.

— Валер, это ты про сумку?

— И про сумку, и про твои моральные обыски. Ты своими весёлыми мозгами хочешь, чтоб было исключительно по-твоему. А зачем и что с этим делать — это тебе неведомо. Ведь для этого думать надо. Тут голова нужна.

— Ну, так вышло. А ты сюда зачем приехал?

— Я сюда примчался тебя, бестолковая моя, вызволять. Ты ведь только вляпываться можешь, а выбираться — это уже не по твоей части. Вот ты вся в этом. Сначала влезешь в какую-нибудь хрень, а потом все должны тебя спасать.

— Я же не нарочно. А знаешь, как я по тебе скучала!

— Это всё, что ты умеешь.

— А когда ты меня заберешь?

— Это рассчитывается по формуле, иначе попадем черт знает куда, и ерунда не хуже твоей получится.

Вуколов обвел внимательным взглядом каморку Виктории.

— А у тебя здесь ничего, чистенько, но тесновато.

— Стараюсь. А хочешь, давай тут останемся. Здесь продукты экологически чистые, пробок в час пик нет, и час пика нет.

— Ну, ты окончательно свихнулась. Невозможно долго пребывать в жопе: или выбираешься, или привыкаешь и уже не замечаешь, что в жопе сидишь. Хотя для тебе всё равно, где сидеть. Если бы ещё мобильный был, чтобы со своей идиоткой Дашей часами трепаться, ты бы вообще и не заметила, куда тебя занесло.

И тут Виктории стало скучно: ей здесь так плохо, а он опять учит её. Нужно прекращать этот разговор и пойти к Мальцеву: они уговорились сегодня в дворцовой оранжерее заморские пальмы посмотреть.

— Валер, чего ты всегда всем недоволен? Заканчивай нудеть. Меня один человек уже ждет, так я пойду, мне с ним психологически комфортнее.

— Серьезно? Вот собирался тебя отсюда забрать, а теперь не стану. Таким как ты самое место здесь, в восемнадцатом веке.

— Ты, Валера, как всегда, прав: нельзя долго быть в жопе — привыкаешь и не замечаешь, что в жопе сидишь. Вот я понемногу и начала привыкать.

— Не смешно.

— А я и не шутила, — пожала плечами Виктория и проснулась.

Это что же такое было? К ней, пусть во сне, пришел Вуколов, мужчина её жизни, а она не вцепилась в него руками, зубами и остальными хваталками, не повисла на шее, радостно целуя любимое лицо, а собралась с Мальцевым смотреть ботанические новинки восемнадцатого века. Виктория наморщила лоб: с ума она, что ли, сошла? Пусть пока во сне, но если так дальше пойдет, то и наяву чокнуться недолго. «Если ваша жизнь зашла в тупик, не забывайте, что за рулем Вы!» — модная фраза из социальных сетей. Виктория Чучухина села на кровати, встряхнув головой. Что бы ни снилось, но она вернется домой на Автозаводскую, и Вуколов сделает ей предложение!

Анна Иоанновна решила вмешаться в судьбу Виктории Чучухиной, и сделано это было бесцеремонно и решительно, как, впрочем, и всё, что императрицей делалось. У Анны Иоанновны склад ума был житейский, простой, и она не любила подолгу размышлять над хитросплетениями политических игр, а если кто пробовал ей помешать, того удаляла быстро и безжалостно. Зато полдня могла императрица вспоминать, что сказал ей Густав Бирон, как наступило то наваждение, что бросило их в Митаве друг к другу и сплело крепко-накрепко. «Мужчина моей жизни…» — ох, как верно сказала Виктория, да много эта чудная девка говорит правильного, а сказки такие рассказывает, что век бы слушать… Вот Викторию посватать надобно…

Ещё весной поползли слухи, что царица больна, и хоть за такие разговоры нещадно наказывали, но они множились, и уже иностранные посланники сочувственно спрашивали о здоровье самодержицы. Это не могло не раздражать Анну Иоанновну: она боялась заговоров, политической подлости, но всего более боялась, что Густав Бирон, узнав про её хвори, охладеет к ней, больной и немощной. Шутиха Глашка принесла из города загадочную историю о жуткой погребальной процессии. Якобы в ветреную сентябрьскую ночь, когда дождь лил беспрерывно и Нева норовила выйти из берегов, из-под арки Адмиралтейства длинной вереницей медленно вышли факельщики, озаряя площадь зловещим светом. Многие смельчаки выбежали из домов, чтобы посмотреть, кого это хоронят ночью, но ничего не смогли разглядеть в непроглядной тьме, а приблизиться ближе не получилось, процессия отдалялась по мере приближения к ней, и видели любопытствующие лишь то, как факельщики входили в ворота дворца. Толковали, что погребальная процессия, войдя в одни ворота, прошла через двор и затем вышла в другие ворота на Неву, но никто не мог разузнать, где она скрылась, а также никто не имел возможности осведомиться о том, кого хоронили.

Анна Иоанновна испугалась страшно:

— За мной шли. За мной…

Шутиху Глашу долго били, чтоб соображала дура, что можно самодержице рассказывать, а чего нет. Но царица окончательно впала в уныние.

Недуги усиливались, а к прежним болячкам прибавилась ещё и еженощная бессонница. Время, отведенное для сна, стало мучительным: черные руки тянулись из темноты, дрожащие силуэты отделялись от стен. Анна Иоанновна приказывала зажечь свечи, но свет мешал спать, и вспоминалось то, что хотелось забыть, вставали перед глазами картины, какие видеть жутко было. Даже младенец Иванушка не мог отвлечь от тяжелых мыслей — императрица смотрела на смеющееся дитя, а вспоминала страшное пророчество астролога Эйлера. Надо было срочно придумать что-то, что отвлекло бы, заставило позабыть ночные страхи, боли в боку, кровь в ночном горшке. И Анна Иоанновна всерьез занялась подготовкой помолвки невесть откуда взявшейся девицы Виктории и Мирона Фомича Миклешина. Пьяного безобразия императрица не жаловала, а вот веселое застолье уважала. Конечно, такого феерического гулянья, с постройкой ледяного замка и парадом подданных, какое было устроено прошедшей зимой по случаю шутовской свадьбы Бужениновой и князя Голицына, делать не стали. Однако и из предстоящей помолвки собиралась самодержица устроить забаву, которая должна была празднично расцветить унылость осенних дней.

Помолвка, хотя и не обручение, но серьезный шаг к браку. А к чему этот брак — понять невозможно. Мирон Фомич Миклешин дожил до пятидесяти лет, исполнял при дворе обязанности комнатного истопника, много лет был вдов и ничего плохого в участи вдовца не видел. Но однажды лукавый попутал его подать руку спускавшейся по лестнице большеротой и отвратительно худой, прямо-таки больной сухоткой, на взгляд Мирона Фомича, девице Виктории. Мирон Фомич Миклешин уважал женщин маленьких, пухленьких, румяных, как наливные яблочки. Такой была и его покойная супруга Евдокия Петровна, такая же у него жила теперь в кухарках вдова Матрена Саввична. В жизни бы не помог Виктории спуститься по ступенькам Мирон Фомич Миклешин, если бы не присутствовала при этом государыня. Ей, а не похожей на жердь девице хотел продемонстрировать галантное обхождение господин Миклешин, Но Анна Иоанновна, увидав, как заботливо подает истопник двора руку спускающейся по лестнице сказительнице, подумала: а не поженить ли их? И в тот же день было объявлено о высочайшей милости — любила самодержица устраивать матримониальные дела своих верноподданных. Виктория возмущенно открыла рот: чего-чего, но это… За такого Мирона Фомича идти замуж она не собиралась. Мало того, что этим летом она была лишена нормальных человеческих санузлов, душевых, парикмахерских, кафе и пляжей, так теперь придумали, как и вовсе её жизнь отравить — предлагают ей ежедневно общаться (про то, чтобы спать с ним, речи просто не могло быть) с предпенсионного возраста занудой! Но несколько месяцев пребывания при дворе Анны Иоанновны научили Викторию тому, что здесь не возражают, да и потом, в этом мире, куда неожиданно попала, она просто перестарок, у которого ни кола, ни двора, а так хоть свой угол появится… Вика задалась вопросом: «Был ли истопник у Снежной королевы?», а вслух поблагодарив за высочайшую милость, Виктория Чучухина стала готовиться к новому повороту в судьбе.

Гости приглашены были самые достойные, кого приятно было императрице видеть. Праздничный стол обсуждался во всех подробностях, тщательно подбирались и кушанья, и посуда, и цветы для украшения. Разумеется, и невеста должна была соответствовать этой галантной подготовке. За три месяца пребывания во дворце Виктория начала привыкать к казавшимся ей поначалу полным трешем робронам и понемногу разбираться, чем отличаются венецианские кружева от брюссельских, а пудермантель оказался не жестким оскорблением, а накидкой, надевавшейся при пудрении головы. Корсет уже не давил, как прежде, напротив, Вика нашла его весьма сносной заменой корректирующему белью, обнаружила она, пусть, не удобство, но определенную прелесть и в фижмах, и в атласной обуви. И потому, стараясь не думать о цели мероприятия, Виктория занялась любимым своим делом — выбором наряда, в коем предстояло присутствовать на праздничном ужине, благо высочайшем повелением ей были выделены две камеристки, чтобы Виктория Чучухина соответствовала предстоящему важному событию.

И вот октябрьским сереньким утром, по последней моде четырехсотлетней давности причесанная и одетая, направлялась Виктория пред государевы очи, дабы лично Анна Иоанновна убедилась, что готова её протеже к предстоящей помолвке. Надо сказать, что Виктория была чрезвычайно довольна собой, ощущая себя успешной участницей «Модного приговора». Неделя усилий не прошла даром: из шёлка, лент и кружева было сооружено в рамках жестких требований моды нечто весьма элегантное. Словно перевернутый цветок тюльпана покачивалась на китовом усе юбка из жемчужного атласа, а изящный стан, укутанный в дымку и тафту, так и манил к объятьям. «Мне идет», — решила Виктория, любуясь на своё отражение, а присмотревшись внимательнее, поправила себя: «Не идет, а бежит». Эх, сфоткаться да выложить в Инстаграм — лайков бы собрала…

Осторожно спускалась Виктория Чучухина по узкой винтовой лесенке — мешали фижмы, не давая смотреть под ноги. И уже дошла до последней ступеньки, не оступившись и не поскользнувшись, да тут неожиданно, как черт из табакерки, появился на площадке перед чугунной лесенкой Его светлость красавец князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран. Подхватил, закружил и на мозаику пола аккуратно поставил. Откуда он взялся у этой боковой лесенки, Виктория подумать не успела, как не успела и вспомнить, что во дворце все за всеми повсюду подглядывают и подслушивают, просто почувствовала такую мужскую силу, что ни вырваться, ни возмутиться.

— О, богиня! Настоящая богиня! — Слеповран не мог оторвать от Виктории восхищенных глаз. — Поехали со мной. Сейчас поехали. Я как тебя давеча на берегу увидел, так и не могу позабыть. Каждую ночь во сне вижу.

— У меня помолвка сегодня, — прервала Виктория жаркий шёпот Слеповрана.

— Да наслышан, можно сказать, приглашен, — Слеповран жестко скривил губы и вновь принялся быстро шептать: — Неужели за этого облезлого старика замуж хочешь? Неужто я хуже?

Ещё что-то говорилось, но Виктория уже не пыталась понимать, только видела глаза, зовущие, манящие, да чувствовала жар ласковых рук. И не думала больше Виктория о помолвке, об Анне Иоанновне, а хотела, чтобы целовал её этот рот, шепчущий нежные слова, чтобы гладили её эти длинные и сильные пальцы.

Потом, как ни старалась, не смогла вспомнить Виктория, каким образом вместо покоев императрицы, куда направлялась она показать праздничный наряд, оказалась в карете Соболевского-Слеповрана. Кадрами забытого кинофильма наплывали эпизоды: стучат копыта лошадей по булыжнику мостовой, бьет о крышу дождь, и шепчет Роман Матвеевич ей на ухо такое, что уже в карете готова она сорвать с себя все эти неудобные одежды, впервые понимая, что значит «страстно желать». В телесериалах Виктория такое видела, в женских романах читала, но что подобное в действительности случается с людьми, а тем более, что она сама может голову потерять, мысли не допускала.

У Слеповрана петербургский дом был обставлен, пожалуй, даже поизысканнее, чем царский дворец. Попав три месяца назад в эту странную передрягу, Виктория все предметы обозначала одним понятием — киношные декорации, но теперь она уже понемногу стала разбираться, где новомодная, заграничной работы мебель, а где дешевая ремесленная поделка. И как ни кружилась голова Виктории от горячего дыхания и страстного шёпота Романа Матвеевича, но не могла она не заметить изобилие фарфора, бронзы, мягких ковров, великолепных гобеленов. «Вот именно так в сказках про принцев на белых конях бывает», — мелькнуло в голове, а потом уже никаких мыслей не было, а началось то, о чем невозможно рассказывать, но так приятно вспоминать.

Мелодичным боем отсчитывали часы в спальне Слеповрана время объятий, поцелуев, то нежных, то страстных ласк… Такого партнера у Вики даже в пережившем сексуальную революцию двадцать первом столетии не бывало! «Может быть, именно ради этой встречи перенесла судьба меня в тридевятое царство?» — подумалось изможденной Виктории: не мог же быть напрасным её полет через время. Если бы Виктория Чучухина прилежнее училась в средней школе, то наверняка процитировала бы пушкинское «Ты в сновиденьях мне являлся», но поскольку классическая поэзия не была её коньком, то она просто объявила:

— Ром, ты такой суперклассный!

Вопросительно выгнулась бровь князя Романа Матвеевича Соболевского-Слеповрана:

— Могу за похвалу посчитать? — а глаза довольно смеются, ведь и без слов понятно, что счастлива им эта невесть откуда взявшаяся Виктория Чучухина.

— Ещё как можешь.

— Ну, а теперь о деле, — вид разомлевший, но голос вдруг стал спокойно-жестким, — ты, душа моя, постоянно и в левом, и в правом крыле дворца отираешься, так вот, будешь мне всё доносить, что заметишь и у Ивановны, и у Леопольдовны.

Слово «доносить» Виктории не понравилось, она игриво потянулась и капризно надула губы:

— Фигассе! Я в доносчицы не хочу.

— А у тебя отказываться резону нет. С помолвки сбежала, при всех самодержицу ослушалась. За это, знаешь, что полагается?

И лишь тут до Виктории Чучухиной дошло, что она реально подставила не только господина Миклешина, но и, жутко произнести, Анну Иоанновну! Вообразить, какой поднялся кипиш во дворце, было до мурашек по коже страшно. Что же теперь будет?

— А если я соглашусь доносить тебе, так во дворце меня, что, сразу обратно пустят? Реально скажут: раз ты шпионишь против нас, то велком — мы тебе всё прощаем.

— Тебя сама Елизавета Петровна за руку приведет. Она умница, умеет с императрицей разговаривать. Объяснит, что, мол, ты не хотела, да я силой увез, рубите голову с негодяя, ну, и дальше так же. Меня, может, в Москву отправят, а может, и просто пожурят. Ивановна амурные похождения уважает. А откажешь в моей просьбе — извини, сама возвращайся. Токмо окромя дыбы тебя никто не ждет.

Виктория Чучухина не любила, да и не умела держать язык за зубами. Она была готова делиться со Слеповраном всем, что происходило во дворце, не видя в этом ничего зазорного, тем более, что и не пыталась разбираться во всех враждующих партиях, беспрерывно плетущих интриги, ругаясь и мирясь. Но когда Викторию загонял в угол, не оставляя права на выбор, человек, который минуту до того клялся в вечной любви, Виктория возмутилась:

— Как это — дыба? Ты же меня увез и под венец звал!

— Куда не позовешь, когда ретивое играет. Ты же дама опытная, небось, и не то в сладкие минуты слышала. И как я звать венчаться тебя мог? Не по твоей роже каравай. Да у меня супруга имеется. В Москве меня княгиня ждет со дня на день.

Соболевский-Слеповран говорил без издевки, равнодушно, и Виктории стало противно, так противно, что захотелось немедленно уйти.

— Вот, жену и вербуй в доносчицы, а я пошла.

— Ступай, вольному — воля. Погуляй, охладись маленько. Через часок, а то и пораньше приползешь, в ногах валяться станешь, на коленях умолять — я добрый, может, и прощу.

Виктория, нарочито громко хлопнув дверью, вышла из спальни, на ходу пытаясь застегнуть пуговицы. «Не по роже каравай… да пошел ты… в ногах валяться, на коленях умолять… козел… пизд@бол, не скучай, смотри футбол…» — бормотала она, спускаясь по лестнице, где несколько часов назад на руках нес её Слеповран. Но когда оказалась на улице, решительности у неё поубавилась. Куда теперь идти, Виктория не представляла. Единственный дом в Петербурге, какой ей был известен, это дом Платона Дмитриевича Паврищева. Но ни как добраться до него она не знала, ни что сказать. Платон Дмитриевич сразу же за шиворот во дворец оттащит — ничем он не поможет Виктории в ситуации, ею же и созданной. Бежать надо из Петербурга, но куда и как? Документов нет, денег нет — ничего у неё нет. «Главное, у тебя нет мозгов», — крутилась в голове любимая фраза Вуколова. Прав был Валера, когда ей это говорил, сто раз прав. Но тут всплыло в памяти: «у заставы дом Жабоедова», и подумалось Виктории, что у смешного Мальцева хоть на время можно будет схорониться.

На улице было темно и безлюдно. А ещё столица называется, или это просто такая пустынная улица… Виктория не стала раздумывать над этим, поскольку перед ней стояла более сложная задача — добраться до дома Жабоедова. Как она объяснит Мальцеву своё появление, Виктория пока не задумывалась: задачи надо решать по мере поступления. Виктория Чучухина жила в Петербурге почти полгода, но сориентироваться в этом городе никак не могла, да что там — в Петербурге, она во дворце только недавно перестала плутать по лабиринтам комнат и галерей. За спиной зацокали копыта, и извозчичья повозка остановилась возле Виктории. Бородатый мужик на козлах окинул взглядом женскую фигуру: роброн из дорого атласа, бархатная накидка — и в такой час одна на улице.

— Куда отвезти прикажите?

Извозчик, видимо, принял Викторию… Впрочем, какая разница, за кого он её принял, главное, она могла добраться до следующего пункта своего пути в неизвестное.

— Мне к заставе, в дом Жабоедова.

И они поехали, долго кружа по каким-то темным проулкам. «Может, дороги не знает или завезти куда хочет — нереально столько катать», — мелькнула испуганная мысль, но тут они остановились у маленького домика в три окошка, и извозчик объявил:

— Вот прибыли — дом Жабоедова.

Виктория не поняла, как извозчик догадался: ни номера на доме нет, никаких табличек не вывешено, неужели всех домовладельцев в голове держит, или это такое популярное место, куда к Мальцеву постоянно в сумерках съезжаются дамы со всего Петербурга. От этого предположения Виктория, несмотря на нервический озноб, улыбнулась: представить длинного конопатого Мальцева в роли брутального мачо было смешно. Расплачиваться с извозчиком пришлось кольцом, подаренным императрицей, — в прямом смысле, царским подарком. Извозчик удивленно рассматривал перстень с самоцветом:

— Много даете, барыня.

— Ну, что сверх счетчика — на чай, — великодушно улыбнулась Виктория. Она не могла прийти в себя от радости, что в большом городе нашелся маленький домик Жабоедова.

— Может, засим ещё куда надобно свезти?

— Никуда не надо, поезжай, — Виктории хотелось побыстрее избавиться от возницы, и лишь когда цокот копыт стих, сообразила: мало ли где Мальцев может быть, а извозчик отвез бы в гостиницу, должны же быть в столичном городе гостиницы. Потом надо найти скупку или ломбард, с кольцом она, конечно, погорячилась, но ещё есть серьги, которые к жемчужному роброну подобрала камеристка Анны Иоанновны… Виктория поднялась на крыльцо дома Жабоедова и встала под дверью — вдруг Мальцева нет дома, куда тогда идти, а вдруг Мальцев её не примет, побоится лезть в эту историю неисполнения царской воли… Угораздило же оказаться в чужом городе без денег и мозгов! Но тут дверь распахнулась, и на пороге появился Сергей Афанасьевич Мальцев собственной персоной.

— Доброй ночи! А я к Вам в гости, — объявила Виктория.

Мальцев ошалело уставился на неё:

— Виктория Робертовна, откуда Вы? Вы ко мне? — таким растерянным Мальцева Виктория даже представить себе не могла.

— К Вам, Сергей Афанасьевич, не к Жабоедову же, — заулыбалась Виктория.

— Ко мне? Какому случаю обязан?

— Сергей Афанасьевич, не тупите. В дом пустите?

— Господи, что ж я Вас на пороге-то держу! Конечно, проходите, Виктория Робертовна, проходите, — суетился Мальцев. — Но у меня не прибрано, я Вас никак не ждал. Я вообще сегодня никого не ждал.

Адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев занимал две крохотные меблированные комнатушки, разделенные тонкой перегородкой. Какие-то полосатенькие занавесочки, картинка в рамочке, а на изголовье кровати повязана косынка Виктории Чучухиной. Вика косынку заметила, но было ей сейчас не до забавных признаков мальцевского восхищения.

— Мне по делам ненадолго отлучиться надлежит. Но я скоро, я весьма скоро. Впрочем, дело и отложить можно, я сейчас записку напишу, — Мальцев суетился, не понимая, как себя следует вести.

— Сергей Афанасьевич, всё нормально, идите, куда шли. Я не тороплюсь, у меня всё в порядке, и я до пятницы абсолютно свободна, — попыталась внести ноту спокойствия Виктория, но голос её задрожал, и она неожиданно для себя самой зарыдала. Вика умела плакать, у неё это красиво получалось: губы нежно приоткрывались, а из глаз изящно выкатывались слезинки — месяц училась по руководству сайта «Космополитен». Но на жесткой атаманке Мальцева Виктория разразилась вдруг бабьим воем с причитаниями «да за что мне всё это… да почему мне это всё…»

— Виктория Робертовна, вот водички попейте! Всё наладится, всё хорошо будет, — растеряно кружился вокруг Мальцев. — Да кто Вас обидел-то? И почему Вы не во дворце? Ведь у Вас помолвка с господином Миклешиным сегодня состоялась.

— Не состоялась. Я сбежала, — всхлипнула Вика.

— С помолвки, устраиваемой с благословления государыни, сбежали? — Мальцев остолбенел.

— Я не хотела, так получилось, — Вика горестно всхлипнула и, как могла, рассказала о своем алогичном поступке, избегая по возможности пикантных деталей. По рассказу Виктории, ей так не хотелось замуж за господина Миклешина, так не хотелось, что она, воспользовавшись случаем, сбежала из дворца. Вика не рассказала про объятия Слеповрана и его гнусное предложение принять участие в шпионаже. Просто объяснила, что князь Соболевский-Слеповран её из дворца вывел, и теперь ей необходимо срочно сделать загранпаспорт (Мальцев повторил незнакомое слово, но значение уточнять не стал) и рвануть куда-нибудь в Европу, а ещё лучше в Штаты (про Штаты Мальцев тоже, похоже, не понял).

— Сергей Афанасьевич, помогите, пожалуйста. Кроме Вас, мне здесь никто не поможет, — Виктория умоляюще смотрела на Мальцева.

Сергей Афанасьевич Мальцев смутился, даже, пожалуй, оробел. Императрица и за меньшие провинности жестоко карала, а поступок Виктории Робертовны простой дерзостью считаться не мог, это было оскорбление воли государыни, более того, это было — лучше вслух не произносить! Мальцев понимал, что он становится не просто укрывателем, а соучастником преступления, если сейчас же не выставит Викторию за дверь, но он не мог этого сделать, потому что… А кто его знает, почему мы порой поступаем вопреки здравому смыслу и советам психологов.

Мальцев всегда решал по совести, и именно она прошептала ему, что бесчестно будет оставить Викторию Робертовну в этой жуткой ситуации без поддержки. Надо где-то укрыть беглянку, тайно вывезти из Петербурга, спрятать у тётушки, у Матрены Степановны Сундуковой, в Мещовском уезде. Это было единственно возможным, по мнению Мальцева, решением, но пока он прикидывал, каким образом с наименьшим риском воплотить задуманное, Виктория Чучухина выдвинула свой вариант спасения:

— А что, если меня похитили? Значит, всё случившееся — просто трагические обстоятельства, а я ни при чем.

— Зачем похитили и кто? — изумился Мальцев.

— Зачем? С целью получения выкупа, киднепинг, одним словом, — Викторию понесло.

Киднепинг — словечко-то какое неприятное. Мальцев поморщился от этого непривычного звукосочетания, но Викторию Чучухину уже было не остановить:

— Меня похитили и спрятали, но готовы вернуть за некоторое вознаграждение. Лучше всего брать золотом: золото актуально во все времена и при любой власти.

— Виктория Робертовна, да кому Вас похищать! Что Вы говорите!

— Откуда я знаю кому. Может, секта какая, может, террористы у Вас тут действуют или бандитская группировка, но это всё детали. Главное, за выкуп меня можно вернуть на место, а там уже на вырученные и про Штаты думать.

— Но Вас же никто не похищал.

— Сергей Афанасьевич, Вы абсолютно правы: никто не похищал, но ведь могли, — Виктория подмигнула Мальцеву. Она уже успокоилась, и почему-то перестало быть страшно: рядом с Мальцевым ничего плохого случиться не могло.

— Да это глупость какая-то, Виктория Робертовна, полная нелепица.

— Ну почему нелепица? Нормальный ход: из царского дворца похищена любимица императрицы — вполне реальная история.

— Так это же получится обман!

— Здесь Вы, Сергей Афанасьевич, пожалуй, правы: насчет любимицы императрицы, конечно, я загнула, но, в целом, тема нормальная.

— Это безумный обман, — Мальцев покраснел, веснушки почти слились с кожей. Он не знал, как объяснить Виктории Робертовне очевидное: обман вскроется, и тут уж небо с овчинку покажется. А Виктория Чучухина между тем увлеченно разворачивала перед ним подробный план действий:

— Не трусьте, Сергей Афанасьевич, как говорят презервативы, прорвемся!

Кто такие презервативы, Мальцев не знал, но это было и неважно. Кто бы они ни были: лихие разбойники или отважные бойцы — прорваться из той западни, куда загнала себя Виктория Робертовна, было невозможно, можно было только тихо и незаметно выползти. Требовать выкуп от царственных особ — это была афера, преступление, это было словами не выразить что… Но час спустя Сергей Афанасиевич Мальцев, содрогаясь от своего безрассудства, писал под диктовку составленный Викторией Чучухиной текст. Затем принес «Петербургские ведомости», откуда Виктория, вооружившись ножницами, вырезала буковки. А после Мальцев, ничего не понимая, варил клей и с изумлением наблюдал, как Виктория, прикусив губу от старания, клеит буквы на листок писчей бумаги.

Пасмурным октябрьским утром адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев заступил на дежурство. В обшлаге его мундира было спрятано письмо, в котором предлагалось положить в условленное место условленную денежную сумму и взамен получить живую и невредимую шутиху-сказительницу Викторию. Конечно, нужно это письмецо сжечь и пепел развеять, поскольку в том, что денег никто не принесет, а выследят да на дыбе вздернут, Мальцев ни минуты не сомневался, однако обмануть Викторию он не мог. «Подкину это престранное письмо, а там будь что будет. Ежели пытать станут, на себя вину возьму», — принял отчаянное решение Сергей Афанасьевич.

Но едва Мальцев переступил порог дворца, то обнаружил, что никому дела не было до исчезновения Виктории Чучухиной. Лица придворных были подчеркнуто озабоченны, и скорбным полушепотом произносилось: «Государыне сызнова худо», «Отправили за пьявками», и на разные голоса повторялись имена Бирона и Остермана. Только что был подписан манифест, объявивший наследником престола шестинедельного Иоанна, но жизнь переменчива, как и воля Анны Иоанновны, и всех волновал вопрос, кто в конце концов окажется преемником огромной державы. Всё ещё может перемениться, и наследницей станет любимая племянница Анна Леопольдовна, а не её младенец-сын, а может, каким-то образом ухватит птицу-фортуну за хвост Бирон, или вдруг вопреки докторскому приговору, услыхав верноподданнические молитвы, явит чудо Господь, и матушка-государыня пойдет на поправку, а то ещё что позаковырестее преподнесет эта непредсказуемая жизнь?

Шёпотом пересказывались события предыдущих дней. Очень скоро Мальцев узнал, что скандала из-за сорванной помолвки не было, поскольку в ночь накануне бегства Виктории во дворце произошла жуткая и непонятная история. Часы пробили двенадцать, и в тронном зале появилась императрица в полном парадном облачении, со скипетром в руке. Прошествовав вдоль колонн, Ея Императорское Величество поднялась по ступеням и уселась на троне. Восседать в парадном зале без важного повода и уж тем более ночью было не в обычае самодержицы. Удивленные часовые разбудили вестью о присутствии царицы начальника караула и саму Анну Иоанновну. Она вошла в зал и, увидев своего двойника, лишилась чувств. Государыню перенесли в опочивальню и бережно уложили на кровать. Утром она поднялась, по обыкновению, рано, принялась, было, давать распоряжения, но вдруг побледнела и прошептала: «Она это была, она…». Императрица вновь легла, но ей стало настолько худо, что она не смогла уже больше подняться. Про готовящуюся помолвку было забыто: какие уж тут праздники!

Мальцев выслушал дворцовые новости, облегченно вздохнул и, порвав подметное письмо, бросил клочки в печь-голландку возле флигель-адъютантской комнаты. Дежурство было, как сказала бы Виктория Робертовна, «лайтовое» (очень Мальцеву нравилось про себя повторять занятные слова, слетевшие с прелестных уст придворной сказительницы), и когда молоденький паж прибежал с распоряжением Анны Леопольдовны срочно к ней явиться, Мальцев поспешил в покои принцессы. Сергей Афанасьевич постоял перед украшенными амурами дверьми, пару раз деликатно кашлянул — докладывать было некому — и постучался, но ему не ответили. Потоптавшись в дверях, Мальцев прошел сиреневый зал — никого, палевую гостиную — и здесь пусто. Впервые без спросу перешагнул адъютант лейб-гвардии Измайловского полка порог лазоревого будуара принцессы. Здесь царило нервное возбуждение. Анна Леопольдовна не лежала, по своему обыкновению, на диване, читая очередной французский роман, а быстрыми шагами мерила комнату по диагонали, бросая раздраженные взгляды на забившегося в угол дивана принца Антона. Юлиана раскладывала пасьянс, который никак не сходился. Две камеристки стояли у окон, пристально всматриваясь в осеннюю серость. Что там можно было увидеть?

— Ну, что Вы сидите, делайте же что-нибудь! — простонала Анна Леопольдовна.

Юлиана, пожав плечиками, продолжала раскладывать карты по бархату скатерти, а принц Антон забормотал:

— Тут можно токмо ждать. На всё воля Божья.

— Уж Вы могли бы и помолчать. Все равно ничего умного не скажите, — поджав губы, бросила принцу супруга, и тот ещё глубже вжался в диван.

— О, Сергей Афанасьевич, наконец-то! — принцесса заметила мнущегося в дверях Мальцева. — Нам срочно нужна Виктория!

Мальцев остолбенел: Как Анна Леопольдовна узнала, что Виктория прячется у него?

— Нам необходимо поговорить с нею, — подчеркнуто правильно выговаривая русские слова, вмешалась Юлиана, — она поможет нам заглянуть в будущее.

— Не могу знать, где она сейчас, — отрапортовал адъютант лейб-гвардии Измайловского полка: он не мог допустить, чтобы стало известно, где прячется Виктория Робертовна.

— Ну, так узнайте же поскорее, — почти выкрикнула Анна Леопольдовна. — Кому и знать, как не Вам. Вы друзья с Викторией, стало быть, должны знать, где Ваш друг.

Ничего особенного не сказала принцесса Анна, но Мальцев радостно улыбнулся. Он шёл по длинному коридору, про себя напевая: «Вы друзья, друзья, друзья, вы друзья, вы друзья…» Оказывается, всё просто — то тревожащее чувство, которое испытывал адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Мальцев к Виктории Робертовне, было растолковано. Легко объяснилась волнующая смесь, составленная из жалости к беспомощности и неприспособленности удивительной девицы, странно сочетающейся с уважением к её смелости и решительности. И ещё Виктория Робертовна ему чрезвычайно нравилась: Мальцев мог сколь угодно долго смотреть на прядь волос, убранную за ухо, на тонкие пальцы в постоянном движении, на смешно надутые губы. И вот всё Анна Леопольдовна разъяснила: «Вы друзья». Дело устраивалось как нельзя лучше — не надобно никому подбрасывать безумное письмо про похищение, не надобно влезать ни в какие авантюры. Он приведет Викторию Робертовну к принцессе Анне Леопольдовне, и та, добрейшая душа, поможет спрятать беглянку понадежнее, а когда императрица поправится, дай ей Бог долгих лет жизни, то и высочайшее прощение для Виктории Робертовны поможет добыть, а там можно будет и в Мещовский уезд поехать… Светлые мечты Мальцева прервались вопросом: «А что стряслось у Анны Леопольдовны? Неужто, так за здоровье тетушки переживает?»

Анна Леопольдовна действительно переживала за здоровье Анны Иоанновны, переживала за своих близких, к коим относила в первую очередь подругу Юлиану Менгден, её сестру Якобину, своих друзей, даже муж, вызывавший стойкое отвращение, тоже требовал защиты. О себе принцесса вообще не думала, а события между тем закручивались в воронку дикого смерча. По заранее составленному завещанию, преемником престола должен был стать двухмесячный Иоанн Антонович, а регентом при нем неожиданно определился Густав Бирон. Если Бирон получит власть, жизни Анне Леопольдовне во дворце не будет — к гадалке не ходи, у Виктории не спрашивай. Пыталась Анна Леопольдовна пасть к ногам тетушки, заклинать именем покойной матери, сестры императрицы Екатерины Иоанновны, но Бирон велел близко к больной никого из соперников не подпускать, и принцессу Брауншвейгскую, как последнюю камеристку, отогнали от дверей государевой опочивальни. Время сошло с ума: часы летели, минуты тянулись. «О, ежели бы сейчас был рядом граф Линар, он бы поддержал, защитил, помог и мудрым словом, и смелым поступком!» В минуты смятения, как, впрочем, и в минуты радости, Анна Леопольдовна обращалась к далекому возлюбленному. Она ежедневно в течение трех лет мысленно беседовала с ним, обсуждая все события своей несчастной, как ей верилось, жизни. Виктория Чучухина считала, что это была уже не любовь, а умопомешательство. «Идеальный мужчина не пьет, не курит и не существует», — иронизировала Виктория, но принцесса знала, это говорилось лишь потому, что Виктория не знакома с Карлом Линаром. Анна Леопольдовна верила в существование идеального мужчины, ведь Карл Мориц Линар был создан именно идеальным, благородным, смелым, красивым, словно сошедшим со страниц чудесного французского романа.

— И чего тут у Вас происходит? — прервал мечты принцессы о Линаре веселый голос Виктории Чучухиной.

Мальцев с большими предосторожностями через сводчатые подвалы и узкие переходы провел Викторию по дворцу в покои принцессы. Было темно, скользко, ноги спотыкались на крутых ступенях и путались в длинной епанче, которую раздобыл для неё Мальцев, но Виктория не испытывала страха, ей было донельзя любопытно, что ещё подкинет эта странная, но интересная жизнь. По дороге Мальцев рассказал историю, поражавшую неожиданной развязкой.

— Решительно не понимаю, с чего падать в обморок, когда надо было этого двойника арестовать и выяснить, кто и зачем этот перфоманс организовал.

— Так дело в том, что это была не самозванка, а ангел смерти.

— Сергей Афанасьевич, с Вами всё в порядке? Как-то очень радикально на Вас события этих суток отражаются.

— Виктория Робертовна, Вы просто ещё не наслышаны о пророчестве, что всякому приближенному к Государыне известно…

И Мальцев поведал Виктории о том, что в детстве Анне Иоанновне было предсказано, что она умрет после того, как увидит себя без зеркала. Императрица всю жизнь ожидала этого ангела смерти в женском обличии, и когда он явился, силы её покинули…

— Сергей Афанасьевич, Вам только «Битву экстрасенсов» вести. Если про эту мистику всем было известно, значит, кто-то этой информацией и воспользовался. Все знали: у царицы подагра, кровохарканье, но так она могла тянуть и тянуть. А кому-то ждать было невмоготу. Надо сообразить, кто ей на кладбище прогулы ставил.

— Опасаюсь, Виктория Робертовна, не к тому Вы ведете.

— Чего тут вести! Кому не терпелось больную добить, тот эту тетку со скипетром в тронный зал и подослал. Я про это кино смотрела, там тоже сначала мистика была, а потом чистый детектив.

— Виктория Робертовна, караульный Василий Дермидонтов своими глазами видел: на троне сидела вылитая Государыня. И рост, и осанка, инда платье было такое же, как у Государыни на прошлом куртаге — лазоревое с горностаем. Тут же проверили: Анны Иоанновны платье в гардеробной комнате висит, а на той точно такое же!

— Жесть! Ну Вы что, как вчера из роддома! А второе платье не могло быть сшито? Прямо каждую выточку сверяли? Самая точная примета приведения — платье с горностаем!

— Да мне тоже сперва подумалось, что тут не всё чисто, — Мальцев понизил голос до шепота, — но кто на такое злодейство отважиться может? Да и исполнить непросто.

— Я же говорю, кино было американское, там такой в точности сценарий, к дядьке-миллионеру пришел убитый, а на самом деле переодетый мужик. Я сейчас детали вспомню и расскажу.

Мальцев ждал, когда Виктория поведает одну из множества ей известных былей-небылиц. Но ни названия фильма, ни сути интриги Виктория в памяти не восстановила, поскольку воспоминания переключились на «Улицы разбитых фонарей», вероятно, из-за детективной направленности сериала, а затем безо всякой видимой связи мысли заняло шоу «Голос». Вот бы узнать: начался уже новый сезон и кто сейчас в жюри…

Так, вспоминая Полину Гагарину и Басту, шла Виктория по тёмным коридорам дворца, и ей было совсем не страшно. Да и чего бояться? Ведь с ней был длинный конопатый гвардеец, рядом с которым ничего плохого не могло произойти.

Зайдя к Анне Леопольдовне, Виктория скинула тяжелый плащ, и присутствующие ахнули, так хороша была Виктория в сером с жемчугом платье, пошитом для несостоявшейся помолвки. Юлия Мангусовна и Анна Леопольдовна, забыв про все волнения, стали кружить Викторию.

— Ой, какая прелесть!

— А воротничок какой! Посмотрите!

— А какие колумбиновые оборочки!

— Виктория, поднимите руки! Как бока цветочками расшиты!

Женское щебетание было прервано принцем Антоном:

— Виктория, мы имеем к Вам вопросы.

Дамы умолкли. Анна Леопольдовна посмотрела на мужа глазами несчастной матери — «опять двойка». Принц Антон смутился и покраснел: он вновь сделал что-то неправильное, хотя очень старался угодить.

— Загляните в будущее, Виктория, — сгладила бестактность принца Юлиана, — и скажите, будет ли Бирон возглавлять правительство при малютке-наследнике?

— Как Бирон? С каких ландышей? — Виктория хотя и знала от Мальцева о болезни Анны Иоанновны, но чтобы так резко повернулся вектор!

— Вы поведайте, пожалуйста, что к нам грядет? — тихо попросила Анна Леопольдовна.

Виктория обвела глазами ожидающих ответа, и ей вдруг стало очень страшно. Может, передалось напряженное ожидание присутствующих, а может, действительно открылся на секунду приписываемый ей дар ясновидения, но смотрела Виктория на вопрошающих и ясно осознавала, что ничего хорошего их не ждет. И потому, испуганно мотнув головой, чтобы успокоить присутствующих, да и себя, заявила:

— Никакого Бирона не бойтесь. Всё сложится для вас замечательно, просто зашибись, как сложится.

— Чем зашибись? — не понял принц Антон, но на его вопрос привычно не обратили внимания.

— А что произойдет?

— Государыня поправиться?

— А как скоро болезнь у Анны Иоанновны прекратится?

Вопросы сыпались — Виктория отвечала. Вечер завершился тихо и спокойно, сели за квинтич, хотели играть на серебряные деньги, но решили играть на интерес, предложив и Виктории присоединиться. Мальцев умчался на дежурство, с которого он отлучился на несколько часов под очень благовидным предлогом. Ну, а Виктория расположилась у Анны Леопольдовны всерьез и надолго. А куда ей было теперь деваться? Если Анна Иоанновна действительно пойдет на поправку, то не сносить Виктории головы на плечах, кто-нибудь да доложит о её странном отсутствии во время запланированной помолвки, но пока всем не до сорванных мероприятий, можно переждать и отсидеться в комнатах у принцессы, затерявшись среди зеркал и позолоченных амуров.

Двенадцать предсмертных дней царицы были тяжелы. Анне Иоанновне становилось с каждым днем хуже, и если недуг ненадолго отпускал, то лишь затем, чтобы вновь навалиться с ещё большей силой. Все надежды на выздоровление императрицы были утрачены, во дворце нависло тягостное ожидание того страшного шага в неизвестность, что каждому когда-нибудь предстоит совершить. Семнадцатого октября Господь государыню из временного к себе, в свое вечное блаженство, отозвал. Преемником престола, согласно завещанию, объявлен был двухмесячный сын Анны Леопольдовны, принцессы Брауншвейгской, Иоанн Антонович; восемнадцатого октября опубликован высочайший указ о титуловании Бирона как регента Российской империи, а девятнадцатого октября младенца — императора с большим торжеством перевезли в Зимний дворец. Шёпотом роптали о несправедливости: почему внучка царя Иоанна, родная мать императора оказалась отстранена от власти, а всем ненавистный Бирон объявлен регентом. Поговаривали, что подпись императрицы под завещанием поддельная: не могла же Анна Иоанновна так обидеть любимую племянницу, а Бирон и прочие немцы на любую подлость готовы.

В покоях принцессы Анны Леопольдовны Браунгшвейской царило траурное настроение, говорили вполголоса, настороженно ожидали известий из Зимнего дворца, где управлял Бирон. Новости приходили одна другой хуже. С принца Антона Ульриха Бирон сложил все военные звания. Затем Бирон заявил, что вышлет супругов Брауншвейгов в Германию, разлучив с двухмесячным сыном, после объявил, что отправит чету вместе с младенцем, законным императором, чтобы привезти в Россию для коронования герцога Голштинского, родного внука Петра Великого (герцога Голштинского, своего родного племянника, через два года вызовет дочь Петра царевна Елизавета, чтобы взошёл он на российский престол под именем Петра Третьего). Анна Леопольдовна злилась, жаловалась, плакала, но изменить ничего не могла.

Бирон, герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский, всю жизнь мечтал о скипетре правителя, но, получив вожделенное, опешил, испугался, что отнимут, и как любой неуверенный руководитель, стал убеждать всех в своём могуществе. Окружающие с ужасом смотрели, как наглый выскочка охмелел от свалившейся на него власти, а на самом деле кричал всем и вся о своей смелости зажмурившийся от страха человек.

Виктория Чучухина, наблюдая смену власти, искренне сочувствовала Анне Леопольдовне и возмущенно рассказывала Мальцеву — ни с кем другим нельзя было подобным делиться — про «в конец оборзевшего» Бирона: «Это просто беспредел какой-то! Этот абьюзер нереально жестко прессует Браунгшвейгов!» Но при этом у Вики радостно искрились глаза и румянились щеки: у Виктории Чучухиной «случилась любоффф», и в мыслях у Виктории было одно — вечером подъедет к левому крылу дворца карета, в которой ждут её горячие объятия и жаркий шёпот. Востроглазая камеристка приносила Виктории сложенные конвертиком записочки, оглядываясь, прятала за корсаж ответные письма и убегала, стуча деревянными каблучками. Записочки писал князь Соболевский-Слеповран.

Той холодной октябрьской ночью, когда дрожащая от холода и страха Виктория разыскивала дом Жабоедова, князь Роман Матвеевич, подождав с четверть часа, отправил прислугу за гордячкой. Роман Матвеевич был уверен, что странная гостья плачет под дверью, но Виктории не было ни у ворот, ни за углом, ни на соседней улице. Всю ночь рыскали люди Слеповрана по спящему городу, но беглянка бесследно исчезла. А спустя несколько дней Виктория обнаружилась во дворце, когда всем было уже не до чудноватной шутихи-сказительницы. Её новая покровительница Анна Леопольдовна стала лишней фигурой в сложной шахматной партии, разыгранной в тот момент во дворце. Про принцессу Брауншвейгскую старались не вспоминать, чтобы не пришлось задуматься, какие права имеет родная мать двухмесячного императора. Про Браушвейгов и всех, кто был рядом с ними, стало приличнее не говорить. Но князю Соболевскому-Слеповрану необходимо было непременно разобраться в этой загадочной истории: кем подослана эта, среди странных обитателей царского дворца самая странная, Виктория Робертовна Чучухина.

В середине октября установились привычные для петербургской осени пасмурные дни. Глядя на бесконечный дождь за окном, Вика думала, чем бы себя занять. Интернета нет от слова «вообще», книг у Анны Леопольдовны полно, но все на французском или немецком, рукоделием Виктория не интересовалась, да и не умела сидеть за пяльцами, подобно девицам и дамам восемнадцатого века. И тут паж передал ей шкатулку — металлическую коробочку, изнутри обитую алым бархатом, а на бархате серебряная брошь-заколка с голубыми эмалевыми незабудками. Вика уже знала, что такую застёжку называют аграфом, ею крепят перья в прическе, ленты к корсажу, но кто и зачем ей этот подарок прислал? Ни записки не вложено, ни на словах ничего передано не было. А на следующий день Виктория получила новый подарок — кружевной веер, украшенный перламутром — вещицу дорогую, даме необходимую. Вика терялась в догадках: кто же загадочный даритель? Мальцев отпадал сразу: кроме леденцов и пряников, иные подарки ему были не по карману. На всякий случай Виктория показала Сергею Афанасьевичу загадочные презенты, но по широко распахнутым глазам поняла, что видит он их впервые. А на третий день Вика получила письмо и, с трудом разбирая витиеватым почерком выведенные слова с ятями и ерами, прочла, что светлейший князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран нижайше просил прощения за случившийся «казус» и приглашал отобедать. Сам факт извинения Соболевского-Слеповрана перед безродной девицей должен был заставить прийти в оцепенение человека восемнадцатого века. Однако Виктория Чучухина этой сословной тонкости не поняла и прежде, чем принять приглашение, долго в переписке выясняла: в какой ресторан поведёт её Роман Матвеевич отобедать, чем привела в ступор самого Слеповрана, ничего не понявшего из записок Вики, кроме того, что дама явно с норовом. Этим Вика, сама того не желая, раззадорила Слеповрана настолько, что стал он, бретёр и любимец женщин, буквально умолять о встрече, а потом сам встречал Викторию у дворца, чтобы лично отвезти к себе, ибо слово «ресторан», как и само это заведение в России появится спустя столетие. Так и начался этот, пожалуй, самый странный роман восемнадцатого века.

Вика свои романтические переживания особенно и не таила, но всем вокруг было не до её любовных кунштюков. Лишь Мальцев смотрел грустными глазами побитой собаки и советовал головы не терять, поскольку князь Соболевский-Слеповран человек весьма вероломный. Слово «вероломный» Вику веселило, сама же она мысленно называла Слеповрана гламурным мачо. Гламурным — за кружевные манжеты и полированные ногти, а мачо — за всё остальное.

Ноябрьским пасмурным днем в кабинете Анны Леопольдовны собрался близкий круг. Принца Антона не приглашали. Виктория поначалу думала, что его не приглашают на серьезные обсуждения, чтобы не негативил, — принц был абсолютно неприкольный, — потом поняла: он вообще не вписывался в систему ценностей Анны Леопольдовны. Да принц и сам редко появлялся на половине супруги, остро ощущая здесь своё ничтожество. Антон Ульрих за смелость был награжден орденом Андрея Первозванного, он показал себя храбрецом во время осады турецкой крепости Очаков, в битве под Бендерами один конь под ним ранен, а другой убит, однако принц вновь ринулся в бой. Но смелый на поле брани, при дворе Антон Ульрих тушевался, стеснялся, старался угодить всем, а более всего своей сиятельной жене, но его тихий нрав и скромный вид вызывали лишь раздражение. Когда же Антон Ульрих пытался проявить решительность, то на устах жены появлялась ироничная усмешка, а в глазах читалось бессменное: «рохля!»

Собравшиеся у принцессы вполголоса обсуждали сложившуюся во дворце ситуацию. Анна Леопольдовна всегда недолюбливала Бирона, но теперь она откровенно ненавидела регента, даже не пытаясь скрывать неукротимую ярость. Куда девались её мечтательность и вечное равнодушие к происходящему!

— Нельзя же сидеть и ждать, какую ещё хулу это грубое животное возымеет желание возвести, — от возмущения Анна Леопольдовна дала Бирону такое жесткое определение.

— Господа, а Вы слышали, — зазвучал мягкий голос фрейлины Юлианы фон Менгден, — что на другой день, последовавший за днём смерти Анны Иоанновны, упокой, Господи, её душу, — Юлиана перекрестилась, а следом за ней все присутствующие, — на берегу Мойки возле Зелёного моста обнаружили задушенную женщину, как две капли воды похожую на покойную государыню.

— А я говорила! Я, как услышала про двойника в лазоревом платье, так сразу же сказала: это ж-ж-ж неспроста! — Виктория не могла скрыть возбуждения.

— Кому и когда Вы говорили про, извините, Вы сказали про ж-ж-ж? — Анна Леопольдовна каждое слово Виктории с надеждой воспринимала как пророчество: настоящее пугало, и хотелось верить, что в будущем всё как-то уладится.

— Анна Иоанновна знала, что умрет после того, как увидит себя без зеркала. Так вот, и все это знали! — Виктория гордо обвела взглядом присутствующих. — Значит, если про задушенную возле Зелёного моста не фейк, то тот, кому это выгодно, привёл конкретно похожую тётку во дворец, потом её же вывел и придушил, чтобы лишнего не болтала. Получается, что это был тот, кто во дворце все ходы-выходы знает и кто предсказание про двойника слышал.

— Все слышали про предсказание, полученное Анной Иоанновной в юные годы, и покойная государыня сама про это не раз сказывала. И то, что Вы надумали, Виктория, в мыслях у многих, — тут Карл Менгден, кузен Юлианы, неожиданно повысил голос: — Но мы не имеем прав очернять кого бы то ни было без веских на то оснований.

— Так я же никого я очерняю, просто надо найти того, кто заинтересован был в смерти царицы и, зная её настроение, реализовал в жизнь это пророчество. Кто-то же отыскал очень похожую на Анну Иоанновну женщину и привел во дворец. Надо подумать, кто бы это мог сделать из тех, кому выгодно.

— Стены имеют уши! — зашипел на Вику розовощекий Эрнест Миних, сын могущественного фельдмаршала. — У принцессы и без того незавидное положение, дабы усугублять его намёками на неизвестного злодея.

Не хотят слушать — не надо. Виктория посмотрела на тикающие каминные часы: Слеповран уже к Летнему саду подъехал, а она этих запуганных бодрит. Почему бы их Бирону не троллить, если они даже своих мыслей боятся: вдруг узнает про их разговор Бирон и подумает, что они на Бирона подумали… «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть…»

— К Вам генерал-фельдмаршал граф фон Миних, просят аудиенции, — объявил гоф-фурьер.

— Вот у кого следует искать защиты! — воскликнула принцесса.

Виктория знала, что с приходом старшего Миниха начнется скучнейшее, ни к чему не ведущее переливание из пустого в порожнее. Назавтра всё будет заново обсказано раз по десять, и посему надо валить, пока вся эта политическая нудятина не началась.

Виктория Чучухина торопилась к Летнему саду. Подобрав подол юбки, она почти бежала по скользкому первому снежку. Восьмое ноября — мамин День рождения. И в двадцать первом веке в этот день падал первый снег, а Вуколов нервничал, что не переобул шины, потом снег таял, и на асфальте появлялись лужицы. Асфальт, шины… Господи, какие красивые слова!

— А я уже тревожился, что не придешь, — Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран вышел из темноты навстречу.

— Ты чё, Ром! Я весь вечер как на иголках. Там Миних пришел, я и слиняла.

— Миних? Вот старый интриган, всё ему неймется, — ухмыльнулся Роман Матвеевич. — Садись в карету, заждался…

— Джаст э момент, сэр, — отрапортовала Виктория.

— Это ты по-англитцки знаешь? — удивился Слеповран.

— А то! — Виктории стало весело. — Конечно, знаю. Могу про май фэмели рассказать, а могу ещё Москоу из капитал оф Раша.

— Ты, душечка, в каких временах живешь? Уже тридцать лет Saint Petersburg is the capital of Russia, — ухмыльнулся Роман Матвеевич и ещё добавил какую-то длинную фразу на хорошем английском. Что именно добавил, Виктория не поняла — словарного запаса не хватило перевести, но то, что это хороший английский, было ясно и без перевода.

— Йес, оф кос, — ответила на всякий случай.

— Вот за это тебя и люблю, душа моя, — широко улыбнулся Слеповран и притянул Викторию к себе.

Виктория Чучухина и князь Роман Матвеевич Саболевский-Слеповран пили утренний кофе. Кофе подавался в малюсеньких чашечках, буквально на два глотка.

— Ром, а чего такие порции капелюшечные? Пару раз глотнуть, и всё.

— Дабы сильнее прочувствовать очарование напитка. Главное не вкус, а послевкусие.

— А от меня остается послевкусие?

— Бесспорно, именно ради него я и мчался к тебе, душенька моя. Ради вкуса мог бы, не выходя из дома, осчастливить сенную девку.

— Фу, Ром, ты чего такой не романтичный. Неромантичный Рома.

— Мне почему-то нравится твоё обращение. Меня никто не называл Ромой.

— Даже в детстве?

— В детстве меня называли Ваша светлость Роман Матвеевич. Батюшка говаривал: «Помни, Роман Матвеевич, что ты потомок великого рода, ты Соболевский-Слеповран!»

— А Слеповран почему?

— Увлекательнее, почему Соболевский. Наш древний княжеский род и польская шляхта…

— Нет, ты мне, пожалуйста, про Слеповрана объясни.

— А это Иван Великий рассердился на моего прапрапрадеда и велел ослепить ворона, изображенного на нашем гербе.

— Гуманно, мог бы не герб, а прапрапрадеда ослепить.

— Но ослепленный герб намного уничижительнее, нежели собственная слепота. Как ты давеча выразилась, дизреспектно.

— Рома, я тебя обожаю!

— Душа моя, Виктория! Ты в очах ясных, ты в словах красных, в устах сахарных, в краснозарных.

— Мощно сказано! Умеешь.

— Это Васька Тредиаковский сложил, но я с ним согласный тож.

Как любила Виктория эти утренние разговоры! Князь Роман Матвеевич становился похож на довольного кота: нежно мурлыкал всякие глупости, и не шло от него нервное напряжение, которым в другое время он заполнял всё пространство вокруг.

Не раз в разговорах с Викторией возвращался Слеповран к воспоминаниям о том, как впервые увидел её у себя в подмосковном имении на берегу Москвы-реки. Однако слушать бредовые россказни про какие-то волшебные порошки и чудесные перемещения Слеповрану скоро надоело. В магов и чародеев он, дитя просвещенного восемнадцатого века, не верил, а вот интриги и заговоры принимал за истину. Власть падала под ноги, нужно только поднять. Чета Брауншвейгов, вопреки своему высокому происхождению, на роль самодержцев не годилась: толкни — повалятся. Роман Матвеевич принадлежал к партии цесаревны Елизаветы, дочери Петра Великого, и что бы ни говорили блюстители чистоты царской крови, светлейший князь Соболевский-Слеповран понимал, что с этой дочкой лифляндской портомои можно пробиться к власти. В сложной игре козней и злоумышлений, сплетавшихся вокруг трона, Роман Матвеевич чувствовал себя словно рыба в воде. А вот девица Виктория, невесть откуда взявшаяся, смущала своим присутствием во дворце, будучи явной каверзой кого-то. А вот кого? Ведь именно в усадьбе Слеповрана в странном виде обнаружилась сия Виктория Робертовна, да и Паврищев тут как тут оказался. Подвох явный, но при этом непонятный в своем лукавом умысле… Мысли эти не давали Роману Матвеевичу покоя, а ещё с досадой обнаруживалось, что сия Виктория, не то сама ловкая интриганка, не то слепая исполнительница чьего-то ухищрения, нравилась ему всё больше. Речи её дразнили своей непонятностью, губы волновали мягкой лаской, а тело манило горячей гибкостью.

После свиданий Виктория, не таясь, возвращалась во дворец в карете Слеповрана. Она уже начала ориентироваться в узких улицах, и город более не пугал, а удивлял. В такт поскрипыванию колес зазвучали в памяти слова Вуколова: «Нельзя долго находиться в жопе: или выбираешься, или привыкаешь и уже не замечаешь, что в жопе сидишь». Может, и вправду она привыкла, а может, Виктория поудобнее устроилась на мягком сидении, может, и не в жопе она вовсе, может, не в такое уж плохое место она угодила; ну, нет Интернета, и прокладок гигиенических тоже нет, но есть горячие объятия Слеповрана, есть добрая улыбка Анны Леопольдовны, есть верный друг Мальцев…

Виктория Чучухина не подозревала, что в объятиях князя Соболевского-Слеповрана прозевала важнейшее событие. В ночь с восьмого на девятое ноября во дворце произошел переворот — запланированное на семнадцать лет до совершеннолетия императора Иоанна регентство Эрнста Иоганна Бирона уложилось в три недели. Мгновенно были забыты звучащие повсеместно восторги от разумной власти регента, и у каждой дворцовой двери повторялись слова Миниха: «Никому иному правление государства во время малолетства Его императорского величества вручено быть не может, как токмо родителям Его императорского величества!»

Впрочем, Виктория Чучухина нисколько не расстроилась, что не стала свидетелем исторического события, ей и так всё рассказали, причем, по нескольку раз: и как сын Миниха, отважный Эрнст, ворвался в покои тирана, и как испуганный Бирон, поднятый с постели, умолял его не убивать, хотя никто его убивать и не собирался…

— Виктория, как Вы могли отсутствовать в такую ночь! — Анна Леопольдовна была радостно взволнованна.

— Мы теперь правительство! — на лице Юлианы Магнусовны сияло счастье.

— Сколько добрых дел можно будет теперь свершить! Скольким помочь! — перебила Анна Леопольдовна подругу.

— Круто! Прям, новостная бомба. Но у меня тоже ночь неплохо прошла, — сказала, чтобы что-нибудь сказать, Виктория, но вовремя осознав свою бестактность, добавила: — Ну, конечно, не так бурно, как у вас.

— С князем Соболевским-Слеповраном амурились, — укоризненно посмотрела на Викторию Юлиана Менгден. Укор был не за грешную связь, а за пропуск судьбоносных минут.

— Извините, Виктория, что затрагиваю такой сокровенный предмет, но мне кажется, князь испытывать любовное чувство не способен. У него зело холодные глаза, — потупясь, заметила Анна Леопольдовна.

— Это смотря какой смысл вкладывать в способность любить. Вот сегодня он меня вылюбил всю, от макушки до пяток, и не один раз.

Слушательницы, покраснев, хихикнули, и разговор получил совсем иное направление.

— Вершится судьба Отечества, а у них смешки, — в гостиную Анны Леопольдовны без доклада вошел фельдмаршал Миних.

После ночного свидания Виктории очень хотелось спать, но Юлиана указала ей глазами на оттоманку под окном, и ничего не оставалось, как пристроиться на низкое сидение в надежде хоть на какое-то время быть забытой. То, что она стала очевидцем смены власти, нисколько не воодушевляло — хорошо, что Бирона отстранили от руководства, но сейчас для Виктории главным было незаметно подремать. На оттоманке сиделось мягко, удобно, и пришли приятные воспоминания о недавнем свидании. Пусть Анна Леопольдовна считает Слеповрана холодным и бесчувственным, Виктория-то знает, как горят его глаза, как жарок его шёпот…

Виктория Чучухина, присутствовавшая на первом заседании нового правительства, очнулась, когда уже торжественно было решено обнародовать манифест о назначении правительницей государства до совершеннолетия наследника престола вместо Бирона Анну Леопольдовну с титулом Великой Княгини и Императорского Высочества. По случаю этого события были объявлены великие милости народу и возвращены многие, сосланные в Сибирь при Анне Иоанновне. Принцесса, а теперь уже Великая княгиня, посмотрев на сонную Викторию, объявила, что с этого дня упраздняет всех дворцовых шутов, наградив их приличным содержанием и подарками. Виктория, сонно мигая, с удивлением обнаружила за столом принца Антона и других вельмож; Миних, в одночасье ставший первым сановником государства, руководил собранием. Вроде на минутку глаза прикрыла, а полна горница народу.

Вика равнодушно слушала громкие споры, привычно готовясь к обязательному в таких случаях вопросу Анны Леопольдовны: когда все разойдутся, она непременно спросит, что ждет их царствование. И вновь, как месяц назад, когда отвечала на вопрос о здоровье императрицы Анны Иоанновны, через ликующие голоса донесся до Виктории то ли плач, то ли вой, и страшно похолодело всё внутри. «Я не Ванга, не Джуна, я не знаю, что нас ждет впереди, я просто мнительная дурочка», — твердо сказала себе Вика, чтобы унять ужас, внезапно охвативший её.

— А ведь сбылось Ваше предсказание, — обратилась к Виктории Анна Леопольдовна. — Я, признаюсь, Вам тогда не поверила, решила, что Вы хотите нас успокоить, дабы не терзаться о том, чего не может быть. А всё свершилось, да так скоро.

— Когда я Вам чего напредсказывала? — страх от неожиданного видения не уходил.

— В ночь, когда заболела тетушка, Вы, Виктория, предсказали, что не Бирон, а я, мать императора, стану правительницей.

— Я такое говорила? — поскольку Вика, отвечая на вопросы, говорила первое, что приходило в голову, она тут же напрочь забывала свои прогнозы.

— Вы, Виктория, именно Вы в тяжелое время вселили в меня уверенность в благополучном разрешении тягостных обстоятельств.

— Всегда пожалуйста! Обращайтесь, если ещё что нужно, — даже в судьбоносные для государства минуты Вика, как и всегда, отвечала не подумав.

Анна Леопольдовна всегда была добра и чистосердечна, но при правлении Анны Иоанновны при дворе не замечали тихой мечтательницы. Однако после переворота восьмого ноября принцесса оказалась в центре всеобщего внимания, и теперь всё, что бы она ни делала, внимательно оценивалось. Указы о полной амнистии и о содержании нищепитательных домов, освобождение от каторжных работ кандальных людей, введение особого чина — рекетмейстера — человека, принимающего жалобы от челобитчиков всех сословий — все нововведения Анны Леопольдовны говорили о милосердии молодой правительницы. И изо всего этого окружающие быстро поняли: от государыни-правительницы можно не ждать казней и ссылок, а значит, следует без опаски требовать для себя наград и званий.

Как ни была равнодушна Виктория к дворцовым событиям, но даже её поразили каскады торжеств, начавшихся после свержения Бирона. К принцессе Анне Леопольдовне, которая теперь именовалась благоверной государыней-правительницей великой княгиней всея России, примчались с поздравлениями те же царедворецы, что три недели до этого присягали на верность Бирону. Дальнейшие события иначе как «раздачей слонов» Виктория определить не смогла. Благодеяния щедро сыпались на всех без разбору: принц Антон получил чин генералиссимуса всех сухопутных и морских сил и стал подполковником Конной гвардии, сохранив шефство и над Семеновским полком. Фельдмаршал граф Миних стал первым министром, граф Остерман — великим адмиралом, князь Черкасский — великим канцлером, а князь Михайло Головкин — вице-канцлером и кабинетским министром… Награждения падали на придворных, словно из рога изобилия, назначались невиданные прежде жалованья, вводились новые должности. В суматохе дворцовых перемен Анна Леопольдовна не забыла про Викторию Чучухину, и безродная шутиха покойной императрицы была пожалована званием камер-фрейлины с соответствующим годовым жалованием.

Новая ступенька карьерной лестницы озадачила специалиста отдела анализа и внедрения Центра качества и стандартизации. Вика сразу почувствовала на себе косые взгляды придворных: из загадочной провидицы она моментально превратилась в выскочку-самозванку, попавшую в фавор. И вот сереньким ноябрьским утром за шахматной игрой новоиспеченная камер-фрейлина Виктория Чучухина и адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев обсуждали неожиданный список назначений. Они сидели за шахматным столиком в покоях парадной анфилады, мимо сновали придворные, но на эту пару никто не обращал внимания. Все во дворце привыкли к их приятельству, привыкли настолько, что даже не сплетничали про эти отношения.

— Сергей Афанасьевич, мне кажется, что этот стартап Анна Леопольдовна абсолютно не продумала, — Виктория переставляла пешку.

Вике было легко с Мальцевым: не надо ничего объяснять, растолковывать. Как он угадывал значение произносимых Викторией фраз, понять невозможно, но их оживленные, им одним понятные беседы длились часами.

— Вы, Виктория Робертовна, про расписание о пожалованных толкуете? — Мальцев, хитро прищурившись, выдвинул ферзя.

— Да не только. Я о ротации кадров в целом, — Виктория внимательно смотрела на шахматную доску.

Словосочетание «ротация кадров» Мальцев не совсем понял, но по тону почувствовал — новшества Виктория Робертовна осуждает.

— Опасаюсь, что слухи о приезде в Петербург графа Линара могут подтвердиться, — Мальцев покраснел, нехорошо пересказывать досужие пересуды, но уж очень вероятен приезд нового фаворита. Во дворце который день шёпотом обсуждали, что новая правительница пригласила ко дору свою первую любовь — саксонского посланника Карла Морица Линара.

— А прикольно будет: тётка с Бироном на троне сидела, племянница — с Линаром.

— Виктория Робертовна, Вы что такое говорите! В чем, как Вы называете, «прикольно»? То, что Анна Леопольдовна, будучи супругой герцога Брауншвейского, на глазах у всех позволит этот адюльтер?!

— Если серьезно, то фигня получится, — Виктория нахмурилась. — Невооруженным глазом видно, что здравый смысл отключен или находится вне действия сети. Прямо хоть от власти её отстраняй.

— Полагаю, князь Соболевский-Слеповран эту мысль Вам подсказали, — небрежно произнес Мальцев, но фигуры на доске не сдвинул, замер в ожидании ответа.

— Господи, дался Вам князь. Ходите давайте — Ваш ход!

Но Сергей Афанасьевич не успел сделать ход конем, поскольку в гостиную вбежал паж Анны Леопольдовны:

— Госпожа Виктория, Вам срочно Ея Императорское Величество велит к ним пожаловать.

Вика неохотно поднялась: ну вот, доиграть не дали — срочно чего-то надо пророчить. А она ведь почти что выиграла.

В кабинет новой правительницы вместе с Викторией вошел только назначенный великий адмирал Остерман.

— Иван Андреевич, я Вас не приглашала, — Анна Леопольдовна недоуменно посмотрела на вошедшего.

— Я много времени не заберу, Ваше Императорское Высочество. Вот тут я кое-чего набросал пером об различных инфлуенциях и конъюнктурах европейских дворов, посмотрите на досуге, а я попозже загляну.

— Хорошо, посмотрю, — тут же согласилась принцесса.

Но Остерман не унимался:

— Я Вам, Ваше Императорское Высочество, еще одиннадцатого числа о чужестранных послах записочку подал, когда сподобитесь ознакомиться?

— Ах, Иван Андреевич, я же Вам все подписала. Что вы ещё от меня хотите? — Анна Леопольдовна печально вздохнула.

— Правление одной из величайших государынь, Вашей великой тетушки Анны Иоанновны, явило образец высочайшей заботы о благе Отечества, но индо сея величайшая императрица больше собственному прогневлению, нежели законам и справедливости следовала. Посему Вам надлежит… — с глубокомысленным видом начал свою речь Остерман.

Вика не стала слушать Остермана: непонятно, о чем говорит, да и неинтересно. Но Анне Леопольдовне тоже было неинтересно, она перемигивалась с Юлией Менгден, всем видом показывая, что никак не дождется окончания этой скучного визита.

Наконец адмирал ушёл. Анна Леопольдовна уныло обвела взглядом лежащую на столе стопку бумаг:

— Хорек сколько дел, как говорит Виктория.

— Не хорек, а песец, — поправила Вика, — песец в смысле… — и осеклась: сложно быть камер-фрейлиной девушке с Автозаводской.

— Виктория, сядьте и выслушайте. Вы знаете, что наше доверие к Вам безгранично. Но не хотелось бы, во еже вопрос, Вам сейчас заданный, обсуждался с кем бы то ни было, ажно с господином Мальцевым. Про прочих лиц, Вы понимаете, кого мы не упоминаем, но подразумеваем, речи не может и идти.

Вика всё понимала: сейчас принцесса спросит о том, что известно всему дворцу, о графе Линаре. И вот этим секретом Полишенеля (Виктория недавно узнала от Мальцева это выражение) ни с кем делиться нельзя.

— Виктория, приоткройте завесу будущего. Посмотрите, в каком расположении приедет граф Линар в Петербург.

— А он что? Планировал? — сыронизировала Вика.

— Он получил наше приглашение.

Виктория Чучухина уставилась на бывшую принцессу, а теперь великую княгиню. Только что они с Мальцевым эту тему обсуждали, и вот тебе — уже получил приглашение… Надо тормозить эту дурочку Анну Леопольдовну, иначе вляпается на глазах у всего царства.

— Может, не стоит принимать скоропалительных решений? Вы, Анна Леопольдовна, большая молодец, но это уже чересчур.

— Виктория, когда Вы научитесь говорить по-русски? — Юлиана фон Менгден ненавидела речевые ошибки. — Как можно сказать «большая молодец»!

— А как надо было сказать?

— Молодец — это мужчина, стало быть, следует говорить большой молодец.

Юлиана очень добросовестно училась русскому языку и любила этим щегольнуть. Даже Анна Леопльдовна, выросшая в Измайлове во дворце царицы Прасковьи, своей бабушки, и, пока не была взята теткою во дворец, не знавшая никаких языков помимо русского, советовалась с Юлианой фон Менгден при составлении писем на русском речении. Но Виктория не стала вступать в лингвистические дискуссии, нужно было срочно отговаривать Анну Леопольдовну от опрометчивого поступка.

— Я понимаю, Анна Леопольдовна, что Вы графа Линара в Петербург хотите позвать. Но поверьте, он сейчас Вам нужен, как рыбе велосипед.

— Что Вы, Виктория, имеете в виду под этой непонятной аллегорией?

— То, что абсолютно, Ваше Величество, не надо, чтобы граф приезжал! Вы что, разговоров, порочащих регеншу малолетнего императора, не боитесь?

— Виктория, Вы хотите нам сказать, что позволяете себе осуждать наши поступки, посчитав приезд графа Линара неуместным, на Ваш взгляд, или невозможным, как подсказывает Вам Ваш дар прозора?

— Да тут не прозор, а позор будет! Тетке Вашей Бирона ещё как-то прощали, но она была вдова, у неё законного мужа не было, да и притом, не обижайтесь, Анна Иоанновна была жестким руководителем, а Вы никого построить не сможете. Поэтому какой может быть Линар, когда у Вас есть законный муж!

— Виктория, Вы сейчас укоризну мне произносите, дабы вообразить не можете, каково жить с мужем, коий так несмел в поступках, как Антон Ульрих. Лучше тогда и вовсе не жить, — Анна Леопольдовна горестно закатила глаза к небу.

— А чем лучше? И вообще, я вот давно хочу поинтересоваться: чего уж такого ужасного в принце Антоне?

— Он слишком робок, нельзя с таким жалким нравом называться мужчиной, — печально произнесла Анна Леопольдовна ставшую уже привычной фразу. — Он не кавалер, не муж, он тряпка. Даже хуже тряпки — тряпкой хоть пол подтереть можно.

— А вот почему Вы уверены, что Вам брутальный мачо нужен? Может, с сильным мужчиной Вы через день затоскуете, а через два — заплачете.

— Вестимо, что сильный мужчина достоин уважения, ибо ему приятно подчиняться. Именно в подчинении сильному мужчине я вижу счастье своё, своё предназначение.

— Да ладно! А чего ж Вы, когда тетушке подчинились, счастья не испытывали?

Анна Леопольдовна задумалась:

— То тетушка-благодетельница, а то избранник судьбы. Вот я намедни читала в романе, — и правительница начала подробно пересказывать очередную историю из жизни французских галантных особ.

Виктория отключилась: зачем ей это слушать — она сценариев для сериалов не пишет. А действительно, чего там, в далеком двадцать первом веке, креативят, взяли бы любой романчик о жизни прекрасной Клотильды, и пожалуйста — у экранов все рыдают. Хотя Виктория точно не знала, может, именно так и пишутся в двадцать первом веке телесценарии.

— Без любви жизнь полна душевной скорби, — печально завершила свой рассказ Анна Леопольдовна.

— С этим не поспоришь. А почему Вы решили, что нельзя принца Антона любить?

— Виктория, Вы же сами видите, что принц ни что не способен, и кроме презрения ничем более не может быть удостоен. И как Вы сами цитировали из Вашей мудрой книги: «В любимом человеке нравятся даже недостатки, а в нелюбимом раздражают даже достоинства».

— Это не из книги, это из Интернета, — буркнула Вика.

Наша героиня задумалась. Она сама, как и все девушки, ждала принца, правда, некоторые мечтали о принце на белом коне, но Виктории хватило бы и пешего принца. А тут не образное выражение, а натуральные принцы наводнили дворец. И эта малахольная Анна Леопольдовна, реальная принцесса, имеет своего принца, так нет, ей надо этого мажорного Линара. А принц Антон, даже если и не брать во внимание, что он принц, человек приятный, вежливый, терпеливый, все выверты своей жены много лет сносит… Да нормальный мужик, чтобы им вот так манкировать.

— Вы же, Ваше Величество, извините, сами его закомплексовали. Нельзя поменять принца — надо поменять себя.

И Виктория, как могла, пересказала известную интернетскую байку про принцев:

— Принцев можно классифицировать на чужих принцев, на потенциальных принцев и на нифига ни разу не принцев.

Чужие принцы тем и ценны, что они не Ваши. И большой вопрос — останутся они в Вашем королевстве или ускачут к своей принцессе, которая сидит дома. Чужой принц, как правило, обладает и конём, и кошельком — в общем, обладает всем, чем положено обладать принцу. Чужой Принц приезжает по пятницам, дарит цветы и плюшевого мишку, потом смущённо выходит на балкон, звонит своей принцессе, скорбно сообщает ей, что у него сегодня корпоративка, и он вернётся утром, клянётся ей в любви, потом ложится в Вашу постель, и до утра упражняется в искусстве орально-генитального секса. К утру глаза чужого принца затягиваются грустной поволокой и непременно следует неотъемлемый монолог: «Родная моя, почему я не встретил тебя раньше? …Я не хочу от тебя уходить… Но мне пора домой. Не скучай, моя любимая, в следующую пятницу я вернусь!» Иногда они даже возвращаются. По пятницам.

Потенциальный принц — это заготовка человека, не отшлифованная никем до конца. Потенциальный принц не имеет, как правило, ни-че-го, кроме какого-то одного. Но это может быть какой-то невероятный талант, или неземная красота, или хорошо подвешенный язык — неважно. Главное, что глаз сразу цепляется за какую-то деталь, и ты начинаешь долго и кропотливо ваять из него своего принца. И вот наконец Вы имеете вполне сносного Своего Принца, который хорошо зарабатывает и всегда моет за собой посуду. Но радоваться Вы будете недолго. Очень скоро Принц сложит свои вещи в купленный Вами же чемодан, грустно погладит Вас по голове и скажет: «Спасибо тебе за всё. Я очень благодарен тебе, но я полюбил Дашу. Ты умная женщина. Ты поймёшь меня». Уходит к ней, у которой не будет занимать деньги, которой будет дарить цветы, с которой будет всё именно так, как Вы его учили все эти годы. Умничка.

После всего этого как-то незаметно начинает пропадать вера в существование принцев, и тут появляется Нифига Ни Разу Не Принц. И появляется он случайно. Это может быть водитель, который подвёз домой. Или сантехник, который пришёл чинить унитаз. И Вы понимаете, что он Вам абсолютно не нужен. И Вы ему тоже не нужны. А потом он приглашает в кино, и Вы соглашаетесь, потому что нечем заняться в тот вечер, а по дороге он рассказывает о своей работе, а Вы слушаете вполуха, и Вам хочется спать. А у него тоже глаза слипаются, а живёт далеко. И Вы укладываете его у себя в соседней комнате. И всё это как-то поверхностно…Глупо и неинтересно. На вопросы подруг только отвечаете: «Да, есть у меня щас один…так себе, ничего особенного… Пусть будет, пока кто не подвернется». И вот однажды Ваш Нифига Ни Разу Не Принц проснётся в Вашей постели. А Вы посмотрите на него и понимаете, что дело уже зашло далеко. И что пора сделать вид, что Вы с ним незнакомы. И в последний раз Вы наливаете ему кофе на кухне, улыбаетесь, и закрываете за ним дверь. И сразу же выключате все телефоны. А через три дня понимаете, что Вам не хватает этих походов в кино. И однажды утром Вам приходит вацапка «Я без тебя не могу! Мне тебя не хватает. Я люблю тебя, слышишь?» И Вы… перезваниваете ему. И совершенно неожиданно для себя, говорите: «А я тебя тоже люблю…» И пугаетесь на секунду. Потому что он совсем не принц! Тогда почему, стоя рядом с ним в ЗАГСе и произнося сакраментальное «ДА!», Вы наконец чувствуете себя принцессой?

Мораль — Принц, это мужчина, который может сделать из тебя принцессу.

Виктория пересказывала, попутно заменяя «кино» и «вацапку» на «музицирование», «записку». И вдруг осознала, что Вуколов тоже был никакой не настоящий принц, а принц потенциальный, но она, как автор интернет-хохмы, носилась с ним, надеясь получить Своего Принца. И чтобы понять это, ей потребовалось перенестись на триста лет назад и из такого далёкого далёка посмотреть на себя и своего единственного. Прав, сто раз прав был Вуколов, когда говорил: «Мозгов тебе чуть-чуть добавить, и получился бы человек».

Принцесса внимательно слушала про поиск принца, но впечатление эта история не произвела:

— Виктория, героиня Вашего курьезного повествования искала супруга, а у меня супруг есть. Принц Антон Ульрих Брауншвейг-Беверн-Люнебургский — потомок древнего рода Вельфов, племянник супруги императора Священной Римской империи Карла VI. Мой супруг связан родственными связями со многими царствующими домами Европы. Английский король Георг I приходится ему дядей, тетка Елизавета Христиана стала австрийской королевой, младшая сестра принца Антона замужем за Фридрихом Великим, а старший брат женат на сестре Фридриха, наследница австрийского престола Марии Терезии, а его двоюродная сестра… Можно ещё долго перечислять родственников принца Антона, но Вы, Виктория, полагаю, поняли, что покойная тетушка, даруй ей Царствие Небесное, упокой, Господи, ея душу, немало времени уделила поиску достойной партии для меня, дабы отец будущего императора был бы безупречен в глазах всех европейских монархий и никто не мог бы посягнуть на российский престол.

— А что, кто-то мог бы посягнуть?

— Тетушка должна была закрепить престол за династической ветвью своего отца — царя Ивана Алексеевича, брата и соправителя царя Петра Алексеевича, но она, не имея собственных детей, остерегалась, что при отсутствии наследника царствующей императрицы на престол будет претендовать голштинский принц Карл Петер Ульрих, внук Петра Первого.

— У Петра Первого был внук? Вот не знала, — Вика удивилась так, словно была специалистом по царским династиям.

— Отчего был? Голштинский наследник, сын покойной Анны Петровны, дочери царя Петра, жив по сей день.

— Анна Петровна — это сестра цесаревны Елизаветы Петровны? А если внук мог на престол претендовать, то Елизавета Петровна тоже тогда может? Она ведь даже не внучка, а дочь Петра Первого.

— Что Вы говорите, Виктория! — в разговор вмешалась Юлиана. — Как такое можно подумать! Карл Петер Ульрих не токмо внук Петра Первого, но и сын герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского, поэтому его могли бы рассматривать как наследника престола, а Елизавета — незаконнорожденная, к тому же её родительница Марта Сковронская была чрезвычайно низкого происхождения. Когда Верховным тайным советом решалось судьба престола, о Елизавете сказано было: «прачкиных дочек не обсуждаем». Да о каком престоле можно толковать! Эту царевну французский наследник не захотел в жены взять — слишком низкого рода. А Анна Леопольдовна — природная принцесса, дочь герцога и парфиророжденной царевны, жена принца Брауншвейг-Бевернского…

Виктория заскучала, слушая про безупречную родословную Анны Леопольдовны:

— Я всё поняла. Что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король.

— Боже! Это Вы ещё об чём? Что эфтим Вы хотите сказать?

Пришлось спеть о том, что всё могут короли. Но пела Виктория намного хуже Пугачевой, и песня у слушательниц успеха не имела.

Как ни пыталась Виктория Чучухина, нагло спекулируя своим «даром» предугадывания, охладить любовные порывы Анны Леопольдовны, граф Карл Мориц Линар был приглашен в Петербург. О приезде саксонского посланника шептались по всему дворцу. Да что там по дворцу, появление вероятного фаворита обсуждалось по всему Петербургу.

— Я чаю, твоя Леопольдовна вконец ополоумела, — Роман Матвеевич Соболевский — Слеповран произнес тихо, как бы между прочим, но так, чтобы Виктория услыхала. Вика услышала и возмутилась:

— Это с каких ландышей такое заявление?

— Выписать Карла Линара из Дрездена означает втянуть Россию в борьбу на австрийское наследство, — Роман Матвеевич слегка натянул поводья.

— Чьего наследства?

Виктория приготовилась услышать про сундуки с золотыми монетами и драгоценными камнями, но князь развел кукую-то нудятину про саксонского курфюрста и наследственные договоры с Габсбургским домом. Вика заскучала, но перебивать не стала, Соболевский-Слеповран, как Вуколов, любил подолгу рассказывать о том, что ей было абсолютно неинтересно. И вообще Вика всё чаще замечала, как Вуколов был удивительно похож на Слеповрана; конечно, Валера не такой красивый, как светлейший князь, но что-то неуловимое во взгляде, повороте головы было… От размышлений о сходстве кандидата наук Валерия Вуколова и природного князя Соболевского-Слеповрана Викторию отвлек вопрос:

— Вот чаешь, какая бессмыслица начнется, ежели этот фат будет государственные дела вершить?

Виктория пожала плечами, о чем Слеповран говорил, она, задумавшись о Вуколове, пропустила. Кто назван фатом? Граф Линар, принц Антон, а может, Миних или Остерман.

— Вот и ты не знаешь. Да никто этого знать не может. Анна Иоанновна понимала, что она государыня, да и Бирон дураком не был, а эта парочка начудит — не расхлебаешь, — Слеповран недобро усмехнулся. — Хочется в волки, а хвост как у телки. Про твою Леопольдовну поговорка.

— Ром, а чего ты её так не любишь? Она никого не обидела, вот Елизавете Петровне, с чьей компанией ты тусуешься, на день рождения золотую табакерку подарила и сорок тысяч рублей, — Виктория вспомнила, как искренне радостно поздравляла «сестрицу» Анна Леопольдовна.

— Она ей корону должна, а не табакерку, — Слеповран презрительно усмехнулся.

— Ничего она не должна! Анна Леопольдовна наследная принцесса и замужем за настоящим принцем, а Елизавета Петровна ни разу не наследница трона, её мать, вообще, из… сказать стыдно, из кого, — вспомнила Виктория разговор о престолонаследии.

— Не дискюрируй об том, чего не ведаешь, — Слеповран жестко посмотрел на Викторию, а та снова изумилась: как губы поджимает, ну, Вуколов, просто один в один. — Что эта твоя наследная принцесса, что её муженёк — ни рыба, ни мясо, ни кафтан, ни ряса.

Князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран и новоиспеченная придворная дама Виктория Чучухина совершали конную прогулку. Да, именно: конную верховую прогулку. Вика научилась ездить верхом. Слеповран, узнав, что она не владеет навыками верховой езды (мыслимое ли дело!), вызвался лично устранить это досадное обстоятельство. Виктория спорт любила, но лошадь не велосипед, и прошло несколько месяцев, пока Вика смогла более-менее достойно держаться в седле, пуская лошадь рысью и даже галопом. Роман Матвеевич, будучи превосходным наездником, открыл в себе педагогический талант, а Виктория оказалась прилежной ученицей. Так неожиданно поездки верхом стали их любимым времяпрепровождением, и даже с наступлением зимы они не пересели в сани, а часами скакали по припорошенному снегом берегу Финского залива, где в нескольких верстах от Стрельны был выстроен загородный дом князя.

— Как же, Ромочка, здесь хорошо, — прервала неприятный разговор Виктория. — Хорошо, как… Даже не сказать как хорошо!

— Что за отвратительная манера — перебивать недослушав!

— Ну вот, негатив пошёл, — Виктория печально вздохнула и кокетливо потупилась.

— И когда ты выучишься понятно изъясняться? — голос Слеповрана становился всё злее. — Из какого ты народа? Токмо не надобно свои байки рассказывать. Надоело.

До мызы Слеповрана ехали молча. Виктория размышляла о том, что это уже было: постоянные опасения сказать не то, быть одернутой, а потом и отвергнутой. Но с Вуколовым эти перманентные страдания ещё можно понять — там она замуж собиралась, а со Слеповраном никакого брачного союза быть не может, да и вообще никакого союза. «Раб, благословляющий свои путы», — как-то отозвался Мальцев об одном придворном. Это и она, Виктория Чучухина, благословляющий свои путы раб: опять вцепилась в отношения, приносящие постоянные обиды, снижающие самооценку; почему у неё в жизни бесконечные танцы на граблях? Так, покачиваясь в седле, думала Виктория, или почти так. О чем думал Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран, искусно гарцуя впереди Вики на вороном жеребце, нам угадать трудно. Одно известно: с того летнего дня, когда странного вида простоволосая дама появилась в его московской усадьбе, желание выведать её тайну не покидало Романа Матвеевича ни на минуту.

В новом доме Слеповрана негромко потрескивали дрова в изразцовой печи, вкусно пахло теплым хлебом и свежемолотым кофе. Размолвка закончилась, и князь весело рассказывал о своих певчих птицах, до коих был большой охотник. Роскошные летки из красного дерева с чижами, египетскими голубями и свиристелями висели по всем комнатам, создавая у хозяина дома ощущение летнего утра, а у Виктории — посещения Уголка Дурова. После холодного январского солнца сидеть у камина в мягких креслах и слушать птичье щебетание было очень приятно. По телу разливалась легкая усталость, от выпитого за обедом вина, и мысли приняли новое направление: хорошо быть всегда вместе, жить в этом прелестном доме, любить этого красивого мужчину. Впереди ждали чудесный вечер и сказочная ночь. Но, ничего из запланированного не произошло. Переходя от птицы к птице, любовники дошли до спальни, главным украшением которой служила не кровать под шелковым балдахином и не персидские ковры, а, конечно же, позолоченная клетка с диковинным попугаем. Говорящая птица Викторию нисколько не волновала, но пришлось сделать заинтересованное лицо:

— Очень любопытно. Очень.

С нарядной клетки Викин взгляд заскользил по ширмам, гобеленам и на подзеркальном столике обнаружил браслет, украшенный разноцветными камешками. «Камни заговоренные, пока на тебе — ничего дурного не случится», словно услышала Виктория голос Елизаветы Петровны.

Вика подошла к зеркалу, чтобы получше рассмотреть блестящую вещицу. Без сомненья, это был тот самый браслет, который год назад с Викиной помощью летним августовским днем обнаружила цесаревна Елизавета. Браслет её матушки, царицы Екатерины, отцом цесаревны, великим Петром Первым жене подаренный. Откуда эта золотая цацка в спальне? Князь Соболевский-Слеповран ювелирку воровать не станет, значит… Вот это самое и значит.

— Ты, Ром, молодец. Реально уважаю. В этой кровати всех: и царевен, и рядовых фрейлин — трахаешь.

— Это ты мне ревность сейчас представляешь?

— Нет, просто радуюсь. Экий мегаприкол придумал.

— Забылась, голубушка. Не твоего ума, кто в моем доме гостит.

— А, это теперь «гостить» называется! — скривила губы Вика.

— Я, князь Соболевский-Слеповран, с тобой объясняться должен?

— Что с того, что князь? А я вот камер-фрейлина и с рогами, даже князем подаренными, ходить не хочу!

— Ты, камер-фрейлина, пошла вон!

— Что?!

— Вон пошла, — взгляд Слеповрана стал стеклянным.

— Это ты мне?!

Князь, ни слова не говоря, вышел из спальни.

— Да и пойду. Только ты знай: это не ты меня выгнал, это я тебя бросаю! «Ты не попал в хитпарад моих мыслей»!

Кружились легкие снежинки, белоснежные деревья вдоль дороги безмолвно провожали княжескую карету, спешащую в Петербург. Но завораживающая красота зимнего леса не могла успокоить рыдающую в углу кареты Викторию Чучухину. Что такого она сказала? Чего Слеповран так взбеленился? Мог бы извиниться, придумать что-нибудь мог, соврать. Она бы поверила. Так ведь выставил её за порог, будто она… как будто она… Слово не подбиралось.

Вика считала себя специалистом в области взаимоотношения полов, ведь столько было прочитано публикаций в Интернете, а на стольких форумах она активно обсуждала тему женского достоинства и девичей гордости! Виктория смело раздавала советы, как следует строить отношения с мужчинами, но разобраться в своих отношениях никак не могла. Как увеличить грудь было понятно, а что делать с личностными качествами сайты не объясняли, хотя Вика уже начала смутно догадываться, что накаченная попа и красивая походка ещё не гарантируют уважения твоей личности.

Граф Карл Мориц Линар прибыл Санкт-Петербург и поселился по соседству с Летним дворцом — резиденцией Анны Леопольдовны. Граф был официально принят при дворе и вскоре назначен обер-камергером, был пожалован орденами Андрея Первозванного и Александра Невского. Поскольку всё новые и новые милости изливались на графа ежедневно, то все заговорили о нём как о фаворите правительницы и, видя в нём нового Бирона, спешили завести с Линаром дружбу, оказать знаки внимания, преподнести подарки… Линар, хотя и питал тайные надежды на удачу, такого успеха от поездки в Россию никак не ожидал. Немного освоившись в Петербурге, саксонский посланник начал принимать участие в жизни государства, интриговать и давать советы Анне Леопольдовне, а та с радостью им следовала. Ситуация становилась особенно неприятной из-за принца Антона Ульриха. Супруг Анны Леопольдовны присутствовал на всех заседаниях военной коллегии, вносил предложения для обсуждения в Сенате, лично отбирал солдат и офицеров, инспектировал строительство новых казарм, именно по его инициативе в гвардейских полках впервые были созданы полковые госпитали. Но реальной власти Антон Ульрих не имел, поскольку Анна Леопольдовна по-прежнему не считалась с мнением супруга, единственными её советчиками относительно ведения государственных дел были Юлиана фон Менгден и Карл Мориц Линар.

Викторию Чучухину дворцовые интриги нисколько не волновали — не до того. В конце весны, перед Пасхой, произошло важное для Вики событие — Слеповран овдовел. Жили супруги Слеповран-Соболевские много лет поврозь, княгиня столицу не любила, жила в имении под Москвой, была слаба здоровьем и мечтала о монастырской обители. Похоронив супругу, Роман Матвеевич надел траур, но больше в его жизни ничего не поменялась. Зато для Виктории известие о смерти княгини Соболевской-Слеповран означало очень многое, оно буквально перевернуло Викино сознание. Ей стало необходимо выйти замуж за Слеповрана. А почему бы и нет? Пуркуа па, как говорит Мальцев. Да, она не родовита, но мать цесаревны Елизаветы вообще была прачкой, а вполголоса поговаривали, что и полковой шлюхой, однако царь Петр на ней женился, а Вика всё-таки в камер-фрейлины пожалована, конечно, она не первая, но и не последняя по придворной номенклатуре, да и шлейфа любовников, как Екатерина Первая, не имеет… Как только у Виктории появилась матримониальная цель, отношения со Слеповраном, и прежде нервно-напряженные, стали вовсе невыносимыми: Виктория намекала, Слеповран злился, они ссорились, потом странным образом мирились. Но за годы романа с Вуколовым Вика так привыкла чувствовать себя незаслуженно обиженной, что, оказавшись в привычно психологически некомфортной ситуации, с увлечением начала страдать, то обвиняя Слеповрана, то оправдывая его.

После возмутительной сцены на мызе — именно таким образом, прожив год при царском дворе, Виктория Чучухина стала теперь выражаться — настроение Вики колебалось подобно маятнику Фуко. Конечно, с ней нельзя так обходиться, она как личность… Впрочем, может, Роман обиделся на незаслуженное обвинение, ведь цесаревна Елизавета Петровна могла просто заехать — охотилась в отъезжих полях и заехала… Спустя месяц пребывания в обиде между Викой и Соболевским-Слеповраном произошло примирение, затем новая ссора, потом опять возобновление встреч.

Как-то очень быстро прошла зима, пролетела весна, и наступило лето, второе лето Виктории Чучухиной в восемнадцатом веке. Лето — это много-много солнца, клубника, хорошее настроение, конец депрессиям, красивый загар и бесконечная радость. Но здесь загорать категорически воспрещалась — лицо потеряет белизну, а значит, и привлекательность, и радость ощутить в полной мере не получалось — проблемы сыпались, как из рога изобилия.

Солнечным июньским днем Вика гуляла по Летнему саду вдоль Поперечного канала. Прогуливаться дамам в одиночестве было не принято, но ей дозволялось. Виктория любила эти аллеи: никто не мешал думать над проектом «Выйти замуж за Романа». Жаль, нет Интернета, наверняка, десятки психологов рассказали бы ей, как добиться цели, впрочем, выйти замуж за Вуколова психологи не помогли. Но всё равно очень жаль, что нет Интернета, даже погоду назавтра не узнаешь. За этими размышлениями Вику и застала Анна Леопольдовна.

Великая княгиня Анна Леопольдовна в сопровождении приближенных совершала предобеденный моцион. Она была на последнем месяце беременности, лицо её расплылось, подурнело, но глаза светились счастьем. Антон Ульрих, отец её детей, не допускался даже на половину дворца Великой княгини, зато рядом теперь всегда был блистательный Граф Карл Мориц Линар. Именно на его руку опиралась Анна Леопольдовна, совершая прогулку по Летнему саду.

— Как замечательно, Виктория, что мы Вас повстречали! — радостно зазвенел голос Её Высочества. Такой жизнерадостной до приезда графа Линара Анна Леопольдовна никогда прежде не бывала.

— Я тоже рада, — буркнула Виктория, неодобрительно взглянув на Линара. Как Вика ни старалась, никак не могла скрыть своего осуждения этих странных отношений: граф Линар был ей крайне несимпатичен.

— Вы почему невеселы? Что Вас печалит в такой прелестный день?

— Я не грущу, просто задолбалась улыбаться, — Виктория сделала реверанс, — и вся к Вашим услугам.

— Это прекрасно, — странным словечкам, слетающим с Викиных уст, Анна Леопольдовна научилась не придавать значения. — А мы спорили: если в снах нам является будущее, это знак предупреждения, чтобы нам помочь подготовиться и предотвратить, то чего мы боимся, или уведомление о неизбежном. Вам, Виктория, как никому из нас, ведом ответ.

— А что кому приснилось? — Вика поняла, что надо будет растолковывать чей-то сон. Вот был бы у них Интернет, всё бы сами там выяснили.

— Обер-гофмейстер Эрнст Миних, — Юлиана Менгден кокетливо кивнула на белокурого красавца, — видел, как наводнение потопило весь город и лишь мы спаслись и плывем на великолепном корабле.

— Сновидение и страшно, и прекрасно одновременно. А что Вы скажите, Виктория, — взгляды присутствующих устремились к Вике.

— А что скажешь — всё ясно, это позитивная информация. Всё закончилось хорошо, при съемках ни одного кролика не пострадало.

— Растолкуйте, пожалуйста, про кроликов.

— В смысле, все спаслись, никто не потонул.

— Виктория, мудрено понять, когда Вы серьезны, а когда шалите, — светло улыбалась, произнесла Анна Леопольдовна. Было видно, как она счастлива встречей с Викторией, этим летним днем, своими друзьями, счастлива, что рядом граф Карл Мориц Линар.

Дальнейшую прогулку Вике пришлось продолжать вместе с друзьями Анны Леопольдовны — Юлианой Менгден, министром венского двора Ботта д’Адорно, сыном фельдмаршала Эрнстом Минихом и, конечно же, графом Линаром. «Соратниками по безделью» называл их князь Соболевский-Слеповран, Вика с ним спорила, защищая Анну Леопольдовну, но в душе была с этой характеристикой согласна. Если бы Виктория интересовалась исторической литературой, то знала бы, что близкое окружение Великой княгини «составляли милые ей, но абсолютно бесполезные в делах правления, люди». И хотя наша героиня не интересовалась ни исторической, ни какой другой литературой, но даже она понимала, что вести дела, ограничившись лишь наложением резолюций, нельзя. Она несколько раз говорила Анне Леопольдовне: «Ну, неправильно же всё подряд, не читая, подписывать. Какой-нибудь кредит подмахнете, потом не рассчитаетесь», но не была услышана правительницей.

Перед Летним дворцом стоял принц Антон Ульрих. С наивной детской улыбкой, отвечая на поклоны подошедших, он попытался присоединиться к компании супруги, но был тут же остановлен:

— Ваше Высочество, Вам будет неинтересен наш разговор, — равнодушно бросила Анна Леопольдовна.

— Я хотел бы справиться о Вашем здоровье, и ещё я хотел бы обсудить с Вами несколько вопросов, касающихся нонешнего положения дел.

— Ах, извините, Ваше высочество, сейчас я не стану ни о чем говорить, я должна отдохнуть, — устало вымолвила Анна Леопольдовна и удалилась.

Все поспешили за Великой княгиней, а Вика в замешательстве остановилась: должна ли она присутствовать во время предобеденного отдыха правительницы или может идти восвояси.

— Виктория, — принц Антон взял нашу героиню за локоть, — я желаю с Вами говорить.

Вика опешила: принц никогда её не замечал. Будучи человеком просвещенного восемнадцатого века, Антон Ульрих сказительницу-провидицу воспринимал как часть средневекового мракобесия, господствующего при дворе Анны Иоанновны. Он прощал своей супруге женскую слабость к гаданиям, но разделять с ней это увлечение не мог.

— Я к Вашим услугам, — Вика присела в реверансе, любуясь собой: настоящая камер-фрейлина.

— Вам известно моё отношение к Вашим пророчествам, но всё же я решил к Вам обратиться, — принц Антон старательно подбирал слова. — Вы можете поговорить с Великой княгиней, дабы она понимала, что я ей более друг, нежели кто бы то ни было. Вы мне верите?

— Да я всегда за Вас, я и Анне Леопольдовне Вас хвалю, — Виктория прижала руки к груди, — честное слово.

— Не надобно похвал, надобно просто сказать, что то, что сейчас происходит во дворце, не есть правильно, Вы умная и это понимаете, хотя изображаете субретку, — принц Антон понизил голос: — а госпожа Менгден преизрядно неумная. Не знаю, зачем я Вам это сказал, зачем вообще я с Вами говорю.

Антон Ульрих развернулся и, ссутулившись более обычного, быстро зашагал прочь. Вика печально смотрела вслед его тщедушной фигуре, но «крик отчаяния», так про себя Виктория обозначила слова принца, её не удивил. Линар такой офигенный, весь на стиле — камзол с аграмантом, вылитый Басков; а принц Антон натуральный лузер. Но мысли Вики быстро поменяли направление, забыв про Антона Ульриха, Вика задумалась о том, почему была названа субреткой. Вероятно, это то же самое, что в двадцать первом веке будет означать «блондинка». Может, и Слеповран считает её субреткой. Надо будет выяснить у Мальцева, кто такие субретки.

— Госпожа Виктория, — раздалось с крыльца Летнего дворца, — Ея Императорское Величество приглашает к ним пожаловать.

В покоях Анны Леопольдовны было шумно, гости, сидя за столом, что-то весело обсуждали по-немецки. Виктория стала в дверях — пусть выговорятся — и продолжила свои размышления, кем считает её Соболевский-Слеповран: блондинкой-субреткой или брюнеткой-умницей

— Ну, что Вы, Виктория, об этом скажите? Почему Вы молчите? — Юлиана уставилась на Вику.

— Всё хорошо будет, — не задумываясь, сообщила провидица. Какая разница, о чем они спрашивают, у них планы каждые пять минут меняются. — Мне можно идти?

— Подождите, — зазвенел нежный голос Анны Леопольдовны, — отобедайте с нами. Я хочу с Вами поговорить. Токмо не сейчас, а позже.

Спустя час присутствующие на обеде покинули Летний дворец, и в бодуаре остались Великая княгиня Анна, фрейлина Юлиана и Виктория Чучухина. Началось обсуждение деталей предстоящей помолвки баронессы фон Менгден и графа Линара.

— Виктория, как Вам видится это обручение?

— Я что-то пропустила? — фантазия Вики не могла соединить в пару Юлиану и Линара.

— Граф Линар чувствует то двойственное положение, в коем он оказался. Ходят нехорошие слухи, будто он мой галант, — разъясняла причины этого решения Анна Леопольдовна. — Счастье, что, когда граф Линар приехал из Саксонии, я была уже тяжела, а то и ещё не рожденному младенцу было бы приписано отцовство графа. Если произойдет свадьба Юлианы и графа Линара, то никто не станет передавать грязные домыслы, почему граф присутствует во дворце.

— А что? Существуют грязные домыслы? Кто бы мог подумать! — Вика сделала гримасу удивления.

— Конечно, сушествуют. И граф Линар ощущает себя дюже неловко из-за этого. Вот давеча они с Остерманом заспорили о вспомогательном корпусе для австрийских союзников, так ему Остерман сказал, что не ума саксонского посланника дело.

— А женится на Юлии Мангусовне, так сразу его ума дела будут?

— Виктория, почем Вы ехидничаете? Понятно, что после женитьбы граф перейдет на службу российскому двору. Вот мой сердечный друг Юлиана готова оказать помощь и стать графиней Линар. Женитьба на Юлиане даст пребыванию графа во дворце законный статус и положит конец тем слухам, кои чернят меня, мать императора, в глазах подданных.

— Я что-то запуталась, — Вика действительно не могла разобраться в этом странном плане. — Зачем графу жениться на Юлиане, если у него к Вам давняя любовь?

— Как Вы не понимаете, Виктория, что граф тяготится слухами, он готов уехать из Петербурга, ежели положение не изменится. Но сиё приводит меня в отчаяние. Как бы Вы поступили, коли Ваша жизнь теряла смысл?

— Когда мне не хочется жить, я просто иду спать.

— Как у Вас всё просто, Виктория. Вы не понимаете, что такое высокие чувства. Без графа я не смогу жить! Я должна его видеть, говорить с ним — он единственная моя отрада в этой жизни, другого такого человека в моей жизни никогда не будет.

«Психушка по вам плачет», — вертелось на языке у Виктории, но вслух было произнесено, конечно же, другое. Всё-таки Виктория Чучилина была теперь придворной дамой.

— Реально не понимаю Вас, Анна Леопольдовна. Что значит, другой отрады в жизни не будет. Ещё как будет. Я ведь тоже раньше считала, что встретила мужчину своей жизни, а вот попала сюда — и другой мужчина стал главным в судьбе. Жизнь не останавливается — будет другой, которого полюбишь, прирастешь кожей, и он станет самым дорогим, а значит, действительно единственным, главным в судьбе. А то, что у Вас с Линаром, уж простите мою дерзость, — это впустую тратить энергию, слушать шёпот за спиной, терпеть унижение, чтобы говорить себе: зато я рядом с единственной любовью! Анна Леопольдовна, оно того стоит? Что Вы себя так дёшево цените? Вы же настоящая принцесса! А потом, у Вас же принц Антон есть, замечательный человек, между прочим. Вот только сегодня он мне сказал…

— Виктория, прекратите! Слушать этого не хочу! Вот Вы считаете, что граф Линар мне не нужен, коли есть принц Антон, пускай он рохля, однако добр и любит меня.

— И к тому же законный муж, — дополнила Вика.

— Погодите, Виктория, не перебивайте, лучше объясните, зачем Вам переживания, даримые князем Соболевским-Слеповраном, известным ловеласом, ежели подле Вас есть адъютант Мальцев? Вестимо, он не так красив, как князь, но он намного добродетельнее и выше князя по душевным заслугам. Разумеется, Мальцев Вам не законный супруг, но мог бы им стать, в отличие от князя, и я была бы счастлива поспособствовать этому сватовству.

Слова Анны Леопольдовны застали Викторию врасплох. Смотреть на Мальцева как на возможного супруга Вике никогда на ум не приходило: Мальцев — он такой уютный, понятный, но замуж она выйдет за Романа Матвеевича Соболевского-Слеповрана, потому что… оттого что….

— Что Вы, Анна Леопольдовна! Мальцев мне как брат, и замужество с ним — это будет смахивать на инцест.

— Виктория, — вмешалась в разговор Юлиана, — про адъютанта Мальцева Вы нам после обскажите, а сейчас поведайте про графа Линара.

— Ничего хорошего я в отношениях с Линаром не вижу, — заявила Виктория.

— Это Ваши домыслы или предсказание? — в голосе Юлианы слышалась насмешка.

— Я это вижу, — твердо произнесла Вика.

Разумеется, ничего Виктория Чучилина не видела, но признать законность пребывания Линара при дворе она никак не могла. Анна Леопольдовна думает, что Линар уникален, как снежинка, а ведь все осуждают: и Мальцев, и принц Антон, а Слеповран открыто потешается над этой амурной историей.

— А что Вы видите? Какое видение у Вас, Виктория, было? — тихо вымолвила Анна Леопольдовна. — Возможно, оно и не так дурно.

— Виктория ещё не успела чего-либо провидеть, мы ведь токмо минуту тому назад поведали ей о нашем намерении. Просто Виктория хотела сказать, — Юлиана тщательно подбирала слова.

— А можно за Викторию будет говорить Виктория? — перебила Вика.

Камер-фрейлина Виктория Чучухина собралась объяснить, что негоже брать на службу русскому двору графа Линара — «нет таких вакансий в нашем эйчар-отделе!», но в этот момент Анна Леопольдовна неожиданно вскрикнула и схватилась за живот.

Начались роды, и к утру следующего дня Великая княгиня разрешилась от бремени «благообразной принцессой и великой княжной российской Екатериной».

Во дворце рядом с апартаментами правительницы Анны Леопольдовны была устроена детская комната великой княжны Екатерины Антоновны. Далее находились опочивальня и кабинет брата новорождённой — коронованного императора Иоанна Антоновича. Младенец-государь, помимо нянек, имел в распоряжении штат советников, секретарей и переводчиков. Для них была оборудована галерея в семь покоев с зеркальными стеклами, а далее шли два зала для разных придворных торжеств. Малыш ещё не умел говорить, но вокруг него уже крутилась водоворотом кипучая придворная жизнь.

Утром солнечного осеннего дня, такого редкого для столицы, Виктория Чучухина была вызвана в императорские покои, чтобы растолковать странный знак, замеченный мамкой императора Анной Федоровной Юшковой. Накануне ребёнок целый день пытался снять с себя нательный крестик. Зайдя в детскую, Вика увидела обитые вышитым шёлком стены, украшенные позументом оконные и дверные гардины, заглушающие шаги, алое сукно на полу. Камер-фрейлина Виктория второй год жила в царском дворце, но такой изысканной роскоши ещё не видела.

— Гламурненько! — похвалила Вика комнату Иоанна Антоновича.

— Растрелли и Каравак наблюдали за работой, — раздался голос Анны Леопольдовны. Она неслышно вошла и стала подле окна.

Имена архитектора Растрелли и живописца Каравака Вике Чучухиной ни о чём не говорили, но она одобрительно кивнула:

— Классно дизайнеры поработали, с выдумкой.

Анна Леопольдовна светло улыбнулась и взяла на руки сына. Виктория залюбовалась этой картиной — наполненная утренним солнцем комната и красавица мать с голубоглазым малышом — как же хороши они была этим утром!

Вопрос о крестике Вика растолковала быстро и позитивно: «Ничего плохого не произойдет, перспективы самые радужные. Ясно вижу благополучие и хороший аппетит». Вике захотелось сказать ещё что-нибудь доброе, так мило было в этой детской-императорской, но она очень спешила. Надо было подготовиться к встрече посольства персидского шаха. Конечно, не на торжественный дворцовый прием, а на улицу поглазеть на слонов и верблюдов собиралась наша героиня. Прежде слоны её не сильно интересовали, она считала, что достаточно насмотрелась на них в детстве и в зоопарке, и в цирке, и по телевизору, но то было тогда, в прекрасном двадцать первом веке. Здесь же, в веке восемнадцатом, развлечений было настолько мало, что от новости о прибытии в Петербург персов на слонах радостно забилось сердце. Они с Мальцевым договорились встретиться пополудни на Невской першпективе, чтобы посмотреть на торжественную процессию. Разумеется, приятнее было бы пойти со Слеповраном, но Вика даже не заикалась Роману Матвеевичу про это мероприятие, понимала, что стоять в толпе, глазеющей на слонов, князь Слеповран-Соболевский не станет — не снизойдет до подобной забавы.

Из покоев Анны Леопольдовны донесся мелодичный бой часов, заставивший Викторию заволноваться. Это уже одиннадцатый час! Надо надеть новое платье под драдедамовую накидку, надо шляпку подобрать соответствующую, чтобы не быть похожей на купчиху-лавочницу, да много чего надо успеть сделать… Хотя Виктория Чучухина и в двадцать первом веке могла часами готовиться к выходу, но в веке восемнадцатом, чтобы самостоятельно справиться с корсетом и фижмами, чтобы без удлиняющей туши для ресниц и контурных карандашей достойно выглядеть, времени на сборы требовалось, по выражению самой Вики, «ещё больше, чем до фига». Одна лишь прическа не менее получаса занимала; говорят, в Европе возвращается мода на парики, как во времена царя Петра, но то — Европа, а в Петербурге пока надо свои волосы укладывать замысловатыми прядями. Пока соорудишь на голове куафюру да украсишь локоны лентами, сто раз с нежностью вспомнятся плойки и фены из оставшегося в прошлом будущего.

Как ни старалась Виктория успеть вовремя, она, конечно же, опоздала. Улица была запружена любопытными, казалось, весь город собрался на Невском, чтобы поглазеть на невиданное зрелище. Вика с Мальцевым протиснулись сквозь толпу поближе к дороге (горожане неохотно, но расступались при виде офицерского мундира Мальцева) и обомлели.

— Вот это я понимаю: уличное шоу! — глаза Вики радостно блестели, возбуждение толпы передалось и ей. Как давно не было в её жизни подобных представлений.

По Петербургу шёл не слон, а важно двигался караван слонов, верблюдов, мулов… Навьюченных животных вели смуглые люди в ярких одеждах — всё происходило величаво и медленно, словно в замедленной съемке. Так входило в столицу посольство персидского шаха Надира Афшара. Четырнадцать слонов предназначались в подарок императору Иоанну Антоновичу, а в мешках лежали дары Надир-шаха: усыпанные драгоценными камнями оружие и конская сбруя, шёлковые ткани, золотые сосуды. Для живущих в восемнадцатом векеа всё происходившее было поистине феерическим зрелищем.

— Жаль, музыки нет, — Вике не хватало импрессии, — и каких-нибудь спецэффектов можно было бы добавить.

— Да и так зрелище изрядное, — возразил Мальцев. — А как важно идут!

— «По улицам слона водили, как видно напоказ — известно, что слоны в диковинку у нас, так за слоном толпы зевак ходили», — процитировала Виктория.

— А дальше? — Мальцев завороженно слушал басню Крылова.

— Дальше Моська слона облаяла, чтобы утвердиться за его счёт. Я наизусть до конца не помню.

— Виктория Робертовна, а почему Вы ничего до конца не помните?

— Хороший вопрос, — Вика задумалась: действительно, почему?

— Вы не обижайтесь, Виктория Робертовна, Вам зело много ведомо, но отчего-то никогда не рассказываете ничего до конца.

Но Виктория не слушала Мальцева, её занимала мысль о том, как было бы здорово сфоткаться со слонами, выложить фотосессию на своих страницах в Инстаграме и Контакте, а подписать «Это вам не Тайланд».

— Сергей Афанасьевич, смотрите, какой ослик прикольный, прямо как у Шрека!

Мальцев безропотно повернул голову в сторону ушастого животного: ну, не хочет Виктория Робертовна открывать свои тайны или не в праве — ничего с этим не поделаешь, а может быть, и нет никакой тайны, как говорит сама Виктория: «Не надо искать смысл там, где его нет».

Красочная процессия казалась бесконечной, но всё когда-нибудь завершается. Прошли по Невскому персидские гости, уведя за собой удивительных зверей; зрители стали неторопливо расходиться, обсуждая увиденное, и ещё не один раз предстояло им поведать родным и знакомым про сказочное зрелище, свидетелями которого посчастливилось стать.

Вдоль тротуара, оживленно разговаривая, шли две немолодые дамы, по виду жены чиновников средней руки.

— Посмотрите, Сергей Афанасьевич, как высокая на Анну Иоанновну похожа, — Виктория задергала обшлаг мальцевого мундира.

— Чем-то похожа, как свинья на ёжа, — Мальцев равнодушно посмотрел на даму. — Покойная государыня статью выделялась, а эта лишь ростом. С Анной Иоанновной многие сходство имеют лиценачертанием, а вот стать такую трудно сыскать.

— Так ведь нашли, когда надо было, — Вике неожиданно вспомнились события прошлой осени.

— Это Вы, Виктория Робертовна, сейчас об чем? — Мальцев непонимающе посмотрел на Вику.

— О женщине в лазоревое платье, которую к Анне Иоанновне подослали. Её императрица тогда за приведение приняла и решила, что страшное предсказание исполняется. Вы же мне первый это и рассказывали. Юлиана говорила, что потом похожую на императрицу женщину мёртвой нашли у Мойки, да и другие про это шептались.

— Вы потише говорите, Виктория Робертовна, и под ноги смотрите, тут выбоин полно, — Мальцев осторожно взял Вику под локоть.

— Чего так бояться? Потише, поосторожнее… Все понимают, что какую-то тётку нарядили в голубое платье, напугали царицу, а потом эту же тётку и убрали. Ясно как дважды два. Так всем почему-то версия с приведением приятнее кажется.

— Надо полагать, что это досужие речи, а коли так, то и говорить не о чем.

— Вот Вы какой, Сергей Афанасьевич! Только что мне пеняли, что я до конца ничего не договариваю, а сами как ловко с темы соскакиваете. Ведь знаете что-то, а молчите, — Виктория лукаво улыбнулась. — По глазам вижу, что чего-то знаете про эту историю.

Вика ничего не видела по глазам Мальцева, но ей вдруг очень захотелось обсудить этот полузабытый инцидент: что поделать, когда нет ни сериалов, ни интернета, ни книжек в мягких обложках, а душа просит детективных историй.

— Вы правы, Виктория Робертовна, людям приятнее, когда приведения и прочая нечистая сила станут виновниками злого дела. И потом, ежели говорить, что кто-то устроил это гнусное представление, стало быть, надобно говорить, кто устроитель. А чьих рук дело, можно только гадать.

— Так давайте гадать.

— Ну, гадать — это по Вашей части, — улыбнулся Мальцев.

— Сергей Афанасьевич, Вы же знаете: у меня узкая специализация — я исключительно по будущему работаю, прошлое — не мой профиль.

— Виктория Робертовна, и Вам ведомо, что догадки строить не мое дело. Наше дело солдатское — идти вперед, по сторонам не смотреть.

— Понимаю: нас невозможно сбить с пути — нам по фигу куда идти.

За разговорами не заметили, как подошли к Мойке. По темной воде плыли ярко-желтые листья. Осень в тот год начиналась на удивление красиво, и даже здесь, в самом центре столицы, словно в деревне, пестрый ковер листвы покрывал землю, а в воздухе кружились серебряные нити паутины. «Осень ворвалась безумными ветрами. Холодными днями, бессонными ночами. Жёлтыми листьями, странными мыслями. В поисках истины вопросы, как выстрелы…» — промурлыкала Вика, что там дальше Баста пел, она не помнила, но это было и неважно. Виктория ожидала ставшего уже привычным восхищения Мальцева её пением, но Сергей Афанасьевич, не изъявил ожидаемого восторга, а указал на противоположный берег:

— Вот там её нашли.

— Кого её?

— Женщину, похожую на императрицу. Как две капли воды похожа была, не знай я, что тело Анны Иоанновны на траурном одре в большом зале дворца лежит, решил бы, что у Зелёного моста сама великая правительница пристанище бренному телу нашла.

— Прямо у моста в крапиве лежала в платье с горностаем?

— С каким горностаем! В зипуне с заплатками.

— Интересно, а почему её тело не было спрятано? — в мозгу у Виктории складывался сюжет сериала, — Наверное, преступник хотел, чтобы…чтобы…

— Да могли бы подальше, к Новой Голландии, оттащить, да, верно, кто-то вспугнул. Они её, где придушили, там и бросили.

— Так она была задушена?

— Вся выя в синяках. Аж страшно смотреть было.

— Сергей Афанасьевич, я думала, Вы не на теме, а оказывается, Вы на месте преступления были и всё видели! А что молчали? — глаза Виктории заблестели радостным блеском: вот и детектив начался.

— Я обещание дал о сохранении тайны увиденного, — Мальцев понизил голос. — Только, ради бога, Виктория Робертовна, никому ни слова. От этого дела лучше подальше держаться: им из особого приказа люди занимаются.

Виктория Чучухина представила себе людей из особого приказа — что-то среднее между майором Шиловым и агентом ФБР Фоксом Малдером. Интересно, что они нарыли, жаль, нельзя ни с кем поделиться своими соображениями на этот счёт, чтобы не подвести Мальцева, раз он подписался о неразглашении.

— Да Вы не тревожтесь, Виктория Робертовна, найдут злоумышленников или они сами себя выкажут. Надобно подождать, ведь время всё по местам расставляет, всё как надо в нашей жизни складывается и всегда идет токмо к лучшему.

Плыли по Мойке ярко-жёлтые листья-кораблики, светило нежное сентябрьское солнце, и Вика подумала, что прав Мальцев: всё как надо в нашей жизни складывается и всегда идет только к лучшему. Надо чуть подождать, когда «однажды в правильном месте наступит нужный час», и она обязательно вернется домой на Автозаводскую…

Теплые осенние дни резко сменились промозглым холодом: в конце сентября неожиданно задул с Невы пронизывающий ветер и повалил снег. Анна Леопольдовна пожаловала камер-фрейлине Виктории Чучухиной бархатное пальто на меховой подкладке, которое почему-то здесь называли шубой. Но носить шубу в межсезонье Вика считала недопустимым и ждала возвращения нормальной среднемесячной температуры воздуха. Эх, сейчас бы пуховичок с капюшоном, но во всем Петербурге такого не сыщешь. Виктория и прежде редко покидала дворец, а теперь совсем не выходила на улицу — холодно, да и незачем. Князь Слеповран-Соболевский по каким-то своим, Вике не известным делам уехал в Москву, Мальцев по распоряжению начальства отправился с поручением в Выборг, а на какое время Сергей Афанасьевич и сам не знал. Как же скучно-то! Хоть бы какой-нибудь подвисающий интернет был, да что там интернет — хоть бы пару телевизионных каналов что-нибудь здесь показывало… Виктория попыталась было читать, взяла несколько наипрекраснейших, по мнению Анны Леопольдовны, книжек на русском языке (у правительницы книг на русском было немного, но все исключительно «наипрекраснейшие»), но тоска наваливалась после второго абзаца — чтение было трудным, нудным и утомительным. Дворцовые события Вику тоже почти не занимали: всё ожидаемо. В августе состоялся брачный сговор графа фон Линара со статс-фрейлиною баронессою Юлианою фон Менгден. Линар сразу после сговора уехал в Дрезден, чтобы получить там отставку — ему предстояло стать обер-камергером при Великой княгине Анне Леопольдовне. Во дворце перешептывались, кто с ехидной усмешкой, кто с нескрываемым осуждением: при Анне Иоанновне эту ключевую в управлении страны должность занимал Бирон. Сама Анна Леопольдовна, томясь ожиданием, ежедневно писала Линару письма: «Верно поется в песне: ничто ваш облик не имеет, но всё напоминает мне о вас. Известите меня о времени вашего возвращения и будьте уверены в моей к вам благосклонности».

«И скучно, и грустно…» — вертелись в памяти лермонтовские строки (до конца это стихотворение Вика, конечно же, не помнила). Вот в таком безрадостном настроении застали камер-фрейлину Викторию Робертовну две подружки — камеристки Анны Леопольдовны. Смущаясь, девушки залепетали, что просят их принять, потому как очень им нужно. Виктория не удивилась: с подобными просьбами к ней часто обращалась женская прислуга — слух о суперспособностях царской сказительницы давно вышел даже за пределы дворца. Виктория Чучухина перестала чувствовать себя обманщицей и уверенно отвечала на все вопросы, смело рассказывая то, что приходило на ум; в конце концов, успокаивала она себя, передача «Осторожно, мошенники!» лет через двести пятьдесят выйдет.

И на этот раз Вика ждала обычных расспросов просительниц про потенциальных или состоявшихся женихов, но услышала вопрос, прежде ей никогда не задаваемый:

— Надобно ли рассчитаться и уходить из дворца или Анна Леопольдовна ещё будет править?

— Девчата, вы чего? — не поняла задачу Виктория. — С каких ландышей Великая княгиня Анна Леопольдовна прекратит править? Только по достижению её сыном, императором Иоанном Антоновичем, совершеннолетия Анна Леопольдовна кресло, в смысле трон, освободит.

— А в городе сказывают, что над гробом покойной императрицы Анны Ивановны каждую ночь является Пётр Великий и требует от покойной государыни корону для своей дочери Елизаветы.

— И много он вытребовал у покойной? — Вика усмехнулась: что у этих людей в мозгах, нормальному человеку не представить.

— Говорят, что обещала она ему. Иначе шведы на нас нападут и всех перебьют.

— А шведы-то причем?

— Так молва идет, что шведы к столице подходят, а если бы не было правительницы и её сына, то не было бы и войны.

— И не влом вам про такую чушь спрашивать? — Викторию начал раздражать этот странный разговор.

— Так ежели покойная императрица передаст трон Елизавете Петровне, так Анна Леопольдовна уедет к немцам, а мы без места останемся. А нас сейчас хоть к госпоже Нарышкиной, хоть к Фитчам возьмут.

Получив заверения Виктории, что никто никому трон не передаст, девушки, довольные, упорхнули. А вот Виктория задумалась: до неё уже не раз доходили слухи, что французский посол Шетарди и его агенты, стремясь возвести цесаревну Елизавету на престол, интригуют и распускают пугающие петербургское население слухи. Двор знал про это, докладывали Анне Леопольдовне, но правительницу эти разговоры нисколько не волновали: в её мире всё было спокойно — дети здоровы, граф Линар скоро вернется в Россию, рядом милые сердцу друзья, а на полках множество интересных книг. Державными вопросами пусть занимаются Остерман, Головкин и прочие, к этому делу склонные, а у неё в комнатах запах свежемолотого кофе мешается с ароматом чайных роз, играет клавесин и ведутся галантные разговоры.

Виктория, печально вздохнув, пожалела, что Мальцев в отъезде: с ним можно было бы обсудить, насколько опасна для Анны Леопольдовны сложившаяся ситуация. Хоть и не было у Виктории Чучухиной всеми предписываемого ей дара предвидения, но на душе появилось ощущение надвигающейся беды. Вот уже прислуга о смене власти открыто говорит. И вспомнив любимый Вуколовым закон Мерфи «Если какая-нибудь неприятность может случится, она случается», Виктория принялась быстро собираться в покои Анны Леопольдовны. Что сказать Великой княгине, как предупредить об опасности, чтобы та наконец-то услышала (а что опасность грозит стало понятно), Вика ещё не решила, но пока по галерее комнат пройдет, наверняка придумает. Однако не успела наша героиня закончить борьбу с фижмами — ну, никак они не держались так, как того Вике хотелось, — принесли записку от Слеповрана. Это даже не записка была, а письмо. Впервые написал Роман Матвеевич, что соскучился, что увидеться поскорее хочет: «Обнимаю тебя и умираю весь твой». Но когда в Петербург вернется, князь не писал, только и упомянул, что надеяться скоро свидеться.

В покои Анны Леопольдовны Виктория вошла в прекрасном настроении. Конечно, если решила поговорить с Великой княгиней на тему опасных слухов, распускаемых по городу, то надо поговорить — Мальцев как-то сказал: «Ежели ошибку можно исправить, стало быть, ты ещё не ошибся», пока можно исправить, нужно исправлять. Но никакой тревоги уже не было — весело блестели глаза и невозможно было согнать с лица счастливое выражение — какие тут заговоры против законной власти, какие политические интриги, когда ждет встречи с тобой самый красивый, самый обворожительный мужчина галантного века!

Анна Леопольдовна была занята решением государственных вопросов. Но камер-фрейлину Викторию, словно ждали, её пригласили войти в кабинет, усадили в кресло, вежливо попросили обождать, когда Великая княгиня завершит разговор с министром Головкиным и обер-прокурором Сената Брылкиным. Вика прислушалась: говорили о том же, что и весь дворец — о интриге французского посла Шетарди против молодой правительницы. Сановники убедительно советовали Анне Леопольдовне для прекращения всяких попыток к ниспровержению отказаться от титула регенши при малолетнем сыне и немедленно провозгласить себя императрицей. Виктория наблюдала эту сцену, и по мечтательному взгляду и улыбке правительницы понимала, что та тоже недавно получила письмо от любимого и ей хочется думать о Линаре, а не о состоянии и потребностях государственного правления.

— Вы, Ваше Императорское Высочество, напрасно не хотите учитывать интерес в указанном деле Елизаветы Петровны. Тем более, что у неё есть надежный источник всех Ваших разговоров, — Головкин указал взглядом на Викино кресло. Виктория аж задохнулась от возмущения: он что, считает её шпионкой. Причём, даже не за глаза, а открыто, при ней это говорит. Он её что, за пустое место считает! С какой стати ей что-то цесаревне передавать! Она, кроме Слеповрана, ни с кем за приделами дворца и не общается. Может, Головкин думает, что она со Слеповраном обсуждает планы Браунгшвейской династии! Им со Слеповраном что, вообще больше не о чем поговорить!

— Полноте, Михаил Гаврилович, — Анна Леопольдовна светло улыбнулась, — Виктория мой друг поболее многих. А коли Вы полагаете, что надобно мне принять всю полноту власти, то я приму на себя высокий сан. К седьмому декабря готовятся празднества по случаю моего двадцатитрехлетия, а девятого декабря день моего тезоименинства, вот и провозглашение назначайте на эти дни.

Виктория не слушала этот разговор — она никак не могла успокоиться, так обидели её слова Головкина. Впрочем, она понимала, что и Остаерман считает её шпионкой Слеповрана, и Паврищев. Они, конечно, гадкие старикашки, но в одном правы: вся информация о происходящем в покоях Анны Леопольдовны у Слеповрана есть. Без злого умысла, для поддержания разговора, Виктория выкладывает всё, что знает. «Впредь буду помалкивать про дворцовые дела», — решила Вика. «Иногда лучше жевать, чем говорить!»— сколько раз повторял её Вуколов. И неожиданно мысли приняли новое направление: Виктория в который раз подумала о том, как схожи светлейший князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран и кандидат наук Валерий Вуколов.

— О, как жду я того дня, когда Иоанн вырастет и сможет стать во главе державы! — печально вздохнула Анна Леопольдовна, когда вельможи вышли. — С какою радостью я передала бы ему всё бремя правления, кое вынуждена покуда нести.

Правительница не лицемерила, ей действительно были неинтересны вопросы политики и экономики, не было у неё и горделивого тщеславия — власть не радовала её, а воспринималась как тяжкая обязанность.

— Да, здесь согласна: все эти государственные дела — сплошная скукотища. Но я чего пришла, Анна Леопольдовна, — Виктория понизила голос, — позвольте сказать, что сейчас министры правду говорили: нельзя столько на расслабоне находиться — цесаревна Вас реально подвинуть может, все только про неё и говорят, она уже мега-звездой стала.

— Какой звездой? — не поняла Великая княгиня.

— Суперпопулярной она стала, — попыталась разъяснить Вика.

— Вы правы, Виктория, буде я верно догадалось о значении Ваших речей. Елизавета Петровна очень любима многими, но что в том дурного? Она весела и красива, однако, что бы ни говорилось, стать царицей она не может. У неё нет законного права на трон, поелику, Вам же ведомо, у неё низкое происхождение. И потом, никто отчего-то не хочет понять, что она честна и не станет интриговать.

— Ага, не станет, — Вика ехидно ухмыльнулась, — очень даже станет! Она уже вовсю пиарится: в казармах Преображенского полка постоянно неформально, то есть, как говорят, без этикета и церемоний бывает, деньгами гвардейцев одаривает, детей их крестит.

— Я уже устала это слушать. От Остермана, от принца Антона Ульриха, от Ботта. Мне дают столько советов, что я уж и не знаю, кому верить: порой было бы лучше и не знать всего, ибо половина наверняка ложь. Никогда в жизни не было у меня столько дающих мне советы друзей, или именующихся ими, как с тех пор, как я регентство приняла. Головкин тоже сейчас вещал, что приструнить цесаревну надобно. А что я должна делать? Елизавету, мою тетушку, крёстную моей дочери, под арест брать?

— Советчиков у Вас и вправду немерено, но что-то делать с этой ситуацией нужно.

— Виктория, давайте оставим цесаревну в покое. Лучше обскажите, как дела сейчас у графа Линара. Вы ведь можете это увидеть.

Виктория Чучухина давно устала всем объяснять, что у неё нет спутника, подсматривающего из космоса за происходящим на расстоянии сотен верст. Всё равно просили не упрямиться, а посмотреть и рассказать, что там, вдалеке, происходит. Поэтому Вика, ни на минуту не задумываясь, безапелляционно объявила:

— Граф в полном порядке, дай Бог каждому! Аппетит прекрасный, сон как у младенца.

— А чем он занят? О чем думает?

Виктория горестно вздохнула — ну почем ей знать! Чем-то занят, о чём-то думает…

— Какие-то бумаги пишет, — с интонацией опытной гадалки произнесла Вика.

— А что за бумаги? Может, это письмо какой-то особе? — понизился голос Анны Леопольдовны.

— Может и письмо, мне не видно, там не по-русски написано.

— Давеча граф Линар прислал известие, что скоро не вернется, понеже на него навалилось очень много дел, кои необходимо уладить. И он всё время сомневается в моей нежности к нему. Я не знаю, как понимать эту перемену в нём. Может, кто-то пытается его очаровать. Но он не может поддаться чьим-то чарам, поскольку он клялся мне, и он не может обмануть — он идеален в своих поступках.

— Человек не может быть идеальным, идеальной может быть только маска, — вспомнила Виктория истину, прочитанную на каком-то девичьем сайте.

— Мудро, как мудро! — согласилась Анна Леопольдовна, но тут же добавила: — Однако к графу Линару это не относится. Он идеален во всем.

Виктория недовольно поджала губы. Чего только в этом восемнадцатом веке не происходит! А ещё двадцать первое столетие упрекают в разнузданности и свободе нравов. Вика с самого начала смотрела на адюльтер Анны Леопольдовны неодобрительно, и не столько из-за собственных нравственных устоев, сколько оттого, что Слеповран был очень критично настроен к этой истории и высказывался весьма резко, да и Мальцев, хотя так открыто, как Роман Матвеевич, не выражался, но Виктория понимала: адъютанту лейб-гвардии Измайловского полка неловко за амурную историю его правительницы.

— А что Юлия Магнусовна по этому поводу думает? Она же официальная невеста графа, — Вика не удержалась от ехидного замечания.

— О чём Вы, Виктория! Вам же прекрасно известна причина помолвки Юлии с графом.

— Знаете, что я скажу, Анна Леопольдовна, переживать Вам абсолютно не о чем: вернется граф как миленький. Он же не идиот, чтобы от таких денег отказываться. А то, что он Вам пишет — это так: с выраженьем на лице мы сидели на крыльце. Цену себе набивает.

— Я ничего не поняла из Ваших слов, — правительница испуганно смотрела на Вику. — На каком крыльце? Какие деньги? Говорите, пожалуйста, яснее.

С чего это Викторию понесло на эти обличения, она и сама не знала, но, как известно, сказано «А» — нужно говорить весь алфавит.

— А я не предсказываю, а про то, что есть, говорю. Деньги ему тут святят недетские, а ещё почести, награды… Вы это всё, не раздумывая, Линару дадите. Вы очень простодушная, как здесь выражаются. Вами все вертят, а Вы не видите. Только принц Антон без фиги в кармане, ну, и Юлия Магнусовна, только она, извините, глупа как пробка.

Это было, конечно же, выражение Слеповрана, Виктория вовсе не считала Юлиану настолько глупой.

— Что Вы такое говорите! Юлия моё альтер эго! — губы Анны Леопольдовны задрожали. — Вы оскорбили моего доверенного друга, а это означает, что Вы оскорбили и меня! Уходите прочь!

Выражение «альтер эго» Вика услышала впервые и хотя значение его не поняла, но обличительный тон изменила:

— Ну, это я погорячилась, конечно. Юлия Магнусовна не как пробка, но Вы бы всё-таки её поменьше слушали. У неё всё-таки не тот уровень компетенции, чтобы государственные вопросы решать. Вот с этой помолвкой, например, она хотела как лучше, а получилось как всегда: все перешёптываются, пересмеиваются, Вы авторитет теряете. Мы про Елизавету Петровну сейчас говорили, она информационных поводов достаточно даёт, но даже она таких ляпов не делает, над нею никто за глаза не смеётся.

— А разве надо мною смеются? — Анна Леопольдовна испуганно посмотрела на Викторию. — Я же мать императора, Великая княгиня.

— Вот именно, Вы, мать императора, Великая княгиня. С Вас пример должны брать.

Анна Леопольдовна, словно школьница, принялась оправдываться за свои действия и смешалась.

— Но как мне быть, ежели я люблю графа Линара? — растерянный взгляд устремился на Викторию. — Зачем Господь предназначил мне такой высокий жребий? Я была бы гораздо счастливее в более скромной доле.

— Доля у Вас, прямо скажу, непростая, но почетная. При Вашей должности права не имеете повода для разговоров подавать. «Грех не беда, молва не хороша», — неожиданно для самой себя вспомнила Виктория грибоедовский афоризм.

Слова из бессмертной комедии очень понравились Анне Леопольдовне, она несколько раз повторила их, а потом задала всё тот же, сакраментальный вопрос:

— Так всё-таки, Виктория, что занимает графа в Дрездене. Мне это зело важно знать.

— Я же сказала: всё с ним хорошо. Дела уладит, вернется, вот его самого тогда и спросите, чем занимался. Вот здесь волноваться абсолютно не о чем.

— Как не волноваться! Виктория, мне думается, что Вы никогда не испытывали чувства любви. Ведь подлинную любовь не каждому дано испытать. Я благодарю Господа за то, что он ниспослал мне это великое чувство. Но достойна ли я этой любви — любви самого во всем свете прекрасного мужчины? Я так привыкла к страданию, что не могу до конца поверить в это счастье. Мне страшно, что этот дар может исчезнуть.

Вику возмутили эти слова: сказать ей, Виктории Чучухиной, что она любви не испытывала!

— Уж кто-то, а я в этом кино снималась, причем в главной роли, — Вика с вызовом посмотрела на правительницу, — и я Вам очень даже сочувствую, но не стоит забывать, что у Вас муж и дети. И вся страна на Вас смотрит.

— Виктория, сызнова выступает в роли посла принца Антона! — это в кабинет вошла Юлиана фон Менгден.

Юлиана с большим презрением относилась к Антону Ульриху, считая рога — это единственная награда, которую принц заслужил. Лифляндская баронесса почитала главными мужскими добродетелями умение поддержать галантную беседу с дамой и со вкусом одеваться. Поскольку принц был лишен обоих этих важных качеств, то ничего кроме презрения, по мнению Менгден, он не вызывал.

— Мы не говорили про принца, Виктория толковала об опасности, коей может служить поведение Елизаветы Петровны.

— Боже мой, все только про это толкуют. Это стало скучным, — смешно надула губки Юлиана.

— Так, может, не напрасно толкуют, — не выдержала Вика, — может, всё-таки стоит прислушаться.

— В Петербурге все всегда чего-нибудь да боятся. Холода, наводнения, страшного суда, теперь вот ещё Елизавету Петровну придумали, — Юлиана не любила неприятные разговоры.

— И что самое интересное: и холода и наводнения наступают, — продолжила Виктория, — и Елизавета Петровна выступит. Все же не просто так про неё заговорили. Не закрывайте глаза на проблему. Кстати, нам на тренинге говорили, что не надо говорить проблема, надо говорить задача. Вот примитесь за решение этой задачи.

— Хорошо, обещаю Вам, Виктория, завтра же на куртаге поговорить с цесаревной, — устало выдохнула Анна Леопольдовна. — И наконец, посмотрите же, что нынче у графа Линара.

И они обсудили дела графа Линара, потом обсудили новинки моды, потом посплетничали о романе одной из фрейлин… Словом, прекрасно провели время.

Ни на следующей день после разговора с Викторией, ни через неделю, ни через месяц Анна Леопольдовна ничего не предприняла, чтобы поговорить с Елизаветой Петровной. Великая княгиня не только Виктории Чучулиной дала обещание высказать цесаревне своё недовольство, но и принцу Антону, и своим министрам, и покойной матушке, явившейся ей во сне, но никак не могла собраться духом, чтобы обвинить двоюродную тётку в коварстве. Правительница оправдывалась перед собой за это малодушие тем, что дождётся приезда графа Линара и с ним обсудит это щекотливое положение. Только искушённый в дворцовых интригах Линар мог правильно оценить обстановку и дать так ей необходимый совет. Остальные участники событий авторитетом у Анны Леопольдовны не пользовались.

Девятого ноября очень скромно была отмечена годовщина принятия правления младенцем-императором Иоанном. Ожидались балы, фейерверки, но всё празднование ограничилось обеденным столом для штаб- и обер-офицеров гвардии. Анна Леопольдовна не любила пышность, скромная от природы, она неловко чувствовала себя в центре внимания, смущалась и совершала неловкости.

Цесаревна Елизавета, как всегда, нарядная, обворожительная, присутствовала на праздничном обеде, произносила здравицы. В тридцать один год Елизавета Петровна выглядела как юная дева, и двадцатидвухлетняя Анна Леопольдовна не могла соперничать ни с яркостью глаз цесаревны, ни с нежностью кожи, ни с легкостью и плавностью движений и, главное, с жизнеутверждающей весёлой энергетикой, наполнявшей Елизавету. Анна Леопольдовна с восхищением смотрела на тётушку — вот бы научиться так легко вести галантную беседу с молодыми мужчинами, так искренно и заразительно смеяться… Какие могут быть претензии и подозрения, ежели Елизавета Петровна так чарующе хороша, так пленительно грациозна!

Ещё не раз во дворце устраивались малые куртаги, на которых блистала Елизавета Петровна, но объяснение между неё и Анной Леопольдовной так и не состоялось. Может, не случилось бы оно никогда, но двадцать третьего ноября перед одним из собраний к Великой княгине приехал австрийский посланник маркиз Ботта. Маркиз, всегда добродушно-улыбчивый, озабоченно хмурил брови и говорил угрожающим шёпотом: «Французский посол Шетарди и шведский посланник Нолькен интригуют, дабы возвести цесаревну Елизавету на престол. Нолькен сулит цесаревне военную помощь, за коею ей надобно будет заплатить Швеции завоеванными Петром Великим Ингерманландией, Эстляндией». Анна Леопольдовна чувствовала себя виноватой: ей, наверное, и вправду надо бы вразумить Елизавету, но ведь это может цесаревну обидеть.

— Вы находитесь на краю пропасти, — возбужденно жестикулировал маркиз Ботта. — Ради Бога, позаботьтесь о себе, спасите и себя, и младенца-императора, и Вашего супруга! Ежели Вы не остановите цесаревну, произойдут ужасные вещи…

И правительница решилась: сегодня же она соберется с духом и объяснится с Елизаветой Петровной, и тем положит конец этим неприятным разговорам.

Как только Ботта ушёл, Анна Леопольдовна приказала позвать Викторию. Ей необходимо было обсудить очень важный вопрос, и это был, конечно, не отвратительный слух о вероломстве Елизаветы Петровны. Сегодня утром доставили письмо из Дрездена от графа Линара, вот этой новостью и спешила поделиться счастливая женщина. Но после разговора с маркизом осталось какое-то гадкое чувство тревоги. Конечно, она сегодня же поговорить с цесаревной. Наверняка, это очередной навет на Елизавету Петровну, но слишком много таких неветов стало в последнее время. Надо, надо поговорить и всё выяснить.

Виктория Чучухина готовилась к вечеру. На куртаге будет Соболевский-Слеповран, и она собиралась выглядеть на сто баллов по десятибалльной системе, а для этого требовалось время. Быстренько накрасить сурьмой брови, а белилами лицо могли только купчихи, а Виктория относила себя, по её выражению, к элите, или, как тут говорили, к «порядочному обществу». Без пудры и румян появляться на людях было неприлично, поэтому не меньше часа приходилось Виктории проводить у зеркала. И это при том, что косметика у неё была самая дорогая, можно сказать, люксовая: пудра не из муки, а настоящая жемчужная (подарок Анны Леопольдовны) с перламутровым сиянием, румяна из кошенили, а мушки из черного муара. Вика только-только намазала лицо маслом семян белого мака, чтобы пудра, не осыпаясь, держалась на коже, как ей было передано безотлагательно явиться к Великой княгине. Как тяжело обходиться без мобильного! Сейчас бы позвонила Её величеству, всё выяснила и преспокойненько докрасилась бы… Но нет, надо наскоро припудриться и бежать растолковывать то, что и так понятно, а потом наскоро лепить мушки и второпях подбирать ленту в прическу, чтобы на балу быть не хуже остальных.

Так, размышляя о своей незавидной доле, Виктория вошла в кабинет правительницы.

— Виктория, Вы вновь оказались правы. Я любима графом Линаром, граф выезжает из Дрездена в Лейпциг, а потом сразу в Петербург. Я написала ему: «Ожидаю Вашего возвращения с тем большим нетерпением, что мне хочется услышать суждение Ваше о некоторых вещах», и граф тотчас же завершил все свои дела и стал собираться в дорогу, — Анна Леопольдовна светилась от счастья.

— Поздравляю! Вы только что успешно решили несуществующую проблему, — сухо проронила Вика, но правительница даже внимания не обратила на недовольный тон фрейлины.

— Граф мне ответил, что, едва получив моё письмо, засобирался в путь, и ещё граф пишет, как сто раз поцеловал строку, в коей я попросила беречь здоровье и любить меня по-прежнему, — Анна Леопольдовна потупилась. — Граф пишет, что каждый поцелуй — это цветок, корень которого — сердце.

— Ну, написать-то и не то можно: бумага всё стерпит. Вот как появится, тогда и видно станет, сто раз он буквы целовал или не целовал вовсе.

— Это я и хотела бы узнать. Каким вернется граф Линар? Сбережет ли он силу чувства, ибо ничего иного я и не желаю, — Анна Леопольдовна могла беспрерывно спрашивать о чувствах Линара, каждый раз наполняясь искренним волнением.

Но тут, как всегда, не вовремя появился принц Антон. Не обращая внимание на Викино присутствие, он заговорил, путая русские и немецкие слова о том, что ему давно доподлинно известно, что он много раз говорил, что невозможно более терпеть и следует арестовать Лестока и расставить по улицам пикеты… Вика поняла, что речь вновь зашла про Елизавету Петровну.

— Почему Вы позволяете себе указывать мне? Я сама знаю с кем и о чём мне говорить. Мне всё это давно известно, и когда сочту нужным, я поступлю, как следует в таком положении дел, — перебила мужа Анна Леопольдовна.

Антон Ульрих растеряно посмотрел на Викторию, словно ища поддержки. Вике стало неловко за беспомощного принца, хотелось выступить на его стороне, но она уже знала, что правящим особам перечить нельзя, поэтому грустно посмотрела на Антона Ульриха, потом на часы, потом на Анну Леопольдовну:

— Я больше не нужна? Можно я пойду к тусовке готовится?

— Куда готовиться? К чему? — почти хором спросили супруги.

— Ну, к этому, к сегодняшнему мероприятию… к куртагу, — пояснила Вика.

За полтора года Виктория Чучухина так и не научилась, по выражению Юлианы, правильно говорить на русском речении.

Вику отпустили, она ушла, а к Анне Леопольдовне вновь вернулось тревожное предчувствие, часто посещавшее правительницу в последнее время. Все предупреждали, пугали, пророчили, но слишком серьёзно было обвинение в заговоре, чтобы высказать его цесаревне. Да и как Елизавета может посягать на престол, если она права на него не имеет в силу низкого рождения? Анна Леопольдовна искренне верила, что существуют какие-то правила владения троном и что их должно всеми соблюдать. Возможно, Елизавете Петровне её окружение и нашептало всяких глупостей, оттого и пошли эти нелепые пересуды, значит, сегодня же вечером надо всё-таки объясниться.

Может, и стоило Анне Леопольдовне отложить этот неприятной разговор с Елизаветой Петровной, не будить лихо, пока оно тихо, а дождаться, как она и хотела, графа Линара и посоветоваться с ним. А за то время что-то в планах цесаревны могло поменяться: французский принц Луи Франсуа де Конти через Давена попросил бы её руки или иной сюжет претворился бы в жизнь, и совсем иначе выглядела бы тогда летопись Российского государства. Но именно двадцать третьего ноября наша история совершила неожиданный вираж.

Виктория Чучухина напрасно волновалась, что не успеет «создать образ» к куртагу. Тайм-менеджмент был соблюдён: и макияж, и прическа, и наряд — лук у неё получился безукоризненным. Войдя к собранию гостей, фрейлина Виктория почувствовала устремленные на неё со всех сторон взгляды, любопытные, одобрительные, у некоторых завистливые, и особый восхищенный взгляд стоящего у дверей Мальцева. Но главное, Вика видела лукавые глаза Соболевского-Слеповрана, и они следили за нею, но во всем этом зале только Виктория и Роман Матвееевич знали, что очень скоро они окажутся вместе, их губы сольются воедино, а изнутри будет нарастать жар, сулящий телам блаженство и негу… Настроение стало превосходным, в крови заиграли пузырьки шампанского. Вика подумала, что хочется, как в рекламе Активии, танцевать с лентами. Она взяла вазочку с лимонным мороженым — удивительно, как получается такое классное мороженое без ароматизаторов и искусственных красителей? — и стала рассматривать присутствующих.

За игорным столом уже готовились начать шнип-шнап-шнур, но Анна Леопольдовна, большая любительница карточной игры, почему-то не присоединилась к игрокам, а рассеянно наблюдала за гостями. Она явно была чем-то обеспокоена, отвечала невпопад, но Вике не хотелось размышлять, что смутило принцессу на этот раз: наверняка Анна Леопольдовна завтра сама всё расскажет, и придётся Вике в который раз разыгрывать сцену «оптимист в гостях у пессимиста». А сейчас Виктории необходимо было не пропустить момент, когда уйдет Слеповран, а следом и ей станет возможно, не привлекая внимания, покинуть собрание. К Вике князь не подходил, но они заранее условились, что, выйдя из дворца, он будет ждать возлюбленную у Летнего сада.

Заиграли итальянские музыканты так любимую покойной Анной Иоановной сонату Мадониса. Виктория подумала, что куртаги при Анне Леопольдовне от прежних, устраиваемых при тётушке, ничем не отличаются: и куртажные дни прежние — воскресенье и четверг, и музыканты те же, и угощение… Только она, Виктория Чучухина, при покойной императрице за дверью не посмела бы пройти, а при Великой княгине на равных с сановниками и их женами участвует в беседах, играет в карты, слушает музыку.

— Соната чрезвычайно хороша. Ежели прилежно вслушиваться, то сердце восхищается, — это Мальцев подошёл к Виктории.

— Сергей Афанасьевич, Вы на Бехтееву лучше посмотрите: Фиона ждет своего Шрека.

— Вы про то, что Лукерья Николаевна подле колонны стоит не шелохнувшись, ожидает, что приедет её жених?

— Нет, я о том, что и Бехтеева, и граф Головкин фигурами вылитые миньоны, в смысле, похожи на бегемотиков.

— Ой, Виктория Робертовна, — Мальцев покачал головой, — и язычок у Вас! Хотя, конечно, похожи.

И затем ими было обнаружено, что Левенвольде напоминает страуса, Лопухина — милую белочку, а князь Куракин — настоящий слон, которого недавно они наблюдали на Невском. Виктория Чучухина и Сергей Афанасьевич Мальцев так увлеклись этими забавными зоологической сравнениями, что не обратили внимания, как Анна Леопольдовна подошла к Елизавете Петровне и увела её из зала. Зато Виктория заметила, что Слеповрана на куртаге уже нет, и быстро стала подвигаться в сторону дверей.

— Чем-то Анна Леопольдовна была сегодня озадачена. Не случилось ли чего дурного? — задал вопрос Мальцев, но Виктории было уже не до него.

— Приятного вечера, Сергей Афанасьевич, Вы тут оставайтесь, веселитесь, а я пошла.

— Не ездите, Виктория Робертовна, — тихо попросил Мальцев.

— Что Вы выдумываете! Куда я уезжаю? Просто устала, пойду отдохну, — Вика вышла из зала и почти бегом помчалась по крутой лестнице к себе за шубой, а затем что было сил понеслась к Летнему саду, где ждала её карета Слеповрана.

Было очень холодно, ветрено, намело сугробы такие, что и январе не всегда увидишь. Сильные руки Слеповрана подхватили Викторию, посадили в карету, жадные губы страстно целовали её лицо, шею… И невдомёк было Виктории Чучухиной и Роману Матвеевичу Соболевскому-Слеповрану, что в эти минуты решается судьба Отечества и их судьбы.

Поздним ноябрьским вечером, когда гостям был объявлен менуэт, в кабинете Анны Леопольдовны начался разговор, к которому так долго готовилась Великая княгиня.

— Известно стало: Ваш придворный лейб-хирург Лесток с Вашего одобрения ездит к французскому посланнику маркизу де Шетарди для пороченья власти императора Ивана, — строго начала правительница, — дабы возбудить беспорядки и тем самым отвлечь внимание России от европейской политики.

— Какая бессовестность! — Елизавета повела мраморными плечами. — Сиё гнусные наветы! Я впервые слышу, что Лесток бывает у Шетарди, дабы осуждать власть, данную нам свыше.

— Но про это говорят знающие люди, и я не имею повода им не доверять, — Анна Леопольдовна старалась говорить как можно спокойнее, но руки, нервно теребящие кружево рукава, выдавали волнение. — Надобно будет арестовать Лестока, дабы рассказал, что за разговоры он вел с маркизом. Возможно, Вы мните себе царицей на троне, забывая, что есть законный император!

Цесаревна понимала: надо спасать себя, ведь, если выплывет то, о чём говорили Лесток с Шетарди, мало ей не покажется.

— Господом Богом клянусь, я и не знала, что сношение с маркизом Шетарди может быть опасно, ведь он принят Вашим двором, — пухлые губы Елизаветы Петровны дрожали. — Я никогда бы не посмела принимать маркиза, ежели знала, что Вам это приносит огорчения. Мне не ведомо, кто меня оклеветал, но, поверьте, — не Вам сейчас клянусь, а всемогущему Господу нашему, — ни каким словом, ни тем паче поступком никогда зла не желала Вам и императору Ивану, коему я присягала.

Елизавета Петровна, известная своей набожностью, крестилась, клялась, умоляла не верить досужим сплетням, и Анна Леопольдовна устыдилась своих подозрений. Через десять минут уже правительница просила у цесаревны прощение за напрасные подозрения, уверяя, что и без клятв верит чистоте помыслов Елизаветы.

Цесаревна давно покинула дворец, гости разъехались, а правительница всё корила себя, что неосмотрительно послушала интриганов и унизила честную, добрую и искренне её любящую Елизавету Петровну.

А Елизавета возвращалась с куртага в полном смятении. Одно дело рассуждать, что она, дочь великого Петра, должна восседать на престоле, совсем другое — взойти на этот престол. Но более медлить нельзя. Сегодня этот недоумок Анна Браунщвейг претензии высказала, но ребёнку понятно, что это начало, а что будет завтра? Завтра арестовывать придут…

Едва поднявшись по ступеням своего дворца на Марсовом поле, Елизавета Петровна, не снимая шубы, потребовала принести ей в кабинет отточенных перьев, да поскорее. Прислуга редко видела хозяйку в таком возбуждении, да и сама Елизавета едва ли могла упомнить то состояние страха, что охватило её. На письменном массивном столе слуги зажгли свечи, камер-юнкер её двора Воронцов принес бумагу, осведомился, что надобно написать, но был отослан. Зачеркивая, комкая листы и начиная заново, Елизавета принялась составлять записки «кавалерам» своего двора: братьям Шуваловым, Салтыкову, Гендрикову, Соболевскому-Слеповрану. Пусть успокоят, помогут справиться со страхом. Легко этим знатным аоистократам говорить ей, а совсем другое — на деле доказать, что готовы во всём помогать, ибо неважно, что она дочь лифляндской простолюдинки, незаконнорожденная, появившаяся на свет задолго до венчания родителей, как шепчут про неё во дворце, главное, что она наследница Петра Великого, что зачата в те дни, когда готовилась Полтавская победа, завершавшая долгую войну со шведами, а рождение Елизаветы совпало с днём возвращения Петра в Москву после победы в Полтавской битве, и палили радостно пушки Московского Кремля, величая и победу, и рождение Петровой дочери.

Елизавета отодвинула штору: из окна смотрела на неё чёрная зимняя ночь, кружил снег. Тьма, бесконечная петербургская тьма. Она с ужасом вспомнила, как час назад Анна Леопольдовна клялась, что накажет злых людей, оболгавших цесаревну, и вдруг заявила: «Скоро всё устроится так, что у наших недоброжелателей не будет более поводов к интригам». Что сие означает? Что она хочет цесаревну за кого-то захудалого герцога просватать и отправить с глаз долой из России, а может, в монастырь решила определить или ещё куда пострашнее? То, что эти слова могли ровно ничего не значить, как и многое произносимое Анной Леопольдовной в желании утешить и поддержать, Елизавете Петровне в голову не приходило. Она вновь посмотрела за окно: Господи, как же темно. Рассвет наступит нескоро. Но ведь наступит. Как сказала шутиха-предсказательница, а теперь, видишь ли, фрейлина Виктория: «Самая тёмная ночь перед рассветом». Слова эти пересказывала много раз обратившаяся к провидице Аграфена Ивановна Шубина, год страдавшая от тоски по умершему супругу. И вправду, месяца не прошло, как, возвращаясь со всенощной службы, встретила вдова красавца офицера, и такая началась амурная история, что всю тоску с Аграфены Ивановны как рукой сняло. Елизавета Петровна тряхнула завитыми локонами: верно было сказано — самая тёмная ночь перед рассветом… И рассвет очень скоро наступит! И утро будет добрым! Пришло время действовать! Дочь Петра Великого задёрнула штору, села за стол и уже спокойно, не исправляя и не зачеркивая, красивым уверенным почерком написала письма своим друзьям-сподвижникам.

В доме князя Соболевского-Слеповрана было жарко натоплено. От украшенных голландскими изразцами печей шли волны тепла. Роман Матвеевич любил, чтобы было тепло, любили тепло и экзотические растения, украшавшие комнаты, и заморские птицы, щебетавшие в причудливых клетках. Только Виктория была недовольна этой жарой. Полураздетая, босая, она стояла на шахматном паркете — квадрат из черного палисандра, квадрат из светлого ореха — и рассказывала о таком полезном девайсе, как форточка. Окна в опочивальне князя, венецианские, огромные, под потолок, форточек не предусматривали.

— По-польски фортка — дверка, — Слеповран задумчиво смотрел на Викторию, — створка, про какую ты сказываешь, называют во Франции васисдас. Звучит для слуха приятно, но мне твоя форточка больше по нраву. Кстати, я сказывал тебе, что в Польше есть шляхтичи Соболевские. Возможно, они дальняя родня мне. Оттого, верно, и нравится польская речь.

— Так ведь, васисдас — это же по-немецки, — Виктория не была сильна в европейских языках, но фильмы про войну в детстве, случалось, смотрела.

— Вот не пойму, душенька, ведомо тебе многое, — Роман Матвеевич пристально посмотрел на Вику, — а притворяешься недоумком. Что за надобность?

Виктория давно привыкла к подобным вопросам Слеповрана и ничего не ответила, тем более что вспомнила: васидасом во дворце почему-то называли вентиляционное окошко над винтовой лестницей. Что за язык в этом восемнадцатом веке!

— О чем тебе Эрнст Миних на куртаге давеча нашёптывал?

Ну, началось! Вика обреченно вздохнула: она знала, что это не ревность, хотя к белокурому Эрнсту Миниху не грех и поревновать — Эрнст удивительно на Егора Крида похож, такой же няшный. Но Слеповран вечно мозги своими дознаниями выклёвывает, чего-то вынюхивает, каких-то подвохов ждёт.

— Я уже не помню какую ерунду нёс. Спрашивал, как называется самец божьей коровки.

— И как же?

— Почём я знаю. Мне оно не упало.

— А что тебе упало? Небось, Миниху чего-то посулила? — Роман Матвеевич хитро прищурился. — То-то Миних дюже весёло плясал.

— Он по жизни радостный. Я таких счастливых видела только в рекламе шоколада.

— Ох, любишь ты путано изъясняться. А чего ты, душенька, покраснела? — голос князя стал мягким, вкрадчивым.

— Ром, жарко у тебя.

— Сейчас ещё жарче будет, — Слеповран притянул Вику к себе. — Ты рубаху-то сними, чтоб не париться.

Куранты торжественно отсчитывали четверть часа, полчаса… Откинувшись назад, изогнувшись всем телом, Вика издавала стоны восторга, а язык и губы Слеповрана ласкали все волшебные точки её тела, разжигая жар внутри. Когда объятия разомкнулись, Вика потянулась и, обнажённая, прошлась по комнате. На полу валялась в спешке сорванная и в пылу страсти разорванная нижняя сорочка. «Надо же было придумать настолько противозачаточное бельё, чтоб с таким трудом снималось!» — в который раз за год подумала Виктория, взглянув на брошенный посреди спальни кружевной батист. Оставаться голой не хотелось, но надевать эти сложносочиненные одежды Вика не собиралась: и долго, и в доме жарко — тем более, судя по глазам Слеповрана, вскоре вновь придётся всю эту многоярусную конструкцию с себя снимать.

— Ром, дай чем прикрыться.

— Так ходи. На тебя, нагую, смотреть — глаза радуются.

— Да я вижу, не только глаза…

И вновь сплетались тела, подчиняясь единому ритму, и вновь слышалось прерывистое дыхание и сладострастные стоны, и вновь наслаждение уносило их… Время потеряло смысл — часы бежали быстрее минут.

— Ром, ну, дай какой-нибудь халат поносить. У тебя же, как у персидского шаха, их больше, чем дофига. Каждый раз в новом кофе пьёшь.

— Сил нет Сеньку звать. Сходи сама в гардеробную.

— Голой по дому?

— Ой, как ты вдруг застыдилась! Да никто твою наготу не увидит, скромница моя. Все внизу в людской. На втором этаже токмо мы.

Вика шла по галерее комнат. В дрожащем свете, отбрасываемом свечой, с портретов на неё строго смотрели какие-то важные господа. Слеповран рассказывал ей про некоторых, имена называл, но она не запомнила, и так чересчур много информации получила в этом восемнадцатом веке — мозг плавится.

В коридоре паркет сменился мрамором, холодя босые ноги. «Надо было хоть обуться, раз пошла по дому голая шастать, — упрекнула себя Вика за легкомыслие и тут же сняла с себя вину: — Могли бы и в коридоре паркет постелить или линолеум. Хотя, может, и нет у них тут линолеума для коридоров. Они даже слово «коридор» не могут выговорить. Колидором называют, а маскарад — машкерадом. И ещё после этого мне Юлиана указывает, что я по-русски плохо говорю». С этими размышлениями Виктория распахнула украшенные росписью двери гардеробной и замерла в восторге. Она не раз ожидала Слеповрана, когда он заходил за эти двери, чтобы выбрать шляпу или ещё какой-то предмет, но сама вошла сюда впервые. Вике гардеробная комната представлялась большим платяным шкафом, а оказалось, что это даже не комната, а зал, уставленный массивными сундуками, вешалками, зеркалами, пуфами; стены обиты деревом, на полу дорогие ковры. Как заворожённая ходила Виктория среди ворохов явно годами складируемой одежды, открывала дверцы дубовых шкафов. Вот висит одежда для охоты, а здесь — роскошные праздничные камзолы, а здесь — Вика распахнула резные дверцы и увидела голубое шёлковое платье, отороченное горностаем. Не успела удивиться (зачем в гардеробной кавалера шкаф с дамским платьем), как поняла: это то самое платье, в котором «призрак» пугал императрицу. Поставила подсвечник на пол, вынула наряд из шкафа, приложила к себе — ей коротковато, широковато, ну, точно: и размер, и рост Анны Иоанновны.

— Зачем по шкафам рыщешь? — в дверях гардеробной стоял Роман Матвеевич. Атласный халат перехвачен витым шнуром, золотые шёлковые кисти блестят в полумраке.

Виктория аж рот открыла от возмущения: оказывается, в спальне халат лежал, а Слеповран её нагишом по дому отправил. Но сказала Вика совсем другое:

— Это то самое платье, в котором приведение зажигало?

Лицо князя исказилось злобной гримасой, больно схватил Вику за руку, прошептал:

— Ты кем шпионить за мной приставлена?

— Ром, ты чего? Пусти! Больно же!

— Говори, кто указал, что платье у меня надо искать

— Да никто не говорил. Случайно увидела. Руку отпусти!

Вика отлетела в угол гардеробной, даже не поняв, что её ударили. Она упала на какие-то шубы, но мягкое приземление не спасло от нового удара.

— Ром, ты с ума сошёл? Не шпионила я за тобой. Пусти, я оденусь и пойду. Клянусь: больше ты меня не увидишь.

— Хватит мне дурочку показывать! Собралась во дворец бежать про платье доносить? Мол, нашла душегуба. Ты из этого дома никуда не выйдешь. В подвале у меня сгниешь.

Слеповран угрожал Вике пыточными-подноготными, как полтора года назад, когда обнаружил её в своём саду над Москвой-рекой, но теперь героиня понимала, что стоит за словами «когда иголки под ногти станут загонять, во всём признаешься». Ей вдруг открылся в полной мере весь ужас своего положения.

— Ромочка, дорогой, я никому про платье не расскажу! Чем хочешь, поклянусь, что никому никогда не разболтаю. Отпусти меня, пожалуйста!

— Сперва расскажешь, кто подослал тебя. Сказки свои, что порошка какого-то наелась и не знаешь, как попала, себе в глотку запихни. Или поможем запихнуть. По-хорошему не хочешь, по-плохому всё придется рассказать. Есть у меня заплечных дел мастера, они тебя быстро расспросят.

— Меня искать будут. Анна Леопольдовна знает, куда я пошла.

— Пусть хоть обыщется. Мы твою Ляпольдовну вышвырнем следом за тобой.

В этот минуту раздался тихий стук, и Слеповрану в дверь подали какую-то записку. Прочитав, Роман Матвеевич расправил плечи и, бросив на Вику презрительный взгляд, вышел из гардеробной, но тут же вернулся и поволок её к расположенному в другом крыле дома кабинету.

— Посиди тут, пока я по делам отлучусь.

— Одеться хоть дай!

— Не замёрзнешь, — дверь хлопнула, в замке повернулся ключ.

Виктория поежилась — хотя и жарко натоплено, а озноб пробежал по спине. Вот попала, так попала! «Чёрт дернул лезть в этот ублюдский шкаф, — ругала себя Вика. — Знаю теперь, что компания Слеповрана царицу до инфаркта доводила, Елизавете Петровне путь к трону прокладывала, и что из того? Лучше бы не знать». Было страшно, ведь её, носителя компромата, теперь устранят. Князь так и сказал: «В подвале у меня сгниешь». Надо бежать.

Вика заметалась по кабинету, подергала кованую дверную ручку — заперто. Окна кабинета Слеповрана выходят на Невскую перспективу, за ними тёмная холодная ночь, позёмка, холод. Открыть окно невозможно — голландские рамы не предусматривают, чтобы их открывали. «Как их со стороны улицы моют? Промышленные альпинисты у них, что ли, есть?», но эта мысль лишь на секунду отвлекла Викторию от поисков выхода. На окна рассчитывать смысла нет: даже если бы открывались, второй этаж во дворце Соболевского-Слеповрана как четвёртый в хрущёвке. Первый этаж не первый вовсе, а бельэтаж, а ещё потолки под пять метров, а перед домом булыжная мостовая. Не выпрыгнуть. Вика представила своё голое тело, некрасиво распластанное на тротуаре Невской перспективы, и в отвращении поежилась. Чем-то надо прикрыться, а вот чем? Ни скатерти, ни покрывала в кабинете не было, попыталась сорвать штору, но тяжёлый гобелен словно гвоздями прибит был. Вика принялась изучать стены кабинета, где-то за книжными шкафами должна быть секретная дверца, во всех фильмах про дворцы и замки, что она видела, были тайные ходы. Но этот поиск ничего не дал. «Ты из этого дома никуда не выйдешь. В подвале у меня сгниешь», — звенел в ушах злой голос Романа Матвеевича. Вика прекратила кружить по кабинету и села на диван, чтобы унять нервозность, но успокоиться не получилось — воображение сразу стало рисовать жуткие картины всевозможных пыток: «Если я здесь останусь, то войду во все справочники по криминалистической медицине». Схватив ониксовое пресс-папье, Виктория с размаху запустила в стекло, осколки со звоном полетели на пол. Пока внизу не услышали и не прибежали, надо вылезать, может, по карнизу как-то спуститься получится. Осторожно, чтобы не порезаться, попыталась вынуть из рамы стекло, но всё же порезалась, встала на подоконник, поскользнулась, ухватилась за штору, и та неожиданно оборвалась. Утром навалило много снега, расчищая тротуар, его смели под угловые окна, собрав в высокий сугроб, в него и спланировала Вика. Сверху её накрыла тяжёлая гобеленовая штора.

Вызванный ночным письмом князь Соболевский-Слеповран присутствовал на совете во дворце Елизаветы Петровны. Собрались все приближенные к ней: Шуваловы, Воронцов, Салтыков, Ефимовские и Гендриковы. Разговор был серьёзный, цесаревна считала, что наступило время действовать, иначе действовать начнёт Леопольдовна, ей уже доносят, и неизвестно, как дело обернётся. Ни дочь Петра Великого, ни её сподвижники не имели никакой программы, но были охвачены желанием обрести власть. Слеповран подошёл к окну, забарабанил пальцами по подоконнику. На кону стояло очень многое: получить всё или потерять всё — риск немалый, но он любил рисковать, жизнь становилась интересна, когда бурлила кровь, и слова, что он авантюрист и безумец, воспринимались им как похвала. Если бы Роман Матвеевич отодвинул гардину, то увидел, как со стороны Невской перспективы по заснеженной улице, спотыкаясь, двигалась странная фигура, обернутая огромным куском материи.

Виктория не понимала, куда она идёт — серые здания, незнакомые пустые улицы и снег, очень много снега. Сначала от возбуждения она не чувствовала холода, с трудом закутавшись в жесткую штору, старалась уйти как можно дальше от страшного дома. Потом поняла, что заблудилась в ночном городе, началась метель, от холода коченели босые ноги, сводило пальцы, прижимавшие штору. «Где ж я так нагрешила? — шептали замёрзшие губы. — Я исправлюсь, не знаю в чём, но исправлюсь. Обещаю! Спаси меня, пожалуйста!». Вика сама не понимала, кого просит, но была услышана неизвестным своим адресатом: откуда-то из темноты показались груженые сани. Кому-то ещё не спится, приспичило ночью чего-то перевозить. Сани поравнялись с Викой, остановились.

— Виктория Робертовна, что это с Вами? — Мальцев спрыгнул с саней и бросился к замёрзшей.

Адъютант лейб-гвардии Мальцев перевозил свой скарб из дома Жабоедова на новую квартиру, в казённый дом Гарновского, где отныне квартировали офицеры Измайловского полка. Товарищ Мальцева отвечал за придворную конюшенную часть и содержание царских карет и саней, но поскольку царскими особами катания могли быть назначены в любое время, для переезда приятелю обер-шталмейстер одолжил запряжённые сани на ночь, чтобы к утру они были бы в каретном сарае.

Виктория не удивилась появлению друга, она уже ничему не могла удивляться. Сани развернулись и поехали к царскому дворцу. Мальцев закутал её в тулуп, вытащил из какого-то узла валенки, что-то бормотал, спрашивал, но Вике было всё равно, хотелось в тепло и горячего чаю.

Виктория Чучухина пролежала в горячечном бреду почти сутки. Сама благоверная государыня-правительница Анна Леопольдовна справлялась о самочувствии провидицы. Заботливый лейб-архиатер Фишер, первый лейб-медикус двора, лично поправлял компресс на лбу госудырыневой фаворитки, а второй лейб-медикус доктор Ребейра каждую четверть часа подносил ко рту больной ложечку с целительным снадобьем. Вика понимала, что лежит во дворце, но в то же время ей казалось, что она едет с Вуколовым в поезде и её слегка потряхивает на верхней полке, и ещё она качается на дачных качелях, потому что у неё каникулы… К вечеру Виктории стало лучше, жар отступил, и она спокойно уснула.

Проснулась Виктория оттого, что очень хотелось пить, видимо, опять поднималась температура. Комната едва освещалась лунным светом, камеристка спала на стуле возле дверей. Вика поднялась с кровати и, подойдя к окну, уперлась лбом в холодное стекло. За окном порошил мелкий снег, по заснеженной площади шли военные, очень много военных, а впереди на руках несли… Кого они несли Виктория не могла в ночной темноте разобрать, но догадалась — это же Елизавета Петровна! Вот оно, началось: «Мы твою Ляпольдовну вышвырнем». Надо было срочно предупредить Анну Леопольдовну о том, какой флешмоб перед дворцом устроила цесаревна.

Виктория сама не поняла, как добралась до лестницы — голова закружилась, ноги стали ватными. Вика села на холодные ступеньки и только заметила, что забыла обуться, забыла одеть шлафорк. В одной кисейной рубашке на сквозняке галереи. «Что-то часто ты стала раздетой по холоду бегать», — услышала Вика бабушкин голос. Но откуда в левом крыле Зимнего дворца могла оказаться её бабушка? Виктория решила потом разобраться с бабушкой, а сейчас надо бегом к Анне Леопольдовне, пусть поднимает караульных. Как ни старалась потом Вика восстановить события той ночи, память предлагала какие-то отдельные кадры, никак не складывающиеся в целый фильм. Вот она бежит босиком по холодным каменным ступеням; вот стоит в проеме распахнутых дверей покоев Анны Леопольдовны; вот её отстранил широкоплечий гвардеец… Один кадр особенно ярок: цесаревна Елизавета Петровна с нежностью поднимает на руки Ивана Антоновича, а малыш изумленно смотрит на гвардейцев, окруживших его кроватку, и радостно улыбается незнакомым людям. «Бедное дитя! Ты ни в чем не виноват; виноваты родители твои», — Елизавета Петровна, счастливо улыбаясь, прижимает мальчика к груди и уносит его из спальни. Вика смутно помнит, как Анну Леопольдовну и принца Антона уводили гвардейцы. Чета Брауншвейгов не возмущалась и ничего не спрашивала, «Вы чего молчите! Вы что, думаете это программу «Розыгрыш» снимают!» — закричала Вика, но Анна Леопольдовна только удивленно вскинула брови: «Виктория, зачем Вы поднялись? Сейчас же ложитесь в постель. Всё устроится».

Виктория не помнила, как вернулась к себе, легла и моментально провалилась в сон. Проспала она сутки и, проснувшись, почувствовала себя здоровой, голова была ясной, а события прошлой ночи казались горячечным бредом. Но когда, не обнаружив никого ни рядом, ни за дверью, Вика побрела по дворцу, то первый же встреченный дежурный офицер объяснил, что теперь царствует Елизавета Петровна. Виктория с изумлением узнала о том, как, подняв роту Преображенского полка, Елизавета вошла во дворец, как арестовали Анну Леопольдовну, а её мужу Антону Ульриху не позволили даже одеться и полуголого отвели вниз, к саням: без мундира и штанов не очень-то покомандуешь, будь ты хоть генералиссимус. Виктория растеряно слушала, как всевластных Головкина, Остермана и Миниха отправили в Петропавловскую крепость, как провели присягу на верность императрице Елизавете.

— Вот не надоедает: то одним на верность присягают, то другим, — заметила Виктория, но после этих слов её собеседник тут же прекратил разговор и убежал «по делам».

Побродив по дворцу, Виктория вернулась в свою коморку. Если она перестала бредить и Анна Леопольдовна действительно арестована, значит, теперь её, Викторию Чучухину, от Слеповрана защитить будет некому. Вероятно, позавчера черный кот разбил зеркало пустым ведром. Не успела Вика решить, что ей делать в новых обстоятельствах, как её вызвали к Елизавете Петровне.

Цесаревна, а теперь уже императрица, сидела в бывшей спальне Анны Иоанновны. Елизавета была воодушевлена успехом последних дней и буквально излучала ликование. Она не ожидала, что так легко, без единого выстрела, власть упадёт ей в руки.

— Ну, проходи, чего в дверях жмёшься, — лучезарно улыбнулась Елизавета Петровна. — Ты, коли, завтрашний день видишь, говорила своей Ляпольдовне, что придётся ей корону вернуть?

— Я ничего такого не видела, — честно призналась Виктория и уточнила: — А почему вернуть? Она же её у Вас не брала.

По резко помрачневшему взгляду новоявленной императрицы Вика поняла, что ляпнула, как всегда, не подумав, страшную крамолу.

— Ты язык-то попридержи! — нахмурилась Елизавета. — Мне корона по законному праву, по близости крови к самодержавным родителям принадлежит. Рассказывай, чего видишь про наше правление.

— Всё хорошо сложится, — автоматически, не задумываясь над словами, объявила Виктория, за прошедший год она привыкла произносить эту фразу, — Будет так, как должно быть.

— Ты поясни, что видишь.

— Без комментариев.

— Яснее говори, — ледяным голосом произнесла Елизавета. — Ежели я буду коронована, что станется со мною далее?

— Если бы у бабушки был мотоцикл, она была бы байкером, — Вика не хотела это произносить, но фраза, пугая дерзостью, как-то сама собой сорвалось с языка.

Однако Елизавета не рассердилась, а лишь повторила:

— Ты яснее говори.

— Да не вижу я ничего, — в отчаянье произнесла Виктория. — Мне бы поспать.

Трое суток, проведённых в горячечном бреду, напомнили о себе: кружилась голова, дрожали ноги.

— Вижу, что болеешь, — кивнула Елизавета. — Ступай, после поговорим.

Виктория побрела к себе, хотелось есть и спать. Похоже, что она в непонятном качестве перейдёт к новому двору, едва ли её оставят в статусе камер-фрейлины и жалованье наверняка сократят. Здесь её Слеповран и заполучит, чтобы свои угрозы в жизнь воплотить. Бежать надо, только вот куда?

Раздумья Виктории были недолги. На следующий день огласили манифест об «особливой природной милости» Елизаветы: свергнутый младенец-император с семейством высылался из России на родину своего отца. Едва прослышав про манифест, Вика поняла, что надо срочно искать Мальцева. Но только она вспомнила о своем верном друге, адъютант лейб-гвардии Измайловского сам постучал в дверь Викиной комнатки.

— Как чувствуете себя, Виктория Робертовна. Вы бледны очень. Я Вам варенья малинового принёс, чтоб с чаем пили.

— Спасибо, Сергей Афанасиевич! Малиновое варенье — это именно то, что мне теперь необходимо. А ещё мне надо к Анне Леопольдовне попасть. Вы знаете, как её найти?

— Их во дворце Елизаветы Петровны на Марсовом поле держат, — понизил голос Мальцев. — Токмо к ним никого не допускают. Манифест вышел, что их за границу отправят.

— Мне с ними поехать надо!

— Зачем это? Неведомо, что на чужбине ждёт.

— Зато я знаю, что меня ждёт здесь. Как мне к Анне Леопольдовне попасть?

— Их под стражей держат. Это только Елизавета Петровна распорядиться может. Не надо Вам туда. Поверьте мне, Виктория Робертовна, это история хорошим не закончится.

— Любите Вы негативить. Сейчас пойду к Елизавете, пусть меня тоже командирует с Анной Леопольдовной.

— Это плохая затея, — Мальцев осуждающе покачал головой.

— Это прекрасная затея! Адекватность как схема жизни уже не работает.

Мальцев стал что-то объяснять, но Виктория его уже не слушала, она торопилась к Елизавете, сообщить, что на неё нашло прозрение: если она не уедет с Брауншвейгским семейством, императрицу ждут большие неприятности. При всем безумии этого заявления Вика была уверена, что ей поверят. Елизавета была занята обрушившимися на неё вопросами правления, поэтому вникать в пророчество Виктории не стала, благосклонно кивнула: «Езжай!» и погрузилась в принесённые ей бумаги. Императрица ничего не могла в них разобрать, но с первых же дней показать равнодушие к делам государственным посчитала неприличным.

Когда Виктория появилась перед Анной Леопольдовной, та бросилась к ней с объятиями.

— Я боялась, что мы уже никогда не увидимся, — голос свергнутой правительницы дрожал.

Даже Юлианна заулыбалась:

— Хорошо, Виктория, что Вы поедете с нами.

Вика удивилась: про её якобы «дар» словно позабыли, не попросили рассказать, что их ждёт впереди, впрочем, чего спрашивать? И так всё понятно.

Из дворца привезли вещи, чтобы отобрать нужное в дороге. В распоряжение опальному семейству Елизавета отдала своих слуг.

— Не надо их к сбору вещей допускать: ещё наркотики подбросят или ещё какой беспредел устроят, — тут же посоветовала Вика.

Мысль про наркотики никто не понял, но Анна Леопольдовна распорядилась, чтобы прислуга Елизаветы Петровны вещей не касалась.

Той же ночью арестованную семью посадили в закрытые возки и повезли в Ригу, чтобы далее, как было обещано в манифесте, отправить её в немецкое «отечество». Начальнику конвоя генерал-полицмейстеру Салтыкову были вручены три инструкции. Первая, публично зачитанная, требовала как можно быстрее доставить семью императора Иоанна через Ригу в курляндскую Митаву, оказывая «их светлостям должное почтение, респект и учтивость» и обеспечивая в пути «всякое довольство». Вторая инструкция вслух не зачитывалась, в ней говорилось, что следует объезжать крупные города или проезжать через них ночью, не останавливаясь; а все письма, написанные изгнанниками «отбирая, присылать в Кабинет, однако так осторожно поступать, чтоб они признать не могли». Третья инструкция «секретнейшая», предписывала «ради некоторых обстоятельств» везти арестантов, наоборот, как можно медленнее, а в Риге держать их под строжайшим караулом до получения дальнейших указаний о выезде в Митаву.

Как же было холодно! Виктория Чучухина, укутанная-завернутая, из-под пухового платка ничего толком не видящая, замерзала в карете государева поезда. Они тут ничего не знали о глобальном потеплении и о теплых железнодорожных вагонах ничего не знали, даже в плацкарте теплее, чем в государевом поезде. Едут через Ригу и Митаву в Брауншвейг к каким-то родственникам Антона Ульриха, причём, до Риги добираться пять суток, ну, семь дней, если уж совсем не спешить (Вика узнала у офицера конвоя ещё в Петербурге), а они уже третью неделю топчутся на месте.

Путешествовать приятно, но на этот раз поездка не доставляла удовольствия — к холоду и неудобствам дороги прибавилось подавленное настроение путников. Радовалась только Вика: от угроз Слеповрана дистанцировалась, едет за границу, может, в германских замках будет покомфортабельнее, чем в Петербурге, должны же где-нибудь быть душ и горячая вода в кране (о ходе развития технического прогресса Виктория Чучухина имела весьма смутное представление), неслучайно в рекламах всегда нахваливали «немецкое качество продукции». Вика мечтала о предстоящей жизни: надо будет немецкий выучить, ну это нестрашно. Вон, Анна Леопольдовна из Мекленбурга двухлетней была вывезена, росла в Измайлове у своей бабки, где про иностранные языке не вспоминали, только когда бездетная Анна Иоанновна взяла тринадцатилетнюю племянницу во дворец, стали Анну Леопольдовну учить языкам, а теперь как по-немецки бегло разговаривает: с Линаром болтала — не остановишь; значит, рассудила Вика, немецкий выучить как делать нефиг.

Кареты остановились. Виктория недовольно выглянула из окошка: какое-то поселение — низкие избы, собачий лай. И так еле-еле тащились, а тут и вовсе на ночь встали, будто лучшего места не нашлось, да и рано для ночёвки. Вскоре выяснилось, что при приближении к Нарве занемогла пятимесячная принцесса Екатерина. Анна Леопольдовна, испуганная болезнью дочери, попросила остановиться, чтобы дать больной малютке некоторый отдых. Имея тайное приказание «замедлять сколь возможно долее выезд» сверженной правительницы из пределов России, просьбу Анны Леопольдовны исполнили очень охотно.

Виктории не нравились убогие деревушки, что попадались по пути, — курные избы топились по-чёрному, скот мычал в сенях, куры кудахтали под ногами. Поэтому странница во времени, а теперь уже и в пространстве, несмотря на зимнюю стужу, в избу не пошла — отправилась прогуляться по улице, с благодарностью вспоминая Мальцева (он каким-то чудом передал ей узел, в котором оказался и пуховый платок, и меховые варежки, и ещё много чего, в дороге пригодившегося). В стороне от неё шёл офицер — за всеми высланными внимательно следили, с кем сношаются, что рассказывают.

— Вы идите, погрейтесь. Я никуда не убегу, — Вике стало жаль своего соглядатая.

— Не положено. Не ровен час, с Вами что случится.

— Да что ещё может случиться? — удивилась Виктория, но тут же поскользнулась на ледяной тропке у колодца.

Офицер подхватил барышню под руки, помог удержаться.

— Виктория Робертовна, — представилась Вика.

— Подпрапорщик Кошкаров Ефим Никонорович, — негромко произнёс офицер, он не знал, насколько допустимы разговоры с сопровождаемыми.

— Ефим Никонорович, — Вика взяла его под руку, вольность, конечно, но в этой обстановке можно и позволить, — скажите, пожалуйста, как долго нам ещё ехать.

— Не знаю, едем помаленьку, когда-нибудь доберемся.

— Вы прямо как самурай — нет цели, есть только путь, — хихикнула Вика.

Подпрапорщик Кошкаров ничего не ответил, видно было, что собеседницу не понял, но переспрашивать не стал.

— Но нельзя же три недели до Нарвы добираться! — продолжала Виктория. — Знаете шутку: сегодня исполняется ровно десять лет, как из зоопарка начала сбегать черепаха. Это про нашу поездку.

Кошкаров снова промолчал. Вике стало скучно. Жаль, что Мальцева не отправили их сопровождать, можно было хоть поболтать вдоволь.

— Ефим Никонорович, расскажите о себе. Кто Вы? Откуда родом? Армия — это Ваше призвание или родительский выбор?

Виктория спрашивала, просто чтобы не молчать. Она была уверена, что спутник вновь не ответит, но Кошкаров начал подробно излагать свою биографию. Слушать его было донельзя скучно, Вика хотела уже перебить, с очередным вопросом, но тут на заснеженной дороге появились несколько всадников. Они буквально влетели в деревню. Вика замерла: или их кибитки сейчас вернут или… А вдруг это Слеповран её хватился. В суете первых дней переворота забыл про Викторию Чучухину, носительницу компромата и, по его мнению, тайного агента неизвестно кого, а сейчас Роман Матвеевич вспомнил и погоню за ней отправил.

— Из Петербурга скакали, Преображенского полка, — заметив всадников, прервал свой рассказ подпрапорщик Кошкаров.

— А зачем? Не знаете?

— Кто ж знает. Дело непростое — по приказу государыни государыню везем. Может, в избу пойдёте, куда на постой определили? А то, небось, озябли.

Но Вика ни в какую избу идти не собиралась, она дождётся, когда эти, из Преображенского полка, уедут. Она спрячется. Это не зима, а страх сжимает её в ледяных объятьях, обжигает лицо морозным дыханием.

— Ефим Никонорович, Вы бы сходили, узнали, зачем они приехали. А я Вас здесь подожду.

— А зачем мне знать, чего им надобно? Понадоблюсь — сыщут.

Сыскали их раньше. Служанка Юлианны подбежала к Виктории:

— Потеряли Вас. Пойдёмте скорее. Ох и студёно!

Бежать? Куда бежать? В эти снежные леса к волкам на съедение? Бежать надо в Петербурге. И Мальцева найти. Мальцев теперь на правом берегу Фонтанки, у Невской перспективы квартирует. Мысли о Мальцеве, неожиданно появившись, сразу успокоили. Как он говорит, всё как надо в нашей жизни складывается и всегда идет токмо к лучшему.

— Виктория, куда Вы запропостились? Пора трапезничать, а Вас нет, — этими словами встретила Вику Анна Леопольдовна.

— Спасибо за заботу! — Вика всё-таки была камер-фрейлиной и отвечать её высочеству научилась, но тотчас же добавила: — А эти, что прискакали, они где?

— Они тоже отобедают с нами. Я их пригласила.

— А зачем они приехали.

— О, Виктория, давайте не будем сейчас об этом.

С изгнанной четой Брауншвейгов был отправлен полный штат прислуги: прачки, повара, лакеи, был выдан и запас провизии, который, впрочем, подходил к концу. Стол накрыли в лучшей избе с печью, топившейся по-белому, с деревянными полами. Император Иоанн Антонович восседал за общим столом, на почетном месте под иконами, ему был один год три месяца и семнадцать дней, и ему единственному и сама поездка, и множество новых людей, и присутствие солдат рядом с няньками очень нравилось.

Скоро выяснилась, что погоня была организована Елизаветой Петровной с целью выяснить у изгнанников, где во дворце спрятаны монаршие драгоценности, не успела ли Анна Леопольдовна прихватить их с собой. Был устроен обыск в вещах Анны Леопольдовны и Юлианны. Обсуждали поиск новой императрицей драгоценностей вполголоса, никаких оценок не давая. Но Анна Леопольдовна, никогда не осуждавшая Елизавету, теперь негромко заметила:

— Бабушка Прасковья, царство ей небесное, говаривала: «Всё же выбился зипун в кафтаны».

Сказано было тихо, вскользь, разговор дальше пошёл о дорожных тяготах, о погоде, а Виктория впервые осознала, что Анна Леопольдовна настоящая принцесса, как та, из сказки Андерсена, и никаких горошин не надо подкладывать, чтобы в этом убедиться. Не простит ей Елизавета, что никто принцессе, как ей, Елизавете Петровне, не укажет на мать, полковую шлюху, ведь мать Анны Леопольдовны дочь брата-соправителя, на царство вместе с Петром венчанного царя Ивана. А отец принцессы герцог Леопольд Мекленбург-Шверинский. И хотя убежала из Мекленбурга в Россию с малюткой-дочерью от постылого мужа Екатерина Ивановна, но остались у девочки родственники — представители самых знатных европейских родов. И то, что не стала Анна Леопольдовна унижаться перед Елизаветой, в ногах валяться, о пощаде просить, расценила новая правительница не как кротость, а как высокомерие. Оттого и будет, уже выгнав из Петербурга, догонять, требовать, обвинять, чтобы лишний раз унизить, оскорбить подозрением.

В то самое время, когда Вика погрузилась в такие несвойственные для неё рассуждения, в Санкт-Петербурге императрица Елизавета Петровна решала с «кавалерами своего двора» судьбу Браунгшвейгов. Официально было объявлено, что будут приняты все меры для того, чтобы доставить Анне Леопольдовне и её семейству свободную и обеспеченную жизнь. Бывшей правительнице и её супругу будет назначено ежегодное содержание по сто пятьдесят тысяч рублей (сумма немыслимая по своей щедрости). Со своей стороны Анна Леопольдовна обязалась никогда более не переступать через русскую границу, отречься от титулов императорского высочества и великой княгини и принести императрице присягу на верность за себя и за своего сына. Оглашен был манифест об отправке Иоанна Антоновича в Брауншвейг, Елизавета сама расписалась в неприкосновенности его личности. Но расписки расписками, а дело делом.

— Зря их отпустили, — посетовал Шувалов, недавний секретарь, теперь получивший должность камергера.

— Вестимо, зря, — поддержал князь Соболевский-Слеповран. — Посмотрите на воцарение Елизаветы Петровны глазами европейских дворов: свержен законный император, получивший трон по завещанию Анны Ивановны, составленному согласно петровскому Уставу о наследии престола.

— Так заявляешь, будто я узурпатор, но по законному праву, по близости крови к самодержавным родителям я должна носить корону! — возмутилась Елизавета.

— Всё так в манифестах мы и напишем, — почтительно кивнул Слеповран, но в глазах ирония, у императрицы сердце ёкнуло: до чего хорош! — Однако в Европе известно, что, если даже не брать во внимание завещание Анны Ивановны, то по Тестаменту Екатерины Первой трон должен получить Ваш племянник, сын покойной Вашей сестрицы, герцог Голштинский Карл Петер Ульрих, а не Вы.

— Роман Матвеевич, ты нарочно, чтобы мне досадить так имена выговариваешь, будто манифест составляешь.

— Досадить не хочу, а напомнить хотелось бы, что одна сестра принца Антона Ульриха замужем за прусским королем Фридрихом Вторым, а другая — за датским королем Христианом Шестым. И то, что их племянника лишили трона, надо полагать, им дюже не понравится, стало быть, вероятнее всего, что попробуют ему помочь трон вернуть.

Газеты сообщили, что мальчик-император с семейством отправился по маршруту Нарва — Рига — Кенигсберг — Брауншвейг, и по дороге ему будет оказан почёт, подобающий его сану. Но это в газетах, а в жизни, как известно, всё иначе. Как только прошло первое головокружение от радости, как только осознала Елизавета Петровна, что удалось свершить, казалось, невозможное, стало понятно: мало власть захватить, её надо удержать, а значит, семейство Брауншвейг за пределы Российской империи выехать не должно.

Огромный караван кибиток под конвоем из трехсот гвардейских солдат и офицеров наконец прибыл в Ригу. Все ожидали, что остановятся на пару дней передохнуть в хороших просторных домах, принадлежащих местной знати, и отправятся дальше. Однако их поселили в городском замке, холодном и мрачном, а через неделю пришло из Петербурга приказание перевести Анну Леопольдовну, её мужа и их детей в каменную казарму на окраине города и содержать там под самым строгим надзором. Императорскую семью и их приближенных разместили в наскоро оборудованных для проживания, разделённых дощатыми перегородками каморках, в смежных комнатах расквартировывали конвой. Ответственный за состояние дел генерал-аншеф граф Салтыков лично отправлял ежедневные отчёты в Петербург, но и к Салтыкову было приставлено несколько негласных агентов Тайной канцелярии. Опасные для новой императрицы персоны должны быть под неусыпным контролем.

— Скоро ли мы отправимся в Митаву? — вопрошала Анна Леопольдовна.

— Не волнуйтесь, куда торопиться! — как мог успокаивал бывшую правительницу Салтыков. — Приказание пришло из Петербурга: надо задержаться Риге до окончания суда над Остерманом и Минихом.

— А за что их судят? И когда суд?

— Как Бог даст. Отдыхайте пока, дорога тяжёлая, все умаялись.

— Василий Фёдорович, Вы смеётесь над нами? Какой отдых? Матрасы соломой набиты, крысы изо всех щелей смотрят. Вы забыли, как Елизавета Петровна распорядилась никаких огорчений не доставлять.

— Ну, Анна Леопольдовна, голубушка, потерпите ещё немножко. Денёк-другой и всё уладится.

— Вы про денёк-другой уже месяц нам сказываете, — горестно вздохнула принцесса.

Фамильярно-добродушное «голубушка» больно царапнуло. Не посмел бы генерал-полицмейстер ещё пару месяцев назад к ней подобным образом обратиться, а теперь всё можно.

Виктория Чучухина наблюдала в оконце за этой сценой. Похоже, Елизавета Петровна конкретно надурила Брауншвейгов с поездкой в Германию — от престола отказались, а теперь сидят в этом клоповнике.

— Робертовна, погляди-ка сюда, — раздался из-за спины голос подпрапорщика Кошкарова.

Вика вздрогнула:

— Подпоручик, ты прямо как приведение неслышно ходишь.

— Неслышно кошки ходят, а приведения летают, — заулыбался Кошкаров и протянул сложенную в несколько раз газету. — Почитай, токмо своим не показывай.

Очень быстро Виктория с Кошкаровым перешли на «ты» после того, как подпоручик, пройдясь с Викой по деревне и приняв общительность за заигрывание, зажал её в тёмных сенях, схлопотал по морде и был послан такими словами, что в не в каждой солдатской казарме услышишь, с того момента фрейлину зауважал и стал ей оказывать всяческие знаки внимания.

Виктория равнодушно развернула газету: от подпоручика ничего интересного ждать не приходилось, но ошиблась. В очередном манифесте доброй и наивной Анне Леопольдовне была предписана роль властолюбивой злодейки, а свергнувшая её Елизавета, истинная наследница великого государя, олицетворяла саму доброту и благочестие: она не только не стала мстить бывшей государыне и её семье, которые «сами нимало к российскому престолу права не имеют», а, наоборот, «предав все их предосудительные поступки забвению, всех их в их отечество всемилостивейшее отправить повелели, куда они и уже и прибыли».

— Но это же фейковая статья! — Вика вернула газету Кошкарову. — Получается, что мы уже из России давно уехали и в Брауншвейге живём!

— Об том и речь.

— Ты подумай: какие моральные уроды! Пишут, что Анна Леопольдовна с сыном прямо мрази рода человечества, — Вика не могла успокоиться. — Все же знают, что это не так.

— Это пускай пишут. Ты то подумай, что вас в России якобы уже нет.

— И что это значит?

— Бог весть что. Но хорошего точно не дождаться. Для острастки под Нарвой обыск устроили, ещё что придумают. Уезжать тебе отсюда надобно. На днях, слыхал, часть прислуги обратно отправят, и ты с ними поезжай. Тебя отпустят, ты неважная персона.

— И буду я, как маятник Фуко, туда-сюда мотаться, — фыркнула Вика.

— Это об ком? — не понял Кошкаров.

— Об том, что уезжать мне некуда, да и незачем. Вместе с Брауншвейгами приехала, вместе и уезжать буду.

— Ты чего не поняла? Куда они поедут? С печки на лавку отправятся.

В коридоре казармы появились сёстры Юлиана и Якобина фон Менгден, Кошкаров разговор прекратил и, бросив на ходу: «Меня в Петербург скоро отпустят, могу поспособствовать, со мной поедешь», удалился. Вика ещё не осознала до конца смысл полученной информации, но на душе стало пакостно, а тут ещё Юлиана непременно какую-нибудь гадость скажет. Ближайшая подруга Анны Леопольдовны с момента отъезда из Петербурга пребывала в постоянном раздражении, а её сестра и вовсе не переставала плакать.

— Мальцев остался в прошлом, теперь подпоручика очаровываете? — ехидно поинтересовалась Юлиана. — А уж как из Риги выйдем, с солдатами амурничать станете?

— Секс — это не то мероприятие, где знаки различия хочется рассматривать, — пожала плечами Вика.

— Секс? Виктория, пожалуйста, выражайтесь по-русски, ежели не говорите на иных наречиях.

Вика хотела возразить, но не стала. Пусть Юлиана цепляется, она все последние дни постоянно на грани истерики, может, говоря колкости, сбросит негатив, и ей легче будет. Вообще в казарме на окраине города происходили странные вещи: Юлиана, энергичная, жизнеутверждающая, теперь ходит сутулясь, поджав губы, а вот Анна Леопольдовна, наоборот, забыла свою извечную меланхолию. «Я всегда жила чужою жизнью. При рождении меня нарекли Елизаветой Катариной, а потом перекрестили в Анну. Я стала матерью, а жила будто и не рожала: к ребенку меня допускали лишь на несколько минут. Я создана для уединения и покоя — на меня надели корону… Может, именно теперь начнется моя подлинная жизнь», — призналась принцесса как-то в разговоре. Покинув с Анной Леопольдовной Петербург, Виктория была уверена, что начнутся беспрестанные расспросы про Линара: помнит ли он, скучает ли он, с кем он, но, к удивлению, про него только раз мимоходом обмолвилась принцесса: «Хорошо, что к известным событиям граф не успел вернуться из Дрездена». Вика ожидала услышать печальные слова о разлуке с любимым, но их не последовало.

И ещё с изумлением замечала Вика, как в изгнании удивительно изменились отношения супругов Брауншвейг — как они о чём-то подолгу разговаривают, держась за руки, улыбаются друг другу. Однажды во дворе, торопясь скрыться в казарме от злого январского ветра, она поравнялась с Антоном Ульрихом. Он редко обращался к Виктории, но в тот холодный зимний день пожаловался на непогоду.

— Потерпите, скоро потеплеет, должно же потеплеть, — попыталась подбодрить принца Вика и тут же печально посетовала: — Хотя тут и кроме погоды есть что терпеть.

— Я привык терпеть: десять лет терпел презрение Анны Леопольдовны, теперь терплю тяготы пребывания в Риге, и признаюсь Вам, что душевные тяготы во сто крат тяжелее сносить, нежели физические.

— Вам во дворце жилось тяжелее, чем в здесь? — Виктория округлила глаза.

— Там я был несчастен ежеминутно, а здесь я почти счастлив. И ежели бы не страдания Анны Леопольдовны, был бы абсолютно счастлив, — прошептал принц. — Я мечтал, чтобы мы всегда были вместе, никогда не разлучаясь, вот Господь меня и услышал.

— Но зачем же так?! Неужели нельзя было без изгнания, без унижений?!

— Видимо, нельзя было, — горестно вздохнул принц Антон. — Иначе Анна Леопольдовна всё равно нашла кого-либо, кто умнее, смелее, краше. Лишь здесь свойства моей души смогли вызвать её симпатию.

Вечерами собирались в пустой комнате казармы, заменившей изгнанникам гостиную. В этой темной комнатушке при дрожащем свете сальной свечи сидели узники, слушая удивительную историю Эдмона Дантеса. Слушали не менее чем в сотый раз: «Граф Монте-Кристо» и «Побег из Шоушенка» стали главными хитами в театре одного актера — Виктории Чучухиной. С каждым исполнением история французского графа обрастала всё новыми подробностями: у замка Иф появлялись детали рижской крепости, а конец романа становился всё счастливее — итогом всех приключений Монте-Кристо становился старинный замок, точь-в-точь такой, как в рассказах принца Антона, что стоит на берегу озера в манящим своей недосягаемостью Брауншвейге. Пожалуй, и Александр Дюма не узнал бы своего творения, сначала превращенного в киноверсию, кое-как запомненную Викторией Чучухиной, и затем с дополнениями и поправками Викой же пересказанную.

— Полковник, а окажись Вы на месте Эдмона, как поступили, когда бы у Вас коварно отняли невесту? — это Юлия Менгден в заточенье стала кокетничать со скучным адъютантом Антона-Ульриха. Больше строить глазки было некому.

Не успел полковник ответить, как Анна Леопольдовна произнесла:

— А ведь происходит всё именно так, как Вы, Виктория, мне предсказывали.

— Что предсказывала? — зазвучал хор голосов.

— И кормлю Иванушку сама, и купаю…

— Когда я Вам этот ужас обещала? — Виктория помнила, что плохих предсказаний никому не делала, не в её правилах.

— Да когда Иванушка родился, а тетушка, царствие её небесное и вечный покой, его к себе в комнаты забрала. Я так хотела, чтобы рядом с моей детская кроватка стояла, вот и попросила Вас ответить, когда же я буду с моим ангелочком проводит всё время.

— Ну и память у Вас, Анна Леопольдовна! — восхитилась Вика. — Не память, а стальной капкан.

— Вы тогда обещали, что саморучно буду кормить и купать младенца. И я обрадовалась, не поняв, что сбудется сие слова в заточении.

Все замолчали. Слово «заточение» было впервые произнесено, но смысл его был присутствующим ясен. Это не остановка на пути в Брауншвейг, это именно заточение. Но было им ещё не ведомо, что по всей стране изымаются и переплавляются монеты с профилем Иоанна Антоновича. Медали с его изображением отнимаются у награждённых и уничтожаются. Тысячи приказов, распоряжений, все официальные бумаги пересматривают педантичные представители Тайной канцелярии. Каждая бумажка, каждая записка, в которой упоминалось имя Иоанна Антоновича, отправлялись на костёр. Пусть имя Иоанна Антоновича превратится в пепел — никакой памяти, всё, что связано с годом правления мальчика-императора, должно быть предано забвению!

Брауншвейгскому семейству так и не суждено было увидеть сказочный замок на берегу озера. Год их продержали в каменных казармах на окраине Риги, год в крепости Дюнамюнде, а затем перевезли подальше от границы в крепость Раненбург, затерявшуюся в Рязанской губернии. Императрица посчитала, что свергнутый с престола Иоанн Антонович опасен для дальнейшего благоденствия империи, ему уже исполнилось три года три месяца и двенадцать дней. В раненбургской крепости были приняты чрезвычайные меры: караул поставлен по всему периметру крепости, окна заколочены наглухо, охрана, насчитывавшая двести шестьдесят четыре человека, дежурила и внутри зданий, и снаружи.

Вике было знакомо странное название — Раненбург. Это железнодорожная станция города Чаплыгина. Она это хорошо знала: в Чаплыгине жили родственники отца, в детстве не раз там гостила. Может, если пойти от станции (хотя не похоже, чтобы железная дорога уже была построена: поездов не слышно), она бы нашла место, где будет через триста лет жить её родня. Но за ворота пойти нельзя, только во внутренний двор разрешается арестантам выходить гулять.

«Фонтан устал струячить вхолостую», — громко объявила сама себе Виктория, прочитав записку Анны Леопольдовны с просьбой прийти к ней и в очередной раз успокоить впавшую в отчаяние Юлиану. Виктория не могла больше вселять надежду, уговаривать… она устала в течение трех бесконечных лет успокаивать окружающих и себя. Иногда Виктория тоже начинала верить, что в один прекрасный, да что там прекрасный — распрекраснейший — день прискачет курьер с предписанием отправить их в далекую Браушвенгию. И уже не надо будет никого утешать, ждать того страшного, что угрожающе выглядывало из тёмных углов, душило в тяжелых снах, пугало жуткими предчувствиями. Но быстро лопался мыльный пузырь радужных надежд, и отчетливо проступало — не выпустят: либо заживо гнить в заточении, либо… Виктория ежилась, от этих мыслей становилось страшно. И ведь попала в этот переплет только по своей глупости — кто её гнал? Перед Слеповраном страх? Да что тот страх по сравнению с этим, ежедневным, ежеминутным ужасом ожидания конца. Главное, сама, всё время сама — сама проглотила тот злосчастный порошок, сама полезла в лапы к Слеповрану, сама вызвалась сопровождать Брауншвейское семейство, сама всегда оказывалась в ненужное время в ненужном месте. В Петербурге как-то выскакивала из передряг — Мальцев помогал, а вот теперь даже Мальцев не поможет. Да и откуда здесь взяться Мальцеву… Печальные раздумья прервал скрип ворот. Виктория посмотрела вправо и обомлела: по выкошенной траве двора в мундире зеленого сукна с красным подбоем, блестя начищенными медными пуговицами, к ней шел Сергей Афанасиевич Мальцев, высокий, конопатый, круглолицый, счастливо ей улыбающийся. Господи, этого не могло быть! Так не бывает.

— Виктория Робертовна! Всю думал, какой Вас найду, а Вы ещё краше стали! — Мальцев радостно смотрел на Викторию. — Ну, чего Вы молчите? Не узнали?

— Кроме воскрешения мертвых, на этом свете возможно всё, — выдохнула Виктория.

— Я с бароном Андреем Николаевичем Корфом прибыл. Они высочайшее повеление привезли, ну, и я в Раненбург напросился, — Мальцев покраснел всеми веснушками, — надеялся с Вами повидаться.

— Какое повеление? Выпустят нас отсюда наконец? — у Виктории голос задрожал от волнения.

Мальцев замялся:

— Вы, Виктория Робертовна, раньше времени Анне Леопольдовне не сообщайте. Я не знаю, но похоже, что отсюда дальше отправят.

— Куда же дальше? В Брауншвейг?

— То мне неведомо. А как Вы, Виктория Робертовна, не хворали? Уж больно похудели.

— Спасибо, это не худоба, это стройность. А Вы, Сергей Афанасьевич, как? Не женились? Уж больно хорошо выглядите.

— Да что Вы, Виктория Робертовна, когда жениться? Служба. Да и не на ком. А чего это у Вас глазки такие грустные?

— Действительно, с чего бы это? Ведь мы уже который год на собственной яхте дрейфуем около Монако, и всё вокруг переполнено позитивом.

— Виктория Робертовна, Вы вся такая же! А я переживал, что Вы поменялись…

Виктория и Мальцев несли вздор, казавшийся им почему-то важным, даже не замечая, как двор крепости стал заполняться людьми. Офицеры, солдаты, пешие, конные… Мальцева окликнули.

— До свидания, Виктория Робертовна, — Мальцев вновь покраснел и неожиданно крепко сжал Викину руку. — До скорого свидания! — и побежал, смешно перепрыгивая лужи.

В тот же день барон Андрей Николаевич Корф встретился с узниками. Зять императрицы Елизаветы, посланник по наиважнейшим делам, вначале держался надменно, но, встретив полное смирение заключенных, растерялся, а вид златокудрых детей его и вовсе растрогал, и к концу встречи в глазах Андрея Николаевича стояли слезы. О предстоящем маршруте камергер не говорил, но велел собирать вещи и готовиться к длительному походу. Появление Корфа вызвало шквал эмоций. Кенегсберг! Брауншвейг! Юлиана перестала кокетничать с адъютантом Антона Ульриха — впереди миражом заискрились балы и галантные кавалеры, падающие к её ногам.

Уже стемнело, когда в дверь чуланчика Виктории постучали. «Мальцев», — радостно пронеслось в голове, но за дверью стоял барон Андрей Николаевич Корф.

— Позвольте Вам несколько слов сказать наедине. Прилюдно этот разговор выглядел бы непристойно.

Виктория молчала. А что тут скажешь, если Корф собрался вести какой-то непристойный разговор ночью, в темных сенях. Виктория похудела, осунулась, цвет лица стал землистым. Только Мальцев не видел, как она подурнела. А, может, Корф извращенец, дурнушкофил…

— Императрица Елизавета Алексеевна просила передать завещанное известным Вам лицом, — нарушил тишину Корф.

Виктория молчала. Никто ничего ей не мог завещать, да и императрица Елизавета про неё помнить не может. Три года назад стерла Викторию Чучухину из памяти как ненужную информацию.

— Вот примите, — Корф протянул холщовый кисет. — Императрица обещали известному лицу передать Вам этот солитёр, — повысил голос барон Корф.

Виктория молчала. Осторожно достала из мешочка и взвесила на ладони бриллиант в белой оправе. Тяжелый. Только зачем он ей отдал? Хотят, чтобы подкинула Анне Леопольдовне, или ещё какую гадкую каверзу замышляют.

— Что Вы молчите?! — Корф почти кричал.

— Про какое известное лицо Вы постоянно упоминаете?

— Вам известно, что князь Соболевский-Слеповран почил в одночасье? — Корф перекрестился. — Упокой, Господи, душу раба твоего.

— Как почил? Такой здоровый был, весёлый, всем интересовался, опять же аппетит хороший был, — Виктория, очнувшись из задумчивости, заговорила, и её язык, как обычно, начал обгонять разум.

— Говорят, что в него стреляли, — Корф понизил голос. — Это очень темная и негалантная история. Душеприказчицей его стали Её высочество императрица Елизавета Петровна.

— А как давно это случилось?

— Года два уже минуло, — Корф вновь перекрестился.

Виктория опять принялась рассматривать кольцо. Корф подождал, но видя, что разговаривать с ним не хотят, молча откланялся и ушел — незаметно растворился в темноте сеней.

Не рассказал Виктории барон Корф, как яростно цеплялся за жизнь князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран, как, не таясь, по-бабьи рыдала у его постели Елизавета Петровна. И не мог рассказать Корф, потому что никому неведомо было, как запекшимися губами прошептал умирающий: «Отдай наперснице Ляпольдовны Виктории, давно ей припас», и клятву взял с державной властительницы, что передаст она заветное, а после закрыл глаза и отбыл в мир иной. Удивленно разглядывала Елизавета протянутое Слеповраном кольцо с огромным бриллиантом, прочла гравировку внутри «Незаурядной», зло сверкнули глаза государыни, нахмурился высокий лоб. Она, одна она, Лизавета-свет-Петровна, императрица, могла быть незаурядной. А вот для Романа Слеповрана, могла, да не стала. Собралась было Елизавета оставить у себя кольцо, но в снах стал приходить к ней Слеповран и не обнимал, не целовал, а строго спрашивал: «Отдала ли завещанное?». И когда отравляла зятя, исполнительного Корфа, с секретным предписанием — тайно перевезти браунгшвейгскую фамилию из Рязанской губернии на север, за Холмогоры, а царевича Иоанна доставить в Соловецкий монастырь, то решилась императрица дать ещё одно, на её взгляд, не менее щепетильное поручение Корфу: буде окажется возможным, передать сопровождающей царское семейство девице Виктории мешочек с дорогим адамантом.

Виктория Чучухина сидела на лавке под окном, пытаясь в лунном свете разобрать гравировку внутри кольца. Солитёр, словцо-то какое неприятное, что-то длинное — не то ленточный червь, не то бесконечный компьютерный пасьянс… вспомнила: солитером придворные дамы называли свои украшения — крупные бриллианты, оправленные в золото отдельно, без других камней. Виктория удивлялась собственному равнодушию, с которым приняла известие о смерти князя Соболевского-Слеповрана. Постоянно думала про него, боялась, что найдет её, достанет из-под всех замков, а его и в живых давно нет. Кольцо передать завещал… С того света грозить пытается? За обиду извиниться решил? Или знак внимания такой, внезапный? Этакий мегаприкол? Но вскоре Виктории надоело размышлять про неожиданный подарок, неизвестно зачем ей переданный и совсем непонятно как здесь, в заключении, используемый. И принялась Виктория думать про Мальцева: раз он здесь, значит, теперь всё будет хорошо. Их не заточат навеки, не расстреляют, всё будет хорошо!

Виктория засыпала с улыбкой — впервые в Раненбурге ей было спокойно: где-то неподалеку Мальцев, значит, можно не беспокоиться за Иоанна, за всех Брауншвейгов, за Менгден, за себя. А уснув, Виктория увидела, как они с Мальцевым едут по вечерней Москве. Высокие дома, асфальтированные тротуары, освещенные электричеством окна — неужели всё это когда-то будет! Мальцев везет её домой, на Автозаводскую.

— А нас не догонят? — волнуется Вика. Кто их догоняет, она не знает, да это и не важно, как бывает в снах. Важно успеть домой, там, на шестом этаже, абсолютная безопасность.

— Нас не догонят, нас не поймают, — весело напевает Мальцев, крепко держа руль.

Погоня Мальцеву не страшна. Но теперь и Виктории не страшно, а чего бояться, ведь, как говорит Мальцев, всё как надо в нашей жизни складывается и всегда идет токмо к лучшему.

Август выдался на редкость холодным и дождливым, ехать куда-либо в такую погоду удовольствия не доставит, но это никого из арестантов не смущало — наконец они покинут неприветливые стены раненбургской крепости. Узники наскоро собрали свои скудные пожитки и готовились к новому путешествию. Что оно будет радостным, никто не сомневался. Должен же Господь внять их молитвам.

— Бог нас любит! — радостно восклицала Анна Леопольдовна, вспоминая слова Корфа: «Императрица о Вашей судьбе озаботилась и особливую милость явила».

Виктория удивленно посмотрела на принцессу: интересно, что же тогда происходит с теми, кого Господь не любит? Но озвучивать свой вопрос не стала, не до этого — Мальцев просил подойти за дровяной сарай, вот с ним она и обсудит, кого Бог любит. Верить в торжество милосердия у Вики не особенно получалось, надо было Брауншвейгам побольше голливудских фильмов про борьбу за власть смотреть, впрочем, они вообще кино не видели, даже этот, с Кирой Найтли (как фильм называется, Вика забыла), но там точно такая же история была, и никто не раскаялся. Мальцеву надо будет этот фильм пересказать. Но до кино в разговоре с Мальцевым дело не дошло.

— Завтра прислугу здесь оставят и фрейлин, Вас тоже оставят, только Анну Леопольдовну с семейством за Холмогоры отправят. А Иоанна Антоновича — в Соловецкий монастырь, — оглянувшись, сообщил Мальцев.

— Как можно трехлетнего ребёнка без матери куда-то отправлять!

— Это не ребёнок, это коронованный император, — голос понизился до шёпота. — Камер-лакей Турчанинов с товарищами замышляли переворот, собирались Иоанна Шестого из ссылки возвратить и возвести на престол по-прежнему.

— А Иоанн Шестой — это кто? — не поняла Виктория.

Мальцев изумленно посмотрел на Вику:

— Это сын Анны Леопольдовны, Иван Антонович.

— А первым кто был?

— Наверное, Иван Васильевич Грозный. Право, это неважно, не об том речь, Вы понимаете, что заговорщики хотели Иоанну Антоновичу престол вернуть.

— И что? Вернут?

— Виктория Робертовна, чего с Вами? Кабы могли вернуть, его бы сейчас в Петербург отправляли, а не на Соловки. Заговор раскрыли, там много народу оказалось: и наши Измайловского полка офицеры, и даже преображенцы. Заговор-то раскрыли, но могут и новые захотеть императрицу низложить. Вот и решили Иоанна Антоновича подальше отправить. Видали, длинноносый с Корфом ходил? Это капитан Пензенского полка Миллер, он для сопровождения Иоанна Антоновича назначен, и конвой — двести солдат с заряженными мушкетами.

— Трёхлетнего ребёнка будут двести солдат конвоировать! Они там в Петербурге с ума посходили?

— Из предосторожности. Вдруг кто отбить попробует.

— Бред! Бредовый бред! Сергей Афанасьевич, а вдруг Елизавета ещё что-нибудь предпримет, чтобы конкурента устранить? Надо Ванечку спасать.

— Потише имя государыни говорите, — вновь понизил голос Мальцев. — Как спасти? Я же говорю, дести человек охраны завтра утром в крепость прибудет его забирать.

— Значит, сегодня действовать надо. Ведь это золотой мальчик, он уже «Отче наш», и «Богородице», и «Тараканище» наизусть бойко рассказывает.

— Виктория Робертовна, это политическое дело, не надо туда соваться.

— Сергей Афанасьевич, Ваши отмазки неубедительны. Давайте проведем мозговой штурм — подумаем, что можно сделать.

Через час Виктория Чучухина постучалась к Анне Леопольдовне и сбивчиво объяснила, чтобы та собирала Ванечку, иначе его отнимут и отправят в Соловецкий монастырь.

— Мальцев право имеет везде ходить, он мимо караула Ванечку вынесет. И меня обещал из крепости вывести. Главное, мне отсюда на улицу выйти. Жаль, всем не убежать. У Вас вон Катенька, Лизонька новорождённая, да и проверяют Вас с принцем Антоном каждый час, чтобы на месте были. А Ванечка со мной побудет, пока это всё безобразие закончится. Должно же закончится когда-нибудь. Спишемся, и я Вам его привезу.

Каким образом и когда происходящее с ними могло закончится, в тот момент не думалось. Анна Леопольдовна, крестясь и причитая, достала холщовый мешок с жалким скарбом Российского императора.

— Виктория, я Вам верю, у вас дар, Вы знаете, что ждёт нас. Погодите, я разбужу супруга, чтобы благословил сына.

— Давайте и коменданта разбудим, а пусть ещё и часовые послушают, какая движуха у нас по ночам.

В крепости пленники жили под строгим караулом, но Анна Леопольдовна всё-таки привела Антона Ульриха, и он, что-то шепча, гладил по волосам спящего ребёнка.

В два часа ночи, после «вторых петухов», Мальцев ждал беглецов за конюшней. Он старался не думать, что стал заговорщиком похлеще Турчанинова. Виктории Робертовне до политических перспектив дела нет, она за жизнь ребёнка испугалась, но адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев понимал, что, спасая Иоанна Антоновича, он становится не просто бунтовщиком, а личным врагом самой императрицы. Однако твёрдый в своих правилах, на этот раз Мальцев поступал вопреки здравому смыслу. Что бы ни говорил ему рассудок, в душе он был согласен с Викторией, что нельзя везти в Соловецкий монастырь мальчика-императора, не по-христиански это получается.

— Ну, вот и мы, — Вика вынырнула из темноты, держа за руку сонного ребёнка, который не ведал, что является самым опасным заключенным Российской империи, из‑за которого поплатилось всё семейство.

— Переодевайтесь, Виктория Робертовна, — Мальцев протянул солдатскую форму. — Вместе из крепости выйдем. Раненбургские подумают, что Вы из Петербурга, а петербургские за здешнего примут. А Антона Ивановича в мешке вынесем.

Мальцев говорил совершенно спокойно, его уверенность в благополучном исходе передалась Вике, она даже не догадывалась, что на самом деле страшно нервничает Сергей Афанасьевич, не видела в темноте, как ходят желваки на его скулах.

Крепость они покинули без происшествий. Дежуривший у ворот солдат даже не спросил, что они тащат в ночи из крепости. Приезд столичного конвоя у местного караула вызвал стойкое неприятие, в первый же день вспыхнули ссоры, даже драка случилась, и вступать со столичными гостями в разговоры, грозящие перейти в перепалку, караульный не собирался.

Мальцев сказал, что хорошо бы выйти на берег речки, тут где-то рядом с крепостью речушка протекает, а за ней лес. Виктория уверила Мальцева, что ей только бы за ворота выйти, а местность она хорошо помнит и, как пройти к реке, знает. Но за стенами крепости ничего, связанного с воспоминаниями детства, Вика не обнаружила.

— А где город Чаплыгин?

— Не знаю такого. Здесь село Слободское есть, дальше Лебедянь.

— Странно, тогда сами речку ищите.

Пошли наугад, заморосил дождь, Мальцев взял Иоанна на руки, закутал плащом. Мальчик посапывал, улыбаясь во сне. Вика несла на плече мешок со своей одеждой и ещё какими-то предметами. Мешок был нетяжелый, но постоянно сползал с плеча. Идти пришлось по траве, а не по глинистой и скользкой дороге, на которой ноги поминутно разъезжались.

— Давайте подальше от дороги уходить, вдоль неё опасно. Скоро погоню снарядят, — как о чём-то самом заурядном сообщил Мальцев.

Что может быть погоня, Вика даже не подумала, ей казалось: главное — покинуть крепость, а на свободе уже ничего не страшно.

— Скоро не побегут. Ванечку проверяют каждый час, что он на месте. Но Анна Леопольдовна так одеяло уложила, будто он под ним спит. А меня и вовсе до утра не хватятся.

В лунном свете справа заблестела водная гладь, за ней тёмной стеной высился лес. Мальцев передал спящего мальчика Виктории и отправился искать брод. Вика уже порядком устала, дождь то прекращался, то начинался с новой силой, в голову лезли неприятные вопросы: а что будет, если их поймают? А если и не поймают, то где теперь жить и на какие средства? Впрочем, рядом есть Мальцев, значит, всё как-то уладится, вернее, Мальцев одному ему известным способом уладит.

Вернулся Сергей Афанасьевич довольный: обнаружил поодаль в бочажке привязанную лодку, на ней и переправились. Но прежде, чем в лодку сесть, достал из мешка Мальцев свою рубаху, штаны, исподнее, и мундир свой снял и на берегу сложил. Вроде как пошел искупаться, да и утонул.

— Так они и поверят. Это каким придурком надо быть, чтобы ночью в дождь попереться купаться!

— Ясно, не поверят, но надо же им что-то в отчетах писать. Вот я им подсоблю.

— А про меня что напишут?

— Про Вас, Виктория Робертовна, Вы уж простите, даже вспоминать не станут. Не до Вас, когда император пропал. Им сейчас надо будет какого-то вместо него представить.

— В смысле? Зачем?

— Затем, что не самоубийцы же Корф с Миллером докладывать императрице, что при их приезде Иоанн Антонович исчез. За это вечная каторга полагается. Перед крепостью какая-то нищенка больная, в язвах, с мальчонком сидела. Ей наши хорошо подавали. Думаю, если сегодня придёт, мальчонку у неё заберут. Он тоже, правда, по виду больной, доходяжный, но это уже им не важно. Если не довезут, тело представят. А может, и довезут. Тот мальчонка худющий, видать, досыта не ел, а так кормить будут.

— Вот пидоры! — не сдержалась Виктория.

— Кто? — впервые не понял Вику Мальцев.

— Мужеложники, — пояснила Вика.

На другой стороне реки берег был топкий, грязный.

— А в лесу медведи есть или волки? — поинтересовалась Виктория. Идти в лес ей очень не хотелось.

— У меня мушкет заряженный, — успокоил Мальцев. — Подальше отойдём, костёр разведем, обсохнем.

— А когда обсохнем, что делать будем? В лесу землянку выкопаем?

— В Мещовский уезд добираться станем, у меня там тётушка живёт.

Виктория хотела напомнить Мальцеву, что солдата Хельмута, который помог радистке Кэт бежать из гестапо, поймали, потому что он пошёл по адресу, известному эсесовцам. Но потом Вика вспомнила, что «Семнадцать мгновений весны» Мальцев смотреть не мог, да и другого варианта, кроме тётки из Мещовского уезда, предложить не могла, потому промолчала.

— Отсюда через Тулу следует туда добираться, но надобно прежде в Москву попасть, там товарищ у меня есть, с бумагами помочь сумеет, — продолжал Мальцев. — Попрошу, пусть бумагу выпишет, мол, семья с сыном. Нам на первое время, а там далее что-нибудь придумаем.

Вика помнила, что Мальцев никогда в свои планы не посвящал, а тут говорит без умолку. И вдруг поняла: он нервничает.

— Сергей Афанасьевич, не переживайте Вы так. Сами говорили, что всё как надо в нашей жизни складывается и всегда идет только к лучшему. Кстати, про документы, у меня денег нет, но есть кольцо с бриллиантом.

Вика порылась в мешке, обнаружила там каравай, завёрнутый в чистую тряпицу, ещё какие-то кулёчки, уложенные запасливым Мальцевым, вытащила свою юбку и достала переданный Корфом солитёр.

— Вы что, на такой адамант имение купить можно, а не пашпорт! Спрячьте получше и без нужды не доставайте. И нужда будет, не доставайте. Выкрутимся.

Они стояли под старой высокой елью, чтобы не промокнуть от разошедшегося дождя, Иоанн спал на руках у Мальцева. Зрение привыкло к темноте, Вика подняла глаза на спутника, убеждавшего её убрать кольцо, и вдруг подумала: «А ведь он красивый. Честный, сильный и красивый. Почему она раньше этого не видела?». Это открытие так поразило её, что она забыла об опасности, подстерегающей их, о непонятном пути спасения. Вместо того, чтобы спрятать солитёр, она протянула его Мальцеву:

— Сергей Афанасьевич, возьмите себе в качестве приданого. Коль мы семья, значит, мне бесприданницей быть не пристало.

На залитой солнцем веранде сидела странница во времени Виктория Чучухина и ела сладкую малину. Ягоды наполняли большую фаянсовую чашку, спелая, душистая малина заполнила всё пространство чудесным летним запахом. Как же хорошо и покойно было Виктории! В покое пребывала она уже много месяцев, пожалуй, с того дня, как добрались они к тетушке Мальцева Матрене Степановне Сундуковой.

Матрена Степановна была женщиной незлобливой, а когда события касались крестника и племянника Сереженьки, то и вовсе превращалась в сахар. Прошлая осень была страшна для Матрены Степановны: по сентябрьской дождливой погоде к ней приезжали неразговорчивые господа из самого Санкт-Петербурга с подробным допросом, где может быть её племянник, не знает ли она о нем чего. Но Матрена Степановна искренне отвечала, что племянник её, адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев, проживает в столице, служит примерно, о чем она не раз получала свидетельства. Гости напугали Матрену Степановну непонятными вопросами и нежеланием отвечать, что же случилось с Сереженькой. А уезжая, наказали сообщать в губернское правление специальному человеку всякую новость, какая дойдет от племянника. Следом пришло извещение, что погиб Сереженька, потонул в речонке Становая Ряса под каким-то Раненбургом, куда по делам службы был отправлен. Слегла Матрена Степановна в нервической горячке, после в беспрерывном плаче молилась об упокоении души раба Божьего Сергея, а по первому снегу на крыльцо дома, держа на руках спящее дитя, взошел её племянник, изможденный, заросший бородой, а за его спиной стояла высокая и худая женщина, по-бабьи повязанная платком.

Матрена Степановна быстро сообразила, что дело тут непростое, соседям объявила, что приехал к ней управляющий из Москвы, и, хотя внешность у Сергея Афанасиевича Мальцева было донельзя приметная, почему-то никто не соединил обстоятельства исчезновения сундуковского племянника и появление высокого, военной выправки эконома. Не спрашивала Матрена Степановна ни про новые документы — коль выправил племянник, стало быть, так надобно, — ни про причины, заставившие это сделать, — меньше знаешь — крепче спишь. Одно беспокоило госпожу Сундукову: отчего Иванушка совсем на Сереженьку не похож, в кого он такой голубоглазый да кудрявенький? Но жили молодые ладно: друг друга уважали, дитя любили, а рядом с ними и Матрене Степановне тепло было, радовалось вдовье сердце, что не одной теперь век коротать, будет кому её старость досматривать.

Сладкая малина таяла во рту, тёплый ветер приносил издалека медовый аромат цветов, бабочка, севшая на перила, расправляла нарядные крылышки, и всё вместе наполняло душу беспричинной радостью. Виктория улыбнулась — как же хорошо летом! Впрочем, и зимой было хорошо в этом гостеприимном доме, и весной. Хорошо было, потому что рядом самый лучший человек, верный, надёжный, такой любимый и родной, что сердце замирает, когда видишь его; хорошо, потому что растёт Ванюша, и каждый день вместе с ним открываешь новую страницу этой интересной жизни.

В доме стояла тишина — всех сморил послеобеденный сон: и Матрену Степановну, и Ванечку, и дворню. Сергей уехал в Мещовск ещё утром выяснить в уездном казначействе появление непонятно откуда возникших недоимок по подушной подати. Вика не удивлялась бесконечной путанице с ревизскими списками — даже после появления компьютера бабушке приходилось постоянно ходить в МФЦ разбираться с непонятными цифрами в квитанциях, а в восемнадцатом веке запутать налогоплательщиков как делать нефиг. Хорошо Мальцев во всех хозяйственных вопросах грамотен, сразу видит, где чиновничий обман, где ошибка. Вика улыбнулась: она всегда улыбалась, когда думала о Сергее.

Полуденная жара погружала в истому, наверное, градусов тридцать, не меньше. Жаль, что термометра в усадьбе нет, впрочем, его и в уезде нет, и в губернии…

— Ну, наконец-то! Тебя разыскать — тот ещё квест.

Виктория вздрогнула: этот голос она различила бы даже в хоре.

— Валера?

Валерий Вуколов, в странных для летней жары высоких ботфортах и плаще, поднимался по ступеням веранды.

— Жарко здесь у тебя, — Вуколов сел напротив Виктории, утирая пот.

— А чего ты по-зимнему оделся?

— Это единственное, что тебя интересует? — Вуколов усмехнулся. — Ты неисправима.

— Ну, жарко же в епанче

— Это так моя накидка называется? Буду знать. Ладно, погуляла, пора домой, — Вуколов достал из складок одежды прозрачную пластиковую коробочку с белым порошком.

— Валер, ты можешь содержимое пересыпать, а упаковку мне отдать? Здесь таких нет, я бы в ней соль хранила.

— Ну, ты и дура! Давай глотай!

— Тебе раньше надо было с этим порошком приходить. Теперь я здесь живу, это мой дом.

— Ты совсем рехнулась? Посмотри на себя: сидишь среди убожества, жрёшь червивую малину и заявляешь, что теперь это твой дом.

— Эта малина не червивая.

— Малина всегда червивая, можешь мне не рассказывать, — Вуколов презрительно скривил губы. — Я, как идиот, взвешивал, сколько ты у меня субстанции сперла, ищу, куда тебя занесло, в какую историю ты вляпалась. Ты же тихо сидеть не умеешь. Меня чуть не убили, пока я тебя вычислял, а ты заявляешь, что я, видите ли, опоздал. Заканчивай свои посиделки, или тебе хочется след в истории оставить?

— Валер, ну, какой след? Ты не понимаешь, что у меня семья. Мы царевича Иоанна Антоновича усыновили.

— Царевича Иоанн Антонович?! Да ты не след в истории оставила, ты тут по полной наследила!

— Ты бы епанчу снял, жарко же. Сейчас мои встанут, я им скажу, что ты мой петербургский знакомец. Поужинаешь с нами. У нас рыбный пирог будет и расстегаи. Муж мой скоро вернётся, я вас познакомлю. Куда я от него? Я без него не смогу ни в будущем, ни в прошлом.

— Я тебе память сотру. Сможешь.

— Ты прямо как «люди в черном».

— Надо же, помнишь. А мне показалось, ты всё уже позабыла, — скривил губы Вуколов. С этими словами Валерий резко схватил Вику за плечо, она от неожиданности вскрикнула, и в её рот был засыпан горький порошок.

Виктория почувствовала резкую боль и потеряла сознание.

Виктория Чучухина проснулась на следующее после своего Дня рождения утро в состоянии тяжелейшего похмелья. Болела не только голова, но ломало и крутило всё тело. А что было самым ужасным — Виктория начисто забыла события прошедшей ночи, пыталась хоть что-нибудь припомнить, но все попытки были напрасны. Когда уходил Карасев, она была слегка навеселе, а что пилось после, вспомнить было невозможно.

В депрессивном состоянии Виктория зашла на кухню, где её ожидало новое открытие — вся посуда была перемыта и убрана — интересно, в каком состоянии она вчера убиралась? Или, может, Вуколов, храпящий сейчас на весь девятиэтажный дом (собственно, от его храпа Виктория и проснулась), перемыл посуду, пока новорождённая в одиночку напивалась за праздничным столом. Но зачем ей надо было так пить и каким паленым алкоголем можно было так травануться, Виктория не могла даже и предположить. Неужели текила имела на неё такое влияние?

— Нужно принять таблетки, должны же существовать какие-нибудь антипохмелины. Вот только как добраться до аптеки… — вяло ворочалось в разламывающейся голове.

Виктория села у окна и автоматически открыла пачку сигарет — курить не хотелось, а глазам представилась неожиданное зрелище: исчез сделанный накануне маникюр. Куда делись длинные, кораллового цвета ногти? Виктория ошалело рассматривала свои коротенькие ноготки, силясь понять, как же надо было нажраться, чтобы ночью вломиться в квартиру к маникюрше Лене с требованием спилить шеллаковую красоту, и при этом утром совершенно ничего не помнить.

На кухню, красиво потягиваясь, вышел Вуколов:

— Ну что, пьяница-мать — горе семьи, — ухмыльнулся он, наливая воду в чайник.

— Валер, что тут вчера было?

— Твой День рождения.

— А чего я пила?

— Всё, что не успел спрятать.

— И с чего это я?

— От осознания тщетности попыток выйти за меня замуж. Так вот, я подумал — выходи, раз так замуж чешется, а то сопьешься, — Вуколов аккуратно мял в чашке ломтик лимона: он всегда пил чай с лимоном.

Виктория вновь достала сигарету, положила назад, достала другую, снова убрала… О чём она думала в эту звездную минуту, когда сбылось заветное? Всё, чего она хотела в течение последних пяти лет — это выйти замуж за Вуколова. Теперь мечта преобразилась в реальное предложение руки и сердца, и оказалось, что надо было для её воплощения всего-то лишь напиться до беспамятства. Виктория перебрала все сигареты в пачке, так и не проронив ни слова. Это было странно, ведь обычно она болтала без умолку, и никакая головная и прочие самые яростные боли не смогли бы заставить её выдержать паузу.

— Итак, в четверг идем в ЗАГС подавать заявление, раньше у меня не получится, — прервал молчание Вуколов.

А далее произошло, пожалуй, самое невероятное из того, что могло произойти в это удивительное утро:

— Валера, я не пойду за тебя замуж.

Кажется, не только Вуколов, но лежащая на подоконнике кошка Джуди и стайка рыбок в аквариуме остолбенели от этих слов. Ещё бы! И Джуди, и безымянные рыбки ежедневно слушали многочасовые телефонные обсуждения проекта подталкивания Вуколова к вступлению в брак. И вот, пожалуйста, такой пердимонокль! Хорошо, что попугай Ричард умер год назад, а то бы не сдержался пернатый и прокомментировал — он, правда, умел говорить только «Рича хороший», но тут, надо полагать, продемонстрировал знание пары-другой неожиданных слов.

— Я второй раз не позову, — Вуколов говорил спокойно, но красивые пальцы нервно завертели чайную ложечку.

— Правильно сделаешь.

— И почему такая перемена в планах? Исключительно из любопытства спрашиваю, — Вуколов напряженно выстукивал чайной ложечкой болеро Равеля.

— Потому что ты мне не близкий, не родной, и не сумел им стать за пять лет, точнее, не захотел. Ты не можешь быть на равных, для тебя это как проигрыш, поэтому тебе нужна такая дура, как я. Это не плохо и не хорошо, просто мне это не подходит, — Виктория сама обалдела от своей речи: никогда прежде она так не говорила.

Чайная ложка в красивой мужской руке жила самостоятельной творческой жизнью, а сам Вуколов, полуоткрыв рот, уставился на Викторию. Именно такое лицо было у Валаама, когда его ослица заговорила.

— Раньше ты почему-то считала иначе.

— Валера, я не знаю, почему до меня это только сейчас дошло. Я за тебя ещё вчера вечером мечтала замуж выйти, потому что не понимала, что это не жизнь, а наказание получится. Ведь я с тобой всегда буду не жить, а стараться баллы набирать, чтобы доказать тебе, что ты не ошибся в своем выборе. А ты на меня всегда плевать будешь, хоть женой я назовись, хоть кем, не потому что я на плевательницу похожа, а потому, что я тебе в другой роли не нужна. А рядом должен быть человек, с которым не в постели зашибись как хорошо и не в гостях приятно показаться, а с которым душе тепло. И я обязательно такого человека встречу, потому что не для наказания, а для радости создал нас Господь, и всё как надо в нашей жизни складывается и всегда идет только к лучшему.

Виктория говорила, и с каждым словом ей становилось легче дышать, а боль и ломота стали медленно отступать.

Вуколов поднялся из-за стола, подошел к дверям, остановился и тихо, как никогда прежде не говорил, произнес:

— Ну, а кто тебе дал право решать за двоих? — сегодня происходило что-то совершенно невероятное, словно Виктория Чучухина и Валерий Вуколов обменялись листочками со своими традиционными текстами. — Почему ты решила, что мы не можем поменять наши отношения, поменять себя, чтобы быть вместе? Я готов — я дорожу тем, что нас связывает! Я тобой дорожу и докажу тебе это!

Виктория вопросительно вскинула брови, но ничего не ответила. А что было говорить, когда и так понятно, что всё как надо в нашей жизни складывается и всегда идет только к лучшему.